Initiatory fragment only
access is limited at the request of the right holder
Купить книгу "Идеалист" Багиров Эдуард

Book: Идеалист



Эдуард Багиров

Купить книгу "Идеалист" Багиров Эдуард

Идеалист

2004 год

I

За окном выкручивает хмарь и мразь – холодный ветер, завывая, заляпывает оконные стекла какими-то тошнотворными серыми шматками, мерзким симбиозом мокрого снега, моросящей водяной пыли и даже подобием какого-то, кажется, града, непонятно откуда взявшегося. Ноябрь не самый приятный месяц в Москве.

Мой друг – тип весьма колоритный. Пьяница, раздолбай и бабник, здоровенный лысый и очкастый татарин Ренат Хайруллин когда-то по случаю приехал в Москву с Дальнего Востока. Как рассказал сам, причиной приезда был телесюжет, где он увидел бастующих в Москве голодающих студентов, требовавших какого-то повышения стипендий. Его поразило, что «голодающие» были в кожаных куртках, «каждая долларов по двести, не меньше, честное слово». Ренат, проживавший в абсолютно нищем городишке на краю света, этими куртками был шокирован настолько, что сразу же решил перебраться в столицу. Дескать, если у них так одеваются голодающие студенты, то он-то там точно не пропадет.

Не пропал. Образование у него есть – заочно окончил какой-то дальневосточный вуз, но в Москве без связей с этим дипломом ловить было нечего. Оглядевшись, он чисто по-татарски нарыл где-то немного денег и занялся маленьким бизнесом: пара ларьков на Савеловском рынке, торгующих бэушными мобильниками, приносит ему доход, которого непритязательному вчерашнему провинциалу хватает с головой. Снимает квартирку не в самом плохом районе, регулярно ходит в спортзал, тягает там железки, и ничем не парится. Парень он шустрый, характер взрывной, за словом в карман не лезет, а еще очень любит Россию и даже держит дома потемневший от времени и табачного дыма триколор. Настоящий патриот, в общем.

Мы дружим с ним уже давно – познакомились на вечеринке литературного сайта «Литпром», на котором оба тусовались чуть ли не со дня его основания. Недавно Ренат развелся, прожив в браке с коренной москвичкой всего год, и вот уже третьи сутки мы, не выходя из квартиры, отмечаем это знаменательное событие.

Выходить в такую погоду и не хочется. Теоретически выгнать нас возможно только за выпивкой, но ее как раз предостаточно. На мониторе передо мной раскрыта главная страница новостного сайта – я внимательно слежу за проходящими на Украине президентскими выборами. Подводят последние итоги.

– Кто победит, как думаешь? – Ренат разливает перцовку, умильно поглядывает на копченое сало, привезенное мной от родителей.

– Янукович, – без колебаний отвечаю я. – Уже победил, вон результаты.

– Почему?

– А без вариантов, – мы чокаемся, – Ющенко ж вор, и жена у него американка. Какой дурак его выберет?

– Какой категоричный, – усмехается Ренат. – Он конкретно у тебя что-то украл?

– Пффф, – я снисходительно склоняю голову набок. – А у кого он в Украине не украл? Найди хоть одного человека. Ты не в теме просто.

Мне ли не помнить, как в январе 1993 года Ющенко стал главой Нацбанка Украины. Первое, что он сделал на этом посту – навыпускал бумажных денег, которые увеличили денежную массу страны сразу в полтора раза. Оправданием этих действий для главного банкира послужила необходимость «предоставить средства на посевную кампанию». Все это бешеное бабло пропустили через подконтрольный клану Ющенко карманный Агропромышленный банк «Украина». Почти все деньги куда-то испарились, не дойдя до адресата, а в итоге в стране началась невиданная инфляция, и большинство колхозов оказались должны банку «Украина» по гроб жизни.

Деньгами этими воспользовались банкиры. Схема прокачивания и отмывания была самой примитивной. Раздавались кредиты, причем на сумму не менее миллиарда, и исключительно «своим людям». Сначала клиент получал в кассе банка пятнадцать процентов от суммы наличными и сразу же возвращал эту сумму банкиру в качестве отката. Оставшаяся же сумма при помощи того же банка мгновенно конвертировалась в доллары и поступала в полное распоряжение клиента.

На возврате никто особо и не настаивал. Но если даже кредит возвращался, то в результате гиперинфляции «клиент», возвративший банку кредит на вполне «законных» основаниях, наваривал себе на каждом миллиарде карбованцев от пятидесяти до ста тысяч американских долларов. Кредит-то выдавался под триста шестьдесят процентов годовых, а инфляция в 1993 году составила аж десять тысяч процентов.

В сентябре того же года Ющенко подписывает постановление, в котором эмиссия доводится до шестнадцати триллионов карбованцев, а уже в ноябре вал «фантиков» достиг двадцати двух с половиной триллионов. За два месяца. Жизнь крестьян или шахтеров от этого лучше не стала: реальная зарплата упала ниже восьми долларов.

– Заставить бы этого козла самого пожить на эти деньги, хотя бы месяца полтора, – закончил я. – А ведь это только то, что на поверхности. Верхушка айсберга.

– Мощно, – выслушав экскурс в историю Украины, с некоторым даже уважением вымолвил Ренат. – А чего он тогда в президенты лезет?

– А чего бы ему не лезть? Бабла валом, жена в Госдепартаменте США работает, при случае можно легко свалить в Штаты, и ищи потом, свищи.

– А второй кто? Ну, выиграл который.

– Да тоже тот еще гусь, – брезгливо поморщился я. – Уголовник, говорят. Шапки воровал по сортирам.

– Почему по сортирам? – не понял Ренат.

– Ну, так удобнее было. Караулили у общественных сортиров мужика в дорогой шапке, а когда он садился на очко, через перегородку срывали шапку, и бежать. Бандит из братвы донецкой, ну или близкий их, я точно не в курсе. Донецк очень криминализирован.

– Гы-гы, ну и кандидаты. А что, порядочных людей в Хохланде больше не осталось? Почему обязательно надо выбирать между жуликом и бандитом?

– Да откуда они в политике, порядочные-то? Тьфу, короче, даже говорить об этом не хочу. Лучше расскажи, зачем ты, мутант такой, на ней женился вообще? Девушка-то хорошая ведь.

– Ну, как это зачем? Любил ее потому что. А чего? Она из хорошей семьи, папа отставной дипломат, воспитанная, образованная, филфак, все дела. Хотя, честно говоря, до знакомства с Танькой я искренне считал всех филфачек тупыми дурами, с недоебом и опухшим клитором. Обычно за пять лет учебы все человеческое у них выветривается, и остается только одна большая раздолбанная вагина, умеющая декламировать Ахматову и Цветаеву.

– Отчасти согласен, – я улыбнулся. – Тоже насмотрелся, было дело.

– Ну, вот это как раз не Танькин случай. И если б не теща, то вообще все было бы хорошо.

– А что теща?

– Да все время смотрела на меня, как на говно.

– Как-как? – я заржал.

– Ну да, – Ренат пожал плечами, хрустнул пальцами. – Именно так и смотрела. Типа, фу, на кого наша Танечка молодость тратит, на быдло провинциальное.

– Ничего себе. А Танька чего?

– Да ничего особенного. Первый тревожный колокольчик прозвенел еще в самом начале, – он хрустнул огурцом, – когда пришла пора знакомиться с родителями. Мы собрались в одном ресторане, элитном таком, короче, ну, аквариумы там с рыбой живой, с крабами, которых можно прям там выловить и сожрать... Блин, такие там морепродукты! – Он закатил глаза. – Ну, и вот...

– Ты ж с Сахалина, – подкалываю я. – Тебе ли морепродуктам удивляться? Да и откуда они в Москве?

– Забей, – машет он рукой. – Можно подумать, что ты когда-нибудь пробовал настоящие морепродукты. Сайру разве что из баночки да палочки эти «крабовые», гы-гы, а я-то в этом толк знаю. Короче, ну вот сидим мы, и теща невзначай так: «А вот когда Танечке было восемнадцать, ухаживал за ней один олигарх»...

– А-ха-ха-ха! Че, реально? Прям так и ляпнула?

– Не, ну ты понял вообще? Комплексов-то у меня по этому поводу нет, сам знаешь, мне плевать, я вообще в душе босяк и бродяга. Но непонятно, у самой-то тещи откуда такие бревна в глазу штакетником торчат?

– А что, – я снова заржал. – Может, тетка просто хвасталась. А Танька чего?

– Да ничего. Сидела с каменной рожей.

– Может, ей не впервой просто? – я снова улыбнулся.

– Кстати, очень возможно, – поднял он палец. – Не впервой, стопудово. Там вообще семейка... Вот что ты, к примеру, делаешь, когда тебе нужны штаны?

– Температуру смеряй, Ренат. Как что? Иду в магазин да покупаю.

– А за распродажами следишь?

– Да нет, в общем-то, – я пожал плечами. – Мне не настолько часто нужны штаны.

– Ну, а там из этого делали целую историю. У тещи подруга есть, какая-то тетя Маша, магазином тряпок заведует. И вот раз в несколько месяцев теща начинала курлыкать индюком и ходить вприсядку: у тети Маши скоро должна начаться распродажа. Причем там все было хитро. Надо было прийти в магаз, померять тряпки, потом их куда-то втихаря относили, а через месяц, когда распродажа стартовала официально, их можно было забрать. И все эти финты ушами проделывались с такими шпионскими выражениями лиц, что от зависти лопнул бы Рихард Зорге.

– Смешно, – отметил я. – Но верится с трудом. Так люди не живут.

– Ну, они ж другого поколения. У них мания такая: не покупать, а доставать. Тайная примерка в магазине тети Маши возвращает их в тот номенклатурный совковый рай, который когда-то был единственным оправданием их существования. Ощущение некоей сакральной причастности, уже давно понятной только ими самими.

– Погоди, ты че несешь-то? К чему причастности?

– Да расслабься. Ты просто не помнишь уже. В советское время, когда все было в тотальном дефиците, смысл существования чиновничьих жен как раз и сводился к одной-единственной функции – этот дефицит и достать. А теперь в магазинах и так все есть, и им от этого неуютно. Они чувствуют себя невостребованными, отсутствует смысл жизни, понимаешь?

– Честно говоря, не понимаю. Да и откуда бы мне. Слушай, ну а ты-то на хера играл во всю эту клоунаду, если все было так плохо?

– А что мне было делать? Я ж добрый человек, и у меня язык не поворачивался сказать жене, что вот прямо и сейчас, к примеру, проходит распродажа аж в ЦУМе. И тряпье там уровнем повыше, чем в говномагазине тети Маши. И скидка там не пятьдесят, а семьдесят процентов. Не говоря уж о том, что ждать целый месяц тоже не понадобится. Но я молчал. Ведь мне-то, по большому счету, безразлично, Танька, та всю жизнь так живет, для нее весь этот бред обыденность, а тещу обижать не хотелось, она же, типа, для нас старается.

– А что, тещу разве нельзя было послать к чертовой матери с ее загонами?

– Не, ну на тещу-то насрать, пусть бы свалила в туман хоть навсегда. Но это ведь для меня она теща, а для Таньки-то – мама. Теща-то свалит, а жена останется. Со мной. Дома. С укоризненным взором и со своими трагическими, блядь, складками у рта.

– Однако, – хмыкнул я. – Даже не знаю, как на это реагировать. Если бы все это рассказывал мне не ты, то я тупо не поверил бы. Потому что выглядит все полным бредом. Да и все равно не верю, извини. Ты сегодня неубедителен.

– Что мне теперь, землю есть?

– Ну, ладно, ладно. Тесть-то хоть нормальный был?

– Тесть-то, – Ренат призадумался. – Ну, как тебе сказать. Тихий вроде мужик, особо не проявлялся, больше молчал. Но знаешь, что у него на заставке монитора в компе?

– Что? Голые телки?

– «Четыре увядающих подсолнуха» Ван Гога. Да чего ты ржешь опять? Я, как увидел, вообще побаиваться его начал. Лучше б там телки были. А кота у них вообще Босхом зовут.

– М-да, – я поежился. – Чужая душа... Но все равно я убежден, что плюсы в твоем браке были по-любому. Хотя бы регулярная жратва, скажем.

– Да, не поспоришь. Это было. Даже завтраки, и те готовила регулярно. Вот реально, каждое утро вставала раньше меня и кудай-то там шуршала по кухне.

– И что? Разве это плохо?

– Очень даже хорошо. Но есть проблема.

– Какая?

– Я не завтракаю.

Я снова неприкрыто заржал.

– Да чего ты ржешь-то? – он и сам не мог сдержать улыбки. – Тебе смешно, а я во всем этом жил.

– Ну, так сказал бы ей об этом.

– Я намекал, но она не врубалась. Ей по херу было, видимо. Она тупо упивалась тем, что она приличная жена, готовящая мужу завтраки. Как учили. А один раз прямо с утра она торжественно приготовила мне шнельклопс.

– Шнель... что?

– Да! Шнель, блядь, клопс. Это такая херня типа котлеты...

– Знаешь что, Ренат, – зевнул я. – Прекращал бы ты паясничать. Если ты думаешь, что я поверю в то, что твой брак разрушили тряпки, теща и шнель, блядь, клопс с четырьмя подсолнухами, то иди-ка ты в жопу. Ты что, запойный сантехник без понятий и мозгов? Не в состоянии осознать и разрулить?

– Да ясен хрен, – он вдруг перестал лукавить, посерьезнел. – Геморрой там куда серьезнее. Понимаешь, я родился в жопе мира, отец вечно бухал, мать пахала, пиздили меня постоянно, как щенка... когда замечали. Я всю жизнь был никому не нужен. Не, ну это не жалобы, я привык к этому, как к данности просто. А тут вдруг неожиданно о тебе заботятся, любят тебя, и... в общем, ступор какой-то. Типа, а зачем ей это? Чё она от меня хочет-то?

– Погоди. А че от тебя хотеть-то такого? Ты что, олигарх? У тебя ж по большому счету и нету ни хрена.

– Вот-вот. Тем не менее все это вызывает круглосуточное напряжение какое-то, понимаешь? Как у детдомовца. Который никому не верит, ничего не просит и ни за что не благодарит.

– Понимаю. Больной на голову моральный урод.

– Именно. Ну, вот и представь теперь ее состояние. Она с любовью и открытой душой, а на нее волком смотрят и хамят на ровном месте. Комплексы, блядь, дикие у меня.

– Хорошо хоть, что ты это понимаешь.

– Ну да, с возрастом многое яснее. Может, когда-нибудь и попустит. Стыдно, конечно, очень, и никому никогда не расскажу об этом, кроме тебя, но...

– Еще бы, – я вдавил в пепельницу окурок. – Кому и расскажи, не поверят. Люди бегут от плохой жены, а ты, мутант, от хорошей, да еще и осознанно... Погоди, – я бросил взгляд на зазвонивший мобильник, – мне главред звонит.

Случилось то, чего я больше всего сейчас не желал. А не желал я выходить из дома. Но главред, висящий на противоположном конце телефонной трубки, имел на этот счет свое собственное мнение.– В общем, в бухгалтерии тебе уже все перечислили на карточку, можешь даже не заезжать в редакцию. Так что валяй на вокзал и первым же поездом дуй в свой Хохланд.

– Геннадий Артурыч, – вяло сопротивлялся я. – Что я там буду делать? Все ведь и так понятно...

– Илья, ты сдурел? Или новостные ленты давно не обновлял? Чего тебе понятно? Ты хоть в курсе, что у вас там происходит?

– Разумеется. Янукович уже выиграл выборы.

– Надо же, – саркастически проскрипел главред. – А ты вылезай с порносайтов своих да сходи на новостные погляди. У вас там бардак полный! Выиграть-то этот... как его, господи, хохла этого полубандитского, все забываю, который сидел. Янукович, да. Выиграл-то он, но оппозиция, видать, так не считает. Поэтому весь Киев вывалил на улицы, и, кажется, там начинается какая-то революция.

– Какая еще революция, Геннадий Артурыч? – Я не сдавался. – Ну какую, прости господи, революцию могут учинить наши хохлы? Да и вообще сомневаюсь я, что в вопящей толпе на нас с вами вдруг свалится какая-нибудь адская сенсация. А из-за мелочевки мне какой смысл ехать? Чего я там буду тупо шляться по городу? Отправьте вон Утюгова какого-нибудь.

– Сенсаций нам как раз от тебя и не надо, – заявил главред. – Сенсации, если они там вообще есть, разведают наши киевские собкоры, со связями в местной власти. Да и сами конкуренты скоро выкатят друг на друга тонны замечательного, жирного компромата, хоть впрок заготавливай. К тому же тебе надо быть предельно осторожным с этим грязным уголовником Третьяченко. В общем, не лезь ни в какие истории, ничего нигде не копай, твоя задача не в этом. Просто погуляй по этому хохляцкому Тяньаньмыню, как там его...

– Майдан Незалэжности. Площадь Независимости по-русски.

– Тьфу, ну и варварский же диалект! – Я явственно представил, какую гримасу скорчил мой рафинированный московский снобглавред. – Просто погуляй, пообщайся с людьми. Настроения прочувствуй, попытайся понять, что там происходит. Действительно ли это проплаченная Штатами сугубо антироссийская акция? Или люди вышли искренне? Чего им надо вообще, хохлам этим? Что за гусь вообще этот Ющенко? Сделай репортаж. Я жду от тебя правды. Тем более, что Киев твой родной город.

– Да в каком месте он родной-то, Геннадий Артурыч, – продолжал ныть я. – А про Ющенко я вам хоть сейчас дам любой репортаж, хоть на сто тыщ знаков, я про него все знаю. Какая там, к черту, правда? Бабло сплошное и обман, выбирают из двух друзей Кучмы. Просто один готов поддерживать отношения с Россией, а второй типичная штатовская подстилка, но его никогда не выберут...

– Р-ррепин! – рявкнул в трубку главред. – Прекратить молоть языком! Быстро поехал в Киев и обо всем этом написал! А остальное уже не твоя забота, – отрезал он и повесил трубку.

Мне стало кисло. Ехать страшно не хотелось: бессмысленная свистопляска беснующейся толпы меня не интересовала совершенно, да еще в такое время года, а с Машей сейчас увидеться не было ни единого шанса – в этом идиотизме она по роду деятельности и семейных обязательств принимала самое активное участие.

Представив себе вымерзший, продуваемый насквозь ледяным ветром Майдан, я вздрогнул, поежился и уныло взглянул на Рената.



– Старик, может поедем вместе... а?

– Да на фиг сдался мне этот Киев? – Ренат, кряхтя, изогнулся перед стоявшим на подоконнике небольшим круглым зеркалом, уже минут пять тщетно пытаясь попасть в глаз контактной линзой. – Чего я там забыл? К тому же я терпеть не могу твоих хохлов, ничего личного, извини. Они у меня вызывают какую-то жалость пополам с брезгливостью.

– Что-что они у тебя вызывают? – изумился я.

– Именно так, – невозмутимо разглагольствовал Ренат. – Хохлы напоминают мне транссексуалов. Вся их жизнь – это борьба за право добиться гармонии между собственным половым самосознанием и восприятием их окружающими. Причем борьба постоянная и полная трагизма. За своё «я», за право сменить пол. Мы не русские, мы хохлы! Тьфу. Одно слово – Хохланд.

– Очнись, чего ты гонишь, – я налил перцовки, залпом опрокинул, вытаращил глаза, шумно выдохнул и закинул в рот лимонную дольку. – Во-первых, не Хохланд, а Украина. Это я могу ее Хохландом называть, потому что жил там. А во-вторых, не надо верить всему, что про неё пишут в газетах. Не те ты газеты читаешь. Да и тошнит уже от Москвы, честно говоря, – слукавил я. – А в Киеве – красота. Город и сам по себе красивый, жратва обалденная. А девки! Ты знаешь, какие там красивые девки?

– Ага, – заржал он. – Видал я этих красивых, все обочины подмосковных трасс ими утыканы. Если это называется красивые, то я уж лучше сам, вручную. Да и не собираюсь я из-за девок переться черт-те куда, у меня и в Москве с этим все ништяк. К тому же меня дико раздражает хохляцкий акцент, все эти гы и гля, и особенно от девок, тьфу. У меня от этого похабного акцента случается эректильная дисфункция. Вон, – он мотнул головой в сторону монитора, где была развернута страница сайта знакомств, откуда, демонстрируя плохие зубы, улыбалась какая-то посетившая его анкету очередная досужая девица. – Вон, глянь, чучело какое ко мне привязалось. Из Ивано-Франковска какого-то. Это ваше?

– Это в Украине, да, – я покосился на монитор и фыркнул. – А чего, вполне себе...

– Угу, вполне, – передразнил меня Ренат. – Пишет, ептыть, с ошибками, но кадрится, хе-хе. У меня под окном есть автомойка, там вот таких полно работает... Да еще и зовут ее Аня Жабенко. А у девушки с фамилией Жабенко никогда ничего не будет хорошо.

– Ренат, – я встал с кресла, подошел к столу, взялся за бутылку и достал с полки банку с маринованными огурцами. – Те несчастные украинские шлюхи, что ты видел на трассах, – это не девушки, а мясо. Они вообще любой национальности могут быть – какая разница-то? В Киеве девушки говорят почти без акцента. Чего тебе тут торчать? Сидишь всё время в городе, как мудак, и никуда тебя не сдвинешь, ничего тебя не интересует. Вот как ты можешь делать резкие заявы об Украине, ни разу там не побывав? А музыку-то вон украинскую слушаешь у меня с удовольствием! – я мотнул головой в сторону колонок, откуда весь вечер звучал очередной альбом «Ундервуда». – И водку украинскую пьем вот.

– Украинская музыка! – ехидно фыркнул Ренат. – В каком месте она украинская-то? Они давно живут в Москве и по-русски без акцента говорят. А перцовка, ну, я ж не виноват, что лучше хохляндской ее пока не придумали.

– Отож! – я назидательно поднял палец.

– Вот тебе и отож, – передразнил он меня. – Тоже мне, хохол нашелся. И ты перегнул насчет «ничего не интересует», меня не интересует именно Хохланд. Сало вот там вкусное, да, сало я люблю, но этот стимул для поездки явно недостаточный. На Сахалин бы вот я съездил, – Ренат закурил сигарету, выпустил клуб дыма и задумчиво уставился в окно. – Но Сахалин слишком далеко. И билеты дорогие очень. Тебе-то командировки оплачивает редакция твоя, а мне кто оплатит? Да и погода там сейчас говно, хуже, чем в Москве.

– Ну вот, – продолжал я уговоры, – а в Киеве тепло, девки, сало... Хреновуха опять же. Любишь хреновуху-то?

– Люблю. Лень только ехать. Да и это, брат... Ну, не люблю я хохлов. Извини уж.

– Да с чего ты их не любишь-то, если ни одного и не знаешь даже? Достал херню нести. К тому же тут и ехать-то нечего, – я взглянул на дисплей мобильного телефона. – Сейчас семь вечера, выходим на улицу, ловим тачку – и на вокзал. А там до Киева поездов навалом, по-любому уедем. И денег особо не надо, там все дешево, плюс не придется платить за гостиницу, у меня там друг живет. Давай, собирайся. Утром уже будем там. А если не понравится, то и черт с ним, в любой момент можешь уехать назад. В конце концов, революции не каждый день случаются.

– Ладно, – Ренат чуть замешкался и, словно принимая очень непростое решение, махнул рукой. – Хрен с тобой, уговорил. А чего брать-то с собой? Может, мне домой заехать?

– Да ничего не бери. Мы там пару дней будем, не больше. Газету можешь какую-нибудь взять в дорогу почитать. Я возьму причиндалы свои, диктофон там, ноутбук, это все влезет в рюкзак, зубную щетку тебе на вокзале купим. А больше тебе ничего не понадобится.

Ренат разлил еще водки, мы выпили, хрустнули маринованными огурцами и вышли на улицу. С такси в Москве проблем никогда не было: стоило подойти к обочине, сразу выстраивалась очередь из желающих подвезти.

– С Машей своей увидеться не планируешь? – спросил он, шаркнув колесиком зажигалки и приоткрывая окно.

– Не знаю. Думаю, вряд ли. Третьяченко какого-то из кандидатов чуть ли не впрямую спонсирует, так что они там в мыле все сейчас. На днях в Москве была, так даже доверила мне чемодан какой-то с места на место перевезти, до того занята была, носилась по городу.

– Мне вообще неясно, что ты в ней нашел, старик. Зачем тебе чужая хохлушка? Чего ты время-то тратишь? На что надеешься?

– Ренат, прекрати. Мы с тобой не о торговке с базара щас говорим, а о моей любимой женщине. У Машки харизма, как у сверхзвукового истребителя, она умна, как дьявол, и горда, как колонна Траяна. Я посвящу ей столько времени, сколько потребуется. К тому же, вне зависимости от раскладов, никогда не пожалею ни о единой потраченной минуте.

– Да не горда она, брат. Просто деньги любит. Впрочем, – он немного помолчал и неуверенно махнул рукой, – в наше время, когда эпитет «тупая сука» превратился уже чуть ли не в комплимент... такие отношения, да, очень ценны. Даже если они ненадолго.

– Ну, вот и не комментируй тогда. Сам разберусь. На себя лучше посмотри, супруг хренов.

– А чего? Я не такой дурак, чтоб на всю жизнь пристегивать себя к одной пизде. К тому же, – словно убеждая сам себя, балагурил он, – я принципиальный холостяк. Как выяснилось. И баб у меня немерено.

– Мудак ты, а не холостяк. Твое скаканье по койкам ясно показывает, что ты недозрелый мудак. Му-дак. И давай закончим на этом.

– Ты не обессудь, старик, – Ренат отвел взгляд. – Не мне тебя учить, конечно. Сам такой же идиот. Но не нравится мне все это. Я просто видел, как она на тебя смотрит. А у любящей женщины, поверь, совсем другой взгляд.

Я скрипнул зубами и отвернулся к окну. Знаю я. Сам все знаю.

Но ничего поделать не могу.

II Несколько лет назад

– Э, слышь! Встал, давай, быстро! – Я проснулся от резкого тычка ментовской дубинкой в ребра. – Встал, кому сказал! Документы! Билет показал!

Я открыл глаза, сразу же впрочем зажмурив их снова: по сетчатке больно резануло – мощную иллюминацию тяжеловесных люстр в Девятом зале ожидания Казанского вокзала никогда не приглушали. На здоровенном табло можно было разглядеть время – полпятого утра. Несколько минут назад уполз пассажирский на Иркутск, и теперь, кроме челябинского в пять ноль две, отправления не планируется аж до семи утра, а пассажиры электричек этим залом не пользуются. Поэтому здесь было почти пусто, и моя растянувшаяся на четыре сиденья тушка здорово бросается в глаза.

– В Рязань еду, командир, – пробормотал я, выпрямляя затекшую спину. – Тетка у меня там.

– Билет где? – Свинорылый сержант лениво перелистывал мой украинский паспорт. – Билеты прибытия и убытия должны быть.

– Не купил еще... билет-то. В семь пятнадцать, командир, рязанский сто десятый. Позже куплю.

– Да хорош в уши-то ссать, – подошедший второй мент на паспорт даже не взглянул. – Какая Рязань, на хер? Я его тут уже третье дежурство вижу. Бомжара это, ептыть. Ну-ка, че у тя в торбе? Показал быстро. Муфлон, ептыть.

– Да ничего там нет, командир, – я суетливо расстегивал молнию рюкзака. Пальцы дрожали, молнию заклинило, открылась не враз. – Так, рыльно-мыльные всякие приблуды, мелочь разная. Книжка вот, фотоаппарат старенький.

– Открывай, ептыть. Карманы вывернул, давай, рязанец херов, – он внимательно ощупывал мое почти пустое портмоне, в недрах которого шуршала лишь какая-то мелочь. – На что билет-то покупать собрался, хер собачий? Че лапшу-то на уши вешаешь?

Я, опустив глаза, молчал. Второй мент бегло осмотрел скудное содержимое рюкзака, повертел фотоаппарат, брезгливо поморщился, швырнул его обратно.

– Че делать-то с ним, Сань? В отделение?

– Да на хер он нужен в отделении-то? – второй, поморщившись, отмахнулся. – Че там с ним делать будут? У него ж бабла даже на штраф не хватает. Возись с ним, гнидой хохляцкой. Э, – ткнул он в мою сторону дубинкой, – ну-ка встал и свалил давай отсюда. Пока ноги ходят. Еще раз увижу, отведу вон за пути, кишки поотшибаю. Пшел!

Я сгреб рюкзак, тяжело поднялся и, сгорбившись под безразличными взглядами пассажиров, побрел в сторону выхода. В голове шумело, и к страшному желанию спать вдруг добавилось проснувшееся вместе со мной острое чувство голода. Но спать все же хотелось сильнее. Я спустился на перрон и двинулся к электричкам. Ровно в пять отходит голутвинская, путь долгий, и я смогу выспаться. А оттуда в восемнадцать ноль семь таким же макаром потом вернусь. Что-что, а уж расписание Казанского вокзала я знал назубок, хоть ночью разбуди. Это, впрочем, неудивительно – на данном моем жизненном этапе Девятый зал ожидания – место моего проживания.

Вообще-то я родился на Чукотке. Всякое бывает. Заполярный военный поселок на несколько сотен человек, дальняя даль и дикая дичь, называвшаяся Мыс Шмидта. Об этом месте я помню немногое. Некоторая часть моего пребывания там запечатлена на черно-белых фотографиях – валяются где-то у матери в шкафу.

В период моего взросления эти снимки меня всегда завораживали. Двухэтажный барак, за которым открывается с одной стороны тундра, с другой – нечто непролазное, все в нагромождениях льда. Я на снимке, как и положено, бодрый, смеюсь. Даже, вероятно, розовощекий. Мама тоже улыбается, хотя и не очень уверенно.

Когда мне исполнилось пять лет, моего отца, офицера Советской Армии, перевели в Среднюю Азию, в крохотный, выжженный беспощадным каракумским солнцем город Теджен. Рожденный в насквозь промерзшей ледяной заднице, первое время я не очень понимал отсутствия снега – одной из неизменных жизненных констант. Таких же, как мама, папа, дом...

Теперь дом стал другим – тоже серым железобетонным бараком, но четырехэтажным. И окружали его не бескрайние снега, а раскаленные пески, тоже, впрочем, бескрайние. В Туркмении моей маме не очень-то нравилось. Коренная москвичка, она вообще довольно плохо переносила отсутствие театров и интеллектуального общения. В Теджене-то интеллектуально пообщаться можно было разве что с верблюдами.

По профессии моя мама – учитель русского языка и литературы. В бытность свою студенткой филфака она влюбилась в молодого сибиряка-лейтенанта. Полюбила за стать, гонор, за блестящие в те времена перспективы, ну и за фамилию тоже. Елена Репина, как не крути, звучало лучше, чем девичья Кукушкина. И с вопросом замужества матушка долго не раздумывала. В те времена выйти замуж за видного лейтенанта вообще было мечтой любой нормальной девушки – девяносто процентов советской молодежи были пропитаны чистейшим, неподдельным духом романтики, ныне напрочь утраченным. Нельзя же на полном серьезе считать за романтику традиционный вывоз девушки в Турцию бойфрендом-ларечником. Хотя... кому и кобыла невеста.

Короче, мама любила отца настолько, что по моему рождению выбор имени для нее даже не стоял – и стал я Илья Ильич.

По каким-то причинам, выяснить которые теперь реальным не представляется, отца серьезно невзлюбил один из его командиров. И сразу же после свадьбы отец получил распределение на Мыс Шмидта. Впоследствии он рассказывал, что какой-то шутник, из тех, кто распределяет места службы, сказал тогда:

– Репин, значит? Илья? Живописец, стало быть? Уа-ха-ха! Ну, тады давайте-ка организуем ему проживание в живописных местах...

Мама же любила Москву и очень по ней скучала. Вместе с ней, заочно, любил Москву и я. Перед сном мама рассказывала мне о главном городе СССР, и я как-то по-своему рисовал в своем подсознании знаменитые переулки Арбата, все эти сивцевы вражки, полянки, варварки; Красная же площадь грезилась мне сплошь устланной красными коврами.

В своей тогдашней жизни я ничего, кроме снега и песка, не видел. И поэтому потрясающий эффект на меня произвел Ашхабад. Мама уговорила отца съездить туда на время отпуска, и это был первый в моей жизни по-настоящему большой город. Там в восьмилетнем возрасте я впервые побывал в театре, в музее. В этом городе мне было интересно все. Я не представлял места прекрасней. Но мама все равно уверяла, что Москва – лучше.

В восемьдесят восьмом отца перевели в Киев, и только там я понял, что предмет моих ночных грез Ашхабад – обыкновенное нагромождение безликих серых коробок. Киев оказался очень сильным впечатлением, в этот великолепный город я влюбился сразу и надолго. Поразил он меня буйством красок, роскошными зданиями, живыми парками, и всем-всем-всем. Киев стал для меня самым лучшим в мире городом. После Москвы, разумеется. С ней, как говорила мама, не сравнится вообще ничего. А у меня не было оснований не верить маме.

– Когда-нибудь, Илья, ты тоже увидишь Москву, – говорила она. – Впереди у тебя долгая, интересная жизнь.

С общением в Киеве, правда, было туговато. Мы жили в полузакрытом военном городке. Среди моих местных сверстников большинство составляли русские пацаны и девчонки, такие же, как и я, дети военных. Был, правда, один кореец. В футболе ему не было равных во всем районе. Еще он хорошо дрался, и к нему никогда никто не лез. Был еще таджик с каким-то странным именем, уже и не вспомню... Да и вообще я много чего теперь не вспомню: во дворе детвора постоянно менялась. Сегодня семья военного в Киеве, завтра в Калмыкии или в какой-нибудь Карелии – просторы великой родины были необъятны.

Киев вообще являлся традиционно русскоязычным городом, так что «щирые и свидомые» хохлы в расшиванках в мою жизнь являлись довольно редко. В моем детском сознании они, добродушные и улыбчивые, ассоциировались с развеселыми дебелыми продавщицами на Бессарабском рынке. С добродушными мордастыми дядьками. С прекрасными, в общем, людьми.

III

Когда мне исполнилось двенадцать, не стало Советского Союза. Украинцев в моей жизни появилось куда больше, чем раньше. А вот мои друзья со двора разъезжались кто куда. Уезжали, в основном, в Россию, к родным.

Многие из офицеров присягали Украине и оставались в Киеве. То же сделал и мой отец, которому из расчета год за два в Заполярье до пенсии оставалось всего ничего.

Да и мать не то чтобы радовалась распаду СССР, но у нее были свои резоны. Она рассудила, что если отец присягнет Украине, то его больше никуда отсюда не переведут. Ни на Мыс Шмидта, ни в Теджен, ни еще в какой-нибудь Джезказган или Пярну. Новообразованное государство, которому теперь будет служить отец, простиралось сплошь на теплых и приятных местностях. Так что куда бы ни отправила своего офицера новая родина, там будет хорошо и, в общем-то, не голодно. А Москва... Ну, в Москву-то съездить можно всегда.

И мать можно было понять.

А спустя еще пару лет мой отец, гордый офицер, не дослужившись до полковника, уволился из украинской армии и устроился охранником – сначала на рынок, потом на повышение – в супермаркет.

Ушел в запас он не из-за каких-то там идейных расхождений. Просто после шести месяцев без зарплаты хочешь не хочешь, а начнешь как-нибудь выкручиваться. Воровать сроду не умел, но семью-то кормить надо. А я уже заканчивал школу.

Мою любимую школьную учительницу-историчку звали Валентина Васильевна. Женщина умная, милая и принципиальная. Если бы не она, моя судьба, возможно, сложилась бы как-нибудь по-другому. Уроки она вела по старинке, то есть по советским еще учебникам, объективным и добрым. Она рассказывала нам об истории великой России – от Балтики до Тихого океана. О Великой отечественной войне. О том, что Киев, между прочим, город-герой.

Уроки истории мне нравились. Поэтому, получив аттестат, я, не особо раздумывая, подал документы на исторический факультет Киевского университета. Поступил я с двумя четверками по устным экзаменам и высшим баллом по сочинению – писал я всегда грамотно.

IV

«Украинский язык – один из древнейших языков мира. Есть все основания полагать, что уже в начале нашего летоисчисления он был межплеменным языком» (Учебник украинского языка для начинающих. Киев.).



«У нас есть основания считать, что Овидий писал стихи на древнем украинском языке» (Статья «От Геродота до Фотия», газета «Вечерний Киев»).

«Украинский язык – допотопный, язык Ноя, самый древний язык в мире, от которого произошли кавказско-яфетические, прахамитские и прасемитские группы языков. Древний украинский язык – санскрит – стал праматерью всех индоевропейских „языков“ (Словарь древнеукраинской мифологии).

«В основе санскрита лежит какой-то загадочный язык „сансар“, занесенный на нашу планету с Венеры . Не об украинском ли языке речь?» (статья «Феномен Украины», газета «Вечерний Киев»).

Такими статьями пестрели украинские газеты. «Словари мифологии» нам стали настойчиво рекомендовать в университете. Мне иногда казалось, что я – в каком-то ярмарочном балагане и меня разыгрывают. Во всяком случае, именно такое странное послевкусие оставалось после лекций по истории Украины.

В детстве, кроме случайной драки, когда пара дворовых лоботрясов кричала мне «клятий москаль, вали отсюда», ни с какими проявлениями национализма мне сталкиваться не доводилось. То, о чем я слышал, было скорее анекдотом.

«Заблудился москвич во Львове. Ищет, у кого бы дорогу к трамвайной остановке спросить. Видит: идет по улице такой колоритный дядьку с бандеровскими усами. Москвич знает, что таких, как он, здесь не любят, потому пытается закосить под украинца:

– Слышь, дядьку, а гдэ здесь эта... як ее?.. Останивка!

Бандеровец вытягивает из-за пазухи обрез:

– Зупинка-то? Прямо по вулице. Но ты, клятий москаль, вже прыйихав».

В реальной жизни ничего подобного не происходило. В окружающем меня мире друг к другу относились с любовью и уважением и украинцы, и русские, представители вообще всех народов – Украина традиционно была республикой мультинациональной.

В том, что украинский национализм существует и с каждым годом прогрессирует, я воочию убедился лишь в стенах высшего учебного заведения. Сравнительно новая дисциплина, которая называлась «История Украины», вскоре повернулась всем своим идиотизмом. Известный мне хрестоматийный список лженаук неожиданно пополнился еще одним пунктом.

А бредом здесь было все. Начиная, разумеется, с Киевской Руси. Я вдруг узнал, что не существовало такого языка, как старославянский. Был, оказывается, староукраинский. Также меня любезно просветили, что в Х веке Украина покорила значительную часть Европы и стала великой державой, с которой вынуждены были считаться соседи. Такие, например, как ничтожная Византия.

То, что князь Святослав Игоревич был украинцем, тоже, очевидно не вызывало у преподавателя ни малейшего сомнения.

– Вообще-то Святослав был варягом, – не выдержав, как-то возразил я преподавателю с места.

Наш профессор, очкастый, сутулый недоросток с россыпями перхоти на лацканах полуистлевшего пиджака и с выразительной фамилией Пацюк[1] совершенно спокойно сослался на то, что на портрете воинственного князя мы отчетливо видим запорожский оселедец. Я возразил, что это чушь, потому что первые запорожцы появились несколько столетий спустя и их разрозненные ватаги на великое государство уж точно никак не тянули.

Но тут профессора неожиданно поддержал мой одногруппник, мордастый и горластый Толик Кожухов. Он встал с места и на чистом украинском языке задвинул очень энергичную телегу о неких исследованиях норвежских ученых, которые, мол, доказали, что на самом деле варяги и викинги были родом из украинских степей, доказательством чему служат несколько строк эпоса «Беовульф» и некие норвежские саги.

– В сагах повествуется о некоем Винланде, – разглагольствовал Толик, легко переплюнув в познаниях самого профессора. – Долгое время наука ошибочно полагала, будто бы речь шла об открытой викингами Гренландии. Но норвежские ученые утверждают, что подлинный Винланд располагался гораздо восточнее. То есть – на территории нынешней Украины! И поэтому существует огромная вероятность того, что варяги – и есть самые что ни на есть протоукры.

– Та, я шо-то такое слыхал, – бормотал профессор, соображая, – ведь если так, то получается, древние украинцы...

– Укры, – вежливо поправил профессора Кожухов. – В летописях есть упоминания. Неправильно было бы читать «угры» – народ, который запредельно тенденциозная советская историография называла венграми. На самом деле правильно будет «укры».

Профессор уже забыл и про меня, и вообще про все на свете. Воспаленным взглядом он смотрел в лицо Кожухова.

– Получается, что укры держали в страхе Европу, Ближний Восток...

– Равно как и территорию современной Америки, – скорчив гримасу, дополнил Толик. – Они и там бывали...

Профессор явно переживал приступ вдохновенного энтузиазма.

– Да, – повторил он, бегло делая в блокноте какие-то пометки. – И конечно же Америку.

– Да вам лечиться надо, господа! – Я недоуменно пожал плечами.

В аудитории повисло тяжелое молчание.

После занятий в коридоре я столкнулся с Толиком. Он попытался слиться, однако я преградил ему дорогу.

– А ну-ка стой, протоукр хренов, – сказал я. – Ответь-ка мне на один вопрос.

– Ну? – недовольно промычал Толик, отводя глаза.

– Ты ведь русский? Не хохол?

– Ну, допустим, – мялся щекастый умник.

– Тогда зачем тебе это?

– Ну, – с какой-то внезапной решимостью вскинулся Толик, – ты же понимаешь, что я мог бы и постебаться. Историей-то я уж всяко владею лучше, чем Пацюк. Но мне здесь жить, чувак. Неужели ты еще не понял, что происходит в стране? А вот с Пацюком ты споришь очень зря. Он не забудет. И сегодняшний инцидент тебе даром не пройдет. Это я тебе точно говорю.

Ну кто мог тогда всерьез подумать, что с десяток лет спустя весь пацюковский бред окажется чуть ли не доктриной исторического воспитания новых поколений украинцев? Толик станет кандидатом наук и ассистентом этого самого профессора Пацюка – впоследствии, впрочем, академика, и они вкупе со множеством других пацюков дружно возьмутся переписывать Историю.

А тогда к лекциям по истории Украины я потерял всякий интерес, не принимал их всерьез и манкировал при первой же возможности. На истфаке, помимо прочего, читали блестящий курс философии, аудитория всякий раз бывала заполнена; археологию также преподавали выше всяких похвал. Дисциплины читались по-русски, но ни у одного человека из присутствующих никаких нареканий сей факт не вызывал. И здесь, в лучшем университете Украины, среди самых блестящих умов страны, серая бездарность Пацюк воспринимался досадным недоразумением. Вместе со своим косноязычным суржиком.

Украинского языка не знал даже тогдашний президент, как-то раз с высокой трибуны ляпнувший: «Я рахую, шо...» «Рахуваты» означает «считать», «вести подсчет» – новый термин украинской математики. Но ничего общего с глаголом «думать» он не имеет, поэтому из уст руководителя государства это прозвучало весьма двусмысленно. Теперь-то, спустя годы, мне ясно, что президент действительно не думал. Он именно «рахувал» – подсчитывал, совершая в уме математические действия. Столько всего нужно было еще продать, пустить в оборот, да просто тупо украсть, в конце концов. И крали. Думать им было действительно некогда: едва успевали «рахуваты».

Так или иначе, но украинского не знали даже высшие государственные чиновники. Что уж говорить о каком-то Пацюке? Он и вообще был не бог весть каким оратором – запинался, путался в словах, постоянно скатывался в суржик. Зато для вящего колориту требовал именовать его – Андрий Тарасович. И только так.

Окончательно лекции старого идиота я посещать перестал после того, как он добрался до трактования монголо-татарского ига. Которого, по мнению Андрий Тарасовича, вовсе не существовало, а было иго «москалив», которые, подло спевшись с Батыем, решили уничтожить великое украинское государство. Но затея коварных кацапов провалилась – не дожидаясь новых вторжений, высокомудрые укры упорхнули под покровительство великого княжества Литовского.

Прямо в разгар его декламаций я поднялся, с грохотом отодвинул стул и под гробовое молчание студиозусов покинул аудиторию.

Однокурсники после этого не раз давали мне понять, что мстительный Пацюк на экзамене обязательно завалит. Но я ни минуты не волновался – все же история была моим любимым предметом и я знал ее хорошо. Вслед за мной пацюковские «лекции» перестали посещать и многие другие студенты. Амфитеатровая аудитория, которую неизменно выделяли под его лекции, редко когда заполнялась более чем наполовину. Пацюк взялся было вести учет посещаемости, пускал по рядам списки, но и это не помогло.

Ни одного занятия не пропустил только один студент – Толик Кожухов.

V

Сдавать Пацюку экзамен я пришел совершенно спокойный и уверенный в себе. Первым вопросом билета значился совершенно нейтральный в смысле национальных идеологий бытовой уклад запорожцев. Когда настала моя очередь отвечать, я отбарабанил без проблем.

Вот тут-то Пацюк меня и срезал!

– А шо объединяет запорижцив и рыцарей-тамплиерив? – вдруг спросил он.

Я оторопел. Что может быть общего между гонореей и гонораром?

– Отсутствие в общинах женщин? – неуверенно предположил я.

– Не только, – наставительно поднял палец профессор Пацюк. – Запорижци сталы хранителями великих тамплиерських тайн! Вопрос – яких именно?

Я молчал.

– На лекции треба було ходыты, пане Репин! – съехидничал Пацюк, и торжествующе провозгласил: – На Вкрайини воны заховалы Священний Грааль!

Такого ошеломляющего факта я точно не знал. Вздрогнув от неожиданности, я взглянул Пацюку в глаза и, понимая, что тот не шутит, нервно захохотал.

Пацюк, пожевав сухими губами, терпеливо подождал, пока меня отпустит. Видимо, подобная реакция студентов была ему не впервой. Обождав же, снова продолжил. По его словам, имелись очень серьезные доказательства пребывания именно на Украине той самой священной чаши Грааля, в которой была собрана кровь распятого Христа. Что до меня, то слушать дальше эту ахинею я отказался наотрез.

Я бы уже не удивился, если в качестве «доказательств» Пацюк, к примеру, интерпретировал бы текст известной народной песни «Ой, ты Галю» – типа на самом-то деле в ней повествуется не о жутковатой судьбе шлявшейся с казаками пьяной девки, а представляет собой зашифрованное указание на место захоронения сокровища, и слышать следует не «Галю», а «Граалю».

Тем не менее, получив за первый вопрос три с минусом, я попросил профессора переходить к следующему.

Следующим вопросом была «Освободительная деятельность Романа Шухевича». Тут я воспрял и мысленно потер ладошки. Потому что об этом парне я знал практически все.

– Ну что ж, – живо начал я. – Родился ваш так называемый герой в тысяча девятьсот седьмом году, во Львове. Это город, равно как и вся Галиция, принадлежал тогда Австро-Венгрии, и западноукраинская элита своих симпатий к австрийской короне даже не скрывала. Впрочем, это им ничуть не помогло – когда в восемнадцатом году империя Габсбургов распалась, право на самоопределение получили все народы бывшей империи, кроме галицийских украинцев...

– Великая историческая несправедливость! – вставил Андрий Тарасович.

– Не факт, – одними глазами усмехнулся я. – Могу вам напомнить, что в восемнадцатом году независимая Украина уже существовала. Столица ее находилась здесь же, в Киеве. А была и еще одна – тоже независимая, но уже советская республика. Со столицей в Харькове. И главы государств Антанты резонно сочли, что появление третьей Украины будет, пожалуй, некоторым перебором. И Галицию передали Польше. Местной же элите, благоговевшей перед блеском полусгнившей уже габсбургской империи, это не понравилось...

– Переходите к Шухевичу, – прокряхтел Пацюк, потарабанив пальцами по столешнице. – Не отвлекайтесь.

– Даже не думаю, – шпарил я словно по шпаргалке. – Всего лишь описываю предпосылки появления такой фигуры, как Шухевич. Дальше будет проще. Итак, недовольство западноукраинской элиты и буржуазии проявилось не сразу. Лишь к концу двадцатых годов, когда стало понятно, что львовян не допустят к рычагам власти польского государства, западная Украина решилась на сепаратистскую склоку. Подгадали к экономическому кризису. Именно тогда крайне популярным в обществе стало германофильство. Львовские лавочники и мануфактурщики мечтали о своем тоталитарном государстве, построенном по немецкому образцу – о государстве фашистском, как Польша Пилсудского и Венгрия Хорти. Помимо поляков у сторонников независимости появились новые враги – евреи, в чьих руках был сосредоточен значительный капитал. Установление украинской диктатуры фашистского типа позволило бы увести значительные денежные активы у еврейских предпринимателей.

– Но при чем тут Шухевич? – спросил Пацюк.

– При том, что эта среда его и взрастила. Начинал он как заурядный боевик, террорист. Образованную в двадцать девятом году ОУН, Организацию украинских националистов, современники характеризуют как крайне жесткую организацию профашистской направленности. Что же до Шухевича, то свое первое убийство он совершил в двадцать шестом году, будучи членом террористической группировки УВО. Убил польского школьного инспектора. Детское убийство, по сути. Будущий герой мстил за школьные обиды. Следующее он совершит пять лет спустя, уже не один, а с Бандерой и его гоп-компанией. Он примет участие в убийстве польского парламентского делегата, приехавшего во Львов просто поговорить, найти общий язык с мятежным регионом. К тридцать третьему году наш герой успел отметиться как участник нескольких покушений, в том числе и на советского дипломата Майлова. Однако куда больше рискованных терактов юному Шухевичу пришлись по душе издевательства над мирным населением. Вошел во вкус, так сказать.

– Кого вы имеете в виду под мирным населением? – с сарказмом поинтересовался Пацюк.

– Польских переселенцев, пан профессор, – в тон ответил я. – Это были польские бедняки, переехавшие со своим нехитрым скарбом в Галицию. Увы, они даже не подозревали, что Западная Украина их польскому правительству подчиняется лишь формально. В отношении новопоселенцев никто и не думал соблюдать закон. Поляки думали, что едут в цивилизованные края, но попадали словно на Дикий Запад. Польская власть была настолько слаба, что фашиствующие ОУНовские молодчики, среди которых одним из заводил был Шухевич, этих стражей порядка ни в грош не ставили. Их избивали, запирали в сараях. Обычно банда Шухевича действовала довольно-таки негуманно. Они поджигали хутор со всех сторон. В огне гибли люди. Полиция смотрела сквозь пальцы...

– Зачем вы передергиваете?..

– А что бы в наше время сказали о группе лиц, которые организованно, сговорившись со стражами порядка или тупо их запугав, поджигают населенный пункт? Мне почему-то кажется, что отморозков ловили бы всей страной. Но Западная Украина тридцатых годов была весьма своеобразным регионом. Кстати, еще тогда львовская элита рвалась в Европу. Но не в качестве провинции захолустной Польши, а через посредничество могущественной Германии. И не гнушалась для достижения этой цели никакими средствами – существуют свидетельства, что уже в тридцать третьем году вся верхушка ОУН, включая Бандеру с Шухевичем, была завербована немцами.

– Чушь! – воскликнул профессор.

– Увы, – снова усмехнулся я. – Свидетельства слишком многочисленны. Известно о заместителе Степана Бандеры, который не скрывал, что является агентом итальянской разведки и совмещает ее со службой еще и в разведке немецкой, военной – в абвере. К тому же Бандера был единственным известным истории украинским заключенным, который, сидя в концентрационном лагере, пользовался личным автомобилем с шофером и охраной и иногда выезжал в город развлечься... Но обратим внимание, пан профессор, на то, что вербовка произошла в первый же год существования новой немецкой власти. Уверен, что у новоявленного фюрера пока не наклевывалось альянса с Муссолини, а Западная Украина уже бросилась в объятия к Гитлеру. Задумаемся еще и над тем, что в 1933 году германские спецслужбы толком и не сформировались, так что вербовки как таковой не было – и Бандера, и Коновалец пришли к Гитлеру дружить сами. «Сами», пан профессор, ключевое слово.

– Но польский гнет... – пробормотал Пацюк.

– Да не было во Львове де-факто никакой польской власти! Что это за гнет такой, если полиция не может остановить уголовников, сжигающих людей целыми хуторами? Скорее анархия. В тридцать четвертом году, впрочем, поляки было арестовали всю верхушку ОУН. В том числе и Шухевича. Год спустя его судили и приговорили... Как вы думаете, пан профессор, на сколько лет тянут террористические действия в составе организованной преступной группировки, этнические чистки и убийства официальных лиц?

– Это должны знать вы!

– Я как раз знаю. Четыре года, пан профессор. Шухевичу дали всего четыре года. Такой вот бесчеловечный польский гнет, от которого оуновцы прибежали в объятия к Гитлеру. Допускаю, что приговор был мягок еще и потому, что Польша опасалась Германии. В тридцать восьмом году Шухевича выпускают по амнистии, и он уезжает в Германию, где тут же принимается за тренировки в разведшколе. Тем временем СССР и Германия подписывают пакт Молотова-Риббентропа, и Гитлер совершенно походя предает своих самых первых союзников – украинцев-галицийцев. Так-то вот дружить с Гитлером. Впрочем, и ему друзья попались достойные, что и говорить. Та же оуновская верхушка за годы войны успела сдать друг друга с потрохами по нескольку раз. В начале сороковых Шухевич два года тренирует Украинский легион, собранный в основном среди военнопленных капитулировавшей польской армии. В сорок первом он формирует два батальона «Нахтигаль». Украинский легион должен был стать основой армии нового государства.

Я рассказал профессору о том, как в 1941 году боевики «Нахтигаль» ворвались во Львов.

– До львовского вторжения стороны мирового конфликта воевали вполне цивилизованно. Этнических чисток и массовых убийств мирного населения не было. Таким образом, пан профессор, тот, кого вы называете борцом за освобождение, несет ответственность за первый беспредел новой войны. Эта бойня вошла в историю как «резня польских профессоров». Масштабы злодеяния были таковы, что обалдел даже Гитлер. Украинские вояки убивали, расстреливали, вешали всех, кто имел отношение к Советской власти, всех евреев, русских, поляков, да и просто людей других национальностей. Только в июле сорок первого года во Львове погибло четыре тысячи евреев. И фюрер тут ни при чем, ничего подобного украинским союзникам тогда не приказывали. Они сами постарались. На радостях бандиты провозгласили свое государство, союзника Германии. Но вот незадача, пан профессор! Гитлер-то был не в курсе и пришел в недоумение. Бандеровская верхушка была вызвана в Германию для консультации. В итоге Бандера оказался в концлагере, а независимость Украины так и не состоялась. Странным образом Шухевича репрессии фюрера никак не коснулись. Есть основания полагать, что он просто слил Бандеру, рассчитывая выслужиться перед Гитлером, чтоб впоследствии спокойно возглавить нацистскую Украину. Его вместе с бойцами «Нахтигаля» вернули в Германию, некоторое время мариновали на полигоне под Франкфуртом, после чего забросили в Белоруссию, разбираться с партизанами.

– Но это домыслы чекистской пропаганды! – воскликнул профессор.

– Если бы. Шухевич сам отчитывался Берлину, признавая, что за девять месяцев в белорусских лесах он уничтожил две тысячи человек при собственных потерях в сорок бойцов. Впрочем, есть предположение, что уничтожал он вовсе не партизан, которые драться умели и вполне могли дать братьям-славянам достойный отпор. Скорее всего, пан профессор, Шухевич записал во враги режима мирное население, истреблять которое он умел и любил. Мне сдается, что берлинские кураторы нашего героя были просто в шоке. Такого беспредела не ожидали даже они. Так или иначе, так называемый «украинский легион» разоружили и распустили по домам. Восемьсот здоровых мужиков отпустили восвояси! А это, пан профессор, для войны дело просто неслыханное, ведь на счету у немцев был каждый человек. Однако наших ветеранов «Нахтигаля» под ружье ставить уже не торопились. Потому что пользоваться оружием они хоть и умели, но использовали его больше не для войны с красными, а мучая и убивая именно мирное население – потенциальную рабочую силу рейха. В боевых же столкновениях с противником свою доблесть украинские формирования до сорок третьего года отчего-то не проявили вовсе.

– Есть сведения и из иных источников, – профессор извлек из своего портфеля томик воспоминаний бандеровца Василя Кука. – Это был передовой отряд борьбы с большевизмом! Как историк вы обязаны анализировать различные источники.

– Я проанализировал, пан профессор – усмехнулся я. – Как можно верить соратнику Шухевича, дававшему против бывшего друга свидетельские показания? Впрочем, я уже упоминал, что предавать друг друга и вообще всех подряд эти люди умели очень хорошо. В том же сорок третьем году оставшийся не у дел Шухевич предал даже самого Гитлера. Он объявил об организации украинской повстанческой армии, заявил о войне с Советами, поляками и немцами. Правда, в отношении последних имелась оговорка – если те начнут первыми. Борец за свободу попросту соскучился по этническим чисткам. Захотел, видно, вспомнить времена панской Польши, когда полиция не смела вмешаться в убийство поляков. Потом в Галицию вступили красные, и вот отчего-то до сих пор я не слышал о каком-либо организованном сопротивлении, которая оказывала им УПА. Ее боевики перешли в подполье, в том или ином виде просуществовавшее до середины пятидесятых, и вволю мародерничали, пока их не выбили окончательно.

Пацюк подавленно молчал, нервно протирая очки. Я продолжал:

– А что же главарь этой, с позволения сказать, армии? Летом сорок восьмого года мы встречаем его в Одессе, в фешенебельном санатории. С фальшивым паспортом он живет в номере-люкс с очаровательной связной, которую вроде бы зовут Анна. В паспорт бандита вклеена та самая фотография, которая проходит по чекистским ориентировкам, Шухевич даже не удосужился ее поменять. Откуда такая беспечность у тертого убийцы? Да просто от того, что Шухевич был уверен – его не тронут. Он был занят тем, что сливал всех своих товарищей советским спецслужбам. Пока шестерки из его так называемой армии кантовались на допросах, Шухевич зависал в санаторном люксе с бухлом и красивой девчонкой. Потом он, видимо, решил взяться за старое, но уже бесповоротно изменилась сама история, и в пятидесятом эту тварь попросту убили. Это довольно подробно описано в мемуарах русского разведчика Павла Судоплатова. Окружили здание кооперативной лавки в селе под Львовом и предложили Шухевичу сдаться. Тот стал отстреливаться, и его пристрелили как собаку. Ничуть не жаль, кстати. Но это уже лирика.

Я закончил, провел ладонью по лбу, словно вытирая пот. Давно я так хорошо не выступал. Я был полностью собой доволен.

– Свободен, пан студент, – сказал профессор Пацюк. И добавил: – Неуд.

Я удивленно воззрился на него. Он отвел глаза.

– Пересдавать не пытайтесь. Костьми лягу.

Я молча вышел из аудитории.

VI

Скоро меня призвали в армию. Мама смахивала слезы и успокаивала себя тем, что, мол, хорошо хоть Украина небольшая, за Полярный круг точно не попадешь.

Против службы выступал отец. Он полагал, что вооруженные силы Украины находятся в очень плохом состоянии. При Советском Союзе хоть более-менее пристойно было.

В глубине души в этом вопросе я ему не очень доверял. Время от времени по «телебачению» показывали репортажи о модернизации украинской армии. Так что хотелось даже верить, что я попаду в цивилизованное, соответствующее всем евростандартам войско. К тому же страна невелика. Если дадут отпуск, то из любого конца страны можно будет быстро добраться до родителей. Что в этом плохого-то? И везде тепло, солнечно, привольно.

В последний вечер я вышел с отцом покурить на лестницу. Отец курил «Ватру» без фильтра. Я же солидно извлек из кармана пачку импортного «Кента».

– Зря начал, – вскользь заметил отец. – В армии лучше не курить. На бегу сдохнешь.

– Я не сдохну, – пообещал я. – Я крепкий.

– Да знаю. Но все равно это вредно... На самом деле это всего лишь игра, – вдруг произнес отец.

– Что ты имеешь в виду?

– Армейскую службу. Относись к ней, как к игре. И не заигрывайся.

– Хорошо, – кивнул я.

– И не будь говном. Это вообще главное. Дедовщины тоже не ссы. Деды твои – такие же пацаны, как и ты. Они тебя дрючат, но вспоминают на твоем месте себя. Поэтому не делай того, что было бы потом неприятно вспоминать. Даже если никто не видит – все равно не делай.

Он щелчком выкинул окурок в форточку подъездного окна, похлопал меня по плечу и, задумчиво опустив голову, пошел в сторону нашей двери.

VII

Запорожская область, где я в итоге оказался, – не самый худший вариант для службы. Часть войск противовоздушной обороны расположилась в живописном месте, которое лет двести назад считали бы чистым полем. Вокруг части на много десятков километров простиралась голая равнина. Самое близкое препятствие, на которое наталкивалась безграничная степь, оказывалось Азовским морем. До него было около шестидесяти километров.

Степь была та самая, которую топтал когда-то легендарный батька Махно, один из немногих достойных героев незалэжного пантеона. Где-то в этих местах в мясорубке отчаянного боя носились изобретенные им тачанки, мешались в кучу кони и люди, разрывались снаряды, трещали пулеметные очереди, грозно звучал «Интернационал».

Вибрации украинской степи – сплошь спокойствие, но при этом и тревога. Словно знаешь, что за этим сладким, лукаво пропитанным ароматами воздухом таится что-то до крайности опасное. Разъезд ли конников батьки Махно, орда ли печенегов, татарин ли с саблей, отряд ли казаков. Именно по этой степи кочевники, возвращаясь из набегов, уводили в плен наших предков. Возможно, это их миллионоголосое отчаяние и создало эту извечную степную тоску, постигнуть которую не единожды пытались классики великой русской литературы.

Служба у солдата шла, а степь только распалялась. Совсем уж невыносимо соблазнительной становилась она летом. Осень убавляла жар, но не красоту, наполняясь порой тонкого и изысканного очарования. И лишь в ноябре, когда с начала моей службы прошло полгода и появилось немного свободного времени, степь вдруг показала свое истинное лицо. Она стала ровным, темным и агрессивным пространством. Почти всю последующую зиму небо было густо затянуто низкими плотными тучами.

В армии я открыл для себя интересную деталь украинского языка – он, напевный и мягкий, не был предназначен для команд. Все попытки переложить кондовые российские «равняйсь» и «смирно» на мову выглядят неубедительно. Языки, команды на которых звучат резко, агрессивно – немецкий, русский, турецкий, – принадлежат народам-воинам. А вот звуки итальянской, венгерской, а также, несомненно, украинской речи предназначены расслаблять победителя, усыплять его внимание. Медоточивая мова – язык побежденных.

Дедовщины почти не было. Избили меня всего раз сорок, ну максимум пятьдесят, да и то несерьезно – не до реанимации, как в сопредельных частях. Я ожидал много худшего. Национализма в нашей части тоже почти не водилось. Русских было даже больше, чем украинцев. А оружия мы и не видели, если не считать того, с которым заступали в караул, ну, и раза три за весь срок службы выезжали на стрельбища.

В общем, жизнь в армии проходила размеренно, без каких-то там особенных экцессов и форс-мажоров. Но вдруг наступила зима. А вместе с ней в нашу часть пришел апокалипсис.

Вследствие извечного армейского бардака чего-то не поделили коммунальщики и военные. Видимо, предназначенные коммунальщикам армейские деньги просто заблудились на чьих-то банковских счетах. Стороны вцепились друг в друга – одна перестала платить, вторая перекрыла отопление. Командование глухо молчало. И тому были свои резоны – об украденных-то деньгах начальству ведь не доложишь.

Отдуваться пришлось, разумеется, солдатам славной украинской армии. Чем и как мы согревались, чем топили костры и буржуйки в условиях степи – долгая и не самая приятная история. Скажу лишь, что два заброшенных хутора в окрестностях части окончательно исчезли с лица земли. От них не осталось даже руин. Все, что могло гореть, сожгли солдаты.

Раза два приезжал генерал, зычно гаркал перед строем:

– Шо? Змэрзлы, хлопци?

– Служимо Украйни! – залихватски отвечали ему всем строем.

Визиты генерала были бессмысленны. Отопление так и не включили. Генерал же просто смотрел сквозь нас честными глазами – разумеется, тоже был в доле. Хорошо, что весна в том году случилась ранняя, и проблема с отоплением отпала. Помыться же можно и холодной водой – солдаты, небось, не институтки какие.

...

Купить книгу "Идеалист" Багиров Эдуард


Initiatory fragment only
access is limited at the request of the right holder
Купить книгу "Идеалист" Багиров Эдуард

home | Идеалист | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу