Book: Лучший друг Бога



Лучший друг Бога

Филип ДИК

ЛУЧШИЙ ДРУГ БОГА

(Друг моего врага)

Часть первая

Глава 1

– Не хочу проходить тестирование, – заявил Бобби.

«Но ты должен, – подумал его отец. – Если нашей семье светит хоть какая-нибудь надежда в будущем. В те времена, когда меня уже и в помине не будет – меня и Клео».

– Давай я тебе объясню, – сказал он вслух, продвигаясь по переполненному скользящему тротуару в направлении Федерального бюро личностных стандартов. – Разные люди обладают разными способностями. – Уж он-то хорошо это знал. – Мои способности, к примеру, весьма ограничены; я не могу получить даже административный ранг Джи-1 – низший из всех рангов. – Признавать подобное было крайне неприятно, но ему пришлось это сделать; он должен добиться, чтобы мальчик понял всю жизненную необходимость тестирования. – Итак, я вообще не квалифицирован. У меня малозначащая неадминистративная работа... по сути дела, вообще ничего. Неужели ты хочешь быть таким, как я, когда вырастешь?

– У тебя все в порядке, – со всей своей непомерной подростковой самоуверенностью заявил Бобби.

– Вовсе нет, – запротестовал Ник.

– А, по-моему, все в порядке.

Ник почувствовал, что сбит с толку. И, как уже много раз за последнее время, оказался на грани отчаяния.

– Присмотрись, – сказал он, – к тому, как развивается общество на Земле. Две силы ловко обхаживают друг друга, причем сначала правит одна, а затем другая. Эти силы...

– Я не из тех и не из других, – перебил его сын. – Я Старый и Обычный. Не хочу проходить тестирование – я знаю, кто я такой. Я знаю, какой ты, – а я такой же.

Ник почувствовал, что желудок опустел и сжался – из-за этого пришло ощущение острого голода. Оглядевшись, он заметил на другой стороне улицы транкобар – по ту сторону движения скибомобилей и больших по размерам, округлых летательных аппаратов общественного транспорта. Он провел Бобби вверх по педалятору, и через десять минут они добрались до противоположного тротуара.

– Я зайду на пару минут в бар, – сказал Ник. – Здесь, сейчас, я чувствую себя недостаточно хорошо, чтобы вести тебя в Федеральное Здание. – Он провел сына сквозь круглый дверной проем, оказавшись в сумрачном помещении транкобара Донована – заведения, куда он никогда еще не заходил, но которое на первый взгляд ему понравилось.

– Этому мальчику сюда нельзя, – сообщил ему бармен и указал на прикрепленную к стене табличку. – Ему еще нет восемнадцати. Вы же не хотите, чтобы создалось впечатление, будто я продаю порцийки малолеткам?

– В моем собственном баре... – начал было Ник, но бармен тут же прервал его.

– Это не ваш собственный бар, – заявил он и тяжелой походкой направился в другой конец погруженного в сумрак помещения, чтобы обслужить другого клиента.

– Посмотри пока витрины соседнего магазина, – сказал Ник. Он слегка подтолкнул сына, указывая ему на дверь, в которую они только что вошли. – Я выйду через три-четыре минуты.

– Ты всегда так говоришь, – буркнул Бобби, но все же вышел – нога за ногу – наружу, на полуденный тротуар, в утомительную сутолоку людских полчищ... На какое-то мгновение он остановился, оглянувшись, а затем двинулся дальше и скрылся из вида.

Устроившись на табурете у стойки, Ник попросил:

– Мне, пожалуйста, пятьдесят миллиграммов гидрохлорида фенметразина и тридцать стелладрина, с раствором ацетилсалицилата натрия на запивку.

– Стелладрин вызовет у вас мечты о множестве дальних звезд, – заметил бармен. Он поставил перед Ником небольшую тарелочку, достал таблетки, а затем и раствор ацетилсалицилата натрия в пластиковом стаканчике; разложив все это перед Ником, он отступил на шаг, задумчиво почесывая в затылке.

– Надеюсь, что так. – Ник проглотил жалкие три таблетки – в конце месяца большего он себе позволить не мог – и отхлебнул солоноватую запивку.

– Ведете сына на федеральное тестирование?

Ник кивнул, вытаскивая бумажник.

– Как думаете, тесты подтасованы? – осведомился бармен.

– Не знаю, – сухо ответил Ник.

Упершись локтями в отполированную поверхность стойки, бармен наклонился к нему и доверительно произнес:

– Я думаю, они подтасованы. – Он взял у Ника деньги, а затем повернулся к кассовому аппарату, чтобы выбить чек. – Я вижу парней, которые ходят туда мимо бара раз по четырнадцать – пятнадцать. Не желая признавать того, что они – как в данном случае и ваш мальчик – не смогут сдать тест. Они делают все новые попытки, но выходит-то все время одно и то же. Эти Новые Люди больше никого не собираются пропускать на Государственную гражданскую службу. Они хотят... – Он огляделся и понизил голос. – Они не намерены делить руководство с кем бы то ни было, кроме своих. Проклятье, да ведь они фактически признали это в директивных речах. Им...

– Им нужна свежая кровь, – упрямо отрезал Ник. Он сказал это бармену после того, как множество раз внушал это же самому себе.

– У них есть свои дети, – заметил бармен.

– Их недостаточно. – Ник отхлебнул запивку. Он уже ощущал, как гидрохлорид фенметразина начинает действовать, укрепляя в нем оптимизм и чувство собственного достоинства; глубоко внутри себя он испытывал мощный подъем. – Если выяснится, – заявил он, – что тесты для поступления на Государственную гражданскую службу были подтасованы, то это правительство будет в двадцать четыре часа отстранено от власти голосованием, и их место займут Аномалы. Неужели вы думаете, что Новым Людям хочется, чтобы правили Аномалы? Ни Боже мой.

– Я думаю, все они заодно, – буркнул бармен. И отошел, чтобы обслужить очередного посетителя.

«Сколько раз, – подумал Ник, выходя из бара, – я и сам уже размышлял об этом. Правь хоть Аномалы, хоть Новые Люди... Но если все действительно приведено к такому замечательному состоянию, когда они полностью контролируют процедуру личностного тестирования, то тогда они могли бы установить, как он сказал, самосохраняющуюся структуру власти; а ведь вся наша политическая система основывается на непреложном факте взаимной вражды двух группировок... Это основная истина нашей жизни – это да еще признание того, что, благодаря своему превосходству, они достойны править и способны делать это мудро».

Он вклинился в движущуюся массу пешеходов и подошел к сыну, который стоял поглощенный созерцанием витрины универмага.

– Пойдем, – позвал Ник и решительно – благодаря принятым лекарствам – положил ему руку на плечо.

Не сходя с места, Бобби сказал:

– Здесь продается ножик для причинения боли на расстоянии. Ты мне его не купишь? Если бы он был у меня при тестировании, это придало бы мне уверенности.

– Это игрушка, – заметил Ник.

– Все равно, – сказал Бобби. – Пожалуйста. С ним я правда чувствовал бы себя гораздо лучше.

«Когда-нибудь, – подумал Ник, – тебе не придется управлять, причиняя боль, – управлять равными себе, служить своим хозяевам. Ты и сам будешь хозяином – тогда я смогу радостно воспринимать все, что я вижу, все, что происходит вокруг меня».

– Нет, – покачал он головой и направил мальчика обратно, в движущийся по тротуару плотный людской поток. – Не зацикливайся на конкретных вещах, – резко выговорил он. – Подумай об абстрактном; подумай о методах нейтрологики. Тебя ведь об этом будут спрашивать. – Мальчик попятился. – Шевелись! – рявкнул Ник, с силой подталкивая его вперед. И тут же, физически ощущая сопротивление мальчика, он почувствовал гнетущее соседство несостоятельности.

Так продолжалось уже пятьдесят лет, начиная с 2085 года, когда был избран первый Новый Человек... А восемью годами спустя первый Аномал взял на себя эту высокую должность. Тогда это было в новинку; всех интересовало, как эти атипические продукты поздней стадии эволюции будут действовать на практике. Они действовали превосходно – слишком хорошо, чтобы кто-либо из Старых Людей мог с ними соперничать. Там, где они, образно говоря, могли жонглировать целой охапкой пылающих булав, Старый Человек справлялся только с одной. Некоторые действия, основанные на мыслительных процессах, недоступных никому из Старых Людей, вообще не имели аналогов среди всего множества действий человеческих особей на более ранних стадиях эволюции.

– Взгляни на заголовок. – Бобби остановился перед газетным стендом.

ПОИМКА ПРОВОНИ.

РЕПОРТАЖ С МЕСТА СОБЫТИЯ.

Ник равнодушно прочитал заголовок, не веря ему и в то же время не слишком этим интересуясь. Для него Торс Провони более не существовал – хоть пойманный, хоть какой угодно. А Бобби, похоже, был увлечен этой новостью. Увлечен – и неприятно поражен.

– Им никогда не поймать Провони, – заявил мальчик.

– Говори потише, – прошептал ему в самое ухо Ник, чувствуя себя при этом крайне неловко.

– Почему меня должно беспокоить, что кто-то меня услышит? – горячо отреагировал Бобби. Он указал на обтекавший их людской поток. – Все равно все они со мной согласны. – Бурля гневом, он яростно глянул на отца снизу вверх.

– Когда Провони отчалил, – сказал Ник, – держа курс прочь из Солнечной системы, он предал все человечество, Правителя и... вообще всех. – В это он твердо верил. Они спорили об этом множество раз, но так и не смогли сблизить свои противоположные мнения относительно человека, обещавшего найти другую планету, другой «подходящий мир» где Старые Люди смогли бы жить... и сами управлять собой. – Провони был трусом, – сказал Ник, – и умственно недоразвитым. Я даже думаю, его не стоило преследовать. Так или иначе, они, очевидно, его нашли.

– Они всегда так говорят, – заметил Бобби. – Два месяца тому назад нас заверяли, что в течение двадцати четырех часов...

– Он был умственно недоразвит, – отрезал Ник. – Поэтому с ним и считаться нечего.

– Мы тоже умственно недоразвиты, – сказал Бобби.

– Я – да, – ответил Ник. – А вот ты – нет.

Дальше они пошли молча; никому из них не хотелось продолжать разговор.

Чиновник Государственной гражданской службы Норберт Вайсе вынул из обрабатывающего данные компьютера рядом со своим столом зеленый листок и внимательно ознакомился с содержавшейся там информацией.

«Я помню его, – подумал Вайсе. – Двенадцать лет, честолюбивый отец... так, и что же мальчик показал на предварительном тестировании? Выраженный Э-фактор, значительно выше среднего. Однако...»

Взяв трубку ведомственного видеофона, он набрал добавочный номер своего начальника.

На экране появилось явно переутомленное рябое, вытянутое лицо Джерома Пайкмана:

– Слушаю?

– Скоро здесь будет тот мальчик, Эпплтон, – сказал Вайсе. – Вы приняли решение? Будем мы его принимать или нет? – Он поднес зеленый листок прямо к сканеру видеофона, освежая память своего начальника.

– Людям из моего отдела не нравится раболепное поведение его отца, – сказал Пайкман. – Оно выражено настолько явно – в отношении к властям, – что, как нам кажется, это вполне могло бы оказать неблагоприятное воздействие на эмоциональное развитие его сына. Провалите его.

– Полностью? – спросил Вайсе. – Или pro tem?

– Провалите его окончательно. Напрочь. Мы только окажем ему услугу; вероятно, он сам желает быть отвергнутым.

– Мальчик набрал высокие баллы.

– Но не исключительные. Ничего такого, что обязывало бы нас принять его.

– Все же из справедливости по отношению к мальчику... – запротестовал Вайсе.

– Из справедливости по отношению к мальчику мы отказываем ему. Получить федеральный ранг – это не честь и не привилегия, а лишь бремя. Обязанность. Разве вы так не считаете, мистер Вайсе?

Над этим он никогда не задумывался. «Разумеется, – подумал он, – я перегружен работой, а жалованье не слишком щедрое, и, как выражается Пайкман, чести это не приносит, а лишь налагает обязанности. Но меня скорее убьют, чем заставят от этого отказаться». Он сам подивился своему отношению к этой работе.

В сентябре 2120 года он получил статус чиновника Государственной гражданской службы и с тех пор работал на правительство – вначале под руководством Председателя Совета из Аномалов, затем Председателя Совета из Новых Людей. Вне зависимости от того, какая группировка овладевала полным контролем, он, как и остальные чиновники Государственной гражданской службы, оставался на своем месте, исполняя требовавшие квалификации профессиональные обязанности. Требовавшие квалификации – и таланта.

Сам он еще в детстве официально определил свою принадлежность к Новым Людям. В коре его головного мозга прослеживались отчетливые узлы Роджерса – и при тестировании умственных способностей после определенной подсказки он продемонстрировал соответствующие дарования. В девять лет он мыслил продуктивнее взрослого Старого Человека; в двадцать лет он мог мысленно воспроизвести таблицу из одной тысячи случайных чисел... впрочем, как и многое другое. Так, например, он мог, не прибегая к помощи компьютера, рассчитать курс-позицию корабля, находящегося под воздействием трех различных сил тяжести; благодаря своим врожденным умственным способностям он мог вычислить его местоположение в любой отдельно взятый момент времени. Он мог вывести обширный ряд коррелятов из отдельно взятого утверждения – как теоретических, так и прикладных. А в тридцать два года...

В получившей широкую известность научной статье он представил свои возражения по поводу классической теории пределов, с помощью собственного оригинального метода продемонстрировав возможность возврата – по крайней мере, теоретически – к апории Зенона о последовательной дихотомии пространства, опираясь при этом на теорию циклического времени Данна.

И в результате этого он получил незначительный пост в незначительном ответвлении правительственного Федерального бюро личностных стандартов. Поскольку того, что он сделал, несмотря на всю оригинальность, для большего было недостаточно. Все это было просто не сравнимо с достижениями других Новых Людей.

Они полностью изменили карту представлений о возможностях человеческой мысли – за какие-то пятьдесят коротких лет. Они превратили ее в нечто такое, чего Старые Люди, люди прошлого, не могли ни узнать, ни осмыслить. Взять хотя бы теорию апричинности Бернхада. В 2103 году работавший в Цюрихском политехническом институте Бернхад показал, что Юм, в своем всеобъемлющем скептицизме, был по существу прав: привычка, и ничто иное связывает события, осознаваемые Старыми Людьми как причина-и-следствие. Он привел в соответствие с современностью монадологию Лейбница – и получил ошеломляющие результаты. Впервые в истории человечества появилась возможность предсказывать результаты физических событий в их последовательности на основе набора переменных предикатов, каждый из которых в равной степени верен, каждый из которых не менее «причинен», нежели следующий. Вследствие этого прикладные науки приняли совершенно новую форму – такую, которую Старые Люди просто не могли осмыслить; в их понимании принцип апричинности означал хаос; они ничего не могли предсказать.

А дальше – больше.

В 2130 году Блэйз Блэк, Новый Человек с удостоверенным рангом Джи-шестнадцать, опроверг принцип запрета Вольфганга Паули. Он показал, что так называемая «вертикальная» связующая линия, рассматриваемая как предсказуемый фактор, просчитывается так же легко – используя новые методы случайной выборки, – как и «горизонтальная» последовательность. Таким образом, различие коренного характера между этими последовательностями было полностью уничтожено; при этом теоретическая физика была высвобождена из-под груза двойной определенности, что радикальным образом упростило все вычисления – в том числе и полученные из области астрофизики. Система Блэка, как ее стали называть, бесповоротно покончила со всякой опорой на теорию и практику Старого Человека.

Вклад Аномалов был более специфичен; им пришлось иметь дело с процессами, в которые были включены действительные сущности. Таким образом – во всяком случае так, как это виделось ему, Новому Человеку, – его раса расставила основополагающие точки на видоизменившейся карте Вселенной, а Аномалы лишь проделали работу в форме практического применения этих общих структур.

Он знал, что Аномалы бы с этим не согласились. Впрочем, это его мало заботило.

«Мой ранг – лишь Джи-три, – сказал он себе. – И я сделал совсем немного – я добавил малую толику к нашему общему знанию. Ни один Старый Человек, как бы ни был он одарен, не смог бы этого сделать. Кроме, разве что, Торса Провони. Но Провони уже много лет отсутствует; он не нарушил покой ни Аномалов, ни Новых Людей. Провони бушевал и скитался по окраинам Галактики, в гневе ища чего-то неопределенного, даже метафизического. Какой-то ответ, если так можно сказать. Отклик. Торс Провони кричал в пустоту, неустанно повторяя и повторяя свой крик в надежде на какой-то отклик.

«Боже, помоги нам, – подумал Вайсе, – если он когда-нибудь его получит».



Впрочем, он не боялся ни Провони, ни ему подобных. Лишь некоторые нервозные Аномалы ворчали между собой, что месяцы уже сложились в годы, а Провони все еще не умер и не был пойман. Торс Провони представлял собой какой-то анахронизм: он оставался последним из Старых Людей, кто не мог смириться с ходом истории, кто мечтал об ортодоксальном и бездумном действии... Он жил в мрачном прошлом, большая часть которого даже не была реальностью, в мертвом и безнадежном прошлом, вернуть которое было невозможно – даже человеку столь одаренному, столь образованному и деятельному, как Провони. «Он просто пират какой-то, – сказал себе Вайсе, – квазиромантическая личность, помешанная на подвигах. И все же в каком-то смысле мне будет его не хватать, когда он умрет. В конце концов, все мы произошли от Старых Людей; мы связаны с ним родством. Отдаленным».

Своему начальнику, Пайкману, он сказал:

– Вы совершенно правы. Это бремя.

«Да, бремя, – подумал он, – вся эта работа, этот ранг Государственной гражданской службы. Я не могу полететь к звездам; не могу погнаться за чем-то неведомым в дальние изгибы Вселенной. Каково мне будет, когда мы уничтожим Торса Провони? Моя работа станет от этого только скучнее. И все же она мне нравится. Я не брошу ее. Быть Новым Человеком – это кое-что значит. Может быть, – задумался он, – я просто жертва нашей же собственной пропаганды».

– Когда явится Эпплтон со своим мальчиком, – сказал Пайкман, – дайте малышу Роберту тест в полном объеме... И скажите им, что результаты, тестирования станут известны лишь через неделю-другую. Удар, таким образом, будет куда легче перенести. – Он мрачно усмехнулся и добавил: – И вам не придется сообщать им эту новость – ее передадут письменным извещением.

– Меня не затруднит сказать им результаты, – возразил Вайсе. Но он кривил душой. Поскольку сообщение это, вероятно, было бы неправдой.

«А что такое правда? – задумался он. – Правда – это мы; мы создаем ее; она наша. Вместе мы начертили новую карту. Пока мы растем, она растет вместе с нами; мы меняемся. Что с нами будет через год? – спросил он себя. – Никто не может знать... разве что эти ясновидцы из Аномалов, а они видят много будущих одновременно, наподобие – как мне говорили – рядов стойл».

Из переговорника раздался голос его секретарши:

– Мистер Вайсе, здесь вас ожидает некий мистер Николас Эпплтон со своим сыном.

– Впустите их, – сказал Вайсе, откинувшись на спинку массивного, сделанного под старину кресла, готовясь встретить Эпплтонов. На столе у него лежал бланк теста; он забавлялся с ним в задумчивости, наблюдая, как тот принимает различные формы – если смотреть самым краешком глаза. Вайсе прищурил глаза, на какое-то мгновение почти закрыв их... а затем сделал для себя этот бланк именно таким, каким он хотел его видеть.

Глава 2

В их крохотной квартирке Клео Эпплтон бросила взгляд на часы и вздрогнула. «Так поздно, – подумала она. – И все без толку, совершенно без толку. Может быть, они вообще уже никогда не вернутся; может быть, они ляпнут что-нибудь не то и будут брошены в один из тех лагерей для интернированных, о которых мы так наслышаны».

– Дурак он, – выдохнула она, обращаясь к телевизору. И тут же из телевизионного динамика послышались звуки хлопков – аплодисменты воображаемой «публики».

– Миссис Клео Эпплтон, – произнес «диктор», – из Норт-Платта, штат Айдахо, заявляет, что ее супруг дурак. Что вы об этом думаете, Эд Гарли? – На экране появилось пухлое круглое лицо – Эд Гарли, телевизионная «личность», обдумывал остроумный ответ. – Не считаете ли вы, что для взрослого человека совершенно нелепо даже на мгновение представить себе, что...

Мановением руки Клео отключила телевизор.

От печи в дальней стене гостиной доносился аромат яблочного эрзац-пирога. Она потратила на него половину купонов своего недельного заработка да еще три желтых продовольственных талона. «А их все еще нет, – сказала она себе. – Впрочем, что уж там какой-то пирог. В сравнении со всем остальным». Это был, пожалуй, самый важный день в жизни ее сына.

Ей просто необходимо было с кем-нибудь поговорить, пока она ждала их. Телевизор на этот раз не годился.

Выйдя из квартиры, она пересекла коридор и постучала в дверь миссис Арлен.

Дверь отворилась. Миссис Роза Арлен, средних лет женщина с нечесаными волосами, выглянула наружу, как черепаха:

– Ах, миссис Эпплтон.

– Мистер Чистер все еще у вас? – спросила Клео Эпплтон. – Он мне нужен. Я хочу прибраться, чтобы все выглядело аккуратно, когда Ник и Бобби вернутся. Знаете, ведь Бобби сегодня проходит тестирование. Разве это не замечательно?

– Тесты подтасованы, – сообщила миссис Арлен.

– Так говорят те, – заметила Клео, – кто провалился на тестировании – или их родственники. Каждый день тесты успешно сдают множество людей, и большинство из них – дети вроде Бобби.

– Могу спорить на что угодно.

Ледяным тоном Клео спросила:

– Так мистер Чистер у вас? Я имею право пользоваться им три раза в неделю, а на этой неделе я его еще не брала.

Миссис Арлен неохотно отошла в сторону, на какое-то время скрылась из виду, а затем вернулась, подталкивая перед собой напыщенного, помпезного мистера Чистера – работника, обслуживающего внутренние помещения здания.

– Добрый день, миссис Эпплтон, – металлически проскрипел мистер Чистер, увидев Клео. – Хорошенько вставляйте мой штепсель, но рад снова видеть вас. Доброе утро, миссис Эпплтон. Хорошенько вставляйте мой штепсель, но рад...

Она протащила его через коридор в свою квартиру. Обращаясь к миссис Арлен, Клео спросила:

– Почему вы так враждебно ко мне настроены? Что я вам такого сделала?

– Я вовсе к вам не враждебна, – ответила Роза Арлен. – Я просто пытаюсь открыть вам глаза на правду. Если бы тестирование было справедливым, наша дочь Кэрол прошла бы его. Она способна слышать мысли, по крайней мере некоторые; она самый настоящий Аномал – не хуже кого бы то ни было другого в классификациях Государственной гражданской службы. Есть множество удостоверенных Аномалов – они теряют свои способности оттого, что...

– Извините, я должна заняться уборкой. – Клео плотно затворила дверь, повернулась, ища розетку, чтобы воткнуть штепсель мистера Чистера, и...

Обомлела. Застыла, как статуя.

Прямо напротив нее стоял невысокий, неопрятно выглядящий мужчина с крючковатым носом и худым, подвижным лицом. На нем было потрепанное пальто и не выглаженные брюки. Он вошел в квартиру, пока Клео разговаривала с миссис Арлен.

– Кто вы такой? – спросила Клео, чувствуя, как ее сердце заколотилось от страха. Она ощутила атмосферу таинственности вокруг этого человека; казалось, он готов в любую секунду куда-то спрятаться – узкие и темные глаза его нервно шарили тут и там. «Словно он хочет убедиться, – подумала Клео, – что знает все выходы из квартиры».

– Меня зовут Дарби Шир, – просипел мужчина. Он пристально смотрел на нее, и на его лице все сильнее проступало затравленное выражение. – Я – давний приятель вашего мужа, – продолжал он. – Когда он будет дома и могу ли я подождать его здесь, пока он не придет?

– Они должны вот-вот подойти, – ответила Клео. Она по-прежнему не двигалась, стараясь держаться как можно дальше от Дарби Шира – если это было его настоящее имя. – Я должна убрать квартиру до того, как они вернутся, – сказала она. Однако она так и не включила мистера Чистера, все еще не сводя испытующего взгляда с Дарби Шира. «Чего это он так боится? – задумалась она. – Не разыскивает ли его Подразделение действенного реагирования? А если так, то что он натворил?»

– Я выпил бы чашку кофе, – сказал Шир. Он нагнул голову, словно желая избежать просительной интонации своего голоса – словно ему самому не по вкусу было что-то просить у нее, но он нуждался в этом, так или иначе вынужден был это сделать.

– Могу ли я взглянуть на ваш идентабель? – спросила Клео.

– Будьте так любезны. – Шир порылся в распухших карманах пальто и вытащил пригоршню пластиковых карточек; он высыпал их на стул рядом с Клео Эпплтон. – Возьмите сколько вам нужно.

– Три идентабеля? – недоверчиво пробормотала она. – Но у вас не может быть более одного. Это противозаконно.

– А где Ник? – спросил Шир.

– Он с Бобби. В Федеральном бюро личностных стандартов.

– А, у вас есть сын. – Он криво усмехнулся. – Вот видите, сколько воды утекло с тех пор, как я последний раз общался с Ником. А кто мальчик? Новый? Аномал?

– Новый, – сказала Клео. Она пересекла гостиную, направляясь к видеофону. Подняв трубку, она стала набирать номер.

– Куда вы звоните? – поинтересовался Шир.

– В Бюро. Узнать, ушли ли оттуда Ник и Бобби.

Тоже направившись к видеофону, Шир сказал:

– Этого они и не вспомнят; они даже не поймут, о чем вы их спрашиваете. Неужели вы не знаете, что это за люди? – Он подошел к видеофону и выключил его из сети. – Прочтите мою книгу. – Ощупав свои разнокалиберные карманы, он вытащил из одного книжку с измятыми страницами и пятнами на них, с разодранной мягкой обложкой – и вручил ее Клео.

– О Господи, да не нужна она мне, – с отвращением поморщилась Клео.

– Возьмите. Прочтите ее, и тогда вы поймете, что мы должны делать, чтобы избавиться от тирании Новых и Аномалов, которая калечит нашу жизнь, которая превращает в насмешку все, что человек пытается сделать. – Он вертел в руках сальную, рваную книжку, отыскивая нужную страницу. – Можно ли мне теперь выпить чашку кофе? – жалобно попросил он. – Похоже, мне не удастся найти нужную ссылку; для этого необходимо некоторое время.

Она задумалась на секунду, затем прошла в крохотную кухоньку, чтобы подогреть воду для растворимого эрзац-кофе.

– Вы можете остаться на пять минут, – обращаясь к Ширу, сказала Клео. – Если за это время Ник не вернется, вам придется уйти.

– Вы боитесь, что вас застанут здесь вместе со мной? – спросил Шир.

– Я... просто начинаю неловко себя чувствовать, – ответила Клео. «Потому что я знаю, кто ты такой, – подумала она. – И я уже видела такие измятые, искалеченные книжки – занудные книжки, которые таскают повсюду в грязных карманах и лапают тайком, втихомолку». – Вы член РИД, – сказала она вслух.

Шир криво ухмыльнулся:

– РИД слишком пассивен. Они хотят действовать только через избирательные урны. – Он отыскал требовавшуюся ему ссылку, но теперь выглядел слишком уставшим, чтобы показать ее Клео; он просто стоял, сжимая в руках свою книжку. – Я провел два года в государственной тюрьме, – чуть погодя сказал он. – Дайте мне выпить чашку кофе, и я уйду; я не стану дожидаться Ника. Он, наверное, все равно ничего не сможет для меня сделать.

– А что, по-вашему, он мог бы сделать? Ник не работает на правительство; у него нет никаких...

– Это не то, что мне нужно. Я официально освобожден; я отбыл свой срок. Не мог бы я остаться здесь? У меня совсем нет денег, и мне некуда пойти. Я перебрал в уме всех, кого мог вспомнить и кто был способен помочь мне, и методом исключения я добрался до Ника. – Он взял у Клео чашку кофе, в свою очередь протягивая ей книжку. – Спасибо, – пробормотал он, жадно отхлебывая. – А знаете ли вы, – сказал он, вытирая рот, – что вся структура власти на этой планете непременно разрушится от гнили? Внутренней гнили... Так, что когда-нибудь мы сможем смести ее одним щелчком. Достаточно лишь нескольких ключевых людей – Старых Людей, – здесь и там – как внутри, так и вне аппарата Государственной гражданской службы – и... – Он яростно смахнул рукой воображаемого врага. – Все это есть в моей книге. Сохраните и прочтите ее; прочтите, как Новые Люди и Аномалы манипулируют нами путем контроля за всеми средствами информации и...

– Вы сумасшедший, – сказала Клео.

– Уже нет, – затряс головой Шир, его крысиные черты лица напряженно исказились в мгновенном и эмоциональном отрицании сказанного Клео. – Когда три года назад меня арестовали, я был клинически и официально сумасшедшим – паранойя, как они сказали, – но перед тем, как они освободили бы меня, я должен был пройти множество психотестов, так что теперь я могу доказать свою вменяемость. – Он снова пошарил по своим многочисленным карманам. – У меня даже есть официальное тому подтверждение, я всегда ношу его с собой.

– Им надо бы снова проверить вас, – заметила Клео. «О Господи, – подумала она. – Да собирается ли Ник вообще возвращаться домой?»

– Это правительство, – заявил Шир, – разрабатывает программу стерилизации всех мужчин из Старых Людей. Вы знали об этом?

– Я этому не верю. – Она уже слышала множество подобных несуразных сплетен, но все они обычно оказывались неправдой, или, во всяком случае, большинство из них. – Вы это говорите, – сказала она, – чтобы оправдать насилие и жестокость, вашу собственную нелегальную деятельность.

– Мы располагаем ксерокопией этого законопроекта; он уже был подписан семнадцатью Советниками из...

Телевизор включился сам собой и объявил:

– Последние известия. Передовые подразделения Третьей армии докладывают, что «Серый динозавр», корабль, на котором гражданин Торс Провони покинул Солнечную систему, обнаружен на орбите Проксимы Центавра без признаков жизни на борту. В настоящее время буксирные суда Третьей армии осуществляют стыковку с этим, по всей видимости, заброшенным звездолетом, и следует ожидать, что тело Провони будет обнаружено в течение ближайшего часа. Оставайтесь у экранов для дальнейших известий. – Телевизор сам собой отключился, сообщение было передано.

Странная, почти конвульсивная дрожь пробежала по телу Дарби Шира; лицо его исказилось в гримасе, правая рука сжалась в кулак, и этим кулаком он колотил по воздуху, а затем глаза его засияли, и он снова повернулся к Клео.

– Они никогда не возьмут его, – прошипел он сквозь зубы. – И я скажу вам, почему. Торс Провони – Старый Человек, лучший из всех нас, – и он превосходит любого из Новых Людей или Аномалов. Он вернется в эту систему с подмогой. Как и обещал. Где-нибудь там есть для нас подмога, и он найдет ее, даже если это займет восемьдесят лет. Он вовсе не ищет какой-то мир, который мы могли бы колонизировать; он ищет их. – Дарби Шир испытующе разглядывал Клео. – Вы этого не знали, ведь так? Никто этого не знает – наши правители контролируют всю информацию, даже о Провони. Но в этом-то все и дело; Провони не оставит нас одних и не позволит править нами мутировавшим проходимцам, выставляющим свои так называемые «способности» в качестве предлога для того, чтобы захватить власть здесь, на Земле, и удерживать ее до скончания века. – Он шумно и тяжело дышал, лицо его исказилось от напряжения, а глаза остекленели от фанатизма.

– Ну да, – кивнула Клео и отвернулась, почувствовав неприязнь.

– Вы мне верите? – потребовал ответа Шир.

– Я верю, – ответила Клео, – что вы преданный сторонник Провони; да, этому я верю. – «И еще я верю, – подумала она, – что ты снова клинически и официально сумасшедший, как и пару лет назад».

– Привет. – Ник вместе с тащившимся позади него Бобби вошел в квартиру. Его внимание тут же привлек Дарби Шир. – А это кто? – спросил он.

– Бобби прошел? – спросила Клео.

– Думаю, да, – ответил Ник. – Они пошлют нам почтовое уведомление на следующей неделе. Если бы мы провалились, они, наверное, сказали бы нам прямо сейчас.

– Я провалился, – промямлил Бобби.

– Ты помнишь меня? – спросил Дарби Шир у Ника. – Ведь столько лет прошло. – Двое мужчин изучающе разглядывали друг друга. – А я тебя узнаю, – с надеждой в голосе сказал Дарби, словно предлагая Нику тоже узнать его. – Пятнадцать лет назад. Лос-Анджелес. Окружной архив; мы оба были помощниками в канцелярии Браннела – Лошадиной Морды.

– Ты Дарби Шир, – сказал Ник и протянул руку для пожатия.

«Этот человек, – подумал Николас Эпплтон, – совсем опустился. Какая прискорбная перемена... впрочем, пятнадцать лет – большой срок».

– А ты совсем не изменился, – сказал Дарби Шир. Он протянул свою излохмаченную книжку Нику. – Я занимаюсь вербовкой. К примеру, я только что пытался завербовать твою жену.

Увидев книжку, Бобби заявил:

– Он Низший Человек. – В голосе мальчика звучало волнение. – Можно мне посмотреть? – спросил он, протягивая руку за книжкой.

– Уходи отсюда, – сказал Ник Дарби Ширу.

– А ты не думаешь, что мог бы... – начал было Шир, но Ник яростно перебил его:

– Я знаю, кто ты такой. – Ник схватил Дарби Шира за ворот рваного пальто и с силой толкнул по направлению к двери. – Я знаю, что ты скрываешься от людей из Подразделения действенного реагирования. Убирайся.

– Ему нужно где-то остановиться, – вмешалась Клео. – Он хотел на какое-то время остаться здесь, с нами.

– Нет, – отрезал Ник. – Ни за что.

– Ты боишься? – спросил Дарби Шир.

– Да, – кивнул Ник. Каждый уличенный в распространении пропаганды Низших Людей – и каждый так или иначе с ними связанный – в дальнейшем автоматически лишался права проходить тестирование для Государственной гражданской службы. Если ПДР поймало бы Дарби Шира здесь, жизнь Бобби была бы исковеркана. А кроме того, все они могли бы понести наказание. И были бы отправлены в один из лагерей для перемещенных лиц на неопределенное время. Безо всякой возможности судебного пересмотра.



– Не бойся, – тихо проговорил Дарби Шир. Он несколько подтянулся. «Какой же он плюгавый, – подумал Ник. – И безобразный». – Помни обещание Торса Провони, – продолжал Дарби Шир. – И помни еще вот что: твой мальчик в любом случае не получит ранг Государственной гражданской службы. Так что терять тебе нечего.

– Мы можем потерять свободу, – возразил Ник. Однако он колебался. Он пока еще окончательно не вытолкал Дарби Шира из квартиры в общественный коридор. «Предположим, что Провони вернется, – снова сказал он себе, как и множество раз до этого. – Нет, я в это не верю; Провони вот-вот должны поймать». – Нет, – сказал он вслух, – я не желаю иметь с тобой ничего общего. Разрушай свою собственную жизнь; оставь это себе. И... уходи. – Он наконец вытолкнул коротышку в коридор; несколько дверей распахнулись, и разнообразные жильцы, кого-то из которых Ник знал, а кого-то – нет, с интересом уставились на происходящее.

Дарби Шир пристально посмотрел на него, а затем невозмутимо порылся во внутреннем кармане своего потрепанного пальто. Он вдруг показался выше, гораздо лучше владеющим собой... и ситуацией.

– Весьма рад, гражданин Эпплтон, – произнес он, доставая изящное, гладкое черное удостоверение и раскрывая его, – что вы избрали именно такую линию поведения. Я произвожу в этом здании выборочные проверки – по случайным выборкам, так сказать. – Он показал Нику свой официальный идентабель, тускло мерцавший под искусственным освещением. – Офидант ПДР Дарби Шир.

Ник почувствовал, как внутри у него все похолодело, заставив его оцепенеть, лишив дара речи. Все мысли рассеялись – он не мог выговорить ни слова.

– О Господи! – в ужасе вырвалось у Клео; она подошла к нему – через некоторое время за ней последовал и Бобби. – Но ведь мы все сказали верно, разве нет? – спросила она у Дарби Шира.

– Абсолютно верно, – ответил Шир. – Ваши реакции были совершенно адекватными. Всего хорошего. – Он положил гладкую книжечку удостоверения обратно во внутренний карман пальто, тут же улыбнулся и, все так же улыбаясь, проскользнул сквозь кольцо зевак. Буквально в одно мгновение он исчез. Осталась только кучка возбужденных зрителей. И – Ник, его жена и ребенок.

Ник захлопнул входную дверь и повернулся к Клео.

– Ни на миг нельзя расслабляться, – хрипло пробормотал он.

«Как близко это было. Еще какое-то мгновение... и я мог бы предложить ему остаться, – дошло до него. – По старой памяти. В конце концов, я ведь его знал. Когда-то. Наверное, – подумал он, – именно поэтому его выбрали для проведения выборочной проверки на лояльность меня и моей семьи. Господи Боже!» Трясясь от испуга, нетвердой походкой он направился к ванной – к аптечке, где хранился запас таблеток.

– Немножко гидрохлорида флуфеназина, – пробормотал он, потянувшись к спасительному пузырьку.

– Ты принял сегодня уже три таких таблетки, – наставительным тоном заметила Клео. – Хватит. Остановись.

– Все будет в порядке, – ответил Ник. Наполнив водой стаканчик, он немо и поспешно проглотил круглую таблетку.

И почувствовал внутри себя тупую злобу, мгновенную вспышку гнева на Новых Людей и Аномалов, на Государственную гражданскую службу, на всю систему – а затем гидрохлорид флуфеназина подействовал. Злоба улетучилась.

Но не до конца.

– Ты не думаешь, что наша квартира прослушивается? – спросил он у Клео.

– Прослушивается? – Она пожала плечами. – Разумеется нет. Иначе бы нас всех давным-давно забрали из-за тех ужасных вещей, что болтает Бобби.

– Не думаю, что я смогу еще долго это выносить, – проговорил Ник.

– Выносить что? – поинтересовалась Клео.

Он не ответил. Но глубоко внутри себя он знал, кого и что он имел в виду. Это знал и его сын. Сейчас они держались вместе... «Но как долго, – подумал он, – между нами будут сохраняться такие отношения? Пока я подожду и посмотрю, пройдет ли Бобби тестирование для Государственной гражданской службы, – сказал он себе. – А потом решу, что мне делать. Господи помилуй! – ужаснулся он. – О чем это я думаю? Что со мной происходит?»

– А книга-то осталась, – сказал Бобби; нагнувшись, он подобрал рваную, мятую книжку, оставленную Дарби Широм. – Можно мне почитать ее? – спросил он у отца. Пролистав ее, он заметил: – Похоже, она настоящая. Должно быть, полиция отобрала ее у какого-нибудь задержанного Низшего Человека.

– Прочти ее, – раздраженно ответил Ник.

Глава 3

Через два дня в почтовом ящике Эпплтонов появилось официальное правительственное уведомление. Ник тут же вскрыл конверт, сердце его затрепетало от волнения. Все верно – это были результаты тестирования; он пролистал несколько страниц – ксерокопия письменной работы Бобби прилагалась – и наконец добрался до заключения.

– Он провалился, – выдохнул.

– Я так и знал, – сказал Бобби. – Именно поэтому, в первую очередь, я и не хотел проходить тестирование.

Клео всхлипнула.

Ник ничего не сказал и ничего не подумал; он был нем и опустошен. Ледяная рука, холоднее самой смерти, сжала его сердце, убивая в нем все чувства.

Глава 4

Подняв трубку видеофона первой линии связи, Уиллис Грэм, Председатель Совета Чрезвычайного Комитета Общественной Безопасности, шутливо спросил:

– Как там движется дело с поимкой Провони, директор? – Он хихикнул. Один Бог знает, где теперь Провони. Может быть, он давно уже умер на каком-нибудь безвоздушном планетоиде у черта на рогах.

– Вы имеете в виду сообщения для печати, сэр? – каменным голосом осведомился директор полиции Ллойд Барнс.

Грэм рассмеялся:

– Да, расскажите мне, о чем сейчас болтают телевидение и газеты. – Разумеется, он мог даже не вставая с постели включить свой телевизор. Однако ему доставляло удовольствие вытягивать из этого напыщенного ничтожества – директора полиции – крупицы сведений относительно ситуации с Торсом Провони. Цвет лица Барнса обычно давал интересную информацию в духе патологии. А кроме того, будучи Аномалом высшего порядка, Грэм мог непосредственно наслаждаться хаосом, воцарявшимся в голове этого человека, когда речь заходила о чем-либо связанном с поисками беглого изменника Провони.

В конце концов, именно директор Барнс девять лет тому назад освободил Торса Провони из федеральной тюрьмы. Как восстановленного в правах.

– Провони снова собирается ускользнуть у нас из рук, – уныло сообщил Барнс.

– А почему вы не скажете, что он мертв? – Это оказало бы громадное психологическое воздействие на население – в том числе и в тех рядах, где это было бы наиболее желательно.

– Если он снова здесь объявится, будут поставлены под угрозу самые основы нашей власти. Стоит только ему появиться...

– Где мой завтрак? – перебил Грэм. – Распорядитесь, чтобы мне его принесли.

– Есть, сэр, – раздраженно откликнулся Барнс. – Что вы пожелаете? Яичницу с гренками? Жареную ветчину?

– А что, действительно есть ветчина? – удивился Грэм. – Пусть будет ветчина и три яйца. Но проследите, чтобы никаких эрзацев.

Не слишком довольный ролью слуги, Барнс пробормотал «есть, сэр» и исчез с экрана.

Уиллис Грэм откинулся на подушки; человек из его личной прислуги тут же обнаружил свое присутствие и умело приподнял их – теперь они лежали именно так, как полагалось. «Где же, наконец, эта проклятая газета?» – спросил самого себя Грэм и протянул за ней руку; другой слуга заметил его жест и проворно раздобыл три последних номера «Таймс».

Какое-то время Грэм бегло просматривал первые разделы знаменитой старой газеты – ныне находившейся под контролем правительства.

– Эрик Кордон, – наконец произнес он и жестом показал, что собирается диктовать. Немедленно появился стенограф с переносным транскрибером в руках. – Всем членам Совета, – сказал Грэм. – Мы не можем требовать казни Провони – по причинам, указанным директором Барнсом, – но мы можем нанести удар Эрику Кордону. Я имею в виду, что мы можем казнить его. И каким же это будет облегчением. – «Почти таким же, – подумал он, – как если бы мы взяли самого Торса Провони». Во всей подпольной сети Низших Людей Эрик Кордон был самым выдающимся организатором и оратором. И было еще, конечно, множество его книг.

Кордон был подлинным интеллектуалом из Старых Людей – физиком-теоретиком, способным вызвать живой отклик в среде тех разочарованных Старых Людей, что тосковали по прошлому. Кордон был таким человеком, который непременно перевел бы стрелки часов на пятьдесят лет назад, появись у него такая возможность. Впрочем, несмотря на свое уникальное красноречие, он был скорее человеком мысли, а не действия, как Провони: Торс Провони, человек действия, проревевший призыв «найти подмогу», как его бывший друг Кордон сообщил в своих бесчисленных речах, книгах и захватанных брошюрах. Кордон был популярен, но – в отличие от Провони – не представлял собой общественной угрозы. После его казни осталась бы пустота, которую он никогда толком и не заполнял. Несмотря на всю свою привлекательность, для общественности он определенно был лишь мелкой рыбешкой.

Однако большинство Старых Людей этого не понимали. Эрика Кордона окружал ореол героя. Провони был некой абстрактной надеждой; Кордон же реально существовал. И он работал, писал и говорил именно здесь, на Земле.

Подняв трубку видеофона второй линии связи, Грэм сказал:

– Дайте мне, пожалуйста, на большой экран Кордона, мисс Найт. – Он повесил трубку, устроился поудобнее на кровати и снова сунул нос в газетные статьи.

– А продолжение диктовки, господин Председатель Совета? – через некоторое время осведомился стенограф.

– Ах да, – Грэм отпихнул газету в сторону. – Где я остановился?

– «Я имею в виду, что мы можем казнить его. И каким же...»

– Далее, – сказал Грэм и кашлянул, прочищая горло. – Считаю необходимым, чтобы главы всех отделов – вы записываете? – узнали и осмыслили причины, стоящие за моим желанием покончить с этим... как бишь его...

– Эриком Кордоном, – вставил стенограф.

– Ну да, – кивнул Грэм. – Уничтожить Эрика Кордона мы должны по следующим соображениям. Кордон является связующим звеном между Старыми Людьми на Земле и Торсом Провони. Пока жив Кордон, люди как бы чувствуют присутствие Провони. Лишившись Кордона, они потеряют контакт – реальный или какой-то там еще – с этим шныряющим где-то в космосе жалким мерзавцем. В известном смысле Кордон – это голос Провони, пока сам Провони отсутствует. Разумеется, я допускаю, что эта акция может вызвать ответный всплеск недовольства; Старые Люди способны какое-то время бунтовать... однако, с другой стороны, это же может побудить Низших Людей выйти из подполья, что позволит нам наконец добраться до них. В определенном смысле я намерен спровоцировать преждевременную демонстрацию силы со стороны Низших Людей; сразу же после объявления о смерти Кордона последуют мощные всплески негодования, но в конечном счете...

Он замолчал. На большом экране, занимавшем всю дальнюю стену огромной спальни, стало проступать лицо. Худое интеллигентное лицо со впалыми щеками; не слишком широкими скулами, как отметил Грэм, увидев, как они задвигались, когда Кордон начал говорить. Очки без оправы, редкие волосы, тщательно зачесанные поверх лысой макушки.

– Звук, – потребовал Грэм, поскольку губы Кордона продолжали шевелиться безмолвно.

– ...Удовольствием, – гулко прогудел Кордон – звук был включен слишком громко. – Мне известно, что вы заняты, сэр. Однако если вы желаете говорить со мной... – Кордон сделал элегантный жест, – то я готов.

– Где он теперь, черт возьми? – спросил Грэм у одного из своих слуг.

– В Брайтфортской тюрьме.

– Вас хорошо кормят? – осведомился Грэм, обращаясь к лицу на громадном экране.

– О да, вполне, – улыбнулся Кордон, обнажив зубы настолько ровные, что они казались – да наверняка и были – искусственными.

– И вам разрешают писать?

– У меня есть все необходимое, – ответил Кордон.

– Скажите мне, Кордон, – настойчиво спросил Грэм, – зачем вы пишете и говорите всю эту чертовщину? Ведь вы же знаете, что это неправда.

– Правда у каждого своя. – Кордон усмехнулся – скупо и невесело.

– Вы помните тот приговор, вынесенный пять месяцев тому назад, – спросил Грэм, – по которому вам полагалось шестнадцать лет тюремного заключения за измену? Так вот, черт побери, судьи пересмотрели его и изменили меру вашего наказания. Теперь они решили назначить вам смертную казнь.

Выражение мрачного лица Кордона нисколько не изменилось.

– Он слышит меня? – спросил Грэм у слуги.

– О да, сэр. Все в порядке, он вас слышит.

– Мы собираемся казнить вас, Кордон, – продолжил Грэм. – Вам известно, что я могу читать ваши мысли; я знаю, как вы напуганы. – Он говорил правду; внутренне Кордон содрогался. Даже несмотря на то, что их контакт оставался чисто электронным, а Кордон в действительности находился за две тысячи миль от Грэма. Подобные псионические способности всегда поражали Старых – а порой и Новых Людей.

Кордон не ответил. Однако до него, очевидно, дошло, что Грэм начал прослушивать его телепатически.

– В самой глубине души, – сказал Грэм, – вы думаете: «Может быть, мне изменить своей партии. Провони мертв...»

– Я не думаю, что Провони мертв, – запротестовал Кордон, и на лице его появилась оскорбленная мина – первое искреннее выражение с начала беседы.

– Подсознательно, – сказал Грэм. – Вы даже сами этого не осознаете.

– Даже если бы Торс был мертв...

– Ох, перестаньте, – поморщился Грэм. – Мы оба знаем, что, если бы Провони был мертв, вы тут же прикрыли бы вашу пропагандистскую кампанию и исчезли бы из поля зрения общественности на всю вашу последующую интеллектуальную жизнь, будь она проклята.

Внезапно запищал зуммер аппарата связи справа от Грэма.

– Извините, – сказал Грэм и нажал на кнопку.

– Здесь находится адвокат вашей жены, господин Председатель Совета. Вы давали указание впустить его независимо от того, чем вы будете заняты. Так мне впустить его или...

– Впустите его, – перебил Грэм. Кордону он сказал: – Мы известим вас – скорее всего, это сделает директор Барнс – за час до вашей предполагаемой казни. Сейчас я занят, всего хорошего. – Он отключился, и экран стал постепенно тускнеть.

Центральная дверь спальни раскрылась, и в комнату бодрым шагом вошел высокий, изящный, превосходно одетый мужчина с небольшой бородкой и с дипломатом в руках – Гораций Денфельд.

– Знаете, какие мысли я только что прочел в голове Эрика Кордона? – спросил у него Грэм. – Подсознательно он жалеет о том, что вообще примкнул к Низшим Людям – вот он каков, их вождь, – если у них на самом деле есть вождь. Я намерен покончить с их существованием, начав с Кордона. Вы одобряете мое распоряжение о его казни?

Расположившись в кресле, Денфельд открыл дипломат.

– В соответствии с указаниями Ирмы и юридическим нормам мы изменили некоторые – незначительные – пункты соглашения о содержании при раздельном проживании. – Он вручил Грэму подшивку документов. – Не торопитесь, господин Председатель Совета.

– Как вы думаете, что произойдет после смерти Кордона? – спросил Грэм, раскрывая подшивку и начиная бегло просматривать листы бумаги стандартного размера; особое внимание он уделял абзацам, помеченным красным.

– Даже не могу себе представить, сэр, – тотчас ответил Денфельд.

– «Незначительные пункты», – читая, с горечью передразнил Грэм. – Господи Иисусе, она повысила содержание ребенка с двух сотен юксов в месяц до четырех. – Он зашелестел страницами, чувствуя, как его уши запылали от гнева – и от гнетущей тревоги. – И алименты увеличиваются с трех тысяч до пяти. И... – Он добрался до последнего листа, испещренного красными линиями и вписанными карандашом суммами. – Половину моих транспортных расходов – этого она требует. И все, что я получаю за платные речи. – Его шея покрылась теплым, липким потом.

– Однако она позволяет вам оставить себе все ваши заработки от письменных публикаций, которые вы...

– У меня нет никаких письменных публикаций. Что я вам, Эрик Кордон? – Грэм в ярости швырнул документы на кровать; какое-то время он сидел, пылая гневом. Отчасти из-за того, что он только что прочитал, а отчасти из-за этого адвоката, Горация Денфельда, Нового Человека; даже занимая невысокое положение в основных структурах Новых Людей, Денфельд считал всех Аномалов – включая Председателя Совета – лишь продуктами псевдоэволюции. Грэм смог легко выловить из головы Денфельда этот низкий, неизменный тон превосходства и пренебрежения.

– Я должен подумать, – наконец произнес Грэм. «Я покажу это своим адвокатам, – сказал он себе. – Лучшим правительственным адвокатам – из налогового управления».

– Было бы желательно, чтобы вы приняли во внимание вот что, сэр, – заметил Денфельд. – Некоторым образом вам может показаться, что со стороны миссис Грэм довольно несправедливо требовать столь... – Он искал подходящее выражение. – Столь весомую долю вашей собственности.

– Этот дом, – согласился Грэм. – И четыре особняка в Скрэнтоне, штат Пенсильвания. Все это – а теперь еще.

– Однако существенным фактором является то, что ваше отделение от жены любой ценой должно остаться тайным – ради вас же самого, – медовым голосом сказал Денфельд. Его язык порхал меж губ, словно бумажный вымпел на ветру. Поскольку Председатель Совета Чрезвычайного Комитета Общественной Безопасности не может допустить, чтобы на него пала хотя бы тень... ну, назовем это la calugna...

– Это еще что?

– Скандал. Как вам хорошо известно, вокруг имени любого высокопоставленного Аномала или Нового Человека не должно быть никаких сплетен. Однако, учитывая ваше положение...

– Я скорее подам в отставку, – проскрипел Грэм, – чем это подпишу. Пять тысяч юксов алиментов в месяц. Она спятила! – Он поднял голову и внимательно посмотрел на Денфельда. – Что делается с женщиной, когда она получает содержание при раздельном проживании или развод? Она... они хотят всего, любыми путями – хоть припирая к стенке. Дом, особняки, машину, все юксы на свете... – «О Боже», – подумал он и устало вытер лоб. Одному из слуг он сказал: – Принесите мне кофе.

– Есть, сэр. – Слуга засуетился с кофеваркой и немного погодя вручил ему чашку крепкого черного кофе.

Грэм пожаловался, обращаясь к слуге и ко всем присутствующим:

– Что я могу сделать? Она держит меня за горло. – Он положил папку с документами в выдвижной ящик столика рядом с кроватью. – Больше обсуждать нечего, – сказал он Денфельду, – мои адвокаты уведомят вас о моем решении. – Сердито взглянув на ненавистного ему Денфельда, он объявил: – Теперь я займусь другими делами. – Затем он кивнул слуге, который твердо положил руку на плечо адвоката и проводил его к одной из дверей, ведущих из спальни.

Когда дверь за Денфельдом захлопнулась, Грэм откинулся на подушки, размышляя и прихлебывая свой кофе. «Вот бы она нарушила закон... – сказал он себе. – Пусть даже правила дорожного движения – хоть что-нибудь, что поставило бы ее в зависимость от полиции. Если бы мы засекли ее на нарушении пешеходных правил, мы и за это смогли бы зацепиться; она оказала бы сопротивление, использовала бранные слова и выражения, и тогда уже ее можно было привлекать за нарушение общественного порядка... А еще, – подумал он, – если бы только люди Барнса смогли поймать ее на какой-нибудь мелкой уголовщине: например, на приобретении и/или употреблении алкоголя. Тогда (это ему объяснили его собственные адвокаты) мы могли бы подвести ее под неполное материнское соответствие, отобрать детей и предъявить ей обвинение в процессе настоящего развода – который, при таких обстоятельствах, можно было бы сделать публичным».

Однако пока что Ирма имела над ним слишком большую власть. Публичный развод со взаимными претензиями выглядел бы для него действительно скверно, учитывая все то, что Ирма могла бы наскрести из сточной канавы.

Подняв трубку видеофона первой линии связи, он сказал:

– Барнс, мне нужно, чтобы вы нашли ту женщину-агента, Алису Нойес, и прислали ее сюда. Пожалуй, и вам неплохо бы явиться.

Офидант полиции Нойес возглавляла группу, уже почти три месяца пытавшуюся раздобыть хоть какой-нибудь компромат на Ирму. Двадцать четыре часа в сутки за женой Грэма следили видеомониторы полиции... разумеется, без ее ведома. Одна из видеокамер даже демонстрировала то, что происходило в ванной комнате Ирмы, но, к сожалению, не выявила ничего примечательного. Все, что Ирма говорила и делала, все люди, с которыми она виделась, все места, в которые она заходила, – все это было записано на кассетах, хранившихся в денверском ПДР. И все это в сумме не давало ничего.

«Она завела свою собственную полицию, – уныло подумал Грэм, – плешивых бывших сотрудников ПДР, шустривших вокруг нее, пока она ходила по магазинам, развлекалась на вечеринках или навещала доктора Радклиффа, своего зубного врача. Похоже придется мне от нее избавиться, – сказал он себе. – Ни в коем случае мне не следовало заводить себе жену из Старых Людей». Но это произошло очень давно, когда он еще не занимал того высокого положения, которое оказалось у него впоследствии. Чуть ли не все Аномалы и Новые Люди втихую насмехались над ним, а ему это было не по вкусу; он читал мысли – большинство мыслей, исходивших от многих, очень многих людей, – и где-то в самой глубине неизменно находил пренебрежение.

Особенно сильным оно было у Новых Людей.

Пока Грэм лежал, ожидая директора Барнса и офиданта Нойес, он снова принялся изучать «Таймс», наугад открывая ее на одной из трех сотен страниц.

Так он неожиданно натолкнулся на статью о проекте Большого Уха, под которой значилось имя Эймоса Айлда, весьма высокопоставленного Нового Человека, одного из тех, кого Грэм тронуть не мог.

«Итак, эксперимент Большого Уха с фанфарами движется вперед», – язвительно подумал он, читая статью.

«Находящаяся, по общему мнению, за гранью возможного, работа над созданием первого чисто электронного телепатического подслушивающего устройства продвигается убедительными темпами», – заявили на сегодняшней пресс-конференции многочисленным скептически настроенным обозревателям сотрудники корпорации Макмалли, разработчики и создатели так называемого Большого Уха. «Когда Большое Ухо будет введено в действие, – считает Мунро Кэпп, – оно способно будет телепатически отслеживать мысленные волны десятков тысяч лиц, обладая при этом способностью – не зафиксированной у Аномалов – расшифровывать эти необъятные потоки, полные...»

Грэм отшвырнул газету в сторону; она упала шурша на устланный коврами пол. «Будь прокляты эти подонки, Новые Люди, – озлобленно подумал он, бессильно скрипя зубами. – Они угрохают на это миллиарды юксов, а после Большого Уха создадут приспособление, которое сможет заменить ясновидение Аномалов, затем все остальное – одно за другим. Машины-полтергейсты будут раскатывать по улицам и носиться в воздухе. Мы уже не понадобимся.

И тогда... вместо сильного и стабильного двухпартийного государства, которое мы имеем сейчас, возникнет однопартийная система – монолитный монстр, где все ключевые посты займут Новые Люди – на всех уровнях. Тогда прощай Государственная гражданская служба – останутся только тесты на активность коры головного мозга Новых Людей, на наличие этих двух пиков на неврологической кривой, да еще разные постулаты вроде «предмет А равен своей противоположности» и «чем сильнее различие, тем выше соответствие». Боже милостивый!

Может быть, – подумал он, – вся структура мышления Новых Людей представляет собой гигантский розыгрыш. Мы, Старые Люди этого понять не можем; мы просто верим на слово Новым Людям, что это колоссальный шаг вперед в эволюции человеческого мозга. Предположительно, есть некие узлы Роджерса или что-то там еще. Существует материальное отличие их коры головного мозга от нашей. Однако...»

Включился один из переговорников:

– Директор Барнс и женщина – офидант полиции...

– Впустите их, – сказал Грэм. Он отклонился назад, устроился поудобнее, сложил руки на груди и ждал.

Ждал, чтобы сообщить им о своей новой идее.

Глава 5

В восемь тридцать утра Николас Эпплтон появился на работе и приготовился к началу рабочего дня.

Солнце ярко светило в окна небольшого здания его мастерской. Там, внутри, он закатал рукава, одел увеличивающие очки и вставил в розетку штепсель терморезака.

Его босс, Эрл Дзета, тяжелой походкой подошел к нему, засунув руки в карманы брюк цвета хаки; из его заросшего густой щетиной рта свисала итальянская сигара.

– Что скажешь, Ник?

– Мы узнаем лишь через несколько дней, – сообщил Ник. – Они собираются известить нас о результатах по почте.

– Ах да, твой мальчуган. – Дзета положил смуглую здоровенную лапу на плечо Ника. – Ты делаешь слишком мелкую нарезку, – заметил он. – Мне нужно, чтобы она проходила в самую глубину протектора. В эту проклятую шину.

– Но если я еще хоть немного углублюсь... – запротестовал Ник. «Шина лопнет, даже если они наедут на еще не остывшую спичку, – сказал он про себя. – Это все равно, что пристрелить их из лазерного ружья». – Ладно, – сдался он, вся его воинственность куда-то исчезла; в конце концов, Эрл Дзета был его боссом. – Я буду углубляться, пока резак не выйдет с той стороны.

– Попробуй только – я тебя мигом уволю, – сказал Дзета.

– Ты считаешь, что раз уж они покупают этот реактивный...

– Когда три их колеса коснутся общественной мостовой, – перебил Дзета, – наша ответственность закончится. Что бы ни случилось потом – их личные трудности.

Ник вовсе не хотел быть нарезчиком протектора... Тем, кто берет лысую шину и с помощью раскаленного докрасна резака делает в ней новую нарезку – все глубже и глубже, – приводя ее в надлежащий вид. Чтобы она выглядела так, словно весь протектор в порядке. Это занятие он унаследовал от отца, а тот, в свою очередь, научился этому от своего отца. Из поколения в поколение, от отца к сыну; ненавидя эту работу, Ник твердо помнил одно: он был превосходным нарезчиком протектора и всегда им останется. Дзета был не прав; Ник уже сделал достаточно глубокую нарезку. «Я мастер своего дела, – подумал он, – и сам могу решить, какой должна быть глубина канавок».

Неторопливым движением Дзета включил висевший у него на шее радиоприемник. Шумная дешевая музыка – определенного сорта – затрубила из семи или восьми динамиков, размещенных на разбухшем теле толстяка.

Внезапно музыка прекратилась. Наступила тишина, а затем раздался профессионально безразличный голос диктора:

– Пресс-секретарь директора Ллойда Барнса только что сделал заявление о том, что государственный преступник Эрик Кордон, приговоренный к тюремному заключению за акты насилия по отношению к гражданам, был переведен из Брайтфортской тюрьмы в тюремные сооружения в Лонг-Бич, штат Калифорния. На вопрос, означает ли это, что Кордон будет казнен, от представителя ПДР получены заверения, что такого решения пока не было принято. Хорошо информированные, независимые от ПДР источники открыто заявляют, что все это свидетельствует о готовящейся казни Кордона, указывая, что из последних девятисот заключенных ПДР, в разное время переведенных в тюремные сооружения Лонг-Бич, без малого восемьсот были в конечном счете казнены. Вы слушали новости из...

Эрл Дзета судорожным движением надавил на выключатель своего нательного радио; выключив его, он порывисто сжал кулаки, зажмурив глаза и раскачиваясь взад-вперед.

– Проклятые скоты, – прошипел он сквозь зубы. – Они собираются убить его. – Глаза его раскрылись, лицо исказилось в гримасе глубокой и сильной боли... Затем он постепенно взял себя в руки; его мучения, казалось, смягчились. Но они не ушли совсем; его бочкообразное тело было все так же напряжено, когда он пристально посмотрел на Ника.

– Ты Низший Человек, – проронил Ник.

– Ты уже десять лет меня знаешь, – проскрежетал Дзета. Он достал красный носовой платок и тщательно вытер лоб. Руки его тряслись. – Послушай, Эпплтон, – сказал он, уже стараясь придать своему голосу естественность. Спокойствие. Но он все еще не мог унять незаметную для глаза внутреннюю дрожь. Ник чувствовал ее, знал, что она по-прежнему там. Скрытая и погребенная от испуга. – Они и до меня хотят добраться. Если они казнят Кордона, то потом пойдут дальше и выметут нас всех, даже мелюзгу вроде меня. И мы отправимся в лагеря – в эти проклятые, вшивые, вонючие лагеря для интернированных – на Луну. Ты знал о них? Туда-то мы и отправимся. Мы – Низшие Люди. А не ты.

– Я знаю об этих лагерях, – сказал Ник.

– Ты собираешься меня выдать?

– Нет, – покачал головой Ник.

– Они все равно до меня доберутся, – с горечью проговорил Дзета. – Они годами составляли списки. Списки в милю длиной, даже на микрокассетах. У них есть компьютеры; у них есть филеры. Каждый может оказаться филером. Каждый, кого ты знаешь или с кем ты когда-то общался. Слушай, Эпплтон, – смерть Кордона будет означать, что мы боремся не просто за политическое равенство, а за само наше физическое существование. Ты понимаешь, Эпплтон? Возможно, я не слишком тебе по вкусу – видит Бог, мы не очень-то ладим друг с другом, – но неужели ты хочешь, чтобы меня прикончили?

– А что я могу сделать? – спросил Ник. – Не могу же я остановить ПДР.

Дзета выпрямился, его коренастое тело оцепенело в мучительном отчаянии.

– Ты мог бы умереть вместе с нами, – сказал он.

– Хорошо, – ответил Ник.

– Хорошо? – Дзета уставился на него, пытаясь понять. – Что ты имеешь в виду?

– Я сделаю все, что могу, – отозвался Ник. От сказанного у него перехватило дыхание. Теперь все было кончено: у Бобби не оставалось никакого шанса, и династии нарезчиков протектора суждено было продолжаться и дальше.

«Мне следовало бы выждать, – подумал он. – Как-то уж слишком легко это произошло со мной; я даже не ожидал – толком-то я этого до сих пор не понимаю. Наверное, все из-за того, что Бобби провалился. И все-таки я здесь, и я говорю об этом Дзете. Дело сделано».

– Давай зайдем ко мне в кабинет, – хрипло выговорил Дзета, – и откупорим бутылочку пива.

– У тебя есть спиртное? – Этого Ник и вообразить не мог, наказание могло быть слишком велико.

– Мы выпьем за Эрика Кордона, – сказал Дзета, и они пошли.

Глава 6

– Никогда раньше не пил алкоголя, – сказал Ник, когда они сели за стол друг против друга. Его охватило какое-то поразительно странное чувство. – Все время читаешь в газетах, что люди от этого становятся одержимыми, подвергаются полной деградации личности, поражается их мозг. По сути...

– Просто запугивание, – сказал Дзета. – Впрочем, верно, поначалу тебе не следует торопиться. Пей не спеша; пусть оно там уляжется.

– А какое наказание следует за распитие спиртного? – спросил Ник. Он вдруг обнаружил, что ему стало трудно выговаривать слова.

– Год. Окончательно, без возможности досрочного освобождения.

– И дело стоит того? – Комната вокруг него стала казаться нереальной; она потеряла свою вещественность, свою конкретность. – А разве не формируется привыкание? В газетах пишут, что, один раз попробовав, человек уже никогда...

– Да пей ты пиво, – прервал его Дзета; он отхлебнул из своего бокала, опорожняя его без видимых трудностей.

– Знаешь, – пробормотал Ник, – что скажет Клео насчет того, что я выпил?

– Жены все такие.

– Не думаю. Это она такая, а некоторые не такие.

– Да нет, все они такие.

– Почему?

– А потому, – ответил Дзета, – что муж для них – только источник материальных средств. – Он рыгнул, скроил гримасу и откинулся на спинку вращающегося стула, зажав в здоровенной ручище бутылку пива. – Для них... ну вот, смотри. Скажем, у тебя есть какая-то машина – какой-нибудь хитрый, замысловатый механизм, который приносит тебе кучу юксов, если работает как следует. Теперь предположим, что этот механизм...

– И что, жены действительно так относятся к мужьям?

– Точно. – Дзета снова рыгнул, кивнул и передал Нику бутылку пива.

– Но это же не по-человечески, – сказал Ник.

– Точно. Клянусь твоей багрово-зеленой жопой – так оно и есть.

– Я думаю, что Клео беспокоится обо мне потому, что ее отец умер, когда она была еще совсем маленькой. Она боится, что все мужчины... – Он искал нужное слово, но не мог его найти; его мыслительные процессы были теперь сбивчивыми, туманными и необычными. Он никогда раньше не испытывал ничего подобного, и это напугало его.

– Да не беспокойся, – сказал Дзета.

– Я думаю, Клео какая-то пресная, – пробормотал Ник.

– Пресная? Что значит «пресная»?

– Пустая. – Он махнул рукой. – Или, я хотел сказать, пассивная.

– Женщины и должны быть пассивными.

– Но это служит помехой... – Он споткнулся на этом слове и почувствовал, что краснеет от смущения. – Это служит помехой их взрослению.

Дзета наклонился к нему.

– Ты все это говоришь потому, что боишься, что она тебя не одобрит. Ты говоришь, что она «пассивная», но ведь теперь-то, в этом случае, тебе как раз это и нужно. Ты хочешь, чтобы она шла еще дальше; то есть одобряла то, что ты делаешь. Но зачем вообще ей рассказывать? Почему она должна об этом знать?

– Я всегда ей все рассказываю.

– Зачем? – громогласно вопросил Дзета.

– Я обязан так поступать, – ответил Ник.

– Когда мы допьем это пиво, – сказал Дзета, – мы с тобой кое-куда смотаемся. Где, если нам повезет, мы сможем подобрать кое-какой материал.

– Ты имеешь в виду материал о Низших Людях? – спросил Ник и почувствовал, как в груди у него похолодело; он понял, что его затягивают в опасное предприятие. – У меня уже есть брошюра, которую один мой знакомый расценивает как... – Он замолчал, не сумев выстроить фразу. – Я вообще не собираюсь рисковать.

– Ты уже рискуешь.

– Но этого достаточно, – сказал Ник. – Вполне. Сидеть здесь, пить пиво и разговаривать, как мы разговариваем.

– Только один разговор имеет значение, – заявил Дзета. – Тот разговор, который ведет Эрик Кордон. Настоящий материал; не те подделки, что передаются на улице с рук на руки, а то, что на самом деле говорит, вся суть. Я ничего не хочу тебе говорить: я хочу, чтобы он сказал это тебе. Через одну из своих брошюр. И я знаю, где мы можем ее подобрать. – Он встал из-за стола. – Я говорю не о «словах Эрика Кордона». Я говорю о подлинных словах Эрика Кордона, о его иносказаниях и предостережениях, о планах, известных только настоящим членам мира свободных людей. Низким Людям в подлинном смысле, действительном смысле.

– Я не хотел бы делать ничего, что не одобрила бы Клео, – сказал Ник. – Муж и жена должны быть честны друг с другом; если я займусь этим...

– Если она не одобрит – найди себе другую жену, которая одобрит.

– Ты серьезно? – спросил Ник; голова его к тому времени так затуманилась, что он даже не мог понять, серьезен ли Дзета. И действительно ли он имеет в виду именно то, что говорит, – не важно, прав он или нет. – Ты хочешь сказать, что это могло бы разделить нас? – спросил он.

– Это уже разрушило множество браков. В любом случае, разве ты так уж с ней счастлив? Ты же сам сказал, что она «пресная». Это твои слова. Это сказал ты, а не я.

– Это все от спиртного, – пробормотал Ник.

– Конечно, от спиртного, «in vino veritas», – сказал Дзета и ухмыльнулся, показав коричневатые зубы. – Так на латыни; а значит это...

– Я знаю, что это значит, – перебил Ник; теперь он почувствовал злобу, но не мог понять, к кому. К Дзете? «Нет, – подумал он, – к Клео. Я знаю, как она бы к этому отнеслась: “Мы не должны накликать на себя беду. Нас отправят в лагерь для интернированных на Луну, в один из этих ужасных трудовых лагерей”». – А что важнее? – спросил он у Дзеты. – Ведь и ты женат; у тебя жена и двое детей. Чувствуешь ли ты ответствен... – Язык снова отказался ему повиноваться. – Чему ты больше предан? Семье? Или политической деятельности?

– Людям в целом, – ответил Дзета. Он задрал голову, поднес ко рту бутылку и допил остатки пива. Затем он резко, со стуком поставил бутылку на стол. – Давай-ка двигаться, – сказал он Нику. – Знаешь, как в Библии: «Познаете вы истину, и истина освободит вас».

– Освободит? – переспросил Ник, тоже вставая – и находя это для себя затруднительным. – Вот уж это брошюры Кордона вряд ли с нами сделают. Какой-нибудь легавый разузнает наши имена, выяснит, что мы покупаем кордонитскую литературу, и тогда...

– Если все время искать легавых, – съязвил Дзета, – то как тогда вообще жить? Я видел сотни людей, которые покупают и продают брошюры, иногда на тысячи юксов за один заход, и... – он сделал паузу, – иногда сыщики действительно до них докапываются. Или какой-нибудь легавый заприметит тебя, когда ты передаешь несколько юксов торговцу. А затем, как ты говоришь, следует тюрьма на Луне. Но ты должен идти на риск. Жизнь сама по себе уже риск. Ты спрашиваешь себя: «Стоит ли игра свеч?» – и отвечаешь: «Да, стоит». Стоит, будь она проклята. – Он надел пальто, открыл дверь конторы и вышел на солнце.

Ник, видя, что Дзета не оглядывается, после продолжительной паузы неторопливо последовал за ним. Он догнал его у припаркованного скиба Дзеты.

– Думаю, тебе надо начинать присматривать себе другую жену, – сказал Дзета; он открыл дверцу скиба и протиснул свою массу к рычагу управления. Ник, тоже забравшись внутрь, захлопнул дверцу со своей стороны. Дзета ухмыльнулся, поднимая скиб в утреннее небо.

– Тебя это, во всяком случае, не касается, – проворчал Ник.

Дзета не ответил; он сосредоточился на управлении скибом. Повернувшись к Нику, он заявил:

– Сейчас я могу вести как угодно – мы пустые. А вот на обратном пути мы будем с грузом, и ни к чему, чтобы какой-нибудь офидант ПДР опустил нас за неправильный поворот или превышение скорости. Верно?

– Верно, – согласился Ник и почувствовал, как его охватывает леденящий страх. Он уже стал неизбежным – тот путь, которым они следовали; теперь с него было не сойти. «А почему? – спросил он себя. – Я твердо знаю, что должен довести это до конца, но почему? Чтобы показать, что я не боюсь, что какой-нибудь филер вычислит нас? Чтобы показать, что я не под каблуком у жены? По множеству дурацких причин, – подумал он, – а главное – потому что я пью алкоголь, самое опасное вещество – после разве что синильной кислоты, – которое только можно усвоить. Ладно, – подумал он, – будь что будет».

– Чудный денек, – сказал Дзета. – Голубое небо, никаких облаков, за которыми кто-то может прятаться. – Довольный собой, он взмыл вверх; Ник молча съежился в кресле и беспомощно сидел, пока скиб плавно двигался вперед.

Остановившись у телефона-автомата, Дзета позвонил; разговор состоял лишь из нескольких малопонятных выражений.

– У него есть? – спросил Дзета. – Он там? Ладно. Ну, порядок. Спасибо. Пока. – Он повесил трубку. – Не нравится мне играть в эти игры, – сказал он. – Когда звонишь по телефону. Можно рассчитывать только на то, что за один день делается столько телефонных звонков, что все им просто не зафиксировать.

– А как же закон Паркинсона? – спросил Ник, пытаясь спрятать свой страх за ложной бравадой. – «Если что-то может произойти...»

Забравшись обратно в скиб, Дзета ответил:

– Этого еще не произошло.

– Но в конечном итоге...

– В конечном итоге, – заметил Дзета, – смерть до всех нас доберется. – Он запустил двигатель скиба, и они снова круто взмыли вверх.

Вскоре они оказались над обширными жилыми районами города; нахмурившись, Дзета стал вглядываться вниз.

– Все эти чертовы дома похожи, как близнецы, – пробормотал он. – С воздуха их хрен различишь. Но это и хорошо; он спрятался в самой гуще этих десяти миллионов преданно верящих в Уиллиса Грэма, Аномалов, Новых Людей и всю остальную лажу. – Скиб внезапно спикировал. – Вот сюда, – сказал Дзета. – Знаешь, а это пиво меня зацепило – правда зацепило. – Он ухмыльнулся Нику. – А ты похож на чучело совы – твоя голова, кажется, может сделать полный оборот вокруг шеи. – Он захохотал.

Они опустились на крышу, на посадочную площадку. Кряхтя, Дзета выбрался из скиба; Ник выбрался тоже, и они направились к лифту. Понизив голос, Дзета сказал:

– Если нас остановят офиданты и спросят, что мы здесь делаем, мы скажем, что хотим отдать одному парню ключи от скиба, которые мы забыли отдать ему, когда ставили на прикол его скиб.

– Но это же ерунда, – возразил Ник.

– Почему ерунда?

– Потому что если бы у нас были ключи от его скиба, он не смог бы вернуться сюда.

– Хорошо, мы скажем, что это второй набор ключей, который он просил нас заказать для него – точнее, для его жены.

На пятидесятом этаже лифт остановился; они прошли по устланному коврами коридору, никого не встретив. Потом Дзета внезапно замедлил шаг, быстро огляделся по сторонам и постучал в дверь.

Дверь отворилась. За ней стояла девушка – невысокая и черноволосая, с каким-то странным, хулиганистым обаянием; с курносым носом, чувственными губами, элегантным овалом лица. От нее веяло женской магией; Ник сразу же это уловил. «Ее улыбка вспыхивает, – подумал он, – освещает все ее лицо, пробуждая его к жизни».

Дзета, похоже, был не слишком рад видеть ее.

– А где Дэнни? – спросил он негромко, но внятно.

– Входите. – Она растворила дверь. – Он скоро будет.

Несколько обеспокоенный, Дзета вошел, жестом показав Нику следовать за ним. Он не стал представлять их с девушкой друг другу, а вместо этого прошел через гостиную прямо в ванную комнатушку, затем в отгороженный закуток гостиной, служивший кухней, прокрадываясь, как большая кошка.

– Здесь все чисто? – вдруг спросил он.

– Да, – кивнула девушка. Она взглянула снизу вверх в лицо Ника. – Я тебя раньше не видела.

– У тебя здесь что-то нечисто, – сказал Дзета; он стоял у мусоропровода, шаря там рукой; внезапно он вынул оттуда пакет, который был прикреплен где-то внутри. – Ну и лопухи вы, ребята.

– Я и не знала, что он там, – резко и твердо ответила девушка. – Все равно, он был закреплен так, что, если бы какая-нибудь ищейка и прорвалась в дверь, мы легко смогли бы сбросить его вниз, и никаких улик бы не осталось.

– А они закупорили бы мусоропровод, – бросил Дзета. – И поймали бы пакет где-нибудь на втором этаже, до того, как он попал бы в печь.

– Меня зовут Чарли, – обращаясь к Нику, сказала девушка.

– Девушка по имени Чарли? – удивился он.

– Шарлотта. – Она протянула руку для пожатия. – Знаешь, а я, кажется, догадалась, кто ты такой. Ты нарезчик протектора у Дзеты в мастерской.

– Да, – кивнул он.

– И тебе нужна подлинная брошюра? А платить за нее будешь ты или Дзета? Ведь Дэнни больше не намерен отпускать в кредит; ему нужны юксы.

– Заплачу я, – сказал Дзета. – По крайней мере, на этот раз.

– Они всегда так делают, – заметила Чарли. – Первая брошюра бесплатно; вторая стоит пять юксов; следующая – десять; потом...

Дверь квартиры открылась. Все замерли, затаив дыхание.

За дверью стоял симпатичный парень, представительный, превосходно одетый, со светлыми вьющимися волосами и большими глазами; и все же, несмотря на всю его привлекательность, какое-то напряженное выражение сковывало его лицо, делая его неприятным и жестоким. Он быстро оглядел Дзету, затем Ника – за несколько безмолвных мгновений. Потом он захлопнул за собой дверь. Заперев ее на засов, он прошел через комнату к окну, выглянул наружу, постоял там, грызя ноготь большого пальца, – он излучал вокруг себя какие-то зловещие вибрации, словно должно было произойти что-то ужасное, что-то, что разрушило бы весь мир... «Словно, – подумал Ник, – он сам собирается это сделать. Он собирается всех нас избить». Этот парень источал ауру силы, но сила эта была нездоровой; она была какой-то перезревшей, как и его слишком большие темные глаза и вьющиеся волосы. «Дионис из сточных канав этого города, – подумал Ник. – Итак, это торговец. Тот, от кого мы получим подлинные тексты».

– Я заметил твой скиб на крыше, – обращаясь к Дзете, проговорил парень, словно сообщая об обнаружении следов какого-нибудь злодейства. – А это кто такой? – спросил он, кивнув головой в сторону Ника.

– Один мой знакомый, который хочет кое-что купить, – ответил Дзета.

– А, в самом деле? – Этот парень, Дэнни, подошел к Нику и рассмотрел его поближе. Изучил его одежду, лицо...

«Он выносит мне приговор», – понял Ник. Происходил какой-то жуткий поединок, суть которого была ему совершенно неясна.

Внезапно большие, выпученные глаза Дэнни метнулись в сторону – он уставился на кушетку, на лежащую там, завернутую в бумагу, брошюру.

– Я вытащил ее из мусоропровода, – сказал Дзета.

– Ну ты, сучка, – проговорил Дэнни, обращаясь к девушке. – Я же тебе сказал, чтобы здесь все было чисто. Ты понимаешь? – Он свирепо уставился на нее; она взглянула на него снизу вверх, губы ее были обеспокоенно полураскрыты, а глаза широко распахнулись в тревоге. Резко повернувшись, Дэнни подобрал брошюру, сорвал с нее обертку и пролистал страницы. – Ты получила ее от Фреда, – сказал он. – Сколько ты за нее заплатила? Десять юксов? Двенадцать?

– Двенадцать, – ответила Чарли. – Ты псих. Прекрати вести себя так, словно думаешь, что один из нас стукач. Ты видишь стукача в каждом, кого лично...

– Как тебя зовут? – спросил Дэнни у Ника.

– Не говори ему, – сказала Чарли.

Повернувшись к ней, Дэнни замахнулся; она спокойно наблюдала за ним, лицо ее было неподвижным и твердым.

– Ну, валяй, – проговорила она. – Ударь меня, и я пну тебя туда, где у тебя до конца дней не заживет.

– Это мой служащий, – сказал Дзета.

– Ну да, – едко произнес Дэнни. – И ты знаешь его всю жизнь. Скажи еще, что он твой брат.

– Это правда, – ответил Дзета.

– Чем ты занимаешься? – спросил Дэнни у Ника.

– Нарезаю протектор, – ответил Ник.

Дэнни улыбнулся; все его повадки изменились, словно никаких проблем больше не существовало.

– В самом деле? – спросил он и рассмеялся. – Какая работа! Какое призвание! И ты, конечно, получил его по наследству от отца?

– Да, – ответил Ник и ощутил ненависть; все, что он мог сделать, – это спрятать ее, и он хотел ее спрятать; он чувствовал, что боится Дэнни – возможно, оттого, что вместе с ним в комнате были другие, и ему это от них как бы передалось.

Дэнни протянул ему руку.

– Ладно, нарезчик протектора, значит, ты хочешь купить брошюру на пятак или гривенник? У меня есть и те, и другие. – Он залез под свою кожаную куртку и вытащил пачку брошюр. – Это именно то, что надо, – сказал он. – Все подлинные; я сам знаю парня, который их печатает. Там, в мастерской, я видел настоящую рукопись Кордона.

– Раз уж я плачу, – сказал Дзета, – то пусть будет брошюра за пятак.

– Я предлагаю взять «Этические принципы Настоящего Человека», – сказала Чарли.

– Да-а? – язвительно протянул Дэнни, пристально разглядывая ее. Как и раньше, она смело встретила его взгляд, и Ник подумал: «А она ему не уступит. Она способна ему противостоять. Но зачем? – задумался он. – Стоит ли вообще находиться рядом с таким неуравновешенным человеком? Да, – подумал он, – я чувствую его неуравновешенность и неистовство. В любое время, в любую секунду он способен выкинуть все, что угодно. У него амфетаминный склад характера. Вероятно, он принимает большие дозы какого-либо амфетамина – орально или инъекциями. Впрочем, возможно, для того, чтобы заниматься этой работой, он просто вынужден так поступать».

– Я возьму ее, – заявил Ник. – Ту, что она предложила.

– Она уже окрутила тебя, – сказал Дэнни. – Как она всегда окручивает всех – каждого мужчину. Она просто дура. Тупая, мелкая шлюха.

– Ты педераст, – бросила Чарли.

– От лесбиянки слышу, – ответил Дэнни.

Дзета достал бумажку в пять юксов и передал ее Дэнни; он явно хотел завершить сделку и уйти.

– Я тебя раздражаю? – вдруг спросил Дэнни у Ника.

– Нет, – осторожно ответил Ник.

– Некоторых я раздражаю, – заявил Дэнни.

– Это уж точно, – заметила Чарли. Протянув руку, она взяла у него пачку брошюр, отыскала нужную и вручила ее Нику, улыбаясь при этом своей светящейся улыбкой.

«Ей лет шестнадцать, – подумал он, – никак не больше. Дети, играющие в игру жизни и смерти, ненавидящие и дерущиеся, но, вероятно, и оказывающиеся вместе, когда приходит беда. Вражда между этой девушкой и Дэнни, – догадался он, – скрывает глубокую привязанность. Они каким-то образом действовали сообща. Симбиотические отношения, – предположил он, – не слишком привлекательные на вид, но тем не менее неподдельные. Дионис из канавы, – подумал он, – и маленькая, прелестная, упрямая девушка, способная – или только пытающаяся – совладать с ним. Вполне вероятно, ненавидящая его, но в то же время неспособная его покинуть. Потому, наверное, что он привлекателен для нее физически и выглядит в ее глазах настоящим мужчиной. Потому что он упрямее ее, а она это уважает. Потому что она сама настолько упряма, что знает, чего это стоит».

Но какому же человеку она принадлежит! Растаявшему, как какой-то липкий фрукт в слишком жарком климате; лицо его было мягким, растекшимся – и лишь сверкание глаз оживляло его черты.

«Я должен был бы предположить, – подумал он, – что все это, распространение и продажа произведений Кордона, будет выглядеть благородно, идеалистично. Но это, по-видимому, не так. Работа парня нелегальна; она привлекает тех, кто непринужденно обращается со всякими нелегальными вещами, а такие люди сами по себе представляют определенный тип. Объект торговли их просто не интересует; их интересует сам факт того, что он нелегален, а значит – люди заплатят за него большие, очень большие деньги».

– Ты уверена, что теперь здесь все чисто? – спросил Дэнни у девушки. – Знаешь, я ведь здесь живу; я бываю здесь по десять часов в день. Если здесь что-нибудь найдут... – Он крадучись ходил по комнате, напоминая своими повадками какого-то зверя: гнетущая подозрительность, помноженная на ненависть.

Внезапно он подобрал напольную лампу. Он осмотрел ее, затем достал из кармана монету, открутил три винта, и пластинка основания лампы упала ему на ладонь. А затем из полой рукоятки вывалились три свернутых в трубку брошюры.

Дэнни повернулся к стоявшей неподвижно девушке; лицо ее было спокойно – внешне, во всяком случае; впрочем, Ник заметил, как губы ее плотно сжались, словно она готовилась к чему-то.

Замахнувшись правой рукой, Дэнни ударил ее – метил в глаз, но промазал. Она сумела увернуться, хотя и не совсем удачно – удар пришелся ей в голову, над ухом. И тут она с удивительным проворством схватила его вытянутую руку и, подняв к своему лицу его кисть, впилась в нее зубами – глубоко, в самое мясо. Дэнни завопил, молотя ее свободной рукой, пытаясь вырвать кисть из ее зубов.

– Помогите мне! – крикнул он Дзете и Нику.

Ник, понятия не имевший, что делать, направился было к девушке, слушая собственное бормотание: он уговаривал ее отпустить Дэнни, втолковывая ей, что она может прокусить нерв и тогда рука останется парализованной. Дзета, однако, просто схватил ее за подбородок, надавил толстыми, в темных пятнах, пальцами на суставы и раскрыл ей челюсти; Дэнни тут же отдернул руку и стал рассматривать укушенное место; теперь он казался ошеломленным, но скоро, очень скоро, лицо его снова запылало яростью. И на этот раз какой-то убийственной яростью; глаза его выпучились так, что, казалось, вот-вот выпрыгнут из глазниц. Он нагнулся, поднял лампу и занес ее над головой Чарли.

Тяжело дыша, Дзета схватил его; он держал парня могучим захватом и одновременно, задыхаясь, кричал Нику:

– Забери ее отсюда. Увези ее куда-нибудь, где он ее не найдет. Ты что, не видишь? Он же алкоголик. Они способны на все. Уходи!

В каком-то трансе Ник взял девушку за руку и быстро вывел из квартиры.

– Можешь взять мой скиб, – задыхаясь, выпалил ему вслед Дзета.

– Ладно, – ответил Ник; он повел девушку вперед, к лифту, – она шла, не сопротивляясь, маленькая и легкая.

– Нам лучше бегом добраться до крыши, – сказала Чарли. Она казалась спокойной, улыбаясь ему своей светящейся улыбкой, которая делала таким невообразимо прелестным ее лицом.

– Ты боишься его? – спросил Ник, когда они ступили на эскалатор и бросились вверх по нему, перепрыгивая через ступеньки. Он все еще держал ее за руку, а она по-прежнему ухитрялась не отставать от него. Гибкая и воздушная, она обладала какой-то свойственной лишь животным стремительностью и в то же время почти сверхъестественной плавностью движений. «Как лань», – подумал он, пока они продолжали подниматься.

Далеко внизу под ними на эскалатор вбежал Дэнни.

– Стойте! – завопил он дрожащим от возбуждения голосом. – Мне надо добраться до больницы, чтобы там осмотрели укус. Довезите меня до больницы!

– Он всегда так говорит, – невозмутимо объяснила Чарли, равнодушно воспринявшая жалобный вой парня. – Не обращай на него внимания – будем надеяться, что он нас не догонит.

– Он что, часто так с тобой поступает? – задыхаясь, спросил Ник, когда они добрались до посадочной площадки на крыше и пустились бежать к припаркованному скибу Дзеты.

– Он знает, чем я на это отвечу, – сказала Чарли. – Ты видел, что я сделала – я укусила его, а он не выносит, когда его кусают. Тебя никогда не кусал взрослый человек? И ты никогда не думал, какие при этом бывают ощущения? А я могу сделать еще кое-что: я встаю у стены, плотно прижавшись к ней спиной и разведя руки в стороны, – и я пинаю, обеими ногами. Как-нибудь я обязательно тебе это покажу. Только запомни: никогда не трогай меня, если я не хочу, чтобы меня трогали. Никому не удастся сделать это и уйти просто так.

Ник помог ей забраться в скиб, обежал его кругом и скользнул к рычагу управления со стороны водителя. Он запустил мотор, и тут у выхода с эскалатора появился запыхавшийся Дэнни. Увидев его, Чарли захохотала от восторга – девчоночьим смехом; она закрывала обеими руками рот и раскачивалась из стороны в сторону; глаза ее сияли.

– Ох ты, Боже мой, – выдохнула она. – Как он зол! И ничего не может поделать. Вперед!

Нажав на силовую кнопку, Ник снялся с места; их скиб, такой старый и потрепанный на вид, имел модифицированный мотор, который Дзета собрал своими руками; он усовершенствовал буквально каждую движущую часть. Так что на своем скибе Дэнни никогда бы их не догнал. Если он, конечно, тоже не модифицировал свой скиб.

– Что ты можешь сказать о его скибе? – спросил Ник у Чарли, которая сидела, аккуратно приглаживая волосы и приводя себя в порядок. – Нет ли у него...

– Дэнни не может заниматься ничем, что требует ручного труда. Очень ему не нравится пачкать руки. Но у него «Шеллингберг-8», с мотором Б-3. Так что он может летать очень быстро. Иногда, если нет другого движения – например, поздно ночью, – он разгоняется до всех пятидесяти.

– Нет проблем, – сказал Ник. – Эта старая погремушка разгоняется до семидесяти или даже до семидесяти пяти. Если, конечно, верить Дзете. – Скиб стремительно двигался, то сливаясь с утренним потоком движения, то выходя из него. – Я сброшу его с хвоста, – заявил Ник. Позади он заметил ярко-пурпурный «Шеллингберг». – Это он? – спросил он у Чарли.

Она посмотрела, обернувшись, и ответила:

– Да, это он. У Дэнни единственный пурпурный «Шеллингберг-8» во всех Соединенных Штатах.

– Я заберусь в движение, где погуще, – сказал Ник и стал спускаться к уровню, заполненному скибами, рассчитанными на короткий полет. Как только он сел на хвост одному из скибов, два других безобидных скиба тут же пристроились за ним. – А здесь я поверну, – сообщил он, когда справа, раскачиваясь, появился воздушный шар с надписью: «Хастингс-авеню». Он свернул, оказавшись – как и рассчитывал – полностью скрытым в рядах медленно двигавшихся скибов, искавших место для парковки. Большинством из них управляли женщины, отправившиеся за покупками.

Никаких признаков пурпурного «Шеллингберга-8». Он огляделся по сторонам, пытаясь найти его.

– Ты от него оторвался, – констатировала Чарли. – Он полагается на скорость – только где-нибудь в стороне от движения, – добавила она, – как ему показалось, с восторгом. – Он слишком нетерпелив; здесь он никогда не ездит.

– И что он теперь, по-твоему, сделает? – спросил Ник.

– Сдастся. В любом случае, от этого сумасшествия он оправится суток через двое. Но еще примерно сорок восемь часов он будет смертельно опасен. Вообще-то с моей стороны действительно очень глупо было прятать брошюры в лампе; здесь он прав. Но мне по-прежнему не нравится, когда меня бьют. – Она задумчиво потерла то место над ухом, куда он ее ударил. – Он больно бьет, – сказала она. – Но не выносит, когда ему дают отпор; я слишком мала, чтобы толком его ударить – так, чтобы это подействовало, – но ты видел, как я кусаюсь.

– Да уж, – отозвался он. – Это был укус столетия. – Он не хотел продолжать эту тему.

– Очень мило с твоей стороны, – сказала Чарли. – Ты совершенно посторонний человек и так помогаешь мне – хотя совсем меня не знаешь. Ты даже не знаешь моей фамилии.

– Меня вполне устраивает Чарли, – ответил он. Это, похоже, удовлетворило ее.

– Но я не слышала твоего имени, – сказала девушка.

– Ник Эпплтон.

Она засмеялась своим булькающим смехом, прикрывая пальцами рот.

– Это имя мог бы носить какой-нибудь литературный персонаж. «Ник Эпплтон». А может быть, частный сыщик. Или один из телеведущих.

– Это имя указывает на компетентность, – сказал Ник.

– Ну, ты действительно компетентен, – согласилась она. – Я имею в виду, что ты вытащил нас – меня – оттуда. Спасибо.

– Где ты собираешься провести следующие сорок восемь часов? – спросил Ник. – Пока он не остынет.

– У меня есть другая квартира; ею мы тоже пользуемся. Мы переправляем товар с одной квартиры на другую – на тот случай, если на нас будет выписан ОА-ордер. Обыск и арест, как тебе известно. Но они нас не подозревают. У родителей Дэнни куча денег и много разных связей; как-то раз, когда вокруг нас стала околачиваться ищейка, один высокий чин из ПДР, друг Дэнниного папы, позвонил куда надо, чтобы от нас отстали. Это был единственный случай, когда у нас возникли проблемы.

– Не думаю, что тебе следует идти на эту квартиру, – сказал Ник.

– Это почему? Там все мои вещи.

– Отправляйся туда, где он тебя не найдет. Он может убить тебя. – Ник читал разные статьи об изменениях личности, которым подвергаются алкоголики. О том, сколько звериной ярости зачастую выплескивается наружу, о фактически патологической структуре личности, о быстро прогрессирующей мании и неистовой параноидальной подозрительности. Ну вот, теперь-то он сам столкнулся с этим, увидел алкоголика. И ему это не понравилось. Нет ничего удивительного в том, что власти признали это противозаконным – действительно противозаконным: если им удавалось изловить алкоголика, то обычно он на всю оставшуюся жизнь оказывался в психодидактическом рабочем лагере. Или пока он не был в состоянии нанять какого-нибудь крупного юриста, который в свою очередь мог бы оплатить дорогостоящее индивидуальное тестирование, ставящее целью доказать, что период пристрастия к алкоголю закончился. Но на самом деле он, конечно, никогда не заканчивался. Одержимый алкоголем оставался таковым навсегда – несмотря на операцию Плата на промежуточном мозге, области мозга, контролирующей оральные потребности.

– Если он будет меня убивать, – сказала Чарли, – то и я убью его. А вообще-то он напуган куда больше меня. У него куча всяких страхов; почти все, что он делает, делается от страха – или, я бы сказала, в панике. Он все время находится в какой-то истерической панике.

– А что, если бы он не пил?

– Он все равно был бы напуган; потому и пьет... Но не впадает в бешенство, пока не напьется; он просто хочет куда-нибудь убежать и спрятаться. Но этого он не может сделать – потому что думает, что люди наблюдают за ним и понимают, что он торговец, – и тогда он пьет; потом все это и происходит.

– Но ведь когда он пьет, – сказал Ник, – он привлекает к себе внимание; а это как раз и есть то, чего он пытается избежать. Разве не так?

– Может быть, и нет. Может быть, он хочет, чтобы его поймали. Он ведь и палец о палец не ударил, чтобы чем-нибудь заняться до того, как начал торговать книжками, брошюрами и микрокассетами; его всегда обеспечивала семья. А теперь он пользуется доверчи... – как это говорится?

– Доверчивостью, – подсказал Ник.

– Это значит – когда ты хочешь верить?

– Да. – Смысл был примерно тот.

– Ну вот, он пользуется доверчивостью людей, поскольку они – очень многие из них – слепо верят в Провони, понимаешь? В то, что он вернется. Во всю эту лажу, которую ты в избытке найдешь у Кордона.

Ник недоверчиво спросил:

– Ты хочешь сказать, что вы – те, кто торгует произведениями Кордона, те, кто продает их...

– Мы не обязаны в это верить. Разве тот, кто продает кому-нибудь бутылку спиртного, обязательно сам должен быть алкоголиком?

Эта логика, во всей своей строгости, поразила его.

– Значит, это только из-за денег, – заключил он. – Вероятно, ты и не читала, что там, в этих брошюрах; ты знаешь их только по названиям. Как служащий на торговом складе.

– Кое-что я читала. – Она повернулась к нему, по-прежнему потирая лоб. – О Господи, у меня разболелась голова. У тебя дома нет чего-нибудь вроде дарвона или кодеина?

Глава 7

– Нет, – ответил он, внезапно ощутив тревожную неловкость. «Она хочет остаться со мной, – подумал он, – на ближайшие пару суток». – Послушай, – предложил он, – давай я отвезу тебя в мотель – любой, случайно выбранный. Дэнни там ни за что тебя не найдет; а я оплачу две ночи.

– Проклятье, – сказала Чарли, – там у них есть этот главный регистратор местонахождения и контрольный центр, которые фиксируют имя каждого, кто занимает номер в любом отеле или мотеле Северной Америки; за два юкса Дэнни может узнать это с помощью обычного телефонного звонка.

– Мы используем чужое имя, – настаивал Ник.

– Нет. – Она покачала головой.

– Но почему? – Его неловкость все нарастала; внезапно он почувствовал, что она прилипает к нему, как наклейка, – он никак не мог оторвать ее от себя.

– Я не хочу оставаться одна, – ответила Чарли, – потому что если он действительно найдет меня одну в номере какого-нибудь мотеля, то он точно вышибет из меня дух – не так, как ты видел, а по-настоящему. Я должна быть с кем-то; надо, чтобы рядом были люди, которые...

– Я не смог бы остановить его, – честно признался Ник. Даже Дзета, со всей его силищей, не смог задержать Дэнни дольше, чем на какие-то секунды.

– Он не станет с тобой драться. Просто он не захочет, чтобы кто бы то ни было посторонний видел, что он со мной будет делать. Хотя... – Она сделала паузу. – Мне бы не следовало тебя впутывать. Это нечестно по отношению к тебе. Представь, что у тебя дома разгорелась бы драка и нас всех повинтило бы ПДР, а потом они нашли бы у тебя брошюру, которую ты получил от нас... Наказание тебе известно.

– Я выброшу ее, – сказал он. – Теперь же. – Он опустил боковое стекло скиба и полез во внутренний карман за маленькой книжицей.

– Значит, Эрик Кордон идет на втором месте, – равнодушным тоном, без осуждения, сказала Чарли. – А на первом месте идет защита меня от Дэнни. Разве это не странно? Оч-чень странно!

– Конкретный человек важнее теоретических...

– Тебя еще не поймали на крючок, мой сладенький. Ты еще не читал Кордона; когда прочтешь, будешь думать по-другому. Хотя в моей сумочке все равно есть еще две брошюры – так что ничего не изменится.

– Выбрось их.

– Нет, – ответила Чарли.

«Да, – подумал он, – товар нашел своего любителя. Она не выбросит эти брошюры и не позволит мне оставить ее в мотеле. Что же мне теперь делать? Просто крутиться в этом проклятом внутригородском движении, пока не кончится горючее? Но и в этом случае все время существует опасность, что тот “Шеллингберг-8” снова покажется, и с нами тут же будет покончено: вероятно, он протаранит нас и прикончит всех заодно. Если только из головы Дэнни еще не выветрился алкоголь».

– Я женат, – откровенно сказал он. – И у меня есть ребенок. Я не могу сделать ничего такого, что...

– Ты уже это сделал. Когда позволил Дзете узнать, что тебе нужна брошюра; ты ввязался в игру в то мгновение, когда вы с Дзетой постучали в дверь нашей квартиры.

– Даже раньше, – кивая, согласился Ник; это была правда. «Так скоро, – подумал он. – Не успел и глазом моргнуть, как уже взял на себя обязательства». Впрочем, все это накапливалось долго и постепенно. То сообщение о предполагаемой казни Кордона – именно оно – привело его к решению, и с того мгновения Клео и Бобби оказались в опасности.

С другой стороны, ПДР только что проверило его, использовав в качестве приманки Дарби Шира. И Ник – вместе с Клео – прошел это испытание. Итак, если принимать во внимание статистическую вероятность, у него был хороший шанс в ближайшее время не попасть под проверку.

Но он не мог обманывать себя. «Вероятно, они следят за Дзетой, – подумал он. – И об этих двух квартирах они знают. Они вообще знают все, что им нужно; вопрос только в том, когда они пожелают сделать свой ход».

В этом случае действительно было уже слишком поздно. Он мог бы идти и до конца – позволить Чарли остаться с ним и Клео на пару суток. Кушетка в гостиной вполне могла стать койкой; друзья иногда оставались у них ночевать.

Однако эта ситуация резко отличалась от других случаев.

– Ты можешь остаться у нас с женой дома, – решился он, – если только избавишься от тех брошюр, что у тебя в сумочке. Тебе не обязательно их уничтожать – разве ты не можешь просто бросить их в каком-нибудь месте, которое тебе знакомо?

Чарли, не ответив, достала одну из брошюр, перелистала страницы, а затем прочитала вслух:

– «Мера человека – не в его интеллекте. Она и не в том, как высоко он забрался в этом уродливом обществе по служебной лестнице. Мера человека заключается вот в чем: как скоро он может откликнуться на призыв своего собрата о помощи? И какую частицу себя сможет он отдать? Ибо, жертвуя по-настоящему, ничего не получаешь взамен – или, во всяком случае...»

– Ну, нет; когда жертвуешь, то что-то и получаешь взамен, – возразил Ник. – Ты что-то кому-то жертвуешь, а потом он возвращает тебе услугу, жертвуя что-нибудь взамен. Это же очевидно.

– Это не жертва, а сделка. Послушай-ка вот это: «Бог учит нас...»

– Бог умер, – перебил Ник. – Его останки были найдены в 2019 году. Они плавали в космосе неподалеку от Альфы Центавра.

– Там были обнаружены останки какого-то организма, в несколько тысяч раз более совершенного, чем мы, – сказала Чарли. – И он наверняка мог создавать пригодные для обитания миры и заселять их другими живыми организмами, сотворенными по своему образу и подобию. Но это не доказывает, что он был Богом.

– Я думаю, это и был Бог.

– Давай я останусь у тебя на эту ночь, – сказала Чарли, – а может быть, если будет необходимо, – только если это действительно будет необходимо – и на следующую. Ладно? – Она взглянула на него снизу вверх, яркая ее улыбка купалась в лучах невинности. Словно она, как маленькая киска, просила только блюдечко молока – и ничего больше. – Не бойся Дэнни – он тебе ничего не сделает. Если он кого-нибудь и побьет, то только меня. Но вряд ли он исхитрится найти твою квартиру – куда ему. Он не знает твоего имени; он не знает...

– Он знает, что я работаю на Дзету.

– Дзета не боится его. Дзета может из него котлету сделать...

– Ты сама себе противоречишь, – сказал Ник; или так ему, по крайней мере, показалось. Возможно, на него все еще действовал алкоголь. Он задумался: когда же все это выветрится? Через час? Через два? Так или иначе, скибом он, по всей видимости, управлял нормально – пока еще ни один офидант ПДР не остановил его и не сцепился с ним буксировочным лучом.

– Ты боишься, что скажет твоя жена, – сказала Чарли. – Если ты приведешь меня домой. Ей много чего придет в голову.

– Ну да, и это тоже, – ответил он. – А еще тот закон, который называется «Изнасилование несовершеннолетней». Тебе ведь нет еще двадцати одного, да?

– Мне шестнадцать.

– Тогда, как видишь...

– Ладно, – беспечно сказала она. – Приземляйся и высади меня.

– А деньги у тебя есть? – спросил он.

– Нет.

– Но ты справишься?

– Да. Я всегда могу справиться. – Она говорила безо всякой злости; казалось, она не обвиняет его за нерешительность.

«Возможно, что-то похожее происходило между ними и раньше, – задумался он. – И другие, подобно мне, были в это втянуты. С самыми благими намерениями».

– Я скажу тебе, что может с тобой произойти, если ты возьмешь меня к себе домой, – сказала Чарли. – Тебя могут свинтить за хранение кордонитского материала. Тебя могут свинтить за изнасилование несовершеннолетней. Твоя жена – которая тоже будет арестована за хранение кордонитского материала – бросит тебя, и так никогда и не поймет и не простит тебя. И все же ты не можешь так просто оставить меня, потому что я девушка и мне некуда пойти...

– К друзьям, – перебил Ник. – У тебя должны быть друзья, к кому бы ты могла пойти. – «Или они слишком боятся Дэнни?» – задумался он. – Ты права, – чуть погодя сказал он. – Я не могу так просто оставить тебя.

«Похищение, – подумал он. – Меня вполне могли бы обвинить и в этом, если только Дэнни собирается обратиться в ПДР». Впрочем, Дэнни не мог, не должен был этого сделать, поскольку тогда он автоматически был бы задержан как распространитель кордонитского материала. Он не мог на это отважиться.

– Странная ты девчонка, – сказал он Чарли. – С одной стороны – сама наивность, а с другой – упряма, как складская крыса. – «Может быть, торговля нелегальной литературой сделала ее такой? – задумался он. – Или это получилось по-другому... она уже выросла твердой и упрямой – потому и стала тяготеть к этому занятию». Он взглянул на нее, внимательно изучая ее одежду. «Она слишком хорошо одета, – подумал он, – все это дорогие шмотки. Может быть, она жадная до вещей – тогда это способ заработать достаточно юксов, чтобы удовлетворить свою жадность. Для нее это одежда. А для Дэнни – “Шеллингберг-8”. Без этого они были бы обычными подростками – из тех, что ходят в школу в джинсах и просторных свитерах. Зло – подумал он, – на службе у добра». Впрочем, точно ли писания Кордона были добром? Раньше он никогда не видел подлинной брошюры Кордона; теперь она у него, похоже, оказалась, и он мог сам прочитать ее и поразмыслить. «И оставить Чарли с собой, если это окажется добром? – задумался он. – А если нет – то швырнуть ее этим волкам – Дэнни и патрульным машинам, в которых сидят постоянно прислушивающиеся телепатические Аномалы».

– Я – сама жизнь, – сказала девушка.

– Что? – ошеломленно переспросил Ник.

– Для тебя я – сама жизнь. Сколько там тебе, тридцать восемь? Сорок? Что же ты узнал? Сделал ли ты хоть что-нибудь? Смотри на меня, смотри. Я – сама жизнь, и пока я с тобой, часть ее переходит тебе. Теперь ты не чувствуешь себя таким старым, правда ведь? Теперь, когда я сижу рядом в этом скибе.

– Мне тридцать четыре, – сказал Ник, – и я совсем не чувствую себя старым. Кстати говоря, пока я сижу здесь с тобой, я чувствую себя старше, а не моложе. И ничего мне не переходит.

– Перейдет, – сказала она.

– Ты знаешь это по опыту, – произнес Ник. – Со старшими мужчинами. До меня.

Открыв сумочку, она достала оттуда зеркальце и пудреницу; она стала проводить аккуратные полосы от глаз, по щекам и к подбородку.

– Ты используешь слишком много косметики, – заметил он.

– Чудесно, ты еще назови меня шлюхой за два юкса.

– Что? – переспросил он, уставившись на нее; его внимание было мгновенно отключено от утреннего движения.

– Ничего, – ответила она. Потом закрыла пудреницу и положила ее вместе с зеркальцем обратно в сумочку. – Не хочешь ли выпить спиртного? – спросила она. – У нас с Дэнни куча знакомых торговцев. Я могла бы даже раздобыть тебе бутылку – как его там? – шотландского виски.

– Сделанного Бог знает где, на каком-нибудь с неба свалившемся самогонном аппарате, – подхватил Ник.

Ее охватил безудержный смех; она сидела, склонив голову и закрывая рукой глаза.

– Представляю себе, как самогонный аппарат машет крыльями в ночном небе, направляясь к новому месту расположения. Где его не отыщет ПДР. – Она продолжала смеяться, сжимая голову так, словно этот образ отказывался ее покинуть.

– От алкоголя можно ослепнуть, – сказал Ник.

– Ерунда. Слепнут от древесного спирта.

– А ты уверена, что различишь их?

– А как можно вообще быть в чем-то уверенным? Дэнни в любой момент может поймать нас и прикончить; то же самое может сделать и ПДР... но это просто не очень вероятно, и ты должен следовать тому, что вероятно, а не тому, что возможно. Возможно все, что угодно. – Она улыбнулась ему. – Но ведь это и хорошо, понимаешь? Это значит, что всегда можно надеяться; так говорит он, Кордон, – это я помню. Кордон без конца это повторяет. На самом деле у него есть не так уж много, что сказать, но это я помню. Мы с тобой можем полюбить друг друга; ты можешь уйти от своей жены, а я – от Дэнни; тогда он совсем свихнется – запьет мертвую – и прикончит нас всех, а потом себя. – Она засмеялась, ее светлые глазки заиграли. – Но разве это не здорово? Разве ты не понимаешь, как это здорово?

Он не понимал.

– Ничего, поймешь, – посочувствовала Чарли. – А пока что не отвлекай меня минут десять – я должна придумать, что скажу твоей жене.

– Я сам скажу ей, – заявил Ник.

– Ты все испортишь. Это сделаю я. – Она зажмурила глаза, сосредоточиваясь. Он продолжал вести скиб, направляясь уже в сторону своей квартиры.

Глава 8

Фред Хафф, личный секретарь директора ПДР Барнса, положил на стол своего начальника какой-то список и сказал:

– Прошу прощения, господин директор, но вы давали указание делать ежедневный отчет о квартире 3XX24J – он перед вами. Мы использовали контрольные пленки с записями голосов, чтобы опознать тех, кто туда заходил. Сегодня там было только одно лицо – я имею в виду, одно новое лицо. Некий Николас Эпплтон.

– Звучит не очень громко, – заметил Барнс.

– Мы прогнали это через компьютер – тот, что мы взяли внаем у Вайомингского университета. Он представил интересную экстраполяцию, поскольку там имелись все предварительные данные на этого Николаса Эпплтона – его возраст, занятия, происхождение, семейное положение, имеет ли детей, привлекался ли...

– Прежде он ни в какой форме не нарушал закон.

– Вы хотите сказать, что его ни разу не ловили. Мы и это выяснили у компьютера. Какова вероятность того, что этот конкретный человек умышленно нарушит закон – на уровне уголовного преступления? Компьютер ответил: «Вероятно, нет, не нарушит».

– Но он сделал это, когда пришел в 3XX24J, – язвительно проговорил Барнс.

– Это факт; отсюда и прогностическое заключение компьютера. Исходя из этого и других сходных с ним случаев, происшедших за последние несколько часов, компьютер заявляет, что сообщение о готовящейся казни Кордона уже пополнило ряды кордонитского подполья на сорок процентов.

– Чушь, – отозвался директор Барнс.

– Таковы статистические данные.

– Вы имеете в виду, что они примкнули в знак протеста? Открыто?

– Нет, не открыто. Но в знак протеста.

– Запросите компьютер, какова будет реакция на объявление о смерти Кордона.

– Он не может ответить. Данных недостаточно. Впрочем, он это просчитал, но есть столько возможных вариантов, что фактически это ни о чем не говорит. Десять процентов: массовое восстание. Пятнадцать процентов: отказ поверить тому, что...

– Что имеет наивысшую вероятность?

– Вера в то, что Кордон мертв, а Провони – еще нет, в то, что он жив и вернется. Даже без Кордона. Следует помнить, что тысячи – подлинных или поддельных – произведений Кордона все время продолжают циркулировать по всей Земле. Его смерть не сможет положить этому конец. Вспомните Че Гевару – знаменитого революционера двадцатого века. Даже после его смерти оставленный им дневник...

– Или Иисуса Христа, – перебил Барнс. Придя в некоторое уныние, он стал размышлять. – Убейте Христа – и получите Новый Завет. Убейте Че Гевару – и получите его дневник – книгу наставлений о том, как достичь власти над всем миром. Убейте Кордона...

На столе Барнса загудел зуммер.

– Слушаю, господин Председатель Совета, – сказал Барнс в переговорник. – Офидант Нойес у меня. – Он кивнул ей, и она встала из-за стола, отодвинув обитый кожей стул. – Мы сейчас будем. – Он жестом предложил ей следовать за ним, ощущая к ней в то же время стойкую неприязнь.

Он вообще не любил женщин, работающих в полиции, а в особенности тех, которые носили униформу. Женщина, как он давно уже для себя решил, не должна носить униформу. Женщины-осведомительницы не раздражали его, поскольку им ни в коей мере не приходилось отказываться от своей женственности. Офидант полиции Нойес была беспола – по-настоящему, физиологически. Она подверглась операции Снайдера – так что и официально, и фактически она не была женщиной; она не имела соответствующих половых органов, грудей; ее бедра были узки, как у мужчины, а лицо – непроницаемо и безжалостно.

– Только подумай, – обратился к ней Барнс, когда они прошли по коридору – мимо двойных рядов вооруженной полицейской охраны – и оказались перед искусно отделанной массивной дубовой дверью Уиллиса Грэма, – как было бы славно, если бы ты в конце концов сумела обнаружить что-нибудь на Ирму Грэм. Очень жаль. – Он слегка подтолкнул ее, когда дверь растворилась, и они вошли в спальню-канцелярию Грэма. Весь заваленный различными разделами «Таймс», Грэм лежал на своей громадной кровати с хитроватым выражением на лице.

– Господин Председатель Совета, – обратился к нему Барнс, – это офидант Алиса Нойес, специально занимавшаяся получением материалов, касающихся морального облика вашей жены.

– Я уже видел вас раньше, – сказал ей Грэм.

– Совершенно верно, господин Председатель Совета, – кивнула Алиса Нойес.

Грэм спокойно произнес:

– Нужно, чтобы моя жена была убита Эриком Кордоном во время прямой трансляции всемирного телевизионного канала.

Барнс воззрился на него. Грэм совершенно невозмутимо встретил его взгляд; в выражении его лица по-прежнему бросалась в глаза какая-то хитринка.

После некоторой паузы Алиса Нойес заметила:

– Ее, безусловно, будет очень легко прикончить. Какое-нибудь роковое столкновение скибов во время одной из ее поездок за покупками в Европу или Азию, которые она постоянно предпринимает. Но чтобы Эрик Кордон...

– Это необходимое условие, – заявил Грэм.

После еще одной паузы Алиса Нойес поинтересовалась:

– Прошу прощения, господин Председатель Совета, но предполагается, что мы сами должны разработать этот проект, или у вас есть какие-либо идеи по поводу того, как мы могли или должны были бы действовать? Чем больше вы смогли бы сказать нам, тем выгоднее было бы наше положение в смысле действия – вплоть до практического исполнения.

Грэм пристально посмотрел на нее.

– Короче говоря, вы хотели сказать, что я знаю, как это выполнить?

– Я также нахожусь в затруднении, – подключился к разговору директор Барнс. – Прежде всего я пытаюсь представить себе то воздействие, которое будет оказано на обычных граждан, если Кордон сделает что-то подобное.

– Тогда они поймут, что вся эта любовь, жертвенность, взаимопомощь, сопереживание и сотрудничество Старых Людей, Новых Людей и Аномалов... Они поймут, что все это была одна высокопарная болтовня. А я избавлюсь от Ирмы. Не забывайте про эту сторону дела, директор, не забывайте про эту сторону.

– А я и не забываю про эту сторону дела, – сказал Барнс, – но я по-прежнему не представляю, как это можно выполнить.

– На казни Кордона, – сказал Грэм, – будут присутствовать все высшие чины правительства, а также их жены – включая мою жену.

Кордона приведут человек десять из вооруженной полицейской охраны. Телевизионные камеры будут все это показывать – не забывайте об этом. Затем, совершенно неожиданно, просто по какой-то случайности, Кордон выхватывает у офиданта ручное оружие, метит в меня, но промахивается и приканчивает Ирму, которая, разумеется, будет сидеть рядом со мной.

– Боже милостивый, – с трудом вымолвил директор Барнс; ему показалось, что какая-то чудовищная тяжесть нависла над ним. – Предполагается, что нам придется изменить мозг Кордона так, что он вынужден будет это сделать? Или мы просто предложим ему, если он только...

– Кордона мы к тому времени уже прикончим, – сообщил Грэм. – Самое позднее – за день до этого.

– Тогда как...

– Его мозг, – объяснил Грэм, – будет заменен синтетическим нейроконтролируемым туфтонгом, который направит Кордона – вернее, этот предмет – на те действия, которые будут для нас желательны. Это довольно несложно. Мы поручим Эймосу Айлду провести эту операцию.

– Тому самому Новому Человеку, который создает Большое Ухо? – переспросил Барнс. – Вы намерены предложить ему помочь вам проделать это?

– Примерно так, – ответил Грэм. – Если он откажется, я прекращу всякое финансирование проекта создания Большого Уха. И мы найдем какого-нибудь другого Нового Человека, способного выскрести мозг Кордона... – Он вдруг замолчал, поскольку Алису Нойес передернуло. – Простите. Удалить, его мозг, если это вас больше устраивает. По-моему – так одно и то же. Ну, что вы на это скажете, Барнс? Разве это не превосходно? – Он сделал паузу. Ответом было молчание. – Ответьте же.

– Это наверняка бы способствовало, – осторожно проговорил Барнс, – дискредитации движения Низших Людей. Однако риск слишком велик. Этот риск перевешивает предполагаемую выгоду; вам следует взглянуть на это дело именно под таким углом... Принимая во внимание все соответствующие аспекты.

– А в чем риск?

– Во-первых, вам придется вовлечь в это Нового Человека высшего уровня – а это сделает вас зависимым от них, что для вас совершенно нежелательно. И потом, эти лабораторные синтетические мозги, которые они делают в своих исследовательских центрах... Они ненадежны. Оно может взбеситься и перестрелять всех, включая вас. У меня нет ни малейшего желания быть там, когда эта тварь завладеет оружием и начнет выполнять свою программу; ради сохранности своей жизни я предпочел бы оказаться как можно дальше оттуда.

– Так, значит, эта идея вам не нравится? – спросил Грэм.

– Можете истолковать мои слова именно так, – ответил Барнс, пылая негодованием. Что, разумеется, не ускользнуло от Грэма.

– А вы что думаете, Нойес? – спросил Грэм у женщины-полицейского.

– Я думаю, – ответила Нойес, – что это самый сказочно бесподобный план, с каким мне когда-либо приходилось сталкиваться.

– Видите? – сказал Барнсу Грэм.

– И когда же вы пришли к такому заключению? – полюбопытствовал Барнс. – Ведь только что, когда господин Председатель Совета говорил о...

– Там был просто вопрос выбора слов – вся эта сумятица с выскребыванием, – ответила Нойес. – Однако теперь я вижу проблему в перспективе.

– Это лучшая идея из всех, какие когда-либо приходили ко мне за все годы, проведенные мной на Государственной службе и на этом высшем посту, – гордо заявил Грэм.

– Возможно, и так, – устало согласился Барнс. – Может быть, она именно такова. – «Что, – подумал он, – очень точно тебя характеризует».

Поймав мысль Барнса, Грэм нахмурился.

– Просто мимолетная, случайная мысль, – тут же сказал Барнс. – Сомнение, которое, уверен, очень скоро рассеется. – На какое-то мгновение он забыл о телепатической способности Грэма. Впрочем, даже если бы он и помнил, от этой мысли он бы никуда не делся.

– Совершенно верно, – кивнул Грэм, уловив и это. – А не хотите ли вы уйти в отставку, Барнс? – спросил он. – И оградить себя от этого дела?

– Никак нет, сэр, – почтительно ответил Барнс.

– Ладно, – кивнул Грэм. – Тогда как можно скорее свяжитесь с Эймосом Айлдом, удостоверьтесь в том, что он воспринимает это как государственную тайну, и предложите ему начать изготовление искусственного аналога мозга Кордона. Пусть будут сняты все необходимые энцефалограммы – или как это называется, с чем они там носятся...

– Энцефалограммы, – кивнув, подтвердил Барнс. – Полное, всеобъемлющее исследование сознания Кордона – мозга, во всяком случае.

– Вам не следует забывать о том образе, – напомнил Грэм, – в котором Ирма предстает для общества. Мы-то знаем, какова она в действительности, но они думают о ней как о доброй, щедрой, милостивой благодетельнице, спонсирующей благотворительные общества и коммунальные работы по общему украшению – например, устройству плавающих в небе садов. Хотя нам известно...

– Значит, – прервал его Барнс, – общественность будет думать, что Кордон убил прелестное безобидное создание. Совершил чудовищное преступление – даже с точки зрения Низших Людей. Все обрадуются, когда Кордон будет «убит» сразу же после своего зверского, бесчувственного поступка. Но это в том случае, если мозг Айлда достаточно хорош, чтобы одурачить Аномалов – телепатов. – Сам он тут же представил, как синтетический мозг рикошетом ведет Кордона по всей арене казни, и тот сотнями косит людей.

– Нет, – откликнулся Грэм, снова ухватив его мысли. – Мы сразу же его пристрелим. Здесь нет никакой возможности лопухнуться. Шестнадцать вооруженных мужчин, все превосходные стрелки... Они мгновенно прикончат его.

– Мгновенно, – холодно повторил Барнс, – после того, как он умудрится поразить одного конкретного человека из тысячной толпы. Он бы должен быть чертовски хорошим стрелком.

– Но ведь все будут думать, что он метил в меня, – напомнил Грэм. – И я буду сидеть в первом ряду... А Ирма – рядом со мной.

– В любом случае его наверняка не удастся уложить «мгновенно», – заметил Барнс. – Секунда-другая обязательно пройдет, пока он будет стрелять. А если он чуть-чуть смажет – ведь вы-то будете сидеть рядом с ней.

– Гм, – задумался Грэм, покусывая губы.

– Промах в несколько дюймов, – продолжал Барнс, – и убиты будете вы, а не Ирма. Я считаю, что попытка соединить ваши проблемы с Кордоном и Низшими Людьми и ваши проблемы с Ирмой, сведя все к одному большому театральному и красочному финалу, слегка... – Он задумался. – Для этого есть какое-то греческое слово.

– Terpsichore, – подсказал Грэм.

– Нет, – ответил Барнс. – Hubris. Пытающийся достичь слишком многого; заходящий слишком далеко.

– Я по-прежнему согласна с господином Председателем Совета, – отрывистым, холодно-малиновым тоном заявила Алиса Нойес. – Вероятно, это очень смелое решение. Но оно разрешает сразу столько проблем. Человек, находящийся у руля власти, – такой, как господин Председатель Совета, – должен быть способен принять именно такое решение, постараться использовать отчаянные меры для поддержания функционирования всей системы. Одним этим шагом...

– Я подаю в отставку с поста директора полиции, – вдруг проронил Барнс.

– Почему? – удивился Грэм; до этого в голове Барнса не мелькнуло ни одной отчетливой мысли, которая предупредила бы Грэма, – решение, по сути, взялось ниоткуда.

– Потому что это будет, скорее всего, означать вашу смерть, – ответил Барнс. – Потому что Эймос Айлд запрограммирует его убить вас, а не Ирму.

– У меня есть кое-какая идея, – сказала Алиса Нойес. – Когда Кордона поведут к центру арены, Ирма Грэм спустится туда со своего места с белой розой в руке. Она протянет ее Кордону, а тот в это мгновение выхватит оружие у зазевавшегося охранника и пристрелит ее. – Она неприятно улыбнулась, ее обычно тусклые глаза сверкали. – Это должно навсегда сокрушить их. Такой зверский и бесчувственный акт – только сумасшедший убил бы женщину, несущую ему белую розу.

– Почему белую? – спросил Барнс.

– Что – «почему белую»? – переспросила Нойес.

– Да розу эту, розу, будь она проклята!

– Потому что это символ невинности, – ответила Нойес.

Уиллис Грэм, все еще хмурясь и покусывая губы, сказал:

– Нет, так не пойдет. Должно казаться, что он хочет убить меня, поскольку для этого у него есть свои мотивы. А какие у него могут быть мотивы убивать Ирму?

– Убить ту, кого вы любите больше всех.

Барнс рассмеялся.

– Что смешного? – поинтересовался Грэм.

– Может быть, это и сойдет, – ответил Барнс. – Это и есть самое смешное. А еще: «Убить ту, кого вы любите больше всех». Позвольте цитировать вас, Нойес? Образцовое предложение, которое должны заучить все школьники; пример для грамматического разбора.

– Академистика, – огрызнулась Нойес.

Грэм, с побагровевшим лицом, прорычал Барнсу:

– Мне нет дела до ее грамматики. Мне нет дела до моей грамматики. Мне нет дела вообще до чьей-либо грамматики. Мне есть дело только до того, что это хороший план и что она с ним согласна, а вы к настоящему моменту уже подали в отставку. Поэтому в дальнейшем права голоса по этому вопросу у вас не будет... Во всяком случае, если я решу удовлетворить вашу просьбу. Мне придется об этом подумать. Как-нибудь я вам скажу; вы можете подождать. – К этому моменту, пока он критическим взглядом окидывал все дело, голос его превратился в какое-то отстраненное бормотание. И вдруг он взглянул на Барнса и сказал: – У вас странное настроение. Обычно вы поддерживаете все, что я предлагаю. Что вас так задело?

– 3XX24J, – ответил Барнс.

– Это еще что?

– Пробная квартира Низших Людей, за которой мы установили наблюдение. Мы проделывали на вайомингском компьютере статистический анализ, связанный с характеристиками тех, кто туда заходит.

– И вы просто получили известия, которые вам не нравятся.

– Я получил совсем немного известий, – сказал Барнс. – Самый обычный гражданин, услышав, очевидно, что Кордона собираются казнить, сразу же вступил на путь борьбы. Один из тех, кстати говоря, кого мы только что проверили. Компьютеру это совсем не понравилось. Такой перепад, такое колебание лояльности – и за столь короткое время... Возможно, объявление о казни Кордона было ошибкой – той ошибкой, которую мы еще можем исправить. «Судьи» могут снова изменить свое мнение. – Не меняя выражения лица, он ехидно добавил: – Господин Председатель Совета, я предлагаю немного изменить ваш план. Пусть оружие Кордона, как и он сам, будет фальшивым. Он целится и «стреляет» – а в это же самое мгновение спрятанный где-нибудь неподалеку от Ирмы снайпер делает настоящий выстрел. В этом случае шансы поразить вас будут практически сведены к нулю.

– Хорошая мысль, – кивнул Грэм.

– Вы отнесетесь к такому предложению серьезно? – спросил Барнс.

– Это хорошее предложение. Оно устраняет тот элемент, о котором вы упоминали, а именно...

– Вы должны отделить вашу общественную жизнь от личной, – сказал Барнс. – А у вас они перемешаны.

– И я вам кое-что еще скажу, – произнес Грэм, по-прежнему багровый и хриплый. – Этот юрист Денфельд... Мне нужно, чтобы в его квартиру были подброшены какие-нибудь книжки и брошюры Кордона – а затем я желаю видеть скандал, который разразится, когда его поймают с поличным. И мы упакуем его в Брайтфортскую тюрьму, к Кордону. Чтобы они там друг с другом поговорили.

– Денфельд может рассказать, – заметила Алиса Нойес. – А Кордон может все это записать. А остальные заключенные могут это прочесть.

– Я думаю, – заявил Грэм, – что способность разом решать мои общественные и личные проблемы – это подлинное проявление моей врожденной гениальности; это соответствует принципу «бритвы Оккама», если вы понимаете, о чем я говорю. Вы понимаете, о чем я говорю?

Ни Барнс, ни Нойес не ответили. Барнс задумался о том, как бы забрать назад свою просьбу об отставке – сделанную поспешно и без внимания к тому, что сулит ему будущее. И, думая об этом, он понял, что Уиллис Грэм, как всегда, к нему прислушивается.

– Не беспокойтесь, – сказал Грэм. – Вам нет нужды уходить в отставку. А знаете, мне действительно понравился этот прием со снайпером, помещенным неподалеку от нас с Ирмой, который будет готов прикончить ее, когда Кордон выпалит из своего поддельного оружия. Да, меня это привлекает; спасибо вам за ценный вклад.

– К вашим услугам, – ответил Барнс и подавил в себе неприязнь и мгновенно взбурлившие мысли.

– Меня не волнует, – сказал Грэм, – что вы думаете. Меня волнует только то, что вы делаете. Можете чувствовать какую угодно вражду – это не имеет значения до тех пор, пока вы уделяете моему проекту полное и пристальное внимание. Мне нужно, чтобы это было сделано поскорее... Кордон может умереть и без нас – или еще там что-нибудь. Нам нужно как-то назвать этот проект. Придумать кодовое название. Так как мы его назовем?

– Варавва, – сказал Барнс.

– Я не уловил смысла, но название мне нравится, – отметил Грэм. – Прекрасно, отныне проект будет называться «операция Варавва». На это название мы обязательно будем ссылаться как при письменном, так и при устном обмене информацией.

– Варавва, – повторила Алиса Нойес. – Там была какая-то ситуация, где из двух человек казнили не того.

– Ого, – сказал Грэм. – Что же, для меня это по-прежнему звучит неплохо. – Он раздраженно потеребил нижнюю губу. – А как звали того человека, который был казнен без вины?

– Иисус из Назарета, – ответил Барнс.

– Вы что, проводите аналогию? – вопросил Грэм. – Этот Кордон похож на Христа?

– Дело уже сделано, – сказал Барнс. – Во всяком случае, позвольте мне еще кое-что отметить. Все произведения Кордона направлены против насилия и принуждения. Немыслимо, чтобы он попытался кого-то убить.

– В этом-то все и дело, – терпеливо объяснил Грэм. – Самая суть. Это дискредитирует все, что он написал. Я разоблачу его как лицемера; все его книжки и брошюры будут обесценены. Понимаете?

– Это аукнется, – сказал Барнс.

– Вам и в самом деле не нравятся мои способы решения проблем, – произнес Грэм, испытующе глядя на него.

– Я считаю, – сказал Барнс, – что в данном случае вы поступаете в высшей степени опрометчиво.

– Что это означает? – спросил Грэм.

– Недостаточно здраво.

– Вы хотите сказать, что я душевнобольной?

И тут директор Барнс сдался; он позволил своим тягостным мыслям взять верх и погрузился в молчание. Никто, казалось, этого не заметил.

– Итак, мы приступаем к проекту «Варавва», – бодро произнес Грэм и улыбнулся широкой радостной улыбкой.

Глава 9

Услышав условленный стук, Клео Эпплтон открыла входную дверь. «Домой в середине дня? – удивилась она. – Должно быть, что-то случилось».

А затем она увидела рядом с мужем невысокую девушку лет под двадцать, хорошо одетую, заметно накрашенную, с белозубой улыбкой – словно Клео была ей давно знакома.

– Вы, должно быть, Клео, – сказала улыбающаяся девушка. – Очень рада видеть вас – особенно после того, что Ник о вас рассказал. – Они с Ником вошли в квартиру; девушка стала рассматривать обстановку, расцветку стен: все подмечая, она опытным взглядом оценивала декор. Клео от этого занервничала и почувствовала себя неловко... «Хотя все должно было быть наоборот. Кто же эта девушка?» – недоумевала она.

– Да, – кивнула Клео. – Я миссис Эпплтон.

Ник закрыл за ними дверь.

– Она прячется от своего парня, – сказал он жене. – Он попытался избить ее, а она убежала. Здесь он не сможет ее найти, потому что не знает, кто я и где живу, – так что здесь она в безопасности.

– Кофе? – спросила Клео.

– Кофе? – переспросил Ник.

– Я поставлю кофе, – сказала Клео. Она рассмотрела девушку и оценила ее привлекательность, даже несмотря на обилие косметики. И то, какая она была миниатюрная. «У этой девушки, наверное, возникали сложности с покупкой одежды такого маленького размера... Сложности, о которых я могла бы только мечтать», – подумала Клео.

– Меня зовут Шарлотта, – представилась девушка. Она уселась на кушетку в гостиной и стала расстегивать свои высокие сапожки. Широкая, уверенная улыбка так и не покидала ее лица; она смотрела снизу вверх на Клео чуть ли не с любовью. С любовью! К человеку, которого она видела первый раз в жизни.

– Я сказал ей, что она может у нас переночевать, – сообщил Ник.

– Хорошо, – отозвалась Клео. – Из кушетки можно сделать кровать. – Она зашла в отгороженную кухню и налила три чашки кофе. – Что тебе положить в кофе? – спросила она девушку.

– Пожалуйста, – сказала Шарлотта, легко поднимаясь и подходя к ней, – не стоит так уж обо мне беспокоиться. Мне ничего не нужно, кроме какого-то места, где я могла бы остаться на пару, дней, – места, о котором не знает Дэнни. И мы оторвались от него, мы стряхнули его в том движении. Так что на самом деле нет никакой возможности для... – Она развела руками. – Какой-нибудь сцены. Я обещаю.

– Ты так и не сказала, что тебе положить в кофе.

– Ничего.

Клео передала ей чашку.

– Замечательный кофе, – похвалила Шарлотта.

С двумя чашками в руках Клео вернулась в гостиную, отдала Нику его чашку и устроилась на черном пластиковом стуле. Ник с девушкой сидели бок о бок на кушетке – словно на смежных сиденьях в кинотеатре.

– Вы, конечно, вызвали полицию? – спросила Клео.

– Полицию? – с недоуменным выражением на лице переспросила Шарлотта. – Нет, конечно нет. Он все время так делает; я просто убегаю и жду – я знаю, сколько это продлится. А затем возвращаюсь. Полицию? Чтобы они арестовали его? Он же умрет в тюрьме. Ему необходима свобода; он обязательно должен летать по большим открытым пространствам, очень быстро, в своем скибе, «Пурпурной морской корове», как мы его зовем. – Затем она с серьезным видом отхлебнула кофе.

Клео задумалась. Ее чувства были смятенны и хаотичны. «Она какая-то странная, – подумала она. – Мы ее не знаем; мы даже не знаем, говорит ли она правду о своем приятеле. Может быть, тут что-то другое? Может быть, она скрывается от полиции? Но Нику она, похоже, нравится; похоже, он ей доверяет. А если она говорит правду, то мы просто обязаны позволить ей остаться. – И затем Клео подумала: – Она, без сомнения, прелестна. Может быть, Ник именно поэтому хочет, чтобы она осталась; возможно, у него к ней... – она подыскивала слово, – особый интерес? Если бы она не была так хороша собой, стал бы он приводить ее сюда, чтобы она осталась с нами? Но это не очень похоже на Ника. Разве что он сам не осознавал своих истинных чувств; он знал, что хочет помочь этой девушке, но сам толком не знал, почему. Наверное, мы должны рискнуть», – решила Клео.

– Мы будем очень рады, если ты останешься с нами столько, – сказала она вслух, – сколько тебе нужно.

Лицо Шарлотты при этом просто засияло от удовольствия.

– Я повешу твое пальто, – сказала Клео, когда девушка выскользнула из него – Ник галантно предложил ей свою помощь.

– Нет-нет, это совсем не нужно, – возразила Шарлотта.

– Если ты собираешься остаться здесь, – сказала Клео и взяла у Шарлотты пальто, – то тебе придется его повесить. – Она отнесла его к единственному платяному шкафу в квартире, открыла дверцу, потянулась за вешалкой – и заметила в одном из карманов пальто поспешно свернутую брошюру. – Кордонитская литература, – произнесла она вслух, вынув брошюру из кармана. – Ты Низший Человек.

Шарлотта перестала улыбаться; теперь она выглядела встревоженной – очевидно было, что мысли ее мечутся, пока она в спешке подыскивала слова для ответа.

– Значит, вся эта история насчет ее приятеля – ложь, – сказала Клео. – За ней гонятся сыщики – вот почему ты хочешь спрятать ее здесь. – Она вернула Шарлотте пальто и брошюру. – Ты не можешь здесь оставаться, – сказала она.

Ник пробормотал:

– Мне надо было бы предупредить тебя, но... – Он махнул рукой. – Я же знал, что именно так отреагируешь. И не ошибся.

– А насчет Дэнни – правда, – ровным, спокойным голосом произнесла Шарлотта. – Я прячусь именно от него. За мной не гонятся сыщики. А вы только что прошли выборочную проверку – Ник сказал мне. Эту квартиру теперь никто не станет проверять в ближайшие... черт возьми, месяцы. А может быть – и годы.

Клео стояла, протягивая Шарлотте пальто.

– Если она уйдет, – заявил Ник, – я уйду вместе с ней.

– На здоровье, – сказала Клео.

– Ты серьезно? – спросил Ник.

– Серьезно.

Шарлотта встала с кушетки.

– Я не собираюсь стоять между вами. Это нечестно... Я пойду. – Она повернулась к Нику. – Все равно спасибо, – сказала она. Затем она взяла у Клео свое пальто, накинула его и направилась к двери. – Я понимаю ваши чувства, Клео, – добавила она и улыбнулась своей яркой – но теперь крайне сдержанной – улыбкой. – Всего хорошего.

Ник быстро двинулся вслед за ней и, положив ей руку на плечо, остановил ее у двери.

– Нет, – сказала Шарлотта и с какой-то, казалось, необычной для женщины силой высвободилась. – Прощай, Ник. По крайней мере мы озадачили «Пурпурную морскую корову». Вот смех. Ты отличный пилот; много парней пытались стряхнуть скиб Дэнни с хвоста, но ты единственный, кому это и в самом деле удалось. – Она похлопала его по плечу и бодро вышла в коридор.

«Может быть, это и правда, насчет ее приятеля, – подумала Клео. – Может быть, он действительно пытался избить ее; возможно, нам следовало бы ее оставить. В любом случае. Даже несмотря на то... Но ведь они, – вспомнила она, – не предупредили меня: ни она, ни Ник. Что приравнивается ко лжи по оплошности. Я и представить себе не могла, – подумала она, – что Ник способен на такое. Ведь он поставил нас в опасное положение и даже не предупредил – я чисто случайно увидела ту брошюру у нее в кармане. Кроме того, – подумала она, – он действительно мог бы уйти с ней, как он заявляет. Тогда он точно должен быть как-то связан с ней, – догадалась она. – Ведь не могли они просто где-то столкнуться: никто не стал бы заходить так далеко, оказывая помощь совершенно чужому человеку... Разве что как в этом случае – чужой человек очарователен, миниатюрен и беспомощен. Да, таковы мужчины. У них в характере есть какая-то слабость, которая как раз и проявляется в подобных ситуациях. Они становятся неспособны думать и действовать разумно; они делают то, что им представляется “рыцарским”. Не заботясь при этом ни о себе, ни, как здесь, о жене и ребенке».

– Ты можешь остаться, – сказала она Шарлотте, следуя за нею в коридор, где та с трудом пыталась снова натянуть свое пальто; Ник стоял в замешательстве, словно не мог больше следить за ситуацией – а значит, и участвовать в ней.

– Нет, – ответила Шарлотта. – Всего хорошего. – И она во весь дух полетела по коридору, словно пугливая птаха.

– Будь ты проклята! – бросил Клео Ник.

– Будь ты сам проклят, – огрызнулась Клео, – за то, что пытался протащить ее сюда, чтобы нас всех загребли. Будь ты проклят, что не предупредил меня.

– Я рассказал бы тебе при первой же возможности, – отозвался он.

– Не собираешься ли за ней? – спросила Клео. – Ты ведь сказал, что уйдешь.

Он уперся в нее взглядом, лицо его исказилось от гнева, а глаза сузились и наполнились тьмой.

– Ты обрекла ее на сорок лет трудового лагеря на Луне; она будет бродить по улицам, не имея ни денег, ни места, куда пойти, – в конце концов какая-нибудь патрульная машина остановится, и они допросят ее.

– Ничего, она девушка толковая – сумеет избавиться от этих брошюр, – сказала Клео.

– Они все равно заберут ее. Найдут за что.

– Тогда прояви настойчивость и убедись, что с ней все в порядке. Забудь о нас; забудь обо мне и о Бобби и беги посмотреть, не стряслось ли с ней чего. Вперед! Иди!

«Он так сжал зубы, – подумала она, – словно собирается меня ударить. Смотри-ка, чему он уже успел научиться от своей новой подружки – жестокости».

Однако он не ударил ее. Вместо этого он повернулся и бросился по коридору вслед за Шарлоттой.

– Ты подонок! – завопила ему вдогонку Клео, которую уже совершенно не заботило, что кто-нибудь из соседей может ее услышать. Затем, вернувшись в квартиру, она плотно прихлопнула дверь и задвинула ночную защелку – так что теперь Ник даже со своим ключом не смог бы ее открыть.

Ник и Чарли шли рука об руку в суматохе улицы со множеством магазинов – по переполненному тротуару – и молчали.

– Я разбила твой брак, – некоторое время спустя сказала Чарли.

– Ничего подобного, – возразил Ник. И это была правда; его появление в своей квартире с этой девушкой лишь вытолкнуло на поверхность то, что уже давно таилось в глубине. «Мы жили, трясясь от страха, – подумал он, – жизнью, полной ненужных забот и нелепых испугов. Боялись, что Бобби не пройдет тестирования; боялись полиции. А теперь – эту “Пурпурную морскую корову”, – подумал он. – Все, что нам нужно, – заботиться о том, чтобы она не накрыла нас». Подумав об этом, он рассмеялся.

– Чего ты смеешься? – спросила Чарли.

– Я представил, как Дэнни бомбит нас на бреющем полете. Словно одна из тех старинных штук, что использовали во Второй мировой войне. И как все бросаются врассыпную, думая, что началась война с Северо-Западной Германией.

Так они гуляли рука об руку; каждый на некоторое время погрузился в собственные мысли. Затем Чарли неожиданно заявила:

– Ник, тебе совсем не обязательно со мной болтаться. Давай обрежем веревочку – ты вернешься к Клео; она будет рада тебя видеть. Я знаю женщин – знаю, как они отходчивы; особенно, когда угроза – в данном случае, я – уже миновала. Идет?

Вероятно, это было и правильно, но он не ответил; он пока еще не выбрался из неразберихи своих мыслей. Что с ним сегодня в целом произошло? Он узнал, что его босс Эрл Дзета был Низшим Человеком; он составил Дзете компанию в выпивке спиртного; они отправились в квартиру Чарли – или Дэнни; там произошла драка, и он выбрался оттуда с Чарли, спасая ее, совершенно незнакомую ему девушку, при поддержке своего массивного, здоровенного босса.

А затем эта история с Клео.

– Ты уверена, что ПДР не знает про твою квартиру? – спросил он у Чарли. «Другими словами, – подумал он, – взят ли я уже на подозрение?»

– Мы очень осторожны, – ответила Чарли.

– В самом деле? Ты оставила в пальто брошюру – как раз чтобы Клео ее нашла. Это было не слишком предусмотрительно.

– Я была не в себе. После того, как мы удрали от «Пурпурной морской коровы». Обычно я никогда так не делаю.

– Они у тебя еще есть с собой? Может, в сумочке?

– Нет.

Он взял у нее сумочку и осмотрел ее. Действительно. Затем он на ходу обшарил карманы ее пальто. И в пальто нет. Впрочем, произведения Кордона распространялись и в виде микрофильмов; у нее вполне могло быть несколько штук с собой – если ее прихватят, то ребятки из ПДР обязательно их найдут.

«Думаю, мне не стоит ей доверять, – решил он. – После того случая с Клео. Ясно, что если это случилось с ней один раз... Возможно, – продолжал он размышлять, – сыщики следят за квартирой, контролируя ее каким-нибудь способом. Кто входит, кто выходит. Я вошел, я вышел. Значит, если дело обстоит именно так, я уже в списке. Так что уже слишком поздно возвращаться к Бобби и Клео».

– Ты что-то очень помрачнел, – беззаботным, радостным тоном обратилась к нему Чарли.

– Боже мой, Боже, – отозвался он, – я переступил черту.

– Да, ты Низший Человек.

– От этого кто угодно помрачнеет.

– Это должно наполнить тебя радостью, – возразила Чарли.

– Я не хочу отправиться в трудовой лагерь для интернированных на...

– Ник, но ведь все может закончиться и по-другому. Провони вернется, и все будет в порядке. – Сжимая его руку, она гордо вскинула голову и взглянула на него как-то по-птичьи. – Не унывай – держи хвост морковкой! Выгляди счастливым! И будь счастливым!

«Моя семья, – подумал он, – разрушена не без ее участия. Нам некуда пойти – в мотеле нас запросто найдут – и... Дзета, – вспомнил он. – Дзета может помочь мне. И ответственность в большой степени лежит на нем: именно с Дзеты начались все сегодняшние авантюры».

– Эй, – подмигнула ему Чарли, когда он потащил ее к педопереходу. – Куда это мы идем?

– На Единую главную стоянку подержанных скибов, – ответил Ник.

– А, ты хочешь сказать, к Эрлу Дзете. Он, может быть, все еще в квартире – воюет с Дэнни. Хотя нет – думаю, Дэнни должен был бы к этому времени выбраться оттуда; по крайней мере, мы так думали, когда ты вел скиб, – оттого, что заметили его на крыше. Вот здорово – теперь я еще немного смогу насладиться твоими способностями к пилотированию. Ты знаешь, что если сравнить тебя с Дэнни – а он-то действительно хорош за рычагом управления, – то ты гораздо лучше. Разве я тебе не говорила? По-моему, говорила. – Она, похоже, занервничала. Ей вдруг явно стало не по себе.

– В чем дело? – спросил он, когда они встали на поднимающийся эскалатор, который доставил бы их до стоянки пятидесятого яруса, где Ник парковал свой скиб.

– Знаешь, – ответила она, – я боюсь, что Дэнни будет там караулить. Болтаться вокруг, прятаться, наблюдать. Просто наблюдать. – Она яростно прорычала это слово, поразив Ника – ему до сей поры еще не приходилось видеть ее такой. – Нет, – сказала она, – я не могу туда лететь. Отправляйся один. Высади меня где-нибудь – или я просто перейду на опускающийся эскалатор и... – Она махнула рукой. – Уйду из твоей жизни. – Она снова засмеялась – точно так же, как и до этого. – Но мы все равно можем остаться друзьями. Мы можем завязать переписку. – Она рассмеялась. – Мы всегда будем знать друг о друге – даже если никогда уже не встретимся. Наши души сцепились, а когда души сцепляются, то одного уже нельзя убить, не убив другого. – Она неудержимо хохотала – теперь уже явно истерически; закрыв лицо ладонями, она хихикала из-под них. – Этому учит Кордон, и это просто смех; просто черт знает как смешно.

Ник взял ее руки и отвел от лица. Глаза ее излучали блеск – маленькие звездочки, светившие ему в глаза, заглядывавшие в самую глубину их, словно ответ она получала не из его слов, а из выражения его глаз.

– Думаешь, я рехнулась? – спросила она.

– Несомненно.

– Вот мы тут с тобой, в этом ужасном положении, и Кордона собираются казнить, и все, что мне остается, – это смеяться. – Теперь она уже перестала хохотать, но с видимым усилием; рот ее подергивался, словно она сдерживала смех. – Я знаю одно место, где мы сможем раздобыть спиртное, – сказала она. – Давай сходим туда – тогда мы действительно славно оттянемся.

– Нет, – отрезал он. – Я уже достаточно оттянулся.

– Так ведь ты из-за того все и сделал – ушел со мной и оставил Клео. Из-за того спиртного, что дал тебе Дзета.

– Правда? – задумался он. Возможно, так оно и было. Ему хорошо было известно, что алкоголь вызывает личностные изменения, а он, безусловно, действовал не как обычно. Впрочем, и сама ситуация была необычной; что можно было бы считать его «обычной» реакцией на случившееся с ним сегодня?

«Я должен овладеть этой ситуацией, – подумал он. – Я должен подчинить себе эту девушку – или оставить ее».

– Мне не нравится, когда мной распоряжаются, – сказала Чарли. – По-моему, ты собираешься мной распоряжаться, указывать мне, что можно делать, а что – нельзя. Как это делает Дэнни. И как делал мой отец. Когда-нибудь мне придется рассказать тебе кое-что о том, что проделывал со мной отец... Может быть, тогда тебе станет понятнее. Кое-что... кое-что ужасное, что он заставлял меня делать. Связанное с сексом.

– Ого, – отозвался Ник. «Что могло бы объяснить ее гомосексуальные наклонности, если только Дэнни не ошибался в своей характеристике».

– Я думаю, мы сделаем вот что, – заявила Чарли, – я возьму тебя с собой в кордонитский печатный центр.

– Ты знаешь, где он располагается? – недоверчиво спросил Ник. – Тогда сыщики отдали бы свои лучшие зубы за то, чтобы...

– Знаю. Им очень хотелось бы меня поймать. А о центре я узнала благодаря Дэнни. Он куда больший делец, чем тебе могло показаться.

– А он может предположить, что ты туда направишься?

– Он не знает, что мне известно о центре. Как-то раз я следила за ним – думала, что он спит с какой-нибудь другой девушкой, но все оказалось не так: он был в печатном центре. Я ускользнула оттуда и притворилась, что вообще не выходила из квартиры; был уже поздний вечер, и я притворилась спящей. – Она взяла его руку и сжала ее. – Этот центр особенно интересен тем, что выпускает кордонитские материалы для детей. Вроде: «Правильно! Это лошадь! И когда люди были свободны, они ездили на лошадях!» В таком духе.

– Говори потише, – попросил Ник. На поднимающемся эскалаторе ехали и другие люди, а юный звонкий голос Чарли, усиленный ее восторженностью, разносился по сторонам.

– А кордонитская типография разве не вершина во всей структуре организации? – спросил он.

– Нет никакой организации – есть только взаимные дружеские связи. Нет, одна из типографий – это не вершина; вершина – это приемная станция.

– Приемная станция? И что же она принимает?

– Послания от Кордона.

– Из Брайтфортской тюрьмы?

– В его тело вшит передатчик, – объяснила Чарли, – который они до сих пор не обнаружили – даже с помощью рентгена. Они обнаружили два других, но не этот, и через него мы получаем ежедневные размышления Кордона, его все более глубокие мысли и идеи, которые типографии тут же начинают как можно быстрее тиражировать. А оттуда материал поступает в распределительные центры, где его берут толкачи, выносят и пытаются найти на него покупателей. Как ты сам можешь догадаться, – добавила она, – среди толкачей очень высока смертность.

– А сколько у вас всего типографий? – спросил он.

– Не знаю. Не так много.

– Знают ли власти...

– Пидоры – ой, извиняюсь, работники ПДР – время от времени обнаруживают какую-нибудь из типографий. Но тогда мы устраиваем новую – так что их общее количество практически не меняется. – Она помедлила, задумавшись. – Пожалуй, нам лучше отправиться в такси, чем в твоем скибе. Если ты не возражаешь.

– Для этого есть особые причины?

– Я не уверена. Может быть, твой личный номер был отслежен; обычно мы стараемся добираться до типографий на наемном транспорте. Самое подходящее – такси.

– Это далеко отсюда? – спросил он.

– Ты хочешь сказать, где-нибудь далеко за городом? Нет, это в самом центре, в самой деловой его части. Пошли. – Она перескочила на опускающийся эскалатор, и Ник последовал за ней. Вскоре они достигли уличного яруса; девушка сразу же принялась вглядываться в потоки машин в поисках такси.

Глава 10

Такси неторопливо выплыло из потока и остановилось у бровки тротуара рядом с ними. Дверца отъехала в сторону, и они сели.

– К Феллеровскому Торговому центру, – сказала Чарли водителю. – На Шестнадцатой авеню.

– Угу, – пробормотал водитель, поднимая машину вверх и снова оказываясь в потоке движения, на этот раз – в противоположном.

– Но ведь Торговый центр... – начал было Ник, но Чарли незаметно пихнула его локтем по ребрам; он понял намек и замолчал.

Десятью минутами спустя они высадились из такси. Ник расплатился, и такси поплыло дальше, словно яркая детская игрушка.

– Феллеровский Торговый, – сказала Чарли, разглядывая благородную архитектуру здания. – Одно из старейших и наиболее уважаемых предприятий розничной торговли во всем городе. Ты думал, что это будет какой-нибудь торговый склад рядом с заправочной станцией где-то на задворках. Кишащий крысами. – Она взяла его за руку и повела через автоматически открывающиеся двери на устланный коврами пол знаменитого на весь мир магазина.

К ним подошел превосходно одетый продавец.

– Добрый вечер, – приветливо поздоровался он.

– Для меня отложены кое-какие вещи, – сказала Чарли. – Синтетические страусиные шкуры, четыре штуки. Моя фамилия Берроуз. Джулия Берроуз.

– Не будете ли вы любезны пройти сюда? – пригласил ее продавец, поворачиваясь и с достоинством направляясь к служебным помещениям магазина.

– Благодарю вас, – ответила Чарли. И снова заехала Нику по ребрам, на этот раз без всякой причины. А потом захихикала над ним.

Тяжелая металлическая дверь скользнула в сторону, открывая вход в небольшую комнатку, где на ровных деревянных полках было разложено множество образцов различных товаров. Дверь, через которую они только что вошли, едва слышно скользнула обратно, плотно закрывшись. Продавец немного подождал, поглядывая на часы, затем аккуратно завел их – и дальняя стена комнатки плавно разделилась, открывая за собой помещение значительно больших размеров. Тяжелый стук донесся до ушей Ника – как он теперь видел, основное печатное оборудование было в работе. Хотя и слабо разбираясь в печатной технологии, он ясно понял: это оборудование было наиновейшим, самым лучшим и невообразимо дорогим. Печатные станки Низших Людей ни в коем случае не состояли из мимеографических аппаратов.

Четверо солдат в серой униформе и противогазах окружили их; у каждого в руках была смертоносная трубка Хоппа.

– Кто вы такие? – спросил один из них, сержант, – спросил предельно резко. Как на допросе.

– Я девушка Дэнни, – ответила Чарли.

– Кто это – «Дэнни»?

– Вы его знаете. – Жестикулируя, Чарли добавила: – Он занят в этой сфере на уровне распределения.

Сканер раскачивался взад-вперед, изучая их.

Солдаты посовещались, говоря что-то в подведенные ко рту микрофоны и прислушиваясь к наушникам-кнопочкам, закрепленным у каждого в правом ухе.

– Порядок, – сказал наконец главный среди них – сержант. Его внимание было снова обращено к Нику и Чарли. – Что вам здесь нужно? – повелительно спросил он.

– Место, где мы могли бы ненадолго остаться, – ответила Чарли.

Кивнув в сторону Ника, офидант спросил:

– А он кто такой?

– Новенький. Сегодня к нам примкнул.

– Из-за объявления о казни Кордона, – добавил Ник.

Солдат задумчиво хмыкнул.

– Мы уже заполнили почти все места. Не знаю... – Нахмурившись, он прикусил нижнюю губу. – Ты тоже хочешь остаться здесь? – спросил он у Ника.

– На день или около того. Не больше.

Посерьезнев, Чарли сказала:

– Знаете, у Дэнни случаются эти психопатические задвиги, но обычно не дольше, чем на...

– Я не знаю Дэнни, – перебил солдат. – Вы можете вдвоем занять одну комнату?

– Думаю, да, – ответила Чарли.

– Да, – подтвердил Ник.

– Мы можем дать вам убежище на семьдесят два часа, – сообщил сержант. – А потом вам придется уйти.

– Какую площадь все это занимает? – поинтересовался у него Ник.

– Четыре квадратных городских блока.

Ник в этом не усомнился.

– Да, это уже не сделка на пятак-гривенник, – сказал он солдатам.

– Если б так, – ответил один из них, – то маловато было бы у нас шансов. Мы здесь печатаем брошюры миллионными тиражами. Большинство из них в конце концов конфискуется властями, но не все. Мы используем принцип мусорной почты; даже если прочитанной окажется лишь одна пятидесятая часть – а все остальные выброшены, – то все окупится; только так и можно этим заниматься.

– А что поступает от Кордона теперь, – спросила Чарли, – теперь, когда он знает, что его собираются казнить? Или он не знает? Они ему сказали?

– Это наверняка знают на приемной станции, – ответил солдат. – Но еще несколько часов мы от них ничего не услышим; обычно бывает задержка, пока материал редактируется.

– Значит, вы не печатаете слова Кордона в точности так, как они от него исходят, – заметил Ник.

Солдаты засмеялись. И не ответили.

– Он перескакивает с пятого на десятое, – пояснила Чарли.

– Ожидаются ли какие-нибудь попытки агитации за приостановку казни? – поинтересовался Ник.

– Сомневаюсь, что было такое решение, – ответил один из солдат.

– Это ничего не даст, – подключился другой. – Мы проиграем; его казнят, а мы все окажемся в лагерях для интернированных.

– Значит, вы позволите убить его? – спросил Ник.

– Тут уж мы бессильны, – в один голос сказали несколько солдат.

– Когда он умрет, – заметил Ник, – вам уже нечего будет печатать; придется вам заткнуться.

Солдаты засмеялись.

– Вы что-то слышали от Провони, – догадалась Чарли.

Наступила тишина, а затем сержант проговорил:

– Сильно искаженное сообщение. Но подлинное.

Стоявший рядом с ним солдат тихо сказал:

– Торс Провони уже на обратном пути.

Часть вторая

Глава 11

– Это существенно меняет ситуацию, – угрюмо пробормотал Уиллис Грэм. – Прочтите перехваченное послание еще раз.

Директор Барнс прочел лежащий перед ним текст.

– «Нашел... которые смогут... их помощи будет... и я уже...» Это все, что удалось записать. Остальное съели атмосферные помехи.

– Но здесь все ответы, – заметил Грэм. – Он жив; он возвращается; он нашел кого-то – не что-то, а кого-то, потому что он говорит: «которые смогут». Он говорит: «их помощи будет» – здесь, вероятно, утрачено окончание предложения, гласящего: «Их помощи будет достаточно». Или что-нибудь в этом роде.

– Думаю, вы слишком пессимистичны, – сказал Барнс.

– Приходится. В любом случае, черт побери, у меня есть повод для пессимизма. Все это время они ожидали известия от Провони – и теперь оно пришло. Их типографии в ближайшие шесть часов разнесут эту новость по всей планете, и мы никак не сможем им помешать.

– Мы можем разгромить их главную типографию на Шестнадцатой авеню, – заметил Барнс; он был за это обеими руками. Уже не один месяц он ждал разрешения уничтожить эту мощную типографию Низших Людей.

– Они вставят это в телевизионную сеть, – ответил Грэм. – За те две минуты, пока мы найдем их передатчик и положим этому конец, они успеют передать свое проклятое послание.

– Тогда сдавайтесь, – предложил Барнс.

– Я не собираюсь сдаваться. И никогда не собирался. Провони будет убит в течение часа после приземления; и кого бы он там ни привел на подмогу – мы и тех прикончим. Проклятые инопланетники... У них, наверное, по шесть ног и жало на хвосте. Как у скорпиона.

– Вот они нас до смерти и ужалят, – сказал Барнс.

– Да, что-нибудь вроде того. – В купальном халате и шлепанцах Грэм уныло расхаживал по своей спальне-канцелярии, руки его были сложены на груди, а живот выдавался вперед. – Вам это не кажется предательством по отношению к человеческой расе – к Старым Людям, Низшим Людям, Новым Людям, Аномалам – ко всем? Притащить сюда этих инопланетников, которые, вероятно, захотят здесь поселиться, уничтожив нас?

– Если только, – заметил Барнс, – мы не дадим себя уничтожить, и сами уничтожим их.

– Ну, об этом просто нельзя ничего сказать с уверенностью, – сказал Грэм. – Они могли бы тут крепко обосноваться. Именно это мы и должны предотвратить.

– Из данных о расстоянии, с какого было передано послание, – сказал Барнс, – можно заключить, что он – или они – будут здесь не раньше, чем через два месяца.

– У них может оказаться сверхсветовой двигатель, – проницательно заметил Грэм. – Провони может быть вовсе не на борту «Серого динозавра» – он может быть на борту одного из их кораблей. Да и «Серый динозавр», черт бы его взял, тоже достаточно быстр; как вы помните, он был прототипом целого поколения новых кораблей для межзвездного сообщения; Провони взял самый первый и сбежал на нем.

– Вполне возможно, – согласился Барнс. – Провони мог усовершенствовать свой корабль; он мог форсировать двигатель. Он всегда был технарем. Разумеется, я не могу полностью этого исключить.

– Кордон будет казнен немедленно, – сказал Грэм. – Позаботьтесь об этом теперь же. Известите средства информации, чтобы они смогли присутствовать. Соберите сочувствующих.

– Нам? Или им?

– Нам! – рявкнул Грэм.

– Между прочим, – спросил Барнс, делая заметки в блокноте, – могу я получить разрешение нанести удар по типографии на Шестнадцатой авеню?

– Она хорошо защищена от этого удара, – заметил Грэм.

– Не совсем. Подобно улью, она разделена на...

– Я все об этом знаю – месяцами читал ваши проклятые детальные и нудные доклады. По-моему, у вас уже зуб на эту типографию, разве не так?

– А вы как думаете? По-моему, ее давным-давно следовало уничтожить.

– Что-то удерживает меня от этого.

– Что же? – поинтересовался Барнс. Немного погодя Грэм ответил:

– Когда-то я там работал. Еще до того, как поступил на Государственную службу. Я был тайным агентом и знаю там почти всех; когда-то мы были друзьями. Они так и не проведали обо мне... Тогда я выглядел совсем иначе, нежели теперь. У меня была искусственная голова.

– Боже! – выдохнул Барнс.

– А что такое?

– Просто это так... нелепо. Мы их больше не используем; это прекратилось с тех пор, как я пришел к руководству.

– Ну, это было до того, как вы пришли к руководству.

– Значит, они до сих пор не знают.

– Я дам вам полномочия разрушить стену здания и всех арестовать, – решил Грэм. – Но я не позволю вам бомбить их. Впрочем, вы убедитесь, что я прав; никакой разницы не будет – они передадут новости о Провони в эфир. За две минуты они оповестят всю Землю – только за две минуты!

– В ту же секунду, когда их передатчик выйдет в эфир...

– Две минуты. В любом случае.

Немного погодя Барнс кивнул.

– Итак, вы поняли, что я прав. Так или иначе, поторопитесь с казнью Кордона; мне нужно, чтобы она состоялась сегодня, в шесть часов вечера по нашему времени.

– А все это дело насчет Ирмы и снайпера...

– Забудьте о нем. Займитесь Кордоном. Ирму мы прикончим позднее. Возможно, один из этих инопланетников мог бы придавить ее своим мешковатым протоплазменным телом.

Барнс рассмеялся.

– Я серьезно, – сказал Грэм.

– Что-то у вас очень мрачные представления о том, как могут выглядеть эти инопланетники.

– Дирижабли, – сказал Грэм. – Они будут похожи на дирижабли. Только с хвостами. Этих хвостов придется остерегаться – именно там будет яд.

Барнс встал.

– Могу ли я теперь оставить вас и начать подготовку к казни Кордона? А также атаку типографии Низших Людей на Шестнадцатой авеню?

– Да, – ответил Грэм. Помедлив у двери, Барнс спросил:

– Вы желаете присутствовать при казни?

– Нет.

– Я мог бы устроить для вас специальную кабину, откуда вам все было бы видно, но где вас никто...

– Я посмотрю ее по внутренней телевизионной сети.

Барнс прищурился.

– Значит, вы не желаете, чтобы ее транслировали по обычной, общепланетной сети? Чтобы все ее видели?

– Ах да, – хмуро кивнул Грэм. – Разумеется – это же самое главное, так ведь? Ладно, я просто посмотрю ее, как и все остальные. Этого мне волне достаточно.

– Что же касается типографии на Шестнадцатой авеню... Я составлю список всех, кого мы там схватим, – вы сможете просмотреть его...

– И увидеть, сколько там старых друзей, – закончил Грэм.

– Возможно, вы пожелаете навестить их в тюрьме.

– В тюрьме! Неужели все непременно должно заканчиваться тюрьмой или казнью? Разве это правильно?

– Если вы имеете в виду «так ли это происходит?» – тогда ответ утвердительный. Если же вы имеете в виду...

– Вы знаете, что я имею в виду.

Размышляя, Барнс проговорил:

– Мы ведем гражданскую войну. В свое время Авраам Линкольн заключил в тюрьмы сотни и сотни людей, причем без надлежащих судебных процессов, – и все же он до сих пор считается величайшим из президентов Соединенных Штатов.

– Но он постоянно миловал преступников.

– Вы тоже можете это делать.

– Хорошо, – осторожно произнес Грэм. – Я освобожу всех, кого я знаю из захваченных в типографии на Шестнадцатой авеню. И они никогда не узнают, почему.

– Вы слишком добры, господин Председатель Совета, – заметил Барнс. – Распространить свое благоволение даже на тех, кто теперь активно работает против вас...

– Я гнусный ублюдок, – проскрежетал Грэм. – Мы оба прекрасно это знаем. Так оно и есть – ладно, черт побери. Вместе с этими людьми я провел много славных деньков; мы получали много радости и веселья от напечатанных нами текстов. Мы веселились, когда делали туда смешные вставки. Теперь все тексты казенные и скучные. Но когда я был там, мы... А-а, будь оно все проклято! – Он погрузился в молчание. «Что я здесь делаю? – спросил он самого себя. – Как же я оказался в таком положении, со всей этой властью? Я вовсе не был для этого предназначен. Впрочем, – подумал он, – возможно, и был».


Торс Провони проснулся. И ничего не увидел – лишь черную пучину вокруг. «Я внутри него», – сообразил он.

– Верно, – подтвердил фроликсанин. – Мне стало тревожно, когда ты заснул – как ты это называешь.

– Морго Ран Вилк, – обратился Провони в темноту, – ты зануда. Мы спим каждые двадцать четыре часа; мы спим от восьми до...

– Я знаю, – перебил Морго. – Но представь себе, как это выглядит: ты постепенно теряешь свою личность, твой сердечный ритм замедляется, пульс падает – все это слишком похоже на смерть.

– Но ты же знаешь, что это не смерть, – вставил Провони.

– Но это ментальное функционирование настолько изменчиво, что вызывает у нас тревогу. Пока ты спишь, в тебе происходит необычная и бурная ментальная деятельность, которую ты сам не осознаешь. Вначале ты вступаешь в мир, который в какой-то степени тебе знаком... Тебе представляется, что ты находишься там, где говорят и действуют самые настоящие друзья, враги и просто социально значимые для тебя фигуры.

– Другими словами, – сказал Провони, – во сне.

– Этот вид сна представляет собой что-то вроде подведения итогов прошедшего дня: что ты сделал, о ком думал, с кем говорил. И он нас не тревожит. Тревожит нас следующая фаза. Ты опускаешься на более глубокий внутренний уровень, сталкиваешься с персонажами, которых никогда не знал, оказываешься в ситуациях, которые никогда тебе не встречались. Начинается дезинтеграция твоей самости – тебя как такового; ты сливаешься с некими изначальными сущностями богоподобного типа, обладающими чудовищной силой; пока ты находишься там, существует опасность...

– Коллективное бессознательное, – перебил Провони, – открытое величайшим мыслителем человечества Карлом Юнгом. Проникновение в прошлое до момента рождения – назад, в другие жизни, другие места... населенные архетипами, как Юнг назвал...

– А подчеркнул ли Юнг в особенности то, что какой-нибудь из этих архетипов мог в любой момент поглотить тебя? Причем воссоздания твоей самости уже никогда бы не произошло снова. Ты остался бы лишь ходячим и говорящим придатком этого архетипа.

– Конечно, он подчеркнул это. Однако архетип берет верх не во время ночного сна, а в течение дня. Когда они появляются в дневное время – тогда-то ты и уничтожен.

– Другими словами: когда, бодрствуя, ты спишь.

– Ну да, – неохотно согласился Провони.

– Значит, когда ты спишь, мы должны защищать тебя. Почему же ты противишься тому, что я окутываю тебя в этот промежуток времени? Я забочусь о твоей жизни; ты устроен так, что можешь потерять ее после какой-нибудь одной-единственной авантюры. Твое путешествие к нашему миру – ужасная авантюра. Если говорить о статистике, то тебе не следовало идти на такой риск.

– Однако я это сделал, – заметил Провони.

Тьма стала расползаться, пока фроликсанин покидал его. Провони уже различал металлическую стенку корабля, большую корзину, использовавшуюся как гамак, приоткрытый люк в кабину управления. Это его корабль, «Серый динозавр», давно уже ставший его миром. Кокон, в котором он проспал изрядное время.

«Удивились бы они теперь этому фанатику, – подумал он, – если бы только могли видеть его, вытянувшегося в гамаке, с недельной давности щетиной, волосами до плеч, грязным телом, в засаленной, еще более грязной одежде. Вот он, спаситель человечества. Или, скорее, некоторой части человечества. Той части, что до сих пор подавлялась... А как там сейчас? – задумался он. – Удалось ли Низшим Людям получить какую-нибудь поддержку? Или большинство Старых Людей примирились со своим жалким положением? И Кордон, – подумал он. – Что, если великий оратор и публицист уже мертв? Тогда, вероятно, все движение умерло вместе с ним.

Но теперь они знают – мои друзья, по крайней мере, – что я нашел необходимую нам помощь и что я возвращаюсь. Если предположить, что они получили мое послание. И если предположить, что они смогли его расшифровать.

Я предатель, – подумал он, – обратившийся к нелюдям за поддержкой. Открывший Землю для вторжения существ, которые в другом случае никогда бы и не обратили на нее внимания. Кем я войду в историю – величайшим злодеем или спасителем человечества? А может быть, что-нибудь не столь крайнее – где-то в середине? Предмет для статьи на четверть страницы в энциклопедии «Британника».

– Как ты можешь называть себя предателем, Торс Провони? – спросил Морго.

– Действительно – как?

– Тебя называли предателем. Тебя называли и спасителем. Я исследовал твою сознательную самость вплоть до мельчайших ее элементов, и там нет никакой жажды кичливого величия; ты проделал труднейшее путешествие, в котором не было фактически никаких шансов на успех – и проделал ты его, руководствуясь только одним мотивом: помочь своим друзьям. Разве не сказано в одной из ваших книг мудрости: «Если кто-то отдает жизнь за друга своего...»

– Ты не можешь закончить эту цитату, – обрадовался Провони.

– Нет, потому что ты ее не знаешь, а все, с чем нам до сих пор приходилось спорить, это твое сознание – все его содержимое, вплоть до коллективного уровня, который так тревожит нас по ночам.

– Parvor nocturnus, – отозвался Провони. – Ночной страх; у тебя фобия. – Он с трудом выбрался из гамака, постоял, покачиваясь от головокружения, а потом зашаркал к отсеку пищеобеспечения. Он нажал на кнопку, но ничего не появилось. Он нажал на другую кнопку. Опять ничего не появилось. Тогда он почувствовал страх и стал нажимать на кнопки как попало... Наконец кубик R-рациона выскользнул в коробочку.

– Этого тебе хватит, чтобы добраться до Земли, Торс Провони, – заверил его фроликсанин.

– Хватит, – в бешенстве прорычал Провони, скрипя зубами, – да и только! Знаю я эти вычисления; возможно, последние несколько дней мне придется провести вообще без еды. А ты беспокоишься о моем сне; Боже мой, если уж ты решил обеспокоиться, беспокойся лучше о моем брюхе.

– Но мы же знаем, что с тобой будет все в порядке.

– Ладно, – бросил Провони. Он вскрыл кубик с пищей, проглотил ее, выпил чашечку редистиллированной воды, передернулся и подумал, не почистить ли ему зубы. «Я весь провонял, – подумал он. – Они придут в ужас. Я буду выглядеть как человек, которого недели на четыре заперли в подводной лодке».

– Они поймут, почему, – отозвался Морго.

– Я хочу принять душ, – сказал Провони.

– Воды недостаточно.

– А ты не можешь... как-нибудь ее сообразить? – Не раз до этого фроликсанин обеспечивал его химическими элементами, нужными ему для создания более сложных веществ. Ясно, что если он был способен делать это, то он мог бы синтезировать и воду... Там, вокруг «Серого динозавра», где он разместился.

– Моей собственной телесной системе тоже недостает воды, – ответил Морго. – Я даже думал немного попросить у тебя.

Провони рассмеялся.

– Что смешного? – спросил фроликсанин.

– Вот мы, тут, между Проксимой и Солнцем, направляемся спасать Землю от владычества тамошней олигархии элитных вождей – и усердно стараемся выклянчить друг у друга кварту-другую воды. Как же мы собираемся спасать Землю, если даже не можем синтезировать воду?

– Позволь, я расскажу тебе одну легенду о Боге, – сказал Морго. – В самом начале он сотворил яйцо – громадное яйцо с неким существом внутри. Бог попытался разбить скорлупу, чтобы выпустить это существо – первое живое существо – наружу. Но Он не смог. Однако созданное Им существо обладало острым клювом, приспособленным для решения именно такой задачи, – и оно пробило себе путь сквозь яичную скорлупу. Отсюда вывод: ныне все живые существа обладают свободой воли.

– Почему?

– Потому что яйцо разбили мы, а не Он.

– Но почему это дает нам свободу воли?

– Потому, черт побери, что мы можем делать то, чего не может Он.

– Ого! – Провони кивнул, а затем ухмыльнулся в восторге от идиомы фроликсанина, подхваченной им, разумеется, у него же самого. Морго знал земные языки лишь в той мере, в какой знал их сам Провони; достаточно приличный шмат английского – хотя и далекий от того, каким владел Кордон, – плюс немного латыни, немецкого и итальянского. Морго мог сказать «до свидания» по-итальянски, и ему это, похоже, нравилось; он всегда заканчивал разговор важным «ciao». Сам Провони предпочитал говорить «увидимся позже», но фроликсанин, очевидно, считал это несоответствующим языковой норме... и каким-то его собственным стандартам. Это была какая-то служебная идиома, от которой Провони никак не мог избавиться. Это была, как и многое другое в его голове, какая-то мышиная возня: пляшущие обрывки мыслей и представлений, воспоминаний и страхов, которые, очевидно, поселились там навсегда. Фроликсанам было под силу все это рассортировать, и они, судя по всему, так и сделали.

– Знаешь, – сказал Провони, – когда мы доберемся до Земли, я думаю найти где-нибудь бутылку бренди. И выпить на лестнице...

– На какой лестнице?

– Просто мне видится какое-то громадное серое общественное здание без окон, что-нибудь действительно жуткое, – вроде Внутренней службы государственных сборов, – видится, как я сижу там на лестнице, в старом темно-синем пальто, и пью бренди. Прямо, в открытую. И подойдут люди и станут бубнить: «Смотрите-ка, этот человек пьет в общественном месте». А я скажу: «Я Торс Провони». И тогда они скажут: «Он это заслужил. Мы не станем его сдавать». И не станут.

– Никто тебя не арестует, Торс Провони, – заверил Морго. – Ни тогда, ни в любое другое время. Мы будем с тобой с момента твоего приземления. Не только я, как сейчас, но и мои собратья. Все братство. И они...

– Они завладеют Землей. А потом вышвырнут меня умирать.

– Нет-нет. Мы ведь уже договорились. Разве ты не помнишь?

– А может, ты лгал?

– Мы не способны лгать, Торс Провони. Я тебе уже объяснял, и это подтверждал мой инспектор, Гран Си Ван. Если ты не веришь мне и не веришь ему, организму возрастом более шести миллионов лет... – В голосе фроликсанина звучало раздражение.

– Когда я все это увижу, – отрезал Провони, – тогда и поверю. – Он хмуро выпил вторую чашку редистиллированной воды – хотя над источником воды и горела красная лампочка... Горела она уже неделю.

Глава 12

Специальный курьер отсалютовал Уиллису Грэму и сообщил:

– Это пришло под индексом Один. Вам для немедленного прочтения, если вы соблаговолите... со всем уважением... господин Председатель Совета.

Ворча себе что-то под нос, Уиллис Грэм вскрыл конверт. Машинописный текст на единственном листке обычной бумаги шестнадцатой категории составлял одно предложение:

«Наш агент в типографии на Шестнадцатой авеню докладывает о втором послании от Провони и о том, что тот преуспел».

«Мать твою за ногу! – сказал себе Грэм. – Преуспел». Он взглянул на курьера и попросил:

– Принесите мне, пожалуйста, несмешанного гидрохлорида метамфетамина. Я приму его орально в капсуле; позаботьтесь, чтобы это была именно капсула.

Несколько удивленный курьер вновь отсалютовал и рявкнул:

– Есть, господин Председатель Совета. – Он вышел из спальни-канцелярии, и Грэм остался один. «Я застрелюсь», – сказал он себе. Хандра наполнила его изнутри, раздирая его, пока он не обвис, как лопнувший воздушный шарик. «И еще до смерти Кордона, – подумалось ему. – Так-так, а ну-ка возьмемся за Кордона».

Он нажал на кнопку переговорника.

– Пришлите сюда офиданта чином повыше; кого угодно – это не имеет значения.

– Есть, сэр.

– И пусть возьмет с собой личное оружие.

Пятью минутами спустя в комнату вошел с иголочки одетый майор, отдавший безупречный и профессиональный салют.

– К вашим услугам, господин Председатель Совета.

– Мне нужно, чтобы вы отправились в тюремную камеру Эрика Кордона в тюремных сооружениях Лонг-Бич, – заявил Грэм, – и мне нужно, чтобы вы лично, из вашего личного оружия, которое я вижу у вас на поясе, застрелили Кордона и убедились, что он мертв. – Он протянул ему клочок бумаги. – Вот вам моя санкция.

– Вы уверены... – начал было офидант.

– Уверен, – оборвал его Грэм.

– Я хочу сказать, сэр, вы уверены...

– Если вы не пойдете, я пойду сам, – отрезал Грэм. – Идите. – Он резко и коротко махнул рукой в сторону главной двери канцелярии.

Майор удалился.

«Никакого показа по телевидению, – сказал себе Грэм. – Никакой публики. Только двое в камере. Что ж, Провони вынудил меня на это; я не могу допустить, чтобы они двое одновременно были в непосредственной близости от меня. На самом деле – в некотором смысле – именно Провони убивает Кордона. Интересно, какую форму жизни они представляют? – спросил он себя. – Те, кого нашел Провони? Ублюдок», – сказал он себе.

Он пощелкал выключателями, выругался и нашел наконец тот, что включал монитор, демонстрировавший камеру Кордона. Худое аскетичное лицо, очки серого цвета, седые – и редеющие – волосы... «Прямо профессор колледжа, пописывающий книжонки, – сказал себе Грэм. – Ну что ж, я лицо собираюсь проследить, как этот майор – кто бы он ни был – пристрелит его».

На экране монитора Кордон сидел так, словно он задремал... Но на самом деле он диктовал – вероятно, в типографию на Шестнадцатой авеню. «Валяй, источай свои наставления», – хмуро подумал Грэм и стал ждать.

Прошло четверть часа. Ничего не произошло – Кордон продолжал диктовать. А затем – внезапно, удивив и Кордона, и Уиллиса Грэма, – дверь камеры скользнула в сторону. Изящный, безупречно одетый майор проворно вошел.

– Вы Кордон Эрик? – спросил майор.

– Да, – вставая, ответил Кордон.

Майор – совсем еще молодой человек, с мелкими, острыми чертами лица, – потянулся за оружием. Потом он направил на Кордона пистолет и произнес:

– С санкции господина Председателя Совета мне было предписано явиться сюда и прикончить вас. Желаете ли вы ознакомиться с санкцией? – Он порылся в кармане.

– Нет, – ответил Кордон.

Майор выстрелил. Кордон упал навзничь под ударом луча разрушительной энергии – назад, в скользящем движении, отбросившем его к дальней стене камеры. Затем он постепенно сполз вниз, оказавшись в сидячем положении, напоминая какую-то брошенную куклу: ноги расставлены в стороны, голова свесилась на грудь, а руки безжизненно болтаются.

Наклонившись к соответствующему микрофону, Грэм сказал:

– Благодарю вас, майор. Теперь вы можете идти. Больше вам здесь нечего делать. Кстати... как вас зовут?

– Уэйд Эллис, – ответил майор.

– Вам будет объявлена благодарность в приказе, – сказал Грэм и отключился. «Уэйд Эллис, – подумал он. – Дело сделано». Он почувствовал – что? Облегчение? Безусловно. «Боже, – подумал он, – как просто это делается. Ты приказываешь солдату, которого никогда раньше не видел, которого ты даже не знаешь по имени, пойти и прикончить одного из самых влиятельных людей на Земле. И он это делает!»

Все это вызвало в его мозгу поразительный воображаемый диалог. Разговор происходил бы примерно так:

Лицо А: Привет, меня зовут Уиллис Грэм.

Лицо Б: Меня зовут Джек Кветк.

Лицо А: Я вижу, вы в чине майора.

Лицо Б: Как пить дать.

Лицо А: Скажите, майор Кветк, вы бы тут не прикончили для меня кое-кого? Я запамятовал, как его зовут... Подождите, пока я просмотрю эту пачку бумаг.

И так далее.

Дверь комнаты настежь распахнулась, и туда вбежал директор полиции Ллойд Барнс с пылающим от гнева и недоверия лицом.

– Вы только что...

– Знаю, – перебил Грэм. – Вы что, должны мне об этом доложить? Думаете, мне не известно?

– Значит, это и в самом деле был ваш приказ, как мне сказал начальник барака в этой тюрьме.

– Ага, – невозмутимо отозвался Грэм.

– Как же это понимать?

– Смотрите, – сказал Грэм. – Пришло второе послание от Провони. Там особо указывается, что он везет с собой внеземную форму жизни. Это уже не догадки, а факт.

– Просто вы чувствуете, что не справились бы с Кордоном и Провони одновременно, – яростно выговорил Барнс.

– Не в бровь, а в жопу! Ясно дело! – злобно рявкнул Грэм и погрозил Барнсу пальцем. – Если в двух словах, то так оно и есть. И нечего устраивать мне из-за этого сцену; это было необходимо. Разве смогла бы вся ваша двухпиковая сверхразвитая шатия Новых Людей справиться с этими двумя здесь, на Земле? Ясно, что ответ отрицательный.

– Этим ответом, – сказал Барнс, – должно было бы стать достойное исполнение приговора, с соблюдением всех необходимых формальностей.

– И пока мы устраивали бы ему последнюю трапезу и тому подобное, какое-нибудь гигантское сверкающее рыбообразное существо приземлилось бы в Кливленде, прихватило бы всех Аномалов и Новых и стало бы их кончать. Так?

После некоторой паузы Барнс спросил:

– Собираетесь ли вы объявить общепланетную тревогу?

– Аврал?

– Да. И в самом буквальном смысле.

Грэм задумался.

– Нет. Мы приведем в готовность военных и полицию, затем известим ключевых Новых и Аномалов – они имеют право знать, каково истинное положение дел. Но этим поганцам, всем этим Старым Людям и Низшим Людям – ни слова. – «Впрочем, – подумал он, – типография на Шестнадцатой авеню известит их в любом случае. И безразлично, насколько быстро мы ее атакуем. Все, что от них требуется, – это передать послания от Провони зависимым передатчикам и меньшим типографиям... которые они, черт побери, уже наверняка соорудили».

– Десантный отряд Грин-А, подкрепленный отрядами Б и В, уже на пути к типографии на Шестнадцатой авеню, – сообщил Барнс. – Я думал, вам приятно будет это услышать. – Он взглянул на часы. – Где-то через полчаса они начнут штурмовать передовую линию обороны типографии. Мы организовали трансляцию по закрытой телевизионной сети, так что вы сможете посмотреть.

– Спасибо.

– Иронизируете?

– Нет-нет, – ответил Грэм. – Я имел в виду именно то, что сказал; я сказал «спасибо» и имел в виду «спасибо». – Он повысил голос. – Неужели все должно иметь какой-то скрытый смысл? Разве мы шайка террористов, крадущихся в темноте и обменивающихся кодовыми словами? Или мы все же правительство?

– Мы – законное действующее правительство, – сказал Барнс, – столкнувшееся с мятежом внутри и со вторжением извне. И мы предпринимаем меры оборонительного характера в обоих направлениях. К примеру, мы можем разместить передовую линию кораблей глубоко в космосе, откуда они смогут поразить судно Провони ракетами, когда оно вернется в Солнечную систему. Мы можем...

– Это компетенция военных, а не ваша. Я созову Чрезвычайный Мирный Совет Директоров в Алом зале на ассамблею в... – он сверился со своими часами, «Омегой», – в три часа дня. – Он нажал кнопку у себя на столе.

– Слушаю, сэр.

– Мне нужно, чтобы директора собрались в Алом зале сегодня в три часа дня, – сказал Грэм. – Порядок срочности А. – Он вновь повернулся к Барнсу.

– Мы схватим столько Низших Людей, сколько сможем, – заверил тот.

– Чудесно, – отозвался Грэм.

– Могу я получить разрешение разгромить остальные их типографии? По крайней мере те, что нам известны?

– Чудесно, – снова отозвался Грэм.

– Вы все еще говорите в насмешку, – неуверенно произнес Барнс.

– Просто я до сих пор страшно балдею, – сказал Грэм. – Как может человеческое существо провоцировать ситуацию, при которой чужая форма жизни... А-а, будь оно проклято. – Он погрузился в молчание. Барнс какое-то время выжидал, а затем протянул руку, чтобы включить один из располагавшихся перед Грэмом телевизионных экранов.

На экране стало видно, как вооруженная полиция стреляет миниатюрными ракетами в рексероидную дверь. Повсюду был дым столбом и вооруженные полицейские.

– Они еще не ворвались туда, – заметил Грэм. – Рексероид – весьма прочный материал.

– Они только начали.

Рексероидная дверь разлетелась брызгами расплава, метнувшимися по сторонам в виде пылающих шариков, подобно птицам марсианского неба. Затрещала перестрелка между полицейскими и находившимися внутри защитниками типографии – солдатами в униформе. Застигнутые врасплох полицейские поспешили в укрытие, а затем швырнули гранаты с нервно-паралитическим газом и все такое прочее. Дым стал застилать все вокруг, но постепенно сделалось очевидным, что полиция продвигается вперед.

– Возьмите же этих скотов! – рявкнул Грэм, когда расчет из двух полицейских с базукой выпалил прямо по линии обороняющихся. Снаряд из базуки просвистел мимо солдат и разорвался внутри огромной глыбы типографского оборудования за их спинами. – Вот вам ваши прессы! – обрадовался Грэм. – Вот так-то вот.

Полиция к тому времени уже просочилась в главное помещение самой типографии. Телевизионная камера следовала за ней, сосредоточившись на схватке двух одетых в зеленое полицейских и трех солдат в серой униформе.

Шум стали затихать. Меньше стало выстрелов, и меньше можно было различить двигающихся людей. Полицейские стали хватать обслуживающий персонал прессов, время от времени все еще обмениваясь пистолетными выстрелами с немногими живыми и вооруженными солдатами Низших Людей.

Глава 13

В небольшой уединенной комнатке, предоставленной им персоналом, обслуживающим прессу, Ник Эпплтон и Чарли сидели молча и напряженно; безмолвные, они прислушивались к звукам боя, и Ник сказал себе: «Итак, никакого пристанища на семьдесят два часа. Ни для нас, ни для кого. Теперь все кончено».

Чарли вытерла чувственные губы, затем вдруг укусила себя за тыльную сторону ладони.

– Боже, – пробормотала она. – Господи! – вскочила на ноги в какой-то дикой стойке. – Мы ничего не можем поделать!

Ник промолчал.

– Говори! – рявкнула Чарли, лицо ее уродовала бессильная ярость. – Скажи что-нибудь! Обвини меня, что я тебя сюда затащила, скажи хоть что-нибудь – только не сиди сиднем, уставившись в этот проклятый пол.

– Я тебя не виню, – солгал он. Впрочем, обвинять ее не было оснований; не могла же она знать, что полиция вдруг нагрянет в типографию. В конце концов, раньше-то этого не случалось. Она просто исходила из того, что ей было известно. Типография была убежищем; сюда приходило множество людей.

«Власти уже давно знали, – подумал Ник. – Они занялись этим именно теперь из-за новостей о возвращении Провони. Кордон. Боже, – подумал он, – Боже милостивый, они, наверное, сразу же убили его. Весть о возвращении Провони разрушила все тщательно спланированное правящими кругами комплексное наступление в масштабах всей планеты. Сейчас они, вероятно, хватают всех Старых Людей, на которых у них что-нибудь есть. И все это должно быть проделано до возвращения Провони – типографии должны быть разрушены, Низшие Люди схвачены, а Эрик Кордон убит. Они были вынуждены форсировать события; все это вызвало к действию их настоящую тяжелую артиллерию».

– Послушай, – сказал он, вставая и подходя к Чарли; он обнял ее и крепко прижал к себе плотное худощавое тело. – На какое-то время мы окажемся в лагере для перемещенных, но в конце концов, когда все так или иначе разрешится...

Дверь комнаты настежь распахнулась. Мент, чья униформа сплошь была покрыта сероватыми частичками, напоминавшими пыль, – пеплом от человеческих костей, – стоял на пороге, целясь в них из ружья Хоппа Б-14. Ник тут же поднял руки, чтобы показать, что он безоружен.

Мент выстрелил из своего Б-14 в Чарли; она сползла на руки Нику.

– Потеря сознания, – объяснил мент. – До успокоительной глубины. – И разрядил свой Б-14 в Ника.

Глава 14

Вглядываясь в телевизионный экран, директор полиции Барнс отметил:

– Ага, 3XX24J.

– Это еще что? – раздраженно спросил Грэм.

– В этой комнате: вон тот мужчина с девушкой. Эти двое, которых только что уложил зеленый. Мужчина – тот самый контрольный образец, о котором разум компьютера решил, что...

– Я пробую разглядеть кого-нибудь из старых приятелей, – перебил его Грэм. – Заткнитесь и наблюдайте – просто наблюдайте. Или я прошу слишком многого?

Барнс резким тоном продолжал:

– Вайомингский компьютер отобрал его как типичного Старого Человека, который из-за объявления о готовящейся казни Кордона должен примкнуть к Низшим Людям – так и получилось. Теперь мы схватили его и... хотя странно – по-моему, это не его жена. Интересно, что теперь скажет вайомингский компьютер... – Он принялся расхаживать по комнате. – Какова будет его реакция на то, что мы поймали этого человека? Что в нашем распоряжении оказался характерный Старый Человек, который...

– Почему вы говорите, что это не его жена? – спросил Грэм. – Вы думаете, что он живет с той девчонкой? Что он не только стал Низшим Человеком, но уже оставил жену и нашел себе другую? Спросите об этом у компьютера – посмотрим, что он там выдаст. – «А девушка-то, – подумал он, – просто прелесть; что-то в ней мальчишеское. Так-так», – задумался он. – Не могли бы вы проследить, чтобы девушке не повредили? – спросил он у Барнса. – Можете ли вы связаться с десантными отрядами, там, в типографии?

Поднеся к губам висевший у него на поясе микрофон, директор полиции Барнс сказал:

– Капитана Малларда, пожалуйста.

– Маллард слушает, господин директор. – Нервный голос, выдающий сильное возбуждение и стресс.

– Господин Председатель Совета предложил мне попросить вас проследить, чтобы тот мужчина с девушкой...

– Только девушка, – перебил Грэм.

– ...Чтобы та девушка, которую только что в боковой комнате уложил из успокаивающего ружья Хоппа Б-14 зеленый, была защищена. Давайте глянем – я попробую установить координаты. – Барнс искоса, как-то по совиному, впился в экран. – Координаты 34, 21, затем 9 или 10.

– Это, должно быть, справа и чуть впереди от моей позиции, – отозвался Маллард. – Да, я немедленно распоряжусь об этом. Мы славно поработали, господин директор, – за двадцать минут полностью овладели типографией с минимальными потерями в живой силе с обеих сторон.

– Главное – не спускайте глаз с девушки, – сказал Барнс и возвратил микрофон на пояс.

– Вы обвешаны приспособлениями, как телефонный мастер, – сообщил ему Грэм.

– Вы опять делаете то же самое, – холодно сказал ему Барнс.

– Что я такое делаю?

– Смешиваете вашу личную жизнь с общественной. Я насчет той девушки.

– У нее странное лицо. Худощавое, как ирландское рыло.

– Господин Председатель Совета, нам угрожает вторжение инопланетных форм жизни; нам угрожает массовый бунт, который может...

– Такую девушку увидишь раз в двадцать лет, – перебил Грэм.

– Могу я попросить вас об одном одолжении? – спросил Барнс.

– Ясное дело. – Уиллис Грэм пришел теперь в хорошее расположение духа; его порадовала эффективность действий полиции при захвате типографии на Шестнадцатой авеню, а его либидо было приведено в рабочее состояние при виде той странной девушки. – А что за одолжение?

– Я хочу, чтобы вы – в моем присутствии – поговорили с тем человеком – мужчиной из 3XX24J... Я хотел бы выяснить, преобладает ли в нем позитивное чувство в связи с тем, что сообщил Провони, и тем, что Провони везет с собой подмогу, – или его боевой дух сломлен в результате рейда полицейского десантного отряда. Другими словами...

– Обычная проба, – закончил за него Грэм.

– Да.

– Ладно. Я взгляну на него. Но желательно сделать это поскорее – лучше бы до возвращения Провони. Абсолютно все должно быть сделано до того, как прибудет Провони со своими монстрами. – Он покачал головой. – Что за ренегат! Что за безжалостный, низкопробный, эгоистичный, властолюбивый, амбициозный, беспринципный ренегат! Он должен войти в учебники по истории именно с такой характеристикой. – Грэму понравилось собственное описание Провони. – Запишите, что я сказал, – велел он Барнсу. – Я хотел бы, чтобы это вставили в следующее же издание энциклопедии «Британника» – именно так, как я сказал. Слово в слово.

Вздыхая, директор полиции Барнс достал блокнот и старательно записал высказывание Грэма.

– Добавьте туда, – сказал Грэм, – умственно дефективное, фанатически радикальное существо – отметьте: существо, а не человек, – верящее, что любые средства хороши для достижения цели. А какова в данном случае цель? Разрушение системы, где власть передана и удерживается в руках тех, кто физически более приспособлен для того, чтобы править. Системы, где властвуют более компетентные, а не более популярные. Кто лучше – более компетентные или более популярные? Миллард Филлмор был популярен. Также и Резерфорд Б. Хейес. Также и Черчилль. И Лайонс. Но все они, что самое главное, были некомпетентны. Понимаете, о чем я толкую?

– В каком смысле Черчилль был некомпетентен?

– Он выступал в поддержку массированных ночных бомбардировок жилых районов с мирным населением, вместо того чтобы наносить удары по ключевым мишеням. В результате Вторая мировая война продлилась еще на год.

– Да, я вас понимаю, – сказал Барнс и подумал: «Я не нуждаюсь в уроках по основам гражданственности...» – что было тут же подмечено Грэмом. Это и многое другое.

– Я взгляну на того мужчину из 3XX24J сегодня в шесть вечера по нашему времени, – сказал Грэм. – Доставьте его сюда. Доставьте сюда их обоих – и девушку тоже. – Он поймал еще более неприязненные, вольнодумные мысли Барнса, но не стал уделять им внимания. Подобно большинству телепатов, он научился игнорировать огромную массу зачаточных людских мыслей: враждебность, скуку, открытое отвращение, зависть. Мыслей, о многих из которых не подозревал и сам их «хозяин». Телепату приходилось быть толстокожим. В особенности ему приходилось выучиваться иметь дело с сознанием индивида, а не с невнятной мешаниной его бессознательных процессов. Там можно было обнаружить едва ли не все, что угодно... и едва ли не у кого угодно... У каждого клерка, прошедшего через канцелярию Грэма, возникали мимолетные мысли о том, чтобы уничтожить своего начальника и занять его место... А кое-кто метил и куда выше; фантастические, маниакальные помыслы возникали у самых, казалось бы, безропотных мужчин и женщин – по большей части они были Новыми Людьми.

Кое-кого из них, кто питал уж откровенно безумные мысли, Грэму приходилось по-тихому госпитализировать. На благо всем окружающим... а в особенности себе самому. Несколько раз он ловил мысли о покушении на него, причем из самых неожиданных источников – как мелких, так и значительных. Как-то раз один квалифицированный специалист из Новых Людей, монтировавший линию видеосвязи в личной канцелярии Грэма, долго замышлял пристрелить его – и принес для этого пистолет. Раз за разом это выплывало наружу; бесконечно повторяющаяся фабула, вызванная к жизни пятьдесят восемь лет назад, когда два новых класса людей заявили о себе. Он привык к этому... впрочем, привык ли? Пожалуй, что и нет. Но с этим он жил всю жизнь, и теперь, в одной из последних партий этой игры, он и представить себе не мог, что потеряет свою способность к адаптации – теперь, когда Провони и его инопланетные друзья собирались заступить ему дорогу.

– Как зовут того мужчину из квартиры 3XX24J? – спросил он у Барнса.

– Это я еще должен выяснить, – ответил Бане.

– А вы уверены, что та девушка не его жена?

– Его жену я мельком видел на фотографии. Жирная, противная – сварливая баба, как можно заключить из видеозаписи, сделанной устройством, вмонтированным в крышку стола у них в квартире. Типового стола 243, что стоит во всех этих квартирах стиля квазимодерн.

– Чем он зарабатывает на жизнь?

Барнс посмотрел в потолок, облизнул нижнюю губу и ответил:

– Он нарезчик протектора. На стоянке подержанных скибов.

– Это еще что за чертовщина?

– Ну, берут они, скажем, скиб, и осмотр показывает, что протектор на шинах совсем стерся. Тогда он берет раскаленную железку и нарезает новый, фальшивый протектор на том, что осталось от шины.

– Это незаконно?

– Нет.

– Ладно, теперь будет незаконным, – сказал Грэм. – Я только что принял какой-то закон; сделайте там добавление. Нарезка протектора является преступлением. Она представляет опасность.

– Есть, господин Председатель Совета. – Барнс сделал пометку в своем блокноте, подумав при этом: «На нас вот-вот обрушатся инопланетные существа, и вот о чем думает Грэм – о нарезке протектора».

– Нельзя обходить вниманием мелкие вопросы, целиком сосредоточиваясь на более значительных, – указал Грэм, отвечая на мысль Барнса.

– Но в такое время, как сейчас...

– Немедленно позаботьтесь об официальном объявлении нарезки протектора судебно наказуемым проступком, – перебил Грэм. – Проследите, чтобы каждая стоянка подержанных скибов не позднее пятницы получила об этом письменное – подчеркните: письменное – уведомление.

– Почему бы нам не вынудить инопланетян приземлиться, – ядовито спросил Барнс, – чтобы потом этот человек так нарезал бы им протектор, что когда они собрались бы прокатиться, то их шины рванули бы к чертовой матери и все они погибли бы в результате этой аварии?

– Это напоминает мне один анекдот про англичан, – сказал Грэм. – Во время Второй мировой войны итальянское руководство было страшно обеспокоено – и не зря – высадкой англичан в Италии. Тогда было предложено, чтобы во всех отелях, где остановятся англичане, им назначали бы жутко завышенную цену. Англичане, ясное дело, были слишком воспитаны, чтобы выражать недовольство; им легче было уехать – и все они уехали из Италии. Слышали этот анекдот?

– Нет, – ответил Барнс.

– Мы действительно оказались в дьявольски неприятном положении, – сказал Грэм. – Даже хотя мы и прикончили Кордона и вытряхнули типографию на Шестнадцатой авеню.

– Совершенно верно, господин Председатель Совета.

– Судя по всему, мы даже не сможем перехватать всех Низших Людей, а эти пришельцы могут оказаться вроде марсиан из «Войны миров» Г. Дж. Уэллса; в один прием они проглотят Швейцарию.

– Давайте оставим наши предположения на будущее, пока мы реально с ними не столкнемся, – предложил Барнс.

Грэм уловил у него усталые мысли о долгом отдыхе... и одновременно понимание того, что для каждого из них не ожидается отдыха – как долгого, так и любого другого.

– Мне очень жаль, – произнес Грэм, отвечая на мысли Барнса.

– Вы тут ни при чем.

– Я должен подать в отставку, – угрюмо пробормотал Грэм.

– В пользу кого?

– Вы, двухпиковые, кого-нибудь подыщете. Типа вас.

– Это следовало бы обсудить на совете.

– Нет, – сказал Грэм. – Я не собираюсь подавать в отставку. И ни на каком заседании Совета это обсуждаться не будет.

Он уловил мимолетную, быстро подавленную мысль Барнса: «А может быть, и будет. Если тебе не удастся справиться с этими пришельцами – да еще и с внутренним восстанием».

Грэм подумал: «Они скорее убьют меня, чем уберут с этого поста. Придется им найти какой-нибудь способ меня прикончить. А прикончить телепата не так просто. Все же они, вероятно, ищут возможности», – решил Грэм.

Удовольствия от этой мысли он не испытывал.

Глава 15

Сознание вернулось, и Ник Эпплтон обнаружил себя растянувшимся на зеленом полу. Зеленый – цвет пидоров, государственной полиции. Он был в лагере ПДР для интернированных – вероятно, в каком-то промежуточном.

Подняв голову, он украдкой огляделся. Тридцать-сорок человек, многие с повязками, многие ранены и истекают кровью. «Похоже, я один из счастливчиков, – заключил он. – И Чарли – она должна быть где-то среди женщин, пронзительно визжа на своих захватчиков. Ох и устроит же она им побоище, – подумал он, – она отобьет им все яйца, когда они придут, чтобы перевезти ее в постоянный лагерь для перемещенных. Я-то, конечно, никогда уже ее не увижу, – решил он. – Она сияла как звезда; я любил ее. Пусть даже так недолго. Получилось, словно я заглянул за кулисы обыденной жизни и увидел, что мне нужно для счастья и как я нуждаюсь в этом счастье».

– У тебя случайно нет с собой никаких болеутоляющих? – спросил у Ника сидевший рядом парень. – У меня сломана нога – из-за этого черт знает какая пронзительная боль.

– К сожалению, нет, – ответил Ник и вернулся к своим мыслям.

– Не вешай носа, – сказал парень. – Не позволяй пидорам забраться к тебе вовнутрь. – Он хлопнул себя по макушке.

– Понимание того, что весь остаток жизни я могу провести в лагере для перемещенных на Луне или на юго-западе Юты, не слишком располагает к веселью, – саркастически отозвался Ник.

– Но ведь ты, – возразил парень с блаженной сияющей улыбкой, – слышал новости, что Провони возвращается, и с подмогой. – Глаза его загорелись, даже несмотря на боль в ноге. – Никаких лагерей для перемещенных больше не будет. «Пала завеса шатра – и небо свернется, как свиток».

– С тех пор, как это было написано, мы ждали две тысячи с лишним лет, – заметил Ник. – Но так ничего и не случилось. – «Еще и дня не прошло, как я Низший Человек, – подумал Ник, – и вот те на! Что из меня вышло».

Съежившийся поблизости длинный худой мужчина, над правым глазом которого зияла глубокая необработанная рана, спросил:

– Кто-нибудь из вас знает, успели они передать послание от Провони в какую-то другую типографию?

– Да, конечно. – В глазах золотоволосого парня вспыхнули вера и убежденность. – Они сразу все поняли; от наших операторов связи требовалось только щелкнуть переключателем. – Он лучезарно улыбнулся Нику и длинному худому мужчине. – Разве это не замечательно? – спросил он. – Все, даже вот это. – Он указал на их собратьев по плохо освещенной, неважно вентилируемой камере! – Это великолепно! Это прекрасно!

– Это тебя воодушевляет? – спросил Ник.

– Я не очень знаком с литературой предыдущих столетий, – ответил парень, с презрением отвергая анахронизм Ника. – С этим я могу жить! Все это – мое. Пока не приземлится Торс Провони. Он скоро приземлится, и небо...

Служащий полиции в штатском подошел к ним и полистал какую-то подшивку.

– Это ты заходил в 3XX24J? – спросил он у Ника.

– Меня зовут Ник Эпплтон, – ответил Ник.

– Для нас ты человек, заходивший в такую-то квартиру в определенное время определенного дня. Так ты 3XX24J или нет? – Ник кивнул. – Вставай и идем со мной, – приказал полицейский охранник и проворно зашагал к двери.

Ник с трудом сумел подняться, приняв какую-то уродливую стойку; в конце концов он присоединился к менту, со страхом думая о происходящем.

Пока мент отпирал дверь, используя сложную электронную колесную систему со стремительным вращением номеров, один из мужчин, сидевший на полу спиной к стене, сказал Нику:

– Удачи, браток.

Его сосед снял с уха наушник транзистора и сообщил:

– Только что средства информации передали новость. Они убили Кордона. Они решились на это; они действительно это сделали. «Он скончался от хронической болезни печени», – сказали они, но это вранье – не было у Кордона никакого печеночного недомогания. Его расстреляли.

– Пошли, – сказал мент и с силой швырнул Ника в дверной проем, из камеры, дверь которой тут же сама собой захлопнулась.

– Это правда насчет Кордона? – спросил Ник у мента, зеленого пидора.

– Хрен знает. – Потом мент добавил: – А если так, то мысль хорошая. Не знаю, чего они держали его в Брайтфорте все это время; чего они там никак не могли решиться? Ну, ты-то узнаешь об этом, когда перекинешься парой-другой слов с таким Аномалом, как Председатель Совета. – Он продолжал идти по коридору, а Ник – следом.

– Слышал, что Торс Провони возвращается? – спросил Ник. – И с обещанной подмогой?

– Мы их всех отоварим, – заявил мент.

– Почему ты так решил?

– Заткнись и топай! – рявкнул мент, его большая голова – увеличенный череп Нового Человека – злобно вскинулась. Он выглядел сердитым и агрессивным и старался найти любую возможность применить к кому-нибудь свою металлическую дубинку.

«Он прикончил бы меня прямо здесь, – подумал Ник, – если бы мог. Но он вынужден выполнять приказы».

Все же мент устрашил его – особенно та ненависть, что выразилась на лице пидора, когда Ник упомянул о Провони. «Они могут устроить черт знает какое побоище, – понял Ник. – Если только этот выражает их общее настроение».

Мент шагнул в дверной проем; Ник последовал за ним... и увидел, окинув одним взглядом, нервный центр полицейского аппарата. Небольшие экраны мониторов – многие сотни их – и множество ментов, – каждый обозревает сектор из четырех экранов. Жуткая какофония – жужжание, гудение и треск по всему объемистому помещению; люди, мужчины и женщины, мельтешили тут и там, выполняя мелкие поручения – вроде того, что было возложено на пылающего злобой Нового Человека, сопровождавшего Ника. Черт знает какое тут царило беспокойство. Впрочем, ПДР было занято вылавливанием всех известных им Низших Людей; одно это должно было наложить тяжелое бремя на электронно-неврологическое оборудование и на тех, кто с ним работал.

Даже за эти короткие мгновения Ник успел заметить, как они устали. На их лицах не было ни радости, ни торжества. «Ну что, – подумал он, – убийство Кордона не слишком вас подбодрило?» Впрочем, они, как и Низшие Люди, смотрели вперед. Внутренняя часть работы: бомбардировки и налеты на типографии, облавы на Низших Людей – все это, вероятно, должно было быть проделано в течение трех суток.

«А почему трех суток?» – спросил себя Ник. Те два послания не позволяли определить местоположение корабля – и все же такова была, казалось, общая оценка: у них остались какие-нибудь несколько дней, и все. «А если предположить, что ему еще год пути? – подумал Ник. – Или пять лет?»

– 3XX24J, – обратился к нему сопровождающий, – я передаю тебя представителю Председателя Совета. Он будет вооружен – так что без геройства.

– Ладно, приятель, – ответил Ник, чувствуя, что несколько подавлен происходящими вокруг процессами. Мужчина в обычном деловом костюме – пурпурные рукава, кольца, ботинки с загибающимися вверх носками – подошел к нему. Ник пристально изучил его. Находчивый, преданный своему делу и, конечно, Новый Человек. Его большая голова колыхалась над туловищем; он не использовал привычный кронштейн для укрепления шеи, который был в моде у многих Новых Людей.

– Вы 3XX24J? – спросил мужчина, изучая ксерокопию какого-то документа.

– Я Ник Эпплтон, – каменным голосом ответил Ник.

– Да, эти системы опознавательных номеров действительно никуда не годятся, – согласился уполномоченный Председателя Совета. – Вы работаете – вернее, работали – в качестве... – Он нахмурился, затем поднял массивную голову. – Кого? «Нарезчика протектора»? Это верно?

– Да.

– И сегодня вы примкнули к Низшим Людям вместе со своим нанимателем, Эрлом Дзетой, за которым полиция наблюдала, по-моему, уже несколько месяцев. Ведь это я о вас говорю, так ведь? Мне надо убедиться, что я пропускаю требуемого человека. Здесь у меня отпечатки ваших пальцев; мы прогоним их через печатные архивы. К тому времени, как вас увидит господин Председатель Совета, отпечатки будут – или не будут – подтверждены. – Он сложил документ и аккуратно поместил его в папку. – Идемте.

Ник еще раз пристально вгляделся в громадный, напоминавший пещеру зал с десятью тысячами экранов мониторов. «Эти люди, – подумал он, – скользят здесь как рыбы – пурпурные рыбы, – как мужские, так и женские особи, – время от времени сталкивающиеся друг с другом подобно молекулам жидкости».

А затем ему явилось видение ада. Все они предстали ему как эманированные духи, лишенные реальных тел. Эти служащие полиции, шныряющие там и сям со своими поручениями, – они давным-давно отказались от жизни, и теперь вместо того, чтобы жить, они лишь впитывали жизненность с экранов, за которыми следили, – точнее, от людей на этих экранах. «Коренные народности Южной Америки, возможно, и правы, – подумал Ник, – считая, что тот, кто забирает чью-то фотографию, похищает душу этого человека. Что это, как не миллионная, миллиардная, нескончаемая вереница таких изображений? Бредни, – подумал он. – Я просто пал духом; от страха меня одолели всякие суеверия».

– То помещение, – сообщил уполномоченный Председателя Совета, – представляет собой источник данных для ПДР по всей планете. Впечатляюще, не правда ли? Все эти отслеживающие экраны... а ведь вы видите только часть – строго говоря, вы видите перед собой филиал, учрежденный два года назад. Основной нервный комплекс отсюда не виден, но, поверьте моему слову, он несравнимо больше.

– Несравнимо? – переспросил Ник, удивляясь выбору слов. Он слабо ощутил что-то вроде некоторой симпатии к нему со стороны уполномоченного Председателя Совета.

– Почти миллион служащих полиции приходится держать у смотровых экранов. Громадный штат.

– Но это помогло им? – спросил Ник. – Сегодня? Когда они предприняли первую облаву?

– О да, система работает. Но это же просто насмешка, что на нее уходит столько людей и человеко-часов, если задуматься, что первоначальная идея в целом была...

Рядом с ним возник офидант полиции в униформе.

– Выходите отсюда и доставьте этого человека к Председателю Совета. – Тон его был угрожающим.

– Есть, сэр, – ответил уполномоченный и повел Ника по коридору к широкой парадной двери из прозрачного пластика. – Барнс, – произнес уполномоченный, обращаясь наполовину к самому себе; он хмурился с гордым, хотя и несколько смущенным видом. – Барнс – человек, наиболее приближенный к господину Председателю Совета, – сказал он. – У Уиллиса Грэма есть целый совет из десяти женщин и мужчин, а с кем он всегда консультируется? С Барнсом. Не говорит ли это вам о соответствующих мыслительных процессах?

«В очередной раз Новый Человек не приемлет Аномала», – понял Ник; он не сделал по этому поводу никаких замечаний, пока они забирались в сверкающий алый скиб, украшенный официальным правительственным клеймом.

Глава 16

Сидя в небольшой современно оформленной канцелярии со свисающими у него над головой новейшими звездчатыми конструкциями, Ник Эпплтон равнодушно прислушивался к доносившейся оттуда музыке. Сейчас эта чертова штуковина играла фрагменты из Фиктора Герберта. «О Боже, – устало подумал Ник; он сидел сгорбившись, опустив лицо на ладони. – Чарли, – мысленно воззвал он. – Ты жива? Ты ранена или у тебя все в порядке?»

Он решил, что все у нее в порядке. Чарли так просто не прикончат. Она будет жить долго-долго – куда дольше ста двенадцати лет, среднего возраста населения.

«Интересно, а нельзя ли мне отсюда выбраться?» – подумал он, обнаружив перед собой две двери: ту, через которую они вошли, и другую, ведущую, очевидно, во внутренние, более потаенные помещения. Он опасливо подергал за ручку первой двери. Заперто. Тогда он с предельной осторожностью приблизился к двери, ведущей во внутренние помещения; затаив дыхание, он повернул ручку и выяснил, что эта дверь также заперта.

И тут включился сигнал тревоги. Ник слышал его звон. «Проклятье!» – остервенело сказал он себе.

Внутренняя дверь отворилась; за ней стоял директор полиции Барнс, выглядящий довольно внушительно в роскошной зеленой униформе светлого оттенка, которую носили только высшие полицейские чины.

Они стояли, уставившись друг на друга.

– 3XX24J? – спросил директор Барнс.

– Ник Эпплтон. 3XX24J – это номер квартиры, причем даже не моей. Был, во всяком случае. Ваши люди, вероятно, камня на камне там не оставили, разыскивая кордонитскую литературу. – Тут он впервые вспомнил о Клео. – А где моя жена? – потребовал он ответа. – Может быть, она ранена или убита? Могу я увидеть ее? – «И моего сына, – подумал он. – Его в особенности».

Барнс повернул голову и через плечо произнес:

– Проверьте 7Y3ZRR и убедитесь, все ли в порядке с женщиной. И с мальчиком тоже. Доложите мне немедленно. – Он вновь повернулся к Нику. – Вы ведь не имели в виду ту девушку, что была с вами в одной комнате в типографии на Шестнадцатой авеню? Вы имели в виду вашу законную жену.

– Я хочу знать о них обеих, – ответил Ник.

– Девушка, что была с вами в типографии, чувствует себя замечательно. – Он не стал уточнять, но достаточно было и этого: Чарли выжила. Ник поблагодарил за это Бога. – Нет ли у вас вопросов, которые вам хотелось бы задать, прежде чем мы встретимся с господином Председателем Совета?

– Мне нужен адвокат, – заявил Ник.

– Вы не можете воспользоваться услугами адвоката, поскольку принятое в прошлом году правовое законодательство запрещает законное представительство любого уже арестованного лица. Впрочем, вам в любом случае не помог бы адвокат – даже если бы вы увиделись с ним до ареста, – поскольку ваше преступление по своей природе чисто политическое.

– А в чем заключается мое преступление? – поинтересовался Ник.

– Ношение кордонитской литературы. Карается десятью годами лагерей для перемещенных. Пребывание в присутствии других – известных вам – кордонитов. Пять лет. Пребывание в здании, где нелегальная литература...

– Спасибо, достаточно, – прервал его Ник. – В общем, лет на сорок.

– Согласно букве закона. Впрочем, если вы окажетесь полезны мне и господину Председателю Совета, мы, возможно, могли бы добиться поглощения одним сроком других. Прошу входить. – Он жестом указал на открытую дверь, и Ник молча прошел вовнутрь, в превосходно отделанную канцелярию... впрочем, канцелярию ли? Полкомнаты занимала громадная кровать, и на этой кровати, опираясь на подушки, лежал Уиллис Грэм, верховный правитель всей планеты, а на животе у него покоился поднос с ленчем. По всей кровати была разбросана всевозможная печатная продукция; Ник различил цветовую маркировку доброго десятка правительственных ведомств. Было непохоже, что эти материалы кто-то читал – они выглядели слишком безупречными, новехонькими.

– Мисс Найт, – произнес Уиллис Грэм в лицевой микрофон, прикрепленный к отвислой нижней челюсти, – заберите, пожалуйста, этих цыплят а-ля королевское блюдо – я не голоден.

Стройная, почти безгрудая женщина вошла в комнату и подхватила поднос.

– Не желаете ли... – начала она, но Грэм, махнув рукой, оборвал ее. Она мгновенно умолкла и быстро вышла из комнаты с подносом.

– Знаете, откуда мне приносят еду? – спросил Уиллис Грэм у Ника. – Из местного кафетерия, вот откуда. Какого черта... – Теперь он обращался к Барнсу. – Какого черта я не соорудил специальную кухню для себя лично? Я наверняка сумасшедший. Думаю, я подам в отставку. Вы, Новые Люди, совершенно правы – мы, Аномалы, просто уроды. Мы не из того теста, чтобы править.

– Я мог бы, – сказал Ник, – взять такси до приличного ресторана вроде «Флоры» и прихватить там для вас...

– Нет-нет, – резко оборвал его Барнс.

Грэм повернулся и стал с любопытством разглядывать его.

– Этот человек находится здесь по весьма значительному поводу, – возбужденно проговорил Барнс. – Он не ваш домашний слуга. Если вам нужен ленч получше, пошлите за ним кого-нибудь из вашего персонала. А это – тот самый человек, о котором я вам говорил.

– Ах да, – кивнул Грэм. – Ну, валяйте, допрашивайте его.

Барнс уселся на высокий прямой стул середины 1820-х годов; вероятно, французский. Затем он вытащил диктофон и нажал на кнопку.

Садясь на стул напротив Барнса, Ник заметил:

– Я думал, меня привели сюда для встречи с господином Председателем Совета.

– Так и есть, – подтвердил Барнс. – Председатель Грэм будет время от времени вмешиваться, чтобы уточнить соответствующие детали... не так ли, господин Председатель Совета?

– Ага, – подтвердил Грэм, но мысли его были, казалось, где-то далеко. «Все они вымотались, – подумал Ник. – Даже Грэм. Особенно Грэм. Это все от ожидания – оно подорвало их силы. Теперь, когда “враг” здесь, они слишком обессилены, чтобы реагировать. Если не считать того, – вспомнил он, – что они действительно проделали славную работенку с типографией на Шестнадцатой авеню. Возможно, это уныние не распространилось на нижние уровни полицейской иерархии; возможно, оно охватило только верхушку, где знакомы с истинным положением дел...» – Он вдруг прервал свои размышления.

– Интереснейший материал циркулирует у вас в голове, – заметил Грэм, телепат.

– Да, верно, – ответил Ник. – Я совсем забыл.

– Вы совершенно правы, – сказал Грэм. – Я вымотался. Но я могу быть почти все время вымотанным; работа проводится главами ведомств, которым я полностью доверяю.

– Ваша идентификация, – повторил Барнс.

– 7Y3ZRR, но с недавних пор 3XX24J, – сдался наконец Ник.

– Сегодня вы были арестованы в кордонитской типографии. Вы Низший Человек?

– Да, – ответил Николас Эпплтон. На какое-то время все замолчали.

– Когда же, – спросил затем Барнс, – вы стали Низшим Человеком, последователем этого демагога Кордона с его лживыми публикациями, утверждающими, что...

– Я стал Низшим Человеком, – перебил Ник, – когда мы получили результаты тестирования нашего сына для Государственной гражданской службы. – «Когда я увидел, как они исхитрились протестировать его, на основе тех вопросов, которые он даже не сумел бы толком осмыслить, – когда я понял, что все годы моей веры в правительство пропали даром. Когда я вспомнил, как много людей пытались открыть мне глаза, но им это не удалось. Я был слеп, пока не пришли результаты тестирования, пока я не просмотрел ксерокопию теста и не понял, что у Бобби и не было никаких шансов. “Каковы компоненты, определяемые формулой Блэка, сочетание которых приводит к сетевому захвату в глубине поверхности отдельно взятой молекулы в случае, если первоначальные данности все еще оказывают свое воздействие – как живые, так и квазиживые – в эйгенвельтах, частично покрывающих только одну...” Формула Блэка. Доступная пониманию лишь Новых Людей. И они требовали от ребенка, чтобы он сформулировал получающееся в результате pari passu, основанное на постулатах этой непредставимой системы».

– Ваши мысли по-прежнему интересны, – сказал Грэм. – Не скажете ли вы мне, кто проводил тестирование вашего сына?

– Норберт Вайсе, – ответил Ник. Не скоро же он забудет это имя. – А фамилия другого мужчины была в документе. Какой-то Джером. Пайк. Нет, Пайкман.

– Итак, – продолжил Барнс, – воздействие на вас Эрла Дзеты дало свой результат только после того случая с вашим сыном. До этого все наставления Дзеты не имели никакого...

– Дзета ничего мне не говорил, – возразил Ник. – Все получилось из-за новостей о готовившейся казни Кордона; я увидел, как это подействовало на Дзету, и сразу понял, что... – Он погрузился в молчание. – Я должен был выразить протест, – сказал он затем. – Любым способом. Эрл Дзета открыл мне этот способ. Мы выпили... – Прервавшись, он потряс головой, пытаясь собраться с мыслями – успокоительный заряд все еще действовал на его организм.

– Спиртное? – спросил Барнс. Он сделал об этом голографическую отметку шариковой ручкой в записной книжке, близоруко поднеся ее к самому лицу.

– Да-а, – протянул Грэм. – «In vino veritas», как говорили древние римляне. Знаете, что это означает, мистер Эпплтон?

– Истина в вине.

– К этой поговорке есть добавление: «... сказала бутылка», – язвительно проговорил Барнс.

– Я верю в то, что «in vino veritas», – заявил Грэм и рыгнул. – Надо бы мне поесть, – пожаловался он. – Мисс Найт, – произнес он в лицевой микрофон, – пожалуйста, пошлите кого-нибудь в... как вы сказали, Эпплтон? Какой ресторан?

– «Флора», – сказал Ник. – Их запеченная лососина с Аляски – просто райское наслаждение.

– Откуда у вас столько юксов, чтобы посещать такие заведения, как «Флора»? – тут же спросил Барнс у Ника. – От вашего заработка нарезчика протектора?

– Мы были там однажды с Клео, – ответил Ник. – На первую годовщину нашей свадьбы. Это обошлось нам в недельный заработок, включая чаевые, но вечер того стоил. – Этого он никогда не забывал и никогда не забудет.

Сделав отрывистый жест, Барнс продолжил допрос:

– Итак, затаенное чувство обиды, которое могло бы никогда не достичь уровня поступка, – это чувство обиды выразилось в действии, когда Эрл Дзета предложил вам способ заявить о ваших чувствах, примкнув к движению. Если бы он не был Низшим Человеком, ваше чувство обиды могло бы так и не выплеснуться на поверхность.

– Что вы пытаетесь доказать? – раздраженно спросил Грэм.

– То, что теперь, стоит нам уничтожить нервные центры Низших Людей, стоит нам прибрать к рукам людей вроде Кордона...

– Кордона мы прибрали, – подчеркнул Грэм. – Вы знали об этом? – спросил он у Ника. – Что он умер от неизлечимого хронического заболевания печени, при котором невозможно было применить трансплантант? Вы слышали об этом по радио? Или по телевизору?

– Слышал, – ответил Ник. – Что он был застрелен наемным убийцей, подосланным в его камеру.

– Это неправда, – возразил Грэм. – Он умер вовсе не в своей камере, а на операционном столе тюремного госпиталя во время попытки пересадить ему искусственный орган. Мы сделали все возможное, чтобы спасти его.

«Нет, – подумал Ник. – Ты этого не сделал».

– Вы мне не верите? – спросил Грэм, прочитав его мысли, и повернулся к Барнсу. – Вот вам ваша статистика: он – само воплощение обычного человека из Старых Людей, – и он не верит, что Кордон умер естественной смертью. Можете ли вы из этого заключить, что такое же неверие будет и в масштабах всей планеты?

– Разумеется, – кивнул Барнс.

– Ладно, черт с ними, – махнул рукой Грэм. – Меня не волнует, во что они там верят; для них все кончено. Все они просто крысы, выглядывающие там и сям из канавы и ждущие, что мы переловим их одну за другой. Вы так не считаете, Эпплтон? Ведь у примкнувших, вроде вас, теперь уже нет места, куда бы пойти, и вождей, которых можно послушать. – Барнсу он сказал: – Так что, когда Провони приземлится, его некому будет приветствовать, не будет никаких толп верующих – все они улетучатся, как, например, сидящий здесь Эпплтон. Только вот он был пойман – так что ему полагается юго-восток штата Юта или Луна, если он ее предпочтет. Вы предпочитаете Луну, мистер Эпплтон? Мистер 3XX24J?

Тщательно подбирая слова, Ник произнес:

– Я слышал, что в лагеря для перемещенных иногда отправляли целыми семьями. Это правда?

– Вы хотите быть с вашей женой и сыном? Но ведь они ни в чем не обвиняются. – Барнс обнажил зазубренный клык, доводя свою мысль до завершения. – Мы могли бы обвинить их в...

– В нашей квартире вы найдете брошюру Кордона, – вырвалось у Ника. Как только он сказал это, ему тут же захотелось взять эти слова назад – Господи, как же ему этого захотелось! «Зачем я это сделал? – спросил он себя. – Но ведь мы должны быть вместе». А потом он подумал о маленькой хулиганке Чарли, с ее большими черными глазами и вздернутым носиком. О ее крепком, стройном, безгрудом теле... и о ее всегда радостной улыбке. «Как у персонажа Диккенса, – подумал он. – Трубочистка. Разбойница из Сохо. Ведущая по своему пути избавления от беды, уговаривающая кого-то о чем-то. Уговаривающая во что бы то ни стало. Всегда уговаривающая. И всегда со своей особенной светящейся улыбкой, словно весь мир – огромный лохматый пес, и ей не терпится его обнять. Мог бы я отправиться с ней? – задумался он. – Вместо Клео и Бобби. Вправе ли я с ней отправиться? Разрешено ли это законом?»

– Запрещено, – отозвался Грэм со своей чудовищных размеров кровати.

– Что запрещено? – спросил Барнс.

– Он хочет отправиться в лагерь с той девушкой, которую мы видели с ним в типографии на Шестнадцатой авеню, – неторопливо объяснил Грэм. – Вы помните ее?

– Та, что вас заинтересовала, – ответил Барнс.

Мурашки страха забегали у Ника по спине; сердце его вначале захолонуло, а затем бешено заколотилось, стремительно накачивая кровью конечности. «Значит, это правда, насчет Грэма, – подумал он. – То, что говорят о его распутстве. Значит, его брак...»

– Похож на ваш, – докончил за него Грэм.

– Вы правы, – немного погодя сказал Ник.

– Какая она из себя?

– Дикая и необузданная. – «Но мне совсем не обязательно говорить вслух», – дошло до него. Все, что от него требовалось, – это подумать о ней, представить ее, воскресить в памяти подробности их недолгой близости. А Грэм подобрал бы все это, как только бы Ник об этом подумал.

– С ней могли быть неприятности, – сказал Грэм. – А этот Дэнни, ее парень, похоже, психопат или что-то в этом роде. Если вы правильно вспоминаете, то все общение между ними какое-то нездоровое. Она нездоровая девушка.

– В здоровом окружении... – начал Ник, но Барнс перебил его:

– Могу ли я продолжить допрос?

– Разумеется, – ответил Грэм, угрюмо отстраняясь; Ник понял, что грузный пожилой мужчина сосредоточил внимание внутри себя, на собственных мыслях.

– Если бы вас освободили, – спросил Барнс, – то какой была бы ваша реакция... что бы вы сделали, если бы – я подчеркиваю: если бы – Торс Провони вернулся? И со своей чудовищной подмогой? Подмогой, предназначенной для порабощения Земли, поскольку...

– О Боже! – простонал Грэм.

– Что такое, господин Председатель Совета? – спросил Барнс.

– Ничего, – снова простонал Грэм. Он повернулся на бок, его седые волосы рассыпались по белоснежным подушкам. Обесцвечиваясь так, словно что-то избегавшее света проникло в них, показывая только свою волокнистую кожу.

– В каком из предлагаемых ниже вариантов выразилась бы ваша реакция? – продолжил Барнс. – Вариант первый: истерический восторг без всяких оговорок. Вариант второй: умеренное удовлетворение. Вариант третий: безразличное отношение. Вариант четвертый: некоторая тревога. Вариант пятый: вы вступили бы в ряды ПДР или военной организации, готовой сражаться с инопланетными агрессорами. Какая из этих альтернатив более всего подошла бы вам, если здесь вообще такая имеется?

– А нет ли чего-нибудь между «истерическим восторгом без всяких оговорок» и «умеренным удовлетворением»? – спросил Ник.

– Нет, – ответил Барнс.

– А почему?

– Мы хотим знать, кто наши враги. Если бы вы были в «истерическом восторге», то стали бы действовать. Чтобы помочь им. Но если бы вы испытывали только «умеренное удовлетворение», то вы, скорее всего, ничего бы не сделали. Именно это и выясняется с помощью предложенных альтернатив: станете ли вы действовать как явный враг государственных институтов, и если так, то в какой степени и в каком направлении.

Грэм, чей голос приглушали подушки, пробормотал:

– Он не знает. Боже мой, он ведь только сегодня утром стал Низшим Человеком! Так откуда же, черт побери, будет ему известно, как он себя поведет?

– Однако у него были целые годы, – указал Барнс, – чтобы подумать о возвращении Провони. Не забывайте об этом. Его реакция, какой бы она ни была, будет в значительной мере обусловлена. – Он обратился к Нику: – Выберите ответ.

После некоторой паузы Ник сказал:

– Это зависит от того, что вы сделаете с Чарли.

– Рассмотрите и экстраполируйте это, – сказал Грэм Барнсу и хихикнул. – А вам я могу сказать, что, по всей видимости, будет с Шарлоттой. Ее доставят сюда, где она будет в безопасности от этого слабоумного психопата – как его там, Дэнни или Бенни? Значит, вы сбросили с хвоста «Пурпурную морскую корову» – очень хорошо. Но Шарлотта вполне могла обманывать вас, когда говорила, что это еще никому не удавалось... вы ведь об этом не задумывались. Она обвела вас вокруг своей маленькой ложноножки, так ведь? И вы с бухты-барахты заявляете своей жене: «Если она уйдет, я тоже уйду». А ваша жена говорит: «Валяй». Что вы и сделали. И все это без всякого предупреждения. Вы привели Шарлотту в свою квартиру, сочинили басню о том, как вы с ней оказались вместе, а потом Клео нашла кордонитскую брошюру и стала обвинять, – все верно. Потому что она добивалась того, что женам больше всего по душе: ситуации, в которой ее муж должен выбрать из двух зол – сделать выбор, который ему заведомо не по вкусу. Жены это просто обожают. Когда вы оказываетесь в суде по делу о разводе, вам предлагается выбрать из двух возможностей: либо вернуться к жене, либо лишиться всего вашего состояния, всей собственности, нажитой еще со студенческих лет. Да, вот уж что действительно нравится женам. – Он еще глубже зарылся в подушки. – Интервью закончено, – сонно пробормотал он.

– Прошу выслушать мои выводы, – сказал Барнс.

– Давайте, – глухо буркнул Грэм.

– Этот человек, 3XX24J, – начал Барнс, указывая на Ника, – мыслит в схожей с вами манере. Главным образом он заботится о своей личной жизни, а не о каком-то деле. Если ему будет гарантировано обладание желанной для него женщиной – когда он окончательно на это решится, – то он останется в бездействии, когда прибудет Провони.

– И что вы из этого заключаете? – пробормотал Грэм.

Барнс оживленно объяснил:

– То, что мы сегодня же, теперь же объявляем о том, что все лагеря для перемещенных – как в штате Юта, так и на Луне – упраздняются, а все заключенные возвращаются домой, к своим семьям, или куда они сами пожелают. – Голос Барнса звучал предельно резко. – До того, как прибудет Провони, мы предоставим им то, чего хочет находящийся здесь 3XX24J: обустройство. Старые Люди живут на уровне личных потребностей; ими движет вовсе не дело, не идеология. Если они и отваживаются на какое-то дело, то лишь затем, чтобы вернуть что-то утраченное в их личной жизни – чувство собственного достоинства, например, или смысл существования. Или что-то вроде лучшего жилья, межрасовых браков... ну, вы понимаете.

Встряхнувшись как мокрая псина, Грэм сел на кровати и уставился на Барнса; челюсть его отвисла, глаза выпучились... «Словно, – подумал Ник, – вот-вот его кондрашка хватит».

– Отпустить их? – переспросил Грэм. – Их всех? И даже подобных тем, кого мы схватили сегодня: самых закоренелых, носивших униформу или что-то вроде военного обмундирования?

– Да, – подтвердил Барнс. – Это рискованное предприятие, но, исходя из того, что думал и говорил гражданин 3XX24J, для меня очевидно, что он не размышляет о том, – спасет ли Торс Провони Землю. Он думает: «Хорошо было бы еще раз встретиться с той упрямой сучкой».

– Старые Люди, – пробормотал Грэм. Лицо его успокоилось; кожа на нем теперь висела складками. – Если бы мы предоставили Эпплтону удачный выбор между обладанием Шарлоттой и лицезрением Провони, он бы действительно выбрал первое... – Но затем выражение его лица вдруг изменилось; оно сделалось вороватым, каким-то кошачьим. – Но он не может получить Шарлотту – она занята со мной. – Он сказал Нику: – Она тебе не достанется – поэтому возвращайся к Клео и Бобби. – Он ухмыльнулся. – Возвращайся туда – я так для тебя решил.

Явно недовольный ходом разговора, Барнс поинтересовался у Ника:

– Какой была бы ваша реакция как Низшего Человека, если бы все лагеря для перемещенных – взглянем правде в глаза: концентрационные лагеря – были упразднены и все были бы отправлены по домам, предположительно – к их друзьям и семьям? Как бы вы к этому отнеслись, если бы то же самое было сделано и для вас?

– Я думаю, – ответил Ник, – что это самое целесообразное, человечное и разумное решение, какое только могло бы принять правительство. Поднялась бы целая волна облегчения и радости, которая охватила бы весь земной шар. – Он почувствовал, что выражает свои чувства неудачно, штампованными фразами, но ничего лучшего ему придумать не удалось. – А вы и в самом деле решились бы на это? – недоверчиво спросил он у Барнса. – Я не могу в это поверить. В этих лагерях содержатся миллионы людей. Это было бы одно из самых человечных решений в истории всех правительств; оно никогда не было бы забыто.

– Вот видите? – обратился к Грэму Барнс. – Ну, хорошо, 3XX24J; а если бы это было сделано, как бы вы встретили Провони?

Ник понял логику.

– Я... – Он заколебался. – Провони отправился за подмогой для свержения тирании. Но если вы освободите всех заключенных и, по-видимому, упраздните категорию «Низших Людей»... Кроме того, больше не будет арестов...

– Никаких арестов, – подтвердил Барнс. – Кордонитскую литературу можно будет распространять легально.

Встряхиваясь, Грэм прокатился по кровати, тяжело дыша и молотя кулаками, пристроившись наконец в сидячем положении.

– Они расценят это как проявление слабости. – Он погрозил пальцем вначале Нику, затем, более ожесточенно, Барнсу. – Они решат, что мы сделали это, осознав, что потерпим поражение. Влияние Провони усилится! – Он пристально смотрел на Барнса, обуреваемый противоречивыми чувствами; возбужденное и подвижное лицо его постоянно меняло выражение. – Знаете, что они сделают? Они вынудят нас устроить так, – он бросил несколько обеспокоенный взгляд на Ника, – чтобы экзамены для поступления на Государственную гражданскую службу проводились честно. Другими словами, мы утратим полный контроль над тем, кого ввести в правительственный аппарат, а кого удалить оттуда.

– Нам нужна мозговая поддержка, – заметил Барнс, покусывая гладкий кончик ручки.

– Вы имеете в виду еще партию двухпиковых суперменов вроде вас? – огрызнулся Грэм. – Чтобы взять надо мной верх? Тогда почему бы нам не созвать полномочное собрание Чрезвычайного Комитета Общественной Безопасности? По крайней мере там ваш вид и мой вид представлены в равной степени.

– Я бы хотел, чтобы к делу был привлечён Эймос Айлд, – задумчиво проговорил Барнс. – Чтобы узнать его мнение. Для созыва Комитета потребуются сутки; Айлд же может прибыть сюда через полчаса – как вам известно, он в Нью-Джерси, занимается Большим Ухом.

– Этот шизонутый ненавистник Аномалов! Еще почище вас. Куда почище вас! Да ни за что я не стану прислушиваться к мнению, исходящему из головы в форме горошины, набитой Бог знает какой трухой и опилками.

– На сегодня Айлд – самый мыслящий интеллектуал на всей планете, – заметил Барнс. – Все мы признаем это; по всей видимости, это признаете и вы.

Трясясь от возбуждения, Грэм заявил:

– Он хочет списать меня за ненужностью. Он старается разрушить систему двух сил, благодаря которой этот мир был превращен в настоящий рай для...

– Тогда я просто пойду напролом и сам открою лагеря, – перебил его Барнс. – Не слушая ничьих мнений – ни согласных, ни противоположных. – Он поднялся, убрал ручку с блокнотом и взял свой портфель.

– Разве это неправда? – спросил Грэм. – Разве он не пытается подкопаться под Аномалов? Разве не в этом истинное назначение Большого Уха?

– Эймос Айлд, – сказал Барнс, – один из тех немногих Новых Людей, кого хоть как-то заботят Старые. Большое Ухо даст им равные возможности – способности, аналогичные вашим; это откроет им доступ в правительственные структуры. Вот гражданин 3XX24J – его сын мог бы пройти тестирование способностей и поступить в Отдел особых достижений, который много лет назад привел в правительство вас самого. И смотрите, как высоко вы теперь поднялись. Послушайте меня, Уиллис, – Старым Людям должно быть возвращено право голоса, но нет никакого смысла делать это, если им просто не хватает – катастрофически, черт возьми, не хватает – навыков, знаний, способностей, которыми обладаем мы. Мы ведь в действительности не фальсифицируем результаты тестирования: то, что мы время от времени делаем, – это отбираем, как Пайкман и Вайсе поступили в случае с гражданином 3XX24J. Это зло, но зло не истинное. Истинное зло заключается в составлении теста, который доступен нам с вами, но недоступен ему. Мы спрашиваем с него не то, что может он, а то, что можем мы. И тогда он получает вопросы, основанные на теории апричинности Бернхада, которую ни один Старый Человек постичь не способен. Мы не можем увеличить объем коры его головного мозга – не можем дать ему мозг Нового Человека... но мы в силах наделить его некоторыми другими способностями, которые смогут возместить эту нехватку. Как в вашем случае. И как во всех случаях с Аномалами.

– Вы смотрите на меня свысока, – сказал Грэм. Барнс, все еще стоявший, вздохнул. И как-то осунулся.

– Ладно, все, что я мог сказать сейчас, я сказал. Тяжелый выдался денек. Я не стану консультироваться с Эймосом Айлдом; я просто пойду напролом и прикажу открыть лагеря. Пусть это будет мое решение, только мое.

– Разыщите Эймоса Айлда; подключите его к делу, – проскрежетал Грэм и так тяжело повернулся на своей кровати, что пол под ее ножками завибрировал.

Взглянув на часы, Барнс ответил:

– Да. В ближайшую пару дней непременно. Однако необходимо время, чтобы доставить его...

– Вы же сказали «за полчаса», – напомнил Грэм.

Барнс потянулся к одному из видеофонов на столе Грэма.

– Вы позволите?

– Разумеется, – смиренно ответил Грэм.

Пока Барнс звонил, Ник стоял, погруженный в свои мысли, разглядывая из необъятного окна комбинированной спальни-канцелярии окружавший его город – город, простиравшийся на целые мили – сотни миль.

– Вы прикидываете, – сказал Грэм, – как бы убедить меня в том, что вы имеете преимущественное право на эту девчонку Шарлотту.

Ник кивнул.

– Все верно, – продолжил Грэм. – Но это не имеет никакого значения, поскольку я – это я, а вы – это вы. Нарезчик протектора. Кстати говоря, я ввожу закон, запрещающий это занятие. Так что со следующего понедельника вы безработный.

– Спасибо, – поблагодарил Ник.

– Вы всегда чувствовали себя виноватым, занимаясь этим, – отметил Грэм. – Я зацепил в вашем сознании глубокое чувство вины. Вы беспокоились о людях, управлявших скибами с фальшивым протектором. Приземление. Особенно приземление. Тот первый удар о землю.

– Верно, – согласился Ник.

– Теперь вы снова думаете о Шарлотте, – сказал Грэм, – и изобретаете способ, как бы ее умыкнуть. А в то же время вы в миллионный раз спрашиваете себя, что для вас лучше с точки зрения морали... Вы можете прекратить это и вернуться домой к Клео и Бобби. И договориться, чтобы Бобби еще раз...

– Я снова увижусь с ней, – отрезал Ник.

Глава 17

«Отцы, – подумал Торс Провони. – Да, вот кто они такие, наши друзья с Фроликса-8. Словно мне удалось войти в контакт с Урфатером, изначальным Отцом, сотворившим эйдетический космос. Они огорчены и обеспокоены тем, что в нашем мире что-то идет не так; они заботятся; они способны сопереживать; они знают, что мы чувствуем и как отчаянна наша нужда; они знают, в чем мы нуждаемся.

Интересно, – задумался он, – дошли ли те три моих послания до печатного комплекса на Шестнадцатой авеню, где расположены радио и телевизионные передатчики, а также принимающие устройства Низших Людей? А что, если власти перехватили их?

И если они перехватили их, – спросил он себя, – то что они предпримут?

Скорее всего, какую-нибудь чистку. Но не обязательно. Старина Уиллис Грэм – если он все еще у власти – человек проницательный и знает, из кого – и как – можно выдоить ценную информацию. Телепатические способности позволяют ему это; Грэм может уловить мысли любого, кто окажется поблизости».

Впрочем, надо было еще выяснить, кто оказался поблизости. Радикальные активисты, вроде руководителей корпорации Макмалли? Члены Чрезвычайного Комитета Общественной Безопасности? Директор полиции Ллойд Барнс? Вероятно, Барнс – он был наиболее смышленым и наиболее уравновешенным из всех – по крайней мере из тех, кто вращался в высших кругах правительственного аппарата. Были еще и независимые ученые-исследователи из Новых Людей – вроде этого кошмарного Эймоса Айлда. Айлд! Что, если Грэм советовался с ним? Айлд, вероятно, смог бы разработать какой-нибудь щит, защищающий Землю от проникновения чего угодно. «Помоги мне, Господи, – подумал Провони, – если они подключили к этому Айлда – или, раз уж на то пошло, Тома Ровера или Стентона Финча». К счастью, эти поистине драгоценные Новые Люди тяготели к теоретическим, академичным изысканиям: они стали физиками-теоретиками, статистиками и другими кабинетными учеными. Финч, к примеру, до отлета Провони работал над системой воспроизведения третьей секунды в последовательности создания Вселенной; в конечном счете он хотел, при регулируемых условиях, продвинуться в своей работе еще дальше, до первой секунды, а затем, Боже упаси, «втолкнуть» – чисто теоретически, с математической точки зрения – поток энтропии обратно в тот временной интервал – названный валентным туннелем, – что был до первой секунды.

Но все, разумеется, на бумаге.

Закончив свою работу, Финч смог бы математически рассчитать, какая ситуация должна была бы возникнуть, чтобы Большой Взрыв Вселенной состоялся. Финч мог оперировать такими понятиями, как «отрицательное время» или «мнимотекущее время»... Теперь его работа была, вероятно, завершена, и Финч смог всецело отдаться своему хобби: коллекционированию редких табакерок восемнадцатого века.

Теперь Том Ровер. Предметом его работы была энтропия; свой проект он основывал на том произвольном допущении, что в конечном счете достаточно полный распад и достаточно случайное распределение эргов по всей Вселенной приведут к антиэнтропийному откату в обратную сторону благодаря столкновениям простых, неделимых частиц энергии или материи между собой, в результате чего будут возникать более сложные агрегаты. Частота возникновения этих все усложняющихся агрегатов будет обратно пропорциональна их сложности. Однако уже начавшийся процесс невозможно будет повернуть назад, пока последние сложные агрегаты не сформируют единственный – и уникальный по своей сложности – агрегат, включающий в себя все молекулы Вселенной. Это будет Бог, но Он разрушится, и с Его разрушением высвободится огромная масса энтропии... как в различных законах термодинамики. Таким образом, Ровер продемонстрировал, что текущая эпоха последовала сразу за разрушением абсолютно всеобъемлющего уникального агрегата, именуемого Богом, и что теперешние тенденции к движению от индивидуальности и сложности были уже предопределены. Так будет продолжаться, пока не будет достигнуто первоначальное равномерное распределение потраченной теплоты, после чего, через большой промежуток времени, антиэнтропийная сила по законам случайности – в беспорядочном движении – вновь проявит себя.

И вот Эймос Айлд. Он отличался от них: он создавал нечто конкретное, вместо того чтобы просто описывать это в теоретических, математических понятиях. Правительство могло бы хорошо его использовать, если бы только это пришло в голову Грэму. «Да, он наверняка думал об этом», – решил Провони. Поскольку в результате введения Айлда в высшие правительственные круги работа над Большим Ухом замедлилась бы, а то и вовсе прекратилась бы. Грэму, безусловно, потребовалось бы время, чтобы все обмозговать, но в конце концов он принял бы это решение.

«Так что, надо полагать, – подумал Провони, – нам придется столкнуться с Эймосом Айлдом. Ярчайшим из светил, какими располагают Новые Люди, – а следовательно, и самым опасным для нас».

– Морго, – позвал он.

– Да, Торс Провони.

– Можешь ли ты соорудить из себя – или из частей этого корабля – приемник, с помощью которого мы могли бы прослушивать тридцатиметровый диапазон земных передатчиков? Я имею в виду обычные передатчики, используемые в коммерческих целях.

– Нельзя ли узнать, зачем?

– Они передают официальные сводки новостей на двух точках тридцатиметрового диапазона. Ежечасно.

– Ты хочешь знать, что происходит на Земле с государственной точки зрения?

– Нет, – возразил он не без сарказма. – Мне желательно знать цены на яйца в штате Мэн.

«Я начинаю терять самообладание», – подумал Провони.

– Извини, – сказал он.

– Ничего, не заплачу, – успокоил его фроликсанин.

Торс Провони запрокинул голову и расхохотался.

– «Ничего, не заплачу» – и это от девяностотонной желеобразной массы протоплазменной слизи, которая поглотила весь корабль в своем жидком теле, которая, как бочка, окружает меня со всех сторон. И она заявляет: «Ничего, не заплачу».

Подобное словоупотребление наверняка ошарашит Новых Людей, когда «Серый динозавр» приземлится. В конце концов, Морго использовал его же лексикон и его излюбленные выражения – порой весьма далекие от литературных.

– Я могу вытянуть шестнадцатиметровый диапазон, – немного погодя сказал Морго. – Этого хватит? По-моему, там приличная нагрузка.

– Но не та, что мне нужна, – возразил Провони.

– А сорокаметровый диапазон?

– Давай, – раздраженно сказал Провони. Он надел наушники и повернул ручку переменного конденсатора на приемном устройстве. Перекрестные помехи то появлялись, то исчезали, а затем он все же поймал обрывок сводки новостей: «...конец лагерям для перемещенных на... и с Луны возвращаются... многие из которых годами... вместе с этим – разрушение подрывной типографии на Шестнадцатой авеню...» – и сигнал пропал.

«Так ли я все расслышал? – спросил себя Провони. – Конец лагерям для перемещенных на Луну и в юго-восточной Юте? Все освобождены? Только Барнс мог решиться на это. Но даже Барнс... в это сложно поверить. Может быть, это причуда Грэма? – задумался он. – Мгновенная паническая реакция на три наших послания в типографию на Шестнадцатой авеню. Но если она была разгромлена, то там могли и не получить этих посланий; возможно, они получили два первых или только одно».

Он надеялся, что и правительство, и кордониты получили третье послание. Оно гласило: «Мы присоединимся к вам через шесть дней и возьмем на себя руководство правительством».

Он спросил у фроликсанина:

– Не мог бы ты увеличить мощность передачи и направлять третье послание снова и снова? Начнем, я могу записать для тебя ротационную петлю или кассету. – Он включил кассетник и произнес сообщение – свирепо, максимально раздельно и с предельным удовлетворением.

– В каком диапазоне частот? – спросил Морго.

– На всех частотах, какие тебе только доступны. Если ты можешь запустить это в каналы частотной модуляции, то нам удалось бы представить и видеоизображение. Передать это прямо по их телевидению.

– Ладно. Это будет замечательно. Такое послание довольно загадочно; оно, к примеру, не упоминает, что я здесь один и что мои собратья отстают от нас на половину светового года.

– Пусть Уиллис Грэм догадается об этом, когда мы прибудем на Землю, – проворчал Провони.

– Я размышлял о том предполагаемом воздействии, – сказал Морго, – которое мое присутствие окажет на твоего мистера Грэма и его корешей. Прежде всего они обнаружат, что я не могу умереть, и это напугает их. Они поймут, что при соответствующем питании я могу расти и что вдобавок я способен использовать для питания практически любое вещество. В-третьих...

– Нечто другое, – перебил Провони. – Ты – нечто другое.

– Нечто другое?

– В этом-то вся и суть.

– Ты имеешь в виду психологический эффект?

– Ну да, – мрачно кивнул Провони.

– Думаю, – сказал Морго, – что моя способность заменять отдельные части живых организмов своей собственной онтологической субстанцией напугает их больше всего. Когда я проявлю себя в чем-нибудь незначительном – скажем, в стуле, – поглощая действительный объект как источник энергии... то это событие, правильно ими оцененное, приведет их в панический ужас. Как ты уже видел, я могу замещать собой любой объект; для моего роста, Торс Провони, не существует никаких объективных пределов – разумеется, пока я питаюсь. Я могу стать целым зданием, в котором работает мистер Грэм; я могу стать многоквартирным домом, где проживает пять тысяч людей. Кроме того... – Морго заколебался, – есть и кое-что еще. Но этого я пока не буду обсуждать.

Провони задумался. У фроликсан не было какой-то определенной формы; исторически способ их выживания заключался в имитации предметов или других живых существ. Их сила состояла в том, что они могли «впитывать» эти живые существа, становиться ими, используя их как источник энергии, сбрасывая затем их пустые оболочки. Этот процесс, подобный картине ракового заболевания, невозможно было бы так запросто распознать с помощью следственного аппарата полиции Грэма; даже когда процесс трансформации затрагивал жизненно важные органы, имитированное существо полностью сохраняло жизнедеятельность. Смерть наступала, когда фроликсанин удалялся – прекращал поддерживать функционирование поддельных легких, сердца, почек. Фроликсанская печень, к примеру, работала точно так же, как и замещенная ею подлинная печень, однако, поглотив все мало-мальски значимое, она не была склонна оставаться на своем месте.

Но самым устрашающим было вторжение фроликсанина в мозг. Человек – или любой другой организм, подвергшийся вторжению, – страдал от псевдо-психотических мыслительных процессов, которые он не мог признать своими собственными... и не ошибался – они таковыми и не были. И постепенно, по мере того как его мозг «впитывался» и замещался, все его мыслительные процессы становились фроликсанскими. И тогда фроликсанин отбрасывал его, и он просто прекращал быть, полностью лишенный психического содержания.

– К счастью, – задумчиво произнес Провони, – вы весьма изобретательны в выборе «хозяев», поскольку у вас нет заинтересованности в колонизации Земли и нет намерения положить конец существованию человеческих организмов. Вас занимают только структуры управления. – «И как только все необходимое будет проделано, – размышлял он, – вы удалитесь. Разве не так?»

– Так, – ответил Морго, слушая его мысли.

– А ты не врешь? – спросил Провони. Фроликсанин испустил горестный вопль.

– Ну ладно, – торопливо сказал Провони. – Извини. Но что, если предположить... – Он не закончил – по крайней мере вслух. Но мысли его перескочили сразу к окончательному выводу: «Я наслал на Землю расу убийц, которые уничтожат всех без разбора».

– Торс Провони, – обратился к нему Морго, – ведь именно поэтому с тобой здесь нахожусь я, и только я; мы хотим попробовать уладить дело без какого-либо физического конфликта... что произойдет, когда прибудут мои собратья, – произойдет потому, что мы призовем их только в том случае, если они понадобятся для ведения открытых военных действий. Я проведу переговоры о коренных изменениях в руководящих структурах вашей планеты; ваши правящие круги наверняка согласятся. В пойманном тобой фрагменте сводки новостей упоминалось о том, что концентрационные лагеря были открыты. Ведь это было сделано, чтобы успокоить нас, разве не так? Не от слабости с их стороны, а из их желания избежать открытого боя, предстать единым фронтом. Люди твоей расы – ксенофобы. А я для них абсолютный чужак. Я люблю тебя, Торс Провони; я люблю твоих людей... по крайней мере, такими, какими я увидел их в твоем сознании. Я ни в коем случае не сделаю того, что я могу сделать, но я дам им понять, на что я способен. В отделе памяти твоего мозга содержится дзенская притча о величайшем фехтовальщике Японии. Двое мужчин бросили ему вызов. Они условились отплыть на небольшой остров и сражаться там. Величайший фехтовальщик Японии, изучавший дзен, позаботился о том, чтобы ему выпало выйти из лодки последним. И как только те двое выпрыгнули на берег островка, он отталкивается, гребет назад, оставляя их там вместе с их мечами. Таким образом, он доказывает то, на что претендует: он действительно лучший фехтовальщик Японии. Понимаешь, как это приложимо к моей ситуации? Я могу победить в бою ваши правящие круги, но я сделаю это, не сражаясь... если ты улавливаешь мою мысль. По сути, именно мой отказ воевать – но при этом и демонстрация силы – устрашит их сильнее всего, поскольку они не могут себе представить, как, обладая таким могуществом, можно его не использовать. Обладай такими возможностями ваше правительство, оно непременно бы их использовало, – эти ваши Новые Люди, которые для меня просто жуки на стекле. Если, конечно, я получаю из твоего мозга верную информацию о них, если ты действительно их знаешь.

– Ну, я-то должен их знать, – отозвался Провони. – Ведь я один из них. Я Новый Человек.

Глава 18

– Я знаю, – немного погодя сказал Морго. – Какие-то намеки, да и твоя осведомленность об этом влияли на твое сознание. Особенно во время сна.

– Так что я дважды ренегат, – жестко выговорил Провони.

– Почему ты порвал со своими собратьями?

– На Земле шесть тысяч Новых Людей, – сказал Провони, – правящих с помощью – четырех тысяч Аномалов. Десять тысяч человек в иерархии Государственной гражданской службы, вытесняющие оттуда всех прочих... У пяти миллиардов Старых Людей нет никакой возможности... – Он погрузился в молчание, а затем проделал нечто поразительное: поднял руку, и пластиковая чашка с водой подплыла прямо к нему, опустившись ему на ладонь.

– А ты еще и Аномал, – удивился Морго. – Телекинетик. – И добавил: – Вот об этом я не догадывался.

– Насколько мне известно, – сказал Провони, – я единственный, в ком Новый Человек соединен с Аномалом. Я – урод, выделяющийся из остальных уродов.

– А насколько высоко ты мог бы подняться в иерархии Государственной гражданской службы? Попробуй прикинуть, как ты наверняка уже делал, какой ранг ты мог бы получить.

– А-а, черт, – у меня был двойной-03. Но не официально, а когда я проходил тестирование, предложенное мне sub rosa. Я мог бы посоперничать с Грэмом. Я мог бы посоперничать с любым из них.

– Торс Провони, – заявил фроликсанин, – я не понимаю, почему у тебя не получилось работать внутри.

– Не мог же я сместить десять тысяч государственных служащих рангами от Джи-1 до двойного-03, с самого низа – и вплоть до Чрезвычайного Комитета Общественной Безопасности и Председателя Совета Грэма. – Но причина была в другом, и он это знал. – Я боялся, – признался он, – что если они пронюхают, то наверняка убьют меня. Мои родители тоже боялись, когда я еще был ребенком. Боялись всех – Новых Людей, Аномалов... и Старых Людей, и Низших Людей. Я мог бы стать предвестником расы сверхсверхлюдей; если это выплыло бы наружу, резонанс был бы ужасен, и я... – он сделал недвусмысленный жест, – ...просто исчез бы. А они начали бы выискивать других подобных мне.

– И никому не приходило в голову, что может появиться некто, совмещающий в себе оба типа, – заметил фроликсанин. – Даже теоретически. Пока тебя не протестировали.

– Как я уже сказал, мое тестирование было тайным. У моего отца был ранг Джи-4, и он тайно подготовил тесты после того, как заметил мою ТК-способность и вдобавок узнал, что узлы Роджерса торчат из моего мозга, как огрызки карандашей. Именно отец заставил меня соблюдать осторожность, упокой Господь его душу. Знаешь, когда разражаются эти великие войны планетарного и межпланетарного масштабов, предполагается, что каждый думает о соответствующей идеологии... в то время как большинство людей просто хотят спокойно спать по ночам. – Он добавил: – В какой-то книжке по психологии я прочел интересное утверждение. Там говорится, что в сущности многие из тех, кто имел склонность к самоубийству, просто хотели хорошенько выспаться и думали, что это позволит им смерть. – «Куда это заводят меня мои мысли? – удивился он. – Уже много лет я не думал о самоубийстве. С тех пор, как покинул Землю».

– Тебе нужно поспать, – сказал Морго.

– Мне нужно знать, пробивается ли на Землю мое третье послание, – раздраженно возразил Провони. – Сумеем ли мы в самом деле достичь Земли всего за шесть суток? – Перед ним стали возникать навязчивые картины: поля и пастбища, большие плавучие города в голубых океанах Земли, купола на Луне и Марсе, Нью-Йорк, царство Лос-Анджелеса. И особенно Сан-Франциско, с его удивительной, легендарной, старинной системой «быстрой перевозки», сооруженной аж в 1972 году и все же использовавшейся из сентиментальных соображений.

«Еда, – подумал он. – Ломтики мяса с грибами, эскаргот, лягушачьи лапки... ох, которые становились куда нежнее, если их предварительно заморозить, о чем большинство и не подозревало – даже во многих вполне приличных ресторанах».

– Знаешь, чего мне хочется? – спросил он фроликсанина. – Стакан ледяного молока. И чтобы лед плавал прямо там. Полгаллона такого молока. Я просто хочу сидеть тут и пить молоко.

– Как ты однажды заметил, Торс Провони, – отозвался Морго, – истинный интерес человека заключается в малом и немедленном. Мы совершаем перелет, от которого зависят жизнь и надежда шести миллиардов людей, и все же, когда ты представляешь себя там, в конце, ты видишь себя сидящим за столом, на котором стоит ящик молока.

– Но обрати внимание, – заметил Провони, – они-то ведь такие же. Земле грозит вторжение инопланетян, и все – все! – просто хотят жить дальше. Есть миф о бурлящих бессловесных массах, ищущих трибуна, вождя, каким будет Кордон. А скольких людей на самом деле это волнует? Может быть, даже и Кордона это волнует... не так уж сильно. Знаешь, чего французское дворянство больше всего боялось во время революции? Каждый из них трясся от страха, что кто-нибудь вломится к нему в дом и расколотит его фортепьяно. Узость их кругозора... – Он замолчал. – Которая свойственна даже мне, до некоторой степени.

– У тебя ностальгия. Это проявляется в твоих снах: ночью ты бродишь по тропам земных лесов и поднимаешься в роскошных лифтах на крыши – в рестораны и транкобары.

– Да, транкобары, – вздохнул Провони. У него давно уже истощились запасы всех медикаментов – для развлечения и для иных целей, – включая, разумеется, все психотропные препараты. «Я сяду там, в транкобаре, – сказал он себе, – и стану глотать одну таблетку, пилюлю, капсулу и спансулу за другой. Я заморожу себя до невидимости. Я полечу, как ворон, как лебедь, загогочу и зачирикаю, пролетая над полями зелени, купаясь в солнечном свете и скрываясь в тень. Всего через шесть дней».

– Есть еще один вопрос, который мы не обговорили, Торс Провони, – напомнил ему фроликсанин. – Следует ли нам сопроводить первое публичное появление большой помпой и церемониями – или мы лучше приземлимся в какой-нибудь отдаленной области, где нас никто не заметит? И оттуда потихоньку начать действовать. Если избрать второй вариант, то ты мог бы свободно передвигаться. Ты мог бы наслаждаться канзасскими пшеничными полями, рядами кукурузных плантаций; ты мог бы отдыхать, принимать таблетки, а также, если тебя не коробит, что я об этом говорю, побриться, вымыться, надеть чистое белье – вообще освежиться. Тогда как если мы плюхнемся в центре Таймс-сквер...

– Совершенно неважно, приземлимся мы в центре Таймс-сквер или на каком-нибудь пастбище в Канзасе, – перебил Провони. – Они будут поддерживать постоянное наблюдение дежурным радаром, высматривая нас. Они могут даже атаковать нас – по крайней мере, попытаться атаковать нас, – используя передовые корабли, когда мы еще и до Земли-то не доберемся. Мы просто не можем не привлечь внимания, особенно с твоими девятью десятками тонн. А наши ретроракеты запалят все небо почище «римских свечей».

– Они не могут повредить твоему кораблю. Теперь я обернул его целиком.

– Я-то понимаю, а они – нет; они в любом случае могут попытаться. – «На что я буду похож, когда появлюсь перед ними? – спросил он себя. – Грязный, сальный, зараженный дурными привычками... Но разве они не будут готовы к этому? Разве толпа этого не поймет? Может быть, именно таким я и должен появиться».

– Таймс-сквер, – произнес он вслух.

– В самой середине ночи.

– Нет – она и тогда будет битком забита.

– Мы дадим предупреждающие вспышки ретроракетами. Когда они увидят, что мы приземляемся, они разбегутся.

– И тогда ракета с водородной боеголовкой из орудия Т-40 разнесет нас в мелкую пыль. – Он почувствовал, что настроен язвительно и свирепо.

– Не забывай, Торс Провони, что я представляю собой полуматерию, что я способен поглотить абсолютно все. Я буду там, обернутый вокруг тебя и твоего маленького корабля, столько, сколько понадобится.

– Они, наверное, рехнутся, увидев меня.

– От радости?

– Понятия не имею. Мало ли от чего люди сходят с ума. От страха перед неведомым – может быть, и так. Может быть, они побегут от меня, что только дай Бог ноги. Они могут сбежать куда-нибудь в Денвер, штат Колорадо, и сбиться там в кучу, как испуганные коты. Ты ведь никогда не видел испуганного кота, правда? Я всегда держал котов и не кастрировал, но вечно мой кот оказывался в проигрыше. И возвращался домой весь изодранный. Знаешь, как определить, что твой кот – неудачник? Когда он собирается подраться с другим котом, ты выходишь его выручить – если он победитель, то мигом набросится на своего противника. А если он неудачник, то запросто позволит тебе подобрать его и отнести домой.

– Скоро ты снова увидишь котов, – заметил Морго.

– И ты тоже, – сказал Провони.

– Опиши мне кота, – попросил Морго. – Пусть он предстанет в твоем сознании. И все твои воспоминания, связанные с котами.

Торс Провони подумал о котах. Это было не слишком обременительно – все равно им предстояло ждать еще шесть суток, пока они достигнут Земли.

– Самоуверенный, – наконец сказал Морго.

– Я, что ли? Это почему?

– Нет, я имел в виду кота. И эгоцентричный.

– Кот предан своему хозяину, – гневно заявил Провони. – Но он довольно тонко это показывает. Вся суть в том, что кот ни к кому не привязывался, и так было миллионы лет – а затем тебе удается пробить брешь в его броне, и он трется о твою ногу, садится тебе на колени и мурлычет. Так что от любви к тебе он ломает наследственный генетический стереотип поведения, существовавший два миллиона лет. Вот ведь какая это победа.

– Это если предположить, что кот искренен, – заметил Морго, – а не пытается выклянчить еще немного еды.

– Ты думаешь, кот может быть лицемером? – удивился Провони. – Я ни разу не слышал даже о намеках на неискренность со стороны котов. На самом деле чаще всего осуждается их животная честность; если они чувствуют, что их хозяин говна не стоит, то отправляются к кому-нибудь другому.

– Думаю, – сказал Морго, – когда мы доберемся до Земли, я завел бы собаку.

– Собаку! И это после моего размышления о природе котов – после такого богатства сведений о горячо любимых котах моего прошлого; я до сих пор вспоминаю одного старого котищу по кличке Ашшурбанапал – впрочем, мы звали его Ральф. Ашшурбанапал – это египтянин.

– Да, – подтвердил фроликсанин. – В глубине души ты все еще оплакиваешь Ашшурбанапала. Но когда ты умрешь, как в рассказе Марка Твена...

– Угу, – мрачно согласился Провони. – Все они будут там, стоя рядами по обе стороны дороги и ожидая меня. Ведь животное отказывается входить в рай без своего хозяина. Они ждут год за годом.

– И ты горячо в это веришь.

– Верю в это? Да я знаю, что это истина – Бог жив; те останки, что были обнаружены в дальнем космосе несколько лет назад, не имели к нему отношения. Таким путем невозможно найти Бога – это же средневековые представления. Знаешь, где найти Святого Духа? Ведь он не где-то там в космосе – черт возьми, он же сотворил этот космос. Он здесь. – Провони ткнул себя в грудь. – Я... я имею в виду, что мы... содержим частицу Святого Духа внутри нас. Вот, к примеру, твое решение прийти и оказать нам помощь – ведь ты от этого ничего не получишь, кроме разве что повреждения или даже разрушения, если у военных есть что-то такое, о чем мы не слышали.

– Я кое-что получаю от визита на вашу планету, – возразил Морго. – Я собираюсь подобрать и содержать малые формы жизни: котов, собак, листья, улиток, бурундуков. Знаешь ли ты, понимаешь ли, что на Фроликс-8 все формы жизни, кроме нашей, были стерилизованы, а значит – давным-давно исчезли... хотя я видел записи о них – трехмерные воспроизведения, кажущиеся абсолютно реальными. Переданные прямо к управляющему ганглию наших центральных нервных систем.

Торса Провони охватил страх.

– Тебя раздражает то, – продолжал Морго, – что мы это сделали. Мы сами; мы все росли, делились, росли. Нам понадобилось урбанизировать каждую пядь нашей планеты; животные стали бы умирать от голода, и мы предпочли использовать стерилизующий газ, совершенно безболезненный. Они не смогли бы жить с нами в нашем мире.

– А теперь ваше население поуменьшилось, не так ли? – спросил Провони.

Страх затаился у него внутри, как свернувшаяся кольцами змея. Готовая в любой момент развернуться и показать ядовитые клыки.

– При необходимости мы могли использовать другие планеты, – сказал Морго.

«Вроде Земли», – подумал Провони.

– Нет-нет, там уже есть господствующие разумные особи. Гражданским крылом правящих кругов нам запрещено... – Морго замялся.

– Так ты военный! – удивленно сказал Провони.

– Я десантник. Именно поэтому меня и выбрали, чтобы вернуться с тобой к Сол-3. Я известен своей способностью решать конфликтные ситуации, используя как силу, так и разум. Угроза применения силы заставляет прислушаться; а знания – мои знания – указывают направление, следуя которому большая часть общества сможет преуспеть.

– Тебе уже приходилось это делать? – Так оно, очевидно, и было.

– Мне миллион с лишним лет, – ответил Морго. – В сопровождении боевого контингента мне приходилось находить выход в войнах столь масштабных, со столь значительным количеством участников, что тебе этого просто и не представить. Я разрешал политико-экономические проблемы – иногда путем внедрения новой техники или, по крайней мере, предоставления теоретической документации, с помощью которой такие устройства могли быть созданы. А затем я удалялся, и все последующее было уже в их руках.

– А вы вмешиваетесь, только когда зовут? – спросил Провони.

– Да.

– Значит, по существу, вы помогаете только цивилизациям, способным совершать межзвездные полеты. Способным отправить своего посланца туда... где вы его наконец заметите. А какое-нибудь средневековое общество с большими луками и нелепыми шлемами...

– Наша теория на этот счет, – сказал Морго, – весьма интересна. На стадии больших луков – да и на стадии пушек, самолетов, морских кораблей, бомб – для нас просто нет работы. Мы не хотим этим заниматься, поскольку теория подсказывает нам, что они не смогут уничтожить свою расу или планету. А вот когда уже созданы водородные бомбы и уровень развития техники позволил построить межзвездные...

– Этому я не верю, – решительно заявил Провони.

– Почему? – Фроликсанин обследовал его мозг – проворно, однако и со свойственной ему тактичностью. – А, понятно, – сказал он. – Тебе известно, что водородные бомбы можно создать задолго до того, как наладится межзвездное сообщение. Ты прав. – Он сделал паузу. – Ну ладно. Мы позволяем себе вовлекаться, только когда просьба о помощи приходит с корабля, пригодного для межзвездных перелетов. Потому что цивилизация, находящаяся на этой стадии развития, потенциально опасна для нас. Ведь они нашли нас. И от нас требуется какой-то отклик... как, кстати говоря, и в вашей мировой истории, когда адмирал Перри пробил стену, окружавшую Японию, – и целой стране пришлось модернизироваться в какие-то несколько лет. Помни об этом: ведь мы могли бы просто убивать каждого астронавта в его межзвездном корабле вместо того, чтобы выяснять у него, что мы можем предпринять для стабилизации его культуры. Ты просто не поверил бы, если бы узнал, сколько различных культур охвачено войнами, борьбой за власть и засильем тираний... некоторые из них куда более развиты, чем ваша. Но вы удовлетворили нашему критерию: вы разыскали нас. Поэтому я здесь, Торс Провони.

– Мне совсем не нравится то, что ты говорил об истребленных животных. – Он думал о шести миллиардах Старых Людей. «Не поступят ли и с ними так же? – задумался он. – Не поступят ли они так со всеми нами – Новыми Людьми, Аномалами, Старыми Людьми, Низшими Людьми, – не прикончат ли они нас, чтобы унаследовать нашу планету со всем тем, что было создано руками человека?»

– Торс Провони, – обратился к нему Морго, – позволь, я разъясню тебе два пункта, которые наверняка помогут разрешить твои сомнения. Во-первых, мы уже много столетий знаем о вашей цивилизации. Наши корабли входили в атмосферу Земли и скользили там еще во времена китобойных лодок. Если бы мы захотели, то в любой момент могли бы занять ваше место; тебе не кажется, что куда проще было бы разгромить «тонкую красную линию», алые мундиры, чем противостоять кобальтовым и водородным тактическим ракетам, что нас ожидало бы – собственно, и ожидает – теперь? Я прислушивался. Несколько ваших сторожевых кораблей слоняются где-то неподалеку от того места, где мы начнем подвергаться воздействию гравитационного поля Солнца.

– А во-вторых?

– Мы будем красть.

– Красть! – Провони был ошарашен. – Что красть?

– Ваши бесчисленные игрушки: пылесосы, пишущие машинки, трехмерные видеосистемы, компьютеры – в обмен на то, что разделаемся с тиранией, мы там немножко поболтаемся, получая, если возможно, работающие образцы или их описания: все мыслимые растения, деревья, лодки, рабочие инструменты; вы подскажете нам.

– Но ведь технологически вы далеко впереди нас.

Явно польщенный, Морго пояснил:

– Это неважно. На каждой планете каждая цивилизация разрабатывает уникальные, идиосинкразические инструменты, методы, теории, игрушки, кислотостойкие цистерны, карусели. Позволь мне спросить: предположим, тебя переместили бы назад, в Англию восемнадцатого столетия. И ты мог бы забрать с собой оттуда все, что тебе приглянулось. Разве ты не уволок бы оттуда кучу всякой всячины? Одни картины... впрочем, я вижу, ты понимаешь.

– Причудливые мы существа! – яростно выговорил Провони.

– Да, точно подмечено. Кстати, эта причудливость – один из важнейших полезных элементов Вселенной, Торс Провони. Она представляет собой частный случай принципа единственности, который ваш же мистер Бернхад сформулировал в своей книге «Теория апричинности, определенная относительно двух осей». Единственность единственностью, но есть еще и то, что Бернхад назвал «квазиединственностью», из которой многие...

– Я сделал для Бернхада его теорию, – перебил Провони. – Я был тогда молоденьким, хитрожопистым университетским парнишкой, одним из учеников-ассистентов Бернхада. Мы вместе подготовили все данные, все ссылки, все-все – а потом опубликовали это в «Nature», где над статьей значилась только фамилия Бернхада. В 2103 году мне было восемнадцать. Сейчас мне сто пять. – Он скривился. – Старик, другими словами. Впрочем, я по-прежнему бодр и весел – я могу жить в полную силу. В конце концов, читали же мы о доживших до двух сотен лет, о родившихся еще до 1985 года, когда был выделен вирус старения и антигериатические препараты были замагистрированы сорока процентам населения.

Потом он подумал о животных и о тех шести миллиардах землян, которые шли в никуда... или, разве что, в эти немыслимые по размерам лагеря для перемещенных на Луне, с их непроницаемыми стенами блоков; заключенные даже не могли видеть окружающий их пейзаж. «В этих лагерях должно быть где-то от двенадцати до двадцати миллионов Старых Людей, – прикинул, он. – Целая армия. Когда они возвратятся на Землю? Двадцать миллионов? Десять миллионов квартир? Двадцать миллионов рабочих мест, и все для нон-Джи. Никакой Государственной гражданской службы. Грэм, похоже, подкладывает нам хорошую свинью, – сказал он себе. – Если мы даже частично возьмем на себя функции правительства, нам придется заняться этими двадцатью миллионами. Могло бы так получиться, что мы – немыслимое дело! – отправили бы их обратно в лагеря на “временной” основе. Господи, – подумал он, – как же ты насмешлив».

Морго Ран Вилк внезапно произнес:

– По левому борту военный корабль.

– Чего-чего?

– Посмотри на экран своего радара. Там есть выброс сигнала – корабль, довольно большой, движущийся очень быстро – слишком быстро для торгового судна, – направляющийся к нам. – Пауза. – У них курс на столкновение; они собираются пожертвовать собой, чтобы остановить нас.

– А они могут?

Морго терпеливо объяснил:

– Нет, Торс Провони. Даже если бы они установили водородные боеголовки на 0,88 или четыре торпеды с водородными боеголовками.

«Я подожду, – подумал Провони, сосредоточившись на экране радара, – пока не разгляжу его. Ведь это явно один из тех новых быстроходных LR-82». Он устало вытер лоб.

– Нет, те были еще десять лет назад; я живу в прошлом. Так или иначе, – заключил он, – это быстроходный корабль.

– Но не такой быстроходный, как наш, Торс Провони, – заметил Морго.

«Серый динозавр» затрясся и загудел, когда были включены ракетные двигатели; затем раздался характерный вой, сопровождавший вход в гиперпространство.

Военный корабль направился следом; он опять висел на экране, приближаясь с каждой секундой, все его главные двигатели пламенели сверкающими нимбами пляшущего, пылающего желтого света.

– Думаю, здесь это и закончится, – сказал Провони.

Глава 19

Уведомление было незамедлительно отправлено Уиллису Грэму. Обращаясь к членам Чрезвычайного Комитета Общественной Безопасности, собравшимся вокруг его кровати в спальне-канцелярии, он сказал, садясь прямо и опираясь на подушки:

– Послушайте-ка вот это: «“Барсук” не выпускает “Серого динозавра” из виду. “Динозавр” предпринимает маневры с целью уклонения. Мы быстро сближаемся».

– Просто не могу поверить, – радостно произнес Грэм. Членам Комитета он сообщил: – Я созвал вас по поводу третьего послания от Провони. Они будут здесь через шесть суток. – Он потянулся, зевнул и ухмыльнулся им всем. – Я собирался рассказать вам о том, насколько быстрыми должны быть все наши действия, связанные с открытием лагерей для перемещенных – равно как и с тем, чтобы остановить применение крутых мер к Низшим Людям в полном объеме, разрушение их передатчиков, печатных прессов и тому подобного. Однако если «Барсук» превратит «Динозавра» в пыль, то все в порядке! Мы сможем продолжать как ни в чем ни бывало – как будто Провони и не собирался возвращаться.

– Однако первые два послания были переданы по телевидению, – колко заметил Фред Райнер, министр внутренних дел.

– Что ж, мы не будем разглашать третье послание. Где говорится, что они приземлятся через шесть суток, «возьмут на себя руководство» и все такое.

– Господин Председатель Совета, – обратился к нему Дюк Бострих, министр по делам государства, – третье послание – помоги мне Боже – приходит на сорокаметровой полосе частот, так что принимается где угодно по всему миру. Через сутки о нем узнают все.

– Но ведь если «Барсук» возьмет «Динозавра», то это уже будет неважно. – Грэм сделал глубокий вдох и потянулся за капсулой амфетамина, чтобы воспарить еще выше в этот внезапный, неожиданный момент величия. – Вам известно, – напомнил он всем, а в особенности Патти, министру обороны, которая никогда не любила и не уважала его, – вам известно, что именно я предложил разместить там корабли типа «Барсука» пять лет назад... сторожевые корабли, не слишком тяжело вооруженные. Мы знаем, что «Серый динозавр» вообще не вооружен. Так что его может уничтожить даже сторожевой корабль.

– Сэр, – обратился к нему генерал Гефеле, – мне хорошо знакомы сторожевые корабли класса Т-144, к которым принадлежит «Барсук». Ввиду того, что им приходится подолгу находиться в космосе, покрывая при этом значительные расстояния, они сделаны достаточно неуклюжими для маневра, и если, к примеру, взять носовой выстрел, то они легко могут быть...

– Вы хотите сказать, – прошипел Грэм, – что мои сторожевые корабли устарели? Почему же вы не докладывали мне?

– Потому, – ответил генерал Рейберн, шевеля своими тонкими черными усиками, – что нам и в голову не приходило, что, во-первых, Провони может вернуться, а во-вторых, что сторожевой корабль, размещенный в достаточно обширной области пустого пространства, сможет заметить Провони, если – или мне следует сказать «когда» – тот вернется. – Он развел руками. – Такое число парсеков...

– Генералы Рейберн и Гефеле, – провозгласил Грэм, – сейчас вы оба сядете сочинять прошения об отставке. Через час они должны быть готовы и представлены мне. – Он откинулся назад, затем вдруг резко дернулся вперед и нажал на кнопку, включавшую экран общего видеофона. На экране показался вайомингский компьютер, или по крайней мере его часть.

– Специалиста, – потребовал Грэм.

Появился программист в белом халате.

– Слушаю, господин Председатель Совета.

– Мне нужен, – начал Грэм, – прогноз следующей ситуации: сторожевой корабль класса Т-144 встретился с «Серым динозавром» в... – он потянулся к столу, шаря там, кряхтя и напрягаясь, – в таких координатах. – Он зачитал их специалисту, который, разумеется, записывал его указания. – Мне нужно знать, – сказал он, – учитывая все факты, какова вероятность того, что корабль класса Т-144 сможет уничтожить «Серый динозавр»?

Специалист перекрутил кассету, затем вставил пачку перфокарт на ввод компьютера и щелкнул выключателем. За пластиковыми щитками закрутились диски; кассеты накручивались и раскручивались.

Мэри Скаурби, министр сельского хозяйства, спросила:

– А почему бы нам просто не подождать и не посмотреть, чем кончится эта схватка?

– Потому, – ответил Уиллис Грэм, – что этот проклятый «Динозавр» и этот осел Провони, ведущий его – вместе со своим инопланетным приятелем, – могут быть нашпигованы оружием. А за ними может следовать целый флот. – У генерала Гефеле, старательно выписывавшего прошение об отставке, Грэм спросил: – Не фиксируют ли наши радарные установки чего-нибудь еще в этом секторе? Запросите «Барсук».

Генерал Гефеле достал из кармана френча приемно-передающее устройство.

– Фиксирует ли радар на «Барсуке» какие-либо еще сигналы? – Пауза. – Нет. – Он опять занялся своим прошением.

Специалист в Вайоминге сообщил:

– Господин Председатель Совета, мы получили ответ компьютера 996-D по поводу вашего запроса. Похоже, что третье послание от Провони, которое мы получаем на сорокаметровой полосе частот, представляет собой критический параметр. Компьютер делает вывод, что утверждение, начинающееся со слов «Мы присоединимся к вам через шесть дней», подразумевает, что один из пришельцев находится с Провони. Не имея данных о возможностях этого пришельца, компьютер оказывается в затруднении, но все же он способен ответить на сопутствующий вопрос: «Серый динозавр» не сможет очень долго уклоняться от «Барсука», сторожевого корабля класса Т-144. Так что неизвестная переменная – присутствие инопланетянина – слишком весома. Компьютер не может просчитать эту ситуацию.

– Я получаю сообщение от команды, следящей за «Барсуком», – вдруг произнес генерал Рейберн. – Прошу тишины. – Он склонил голову набок, прислушиваясь к наушнику.

Тишина.

– «Барсук» исчез, – сказал генерал Рейберн.

– Исчез? – одновременно спросили полдюжины голосов.

– Исчез? – вопросил Грэм. – Куда исчез?

– В гиперпространство. Мы скоро все выясним, поскольку, как неоднократно было доказано, корабль может оставаться в гиперпространстве на десять – двенадцать, в крайнем случае – на пятнадцать минут. Нам не придется долго ждать.

– «Динозавр» вышел прямо в гиперпространство? – недоверчиво переспросил генерал Гефеле. – Это могло быть предпринято лишь как крайняя мера – самая последняя возможность для увертки. Может быть, «Динозавр» был перестроен; может быть, теперь его наружная поверхность покрыта каким-нибудь сплавом, не столь быстро разрушающимся в гиперпространстве. Возможно, они просто хотят выждать, пока «Барсук» либо взорвется, либо возвратится в обычное или пара-пространство. Понимаете, ведь тот «Серый динозавр», который теперь возвращается, может оказаться совсем не тем «Серым динозавром», который покинул эту систему десять лет назад.

– «Барсук» опознал его, – возразил генерал Рейберн. – Это тот же самый корабль – если он и модифицирован, то внешне, по крайней мере, это не слишком заметно. Капитан «Барсука» Греко перед тем, как выскочить в гиперпространство, сообщил, что «Динозавр» до последнего винтика соответствует опознавательному фото, сделанному пятнадцать лет назад, если не считать...

– Если не считать? – скрипя зубами, переспросил Грэм. «Надо бы мне прекратить перемалывать собственные зубы, – сообразил он, – в прошлый раз я насквозь протер верхнюю правую коронку. Это должно бы остеречь меня». Он откинулся назад, играя со своими подушками.

– Если не считать того, – продолжал генерал Рейберн, – что некоторые из внешних датчиков либо утрачены, либо изменили свой вид – возможно, в результате повреждения. И, разумеется, корпус испещрен заметными рытвинами.

– «Барсук» сумел все это разглядеть? – удивленно спросил Грэм.

– Новые радарные установки Кнудсена – так называемые «окулярные модели» – способны...

– Тихо. – Грэм сверялся со своими часами. – Я засеку время, – решительно проговорил он. – Уже прошло примерно три минуты, так ведь? Пусть будет пять – для верности. – Он молча сидел, уставившись на свою «Омегу»; все также изучали свои часы.

Прошло пять минут.

Десять.

Пятнадцать.

Сидевшая в самом углу Камелия Граймс, министр трудовой занятости и образования, потихоньку начала шмыгать носом в свой кружевной платочек.

– Он навлек на этих людей гибель, – громким шепотом просипела она. – Ах, Господи, это так печально, так печально. Все они пропали.

– Ну да, – подтвердил Грэм, – это печально. А еще очень печально, что он разделался со сторожевым кораблем. Один шанс – из скольких? Из миллиарда? Что сторожевой корабль сразу же обнаружит его. Тогда все представлялось примерно так, и все же мы заполучили его. Прижатого к ногтю, готового быть размазанным так, что его инопланетным приятелям было бы любо-дорого посмотреть.

– Есть ли там какие-нибудь другие корабли, которые могли бы зацепить «Серый динозавр», когда он появится – если появится – из гиперпространства? – спросил генерал Рейберн у генерала Гефеле.

– Нет, – качнул головой генерал Гефеле.

– Так что мы не узнаем, появился ли он, – подытожил Грэм. – Может быть; он разрушился вместе с «Барсуком».

– Если он выйдет из гиперпространства, то мы об этом узнаем, – возразил генерал Гефеле, – поскольку, как только он появится, он опять начнет передавать тот сигнал на сорокаметровой полосе частот. – Он приказал своему помощнику: – Используйте мой монитор сетевой связи для повторной индикации их передачи. – Затем он обратился к Грэму: – Я полагаю...

– Вы вправе так полагать, – заметил генерал Рейберн. – Никакой радиосигнал не может пройти в парапространство из гиперпространства.

Генерал Гефеле вновь обратился к своему помощнику:

– Выясните, прервался ли несколько минут назад сигнал Провони. Секунды спустя молодой, высокого роста помощник получил ответ из переговорного устройства, крепившегося ремешками у него на шее:

– Сигнал прервался двадцать две минуты назад и с тех пор не возобновлялся.

– Они все еще в гиперпространстве, – заключил генерал Гефеле. – И сигнал может вообще не возобновиться – возможно, все кончено.

– Я по-прежнему требую вашей отставки, – заявил Грэм.

На столе у него замигал красный огонек. Он поднял трубку соответствующего видеофона и сказал:

– Да, слушаю. Она у вас?

– Мисс Шарлотта Бойер, – сообщила с третьего уровня его секретарша степени секретности А. – Приведена сюда двумя сотрудниками ПДР, которые были вынуждены волочить ее всю дорогу. Боже мой, ноги их завтра будут сине-черными от кровоподтеков, а одного она укусила за руку; там вырван целый клок мяса, и этого сотрудника придется немедленно отправить в лазарет.

– Вызовите четверых из военной полиции, чтобы заменить сотрудников ПДР. Когда они явятся и полностью возьмут ее под контроль, дайте мне знать, и я навещу ее.

– Есть, сэр.

– Если некое лицо по имени Дэнни Стронг вломится в здание, разыскивая ее, – сказал Грэм, – то я приказываю арестовать его за нарушение границ владения и немедленно поместить в тюремную камеру. Если же он попытается силой ворваться сюда, в мою канцелярию, то я приказываю, чтобы стража прикончила его. Там же, на месте. В ту самую секунду, когда его рука коснется ручки двери в эту комнату.

«В прежние времена я и сам бы мог это сделать, – подумал Грэм. – Но теперь я слишком стар, и реакция уже сильно замедлилась». Тем не менее он приподнял пластину в углу крышки своего стола, из-под которой показалась рукоятка пистолета 38-го калибра, до которого легко было дотянуться. «Если мысленный образ Дэнни Стронга, представленный Николасом Эпплтоном, вместе с его сведениями о нем, был верен, то мне лучше быть наготове, – решил он. – И Боже ты мой, – подумал он, – я должен быть готов встретиться лицом к лицу и с Ником Эпплтоном – то, что он покинул это здание по своей воле и без внешних признаков гнева, не дает никакой гарантии, что он не решится продолжить в том же духе.

«Просто беда оказаться в таком возрасте, – задумался он. – Ты идеализируешь всю женщину, ее личность, ее индивидуальность... но в мои годы все останавливается на том, насколько хороша она в постели, – и ничего не поделаешь. Я буду обожать ее, изнурять ее, учить ее немногому, чего она еще не знает о сексуальных отношениях – хотя она уже и “видала виды”, – что ей еще и не снилось. К примеру, она может быть моей маленькой рыбкой. И когда она обучится всему этому, все проделает, она запомнит это на всю жизнь. Ее будут преследовать воспоминания... и где-то в глубине души она будет тосковать: это было бы так приятно. Посмотрим, что сделает Ник Эпплтон, или Дэнни Стронг, или кто-то еще, кто получит ее после меня, чтобы удовлетворить ее. И ведь она не сможет заставить себя рассказать ему, в чем же, собственно, дело». Он усмехнулся.

– Господин Председатель Совета, – обратился к нему генерал Гефеле, – есть новости от моего помощника. – Тот наклонился к генералу, шепча ему что-то на ухо. – Сожалею, но вынужден сообщить: сигнал на сорока метрах возобновился.

– Ничего не поделаешь, – стоически произнес Грэм. – Я знал, что они вернутся наружу; они бы не стали туда входить, если бы не были уверены, что смогут справиться... а «Барсук» не сможет. – Он с трудом заставил себя сесть, а затем вытянул массивную ногу и принял уже стоячее положение. – Мой купальный халат, – потребовал он, озираясь.

– Вот он, сэр, – сказала Камелия Граймс; она держала халат, пока Грэм не влез в него. – Теперь шлепанцы.

– Они у вас под самыми ногами, – холодно заметил генерал Гефеле. И подумал: «Не нужен ли тебе кто-то, чтобы одеть их, Председатель Совета? Ты просто гигантский гриб, который приходится обслуживать денно и нощно, который валяется в постели, как болезненный ребенок, отлынивающий от школы, избегающий реальности взросления. И это наш правитель! Тот, на ком в первую очередь лежит ответственность за остановку вторжения!»

– Вы все время забываете, – глядя ему в лицо, процедил Грэм, – что я телепат. Если бы вы сказали вслух то, что подумали, вас поставили бы перед отделением с газовыми гранатами. И вы это знаете. – Он разозлился по-настоящему, хотя мысли сами по себе редко выводили его из себя. Но теперь все зашло слишком далеко. – Хотите голосования? – спросил он, махая им рукой – всей избранной ассамблее Чрезвычайного Комитета Общественной Безопасности с добавлением двух высших военных советников.

– Голосования? – переспросил Дюк Бострих, привычным жестом приглаживая свою изысканную серебряную шевелюру. – По какому поводу?

Фред Райнер, министр внутренних дел, ядовито произнес:

– По поводу отставки мистера Грэма с поста Председателя Совета; при этом кто-то из нас, сидящих в этой комнате, займет его место. – Он широко улыбнулся, думая: «Им все надо читать по слогам, как детям. Ведь это наш шанс избавиться от жирного старого дурака; пусть он проведет весь остаток жизни, улаживая свои запутанные личные дела... например, только что возникшее – с этой девчонкой Бойер».

– Я хотел бы голосования, – после некоторой паузы произнес Грэм. Во время этой паузы он прислушался к различным их мыслям и понял, что получит поддержку; так что был не слишком обеспокоен. – Давайте, – потребовал он, – голосуйте!

– Он прочитал наши мысли, – сказал Райнер, – и уже знает результат.

– Возможно, он блефует, – заметила Мэри Скаурби, министр сельского хозяйства. – Он прочитал наши мысли и знает, что мы его низложим, – а мы так и сделаем.

– Итак, – сказала Камелия Граймс, – в конце концов, мы должны голосовать.

Поднятием рук они провели голосование, получив четыре голоса за отставку Грэма и шесть – против.

– Елки-палки, старичок, – уничтожающим тоном сказал Грэм Фреду Райнеру. – Поищи себе девчонку; коль с девчонкой ты не сладишь, получи седого дядю.

– А «седой дядя», – уточнил Райнер, – это вы.

Запрокинув голову, Уиллис Грэм прямо завыл от радости. Затем, сунув ноги в шлепанцы, он зашаркал к главным дверям комнаты.

– Господин Председатель Совета, – быстро выговорил генерал Гефеле, – нам, возможно, удастся войти в контакт с «Динозавром» и получить некоторое представление о тех требованиях, которые Провони собирается предъявить, а также узнать, насколько его инопланетные подручные способны...

– Я поговорю с вами после, – перебил Грэм, открывая дверь. Затем он помедлил и пробормотал – не то обращаясь к ним, не то к себе: – Порвите ваши прошения, генералы. У меня было кратковременное расстройство; это ерунда. – «А вот до тебя, Фред Райнер, – подумал он, – до тебя-то я доберусь, двухпиковый ублюдок. Я еще увижу, как тебя прикончат за то, что ты подумал обо мне».

На третьем уровне Уиллис Грэм в пижаме, купальном халате и шлепанцах медленно дотащился до стола своей секретарши степени секретности А – ранга, позволявшего ей быть посвященной в его личные проблемы и занятия и иметь с ними дело. Одно время Маргарет Плоу была любовницей Грэма... тогда ей было восемнадцать. «А посмотреть на нее теперь, – сказал он себе, – в ее сорок с хвостиком». Энергия, огонь исчезли; осталась только искусная оживленная маска.

Стены ее кабинета были непроницаемыми. Никто не мог наблюдать за их беседой. «Разве что, – подумал он, – проходящий мимо телепат смог бы что-нибудь уловить». Но они уже научились не обращать внимания.

– Вы разыскали четырех ВП? – спросил он у мисс Плоу.

– Они держат ее в соседней комнате. Одного из них она укусила.

– Что же он сделал в ответ?

– Он врезал ей так, что она пролетела полкомнаты, и это, похоже, несколько ее отрезвило. Она была... ну, настоящим диким животным – без преувеличения. Как будто думала, что ее собираются прикончить.

– Пойду поговорю с ней, – сказал он и прошел через кабинет в соседнюю комнату.

И там стояла она, в глазах ненависть и страх, как у загнанного в ловушку хищника... «Ястребиные глаза, – подумал Грэм, – в которые лучше никогда не заглядывать. Я еще раньше это узнал, – размышлял он, – никогда не заглядывай в глаза ястреба или орла. Потому что тогда ты уже не сможешь забыть ту ненависть, которую там увидел... и ту страстную, ненасытную потребность в свободе, потребность летать. И – Боже мой – эти огромные высоты. Эти смертоносные броски на добычу – кролика, охваченного паническим ужасом, – таковы мы, остальные. Забавная картина: орел в плену у четырех кроликов».

Впрочем, ВП были далеко не кроликами. Он обратил внимание на хватку, которой они ее держали, – где они держали ее и как. Она не могла шевельнуться. И они выдержат дольше, чем она.

– Я мог бы приказать снова транквилизировать вас, – примирительно сказал Грэм. – Но я знаю, как вам это не нравится.

– Ты, белый выродок, – бросила она.

– Белый? – Он не понимал. – Но ведь уже нет ни белых, ни желтых, ни черных. Почему же вы говорите «белый»?

– Потому что ты король легавых.

Один из ВП быстро пояснил:

– «Белый» – по-прежнему бранное слово в определенных слоях с низким достатком.

– Угу, – кивнул Грэм. Теперь он стал читать ее мысли, и то, что обнаружил, крайне удивило его. Внешне она была напряжена, взвинчена – неподвижна лишь потому, что четверо ВП держали ее. Но внутренне...

«Испуганная маленькая девочка, сопротивляющаяся, подобно ребенку, устрашенному, скажем, визитом к зубному врачу. Иррациональный, аномальный возраст к доразумным мыслительным процессам. Она просто не воспринимает нас как людей, – догадался он. – Она различает нас как неопределенные фигуры, волочившие ее вначале в одном направлении, затем, почти сразу же, в другом, а теперь принуждающие ее – и это делают четверо здоровенных, профессионально обученных мужчин – быть прикованной к одному и тому же месту, Бог знает сколько и зачем. Ее мыслительные процессы, – прикинул он, – соответствуют уровню трехлетнего ребенка». Возможно, однако, ему удалось бы чего-нибудь добиться, поговорив с ней. Может быть, ему удалось бы отвести какие-то из ее страхов, позволяя ее мыслям вновь обрести более зрелый характер.

– Меня зовут Уиллис Грэм, – обратился он к ней. – А знаете ли вы, что я буквально только что сделал? – Он улыбнулся ей, поднял руку и ткнул пальцем в Шарлотту, совсем расплывшись в улыбке. – Ручаюсь, вы не догадываетесь.

Она мотнула головой. Коротко. Лишь раз.

– Я открыл все лагеря для перемещенных – и на Луне, и в штате Юта, – все, кто там находится, теперь выйдут наружу.

Громадные лучистые глаза девушки по-прежнему пристально разглядывали его. Но в мыслях это сообщение зафиксировалось; беспорядочные токи психической энергии метались в коре ее головного мозга, пока она силилась понять.

– И мы вообще не собираемся больше никого арестовывать, – продолжил он. – А значит – вы свободны. – При этих словах океанская волна облегчения захлестнула ее сознание; глаза ее затуманились, и вниз по щеке скользнула одинокая слезинка.

– Могу я... – Она с трудом сглотнула, голос ее дрожал. – Могу я увидеть мистера Эпплтона?

– Вы можете видеться с кем хотите. Ник Эпплтон также свободен – мы вышвырнули его отсюда два часа назад. Он, по всей видимости, отправился домой. У него есть жена и ребенок, к которым он очень привязан. Без всякого сомнения, он вернулся к ним.

– Да, – холодно сказала она. – Я встречалась с ними. Та женщина – просто сука.

– Но его мысли на этот счет... ведь я провел с ним сегодня достаточно времени. На самом деле он любит ее – просто ему хотелось немного перебеситься... вы ведь понимаете, что я телепат, – мне известно о людях то, что...

– Но вы можете лгать, – сквозь зубы процедила Шарлотта.

– Я не лгу, – возразил он, хотя ему прекрасно было известно обратное.

Вдруг совершенно успокоившись, Шарлотта спросила:

– Так я действительно могу идти куда захочу?

– Тут есть еще один момент. – Грэм осторожно вел свою линию, мозг его постоянно был настроен на ее мысли, стараясь выхватить их еще до того, как они обратятся в слово или действие. – Понимаете, мы провели ваше медицинское обследование после того, как офиданты ПДР вытащили вас из-под обломков типографии на Шестнадцатой авеню... вы это помните?

– М-медицинское обследование? – Она с сомнением смотрела на него. – Все, что я помню, – это как меня волокли за руки через все здание, и моя голова колотилась о пол и о пороги, а потом...

– Так, значит, медицинский осмотр, – продолжил Грэм. – Мы проводили его для каждого, кто был захвачен нами на Шестнадцатой авеню. Мы также провели краткие психологические обследования. Результаты вашего обследования весьма скверные – вы были серьезно травмированы и находились почти в кататоническом ступоре.

– И что же? – Она безжалостно пожирала его взглядом. Глаза ее по-прежнему сохраняли ястребиное выражение.

– Вы нуждаетесь в постельном режиме.

– И мне, вероятно, устроят его здесь?

– В этом здании, – сказал Грэм, – размещено едва ли не лучшее в мире психиатрическое оборудование. Какие-нибудь несколько дней отдыха и лечения...

Ястребиные глаза вспыхнули; мысли свистели в ее голове, как пули – эманации таламуса, за которыми Грэм не мог уследить, – а затем молниеносно, в мгновение ока она вся искривилась, обмякла, сжалась в комок – закрутилась. Закрутилась! Все четверо ВП уже не могли ее удержать, хватка их сорвалась – они тянулись за ней, а один из них взмахнул пластиковой дубинкой, утяжеленной дробью.

Быстрее молнии Шарлотта рванулась назад, согнулась, извиваясь, как змея, распахнула дверь позади себя и ринулась по коридору. Офидант ПДР, шедший ей навстречу, увидел Уиллиса Грэма и четверых ВП; оценив ситуацию, он попытался схватить Шарлотту, когда она проносилась мимо него. Ему удалось ухватить ее за правую руку... Когда он потащил ее к себе, она с размаху лягнула его в пах. Взвыв, он отпустил ее. Она метнулась дальше – к широченным входным дверям в здание. Больше никто не пытался ее остановить – увидев, как офидант ПДР скорчился на полу от невыносимой боли.

Один из четверых ВП достал лазерный пистолет Ричардсона калибра 2,56 и поднял его, направив ствол в потолок.

– Должен ли я прикончить ее, сэр? – спросил он Уиллиса Грэма. – Я могу дать один славный залп, если вы немедленно прикажете.

– Не могу решить, – пробормотал Грэм.

– Тогда я не стреляю, сэр.

– Ладно. Не надо. – Уиллис Грэм протащился обратно в канцелярию, тяжело опустился на кровать; ссутулившись, он невидящим взором уставился в рисунок ковра.

– Она трахнутая, сэр, – сказал один из ВП. – Я имею в виду – безмозглая. Совсем бешеная.

– Я скажу вам, кто она такая, – прохрипел Грэм. – Подвальная крыса. – Он подцепил эту фразу в голове Ника Эпплтона. – Самая настоящая.

«Я, конечно, смогу их найти, – подумал он. – Как и Эпплтон. Он сказал мне, что увидится с ней еще, – припомнил Грэм. – Так и будет – она его как-нибудь отыщет. Никогда он не вернется к жене».

Поднявшись, он тяжело заковылял к столу Маргарет Плоу во внутреннем рабочем кабинете.

– Можно мне воспользоваться вашим видеофоном? – спросил он.

– Вы можете пользоваться моим видеофоном; вы можете пользоваться всем...

– Нет. Только видеофоном, – перебил он и позвонил по линии первой срочности директора Барнса; она соединяла его с Барнсом, где бы тот ни находился: в ванне, на автостраде и даже у себя за столом.

– Слушаю, господин Председатель Совета.

– Мне нужен человек из вашего... специального отряда. А может быть, двое.

– Кого? – бесстрастно спросил Барнс. – Я имею в виду, кого им нужно будет прикончить?

– Гражданина 3XX24J.

– Вы серьезно? Это не прихоть, не минутное настроение? Вы в самом деле не шутите? Вспомните, господин Председатель Совета, – вы же только что освободили его ввиду полной амнистии вместе со всеми остальными.

– Он увел у меня Шарлотту, – сказал Грэм.

– А, понимаю, – отозвался Барнс. – Она ушла.

– Четверо ВП не смогли удержать ее; она становится маньяком, когда попадает в ловушку. Я обнаружил в ее памяти о детстве что-то связанное с лифтом, который не открывался; она была там одна. Думаю, ей было около восьми лет. И с тех пор у нее появилась какая-то разновидность клаустрофобии. Так или иначе, ее невозможно удержать.

– Здесь вряд ли вина 3XX24J, – заметил Барнс.

– Однако, – сказал Грэм, – она отправилась к нему.

– Это должно быть сделано по-тихому? И выглядеть как несчастный случай? Или вы только хотите, чтобы люди из спецотряда просто вошли, сделали свое дело и ушли, не обращая внимания на тех, кто их увидит?

– Желательно последнее, – ответил Грэм. – Похоже на ритуальное наказание. И та свобода, которой он сейчас наслаждается... – «И, – подумал он, – те радостные мгновения, когда он снова найдет Шарлотту...» – ...должна оказаться для него последней кормежкой, которую устраивают осужденным на смерть арестантам.

– Так больше не делается, господин Председатель Совета.

– Пожалуй, я поставлю вашим людям еще одно условие, – сказал Грэм. – Я хочу, чтобы его прикончили в ее присутствии. Хочу, чтобы она видела, как это случится.

– Ладно, ладно, – раздраженно отозвался Барнс. – Что-нибудь еще? А что там новенького о Провони? По одному из телевизионных каналов сообщили, что один из сторожевых кораблей обнаружил «Серого динозавра». Это правда?

– Мы займемся этим, когда дело до него дойдет, – ответил Грэм.

– Господин Председатель Совета, но ведь это выражение бессмысленно.

– Значит, мы займемся тем, когда до того дойдет дело.

– Я дам вам знать, когда мои люди выполнят задание, – сказал Барнс. – С вашего разрешения, я пошлю трех человек – третьего с успокаивающим ружьем против нее, если, как вы сказали, она временами становится одержимой.

– Если она вступит в драку, – указал Грэм, – не наносите ей вреда. Расправы с ним будет вполне достаточно. Всего хорошего. – Он повесил трубку.

– Я думала, вы расстреляете их попозже, – заметила Маргарет Плоу.

– Девушек – попозже. А их приятелей – пораньше.

– Как вы сегодня откровенны, господин Председатель Совета. Ведь вы, должно быть, испытываете ужасное напряжение от всех этих дел с Провони. В третьем-то послании он сказал: шесть дней. Всего шесть дней! А вы открываете лагеря и даруете общую амнистию. Как жаль, что Кордон не дожил до этого дня; как жаль, что его больные почки, или больная печень, или что-то там еще вызвало его кончину всего несколько часов назад, когда... – Она вдруг замолчала.

– Всего несколько часов назад, когда победа была так близка, – докончил он за нее, вынимая концовку фразы, как ферромагнитную ленту, прямо из ее пустой, по существу, головы. – Что ж, он отчасти был мистиком. Может быть, он и знал.

«Да, может быть, он и в самом деле знал, – подумал Грэм. – Он был какой-то странный. Возможно, он воскреснет из мертвых. А и черт с ним – мы просто скажем, что он и не умирал; это была просто газетная фальшивка. Мы хотели, чтобы Провони считал... Боже милосердный, – опомнился он, – что я такое думаю? Ведь за 2100 лет никто не воскресал из мертвых – с чего бы это им начинать по новой? Захочется ли мне после смерти Эпплтона, – спросил он себя, – сделать еще одну, последнюю попытку с Шарлоттой Бойер? Если бы дать поработать с ней моим штатным психиатрам, они сгладили бы в ней те звериные черты, сделали бы ее покорной – какой и должна быть женщина». И все же – ему нравился ее огонь. «Может быть, именно это и делает ее привлекательной для меня, – подумал он, – черты подвальной крысы, как назвал это Эпплтон. Многим мужчинам нравятся неукротимые женщины – интересно, почему? Не просто сильные женщины, упрямые или самоуверенные, а именно дикие. Я должен думать о Провони, напомнил он себе. – А не об этом».

Двадцать четыре часа спустя с «Серого динозавра» пришло четвертое послание, зафиксированное громадным радиотелескопом на Марсе:

«Нам известно, что вы открыли лагеря и объявили всеобщую амнистию. Этого недостаточно».

«Весьма лаконично», – подумал Уиллис Грэм, изучая отпечатанное послание.

– И у нас не было возможности передать им ответ? – спросил он принесшего эту новость генерала Гефеле.

– Думаю, мы достигаем его, но он не слушает – либо из-за поломки в схемах его приемной аппаратуры, либо просто по причине его нежелания вести с нами переговоры.

– Когда он будет где-нибудь на расстоянии сотни астрономических единиц от нас, – спросил Грэм, – сможете ли вы поразить его кассетной ракетой? Одной из тех, что рассчитаны на... – Он рубанул рукой воздух.

– На поражение, – отозвался генерал Гефеле. – Мы располагаем шестьюдесятью четырьмя типами ракет, которые мы сможем для этой цели использовать; я уже отдал приказ, чтобы суда-носители развернули их во всей области, где мы ожидаем появление того корабля.

– Но вы же не знаете ту «область, где мы ожидаем появление того корабля». Он мог выйти из гиперпространства где угодно.

– Тогда скажем так: все наши боевые средства готовы к применению, как только «Динозавр» будет замечен. Возможно, Провони блефует. Возможно, он вернулся один. Точно так же, как и десять лет назад улетел.

– Нет, – проницательно заметил Грэм. – А его способность оставаться в гиперпространстве с этой старой бадьей 2198 года? Нет, его корабль был перестроен. И с использованием неизвестной нам технологии. – Вдруг его осенила еще одна мысль. – О Господи, он... он вместе с «Динозавром» может быть внутри этого существа; оно могло обернуться вокруг корабля. Тогда корпус, конечно, не распался. Возможно, Провони сейчас напоминает какого-нибудь мелкого паразита внутри этого инопланетного существа, с которым он, впрочем, находится в хороших отношениях. Симбиоз. – Эта мысль показалась ему правдоподобной. Но ведь ни одно существо – ни гуманоидное, ни какое-либо другое – никогда не делало чего-нибудь за просто так; он знал это как одну из жизненных истин – знал не хуже собственного имени. – Вероятно, им нужна вся наша раса – шесть миллиардов Старых Людей, а потом и мы, чтобы сплавиться вместе с ним в какое-нибудь полиэнцефалическое желе. Прикиньте, как вам это понравится?

– Каждый из нас, включая Старых Людей, будет сражаться против этого, – тихо проговорил генерал Гефеле.

– Ну, для меня это звучит совсем не так плохо, – сказал Грэм. – И я гораздо лучше вас представляю себе, на что похож такой мозговой сплав.

«Тебе ведь известно, что мы, телепаты, делаем каждые несколько месяцев, – подумал он. – Мы где-нибудь собираемся и сплетаем наши сознания в одно огромное совокупное сознание, единый мыслительный организм, мыслящий как пять или шесть сотен мужчин и женщин. И это время радости для всех нас. Даже для меня».

Только здесь, в варианте Провони, в сеть будут вплетены все.

Впрочем, эта идея могла принадлежать вовсе не Провони. И все же... Грэм уловил нечто в этих четырех посланиях – использование слова «мы». Похоже, прослеживалась какая-то согласованность между Провони и тем существом. «И достаточно гармоничная, – подумал Грэм. – От посланий, несмотря на лаконичность, так и веет холодом... как говорят эти ребята. И тот, кого Провони везет, – лишь авангард многих тысяч, – ужаснулся он про себя. – Первые жертвы – экипаж “Барсука”. Непременно надо воздвигнуть где-нибудь стелу в их честь. Они не побоялись вступить в поединок с Провони; они преследовали “Динозавр” и приняли геройскую смерть. Может быть, обладая людьми такой отваги, мы могли бы сражаться и в конце концов победить». А вести межзвездную войну невероятно тяжело – он где-то читал об этом. После таких размышлений он почувствовал себя как минимум втрое лучше.


Несколько часов пробиваясь сквозь людские полчища, Николасу Эпплтону удалось в конце концов разыскать здание, где находилась квартира Дэнни Стронга. Он вошел в лифт и поднялся на пятнадцатый этаж.

Там он постучал в дверь. Тишина. А потом раздался ее голос, голос Чарли:

– Кого там несет?

– Это я, – сказал он. – Я знал, что ты придешь сюда.

«Если Уиллису Грэму хотелось, чтобы мы не встретились, – подумал он, – ему не следовало отпускать нас обоих».

Дверь отворилась. За ней стояла Чарли в полосатой черно-красной рубахе, дутых шароварах, домашних сандалиях... а на лице ее уже был изрядный слой грима, включая непомерной длины ресницы. Эти ресницы произвели на Ника впечатление, хоть он и знал, что они фальшивые.

– Ну чего? – спросила Чарли.

Часть третья

Глава 20

Рядом с Шарлоттой Бойер появился Дэнни Стронг.

– Привет, Эпплтон, – сказал он без выражения.

– Привет, – осторожно отозвался Ник; он отчетливо помнил, как Дэнни – да и Шарлотта – были охвачены бешенством. И на сей раз тут не было Эрла Дзеты, чтобы помочь ему выбраться, когда эти ребята начнут сотрясать стены.

Впрочем, Дэнни казался спокоен. Разве не было правдой то, что Ник знал об алкогольных кутежах? Синусоидальное колебание от мертвецкого опьянения до обычной дневной учтивости... и как раз сейчас Дэнни оказался на дне синусоиды.

– Как ты узнал, что я сюда вернусь? – спросила Чарли. – Как ты узнал, что я вернусь к Дэнни и что мы помиримся?

– Мне больше негде было искать, – угрюмо ответил он. «Конечно, она вернулась к Дэнни, – подумал Ник. – Все, что было, все мои попытки помочь ей – напрасны. И она, по-видимому, с самого начала это знала. Я оказался пешкой, использованной Шарлоттой, чтобы наказать Дэнни. Что ж, – подумал он, – если борьба окончена, если она вернулась сюда... мне тут делать нечего», – решил он. И сказал: – Ну, я рад, что теперь у вас все в порядке.

– Слышь, – спросил у него Дэнни, – а ты знаешь про амнистию? И что лагеря открывают? Э-гей! – Его несколько обрюзгшее лицо надулось от возбуждения; выпученные глаза так и заплясали, когда он шлепнул Чарли по попке. – А Провони почти уже...

– А ты не хочешь войти в квартиру? – спросила Чарли у Ника, обнимая Дэнни за пояс.

– Пожалуй, нет, – ответил Ник.

– Слушай, приятель, – обратился к нему Дэнни, приседая на корточки – выполняя, по всей видимости, какие-то упражнения из атлетической гимнастики, – я не так уж часто бываю таким, каким ты меня видел. Много всего нужно, чтобы я сбрендил. А когда я вычислил, что здесь не все чисто... тут оно и получилось. – Он прошел обратно в комнату и расположился на диване. – Присаживайся. – Понизив голос, он добавил: – У меня тут баночка гаммовского пива – мы разопьем ее на троих.

«Спиртное, – подумал Ник. – Я выпью с ними, а потом безумие вселится во всех нас».

А с другой стороны – была одна-единственная банка. Так ли уж опьянели бы они, распив ее на троих?

– Я зайду на минутку, – сказал он, хотя на самом деле им, конечно, двигало не присутствие пива, а присутствие Чарли. Ему хотелось смотреть на нее как можно дольше. В том, что она вернулась к Дэнни, был привкус горечи; сделав это, она по сути отвергла его, Николаса Эпплтона. Ник испытывал чувство, почти незнакомое ему раньше: ревность. Ревность – и обиду на Чарли за то, что она своим поступком предала его; ведь он, в конце концов, отказался от жены и ребенка – отрекся от них, уйдя из своей квартиры вслед за Чарли. Они собирались остаться вместе... это выяснилось в типографии на Шестнадцатой авеню. А теперь, из-за того, что типография была разгромлена и подверглась облаве, Чарли вернулась назад, как нагулявшаяся кошка, – к тому, что она знала и понимала, хоть это и могло быть отвратительно.

Разглядывая ее лицо, он заметил в нем какую-то перемену. Теперь оно казалось застывшим, словно грим был наложен на какую-то стеклянную или металлическую поверхность – во всяком случае, на что-то неживое. Так все и было: внешне дружелюбная и улыбчивая, Шарлотта казалась теперь хрупкой и твердой, как стекло; потому-то она и использовала столько косметики – чтобы скрыть эти черты, этот недостаток человечности.

Дэнни, с восторгом похлопывая себя по промежности, болтал:

– Слышь, теперь-то мы можем держать в квартире хоть шесть сотен брошюр – никаких проблем, то есть нечего беспокоиться о налете. А ты видел лагерников?

Еще бы! Он видел их, заполонивших пешеходные дорожки. Тощих, бледных как смерть, ужасающе одинаковых в своих казенных хлопчатобумажных лохмотьях оливкового цвета... И он видел походные кухни Красного Креста, установленные, чтобы кормить их. Лагерники бродили повсюду как привидения и казались совершенно неспособными свыкнуться с новой средой обитания. Ну да, у них не было ни денег, ни работы, ни жилья; они были выброшены из жизни. И, как заметил Дэнни, общая амнистия освободила всех.

– Но меня они так и не поймали, – заявил Дэнни, и лицо его стало бледнеть от воинственной спеси. – Хотя поймали вас двоих. Перетряхнув типографию на Шестнадцатой авеню. – Он сложил руки на груди, раскачиваясь взад-вперед. Потом он обратился к Чарли: – Даже хотя ты, черт побери, и сделала все, чтобы нас тряханули. – Потянувшись к кофейному столику, он взял оттуда банку пива, встряхнул ее и одобрительно кивнул: – Еще холодненькое. Ништяк, мы отправимся в страну мечты. – Он сорвал металлический язычок. – Ты, Эпплтон, гость – тебе первому.

– Я чуть-чуть, – сказал Ник и лишь слегка отхлебнул.

– Угадай, что приключилось с Чарли, – произнес Дэнни, сделав изрядный глоток. – Ты, верно, думал, что она торчала здесь весь день после того, как выбралась из типографии на Шестнадцатой авеню? Ничего подобного. Она заявилась сюда только час назад, а до этого бегала и пряталась.

– Уиллис Грэм... – хрипло пробормотал Ник. Тот тошнотворный страх снова охватил его, вызвав нервное напряжение и страшный озноб.

– Ну да, – лениво, издевательски проговорил Дэнни, – у него там рядами стоят кроватки, и все это он называет «служебным лазаретом». А на самом деле...

– Прекрати, – сквозь зубы процедила Чарли.

– Грэм предложил ей небольшой «постельный режимчик». А тебе, Эпплтон, известно, что за человек Грэм?

– Да, – сдержанно ответил Ник.

– Но я выбралась оттуда, – сообщила Чарли и проказливо захихикала. – Там было четверо армейских ВП, а я оттуда выбралась. – Обращаясь к Дэнни, она сказала: – Ты знаешь, какая я бываю, когда рассвирепею – по-настоящему рассвирепею. И ты, Ник, видел меня, когда мы впервые встретились, – ты ведь видел, как мы дрались с Дэнни, верно? Разве я не ужасна?

– Значит, Грэм не взял тебя, – сказал Ник. «И я снова вижу тебя, – задумался он. – Но... не так. Я вижу тебя помирившейся с Дэнни, вернувшейся к своей маскировке и поддельному обличью. Ваше занятие стало легальным, а ухватки остались прежними. Ты хочешь быть элегантной – или, по крайней мере, элегантной в твоем понимании, – и ты хочешь снова кататься на “Пурпурной морской корове” – быстро-быстро, на таких скоростях, что если бы ты куда-нибудь врезалась, то кабина скиба разлетелась бы на кусочки. Но до того как это произойдет, все же будет куча веселья. И вы можете пойти вдвоем в кварцевальный зал, курильню-сценерию или транкобар, и все будут восхищаться: “Какая прелестная девушка!” А рядом Дэнни может бросать косые взгляды, говорящие: “Гляньте-ка, чуваки, кого я могу под себя положить”. И их зависть перейдет все пределы. Гм, так сказать».

Вставая, он сказал:

– Пожалуй, я пойду. – И добавил, обращаясь к Чарли: – Я рад, что ты сбежала от Грэма. Я знал, что он хочет тебя, и думал, что он тебя возьмет. Теперь мне гораздо легче.

– Он и сейчас может, – заметил Дэнни, ухмыляясь и потягивая пиво.

– Тогда сматывайтесь из этой квартиры, – посоветовал Николас. – Если я могу ее найти, они-то – тем более.

– Но они не знают адреса, – сказал Дании, закидывая ноги на стол; он носил настоящие кожаные ботинки... которые, вероятно, недешево ему обошлись. Что, впрочем, давало ему доступ в самые знатные курильни-сценерии на планете, включая знаменитые венские.

Так оно и было. Оба они выглядели прикинутыми и разукрашенными для какого-нибудь турне по транкобарам и курильням. Для них существовало не только спиртное – это было лишь одно из их нелегальных увлечений. Танцевальные вечеринки в курильнях были разрешены – так что, соответствующим образом одеваясь и прихорашиваясь, они могли вращаться среди элиты общества, где появлялись даже Новые Люди и Аномалы. Всем, включая государственных служащих, нравилась новая производная опиума, названная сценерой по фамилии ее первооткрывателя, Уэйда Сценеры, Нового Человека. Увлечение сценерой, как и миниатюрными пластиковыми статуэтками Бога, стало повальным на всей планете.

– Понимаешь, Эпплтон, – объяснил Дэнни, передавая Чарли почти пустую банку пива, – она везде таскает с собой абсолютно поддельные карточки идентификации официального образца, – он щелкнул пальцами, – знаешь, те, какие надо, а не что-нибудь вроде кредитных карточек Юнион-Ойл. И они так клево подделаны, что в аккурат подходят к маленьким щелочкам в крохотных коробочках, что таскают с собой пидоры. Верно, сучка? – И он нежно потянулся, чтобы обнять ее.

– Я сука что надо, – сказала Чарли. – Только потому я и выбралась из Федерального Здания.

– Ее здесь найдут, – упрямо повторил Ник. Надменно, и вместе с тем раздраженно, Дэнни произнес:

– Слышь, я же тебе объяснил. Когда вас обоих свинтили в типографии, то...

– На чье имя записана эта квартира? – спросил у него Ник.

Нахмурившись, Дэнни ответил:

– На мое. – Затем лицо его прояснилось. – Ничего они не знают – я для них вообще не существую. Слышь, Эпплтон, тебе не повредило бы немного выдержки; ты нытик, паникер. Парень, если бы мы вместе оказались в небе, меня бы от тебя затошнило. – Он засмеялся, но на этот раз издевательски, с явной насмешкой.

– Ты уверен, что ее имя никогда официально не упоминалось в связи с этой квартирой? – спросил Ник.

– Ну, она пару раз платила квартплату, выписывая чек. Но будь я проклят, если понимаю, как...

– Если она подписала чек, – перебил Ник, – оплачивая эту квартиру, то ее имя автоматически попало на компьютер в Нью-Джерси. И не просто ее имя – компьютер должен получать и хранить информацию, откуда это имя взялось. А в ПДР есть на нее досье – как и на всех нас. Они запросят компьютер в Нью-Джерси, и он выдаст им все, что там на нее есть, – тогда они сопоставят это с полицейским досье... кстати, не случалось ли, что вас останавливала полиция, когда вы были вдвоем в «Пурпурной морской корове»?

– Ну да, – проворчал Дэнни. – За превышение скорости.

– Они записывали и ее имя, как свидетеля.

Дэнни, со сложенными на груди руками, неторопливо откидываясь на спинку дивана и сползая по ней вниз, ответил:

– Ага.

– Это все, что им нужно, – подытожил Ник. – Они получили выход на тебя, затем на эту квартиру – и еще один Бог знает, что у них там в досье на Чарли.

Испуганное выражение пролетело по лицу Дэнни – какая-то тень, двигавшаяся справа налево. Глаза его засветились подозрением и беспокойством – теперь он был похож на себя тогдашнего. Смесь страха и ненависти к власти – символу отца. Дэнни соображал быстро – выражение его лица теперь менялось с каждой секундой.

– Но что у них может быть на меня? – прохрипел он. – О Господи... – Он ожесточенно потер лоб. – Это совсем сбило меня с толку – ничего не могу сообразить. Найти бы какой-нибудь выход из положения. Проклятье... надо мне что-нибудь глотнуть. – Он исчез в ванной и стал рыться в аптечке. – Гидрохлорид метамфетамина, – пробормотал он, хватая склянку. – Это прочистит мне мозги. У меня должна быть ясная голова, если я собираюсь выкарабкаться.

– Значит, у тебя сойдет балда от спиртного, – язвительно заметила Чарли, – когда ты глотнешь этого кушанья.

– Не учи меня! – крикнул Дэнни, возвращаясь в гостиную. – Я этого не выношу, я взбешусь. – Он сказал Нику: – Забери ее отсюда. Шарлотта, ты будешь с Ником; не пытайся возвращаться сюда. У тебя есть при себе юксы, Ник? Чтобы хватило снять на пару дней комнату в мотеле?

– Думаю, да, – ответил Ник и почувствовал, как от радости у него закружилась голова. Он так заморочил Дэнни, что для него самого все вышло в лучшем виде.

– Тогда найди какой-нибудь мотель. И не звони мне – возможно, номер прослушивается. Они, наверное, уже вот-вот готовы нагрянуть.

– Параноик, – холодно процедила Чарли. Затем она взглянула на Ника, и...

И двое «чернил», сотрудников полиции в черной униформе, – «черных пидоров», как их называли, – вошли в квартиру, не касаясь ручки двери и не используя ключа, – дверь прямо-таки сама распахнулась перед ними.

Черный пидор слева от Ника что-то протянул ему:

– Это ваша фотография, сэр?

– Да, – подтвердил Ник, разглядывая фотографию. И как они только ее раздобыли? Эта карточка – единственный экземпляр – лежала у них дома в нижнем ящике платяного шкафа.

– Вам меня не взять, – прошипела Чарли. – Вам меня не взять. – Она подскочила к ним и во весь голос завопила: – Катитесь отсюда!

Черный пидор потянулся за сверхмощным лазерным пистолетом стандартного образца. То же сделал и другой.

Дэнни бросился на пидора и сцепился с ним; вместе они покатились по полу, как дерущиеся коты, со скоростью циркулярной пилы.

Чарли пнула первого пидора в пах, а затем, резко взмахнув рукой, въехала ему в горло остреньким локотком; сделала она это так стремительно, что для Ника все слилось в одно неуловимое движение... и пидор растянулся на полу, мучительно стараясь вдохнуть и заходясь громким кашлем.

– Должен быть еще один, – выдохнул Дэнни, поднимаясь после победы в своей кошачьей схватке. – Наверное, внизу – или наверху, на посадочной площадке. Попробуем добраться до площадки – если мы окажемся в «Морской корове», то уйдем от любого их корабля. Тебе это известно, Эпплтон? Я могу обогнать полицейский патрульный корабль – могу разогнаться до 120 миль в час. – Он направился к двери. Ник молча последовал за ним.

– Они приходили не за тобой, – сказал Дэнни, обращаясь к Чарли, пока они поднимались в лифте. – Они приходили за мистером Чистюлей, вот что.

– Да-а? – удивленно протянула она. – Ну и Бог с ним – значит, мы спасли его вместо меня. Разве он для нас не важен?

Дэнни повернулся к Нику:

– Я не стал бы драться, если бы знал, что им нужен ты. Я тебя толком и не знаю. Но я заметил, как один из них потянулся за своей пушкой, и узнал в нем десантника из спецотряда. Так что я понял – они пришли кого-то прикончить. – Он улыбнулся – его большие чувственные голубые глаза излучали светлую улыбку. – Знаешь, что у меня есть? – Он полез в задний карман брюк и достал оттуда крохотный пистолет. – Оружие самозащиты. Производство Кольта. Калибр всего 0,22 – зато с дьявольской начальной скоростью. Мне некогда было применить его – я просто не был готов. А теперь-то я готов. – Он прижимал пистолет к боку, пока они не добрались до площадки на крыше.

– Не выходи, – сказал Николас Чарли.

– Сначала выйду я один, – подхватил Дэнни. – Ведь у меня есть оружие. – Он опять показал пистолет. – Вон она, «Корова». Не дай Бог они оборвали зажигание... не-ет, черт побери, этой машинке лучше бы взлететь как надо, или я спущусь вниз и прикончу обоих этих пидоров.

Он вышел из лифта.

Черный пидор высунулся из-за припаркованной ракеты, направил на Дэнни лазерную трубку и приказал:

– Стой где стоишь.

– Привет, офидант, – дружелюбно отозвался Дэнни, показывая пустые ладони. Пистолет был уже у него в рукаве. – В чем дело? Я хочу только прокатиться, и все. А ты до сих пор пытаешься взять за задницу кордонитов? Ты что, не знаешь...

Черный пидор срезал его из лазерной трубки.

Чарли ткнула кнопку «один» на панели управления лифтом; двери с шумом захлопнулись. Затем она нажала на «аварийный спуск». Лифт ринулся вниз.

Глава 21

Ровно сорок четыре часа спустя Клео Эпплтон включила телевизор. Начиналась «Богатая Агата», ее любимая дневная передача. Нечто срочно производившееся смышлеными Новыми Людьми, чтобы внушать Старым Людям мысли о том, что их участь не так уж и плоха. Однако, когда экран засветился, никакого изображения на нем не было. Только какие-то пятна в форме елочки, а из четырех динамиков – сплошные помехи.

Она переключила на другую программу. То же самое.

Она проверила все шестьдесят два канала. Нигде ни звука, ни изображения.

Дверь в квартиру отворилась, и Ник вошел внутрь, сразу направившись к платяному шкафу.

– А, твоя бесценная одежда, – сказала Клео. – Конечно, у тебя есть ключ – можешь пользоваться им в любое время – хоть днем, хоть ночью. До конца моих дней у меня найдется кровать, где ты сможешь переночевать, – не моя кровать, а твоя собственная. Так, чтобы ты чувствовал себя достаточно далеким от меня. Ведь на самом деле тебе только того и хочется, чтоб быть подальше от меня, так ведь? Эта девушка, Шарлотта Бойер – или Бойд? – на самом деле всего лишь предлог. Твоя главная связь – по-прежнему со мной, пусть даже на какое-то время она негативна. Но ты скоро поймешь, что Шарлотта тебе ничего дать не сможет. Ведь она – только оболочка из косметики. Вроде робота или еще чего-то такого, раскрашенного под человека.

– Типа андроида, – уточнил он. – Нет, она не такая. Она – лисий хвост и хлебное поле. И солнечный свет.

– Оставь здесь какие-нибудь из своих ботинок, – проговорила она, стараясь не впадать в просительный тон, и все же... она просила. – Тебе ведь не понадобятся десять пар ботинок. Возьми две – или, в крайнем случае, три. Ладно?

– Прости, – сказал Ник, – что я так с тобой поступаю. Я никогда не отдавал дань юношеским порывам; теперь, наверное, со мной это и происходит – как ты сама говорила.

– Ты понимаешь, что теперь Бобби дадут новый, справедливый тест? Ты понимаешь это? Ответь мне. Понимаешь?

Ник стоял, уставившись на экран телевизора. Потом он вдруг бросил ворох одежды и кинулся к переключателю.

– На всех каналах то же самое, – сообщила Клео. – Может быть, кабель оборвался... Или это Провони, – добавила она.

– Значит, он не дальше, чем за пятьдесят миллионов миль.

– Как это ты нашел квартиру для себя и для... этой девицы? – поинтересовалась Клео. – Все эти люди из лагерей для перемещенных... разве они не заняли все до единой квартиры в США?

– Мы устроились у ее друзей, – ответил он.

– Не мог бы ты дать мне адрес? – попросила она. – Или телефон. Если мне вдруг понадобится найти тебя, чтобы сообщить о чем-нибудь важном. Между прочим, если Бобби как-нибудь обидят, ты ведь захочешь...

– Тихо, – оборвал ее Ник. Он сидел на корточках перед телевизором, внимательно изучая экран. Белый фоновый шум внезапно прекратился. – Это значит, что передатчик включен, – сказал Ник. – Они были отключены – все-все. Провони перекрыл их сигналы. Теперь он попробует передать. – Он повернулся к жене, лицо его раскраснелось, а глаза распахнулись как у ребенка. «Или как будто он повредился головой», – подумала Клео со смутной тревогой.

– Ты не знаешь, что это значит, так ведь? – спросил Ник.

– Ну, я думаю, что...

– Вот потому я от тебя и ухожу. Потому что ты ничего не понимаешь. Что для тебя возвращение Провони? А ведь это самое значительное событие в истории! Потому что с ним...

– Самым значительным событием в истории была Тридцатилетняя война, – уверенно возразила Клео. Она специализировалась на этой эпохе в развитии западной цивилизации и знала, о чем говорит.

И тут на экране появилось лицо – с волевым подбородком, массивными надбровными дугами, а глаза были маленькими и неистовыми, подобными дырам, пробитым в ткани реальности – в окружающей их оболочке, – таящими кромешную тьму.

– Я Торс Провони, – донеслось из динамиков, и прием был хорош – голос его доходил еще отчетливее, чем видеоизображение. – Я нахожусь внутри разумного организма, который...

Клео расхохоталась.

– Заткнись! – рявкнул Ник.

– «Всем привет, – передразнила Клео. – Я жив и нахожусь внутри гигантского червя». Вот это мне нравится, это уж действительно...

Ник отвесил ей оплеуху, опрокинув ее навзничь силой своего удара. И опять повернулся к телеэкрану.

– ...Примерно через тридцать два часа, – неторопливо и хрипло говорил Провони. Он выглядел таким измотанным, каким Ник еще никогда и никого не видел. Он говорил с огромным усилием, словно каждая произнесенная фраза стоила ему остатков жизненной энергии. – ...Наш защитный экран отразил более семидесяти типов ракет. Впрочем, тело моего друга окружает корабль, и он... – Провони сделал глубокий судорожный вдох. – Он справляется с ними.

Обращаясь к Клео, которая поднялась, потирая щеку, Ник сказал:

– Тридцать два часа. Через это время он приземлится? Он так близко? Ты слышала? – В его голосе звучала едва ли не истерика.

Слезы навернулись ей на глаза; не ответив, она скрылась в ванной, чтобы запереться там и вдоволь наплакаться.

Чертыхаясь, он бросился вслед за ней и заколотил по запертой двери ванной.

– Черт побери, ведь жизнь каждого из нас зависит от того, что сейчас делает Провони. А ты даже не слушаешь!

– Ты ударил меня.

– О Господи, – безнадежно пробормотал он. И поспешил обратно к телевизору. Но изображения на экране уже не было, и белый фоновый шум тоже возобновился. И теперь стала постепенно восстанавливаться обычная телевизионная трансляция.

На экране появился сэр Герберт Лондон, главный обозреватель текущих событий в Эн-би-си.

– Мы были выключены из эфира, – сказал Лондон в своей успокаивающей, отчасти иронической, отчасти ребячливой манере, – примерно на два часа. То же можно сказать и о всех остальных видеопередатчиках на планете; то есть мы фактически лишились любых форм визуальной трансляции, даже на специальных закрытых каналах – тех, что используются для нужд полиции. Только что вы слышали Торса Провони – или некое лицо, назвавшееся таковым, – который проинформировал все человечество о том, что через тридцать два часа «Серый динозавр», его корабль, приземлится в центре Таймс-сквер. – Повернувшись к своему партнеру по передаче, Дэйву Кристиану, он заметил: – Не правда ли, Торс Провони, если это именно он, выглядит страшно, страшно усталым? Пока я слушал его голос и наблюдал за его лицом – видеосигнал был менее отчетлив по сравнению с аудиосигналом, что, впрочем, вполне естественно, – у меня сложилось стойкое впечатление, что передо мной совершенно вымотавшийся человек – человек, потерпевший поражение и знающий об этом. Я просто не понимаю, как он собирается заниматься какими-нибудь государственными делами в ближайшее время без длительного – весьма длительного – отдыха.

– Вы правы, Герб, – отозвался Дэйв Кристиан, – хотя возможно, что делами – если это подходящее слово – будет заниматься прибывший с ним инопланетянин. Во всяком случае, делать то, за чем они сюда прибыли.

– Если уважаемые телезрители забыли или просто не знают, о чем идет речь, – сказал сэр Герберт, – то мы напомним, что Торс Провони десять лет назад покинул Солнечную систему на гражданском корабле, снабженном мотором системы «Супра-Си», который он лично модифицировал, – так что мы на самом деле не знаем, какую скорость он способен развивать. Во всяком случае, вот он вернулся, причем, по-видимому, с неким инопланетянином – или инопланетянами, которых он клялся разыскать, – со своей «подмогой» миллиардам Старых Людей, с которыми, как он считает, обращаются несправедливо.

– Да, Герб, – продолжил Дэйв, – это его чувство было весьма навязчивым; он утверждал, что результаты тестирования для Государственной гражданской службы подтасовывались... хотя самая высокая комиссия не сумела выявить ничего конкретного. Так что, я думаю, можно с уверенностью сказать, – что тесты, разумеется, справедливы. А вот чего мы не знаем – и это, вероятно, самый насущный вопрос – это собирается ли Провони попробовать провести переговоры с Председателем Совета Грэмом и Чрезвычайным Комитетом Общественной Безопасности – другими словами, думают ли они сесть за стол переговоров – допуская (хихиканье), что этот инопланетянин может сидеть, – и обсудить сложившееся положение. Или через тридцать два часа мы просто будем атакованы. Провони сообщил нам о том, что наше правительство выпустило в космос весьма значительное количество ракет в направлении его корабля, однако...

– Простите, Дэйв, – вмешался Герб. – Заявление Провони о том, что он вместе со своим инопланетным союзником уничтожил большое число различных межпланетных ракет может не соответствовать истине. Правительство может отрицать это. Тогда «успех» Провони в отражении упомянутых ракетных ударов окажется обычной пропагандой – попыткой внедрить в наши умы мысль о том, что они располагают техническими возможностями, значительно превосходящими наши.

– Однако его способность блокировать видеотрансляцию по всей планете, – заметил Дэйв, – говорит о наличии определенной силы; наверняка это потребовало чудовищного расхода энергии – возможно, этим отчасти и объясняется явное, бросающееся в глаза утомление Провони. – Ведущий зашуршал бумагами. – Тем временем по всей Земле планируется проведение сходок к тому моменту, когда Провони приземлится вместе со своими друзьями. Поначалу планировалось собираться на сходки в каждом городе, но теперь, когда Торс Провони объявил, что приземлится на Таймс-сквер, именно там мы можем ожидать скопления громадной толпы... как из убежденных и верящих в Провони Низших Людей, так и из обычных зевак. В большинстве случаев преобладать будут, скорее всего, последние.

– Обрати внимание, – заметил Ник, – какие мелкие уловки они используют, сообщая новости. «Обычные зеваки». Неужели правительство не понимает, что одним своим возвращением Провони уже произвел революцию? Лагеря пусты; тесты больше не будут подтасовываться... – Внезапно пришедшая мысль прервала его тираду. – Возможно, Грэм капитулирует, – медленно проговорил он. Это было нечто, о чем ни он, ни все, кого он знал, даже не задумывались. Немедленная, полная капитуляция. Бразды правления при этом переходили к Провони и инопланетянам.

Впрочем, это было не в стиле Уиллиса Грэма. Он по натуре был бойцом, проделавшим свой путь на вершину в буквальном смысле по грудам трупов. «Уиллис Грэм прикидывает, что ему делать именно сейчас», – понял Ник. Вся военная мощь планеты будет сконцентрирована на одной цели, одном корабле – груде хлама десятилетней давности... возможно, впрочем, это была уже вовсе не груда хлама. Может быть, этот корабль сиял, как какое-нибудь божество. Божество, различимое в лучах мерцающего солнца.

– Я не собираюсь открывать ванную, пока ты не выйдешь из квартиры, – презрительно фыркая, заявила Клео, из-за двери.

– Ладно, – отозвался Ник. Волоча охапку одежды, он направился к двери.


– Я Эймос Айлд, – сказал высокий мужчина с огромной бледной безволосой головой – головой гидроцефала, поддерживаемой тонкими трубочками из прочнейшего пластика.

Они пожали друг другу руки. Ладонь Айлда была влажной и холодной... «Как и его глаза, – подумал Грэм и тут же заметил: – Он же совсем не моргает. Боже мой, его веки так и не шевельнулись. Наверное, он принимает таблетки и работает дни напролет – все двадцать четыре часа в сутки. Ничего удивительного, что разработка Большого Уха так здорово продвигается».

– Прошу садиться, мистер Айлд, – сказал Председатель Совета Грэм. – Довольно любезно с вашей стороны, что вы явились сюда, принимая во внимание громадное значение вашей работы.

– Сотрудники, доставившие меня сюда, – произнес Эймос Айлд высоким скрипучим голосом, – сообщили мне, что Торс Провони вернулся и должен приземлиться в течение сорока восьми часов. Безусловно, это значительно более важное дело, чем Большое Ухо. Расскажите мне – или предоставьте документы, где содержалось бы все, что вам известно об инопланетянах, к которым добрался Провони.

– Значит, вы верите, что это именно Провони? – спросил Грэм. – И что он действительно привез с собой инопланетянина – или целую их компанию?

– Статистически, – ответил Эймос Айлд, – в соответствии с третьим постулатом нейтрологики, анализ должен был бы привести к такому выводу. Это, вероятно, Провони; с ним, вероятно, один или несколько инопланетян. Мне также сообщили, что он заблокировал все видеотрансляции и затем передал со своего корабля небольшое видео– и аудио-сообщение. Что еще?

– Ракеты, – сказал Грэм, – которые достигают его корабля, не взрываются.

– Даже если они настроены на детонацию при сближении, а не при контакте?

– Да.

– И он оставался в гиперпространстве более пятнадцати минут?

– Да, – кивнул Грэм.

– Тогда вы должны сделать вывод, что с ним находится инопланетянин.

– В телевизионном сообщении он сказал, что тот был «обернут вокруг его корабля», то есть, понимаете, как бы прикрывал его.

– Как курица прикрывает яйца, – сказал Эймос Айлд. – Быть может, скоро все мы так будем прикрыты. Беспризорные яйца, высиживаемые космическим цыпленком.

– Все убеждали меня, – произнес Грэм, – что я должен узнать ваше мнение по поводу дальнейших действий.

– Уничтожьте его, сконцентрируйте все ваши...

– Мы не можем уничтожить его. Мне нужен от вас ответ на вопрос, как нам следует поступить, когда Провони приземлится и выйдет из корабля. Должны ли мы сделать еще одну, последнюю попытку, когда он окажется снаружи? Где инопланетянин не сможет помочь ему? Или если бы мы смогли заманить его сюда, в мою канцелярию, одного... поскольку тот не сможет за ним последовать.

– Почему?

– Если он обернут вокруг корабля, то должен весить многие тонны. Лифт не смог бы его поднять.

– А это не может быть что-нибудь вроде тонкого покрова? Типа вуали? – наклонился к нему Айлд. – Вы уже вычислили массу его корабля?

– Конечно. Вот. – Грэм просмотрел пачку отчетов, нашел нужный и передал его Айлду.

– Сто восемьдесят три миллиона тонн, – прочел Айлд. – Нет, это не «что-нибудь вроде тонкого покрова». У него колоссальная масса. Понятно, почему они приземляются на Таймс-сквер. Вам придется заблаговременно очистить площадь от бунтовщиков – это очевидная мера.

– А что, если ему больше некуда будет приземляться, кроме как на головы своих сторонников? – раздраженно спросил Грэм. – Им известно, что он прибывает; они знают, что он собирается шлепнуться вниз на свои ретроракеты. Если им, будь они прокляты, не ясно, что...

– Если вы собираетесь консультироваться со мной, – перебил Айлд, – то делать вы должны именно то, что я вам скажу. Вы не будете консультироваться ни с какими другими советниками, не будете формировать другие точки зрения. По сути, я стану правительством и буду действовать в таком качестве, пока кризис не будет преодолен, – хотя под каждым указом будет, разумеется, ваша подпись. Я в особенности не желаю, чтобы вы консультировались с директором полиции Барнсом. А во-вторых, вы не должны будете консультироваться с Чрезвычайным Комитетом Общественной Безопасности. Пока все не закончится, я буду оставаться с вами двадцать четыре часа в сутки; вижу, вы обратили внимание на мои неподвижные веки. Да, я принимаю сульфат зарамида. И я вообще не сплю – не могу себе этого позволить. Слишком многое предстоит сделать. Вы также перестанете консультироваться со всякими странными личностями, которые вам случайно попадаются, как вы нередко делаете. Советовать вам буду только я, и если это вас не устраивает, то я вернусь к Большому Уху.

– О Господи, – вслух произнес Грэм. Он настроился на мозг Эймоса Айлда в поисках дополнительных сведений. Но его мысли совпадали с тем, что было выражено в словах, – мозг Айлда работал не так, как у остальных, которые говорили одно, а думали другое.

А затем некая мысль всплыла из его собственного сознания – что-то, о чем Айлд забыл упомянуть. Айлд будет его советником. Однако Айлд не ставил условием, что Грэм обязан принять совет; он не был связан обязательством делать больше, чем просто его выслушивать.

– Я уловил то, что вы только что сказали, – сообщил он Айлду. – То, что сказали мы оба. Устная клятва суть законная клятва, как было постановлено в деле Коббса против Блейна. Я клянусь сделать так, как вы скажете. А вы клянетесь уделить мне все ваше внимание – на время этого кризиса у вас нет другого работодателя, кроме меня. Согласны?

– Согласен, – ответил Айлд. – А теперь снабдите меня всей имеющейся у вас информацией относительно Провони. Биографические сведения, работы, сделанные им за время учебы, сводки новостей; кстати, мне нужно, чтобы все новости направлялись ко мне в это здание сразу же после того, как их фиксируют средства информации. Они будут перекачиваться мне, а я буду решать, следует ли их огласить публично, или их желательно распространить каким-либо другим способом.

– Но вы не сможете удержать что-либо от огласки, – заметил Грэм. – Ведь он перекрывает все каналы; он...

– Это мне известно. Я имею в виду все новости, кроме непосредственных обращений Провони по телевидению. – Айлд задумался. – Пожалуйста, пусть ваши специалисты еще раз покажут телевизионное выступление Провони. Мне нужно видеть его самому, и немедленно.

Вскоре дальний экран комнаты засветился, послышался фоновый шум... а затем шум прекратился, и мгновение спустя массивное, усталое лицо Провони появилось на экране.

– Я Торс Провони, – заявил он. – Я нахожусь внутри разумного организма, который не поглотил, а защищает меня – как вскоре будет защищать и вас. Примерно через тридцать два часа его защита распространится на всю Землю, и никаких военных действий больше не будет. А пока что наш защитный экран отразил более семидесяти типов ракет. Впрочем, тело моего друга окружает корабль, и он... – усталая пауза, – он справляется с ними.

– Это уж точно, – вслух сказал Грэм.

– Не бойтесь физического противостояния, – продолжал Провони. – Мы не повредим никому, и никто не сможет повредить нам. Я еще обращусь к вам... – От усталости у него перехватило дыхание; взгляд его был пристальным и непреклонным. – Немного позже. – Видеоизображение отключилось.

Эймос Айлд почесал длинноватый нос и заметил:

– Длительное космическое путешествие едва его не прикончило. Вероятно, инопланетянин поддерживает в нем жизнь; без этого он наверняка бы умер. Возможно, он ожидает, что речи за него будет говорить Кордон. Как вы думаете, ему известно о смерти Кордона?

– Он мог прослушать передачу последних известий, – предположил Грэм.

– Убийство Кордона было верным шагом, – сказал Айлд. – Как и открытие лагерей со всеобщей амнистией – это было также верно; это заставило Старых Людей неверно оценить quid pro quo: они решили, что цель достигнута, но гибель Кордона значительно перевешивает фактор открытия лагерей.

– Вы не думаете, – спросил Грэм, – что этот инопланетянин – одна из тех тварей, что опускаются, подобно пауку, вам на загривок, буравят отверстие к основным ганглиям вашей нервной системы, а затем управляют вами, как марионеткой? Была такая очень известная старая книга, года примерно 1950-го, в которой такие существа заставили людей...

– Это делалось на индивидуальной основе?

– На индивидуальной? А-а, понял – один паразит на одного хозяина. Да, там было именно так.

– То, что они собираются сделать, будет, очевидно, проделано на массовой основе. – Айлд задумался. – Вроде стирания магнитной ленты. Крутится сразу вся кассета, причем без прохождения ленты через стирающую головку. – Он сел, руками при этом придавая устойчивость своей гигантской голове. – Я склонен предполагать, – медленно проговорил он, – что это блеф.

– То есть вы хотите сказать, что нет там никакого инопланетянина? Что он не нашел их и никого не привез?

– Что-то он привез, – ответил Айлд. – Но все, что мы наблюдали до сей поры, могло быть проделано на основе каких-то новых технологий. Отражение ракет, блокирование телепередач – все это приемы, которые он мог подхватить у какой-нибудь другой цивилизации в другой планетной системе. Там же был перестроен и корпус его корабля, чтобы он мог перемещаться в гиперпространстве... может быть, сколь угодно долго – если захочет. И я склонен сделать выбор, диктуемый нейтрологикой. Никакого инопланетянина мы не видели; и пока мы его не увидим, мы должны предполагать, что он, вероятно, не существует. Я подчеркиваю: вероятно. Однако выбирать мне приходится именно теперь – с тем, чтобы выстроить нашу оборону.

– Но ведь Провони сказал, что никаких военных действий не будет, – заметил Грэм.

– С его стороны – не будет. Только с нашей. С нашей стороны они обязательно будут. Давайте прикинем... Крупнейшая лазерная установка на Восточном побережье располагается в Балтиморе. Можете ли вы устроить так, чтобы до истечения тридцати двух часов ее переместили в Нью-Йорк и установили у Таймс-сквер?

– Думаю, да, – ответил Грэм. – Однако там, в космосе, мы уже испробовали лазерные лучи на его корабле, и это ничего не дало.

– Мобильные лазерные установки, размещающиеся на военных кораблях, – пояснил Айлд, – выпускают луч, совершенно несопоставимый с тем, который дает крупная стационарная установка, подобная балтиморской. Не будете ли вы так любезны немедленно позвонить и отдать соответствующие распоряжения? Тридцать два часа – это ведь очень недолго.

Похоже, это была неплохая идея; Уиллис Грэм поднял трубку видеофона четвертой линии связи и получил прямую связь с Балтимором – со специалистами, занимавшимися лазерной установкой.

Пока он делал распоряжения, прямо напротив него, потирая огромную голову, сидел Эймос Айлд, сосредоточивая внимание на каждом слове, произнесенном Грэмом.

– Прекрасно, – произнес Айлд, когда Грэм повесил трубку. – Я прикидывал вероятность того, что Провони нашел некую расу, чье превосходство над нами в технологическом отношении позволило бы ей навязать нам свою политическую волю. До сих пор в результате межзвездных полетов были обнаружены лишь две цивилизации, более развитые по отношению к нам... да и те нас не слишком превосходили – лет, может быть, на сто. Заметьте далее, что Провони вернулся на «Сером динозавре»; это существенно, поскольку если бы он действительно встретился с некой могущественной расой, то они почти наверняка прибыли бы сюда на одном или нескольких своих кораблях. А весь его вид, его усталость? Ведь он, в сущности, полумертв и незряч. Нет, нейтрологика определенно указывает, что он блефует; он мог бы с легкостью продемонстрировать обратное, просто возвратившись на инопланетном корабле. И с ним... – Эймос Айлд усмехнулся, – была бы еще целая флотилия, чтобы нас впечатлить. Нет, его возвращение на своем старом корабле, то, как он выглядел на телеэкране... – Голова его закачалась из стороны в сторону, а на лысом черепе вздулись пульсирующие вены.

– С вами все в порядке? – осведомился Грэм.

– Да. Я решаю некоторые вопросы; пожалуйста, помолчите минутку. – Его глаза с неподвижными веками уперлись в одну точку, и Уиллис Грэм почувствовал себя неуютно.

Он тут же углубился в сознание Айлда, однако, как это часто бывало у него с Новыми Людьми, наткнулся на мыслительные процессы, за которыми просто не мог следовать. Но здесь... это даже не было похоже на язык; мысли Айлда облекались в форму каких-то совершенно произвольных символов – текучих, изменчивых... «Проклятье!» – мысленно выругался Грэм и сдался. Внезапно Эймос Айлд заговорил:

– Использовав нейтрологику, я снизил вероятность до нуля. Нет с ним никакого инопланетянина, а вся опасность, которую он представляет, связана с теми техническими приспособлениями, что получены им у некой высокоразвитой цивилизации.

– Вы уверены?

– В соответствии с нейтрологикой это есть факт безусловный, а не относительный.

– С помощью вашей нейтрологики вы можете сделать такой вывод? – поразился Грэм. – Я имею в виду, что вместо того, чтобы указать вероятность 30 к 1 или 20 к 80, вы заявляете об этом с такой уверенностью, какой не может похвастать ясновидец; ведь он способен дать лишь вероятность, поскольку существует целый набор альтернативных будущих. А вы говорите – «безусловный нуль». Значит, нам нужно уничтожить... – Теперь он понял, зачем нужно передислоцировать балтиморскую лазерную установку. – Только Провони. Лишь его самого.

– Он будет вооружен, – подчеркнул Эймос Айлд. – И весьма мощным оружием – как размещенным на корабле, так и ручным. Кроме того, он будет находиться внутри некоего поля – перемещающейся вместе с ним защитной сферы. Мы будем направлять на него балтиморскую лазерную пушку до тех пор, пока она не пробьет его щит. Он будет убит. Толпы Старых Людей увидят его гибель, а Кордон уже мертв – мы не так уж далеки от развязки. Через тридцать два часа все может закончиться.

– И тогда мои аппетиты вернутся, – сказал Грэм. Слегка улыбнувшись, Эймос Айлд ответил:

– По-моему, они и не исчезали.

«А все-таки, – сказал себе Грэм, – что-то не верится мне в это дело с “безусловным нулем”; не верю я в их нейтрологику – может быть, оттого, что ничего в ней не понимаю. Но как это они могут утверждать, что какое-то событие в будущем должно произойти? Все ясновидцы, с которыми я разговаривал, утверждали, что в каждой временной точке заложены сотни возможностей... впрочем, они ведь тоже не Новые Люди и ничего не смыслят в нейтрологике».

Он поднял трубку одного из видеофонов.

– Мисс Найт, – произнес он, – мне нужно устроить собрание стольких ясновидцев, сколько их можно было бы созвать в течение, скажем, следующих двадцати четырех часов. Я хочу, чтобы с помощью телепатов они образовали некую сеть, а сам я, будучи телепатом, вошел бы в контакт со всеми этими ясновидцами и выяснил, смогут ли они, работая в унисон, предсказать кое-что с приемлемой вероятностью. Займитесь этим немедленно – все должно быть проделано сегодня. – Он повесил трубку.

– Вы нарушили нашу договоренность, – сказал Эймос Айлд.

– Я просто захотел объединить ясновидцев и телепатов, – ответил Грэм. – И выяснить... – он сделал паузу, – их мнение.

– Позвоните секретарше еще раз и отмените ваше поручение.

– Я обязан это сделать?

– Нет, – ответил Эймос Айлд. – Однако если вы этого не сделаете, то я возвращаюсь к Большому Уху и там продолжаю свою работу. Решать вам.

Грэм снова поднял трубку и сказал:

– Мисс Найт, аннулируйте только что данное мной распоряжение относительно ясновидцев. – Он повесил трубку, чувствуя себя мрачно и уныло. Вычерпывание информации из чужих мозгов всю жизнь было его основным modus operandi; отказаться от этого было нелегко.

– Обратившись к ним, – пояснил Айлд, – вы опять станете оперировать вероятностями; вы вернетесь к логике двадцатого века, а это громадный шаг назад – более чем на двести лет.

– Но если бы я собрал тысяч десять ясновидцев, связанных в одно целое телепатами...

– То не узнали бы, – перебил Айлд, – больше того, что я вам уже сказал.

– Ладно, пусть будет так, – согласился Грэм. Он избрал Эймоса Айлда в качестве своего источника информации и мнений – и это, скорее всего, было сделано правильно. «И все же десять тысяч ясновидцев... эх, черт, – подумал он. – Хотя времени все равно недостаточно. Двадцать четыре часа – это почти ничего. Они все должны были бы собраться в одном месте, а двадцати четырех часов не хватило бы – даже несмотря на новейшие подземные транспортные средства».

– Вы действительно, собираетесь постоянно находиться в моей канцелярии, – поинтересовался он у Эймоса Айлда, – все это время без передышки?

– Мне нужны биографические материалы о Провони, – отозвался Айлд. – Мне требуется все, что я перечислил. – В голосе его звучало нетерпение.

Вздохнув, Уиллис Грэм нажал кнопку у себя на столе; она включала системы связи со всеми важнейшими компьютерами мира. Он крайне редко использовал этот канал – если вообще использовал.

– Провони Торс, – произнес он. – Все материалы, а затем какое-нибудь соответствующее резюме. Скорость исполнения – предельная, если можно. – Вспомнив, добавил: – М-м-м, это имеет приоритет над всем остальным. – Он отпустил кнопку и отодвинулся от микрофона. – Пять минут, – сказал он.

Четыре с половиной минуты спустя из отверстия в столе медленно выползла стопка бумаг. Это было краткое изложение всех материалов. Затем появилось помеченное красным резюме на нескольких страничках.

Грэм не глядя передал все бумаги Айлду. Ему вовсе не улыбалась перспектива читать еще что-нибудь о Провони; казалось, последние несколько дней он только и делал, что без конца читал, смотрел и слушал об этом человеке.

Вначале Айлд молниеносно прочел резюме.

– Ну что? – спросил Грэм. – Ведь вы сделали нулевой прогноз без этих документов; а теперь знакомство с ними сможет как-нибудь повлиять на вашу нейтрологику?

– Он просто фигляр, – заявил Айлд. – Как и многие Старые Люди, которые умны, но не настолько, чтобы пройти на Государственную гражданскую службу. Он мошенник. – Айлд швырнул резюме на пол и принялся просматривать объемистую пачку документов; читал он, как и до этого, с фантастической скоростью. Затем он вдруг нахмурился. Снова его огромная яйцевидная голова неустойчиво закачалась; рефлекторно Эймос Айлд потянулся, чтобы остановить ее почти круговое движение.

– Что такое? – поинтересовался Грэм.

– Одна незначительная деталька.

– Незначительная?

Айлд издал смешок.

– Провони отказался от официального тестирования. Нет никакой записи о том, что он когда-либо сдавал экзамены на Государственную гражданскую службу.

– И что? – спросил Грэм.

– Не знаю, – ответил Айлд. – Может быть, он знал, что не пройдет. А может быть... – Он угрюмо вертел в руках документы. – ...Может быть, знал, что пройдет. Возможно... – Он уперся в Грэма своими немигающими глазами. – Возможно, он Новый Человек. Но установить мы этого не можем. – Он яростно потряс пачкой документов. – Здесь, во всяком случае, ничего об этом нет. Эти данные просто отсутствуют; здесь вообще нет записей ни о каком тестировании Провони – и никогда не было.

– А обязательное тестирование? – спросил Грэм.

– Что? – уставился на него Айлд.

– В школе. Там даются обязательные тесты – на коэффициент умственного развития, а также на проверку способностей, чтобы выяснить, по какому образовательному каналу следует направить учащегося. Провони должен был сдавать их каждые, по-моему, четыре года, начиная с трехлетнего возраста.

– Их здесь нет, – сказал Айлд.

– Если их здесь нет, – заключил Грэм, – значит, Провони или кто-то из его сторонников в системе образования стащил их отсюда.

– Понятно, – немного погодя сказал Айлд.

– Желаете ли вы забрать назад ваше предсказание о «безусловном нуле»? – язвительно поинтересовался Грэм.

После некоторой паузы, негромко и сдержанно, Айлд произнес:

– Да.

Глава 22

– К черту власти, – заявила Шарлотта Бойер. – Я хочу быть на Таймс-сквер, когда он приземлится. – Она сверилась с наручными часиками. – Через два часа.

– Не получится, – возразил Ник. – Военные и ПДР...

– Я слышала диктора, – перебила Чарли. – Не хуже тебя. «На Таймс-сквер скопились плотные, огромные массы Старых Людей, исчисляемые, возможно, миллионами, и...» Посмотрим, как он там дальше сказал? «И для их же собственного блага они перемещаются шаровыми вертолетами в более безопасные места». Например, в Айдахо. Вам известно, что в Бойсе, штат Айдахо, китайского обеда вы не получите? – Она встала и прошлась по комнате. – Извини, – обратилась она к Эду Вудману, хозяину квартиры, где они с Ником остановились. – А ты что скажешь?

– Взгляни на экран телевизора, – ответил Эд Вудман. – Они же упаковывают всех, кто оказывается где-нибудь поблизости от Таймс-сквер, в эти проклятые огромные транспорты 4-Д и увозят прочь из города.

– Но еще больше людей прибывает, – заметила его жена Илка. – Они не справляются – прибывает больше народу, чем успевают вывозить.

– Я хочу пойти, – упрямо заявила Чарли.

– Посмотри телевизор, – посоветовал Эд. Он был уже мужчиной в возрасте, лет сорока с небольшим, грузным и добродушным, но удивительно живым. Ник уже заметил, что к его советам стоило прислушиваться.

По телевизору тем временем вещал ведущий:

– Слухи о том, что мощнейшая на востоке Соединенных Штатов лазерная пушка была перемещена из Балтимора и установлена неподалеку от Таймс-сквер, по-видимому, имеют под собой определенные основания. Сегодня около десяти часов утра по местному времени некий значительных размеров объект, напоминавший, по мнению наблюдателей, полностью укомплектованную лазерную установку, был опущен на крышу Шафтер-Билдинг, с которой как на ладони просматривается Таймс-сквер. Если – я повторяю: если – власти намереваются использовать какой-либо сверхмощный лазерный луч против Провони или его корабля, то лучшее место для размещения такой лазерной пушки было бы, вероятно, трудно найти.

– Они не удержат меня от того, чтобы я пошла туда, – заявила Чарли.

Эд Вудман, резко крутанувшись на стуле, повернулся к ней и возразил:

– Да нет же, непременно удержат. Они применяют транквилизирующий газ; они выметают оттуда всех подряд и потом сгребают их на эти большие транспорты 4-Д, словно множество кусков одной туши.

– Кульминация противостояния, – продолжал телевизионный ведущий, – очевидно, настанет, когда, приземлившись на своем корабле, – если предположить, что ему это удастся, – Торс Провони появится оттуда и предстанет перед теми, кого он, безусловно, считает обожающей его общественностью. Каким же острым, если так можно сказать, будет его разочарование! Когда он не обнаружит там никого, кроме полиции и армейских баррикад. – Ведущий приветливо улыбнулся. – А ваше мнение, Боб?

– Да, – согласился Боб Грицвальд, очередной из несметной комариной тучи телевизионных ведущих. – Провони ожидает большое разочарование. Никто – повторяю: никто – не будет подпущен к его кораблю.

– Радушный прием может оказать ему та лазерная пушка, размещенная на крыше Шафтер-Билдинг, – сострил первый ведущий; Ник не уловил его имени, но это было совершенно неважно – все они были взаимозаменяемы: зализаны, застегнуты на все пуговицы и неспособны потерять самообладание, какая бы катастрофа ни произошла. Единственное чувство, которое они позволяли себе проявить, выражалось редкой кривой улыбочкой. Именно это они сейчас и изображали.

– Надеюсь, Провони сотрет весь Нью-Йорк к чертовой матери, – сказала Чарли.

– И семьдесят миллионов Старых Людей? – спросил Ник.

– Ты слишком жестока, Шарлотта, – заметил Эд Вудман. – Если эти инопланетяне прибыли, чтобы уничтожать города, то Старых Людей они уничтожат куда скорее, чем Новых Людей, с их плавающими аэроплотами вне города. Едва ли это будет совпадать с намерениями Провони. Нет, не города им нужны – им нужна государственная машина. То, что управляет.

– Скажи, Эд, – спросил у него Ник, – а будь ты Новым Человеком, ты бы сейчас беспокоился?

– Я бы забеспокоился, – ответил Эд, – если бы та лазерная пушка ему не повредила. Вообще-то я и так буду переживать. Но не так, как Новый Человек, – ясное дело, нет. Если бы я был Новым Человеком или Аномалом и увидел бы, как лазерный луч отскакивает от Провони, то сразу же подыскал бы себе подходящую канаву – боюсь, что сбежать достаточно быстро я бы не смог. Им, наверное, такое и в голову не приходит: они так долго правили, так долго удерживали власть, что плюхнуться, в буквальном смысле, в какую-нибудь канаву – просто ниже их понимания.

– Если бы они сообщали все новости, – едко заметила Илка, – то упомянули бы о том, сколько Новых Людей и Аномалов покинули Нью-Йорк за последние восемь-девять часов. Вон, полюбуйтесь. – Она указала на окно. Небосвод почернел от множества пятнышек. Парящие скибы разлетались во все стороны из деловой части города – давно уже обжитого их пассажирами, привычного им места.

– Обращаясь теперь к другим новостям, – произнес ведущий, – следует отметить официальное заявление о том, что знаменитый Новый Человек, теоретик и конструктор Большого Уха, первого электронного телепатического устройства Эймос Айлд назначен Председателем Совета Грэмом на особый пост, обозначенный как «консультант Председателя Совета». Известие из грандиозного Федерального Здания в Вашингтоне...

Эд Вудман выключил телевизор.

– Зачем ты это сделал? – спросила Илка, высокая и стройная в своих фасонистых дутых брюках и ажурной блузке с поясом; золотистые волосы падали ей на плечи. Чем-то, как уже отметил Ник, она напоминала Чарли. Ему сообщили, что дружили они еще со школьных лет, с самого а-уровня – по сути, чуть ли не с младенчества.

– Эймос Айлд, – произнес Вудман. – Вот уж странная фигура. Меня он уже несколько лет интересует; черт возьми, ведь его считают одним из трех-четырех ярчайших умов во всей Солнечной системе. Никто не может понять, как он мыслит, – кроме, разве что, одного-двух человек, равных ему по классу – я хочу сказать, примерно равных. Он... – Эл развел руками, – сумасброд какой-то.

– Но мы-то не можем судить, – сказала Илка. – Ведь мы ничего не понимаем в их нейтрологике.

– Однако если другие Новые Люди могут понять его...

– Примерно то же самое было у Эйнштейна с его общей теорией относительности, – заметил Ник.

– Общая теория относительности Эйнштейна была осмыслена теоретически, однако потребовалось двадцать лет, чтобы ее доказать.

– Ну вот, когда Большое Ухо заработает, мы и узнаем, чего стоит Айлд, – сказала Илка.

– Мы узнаем об этом еще раньше, – уточнил Эд. – Судя по тем решениям, которые будет принимать правительство во время этого кризиса с Провони.

– Ты ведь никогда не был Низшим Человеком? – спросил Ник у Эда.

– Боюсь, нет. Кишка тонка.

– А теперь тебе не захочется вступить в борьбу? – включилась в разговор Чарли.

– Вступить в борьбу? С правительством? С ПДР и военными?

– Теперь у нас будет подмога, – напомнил Ник. – Помощь инопланетян. Тех, что везет Провони, – по крайней мере, так он заявляет.

– Наверное, так оно и есть, – отозвался Эд Вудман. – Какой ему смысл возвращаться на Землю с пустыми руками?

– Одевайся, – обращаясь к Нику, сказала Чарли. – Мы летим к Таймс-сквер. Или так, или между нами все кончено. – Она подхватила свою куртку из сыромятной кожи, быстро прошла к двери, открыла ее и остановилась.

– Что ж, ты можешь лететь к этой площади, – напутствовал ее Эд Вудман, – а вертолет ПДР или Вооруженных Сил сцепится с тобой и отбуксирует вниз. Тогда они прогонят имя Ника через компьютеры и выяснят, что оно было у черных пидоров в списке на ликвидацию. И его расстреляют, а ты сможешь опять сюда причалить.

Крутанувшись, словно вокруг какой-то оси, Чарли вернулась в квартиру и повесила куртку. Ее полные губы упрямо надулись, но она уступила железной логике Эда. Ведь, в конце концов, именно из-за Ника они скрывались здесь, у ее друзей, с которыми она не виделась два года.

– Не понимаю, – сказала Чарли. – Почему им надо было убить Ника? Если бы меня – а все мы так и подумали, – то это я еще могла бы понять, ведь этот старый козел пытался затащить меня в одну из тех «лазаретных» постелей для выздоравливающих девушек... Но Ника... Ты же был у него в руках до этого – и он отпустил тебя. Тогда он не видел необходимости тебя убивать – ты просто вышел из этого здания, свободный как воздух.

– По-моему, я догадываюсь, – вмешалась Илка Вудман. – Он стерпел бы, если бы Чарли ушла от него per se, но ведь он знал, куда она отправится – обратно к Нику. И он был прав; так все и оказалось.

– Я встретил ее с Дэнни, – возразил Ник. – Если бы Дэнни... – Он решил не продолжать. «Если бы Дэнни был жив, она была бы с ним, а не со мной», – подумал он. И это в известном смысле ему не льстило. Однако ему представился удачный случай, и не он первый в подобной ситуации действовал так, чтобы извлечь из нее выгоду. Это было частью искусно проведенной битвы за сексуальное преобладание – синдромом «смотри, с кем я сплю», – доведенной до ее логического конца: повержения противника. «Бедняга Дэнни, – подумал Ник, – он был так уверен, что, забравшись в “Пурпурную морскую корову”, он смог бы скрыться – все они втроем смогли бы скрыться. А может быть, он и смог бы». Этого им было уже никогда не узнать; кроме того, они решили не соблазняться «Коровой» – насколько им с Чарли было известно, она стояла на той же посадочной площадке на крыше здания, где Дэнни ее и оставил.

Возвращаться туда было слишком опасно. Тогда они двинулись своим ходом, затерявшись в толпах Старых Людей и бывших узников лагерей; в последние пару дней Нью-Йорк превратился в сплошную людскую массу, катившуюся подобно приливу к Таймс-сквер, круша те скалы, которые представляли баррикады ПДР и Вооруженных Сил, – и затем откатывавшуюся назад». Или уносимую прочь – Бог весть куда.

В конце концов, Уиллис Грэм обещал лишь открыть старые лагеря – он ведь не обещал не строить новых.

– Собираемся мы смотреть телевизор или нет? – напористо спросила Чарли.

– Разумеется, – ответил Эд Вудман, наклоняясь вперед и сжимая руки между коленями. – Просто непростительно было бы это пропустить; у них ведь в том районе на каждой крыше уж наверняка по телевизионной камере. По такому случаю нам следует пожелать, чтобы Провони не стал снова перекрывать телевизионные каналы.

– Надеюсь, он все же это сделает, – возразила Илка. – Мне хочется послушать, что он скажет.

– Он будет в эфире, – заявил Ник; он был в этом уверен. – Мы все увидим и услышим. Но не по программе правительственных каналов.

– А есть ли какой-нибудь закон, запрещающий вмешиваться в телетрансляции? – поинтересовалась Илка. – Я хочу сказать, не нарушает ли Провони закон, когда перекрывает все остальные телевизионные станции и ведет вещание со своего корабля?

– Боже ты мой, – захихикала Чарли, прикрывая глаза рукой. – Не обижайся на меня, но это уж очень смешно. Спустя десять лет Провони возвращается с каким-то монстром из другой планетной системы, чтобы спасти нас, а тут его р-раз – и свинчивают за вмешательство в телевизионные программы для нашего населения. Именно так они смогут от него избавиться – это делает его уголовным преступником!

«Теперь уже, – подумал Ник, – меньше полутора часов. И все это время, – вдруг понял он, – “Серый динозавр” приближается к Земле, а в него пускают ракеты. Об этом уже перестали сообщать: они понимают, что от ракет не будет никакого толку. Существует, однако, математическая вероятность того, что одна из ракет каким-то образом проникнет сквозь защитное поле корабля – не важно, какого оно типа, – или что существо, “которым обернут корабль”, станет уставать или по какой-нибудь другой причине перестанет действовать... возможно, лишь на мгновение, но и этого мгновения может оказаться достаточно, чтобы какая-то, пусть и небольшая, ракета разнесла “Динозавр” на куски. По крайней мере правительство старается вовсю, – мрачно сказал он себе. – Впрочем, будь они прокляты, это им и следовало делать».

– Включи телевизор, – попросила Чарли.

Эд Вудман так и сделал.

На экране сразу же стало видно, как какой-то старый межзвездный корабль, шипя ретроракетами, снижается над безжизненным центром Таймс-сквер. Безнадежно устаревший корабль, весь в выбоинах и пятнах ржавчины, ощетинившийся зазубренными металлическими частями – останками некогда функционировавшего детекторного оборудования.

– Он провел их! – воскликнул Эд Вудман. – Он прибыл на полтора часа раньше! Готова ли стрелять их лазерная пушка? Черт возьми, он обломал им все расписание! Они купились на эту басню о тридцати двух часах!

Скибы и вертолеты полиции заторопились прочь, как пляшущая мошкара, избегая выплесков пламени из ретроракет. А внизу разбегались во все стороны солдаты и офиданты ПДР, пробираясь к укрытию.

– А лазерный луч? – монотонно проговорил Эд Вудман, не отводя глаз от экрана. – Где же он?

– Ты так хочешь увидеть его? – настойчиво поинтересовалась Илка.

– Все равно они рано или поздно его пустят, – ответил Эд. – Пусть лучше сейчас будет эта проверка. Ублюдки несчастные, прости Господи, – они сейчас, должно быть, суетятся на крыше Шафтер-Билдинг как мухи на стекле.

И тут с крыши Шафтер-Билдинг на только что приземлившийся корабль обрушился красный силовой луч. Из телевизионных динамиков доносился его яростный вой, пока он все набирал и набирал интенсивность. «Теперь он наверняка почти на полной», – подумал Ник. А корабль... остался в целости и сохранности.

Что-то громадное и угрожающее материализовалось вокруг корабля, и Ник понял, что это такое. Они видели инопланетное существо. «Похоже на улитку», – подумал Ник. Оно покрылось легкой рябью и выпустило две ложноножки, тянувшиеся непосредственно по направлению к лазерному лучу... Когда луч попал на них, они увеличились в размерах и заметно уплотнились. «Оно питается от луча, – догадался Ник. – Чем дольше они станут держать на нем луч, тем сильнее оно станет».

Впервые в жизни пришедший в замешательство телевизионный ведущий вдруг сболтнул:

– Похоже, оно разрастается от лазерного луча.

– Какое-то существо из другой планетной системы, – тут же вставил его напарник, – невозможно поверить, но вот оно. Должно быть, оно весит тысячи тонн; оно окружало корабль...

Выходная дверца корабля скользнула в сторону.

Торс Провони, в каком-то сером одеянии, похожем на нижнее белье, вышел без шлема и без оружия.

Лазерный луч, скорректированный управляющими им специалистами, стал перемещаться, пока не сосредоточился на Провони.

Никакого эффекта. Провони остался невредим.

Вглядевшись пристальнее, Ник заметил какую-то сетчатую структуру вроде палатки, накрывающую Провони. Работа инопланетянина. Ребятам у лазера явно не повезло.

– Это не был блеф, – негромко проговорила Илка. – Он и в самом деле привез с собой какое-то существо.

– И оно обладает огромной мощью, – хрипло отозвался Эд. – Представляешь себе силу того лазерного луча? Исчисленную в эргах...

– Что они теперь собираются делать? – спросила Чарли у Ника. – Теперь, когда лазерный луч не сработал?

Болтовня ведущего внезапно оборвалась на полуслове. Там, стоя у своего корабля, Торс Провони поднес к губам микрофон.

– Привет, – сказал он, и голос его раздался из телевизионных динамиков; Провони, очевидно, не доверял трансляционным сетям – снова он перекрыл все многочисленные каналы, но на сей раз лишь аудиопередачу. Видеоизображение по-прежнему давалось камерами правительственной сети.

– Привет, Провони, – сказал Ник. – Долгий же это был рейс.

Глава 23

– Его зовут, – произнес Провони в свой микрофон, – Морго Ран Вилк. Я хотел бы рассказать вам о нем поподробнее. Для начала вот что. Он очень стар. Он телепатирует. Он мой друг.

Ник отошел от телевизора, заглянул в ванную и достал из аптечки несколько пилюль; он выбрал пару таблеток гидрохлорида фенметразина, проглотил их, затем добавил одну таблетку с двадцатью пятью миллиграммами гидрохлорида хлордиазепоксида. Тут он заметил, что руки его трясутся, – ему трудно было держать стакан с водой и трудно было глотать пилюли.

У двери в ванную появилась Чарли.

– Мне бы тоже чего-нибудь. Что ты посоветуешь?

– Фенметразин и хлордиазепоксид, – сказал он. – Пятьдесят миллиграммов первого и двадцать пять последнего.

– Это же сразу и стимуляторы, и седативы, – удивилась Чарли.

– Но в удачном сочетании; хлордиазепоксид усиливает активность коры головного мозга, в то время, как фенметразин стимулирует таламус, обеспечивая общую поддержку обмена веществ во всем мозге.

Кивнув, она приняла рекомендованные им таблетки. В ванную, качая головой, вошел Эд Вудман и взял из ряда склянок несколько пилюль.

– Ну и ну, – пробормотал он. – Они же не могут его убить – так просто он не умрет. А эта штука питается энергией – кретины безмозглые, они же просто накачивают ее доверху горючим. Еще через полчаса она будет уже размером с Бруклин; это все равно что надувать безразмерный воздушный шар, который никогда не лопнет.

Из телевизионных динамиков доносился голос Провони:

– ...Я никогда не видел его мира. Он встретил меня в дальнем космосе – он находился в дозоре и уловил испускавшиеся с моего корабля автоматические радиосигналы. Там, прямо в космосе, он перестроил мой корабль, телепатически консультируясь со своими собратьями на Фроликсе-8, и получил разрешение сопровождать меня сюда. Он лишь один из многих. Думаю, он может сделать то, что нам следует сделать. Если он не справится в одиночку, то на расстоянии одного светового года отсюда ожидает еще сотня ему подобных. Так что при необходимости они могли бы очень скоро сюда прибыть.

– Ну, тут уж он берет на пушку, – заметил Эд Вудман. – Если бы они могли путешествовать через гиперпространство, то Провони с этим существом так бы и сделали; а они, между прочим, прошли обычным пространством, хотя, разумеется, и используя двигатель «Супра-Си».

– Но ведь он, – возразил Ник, – использовал свой корабль, «Серый динозавр». Их корабли могут быть приспособлены для гиперпространства, а «Динозавр» – нет.

– Значит, ты веришь ему? – спросила Илка.

– Да, – кивнул Ник.

– Я тоже ему верю, – сказал Эд Вудман, – но он чудила. Эта его затея с появлением намного раньше обещанного ошарашила всех – и наверняка была подготовлена. А потом он стоял там, позволяя облучать себя лазером с энергией в миллиарды вольт. И этот его «друг», Морго как его там, стал виден снаружи, чтобы впечатлить нас... Что ж, я нахожусь под соответствующим впечатлением, – колко добавил он.

Чарли подошла к окну гостиной, открыла его, высунулась наружу и завопила:

– Эй, ну вы, там, вы чего, собрались схавать Нью-Йорк? Не хрен вам это делать, ясно? – Она закрыла окно, лицо ее ничего не выражало.

– Это наверняка заставит их убраться, – заметил Ник.

– Нью-Йорк мой родной город, – сказала Чарли. Внезапно она прижала ко лбу ладонь. – Я что-то почувствовала. Вроде... какого-то промелька, какой-то проверки. Это прошло сквозь меня – и исчезло.

В какой-то миг инстинктивного прозрения Ник тонко подметил:

– Он высматривает Новых Людей.

– О Боже! – простонала Илка. – Я тоже только что ощутила это – всего лишь на мгновение. Он действительно высматривает Новых Людей. Что он собирается с ними сделать? Прикончить их? Разве они заслужили это? Они-то ведь нас не убивали.

– Они убили Дэнни, – напомнила Чарли. – И чуть не убили меня – они едва не пристрелили меня в Федеральном Здании. И они подослали убийц к Нику. Если ты – как это там? – проэкстраполируешь это на...

– То средняя величина будет высокой, – закончил Ник. «А еще Кордон, – подумал он. – По-видимому, застрелен. Толком-то мы этого так никогда и не узнаем – просто он мертв, и все. Знает ли уже Провони? – задумался он. – Боже упаси – он может прийти в бешенство».

По телевизионной аудиосети Провони сообщил:

– Прослушивая земные передачи, мы узнали о смерти Эрика Кордона. – Его крупное лицо втянулось, словно прячась от боли в самом себе. – В течение часа мы узнаем все обстоятельства этого дела – правду о нем, а не то, что было передано средствами массовой информации, – и тогда мы... – Он сделал паузу. «Он совещается с инопланетянином», – подумал Ник. – Тогда мы обязательно... – Еще одна пауза. – Время покажет, – наконец загадочно произнес он, глаза его закрылись, а огромная голова склонилась на грудь; по лицу его пробежало конвульсивное содрогание, словно он с трудом – с громадным трудом – пытался вновь взять себя в руки.

– Уиллис Грэм, – сказал Ник. – Вот кто это сделал. Приказание исходило от него. Провони это известно – он знает, где искать. Похоже, это убийство наложит свой отпечаток на все, что будет происходить с этой минуты, на все слова и поступки Провони – да и его друга. Теперь правящие круги обречены; по-моему, Провони из тех, кто...

– Тебе ведь не известно, какое воздействие мог оказать на него инопланетянин, – заметил Эд. – Возможно, он умерил горечь и ненависть Провони. – Он спросил у Илки: – Каким он показался тебе, когда прощупывал твое сознание? Жестоким? Враждебным? Разрушительным?

Она задумалась, затем взглянула на Чарли. Та отрицательно покачала головой.

– Не думаю, – наконец ответила Илка. – Просто это было... так странно. Он высматривал во мне что-то, чего не нашел. И отправился дальше. Все это заняло какие-то доли секунды.

– Можете ли вы себе представить, – сказал Ник, – как эта штука прощупывает людей сотнями? А может быть, и тысячами. Всех сразу.

– Быть может, и миллионами, – тихо промолвил Эд.

– За это короткое время? – спросил Ник.

– Я что-то паршиво себя чувствую, – пожаловалась Чарли. – Как будто у меня подходят месячные. Пойду-ка я лягу. – Она скрылась в спальне; дверь за ней захлопнулась.

– Мне очень жаль, мистер Линкольн, – процедил Эд Вудман, – но у меня сейчас просто нет времени, чтобы выслушивать заметки, сделанные вами к вашей Геттисбергской речи. – Голос его был резок и язвителен, а лицо побагровело от гнева.

– Она боится, – сказал Ник, – поэтому и ушла туда. Это ей уже чересчур. А разве для вас этого не слишком много? Разве вы сейчас не воспринимаете это разумом, никак не выражая своих чувств? Я вижу экран; я знаю, что я вижу, но только... – он поднес руку ко лбу, – только лобные доли моего мозга постигают то, что я вижу. И слышу. – Он прошел к спальне и тихонько приоткрыл дверь. Чарли лежала на кровати, странно изогнувшись; склонив голову набок, а глаза были широко раскрыты. Ник прикрыл за собой дверь, тихо подошел и присел на край кровати.

– Я знаю, что он собирается сделать, – проговорила она.

– Правда?

– Да. – Она кивнула без выражения. – Он собирается заменить им части мозга, а затем удалиться, оставив пустоту. Вакуум. Они будут ходячими пустыми оболочками. Это вроде лоботомии. Помнишь, в школе рассказывали о лечении психических заболеваний в двадцатом веке? Те доктора на самом деле просто лишали людей мозга. А эта тварь удалит им узлы Роджерса – и даже больше того... она не остановится, сделав их просто подобными нам. Провони-то она не тронула – он убедил ее.

– Откуда ты знаешь об этом? – спросил Ник.

– Ну, это не очень долгая история. Два года назад я подделала полный набор тестов на Джи-2 – и показала удовлетворительные результаты. Тогда я на какое-то время получила доступ к официальным протоколам, и однажды – черт знает зачем – я запросила информацию на Провони, так называемое «досье Провони», и, спрятав под пальто, утащила его домой – там были в основном микрофильмы. А потом сидела всю ночь и читала его. – Она пояснила: – Я очень медленно читаю.

– И он вроде того? Мстительный?

– Он одержимый. Он совсем не то что Кордон; Кордон был разумным человеком, разумной политической фигурой – но ему выпало жить в обществе, где не дозволено никакого инакомыслия. В другом обществе он наверняка бы стал крупным государственным деятелем. А вот Провони...

– За десять лет он мог измениться, – заметил Ник. – Почти все это время он провел в одиночестве... За эти годы у него наверняка было достаточно интроспекции и самоанализа.

– А ты заметил это сегодня? Только что?

– Нет, – признался он.

– Меня вышвырнули с работы и оштрафовали на 350 юксов – в результате у меня оказалось уголовное прошлое, к чему я еще кое-чего добавила. – Она помолчала. – То же самое и Дэнни. Он несколько раз сидел. – Она подняла голову. – Иди туда и смотри телевизор. Пожалуйста. Если ты не пойдешь, то я пойду сама, а я правда не могу. Так что иди ты, ладно?

– Ладно, – отозвался Ник. Он вышел из спальни и уперся в телевизор.

«Права ли она? – спросил он себя. – Насчет Провони, насчет его характера? Это ведь совсем не то, что мы слышали... что нам сообщала пресса Низших Людей. Если она испытывала такие чувства, то как она могла быть кордониткой и продавать его брошюры? Но ведь брошюры-то были Кордона, – вспомнил он. – Возможно, привязанность к Кордону заставила ее преодолеть недоверие к Провони. Бога ради, – подумал он, – только бы она ошиблась в отношении того, что они намереваются сделать с Новыми Людьми – лоботомировать их, все десять миллионов! Включая и Аномалов. Например, Уиллиса Грэма».

Что-то ворвалось в его сознание, какой-то ветер – вроде того, что дует из преисподней. Он схватился руками за голову, согнулся от... боли? Нет, не боли – от какого-то невероятно странного чувства, словно заглядываешь в бездонную черную яму, начиная медленно-медленно в нее опрокидываться.

Ощущение вдруг исчезло.

– Меня только что просканировали, – дрожащим голосом проговорил он.

– Ну и как? – спросила Илка.

– Он показал мне Вселенную, лишенную звезд, – ответил Ник. – Мне бы в жизни не хотелось еще раз такое увидеть.

– Послушайте, – сказал Эд Вудман. – Здесь на десятом этаже живет невысокого ранга Новый Человек... квартира ВВ293КС. Я собираюсь пойти туда. – Он направился к двери. – Никто не хочет со мной? Может, ты, Ник?

– Иду, – откликнулся Ник. Он последовал за Эдом Вудманом и догнал его в тихом, устланном коврами коридоре.

– Он прощупывает, – проговорил Эд, подойдя к лифту и нажимая кнопку. Он указал на двери квартир, бесчисленные ряды которых заполняли одно это здание. – Он прощупывает за каждой из этих дверей. Бог знает чем это обернется для некоторых – поэтому-то я и хочу посмотреть на этого Нового Человека... Маршалла – так, кажется, его фамилия. Джи-5, как он мне однажды сказал. Мелкая сошка, как видишь; поэтому он и живет в здании, где в основном квартиры Старых Людей.

Лифт прибыл, они вошли в него и стали опускаться.

– Слушай, Эпплтон, – обратился к нему Эд. – Я боюсь. Меня тоже прощупали, но я ничего не сказал. Он что-то высматривает, и в нас четверых он этого не нашел, но где-нибудь может найти. И я хочу знать, что он сделает, когда найдет это. – Лифт остановился, и они вышли в коридор. – Сюда, – указал Вудман, стремительно шагая вперед; Ник заторопился, поспевая за ним. – ВВ293КС. Это мне и нужно. – Он направился к двери, а подойдя к ней, остановился; Ник успел нагнать его.

Эд Вудман постучал.

Никакой реакции.

Он повернул ручку. Дверь отворилась. Эд Вудман осторожно отвел ее в сторону, постоял, затем двинулся впереди Ника.

На полу, скрестив ноги, сидел стройный мужчина с небольшой черной бородкой, одетый в дорогой халат.

– Мистер Маршалл? – негромко спросил Эд Вудман.

Стройный темноволосый мужчина поднял свою раздутую шарообразную голову; он разглядывал их, улыбаясь. Но не произносил ни слова.

– С чем это вы играете? – наклонился к нему Эд Вудман. Обернувшись, он сообщил Нику: – Электрический миксер. Он поворачивает его лопасти. – Эд выпрямился. – Джи-5. Примерно в восемь раз выше нас по умственным способностям. Ну, он по крайней мере не страдает.

Подойдя ближе, Ник спросил:

– Вы можете говорить, мистер Маршалл? Можете вы нам что-нибудь сказать? Как вы себя чувствуете?

Маршалл захныкал.

– Вот видишь, – сказал Эд, – у него есть чувства, переживания, даже мысли. Но он не может их выразить. В больницах я видел людей, перенесших удар, когда они не могут говорить, не могут общаться с другими людьми, а только вот так же плачут. Если мы оставим его, с ним ничего не произойдет.

Ник с Эдом вышли из квартиры; дверь за ними захлопнулась.

– Мне бы еще немного таблеток, – пробормотал Ник. – Ты можешь предложить что-нибудь действительно толковое – подходящее для такого случая?

– Гидрохлорид дизепрамина, – отозвался Эд. – Я дам тебе немного своего; у тебя его, как я заметил, нет.

Они добрались до лифта, и Эд нажал на кнопку.

– Лучше мы не будем им говорить, – предложил Эд, пока они поднимались.

– Все равно они скоро узнают, – ответил Ник. – Об этом узнают все. Если это происходит повсюду.

– Мы неподалеку от Таймс-сквер, – сказал Эд. – Может быть, он прощупывает концентрическими кругами; Маршалл получил это прямо сейчас, а вот Новые Люди в Джерси могут и до завтра не отовариться. – Лифт остановился. – Или до следующей недели. Все это, возможно, займет месяцы, а к тому времени Айлд – должно быть, именно он – может что-нибудь придумать.

– А ты хочешь, чтобы он придумал? – спросил Ник, когда они выходили из лифта.

В глазах Эда Вудмана мелькнул огонек.

– Мне...

– Тебе трудно решить, – закончил за него Ник.

– А ты как?

– Меня ничто бы так не обрадовало, – ответил Ник.

Вместе они вернулись в квартиру. Оба молчали: между ними словно выросла стена. Просто больше не о чем было говорить. И двое мужчин понимали это.

Глава 24

– За ними должен быть уход, – сказала Илка Вудман. Она все-таки вытащила из них отчет о состоянии здоровья мистера Маршалла. – Но ведь нас миллиарды – мы можем с этим справиться. Для них должны быть созданы специальные центры, вроде игровых площадок. И дортуары. И питание должно быть организовано.

Чарли молча сидела на кушетке, перебирая складки на юбке. У нее был раздраженный, недоброжелательный вид; Ник не знал, почему – тогда это его, впрочем, и не заботило.

– Если нужно это проделать, – сказал Эд Вудман, – не мог бы он делать это помедленнее? Чтобы мы могли организовать уход? Они же могут изголодаться до смерти или попасть под колеса скибов – ведь они как малые дети.

– Предельная месть, – пробормотал Ник.

– Да, – согласилась Илка. – Но мы не можем оставить их умирать – беспомощных и... – она искала слово, – отсталых.

– Отсталых, – повторил Ник. Да, именно такими они и были – не как дети, а как умственно-отсталые дети. Отсюда и расстройство Маршалла, когда они попытались расспросить его.

И все из-за повреждения мозга. Их мозжечки были повреждены изнутри этой прощупывающей тварью.

Из все еще работавшего телевизора теперь уже раздавался голос ведущего обычной трансляционной сети.

– ...Всего двенадцать часов назад знаменитый физик Эймос Айлд, приглашенный Председателем Совета Грэмом на время кризиса в качестве специального советника, предсказал по всей телевизионной сети, что присутствие на корабле Провони какой-либо инопланетной формы жизни полностью исключено – повторяю: полностью исключено. – Впервые Ник уловил в голосе ведущего неподдельный гнев. – Из этого можно заключить, что Председатель Совета доверился... как это говорится? Доверился колоссу на глиняных ногах или что-нибудь вроде того – не знаю. Господи помилуй. – Было видно, как ведущий опустил голову. – Казалось хорошей мыслью – нам, во всяком случае, – навести балтиморскую лазерную установку на дверцу «Динозавра». Теперь, задним числом, мне кажется, это было слишком простое решение. После десяти лет скитаний в космосе Провони вовсе не собирался позволить прикончить себя подобным образом. И с ним был Морго Ран Вилк, как нам сообщили имя или титул инопланетянина. – Отвернувшись от микрофона, ведущий сказал кому-то вне поля зрения камеры: – Впервые в жизни я рад, что я не Новый. – Похоже, он не понимал, что его слышит весь мир, – да его это и не заботило: он продолжал сидеть молча, качая головой и вытирая глаза. Потом он исчез с экрана, и появился другой ведущий – очевидно, его преемник. Вид у него был похоронный.

– Повреждение нервной ткани, по-видимому, умышленно... – начал он, но тут Чарли взяла Ника за руку и увела его от экрана.

– Я хочу послушать, – запротестовал он.

– Мы собираемся прокатиться, – сказала Чарли.

– Зачем?

– Чтобы не торчать тут, будто нас сняли с вешалки. Мы полетим быстро. Мы полетим в «Пурпурной морской корове».

– Ты хочешь сказать, мы вернемся туда, где был убит Дэнни? – Он очумело уставился на нее. – У черных пидоров наверняка там какое-то ограждение, система тревоги...

– Им теперь не до этого, – тихо проговорила Чарли. – Во-первых, всех их собрали разгонять толпу, а во-вторых, если я хоть несколько минут не прокачусь на «Корове» – высоко-высоко и быстро-быстро, – то, наверное, покончу с собой. Я серьезно, Ник.

– Ладно, – согласился он. Да и в чем-то она была права: не было никакого смысла торчать здесь, прилипнув к телевизору. – А как мы туда доберемся?

– На скибе Эда, – ответила Чарли. – Эд, можно мы возьмем твой скиб? Немного прогуляться?

– Конечно. – Эд передал ей ключи! – Только вам может понадобиться горючее.

Ник вместе с Чарли поднялись по лестнице на крышу: до нее было всего два этажа, и лифт оказался ни к чему. Какое-то время оба молчали, поглощенные поисками скиба.

Расположившись наконец у рычага управления, Ник заметил:

– Тебе следовало бы сказать ему, куда мы направляемся. Насчет «Коровы».

– Зачем его беспокоить? – Это был весь ее ответ; больше она ничего не добавила.

Ник поднял скиб в небо – теперь оно было практически свободно от движения. Вскоре они уже парили над бывшим пристанищем Чарли. Там, на посадочной площадке, стояла «Пурпурная морская корова».

– Ну что, спускаться туда? – спросил Ник у Чарли.

– Да. – Она внимательно осмотрелась. – Я никого поблизости не вижу. Им в самом деле больше не до того. Ведь все кончилось, Ник. Все кончилось для ПДР, для Грэма, для Эймоса Айлда – можешь ты представить, что сделает эта тварь, когда до него доберется?

Ник заглушил двигатель скиба и беззвучно спланировал вниз – так, чтобы остановиться рядом с «Коровой». Пока все в порядке.

Чарли ловко выпрыгнула с ключом в руке; она подошла к «Корове» и вставила ключ в дверцу. Дверца открылась – Чарли тут же протиснулась к рычагу управления и жестом предложила Нику открыть другую дверцу.

– Быстрее, – поторопила она. – Я где-то слышу тревогу – наверное, на первом этаже. Ну, теперь-то и черт с ней. – Она с ожесточением надавила на газ, и «Корова» взмыла в небо, скользя в воздухе как ласточка, как гладкий диск.

– Посмотри, – попросила Чарли, – нет ли за нами кого-нибудь.

Он оглянулся.

– Никого не видно.

– Я сделаю противозенитные маневры, – сказала она, – как называл их Дэнни. Мы с ним делали множество всяких «штопоров» и «иммельманов». От них аж мороз по коже. – Скиб нырнул, проревев в ущелье меж двумя высоченными зданиями. – Послушай-ка эти трубы! – крикнула она и еще сильнее выжала педаль газа.

– Если ты будешь так вести, – заметил Ник, – то наверняка напорешься на офиданта.

Она повернулась к нему.

– Как же ты не понимаешь? Теперь им и дела нет. Всех государственных институтов, всего, что им надо было охранять... ничего этого больше нет. Их начальники теперь вроде того мужчины, которого вы с Эдом навещали внизу.

– Знаешь, – сказал он, – ты изменилась с тех пор, как я впервые встретил тебя. – «За какие-то пару дней», – сообразил он. В ней уже не было той бурлящей жизнерадостности; ее манеры стали резкими, почти вульгарными; на лице ее по-прежнему был густой слой косметики, но теперь он превратился в настоящую безжизненную маску. Ник и раньше это подмечал, но теперь это приняло какую-то необратимую форму. Буквально все в ней – и то, как она говорила или двигалась – казалось лишенным жизни. «Словно она уже ничего не чувствует, – подумал Ник. – Но прикинь, сколько всего произошло: вначале разгром типографии на Шестнадцатой авеню, затем это ее жуткое свидание с сексуально озабоченным Уиллисом Грэмом, затем гибель Дэнни. А теперь и это. Ей просто уже нечем чувствовать».

Словно прочитав его мысли, Чарли сказала:

– Конечно, я не могу управлять «Коровой», как это получалось у Дэнни. Он был потрясающим пилотом – бывало, он разгонял ее до ста двадцати...

– В городе? – спросил Ник. – В уличном движении?

– На больших скоростных магистралях, – ответила Чарли.

– Вы оба давно должны были угробиться. – От ее бешеной гонки ему уже стало не по себе, а Чарли все увеличивала скорость. На шкале было сто тридцать. Слишком быстро для него.

– Знаешь, – сказала Чарли, обеими руками сжимая рычаг управления и пристально глядя вперед, – а ведь Дэнни был интеллектуалом, настоящим. Он прочел все книжки и брошюры Кордона – все его сочинения. И очень этим гордился; это позволяло ему ощущать превосходство над остальными. Знаешь, что он часто говорил? Он говорил, что он, Дэнни, никогда не ошибается и что если у него есть посылка, то он может вывести из нее абсолютно точное заключение.

Она сбавила ход и свернула в боковую улочку, застроенную зданиями поменьше. Теперь у нее, казалось, появилась какая-то цель – до этого она вела скиб, просто испытывая радость полета, а тут замедлила ход, опустилась пониже... Ник посмотрел вниз и увидел какую-то пустынную площадь.

– Центральный парк, – мельком взглянув на него, пояснила она. – Ты бывал здесь раньше?

– Нет, – покачал он головой. – Я и не думал, что он до сих пор существует.

– А большей части уже и нет. Его урезали до одного-единственного акра. Но трава там осталась – это все еще парк. – Помрачнев, она сказала: – Мы с Дэнни как-то обнаружили его, когда кружили здесь поздно ночью – часа в четыре. У нас прямо глаза на лоб вылезли – в самом деле. Здесь мы приземлимся. – Скиб спустился, замедляясь и просто двигаясь вперед; затем Чарли еще опустила его – и резиновые шины коснулись земли. С убранными крыльями скиб сразу превратился в наземное средство передвижения.

Открыв дверцу со своей стороны, Чарли выбралась наружу; Ник последовал за ней и тут же был поражен травянистой поверхностью под ногами. Первый раз в жизни он ходил по траве.

– Как там твои шины? – спросил он.

– Что?

– Ведь я нарезчик протектора, помнишь? Если ты дашь мне фонарик, то я осмотрю их и скажу, нарезаны они заново или нет. Понимаешь, это ведь может стоить тебе жизни. Если одна из шин заново нарезана, а ты об этом не знаешь.

Чарли растянулась на траве, подпирая руками голову.

– С шинами все в порядке, – отозвалась она. – Мы пользовались «Коровой» только по ночам, когда есть где разогнаться и летать. А днем, как наземный транспорт, мы ее не использовали – только при крайней необходимости. Вроде того случая, когда погиб Дэнни. – Потом она долго-долго молчала – просто лежала на холодной сырой траве, разглядывая звезды.

– Сюда никто не приходит, – сказал Ник.

– Никогда. Его бы совсем уничтожили, но у Грэма есть о нем какие-то теплые воспоминания. Наверное, он играл здесь ребенком. – Она подняла голову и удивленно спросила: – Можешь представить Грэма младенцем? Или Провони, если уж на то пошло? Знаешь, зачем я тебя сюда притащила? Затем, чтобы мы могли заняться любовью.

– Ого! – вырвалось у Ника.

– Ты не удивлен?

– С тех пор, как мы встретились, каждый из нас уже думал об этом, – ответил он. Так, по крайней мере, было для него; он подозревал это и в ней, хотя она, конечно, могла бы это отрицать.

– Можно я тебя раздену? – спросила она, роясь в карманах его пальто в поисках чего-нибудь ценного, что могло бы выпасть и затеряться в траве. – Ключи от машины? – спросила она. – Идентабели? Ох, ну что за черт. Сядь-ка. – Он сел, и она сняла с него пальто, которое аккуратно положила на траву рядом с ним. – Теперь рубашку, – сказала она и продолжала в том же духе, пока не раздела его догола. А потом принялась за свою одежду.

– Какие у тебя маленькие груди, – прошептал Ник, едва различая ее в тусклом свете звезд.

– Слушай, – тут же отозвалась она, – для тебя, кажется, это в порядке вещей.

Это тронуло его.

– Нет, конечно нет, – ответил он. – Я не хочу, чтобы ты это делала... – Он положил руку ей на плечо. – Ведь все из-за того, что здесь ты занималась этим с Дэнни. «Для тебя, – подумал он, – это может быть каким-то возвратом в прошлое, а для меня... перед глазами у меня какой-то призрак: юноша с лицом Диониса... вся эта жизнь, погубленная как раз вот так». – Это напоминает мне отрывок одного стихотворения Йитса, – сказал он. Потом он помог ей снять квазиорговый свитер: снимать его было куда сложнее, чем надевать, поскольку он прилегал по всем изгибам тела.

– Лучше бы я просто опрыскалась краской, – заметила Чарли, когда свитер был снят.

– Тогда бы ты не получила фактуру ткани, – возразил Ник. Он замялся на секунду, потом с надеждой спросил: – Тебе нравится Йитс?

– Он был до Боба Дилана?

– Да.

– Тогда я и слышать о нем не хочу. Насколько мне известно, поэзия начиналась с Дилана, а потом постепенно приходила в упадок.

Совместными усилиями они избавились от остатков одежды; какое-то время они просто лежали голые на холодной влажной траве, а затем одновременно подкатились друг к другу; он оказался наверху, обнял ее и стал внимательно разглядывать ее лицо.

– Я уродка, – заявила она. – Правда?

– Ты так считаешь? – ошеломленно пробормотал он. – Да ты что – ты одна из самых привлекательных женщин, каких я вообще встречал.

– А я не женщина, – безапелляционно выдала она. – Я не могу отдавать. Я могу только брать, но не отдавать. Так что ничего от меня не жди – кроме того, что я сейчас здесь.

– Это изнасилование несовершеннолетней, – немного погодя сообщил он ей.

– Да посмотри – настал конец света, – стала втолковывать ему Чарли. – Нами овладевает, разрушая неврологически, какая-то неуничтожимая тварь. Так какой же пидор в такое время соберется привлечь тебя? И в любом случае должна быть подана жалоба, а кто этим станет заниматься? Кто будет свидетелем?

– Свидетелем, – повторил он, на мгновение крепче прижав ее к себе. Системы слежения ПДР... Наверняка у них установлена такая в Центральном парке, хоть он ими и почти забыт. Он отпрянул от нее, а затем вскочил на ноги. – Быстро одевайся, – бросил он, подбирая свою одежду.

– Если ты подумал, что у пидоров тут есть монитор...

– Именно.

– Будь уверен, все они смотрят на Таймс-сквер. Кроме их Новых Людей – например, директора Барнса. Те присоединяются к уже поврежденным. – Вдруг ее осенила мысль. – А ведь достанется и Уиллису Грэму. – Она села, погрузив руки в свои взъерошенные, влажные от травы волосы. – Жаль, – сказала она, – а мне он чем-то нравился. – Она стала подбирать свою одежду, но затем бросила ее на землю и умоляюще проговорила: – Ну посмотри же, Ник. Никакое ПДР и не думает нас свинчивать. Знаешь, что я сделаю... возьми меня еще ненадолго – может, хоть минуток на пять. И можешь прочитать мне – как его там? – то стихотворение.

– Ты же знаешь – у меня нет с собой книги.

– А так ты его не вспомнишь?

– Думаю, вспомню. – Страх поднимался у него в груди, заставляя его трепетать, пока он снова снимал с себя одежду и приближался к распростертой на траве девушке. Обняв ее, он сказал: – Это грустное стихотворение; я просто думал о Дэнни и об этом пятнышке, куда вы раньше прилетали на своей «Корове». Здесь словно похоронен его дух.

– Ты делаешь мне больно, – пожаловалась Чарли. – Постарайся помедленнее.

Потом он снова поднялся. И принялся методично одеваться.

– Я не могу позволить себе, – пояснил он, – попасть в лапы этим рыщущим за мной убийцам, этим черным пидорам.

Она даже не пошевелилась. А потом попросила:

– Прочитай мне стихотворение.

– А ты оденешься? Пока я буду его читать?

– Не-а, – отозвалась она, закинув руки за голову и разглядывая звездное небо. – Провони явился оттуда, – сказала она. – Боже мой, я просто черт знает как счастлива, что я не Новый Человек... – Она вдруг жестко процедила: – Он правильно делает, и все же... просто нельзя их не пожалеть – этих Новых Людей. Лоботомированных. Нет у них больше узлов Роджерса – и еще Бог знает чего. Хирургия из космоса. – Она рассмеялась. – Давай все это подробно опишем и назовем «Космический хирург с далекой планеты». Идет?

Он ползал на четвереньках, собирая ее вещи. Сумочка, свитер, нижнее белье.

– Я прочту тебе стихотворение, и тогда ты поймешь, почему я не могу бывать там, где бывали вы с Дэнни; я не могу заменить его, став чем-то вроде нового Дэнни. А то ты начнешь давать мне его бумажник, который, верно, припрятан где-нибудь, как страусиная голова, его часы «Критерион», его сногсшибательные запонки... – Он прервался. – «Пусти – я должен уходить туда, где волнами нарциссы, лилии...» – Он замолчал.

– Продолжай, – сказала она. – Я слушаю.

– «Лилии, где бедный фавн лежит под сонною землей – увенчан век его, – но там все мнится мне...»

– А что значит «мнится»? – спросила Чарли. Он не обратил внимания и продолжал:

– «Все мнится мне: выходит он в росе купаться по утрам и растворяется, как дым...» – «Пронзенный пением моим», – мысленно досказал он. Но вслух ему этого было не произнести – слишком это его трогало.

– И тебе нравится? – спросила Чарли. – Такая старая дребедень?

– Это мое любимое стихотворение, – буркнул Ник.

– А тебе нравится Дилан?

– Нет, – покачал он головой.

– Прочти мне еще стихотворение. – Уже одетая, она села рядом с ним, обняв руками колени и положив на них голову.

– Других я наизусть не помню. Я даже не помню, как это кончается, хотя читал его тысячу раз.

– А Бетховен был поэтом? – спросила она.

– Композитором. Музыку писал.

– Как и Боб Дилан.

– Ну, мир не с Дилана начался, – заметил Ник.

– Пойдем, – сказала Чарли. – Я, кажется, простудилась. Тебе понравилось?

– Нет, – признался он.

– Почему?

– Ты слишком напряжена.

– Если бы ты испытал то, что испытала я...

– Может быть, и так. Ты слишком многое узнала. Слишком многое и слишком рано. Но я люблю тебя. – Он обнял ее, крепко прижал к себе и поцеловал в висок.

– Правда? – Что-то от ее былой жизнерадостности вернулось к ней; она вскочила, широко раскинула руки – и закружилась, смеясь в полный голос.

Полицейский патрульный корабль с выключенными красными огнями и сиреной спланировал за спиной у Ника, бесшумно приземляясь.

– К «Корове»! – крикнула Чарли – и они бросились туда, протиснулись внутрь, и Чарли села к рычагу управления. Она запустила двигатель – «Корова» покатилась вперед, разворачивая крылья.

Вспыхнули красные огни поганой машины ПДР; завыла и сирена. А через мегафон с патрульного корабля им протрубили что-то неразборчивое – слова все повторялись и повторялись, пока Чарли не завизжала от невыносимого рева.

– Я скину его с хвоста! – выкрикнула она. – Дэнни тысячу раз так делал – а я у него научилась. – Она изо всей силы выжала газ, сровняв педаль с полом. Рев заработавших на полную мощность труб загрохотал позади Ника, а голова его запрокинулась, когда «Корова» резко рванулась вперед. – Теперь-то я покажу тебе все, на что способен этот движок, – заявила Чарли; взгляд ее метался по сторонам. А «Корова» продолжала набирать скорость; Нику еще не приходилось летать в таком форсированном скибе, хотя он видел немало скибов с форсированными двигателями, которые привозили на стоянку для перепродажи. Но там не было даже ничего похожего.

– Дэнни вкладывал в «Корову» каждый заработанный юкс, – сообщила Чарли. – Он приспособил ее как раз для таких случаев – чтобы удирать от пидоров. Смотри. – Она щелкнула переключателем и откинулась назад – уже не касаясь рычага управления. Скиб вдруг упал почти до земли; Николас весь напрягся – катастрофа казалась неизбежной, – а затем, благодаря какой-то неизвестной ему системе автопилота, корабль на умопомрачительной скорости заскользил по узким улочкам меж старых деревянных лавок – где-то в трех футах от земли.

– Нельзя так низко летать, – сказал ей Ник. – Мы теперь ниже, чем если бы катили с выпущенным шасси.

– А теперь посмотрим. – Она обернулась взглянуть на летевший позади патрульный корабль ПДР – он следовал за ними, в точности на их уровне, – а затем она рванула ручку набора высоты, переведя ее на девяносто градусов.

Они буквально выстрелили вверх, в темноту – а патрульный корабль за ними.

И теперь с юга появился еще один патрульный корабль.

– Нам придется сдаться, – сказал Ник, когда два патрульных корабля объединились. – Теперь они в любую секунду могут открыть огонь и сбить нас. В следующее же мгновение, если мы не подчинимся этим мигающим красным сигналам, они так и сделают.

– Но если нас поймают, они прикончат тебя, – возразила Чарли. Она увеличила угол полета, но за ними по-прежнему два патрульных корабля полиции выли сиренами и сверкали огнями.

«Корова» еще раз спикировала – в свободном падении, – пока система автопилота не остановила ее в нескольких футах от мостовой. Корабли полиции следовали за ними. Они сделали точно такое же пике.

– О Господи, – пробормотала Чарли. – У них тоже стоит система граничного контроля Ривса – Ферфакса. Ладно, посмотрим. – Ее лицо яростно подергивалось. – Дэнни, – позвала она. – Дэнни, что же мне делать? Что мне теперь делать? – Она резко свернула за угол – задев уличный фонарь, как отметил Ник. А потом прямо перед ними вспыхнуло рвущееся облако огня.

– Гранатометы или термотропные ракеты, – сказал Ник. – Предупредительный выстрел. Включи радиосвязь на полосе частот полиции. – Он потянулся к пульту управления, но она бешено отбросила его руку.

– Я не намерена с ними разговаривать, – процедила она. – И не собираюсь их слушать.

– Они уничтожат нас следующим же выстрелом, – убеждал ее Ник. – У них есть на это санкции – они обязательно так и сделают.

– Нет, – отрезала Чарли. – Им не сбить «Корову». Обещаю тебе, Дэнни.

«Корова» ринулась вверх, сделала «иммельман», еще один, затем «бочку»... а патрульные корабли остались у них на хвосте.

– Я направляюсь... знаешь, куда я направляюсь? – спросила Чарли. – К Таймс-сквер.

Ник ждал этого.

– Нет, – покачал он головой. – В тот район не пропускают никаких кораблей; его изолировали. Ты влетишь в плотный строй черно-белых.

Но она летела дальше. Впереди Ник увидел огни прожекторов и несколько кружащих военных кораблей. Они были уже на подлете.

– Я хочу пробраться к Провони, – пояснила она, – и попросить у него убежища. Для нас обоих.

– Ты хочешь сказать, для меня, – уточнил Ник.

– Я прямо попрошу его, – продолжала Чарли, – впустить нас в его защитную сеть. Он сделает это – я уверена, что он так и сделает.

– Может быть, – сказал Ник, – он так и сделает.

Впереди вдруг замаячили какие-то очертания. Тихоходный военный транспорт, перевозящий боеприпасы для установки, выпускающей ракеты с водородной боеголовкой; предупредительные огни горели непрерывной цепью по всему его корпусу.

Крик Чарли:

– Господи, я не могу...

И потом удар.

Глава 25

Свет вспыхнул прямо ему в глаза. Рядом с собой он расслышал – почувствовал – какое-то движение. Свет резал глаза, и Ник попытался поднять руку, чтобы от него заслониться, но рука не двинулась с места. «Но я же ничего не ощущаю», – сказал он себе. Он чувствовал себя в полном сознании. «Мы на земле, – подумал он. – Это офидант ПДР светит фонариком мне в глаза, пытаясь разобрать, мертв я или без сознания».

– Что с ней? – спросил Ник.

– Ты о девушке, что была с тобой на корабле? – Спокойный, неторопливый голос. Слишком спокойный. Безразличный.

Ник открыл глаза. Зеленый офидант ПДР стоял над ним с фонариком и пистолетом. А вокруг повсюду валялись обломки, в основном от военного транспорта; Ник заметил медицинскую команду – людей в белом за работой.

– Девушка погибла, – сказал офидант ПДР.

– Могу я увидеть ее? Я должен ее увидеть. – Ник поднатужился, пытаясь подняться; офидант помог ему, а затем достал ручку и записную книжку.

– Твое имя? – спросил он.

– Покажи мне ее.

– Она скверно выглядит.

– Покажи мне ее, – повторил Ник.

– Ладно, парень. – Подсвечивая себе фонариком, офидант ПДР повел его по грудам обломков. – Вон она.

Это была «Пурпурная корова». Шарлотта так и осталась внутри. С первого же взгляда было ясно, что она мертва: ее череп был аккуратно раздвоен рычагом управления, на который она со всего размаху налетела, когда «Корова» врезалась в тот громадный бочонок транспортного корабля.

Кто-то, впрочем, выдернул из нее рычаг, оставив открытым проделанный им канал. Виден был мозг – влажный от крови, извилистый, пронзенный насквозь. «Пронзенный, – подумал Ник, – как в том стихотворении Йитса – “пронзенный пением моим”».

– Это должно было случиться, – сказал он менту. – Если не так, то как-нибудь по-другому. Как-нибудь по-быстрому. Может, с кем-то под алкоголем.

– В ее идентабеле, – заметил мент, – написано, что ей всего шестнадцать.

– Так и есть, – ответил Ник.

Донесся ужасающий гул, сотрясая вокруг всю землю.

– Водородная ракета, – пояснил мент, возившийся с блокнотом и ручкой. – Еще один залп в эту фроликсанскую тварь. – Он наконец приготовился писать. – Все без толку. Она уже в мозгах у всех на этой планете. Так как твое имя?

– Дэнни Стронг, – ответил Ник.

– Покажи мне твой идентабель.

Ник повернулся и побежал – так быстро, как только мог.

– Постой! – крикнул ему вдогонку мент. – Я не стану в тебя стрелять. Какое мне теперь дело? Мне только жалко девушку.

Притормозив и остановившись, Ник обернулся.

– Да ну? – спросил он. – Почему это она тебя заботит? Ты же ее не знал. Почему бы тебе не побеспокоиться обо мне? Я в списке на ликвидацию у черных пидоров – тебе это что, все равно?

– В общем, да. С тех пор, как я глянул по видеофону на своего шефа – с тех пор, как увидел его таким. Он Новый Человек, знаешь ли. Вроде младенца. Он играл со всякой дребеденью у себя на столе, раскладывая ее кучками – кажется, по цвету.

– Ты мог бы меня подбросить? – спросил Ник.

– А куда тебе нужно?

– В Федеральное Здание, – ответил Ник.

– Но там же теперь дурдом. Все эти Новые Люди в своих кабинетах... они там отсутствуют.

– Мне нужно видеть Председателя Совета Грэма.

– Он, наверное, вроде остальных – других Аномалов и Новых Людей. – Поразмыслив, офидант добавил: – Впрочем, делал ли он что-то с Аномалами, я, по правде, не знаю. Только насчет Новых Людей.

– Отвези меня туда, – попросил Ник.

– Ладно, приятель, но ты ранен – у тебя сломана рука и, возможно – очень даже возможно, – есть внутренние повреждения. Может, тебе лучше отправиться в городскую больницу?

– Мне нужно видеть Председателя Совета Грэма.

– Хорошо, – согласился офидант, – мы слетаем туда. Но я просто высажу тебя на крыше – на посадочной площадке. У меня нет желания впутываться в то, что происходит, – я не хочу, чтобы он начал на меня воздействовать.

– Ты Старый Человек? – спросил Ник.

– Ну, ясное дело. Как и ты. Как и большинство людей. Во всем этом городе, кроме таких мест, как Федеральное Здание, где Новые Люди...

– Он не станет на тебя воздействовать, – уверил его Ник, с трудом ковыляя, хотя и без посторонней помощи, к припаркованной неподалеку поганой машине ПДР. Шел – и отчаянно старался не потерять сознание. «Только не теперь, – сказал он себе. – Сначала Грэм, а потом уже все безразлично». Возможно, фроликсанин не тронул Грэма – похоже, как сказал мент, он прежде всего обрабатывает Новых Людей, а не Аномалов.

Мент не торопясь забрался в машину, подождал Ника, а затем пустился в небо.

– Какая все-таки неприятность с этой девушкой, – вспомнил мент. – Но я обратил внимание, что за движок был в ее скибе – форсирован так, что не дай Бог. Это ее машина?

Ник не ответил; он придерживал правую руку, а голова его была совершенно пуста. Только ощущение мелькающих под ногами кварталов, пока патрульный скиб направлялся к Федеральному Зданию в пятидесяти милях от города Нью-Йорка в сатрапии Вашингтон, округ Колумбия.

– Зачем она так быстро летела? – спросил мент.

– Она спасала меня, – ответил Ник. – Потому и летела так быстро. Это ее и убило.

Скиб пыхтел дальше, издавая привычный звук работы вакуумного фильтра.

Глава 26

Посадочная площадка на крыше Федерального Здания была залита светом от взлетавших и садившихся кораблей. Однако здесь можно было заметить только служебные скибы; для частного транспорта площадка, очевидно, была закрыта... Бог знает, надолго ли.

– У меня есть разрешение приземлиться, – сообщил мент и указал на мигающий зеленый огонек у самого края замысловатого приборного щитка своего скиба.

Они пристроились на площадке; Ник с помощью офиданта выбрался наружу, нетвердо держась на ногах.

– Удачи, приятель! – крикнул офидант и в какое-то мгновение был таков; его скиб исчез в ночном небе, а красные мерцающие огоньки затерялись среди звезд.

На дальнем конце площадки у входного эскалатора Нику преградили путь несколько черных пидоров. Все они были вооружены карабинами с дуговыми прицелами. И все они смотрели на него как на падаль.

– Председатель Совета Грэм... – начал Ник.

– Сначала про себя, – перебил один из черных пидоров.

– ...просил меня прибыть, чтобы увидеться с ним, – закончил Ник.

– Тебе что, не известно про сорокатысячетонного инопланетянина, который...

– Я здесь по крайней необходимости, – сказал Ник.

Один из черных пидоров что-то проговорил в прикрепленный к его запястью микрофон, затем молча подождал, прислушиваясь к наушнику и наконец кивнул:

– Он может пройти.

– Я буду тебя сопровождать, – сказал другой черный пидор. – Во всем этом трахнутом здании сплошной бардак. – Он пошел вперед, указывая путь, и Ник, собрав все силы, заковылял следом.

– Что с тобой такое? – спросил офидант. – Ты как будто побывал в аварии.

– Со мной все в порядке, – ответил Ник.

Затем они миновали какого-то Нового Человека, стоявшего с письменным указанием в руках и явно пытавшегося его прочесть. Какое-то остаточное чувство подсказывало ему, что он должен прочесть это, но во взгляде его не было понимания – лишь испуганное замешательство.

– Сюда. – Черный офидант ПДР вел Ника сквозь целый ряд кабинетов; там и тут Ник замечал Новых Людей – кто-то усаживался на полу, кто-то пытался что-то делать, возиться с разными предметами, а остальные просто сидели или лежали, устремляя пустые взгляды по сторонам. А некоторые, как он заметил, проявляли буйную ярость – за ними старались приглядывать срочно собранные для этого служащие из Старых Людей.

Наконец отворилась последняя дверь; офидант отступил в сторону, кивнул Нику и зашагал обратно – тем же путем, каким они и пришли.

На этот раз Уиллис Грэм не лежал в своей огромной мятой постели. Вместо этого он сидел на стуле в дальнем конце комнаты, явно сохраняя спокойствие; лицо его казалось сдержанным и невозмутимым.

– Шарлотта Бойер, – сказал Ник, – мертва.

– Кто? – Грэм моргнул и повернулся, сосредоточивая внимание на Нике. – А-а. Ну да. – Он поднял руки. – У меня отобрали телепатическую способность. Теперь я просто Старый Человек.

Переговорник у него на столе вдруг ожил:

– Господин Председатель Совета, мы смонтировали вторую лазерную установку – уже на крыше Карриаджер-Билдинг – и через двадцать секунд она сфокусирует свой луч в ту же точку, что и балтиморская лазерная установка.

– Провони по-прежнему там стоит? – громко спросил Грэм.

– Да. Балтиморский луч направлен прямо на него. Когда мы добавим луч от установки из Канзас-Сити, то фактически удвоим энергию на функциональном уровне.

– Держите меня в курсе дела, – ответил Грэм. – Спасибо. – Он повернулся к Нику. Сегодня Грэм был полностью одет: выходные брюки, шелковая блуза с широкими рукавами, ботинки на слоистой подошве. Он был изящно одет, выхолен и невозмутим. – Я сожалею об этой девушке, – сказал он. – Сожалею, но не по-настоящему – нет, если уж добираться до самой сути – не так, как мог бы сожалеть, если бы узнал ее лучше. – Он устало провел рукой по лицу – белый слой с только что напудренного лица остался у него на руке; он раздраженно хлопнул в ладоши. – Я не собираюсь лить слезы о Новых Людях, – проворчал он, кривя губы. – Они сами виноваты. Знаете об одном таком Новом Человеке по имени Эймос Айлд?

– Конечно, – отозвался Ник.

– «Абсолютно никакой возможности, – процитировал Грэм, – что он привез с собой какого-либо инопланетянина». Нейтрологика, которую все мы остальные – и Старые Люди, и Низшие Люди, и Аномалы, – понять не способны. Ну что же, тут и понимать нечего – она не работает. Эймос Айлд оказался просто чудаком, забавлявшимся с миллионами компонентов для своего проекта Большого Уха. Он был сумасшедшим.

– А где он теперь? – спросил Ник.

– Там где-то, играет с пресс-папье, – ответил Грэм. – Составляет для них замысловатые равновесные системы, используя линейки в качестве поддерживающих штанг. – Он осклабился. – И он до конца жизни будет этим заниматься.

– А географически насколько далеко уже зашло разрушение нервной ткани? – спросил Ник. – Как насчет всей планеты? С Луной и Марсом в придачу?

– Не знаю. Большинство линий связи растеряли персонал; там никого нет – никто не отвечает с того конца. Жуткое впечатление.

– Вы запрашивали Пекин? Москву? Суматру?

– Я скажу вам, кого я запрашивал, – отозвался Грэм. – Чрезвычайный Комитет Общественной Безопасности.

– И он больше не существует, – догадался Ник.

Кивнув, Грэм подтвердил:

– Он... оно... убил их. Выскреб им черепа – чуть ли не начисто. Оставил только зачем-то промежуточный мозг. Это у них еще осталось.

– Чисто растительная жизнь, – сказал Ник.

– Ну да, мы могли бы ухаживать за ними, как за овощами. Но это не стоило труда; зная степень поражения мозга, я приказал докторам позволить им умереть. Впрочем, это относится только к Новым Людям. В Комитете Общественной Безопасности были и два Аномала: ясновидец и телепат. Их способности пропали, как и у меня. Но мы живы. Пока что.

– Он больше ничего с вами не сделает, – заверил Ник. – Теперь, когда вы Старый Человек, вам грозит не больше, чем мне.

– А зачем вы хотели со мной увидеться? – спросил Грэм, поворачиваясь лицом к Нику. – Чтобы сообщить о Шарлотте? Чтобы заставить меня ощутить вину? Черт побери, да ведь миллионы таких прошмандовок шляются по этой планете; через каких-нибудь полчаса вы запросто раздобудете себе другую.

– Вы послали трех черных пидоров убить меня, – процедил Ник. – Вместо этого они убили Дэнни Стронга, а из-за его смерти мы не смогли справиться с «Морской коровой»; отсюда и катастрофа. Отсюда и ее гибель. Вами была выстроена цепочка обстоятельств; все это исходило от вас.

– Я отзову черных пидоров, – сказал Грэм.

– Этого недостаточно, – отрезал Ник.

Переговорник оживленно забубнил:

– Господин Председатель Совета, оба лазерных луча направлены в точку мишени – на Торса Провони.

– Как результаты? – спросил Грэм, напряженно застыв, опираясь о стол, чтобы поддерживать свою огромную массу.

– Они только сейчас ко мне поступают, – ответили из переговорника.

Грэм молча ожидал.

– Никакого видимого изменения. Нет, сэр, никакого изменения.

– А три лазерных установки? – прохрипел Грэм. – Если мы перетащим сюда и ту, что в Детройте...

– Сэр, мы не можем толком справиться и с тем, что у нас уже есть. Умственный недуг, поражающий Новых Людей, вызывает у нас нехватку...

– Спасибо, – перебил Грэм и отключил переговорник. – «Умственный недуг», – издевательски передразнил он. – Если бы только это. Если бы это можно было вылечить в каком-нибудь санатории. Как там его называют? Психогенный?

– Я хотел бы видеть Эймоса Айлда, – сказал Ник. – Как он уравновешивает пресс-папье на линейках.

«Величайший интеллект, какой до сей поры произвела человеческая раса, думал он. Неандерталец, гомо сапиенс, Новый Человек – такова эволюция. И, используя нейтрологику Нового Человека, он придумал, он попал в десятку. Хотя, быть может, прав Грэм. Может быть, Эймос Айлд всегда был сумасшедшим... только у нас не было возможности оценить столь уникальный мозг – не с чем было его сопоставить. Хорошо, что мы избавились от Айлда. Хорошо, что мы от всех них избавились. Может быть, все эти Новые Люди были в каком-то смысле сумасшедшими. Это ведь зависит, с какой стороны посмотреть. А вся их нейтрологика – это логика сумасшедшего».

– Вы паршиво выглядите, – заметил Грэм. – Вам лучше бы получить медицинскую помощь; я смотрю, у вас сломана рука.

– В вашем лазарете? – спросил Ник. – Так вы это называете?

– Там работают компетентные медики, – сказал Грэм. – Странно, – пробормотал он, обращаясь наполовину к себе самому, – я все время прислушиваюсь к вашим мыслям, а они так и не приходят. Для продолжения разговора у меня есть только ваши слова. – Он вскинул лохматую голову и внимательно посмотрел на Ника. – А вы пришли не за тем, чтобы...

– Я хотел, чтобы вы узнали о Шарлотте, – перебил Ник.

– Но вы не вооружены; вы не собираетесь пытаться прикончить меня. Вас разыскивали; вы этого не знали, но прошли пять контрольно-пропускных пунктов. Верно? – С необычным для столь грузного человека проворством он резко повернулся и дотронулся до кнопки у себя на столе. В комнате тут же оказались пятеро черных полицейских; было похоже, что они туда и не входили, а просто находились там. – Проверьте, нет ли у него оружия, – приказал Грэм черным полицейским. – Ищите что-нибудь небольшое, вроде пластикового ножика или бактериальной микрокапсулы.

Двое из них обыскали Ника.

– Ничего нет, сэр, – отрапортовали они Председателю Совета.

– Оставайтесь на своих местах, – проинструктировал их Грэм. – Постоянно держите его на прицеле и прикончите, если он двинется. Этот человек опасен.

– В самом деле? – спросил Ник. – 3XX24J опасен? Но ведь тогда опасны и шесть миллиардов Старых Людей, и всем вашим черным пидорам ни за что их не удержать. Эти шесть миллиардов теперь Низшие Люди – они видели Провони, они знают, что он вернулся, как и обещал, они знают, что ваше оружие против него бессильно, они знают, что может сделать (и что уже сделал) с Новыми Людьми его друг, фроликсанин. Моя сломанная рука парализована – я все равно не смог бы спустить курок. Почему вы не оставили нас в покое? Почему вы не могли допустить, чтобы она пришла ко мне и мы были вместе? Почему вам понадобилось посылать за нами черных пидоров? Почему?

– Ревность, – тихо промолвил Грэм.

– Собираетесь ли вы уйти в отставку с поста Председателя Совета? – спросил Ник. – Ведь у вас нет для этого особой квалификации. Дадите ли вы править Провони? Провони и его другу с Фроликса-8?

Немного помолчав, Грэм покачал головой:

– Нет.

– Тогда вас убьют. Это сделают Низшие Люди. Они придут сюда сразу же, как только поймут, что произошло. А все эти танки, вооруженные скибы и черные отряды остановят разве что первых несколько тысяч. Шесть миллиардов, Грэм. Могут ли военные вместе с черными пидорами убить шесть миллиардов людей? Да еще Провони и фроликсанина? Разве у вас есть хоть какой-нибудь реальный шанс? Разве сейчас не самое время передать контроль над правительством, над всем аппаратом государственного управления кому-нибудь другому? Вы уже старик, вы устали. И работа ваша была плоха. За одно убийство Кордона вас, согласно действующему законодательству, следовало бы повесить.

«Что очень даже возможно, – подумал он. – За это и за другие решения, принятые Грэмом в качестве правителя».

– Я собираюсь выбраться и переговорить с Провони, – сказал Грэм. Он кивнул черным полицейским. – Приготовьте для меня полицейский скиб; пусть все будет наготове. – Он нажал кнопку у себя на столе. – Мисс Найт, пожалуйста, попросите связистов попробовать установить для меня аудиоконтакт с Торсом Провони. Пусть займутся этим прямо сейчас. Порядок срочности – высший.

Он отключился, постоял, затем обратился к Нику:

– Мне хочется... – Он заколебался. – Вы никогда не пробовали шотландское виски?

– Нет, – качнул головой Ник.

– У меня есть двадцатичетырехлетнее шотландское – эту бутылку я еще никогда не открывал, берег для особого случая. Вам не кажется, что сейчас именно такой случай?

– Похоже, что так, господин Председатель Совета.

Подойдя к книжной полке справа от Ника, Грэм вытащил оттуда несколько томов, пошарил за оставшимися и извлек на свет высокую бутылку с янтарной жидкостью.

– Идет? – спросил он у Ника.

– Идет, – отозвался Ник.

Грэм сел за стол, сорвал с горлышка бутылки металлическую пломбу, вытащил пробку, а затем, после недолгих поисков, обнаружил в царящем на столе беспорядке два бумажных стаканчика. Он выплеснул их содержимое в ближайшую мусорную корзину, затем разлил виски.

– За что мы выпьем? – спросил он у Ника.

– Это что, часть ритуала выпивки? – поинтересовался Ник.

Грэм улыбнулся.

– Мы выпьем за девушку, вырвавшуюся из лап четверых шестифутовых ВП. – Какое-то время он молчал и не пил. Ник тоже молчал, не поднимая стаканчик. – За какую-нибудь лучшую планету, – провозгласил Грэм и опорожнил стаканчик. – За планету, где нам не понадобятся наши друзья с Фроликса-8.

– За это я пить не буду, – сказал Ник и отставил виски в сторону.

– Ладно, тогда выпейте просто так! Попробуйте на вкус настоящее шотландское виски! Лучшее из всех! – Грэм уставился на него в смущении и негодовании... последнее чувство все росло, пока лицо его не побагровело. – Вы что, не понимаете, что вам предлагают? Вы утратили всякое представление о вещах. – Он гневно стукнул кулаком по ореховой крышке массивного деревянного стола. – Все происшедшее лишило вас понимания истинных достоинств. Мы должны...

– Специальный скиб готов, господин Председатель Совета, – донеслось из переговорника. – Он на посадочной площадке у пятого выхода.

– Спасибо, – отозвался Грэм. – А как насчет аудиоконтакта? Я не могу лететь, пока не свяжусь с ними и не оговорю, что не собираюсь причинять им никакого вреда. Отключите лазерные лучи. Оба.

– Простите, сэр?

Грэм торопливо повторил приказание.

– Есть, сэр, – ответили из переговорника. – И мы постараемся наладить аудиоконтакт. А ваш корабль тем временем будет стоять наготове.

Взяв бутылку, Грэм налил себе еще виски.

– Не могу я понять вас, Эпплтон, – сказал он Нику. – Вы являетесь сюда – зачем, Бога ради? Вы ранены, но отказываетесь...

– Может быть, именно поэтому я сюда и пришел, – перебил Ник. – Бога ради. Как вы сами сказали.

«Чтобы не спускать с тебя глаз, – подумал он, – пока ты не выйдешь из игры. Потому что ты и тебе подобные должны исчезнуть – освободить дорогу тому, что уже на подходе. Тому, что намерены сделать мы. Дать возможность реализоваться нашим замыслам – вместо ваших полубезумных проектов вроде Большого Уха. Большое Ухо... Какое превосходное средство, в распоряжении правительства, чтобы держать всех по струнке. Очень жаль, что его создание так и не будет завершено, – подумал он. – Уж мы об этом позаботимся, хотя Провони со своим другом уже почти все сделали. Но мы доведем это до конца».

– Мы получили видео– и аудиоконтакт, господин Председатель Совета, – донеслось из переговорника. – Пятая линия связи.

Грэм поднял трубку красного видеофона и сказал:

– Здравствуйте, мистер Провони.

На экране появилось грубое, костистое лицо Провони с его многочисленными тенями и морщинами, мешками и рытвинами; глаза его хранили в себе ту абсолютную пустоту, которую Ник ощутил, когда сквозь него проходил тот зонд... Но эти глаза хранили в себе и нечто большее: они как-то по-звериному светились – подобно глазам напряженного и жаждущего живого существа, отчаянно стремящегося к тому, в чем оно нуждается. Зверь, вырвавшийся из клетки. Сильные глаза на сильном лице – усталом до невозможности.

– Думаю, неплохо было бы вам подъехать сюда, – сказал Грэм. – Вы причинили много зла; вернее, находящийся с вами безответственный организм причинил много зла. Тысячи мужчин и женщин, необходимых для управления государством, для науки и промышленности...

– Нам надо бы встретиться, – хрипло перебил Провони, – но моему другу будет затруднительно у вас разместиться.

– В качестве акта доброй воли мы отключили лазерные лучи, – напряженно проговорил Грэм, устремив немигающий взгляд в экран.

– Да, кстати, большое спасибо вам за эти лазерные лучи. – Каменное лицо Провони расколола язвительная улыбка. – Без такого источника энергии он наверняка не справился бы со своей задачей. Во всяком случае, так скоро. Хотя, в конечном итоге, через несколько месяцев все это было бы завершено – наша работа должна была быть проделана.

– Вы серьезно? – мертвенно побледнев, спросил Грэм. – Насчет лазерных лучей?

– Вполне. Он перерабатывал энергию лазерных установок; это восполняло его жизненные силы.

Грэм ненадолго отвернулся от экрана, явно стараясь обрести самообладание.

– С вами все в порядке, господин Председатель Совета? – поинтересовался Провони.

– Здесь вы могли бы побриться, – предложил Грэм, – принять ванну, воспользоваться услугами врачей и массажистов, отдохнуть какое-то время... а затем мы могли бы побеседовать.

– Вы должны прилететь сюда, – спокойно отозвался Провони.

Немного помолчав, Грэм сказал:

– Хорошо. Я буду через сорок минут. Можете ли вы гарантировать мою неприкосновенность и то, что я смогу уйти, когда пожелаю?

– Вашу «неприкосновенность», – повторил Провони и покачал головой. – Вы так и не поняли, что же, собственно, произошло. Да, я буду рад гарантировать вашу неприкосновенность. Вы уедете в том же физическом состоянии, как и приедете, – по крайней мере, насколько это зависит от наших действий. Если вас вдруг хватит апоплексический удар...

– Хорошо, – сказал Грэм.

И вот, в течение какой-то минуты, Уиллис Грэм полностью капитулировал; именно он отправлялся к Провони, а не наоборот... и даже не в какой-нибудь нейтральный пункт где-то посередине между ними. И это было необходимое, разумное решение – у него просто не было выбора.

– Но только никакого апоплексического удара не будет, – заверил Грэм. – Я готов встретиться лицом к лицу с любой неизбежностью. С любыми возможными условиями. Все. – Он повесил трубку. – Знаете, Эпплтон, что меня постоянно преследует? Страх, что могут явиться другие фроликсане, что этот может оказаться лишь первым.

– Больше их не потребуется, – сказал Ник.

– Но если они хотят завоевать Землю...

– Они этого не хотят.

– Но они уже это сделали. В каком-то смысле.

– Но это все. Больше не будет разрушений. Провони уже получил то, что хотел.

– Предположим, им нет дела до Провони и до того, чего он хотел. Предположим...

Один из черных полицейских сказал:

– Сэр, чтобы добраться до Таймс-сквер за сорок минут, мы должны вылететь немедленно. – Он носил эполеты – высокопоставленный пидор.

Недовольно ворча, Грэм подобрал тяжеленное шерстяное пальто и натянул его себе на плечи. Один из полицейских помог ему.

– Этого человека, – сказал Грэм, указывая на Ника, – следует направить в лазарет и обеспечить ему медицинскую помощь. – Он кивнул головой, и двое полицейских угрожающе подступили к Нику; взгляды их были нерешительными и в то же время напряженными.

– Господин Председатель Совета, – начал Ник, – я прошу вас об одном одолжении. Могу я, перед тем как отправиться в лазарет, ненадолго повидаться с Эймосом Айлдом?

– Зачем? – спросил Грэм, направляясь к двери с двумя другими черными полицейскими.

– Я просто хочу поговорить с ним. Взглянуть на него. Попытаться понять все это – все, что случилось с Новыми Людьми, – повидавшись с ним. Увидеть его на его теперешнем уровне...

– Уровне кретина, – отрезал Грэм. – И вы не хотите отправиться со мной на мою встречу с Провони? Вы могли бы стать выразителем желаний... – Он сделал жест. – Барнс говорил, что вы были типичным их представителем.

– Провони знает, чего я хочу – чего хотят все. А у вас с Провони все произойдет очень просто: вы сдадите властные полномочия, а он займет ваше место. Система Государственной гражданской службы будет радикально пересмотрена; многие посты из занимаемых по назначению станут выборными. Для Новых Людей будут устроены лагеря, где они будут счастливы; мы должны обязательно позаботиться о них, помня об их беспомощности. Вот почему я хочу увидеться с Эймосом Айлдом.

– Тогда идите и занимайтесь этим. – Грэм кивнул двум черным полицейским, стоявшим по бокам у Ника. – Вам известно, где Айлд, – отведите его туда; затем, когда он закончит, в лазарет.

– Спасибо, – поблагодарил Ник. Все еще мешкая, Грэм спросил:

– А она правда мертва?

– Да, – кивнул Ник.

– Простите. – Грэм протянул руку для пожатия. Ник не подал ему руки. – Вы были тем, кому я желал смерти, – сказал Грэм. – А теперь... черт побери, теперь это не имеет значения. Что ж, я наконец отделил свою личную жизнь от общественной – моя личная жизнь кончена.

– Вы же сами сказали, – холодно процедил Ник, – что «миллионы таких прошмандовок шастают по этой планете».

– Верно, – каменным голосом выговорил Грэм. – Я действительно так сказал.

И вышел, сопровождаемый двумя охранниками. Дверь, скользнув, захлопнулась за ним.

– Пойдем, – сказал один из двух оставшихся черных пидоров.

– Я пойду так, как меня устраивает, – отозвался Ник; его рука зверски разболелась, а добавились еще и боли в животе. Грэм был прав – ему надо бы как можно скорее отправляться вниз, в лазарет.

Но только после того, как он собственными глазами увидит Эймоса Айлда. Величайшего из умов человечества.

– Вот здесь. – Один из конвоиров указал на дверь, охранявшуюся офидантом ПДР в зеленой униформе. – Отойди, – приказал ему черный пидор.

– Я не уполномочен...

Черный полицейский поднял свой пистолет. Похоже, собираясь его использовать.

– Как скажете, – сдался офидант в зеленом и отошел в сторону. Николас Эпплтон прошел за дверь.

Глава 27

В самой середине комнаты сидел Эймос Айлд, его огромная голова удерживалась в равновесии с помощью воротника с металлическими штырями. Он окружил себя самыми разными предметами: дыроколами, ручками, пресс-папье, линейками, стиральными резинками, листами бумаги, картона, журналами, рефератами... Из журналов он повырывал страницы, скомкал их и разбросал по всей комнате. Сейчас же он что-то рисовал на клочке бумаги.

Ник подошел к нему. Человечки из палочек, огромное кольцо на небе, изображавшее солнце.

– А этим людям нравится солнце? – спросил он у Эймоса Айлда.

– Оно делает их теплыми, – ответил Айлд.

– Поэтому они выходят под его лучи?

– Да. – Теперь Эймос Айлд рисовал на другом клочке – тот ему уже надоел. Получилось что-то похожее на животное.

– Лошадь? – попытался угадать Ник. – Собака? У него четыре ноги – это медведь? Кошка?

– Это я, – ответил Эймос Айлд.

Сердце Ника Эпплтона сжалось от боли.

– У меня есть нора, – сообщил Айлд, рисуя в самом низу коричневым карандашом неровный, сплющенный круг. – Она там. – Он ткнул своим длинным пальцем в сплющенный коричневый круг. – Я забираюсь туда, когда идет дождь. И сохраняю тепло.

– Мы сделаем тебе нору, – пообещал Ник. – Точно как эта.

Улыбаясь, Эймос Айлд скомкал рисунок.

– А кем ты собираешься стать, – спросил Ник, – когда вырастешь?

– Я взрослый, – ответил Айлд.

– Тогда чем же ты занимаешься?

Айлд заколебался. Затем он сказал:

– Я строю всякое. Вот смотрите. – Он встал с пола, голова его угрожающе раскачивалась... «Господи, – ужаснулся Ник, – она же сломает ему позвоночник». Айлд с гордостью показал Нику сооруженную им из линеек и пресс-папье конструкцию.

– Замечательно, – похвалил Ник.

– Если убрать один груз, – сказал Айлд, – все рухнет. – Озорное выражение появилось на его лице. – Я думаю убрать какую-нибудь деталь.

– Но ведь ты не хочешь, чтобы все рухнуло.

Возвышаясь над Ником со своей громадной головой и ее замысловатой поддержкой, Эймос Айлд спросил:

– А вы чем занимаетесь?

– Я нарезчик протектора, – ответил Ник. – На шинах.

– А шина – это такое в скибе, которое все крутится и крутится?

– Верно, – подтвердил Ник. – Скиб на это приземляется. На них, точнее.

– А я смог бы так когда-нибудь? Смог бы я стать... – Айлд замялся.

– Нарезчиком протектора, – терпеливо подсказал Ник. Он чувствовал себя спокойно. – Это очень плохое занятие. Не думаю, что оно понравилось бы тебе.

– Почему?

– Потому что, видишь ли, на шинах есть такие канавки... и ты все углубляешь их – и кажется, что там больше резины, чем на самом деле, – но ведь у того, кто купит такую шину, она может лопнуть. Тогда он попадет в аварию и тоже поранится.

– Вы поранились, – сказал Айлд.

– У меня сломана рука.

– Тогда вам должно быть больно.

– Не так уж. Она парализована. Я еще немного в шоке.

Дверь отворилась, и один из черных полицейских заглянул в комнату – его узкие глаза оценивали ситуацию.

– Ты не принес бы мне таблетку морфина из амбулатории? – попросил его Ник. – Моя рука... – Он указал на нее.

– Ладно, кореш, – отозвался полицейский и прикрыл дверь.

– Должно быть, она действительно очень болит, – сказал Эймос Айлд.

– Не так уж сильно. Пусть тебя это не беспокоит.

– А как вас зовут?

– Мистер Эпплтон. Ник Эпплтон. Зови меня Ник, а я буду звать тебя Эймос.

– Нет, – сказал Эймос Айлд. – Мы пока не настолько хорошо знаем друг друга. Я буду звать вас мистер Эпплтон, а вы зовите меня мистер Айлд. Знаете, мне тридцать четыре года. А в следующем месяце исполнится тридцать пять.

– И вы получите множество подарков, – подхватил Ник.

– Я хочу только одного, – сказал Айлд. – Я хочу... – Он вдруг замолчал. – У меня в голове есть какое-то пустое место. Я хочу, чтобы его там не было. Обычно там не было пустого места.

– Большое Ухо, – спросил Ник. – Вы помните о нем? Как вы его строили?

– О да, – ответил Айлд. – Я это делал. Оно будет слушать каждого, а затем... – он замялся, – мы сможем отправлять людей в лагеря. В лагеря для перемещенных.

– А хорошо ли так делать? – спросил Ник.

– Я... не знаю. – Айлд сжал ладонями виски и зажмурил глаза. – Что такое другие люди? Может быть, и нет никаких других; может, это просто фантазия. Вот вы... может, я вас выдумал. Может быть, я могу заставлять вас делать все, что мне захочется.

– А что вам хочется, чтобы я сделал? – спросил Ник.

– Подхватите меня, – попросил Айлд. – Мне хочется, чтобы меня подхватили... и есть такая игра – вы кружитесь, держа меня за руки. И центробежная сила... – Он запнулся и попробовал по-другому: – Вы делаете так, что я улетаю за горизонт... – Он опять запнулся. – Могли бы вы подхватить меня? – жалобно попросил он, глядя на Ника сверху вниз.

– Я не могу, мистер Айлд, – ответил Ник. – Из-за сломанной руки.

– Все равно благодарю вас, – сказал Эймос Айлд. Задумавшись, он прошаркал к окну комнаты и стал вглядываться в ночное небо. – Звезды, – проговорил он. – Туда летают люди. Мистер Провони отправился туда.

– Да, – подтвердил Ник. – Он безусловно это сделал.

– А мистер Провони хороший человек?

– Он – человек, сделавший то, что необходимо было сделать, – ответил Ник. – Нет, вряд ли он хороший человек – он скверный человек. Но он хотел помочь.

– А это хорошо – помогать?

– Так считает большинство людей, – сказал Ник.

– Мистер Эпплтон, – спросил Эймос Айлд, – а у вас есть мать?

– Нет, она умерла.

– И у меня нет. А у вас есть жена?

– Пожалуй, нет. Уже нет.

– Мистер Эпплтон, а у вас есть подружка?

– Нет, – резко ответил Ник.

– Она умерла?

– Да.

– Совсем недавно?

– Да, – проскрежетал он.

– Вам надо найти себе новую, – сказал Эймос Айлд.

– Правда? – спросил Ник. – Мне так не кажется – по-моему, мне больше никогда не захочется иметь подружку.

– Вам нужна та, которая будет о вас заботиться.

– Та как раз заботилась обо мне. Это убило ее.

– Как прекрасно, – сказал Эймос Айлд.

– Почему? – уставился на него Ник.

– Подумайте только, как сильно она любила вас. Представьте, что кто-нибудь вас так сильно любит. Мне хочется, чтобы кто-нибудь так сильно любил меня.

– Так это важно? – спросил Ник. – Значит, все дело в этом, а не во вторжениях инопланетян, разрушении десяти миллионов превосходнейших мозгов, переходе политической власти – всей власти – от какой-то элитной группы...

– Этого я не понимаю, – сказал Эймос Айлд. – Я знаю только, как это прекрасно, когда кто-то вас так сильно любит. А если кто-то вас так сильно любил, то вы несомненно достойны любви, а значит – очень скоро и другие полюбят вас так же, и вы точно так же будете их любить. Понимаете?

– Кажется, да, – ответил Ник.

– Нет ничего выше этого – когда человек отдает свою жизнь за друга, – сказал Айлд. – Хотел бы я это сделать. – Присев на вращающийся стул, он задумался. – Мистер Эпплтон, – спросил он, – а есть еще такие взрослые, как я?

– В каком смысле как вы? – уклоняясь от ответа, переспросил Ник.

– Которые не могут думать. У кого пустое место вот здесь. – Он приложил ладонь к своему лбу.

– Да, – ответил Ник.

– Полюбил бы меня кто-нибудь из них?

– Да, – кивнул Ник.

Дверь отворилась; за ней стоял черный охранник с таблеткой морфина и бумажным стаканчиком с водой.

– Еще пять минут, кореш, – сказал охранник, – а потом ты отправляешься в лазарет.

– Спасибо, – поблагодарил Ник, тут же принимая таблетку.

– Земляк, тебе и впрямь очень больно, – заметил охранник. – И вид у тебя такой, будто ты вот-вот свалишься. Получится не очень хорошо для этого малыша... – Он сделал паузу и исправился: – Для мистера Айлда, что он это увидит: он разволнуется, а Грэм не хочет, чтобы его будоражили.

– Для них будут устроены лагеря, – сказал Ник. – Где они смогут общаться на своем уровне. А не будут стараться подражать нам.

Охранник что-то проворчал и закрыл за собой дверь.

– А черный – это цвет смерти? – спросил Айлд.

– Да, верно, – кивнул Ник.

– Значит, они – это смерть?

– Да, – сказал Ник. – Но вам они не повредят.

– Я и не боялся, что они повредят мне; я только подумал, что у вас уже сломана рука и что это, возможно, сделали они.

– Это сделала девушка, – сказал Ник. – Маленькая, курносая подвальная крыса. Девушка, за которую я отдал бы жизнь – только бы всего этого не случилось. Но уже слишком поздно.

– Это ваша подружка, которая умерла?

Он кивнул.

Эймос Айлд взял черный карандаш и стал рисовать. Ник смотрел, как появлялись фигурки из палочек. Мужчина, женщина. И черное животное на четырех ногах, напоминавшее овцу. И черное солнце, черный пейзаж с черными домами и скибами.

– Все черное? – спросил Ник. – Почему?

– Не знаю, – ответил Эймос Айлд.

– Разве это хорошо, что все они черные?

Немного помолчав, Эймос Айлд сказал:

– Сейчас. – Он перечеркнул картинку, затем порвал бумагу на полоски, скомкал их и отбросил в сторону. – Я больше не могу думать, – досадливо пожаловался он.

– Но ведь мы же не совсем черные, правда? – спросил Ник. – Ответьте мне, пожалуйста, а потом можете перестать думать.

– Мне кажется, девушка вся черная. И вы отчасти черный – ваша рука, например, и кое-что внутри вас, – но остальное, мне кажется, нет.

– Спасибо, – сказал Ник, поднимаясь и едва не падая от головокружения. – Пожалуй, теперь я лучше пойду к доктору, – выговорил он. – Я еще навещу вас.

– Нет, не навестите, – сказал Эймос Айлд.

– Не навещу? Но почему?

– Потому что вы узнали то, что хотели. Вы хотели, чтобы я нарисовал Землю и показал вам, какого она цвета, особенно – черная ли она. – Айлд взял листок бумаги и нарисовал большой круг – зеленым карандашом. – Она живая, – сказал он. И улыбнулся Нику.

Ник прочел:

– «Пусти – я должен уходить туда, где волнами нарциссы, лилии, где бедный фавн лежит под сонною землей – увенчан век его, – но там все мнится мне: выходит он в росе купаться по утрам и растворяется, как дым, пронзенный пением моим».

– Благодарю вас, – сказал Эймос Айлд.

– За что? – удивился Ник.

– За объяснение. – Он стал рисовать другую картинку. Черным карандашом он нарисовал женщину – горизонтально и под землей. – Там могила, – указал он карандашом. – Куда вы должны пойти. Ваша девушка именно там.

– А она услышит меня? – спросил Ник. – Узнает ли она, что я пришел?

– Да, – сказал Эймос Айлд. – Если вы будете петь. Но вы должны будете петь.

Дверь отворилась, и черный охранник позвал:

– Эй, мистер, пойдем-ка. В лазарет.

Ник медлил.

– А должен ли я принести туда нарциссы и лилии? – спросил он у Эймоса Айлда.

– Да, и запомните, что вам обязательно надо позвать ее по имени.

– Шарлотта, – сказал Ник.

– Да, – кивнул Эймос Айлд.

– Пойдем, – сказал охранник, положив ему руку на плечо и выводя его из комнаты. – Что толку болтать с малышами?

– С «малышами»? – переспросил Ник. – Вы так собираетесь их называть?

– Ну да, мы вроде бы уже так начали. Они ведь как дети.

– Нет, – сказал Ник, – они совсем не как дети. – «Они как пророки и святые, – подумал он. – Предсказатели, старые мудрецы. Но нам придется заботиться о них – сами они справиться не смогут. Они даже не смогут сами вымыться».

– Ну как, сказал он что-нибудь стоящее? – спросил у него охранник.

– Он сказал, что она услышит меня, – ответил Ник. Они добрались до лазарета.

– Проходи внутрь, – указал охранник. – В эту дверь.

– Спасибо, – поблагодарил Ник. И присоединился к уже ожидающим своей очереди мужчинам и женщинам.

– Ну, – заметил черный охранник, – не слишком много.

– Достаточно, – отозвался Ник.

– Какие они жалкие, правда? – спросил охранник. – Я всегда хотел быть Новым Человеком, но теперь... – Он скривился.

– Уходи, – сказал Ник. – Я хочу спокойно подумать.

Одетый в черное охранник зашагал прочь.

– А ваше имя, сэр? – обратилась к Нику сестра, держа наготове ручку.

– Ник Эпплтон, – ответил он. – Я нарезчик протектора. – Он добавил: – И мне нужно подумать. Может быть, если бы я просто где-нибудь лег...

– Свободных коек нет, сэр, – сообщила сестра. – Но ваша рука... – Она осторожно дотронулась до нее. – Мы можем поправить ее.

– Хорошо, – кивнул он. И, прислонившись к ближайшей стенке, стал ждать. А пока ждал, он думал.


Адвокат Гораций Денфельд бодро вошел в приемную канцелярии Председателя Совета Уиллиса Грэма. В руке у него был дипломат, а выражение его лица и даже его походка демонстрировали дальнейшее совершенствование его способности вести дела с позиции силы.

– Будьте любезны, сообщите мистеру Грэму, что я желаю представить ему некоторые дополнительные документы касательно его алиментов и собственности...

Мисс Найт взглянула на него из-за стола и сказала:

– Вы опоздали, консультант.

– Прошу прощения? Вы хотите сказать, что он сейчас занят? Мне придется подождать? – Он сверился со своими наручными часами в бриллиантовой оправе. – Я могу ждать самое большее пятнадцать минут. Будьте любезны уведомить его об этом.

– Его нет, – произнесла мисс Найт, опуская остренький подбородок на переплетенные пальцы – неторопливый, уверенный жест, отмеченный Денфельдом. – Все его личные проблемы – в частности, и ваша с Ирмой... теперь со всем этим покончено.

– Вы имеете в виду, из-за этого вторжения. – Денфельд раздраженно потер ноздрю. – Ну что ж, мы будем преследовать его судебным предписанием, – заявил он, хмурясь и напуская на себя самый свирепый вид. – Куда бы он ни уехал.

– Уиллис Грэм, – сказала мисс Найт, – уехал туда, где его не достанут никакие предписания.

– Вы хотите сказать, что он умер?

– Он просто ушел из нашей жизни. Теперь он вне той Земли, на которой живем мы. Он у своего врага, своего старого врага, – и с тем, кто может стать новым другом. Так, по крайней мере, можно надеяться.

– Мы отыщем его, – пообещал Денфельд.

– Хотите пари? На пятьдесят юксов?

Денфельд заколебался:

– Я...

Мисс Найт вернулась к своей машинке, а затем, на секунду оторвавшись от нее, сказала:

– Всего хорошего, мистер Денфельд.

Денфельд замер у ее стола – что-то привлекло его внимание, и затем он потянулся, чтобы взять это: маленькую пластиковую статуэтку, изображавшую человека в мантии. Какое-то время он держал ее в руках – мисс Найт попыталась не обращать на него внимания, – но он все стоял, ощупывая статуэтку, разглядывая ее внимательно, торжественно. Лицо его приобрело удивленное выражение, словно он ежесекундно подмечал что-то новое в пластиковой фигурке.

– Что это? – спросил он у мисс Найт.

– Статуэтка Бога, – ответила мисс Найт и прервала свое суетливое стрекотание на машинке, разглядывая Денфельда. – У многих такие есть – это же повальное увлечение. Разве вы не видели их раньше?

– А Бог выглядит именно так? – спросил Денфельд.

– Нет, конечно же нет; это ведь только...

– И все же это Бог, – сказал он.

– Ну, вообще-то да. – Она смотрела на него и видела в его взгляде удивление, его сознание сузилось до восприятия одного лишь этого предмета... И тут она поняла: «Ну конечно же, Денфельд – Новый Человек. И я наблюдаю за тем самым процессом – он становится малышом». Встав из-за стола, она попросила:

– Присядьте, пожалуйста, мистер Денфельд. – Она довела его до кушетки и усадила... «Он забыл о своем дипломате, – дошло до нее. – Забыл окончательно и бесповоротно». – Может, мне вам что-нибудь принести? – спросила она, не найдя ничего лучшего и пребывая в затруднении. – Может быть, коки? Или дзиня?

Денфельд глянул на нее широко распахнутыми, полными надежды глазами.

– А можно мне вот это? Чтобы хранить?

– Конечно, – ответила она и почувствовала к нему сострадание. «Еще один из немногих оставшихся Новых Людей дождался своей очереди, – подумала она. – И где теперь его высокомерие? Где оно у остальных?»

– А Бог может летать? – спросил Денфельд. – Может ли Он раскинуть руки и полететь?

– Да, – кивнула она.

– Когда-нибудь... – Он вдруг замолчал. – Мне кажется, все живые существа будут лететь – или бежать – или хотя бы ползти; кто-то быстро пойдет, как в этой жизни, но большинство будут лететь или ползти. Выше и выше. Непрестанно. Даже слизняки и улитки – они поползут очень медленно, но когда-нибудь они это сделают. Все они в конце концов это сделают – не важно, как медленно они будут ползти. Оставляя позади долгий путь – ведь это должно быть сделано. Вы согласны?

– Да, – ответила она. – Очень длинный путь позади.

– Благодарю вас, – сказал Денфельд.

– За что?

– За то, что вы подарили мне Бога.

– Ну хорошо, – сказала она, и стоически принялась за машинку. В то время как Гораций Денфельд все играл и играл с пластиковой статуэткой. С беспредельностью Бога.


home | Лучший друг Бога | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 6
Средний рейтинг 4.8 из 5



Оцените эту книгу