Book: Убийство в старом доме



Убийство в старом доме

Энн Грэнджер

«Убийство в старом доме»

Купить книгу "Убийство в старом доме" Грэнджер Энн

Эту книгу, действие которой разворачивается в прошлом, я посвящаю своим внукам, Уильяму и Джози Халм, которые олицетворяют собой будущее…

Мне хочется поблагодарить всех, кто помог мне в работе над этой книгой. Особое спасибо Кэтрин Ард, Дэвиду Беллу, Джо Барроузу и Джоан Локк.

Глава 1

Элизабет Мартин

Паровоз протяжно выдохнул — словно огромная пожилая леди, ослабившая шнурки на корсете, — и окутал всех и вся клубами едкого дыма и пара. Постепенно дым поднимался над платформой и скапливался под крышей вокзала. Запах напомнил мне детство, кухню и нашу экономку Мэри Ньюлинг, которая поручала мне чистить крутые яйца.

Время от времени дымовая завеса ненадолго развеивалась, и я видела очертания человеческих фигур; они сменяли друг друга, как в «волшебном фонаре». Вот женщина с большим дорожным саквояжем тянет за собой малыша в матросском костюмчике. Потом женщина и малыш исчезли так же внезапно, как появились, зато неподалеку возник мужчина в куртке, ярких клетчатых брюках и цилиндре, лихо заломленном на затылок. Незнакомец смерил меня хищным, оценивающим взглядом; прежде чем его снова скрыло облако черного дыма, я успела понять, что не заслужила его одобрения.

«Не огорчайся, Лиззи Мартин! — велела я себе. — Ты совсем не красотка и одета не модно, зато можешь не опасаться, что попадешь в беду».

И все же мое тщеславие оказалось задето — уж слишком быстро незнакомец меня отверг.

К моему огромному облегчению, дым быстро развеивался, и в следующий раз рядом со мной возникла фигура в форме носильщика. Низкорослый и жилистый человечек неопределенного возраста ухмыльнулся мне и коснулся пальцами своей фуражки. Несомненно, его жест призван был продемонстрировать уважение, однако я невольно подумала, что, незаметно дотрагиваясь пальцами до виска, обычно люди имеют в виду кого-то, кто не совсем нормален, попросту говоря, не в своем уме.

— Взять ваш багаж, мисс?

— У меня всего один саквояж, — как бы оправдываясь за скудость своего багажа, сказала я, — и шляпная картонка.

Не дослушав, носильщик схватил мои вещи и резво зашагал к разделительному барьеру. Я поспешила за ним. Величественный кондуктор забрал у меня билет, и мы с моим спутником вышли в главный вестибюль вокзала.

— Мисс, вас встречают? Может, наймем кеб? — предложил носильщик, испытующе глядя на меня.

— Да, пожалуй, только…

Поздно!

— Следуйте за мной, мисс. Я отведу вас на стоянку.

Миссис Парри прислала мне подробное письмо, в котором выразила сожаление, что встретить меня некому. Зато она дала весьма точные рекомендации, касающиеся того, что можно и чего нельзя делать по прибытии в столицу. Я должна поручить свои пожитки только носильщику, который (следующие слова были подчеркнуты жирной линией) должен быть служащим железнодорожной компании и никем иным. Если я доверю вещи постороннему, то, вероятнее всего, больше их не увижу. Я порадовалась, что выполнила хотя бы одно указание будущей хозяйки.

Второе ее указание — нанять кеб, выбрав лошадь в хорошем состоянии, и заранее договориться с извозчиком о цене. Кроме того, необходимо потребовать, чтобы он вез меня наикратчайшей дорогой. По словам миссис Парри, кебмены иногда ведут себя дерзко и нахально с одинокими дамами; мне ни под каким видом не следует поощрять вольности.

Откуда ни возьмись передо мной появилась стайка оборванных детишек; они стали клянчить милостыню.

— А ну, убирайтесь! — неожиданно свирепо прикрикнул на них мой носильщик. Когда маленькие оборванцы разбежались, свистя и ухмыляясь, мой провожатый обернулся ко мне и предупредил: — Вы с ними поосторожнее! Никогда не доставайте при них кошелек.

— Д-да… конечно, — еле слышно согласилась я. Пусть глядя на меня каждый поймет, что перед ним провинциалка, я себя дурочкой не считала. В моих родных краях тоже водились мелкие воришки.

Пахло дымом, угольной пылью, смазкой, немытым телом и лошадьми. Мы добрались до стоянки, где пассажиров ожидали наемные экипажи, в основном тяжелые, четырехколесные, очень вместительные. Проезжая по мостовой, они производили страшный грохот.

— Такие больше подходят для дамы, которая путешествует одна, — доверительно сообщил мне носильщик. — Двухколесный кабриолет лучше не берите… Куда вам, мисс? — И, не дожидаясь моего ответа, окликнул кого-то: — Иди сюда, Уолли, да побыстрее! Не видишь, что ли, даме нужен кеб!

Извозчик, к которому он обратился, стоял, прислонясь к заду своей лошади, и вдумчиво ел пирог. Закинув в рот последние крошки, он повернулся к нам, и я вздрогнула. Судя по всему, приземистый, мускулистый кебмен однажды столкнулся с чем-то очень тяжелым: нос и уши расплющены, на лице множество шрамов… Сама бы я ни за что не отважилась обратиться к такому субъекту.

Увидев страх в моих глазах, кебмен спросил у меня:

— Мисс, вас испугала моя помятая физиономия? — Он ткнул коротким пальцем в свой искривленный нос. — Это я на ринге заработал! Занимался боксом, а потом все бросил… из-за женщины. Она сказала: «Уолли Слейтер, выбирай! Либо бокс, либо я». Тогда я был еще молодой и глупый, — доверительно продолжал Уолли. — Выбрал ее, и с тех пор она моя любящая жена, а я зарабатываю на жизнь частным извозом! — Он сдавленно хохотнул и хлопнул себя руками по бокам. Его лошадь громко фыркнула.

— Не болтай, Уолли, — укорил его мой носильщик. Видимо, он, как и лошадь, уже много раз слышал историю жизни кебмена. — Мисс, так куда вам ехать?

Я ответила, что мне нужно на Дорсет-сквер, и добавила:

— Это в квартале Марилебон.

— Хорошее место, — заметил Уолли, забирая мой багаж у носильщика.

— Сколько? — быстро спросила я, помня о полученных инструкциях.

Извозчик прищурился, отчего вид у него стал еще более зловещим, и назвал цену. Я покосилась на носильщика; тот ободряюще кивнул. Возможно, это означало, что торговаться не следует, потому что кебмен не запросил лишнего, — не знаю. Может быть, носильщик был в сговоре с извозчиком; во всяком случае, они казались старыми знакомыми.

Мои подозрения укрепились еще больше, когда Уолли Слейтер вдруг сказал:

— Только учтите, мисс, если нам придется долго ждать или сворачивать, чтобы пропустить подводы, с вас еще шесть пенсов.

— Везите меня прямо на место, никуда не сворачивая! — сурово приказала я.

— Вижу, мисс, вы не понимаете! — заметил мистер Слейтер, сразу посерьезнев. — Там, куда мы едем, сейчас расчищают место под строительство нового вокзала. Сносят дома и вывозят мусор. Вокруг стройки все перегорожено. Вот почему приходится объезжать. Разве я не прав? — обратился он к носильщику.

Последний закивал, как китайский болванчик.

— Верно, мисс. Понимаете, в скором времени поезда из центральных графств будут прибывать на собственный вокзал, Сент-Панкрас. Мидлендская железнодорожная компания уже выкупила все дома в округе и выселила оттуда жильцов. Теперь старые дома сносят и расчищают место под строительство… Снесут все, даже церковь!

— Я слышал, ее потом заново отстроят в другом месте, — заметил кебмен.

— А меня другое интересует, — сказал носильщик. — Отстроят ли заново жилье для выселенных людей?

— Только с кладбищем вышла заминка! — мрачно продолжал кебмен. — Они хотели и могилы убрать, даже подкоп сделали — это у них называется «эксперимент». А потом пришлось все бросить, потому что они то и дело натыкались на человеческие останки.

Оба пристально посмотрели на меня, словно желая узнать, как я отношусь к такому омерзительному поступку. Я поняла, что их совместные доводы должны были сломить мое сопротивление.

— Что ж, ладно, — деловито, как мне показалось, ответила я, сунув носильщику монету. Он снова по-своему отсалютовал мне и поспешил прочь.

Прежде чем меня подсадили (точнее, закинули) в кеб, я все же успела кое-как оглядеть лошадь. На мой неопытный глаз она выглядела вполне здоровой, хотя, даже если бы на ее месте оказалась самая жалкая, заезженная кляча во всем Лондоне, менять извозчика было бы уже поздно. Мы тронулись с места.

Должна признаться, мне не терпелось поскорее взглянуть на столицу; и как только мы с грохотом покатили по мостовой, тут же высунулась из окошка. Помимо всего прочего, мне хотелось подышать свежим воздухом, потому что в экипаже, впрочем относительно чистом, было душно и пахло потом. Но вскоре я поняла, что мое желание безрассудно. Шум на улицах стоял оглушительный; нас то и дело обгоняли другие экипажи и кареты. Извозчики кричали друг на друга: «Эй, с дороги!» и «Поберегись!». Мне показалось, что правила ехать по левой стороне не придерживался почти никто. Извозчики, во всяком случае, предпочитали двигаться прямо посреди дороги — часто для того, чтобы обогнать омнибус, который влекли усталые, потные лошади. Насколько я помнила, кебы также должны были уступать дорогу частным экипажам, но и это правило, по-моему, соблюдалось лишь в исключительных случаях.

Однако больше всего изумили меня пешеходы. Рискуя жизнью и здоровьем, они норовили перебежать улицу прямо под колесами проезжающих экипажей, не обращая внимания на брызги грязи и кое-чего похуже. Брызги запачкали бы и меня, если бы я в тот миг по глупости высунула голову наружу. Правда, на улицах работали подметальщики, которые, как могли, старались расчистить дорогу для публики, одетой почище. В целом же мне показалось, что большинство лондонцев привыкли к грязи. Скоро я поняла, что наблюдать за столичной жизнью лучше глядя в окошко экипажа. Мимо пробегали самые разные фигуры, которые я почти не успевала рассмотреть.

В толпе пешеходов сновали разносчики, предлагавшие самый разный товар: от ежедневных газет до лент и спичек. На обочинах стояли лотки и тележки, с которых торговали фруктами и овощами. Резкий запах селедки заставил меня прижать к носу платок, что не помешало мне разглядеть торговку рыбой, сидящую рядом с большой бочкой. И почти сразу я увидела лоток с двумя большими медными кофейниками, источавшими дивный аромат. Здесь продавали горячий кофе в розлив.

Вскоре мы приблизились к месту, где в будущем должен был появиться новый вокзал: навстречу нам стали попадаться бесчисленные подводы, груженные строительным мусором. Подводы сильно затрудняли движение. В экипаж проникла пыль, и я закашлялась. Я сразу поняла, что стройка не пользуется особой любовью горожан. Глядя на скрипучие старые подводы, которые еле тащились по мостовой, пешеходы морщились в досаде, а кебмены отчаянно ругались: им приходилось выстраиваться в очередь, чтобы объехать вереницу подвод по другим улицам. И сами подводы, и то, что на них перевозилось, внушали жалость. Среди битого кирпича и колотой черепицы виднелись обрывки материи, которые когда-то служили занавесками, и клочки дешевых ковров; иногда в куче мусора валялись сломанные стулья или покореженные металлические спинки кроватей. Засохший розовый куст свидетельствовал о попытках какого-то бывшего жильца разводить садик… Словно огромные костлявые пальцы, из мусора торчали сломанные доски, оконные и дверные рамы.

Вдруг мы резко остановились.

«Неужели приехали?» — подумала я.

Видимо, извозчик прочитал мои мысли, потому что окошко в передней стенке открылось, и я увидела физиономию Уолли Слейтера.

— Придется подождать, мисс. Полисмен остановил движение, чтобы пропустить еще одну подводу.

— Полисмен?

— Полицейский, сыщик, пилер[1] — словом, малый, который охраняет закон и порядок. Надо сказать, неплохо они устроились, наши полицейские! Всеми командуют и мешают честным гражданам заниматься своими делами, — презрительно заключил кебмен.

Я отважилась высунуться из окошка, чтобы посмотреть, чем эта подвода отличается от остальных и почему для ее передвижения потребовалось вмешательство полицейского. В ноздри мне угодило новое облачко пыли, и я чихнула. Я уже собиралась снова спрятаться в экипаж, когда из-за поворота справа показалась та самая подвода. Она была точно такая, как остальные, на которых со стройки вывозили мусор, но на ней лежало нечто непонятное, длинное и узкое, накрытое куском просмоленной парусины. Если другие повозки, грохотавшие по мостовой, провожали свистом и презрительными выкриками, то эту встретили в любопытном и тревожном молчании.

Стоявший неподалеку от нас пожилой прохожий стянул с головы кепку.

Экипаж качнуло; я увидела, что мой извозчик спрыгнул со своей скамьи и подошел к плотному человеку в одежде рабочего. Судя по всему, он его знал. Они стали о чем-то перешептываться.

— Что там — несчастный случай? — крикнула я.

Оба повернулись ко мне. Рабочий открыл было рот, но кебмен опередил его:

— Мисс, вам не о чем волноваться.

— Но ведь на той повозке труп! — не сдавалась я. — На строительстве вокзала произошел несчастный случай со смертельным исходом? — Тут я вспомнила рассказ Уолли об «эксперименте». — Или они везут гроб с кладбища?

Уолтер Слейтер, бывший боксер, смотрел на меня ошарашенно и осуждающе. Не знаю, что ему не понравилось больше — мой деловитый тон или мое нездоровое любопытство. Он явно считал, что порядочным молодым леди не положено так вести себя при встрече с покойниками. Наверное, мне следовало бы устроить истерику. Однако я никогда не была плаксой, да и в обморок не падала ни разу в жизни. Мне показалось, что я должна объясниться.

— Мой отец был врачом, — сказала я. — Его часто вызывали, когда происходил несчастный случай на… — Я замялась. Я собиралась сказать «на шахте», но здесь ведь Лондон, а не Дербишир! Что лондонцам известно об угольных шахтах? Поэтому я неловко поправилась: — В разные места!

— Да, мисс, это уж точно, — ответил кебмен.

Но я сразу поняла, что он заметил мою оплошность.

Мысленно отругав себя, я решила помалкивать. Наверное, в столице не приветствуют провинциальную простоту и открытость. Подумать только, я ухитрилась шокировать даже кебмена! Трудно даже представить, какие оплошности я могу допустить, общаясь с представителями высшего общества!

Впрочем, пожилого рабочего наш разговор как будто даже позабавил.

— Бог с вами, мисс, — весело произнес он, обращаясь ко мне. — При чем здесь кладбище? Труп совсем не старый, а почти свеженький.

Слейтер мрачно приказал своему собеседнику прикусить язык. Я же решила: раз кебмен уже заклеймил меня за нездоровый интерес к событию, попробую порасспрашивать еще. В конце концов, семь бед — один ответ.

— Что значит «свеженький»? Значит, в самом деле несчастный случай? — спросила я у рабочего.

— На месте сноса нашли тело женщины, — с удовольствием ответил тот. — Зверское убийство! Ее затащили в один из домов, предназначенных под снос, и запихнули под сломанную кровать. Она уже вся позеленела, как капуста, да и крысы…

Я побледнела. Однако кебмен, видимо, решил, что с нас достаточно малоприятных подробностей, и рявкнул:

— Хватит!

По-моему, он испытал некоторое удовлетворение, увидев, что услышанное сильно подействовало на любопытную пассажирку. Он покосился на меня с многозначительным видом, словно желал сказать: «Вот видите, мисс, это послужит вам хорошим уроком. Нечего совать свой нос в дела, о которых вам знать не положено!»

Меня спас полицейский констебль, который до тех пор перегораживал улицу.

— Поехали! — крикнул он.

Мистер Слейтер вскарабкался на свою скамью, свистнул, и мы покатили дальше.

Подобрав с пола упавшую шляпную картонку, я откинулась на спинку сиденья и попыталась прогнать из памяти ужасные слова пожилого рабочего. Невольно мне вспомнился другой труп, который мне довелось видеть довольно давно. Хотя тот несчастный и не стал жертвой убийства, его тоже увезли с места происшествия на подводе… Да, он не стал жертвой убийства, хотя все зависит от точки зрения. По мнению моего отца, то, что тогда случилось, вполне можно было назвать убийством.

Я гнала прочь страшные воспоминания, но мне невольно подумалось, что подвода с трупом — мрачное предзнаменование. Что меня ждет в Лондоне? Я снова вспомнила об обрывках занавесок на куче битого кирпича и поломанных досок. Куда подевались все те, кто жил в снесенных домах? Получили ли они компенсацию за уничтоженное имущество? Скорее всего, нет. Их выгнали из домов ради торжества прогресса, и то, что осталось после них, внушало непреодолимый ужас.

Лошадь перешла на бодрую рысцу. Я заметила, что экипажей вокруг стало меньше. Мы очутились в более фешенебельной части города. Улицы, по которым мы проезжали, были застроены красивыми домами. Повернув в очередной раз, мы очутились на четырехугольной площади, окруженной особняками, перед которыми приветливо зеленели лужайки. Мы как будто вырвались из столичной кутерьмы в другой, более спокойный мир.

Перед одним из особняков мы остановились. Мистер Слейтер распахнул дверцу и помог мне спуститься.



— Вам ведь сюда? — спросил он, словно боялся, что я дала ему неверные указания. — Очень красивый дом. Если когда-нибудь наживу состояние, что вряд ли возможно, поселюсь в таком же. Но, как я уже сказал, это маловероятно, — философски продолжал мой извозчик. Его лошадь, словно в ответ на его слова, презрительно фыркнула. — Чем же вы здесь будете заниматься? — осведомился мистер Слейтер.

Миссис Парри ведь предупреждала меня! Вот оно — лондонский кебмен пристает к одинокой пассажирке! Я открыла было рот, собираясь сказать, что мои дела его не касаются, но заметила в его глазах лукавые огоньки и неожиданно для себя вместо отповеди расхохоталась:

— Я буду компаньонкой хозяйки дома, мистер Слейтер.

Уолли в ответ оскалил желтые зубы, а его лошадь нетерпеливо затопала по булыжникам, высекая искры.

— Надеюсь, вам понравится, — мрачно произнес кебмен.

— Спасибо, мистер Слейтер. Будьте любезны, снимите, пожалуйста, мои вещи.

— Какая вы вежливая! — заметил он. — Видать, получили отличное воспитание. И характер у вас, судя по всему, хороший, хоть вы и интересуетесь покойниками… Знаете что? — вдруг спросил он. — Вы редкая птица, вот вы кто. Такое мое мнение. Вы редкая птица!

Подхватив мои вещи, он потопал к парадной двери, где взял дверной молоток и громко постучал.

Когда за дверью послышались шаги, кебмен неожиданно обернулся ко мне и добавил хриплым шепотом:

— Мисс, сдается мне, в Лондоне у вас никого нет. Если вам понадобится помощь, пошлите весточку Уолли Слейтеру на стоянку при вокзале Кингс-Кросс. Ее любой передаст.

Его предложение безмерно удивило меня, но я ничего не ответила и даже не спросила, чем оно вызвано, потому что дверь открылась.

Глава 2

На пороге стоял дворецкий, поразивший меня своей холодной невозмутимостью. Услышав, кто я такая, он молча смерил выразительным взглядом мое простое дорожное платье и практичные башмаки на шнуровке, а затем кивком указал на холл, где мне следовало ожидать, пока он расплатится с кебменом.

Из дома я их не видела, зато слышала, как Уолли Слейтер весело воскликнул:

— Сойдет!

Хлопнула дверца, Уолли свистнул, и четырехколесный экипаж загрохотал по мостовой. Я поняла: хотя и пробыла в Лондоне совсем недолго, не успела завести себе друга — и уже рассталась с ним.

Оставшись ненадолго одна, я огляделась по сторонам. Меня переполняло любопытство. Мои познания в области внутреннего убранства особняков были весьма ограниченными, но я поняла, что дом миссис Парри обставлен дорого и по последней моде. Пол устилали дорогие персидские ковры. У себя дома я долго экономила, прежде чем смогла заменить вытершийся ковер в гостиной, и была рада куда более скромному изделию. На резных жардиньерках стояли горшки с самыми разными комнатными растениями. Стены были увешаны картинами; на мой взгляд, не слишком хороню сочетавшиеся друг с другом: овцы с шотландского высокогорья перемежались акварельными изображениями итальянских озер. Сильно пахло воском и цветочной ароматической смесью. Подняв голову, я заметила на стене газовый рожок — последнюю новинку. Дома мы зажигали свечи и масляные лампы… В углу с достоинством тикали ходики.

— Будьте добры, мисс, следуйте за мной! — Вернувшийся дворецкий по-прежнему смотрел на меня без всякого выражения. — Миссис Парри примет вас в малой гостиной.

Его слова звучали необычайно величественно. Устав после долгого пути, я испытывала нечто похожее на благоговейный страх.

Позже я много раз поднималась и спускалась по этой лестнице и поняла, что она не слишком высока или крута, но в день приезда на Дорсет-сквер, идя наверх следом за дворецким, я вообразила, что она просто бесконечна.

Дворецкий не спешил, и я успела его нагнать, пытаясь приноровиться к его шагам, удивляясь тому, как он медленно ходит. Может быть, неспешная поступь свидетельствует о его важном положении? Или он замедляет шаги нарочно, чтобы дать мне возможность оглядеться и проникнуться духом дома?

Мой багаж он оставил внизу; какими жалкими и потертыми казались сверху саквояж и шляпная картонка! Я смущенно отвела от них взгляд.

На лестнице тоже висели картины. Некоторые из них мне даже понравились — это были довольно искусно написанные итальянские пейзажи. К сожалению, как и внизу, они висели вперемежку с изображениями шотландского высокогорья: заснеженные вершины, покрытые сизой дымкой, и стада овец. Никаких фамильных портретов… Может быть, они висят в другом месте?

Второй этаж также украшали жардиньерки, из которых тянули свои листья растения. Кроме того, я увидела бронзовую статую ростом с меня. Юноша в тюрбане изящно держал на вытянутой руке канделябр. Невидящие глаза статуи смотрели прямо на меня, полные губы изогнулись в благожелательной улыбке. Я мысленно поблагодарила за это бронзового юношу.

Замысел дворецкого принес печальные плоды; к тому времени, как мы добрались до малой гостиной, мне не то чтобы захотелось бежать из дома на Дорсет-сквер — бежать мне, собственно говоря, было некуда, — я преисполнилась самыми дурными предчувствиями.

Едва войдя в гостиную, я услышала шорох. Мне навстречу поспешила невысокая, очень полная и очень живая женщина и тепло меня обняла:

— Вот и вы, дорогая Элизабет! Как вы доехали? В поезде, надеюсь, было достаточно чисто? Ох уж эти паровозы! В поездах то запачкаешься сажей, то искра прожжет дыру в платье! — Она встревоженно оглядела меня с головы до ног, словно ища дыры или грязные пятна.

Миссис Парри оказалась намного моложе, чем я ее себе представляла; на вид ей можно было дать лет сорок с небольшим. Зная, что ее муж — ровесник моего отца, я ожидала, что его вдова окажется престарелой дамой. Кожа у нее была сливочная, очень гладкая, без единой морщинки, словно у девушки, прожившей всю жизнь в деревне. Каштановые волосы были расчесаны на прямой пробор и убраны под небольшой кружевной чепец.

Ее платье явно шила настоящая мастерица. В целом миссис Парри производила довольно приятное впечатление и казалась славной женщиной.

— Я добралась благополучно, мадам. Благодарю вас за заботу.

Дурное предчувствие, овладевшее мной на лестнице, постепенно проходило. Однако мне стало казаться, будто я попала в западню.

Гостиная, как и прочие помещения в доме, которые я успела осмотреть, была так же тесно заставлена мебелью и безделушками и увешана картинами. Стоял погожий майский денек; хотя на улице было свежо, холода уже прошли. И все же в камине потрескивали угольки, отчего в комнате, на мой вкус, было душновато. Так как я привыкла на всем экономить и вопрос, растапливать ли камин, служил для меня поводом для долгого рассуждения — вначале определялась температура на улице и вероятность промерзнуть в доме до костей, — такая жара показалась мне расточительной. И все же смотреть на огонь в камине приятно. Невольно я задумалась, где добыли тот уголь, который сейчас согревает нас. Может быть, по какому-нибудь капризу судьбы уголь, как и я, приехал сюда из Дербишира?

— Сначала выпьем чаю, — объявила миссис Парри, подводя меня к креслу. — Я велела Симмсу подавать чай, как только вы приедете. Должно быть, вы ужасно проголодались… К сожалению, ужинать мы будем только в восемь. Вы подождете до восьми? — Она смерила меня пытливым взглядом. — Может быть, попросить Симмса подать вам, кроме пирога, что-нибудь посущественнее — например, пару яиц, сваренных в мешочек?

Я заверила ее, что вполне способна подождать до восьми и легко обойдусь куском пирога.

Мне показалось, мои слова не убедили миссис Парри. Во всяком случае, она очень приободрилась, когда вернулся дворецкий, и даже захлопала пухленькими ручками. Поднос оказался громадным; помимо чашек и прочего, на нем стояли блюда с пирогами двух видов: ореховым и бисквитным — и еще одно блюдо, накрытое серебряной крышкой. Симмс, на чьем лице по-прежнему не дрогнул ни один мускул, ловко и быстро поставил поднос на стол и снял крышку с третьего блюда. На нем высилась гора пышек, сочащихся маслом.

— Ничего особенного, — доверительно сообщила мне миссис Парри. — Но ведь вы с дороги, поэтому, наверное, сейчас готовы ко всему!

Я решила, что в доме миссис Парри точно не буду голодать. Видимо, завтраки, обеды, полдники и ужины играли большую роль в распорядке дня миссис Парри. То и дело упрашивая меня не стесняться, она сама отдавала должное пирогам и пышкам. Ей все время приходилось стирать с подбородка струйки расплавленного масла. Наконец, она с довольным вздохом откинулась на спинку стула, и я поняла, что она собирается перейти к делу.

— Итак, Элизабет, поскольку вы — крестница моего покойного мужа, вы скорее родственница, чем платная компаньонка, как… — На долю секунды она замялась, а затем продолжала как ни в чем не бывало: — Как некоторые молодые особы.

Мне показалось, что она собиралась сказать что-то другое. Интересно что? Наверное, здравый смысл велел ей пока утаить от меня кое-что — во всяком случае, в первое время. Зато я воспользовалась случаем, чтобы выразить ей свою искреннюю благодарность. В конце концов, она предложила мне крышу над головой как раз в такое время, когда положение мое стало отчаянным.

— Что вы, что вы, дорогая моя! — ответила миссис Парри, похлопав меня по руке. — Меньшего я не могла для вас сделать. Мистер Парри всегда хорошо отзывался о вашем покойном папеньке — хотя и жалел, что ему недостает умения зарабатывать деньги. Он очень сокрушался, что ваш батюшка предпочел поселиться в отдаленном уголке страны, что мешало ему навестить друга…

Я не поняла, что она имеет в виду — то ли мой отец должен был приехать в гости к мистеру Парри, то ли сам мистер Парри должен был приехать в гости к моему отцу. Кроме того, мне вовсе не казалось, что Дербишир находится так далеко от Лондона. Просто дела не оставляли мистеру Парри времени для путешествий, как и у моего отца не было времени для поездок в гости из-за того, что его то и дело вызывали к больным. Со слов отца я знала, что мистер Парри сколотил себе приличное состояние на импорте тканей из самых отдаленных уголков Земли. Кроме того, впоследствии он весьма выгодно вложил свои деньги в различные предприятия. Одним словом, его вдова была женщиной вполне обеспеченной.

Миссис Парри продолжала:

— Я долго думала, как вам лучше ко мне обращаться, и решила, что вам стоит называть меня «тетя Парри»! — Она просияла.

Я смутилась, но поблагодарила ее.

— Естественно, — продолжала она, — вы будете жить в моем доме на положении родственницы. Но вам надо прилично выглядеть: следовательно, нужны будут деньги на булавки. Кроме того, вы будете исполнять обязанности моей компаньонки… У вас, дорогая моя, кажется, нет собственных средств? — сочувственно осведомилась она.

В ответ я лишь покачала головой.

— Как вы посмотрите на то, что будете получать… — она окинула меня опытным взглядом, — сорок фунтов в год?

Я подумала, что сорок фунтов — сумма совсем небольшая, но мне ведь не надо будет платить за еду и жилье. Наверное, я как-нибудь продержусь, если буду немного экономить. Хотя, если мне «надо прилично выглядеть», экономить придется буквально на всем.

Я снова поблагодарила ее и немного испуганно спросила, в чем заключаются мои обязанности.

Миссис Парри ответила довольно неопределенно:

— Читать мне, быть четвертой в висте… Вы играете в вист? — Она подалась вперед в ожидании моего ответа.

— Правила я знаю, — осторожно ответила я.

— Отлично, отлично! Я читала ваши письма ко мне и знаю, что у вас хороший почерк. Мне нужно, чтобы кто-то писал за меня письма — своего рода секретарь. Я нахожу переписку весьма утомительным занятием. Кроме того, вы будете при необходимости сопровождать меня в гости, принимать вместе со мной гостей дома, выполнять прочие мелкие поручения… и так далее.

Миссис Парри умолкла и плотоядно посмотрела на последний кусок бисквитного пирога. В ней как будто происходила внутренняя борьба.

Я сообразила, что мне придется отрабатывать каждый фунт из обещанных сорока… Похоже, времени на себя у меня совсем не останется.

— И еще мы с вами будем беседовать, — неожиданно продолжала миссис Парри. — Элизабет, надеюсь, вы хорошая собеседница.

Хотя ее слова лишили меня дара речи, я кивнула — как надеялась, вполне убедительно.

— А теперь, по-моему, вам необходимо отдохнуть. Скорее всего, ваши платья безнадежно помялись в дорожных сундуках… Есть ли у вас платье, которое Ньюджент успеет отгладить до ужина? Я передам ей, чтобы она зашла в вашу комнату и немедленно взяла его.

— К ужину ожидаются гости, миссис… тетя Парри? — забеспокоилась я, помня о скудном содержимом моего единственного саквояжа.

— Сегодня вторник, — ответила миссис Парри. — Значит, к нам придет доктор Тиббет. По вторникам и четвергам милый доктор всегда ужинает здесь. Он — доктор богословия, а не медицины, как ваш батюшка. Очень, очень достойный джентльмен! Фрэнк еще в Лондоне, так что он тоже будет. Он знает, что я не люблю, когда по вторникам и четвергам он ужинает со своими друзьями. Бедный мальчик! Видите ли, он служит в министерстве иностранных дел.

— Я не… То есть Фрэнк ваш сын, тетя Парри? Простите мне мое невежество.

— Что вы, дорогая! Фрэнк — мой племянник, сын моей несчастной сестры Люси. Она вышла за майора Картертона, страдавшего прискорбным пристрастием к азартным играм… Фрэнк, как и вы, остался без гроша. Впрочем, как я говорила, он служит в министерстве иностранных дел; поговаривают, что скоро его пошлют за границу. Если так, надеюсь, он поедет в такие края, где не слишком жарко, не слишком холодно и не слишком опасно. Кроме того, в дальних странах очень странно питаются… едят всякую гадость с совершенно отвратительными приправами! Пока Фрэнк в Лондоне, он живет у меня; здесь он хотя бы может насладиться всеми преимуществами добротной английской кухни!

Тетя Парри тяжело вздохнула и, уступив искушению, положила себе на тарелку последний кусок бисквита.

Дворецкий Симмс, успевший вернуться во время ее последней тирады, обратился ко мне:

— Мисс, будьте так любезны, следуйте за мной.

Мы поднялись еще на этаж, прошли по коридору, и Симмс указал на дверь:

— Ваша комната, мисс.

С этими словами он удалился. Я толкнула дверь и увидела в комнате остролицую женщину в мрачном темно-сером, хотя и хорошо сшитом платье. До моего прихода она успела достать из саквояжа мои скромные наряды и все их разложила на кровати. Когда я вошла, она выпрямилась и развернулась ко мне:

— Я Ньюджент, мисс, горничная миссис Парри.

— Благодарю вас, Ньюджент, — сказала я, — за то, что вы распаковали мои вещи. Вы очень добры.

Должна признаться, ее услужливость меня ужасно смутила. Вряд ли Ньюджент не заметила штопку на моих чулках, прожженное пятно на платье — я как-то раз неосторожно обернулась у камина и прожгла юбку. Я уже не говорю о том, что мне пришлось распороть старое клетчатое платье, вывернуть материю наизнанку и немного перешить его, чтобы оно прослужило еще немного… Впрочем, если даже Ньюджент сочла мой гардероб скудным и поношенным, она не подала виду.

— Погладить это платье, мисс? — Она встряхнула мое лучшее платье, которое я надеялась приберечь для особых случаев.

— Да, пожалуйста, — кротко ответила я.

Ньюджент вышла, перебросив платье через руку. На дне саквояжа она оставила несколько моих личных вещей. Я достала щетку для волос, гребень, зеркальце с ручкой слоновой кости и расставила их на старомодном туалетном столике. По моим предположениям, столик был сработан в середине прошлого века. Изначально он был красивым, с инкрустацией, но в узоре, изображавшем рог изобилия, недоставало нескольких деталей. Наверное, его поставили в комнату компаньонки именно потому, что он устарел и обветшал…

В последнюю очередь я достала из саквояжа черную лакированную шкатулку, в которой лежали мои немногочисленные украшения, которые едва ли можно было назвать настоящими драгоценностями. У меня было только янтарное ожерелье и колечко с рубином; и то и другое раньше принадлежало моей матери.

В шкатулке лежал и мамин портрет; я взяла его в руки. Небольшая акварель в черной овальной бархатной рамке размером примерно шесть дюймов в длину на четыре в ширину. Наверное, отец распорядился вставить мамин портрет в такую рамку после ее смерти. Раньше он висел над отцовской кроватью.

Сама я почти не помнила матери. Уже не впервые я задумалась над тем, похожа ли на нее. Если верить художнику, глаза у нее были серо-голубыми, а у меня они серые. Волосы у мамы каштановые, мои немного темнее. Мэри Ньюлинг, наша экономка, говорила мне, что отец «так никогда и не оправился после потери милой женушки». Я склонна была ей верить. Отец обладал ровным характером и был человеком добродушным, но я всегда чувствовала, что за его улыбкой прячется глубокая печаль.



Портрет я положила на туалетный столик. Пусть полежит до тех времен, когда я смогу повесить его на стену.

В моей комнате тоже висело множество картин — как и во всем доме. Хорошо, что здесь я хотя бы не увидела длинношерстных шотландских овец, которые таращили глаза из багровой дымки. Зато здесь было больше итальянских пейзажей. На одной особенно безвкусной картине маслом изображалась плакальщица, закутанная в толстую ткань. Фигуру плакальщицы окружали поникшие деревья и какие-то прямоугольники, похожие на надгробные плиты. Я решила при первой возможности снять картину со стены и спрятать.

Откинув крышку лакированной шкатулки, я разыскала среди своих немногочисленных сокровищ кусочек серого сланца. Он служил мне талисманом, который подарили мне очень давно — на счастье. Сланец был в своем роде уникальным: на его поверхности отпечатались точные очертания крошечного листа папоротника. Я достала талисман, повертела так и сяк, чтобы на него упал свет, а потом осторожно положила назад. Отныне мне самой нужно будет преодолевать все преграды. И первой из них станет сегодняшний вечер, когда я познакомлюсь с остальными обитателями дома.

Я вздохнула. Я так объелась пирогами и пышками, что не представляла, как в меня влезет хотя бы еще кусочек чего-нибудь съестного. Дома мы питались старомодно, и самая плотная трапеза у нас устраивалась днем. Такой распорядок подходил отцу, который по утрам принимал пациентов в своем кабинете, а после обеда навещал больных, прикованных к постели, и часто возвращался очень поздно. Ужинали мы легко — как правило, поджаренным хлебом. Зимой Мэри Ньюлинг готовила наваристый мясной бульон с кореньями. Вот почему меня ужасала мысль о «добротной английской кухне», ожидавшей меня в восемь вечера.

Кроме того, я боялась, что даже в своем лучшем платье покажусь домочадцам миссис Парри деревенщиной. Впрочем, я еще носила полутраур по отцу, что, безусловно, давало мне право не стремиться быть похожей на картинку из модного журнала.


Волосы я скрутила простым узлом, надела платье, которое замечательно выгладила Ньюджент, на плечи накинула шаль из ноттингемских кружев и в начале восьмого спустилась вниз. К добру или к худу, мне придется жить дальше.

Хотя я спустилась раньше времени, общество было уже в сборе.

Я нашла всех в большой гостиной — она оказалась гораздо просторнее малой, в которой меня принимала тетя Парри, но тоже была премило обставлена. В мраморном камине пылал огонь.

Тетя Парри бурно приветствовала меня. Цвет ее наряда Мэри Ньюлинг наверняка определила бы как «вырвиглаз». Шелковое платье было самого модного оттенка — пурпурного. Кружевной чепец она сняла, а каштановые волосы были уложены в сложную прическу — Ньюджент пришлось потрудиться! Над висками лежали толстые валики из волос, похожие на колбаски; к ним Ньюджент приколола фальшивые локоны. В ушах тети Парри красовались серьги с крупными зелеными камнями. Ожерелье из таких же камней украшало ее шею; на руках я заметила несколько браслетов. Я надеялась, что ее украшения из страз, и подумала, что по-другому и быть не может. Если все эти изумруды настоящие, пожалуй, столько нет даже у индийского раджи.

У камина стояли два джентльмена. Когда я вошла, они были увлечены разговором, однако оба тут же обернулись посмотреть на меня. Тот, что постарше, стоящий справа, поставил ногу на медную решетку, а правую руку положил на каминную полку, которую украшала бархатная «дорожка» с кружевами.

Тот, что помоложе, слева, зеркально отражал позу своего собеседника.

Невозможно было не сравнить их с парой фарфоровых спаниелей, стоящих за ними на каминной полке. Правый собеседник что-то доказывал, а левый внимательно слушал. Но оба сразу смолкли, когда тетя Парри представила меня им со словами:

— А это Элизабет Мартин, которая приехала, чтобы составить мне компанию. Она — крестница мистера Парри; ее покойный отец и Джосая были друзьями детства.

Переменив позу, джентльмены перестали казаться похожими друг на друга. Пожилому на вид можно было дать лет шестьдесят; я решила, что он и есть доктор Тиббет. Его густые серебристые волосы завивались над воротником сюртука; густая шевелюра и пышные бакенбарды придавали ему сходство с величественным львом. Он был одет в строгий черный костюм, и я вспомнила, что он — доктор богословия.

Следовательно, второй джентльмен — Фрэнк Картертон, восходящая звезда министерства иностранных дел. Я невольно подумала: несмотря на утверждение миссис Парри, что Фрэнк, как и я, после смерти родителей остался без гроша, положение наше сейчас весьма различно.

Я всецело завишу от милосердия миссис Парри, которая наняла меня компаньонкой. Фрэнк сумел сделать неплохую карьеру. Наверное, тетушка положила ему щедрое содержание. Он был одет в хорошо сшитую черную визитку и парчовый жилет экзотического вида. Черный шелковый шейный платок был повязан по-богемному затейливо. Волосы у него вились — я решила, что не без помощи щипцов для завивки. Вне всяких сомнений, Фрэнка Картертона можно было назвать красивым молодым человеком. Он быстро окинул меня взглядом, пробудив неприятные воспоминания о зеваке на вокзале, который ненадолго показался из-за дымовой завесы и наградил меня столь же презрительным взглядом. Воспоминание невольно настроило меня против Фрэнка. Кроме того, я терпеть не могла щеголей.

Рассмотрев меня с головы до ног, доктор Тиббет произнес:

— Надеюсь, мисс Мартин, вы — добрая молодая христианка.

— Да, сэр, стараюсь по мере возможности.

Фрэнк Картертон прикрыл рот рукой и отвернулся.

— Строгие принципы, мисс Мартин, строгие принципы — вот что способно поддержать нас в час испытаний… Кажется, вы недавно потеряли отца? Надеюсь, вы оценили добросердечие миссис Парри, которая предложила вам поселиться в столь уютном доме.

Я действительно оценила ее добросердечие и уже сказала ей об этом, поэтому ответила просто:

— Да, конечно!

Мои слова, видимо, прозвучали резче, чем мне хотелось бы. Фрэнк Картертон изумленно поднял брови и посмотрел на меня еще раз более пристально.

— …А также смирение! — сурово продолжал доктор Тиббет.

— Фрэнк, расскажи, чем ты сегодня занимался, — явно желая перевести разговор на другую тему, вмешалась миссис Парри.

— Усиленно трудился за столом, тетя Джулия. Испортил огромное количество бумаги и извел целую бочку чернил.

— Я не сомневаюсь в том, что ты усердно трудишься. Но, пожалуйста, не позволяй никому злоупотреблять твоей работоспособностью!

— Тетя, моя работа едва ли требует больших усилий. Я пишу служебную записку и посылаю ее в соседний отдел. Там сочиняют ответ и пересылают его мне… Так мы обмениваемся записками целыми днями, как будто играем в фанты. Самое смешное то, что отделы находятся рядом и любому клерку достаточно встать из-за стола и просунуть голову в дверь соседней комнаты, чтобы сделать запрос. Но в правительстве дела делаются не так. Кстати, у меня действительно есть новость, — пожалуй, слишком небрежно продолжал Фрэнк.

«Ага! — подумала я. — Что бы это ни была за новость, его тетке она не понравится».

— Как я уже сообщил доктору Тиббету, сегодня мне сказали, что скоро меня пошлют в Санкт-Петербург, где я буду служить в посольстве.

— В Россию! — вскричала миссис Парри. Пурпурный шелк зашуршал, зеленые серьги в ушах запрыгали, на них отразился свет, как и на браслетах, когда она воздела вверх свои пухлые белые ручки. Ее жест мог бы показаться наигранным, если бы не было так очевидно, что ужас ее неподделен. — Не может быть! Там ужасный климат, там много месяцев лежит снег, в окрестностях полно волков, медведей и отчаянных казаков, вроде тех, кто резал наших солдат в Крыму. Крестьяне неотесанные и вечно пьяные, там распространены болезни… Как там можно жить?

Картертон склонился над теткой и принялся ее утешать:

— Я сделаю все возможное, чтобы не заболеть и не угодить в неприятности. Не волнуйтесь, тетя, я искренне полагаю, что устроюсь там неплохо. Санкт-Петербург — красивый город; там есть театры и устраиваются балы. С крестьянами я общаться не собираюсь, ну а русские дворяне — люди вполне цивилизованные. Мне сказали, что они там все до одного превосходно говорят по-французски.

Миссис Парри была безутешна. Хотя доктор Тиббет пытался поддержать Фрэнка, она по-прежнему оплакивала судьбу племянника. Тут появился Симмс и объявил, что ужин подан. Доктор Тиббет предложил руку миссис Парри; волей-неволей мне пришлось принять руку, предложенную Фрэнком.

— Смешной старикашка, правда? — шепнул Фрэнк, кивая в спину Тиббету, который впереди нас вел к столу миссис Парри. — Ужинает у нас дважды в неделю, еще два дня играет в вист — и часто находит какой-то предлог, чтобы заехать в гости и в другие дни. Надеюсь, вы догадываетесь, что это значит?

— Он друг миссис Парри, — буркнула я, жалея, что он злословит, особенно теперь, когда нас легко могут подслушать.

— Да не бойтесь вы! — ответил мой спутник, словно прочитав мои мысли. — Старина Тиббет никогда не слышит никого, кроме самого себя. По-моему, он ухаживает за тетей Джулией. Желаю ему удачи!

Фрэнк хихикнул, а я совершенно не понимала, что в этом смешного.

— Когда вы уезжаете в Россию, мистер Картертон?

Мой спутник досадливо поморщился:

— Надеюсь, еще не скоро… Извините, если я вас обидел! Я надеялся, что вы окажетесь гораздо лучше Мэдди. Когда вы чуть не откусили Тиббету голову в ответ на его слова, мои надежды возросли. Пожалуйста, мисс Мартин, не разочаровывайте меня! — При этом он закатил глаза, скорчив шутовскую мину.

Его слова не развеселили, а заинтриговали меня. Кто такая Мэдди?

К сожалению, мой вопрос созрел, когда мы уже добрались до столовой. Пришлось его отложить для более подходящего момента.

Вскоре стало очевидно, что говорит за столом только один человек — доктор Тиббет. Звучным, гулким голосом он изложил нам свое мнение по всем злободневным вопросам. Фрэнк, однако, время от времени вставлял короткие замечания. Их оказалось как раз достаточно, чтобы доктор Тиббет не умолкал. Миссис Парри внимала каждому слову доктора богословия с восхищенным почтением. Вспомнив слова Фрэнка о том, что почтенный джентльмен ужинает здесь дважды в неделю и часто приезжает в гости, я приуныла. Поскольку миссис Парри выразила надежду, что я — хорошая собеседница, я воспользовалась первой предложенной мне возможностью, чтобы самой вступить в беседу, и спросила доктора Тиббета, находится ли его приход неподалеку отсюда.

Оказалось, что доктор Тиббет, хоть и был посвящен в духовный сан, никогда не был приходским священником — кроме краткого пребывания на посту викария в молодые годы. Почти всю жизнь он проработал школьным учителем и директором частной школы. Я решила, что он поступил благоразумно, ведь сделать карьеру на духовном поприще трудно, если у тебя нет влиятельного покровителя. Приходской священник живет лишь на то, что жертвуют его прихожане. Часто его положение немногим лучше, чем положение бедной родственницы вроде меня. Зато директор в хорошей школе — пост почетный, требующий к себе уважения, да и жалованье вполне достойное. Вот где он научился так гладко и властно говорить! Даже к нам он обращался как к своим ученикам.

За то, что я посмела прервать его плавную речь, доктор решил поставить меня на место:

— Надеюсь, мисс Мартин, вы приспособитесь к порядкам этого дома и не обманете ожиданий миссис Парри.

— Постараюсь, — ответила я.

— Вам следует знать, — продолжал доктор Тиббет, бросив на меня свирепый взгляд, — что нашу дорогую хозяйку однажды уже постигло жестокое разочарование.

Я встревожилась и попыталась вспомнить, что же такого я натворила за свое недолгое пребывание в Лондоне. Чем я успела обидеть мою благодетельницу?

Фрэнк развеял мои страхи, пояснив:

— Доктор Тиббет имеет в виду не вас, мисс Мартин!

Миссис Парри ужасно сконфузилась. Она отложила в сторону вилку, с помощью которой увлеченно поглощала тюрбо, и с достоинством промокнула губы салфеткой.

— К сожалению, я еще не рассказывала мисс Мартин о постигшем меня ужасном огорчении. Решила, что лучше завтра…

— Вот как! — воскликнул доктор Тиббет, нисколько не смутившись своей бестактности. — Неприятные объяснения лучше не откладывать на потом.

— Д-да, в самом деле, — запинаясь, пробормотала миссис Парри.

Фрэнк решил вмешаться и объяснить мне, в чем дело. По выражению его лица я поняла, что самодовольство доктора Тиббета его изрядно раздражает.

— Видите ли, — обратился он ко мне, — никакой тайны здесь нет. И вообще не произошло ничего особенно страшного. Вот как было дело, мисс Мартин. До вас у тети Джулии была другая компаньонка. Ее звали Мэдди Хексем.

— Мисс Маделин Хексем, — раздраженно уточнил доктор Тиббет, видимо обидевшись на Фрэнка из-за того, что тот его перебил. — Молодая особа из провинции — откуда-то с севера, как и вы, мисс Мартин.

— У нее были превосходные рекомендации! — довольно театрально, на мой взгляд, воскликнула миссис Парри. — Она служила у приятельницы миссис Беллинг!

— Однако, — продолжал доктор Тиббет, не сводя с меня сурового взгляда, — она не привыкла к Лондону. Неумение приспособиться к жизни в большом городе и его соблазнам наложилось на ее достойную сожаления слабохарактерность и, не скрою, лживость! Не сомневаюсь, свои превосходные рекомендации она также добыла обманным путем. Она все время притворялась, мадам! Притворялась!

— Суть дела в том, — громко перебил его Фрэнк, — что мисс Хексем неожиданно пропала из дома, ни словом не обмолвившись, что уезжает. С тех пор ее никто не видел. Она ничего с собой не взяла, и вначале мы все подумали, что она стала жертвой несчастного случая. Мы сообщили о ее исчезновении в полицию. Не могу сказать, что полицейские очень старались разыскать ее… Однако вскоре оказалось, что нам вовсе не нужно было волноваться за нее…

— Она написала нам, — объяснила миссис Парри. — Дней через десять я получила от нее письмо. Не длинное, но вполне достаточное, чтобы… не скажу, что мы успокоились, но, во всяком случае, поняли, что произошло. Я очень удивилась. Хорошо, что она хотя бы разъяснила нам, почему она исчезла!

— Что же здесь хорошего, мадам? — возразил доктор Тиббет, злорадно потирая руки. — Она впала в грех и невоздержанность, вот что мы узнали из ее письма!

— Сбежала с мужчиной, — перевел Фрэнк.

— Она написала, что ей очень жаль доставлять мне неудобство, — с грустью произнесла миссис Парри. — Она не взяла с собой ни своих пожитков, ни платьев, поскольку, если бы кто-то увидел, как она выходит из дому с саквояжем, неизбежно последовали бы вопросы. В конце письма она просила меня распорядиться ее вещами, как я сочту нужным.

— Никакого понятия об ответственности, — с чувством произнес доктор Тиббет. — Распущенность нравов, мадам, распущенность нравов, весьма прискорбное, хотя и обычное среди нынешней молодежи явление!

— Когда это случилось? — отважилась я спросить.

— Примерно шесть или восемь недель назад, — ответил Фрэнк. — Нет, пожалуй, с ее бегства прошло месяца два. Должен признаться, тогда я тоже очень удивился. Мэдди всегда казалась мне серой мышкой… Ну кто бы мог подумать?

— Притворщица! — отрезал доктор Тиббет.

Здесь разговор прервался, поскольку унесли остатки тюрбо и подали жареную телячью ногу. Когда разговор возобновился, все, словно сговорившись, решили больше не упоминать о моей предшественнице.

После ужина доктор Тиббет и Фрэнк Картертон удалились в библиотеку, чтобы выкурить там по сигаре, а мы с миссис Парри вернулись в гостиную. После дня на меня навалилась усталость; я изо всех сил старалась не уснуть.

Миссис Парри воспользовалась случаем и заговорила о возможном отъезде Фрэнка в Россию:

— Я, конечно, знала, что Фрэнка куда-нибудь пошлют. Но надеялась, что он поедет в какое-нибудь приятное место вроде Италии. Мы с мистером Парри ездили в Италию в свадебное путешествие. Там такой мягкий климат и такие красивые пейзажи… Я просто влюбилась в эту страну! Помню, мы жили на красивой вилле на берегу озера, окруженного горами. Время от времени над озером разыгрывались живописные грозы; тогда молнии разрывали небо от одной вершины до другой! Но Россия… Что он будет там делать? Подумать только, всего лет десять назад мы сражались с русскими в ужасной войне на Черном море… Отец Фрэнка служил в кавалерии; он тоже мог бы получить назначение, если бы не застрелился за несколько лет до того!

Я понятия не имела, как утешить ее, но вскоре к нам присоединились мужчины, и я была избавлена от необходимости отвечать. Когда они вошли, мне показалось, что Фрэнк слегка покраснел и взволнован. Может быть, они поссорились? Если да, то ссора никак не повлияла на доктора Тиббета. Тот ловко взмахнул фалдами фрака, уселся в кресло и завладел разговором.

Нам пришлось выслушать его мнение о текущем положении англиканской церкви. По словам доктора Тиббета, нашу церковь со всех сторон окружают враги. Сторонники отделения церкви от государства сплачивают ряды; они просочились даже в парламент. Более того, сообщил доктор Тиббет, церковь подрывается растущим влиянием методистов снаружи и зловещими намерениями трактарианцев изнутри, не говоря уже о нападках дарвинистов и их пагубных теорий!

— Я читала книгу мистера Дарвина о происхождении видов, — звонко произнесла я, радуясь возможности показать себя хорошей собеседницей, и остановить на миг-другой безостановочную обличительную речь доктора Тиббета. От его гулкого, как из бочки, голоса у меня разболелась голова. Миссис Парри кивала, как автомат, а Фрэнк сидел, уставясь в потолок и время от времени что-то бормоча в знак согласия, хотя он, скорее всего, понятия не имел, с чем соглашается.

Я подозревала, что мысли его витают совершенно в другом месте.

Мои слова произвели эффект разорвавшейся бомбы — все ошеломленно молчали. Миссис Парри бросила на меня озадаченный взгляд. Фрэнк оторвал взгляд от потолка, поднял брови и широко улыбнулся. Доктор Тиббет сложил пальцы домиком и заявил:

— Порядочным девицам не следует читать такие книги!

— Мой отец купил ее незадолго до смерти. Более того, он читал ее в последний вечер своей жизни.

— Понятно! — воскликнул доктор Тиббет, как будто мои слова все объясняли.

В глазах Фрэнка заблестели веселые огоньки. Он откашлялся и сказал:

— В отличие от мисс Мартин, я этой книги не читал, но, насколько я понимаю, Дарвин и его последователи-натуралисты пришли к выводу, что сотворение мира, как оно описывается в Библии, — полный вздор. Мир не был создан за шесть дней, и до того, как мы с вами очутились на Земле, на ней существовали всевозможные странные и чудесные животные. Не так ли, мисс Мартин?

Доктор Тиббет набрал в грудь побольше воздуха и ответил:

— Лично я согласен с тем, что не всегда следует воспринимать слова Ветхого Завета буквально… Так, в нем говорится о шести днях творения, хотя, возможно, в виду имеются шесть веков. Но чтобы Землю населяли чудовища? Мы должны отнести их большинство к тому же классу, что и русалки, водяные и гигантские морские змеи, о которых рассказывают невежественные моряки.

— И все-таки мир, должно быть, когда-то был совсем другим, — заметила я. — Говорят, там, где сейчас залегают угольные пласты, когда-то были огромные леса, и у меня есть кусочек сланца…

Закончить мне не позволили.

— Дорогая моя, — торжественно провозгласил доктор Тиббет, — подобные вещи можно объяснить Всемирным потопом, во время которого мир был уничтожен, а затем воссоздан. Вы заблуждаетесь, что происходит довольно часто с молодыми людьми, если книги вроде сочинения мистера Дарвина попадают в их руки! Мой вам совет, мисс Мартин, сегодня вечером, после того, как вы прочтете главу из Священного Писания, взять пристойный литературный труд, который облагораживает душу. По-моему, такие книги существуют.

— Джеймс Беллинг собрал целую коллекцию окаменелостей, — не сдавался Фрэнк. — За своими экспонатами он ездит в Дорсет и другие места. Надо сказать, в его коллекции попадаются довольно странные существа! В наши дни не существует ничего похожего на них… Дарвин, несомненно, в чем-то прав.

— Я не отрицаю существования окаменелостей, — снисходительно ответил доктор Тиббет. — Я и сам кое-что видел. Они весьма любопытны. Сомневаюсь я в том, что они настолько стары, насколько это утверждается. Даже по самым смелым подсчетам, наш мир не старше нескольких тысяч лет. Не могу я согласиться и с тем, что множество различных созданий произошли от одного предка. Возможно, молодой Беллинг и нашел останки каких-то неведомых существ. Скорее всего, они вымерли во время Всемирного потопа.

— Остается лишь гадать, кем были наши предки… — начал Фрэнк, но закончить ему тоже не дали.

Доктор Тиббет, который до сих пор возражал вполне разумно и спокойно, вдруг побагровел и разразился целой тирадой:

— Не позволю произносить подобные вещи! Человек должен быть венцом творения. Немыслимо, чтобы он был животным, как… как обезьяна! Если бы человек в самом деле произошел от обезьяны, он бы не мог ничего создать! А как же музыка, искусство, литература и философия? Неужели вы считаете все великие мировые цивилизации результатом простой случайности?! Разве обезьяны построили пирамиды? Разве обезьяны способствовали возвышению Рима? Разве шимпанзе записала бессмертные слова Гомера? Разные виды животных и рыб приходили и уходили, но человек всегда обладал превосходящим интеллектом и способностями. Только человек обладает бессмертной душой! Только человек обладает способностью представлять себе то, что лежит за пределами его повседневного опыта. Зверь на такое не способен!

— Что ж, сэр, я не отрицаю, что и сам пока не понимаю всего. — Фрэнк явно пошел на попятный, заметив маниакальный блеск в глазах доктора Тиббета. — Представление о том, что наши предки ходили на четвереньках, были покрыты шерстью, не умели говорить и — простите меня, дамы, — ходили без клочка одежды, в самом деле кажется мне чуточку натянутым.

— Натянутым?! — загремел доктор Тиббет. — Это слишком мягко сказано, сэр! Если как-то и можно назвать такие, с позволения сказать, теории, то только вздором!

— Дорогой доктор, — вмещалась наша хозяйка, — успеем ли мы до вашего ухода сыграть в вист?

Я заметила, что во время нашего спора она все больше беспокоилась. Дарвинизм для нее интереса не представлял; напрасно уходило драгоценное время, которое можно было посвятить ее любимому занятию.

Оказалось, что мы еще успеваем сыграть роббер. Фрэнк разложил карточный стол, и, хотя я не была опытной картежницей, усталость немного отпустила меня. Ко мне пришло «второе дыхание». Я радовалась, что не слишком оплошала.

Остаток вечера прошел довольно весело. Даже доктор Тиббет успокоился, держался не так официально, хотя один или два раза я поймала на себе его пристальный взгляд. Он смотрел на меня не враждебно и не дружелюбно, но откровенно безразлично. Мне показалось, что он наклеил на меня какой-то ярлык. Хотя доктор Тиббет и не являлся сторонником теории Дарвина, у него имелись собственные суждения о людях в целом — о мужчинах и женщинах.

Гость покинул дом около одиннадцати. Фрэнк спустился проводить его, но почти сразу вернулся. Он с мрачным видом плюхнулся на стул, стоящий у карточного стола, и, подбирая карты наугад, начал раскладывать их скрупулезно ровными рядами — непонятно зачем. Миссис Парри уже поднялась к себе в комнату, где ее терпеливо дожидалась Ньюджент, готовая раздеть хозяйку и разобрать ее причудливую прическу.

Это значило, что я тоже могу идти спать. Я открыла было рот, чтобы пожелать Фрэнку спокойной ночи, но он не поднимал головы и как будто забыл о том, что я еще здесь. Я решила уйти незаметно.

Неожиданно Картертон заговорил:

— Подождите! Вам нужна будет свеча. — Он встал, взял свечу со стоящего рядом вспомогательного столика, зажег ее от газового рожка и протянул мне.

Я поблагодарила его, но он ответил лишь кивком.

— Спокойной ночи! — добавила я.

Он приглушенно буркнул в ответ «спокойной ночи».

Когда я поднималась по лестнице, пламя моей свечи задрожало на сквозняке, и я поняла, что входная дверь до сих пор открыта. Я перегнулась через перила, чтобы выяснить, в чем дело. Оказывается, доктор Тиббет еще не ушел. Он разговаривал с Симмсом. Но разговор закончился в тот миг, когда я посмотрела вниз. Симмс отдал гостю шляпу и трость. Видимо, Тиббет почувствовал на себе мой взгляд, потому что вскинул голову и уставился на меня в упор. Я механически отступила, спрятавшись за статую мальчика в тюрбане, и смутилась: доктор, наверное, решит, что я за ним шпионю.

Я поднялась к себе в комнату, раздосадованная этим глупым маленьким происшествием. Правда, мне в самом деле стало интересно, о чем доктор Тиббет беседовал с Симмсом.

Я буквально валилась с ног от усталости. И все же в голове теснились разные мысли, и их невозможно было прогнать. Я самостоятельно переоделась в ночную сорочку и вынула из прически шпильки.

На моем этаже нигде не было видно газовых рожков. Видимо, модные нововведения были предназначены лишь для парадных комнат. Я села за туалетный столик в стиле рококо и начала причесываться — долго и методично, как меня когда-то научила гувернантка мадам Леблан. Янтарное пламя свечи успокаивало и казалось мне гораздо приятнее, чем резкий газовый свет и шипение рожка.

В углах комнаты залегли глубокие тени, похожие на черные бархатные вуали. Совсем нетрудно было представить, что кто-то прячется там и смотрит на меня. Я подумала о Маделин Хексем, чье имя всплыло за ужином как будто нечаянно. Мне показалось, что никому не хочется вспоминать о ней… Я огляделась по сторонам. Скорее всего, меня поселили в комнату моей предшественницы. Именно здесь она решила бежать со своим таинственным возлюбленным. Интересно, кто он и где Маделин с ним познакомилась? Долго ли она прожила в доме миссис Парри до того, как внезапно его покинула? Может быть, в библиотеке Тиббет и Фрэнк Картертон говорили именно о ней и доктор Тиббет сделал Фрэнку выговор, после которого вернулся в гостиную красный как рак? Интересно, почему он не дождался внизу ухода Тиббета? Воспоминания о мисс Хексем явно взволновали всех. Мне стало не по себе. Возможно, моя предшественница приехала сюда исполненная такой же благодарности, как и я, потому что ей предложили место компаньонки. Может быть, она оставила свои скромные пожитки в холле, как и я, и тоже следом за Симмсом поднималась по лестнице, гадая, какое будущее ее ждет. Означают ли обстоятельства исчезновения прежней компаньонки, что она не была здесь счастлива? Миссис Парри как будто очень добра, но Маделин ей не доверилась.

Я решила попозже расспросить о ней Фрэнка. Мне показалось, что он, когда не дуется, не прочь посплетничать.

Как бы там ни было, прошлые события имели для меня одно важное последствие. После внезапного бегства Маделин миссис Парри неожиданно осталась без компаньонки и, узнав о моем бедственном положении, наверное, решила, что ее предложение для меня — настоящий подарок судьбы. Нет, доброта ее не умалялась оттого, что она приняла меня к себе. Но, с другой стороны, груз благодарности стал чуточку легче. Мне гораздо больше нравился честный обмен.

Наконец, мои мысли снова обратились к Фрэнку Картертону. О нем у меня сложилось смешанное впечатление. Если он сам был к кому-то расположен, он мог быть весьма обаятельным и занимательным. Кроме того, он не был лишен чувства юмора и любил проказничать. Неужели он прав и доктор Тиббет имеет виды на мою хозяйку? А что, вполне возможно. Миссис Парри — симпатичная и состоятельная вдова. Доктор богословия, к тому же бывший директор школы, должен занимать в ее табели о рангах вполне приличное место. Не потому ли Фрэнк с таким воодушевлением говорит об отъезде в Россию? Может, он не хочет дожидаться здесь того дня, когда придется величать доктора Тиббета «дядюшкой»?

Я с облегчением положила на стол щетку и встала, чтобы лечь в постель. Свечу я погасила, и в комнате воцарилась тьма, однако не такая кромешная, как у нас дома в Дербишире. Скоро мои глаза привыкли к темноте, и оказалось, что я отчетливо вижу очертания предметов мебели. В окна проникал мертвенный свет уличных газовых фонарей, расставленных на площади через равные промежутки. Как я уже узнала, комната миссис Парри располагалась в противоположной части дома, и ее окна выходили на крохотный, размером с носовой платок, садик. Мне же, бедной компаньонке, придется с самого раннего утра терпеть шум. И пусть мое окно выходит на площадь, где растут трава и деревья, их не видно из-за многочисленных пешеходов и экипажей. Я чуть отодвинула штору и посмотрела в окно. Сейчас площадь была пустынна; в ядовитом желтом свете газового фонаря отчетливо виднелись булыжники мостовой.

Вдруг внизу захлопнулась дверь, и я увидела, как из дома выходит человек. Он изящно набросил на плечи плащ и быстро зашагал прочь, покачивая прочной тростью.

Фрэнк Картертон, исполнив свой долг почтительного племянника, решил потешить уязвленное самолюбие и отправился в город на поиски приключений.

Глава 3

Инспектор Бенджамин Росс

— Прошу вас сюда, сэр, — хрипло произнес сержант Моррис.

Мы пробирались между грудами булыжника, в некоторых местах достигавших высоты терриконов.[2] Дороги здесь никогда не мостили, и со временем в земле образовались глубокие борозды и рытвины со стенками, окаменевшими задолго до теперешнего натиска на Агартаун, один из трущобных лондонских кварталов, от этого квартал выглядел разрушенным и покинутым, словно его постигло какое-то библейское проклятие.

Кругом все было засыпано битым кирпичом; приходилось все время смотреть себе под ноги. Земля между кучами строительного мусора с торчащими из них балками, похожими на мачты разбитого корабля, была изрыта колесами многочисленных повозок. Нам то и дело приходилось огибать дурно пахнущие ямы, на месте которых раньше были уборные и сточные канавы. Я отшвырнул ногой мумифицированный труп крысы. Рядом валялись разложившиеся останки еще одного зверька, в котором копошились белые личинки.

Было прохладно, но дождей не было несколько дней; к тому же утром поднялся ветер. В воздухе носились тучи пыли. Пыль попадала нам в нос и рот; закашлявшись, мы достали платки и стали дышать через них. Даже костлявые бока жалких кляч, впряженных в подводы, покрывал слой розовато-серой пыли. В таком виде несчастные животные напомнили мне призрачных коней Апокалипсиса.

Как только мы проходили мимо очередного завала, рабочие продолжали деловито разбирать каркасы домов, демонтировали окна и двери, разбивали кирпичную кладку. Двое или трое чернорабочих, забравшись на второй этаж, колотили по фасаду кувалдами. На землю летели огромные куски кирпичной кладки, скрепленной раствором. После каждого удара в воздух поднимались кирпично-серые облака; работавшие наверху люди вскоре и сами стали кирпично-серого цвета. Они напомнили мне шахтеров, которых я насмотрелся в детстве; те тоже вечно ходили чумазые от угольной пыли. И я подумал, что, наверное, потом здешние рабочие тоже будут мучиться от болезней легких, которые свели в могилу многих шахтеров, в том числе и моего бедного отца.

Заметив Морриса и меня, работавшие наверху парни предупредили своих товарищей громкими криками, и снос дома на время прекратился. У полуразрушенного дома, сжимая в мозолистых руках лопаты и ломы, неподвижно стояли люди, похожие на серые статуи. Они прекратили разбивать сброшенные сверху куски кладки, облокотились на свои инструменты и с мрачным видом смотрели нам вслед. Один рабочий в шерстяной кепке, весь серый от пыли, отвернулся и сплюнул. Я удивился тому, что у него во рту еще осталась слюна.

— Ее нельзя было увозить, — буркнул я, злясь больше на себя, чем на беднягу Морриса. Я уже успел выместить на нем свою досаду. Кроме того, ему с раннего утра пришлось терпеть мрачное недовольство рабочих и откровенную враждебность владельцев.

— Да, сэр, я все понимаю. Но десятник, по-моему, продувная бестия, и еще один хлыщ из железнодорожной компании подняли настоящий скандал… прошу прощения, конечно. Рабочие осыпали нас оскорблениями… Двум констеблям никак было не справиться с ними.

Сержант еще не закончил говорить, а впереди уже показалась фигура констебля. Совсем мальчишка, явно напуганный. Он вздохнул с облегчением, узнав Морриса, но потом, увидев меня, снова помрачнел.

— Биддл, — представил его Моррис. — Хороший парень, но служит в полиции совсем недолго.

Я подумал, что Биддл выглядит моложе своих восемнадцати лет — минимального возраста, начиная с которого можно записываться в полицию. Особенно жалкий вид придавал ему высокий шлем, недавно заменивший привычные котелки, какие раньше носили полицейские. Новые головные уборы до сих пор привлекали к себе повышенное внимание. Откровенно говоря, шлем сидел на круглом черепе Биддла так непрочно, что его без труда можно было сбить из рогатки.

Вид молодого констебля поразил и Морриса.

— Не знаю, сэр, насчет этих шлемов, — сказал он мне вполголоса. — Помню, прежние котелки сваливались, едва начнешь что-то делать, и жарко в них было, как в печке, если погода была теплая. Но в них мы хотя бы чувствовали себя людьми. — Повысив голос, он осведомился: — Биддл, где Дженкинс?

— Вон он, сержант, спорит с десятником. По-моему, вернулся и джентльмен из железнодорожной компании. Очень они недовольны, что работы пришлось приостановить. Ведь покойницу-то уже увезли!

— Вот как, недовольны, значит? — язвительно спросил я и добавил, стараясь говорить более невозмутимо: — Значит, это и есть место преступления?

В конце концов, злосчастный Биддл был так же не виноват в случившемся, как и Моррис. Порозовев от смущения, вспотевший в своем застегнутом на все пуговицы мундире, Биддл поправил криво сидевший на голове шлем и серьезно ответил:

— Сэр, сюда никто не ходил. Мы с Дженкинсом все время караулили это место.

Хотя ближнюю к нам часть улицы уже расчистили, последние три дома в ряду еще стояли, кренясь друг на друга, как трое пьяниц. Было очевидно, что стоит задеть один из них — и рухнут все. Труп нашли рабочие, которые перед сносом решили осмотреть первый из трех домов.

Жалкие узкие домишки сооружали кое-как, из самых дешевых и негодных стройматериалов. Здесь жили бедняки; у подрядчиков была единственная цель — собственная нажива. Я только что видел, как эти дома рушились под ударами кувалд, словно игрушечные, построенные из деревянных кирпичиков. На этом месте находится — или, вернее, находился — печально знаменитый Агартаун. Здесь целые семьи ютились в одной комнате, а в самых безнадежных случаях единственную комнату приходилось делить на несколько семей. Удобств никаких не было; жильцы ходили в общие уборные, точнее, выгребные ямы на задних дворах; некоторые там же разводили свиней, которые пожирали отходы из вечно переполненных сточных канав. Свинья в таких условиях — полезное животное; она способна сожрать что угодно. Я заметил уцелевшую колонку, из которой обитатели Агартауна брали воду, и понадеялся, что рабочие не поддались искушению и не стали ее пить. Холера — частая гостья в трущобах. В газетах писали, что новая дренажная система мистера Базалгетта избавит Лондон от этой напасти, хотя в тех же самых газетах сообщалось о многочисленных новых вспышках холеры в Ист-Энде.

Кроме того, в трущобах свирепствовали тиф, дифтерия, туберкулез и прочие хвори, которые поражают преимущественно бедняков, потерявших всякую надежду. В таких условиях долго не живут. Мужчины, если повезет, дотягивают до сорока, женщины часто умирают еще раньше. Особенно высока детская смертность; те дети, которые все же выживают, выходят из своих жалких лачуг изуродованными, бледными, как привидения. К десяти годам здешние дети напоминают маленьких старичков и старушек. Я знаю не одно такое место и хорошо знал Агартаун. Что мешает совершить преступление тому, кто голодает и кому нечего терять?

Наверное, снос Агартауна из-за постройки нового железнодорожного вокзала даже можно считать своего рода благодеянием. Впрочем, проблемы бедняков снос не решает; они просто переместятся в другие трущобные кварталы.

— Осторожнее, сэр, — предупредил Моррис, шагавший впереди. — Эта стенка очень непрочная. Смотрите, не облокачивайтесь на нее, иначе она рухнет нам на головы. Вот еще почему десятник так спешил убрать отсюда тело. Он сказал так: «Учтите, я не буду виноват, если к тому времени, как сюда доберется ваш инспектор, дом рухнет и надежно похоронит вашу покойницу!» Я, сэр, конечно, немножко облагородил его слова. И все же в чем-то он прав. Лучше нам поспешить!

— Ладно, ладно! — в досаде ответил я. Я и сам видел, насколько непрочны здешние развалины. — Вы допросили рабочих, которые ее нашли?

Да, сэр, я записал их показания, и они приложили к ним пальцы. Они ирландцы; пока рассказывали, то и дело крестились и выражали надежду, что бедняжка упокоится с миром.

Мы вошли в тесный коридор, в котором воняло плесенью и несколькими поколениями немытых тел. Казалось, болезнетворные миазмы источают сами стены. Одним словом, здесь пахло бедностью. Бедность и нищета обладают собственным запахом. Я почувствовал, как этот запах забивается мне в ноздри, и снова достал платок.

— Пованивает, да? — добродушно заметил Моррис, заметив мой жест.

Я устыдился своей слабости и убрал платок.

Мы дошли до комнаты в тыльной части бывшего дома. К прежним запахам здесь добавился еще один — отвратительный сладковатый запах гниения и смерти.

Труп увезли, но этот запах останется здесь до тех пор, пока не снесут дом. Я огляделся по сторонам, пытаясь представить, как здесь жили люди. Кто-то, возможно в попытке избавиться от сквозняков, оклеил стены старыми газетами. Рекламные объявления, предлагавшие посетить выставку картин некоей «почтенной художницы», пользоваться «отличным импортным французским мылом» и покупать антикварные книги, обнаруживали страшный контраст здешней жизни с другим, благополучным миром, в котором не знали нищеты, голода и отчаяния. Голые доски пола частично сгнили; всю мебель вывезли, остался лишь сломанный каркас кровати у стены.

— Вон там она и лежала, — пояснил Моррис, указывая рукой на место, где нашли несчастную. — Ее затолкали под кровать, но целиком она не поместилась, вот и прикрыли ей ноги куском старого ковра. Но ее было видно сразу, как войдешь… Рабочие, что нашли ее, сразу поняли, что перед ними труп, и позвали десятника. Десятник уверяет, что он тотчас же приказал всем прекратить работу. По его словам, пока тело лежало здесь, никто не вынес из дому ни одного обломка кирпича. Десятник больше всего боялся, что железнодорожная компания обвинит его в срыве работ, и просил меня поскорее убрать тело. Я объяснил ему, что по закону труп вначале должен осмотреть инспектор. Тогда десятник велел пригласить сюда представителя железнодорожной компании, а тот в свою очередь сообщил обо всем своему начальству. В конце концов весть дошла до нашего суперинтендента, и он приказал увезти ее в ближайшую покойницкую. Но я успел обрисовать мелом ее контуры. Вон, видите — там она лежала!

Моррис горделиво показал меловые линии на половицах у кровати.

— Я тут хорошенько все осмотрел, Биддл и Дженкинс тоже. Мы и наверх поднимались, конечно, но не нашли ничего интересного.

Я понял, что Моррис делал все, что мог, чтобы не дать увезти тело, но в конце концов дельцы из железнодорожной компании подключили свои связи наверху. Если работы по сносу домов и расчистке места для строительства нового вокзала не могут продолжаться, пока тело in situ, ergo,[3] труп нужно убрать. Теперь он лежит в покойницкой; значит, туда мы и отправимся, когда я осмотрю то место, где его обнаружили. Вот видите, я еще помню кое-что из латыни. Я человек честолюбивый и усердно учился. Ночами занимался при свечах, восполняя пробелы в образовании, и теперь я — инспектор столичной полиции, которая базируется в Скотленд-Ярде. Но по утрам, бреясь и глядя на себя в зеркало, я часто говорю себе вслух:

— Бен Росс, ты никого не обманешь. Шахтерским сыном был, шахтерским сыном и останешься.

Я посмотрел на пыльный пол и вздохнул. Да, Моррис, как мог, пытался сохранить хоть улики, но… Сначала рабочие, нашедшие тело, затоптали здесь все сапогами. После них в комнате потоптался констебль, которого первым позвали на место преступления, а за ним — Моррис и его помощники. Если здесь что-то и было, все улики давным-давно уничтожены.

Снаружи послышался крик. В пустом доме гулко загремели чьи-то тяжелые шаги. В комнату вошел Биддл с раскрасневшимся, вспотевшим лицом. Его шлем снова съехал набок.

— Сэр, там пришли… представитель железнодорожной компании, а с ним десятник.

Я нисколько не сожалел, что нашелся предлог выбраться из этого тесного обиталища смерти. Но не забыл похвалить Морриса.

— Молодец! — сказал я, потому что, учитывая сложные обстоятельства, он действительно все сделал как надо.

Моррис вздохнул с облегчением. Когда мы двинулись к выходу, он хрипло прошептал:

— Одежда на ней была хорошая, сэр, не какие-нибудь лохмотья. Кем бы она ни была, она не из здешних.

Мы вышли на улицу, и мне показалось, будто я выбрался из могилы.

Меня поджидали двое. Десятника я вычислил сразу — мужчина крепкого телосложения с красным носом, явно не дурак выпить. На лице его застыло нарочито туповатое, ошеломленное выражение. Я сразу все понял. Помогать полиции десятник не собирался. И скорее всего, не потому, что ему было что скрывать, а просто потому, что он, как и все, кто здесь работал, относились к нам с неприязнью, причем еще до того, как мы, по его мнению, создали им неприятности. Иногда я задумываюсь над этой проблемой и никак не могу понять, почему население в целом так настроено против нас. Бедняки уверяют, что мы к ним пристаем. Богатые заявляют, что мы якобы плохо выполняем свой долг. Ну а подавляющее большинство, которое находится между двумя этими полюсами, видит в нас дополнительный источник расходов и лишнее бремя для честных граждан.

Кстати, о честных гражданах… Я переключил внимание на представителя железнодорожной компании, бледнолицего молодого человека в сюртуке и овальных очках, который наверняка считал себя законопослушным гражданином. На его лице отражались досада и высокомерие. В одной руке он держал цилиндр, а другой вытирал лоб большим крапчатым платком. Правда, увидев меня, платок он убрал.

— Флетчер, — сухо представился он. — Представитель заказчика — железнодорожной компании.

— Инспектор Росс, — ответил я. — Представитель Скотленд-Ярда.

Флетчер бросил на меня подозрительный взгляд, словно желая удостовериться, что я над ним не издеваюсь. Солнце сверкнуло на овальных линзах его очков. Но на моем лице он прочел лишь то, что я собирался до него донести: его полномочия не имеют большего веса, чем мои.

— Ясно, — сказал он. — Надеюсь, инспектор, теперь, после того как вы осмотрели место, где нашли несчастную женщину, нам позволят возобновить работы? Сами понимаете, время — деньги.

— А смерть всегда наступает не вовремя, — возразил я.

На сей раз он не удостоил меня взглядом. Перед тем как возразить, он поджал губы.

— Вы сами видите, сколь непрочны здешние строения. Мы должны как можно скорее снести их, иначе они рухнут сами, и люди могут покалечиться, а то и убиться.

Хотя Флетчер рассуждал здраво, я сделал вид, что не расслышал его слов, и повернулся к десятнику:

— Как ваша фамилия?

— Адамс, сэр, — ответил десятник, мерно двигая челюстями. Скорее всего, он жевал табак. Передвинув свою жвачку языком за щеку, он по-бычьи уставился на меня.

— Кто и когда последним входил в этот дом до утра, когда двое рабочих обнаружили в задней комнате мертвую женщину?

— Откуда мне знать? — ответил десятник. — До того, как мы начали сносить этот ряд домов, внутрь никто не входил. Да и зачем? Оттуда еще несколько недель назад все вывезли.

— А когда вы начали сносить этот ряд домов?

— Два дня назад. Все шло как по маслу… Никаких хлопот, пока мы не добрались до этого дома и не нашли ее.

— Рабочие суеверны, — раздраженно вставил Флетчер. — Как только распространился слух, что в одном из домов нашли труп, все тут же побросали инструменты!

Неожиданно Адамс возразил начальнику:

— Смерть требует к себе уважения, сэр. Никто не хотел работать как ни в чем не бывало, пока она там.

Про себя я заметил: рабочие наверняка испугались, что кого-нибудь из них обвинят в убийстве, и сомкнули ряды.

— Значит, ее нашли рабочие. Они послали за вами, а вы — за полицией, так? — уточнил я, не желая показывать Адамсу, что на меня тоже неприятно подействовала здешняя обстановка.

— Вот именно, — согласился Адамс. — И с тех пор ваш парень никого не подпускает к дому… Вон тот, с миской для пудинга на башке. — Он кивнул в сторону бедного Биддла. Несмотря на внешнее презрение, его как будто невозмутимое лицо выдавало настороженность. Мы с десятником словно вели дуэль или шахматную партию.

— Вскоре о случившемся доложили мне, — снова вмешался Флетчер, решивший во что бы то ни стало изложить мне свою версию событий, и не догадываясь о моем поединке с десятником. — Я сразу же поспешил на место происшествия. Уверяю вас, никто не сдвинул с места даже кирпича! Отсюда не уехала ни одна подвода! Я сразу понял, что покойницу необходимо как можно скорее убрать, и доложил по начальству. Помимо всего прочего, — продолжал он, видимо сообразив, что мне безразличны срывы графика, — тело необходимо было убрать еще и для того, чтобы сохранить его до вашего осмотра. Оно было в таком состоянии…

— Все это я уже слышал! — перебил его я, устав от повторения одного и того же рассказа.

Моррис, Адамс, Флетчер и все остальные, у кого найдется что сказать, будут петь одну и ту же песню. Главное же — труп увезли. Я ничего не мог с этим поделать, и они это знали.

— Что ж, можете возобновлять работу, — нехотя разрешил я.

Флетчер вздохнул с облегчением и достал из кармана часы, чтобы проверить, сколько времени они потеряли. Адамс развернулся и побежал прочь — как я понял, созывать рабочих. Мне показалось, он рад, что избавился от меня.

— А как же Биддл и Дженкинс, сэр? — спросил Моррис.

— Пусть допросят всех, кто здесь работает, начиная с мистера Флетчера и Адамса. Я хочу выяснить, в какой последовательности проходит снос домов.

— Сэр, но их здесь несколько сотен! — не выдержал Биддл, указывая на рабочих вокруг нас.

— Постараюсь прислать вам в помощь всех свободных констеблей.

Лица у Биддла и Дженкинса вытянулись и помрачнели.

— Ну а мы с вами, сержант, отправляемся в покойницкую. Коронер приказал, чтобы вскрытие производил полицейский врач.

Биддл и Дженкинс тут же воспрянули духом и радостно переглянулись. Уж лучше допрашивать рабочих на стройке, чем присутствовать при вскрытии!


Я не в первый раз видел покойника, но редко когда смерть так задевала меня за живое. Один раз, очень давно, еще в детстве, я испытывал нечто подобное. Теперь я страж закона; считается, что сотрудники полиции успели закалиться и повидать все, на что способны наши собратья. И все же Морриса, несмотря на его многолетний опыт, открывшееся нам зрелище тоже опечалило; он мрачно покачал лохматой головой.

Доктор Кармайкл стоял сбоку от стола и терпеливо дожидался, пока мы закончим осмотр, и ему можно будет приступить к своей работе, внушавшей мне суеверный страх. И я вдруг порадовался, что хотя бы один из нас демонстрировал надлежащее хладнокровие. Доктор Кармайкл, высокий, угловатый, смотрел на мир проницательными синими глазами. Как и любой практикующий врач, приступая к работе, он переодевался в старый сюртук, весь в пятнах запекшейся крови и внутренностей. То был его анатомический костюм; он облачался в него, когда выполнял свой профессиональный долг. Я подумал, что перед уходом он каждый день переодевается во все чистое и ни один прохожий на улице не догадывается, чем только что занимался прилично одетый джентльмен.

Я читал про какого-то медика из Глазго, который объявил, что добивается поразительных успехов в своей операционной, потому что поливает все и вся, включая и несчастных, лежащих на операционном столе, раствором карболовой кислоты. Названный медик считает, что инфекцию распространяют некие организмы, не видные невооруженным глазом. Насколько я понимаю, впервые о существовании этих организмов написал какой-то француз. Но бесстрашный Кармайкл принадлежал к старому поколению; трудно себе представить, чтобы он перед работой проделывал подобные манипуляции. Кроме того, его пациентам никакое заражение не грозило.

Труп привезли в ближайшую к месту преступления прозекторскую, устроенную в обшарпанной пристройке на задах похоронной конторы. Бренные останки почтенных клиентов похоронщика лежали в более приличной обстановке за стеной.

Наша неизвестная покоилась на выщербленном фарфоровом лотке, как можно дальше от входа, чтобы ее ни в коем случае не заметили родственники, пришедшие навестить своих усопших. Ее раздели донага, и оказалось, что она совсем крошечная, хотя и вполне взрослая женщина. Росту в ней не было и пяти футов, хрупкого телосложения. Кожа у нее была словно мраморная — бывает такой разноцветный мрамор с багровыми, розовыми и красными прожилками; издали кажется, будто ее накрыли странным, безумным лоскутным одеялом. И лишь на животе кожа приобрела серо-зеленый цвет. На левом виске покойницы зияла глубокая рана, а лицо было настолько обезображено, что уже никто не мог сказать, какой она была при жизни — хорошенькой или дурнушкой. Длинные льняные волосы, не тронутые тлением, окружали лицо, вернее, то, что от него осталось, своеобразным ореолом. Из-за приоткрытых губ влажно поблескивали мелкие, но ровные и с виду здоровые зубы. Я сразу обратил внимание на ее руки. Обручального кольца она не носила, но его могли украсть или снять, чтобы помешать опознанию. На обручальных кольцах иногда гравируют инициалы. Хотя сами пальцы уже начали разлагаться, но было видно, что на них нет мозолей и они чистые, так же как и ногти, следовательно, она не занималась тяжелым физическим трудом.

— Сколько ей лет? — спросил я у Кармайкла.

— По моим подсчетам, двадцать четыре — двадцать шесть, — ответил он.

Мы отчего-то переговаривались тихо, как в церкви.

— Давно ли она умерла?

Доктор пожал плечами:

— Учитывая обстоятельства, трудно сказать. Больше недели, но меньше двух… Скажем, недели две назад, не больше.

— Как по-вашему, это послужило причиной смерти? — Я показал на рану на голове, откуда торчали осколки черепа.

— Для такого вывода вам даже врач не требуется, — отозвался Кармайкл, как всегда, сухо и скупо. — Сомневаюсь, что внутренние органы сохранны и способны о чем-то свидетельствовать. Я, конечно, произведу тщательное вскрытие, как полагается. Но ранение головы, по-моему, само по себе достаточно веское основание для смерти. Ее сильно ударили каким-то тяжелым предметом.

— Сэр, мы не нашли на месте преступления никакого оружия, — вмешался сержант Моррис, — хотя я распорядился все тщательно обыскать!

Сержант умудрился затиснуться в самый дальний угол прозекторской и все же считал, что находится слишком близко к покойнице. Иногда Моррис выказывал удивительную щепетильность, которую не ждешь от такого старого служаки. Я и раньше замечал за ним некоторые странности. Так, Моррис был неподдельно огорчен, и не только из-за плачевного вида неизвестной, его терзали мысли о том, что скоро над юным женским телом надругаются грубые мужские руки. Уныние выражали не только его поза и лицо, но даже складки мундира.

— На стройке полным-полно подходящих предметов, — возразил я. — У каждого рабочего имеется лопата или кирка.

Кармайкл откашлялся и сказал:

— По-моему, ее убили не лопатой и не киркой… Я осмотрел края раны при помощи увеличительного стекла и считаю, что убийца ударил ее чем-то длинным и довольно узким. — Он достал из кармана увеличительное стекло и протянул мне:

— Вот, судите сами.

Моррис собрался с силами и, заставив себя забыть о природных инстинктах, шагнул вперед, чтобы вместе со мной получше взглянуть на тело. Получив конкретное задание, он сразу переставал видеть в жертве человека. Теперь перед ним была головоломка, которую необходимо разгадать.

— Может, кочергой? — громко предположил он после того, как мы оба осмотрели рану через лупу.

— Нет, кочерга слишком узкая… Скорее, прогулочная трость или палка с металлическим наконечником, — высказался я.

Кармайкл, стоящий у меня за спиной, заметил:

— Удар был нанесен со значительной силой. Злоумышленник хотел именно убить ее. Я нашел на теле отчетливые следы по меньшей мере пяти ударов.

— Он злился, — вполголоса предположил я. — Может быть, ревновал.

— Что касается его мотивов — ничем вам помочь не могу, — отозвался Кармайкл. — Я имею дело только с результатами.

— Согласен, доктор. А вы что скажете, Моррис? Он стоял перед ней, вот так… — Я поднял руку. — И ударил ее вот так… — Я опустил руку, но остановился, не дойдя до тела. — Он правша, как и подавляющее большинство населения… Где ее одежда?

Кармайкл, бесстрастно наблюдавший за моими действиями, кивком указал в дальний угол комнаты.

— Вон она.

Снятую с убитой одежду аккуратно сложили на столе. Первое предположение Морриса оказалось верным. Я увидел бледно-лиловое поплиновое платье в полоску — жительницы Агартауна в таких не ходят. Помимо платья, на жертве были нижняя юбка, корсет, ситцевая сорочка, панталоны, чулки, лайковые ботинки. Все вещи добротные — и все представляли для меня загадку. Все в грязи, но грязь поверхностная. Одежда выглядит не так, словно ее редко стирали или не стирали вообще: тогда грязь и копоть въелись бы в нее. Верхняя одежда, то есть поплиновое платье, оказалась самой грязной, запачканной землей и чем-то зеленоватым. Вглядевшись, я понял, что на платье пятна плесени. Видимо, плесень испачкала платье, когда женщина прижалась к сырой стене… Материя была прочной и почти новой. Нижнее белье в основном оказалось довольно чистым, разве что сорочка пропотела. Панталоны запачканы — но, скорее всего, это произошло уже после смерти несчастной.

Я повертел в руках лайковые ботиночки — какие крошечные! Подметки оказались целыми. Зато верхняя часть хорошо обмялась по ноге — значит, обувь не новая. Ботинки тоже добротные, не дешевые, но служили своей хозяйке довольно долго. Они, да еще скромный фасон платья, наводили на мысль, что покойница не принадлежала к числу девушек легкого поведения, которые шляются по улицам в поисках клиента. Судя по всему, ей нечасто приходилось бродить по булыжной мостовой; лишь иногда она выбиралась в лавку, в церковь или в гости к соседям.

— Ни чепца, ни шляпки, — заметил я, обращаясь к Моррису. — И шали тоже нет. А все же, судя по ее платью, она не из бедных. Правда, и не из богатых тоже… Скорее всего, она была девушкой порядочной, но не знатной.

— Кто нашел ее? — спросил Кармайкл. Узнав, что ее нашли рабочие, он высказал свое мнение: — Наверное, они вначале сняли с нее шляпку, шаль и взяли кошелек — все, что потом можно будет перепродать. И только потом подняли тревогу.

Неожиданно Моррис вступился за рабочих:

— Сэр, они оба показались мне слишком расстроенными, чтобы думать о таком!

— Что бы ни случилось, — сказал я, — нам приходится иметь дело только с тем, что мы видим своими глазами. Факты говорят, что перед нами молодая женщина, которая обычно следила за своим внешним видом. Чулки аккуратно заштопаны, хотя есть дырочка на пальце. По-моему, сержант, она умерла не в той комнате, где ее нашли. Она нашла свою смерть в другом месте, возможно, неподалеку, а потом труп перетащили в дом. Она хрупкого телосложения. На стройке повсюду есть тачки и тележки. Наверное, нетрудно было погрузить тело в тачку и перевезти…

— Сэр, кто-нибудь наверняка что-то видел.

— Ночью? Вряд ли место будущей стройки хорошо охраняется. Там нечего красть, кроме старых, гнилых дверных или оконных рам, а из-за таких пустяков компания беспокоиться не станет. Более того, если бы даже мы с вами оказались в том месте после того, как стемнеет, и увидели, что кто-то украдкой перевозит что-то в тачке, что бы мы подумали? Скорее всего, бедолага стащил несколько старых дверных замков или кусок грубы, чтобы потом перепродать.

— Верно, сэр, но тогда кто она такая? Будь она порядочной молодой женщиной, ее наверняка хватились бы!

— Вот именно, и кто-то ее наверняка хватился. Придется проверить все заявления о пропавших без вести женщинах, полученные за последние полгода. Начнем с участков в центре Лондона, а потом, если понадобится, расширим поиски.

— Но ведь она умерла не полгода назад! — заметил Кармайкл со своего места.

— Вот именно, доктор! Но, возможно, ее убили не сразу. Меня беспокоит одежда. Нижнее белье пропиталось потом; судя по всему, она очень долго не меняла его… Да и подошвы чулок совсем задубели. И почему она не заштопала дырку на пальце? Не сомневаюсь, обычно она была опрятной и следила за собой, это заметно по тому, как аккуратно и тщательно она штопала чулки. И она наверняка сменила бы грязное белье. Возможно, ее держали где-то в заточении.

— Несчастная барышня! — Моррис с ошеломленным видом покачал головой.

— Давайте начнем с главного! — отрывисто заметил я, понимая, что сейчас не время предаваться печали. — Возможно, на ее юбке есть карманы. Посмотрите с той стороны, а я с этой.

Я прощупал шов и, естественно, обнаружил карман. Сначала мне показалось, что он пуст, но, опустив в него руку, сразу нащупал кое-что, это оказался чистенький белый носовой платочек, аккуратно сложенный и отглаженный. Судя по всему, хозяйка не успела им воспользоваться.

— Есть, сержант! Давайте-ка посмотрим… Знаете, по-моему, нам повезло!

Я развернул крошечный кусочек батиста. На нем синими нитками были вышиты инициалы «М. X.».

— Итак, мисс М. X., — произнес я, — вы говорите с нами с того света!

Кармайкл неодобрительно кашлянул. Он был пресвитерианцем и не терпел легкомыслия в религиозных вопросах.

Моррис мрачно посмотрел на платочек и вдруг сказал:

— Послушайте, инспектор… Почему он не притащил ее к реке и не утопил? Тогда мы бы, скорее всего, решили, что она покончила с собой… Неужели убийца не понимал, что в доме, назначенном под снос, ее обязательно найдут?

— Да, сержант, это интересный вопрос! По-моему, все дело в том, что ему почему-то было удобно притащить ее в Агартаун. Возможно, он не подумал, что перед сносом в дом войдут рабочие. В конце концов, всю мебель и прочую утварь давно вывезли. Может быть, он надеялся, что дом сразу начнут рушить снаружи и он рухнет на нее, подобно тому как рухнул храм на мучителей Самсона… — Последнее я добавил, чтобы подразнить Кармайкла. Знаю, я поступил недостойно, но так уж получилось. — Он думал, что труп будет обезображен до неузнаваемости… Когда станут вывозить строительный мусор, ее тело, конечно, найдут, но в таком состоянии, что невозможно будет установить, когда и как она умерла.

Я отошел от стола, и Моррис, не скрывая облегчения, бочком двинулся к двери.

— Оставляем ее вам, доктор, — сказал я Кармайклу.

Сзади послышался шорох; к нам подошел молодой человек с прямыми льняными волосами и одутловатым лицом. На нем был фартук, напоминающий фартук мясника. Мне уже доводилось встречаться с ассистентом Кармайкла, и он не понравился мне с самой первой встречи. Еще меньше понравился он мне сейчас. Он взглянул на покойницу, и глаза у него заблестели. Когда я увидел его лицо, по спине у меня пробежал холодок. Правда, подумал я, на такую работу немного найдется охотников.

Вернувшись спустя полтора часа в свой кабинет, я снял пальто, закатал рукава и окунул голову в таз с водой, смывая пыль и утренние запахи. Тут мне принесли предварительный отчет Кармайкла. Я вытер мокрое лицо полотенцем, а потом взял у констебля лист бумаги.

Мнение Кармайкла относительно причины смерти не изменилось. Он обнаружил кое-что любопытное. Хотя, судя по сложению и общему состоянию, покойница в целом неплохо питалась, последние сорок восемь часов до смерти она ничего не ела: ни в желудке, ни в кишечнике не нашлось остатков пищи. Впрочем, самое важное свое открытие он сообщал лишь под конец. Я понял: скорее всего, это и было мотивом убийства.

Глава 4

Элизабет Мартин

Ничего удивительного, что после долгого, трудного дня я спала крепко и не слышала, как вернулся Фрэнк. Однако вставать я привыкла рано и проснулась, как обычно, в шесть.

Мне захотелось выскочить из кровати, но странно было сознавать, что мне не придется приступать к домашним хлопотам, потому что ими займется кто-то другой. Я перевернулась на другой бок и попыталась снова уснуть, однако у меня ничего не вышло.

Меня побуждала встать не только сила привычки. Из окна, которое я оставила приоткрытым, доносился шум просыпающегося большого города. По булыжникам грохотали повозки, и рабочие, спешащие на утреннюю смену, обменивались друг с другом приветствиями. Мне показалось, что лондонцы просто не умеют разговаривать тихо.

Потом я услышала:

— Мо-ло-ко-о! Прямо от коро-овы!

К моему изумлению, зов сопровождался жалобным мычанием. Корова — здесь, в центре модного Лондона? Я выбралась из-под одеяла, подбежала к окну и, подняв раму как можно выше, высунулась наружу.

Ну да, внизу стояла корова; ее вел за веревку мальчишка. Корова была унылой, грязной и тощей. Из кухни нашего дома выбежала девчонка в большом, не по размеру, чепце и фартуке, с кувшином в руках; поднявшись на крыльцо, она заговорила с молочницей, державшей маленький трехногий табурет. Видимо, они договорились, потому что молочница поставила табурет на землю, села на него и начала доить корову в металлический бидон-мерку. Когда бидон наполнился, она встала и вылила содержимое в кувшин, который подставила ей девчонка в чепце. Та протянула молочнице несколько монет. И девчонка осторожно понесла молоко вниз, на кухню, а корова и ее сопровождающие отправились дальше. Через несколько минут крик «Мо-ло-ко-о!» послышался с соседней улицы; крик сопровождался скорбным мычанием несчастного животного, которое таскали по булыжникам на веревке.

Я отвернулась от окна и оглядела свою комнату.

В одном углу стоял умывальник; я надеялась, что мне принесут горячую воду для умывания, но когда — понятия не имела. О том, чтобы снова лечь, теперь не могло быть и речи. Я решила спуститься и, пока все спят, осмотреть дом. Наскоро одевшись, я вышла в коридор.

Ни на втором, ни на первом этажах никого не было. Должно быть, прислуга сейчас внизу — ведь девчонка с кувшином поднималась оттуда за молоком. Скорее всего, сейчас слуги завтракают. Гостиная и столовая оказались пустыми. Я заглянула еще в одну комнату в тыльной части дома. Судя по всему, здесь размещалась малая столовая, и обитатели верхних этажей здесь завтракали. На длинном дубовом столе я увидела подносы для мяса, блюда для горячего и подставку для пароварки. На первом этаже оставалась лишь одна комната, в которой я еще не бывала, — она находилась с правой стороны от парадного входа. Я повернула ручку и вошла.

В нос мне ударили сразу два знакомых запаха: книжных переплетов и застарелого табачного дыма. Я поняла, что очутилась в библиотеке. Должно быть, именно сюда вчера после ужина удалились доктор Тиббет и Фрэнк. В библиотеке было темно; подойдя к окну, я раздернула тяжелые гардины и впустила в комнату утренний свет. Комната оказалась небольшой; вдоль стен тянулись книжные стеллажи, а посередине стояли большой письменный стол с кожаной столешницей и стул. По обе стороны от камина расположились два удобных с виду кожаных кресла. Мне не терпелось поближе познакомиться с книгами; я представила, как сижу в мягком кресле и читаю… если, конечно, миссис Парри отпустит меня надолго.

Над камином висел портрет красивого мужчины с густыми темными волосами, вполне цветущего вида. Его лицо показалось мне знакомым. Я задумалась — и вдруг вспомнила гостя, который приезжал к нам, когда я была еще совсем маленькой — лет шести или около того.

Я знала, что к нам едет гость, задолго до того, как он прибыл, из-за того, что Мэри Ньюлинг наготовила целую кучу угощений. Она ежедневно кипятила кастрюлю с бульоном, чтобы тот «не прокис». Она испекла замечательный торт огромных размеров, начиненный сухофруктами и украшенный жареными орешками, которые мне попробовать не позволили, пригрозив: если я сейчас съем хоть один, мне не позволят взять ни кусочка позднее, когда торт подадут на стол и разрежут. На леднике лежала свиная нога в ожидании великого дня приезда гостя. Мэри Ньюлинг объяснила, что отнесет ее пекарю, который сунет ее в печь после того, как испечет хлеб. Как на Рождество, хотя до Рождества оставалась еще не одна неделя.

После приезда гостя меня услали в детскую, и я увидела лишь верхушку его цилиндра, когда он спрыгнул из двуколки, посланной встречать его. Молли Дарби, моя няня, высунувшись из окна рядом со мной, увидела не больше меня — к ее большому разочарованию. Но потом меня позвали вниз в нашу тесную гостиную. Отец хотел познакомить меня с гостем.

Молли расправила мою юбку, пригладила мне волосы и велела:

— Мисс, ведите себя хорошо, как настоящая леди!

Совет хороший, но следовать ему оказалось невозможно, ведь я понятия не имела, как вести себя в обществе: этому меня никто не учил.

Я бросилась вниз по деревянной лестнице, подняв много шума, и ворвалась в гостиную, снедаемая любопытством. При виде высокого мужчины с грустным лицом, одетым во все черное, я остановилась. В первый миг я пришла в замешательство. Но глаза его по-доброму заблестели при виде меня, и я забыла о своей недолгой и внезапной застенчивости.

— Так вот вы какая, мисс Мартин! — произнес наш гость. — Для меня большая честь познакомиться с вами.

— Да, я мисс Мартин, — сообщила я, беря протянутую им руку и уверенно пожимая ее. — Правда, сейчас меня чаще называют Лиззи. Зато когда я вырасту, то буду мисс Мартин и надену в церковь шляпку с вишенками.

Отец, сидевший у камина, только покачал головой, но гость широко улыбнулся.

— Джош, ты должен простить ее и меня, — сказал отец. — Она настоящая маленькая дикарка и полная невежда, но в этом виноват я.

На маленьком столике стояли хрустальный графин и бокалы. Я знала, что в графине содержится какое-то дорогое вино, которое достают только по большим праздникам. Я заметила также, что отец разрумянился больше обычного — но, возможно, потому, что сидел у огня.

— За что же тебя надо прощать? По-моему, она — очень жизнерадостный ребенок, она очень похожа на Шарлотту.

— Да, — отрывисто ответил отец.

Мне показалось: хотя он и согласился с замечанием гостя, предпочел бы, чтобы тот его не высказывал. Я заметила, как лицо его помрачнело от боли, и поняла, что он по-прежнему горюет по моей умершей матушке. Я подошла к отцу, взяла его за руку, а он поцеловал меня в макушку. Слова гостя озадачили меня; ведь я вовсе не считала, что похожа на матушку. Правда, я ее не знала, а наш гость, видимо, знал.

Должно быть, передо мной портрет Джосаи Парри, моего крестного отца. Наверное, тогда гость представился, но я не запомнила его имени… Зато запомнила, как, уходя, он подарил мне шиллинг, шепнув:

— Спрячь его хорошенько, Лиззи, и копи на шляпку с вишенками!

Шиллинг тогда показался мне целым состоянием. К сожалению, я не сберегла его, а потратила, и шляпку с вишенками так и не купила.

Глядя на портрет крестного, я нахмурилась. Миссис Парри обмолвилась, что ее муж не навещал нас в Дербишире. А на самом деле он приезжал к нам — по меньшей мере однажды. Забыла ли она о том визите или не знала о нем?

На каминной полке стояли небольшие часы из позолоченного черного дерева; рядом лежал коробок безопасных спичек. Наша экономка, Мэри Ньюлинг, всегда покупала старомодные серные спички, и я следовала ее примеру, когда обязанность покупки спичек перешла ко мне. К тому же серные спички стоили немного дешевле.

Вдруг у меня за спиной щелкнула дверь и кто-то ахнул. Я обернулась и увидела изумленную служанку с совком и метелкой.

— Извините, мисс, — сказала она, — не думала застать кого-то здесь так рано.

— Я уже ухожу, — смущенно ответила я. — Спустилась только потому, что хотела попросить кого-нибудь принести в мою комнату горячей воды.

— Хорошо, мисс. Я распоряжусь, чтобы вам сейчас же принесли воду. — Девушка по-прежнему ошеломленно смотрела на меня.

— Я мисс Мартин, новая компаньонка миссис Парри, — объяснила я.

— Да, мисс, я так и подумала.

Словно по наитию, я вдруг спросила:

— Вы уже работали здесь, когда компаньонкой миссис Парри была мисс Хексем?

— Да, мисс.

— Должно быть, все вы очень удивились, когда она так неожиданно пропала?

— Да, мисс. Но миссис Парри отдала нам одежду, которую она оставила.

Я поняла, что под «нами» девушка имеет в виду всех слуг, и живо представила, как они делят пожитки моей предшественницы. Картина меня не порадовала.

— Можно мне тогда приступить к уборке? — Служанка подняла повыше совок и метелку.

Мне не следовало задавать ей вопросы. Она наверняка доложит в людской о проявленном мной интересе. И потом, я ее задерживаю… Поэтому я просто спросила, как ее зовут.

Она ответила, что ее фамилия Уилкинс. Я поблагодарила ее и вышла. Мне ничего не оставалось делать, кроме как вернуться к себе в комнату. Слуги не любят тех, кто путается у них под ногами с утра пораньше. Придется мне научиться позже вставать!

Уилкинс не забыла моей просьбы, минут через десять после того, как я поднялась к себе, в дверь постучали, и вошла девчонка в огромном чепце, которая чуть раньше покупала молоко. Теперь она несла кувшин не с молоком, а с горячей водой — большой и очень тяжелый. Вблизи оказалось, что девочке лет двенадцать, а может, и тринадцать. Она была тощенькая, с узким, голодным личиком. Судя по всему, она с самого рождения недоедала, да и мать ее, наверное, плохо питалась. Возраст таких детей трудно бывает определить.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Бесси, мисс, — ответила девчонка, поправляя чепец, который сполз ей на глаза.

— Вот как! — воскликнула я, поспешно беря у нее кувшин, я боялась, что она разольет кипяток. Кувшин оказался очень тяжелым; мне трудно было представить, как ей удалось дотащить его из кухни. Ведь подниматься оттуда пришлось на три этажа! — Значит, мы с тобой тезки. Меня тоже зовут Элизабет.

В ответ девочка наградила меня таким же ошеломленным взглядом, как раньше Уилкинс. Потом Бесси нахмурилась и объявила: она не помнит, чтобы кто-нибудь когда-нибудь называл ее Элизабет. Все всегда звали ее только Бесси. Такое имя ей дали в приюте.

Значит, она сирота… А все-таки ей повезло, что она выросла не на улице и чему-то научилась.

— Я сегодня уже видела тебя в окно, — продолжала я. — Ты покупала молоко.

Бесси шмыгнула носом.

— Не больно-то мне по нраву такое молоко из-под коровы. Миссис Симмс покупает его, потому что говорит: если его выдаивают на твоих глазах, значит, его точно не разбавили водой. Молоком торгует еще парень с тележкой и бидоном, но миссис Симмс ему не доверяет.

— Бесси, а почему тебе… не по нраву молоко из-под коровы?

— Вонючее оно, — серьезно ответила Бесси. — Воняет тем, чем кормят бедолаг — капустными кочерыжками да отбросами с базара. Сама я молока сроду не пью.

Я с трудом удержалась от улыбки — очень не хотелось обидеть мою новую знакомую. Несмотря на неказистую внешность, характер у нее был вполне цельный и независимый.

— Бесси, где ты жила до того, как попала в приют? Ты помнишь своих родителей?

— Нет, — сухо ответила Бесси.

— Извини, — сказала я.

Бесси оживилась:

— Меня оставили в церкви, в ящике, на котором было написано «Пироги со свининой Ньюмена». Потому мне и фамилию дали Ньюмен, ведь другой у меня не было. А вот почему меня назвали Бесси — не знаю. Могло быть и имечко похуже, верно?

Отпустив последнее философское замечание, Бесси скрылась за дверью.


Когда я, наконец, во второй раз спустилась вниз, шел уже девятый час. В малой столовой, как я и предполагала, был накрыт завтрак. За столом сидел Фрэнк Картертон. Судя по всему, ночные похождения не отразились на его аппетите. Более того, настроение у него явно улучшилось по сравнению с предыдущим вечером, когда мы разошлись по своим комнатам. Во всяком случае, дуться он перестал. Меня он приветствовал очень радостно.

— Доброе утро! А вы, оказывается, ранняя пташка! Поверьте мне, тетю Джулию вы не увидите внизу до полудня. — Он указал на подносы для мяса, где лежали холодные закуски. — К сожалению, лучшие куски говядины съел я; остались одни ошметки. Вот, рекомендую окорок на кости. Кроме того, миссис Симмс жарит превосходные омлеты…

— С меня и окорока хватит, — ответила я.

— Я вам отрежу. — Фрэнк вскочил и принялся срезать с кости огромные ломти мяса.

Я попросила его не слишком усердствовать.

— Начинаю разбираться в том, как у вас здесь все устроено, — сообщила я, когда мы оба уселись и он возобновил еду. — Значит, Симмсы, муж и жена, занимают посты дворецкого и кухарки…

— Миссис Симмс и кухарка, и экономка, — с набитым ртом пробормотал Фрэнк. — Требует, чтобы ее называли именно так. Она ведет хозяйство и вертит стариной Симмсом как хочет. Наша миссис Симмс — настоящая дракониха.

Меня позабавила мысль о том, что бесстрастный и в высшей степени величественный дворецкий находится под каблуком у жены-мегеры. Мне даже захотелось познакомиться с миссис Симмс. Интересно, покидает ли она когда-нибудь свое логово — кухню?

— Есть еще парочка служанок, — продолжал Фрэнк, — хотя, как их зовут, не скажу.

— Я уже видела одну из них; ее фамилия Уилкинс.

— В таком случае вам известно больше, чем мне. Значит, Уилкинс? Ставлю фунт против пенни, что вторую служанку зовут Ложкинс. А что? Вполне подходящие фамилии.

— И еще я познакомилась с маленькой посудомойкой по имени Бесси, с сироткой из приюта.

— А, с грибом! — воскликнул Фрэнк, откладывая нож и вилку. — Должно быть, вы имеете в виду тощенькую девчонку, которая все время носится на улицу и с улицы. У нее громадный чепец и белый фартук… Она ужасно напоминает мне гриб с ногами — до такого даже сам мистер Дарвин не додумался бы. Значит, эту малявку зовут Бесси?

— Да, эту девочку зовут Бесси, — ответила я. — Других слуг у вас нет?

— Если не считать Ньюджент, еще одного дракона в юбке… Хотя она по-своему не слишком вредная старушка.

Меня слегка раздосадовала развязность Фрэнка. Уж слишком небрежно он отзывался о слугах, которые заботились о нем и его тетке. Но я сделала скидку на то, что никто не научил его хорошим манерам и он, скорее всего, не имел в виду ничего плохого.

Дверь открылась, и чарующий аромат кофе предварил появление Симмса. Поставив на стол серебряный поднос, дворецкий осведомился, принести ли мне горячее с кухни.

— Спасибо, — ответила я. — Но сегодня утром с меня вполне хватит и окорока.

Окорока в самом деле было более чем достаточно. Я с трудом справлялась с тем громадным куском, который мне щедро положил Фрэнк. Кроме того, я еще не совсем оправилась после вчерашнего ужина. Глядя на то, как ест сам Фрэнк, можно было подумать, что он голодал целую неделю.

— Симмс, почек, наверное, нет? — задумчиво поинтересовался он у дворецкого.

— Я спрошу у миссис Симмс, сэр.

Когда дворецкий нас оставил, я покосилась на напольные часы в углу.

— Мистер Картертон, в какое время вам положено являться на службу в министерство иностранных дел?

Мой собеседник поморщился:

— Прошу вас, называйте меня Фрэнком. Вы ведь крестница моего дяди Джосаи, так что мы почти кузены.

— Хорошо, — согласилась я.

— Ну а служба… Сегодня с утра я отпросился к портному.

— Отпросились к портному?! — Я не скрывала изумления.

— Ну да. Мне ведь надо заказать себе одежду для России. А потом еще надо зайти к сапожнику. Мне посоветовали подождать приезда на место и купить зимнюю обувь уже в России. Для зимней охоты требуются специальные валяные сапоги — валенки. Смешно, правда? Как мне сказали, кожаные подметки прилипают ко льду.

— Жаль, мистер Картертон… то есть Фрэнк, что мне не удастся полюбоваться на вас в России в ваших валяных сапогах, — сухо заметила я.

— Говорят, там хорошая медвежья охота, — сообщил Фрэнк. — Жду не дождусь!

— Медвежья охота? Что вы станете делать с медведем, если подстрелите его?

— Ну как что… Съем. Говорят, стейки из медвежатины — настоящий деликатес. Как и медвежий суп, впрочем, я не любитель супов. Но мясо — просто чудо.

Я отложила нож и вилку, отчасти из-за того, что наелась, а отчасти из-за того, что не в состоянии была больше слушать вздор, который он нес.

— Фрэнк, — сказала я, — надеюсь, вы позволите попросить вас кое о чем?

— Конечно, я к вашим услугам.

Мне показалось, что он посмотрел на меня чуточку настороженно, хотя говорил по-прежнему учтиво.

— Спасибо. Вот в чем дело. Я понимаю, вам иногда нравится подразнить доктора Тиббета — и даже тетю Джулию. Но пожалуйста, меня избавьте от ваших сомнительных шуток. Мне кажется, что вы — человек вполне разумный.

Он откинулся на спинку стула и смерил меня пристальным взглядом.

— А вы очень проницательны, Элизабет Мартин!

— Я говорю то, что думаю, только и всего. — Начав откровенный разговор, я решила продолжать в том же духе. — Вот, например, что мне недавно пришло в голову. Давно ли вам стало известно, что вы поедете в Санкт-Петербург? Мне показалось немножко странным, что вы решили сообщить об этом своей тетке в присутствии еще двух людей, причем одна из них только что приехала в ваш дом. На вашем месте я бы рассказала ей о таком важном событии наедине. Может быть, вы рассчитывали избежать ее первой… скажем так, довольно эмоциональной реакции?

Я испугалась собственной дерзости. Фрэнк будет прав, если обидится на меня за бестактность! Но он только улыбнулся.

— Как я вижу, у вас на плечах не только хорошенькая, но и очень умная головка!

— Прекратите! — возмутилась я. — Меня трудно назвать хорошенькой. Сама это вижу всякий раз, когда смотрюсь в зеркало.

— Пожалуй, вы правы. Такое слово умаляет ваши достоинства. Вы настоящая красавица — да-да, и не спорьте! У вас умное и очень выразительное лицо. Кстати… Можно в связи с последним предупредить вас кое о чем? В тетином доме старайтесь держать свои чувства при себе. Как вы верно подметили, я иногда изображаю дурачка, но, должен признаться, это очень хорошая маска.

Я не успела ответить, потому что вернулся Симмс с блюдом рубленых почек в острой подливке. Фрэнк накинулся на них, как будто целую неделю ничего не ел.

Когда мы снова остались одни, я спросила:

— Почему в доме вашей тетушки мне следует быть осторожной и не демонстрировать свои истинные чувства? Может быть, излишняя откровенность сразу выдаст во мне провинциалку? — Не дав ему ответить, я по наитию продолжала:

— Или это как-то связано с Маделин Хексем?

Фрэнк перестал есть и снова откинулся на спинку стула. Лицо у него сделалось задумчивым.

— Между нами, о чем думала Мэдди Хексем, понять было довольно трудно. Она никогда ни о чем не высказывала своего мнения. А в карты она играла довольно посредственно. Я никогда не видел, чтобы она читала серьезную книгу; зато упивалась дешевыми романами, которые брала в публичной библиотеке. Подозреваю, что тетя Джулия считала ее довольно скучной.

— Вы удивились, когда она пропала?

— Скорее не удивился, а испытал раздражение. Тетя Джулия послала меня в местный полицейский участок, где я сообщил о необъяснимом исчезновении Мэдди какому-то доблестному слуге закона. Я совсем не был поражен, когда тетя Джулия получила письмо, в котором Мэдди сообщала, что сбежала с мужчиной. Вот к чему приводит любовь к дешевым романам! Все книжки, которые она читала, были примерно на один сюжет. Сама Мэдди была довольно хорошенькой, точнее, была бы, если бы лицо ее оживлялось хоть иногда… Как я уже говорил, если у нее и были мозги, она, похоже, не стремилась ими злоупотреблять. Вот и письмо ее оказалось довольно скупым. Она не написала ни куда она бежала, ни с кем. Может быть, боялась, что мы разыщем ее и заставим вернуться? Если так, то ее страхи были напрасными! Тетя Джулия почувствовала себя преданной, а доктор Тиббет со свойственным ему пылом посулил беглянке вечное проклятие.

Фрэнк стал задумчиво гонять вилкой по тарелке недоеденный кусочек почки. Я поняла, что даже он иногда насыщался.

— Послушайте, — продолжал он, — старика Тиббета просто нельзя время от времени не поддевать — мягко, конечно. Он не дурак, и недооценивать его опасно. Тетю Джулию я и не думаю дразнить; она всегда была очень добра ко мне.

— Вы в самом деле считаете, будто доктор Тиббет — поклонник вашей тетушки, как вы намекали? Или вы снова шутили? По-моему, подобная перспектива вас очень веселит.

Фрэнк громко расхохотался.

— Позвольте мне налить вам кофе, — сказал он. — А там молочник.

Я вспомнила мнение Бесси о молоке из-под коровы и с улыбкой взяла молочник. Цвет у его содержимого был любопытный — синевато-серый; впрочем, никакого неприятного запаха я не почувствовала. Наверное, чтобы что-то учуять, надо было сунуть нос в самый кувшин, чего я не собиралась делать при Фрэнке. Я решила выпить черного кофе.

Фрэнк поставил локти на стол, подпер руками подбородок и серьезно уставился на меня:

— Вы, наверное, знаете, что тетя Джулия была второй женой дяди Джосаи?

— Я не знала этого наверняка, но догадывалась, — ответила я. — Конечно, между ними большая разница в возрасте. И потом, она говорила, что Джосая Парри никогда не приезжал в гости к моему отцу. А я помню, что по крайней мере один раз он к нам приезжал, — я тогда была еще маленькая. Вот почему я решила, что тетя Джулия не знает о его визите, а может быть, забыла. Во всяком случае, мой крестный приезжал к нам один. Помню, он был печален и ни разу не улыбнулся, хотя со мной разговаривал очень приветливо. Возможно, он был в трауре — по первой жене?

— Какая вы проницательная! — с восхищением воскликнул Фрэнк. — Я оказался прав. А с вами придется очень тщательно выбирать выражения! У вас отменная память, и вы, по-моему, умеете разгадывать загадки.

— Я здесь чужая. Естественно, я наблюдаю, все внимательно слушаю и стараюсь, если могу, во всем разобраться, — возразила я.

— Что ж, тогда позвольте рассказать вам о моей тете Джулии. Вы поймете, что у нас все выглядит не совсем так, как кажется на первый взгляд. Моя мать и ее сестра — дочери сельского священника. Мне кажется, именно поэтому тете Джулии так нравится общаться с Тиббетом; он воскрешает в ее памяти детские воспоминания. Приход моему деду достался бедный, содержать семью было не на что. Они были бедны, простите за каламбур, как церковные мыши. Мать бежала с моим отцом; вынужден признаться, отец также не очень-то умел обеспечить близких. Тетя Джулия не собиралась следовать по стопам своей сестры. Не знаю, где и как она познакомилась с дядей Джосаей, который был богатым вдовцом. Во всяком случае, упускать его она не собиралась. Не поймите меня неправильно. Она стала ему прекрасной женой. И живо интересовалась его делами — возможно, потому, что понимала, что переживет его. Элизабет, тетя Джулия — еще один человек, который часто носит маску. Тетя делает вид, будто не интересуется ничем, кроме виста и собственного удобства. Но больше всего на свете ей важно, чтобы эти удобства сохранялись у нее навсегда. Вот почему мне смешно думать, что Тиббет питает в ее отношении какие-то надежды. Он думает, что тетя примет его предложение. Я же почти уверен в том, что она ему откажет. Видите ли, она ни за что не отдаст свои капиталы кому-то другому. Скоро Тиббет поймет, что ему придется довольствоваться здешними ужинами, партиями в вист и тем, что к нему относятся как к носителю высшей мудрости. По-моему, когда он это поймет, он смирится со своей ролью. Как я и говорил, Тиббет не дурак.

— Неужели компания моего крестного по-прежнему ввозит ткани с Дальнего Востока?

Фрэнк покачал головой:

— С его смертью импорт тканей прекратился. Но он вкладывал свои деньги в разные отрасли. Так, незадолго до смерти он скупил немало недвижимости. Арендная плата обеспечивала ему устойчивый доход. Тетя его только приумножила. Более того, она и сейчас владеет объектами недвижимости — в основном жилыми домами. Некоторые из них она недавно очень выгодно перепродала, потому что на их месте собираются строить новый железнодорожный вокзал.

— Да, знаю, — кивнула я. — Я… мы, то есть я в кебе вчера проезжала мимо будущей стройки.

— Да, там ее дома и стояли. К ней приезжал представитель железнодорожной компании и предложил очень выгодную цену. А дома пошли под снос, — доверительно сообщил мне Фрэнк. — По-моему, тетя Джулия осталась весьма довольна сделкой.

Я изумилась, услышав его рассказ, и вспомнила скрипучую подводу с ее печальным грузом. Стоит ли упоминать о вчерашнем происшествии? Наверное, Фрэнк сочтет меня ненормальной — как кебмен. Поэтому я решила промолчать.

Фрэнк встал и бросил на стол смятую салфетку.

— Мне пора. Много дел, знаете ли.

Он оставил меня одну, изрядно озадачив.

Глава 5

Как и предупредил меня Фрэнк, миссис Парри, точнее, тетя Парри, как она требовала к ней обращаться, не появлялась почти до полудня и спустилась как раз ко времени легкого обеда, которому я почти не отдала должного.

Ее привычка поздно вставать очень обнадежила меня: ведь по утрам я оставалась предоставленной самой себе! И все же в первый день после завтрака я не вышла на улицу, боясь, что тетя Парри спустится раньше.

Почти все время я просидела в библиотеке. Там я нашла писчую бумагу и чернила и потратила время на то, чтобы написать миссис Нил, моей доброй соседке, у которой я некоторое время жила после того, как продала наш дербиширский дом. Миссис Нил очень беспокоилась из-за моего отъезда в Лондон, чужой город, где я буду среди незнакомых людей. Миссис Нил, ни разу в жизни не покидавшая пределов родного городка, имела все основания называть Лондон «чужим». Я написала ей, что добралась без приключений и виды на будущее у меня весьма неплохие. Не приходилось сомневаться в том, что вести вскоре узнают все соседи. Какое-то время в округе только и будет разговоров, что обо мне. Я запечатала письмо воском, который нашла на подносе, и вынесла его в холл, где заметила деревянный ящичек для писем, которые следовало отправить. Я положила в него свое письмо, но решила: как только выясню, где здесь почта, буду отправлять свои письма сама… Если, конечно, я напишу еще кому-нибудь.

Позже нас навестила некая миссис Беллинг. Накануне в разговоре всплывала ее фамилия: она — та самая приятельница, которая «нашла» Маделин Хексем и ввела ее в дом тети Парри. Мне любопытно было взглянуть на нее. Должна сознаться, первое впечатление о миссис Беллинг оказалось неблагоприятным. Она была одета очень нарядно — в новомодный кринолин, не такой пышный, как те, что носили прежде; юбка у нее была конической формы. На голове, над шиньоном, сделанным явно не из ее волос (они были темнее, чем ее собственные), сидела модная шляпка-каскетка. Остролицая, длинноносая, она напомнила мне любопытную и хитрую галку. Она забросала меня вопросами обо мне, моем отце, месте моего рождения и прочем, что взбрело ей в голову. Все вопросы она задавала абсолютно прямолинейно. Я решила, что она дурно воспитана. В конце концов, я приехала в Лондон не к ней на работу! Даже тетя Парри как будто решила, что любознательность ее подруги зашла слишком далеко, и через несколько минут перебила гостью вопросом о ее сыне Джеймсе.

Его имя я тоже слышала накануне. Фрэнк обмолвился, что Джеймс Беллинг собирает окаменелости. Миссис Беллинг тут же забыла обо мне и начала распространяться о добродетелях и изумительном уме Джеймса и другого своего отпрыска. Насколько я поняла из ее слов, кроме Джеймса, у миссис Беллинг еще имелась замужняя дочь, которая сейчас находится в интересном положении. Была у нее и еще одна дочь, помоложе, которая тоже вскоре выйдет замуж, и младший сын, он еще учится в школе. Ему тоже мать сулила блестящее будущее. Я не поняла, который по возрасту коллекционер Джеймс, но мне показалось, что он — ровесник Фрэнка Картертона и потому либо самый старший из детей миссис Беллинг, либо второй по старшинству (после замужней дочери). Я вздохнула с облегчением, когда гостья наконец откланялась. Мне показалось, что миссис Парри также не жалела об уходе приятельницы — по крайней мере, в тот день.

Впрочем, долго мы без гостей не пробыли. Через несколько минут на пороге показался Симмс; его всегда бесстрастное лицо показалось мне непривычно оживленным.

— Прошу прощения, мадам, — провозгласил он, — пришел полицейский, который желает с вами переговорить.

— О чем? — удивилась тетя Парри. — Симмс, передайте, что я занята!

— Извините, мадам, но он желает переговорить с вами лично. Он прислал свою карточку…

Жаль, что мне не удастся передать выражение, с каким Симмс произнес эти слова, и изобразить его походку. Он протянул тете Парри серебряный поднос с единственным скромным картонным прямоугольником, на котором было напечатано: «Инспектор Бенджамин Росс. Столичная полиция, Скотленд-Ярд». Очевидно, дворецкий полагал, что полицейскому не полагается иметь визитные карточки, как и появляться в приличном доме. Наверное, именно поэтому сам Симмс взял за труд отнести карточку наверх.

— Как странно! — воскликнула тетя Парри, осторожно беря карточку и вертя ее в руке. — Где он, Симмс? Чего он хочет?

— Мадам, я проводил его в библиотеку. Он пришел перед самым уходом миссис Беллинг, я решил, что вам, наверное, будет неприятно, если она его увидит. А чего он хочет… Мадам, мне не удалось у него выяснить. Он не говорит. — Несмотря на величественный вид, дворецкий явно разволновался.

— Да, конечно, Симмс, вы поступили мудро. Ах, как странно! Ну а сапоги на нем какие?

— Довольно чистые, мадам. Он не в форме.

— Что ж, в таком случае, по-моему, он может сюда подняться. Нет, погодите. Элизабет, спуститесь вниз и спросите, чего он хочет. Может быть, ему хватит разговора с вами. Если нет, наверное, вам придется проводить его сюда. Но обязательно вначале проверьте, не грязные ли у него сапоги.

Следом за Симмсом я спустилась вниз. Дворецкий распахнул дверь библиотеки и отступил, пропуская меня. Затем он закрыл дверь, оставив меня наедине с гостем.

Инспектор Бенджамин Росс стоял напротив входа, у камина, и смотрел на портрет Джосаи Парри. Я успела заметить, что у него густые черные волосы, что он одет строго, в уличный костюм, а цилиндр держит в руке. Но вот он обернулся и оказался на удивление молодым для своего звания человеком. Он был гладко выбрит, и лицо его дышало умом. На лице особенно выделялись живые темные глаза.

Однако, как бы я ни удивилась при виде его, мое удивление не шло ни в какое сравнение с тем, какое действие оказала на него я. Не знаю, чего он ожидал: либо подумал, что сама миссис Парри спустится вниз, либо ожидал увидеть мужчину. Увидев же меня, он застыл, точно громом пораженный. Он открыл рот, закрыл его, а потом издал слабое:

— А-а-а…

— Инспектор Росс? — спросила я, держа в руке визитную карточку, которую захватила с собой.

— Да, — ответил он, не сводя с меня взгляда.

— Я Элизабет Мартин, компаньонка миссис Парри, — строго продолжала я, чтобы он сразу понял: меня не одурачишь.

— Да, — повторил он с самым странным видом. — Ну, конечно!

Потом он снова замолчал и наградил меня еще одним ошеломленным взглядом.

Я начала терять терпение — впрочем, терпения мне недоставало и в лучшие времена. Неужели я так плохо выгляжу? Может, у меня растрепалась прическа или грязное пятно на кончике носа?

— Прошу прощения, — довольно резко продолжала я. Странное поведение инспектора начинало меня раздражать. Я подумала: может быть, следовало захватить оружие посущественнее кусочка картона или, по крайней мере, попросить Симмса сопровождать меня.

Заказать себе визитные карточки может кто угодно; и ведь, кроме его слов, у нас нет других доказательств, что он действительно полицейский!

Странный гость как будто взял себя в руки и быстро заговорил:

— Простите меня. Я надеялся поговорить с миссис Парри, насколько я понимаю, владелицей этого особняка. Она дома?

— Да, дома, — кивнула я. — Но, откровенно говоря, ее весьма озадачила причина, по которой вы здесь появились. Может быть, вы что-нибудь объясните мне?

Я по-прежнему старалась говорить сурово, хотя невольно смягчилась, услышав в речи гостя знакомый северный выговор. Может быть, мы с ним земляки?

Он, словно извиняясь, взмахнул шляпой:

— Извините, мисс Мартин. Подробности я могу обсуждать только с миссис Парри.

Я нахмурилась:

— Неужели не можете хотя бы намекнуть на… причину вашего визита?

Он замялся.

— Понимаете… у меня для нее не слишком хорошая новость.

— Фрэнк! — воскликнула я. — Вы хотите сказать, что с ним произошел несчастный случай?!

— Фрэнк? — резко переспросил гость и нахмурился. — Вы имеете в виду мистера Фрэнсиса Картертона?

— Да, племянника миссис Парри, который живет в доме тетушки. С ним что-нибудь случилось?

Инспектор снова бросил на меня странный взгляд:

— Нет, насколько мне известно, мистер Картертон жив и здоров. Судя по вашим словам, сейчас его нет дома.

— Он служит в министерстве иностранных дел, — объяснила я. — Хотя сегодня утром он был… — Я не понимала, почему должна защищать Фрэнка Картертона, и все же решила, что не стоит рассказывать гостю, что Фрэнк провел утро у своего портного. — Кажется, утром у него были другие дела. Но сейчас он уже должен быть на службе.

— К нему я наведаюсь позже, — отрывисто заметил инспектор Росс.

Его слова лишь разожгли мое любопытство. В чем все-таки дело? Похоже, все выяснить можно единственным способом. Я покосилась — надеюсь, не слишком явно — на его сапоги и решила, что угрозы для ковров они не представляют.

— Пожалуйста, следуйте за мной, — пригласила я. — Миссис Парри примет вас наверху, в малой гостиной. Шляпу, если хотите, оставьте на столе в холле.

Я повернулась и зашагала вперед. Поднимаясь по лестнице, я чувствовала на себе пристальный взгляд инспектора. Может быть, полицейские на всех так смотрят? Я искренне надеялась, что скоро он удовлетворит свое любопытство и утратит ко мне интерес!

Я представила его тете Парри, которая, как мне показалось, приятно удивилась его молодости и даже снизошла до того, что предложила ему сесть, хотя, по-моему, вначале не собиралась этого делать.

— Извините, что побеспокоил вас, мадам, — начал гость.

— С моим племянником ничего не случилось? — встревоженно перебила она.

— Нет, мадам, я пришел не из-за мистера Картертона. Речь пойдет о молодой женщине по имени Маделин Хексем. Насколько я понимаю, она служила у вас компаньонкой.

Тревога тети Парри усилилась.

— Ах… — воскликнула она, воздевая пухлые ручки. — Только не говорите мне, что она вернулась! Я не хочу ее видеть!

— Вы не увидите ее, мадам; боюсь, она уже не вернется.

Последние слова он произнес так мрачно, что волосы у меня на затылке встали дыбом.

— С ней что-то случилось! — выпалила я, не сумев вовремя остановиться.

— К сожалению, да, — кивнул инспектор. — Нашли тело. Мы считаем, что оно принадлежит ей.

— Тело? — вскричала тетя Парри, привстала и тут же упала назад в кресло.

Я подскочила к ней, готовая оказать помощь, и инспектор Росс тоже поднялся. Но когда мы склонились над ней, тетя Парри отмахнулась от нас обоих, как от назойливых мух.

— Вы имеете в виду — труп? Как… Милый мой, вы очень бестактно объявили такую ужасную новость! — Лицо ее тревожно побагровело, а пухлые пальцы так крепко вцепились в подлокотники кресла, что побелели костяшки.

— Извините, мадам, — сказал наш гость. — К сожалению, мне в силу моей профессии часто приходится сообщать людям печальные вести, а объявить о них по-другому никак невозможно.

Тетя Парри достала носовой платок и начала обмахивать им лицо на манер веера. Я заметила, что она не огорчена, а скорее раздосадована и что за порхающим туда-сюда платочком очень удобно прятать лицо до тех пор, пока его обладательница не возьмет себя в руки.

Вот тетя Парри уронила руку на колени, и я увидела, что она вполне овладела собой.

— Когда… где… как? — осведомилась она и жеманно добавила: — Жаль, что здесь нет Фрэнка или доктора Тиббета! Повторяю, инспектор, вы могли бы подождать со своей новостью до вечера, когда в доме будет мужчина.

— Вначале я должен расспросить вас об обстоятельствах ее исчезновения, — решительно возразил Росс.

Очевидно, он решил больше не тратить времени на ее возражения и решил, что она вполне пришла в себя и ее можно допросить. По-моему, тетя Парри все поняла, потому что моргнула и устремила на гостя очень твердый взгляд.

— Восьмого марта в полицейский участок Марилебон поступило сообщение о том, что она накануне ушла из дому и ночью не вернулась. По приметам она девушка хрупкого телосложения, невысокая, светловолосая. На ней было светло-сиреневое поплиновое платье в полоску. Кроме того, сообщалось, что, возможно, на ней шаль с узором «турецкие огурцы» и небольшая шляпка, но последние предметы одежды пропали. То есть мы их до сих пор не нашли.

Тетя Парри замахала на гостя руками, чтобы тот замолчал, и упрямо выдвинула вперед пухлый подбородок. Мне показалось, что она снова злится.

— Не может быть! Да, она покинула мой дом весьма странным способом. Как-то утром взяла и ушла, ничего с собой не взяв и не сказав никому ни слова. Но потом, примерно через неделю после ее ухода, мы… то есть я получила от нее письмо. Инспектор, я уверена, здесь какая-то ошибка, и несчастная, о которой вы говорите, — не Маделин.

— Письмо? — оживился Росс. — Оно у вас сохранилось? Можно на него взглянуть?

Тетя Парри покачала головой:

— Нет, я его не сохранила. Я так рассердилась на Мэдди! Она написала, что бежала с мужчиной! А мы и понятия ни о чем не имели! Даже не подозревали! Я разорвала письмо.

Росс явно был раздосадован, но быстро взял себя в руки:

— Мадам, вы не усомнились в том, что письмо написано ее рукой?

— А как же иначе? — Тетя Парри смерила его ошеломленным взглядом. — Почерк очень походил на ее. Я показала письмо миссис Беллинг, моей доброй подруге, которая и порекомендовала мне Маделин. Впрочем, сама миссис Беллинг ее раньше не видела, только переписывалась с ней… Маделин приехала с севера. Она не была лично знакома с миссис Беллинг; она служила у ее подруги в Дареме. Вы меня понимаете? Так вот, миссис Беллинг также не усомнилась в том, что письмо написано рукой Маделин! — Тетя Парри покачала головой. — Не понимаю, решительно не понимаю!

— Мне очень жаль, — сказал Росс. — В таком случае прошу вас как можно подробнее вспомнить, что именно она написала? Если можно, дословно.

С ловкостью фокусника он извлек из кармана записную книжку и карандаш и приготовился записывать. Меня его быстрота поразила — как, наверное, и тетю Парри. Я открыла было рот, чтобы похвалить его проворство, но успела прикусить язык, прежде чем с моих губ слетело хоть слово.

Тетя Парри в упор посмотрела на гостя, затем перевела взгляд на его записную книжку и в отчаянии заломила руки:

— Но я почти ничего не помню! Кажется, она выражала сожаления, что причинила мне неудобство. Да! Вот ее истинные слова. Помню, я еще подумала, что она сильно преуменьшает. Мы были сами не свои от тревоги за нее, а оказалось, что она бежала с мужчиной! «С джентльменом, с которым я помолвлена и за которого собираюсь замуж» — вот ее истинные слова. А ведь никто ни о чем не догадывался! Доктор Тиббет сказал, что не верит ни в какую помолвку… Помилуйте, инспектор, неужели вы все записываете?

Карандаш Росса стремительно бегал по бумаге, но, услышав последнюю фамилию, он остановился и переспросил:

— Доктор Тиббет?

— Мой друг, доктор богословия, с которым я имею обыкновение советоваться по всем вопросам, — объяснила тетя Парри. — Так вот, доктор Тиббет отзывался о Маделин весьма жестко. По его мнению, она ступила на стезю порока… Но вы говорите, что она умерла? Как она умерла?

Росс отложил записную книжку. Мне показалось, что тетя Парри вздохнула с облегчением. Но ее облегчению не суждено было длиться долго. Покосившись на хозяйку дома, гость сообщил:

— К сожалению, она умерла насильственной смертью.

Миссис Парри воздела руки вверх и безвольно уронила их на колени. Она ничего не ответила.

— Инспектор, — вмешалась я, — скажите, пожалуйста, где нашли тело мисс Хексем? Далеко ли отсюда?

Он устремил на меня свой суровый, пристальный взгляд.

— В Агартауне, — ответил он наконец. — В доме, предназначенном к сносу. Как вам, должно быть, известно, на том месте собираются построить новый железнодорожный вокзал. Все дома в округе сносят. Дом, где нашли ее тело, был в числе последних.

— В Агартауне?! Не может быть! — ахнула тетя Парри. — Не может быть!

— Да, не такое там место, где вы ожидали бы найти свою бывшую компаньонку, — кивнул Росс. — Понимаю.

Мы с моей хозяйкой погрузились в молчание — каждая по своим причинам. Мне показалось, что миссис Парри оцепенела потому, что совсем недавно продала принадлежащие ей дома в Агартауне под снос. Меня охватил ужас. Значит, по пути сюда я встретилась с трупом Маделин Хексем! Что же с ней приключилось? Кто мог убить ее? По какой прихоти капризной судьбы я именно в то время проезжала мимо? Хотя я не суеверна, такая встреча не могла не показаться мне зловещим предзнаменованием.

Очевидно, Росс воспринял наше продолжительное молчание как сигнал к тому, что ему пора уходить. Он встал.

— Простите меня, пожалуйста, что я так вас огорчил. Сейчас я вас покину. Вам нужно будет время для того, чтобы прийти в себя. Возможно, я еще вернусь и еще раз побеседую с вами, миссис Парри. Если вы что-нибудь вспомните… или если кто-то из ваших домочадцев догадывается, с кем бежала Маделин Хексем, пожалуйста, немедленно дайте мне знать.

— Конечно… — прошептала тетя Парри.

— С вашего позволения я пришлю сюда своих подчиненных с тем, чтобы они допросили слуг.

Первые его слова, разумеется, были простой формальностью. Полицейские допросят прислугу независимо от того, даст им тетя Парри свое согласие или нет. Она все поняла, и я снова заметила на ее лице мимолетное раздражение. Она слабо махнула мне рукой; я поняла, что мне следует проводить инспектора.

Когда мы спустились в холл, Росс остановился у стола, но цилиндр свой не взял. Вместо этого он жестом показал на библиотеку:

— Мисс Мартин, позвольте еще несколько слов? Я понимаю, вы глубоко потрясены.

— Я ее не знала, — ответила я, — поскольку приехала ей на смену только вчера.

Тем не менее я повела его в библиотеку и закрыла за нами дверь. Мне не хотелось, чтобы слуги нас подслушивали. Росс предупреждал, что их, скорее всего, допросят, а перед этим они наверняка узнают печальную весть. Но подслушанные обрывки разговора — неподходящий способ узнавать о смерти.

— Извините, что докучаю вам, — продолжал Росс, — но… Нельзя ли осмотреть пожитки мисс Хексем? По словам миссис Парри, ваша предшественница, уходя, ничего не взяла с собой. Значит, ее вещи до сих пор здесь. Их, наверное, куда-нибудь убрали? Возможно, дворецкий знает, где они.

— Мне очень жаль, — ответила я, — но, насколько мне известно, после нее осталась только одежда, которую миссис Парри раздала слугам. Кажется, в письме что-то говорилось о том, что миссис Парри вправе распорядиться ее вещами, как считает нужным.

На лице инспектора Росса мелькнула досада, но потом он смирился:

— М-да, напрасно я надеялся. Прошло столько времени… неудивительно, что от ее вещей избавились. Неужели после нее не осталось больше ничего — ни писем, ни дневника?

— Насколько мне известно, нет. Хотя, как я вам уже говорила, в то время меня здесь не было.

— Ничего не оставила, написала, чтобы ее одежду выбросили… Мисс Мартин, такое поведение вам не кажется странным? — вдруг спросил инспектор.

— По-моему, она не собиралась возвращаться.

— А может быть, кто-то подделал ее почерк, — тихо ответил он, пристально наблюдая за мной — как я восприму его предположение.

Как можно хладнокровнее я ответила:

— Когда вы беседовали с миссис Парри, такая мысль пришла мне в голову. Если ее убили — а говоря, что она умерла насильственной смертью, вы наверняка имели в виду убийство, — значит, убийца не хотел, чтобы ее искали и нашли.

— А поиски не прекращались, — возразил Росс. — Никто не пришел еще раз в полицейский участок Марилебон и не сообщил, что пропавшая прислала письмо. Для нас, полицейских, мисс Хексем по-прежнему считалась пропавшей без вести.

Наверное, это Фрэнк виноват, сердито подумала я, но вслух ничего не сказала. Возможно, он просто забыл о письме или не счел нужным известить о нем стражей порядка. Вслух я сказала:

— Жаль, что я ничем не могу вам помочь. Я ее не знала, но ее постигла ужасная участь!

— Сильный удар для миссис Парри, — заметил Росс и внимательно посмотрел на меня своими умными темными глазами. — И хотя вы говорите, что не знали ее, я вижу, что известие вас сильно расстроило.

— Наверное, мне следует объясниться, — смущенно ответила я. — Вчера, когда я ехала сюда в кебе, нас задержали в пути, навстречу двигалась подвода, на которой лежал труп. Как раз в том месте, где сносят дома. Труп был ее, да?

Росс что-то пробурчал. Лицо у него сделалось сердитым.

— Весьма вероятно! — сухо ответил он. — Жаль, что вы это видели. Мне также жаль, что вы оказались там, и жаль, что сейчас вы здесь!

— Что вы имеете в виду? — Его последние слова показались мне странными, как, впрочем, и все его поведение. Наверное, поэтому я заговорила довольно резко.

Он вздохнул.

— Вы меня, конечно, не помните, — сказал он. — Да и с чего вам меня помнить? И все же мы с вами уже встречались, хотя и давно — лет двадцать назад.

— Нет-нет, — ответила я, качая головой. — Невозможно! Я только что приехала в Лондон из Дербишира, как я вам уже сказала. Джосая Парри, — я указала на портрет над камином, — был моим крестным. Его вдова, миссис Парри, предложила мне место компаньонки после того, как я после смерти отца написала ей и попросила о помощи.

— Значит, доктор Мартин умер? — воскликнул Росс. — Примите мои соболезнования! Он был хорошим человеком, и я всем ему обязан.

— Вы знали моего отца! — воскликнула я.

— И вас тоже. Ведь вы — Лиззи Мартин. Вы приезжали вместе с отцом в наш поселок. Его тогда вызвали на шахту — там произошел несчастный случай. Умер ребенок…

Я невольно вытаращила глаза:

— Да, помню! В то утро я спряталась в двуколке. Мне было всего восемь лет. Но откуда вам это известно?

— Я тоже там был, хотя вы меня не помните. Я подарил вам мой счастливый сланец с отпечатком папоротника. Вы его, наверное, выбросили.

Внезапная вспышка осветила прошлое, как молния на ночном небе. Я увидела темноволосого мальчишку с запачканными сажей лицом и одеждой.

— Я вас помню! — медленно произнесла я. — А ваш счастливый сланец до сих пор у меня. Но как… — Я велела себе замолчать, потому что следующие мои слова были верхом бестактности.

Он меня опередил:

— Как я попал оттуда сюда? Когда погиб тот малыш, правительство уже издало закон, запрещавший брать на работу в шахту детей до десяти лет. Мальчику, который погиб, — звали его Дейви Прайс, и я хорошо его помню — десяти еще не было. Ваш отец из-за того случая поднял большой шум. В результате компания уволила всех детей, кому еще не исполнилось десять. Нам с Джо Ли в то время было по девять лет. Ни один из нас не сожалел, что больше не придется спускаться под землю, зато нашим семьям пришлось туго без нашего жалованья. Ваш отец все прекрасно понимал…

Взгляд инспектора скользнул по стеллажу напротив, плотно уставленному книгами.

— Большинство шахтеров не умеют ни читать, ни писать, а вместо подписи ставят крестик. Вы это, наверное, знаете.

— Ну да… — Мне стало не по себе. — Но они не виноваты в том, что для них не строят школ!

Инспектор Росс снова посмотрел на меня в упор с обескураживающей прямотой.

— Да зачем образование детям шахтеров? Так скажет большинство. Образование только внушит им мысли, которые не соответствуют их положению.

— По-моему, глупейшего довода я еще не слышала, — парировала я. — Мой отец, во всяком случае, его нисколько не поддерживал! Я знаю, что он изо всех сил старался убедить богатых горожан собрать деньги и открыть благотворительную школу, как в других местах. И он огорчался, что его затея не удалась.

Я удивилась, потому что мне показалось, что Росс хихикнул, хотя на его лице не было улыбки.

— Мой отец умел лишь ставить крестик вместо подписи, хотя мама пыталась научить его писать. Да, моя мать была грамотной!

Я покраснела. Наверное, на моем лице явственно отразилось изумление.

— Когда она была девочкой, — продолжал инспектор Росс, — приходской священник открыл в нашем поселке воскресную школу для детей бедняков. Научившись читать и писать, мама, в свою очередь, стала обучать грамоте детишек помладше. Потом она научила грамоте и меня, а после смерти отца стала немного зарабатывать, обучая детишек в нашем шахтерском поселке, чьи родители могли заплатить за обучение и считали, что дело стоит лишних расходов. Узнав, что мы остались без работы, доктор Мартин вначале стал приискивать нам другие рабочие места. Но когда он узнал, что мы с Джо бегло читаем и у нас хороший почерк, он объявил, что наше образование не должно пропасть даром. — Росс поморщился. — Отлично помню, как он пришел к нам домой и устроил нам форменный экзамен. Сначала мы оба читали ему вслух, потом писали под его диктовку. Он долго беседовал с нами и, наконец, отпустил. Мы убежали на улицу, не понимая, что же происходит. Потом мы узнали, что он собрался оплатить наше обучение. Родители Джо вначале колебались, но, когда моя мать сказала им, что собирается принять предложение доктора, они тоже согласились. Вот так мы с Джо в новых ботинках, за которые заплатил ваш отец, — на его лице мелькнула улыбка, — пошли в начальную школу нашего городка и вскоре узнали, насколько мы невежественны! Нам надо было учиться втрое усерднее остальных, чтобы не остаться на второй год. У нас был мощный стимул… Знаете, первые недели в школе мы уставали больше, чем в шахте. Но благодаря своему усердию я, окончив школу, сумел несколько лет прослужить клерком. Потом, в восемнадцать лет, я приехал в Лондон искать счастья.

Он широко улыбнулся и вдруг как будто успокоился и стал совсем другим. Видимо, ему приятно было хоть ненадолго забыть о своем профессиональном долге. Но во второй раз я вспомнила, что уже видела у него на лице такую улыбку.

— Как Дик Уиттингтон[4], — продолжат он, — я был убежден, что лондонские улицы вымощены золотом. Но вместо золота увидел грязь, а житье здесь оказалось дорогим. Я поступил на службу в полицию. В то время им не хватало людей. Благодаря вашему отцу я не только получил достаточное образование, но был образован гораздо шире, чем большинство рекрутов. По вечерам я усердно штудировал книги, чтобы расширить свой кругозор. Я быстро достиг чина сержанта, а в прошлом году — инспектора, став одним из самых молодых инспекторов полиции.

Я уловила в его голосе нотки скромной гордости, вне всяких сомнений заслуженной.

Поступок отца, который так помог Бену Россу, был для него типичен. Из-за его благотворительности, проявленной к чужим людям, я осталась без гроша, за что я его, впрочем, не осуждала.

— Отец бы гордился и радовался, узнав о ваших успехах, — сказала я.

— Я твердо решил преуспеть, — серьезно ответил мой собеседник, — потому что доброта доктора Мартина открыла для меня двери в другой мир.

Я не сомневалась ни в его искренности, ни в его решимости. Только задумалась, не выпустил ли отец, не подумав, на волю тщеславие в сыне рудокопа, которого он взял под свою опеку. Но мне не следовало осуждать инспектора Росса. Я своими глазами видела, в каких ужасных условиях вынужден был жить и работать будущий инспектор. Кто бы на его месте не захотел навсегда расстаться с таким существованием?

Вслух я сказала:

— Рада, что мы с вами снова встретились, хотя жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах.

Он в досаде заметил:

— Чертовски ужасное дело… прошу прощения, мисс Мартин… Жаль, что вы оказались к нему причастны!

— Вы ведь еще вернетесь сюда, чтобы поговорить с миссис Парри, и расскажете нам, как идет следствие? — спросила я. — Она наверняка захочет что-нибудь узнать. Пожалуй, я вернусь к ней и успокою ее.

— Да, да, конечно. Она злилась на мисс Хексем за то, что та внезапно ушла, но ведь сейчас она умерла, а это совсем другое дело… к тому же умерла она не своей смертью.

— Дело не только в этом, — не подумав, выпалила я. — Миссис Парри владела недвижимостью в Агартауне и продала ее железнодорожной компании под снос. Мой покойный крестный скупил в том квартале немало домов. По-моему, тете Парри принадлежат дома по всему Лондону.

Только закончив фразу, я в полной мере поняла, что сказала. То, что Маделин Хексем нашли в Агартауне, — вряд ли совпадение! Ее гибель была каким-то образом связана с тем местом. Я поняла, что мои чувства написаны у меня на лице, потому что Росс медленно спросил:

— В самом деле? — Я поняла, что его мысли движутся тем же курсом, что и мои. Он отрывисто продолжал: — Знаете, что за дома стояли в Агартауне?

Я посмотрела на него в упор и покачала головой.

— Там находились худшие лондонские трущобы, а это о многом говорит.

— Джосая был… а миссис Парри и сейчас является… владелицей трущоб?! — изумилась я.

Этот уютный дом с роскошной обстановкой, «добротной английской кухней» и мои сорок фунтов в год — все за счет бедняков, живущих в жутких трущобах?! Пища, которую я съела в тот день, тоже отняла у них. Вокруг все посерело. Мне показалось, что меня сейчас стошнит.

— Прошу вас, сядьте! — воскликнул Росс, подводя меня к креслу. Я с радостью села. — Мне так жаль! — Он сокрушенно покачал головой. — Не следовало говорить вам это… как и многое другое.

— Нет, все правильно, я должна была знать, — прошептала я, с трудом поднимаясь на ноги. Голова по-прежнему кружилась. — Инспектор, вам пора.

— Да, да, — ответил он, направляясь к двери.

В коридоре за дверью стоял Симмс с цилиндром гостя в руках. Я не удивилась. Интересно, слышал ли он что-нибудь? Впрочем, дверь была толстой и плотно закрывалась, я сомневалась, что он нас подслушал.

Увидев нас, он объявил:

— Мисс Мартин, я провожу полицейского.

Я подумала, что Росса рассердят слова дворецкого, призванные поставить нас обоих на место. Но он, как мне показалось, лишь радостно удивился.

— До свидания, мисс Мартин, — произнес он, кланяясь.

— До свидания, инспектор Росс!

Мне удалось попрощаться достаточно спокойно; удалившись к лестнице, я ждала до тех пор, пока не вернулся Симмс, успешно выпроводивший незваного гостя. Настал его черед удивляться.

— Ах, Симмс! — сказала я ему. — Инспектор принес печальную и поразительную весть. Похоже, что бедную мисс Хексем убили.

Я испытала удовлетворение, увидев, как Симмс мигом лишился всегдашнего хладнокровия и, разинув рот, переспросил:

— Убили, мисс?!

— Да. Скоро сюда явятся полицейские и начнут допрашивать прислугу. Уж вы подготовьте всех, хорошо? Особенно полицию интересует, куда пошла мисс Хексем после того, как покинула этот дом, так что, если кто-нибудь что-нибудь знает, следует рассказать об этом полицейским.

Симмс кивнул, сглотнул слюну и издал гортанный звук; для себя я перевела его как знак согласия: да, он известит прислугу.

Я поблагодарила его и присовокупила просьбу принести мадеру в гостиную, потому что миссис Парри, скорее всего, понадобится укрепляющее средство. Получив такое распоряжение, Симмс как будто взял себя в руки.

— Сейчас принесу, мисс Мартин.

Я вернулась наверх к хозяйке исполнять свои обязанности. Голова у меня шла кругом — и не только из-за Маделин Хексем.

Глава 6

Вскоре после ухода инспектора Росса тетя Парри, выпив два бокала мадеры, объявила, что ей необходимо лечь в постель, и удалилась в свою спальню. Она вызвала к себе Ньюджент и распорядилась приготовить ей компресс с кельнской водой. Перед уходом тетя Парри долго и пылко распространялась о Маделин Хексем. Она, разумеется, огорчилась, узнав о постигшей ее компаньонку ужасной смерти, но чего же еще было ожидать? Доктор Тиббет оказался нрав. Девушка попала в дурное общество, что и послужило причиной ее страшной кончины. Что теперь скажет миссис Беллинг? В какое неловкое положение она попала! Впрочем, во всем виновата даремская знакомая миссис Беллинг, порекомендовавшая Маделин миссис Парри. Даремская знакомая миссис Беллинг показала себя плохим знатоком человеческой натуры, посоветовав нанять Маделин компаньонкой… Подумать только, она, тетя Парри, приняла ее под свой кров. Маделин не видела от нее ничего, кроме добра! Ну а теперь, дабы избавиться от возможных обвинений, даремская приятельница миссис Беллинг наверняка скажет, что она, миссис Парри, тоже не без греха. Надо было строже следить за Маделин.

Я слушала тетю Парри и думала, что ее речь очень похожа на детскую игру в «музыкальные стулья». В нее часто играют на детских утренниках… Расставляют стулья на один меньше, чем участников, пианист играет, а дети бегают вокруг. Потом музыка прекращается, и все спешат поскорее сесть. Тот, кому стула не хватило, выходит из игры. Никому не хочется остаться без стула… Музыка перестала играть для бедняжки Маделин, а все, кто ее знал, несутся во всю прыть, чтобы поскорее занять место.

Наговорившись, тетя Парри встала и заметила:

— Надеюсь, Элизабет, вы никогда не причините мне такого горя!

Неожиданно для себя я покраснела и сказала:

— Что вы, тетя Парри, конечно нет!

Я не люблю, когда меня подозревают в поступках, мысли о которых даже не приходили мне в голову… Неужели я кажусь тете Парри настолько глупой, что она думает, будто я способна сбежать с каким-то таинственным поклонником, которого никто не знал в лицо! Немного поразмыслив, я поняла, что угодила в ту же ловушку, что и остальные, и обвиняю саму Маделин в постигших ее несчастьях. Кем бы ни был ее поклонник, он обладал даром убеждения. Ведь Маделин ему поверила. Хотя… Может быть, оказавшись на ее месте, и я бы поверила ему? Впрочем, хотелось думать, что мне хватило бы ума распознать обман.

Тетя Парри смягчилась и похлопала меня по плечу.

— Вы ведь крестница Джосаи, и ваш папа был человеком почтенным, профессиональным медиком. Вас с Маделин нельзя сравнивать; вы с ней выросли в совершенно разных условиях. Что ж, ее судьба — урок для всех нас.

Как только тетя Парри поднялась к себе, я тоже поспешила удалиться в свою комнату и, усевшись на кровати, попробовала распутать клубок мыслей, не дававший мне покоя. Смерть Маделин послужила причиной странной встречи… Конечно, я его не узнала! Да и как было узнать? Ведь мы с ним виделись больше двадцати лет назад, когда оба были детьми. Однако все события и обстоятельства нашей тогдашней встречи я помнила отчетливо, как будто все происходило неделю назад.

В тот год начало весны выдалось сырым и холодным. Всю ночь безостановочно шел дождь… Именно дождь, барабанивший по стеклу, не давал мне уснуть. Я лежала в постели, натянув одеяло до самых ушей. Наконец, я погрузилась в неглубокий сон, но вскоре проснулась от стука нашего дверного молотка, за которым последовали сильные удары кулаком в парадную дверь.

Я села; вначале мне показалось, что гремит гром. Но потом я услышала издалека голос:

— Доктор! Доктор Мартин! Проснитесь, сэр!

Я вскарабкалась на подоконник и выглянула на улицу. Детская в нашем доме находилась на самом верхнем этаже; дом был старый и узкий, и комнаты помещались одна над другой, как в детской башне из кубиков. Еще не рассвело; далеко внизу тускло светил фонарь. Вокруг него разливался неверный круг желтого света. Фонарь держала в руке смутно различимая фигура. Я не испугалась, потому что привыкла к ночным визитам.

В нашем городке к моему отцу за медицинской помощью обращались чаще всего. Вторым врачом был старый доктор Фрей, но все знали, что доктор Фрей никогда не выходит из дому до завтрака, даже если дело срочное. Исключения он делал лишь для представителей знати. Вдобавок мой отец получил лицензию полицейского врача, и его вызывали на все происшествия. Нередко в предрассветные часы его вызывали, чтобы осмотреть безжизненный труп какого-нибудь бедняги, павшего жертвой пьяной драки в пивной, или мертвого бродягу, найденного у дороги. Такой ранний вызов мог означать что угодно: от полицейского дела до родов. Хотя в ту пору мне исполнилось всего восемь лет, в подобных вещах я уже прекрасно разбиралась.

Возможно, читателям я кажусь ребенком не по годам развитым, но именно так и обстояло дело. Когда мне было три года, умерла моя мама, и я осталась на попечении отца, экономки Мэри Ньюлинг и няни Молли Дарби, девицы рыхлой и вялой. Я обожала исследовать наш дом; бегала вверх-вниз по узкой лестнице и знала все укромные уголки. Впрочем, за мной не особенно следили. Вот почему мне часто удавалось подслушивать разговоры, не предназначенные для моих ушей, и узнавать много того, о чем большинство моих сверстниц даже не подозревало.

Одним словом, в тот день я тоже не боялась, что кто-то придет и прикажет мне снова ложиться в постель. Я слышала, как Молли мирно похрапывает в своей кровати в комнатке напротив. Ночной гость мог разнести нашу парадную дверь, а она бы даже не пошевелилась.

Я попробовала поднять раму, но моим слабым рукам удалось сдвинуть ее всего на дюйм. Над горами на горизонте уже занимался холодный серый рассвет. Сквозь щель я услышала голоса, которые отчетливо разносились на морозном воздухе. Отец спустился, открыл дверь и сейчас с кем-то разговаривал. Я услышала, как он сказал:

— Я сейчас же отправляюсь. Пожалуйста, сходите на конюшню и попросите мальчика запрячь пони в двуколку!

В тот миг в меня словно вселился какой-то бесенок. Не большой и серьезный бес, а именно маленький бесенок, маявшийся от безделья. Мне вдруг ужасно захотелось поехать с отцом. Я решила, что это будет забавно… Конечно, если я попрошу отца взять меня с собой, он ответит, что об этом и речи быть не может. Зато конюху наверняка понадобится немало времени, чтобы запрячь в двуколку новую кобылку, купленную взамен прежней. Наша прежняя кобылка отличалась нравом кротким и безмятежным; она никогда не возражала против того, чтобы маленькие девочки садились на нее верхом. Бывало, после того, как я забиралась на нее, она спокойно позволяла себя запрячь. Но потом она состарилась, и ее отправили на одну славную ферму, где вдоволь кормили и держали в теплом стойле — во всяком случае, так сказал мне отец. Я знала, что это неправда и наша старая кобылка отправилась на бойню. Но мне не хотелось огорчать отца своими догадками, поэтому я притворилась, будто верю в его ложь во спасение.

В детстве я иногда задумывалась: а правда ли мы после смерти отправляемся на небо, или нас тоже отправляют куда-нибудь вроде бойни? Потом я, конечно, корила себя за такие мысли, потому что в Библии говорилось о небесах, о рае и аде. Я бывала на похоронах и проникалась печалью и смирением, слушая слова о вечной жизни… К сожалению, о пони в Священном Писании ничего не говорилось.

Итак, в ответ на слова отца я лишь кивнула и выразила надежду, что фермер будет иногда угощать нашу старушку морковкой, потому что она ее очень любит. Отец, явно испытав облегчение оттого, что я не разрыдалась, ответил: да, насчет морковки он совершенно уверен. Так я рано поняла, что иногда проще принять заведомую ложь, потому что правда слишком тяжела. Подрастая, я неоднократно сталкивалась с примерами подобного поведения. Хотя даже в истории с морковкой стало ясно: ложь нуждается в том, чтобы ее постоянно приукрашивали. Оглянуться не успеваешь, как необходимость лгать и приукрашивать ложь становится невыносимой.

Впрочем, в тот день меня заботило совсем другое: как влезть в одежду. Одевание было сложным делом, и я обычно прибегала к помощи Молли. Разумеется, о том, чтобы разбудить Молли, не могло быть и речи. Мне удалось самостоятельно надеть панталоны, нижнюю юбку и платье, но ботинки Молли унесла, чтобы их почистить, поэтому я сунула босые ноги в совершенно не подходящие к случаю легкие атласные туфельки, на плечи накинула вязаный шерстяной платок и сбежала вниз по черной лестнице.

Затем передо мной встала поистине неразрешимая задача: как выбраться из дому? Парадную дверь отперли, но бежать из дому через нее было рискованно. Там меня могли увидеть. Дверь черного хода была заперта, а я знала, что едва ли сумею отодвинуть тяжелый засов.

Спустившись на первый этаж, я вдруг услышала из кухни лязг и поняла, что кто-то мне помог. Высунув голову из-за угла, я успела заметить, что дверь распахивает Мэри Ньюлинг. Видимо, ее разбудил шум. Наша экономка в мешковатой ночной сорочке и клетчатом платке являла собой внушительное зрелище. К тому же вся голова у нее была в тряпичных узелках. Когда я в первый раз увидела ее ухищрения, очень удивилась. Зачем Мэри Ньюлинг завивает волосы, если они у нее всегда спрятаны под большим чепцом?

Высунувшись во двор, Мэри Ньюлинг громко осведомилась:

— Что случилось?

— Доктора вызывают на шахту! — отозвался незнакомый мужской голос.

— Господи помилуй! — воскликнула Мэри. — Что там — взрыв или свод обрушился?

— Ни то ни другое, хозяйка, только один труп нашли.

Только один труп? Даже я понимала: неизвестный имеет в виду, что смертельный исход всего один. Когда в забое падают стойки, поддерживающие свод, или взрывается рудничный газ, счет трупам ведется на дюжины, если и удается кого-то поднять. Большинство шахтеров в то время по-прежнему работали при свете обычных ламп с открытым пламенем. Молли Дарби будоражила мое детское воображение рассказами о людях, похороненных заживо среди угольных пластов, — под землей трудились и мужчины, и женщины, и дети. В шахте работали и отец Молли, и три ее брата. Даже ее мать в молодости ползала под землей по узким проходам с тяжелыми корзинками угля на спине — до тех пор, пока с ней не произошел несчастный случай, после которого она стала хромой. Именно Молли поведала мне о превратности судьбы: стоило сэру Гемфри Дэви изобрести взрывобезопасную шахтную лампу, в которой пламя закрывалось сеткой со специально подобранными отверстиями, как шахтеров стали загонять еще глубже под землю.

В наших местах угольное месторождение было сравнительно небольшим, самих рудокопов в центре городка мы почти не видели. Шахтеры и их семьи жили в особых поселках. Рядом с рудниками для них строились жалкие лачуги. Жизнь рудокопов тоже описала мне Молли. Если ночью кто-то переворачивается на другой бок, радостно объявляла она, соседи за стенкой падают с кровати! За каждым домиком помещался свинарник, обитателя которого тщательно откармливали, чтобы зарезать в начале зимы. Потом семьи рудокопов всю зиму питались солониной. Остальную провизию шахтеры, но договору с шахтовладельцами, обязаны были покупать в лавке при шахте; они расплачивались там специальными жетонами, которые не принимали в других лавках города. Молли пояснила, что жетоны называются «меной», и добавила:

— Благодаря им шахтеры не оставляют весь свой заработок в пивных.

Короче говоря, шахтеры жили довольно обособленно; а жителям городка тоже не слишком хотелось посещать шахтерские поселки.

В результате по отношению к ним у людей развилось нечто вроде суеверного ужаса. Шахтеры считались представителями какой-то особой расы, крепкими, выносливыми и самодостаточными. Они отваживались спускаться в темные недра земли, внушавшие большинству людей суеверный ужас.

Время от времени, если разговор заходил о шахтах, Мэри Ньюлинг вздыхала и замечала: жизнь рудокопов полна опасностей. Они зарабатывают себе на пропитание, ползая во мраке, как кроты. Вслед за этим Мэри Ньюлинг обычно принималась ворчать насчет того, как дорог хороший уголь и что один из местных управляющих только что построил себе роскошный особняк.

Мэри не понравилось, когда Молли Дарби взяли ко мне няней. Отец нанял Молли, чтобы как-то помочь семье Дарби.

— Доктор по доброте душевной забывает о здравом смысле! — ворчала Мэри. — Не в первый раз и не в последний, помяните мои слова!

Надеюсь, теперь вы поняли, почему я в детстве так мечтала попасть на шахту. Как известно, запретный плод сладок. Нет, конечно, под землю меня нисколько не тянуло, но ужасно хотелось хоть одним глазком взглянуть на шахтерский поселок. Темноту я не очень любила и всегда радовалась, слыша из соседней комнатки храп Молли Дарби. И все же я решила во что бы то ни стало пробраться в двуколку. Мэри стояла боком к двери и не видела меня. Дверь она прикрыла, но засов не задвинула. Я юркнула в чулан под лестницей. Мэри, тяжело вздыхая и что-то бормоча себе под нос, прошла мимо и начала подниматься по лестнице. Она встретила моего отца, который спускался вниз, и они стали переговариваться. Я поняла, что другой возможности у меня не будет.

Метнувшись в кухню, я приоткрыла дверь и протиснулась на улицу. Сада за домом у нас не было, только мощеный дворик. На противоположной его стороне располагалась примитивная конюшня с сеновалом наверху, где спал конюх. Сейчас во дворе царила суета. Уже почти рассвело. Я видела, как конюх и еще один человек, наверное, тот, который привез весть о несчастье, с трудом пытались запрячь в двуколку новую лошадку. Пони была красивая и норовистая. Ей явно не понравилось, что ее вывели из теплого стойла в такую рань, и она не скрывала плохого настроения. У меня на глазах она лягнула нашего гостя в ногу. С уст гостя потоком полилась ругань; некоторых выражений я еще не слышала и на всякий случай запомнила их, хотя и понимала, что они не предназначены для детских и женских ушей.

Улучив минутку, я обежала двор с другой стороны, пробралась вдоль стены конюшни и забралась в двуколку. Никто меня не заметил. Завернувшись в дорожный плед, всегда лежавший в двуколке, я забилась под деревянное сиденье.

Двуколка раскачивалась из стороны в сторону, пока конюх с помощником запрягали кобылку, пользуясь методом кнута и пряника. Потом из дому вышел отец. Когда он забрался наверх и взял в руки поводья, двуколка снова качнулась. Я лежала под сиденьем и надеялась, что посыльный с нами не поедет. Если он сядет в двуколку, то почти наверняка сразу заметит меня… Но посыльный не сел. Отец прикрикнул на пони, тряхнул поводьями, и мы отправились в путь.

Было очень холодно. Почти сразу я окоченела до костей. Стремясь поскорее попасть в двуколку, я пробежала по лужам, оставшимся после ночного ливня, и мои легкие атласные туфельки совсем промокли. Вскоре я пожалела, что не надела чулок. От вязаного шерстяного платка толку было мало: в нем оказалось слишком много дыр. Я дрожала от холода и боялась, что скоро замерзну до смерти.

Я попыталась хоть немного согреться, плотнее закутавшись в плед. Отец изумленно воскликнул:

— Какого дьявола?

Мы по-прежнему быстро мчались по неровной дороге; двуколку трясло и подбрасывало на ухабах. Отец не стал останавливать пони, а просто рявкнул:

— Лиззи, что ты здесь делаешь?

— Я хотела поехать с тобой, — ответила я.

— Ах ты!.. — Я догадалась, что отец хотел употребить одно из слов, которые я слышала во дворе, но сдержался. — Что ж, теперь тебе деваться некуда, придется оставаться здесь, — продолжал он. — Повернуть назад я не могу.

— Я замерзла, — пожаловалась я.

— Значит, придется тебе мерзнуть и дальше. Завернись в плед и постарайся согреться.

Я понимала, что отец очень рассердился. Его вид не столько испугал, сколько огорчил меня, и я пискнула, что мне очень жаль.

— Жаль? — переспросил отец. — При чем здесь жалость?

Ответить на его вопрос я не могла. Но сильно забеспокоилась при мысли, что я, наверное, совершила нечто настолько ужасное, что одними извинениями дело не ограничится. Бывают ли на свете такие тяжкие грехи, что они никогда не будут прощены, как бы ты ни раскаивался и как бы ни стремился их загладить?

После того как мне удалось получше закутаться в плед, все стало не так плохо. Ветер ерошил мне волосы и леденил мочки ушей, но телу было уже не так холодно, как раньше.

Мы выехали из городка и покатили по проселочной дороге. Вокруг все было незнакомым. Вдали высились странные холмы в форме пирамид. Я потерла кончик носа тыльной стороной ладони, чтобы хоть что-то почувствовать, и, убрав ладонь, заметила, что она почернела. Значит, что-то носится в воздухе. Мне хотелось о многом расспросить отца: куда именно мы едем, что случилось на шахте, из-за чего нам непременно нужно туда попасть, кто там умер и почему?

Впрочем, я благоразумно решила промолчать, сообразив, что, приехав на место, я все увижу собственными глазами.


Спустя какое-то время мы остановились у большого каменного здания, окруженного деревянными навесами. За зданием высилась кирпичная труба. Я жадно озиралась по сторонам. Никогда в жизни я не видела ничего подобного. Шахтерский поселок оказался гораздо больше, чем мне представлялось. Он был почти целым городом — шумным, нечистым, с множеством построек непонятного назначения. И все постройки были припорошены угольной пылью. Вдали высилась еще одна пирамида — огромная рукотворная гора шлака. На эту гору взбирались женщины и дети, похожие на муравьев; они старательно рылись в шлаке, выискивали кусочки угля и складывали их в прихваченные с собой ведерки и мешки.

Вокруг нас творилось настоящее столпотворение. Одни спешили, другие шли, еле волоча ноги. С грохотом ехали повозки, которые тащили костлявые грязные пони, которых никто никогда не чистил. У стены здания стояла группа мужчин. Они о чем-то переговаривались. Их лица почернели от угольной пыли; грязной была и одежда. По их виду и голосам я догадалась, что они чем-то расстроены и рассержены, но, несмотря на злость, вид у всех был беспомощный. Что бы там ни произошло, они ничего не могли поделать.

Отец спрыгнул на землю и сухо приказал:

— Лиззи, жди меня здесь! Не двигайся, ты меня поняла?

У меня не было времени пообещать, что я останусь на месте; отец скрылся в каменном здании.

Вдруг я почувствовала, что сама стала объектом чьего-то внимания. Оглянувшись, я увидела тощего, жилистого мальчишку в лохмотьях. Он держал пони за узду — наверное, ему поручил отец. На вид мальчишка казался чуть старше меня. Он пристально и неспешно разглядывал меня с головы до ног своими черными глазами, и его как будто ничуть не беспокоило то, что я его заметила. Его голову украшала густая копна черных — а может, просто грязных — волос, но лицо у него было относительно чистым. В его чертах было что-то цыганское. Если бы он просто смотрел на меня, «глазел», как сказала бы Мэри Ньюлинг, я бы еще сохранила самообладание. Но его неспешность выводила меня из себя.

Наверное, я не скрывала своих чувств, потому что он как бы ненароком спросил:

— Ты кто такая?

Его небрежный тон еще больше раздосадовал меня. Я понимала, что, должно быть, являю собой странное зрелище: сижу в двуколке, завернувшись в плед, с нечесаными волосами. И все же я набралась храбрости и высокомерно провозгласила:

— Я — мисс Мартин. Доктор Мартин — мой папа.

— Ух ты, — неторопливо, врастяжку ответил мальчишка. — Что же здесь понадобилось мисс Мартин и ее папе?

— Не твое дело! — отрезала я. — Ты очень нахальный мальчишка. Убирайся отсюда!

В ответ на мои слова он откровенно ухмыльнулся. Улыбка у него была широкая, от уха до уха, а зубы оказались очень белыми и ровными, что было довольно необычно. Мне и раньше доводилось видеть уличных мальчишек, похожих на него, но у них, как правило, один или два зуба бывали выбиты в драках.

Так как мой новый знакомый не двигался с места, я решила с его помощью пополнить свой запас знаний. И потом, мне хотелось утвердить свою власть.

— Что тут? — спросила я, показывая на огромное каменное сооружение, в котором скрылся отец.

Мальчика удивило мое невежество.

— Здесь управление.

— Кто там работает?

Раз он считает меня невежественной, быть посему! Я понятия не имела, что происходит на шахте и вокруг нее.

— Типы с холеными, чистыми руками, — сухо ответил мальчишка. — Сами они под землю не спускаются, зато посылают туда других.

Он ненадолго задумался, а потом, порывшись в кармане, достал оттуда что-то маленькое и серое и протянул мне.

— Вот, возьми, если хочешь. Может быть, он принесет тебе счастье.

— Это же просто сланец! — воскликнула я, разглядывая подарок, и тут же поняла, что передо мной не просто сланец. В поверхность его впечаталось изображение листочка папоротника, такое четкое и такое совершенное, что я восхищенно вскрикнула, и мальчик снова ухмыльнулся.

— Значит, это не простой сланец? — удивленно и немного смущенно спросила я. Мне было так приятно, что я сумела опознать его!

Мальчишка пожал костлявыми плечами:

— Ну да, сланец. Здесь таких можно найти целую кучу. Кусок раскалываешь, и если повезет, внутри увидишь что-то вроде этого.

Тут из каменного здания вышел отец в сопровождении какого-то толстого коротышки — мне показалось, что в ширину он больше, чем в высоту. Одет коротышка был в мятый сюртук; возможно, чтобы зрительно увеличить рост, он нахлобучил на голову очень высокий цилиндр, который совершенно ему не шел. Кроме того, во рту у толстяка была нераскуренная глиняная трубка, которую он яростно грыз, словно трубки служат именно для такой цели. Выражение лица у него было очень мрачное и задиристое. Я понятия не имела, кто он, но он мне сразу не понравился. Вместе с тем я догадалась, что он — представитель власти, с которой отцу приходится считаться. Стоявшие у здания чумазые шахтеры тут же перестали перешептываться, все как один уставились на толстяка, а потом отвернулись от него и стали молча расходиться.

— Я пошел! — крикнул мне новый знакомый и тоже исчез, бросив пони и меня.

Я надеялась, что инспектор Росс окажется настойчивее и найдет убийцу Маделин Хексем, а не убежит прятаться, как тогда тот запачканный углем мальчишка!

Хотя тогда я была еще мала, понимала, что все шахтеры боятся толстяка в цилиндре. Должно быть, он — важная шишка. Наверное, у него большая власть… Почему-то после этой догадки толстяк мне еще больше не понравился.

Приятно было заметить, что мой отец не боится толстяка в цилиндре. Они вдвоем быстро зашли под навес и через какое-то время вышли. Отец был вне себя от ярости. В прозрачном, морозном воздухе его голос было слышно издалека:

— Мальчику явно еще нет десяти. Вам так же, как и мне, прекрасно известно, что уже почти два года законом запрещено нанимать на работу под землей детей, не достигших десятилетнего возраста!

В голосе отца слышалось столько ярости, что я подумала: Цилиндр испугается, но тот лишь смерил его наглым взглядом и пожал широкими плечами. Потом достал изо рта трубку и враждебно ответил:

— Родители мальчика уверяли, что ему уже исполнилось десять, просто он мал для своего возраста. Я им поверил. Вы сами знаете, какие мелкие эти шахтерские выродки.

Я удивилась его нахальству. Все обычно обращались к отцу с большим уважением. Как он посмел? Я все больше сердилась. Как он смеет так разговаривать с папой?

Я не сомневалась, что сейчас отец поставит нахала на место. Но заговорил он очень веско и холодно. Мороз пробежал у меня по коже. Уж лучше бы он кричал!

— Да, — сказал отец, — я знаю, что этих детей рождают матери, которые плохо питаются, что сами они тоже плохо питаются и привыкли с ранних лет заниматься непосильным трудом. Нет ничего удивительного в том, что дети шахтеров страдают рахитом и другими заболеваниями и редко вырастают здоровыми и сильными. Но тому малышу… — отец жестом показал на навес, — тому малышу никак не больше шести или семи лет!

Цилиндр не успел ответить; из-под навеса, пятясь, вышли двое рабочих с носилками. На них лежала маленькая кучка, прикрытая одеялом. Когда один из носильщиков споткнулся на выбоине, носилки накренились, и одеяло сползло. Из-под него высунулась маленькая ручка. Отец снял шляпу, а Цилиндр только фыркнул и даже не притронулся к своему нелепому головному убору.

К двери подкатила повозка, и носильщики начали перекладывать на нее то, что лежало на носилках.

Вдруг послышался ужасный крик. Я никогда не слышала ничего подобного и вздрогнула от ужаса. Наша кобылка тоже встревожилась и, поскольку никто не держал ей голову и не шептал ласковые слова, затрусила вперед.

Двуколка накренилась, и мне показалось, что я сейчас выпаду. Я ухватила поводья, что было сил потянула за них. К моему великому облегчению, лошадка скоро остановилась.

К моему отцу, Цилиндру и повозке с носилками бежала женщина, одетая в жалкие лохмотья. На бегу она размахивала руками и что-то неразборчиво кричала, как сумасшедшая. Рот ее уродливо искривился и стал похож на пасть горгульи. Платок, который она носила, по обычаю всех рабочих женщин, сполз с головы, развязался и упал в грязь, но она ничего не замечала. Лицо у нее было морщинистое, как у старухи, но, судя по тому, как быстро женщина бежала, она, видимо, была довольно молода. Добежав до повозки, она вскочила на нее и обняла маленькое тельце, лежащее на носилках. Громко рыдая, она попыталась откинуть одеяло с лица трупа. Я поняла, что это мать мальчика, и похолодела от ужаса.

— Дейви, Дейви! — рыдала женщина. — Это мама! Проснись, поговори со мной!

Цилиндр презрительно хмыкнул и отвернулся. Мужчины, которые вынесли тело мальчика из-под навеса, смущенно потупились. Отец подошел к повозке и попытался утешить несчастную, но та лишь громче зарыдала. Наконец появились еще три женщины в платках, похожие на мать погибшего мальчика. Им удалось стащить ее с повозки. Мужчины подняли оглобли повозки и потащили ее прочь. Следом побрели женщины, которые поддерживали убитую горем мать.

Когда они скрылись из вида, но не из пределов слышимости, отец повернулся к Цилиндру.

— Будет дознание, — сухо сообщил он. — Это я вам обещаю. Уж я позабочусь о том, чтобы дело не замяли!

Мне показалось, что слова и тон отца совершенно не испугали Цилиндра.

— Поступайте как знаете, — сказал он. — Родная мать мальчика, та самая, которая только что кричала и вопила, уверяла меня, что ее сыну уже десять лет. Я ей поверил. Пусть-ка коронер попробует доказать обратное!

С этими словами толстяк отвернулся и зашагал к двери шахтоуправления. Отец направился к двуколке. Влез на скамью, взял поводья и свистнул пони. Я понимала, что он еще злится, но знала, что его гнев направлен не на меня. Он больше не злился на меня за то, что я тайком пробралась в двуколку. Гнев отца был направлен на нечто куда более серьезное… Обо мне он, наверное, тогда вовсе забыл. Он забыл, что я сижу позади него на деревянном сиденье. Когда мы выезжали из поселка, мне показалось, что я мельком увидела мальчика, который подарил мне счастливый талисман, но я не была в этом уверена, хотя повернулась на сиденье и оглянулась. Если он и стоял в воротах, то быстро ушел.

Я отважилась заговорить лишь на полпути к дому.

— Там умер маленький мальчик, — сказала я. — Он был очень маленький, да, папа?

Отец покосился на меня; мне показалось, он лишь тогда вспомнил обо мне.

— Лиззи… — сказал он и задумчиво тряхнул головой. — Да, он в самом деле был очень маленький. Наверное, даже младше тебя.

— Что же он делал в шахте? — спросила я. — Неужели копал уголь?

Отец натянул поводья, и двуколка остановилась.

Солнце уже взошло и мягко согревало мне плечи. Шахтерский поселок остался позади, но до окраины городка мы еще не доехали. Вокруг раскинулись красивые зеленые холмы; пирамиды шлака казались крохотными точками на горизонте. Все выглядело таким чистым и мирным; грязь того места, которое мы только что покинули, и ужасная сцена, которой я стала свидетельницей, казались нереальными, как будто все приснилось мне в страшном сне.

— Он работал дверовым, — сказал отец. — Лиззи, ты знаешь, что такое дверовой?

Я покачала головой.

— Как же мне объяснить? Ну, слушай. Воздух под землей очень грязный. Для того чтобы в забой поступал свежий воздух, роют две большие вентиляционные шахты. — Отец руками изобразил две длинные узкие трубы. — Через одну вниз, в забой, поступает чистый воздух, а через другую наверх откачивается дурной воздух. Вентиляцией управляют с помощью деревянных дверей. Их открывают и закрывают дети, маленькие мальчики; они сидят под землей целый день.

— В темноте? — испуганно спросила я.

— Да, Лиззи, в темноте.

— И совсем одни?

— Да, одни.

Я подумала о маленьком мальчике, младше меня, которого заставляли много часов подряд сидеть одного в темноте под землей. Я пыталась представить, как ему, должно быть, было страшно и одиноко. Интересно, водятся ли там крысы?

— Отчего он умер? — шепотом спросила я.

Отец вздохнул.

— В свидетельстве о смерти я написал «изнеможение». Это не понравилось Харрисону.

— Харрисон — тот толстяк в цилиндре и с трубкой?

— Да. Он здешний управляющий. Харрисон очень старался убедить меня, что работа, которую выполнял мальчик, была совсем нетрудной и он никак не мог умереть от изнеможения. Я напомнил ему, что изнеможение наступает по многим причинам и среди них — голод и страх. Кроме того, хотя доказать это значительно труднее, изнеможение может наступить от потери всякой надежды. По-моему, тот мальчик умер, потому что больше не мог жить. Но это мое личное мнение, к тому же оно не имеет отношения к медицине. Коронеру я объясню, что мальчик умер от недоедания и общей слабости.

Неожиданно отец стукнул кулаком по коленям и воскликнул:

— А ведь такого не должно быть! Вот уже два года на подземные работы запрещено нанимать мальчиков моложе десяти лет… а также женщин и девочек! Харрисону об этом прекрасно известно.

— Значит, мистера Харрисона теперь накажут? — спросила я.

— Что? — Мне показалось, что отец улыбнулся, но как-то невесело. — Нет, моя милая, никого не накажут. Харрисон повторит: он не знал, что мальчик такой маленький. Родителей запугают или подкупят, и они подтвердят, что солгали насчет возраста своего сына. Сомневаюсь, что кого-то хотя бы оштрафуют. И если даже владельцев шахты оштрафуют, то на мизерную сумму. Но я позабочусь о том, чтобы такого больше не случилось. Я подниму такой шум, что Харрисон, несмотря на все свое упрямство и отсутствие совести, не посмеет нанимать на работу в забое таких маленьких детей!

Отец распутал поводья, тряхнул ими, и мы поехали дальше. Я сунула руку в карман и нащупала там кусочек сланца — мой талисман. Я решила, что покажу его отцу в подходящую минуту. Пока же доставать его не стоит. Наша кобылка, почуяв, что мы возвращаемся в теплое стойло, быстро трусила по дороге, прижав уши к голове. Вскоре мы вернулись домой.

Едва войдя, я снова услышала женский плач. Молли Дарби сидела на ступеньках лестницы, накрыв лицо фартуком, и горько рыдала, потому что меня нигде не было, и она считала себя виноватой. Няню энергично распекала Мэри Ньюлинг. Экономка называла мою няню лентяйкой и соней и сулила, что доктор непременно вышвырнет ее из дома, когда вернется, и не даст ей рекомендаций. Где сейчас мисс Элизабет? Скорее всего, зловеще предрекала Мэри Ньюлинг, больше ее никто никогда не увидит! А если бедняжку украли цыгане? А если она упала в придорожную канаву? А может, ее увез почтальон? Они ведь, как всем известно, почти всегда пьяные!

— Да вот же она, — сказал отец, выталкивая меня вперед, чтобы доказать, что ни одна из бед меня не постигла.

Молли взвизгнула и вскочила на ноги, а затем прижала меня к своей пышной груди.

— Ах, сэр! Ах, мисс Элизабет! Где же вы были? Клянусь вам, сэр, я заглянула к ней в комнату ровно в семь, и ее там не оказалось! Как она вышла? Я ни звука не слышала!

— Отведите ее наверх и вымойте хорошенько, — устало велел отец. — Мэри, будьте добры, заварите мне чаю.

Я посмотрела на себя и увидела, что мои руки и одежда покрыты тонким слоем угольной пыли. Она как будто висела в воздухе над шахтой. Видимо, и лицо у меня стало таким же грязным.

Когда Молли потащила меня наверх, отец снова окликнул нас.

— Погодите!

Мы остановились.

— Да, сэр? — испуганно ответила Молли.

— Лиззи, — обратился ко мне отец.

— Да, папа? — так же испуганно, как Молли, ответила я, боясь, что теперь меня ждет наказание за мою выходку.

— На всю жизнь запомни то, что ты видела сегодня, — сказал отец. — Теперь ты знаешь истинную цену угля!

Оставшись одна, я положила талисман с папоротником в старую лакированную шкатулку, в которой хранились другие мои детские «сокровища». Я знала, что никогда не забуду того, что увидела в шахтерском поселке, хотя смысл отцовских слов дошел до меня не сразу. Впрочем, после того дня я ни разу не слышала, чтобы Мэри Ньюлинг жаловалась на дороговизну угля.


Мой отец был хорошим человеком и любил меня. Но на его плечи свалилось слишком много забот. Обо мне он не слишком пекся — лишь бы я была весела и здорова.

И все же моя выходка, должно быть, дала ему пищу для размышлений. Отец понял, что его дочь растет настоящей маленькой дикаркой. Вскоре после поездки на шахту Молли Дарби покинула наш дом, так как вышла замуж за фермера, и ее сменила гувернантка, мадам Леблан. Все совершилось как всегда: отец нанял ее главным образом потому, что она отчаянно нуждалась в работе и могла приступить тотчас же. Его добросердечие в очередной раз перевесило здравый смысл.

Вскоре я поняла, что никакого месье Леблана не существует в природе и «мадам» мою гувернантку называют лишь из вежливости. Зато она была настоящей француженкой и утверждала, будто приехала в Англию много лет назад и до нас служила в одной очень почтенной семье. К сожалению, ее прежние хозяева переехали в Индию и потому не могли дать ей рекомендательного письма.

Я подслушала, как Мэри Ньюлинг говорила кому-то на кухне:

— Гувернантка, как же! Помяните мое слово, она зарабатывала себе на пропитание вовсе не в классной комнате, а в спальне! И хотя сейчас она пообтрепалась, язык у нее подвешен неплохо. Ну а доктор по доброте душевной всему верит!

Я запомнила ее слова, хотя и не поняла их.

Бедная мадам Леблан определенно переживала трудные времена и была очень благодарна отцу за то, что он ее спас. К тому времени, как она к нам попала, ей было лет сорок пять или сорок шесть; миниатюрная, настоящий воробышек, с очень темными рыжеватыми волосами (я подслушала, как Мэри Ньюлинг уверяла, будто гувернантка красит волосы хной). У нее были глубоко посаженные темные глаза, маленькие ручки и ножки. Двигалась она быстро и ловко. К сожалению, ее образование оказалось весьма обрывочным. Она научила меня читать и писать по-французски и по-английски, бегло говорить по-французски и решать простейшие арифметические примеры. Тем все и ограничилось. Представления мадам Леблан о географии оказались весьма смутными, а историю она знала только французскую. В основном на уроках она рассказывала мне романтические истории о рыцарях и королях, которые я с удовольствием слушала. Мадам Леблан была роялисткой, она пренебрежительно отзывалась о «выскочке», бывшем императоре Бонапарте, и еще с большим презрением — о жалких герцогах Орлеанских. Когда после восстания 1848 года Луи-Филипп был свергнут с престола, который узурпировал восемнадцать лет, она испытала огромное удовлетворение.

— Лучше республика, чем этот предатель Орлеан, мадемуазель Элизабет!

К сожалению, позже до нас дошла весть, что после следующего восстания императором Франции провозгласил себя Луи-Наполеон, племянник чудовища Бонапарта. Этого мадам Леблан уже не могла вынести. Она стала утешаться бренди и в конце концов однажды упала без чувств на диван в гостиной. Там ее и нашла на следующее утро Мэри Ньюлинг, когда вошла растопить камин; рядом с несчастной гувернанткой валялась пустая бутылка. После такого серьезного проступка мадам Леблан нас покинула. Мне жаль было расставаться с гувернанткой; я к ней очень привязалась. Мне не хватало друзей-ровесников, а мадам была для меня не просто наставницей, но спутницей, у которой всегда находилось время на то, чтобы выслушать меня.

Мне исполнилось четырнадцать, и отец решил, что сам займется моим образованием. Правда, из-за многочисленных обязанностей у него вечно не доходили до меня руки. Я занималась самообразованием: жадно читала любую книгу, которая попадала мне в руки.

Бедная мадам! Интересно, что с ней сталось после того, как она покинула наш дом? Мне невольно подумалось, что сейчас я нахожусь в том же положении, в каком тогда была она. Теперь я тоже вынуждена искать крышу над головой и пропитание! Вряд ли после нас мадам Леблан служила где-то гувернанткой… Скорее всего, дело кончилось тем, что она ходила из дома в дом, торгуя безделушками и писчебумажными товарами…

Однако жизнь продолжалась. Мэри Ньюлинг оставалась с нами до тех пор, пока преклонный возраст не вынудил ее проститься с работой и поселиться у овдовевшей сестры. После ее ухода хозяйством стала заниматься я — с помощью приходящей служанки. Отец умер внезапно, но мирно. Как-то вечером он сказал, что устал, рано лег спать, да так и не проснулся. На его похороны пришел почти весь город. Мне же предстояло улаживать его дела.

Они оказались в ужасном состоянии. Я вскоре поняла, что мне грозит полная нищета. Бедняки часто не могли платить отцу за визиты, да он и не требовал от них никакой платы. Кроме того, он многим помогал, давая им небольшие суммы денег, чтобы они продержались, пока были без работы. Одним словом, выплатить его долги оказалось нечем. В книге, где он записывал расходы, я наткнулась на странную запись. Отец каждую неделю выдавал деньги двум женщинам, неким миссис Росс и миссис Ли. Однако в списке пациентов женщин с такими фамилиями не оказалось. Я еще долго потом гадала, кто они такие и почему отец так долго выплачивал им содержание. Если бы в то время Мэри Ньюлинг была еще жива, я бы спросила ее, но она умерла за два года до отца. Сегодня я узнала правду от инспектора Росса.

После смерти отца я недолго ломала голову над тем, кто такие миссис Росс и миссис Ли. Вскоре стало очевидно: для того, чтобы выплатить долги, мне придется продать дом, а самой поселиться еще где-нибудь. Распродав имущество и рассчитавшись с кредиторами, я дала небольшую сумму служанке, прибавив к деньгам блестящую рекомендацию. Мне было очень жаль, но больше ничего я для нее сделать не могла.

— Что вы, мисс, все правильно! — ответила служанка.

Но я понимала, что выходное пособие показалось ей очень скудным. Наверное, служанка решила, что я жадничаю. Она даже не догадывалась, как мне приходилось туго до тех пор, пока я не нашла работу.

В первое время я сняла комнату в доме овдовевшей соседки, миссис Нил, за небольшую еженедельную плату, которая включала мое питание. Миссис Нил знала меня почти с рождения. Она взяла меня к себе потому, что, по-моему, ее очень смущало, что дочери доктора Мартина некуда пойти.

Представляю, как тогда сплетничал о моей жизни весь городок; сколько упреков сыпалось на голову бедного отца! Я не сомневалась, что отец не предполагал, что оставит меня в такой нужде. Он просто был еще относительно молод — ему исполнилось всего пятьдесят семь лет — и считал себя вполне здоровым. Он не ожидал, что смерть так рано постучится к нему в дверь и призовет его к себе. Наверное, отец полагал, что успеет оставить мне какое-то обеспечение, а может, я выйду замуж. Но этого не случилось.

Вскоре я стала замечать, что соседи смотрят на меня с нескрываемой жалостью. Я поняла, что добрая миссис Нил не собирается вечно терпеть меня под своей крышей. Она уже начала туманно намекать на это… Словом, мне надо было уезжать, но куда? Мадам Леблан сумела дать мне лишь обрывочные сведения, и я не знала всего того, что положено знать молодым леди. Таким образом, место гувернантки, последнее прибежище для девушек из хороших, но обедневших семей, оказалось для меня закрыто.

Я могла бы, конечно, давать уроки французского, если бы в нашем городке у меня нашлись ученики. Но, наведя справки, я вскоре убедилась, что желающих заниматься со мной французским нет.

Дойдя до отчаяния, я заставила себя забыть о гордости и разослала письма всем знакомым отца, которые, в силу положения, могли бы помочь мне найти место. К моему удивлению и радости, я получила положительный ответ от вдовы моего крестного, Джосаи Парри. Миссис Парри написала, что с прискорбием узнала о кончине моего батюшки и полагает, что сейчас я нахожусь в стесненных обстоятельствах, ведь у моего отца, как она выразилась, никогда не было таланта финансиста. Поэтому я могу, если захочу, приехать в Лондон и поселиться у нее. Ей нужна компаньонка. Миссис Парри предложила мне крышу над головой, постель и стол. Мое жалованье она предлагала обсудить при встрече. Она просила меня приступить к работе немедленно.

Миссис Парри как будто не сомневалась, что я приму ее предложение, хотя я никогда не видела ее и лишь недавно смутно вспомнила встречу с грустным джентльменом, подарившим мне шиллинг.

Она предложила мне прыжок в неведомое, но у меня не было выбора!

Вот так и получилось, что всего через день-другой после моего двадцать девятого дня рождения я отправилась в Лондон, купив на последние деньги железнодорожный билет. И вот в столице я неожиданно встретила земляка, к тому же человека из моего прошлого.

Я достала из лакированной шкатулки сланец с папоротником. Не его ли магический дар способствовал нашей неожиданной встрече? И что из всего этого выйдет?

Глава 7

Бен Росс

Я узнал ее сразу, как только увидел. Она, конечно, меня не вспомнила до тех пор, пока я не сказал, кто такой. Как ни странно, она тоже вспомнила мальчишку из шахтерского поселка. Живя в столице, я повидал много тяжелого и страшного. Я видел, в каких ужасных условиях живут здесь многие, и сердце у меня сжималось от жалости к ним. Вот и теперь мне предстояло расследовать зверское убийство молодой женщины. Хотя я понимал, что передо мной трудная задача, встреча с Лиззи Мартин показалась мне добрым предзнаменованием. Когда же я узнал, что она помнит событие двадцатилетней давности, обрадовался так, как редко радовался в жизни.

Не понравилось мне другое — что она очутилась в том доме, из которого, на свою погибель, вышла Маделин Хексем. Она тоже была компаньонкой миссис Парри. Теперь на место мисс Хексем приехала Лиззи… Мне невольно вспомнились лайковые ботиночки с обмятым верхом и почти новыми подметками, и я понадеялся, что мне никогда не придется вот так же держать в руках ботинки Лиззи Мартин и горестно размышлять о судьбе их владелицы.

Да, то, что нам почти сразу удалось опознать покойницу, мы сочли большой удачей. Правда, сержант Моррис с самого начала предположил, что такую девушку наверняка кто-то станет разыскивать. Мы навели справки в полицейских участках центрального Лондона и вскоре обнаружили заявление о пропавшей молодой женщине, чьи приметы совпадали с нашей покойницей. Она жила в доме, относящемся к участку Марилебон. В полицию обратился некий мистер Фрэнсис Картертон (которого, как я теперь узнал, его близкие называют Фрэнком!).

Именно мистера Картертона я поджидал в своем кабинете вечером в среду. Я надеялся, что он согласится опознать нашу покойницу.

Дневная смена ушла, начали прибывать люди, работающие в ночную смену. В здании было тихо. Я сидел за столом и, пытаясь сосредоточиться, точил карандаши. Вскоре передо мной на столешнице выстроился целый батальон карандашей, но вперед я так и не продвинулся. Хотя Картертон мог подтвердить личность покойницы, загадка ее неожиданного исчезновения лишь усугублялась. О ее пропаже сообщили около двух месяцев назад. Вскрытие показало, что она скончалась не более двух недель назад. Правда, полицейские из участка Марилебон не слишком ревностно искали пропавшую. Они расспросили соседей, но Маделин Хексем почти никто не помнил. Начальник участка философски заметил, что рано или поздно девица объявится — живая или мертвая.

Хотя такое небрежение представителей закона вызывало у меня досаду, я не был уверен, что сам на их месте преуспел бы больше. В большом городе то и дело пропадают без вести мужчины, женщины и дети. Правда, женщине в некотором смысле труднее исчезнуть без следа, особенно женщине вроде мисс Хексем. И все же время от времени пропадают и такие молодые особы, как она. Единственной важной подробностью в полицейском рапорте я счел то, что она, уходя из дому, не взяла с собой никаких личных вещей и одежды. Кроме того, показательной была последняя фраза в рапорте. Констебль из Марилебон написал: «Известить речную полицию».

Самоубийство — вот что он заподозрил. Но, в отсутствие трупа, он ни в чем не мог быть уверен.

Теперь у нас появился труп. Однако стало ясно, что Маделин Хексем не покончила с собой. Она никак не могла сама разбить себе голову, а потом накрыть свои останки сгнившим ковром в трущобах, предназначенных к сносу. И все же… может быть, мы идем по ложному следу? Кто такая наша покойница — Маделин Хексем или другая несчастная, похожая на нее внешне? Одежда, бывшая на трупе, очень напоминала ту, какая, по описанию, была на Маделин Хексем в день ее исчезновения. После визита на Дорсет-сквер я навел кое-какие справки, но туман, окруживший судьбу мисс Хексем, не рассеялся, а, наоборот, сгустился. Появилось письмо, о котором говорила миссис Парри. Написала ли его Маделин Хексем по собственной воле, или ее заставили? Жаль, что миссис Парри не сохранила письмо! Оно бы многое нам поведало. Я все больше склонялся к мысли, что моя догадка правильна и жертву несколько недель где-то удерживали против ее воли. Непонятно было, сколько света способен пролить Картертон на загадочное происшествие — и способен ли вообще.

Решив, что лучше действовать как можно тактичнее, я послал Картертону записку в министерство иностранных дел, в которой просил его явиться в Скотленд-Ярд. Если я сам явлюсь к нему на работу, поползут ненужные слухи. И даже если я приду не в форме, все сразу догадаются, что я полицейский, как в Агартауне, на месте сноса, куда я ходил с сержантом Моррисом. Богатые и бедные, почтенные граждане и преступники, клерки министерства иностранных дел, дворецкие и землекопы — все с первого взгляда признавали во мне представителя закона. И никто из них не испытывал особой радости при моем появлении.

Мне любопытно было взглянуть на Фрэнка Картертона. Когда он наконец появился и решительно вошел ко мне в кабинет, я понял, что мои предположения оказались верными. Картертон оказался примерно таким, как я и ожидал: щеголеватым молодым джентльменом, весьма типичным жителем Лондона. Женщины наверняка считают его красивым — не в последнюю очередь благодаря его обаянию. Видимо, Картертон намеренно подчеркивал свое мальчишество, благодаря чему нравился слабому полу. Во мне же он немедленно пробудил враждебность.

Его одежда была сшита лучшими портными и, похоже, стоила целое состояние. Едва ли в министерстве иностранных дел так щедро платят мелким клеркам; впрочем, у него мог быть независимый доход. Тетка, в чьем доме жил Картертон, очевидно, не испытывала денежных затруднений. Племянник наверняка привык считать себя ее наследником — в последнем я почти не сомневался. Подобные надежды лежали в основе не одного убийства.

— Инспектор, какой ужас! — начал мой гость, бросая трость и шляпу и садясь на стул без приглашения. — Полагаю, нет ни малейшего сомнения в том, что мертвая женщина — Мэдди Хексем?

Нас с Картертоном терзали одни и те же сомнения, только причины для сомнений были разными. Я боялся, что тело принадлежит не пропавшей компаньонке его тетушки. Картертон, наоборот, опасался, что труп окажется ее.

Надежда от рождения присуща любому человеку; столь же естественно стремление избегать всего неприятного. Мне неоднократно случалось сообщать людям дурные вести; многих при этом раздирали отчаяние и мрачные предчувствия. Родные и близкие горюют при мысли, что больше не увидят умершего — во всяком случае, по эту сторону Иордани. С другой стороны, они боятся огласки, которая неизбежно последует за мрачным открытием.

— Да, дело действительно ужасное, — согласился я. — Мы почти уверены в том, что покойница — мисс Хексем.

— Почти уверены? Вы рассуждаете прямо как юрист. Юристы не любят подписывать ни одно заявление, не придумав для себя вначале какой-нибудь уловки…

Обмолвка Картертона о юристах меня заинтересовала. Может быть, у него большой опыт в общении с ними? Нельзя сказать, что я не был с ним согласен, просто стало любопытно, отчего у него такая точка зрения на представителей сей почтенной профессии.

— Должен вам заметить, — продолжал Картертон, — что мое начальство в министерстве отнеслось к произошедшему без всякой радости. — Он отбросил со лба прядь темных волос и мрачно оглядел мой письменный стол. — Пришлось обо всем им рассказать. Теперь о ней напишут во всех газетах и бульварных листках.

Сильно ли он огорчился, узнав, что мисс Хексем убили? Мне показалось, что куда больше его заботит предстоящая огласка. Он также боится, что шумиха, связанная с делом, повлияет на его карьеру. Поэтому я решил, не теряя времени, изложить ему свою просьбу. За его нежные чувства опасаться уже не приходилось. Я даже испытал своего рода извращенное удовольствие, заранее предвидя ответ на свой вопрос.

— Одежда покойницы определенно похожа на ту, что была на ней, по вашему описанию; кроме того, в кармане мы нашли носовой платок с ее инициалами. Общие приметы совпадают. Однако мы были бы очень вам признательны, если бы вы согласились взглянуть на нее и подтвердить, что это действительно она.

Как я и ожидал, Картертон пришел в ужас. Он уставился на меня в полном замешательстве и даже разинул рот.

— Взглянуть на нее? — ахнул он. — То есть… осмотреть останки?!

«Да, щеголь ты расфранченный», — подумал я. Вслух же выразил сожаление из-за того, что поневоле причиняю ему такие неприятности.

— Сэр, я не могу заставить вас смотреть на нее. Но в таких вопросах… хм, нам нужно убедиться наверняка. Вы ведь понимаете, не она одна ходила в таком платье; в Лондоне множество молодых женщин примерно такого же телосложения, как мисс Хексем. Как вы понимаете, обращаться с такой просьбой к вашей тетушке, миссис Парри, я не могу. Из разговора с миссис Парри у меня сложилось впечатление, что у ее бывшей компаньонки не было родственников, а если они даже и есть, то живут далеко отсюда. Насколько я понимаю, она родом из Дарема, то есть с севера. Вначале придется искать там ее родных, затем везти их сюда…

— Да, да! — буркнул Картертон. — Понимаю ваши затруднения. Естественно, вы не можете просить о таких вещах мою тетку. Я, так сказать, единственный мужчина в доме, значит, мне и смотреть на нее. Скажите, а она… ее… — Он запнулся и продолжал: — Она сильно изуродована?

— К сожалению, да, сэр. Она скончалась примерно две недели назад, а может быть, чуть меньше.

— Две недели? Но ведь пропала она гораздо раньше! Послушайте, вы уверены, что ваша несчастная — именно Мэдди Хексем? Как-то не похоже…

Лицо его побагровело от гнева. Мне стало жаль его. Уж если мне не по себе, то каково же сейчас ему? Естественно, при малейшем сомнении он склонен предположить, что мы ошиблись и его вызвали в Скотленд-Ярд без нужды. Значит, и на работе его так же, без нужды, поставили в неловкое положение. Даже если покойница не имеет к нему никакого отношения, в министерстве иностранных дел, этом оплоте благопристойности, происшествие не будет забыто. И еще много лет там будут повторять: «А, молодой Картертон! Кажется, он как-то связан со скандалом, когда полиция нашла труп неизвестной женщины?»

Наверное, вовсе не случайно люди не любят, когда мы, полицейские, вмешиваемся в их жизнь. Мы взбаламучиваем воду, которая больше никогда не станет прозрачной.

— Врач, производивший вскрытие, считает, что смерть наступила максимум две недели назад, — сказал я, прячась за чужим мнением. С наукой не поспоришь! — Пока мы ничем не можем объяснить такое странное обстоятельство, но наша цель — рано или поздно найти ответ. И первым делом нам все же необходимо убедиться в том, что жертва — именно та, за кого мы ее принимаем.

Картертон вздохнул и вытер губы ладонью.

— Ясно… Конечно, если бы она умерла восемь недель назад или больше, смотреть на нее было бы бесполезно… я уже не говорю — отвратительно. Даже через две недели… Чего мы добьемся, если я посмотрю на нее? Если она неузнаваема…

Я сделал вид, что не расслышал в его словах просьбу.

— Надеюсь, она вполне узнаваема. Извините, сэр, но больше я ничего не скажу. Я не имею права каким бы то ни было образом влиять на вас.

— Ее… то есть врач уже…

— Да, но следов его работы вы не увидите. Вам покажут только ее лицо. Остальное будет закрыто.

Картертон отвернулся, сглотнул слюну и снова вытер рот рукой.

— Что ж, ладно, — буркнул он. — Когда и где?

— В покойницкой, сэр. Мы с вами можем пройти туда сейчас же. Надеясь, что вы не откажете нам в помощи, я попросил тамошних служащих подождать нас.

— Разумеется, я хочу помочь! — рявкнул Картертон. — Черт побери… давайте скорее покончим с этим!

Он встал и с решительным видом схватил шляпу и трость.

— Славная у вас трость, — заметил я.

Вещица в самом деле была приметная, с серебряным набалдашником, украшенным, как мне показалось, каким-то гербом.

Картертон недоуменно покосился на меня, потом перевел взгляд на свою трость.

— А-а-а… Она принадлежала моему покойному отцу. Единственная вещь, которую он мне оставил. А это… — он указал на герб, — герб его полка.

Сам того не понимая, Картертон сообщил мне ценные сведения о себе. Я узнал, что у него, кроме скудного жалованья, нет ни гроша. Следовательно, он всецело зависит от тетушкиной милости. Значит, за его модный костюм, дорогие сапоги и белье заплатила она. В подобном положении он уязвим не только во мнении своего министерского начальства, но и во мнении доброй родственницы, которая платит по его счетам.

Чем ближе мы подходили к месту назначения, тем больше нервничал и замыкался в себе Картертон. Когда мы вошли, он разрывался между угрюмостью, за которой, по моей догадке, таился страх, и довольно неубедительной развязностью, скрывавшей то же самое.

— Ну, где же она? — Он огляделся по сторонам и скривился от омерзения. — Здесь чертовски неприятно пахнет!

— Наверное, сэр, все дело в газе, — негромко ответил я.

Естественно, мой ответ еще больше смутил и встревожил его; но я указал на газовую горелку на противоположной стене, от которой и шел ядовитый запах.

— Ах да, — сказал мой спутник. — Конечно, газ — довольно…

Дневной свет быстро угасал; по пути в покойницкую мы обогнали фонарщика, который совершал вечерний обход городских улиц и зажигал фонари. Газовый свет на улице — благо. Газовое освещение в доме, по-моему, удовольствие весьма сомнительное.

Я успел заметить, что жилище миссис Парри оборудовано газовыми горелками. Видимо, она и ее покойный муж привыкли жить на широкую ногу. В моем обиталище никакого газа нет и в помине; моя хозяйка расставила в доме масляные лампы и свечи, что вполне меня устраивало. По-моему, газовые горелки в доме опасны и вредны для здоровья. Все, кто когда-либо работал на шахте, помнят, как опасно открытое пламя.

Кармайкла на месте не оказалось, зато нас ждал его жуткий ассистент, так и не снявший своего мясницкого фартука. Он словно нависал над накрытым простыней телом, время от времени бросая на Картертона злобные взгляды. На меня он смотреть избегал, зная, что не нравится мне. Я покосился на своего спутника. Картертон побелел, как фарфоровый стол, и то и дело вытирал пот со лба и верхней губы. Мне стало его жаль.

— Итак, сэр, дайте нам знать, когда будете готовы. Взгляните на нее хорошенько и, если вам покажется, что перед вами не мисс Хексем или что вы не уверены, так и скажите. Лучше усомниться, чем высказать мнение, которого вы на самом деле не придерживаетесь.

Картертон кивнул и жестом велел ассистенту Кармайкла откинуть простыню. Когда тот кивнул и снял простыню ловким движением длинных тонких пальцев, в ноздри нам сразу ударил сладковатый, гнилостный запах смерти. Даже промышленный газ оказался не в состоянии перебить его. Как я и обещал Картертону, ему показали только лицо покойницы. Простыня закрывала ее тело до шеи. Кроме того, макушка, куда пришлись самые сильные повреждения, была замотана белой тканью. Из-под повязки выбилось несколько светлых локонов. Поэтому лицо умершей, все в кровоподтеках и трупных пятнах, с запавшими щеками, полузакрытыми глазами и ввалившимися губами, лилово-серое от начавшегося разложения, казалось не вполне настоящим. Перед нами как будто открыли какую-то жуткую маску, в которой больше не было жизни. Это был всего лишь быстро разрушающийся каркас, из которого давно улетела душа. И все же останки внушали жалость. Я спросил себя, правильно ли поступил, приведя сюда Картертона на опознание, и осторожно покосился на него, испытывая дурное предчувствие.

Картертон пошатнулся; я готов был подхватить его, но он взял себя в руки и, надо отдать ему должное, не стал уклоняться от своего жуткого долга. Он взглянул на лицо, искаженное предсмертной мукой, ненадолго отвернулся, потом снова склонился к трупу и бросил на него еще один внимательный взгляд.

— Это Маделин Хексем, — сказал он наконец. — Вначале я не был уверен. Она не… то есть она не такая, как была. Но теперь я уверен, что это она… совершенно уверен! — Он полез в карман за платком.

Я кивнул ассистенту Кармайкла, и тот снова накрыл тело простыней. Картертон отвернулся, чтобы вытереть губы, и тут его накрыла тошнота. Привыкший к подобным казусам ассистент ловко подставил ему под подбородок металлический лоток, стоявший неподалеку — видимо, как раз для таких целей. Картертона обильно вырвало.

Ассистент Кармайкла подал голос, и я вздрогнул от неожиданности, обычно он молчал. Возможно, как представитель доктора Кармайкла, он считал своим долгом высказаться.

— Очень грустно, господа, — произнес он. Голос у него оказался мягким, как и руки, и масленым, как его прилизанные волосы. — Юность и красота повержены в прах… Да, очень грустно!

Он явно наслаждался происходящим. Радовался смущению Картертона, моему бессильному презрению и власти, которая временно, в отсутствие Кармайкла, перешла в этом страшном месте к нему.

— Вы приведете еще кого-нибудь взглянуть на покойницу? — спросил далее ассистент, указывая на мертвую женщину почти собственническим жестом, как будто он был хозяином цирка, а Маделин — его ценным экспонатом.

— Нет! — сухо ответил я. — Скорее всего, коронер даст разрешение на то, чтобы ее похоронили.

— Хорошо, сэр, — тихо ответил ассистент.

Мы направились к выходу, а он стоял у трупа и смотрел нам вслед.

Картертон молчал, пока мы не вернулись в Скотленд-Ярд. Он подписал протокол, в котором подтверждал, что опознал Маделин Хексем. Когда он взял перо и бумагу, у него как будто поднялось настроение. Возможно, знакомые действия несколько подбодрили его.

Отложив перо, он брезгливо понюхал лацкан сюртука и капризным тоном пожаловался:

— Тамошний запах как будто въелся в меня!

— Да, сэр. У нас так часто бывает. Но к тому времени, как вы вернетесь домой, неприятный запах выветрится. Если нет, велите лакею завтра проветрить вашу верхнюю одежду на свежем воздухе.

Картертон поднялся на ноги.

— Извините, я там оплошал, — неуклюже объяснился он. — Меня вывернуло наизнанку…

— Не волнуйтесь, ваша реакция вполне естественна. Спасибо за помощь! Вы нам очень помогли, — успокоил его я.

— Больше от меня ничего не потребуется? — испуганно спросил Картертон.

— Ответьте, пожалуйста, на пару вопросов, и все. Имеются ли у вас какие-либо предположения, почему в тот день мисс Хексем покинула дом вашей тетушки, никому ничего не сказав и не взяв с собой ничего из вещей?

— Да нет. — Он как будто удивился. — Тогда я знал не больше, чем все остальные. Но потом она, как вам известно, прислала моей тетке письмо, в котором все объяснила.

— Вы видели письмо?

— Видел, но, если вы собираетесь спросить, написано ли оно ее почерком… Могу утверждать лишь одно: почерк был похож. Впрочем, я не слишком хорошо знал руку Мэдди, чтобы утверждать с уверенностью.

— Удивились ли вы, узнав, что она сбежала с мужчиной?

— Черт побери, конечно! — отрезал он.

— Перед своим уходом она не казалась вам рассеянной или более задумчивой, чем обычно? Не сложилось ли у вас впечатление, будто она что-то замышляет?

— Нет, — ответил Картертон. — Кстати, предвидя ваш следующий вопрос… она не выглядела и пылко влюбленной. Мне она казалась существом, почти лишенным каких-либо эмоций, кроме опосредованных.

Его последние слова озадачили меня.

— Опосредованных?

— Она читала романы. Брала их в публичной библиотеке. Сентиментальный вздор!

Вот оно что… Маделин Хексем, наивная и неискушенная, черпала свои представления о жизни со страниц бульварных романов. Потом ей пришлось столкнуться с суровой действительностью — ее постигла страшная, жестокая смерть.

Глава 8

Элизабет Мартин

Мои воспоминания о прошлом прервал стук в дверь. Открыв, я увидела Ньюджент, которая сообщила, что миссис Парри требует меня к себе. Тетя Парри полусидела в постели, полностью одетая и обложенная многочисленными подушками. В ее комнате резко пахло кельнской водой и нюхательной солью; я поняла, что тетя Парри снова подкреплялась мадерой, — на прикроватном столике стояли почти пустая бутылка и использованный бокал.

Видимо, сочетание различных целебных средств подействовало на тетю Парри, и она пришла в себя. Говорила она живо и как будто вполне оправилась. Не поднимаясь с подушек, она подала мне знак подойти.

— Элизабет, пожалуйста, напишите от моего имени записку милому доктору Тиббету. Буду очень признательна, если он сегодня зайдет… нет, лучше напишите, что сегодня мы ждем его к ужину. Не рассказывайте ему, что случилось с Маделин; едва ли такие вести можно сообщать в письме. Главное, передайте, что мне нужно срочно поговорить с ним по важному делу. Пошлите с письмом кого-нибудь из слуг. Симмс знает, где квартирует доктор Тиббет.

Немного помолчав, тетя Парри продолжала:

— Я спрошу его мнения, стоит ли нам носить траур. Учитывая обстоятельства, думаю, не стоит. Траур привлечет к делу ненужное внимание и вызовет вопросы. Полагаю, и без того будет много сплетен. Кроме того, Элизабет, вы и так одеты строго. Что вы думаете по этому поводу?

— Может быть, нам все же как-то обозначить серьезность происходящего? — предложила я.

— Да… но не траур! Очень разумно с вашей стороны, дорогая. О черном не может быть и речи. Ньюджент! Приготовьте темно-серое шелковое платье. По-моему, оно — то, что нужно.

Я спустилась в библиотеку, написала записку доктору Тиббету, как мне было велено, запечатала ее и передала Симмсу. Немного позже я увидела Уилкинс в чепце и платке; она выбежала из дому и явно спешила доставить письмо по адресу. Я не сомневалась, что Уилкинс выполняет поручение с радостью. У нее не только появилась возможность выбраться из дому и из-под зоркого пригляда миссис Симмс. Письмо придавало ей важности. Вся ее спешащая фигура дышала волнением. Симмс наверняка сообщил всем слугам о судьбе мисс Хексем. Уилкинс перескажет новость всем встречным знакомым, а на обратном пути непременно заглянет во все соседние дома и сообщит слугам о том, что произошло у нас. Через час каждая служанка в округе Марилебон будет знать, что компаньонку миссис Парри постигла страшная участь. Вскоре обо всем станет известно и всем хозяевам… Ужасное событие станет достоянием гласности. Подумать только, один из самых почтенных домов в округе запятнан преступлением! И в людских, и в гостиных долго еще не будут говорить ни о чем другом.

В тот день доктор Тиббет не пришел к нам ужинать. Вернувшись, Уилкинс сообщила, что письмо взял слуга и сказал ей, что его хозяин уехал. Слуга не знал, куда уехал доктор Тиббет и когда он вернется. Во всяком случае, дома его к ужину не ждали.

Фрэнк тоже не успел к ужину. Он прислал вместо себя записку, в которой сообщал, что его вызывают в Скотленд-Ярд и потому он поужинает в городе. К тому времени, как принесли записку, даже уличный мальчишка, доставивший ее, уже слышал новости. Получив шестипенсовик, который Фрэнк посулил ему в награду, он с надеждой спросил:

— Это у вас тут кого-то убили?


Нам с тетей Парри пришлось ужинать вдвоем. Моя работодательница пребывала в дурном настроении и то и дело сокрушалась из-за отсутствия Тиббета и Фрэнка. Я же втайне радовалась тому, что не имею удовольствия лицезреть ни того ни другого. Особенно я была довольна, что избавлена от нравоучений доктора Тиббета. Впрочем, я не сомневалась в том, что очень скоро нам придется выслушать его точку зрения на произошедшее. Он наверняка не упустит случая высказать свои взгляды и домыслы. С другой стороны, обстоятельства гибели Маделин пока никому не известны. Как бы ни разглагольствовал доктор Тиббет, наверняка все сведется к тому, что несчастная сама во всем виновата. Едва ли тетя Парри нуждалась в чьих-либо советах. Доктор Тиббет и Фрэнк требовались ей в качестве благодарных слушателей. В их отсутствие ей пришлось ограничиться мной. Она начинала почти каждую фразу вопросом:

— Что вы думаете, Элизабет?

Впрочем, моего ответа она так ни разу и не дождалась. Я поняла, в чем заключается моя роль компаньонки. Требование быть «хорошей собеседницей» оказалось не более чем формальностью.

К тому времени, как мы разошлись по спальням, Фрэнка еще не было дома. Спала я плохо. По тому, как он вошел в дом, а потом с грохотом поднялся по лестнице, я догадалась, что он пьян. Симмс не ложился, дожидаясь его; я слышала, как он ведет его по коридору.

Наконец я заснула и проснулась от лязга металла. Встрепенувшись, я села и увидела, что в комнату бочком входит Бесси с кувшином горячей воды. Ее огромный чепец сполз почти на самый ее курносый нос.

— Спасибо! — сказала я.

Бесси поставила кувшин, обеими руками поправила чепец и повернулась ко мне. Личико у нее было бледным и испуганным.

— Это правда, мисс? Правда, что сказал мистер Симмс? Мисс Хексем убили?

Я вылезла из кровати, накинула на ночную рубашку платок и, подойдя к девочке, положила руку на ее худенькие плечики.

— Да, Бесси, к сожалению, правда. Но ты не должна бояться.

— Он… убийца… ее зарезал? — Девочка посмотрела на меня в упор.

— Зарезал? — ошеломленно переспросила я.

— Ну да… перерезал ей горло. Или задушил, или разбил ей голову… или что?

— Не знаю, — негромко ответила я, убирая руку.

— Значит, ее убили после того, как она от нас ушла? Она ушла отсюда и встретила его? — спрашивала Бесси, все больше волнуясь.

— Рано или поздно все непременно выяснится. Кажется, сегодня к нам придут полицейские. Они станут расспрашивать слуг, видели ли они что-нибудь в тот день, когда ушла мисс Хексем, и не знает ли кто-нибудь что-нибудь о ней.

— Я ничего не знаю! — тут же воскликнула Бесси. — Я ничего не сделала!

Она подхватила кувшин и выбежала прочь, оставив меня в задумчивости.

К моему удивлению, Фрэнк в то утро встал рано — хотя, может быть, он вовсе не ложился спать. Выглядел он слегка помятым, порезался при бритье, но, когда я спустилась к завтраку, он уже сидел за столом. Ел он не так жадно, как накануне, рассеянно вертя в руках чашку с остывшим кофе, и мрачно смотрел на подставку для гренков.

Когда я заняла свое место, он кивнул мне в знак приветствия. Вошел Симмс и молча поставил на блюдце рядом с локтем Фрэнка стакан со странной жидкостью желтовато-коричневого цвета.

Дворецкий, как всегда, был невозмутим; невозможно было понять, что он чувствует. Он осведомился, хочу ли я горячее; услышав, что не хочу, он молча удалился.

— Вы заметили? — хрипловатым голосом спросил Фрэнк, когда дворецкий вышел. — Старина Симмс, кажется, умеет плавать по суше. Его ноги ступают по ковру совершенно бесшумно! — Он взял желтовато-коричневый напиток, бросил на него опасливый взгляд, выпил его одним глотком и крякнул: — О господи…

— Что там такое? — поинтересовалась я.

— Взбитое сырое яйцо и херес. Так Симмс лечит… головную боль.

— Вы вчера много выпили, — заметила я. — Я слышала, как вы вернулись.

— Всякий бы напился после того, что мне пришлось сделать! — запальчиво ответил Фрэнк.

Я тоже не испытывала голода. Намазала маслом тост, но на вкус он показался мне куском картона.

— Что вам пришлось сделать? — тихо спросила я, хотя, как мне показалось, я догадалась. Если я права, бедняге Фрэнку пришлось несладко.

— Этот проклятый инспектор Росс потащил меня в… короче говоря, он потребовал, чтобы я пошел с ним и взглянул на нее. Понадобилось подтвердить ее личность.

— Мне очень жаль, — сказала я. — Представляю, как вам пришлось тяжело.

— Да уж! — ответил Фрэнк, немного успокаиваясь. — Что ж, с этим покончено. Теперь мы знаем, что с ней случилось. Хотя… все-таки не знаем. Нам известно только, что какой-то злодей до смерти избил ее чем-то тяжелым.

— Значит, вот как она умерла? — с трудом спросила я.

— Видимо, да. Рану они прикрыли. Спасибо, что хоть от такого зрелища меня избавили…

— Ее нашли в Агартауне, — сказала я. — Не в бывшем ли владении тети Парри?

— Понятия не имею, — надулся Фрэнк.

— Когда вы рассказывали, что у вашей тетушки были там дома, вы умолчали о том, что это трущобы.

Фрэнк впервые посмотрел на меня в упор налитыми кровью глазами.

— Да уж, там были не дворцы. Но беднякам тоже надо где-то жить, и у их жилья должен быть владелец. Плату за проживание с них спрашивали грошовую, так что многого им ждать не приходилось… И все-таки у них была крыша над головой. По-моему, в других условиях эти люди жить просто не смогли бы.

Я открыла было рот, собираясь возразить, но передумала. Фрэнк был не в том состоянии, чтобы с ним спорить. Пришлось сделать вид, будто я не заметила, с каким презрением Фрэнк отзывается о несчастных обитателях Агартауна. Ему пришлось пройти через ужасное испытание; бесполезно ожидать от него сочувствия к жильцам бывших домов тети Парри.

— Вчера Тиббет ужинал здесь? — спросил Фрэнк. — Наверное, был. Воображаю, как он тут разглагольствовал! Оказался в своей стихии…

— Нет, вчера он не приходил, — ответила я. — Ему послали письмо с приглашением, но оказалось, что его нет дома.

— Значит, явится сегодня после обеда — вот увидите, — буркнул Фрэнк. — Кстати, сегодня четверг; по четвергам он всегда ужинает у тети. Ну, я пошел на работу. Надеюсь, начальство не подумает обо мне плохо… хотя, наверное, подумает. Правительство ее величества не любит, когда с мелкими сошками случаются такие происшествия!

В столовую снова вплыл Симмс и остановился у стула Фрэнка.

— Должен сообщить, сэр, что пришли двое полицейских, сержант и констебль. Они спустились на кухню и хотят допросить прислугу. Боюсь, их расспросы помешают нам работать, вести хозяйство…

— Ну и ладно. Меня здесь не будет, и я ничего не почувствую, — отрывисто ответил Фрэнк. — А миссис Парри, скорее всего, не спустится до полудня, как обычно. Они ведь не хотят повидаться с ней?

— Нет, сэр. Насколько я понял, их интересуют только слуги.

— Скажите, пожалуйста, как к произошедшему отнеслась миссис Симмс? — спросила я у дворецкого. — И Уилкинс, и… другая девушка? — Я чуть не назвала ее «Ложкинс», но вовремя сообразила, что каламбуры Фрэнка сейчас неуместны, и осведомилась у Симмса, как фамилия второй служанки.

— Эллис, мисс. Миссис Симмс справляется неплохо, спасибо. И Эстер Ньюджент тоже. Ну а Уилкинс и Эллис… — Дворецкий неодобрительно поджал губы, и мне показалось, что сквозь ледяную оболочку вот-вот пробьется что-то человеческое. — К сожалению, мисс, две молодые особы, о которых вы спрашиваете, очень рады всему происходящему.

— Вот видите? — обратился ко мне Фрэнк. — Как говорится, не бывает худа без добра… — Внезапно он с горечью рассмеялся, а потом резко встал, отодвинув стул. — Ну, я пойду. Мне еще предстоит убедить свое министерское начальство, что я не пользуюсь дурной репутацией и представительницы слабого пола, живущие со мной под одной крышей, не умрут при сомнительных обстоятельствах. Если среди слуг начнется паника и они поднимут бунт, придется вам, Лиззи, разбираться с ними самой. До вечера!

Я не могла припомнить, чтобы разрешала Фрэнку столь фамильярно обращаться ко мне. Мне было приятно, когда так меня называл инспектор Росс, ведь он помнил меня девочкой. Но в устах Фрэнка такое обращение звучало проявлением его всегдашнего высокомерия. Бесси он называл просто «грибом», уверял, что Уилкинс и Ложкине — самые подходящие фамилии для служанок. Да и компаньонки, хотя и не относились к числу слуг, неизменно звались уменьшительными именами. Что с того, что я жила в доме почти на положении родственницы? Мэдди Хексем. Лиззи Мартин… В общем, я выразительно посмотрела на него, но при Симмсе воздержалась от замечаний.

Однако оказалось, что Симмса его слова тоже задели.

— Сэр, если на кухне возникнут какие-либо беспорядки, я со всем разберусь, — заверил он.


Как и предсказал Фрэнк, доктор Тиббет явился ближе к вечеру. Он уже все знал. По-моему, мало кто из жителей Лондона не слышал, что у нас случилось. Мимо наших окон проходили незнакомые люди, украдкой посматривая на дом и перешептываясь. Наконец тетя Парри приказала задернуть шторы.

— В конце концов, — заявила она, когда мы устроились в полумраке, — у нас почти траур. Несмотря на все ее недостатки, к памяти Маделин следует отнестись с должным почтением.

Как только пришел доктор Тиббет, стало очевидно, что почтение к памяти покойницы не распространяется на необходимость хорошо отзываться о ней.

— Мой дорогой друг! — воскликнул доктор Тиббет, широким шагом подходя к миссис Парри и пожимая ей руку. — Представляю, как вы потрясены! Но держитесь стойко, дорогая моя, держитесь стойко! Добрый день, мисс Мартин, — небрежно бросил он, словно только что заметил меня.

— Добрый день, доктор Тиббет, — ответила я. — Надеюсь, вы обрадуетесь, узнав, как стойко мы держимся. Миссис Парри служит нам всем превосходным примером.

Он быстро покосился на меня; когда до тети Парри дошел смысл моих слов, она пришла в замешательство. С одной стороны, она оценила мой комплимент. С другой стороны, мои слова означали, что ей можно не опускаться до недостойных горестных стенаний — ведь она так стойко держится!

— Меньшего я и не ожидал, — рассудительным тоном заметил Тиббет. — У вас, мой дорогой друг, львиное сердце. Знаете ли, чего-то в таком роде я и боялся. Та девица всегда казалась мне лицемеркой. При моем многолетнем опыте школьного учителя я, можно сказать, приучился сразу различать слабости характера, малодушие, безответственность и лживость. Эта молодая особа никогда не смотрела мне в глаза. «Ага! — подумал я, увидев ее впервые. — За ней нужен глаз да глаз!»

Произнеся последние слова, доктор Тиббет в упор уставился на меня.

— Ну а мне, — робко произнесла тетя Парри, — Маделин всегда казалась милой молодой девушкой, вот почему я испытала такое потрясение, когда мы получили от нее письмо. Кстати… Мне показалось, что инспектор из Скотленд-Ярда очень расстроился, узнав, что я не сохранила письмо от нее.

— Да зачем вам его хранить? — возмутился доктор Тиббет. — Отвратительный документ, в котором она без тени раскаяния объявляла, что впала в грех! Когда молодая особа отвергает опеку тех, кто старше и лучше ее, и предпочитает, как сказано в Писании, широкую и просторную дорогу, ведущую к гибели, нет таких глубин, до которых она не падет, и нет такой ужасной судьбы, которую ей не следует ожидать.

Мне подумалось: не только служанки Уилкинс и Эллис испытывают радость при виде чужих страданий.

— Мы так переволновались, когда к нам неожиданно пришел инспектор полиции! Вчера вечером бедному Фрэнку пришлось идти в Скотленд-Ярд, а оттуда… я даже не могу повторить куда. Это слишком ужасно! — Тетя Парри поднесла к носу надушенный платочек.

— Его заставили пойти в покойницкую, где он опознал мисс Хексем, — пояснила я.

Доктор Тиббет поцокал языком и заявил, что это в самом деле ужасно и что Фрэнк тоже должен держаться стойко. Затем у него на лице проступило легкое смущение.

— Простите, дорогой друг, за то, что вчера, когда вы надеялись на мою поддержку, меня не оказалось дома. Я был у… меня вызвали к постели бывшего ученого коллеги. Он болен, очень болен. По просьбе его жены я немного посидел с ним. Думаю, это его утешило.

Тетя Парри заявила, что в последнем она не сомневается и доктору Тиббету не стоит беспокоиться из-за того, что вчера он не смог прийти к ней. Она все понимает. И все же отвечала она несколько раздраженно. Я подумала: может быть, она, как и я, заподозрила, что никакого ученого коллеги не существует в природе? Возможно, он сыграл ту же роль, какую играют тяжелобольные бабушки в жизни мелких клерков, — молодым людям, по их словам, вечно приходится навещать их вместо работы.

— Ну а эти… как их… полицейские, — продолжал доктор Тиббет, которому вдруг изменило его всегдашнее красноречие, — они что же, приходили снова?

— Они заполонили весь дом! — пылко вскричала тетя Парри, взмахивая платочком и распространяя по гостиной запах одеколона. — Правда, мне они не докучали… и Элизабет тоже, хотя Элизабет все равно ничего не могла бы им рассказать. И мне ничего не известно… как, видимо, и слугам. Маделин ни с кем не делилась своими намерениями.

— Сегодня утром приходили сержант и констебль и допрашивали слуг, — объяснила я.

— А, слуг! — задумчиво протянул Тиббет. — Бывает, слуги в подобных обстоятельствах уступают искушению и дают волю фантазии. Их слова часто приходится, так сказать, процеживать.

— Мне кажется, к такому полицейским не привыкать, — сухо заметила я. — И они во всем разберутся.

Неодобрение, какое и раньше выказывал мне Тиббет, перешло в откровенную неприязнь.

— Несомненно, — ответил он. — Похоже, мисс Мартин, вы хорошо знакомы с ситуациями подобного рода.

— Не совсем так, — ответила я. — Просто мой отец, помимо того что принимал обычных пациентов, служил в нашем городке полицейским врачом.

Доктор Тиббет скорчил кислую мину и ответил:

— Вот как?

Тут объявили о приходе миссис Беллинг.

Быстро войдя в комнату, она обняла тетю Парри, не дав той встать.

— Дорогая моя! Какой ужас! Просто ужас! Здравствуйте, доктор Тиббет! Рада видеть вас здесь. Джулия, что мне вам сказать? Я чувствую себя в ответе за все случившееся!

Тетя Парри и доктор Тиббет принялись хором уверять гостью, что она тут совершенно ни при чем. Поскольку миссис Беллинг подчеркнуто не замечала меня, я не считала себя обязанной говорить что-либо.

— Я написала своей даремской приятельнице, — продолжала миссис Беллинг после того, как получила заверения в полной невиновности. — И откровенно указала ей на то, что она должна была тщательнее навести справки о девушке, прежде чем отправлять ее в Лондон, к нам, то есть к вам. Я очень разочарована!

Не удержавшись, я заметила, стараясь не терять присутствия духа:

— Ужасно думать о том, каково пришлось бедной мисс Хексем в самом конце, когда она поняла, что находится в руках убийцы!

Наступила тишина. Ко мне повернулись три пары глаз.

— Я тоже думала об этом. — Тетя Парри взмахнула платочком.

— Ну… да, — раздраженно вторила ей миссис Беллинг. — Вот именно! Но ведь она сама поставила себя в такое положение!

— Можно надеяться, — заметил Тиббет, — что перед смертью она нашла время для того, чтобы попросить Создателя о прощении!

— Элизабет, — довольно сурово обратилась ко мне тетя Парри, — позвоните, чтобы принесли чай!

Я позвонила в колокольчик с такой силой, будто на другом конце болтался в петле доктор Тиббет.

После того как оба гостя ушли, мы с миссис Парри несколько минут провели в неловком молчании.

— Элизабет, дорогая, — произнесла наконец тетя Парри. — У вас доброе сердце, но, боюсь, острый язычок!

— Я не хотела обидеть доктора Тиббета, — ответила я. — Простите, если мои слова поставили вас в неловкое положение.

— Я имела в виду не совсем это, — неожиданно ответила тетя Парри. — В Лондоне, моя дорогая, дела делаются не так, как в вашем родном городке. Там все знали вас и вашего батюшку. Здесь же о человеке больше судят по внешности. Одно слово, один взгляд, улыбка или гримаса не вовремя — и репутация человека безнадежно испорчена! Мне бы не хотелось, чтобы вас сочли… скажем, непокорной.

— Я не непокорная, тетя Парри! — вскричала я. — Ну да, я часто говорю то, что думаю. И хотя я не была знакома с мисс Хексем, мне ее очень жаль. — Немного успокоившись, я продолжила: — В конце концов, я ведь сплю в ее кровати. Мне невольно приходится часто вспоминать о ней!

— Боже мой! — ошеломленно воскликнула тетя Парри. — Так и есть! Значит, вам там не по себе? Может быть, вы хотите переехать в другую комнату?

Я покачала головой:

— Нет, мадам. Мне хорошо там, куда меня поселили. Пожалуйста, не волнуйтесь за меня. Я приму к сведению все, что вы мне сказали.

Она похлопала меня по руке:

— Полно, полно! Вы славная девушка. Мы с вами отлично поладим! — Она вздохнула. — Просто два последних дня выдались тяжелыми… Пожалуй, я поднимусь к себе и попрошу, чтобы ужин мне принесли в спальню. Пожалуйста, напишите от моего имени доктору Тиббету. Я сожалею, что не смогу сегодня составить ему компанию за ужином. Сегодня четверг; по четвергам он обычно возвращается вечером.

А я и забыла, что сегодня четверг! Составляя письмо, я гадала, что меня ждет. Неужели придется ужинать с глазу на глаз с Фрэнком? Трудно будет весь вечер выносить его разговоры…

Оказалось, что боялась я напрасно. Вместе с ответной запиской от Тиббета, в которой он выражал надежду на то, что «его дорогой друг» вскоре придет в себя, и умолял ее «держаться стойко», принесли записку от Фрэнка, в которой тот сообщал, что снова будет ужинать в городе. Симмс бесстрастно заметил: учитывая обстоятельства, может быть, мисс Мартин также захочет, чтобы ужин ей доставили в комнату?

Я согласилась, так как не испытывала большого желания сидеть в столовой в одиночестве, чтобы Симмс и его жена внизу сплетничали обо мне: мол, я задираю нос и требую, чтобы меня обслуживали. Ужин мне принесла несколько обиженная Уилкинс. В тот день мой ужин состоял из пирога с рыбой и рисового пудинга. Скорее всего, для меня разогрели остатки ужина для прислуги. Едва ли хозяйке дома подали бы пирог с рыбой. Как бы ни обращалась со мной тетя Парри, слуги понимали, каково мое истинное положение!

Поев, я выставила поднос за дверь, чтобы Уилкинс могла забрать его, когда сочтет нужным. В доме царила неестественная тишина. Из комнаты тети Парри не доносилось ни звука. Я спустилась вниз; не обнаружив никого в гостиной, решила выбрать себе что-нибудь почитать и вошла в библиотеку.

Там по-прежнему пахло сигарами. Я стала осматривать стеллажи, тесно уставленные книгами. Большинство из них не соответствовали моему вкусу. Наконец я нашла томик стихов, вынула его и устроилась в кресле. Солнце село, а Симмс еще не зажег в этой комнате газовые горелки, как делал всегда, обходя вечером дом. Он прекрасно знал, что гостей к ужину не будет и никто не воспользуется библиотекой как курительной. Мне свет не был нужен. Найдя на каминной полке огарок свечи в медном подсвечнике, я зажгла его и вернулась в кресло.

Открыв книгу, я увидела, что передо мной поэма Кольриджа «Кубла Хан», и вслух прошептала первые строки:

В стране Ксанад благословенной

Дворец построил Кубла Хан,

Где Альф бежит, поток священный.

Сквозь мглу пещер гигантских, пенный,

Впадает в сонный океан.[5]

Мне подумалось: возможно, в своей поэме Кольридж описал Лондон. Огромный город напоминает чудесный дворец, полный удовольствий, но за его роскошными фасадами таятся такие ужасы, которые трудно себе представить.

Я закрыла книгу и положила ее на колени. Прогретый за день дом в ночной прохладе потрескивал и шуршал. Время от времени кто-то быстро проходил мимо окон. Однажды я услышала, как прохожий вдали насвистывает печальную песенку; потом звуки эти также затихли и исчезли. В голове у меня вертелись слова поэмы Кольриджа, только вызывали ассоциации уже не с Лондоном, а с угольными разработками в моих родных краях. Они представились мне бесконечными пещерами в мире без солнца, где во мраке копошатся мужчины и мальчики, подчас совсем дети, а высоко у них над головой, не ведая ни о чем, бродят те, кому в жизни повезло больше. Спустя какое-то время мысли у меня в голове начали путаться, и я забылась тревожным сном. Мне снилось, что я одна иду по длинной темной улице. Вот я дошла до развилки и остановилась, не зная, куда свернуть. Пока я стояла и гадала, что делать, ко мне подошел кто-то — человек или зверь, — и его теплое дыхание согрело мне щеку.

Я ахнула и проснулась; болезненно екнуло сердце. Оказалось, что голова моя лежит на подлокотнике кресла. Я заснула в неудобной позе, и у меня затекла шея. Я подняла руку, чтобы растереть мышцы, и поняла, что дыхание, которое я слышала во сне, мне вовсе не мерещится. Свеча моя догорела, но кто-то зажег новую. Я наклонилась вперед и в неверном пламени свечи увидела, что уже не одна.

Фрэнк Картертон сидел напротив меня в таком же кресле и мрачно наблюдал за мной, вытянув ноги и поглаживая правой рукой подбородок. Тень от его фигуры падала на стену за ним, и казалось, что за мной следят не один человек, а двое. Я еще не до конца проснулась и не поняла, кто из двух настоящий.

— Который час? — воскликнула я, хватаясь за подлокотники кресла. Томик стихов упал с моих колен на ковер.

— Недавно пробило полночь, — ответил Фрэнк, опуская руку.

— Вы давно здесь?

— Хм… — Он и его тень пожали плечами. — С полчаса, наверное.

— Вы меня напугали, — призналась я. — Я не слышала, как вы вернулись.

Уголок его рта дернулся, как будто он хотел улыбнуться, но решил, что улыбка сейчас неуместна.

— Простите. Я сказал Симмсу, что у меня есть ключ и если он не запрет дверь на засов, то может не дожидаться моего возвращения. Я не собирался возвращаться поздно и не собирался… словом, я не намерен был приходить домой в худшем состоянии, чем вчера. Вот видите, я не пьян.

— Что вы здесь делаете? — Я по-прежнему никак не могла успокоиться.

— Решил выкурить сигару перед сном. Однако, когда я вошел, увидел вас. Мне не хотелось вас будить. Но не хотелось и уходить от вас.

— Тогда я вас оставлю — курите свою сигару, — сказала я, вставая.

Он наклонился вперед и жестом велел мне снова сесть.

— Лиззи, не уходите. Я хочу поговорить с вами.

— Лучше завтра утром! — ответила я. Окончательно проснувшись, я разозлилась на него.

— В столовую то и дело вплывает Симмс. Не поймите меня превратно, но у него слух как у летучей мыши!

— Неужели вы хотите поговорить со мной о чем-то тайном, личном? — спросила я.

— Да. Я хочу поговорить с вами о Маделин. Не сомневаюсь, в людской сейчас только и разговоров, что о ней, но у слуг перед нами важное преимущество: мы их не слышим.

— Сегодня приходили полицейские и допрашивали всех слуг, — сказала я.

Фрэнк хмыкнул:

— Скорее всего, им ничего не удалось узнать… Уж Симмс об этом позаботился! Если, конечно, кто-то мог что-то рассказать нашим доблестным стражам порядка. Но Симмс принимает честь нашего дома близко к сердцу. Как и свою репутацию.

— Свою репутацию? — переспросила я.

— Ну да. Пост дворецкого в доме, где произошел какой-то скандал, — не лучшая рекомендация, если он когда-нибудь вздумает сменить хозяев. Хотя, насколько мне известно, он не собирается нас покидать. Им с миссис Симмс здесь очень удобно. — Фрэнк замолчал и поднял с пола томик стихов. Прочел название на корешке и заметил: — Я не очень люблю поэзию.

Он осторожно положил книгу на столик у своего кресла.

— Инспектор Росс спросил меня, заметил ли я что-нибудь необычное в поведении мисс Хексем перед тем, как она нас покинула; например, ее задумчивость или влюбленность — вы меня понимаете? Я сказал ему, что ничего такого не заметил. И я не солгал. Я обращал на нее очень мало внимания. Она была бледной провинциалочкой, ничтожеством.

— Как и я! — не удержалась я.

— О нет, нет, Лиззи! Вы — птица совсем другого полета. Как я уже говорил, вы умны, независимы, наблюдательны и красивы.

— Вы мне льстите, — сухо ответила я.

— Ничего подобного, — торжественно возразил Фрэнк. — Все, что я сказал, — сущая правда. По крайней мере, за первые три утверждения я готов поручиться пятью гинеями. Ну а четвертое я вижу собственными глазами.

— Всего пять гиней? — съязвила я.

Фрэнк, ликуя, ткнул в меня пальцем:

— Вот видите? Вы сообразительны, и у вас есть чувство юмора! Уверяю вас, Маделин сообразительностью не отличалась, а чувство юмора у нее отсутствовало напрочь. Маделин невозможно было дразнить; она никогда не понимала шуток и даже не подозревала, что я шучу. Смеяться над ней было совсем неинтересно; едва поняв это, я сдался и утратил к ней интерес. Зато кто-то другой ею заинтересовался, верно? По крайней мере, теперь мы должны это предположить.

Я понимала, куда он клонит, но решила не отвечать. Ведь он первый завел разговор на волнующую его тему.

— Отсюда вытекают две возможности, верно, Лиззи? Либо она познакомилась со своим убийцей в нашем кругу, то есть познакомилась с ним, потому что жила в этом доме, либо она познакомилась с ним в другом месте. Но если речь идет о другом месте, то где? Вы — молодая одинокая женщина, которая недавно приехала в Лондон, как и она. По утрам вы свободны, так как тетя Джулия не спускается вниз до полудня. Как вы предпочтете распорядиться своим временем и куда можете пойти?

Я ответила:

— Пока я еще нигде не была. Но разве не вы говорили, что Маделин читала романы, которые брала в публичной библиотеке? Значит, на ее месте я отправилась бы в библиотеку. Очень может быть, что она познакомилась с кем-то именно там.

— Видите? Я же говорил, что вы очень умная! — кивнул Фрэнк. — Но и инспектор Росс не дурак. Наверное, он тоже подумал о такой вероятности. Я рассказал ему, как Мэдди обожала бульварные романы. Наверное, он уже разослал сыщиков в штатском во все публичные библиотеки в столице, чтобы наблюдали и примечали всех, кто берет почитать «Любовь на границе», «Невесту пирата» и прочую дребедень.

Я по-прежнему молчала, но меня вдруг осенило. Надо было сразу вспомнить об этом, но по глупости я не сообразила вовремя… Я должна как можно скорее признаться тете Парри, что мы с инспектором Россом уже встречались раньше и что мой отец оплатил его обучение. Скрывать от нее такие важные вещи и нечестно, и неразумно, ведь позже тайное все равно станет явным! Но это не значит, что я и Фрэнку обязана во всем признаться — по крайней мере, до того, как поговорю с его теткой.

— Надеюсь, вы понимаете, — продолжал Фрэнк, неверно истолковав мое молчание, — что я первый в списке подозреваемых у нашего инспектора? Более того, я заметил, что не нравлюсь ему.

— Может, вы не были с ним откровенны? — предположила я.

— Ну что вы, Лиззи! Я сразу замечаю, когда кто-то испытывает ко мне неприязнь, пусть даже он всего лишь полицейский, будь проклята его наглость! — Помолчав немного, он продолжал: — Лиззи, надеюсь, вы не испытываете ко мне неприязни? Я знаю, вы меня не одобряете, но это не одно и то же.

Я не знала, что ответить, но Фрэнк, не дожидаясь ответа, отрывисто произнес:

— Я не даю вам спать. Простите меня. Спокойной ночи, Лиззи! — Он встал и вежливо поклонился.

Я тоже встала и так же вежливо ответила:

— Спокойной ночи!

Закрыв за собой дверь библиотеки, я сквозь щель увидела, что Фрэнк Картертон раскрыл оставленный мной гомик стихов и принялся листать его. Я подумала: он всем рассказывает о том, что не проявлял интереса к Маделин, однако обратил внимание на то, что читает теткина компаньонка. Теперь ему интересно посмотреть, что читаю я. Мне стало не по себе. И пусть Фрэнк прав, и я действительно способна разгадывать головоломки; мне хорошо известно, что подобный дар приносит одни несчастья. Насколько проще довольствоваться дворцом и без труда забыть о существовании «мглы пещер гигантских»! Но я так поступить не могла.

Глава 9

Бен Росс

По привычке, ведя следствие, я в конце каждого дня составляю подробный отчет о наблюдениях, сделанных мной во время работы. Если хотите, назовите мои записи дневником. Коллеги, узнавшие о моей привычке, высмеивают меня и называют педантом.

— Как, Бен? Неужели тебе кажется, что ты еще работаешь клерком?

А по-моему, полезно бывает оглянуться назад и не только вспомнить, где и когда я беседовал с тем или иным человеком, но и прочесть записанные мной подробности, которые я заметил в то время и которые ускользнули у меня из головы в вихре дальнейших событий. Моя предусмотрительность уже не раз сослужила мне хорошую службу.

Допускаю, что моя привычка не приносит пользы никому, кроме меня. Представляю, какое веселье поднимется в зале суда, если я, давая свидетельские показания, извлеку из кармана свою записную книжку. И все же я искренне верю, что не за горами то время, когда моему примеру последуют все сыщики, расследующие преступления. Если мы, детективы, не станем прислушиваться к новым веяниям и к достижениям науки, область сыска не продвинется вперед, а нас еще долго будут считать неуклюжими увальнями, не способными связать двух слов. Более того, любой ловкий адвокат на перекрестном допросе сумеет смешать нас с грязью и выставить дураками.

Летом в конце дня я обычно веду свои записи у себя на квартире. Там спокойно. Осенними и зимними темными вечерами мне приходится задерживаться на службе и пользоваться преимуществами газового света. Я стараюсь не обращать внимания на вонь от газа и насмешки сослуживцев.

Просмотрев записи за четверг, день, следующий после того, как я побывал в доме миссис Парри и побеседовал с владелицей относительно ее бывшей компаньонки Маделин Хексем, я понял, что задал множество вопросов, на которые получал уклончивые ответы. После того дня я много думал о Лиззи Мартин. Особенно часто я вспоминал, как рассказывал ей, сколь многим я обязан ее отцу. Мне хотелось передать Лиззи свою признательность, ведь я в самом деле очень благодарен доктору Мартину, и сказать, как я рад видеть ее. Но боюсь, что я вел себя при встрече как напыщенный болван. Должно быть, она сочла меня унылым занудой, особенно по сравнению с таким блестящим молодым человеком, как Картертон.

Картертон все больше не нравился мне по причинам, не связанным со следствием. Я мысленно (не в записках!) велел себе не поддаваться искушению. Вероятнее всего, он — славный малый, любящий племянник и восходящая звезда министерства иностранных дел. Скорее бы его послали соблюдать интересы Британии куда-нибудь в Южную Америку, Японию или необитаемый остров посреди Тихого океана, где он будет вдали от Лиззи, а она — от него.

Но вернусь к своим запискам. Я приказал нескольким констеблям вернуться в Агартаун и допросить тамошних рабочих, которые завершали снос трущоб. Задание оказалось трудным и неблагодарным. Многие рабочие уже бросили работу. Они не хотели отвечать на вопросы, чтобы их фамилии появились в официальном отчете. Некоторые из них, скорее всего, уже имели с нами дело, совершив какие-то мелкие преступления. Наверняка среди землекопов были и такие, кто принадлежал к лондонскому преступному миру; возможно, они еще недавно были законопослушными гражданами, но теперь вращались на границе обычного общества и теневого мира. Такие начинающие преступники иногда тоже подрабатывают на крышу над головой и пропитание. Лондон активно застраивается. Кроме того, не все представители криминального мира — прирожденные мошенники, бродяги и воры, которые не умеют заниматься честным трудом. Наоборот, многие из них когда-то вели добропорядочную жизнь, только судьба им не благоволила. Есть среди них беглые мужья, бросившие жен и детей. Возможно, есть бывшие банковские клерки, погибшие для общества из-за пристрастия к азартным играм и выпивке. Наверняка найдутся разорившиеся торговцы, не умевшие продать свой товар и задушенные кредиторами. В Лондоне без труда может затеряться всякий, кто не хочет, чтобы его нашли. Видимо, на это и рассчитывал наш убийца. Но сам он пока гуляет на свободе…

Итак, я дал своим подчиненным задание и рассчитывал, что оно будет выполнено, хотя я отлично представлял трудности, которые их ожидали. Даже если кто-то из землекопов, сносивших трущобы, что-то видел, он ни за что не признается в том добровольно. Я с самого начала предвидел, что ко мне в гости явится мистер Флетчер, представитель железнодорожной компании. Мистер Флетчер наверняка обвинит полицию в том, что она препятствует возобновлению работ.

Он пришел ко мне в кабинет утром в пятницу, в половине десятого. По утрам мы обычно раздаем задания на день. Я не был готов к встрече с ним. И все же я его принял, пусть и не слишком благосклонно. Он обильно потел. На смену весенней прохладе неожиданно пришла почти летняя жара. Вначале я решил, что Флетчер вспотел от того, что очень спешил в Скотленд-Ярд из Агартауна. Позже выяснилось, что он вне себя от ярости.

— Это неслыханно! — пронзительно завопил он, снимая овальные очки и мигая глазами. Затем он извлек из кармана довольно грязный носовой платок и принялся промокать мокрый лоб. — Мы отстаем от графика! Если мы вовремя не подготовим площадку, ни о каком строительстве не может быть и речи! Инвесторы с нетерпением ждут, когда закончится снос. Все зависит от этого! Вы хоть понимаете, что это значит? Вижу, что не понимаете. Попробуйте поставить себя на место наших акционеров. Они все больше волнуются за свои будущие прибыли! Акционеры донимают управляющих железной дорогой, а те в свою очередь донимают меня!

Срывающимся от волнения голосом он продолжал:

— Вы имеете представление, в какую сумму обойдется строительство? Вам известно, сколько приходится платить рабочим?

— Мистер Флетчер! — перебил его я как можно вежливее. — Я ведь разрешил продолжать снос агартаунских трущоб!

— Вы-то разрешили, — возразил он, — но работа почти не движется! И все из-за ваших подчиненных… Только рабочие начинают сносить очередной дом, как появляется парень в форме и пристает к ним с вопросами. Что ни день несколько землекопов объявляют, что больше не станут работать под присмотром констебля, который ко всему, что делается вокруг, относится с подозрением и не дает никому проходу. Даже до того, как вы прислали к нам своих людей, работы то и дело стопорились. Многие землекопы очень суеверны и не хотят работать там, где нашли труп. Кому же захочется проводить весь день на месте преступления? Поэтому каждое утро мы недосчитываемся нескольких рабочих, которым приходится искать замену.

— В Лондоне землекопов хватает, — сухо заметил я.

— И работы для них тоже хватает! — возразил Флетчер. — Возможно, инспектор, вы не обратили внимания, но Лондон в последнее время превратился в одну большую строительную площадку… Работы ведутся и на земле, и под землей! Под нашими ногами прокладывают новую канализацию по проекту Базалгетта; кроме того, строят подземную железную дорогу. Железнодорожные компании прокладывают рельсы на земле. Строятся новые дома, причем некоторые — по распоряжению правительства! Если землекопа что-то не устраивает на одном месте, ему достаточно лишь собрать вещи и перейти на соседнюю стройку, где его с радостью примут на работу. Всегда ходят без работы лишь лентяи, пьяницы или инвалиды. Теперь вы понимаете, как трудно набрать трудолюбивых и трезвых рабочих на строительство нового вокзала? Надеюсь, вы понимаете, что нормальные рабочие ненадолго задержатся на стройке, если на ней кишат полицейские?

Вместо ответа, я поднял брови; Флетчер, видимо, понял, что его последние слова были, мягко говоря, бестактными, и поспешил их перефразировать.

— Я хотел сказать — если ваше следствие тормозит работу. Послушайте, инспектор Росс, прошу вас, отзовите своих подчиненных. Они только напрасно тратят время. В расследовании такого рода утраченное время ничем не восстановишь. Как и в нашем деле, в строительстве.

Я не стал объяснять Флетчеру то, что за свою жизнь повидал много таких, как он, — и на шахте, и в других местах. Флетчера и его подобных интересует лишь одно: прибыль. Их цель — выжать побольше из каждого рабочего, а на несчастные случаи, пусть даже со смертельным исходом, им наплевать. Вспомнив рабочих, которые у меня на глазах сносили наружные стены кувалдами, стоя на остатках кирпичной кладки, я невольно задумался: сколько несчастных случаев уже было на этой стройке с тех пор, как начались работы?

Однако полицейские — государственные служащие, и наша задача — не оскорблять законопослушных граждан. Иначе они поднимают страшный шум.

— Прискорбно слышать, что наше следствие нарушает ваши планы, — сказал я. — Но чем быстрее мои констебли опросят всех рабочих, тем скорее они уберутся со стройки, и вы сможете дальше сносить трущобы и вывозить мусор.

Видимо, Флетчер по моему виду решил, что я злюсь на него, потому что немного испугался. Я же думал о другом. Сколько всего успели вывезти с места будущей стройки! Если там и было что-то представляющее для нас интерес, улики давным-давно уничтожены.

— Мне бы хотелось, чтобы ваши подчиненные покинули стройку к полудню, — заключил Флетчер, засовывая платок в карман.

— До полудня мы никак не управимся, — возразил я.

— Но ведь они торчат на стройке с тех самых пор, как нашли труп! — не выдержал он. — А один ваш констебль даже свалился в погреб, и его пришлось вытаскивать на веревке! Он мог сломать ногу!

Я стал гадать, кто из моих подчиненных ухитрился свалиться в погреб, и испытал досаду оттого, что мне ничего не доложили. Кроме того, мне стало интересно, кипел бы так Флетчер, если бы ногу сломал один из его рабочих.

— Так что, понимаете, — продолжал Флетчер, — стройка — место опасное.

— Для покойницы, Маделин Хексем, стройка точно стала опасным местом, — заметил я.

— Но, дорогой мой, вы же не думаете, что ее убил кто-то из работавших там людей! — вскричал мой гость.

Я ответил, что пока ничего не исключаю. У меня нет версий. Мне показалось, что Флетчер едва не задохнулся от ярости.

— Я доложу обо всем вашему начальству, — пообещал он, нахлобучивая на голову цилиндр.

— Как хотите, сэр, — вежливо ответил я.

Незваный гость отнял у меня время; я обрадовался, когда он ушел. Мне было все равно, куда он пойдет.

Проводив его, я вышел в приемную, где нашел сержанта Морриса.

— Кто там еще свалился в погреб? — сухо спросил я.

— Биддл, сэр, — ответил Моррис. — Увидел дыру в земле, ну и захотелось посмотреть, что там такое. Биддл ведь еще совсем мальчишка, и очень любопытный к тому же. Оказалось, что там небезопасно, и он упал. Констебль Дженкинс и десятник Адамс вытащили его на веревке. Я не стал вас беспокоить, так как Биддл не слишком пострадал. Правда, он вывихнул лодыжку, и еще у него растяжение запястья. Но он молодой, в его возрасте быстро восстанавливаются. Мы перевязали ему руку и ногу; он прекрасно управляется. Он парень здоровый!

— Возможно, он отличный полицейский и так далее, но, ковыляя по стройке с перевязанной лодыжкой, он неизбежно становится посмешищем. И потом, как он будет записывать показания, если у него растяжение запястья? Надеюсь, хоть что-то он все же записывает!

— Запястье-то левое, а он правша, — поспешил ответить Моррис. — Тут ему повезло. Конечно, сэр, я приказал и ему и остальным все записывать, как вы велели.

— Отзовите его сюда, — распорядился я. — Пусть, пока нога и рука не заживут, занимается бумажной работой. В конце концов, он представляет столичную полицию, а не челсийских пенсионеров![6]


Я вышел из кабинета, не дожидаясь, пока еще какой-нибудь представитель железнодорожной компании напустится на меня и отнимет у меня драгоценное время своими причитаниями. Конечно, железнодорожники мне не поверят, но в некотором смысле я даже сочувствую им. Я отлично понимаю всю сложность стоящей перед ними задачи. Им предстоит построить не только новый вокзал, но и всевозможные служебные постройки, а также роскошный отель. В газетах написали, что объявлен конкурс на лучший проект этого отеля.

В голову лезли и другие мысли. Неужели наш убийца все это принял в расчет? Пошло ли все в соответствии с его замыслом? Он ведь наверняка считал, что дом обрушится на тело Маделин. Раздавленные останки, которые извлекут из-под обломков, невозможно будет опознать. Разумеется, в таком случае нельзя установить и причину смерти. Скорее всего, следствие пришло бы к выводу, что труп принадлежит какой-нибудь пьяной бродяжке, которая уснула на стройке. Снос трущоб не останавливается ни на минуту; значит, наши расспросы будут торопливыми и поверхностными. Мертвые бродяги, мужчины, женщины, а иногда и дети в Лондоне обнаруживаются регулярно… Ход мыслей убийцы представлялся мне довольно ясно.

И вдруг в дело вмешалась сама судьба. Два землекопа-ирландца вошли в пустой дом до его сноса — наверное, искали какие-нибудь безделушки, оставленные жильцами. Решили немного поживиться… А может, хотели тихонько выпить вдали от бдительного взора десятника Адамса. Маделин нашли, опознали и установили не только причину, но и время ее смерти. Погибла она всего две недели назад, не больше, а без вести пропавшей числится два месяца. Где ее держали раньше? Через десять дней после того, как она покинула дом миссис Парри, она написала бывшей хозяйке письмо — а может, за нее написал кто-то другой? Нет, скорее всего, она все же написала сама. Или ее убийца — очень ловкий мошенник, умеющий подделать любой почерк. Кое-кто прекрасно помнил руку Маделин, и я собрался навестить эту особу — миссис Синклер Беллинг, живущую на Дорсет-сквер.

Я заранее предупредил ее о своем визите, понимая, что она не примет меня в присутствии своих друзей из высшего общества. Меня проводили в малую гостиную, и хозяйка дома представила мне своего сына:

— Это мой сын, Джеймс. Моего супруга, Синклера Беллинга, сейчас нет дома. Он уехал в Южную Америку и до следующего месяца не вернется. В основном он занимается банковским делом, но является и пайщиком Мидлендской железнодорожной компании, которая строит новый вокзал… В его отсутствие роль главы семьи исполняет Джеймс.

Возможно, ее сынок и исполнял роль главы семьи, но внешне показался мне капризным юнцом. На вид ему можно было дать лет двадцать с небольшим. Долговязый, нескладный, он носил очки и то и дело приглаживал жидкие прямые волосы. Джеймс мрачно воззрился на меня, кусая нижнюю губу.

— Что вы хотите узнать? — сухо осведомилась его мамаша. — Наверное, желаете расспросить меня о той несчастной девице Хексем. Но я не знала ее лично. Мне о ней написала приятельница, а я, положившись на ее слова, порекомендовала ее моей подруге миссис Парри. Жалею, что сделала это! Но кто мог знать, что все так обернется?

— Да, мадам, совершенно с вами согласен. После того как ваша приятельница из Дарема рассказала вам о мисс Хексем, вы, насколько я понимаю, вступили с ней в переписку?

— С Хексем? Да, я действительно получила от нее одно-два письма. Я попросила ее написать, где она раньше работала, и переслать мне рекомендательные письма, если они у нее есть. Она прислала письмо от вдовы епископа, чьей компаньонкой она была раньше. Прежняя хозяйка ее очень хвалила. Я понадеялась, что у вдовы епископа хватает здравого смысла и жизненного опыта, и приняла письмо за чистую монету. Сама Маделин, впрочем, тоже производила неплохое впечатление. Сообщила все требуемые подробности о себе. Инспектор, у меня не было оснований, абсолютно никаких оснований, полагать, что она — не та достойная доверия и надежная особа, за какую себя выдает!

— Мадам, вы сохранили ее письма?

— Конечно нет! — обиженно ответила миссис Беллинг. — Не помню, что я с ними сделала… Может быть, я их все передала моей милой подруге миссис Парри, а может, сожгла.

Миссис Парри тоже упоминала о переписке между миссис Беллинг и некоей ее приятельницей из Дарема, но не заикнулась о том, что те письма оказались у нее.

— Вы видели письмо, которое Маделин Хексем прислала миссис Парри? Письмо, которое пришло уже после ее загадочного бегства из дома? — спросил я.

Миссис Беллинг побагровела от ярости:

— Да, видела! Мне показала его Джулия Парри. Она была очень расстроена, и не без оснований! Девица написала, что сбежала с мужчиной! Правда, имени своего соблазнителя она нам не сообщила… Представьте, как жестоко она обманула и свою добрую хозяйку, и меня. Сбежать с мужчиной! Подумать только… Какая девица способна на такое? Будь он порядочным, почему не пришел в дом к миссис Парри, чтобы та могла составить мнение о нем? Почему он не объяснился и не попросил у миссис Парри разрешения навещать ее компаньонку? Совершенно неслыханное дело! Доктор Тиббет, насколько я помню, считает, что намерения того мужчины не могли быть честными. Я склонна с ним согласиться. Ну а Хексем, дуреха, видимо, поверила, что он женится на ней. Но даже ее наивность не извиняет ее за то, что она сделала. Не такого поведения ждешь от девицы, которая служила компаньонкой у вдовы епископа!

Закончив свою обличительную тираду, миссис Беллинг погрузилась в мрачное молчание. Я отважился вывести ее из этого состояния:

— Почерк в письме, которое показывала вам миссис Парри, в том, где мисс Хексем сообщила о своем бегстве, показался вам тем же самым, что был в письмах, которые получали от мисс Хексем вы?

— Да! — сухо ответила миссис Беллинг. — Если бы он был другим, я бы сразу заметила.

Я поверил ей и продолжал:

— Не вспомните ли, что именно Маделин Хексем писала вам о себе? В каких условиях она жила раньше?

Миссис Беллинг взмахнула тонкой белой рукой, на которой я заметил кольцо с изумрудом поразительной красоты и, несомненно, поразительной же цены. Может быть, камень куплен в Южной Америке? В голове у меня мелькнула недобрая мысль: у нее он пропадает зря. Миссис Беллинг трудно назвать красивой или обаятельной женщиной… Зато она была одета по последней моде и затянута в корсет.

— Она была дочерью младшего приходского священника. Наверное, поэтому ее и взяла к себе вдова епископа. Знаете, — брюзгливо продолжала миссис Беллинг, — не такого поведения ждешь от дочери священника! Уж если духовное лицо не сумело воспитать свою дочь так, чтобы та служила образцом для других, чего же ждать от представителей низших классов, которым духовенство должно служить нравственным примером…

— Что с ее родителями? — осведомился я.

— Ах, оба умерли, как и все ее братья и сестры. Она была одной из пятерых детей, но только она дожила до совершеннолетия. Как ни печально, подобное встречается нередко. У них не было денег. Маделин была предоставлена сама себе, и мы теперь знаем, чем все закончилось!

— Знаем ли, мадам? — спросил я.

— Она искала себе мужа, — сухо парировала миссис Беллинг. — Хотя не смогла себя зарекомендовать должным образом!

— Мне она показалась славной девушкой, — неожиданно заметил Джеймс. До сих пор он молчал, и я почти забыл о его присутствии, как, подозреваю, и его матушка.

Она резко повернула к нему голову и осведомилась:

— Джеймс, что тебе может быть о ней известно? Ты ведь ее не знал!

Он покраснел и ответил:

— Ну да, мама, но я ее видел.

— Когда и где?

Я собирался сам задать ему те же вопросы, но мрачная родительница меня опередила, чему я даже обрадовался. Лучше, если вопросы будут исходить от нее.

— Меня брали четвертым в вист, когда вы играли с миссис Парри. Если вспомнишь, несколько раз в игре участвовала и Маделин. Иногда она приходила к нам в гости вместе с миссис Парри. А один раз я сопровождал тебя в дом миссис Парри, и там была Маделин.

— Фу! — с отвращением воскликнула его мать. — Ну что можно понять из такого шапочного знакомства? — Она повернулась ко мне: — Мнение моего сына в данном деле значения не имеет.

— И тем не менее мне хочется его выслушать, — возразил я.

— Спасибо, — отрывисто и, как мне показалось, несколько иронически произнес Джеймс.

Видимо, его матушка также уловила в голосе сына язвительные нотки, потому что ровным тоном произнесла:

— Джеймс, ты ведь ни в чем не разбираешься, кроме своих несчастных окаменелостей. По другим поводам лучше своего мнения не высказывай.

— Каких окаменелостей, сэр? — Я повернулся к нему.

Бледное лицо Джеймса слегка порозовело, и он быстро наклонился вперед.

— Видите ли, я коллекционирую окаменелости и сейчас тружусь над книгой, которая, как мне кажется, станет ценным вкладом в дискуссии последних лет. Я побывал в нескольких весьма успешных экспедициях, и моя коллекция, по-моему, находится в числе самых обширных и лучших частных коллекций в стране! А вы, инспектор, интересуетесь окаменелостями?

— Я видел несколько интересных экземпляров в кусках сланца, которые находил на угольном месторождении, — ответил я.

— Тогда, может быть, вы…

Но договорить Джеймсу не дали.

— Джеймс, инспектор пришел сюда не для того, чтобы созерцать твои окаменелости! — рявкнула миссис Беллинг и повернулась ко мне: — У вас все, инспектор? Больше я ничего не могу вам сообщить, а Джеймс и вовсе не может ничего сказать!

— Да, мадам. Благодарю вас за то, что уделили мне время.

Хотя хозяйка не звонила, откуда-то материализовался дворецкий. Должно быть, подслушивал за дверью. Он напомнил мне дворецкого Парри, Симмса. Во всяком случае, выпроводил он меня так же быстро и ловко.


Вернувшись на работу, я нисколько не удивился, когда мне передали, что суперинтендент Данн с нетерпением ждет меня у себя в кабинете.

Как я и догадывался, мистер Флетчер успел побывать у моего начальника до меня.

— Долго ли вы собираетесь держать людей на стройке? — спросил Данн, как только я вошел к нему. — Флетчер мне все уши прожужжал. Кажется, он думает, что наше следствие — часть заговора, который призван сорвать ему график работ и нарушить планы Мидлендской железнодорожной компании.

— К концу дня надеюсь управиться… Но придется направить туда подкрепление. Нам не хватает людей. А если управляющие строительством не пойдут нам навстречу, следствие застопорится… Вот только внушить это Флетчеру мне не удалось.

Данн вздохнул и почесал гриву седых волос со стальным отливом. Утром, когда наш начальник приходит на службу, его шевелюра, даже если намокла под дождем, бывает уложена довольно аккуратно. Но к вечеру она превращается в настоящий стог сена.

— Так-так… Кто-то кусает за пятки мистера Флетчера, и он кусает за пятки нас! Как там говорится в пословице? На спине у больших блох сидят блохи помельче и кусают их?

— А у маленьких блох на спине сидят блохи еще мельче и так далее! — продолжил я.

— Верно подмечено — и как будто про нас, полицейских! — проворчал Данн. — Что ж, приступим. Кто у вас главный подозреваемый?

— Сэр, пока у меня нет подозреваемых. Есть один или два джентльмена, которых неплохо было бы допросить — если погибшая девушка в самом деле сбежала с любовником. Один из них, Фрэнк Картертон, жил с покойницей под одной крышей. Мистер Картертон служит в министерстве иностранных дел и, по-моему, почти наверняка станет наследником своей богатой тетушки, миссис Джулии Парри, которая взяла Маделин на службу. Едва ли миссис Парри одобрила бы женитьбу племянника на нищей компаньонке. Вряд ли такой брак считался бы выгодным и способствовал продвижению мистера Картертона по службе. Если он по глупости внушил девушке иные мысли, он наверняка попал в переплет.

— Картертон, хм… — пробормотал Данн. — А кто второй?

— Есть еще мистер Джеймс Беллинг, чья матушка отрекомендовала Маделин Хексем миссис Парри. Миссис Беллинг не знала девушку лично, но ей ее порекомендовала третья сторона, некая знакомая из Дарема. Мистер Беллинг несколько раз видел мисс Хексем. Похоже, молодой человек находится под сильным влиянием матери. Больше всего на свете он интересуется окаменелостями, пишет о них книгу и любит путешествовать, собирая новые экспонаты для своей коллекции. Я хочу разузнать, не бывал ли он во время своих странствий на севере. Судя по всему, других занятий у него нет. Не сомневаюсь, что он живет на попечении матери. Миссис Беллинг — настоящее чудовище. Она точно не одобрила бы связи сыночка с мисс Хексем и превратила бы его жизнь в ад, если бы заподозрила, что он проявляет интерес к этой девушке.

— Ха! — мрачно воскликнул Данн, проводя короткими пальцами по своим волосам, которые встали дыбом, как малярная кисть.

— Кроме того, меня беспокоят письма, написанные мисс Хексем из Дарема еще до того, как она приехала в Лондон. Интересно выяснить, где они находятся. Возможно, их уничтожили. Миссис Беллинг считает, что могла отдать их миссис Парри, но миссис Парри ни словом не заикнулась о них при мне, хотя и знала об их существовании. По-моему, миссис Беллинг нарочно высказала такое предположение, чтобы покончить с моими расспросами. Возможно, они пылятся в ящике стола где-нибудь в доме Беллингов. Или, если миссис Беллинг в самом деле отдала их миссис Парри, они, забытые, быть может, валяются где-то в доме миссис Парри.

Данн откинулся на спинку стула и устремил на меня пронзительный взгляд:

— Значит, если злоумышленник захотел подделать почерк мисс Хексем, он мог без труда отыскать ее письма в любом из двух домов и взять их за образец?

— Совершенно верно, сэр. Очень жаль, что миссис Парри не сохранила письмо, присланное мисс Хексем после ее предполагаемого бегства. Оставленную ею одежду миссис Парри отдала прислуге. О мисс Хексем больше не упоминалось, и очень жаль — с нашей точки зрения.

— У вас есть что-нибудь еще?

Я замялся:

— Да, сэр, но это в некотором роде личное дело, о котором я считаю своим долгом вам рассказать. Сейчас в компаньонках у миссис Парри служит мисс Элизабет Мартин. Ее отец, покойный доктор Мартин, был моим великодушным покровителем. Он оплатил мое обучение и регулярно давал моей матери небольшие суммы денег, пока я не работал.

Данн сдвинул кустистые брови.

— Мисс Мартин имеет какое-то отношение к случившемуся?

— Едва ли, сэр… Нет, по-моему, нет. В Лондон она приехала только во вторник, то есть в тот день, когда нашли тело. Ни миссис Парри, ни ее племянника она ранее лично не знала. Миссис Парри предложила ей место компаньонки, потому что покойный мистер Парри был ее крестным отцом.

— Она как-то мешает вам вести следствие? — осведомился Данн.

— Нет, сэр, хотя, признаюсь, мне не нравится, что мисс Мартин живет в том доме.

— Не позволяйте чувствам влиять на вас, хотя вы достаточно благоразумны и не допустите ничего подобного. Что ж, продолжайте в том же духе. Главное сейчас — найти преступника, а от железнодорожной компании я вас избавлю. Пусть кусают меня! — Он в последний раз провел короткими пальцами по своим волосам, и без того стоящим торчком. — Но учтите, если от меня они ничего не добьются, они обратятся к моему начальству. У нас с вами не так много времени на то, чтобы раскрыть это преступление.

— И еще кое-что, сэр, — вспомнил я, — как раз в связи с железнодорожной компанией. Похоже, мистер Синклер Беллинг, отец Джеймса Беллинга, — банкир, который финансирует железные дороги. В настоящее время он находится в Южной Америке, где разведывает возможность построить сеть железных дорог. Интересно было бы узнать, не является ли мистер Синклер Беллинг случайно акционером Мидлендской железнодорожной компании. Возможно, между двумя событиями нет никакой связи, и все же неплохо будет выяснить, чьи интересы замешаны в деле.

Данн некоторое время пристально смотрел на меня, а потом записал имя Синклера Беллинга на листе бумаги.

— Я наведу о нем справки. — Он постучал карандашом по столешнице и продолжал: — Дело все больше осложняется. Как в детской игре в «веревочку». У многих появляются мотивы… — Неожиданно он посмотрел мне в глаза. — Конечно, если предположить, что убийца — мужчина. Говорите, жертва была хрупкого сложения?

— Да, сэр. Кроме того, Кармайкл заметил, что накануне смерти жертва голодала, хотя в обычное время питалась нормально. Судя по всему, она не получала достаточно пищи лишь в последние два месяца жизни.

— Значит, с ней легко могла бы справиться и женщина?

— Без всякого труда, сэр. Но для того чтобы перетащить тело в сносимый дом, женщине понадобился бы сообщник.

— Будь все проклято! — негромко произнес Данн. — Кажется, мисс Хексем помешала очень многим! Ее мог убить кто угодно!

Глава 10

Элизабет Мартин

Утром в пятницу — еще не было восьми — в мою дверь громко постучали. Потом дверь толкнули, не дожидаясь ответа. Я увидела Бесси. Девочка тащила тяжелый кувшин с горячей водой, сопя от напряжения. Возможно, она просто устала, но мне показалось, что она чем-то сильно расстроена. Я вежливо поздоровалась с ней; она что-то буркнула в ответ, не глядя на меня.

Когда я встала с постели и набросила на плечи платок, Бесси сняла с умывальника фаянсовый таз и поставила его на ковер. Я наблюдала, как она переливает горячую воду из кувшина в таз, стараясь не пролить ни капли.

— Оставь все как есть, Бесси, — сказала я, когда она перелила воду и собралась поставить полный таз на умывальник. — Я сама.

— Тогда ладно, мисс. — Она схватила пустой кувшин и побежала к двери, словно жучок, потревоженный после того, как перевернули камень, и ищущий себе другое убежище.

— Бесси! — окликнула ее я.

Девочка уже открыла дверь, но не могла притвориться, будто не слышит меня. Она нехотя вернулась и остановилась на пороге:

— Чего вам, мисс?

— Что случилось вчера, когда сержант и констебль приходили допрашивать слуг? Ты не знаешь, узнали ли они что-то важное?

— Нет, — ответила Бесси. — Мне никто ничего не говорит. И вообще, мистер Симмс не разрешает нам сплетничать. — Последнюю фразу она произнесла с видом оскорбленной добродетели и бросила на меня многозначительный взгляд.

— Бесси, мистер Симмс не запрещал тебе говорить со мной. Как не запрещал и рассказывать что-то полицейским, ведь то, что ты видела или слышала, может помочь следствию.

Бесси снова многозначительно посмотрела на меня, явно давая понять, что знает Симмса лучше, чем я. Но мне хотелось внушить ей: какой бы властью ни обладал над ней дворецкий, надо мной у него власти нет.

— Бесси, кто-нибудь из полицейских беседовал с тобой? — ласково спросила я.

Бесси переложила пустой кувшин из одной руки в другую и вдруг замялась. Как я и догадалась, она была обижена до глубины души. После моих слов обида вырвалась на поверхность и получила словесное выражение.

— Ко мне пришли к последней… Понимаете, я ведь никто, все они так считают! Всех остальных допрашивали, как полагается, и записывали их слова. А потом констебль, такой здоровяк, он еще все время потел в своей синей форме, ухмыльнулся и говорит мне: «Ну а ты, мелюзга, можешь что-нибудь нам рассказать?» — Бесси нахмурилась, и чепец сполз ей на лоб. — А я ему: «Нет, мол, а вы не имеете никакого права надо мной издеваться. Я, между прочим, такая же, как и все, и обращаться ко мне надо вежливо». Он, как услышал, чуть не лопнул со смеху. Даже сержант потом отругал его и прогнал… А миссис Симмс устроила мне взбучку. Как я посмела нахальничать перед стражем порядка? А ведь это не я нахальничала, а он!

— Бесси, может быть, он не хотел тебя обидеть, а, наоборот, хотел подружиться с тобой? И заговорил с тобой весело, чтобы ты не испугалась, — предположила я.

— Не-а, — фыркнула Бесси. — Он издевался надо мной. Смеялся, а сам исподтишка строил глазки Уилкинс, когда сержант не видел, только ничего у него не вышло. Уилкинс встречается с лакеем из шестнадцатого номера. Ему, может, повезло бы больше, попытай он счастья с Эллис. Но она не такая хорошенькая, как Уилкинс… Мисс, если я сейчас не вернусь, мне опять влетит от миссис Симмс!

С этими словами девочка убежала. Я подумала, что внизу существует целый мир, в истинно дарвиновском смысле слова. Внизу эволюция, если можно так выразиться, пошла иным путем, нежели наверху. Если бы великий натуралист взял на себя труд изучить мир слуг, возможно, он обнаружил бы в нем не меньше любопытного, чем на Огненной Земле. Бесси, несмотря на юный возраст, отлично научилась ориентироваться в окружающем ее мире. Благодаря развитому чутью она подмечала, что движет взрослыми. Наверное, полицейским стоило побеседовать сначала с ней. Когда же один из них все же подошел к ней, он совершил ошибку, задев ее достоинство. Что бы ни знала Бесси — а я не сомневалась, что ей что-то известно, — она теперь из принципа будет держать язык за зубами.

— Или, — негромко заметила я, обращаясь к самой себе, — не из принципа, а потому, что боится наказания.

Вниз я спустилась чуть позже, чем в предыдущие дни; Фрэнк уже ушел из дому, чему я обрадовалась. Воспоминание о нашей встрече в библиотеке наполняло меня смешанными чувствами. Ему не следовало сидеть и смотреть, как я сплю! Когда я проснулась, находилась в невыгодном положении; он захватил меня врасплох, и я отвечала ему наобум. С другой стороны, я оценила щекотливость ситуации, в которой он очутился в связи с исчезновением Маделин и постигшей ее участью. Фрэнк, по его словам, наверное, в самом деле числится первым подозреваемым в списке инспектора Росса — если только Росс ведет такой список.

В голову мне пришла одна мысль. Но чтобы все получилось, необходимо было вначале завоевать доверие Симмса. Хотя предстоящая задача отнюдь не внушала мне радости, я понимала: дворецкий — персона, с которой следует считаться. Для того чтобы осуществить задуманное, мне нужно было заручиться одобрением дворецкого.

— Отрезать вам окорока, мисс? — предложил Симмс, ставя на стол кофейник.

— Знаете, Симмс, — ответила я, — ужасно не хочется никого затруднять, но мистер Картертон уверяет, что миссис Симмс умеет готовить божественные омлеты. Как по-вашему, найдется у нее время пожарить омлет для меня?

Симмс задумался.

— Да, мисс, наверное, найдется. Сейчас спрошу.

Спустя какое-то время мне подали омлет. Фрэнк оказался прав: омлет был превосходным. Когда Симмс вернулся, чтобы забрать тарелку, я искренне сказала:

— Прошу вас, поблагодарите миссис Симмс! Никогда не ела ничего вкуснее.

— Что вы, мисс Мартин, какие пустяки, — отозвался явно польщенный дворецкий.

— Надеюсь, вчера у вас было не слишком много хлопот с полицейскими, — продолжала я. — Вот миссис Симмс, наверное, пришлось тяжело.

— Миссис Симмс прекрасно с ними справилась, — ответил Симмс. — Миссис Симмс прекрасно справляется со всем. По-моему, в домашнем хозяйстве не бывает такого дела, которое ускользнуло бы от внимания миссис Симмс. Она замечает все!

— В самом деле я тоже так думаю. Она, несомненно, прекрасная повариха, а в доме все работает как часы.

Я приказала себе быть осторожной и не переусердствовать с похвалами. С другой стороны… едва ли слуги когда-либо слышали слова благодарности от Фрэнка или от миссис Парри. Словом, дождь, который попадает на пересохшую землю, быстро впитывается.

— Спасибо, мисс! — ответил Симмс. Мне показалось, что он едва не улыбнулся.

— Мне очень неловко еще больше затруднять миссис Симмс, — продолжала я. — Но, как вам известно, в Лондоне я совсем недавно. После приезда у меня было столько дел, что совершенно не было времени обследовать окрестности. Я собираюсь наверстать упущенное сегодня, но, откровенно говоря, мне страшновато — как бы не заблудиться. Вот я и подумала… не может ли миссис Симмс на пару часов отпустить со мной Бесси? Девочка наверняка знает все здешние улицы и переулки; если я возьму ее с собой, то не буду бояться, что попаду в плохой район. Сначала я думала попросить миссис Симмс отпустить со мной Уилкинс или Эллис, но потом передумала. Моя просьба может их рассорить. Нехорошо, если одну служанку отпустят на все утро, а другой придется работать и за нее, и за себя. А вы как думаете?

Симмс бросил на меня проницательный взгляд. Он оценил мой довод насчет служанок и поджал губы. Я ждала. Решение должно было исходить от него; я не имела права ничего требовать.

— Я переговорю с миссис Симмс, — сказал он наконец, к большому моему облегчению.

Позже дворецкий вернулся и сообщил, что Бесси будет готова пойти со мной в половине одиннадцатого; он пришлет ее в малую гостиную.


Бесси пришла точно, когда позолоченные часы на каминной полке пробили половину одиннадцатого. Перед выходом в город она умылась, причесалась и надела чистое платье без обычного передника. Ее ботинки были начищены. Вместо слишком большого для нее чепца она нахлобучила на голову шляпку, бывшую в моде много лет назад, с широкими полями, закрывающими лицо, и оборкой на затылке. В наши дни носят маленькие шляпки, которым полагается сидеть на макушке.

— Куда же мы пойдем, мисс? — спросила она.

— На разведку, — ответила я. — Для меня здесь все в новинку. До прошлого вторника, когда я сюда приехала, я ни разу не бывала в Лондоне.

— Неужели ни разу? — ошеломленно переспросила девочка.

Когда мы вышли на Дорсет-сквер, Бесси без труда взяла на себя роль гида.

— Мистер Симмс говорит, что раньше здесь была крикетная площадка, но ее перенесли, когда понастроили особняков, а свободное место, какое осталось, превратили в красивый маленький скверик. Иногда вечером по воскресеньям я прихожу сюда и сижу, смотрю на людей. Няни часто выходят сюда гулять с малышами. Забавно смотреть, как они ковыляют в своих платьицах.

Она показала на дом с внушительным фасадом на другой стороне площади, напротив дома миссис Парри.

— Там живет миссис Беллинг. Она часто приходит к хозяйке в гости.

Ее слова удивили меня. Хотя я и знала, что миссис Беллинг живет неподалеку, оказалось, что две подруги обитают практически напротив, через площадь. Я с интересом осмотрела ее дом. Вдруг парадная дверь открылась, и с крыльца сошел молодой человек. Он был долговязый, худой, светловолосый; из-под цилиндра выбивались жидкие прямые пряди. Он извлек из кармана золотые часы, глянул на циферблат и быстро зашагал в сторону Марилебон-роуд. Мне стало любопытно, куда он направляется, но вскоре я решила: поскольку мы идем ему навстречу, а он стремительно приближается к нам, есть вероятность, что наши пути пересекутся.

— Сынок ее, — негромко заметила Бесси.

— Тот джентльмен — сын миссис Беллинг?

— Да, мисс, но я не знаю, как его зовут. Иногда он приходит к нам вместе со своей матушкой. Они играют в карты. Наша хозяйка любит играть.

Я невольно задумалась, знает ли миссис Парри о Бесси столько, сколько знает судомойка о тех, кто приходит в гости к хозяйке. Едва ли! Я успела повидать миссис Беллинг, выслушать ее продолжительный рассказ о выдающихся способностях и достижениях своих детей и хотя бы знала, как зовут ее старшего сына.

Мы дошли до того места, где, как я ожидала, наши с мистером Джеймсом Беллингом пути пересеклись. Из предосторожности все мы остановились. Он снял цилиндр и вежливо поклонился.

— Надеюсь, мисс, вы меня извините, — сказал он, обращаясь ко мне: — Но насколько я понимаю, вы вышли из дома миссис Парри, да и девчушку эту я там видел. Поэтому осмелюсь представиться. Я — Джеймс Беллинг. Ну а вы, наверное, мисс Мартин? Мама рассказывала мне о вас.

При ближайшем рассмотрении внешность у него оказалась привлекательной, но невыразительной. На лошадином лице выделялся довольно острый нос; очень светлые голубые глаза постоянно моргали, как будто у него была близорукость. Я подумала: наверное, обычно он носит очки, но, когда выходит на улицу, снимает их.

Интересно, что именно его мать говорила обо мне? Скорее всего, ничего хорошего.

— Да, я мисс Мартин, — ответила я. — Приехала заменить бедную мисс Хексем.

Бледное лицо Джеймса Беллинга немного порозовело.

— Ах да, мисс Хексем… Я с прискорбием услышал печальную весть.

По крайней мере, его реакция оказалась более человечной, нежели у его матери.

— Да, весть и вправду печальная, — согласилась я. — Конечно, я не была с ней знакома, но не смею, как некоторые, осуждать ее. Должно быть, она много страдала.

— В самом деле, — согласился мой собеседник, заметно волнуясь. — Да, наверное. То есть… ну да, должно быть, она много страдала. Я знал ее лишь поверхностно, но должен сказать, что она производила впечатление весьма порядочной молодой женщины… как и вы.

— Спасибо, — ответила я, пожалуй, несколько суховато.

Розовые пятна на его щеках стали багровыми.

— Простите, простите меня! Я неудачно выразился! Не очень-то я умею подбирать нужные слова, разговаривая с дамами… — Он взмахнул рукой, в которой держал свой цилиндр.

— Что вы, мистер Беллинг! — запротестовала я, сразу раскаявшись в том, что решила немного подразнить его. — Я вовсе не обиделась. Рада слышать, что вы хорошо отзываетесь о моей предшественнице. Уверена, вы разделяете мои надежды, что полиция скоро найдет ее убийцу.

— Ах да, полиция! — воскликнул Джеймс Беллинг. — Я… то есть мы с мамой поняли со слов миссис Парри, что следствие ведет инспектор по фамилии Росс. Миссис Парри считает, что инспектор выглядит довольно молодо для своего звания. Матушку его внешность также удивила. — Здесь Джеймс позволил себе едва заметно улыбнуться. — Мама очень верит в преимущества жизненного опыта.

— В самом деле? — спросила я. — Я видела инспектора Росса. Не сомневаюсь, он очень трудолюбив и усерден; и пусть он еще молод, в голове у него скорее появятся свежие мысли. Во всяком случае, он горит желанием как можно скорее раскрыть это дело.

— Как я… то есть как мы с мамой поняли со слов миссис Парри, инспектор Росс во время беседы с нею записывал ее слова. Видимо, миссис Парри очень удивилась, когда увидела, что он записывает все, что она говорит… Ей показалось, будто она выступает в суде и дает показания под присягой. Миссис Парри придерживается того мнения, что он поступил не по-джентльменски. Даме должно быть позволено изменять свои слова.

— По-моему, записи призваны скорее помочь самому инспектору — вдруг он что-нибудь забудет? — возразила я.

— Да, да… — Джеймс Беллинг рассеянно обвел рукой окружающие нас дома, как будто они тоже могли что-то добавить. Так как никто ничего не добавил, воцарилось неловкое молчание; мой собеседник как будто пытался придумать, что бы еще сказать, но ему это не удалось. — Может быть, мы с вами еще встретимся, мисс Мартин! — выпалил он вдруг и после еще одного полупоклона водрузил на голову цилиндр и поспешил прочь.

— Какой славный джентльмен, — одобрительно заметила Бесси, — запомнил, кто я такая. Меня ведь почти никто не замечает!

В самом деле, славный джентльмен… Кроме того, его Маделин вполне могла часто встречать на площади, как только что встретила я — случайно или умышленно.

Любопытно… Оказывается, миссис Парри осталась недовольна тем, что инспектор Росс записывал ее слова. Я-то понимала, почему он так поступает, но если он часто записывает ответы своих собеседников, то наверняка понимает, что люди не испытывают горячего желания с ним откровенничать.

Мы прошли еще немного.

— Скажи, — осторожно начала я, — мисс Хексем часто выходила по утрам на прогулки?

— Ну да, наверное, — ответила Бесси. — Несколько раз я видела из окна кухни, как она проходила мимо.

— Ты, случайно, не видела ее в тот день, когда она пропала? Я имею в виду — не видела ли ты, как она проходила мимо окна кухни.

— Нет! — ответила Бесси — пожалуй, слишком быстро и слишком решительно. Кроме того, я расслышала в ее голосе и явное облегчение. Я поняла, что неверно сформулировала вопрос. Задай я его по-иному, возможно, получила бы совсем другой ответ.

Бесси что-то видела. Я не думала, что она нарочно говорит неправду, вот откуда облегчение в ее голосе: ей не пришлось лгать. В тот роковой день она действительно не видела, как Маделин проходила мимо окна кухни. Тогда где же и при каких обстоятельствах Бесси видела ее? Сама Бесси по утрам не покидала полуподвала; разве что выбегала за молоком или, возможно, миссис Симмс посылала ее с другим поручением. Когда же еще могла Бесси видеть Маделин Хексем? Только ранним утром, когда приносила ей в комнату горячую воду!

— Что с вами, мисс? — спросила Бесси.

Я резко остановилась, потому что в голову мне вдруг пришла одна мысль. Услышав ее вопрос, я поспешно зашагала дальше.

— Ничего, Бесси. Я ударилась ногой обо что-то твердое.

— Вы осторожнее, — посоветовала Бесси. — На этих камнях недолго и ногу свернуть.

Я что-то буркнула в знак согласия, а сама пыталась придумать, как заговорить на интересующую меня тему. На помощь пришла няня с младенцем — одна из тех, о ком чуть раньше рассказывала Бесси. Хорошо одетая девушка в накрахмаленном чепце с кружевными лентами толкала плетеную коляску, в которой лежал младенец.

— Какой славный малыш! — сказала я Бесси, когда няня проследовала дальше со своим питомцем.

— Я бы и сама хотела стать няней, — доверительно сообщила Бесси. — В приюте я обычно присматривала за малышами. Кормила их кашей, мыла, вытирала. Мне нравилось. Ух, как же я всегда ревела, когда кто-нибудь из них умирал!

Несмотря на философский тон, мне показалось, что любовь Бесси к малышам вполне неподдельна.

— Бесси, а многие в вашем приюте умирали?

Моя спутница ссутулила узкие плечики.

— А как же иначе-то? Если один что подцепит, хворь тут же перекидывается на всех остальных. Хотя, если младенчик хворый, его в наш приют не брали — боялись заражения. Некоторые из них были такие же маленькие, как я, когда попала туда. Такие выживали редко. Чаще всего в наш приют попадают брошенные дети. Мать не может их прокормить, потому что или не замужем, или у нее уже есть другие дети, а на новых не хватает… Ну, они и подбрасывают младенцев, вот как моя мать. Моя-то оставила меня в церкви. Значит, хоть как-то обо мне побеспокоилась. Отнесла в тепло и чтобы над головой не капало… А еще она знала, что в церкви меня обязательно найдут. Мне говорили, что я лежала в вязаном пальтишке и была завернута в одеяльце. И записку она к одеялу пришпилила; просила, чтобы обо мне позаботились, не сдавали в работный дом. Вот священник и отнес меня в приют при церкви. А некоторых бросают прямо на улице! Или приносят на крыльцо самого приюта. Иногда младенчики совсем крошечные, прямо новорожденные, их еще обмыть толком не обмыли, а у некоторых на животе болтается пуповина. Церковный приют от таких отказывается и передает на попечение прихода. В приходе отдают их кормилице, если они еще не отняты от груди, а уж дальше — как повезет. Некоторым везет, за ними хорошо присматривают, а некоторым нет. Когда меня нашли в церкви, мне было месяца четыре. Значит, моя мать не хотела меня бросать, просто не справилась.

Услышав горькие слова девочки, я поняла, что Бесси, получившая суровую закалку, скорее всего, прекрасно осведомлена о так называемой правде жизни. Я невольно задумалась о ее несчастной матери. Она была грамотной — оставила записку, в которой просила, чтобы о ее малышке позаботились. Кроме того, мать прекрасно знала о том, что у прихода денег на воспитание младенцев недостаточно, поэтому и попросила, чтобы ее дитя не отдавали в работный дом. Может быть, она происходила из так называемой хорошей семьи, но ее обманули? А может быть, она жила в услужении, и ее соблазнили. Если так, наверное, первые четыре месяца жизни своей дочки она кому-то платила за присмотр, но, видимо, ее скудных средств не хватило.

— Бесси, — осторожно заговорила я, — ты ведь часто приносила в комнату мисс Хексем горячую воду для умывания… Не замечала ли ты, что по утрам ей нехорошо?

Ответа не последовало. Я покосилась на мою спутницу. Бесси смотрела вниз, на булыжники; лицо ее было скрыто под шляпкой.

— Ее тошнило или не тошнило? Я спрашиваю тебя не затем, чтобы потом все рассказать миссис Парри. Просто я хочу выяснить, что же случилось с мисс Хексем. Но первым делом необходимо понять, при каких обстоятельствах она ушла из дома.

— Иногда, — прошептала Бесси так тихо, что я с трудом расслышала.

— Иногда ее тошнило?

— Да, мисс. Я помогала ей прибраться. Мне удавалось все сделать тихо и быстро. Ни миссис Симмс, ни Уилкинс, ни Эллис ничего не узнали.

— Должно быть, ты любила мисс Хексем, раз помогала ей и не выдала ее тайну?

Бесси внезапно оживилась.

— Ну да, любила! — ответила она. — Мисс Хексем была славная. Когда она собралась уйти из дома, я решила, что она собирается замуж. Уж как я расстроилась, когда узнала, что она умерла!

— С чего ты взяла, что мисс Хексем собиралась замуж? — спросила я.

Бесси снова что-то буркнула себе под нос, и я разобрала лишь:

— Не могу!

— Почему, Бесси? Ты ведь ничем ей не навредишь. Она умерла. Все наоборот. Если ты не поможешь поймать ее убийцу, ты тем самым предашь ее память.

Бесси посмотрела на меня исподлобья; на ее личике появилось мстительное выражение.

— Надеюсь, его схватят и повесят! — Она обхватила руками свою тощую шейку и изобразила, как дергается голова приговоренного. Потом голова ее закатилась набок, и она весьма точно изобразила повешенного. Шляпка съехала на затылок; теперь она держалась только за счет завязок.

— Так вот, — подбодрила ее я, — если ты хочешь, чтобы свершилось правосудие, расскажи, что тебе известно про тот день, когда мисс Хексем ушла из дома!

Мне показалось, что Бесси хочется со мной поделиться, но ее по-прежнему что-то беспокоит. Она поправила шляпку и ничего не сказала.

Я продолжала:

— Бесси, мой отец был врачом, и мы жили в маленьком городке. Мне кажется, я догадываюсь, что произошло. Мисс Хексем ждала ребенка, да?

— Скоро все стало бы заметно, — отрывисто ответила Бесси. — Ей приходилось расставлять платья в талии, и лицо сделалось таким… одутловатым. Бывало, войду я к ней в комнату — теперь там ваша комната, мисс, — а она стоит, опустив голову в таз, и ее выворачивает наизнанку, пока нечем уж становится тошнить. Тогда она часто плакала. Я очень жалела ее! Старалась ей помочь, убирала за ней, как я вам и сказала. И все-таки даже я понимала: скоро ей придется во всем признаться миссис Парри. Да и другие тоже все бы узнали. Уилкинс и Эллис ужасные сплетницы и обожают совать нос в чужие дела. А уж мимо миссис Симмс вообще ничего не проходит!

Мы с Бесси немного прошли молча. Я ничего не говорила, боясь помешать Бесси. Девочка, видимо, не любила, когда ее перебивали.

— Я боялась, что она наделает глупостей, — очень тихо продолжала девочка, косясь на меня из-под своей широкополой шляпки. — Ну, раз вы дочка доктора и все такое, вы, наверное, понимаете, о чем я.

— Да, наверное, понимаю, — ответила я.

Многие девушки, попав в безвыходное положение, действительно часто делали глупости, а потом звали моего отца, который спасал им жизнь. Они пили всевозможные отвары, которые, но их мнению, стимулировали выкидыш. Как правило, никакие отвары не помогали. Некоторые обращались к так называемой бабке-знахарке, какой-нибудь старой карге, которая либо продавала несчастным сомнительные снадобья, либо делала гораздо, гораздо хуже. После вмешательства знахарок несчастные часто умирали от заражения или потери крови.

Бывало, что семья несчастной девушки отказывалась от нее, но случалось и по-другому. Иногда родственники весьма ловко скрывали правду. Многие дети в наших краях привыкали называть родную мать «сестрой» или «тетей» и не ведали о том, кем она на самом деле им приходится, пока не вырастали. Впрочем, часто они не узнавали правду и став взрослыми.

Мэри Ньюлинг рассказывала мне о таких случаях в нашем городке, когда я выросла и мы вместе чистили на кухне картошку. Она делилась со мной охотно, понимая, что я так же сохраню тайну, как мой отец по отношению к своим пациентам. Наверное, одновременно она и предостерегала меня на чужом дурном примере, а заодно напоминала, что у меня нет близкой родственницы — матери или старшей сестры, — которая поспешила бы ко мне на помощь.

— Ну и что такого, что ребенка приписывали себе замужняя сестра или бабушка, если его родная мать оказывалась слишком молодой? — спросила Мэри, когда я выказала ей свое изумление. — Все выглядело очень натурально. Бывает, и у женщин постарше рождаются поздние дети. Если в результате девушка не лишается возможности выйти замуж за хорошего молодого человека, в чем тут вред?

Потом Мэри замечала:

— По-моему, к такому безобразию привела мода на кринолины. Под широкими обручами не видно большого живота!

После рассказов экономки я невольно начала гадать, что творится за почтенными фасадами так называемых порядочных домов. Слова Мэри Ньюлинг весьма способствовали моему раннему развитию. Как и у меня, у Маделин не было ни матери, ни сестры, которые могли бы приписать ее ребенка себе и спасти ее честь. Естественно, Бесси, не по годам осведомленная обо всех тяготах жизни, боялась самого плохого.

— Значит, когда она в тот день ушла из дома, ты надеялась, что она собирается выйти замуж? — спросила я.

— Да, мисс! — Бесси энергично закивала. — По-моему, она и собиралась замуж — во всяком случае, она так думала! Она была счастлива. Я впервые за много недель увидела, как она улыбается. В то утро она поджидала меня. Я, как всегда, принесла ей воду. Мисс Хексем уже оделась к выходу и очень волновалась. «Бесси, — сказала она, — ты поможешь мне осуществить мой замысел?» Я обещала ей помочь. «Ну что ж, — говорит она, — пожалуйста, следи, когда по улице проедет пустой кеб, лучше всего четырехколесный. Они ездят медленно, потому что кебмены всегда ждут, что их остановит пассажир. Если увидишь такой экипаж, беги на улицу и останови его. Только попроси подождать за углом, объясни, что скоро выйдет дама, которая не хочет, чтобы ее заметили». Так я и сделала. Услышала, как по булыжникам грохочут колеса, выглянула в окошко и увидела точно такой экипаж, какой хотела мисс Хексем. Миссис Симмс тогда как раз была занята, отдавала распоряжения Уилкинс, а Эллис ушла наверх стелить постели. И мистера Симмса тоже не было — он ушел к виноторговцу. Я незаметно поднялась по черной лестнице и выбежала на улицу. Правда, когда я увидела кебмена, то чуть не передумала. — Бесси презрительно хмыкнула.

— Почему? — спросила я.

— Лицо у него было такое, что ночью увидишь — испугаешься, — ответила Бесси. — Такое словно на нем кто-то отплясывал джигу!

Тут я резко остановилась, и Бесси едва не упала. Я схватила ее за руку.

— Что с вами, мисс? — Она вопросительно посмотрела на меня.

— Нет-нет, ничего. Кажется, я знаю того кебмена. Что он сказал тебе, когда ты объяснила, что от него требуется?

— Я велела ему подождать за углом даму, как и просила мисс Хексем. А он и говорит: «Хо-хо! Вот, значит, как? Куда же прикажешь везти твою даму?» Я ответила, что дама сама ему скажет. А он мне: «Почем я знаю, что не попаду в неприятности?» А я ему: какие могут быть неприятности в том, что он возьмет пассажирку? А уж куда пассажирка поедет, — это ее дело. Кебмену, мол, только и надо, что довезти ее до места. Ну, я еще и добавила: мол, с такой-то внешностью у него самого наверняка неприятностей хватает! Понимаете, я так нарочно сказала, чтобы он понял, что я ни от кого дерзости не стерплю. А он ткнул в свою расквашенную физиономию и говорит: «Я ношу эти шрамы, как медаль. Я их честно заработал на боксерском ринге». — Бесси фыркнула. — Никогда не слыхала, чтобы на боксерском ринге можно было что-то заработать честно! Правда, болтать с ним мне было недосуг; я все боялась, что миссис Симмс выглянет и увидит меня. Я дождалась, пока он уехал за угол, как велела, а сама побежала к мисс Хексем. Она быстро надела шляпку и шаль, вышла на улицу и села в кеб. Больше я ее не видела.

Голос у девочки сорвался, и она шмыгнула носом. Я дала ей свой платок.

— Спасибо, мисс! — сказала она и высморкалась.

— Пошли! — отрывисто приказала я. — Мы должны спешить. Нельзя терять ни минуты!

— Куда мы? — спросила Бесси, еле поспевая за мной.

— На стоянку кебов у вокзала Кингс-Кросс! Кажется, нам сюда… Или, может, ты знаешь короткую дорогу? Похоже, я знаю того кебмена, о котором ты говорила! Мы должны найти его. Надеюсь, он рано или поздно вернется на стоянку и вспомнит мисс Хексем и то место, куда он ее отвез!

Бесси объявила, что знает более короткую дорогу. Попросив меня верить ей и не бояться, она забежала вперед и нырнула в лабиринт узких улочек, в котором я вскоре утратила всякую способность ориентироваться. Больше всего я боялась, что потеряю и свою проводницу. Здесь дома лепились один к другому; владельцы мелких лавчонок выкладывали свои товары прямо на улице и громко зазывали прохожих. Рулоны дешевых материй сменялись плетеными корзинами, зонтиками, кастрюлями, сковородками, мешками с рисом и тапиокой. Из мясных лавок воняло запекшейся кровью и тухлятиной; над кусками мяса вились тучи мух. В других лавках торговали животными, канарейками в маленьких клетках, учеными мышами. Щенки, едва открывшие глаза, спали, привалившись друг к другу; в мисках с мутной водой плавали золотые рыбки. Над соседней лавкой висела металлическая рука, с которой свисали три шара; то была лавка ростовщика, который прятался где-то внутри, в полумраке, словно паук в паутине. В некоторых местах не только покупали, но и продавали: старую одежду, украшения, книги и домашнюю утварь, такую жалкую и потрепанную, что оставалось только гадать, кто польстится на такой хлам.

— Беднякам новое не по карману! — заметила Бесси в ответ на мое невинное замечание.

По улицам туда-сюда, толкаясь, сновали люди самой разной внешности. Голоса гулко разносились по тесным закоулкам. Одни прохожие бойко тараторили на совершенно не знакомых мне наречиях; другие вроде бы говорили по-английски, но так искаженно, что могли с таким же успехом изъясняться на иностранном языке.

Вокруг нас вились дворняжки и тощие дети. То и дело приходилось обходить или перепрыгивать лужи сомнительного происхождения. Довольно часто мы проходили мимо трактиров, откуда несло пивом и табачным дымом; небритые мужчины и неряшливые женщины сидели, сгорбившись, на скамьях перед дверями; перед ними стояли кружки с пивом. Малыши ползали в грязи вместе с неизбежными здесь блохастыми собаками.

Я обрадовалась, когда мы покинули тесные переулки и зашагали по более широким улицам, хотя и здесь давка была не меньше, пусть даже прохожие и были лучше одеты. Как и в день приезда, меня ошеломили всеобщая суматоха и количество средств передвижения всех видов, которые, грохоча, катили мимо нас. Я поняла, что мы, скорее всего, находимся рядом со сносимым Агартауном, потому что чаще всего нас с грохотом обгоняли подводы, наполненные строительным мусором. Стало трудно дышать от кирпичной пыли.

Мы поравнялись с шарманщиком, оборванцем с грустной маленькой обезьянкой в красной курточке. Неожиданно Бесси остановилась и ткнула пальцем куда-то вперед:

— Смотрите-ка, мисс! Интересно, что здесь понадобилось нашему преподобному?

Видимо, обезьянку научили приставать к прохожим, которые замедляли шаг или останавливались. Она подскочила к нам, держа в лапках стаканчик, накрытый материей. Более печального выражения глаз я еще не встречала ни у одного зверька. Хотя внешность шарманщика мне не понравилась, а его фальшивое исполнение понравилось еще меньше, я не могла отказать обезьянке. Видимо, на то и рассчитывал владелец несчастного животного. Роясь в кармане в поисках мелкой монетки, я одновременно старалась понять, на кого указывает Бесси.

Я бросила монетку в стаканчик, и обезьянка тут же запрыгнула на шарманку. Шарманщик перестал играть, вынул пенни, сунул его в карман, а потом небрежно схватил обезьянку за курточку и снова швырнул на землю.

Меня так и подмывало посоветовать шарманщику, чтобы он мягче обращался со своей помощницей, хотя понимала, что он едва ли прислушался бы к моим словам. Но тут я заметила того, на кого указывала Бесси. Немного впереди нас из толпы выделялась статная фигура в черном сюртуке; из-под цилиндра выбивались серебристо-стальные волосы. Он передвигался в толпе без труда и очень уверенно — наверное, с таким видом евреи переходили Красное море. Толпа расступалась перед ним, а за его спиной снова смыкалась. Время от времени он пускал в ход свою трость, отгоняя с пути какого-нибудь мальчишку или собаку, но в остальном вид у него был такой, словно он вышагивает по совершенно пустой улице. Даже со спины его невозможно было не узнать.

— Да ведь это же доктор Тиббет! — воскликнула я.

Тут я заметила, что навстречу нам — и доктору Тиббету, идущему чуть впереди, — движутся две молодые женщины, разодетые весьма нарядно, пусть и излишне ярко. На ходу они оживленно переговаривались, напомнив мне пару длиннохвостых попугаев. Обеим на вид было не больше девятнадцати лет, и обе, хотя и внимательно слушали друг друга, вместе с тем не пропускали одиноких мужчин, чье внимание, несомненно, хотели к себе привлечь. Переговариваясь, они сблизили хорошенькие головки, но при этом обе зазывно улыбались случайным прохожим.

Несмотря на мое недолгое пребывание в столице, я успела заметить, что на лондонских улицах хватает женщин такого сорта. В кварталах победнее они были более неряшливы и вели себя нахальнее; здесь они пытались выглядеть прилично. Должно быть, доктор Тиббет их заметил. Они почти поравнялись с ним. Вдруг, к моему удивлению, все трое остановились и вступили в беседу. Так как я совсем недавно слышала, как гневно он обличает распущенность современной молодежи, мне стало любопытно, что он им говорит. Может быть, распекает их? Умоляет одуматься, исправиться? Но нет, улыбки на лице молодых женщин стали шире; они даже перестали притворяться, будто не пытаются познакомиться с указанным джентльменом. Видимо, они сговаривались о цене. Я взяла Бесси за плечо и подвела ее к двери соседней лавки; с порога мы могли наблюдать за переговорами, сами оставаясь невидимыми. Я не думала, что доктор Тиббет обрадуется, увидев нас здесь.

Вскоре стороны пришли к соглашению. Доктор Тиббет обернулся, поднял трость и подозвал подъезжающий экипаж.

Затем он подал руку одной из молодых женщин и помог ей сесть, предварительно переговорив с кебменом. Тот кивнул. Тиббет довольно бодро запрыгнул в экипаж следом за своей спутницей; кебмен хлестнул поводьями, и экипаж с двумя пассажирами, грохоча по мостовой, поехал нам навстречу.

— Вы только посмотрите! — не без восхищения произнесла стоящая за моей спиной Бесси. — Преподобный-то уезжает с уличной птичкой!

Кеб проехал мимо нас, и я мельком увидела в окошко, как уличная птичка, о которой говорила Бесси, наклонилась вперед и с нежностью ущипнула украшенную бакенбардом щеку своего спутника. Возможно, для нее это был естественный жест, но мне показалось, что она таким образом приветствует старого знакомого (и, возможно, регулярного клиента).

После того как экипаж скрылся из вида, я воскликнула, не сдержавшись:

— Жалкий старый ханжа!

— Все правильно, мисс, — кивнула Бесси. — Джентльмены всегда так поступают, верно?

После ее слов мне живо представилось, как Фрэнк Картертон провел первую ночь после моего приезда в Лондон. Он вышел из дому после того, как мы с его теткой легли спать, и бодро направился куда-то, помахивая тростью с серебряным набалдашником.

За нашей спиной снова заиграла шарманка; ее жестяные фальшивые звуки как будто высмеивали меня. Я отогнала непрошеный образ и звуки музыки, вспомнила, где я и с кем. Кроме того, лавочник заметил, что мы топчемся на пороге его лавки, и решительно направился к нам, собираясь показать нам свой товар.

— Бесси! — решительно сказала я. — Пожалуйста, никому не рассказывай, что сегодня видела доктора Тиббета! Ты меня понимаешь? Ничего не рассказывай ни в людской, ни своим подругам. Это очень важно!

— Ну да, — невозмутимо ответила Бесси. — Я ничего не скажу. Миссис Симмс считает преподобного прямо-таки святым. Если я хоть заикнусь о том, где его видела, она изобьет меня половником.

С нами поравнялась подруга той «уличной птички», которую увез с собой доктор Тиббет. Так как мы не представляли для нее интереса, она прошла мимо. Взглянув на нее более внимательно, я заметила, что, несмотря на юный возраст и красоту, лицо ее огрубело, а глаза выдавали растленную и растоптанную молодую душу. Мне стало очень грустно; невольно я задумалась, в каком возрасте несчастная начала такую жизнь, какое ее ждет будущее и есть ли у нее будущее вообще.

Мы шли дальше; звуки шарманки постепенно затихали. Наконец мы добрались до места нашего назначения.

Здесь, если только такое возможно, движение было еще оживленнее. Наемные и частные экипажи привозили и увозили пассажиров обоих полов и всех возрастов, коробки, чемоданы и время от времени домашних собак. Из здания вокзала выбегали носильщики, выхватывая вещи у пассажиров. Приезжие, в сопровождении нагруженных носильщиков, выходили из здания вокзала и изумленно застывали, глазея на развернувшуюся перед ними сцену — совсем как я несколько дней назад. Вокруг них бродили привычные бездельники: молодые люди, явно пользующиеся дурной репутацией, женщины, обладающие репутацией еще худшей, сестры той парочки, с которой заговорил доктор Тиббет; нищие и оборванные дети.

— Следите за своим кошельком, мисс! — приказала Бесси. — Карманников здесь уйма!

Но я оглядывала стоянку кебов.

— Бесси, смотри внимательно! Если увидишь кебмена, который в тот день увез мисс Хексем, сразу скажи мне. Если он успеет взять пассажира и уехать, не знаю, сколько нам еще придется его прождать!

Я боялась, что нам придется долго ждать. Возможно, наш поход и вовсе не увенчается успехом. Не было никакой гарантии, что мистер Слейтер вернется на стоянку. А если его наняли на весь день или остановили где-то в городе? Скорее всего, так и есть… Прождав минут двадцать, я начала думать, что наша затея совершенно бесполезна.

На меня бросали странные взгляды. Один-двое прохожих улыбнулись мне; один дотронулся до тульи шляпы и поздоровался:

— Доброе утро, дорогуша!

Тут моя маленькая дуэнья пылко вскричала:

— Эй ты! А ну, не смей называть мою хозяйку «дорогушей»! Она не из таких!

Наконец к нам подошел один из возчиков и спросил, не нужен ли мне кеб. Я ответила, что не нужен и я пришла к Уолли Слейтеру.

Возчик развернулся и зычно крикнул своим коллегам:

— Кто-нибудь видел здесь Уолли?!

— Я обогнал его на Оксфорд-стрит, — отозвался один.

— Если увидите его, передайте, что его ждут молодая леди с девочкой!

Я подумала, что такое описание только смутит Уолли и оттолкнет его.

Мы прождали еще десять минут, причем я все больше волновалась. Время работало против нас. Я не могла задерживать Бесси надолго — у нее были дела на кухне. Если сегодня я задержу ее, больше ее со мной не отпустят. И потом, скоро проснется миссис Парри, которую ждет первое важное событие за день — легкая закуска. Она удивится, если не застанет меня дома. С другой стороны, если я найду Уолли, я должна убедить его пойти со мной в Скотленд-Ярд. На это тоже понадобится немало времени и, как я подозревала, сил.

Тут стоявший рядом кебмен обратился ко мне:

— Да вон он едет, Уолли!

К нам действительно приближался знакомый четырехколесный экипаж. Бросив меня, Бесси опрометью кинулась наперерез, бешено размахивая руками. Лошадь вскинула голову и захрапела. Уолли натянул поводья и посмотрел на шляпку, подскакивавшую на уровне его ног.

— Что такое? — осведомился он.

— С вами хочет поговорить мисс Мартин! — крикнула Бесси.

— Вот как? Хочет поговорить, значит? А кто она такая и где она? — спросил мистер Слейтер.

Я поспешила подойти к нему:

— Я мисс Мартин. Мистер Слейтер, вы помните меня? Скажите, что помните!

— Ага! — воскликнул кебмен, сдвигая цилиндр на затылок. — Да как же я мог вас забыть? Ведь вы — та самая молодая леди, которая проявляла нездоровый интерес к покойникам!

Он бросил поводья и неуклюже спустился вниз.

— Ну, что у вас стряслось? — Он переводил взгляд с меня на Бесси и обратно. — В чем дело?

— Вы сами сказали, мистер Слейтер, если мне понадобится помощь, чтобы я обратилась к вам, — напомнила я.

— Верно, так я и сказал, — кивнул кебмен. — А я — человек слова. Кого хотите спросите… — Он обвел мясистой рукой окрестности, словно призывая в свидетели других кебменов. — Уолли Слейтер — человек слова!

— Мистер Слейтер, — продолжала я, — вы помните тот дом на Дорсет-сквер, куда вы меня отвезли?

Кебмен цокнул языком и заметил:

— Может, и помню. Правда, я вожу многих пассажиров по многим адресам, и не обязательно на Дорсет-сквер.

— Когда я сказала вам адрес еще здесь, на стоянке, — продолжала я, — вы заметили: мол, хорошее место. Но когда мы туда доехали, мне показалось, что вы узнали дом, потому что переспросили меня, тот ли это дом, куда мне надо. Тогда я решила, что вы спрашиваете просто так, чтобы поговорить, но ведь дело было совсем в другом, верно? Вы запомнили особняк. Ведь вы не случайно предложили мне разыскать вас, если мне понадобится помощь!

— Возможно, — ответил мистер Слейтер. — Я не говорю, что так оно и есть, но все возможно. Что там у вас стряслось-то?

Лошадь вскинула голову и тихо заржала.

— Сейчас, — сказал кебмен.

Обойдя экипаж, он снял сзади мешок с сеном и отнес его лошади. Хотя я пробыла в Лондоне сравнительно недолго, я заметила, что, по сравнению с лошадьми, которые везли другие экипажи, лошадка Уолли выглядела холеной и упитанной. Мне довелось видеть и настоящих кляч, которые с трудом передвигались по мостовой, таща непосильную ношу. Впрочем, лошади, возившие двухколесные экипажи, наоборот, отличались красотой и ухоженностью.

— Раз уж мы отдыхаем, надо и лошадке пообедать. Я бы и сам не отказался, — заметил Уолли.

— Мистер Слейтер, я угощу вас обедом. Только выслушайте меня! — взмолилась я и толкнула вперед Бесси. — Вы помните эту девочку?

— Насчет ее ничего сказать не могу, — быстро ответил кебмен. — Не запоминаю такую мелюзгу. Таких, как она, десяток на пенни.

— Все вы помните! — отрезала моя храбрая маленькая спутница. — Вы меня помните, я по вашему лицу вижу. Уж я-то ваше лицо запомнила, другого такого нет!

Кебмен посмотрел на нее сверху вниз.

— Это точно, другого такого нет. Оно мне на память осталось с тех дней, когда я еще выступал на ринге.

— Вот так вы мне и в прошлый раз сказали! Я попросила вас подождать за углом молодую даму, — сказала Бесси. — И вы ведь подождали ее, помните? Не говорите, что не помните!

— Тише, Бесси, — приказала я, потому что испугалась, что ее напор отпугнет кебмена. — Мистер Слейтер, та молодая дама, которую вы возили, была моей предшественницей. Она служила компаньонкой у хозяйки дома, а сейчас она умерла. Я имею в виду — умерла молодая дама.

Мистер Слейтер торжественно снял цилиндр и прижал к своей широкой груди.

— Прискорбно слышать, мисс. Упокой, Господи, ее душу! — Он благочестиво воздел очи к небу и снова нахлобучил головной убор.

— Помните, когда мы ехали на Дорсет-сквер, нам пришлось пропускать подводы из Агартауна? Там будут строить новый вокзал… На одной подводе везли труп, найденный в старом доме. Так вот, мистер Слейтер, тот труп как раз и принадлежал молодой даме, о которой идет речь.

Мистер Слейтер моргнул и заметил:

— Ну и дела… Вы точно знаете, мисс?

— Совершенно точно, мистер Слейтер! Хотелось бы мне, чтобы это было не так, но, к сожалению… Теперь вы понимаете, почему так важно, чтобы вы вспомнили, куда вы в тот день ее отвезли? Пожалуйста, скажите, что вы помните!

Наступило молчание, нарушаемое только лошадью, которая хрупала сено. За нами по мостовой с грохотом проезжали кебы; кебмены свистели.

— Убийство, — произнес наконец мистер Слейтер и задумчиво покачал головой. — Не желаю, чтобы меня замешивали в убийство!

— Мистер Слейтер, умоляю вас помочь и исполнить свой долг честного человека, которым вы, по-моему, являетесь. Пожалуйста, помогите нам — хотя бы потому, что теперь в том доме живу я.

— Мисс Мартин, — серьезно ответил Уолли, — поверьте, я желаю, чтобы вы были живы и здоровы. Да, я хорошо запомнил вашу предшественницу и уверяю вас, мне было очень не по себе, когда я ее вез. И вот что я вам скажу: покиньте тот дом и поищите себе работу в другом месте. Учтите, я даю вам совет от всего сердца. Последуйте ему.

— Я хочу знать, почему она умерла! — решительно заявила я.

— Это я сразу понял, — ответил он, — не случайно вас так интересуют трупы и все такое прочее.

— Мистер Слейтер, меня интересует правосудие, особенно по отношению к тем, кто не способен сам за себя постоять!

— Ага! — ответил мистер Слейтер. — Ваши взгляды достойны уважения. Только теперь-то уж бедняжке все равно! Как вы собираетесь добиваться правосудия?

— Я хочу, чтобы мы все вместе отправились в Скотленд-Ярд. Там мы расскажем инспектору Россу, который ведет следствие, как все было.

— Ну нет! — тут же отозвался Уолли. — Я и близко не подойду к полицейскому участку, тем более к Скотленд-Ярду. Все полицейские — по-своему неплохие ребята, но от них честному кебмену одно беспокойство. Они всегда обвиняют кебменов в том, что те дают на сдачу фальшивые деньги. Только не поймите меня неправильно, не стану утверждать, будто мне ни разу не предлагали фальшивой монеты! Но лично я, Уолтер Слейтер, честный возчик из Кентиштауна, никогда сознательно не передавал ни фальшивого соверена, ни поддельного шестипенсовика, вот вам крест! А ведь меня в чем только не обвиняли ваши друзья в синей форме — сегодня они еще носят на голове дурацкие шлемы… С ними были шутки плохи, еще когда они носили нормальные котелки; но выслушивать напраслину от какого-то олуха с цветочным горшком на башке — это уж совсем никуда не годится!

— Мне очень жаль, мистер Слейтер, если у вас недавно были… непредвиденные осложнения с полицией, но, пожалуйста, не позволяйте прошлому влиять на будущее! — взмолилась я.

— Непредвиденные осложнения, говорите? — повторил он задумчиво. — Не-пред-виденные… очень красивое слово, и спасибо вам за него. Уж я его запомню. А только ни в какой Скотленд-Ярд я с вами не пойду. Прошу прощения, но это мое последнее слово. Тут я не могу пойти вам навстречу. Мне ведь тоже надо заботиться о своей репутации. Если прознают, что я якшаюсь с сыщиками, — хуже не придумаешь!

Я в отчаянии смотрела на него; казалось, он непреклонен. Но я совсем забыла о Бесси, которая внимательно слушала весь разговор и теперь решительно привстала на цыпочки и схватила кебмена за лацканы сюртука.

— Вот как? Вы, значит, не пойдете навстречу мисс Мартин? Что ж, тогда я, Бесси Ньюмен, судомойка с Дорсет-сквер, с радостью пойду вместе с моей хозяйкой в Скотленд-Ярд без вас! Как только мы туда придем, я все расскажу инспектору, да еще добавлю, что мы просили вас пойти с нами, но вы отказались. Значит, помешали следствию, вот как это называется! У вас отберут патент возчика, мистер Уолли Слейтер из Кентиштауна, вот так!

— Ах, Бесси… — Я переводила встревоженный взгляд с девочки на кебмена. — Мистер Слейтер, прошу, поверьте мне, я этого не допущу!

— Ну да, — злорадно заметила Бесси, — мисс Мартин не допустит. Зато я допущу! Интересно, что вы тогда запоете?

Слейтер глубоко вздохнул и оглядел нас обеих, сначала меня, потом Бесси. Потом он снова перевел взгляд на меня.

— Что ж, похоже, придется везти вас в Скотленд-Ярд, а? Что теперь будет? — Он бросил мрачный взгляд на своих коллег, ждущих пассажиров. — А им вы не расскажете, нет?

Я схватила его мозолистую руку и вскричала:

— Ох, спасибо вам!

Уолли Слейтер покраснел, как свекла.

— Вы редкая птица, — буркнул он. — Я говорил это раньше и повторяю снова. — Затем он устремил свирепый взгляд на Бесси: — Ну а ты… ох, не завидую я тому несчастному, за которого ты выйдешь замуж! Кем бы ни был бедняга, я ему сочувствую!

Глава 11

— Что? Все?! Все сразу? — удивился сидевший за столом сержант.

— Да, прошу вас, — решительно ответила я. — Мы к инспектору Россу, если он здесь.

Пока мы с грохотом ехали к месту нашего назначения, мне пришло в голову, что инспектора может не оказаться на месте; объясняться же с другими будет гораздо труднее. Если наша первая поездка окончится ничем, едва ли мне удастся уговорить Уолли Слейтера поехать в Скотленд-Ярд еще раз! Я задержала дыхание.

— Он не так давно вернулся, — нехотя ответил сержант. — Правда, его вызывал к себе суперинтендент, но, по-моему, сейчас он в своем кабинете. Пойду спрошу, примет ли он кого-нибудь из вас. — Он окинул нас взглядом, с сомнением задержался на лице Уолли, с презрением отмел Бесси и вернулся ко мне: — Как о вас доложить, мэм?

— Мы вместе! — воскликнула я. — Прошу вас, передайте инспектору, что пришла мисс Мартин; я привела с собой девочку с Дорсет-сквер и еще одного свидетеля.

— Передам, — сказал сержант, — но, надеюсь, вы пришли не затем, чтобы напрасно отнимать у него время. Позвольте узнать причину вашего прихода, мадам?

— Я же только что вам сказала… я с Дорсет-сквер… из дома, где жила мисс Хексем, жертва убийства.

— А, вот оно что! — Сержант потер подбородок. — Подождите немножко, хорошо?

В ходе нашего разговора Уолли шаркал ногами и испуганно озирался по сторонам. Если бы переговоры с сержантом продолжились еще немного, по-моему, он бы просто сбежал. Зато Бесси пришла в замечательное расположение духа. Ей очень понравилось ездить в кебе; всю дорогу она болтала ногами и жадно смотрела в окно.

Я задумалась. Интересно, откуда вернулся инспектор Росс? Может быть, он ходил в Агартаун?

Вернулся сержант и сообщил, что инспектор нас примет. Следом за ним мы поднялись по лестнице и вошли в приемную, где сидел розовощекий молодой констебль с повязкой на левой руке и что-то писал. Затем нас пригласили в кабинет инспектора Росса.

Он встал из-за стола, чтобы поприветствовать нас; увидев моих спутников, он, как я и ожидала, сильно удивился. Мы выстроились перед ним по росту: Уолли, потом я и, наконец, Бесси. Мне пришло в голову, что мы напоминаем трех медведей из детской сказки.

— Спасибо, что согласились нас принять, — сказала я. — Я бы вас не побеспокоила, но, по-моему, дело очень важное.

— Уверен, что из-за пустяка вы бы не пришли, мисс Мартин, — ответил Росс и, оглядевшись по сторонам, показал мне на единственный свободный стул. — Прошу вас, садитесь.

Я села. Уолли встал за моей спиной, словно загораживаясь мной от инспектора, а Бесси, которая, наоборот, хотела меня защитить, встала рядом со мной. Даже фотограф не сумел бы расположить нас лучше!

— Вам повезло, что вы меня застали, — продолжал инспектор Росс. — Я только что вернулся с Дорсет-сквер.

— Из нашего дома? — удивилась Бесси.

Росс смерил ее серьезным взглядом и ответил:

— Нет, я побывал у других обитателей вашего квартала.

— Случайно, не у миссис Беллинг? — осведомилась я. — Когда мы выходили из дома, то как раз встретили ее сына, Джеймса.

Росс удивленно поднял брови:

— В самом деле? Когда я был у Беллингов, молодой человек находился при своей матушке.

Когда до меня дошел смысл его слов, я нахмурилась. Значит, к тому времени, как к миссис Беллинг приехал инспектор Росс, Джеймс успел вернуться в дом матери. После нашей случайной встречи у него едва хватило бы времени, чтобы пройти хотя бы квартал!

Следом за первой догадкой в голову пришла другая, которая мне очень не понравилась. Может быть, Джеймс увидел, как мы с Бесси выходим из дома напротив, и тоже поспешил на площадь, чтобы устроить так называемую «случайную» встречу? В пользу моего вывода говорило и то, что он демонстративно смотрел на свои карманные часы и имел вид человека, который куда-то спешит. А если он притворялся? Поговорив со мной, обошел квартал и вернулся — как раз вовремя, к приходу Росса. По моим подсчетам, инспектор Росс должен был приехать к Беллингам примерно в то время, когда я ждала Уолли у вокзала Кингс-Кросс.

— Ах да, мистер Джеймс Беллинг, — сказал Росс. — Он интересуется окаменелостями.

Вид у Росса тоже сделался задумчивым, как будто он мысленно прикидывал, где в то утро побывал мистер Беллинг. Я вспомнила, что Фрэнк упоминал об интересе Джеймса Беллинга к окаменелостям, но не могла представить, почему о них зашел разговор во время визита к Беллингам Росса. Ведь инспектор приходил к ним совсем по другому делу! Сам инспектор не удосужился ничего мне объяснить, и я терялась в догадках.

Росс также пока пребывал в неведении относительно того, зачем мы все явились к нему.

— Итак, — сказал он, по-прежнему задумчиво глядя на нашу группу, — чем я могу вам помочь?

— Начнем с Бесси Ньюмен, — поспешно сказала я, указывая на свою маленькую спутницу, которая, не теряя даром времени, внимательно оглядывалась по сторонам. — И с того дня, когда Маделин Хексем покинула дом на Дорсет-сквер, после чего ее уже не видели в живых. Бесси — судомойка. Бесси, расскажи инспектору, что случилось в то утро!

Бесси послушалась и довела рассказ до того места, как Маделин побежала за угол, где ее поджидал Уолли.

Когда моя спутница замолчала, мне показалось, что я должна кое-что разъяснить.

— Бесси все наверняка рассказала бы констеблю, который приходил в дом, чтобы допросить прислугу. Но она беспокоилась, что пострадает репутация мисс Хексем. Кроме того, она боялась неприятностей со стороны миссис Парри, ведь она помогла мисс Хексем бежать. Бесси — сирота; кроме дома на Дорсет-сквер, ей некуда идти.

— Понимаю, — мрачно ответил Росс.

— А теперь мистер Слейтер расскажет вам, что было потом. Мне он ничего не говорил, так что я знаю не больше, чем вы, — добавила я.

Росс вопросительно посмотрел на кебмена.

Уолли откашлялся и весь напрягся.

— Я приехал сюда только по просьбе молодой леди. Учтите, она — редкая птица.

— Я тоже так считаю, — неожиданно для меня ответил Росс. — А вы кто такой?

— Уолтер Слейтер из Кентиштауна, имею патент возчика, — хрипло отрекомендовался кебмен. — Я человек честный. Но ваши парни не единожды возводили на меня напраслину. Говорили, будто я даю пассажирам на сдачу фальшивые монеты. Никогда я такого не делал и хочу, чтобы это записали!

— Какое это имеет отношение к мисс Хексем? — осведомился Росс.

Уолли мрачно воззрился на него:

— Никакого… я так, о своем.

— Мне все равно, давали вы пассажирам фальшивые монеты или нет, — сухо заметил Росс. — Я расследую убийство. Продолжайте, пожалуйста!

— Ладно, сейчас, — ответил Уолли. — Ну вот, как вы знаете, по закону возчики с патентом обязаны доставлять пассажиров, куда те попросят. Конечно, если пассажир в стельку пьян и ругается почем зря или болен заразной болезнью, я имею право отказаться. Но молодая леди, которую я вез в тот день, не выглядела ни пьяной, ни больной. Значит, я был обязан доставить ее, куда она хочет, хотя мне это и показалось странным.

Уолли помолчал, но, поскольку никто из нас не произнес ни слова, а Росс жестом велел ему продолжать, он заговорил снова:

— Она была славная молодая леди, хорошо одетая и опрятная.

Тут Росс подал голос:

— Вы помните, во что она была одета? Например, какого цвета у нее были платье или платок?

— Я что, похож на знатока дамских платьев? Одета она была хорошо, вот и все, что я знаю. — Уолли нахмурился. — Кажется, юбка у нее была в полоску. Только не спрашивайте, какого она была цвета — розовая, голубая или еще какая. Я кебмен и помню только, куда пассажир просит его доставить. Девица приказала отвезти ее в церковь Святого Луки. А я ей: «Она ведь в Агартауне». Я знал то место очень хорошо и переспросил, точно ли она хочет, чтобы я отвез ее туда. Церковь должны были снести, и, насколько я знал, в ней больше не служили. Но если пассажирка хочет, чтобы ее везли в церковь Святого Луки, — быть посему. Туда мы и поехали. Мне было не по себе, и не только потому, что Агартаун не такое место, которое подходит молодой леди, а еще и из-за того, что она просила обождать ее за углом. Конечно, пассажиры и раньше просили ждать, и выходили из дому украдкой, но только в таком случае, если собирались на рандеву. Попросту говоря, на свидание. А теперь скажите, зачем ей было таиться, если она собралась в церковь?

— Вы отвезли ее на место? — спросил Росс.

— Отвез. Когда мы приехали, я повторил: мол, не похоже, чтобы в этой церкви служили. Да и рядом не было видно ни одной живой души, только кладбище с покойниками.

— Там не было рабочих? Никто не сносил стоявшие рядом дома? — спросил Росс.

Уолли покачал головой:

— Тогда они еще не добрались туда. Только начали сносить дома под постройку вокзала, но в другом конце, а участок возле церкви еще не трогали. Мне говорили, тогда они никак не могли решить, как поступить с кладбищем — обойти его стороной или сделать подкоп прямо под могилы. Наверное, поэтому они пока и не трогали церковь. В общем, она ответила: «Я хочу навестить могилу!» Нет, вы только послушайте! — Уолли ткнул в нас толстым искривленным пальцем. Костяшки у него на руке были расплющены и все в шрамах. — Я решил, что она так нарочно ответила, чтобы меня отвадить. А ведь те, кто приезжает навестить могилы, обычно берут с собой цветы. И вид у них печальный, многие даже плачут. А та молодая леди не плакала. Наоборот, если хотите, вид у нее был очень довольный! Тогда я спросил: мол, если она приехала навестить чью-то могилу, может, мне ее подождать? Мне не хотелось оставлять ее там совсем одну. Но она ответила: нет, она здесь задержится. А я ей: «Вы здесь другого кеба не найдете, мисс. Здесь ведь Агартаун. Придется вам прогуляться до большой улицы». Она меня не послушала, сказала, что у нее все устроено. Ну и что мне оставалось делать? Я ей поверил! — В голосе кебмена послышались молящие нотки. — Я же не знал, что оставляю ее на смерть!

— Конечно, не знали, мистер Слейтер, — ответила я.

— Да, не думаю, чтобы вы это знали, — сказал Росс.

Бесси тоже решила высказаться:

— Там ее поджидал убийца! Наверняка прятался где-нибудь за надгробной плитой или памятником. Надеюсь, его повесят!

— В наши дни уж почти ни за что не вешают, — заметил Уолли. — Да, случалось, еще несколько лет назад вешали ни за что. Вот мой покойный дед… Он был возчиком. У нас вся семья возчики. После того как я бросил бокс по просьбе той, которая теперь носит мою фамилию, я тоже пристроился к семейному делу. Только не подумайте, будто я жалею, хоть возчику приходится ездить в любую погоду, а это, доложу я вам, удовольствие небольшое. Но ведь и когда тебя лупят по голове, тоже радости мало! Зато боксеры запросто общаются с настоящими богачами, и на ринге можно очень неплохо заработать. Эх, приятно, когда зрители вопят от радости и подбадривают тебя! Так вот, мой дед, честный возчик, который никогда ни в чем не провинился, ну, может, раз или два по ошибке дал пассажиру фальшивую монету…

Тут Уолли заметил, что его слушатели выказывают признаки нетерпения. Росс выглядел так, словно думал, в каком бы преступлении можно обвинить Уолли.

— Времена меняются, вот и все, — закончил кебмен.

Росс встал, подошел к двери и крикнул:

— Биддл! Идите сюда и займитесь посетителями!

— Ничего себе! — встревожилась Бесси. — Мы что, арестованы?

— Нет, что вы, мисс Ньюмен! — успокоил ее Росс. — Просто вас попросят повторить ваш рассказ, а констебль Биддл все запишет. Потом вам придется подписать показания. Вы сумеете написать свою фамилию?

К Бесси, которой очень понравилось, что ее называют «мисс Ньюмен», вернулось обычное задиристое настроение.

— Конечно сумею! Нас в приюте учили читать и писать.

В кабинет вошел констебль с рукой на перевязи; теперь я заметила, что он еще и хромает.

Бесси оглядела его с головы до ног и осведомилась:

— Вас что, ранили на войне?

— Показания, Биддл! — сухо приказал Росс. — Снимите показания с мистера Слейтера и мисс Ньюмен. А вами, мисс Мартин, я займусь сам. Если можно, задержитесь, пожалуйста.

Мои спутники вышли из кабинета; констебль Биддл закрыл за ними дверь.

Росс тяжело вздохнул.

— Мисс Мартин, хотите чаю? Я распоряжусь, чтобы нам его принесли. Простите, что не предложил раньше.

Я поблагодарила его и отказалась:

— Мне нельзя долго здесь оставаться. Я должна вернуться на Дорсет-сквер и забрать с собой Бесси, иначе нас забросают вопросами, на которые я не смогу ответить.

Росс позволил себе едва заметно улыбнуться:

— Мисс Мартин, я уверен в вашей изобретательности!

Он снова сел в свое кресло и положил руки на деревянные подлокотники.

— Итак, — сказал он, — похоже, вы добились в расследовании гораздо больших успехов, чем я. У меня тоже возникло много вопросов, на которые я пока не нашел ответов.

— Мне просто повезло, — ответила я, — что я сумела опознать кебмена по описанию Бесси! — Помолчав, я с трудом продолжала: — Маделин Хексем ведь ждала ребенка, да? Вы не упомянули об этом, когда пришли рассказать миссис Парри о ее гибели, но Бесси каждое утро носила моей предшественнице горячую воду для умывания и несколько раз заставала ее в плохом состоянии — ее тошнило.

Росс некоторое время задумчиво смотрел на меня, а потом негромко ответил:

— Да, врач установил, что она была на четвертом месяце беременности. Возможно, именно поэтому ее убили. Однако мне пока не хочется предавать данный факт огласке. Мне и без того трудно расспрашивать о ней. Если бы те, кто знал мисс Хексем, знали также о ее интересном положении, они наверняка совсем отказались бы говорить. Мы… то есть я… имею дело с людьми в высшей степени респектабельными. И действовать надо осторожно, чтобы не оскорбить их чувства.

Я вспомнила доктора Тиббета, который бойко запрыгнул в кеб следом за своей спутницей, но сказала лишь:

— Я все понимаю; никто ничего не узнает ни от меня, ни от Бесси.

— Скажите-ка, Лиззи Мартин… — вдруг произнес инспектор Росс. Я удивленно вскинула на него голову. Он улыбался, но глаза его оставались серьезными. — Скажите-ка, что вы обо всем этом думаете.

— Что я д-думаю? — запинаясь, повторила я. — Я думаю только, что убийцу нужно привести к ответу!

— Вы как ваш отец, — заметил Росс. — Стремитесь защищать слабых. Иногда, защищая слабых, приходится задевать сильных.

— Моему отцу это никогда не мешало. Надеюсь, не помешает и мне!

— Не обижайтесь, но позвольте напомнить, что ваш отец был мужчиной; к тому же он обладал известным весом в обществе. Рано или поздно врач бывает нужен каждому. Даже если доктор чем-то вас оскорбил, вы все равно стараетесь не слишком портить с ним отношения. Ну а ваше положение… еще раз простите… очень отличается от положения вашего отца. Вы не можете себе позволить наживать врагов.

— Да, я женщина, к тому же одинокая, но я знаю, в чем заключается мой долг, — тихо ответила я и, помолчав, продолжала: — Не хочу показаться вам самодовольной… Скажем, так: я не могу допустить, чтобы имя бедной Маделин Хексем стерлось из памяти, как пятно на ковре! Так будет неправильно.

— Что ж, ладно! — отрывисто проговорил Росс. — Попробуем объединить усилия. Посмотрим, что нам удастся добиться. Как по-вашему, что случилось с вашей предшественницей? Меня интересует ваше мнение, поскольку мне трудно поставить себя на место молодой женщины. Почему она в то утро тайно ушла из дома и почему попросила кебмена везти ее к заброшенной церкви?

После того как я выслушала показания Уолли, я все время думала о том, что там могло произойти. Слегка наклонившись, я заговорила:

— Мистер Слейтер и наблюдателен, и проницателен. Бывает, он не слишком грамотно выражается; кроме того, иногда его заносит и он любит порассуждать на отвлеченные темы. Но это не значит, что к его словам не следует относиться серьезно. Когда он привез меня на Дорсет-сквер, то предупредил, что мне, возможно, понадобится друг. Он уже догадался, что в том доме творится что-то неладное, и встревожился за меня. Вот что я думаю: Маделин соблазнил какой-то мужчина из общества, который не хотел или не мог на ней жениться. Он убедил ее никому не рассказывать об их отношениях. Ему не пришлось долго ее уговаривать. Например, он мог сказать Маделин, что вначале ему нужно завоевать расположение некоей пожилой родственницы, чьим наследником он себя считает. Возможно, та и разрешит ему жениться на бесприданнице. Может быть, он внушил Маделин, что миссис Парри его не одобрит и не разрешит своей компаньонке с ним встречаться. Что бы он ей ни сказал, бедняжка ему поверила.

Росс кивал, но ничего не говорил, только пристально наблюдал за мной.

— О дальнейшем, — продолжала я, — можно лишь догадываться. Наверное, когда Маделин рассказала ему о своей беременности, он согласился на ней жениться, но настоял на том, что брак будет тайным. По словам Бесси, в то утро, когда Маделин ушла из дома, она была счастлива, как не была уже несколько недель. Мистер Слейтер также заметил, что она радовалась и не боялась остаться одна у церкви Святого Луки. Она сказала ему, что у нее «все устроено». Видимо, соблазнитель убедил ее, что добыл особое разрешение на брак, а венчание состоится в уединенном месте, где никто ничего не узнает. Церковь Святого Луки показалась ему самым подходящим местом… В ней уже не служили, но соблазнитель сказал, что уговорил или подкупил священника, который согласился их обвенчать. Кто их увидит? Даже рабочие, сносившие трущобы, еще не добрались до того участка.

— Для свадьбы требуются двое свидетелей, — перебил меня Росс.

— Возможно, он сказал ей, что у него есть двое надежных друзей, которые умеют держать язык за зубами. Не забывайте, что Маделин была влюблена и верила всему, что ей говорил любимый. Не думаю, что она обладала большим умом. Зато душа у нее была романтичной. Кажется, она обожала бульварные романы, героини которых то и дело сбегают с любимыми.

— Откуда вы знаете? — тихо спросил Росс.

— Мне говорил Фрэнк… Фрэнк Картертон! Фрэнк и я считаем, что она, возможно, познакомилась со своим соблазнителем в публичной библиотеке. Она часто посещала такие библиотеки и брала там книги… Так на чем я остановилась?

— Мисс Хексем поехала в церковь Святого Луки, чтобы там обвенчаться — во всяком случае, она так считала, — подсказал Росс.

Неожиданно я поняла, что больше ничего представить себе не могу.

— Не знаю, что произошло дальше, — призналась я. — И понимаю, что ничего не могу доказать.

— Прошло месяца два, как мисс Хексем пропала, а умерла она всего две недели назад, — сказал Росс.

Почему-то это показалось мне самым страшным.

— Не могу даже думать об этом! — воскликнула я. — Злодей где-то держал ее… Он боялся ее отпустить. И в конце концов, убил. Наверное, решил, что у него нет другого выхода.

Росс вопросительно поднял брови:

— А выход был?

— Нет! Конечно нет — с точки зрения морали. Но ведь сейчас мы с вами говорим не о человеке, обладающем нравственными принципами. Мы говорим о чудовище.

— Ах, чудовища, — буркнул Росс. — Да, за время службы в полиции мне довелось встретить парочку настоящих чудовищ. Но гораздо больше мне попадалось трусов, которые творили ужасные вещи из страха. Убийцами не всегда рождаются, иногда ими становятся.

— Но зачем он так долго ее прятал? — возразила я. — По-моему, это нечто совершенно неестественное!

— Где, по-вашему, он мог ее прятать? — спросил Росс.

Я пожала плечами:

— Скорее всего, в Агартауне, в каком-нибудь доме, предназначенном к сносу! Все знают, что там ведутся работы. По ночам рабочие уходят, а днем шум наверняка стоит такой, что никто не слышал ее криков о помощи!

Росс задумчиво побарабанил пальцами по столешнице.

— Если ваши предположения верны — а они, скажем, более-менее согласуются с тем, что думаю я, — остается еще одна проблема. Почему он не убил ее сразу? Каждый день, что она оставалась в живых, увеличивал вероятность того, что ее найдут. Разумеется, необходимо предположить, что убийца сделал ее своей пленницей в первый же день, когда Слейтер отвез ее к церкви Святого Луки.

— Может быть, он задумал что-то другое, — предположила я, — но у него ничего не получилось? — Я напрягала мозги в поисках другого объяснения и слишком поздно поняла, что кусаю нижнюю губу, как в детстве, когда я о чем-то напряженно думала. — Может, вначале он держал ее в другом месте и только потом перевез в Агартаун?

Росс что-то буркнул себе под нос — я не расслышала что. Громче он сказал:

— Итак, я знаю, каков будет мой следующий шаг, но вы… вы должны сейчас вернуться на Дорсет-сквер. Я распоряжусь, чтобы вас с Бесси доставили домой.

— Нас наверняка довезет мистер Слейтер, — возразила я, вставая.

Инспектор Росс поднялся из-за стола, подошел ко мне и очень серьезно произнес:

— Мисс Мартин, я перед вами в огромном долгу. А еще я очень беспокоюсь за вас.

Вид у него и правда сделался озабоченный. Я заметила морщину на его лбу под спутанными черными волосами. Он снова стал похож на мальчишку из шахтерского поселка…

Может быть, он не так сильно изменился, как я подумала вначале.

— Не нужно за меня беспокоиться, — мягко сказала я. — Вам и без меня трудностей хватает.

— И я не хочу, чтобы вы стали одной из них! — неожиданно ответил он. — Мисс Мартин, не поймите меня неправильно. Конечно, я беспокоюсь за ваше благополучие из-за вас самой. Но кроме того, я беспокоюсь и по долгу службы. Пожалуйста, ведите себя очень осторожно. Нам предстоит поймать человека, который уже убил однажды. Возможно, он понимает, что ступил на дорожку, с которой нет возврата. Если он сочтет нужным, он убьет снова. Не показывайте никому, что вас интересует дело мисс Хексем, не подвергайте себя опасности!

Неожиданно он улыбнулся и сказал:

— Доктор Мартин в свое время позаботился обо мне… По-моему, я просто обязан позаботиться о его дочери!

Я открыла было рот, смутилась, буркнула что-то неразборчивое и вышла. Но его слова крепко засели у меня в голове.

Глава 12

Мы вернулись на Дорсет-сквер поздно, хотя Уолли Слейтер вез нас с такой скоростью, что его экипаж раскачивался из стороны в сторону. Мне было страшновато, а Бесси откровенно наслаждалась поездкой.

Я послала ее на кухню, и она быстро убежала. Сама я, едва войдя, рассыпалась в извинениях перед Симмсом.

— Хозяйка закусывает, — сообщил мне Симмс. — Пойдете прямо туда, мисс? Или, может, мне доложить ей, что вы пришли, только присоединитесь к ней попозже?

— Лучше я сразу пойду к миссис Парри, — ответила я, — если я не слишком растрепана!

Симмс задумчиво осмотрел меня с головы до пят и заметил:

— У вас грязное пятно на подбородке, мисс. Похоже на сажу.

Наверное, сажей я испачкалась у вокзала, пока ждала Уолли. Жаль, что никто из моих спутников ничего не сказал мне раньше, перед поездкой к инспектору Россу! Я посмотрелась в зеркало и стерла неприятное пятнышко. Потом отдала Симмсу шляпку, одернула юбку и направилась в столовую. Когда я дошла до порога, Симмс окликнул меня:

Мисс Мартин, у хозяйки в гостях один джентльмен.

Мне не хватило времени спросить, кто пришел в гости к миссис Парри. Наверняка не Тиббет; я знала, что он сейчас занят другими делами. И Фрэнка там тоже не могло быть, ведь он сейчас корпит над бумагами в министерстве иностранных дел. Кроме того, Симмс тогда не стал бы называть его «одним джентльменом». Он бы просто сказал, что в столовой мистер Картертон.

Я открыла дверь. Очевидно, до моего прихода за столом велась оживленная беседа, но она сразу же прервалась, как только ее участники заметили меня.

Тетя Парри подняла голову — лицо у нее оживилось и разрумянилось — и воскликнула:

— Ах, Элизабет, вот и вы!

Я могла бы поклясться, что она весьма разочарована. Может, я помешала их тет-а-тет? Я с любопытством оглядела гостя.

Он отодвинул стул и поднялся, держа в левой руке мятую салфетку. Он оказался моложавым человеком в овальных очках и темно-синем сюртуке. Его прямые каштановые волосы были зачесаны назад с высокого лба и удерживались на месте с помощью щедрой порции масла для волос, каким пользуются джентльмены из высшего общества. Гость показался мне похожим на банковского клерка. А еще мне показалось, что он пришел в замешательство при виде меня.

— Элизабет, это мистер Флетчер. — Миссис Парри жестом велела гостю садиться. — Мистер Флетчер, познакомьтесь с моей компаньонкой, мисс Мартин. Так о чем вы говорили? Элизабет, пожалуйста, садитесь. Я велю Симмсу снова принести курицу.

— О нет, не надо! — воскликнула я. — Простите меня за опоздание, но я не голодна.

Мои слова хотя бы привлекли внимание тети Парри.

— Не голодны? Какой вздор! Отведайте хотя бы сладкого пудинга!

Я с опаской покосилась на блюдо желтовато-коричневого цвета; в состав сладкого пудинга обычно входят молоко, кукурузная мука, крепкий кофе для вкуса и пара яиц для вязкости. Я никогда не любила такого рода десерты. Как-то в детстве я зашла на кухню и увидела, как Мэри Ньюлинг свежует кролика. Я удивилась той легкости, с какой она отделяет мех — как будто снимает перчатку. Шкурка отходила, оставив под собой тускло поблескивающие мышцы и сухожилия. С тех пор я никогда не ела кролика, а сладкие пудинги неприятно напоминали мне о маленьком освежеванном зверьке. Блюдо окружал венок из зеленых листьев, похожий на похоронный, что также не способствовало аппетиту.

— Благодарю вас, — сказала я и положила себе в тарелку небольшую порцию.

Мое место оказалось напротив мистера Флетчера; тетя Парри сидела во главе стола. Хотя она и просила гостя продолжать, ему как будто ужасно не хотелось говорить; он все время комкал салфетку и исподтишка разглядывал меня. Наконец, заметив, что я на него смотрю, он выпалил:

— Рад познакомиться с вами, мисс Мартин!

— Да, сэр, — с трудом ответила я, потому что рот у меня был набит вязкой, приторной массой.

Гость повернулся к тете Парри и заметил:

— Я не знал, мадам, что вы наняли новую компаньонку.

— Элизабет — крестница покойного мистера Парри, — объяснила она. — Ее отец недавно умер, и она осталась без крыши над головой; ее переезд устроил нас обеих. Мы прекрасно ладим, правда, Элизабет?

— Вы очень добры, тетя Парри, — ответила я.

Вдруг тетя Парри вспомнила, что должна хоть как-то объяснить, кто таков наш сегодняшний гость.

— Мистер Флетчер представляет Мидлендскую железнодорожную компанию. Он пришел ко мне по делу.

— Может быть, мне уйти, тетя Парри? — спросила я, откладывая ложку. — Не хочу мешать вашему разговору о делах.

— Да нет, оставайтесь… вам не нужно уходить. Более того, вам тоже будет полезно послушать. Продолжайте, мистер Флетчер! — Хозяйка дома кивнула гостю.

Мне показалось, что мистер Флетчер совсем не обрадовался моему присутствию при разговоре, но он ничего не мог поделать, поскольку сама хозяйка дома разрешила мне остаться.

Он перестал комкать салфетку, зато принялся вертеть в руке серебряное кольцо, в которое она была продета.

— Как я и говорил, мадам, простои порождают массу неудобств. С каждым потерянным часом работы растут издержки. Да и среди рабочих началось брожение. Им не нравится, что по стройке рыщут полицейские и донимают всех вопросами.

— Весьма вам сочувствую, — участливо ответила тетя Парри. — Мы и сами пережили нечто подобное! Допрашивали даже слуг. Неслыханно! Я не привыкла к подобному обращению… Мне казалось, полиция существует для того, чтобы удерживать от преступлений низшие классы и ограждать порядочных людей от беспокойства.

— Хуже того, к нам повадились зеваки, — продолжал Флетчер, которого, очевидно, совсем не тронули страдания тети Парри. Мне показалось, что он поглощен лишь собственными заботами. — На стройку являются целыми семьями, включая престарелых тетушек, и требуют, чтобы им показали место, где нашли труп! Вы только представьте! — пожаловался он. — Приходят разодетые в пух и прах. Кричат и болтают, как целая стая сорок. Дети носятся по обломкам и суются под колеса, рискуя лишиться здоровья и жизни. По-моему, для некоторых это лучшее развлечение со времени Всемирной выставки. Просто неописуемо!

— Не представляю, что движет зеваками, но прекрасно понимаю, как они вам досаждают, — ответила тетя Парри со вздохом. — Они и к моему дому являются. Должна заметить, некоторые из них выглядят вполне респектабельно. Перешептываются и тычут пальцами в окна! Это очень неприятно и находится вне пределов моего понимания.

— Мадам, — заметил Флетчер, — британская публика по большей части падка на такого рода зрелища. Хуже того, гораздо хуже, обо всем повествуется в прессе…

— Повестки?! — изумилась тетя Парри. — Но, кажется, в военно-морской флот больше не набирают рекрутов силой? Мой отец рассказывал, когда он в годы войн с Наполеоном служил помощником священника, вербовщики несколько раз появлялись в его приходе и забирали с собой молодых людей. Весьма прискорбное занятие!

— Нет, мадам, простите, но вы неправильно меня поняли. Я имел в виду газетчиков, репортеров. Если избавиться от обычных зевак еще можно, прогнать вездесущих репортеров очень, очень трудно. Более того, они приходят, как данайцы, и приносят дары — я имею в виду деньги. Предложите землекопу несколько шиллингов, и он тут же вспомнит, что видел почти все, о чем вы его спрашиваете. Повторяю, мадам, наша публика обожает кровавые зрелища, а журналисты потакают ее пристрастиям.

— Мерзость какая, — заметила тетя Парри.

— Вот именно, мадам. Хорошо, что я пока не видел на стройке представителя «Таймс», зато у нас побывал репортер из «Морнинг пост». Раньше я считал издание вполне приличным… Все грошовые бульварные листки присылают своих репортеров. Но отвратительнее всего ведут себя представители вечерних выпусков! Их репортеры горят желанием сообщить читателям все новости до завтрашних утренних выпусков. Они похожи на терьеров, которые не желают упустить крысу!

— Ну кто бы мог подумать? — пробормотала тетя Парри, задумчиво озирая остатки кофейного сладкого желе в окружении зелени.

— Так что, понимаете, я уже голову сломал, как убедить полицейских покинуть стройку… Побеседовал с инспектором Россом, который ведет следствие, но ничего не добился. Он грубый и нахальный малый!

Когда я услышала такие слова, рот у меня открылся сам собой, но все же мне удалось прикусить язык. Зато я смерила Флетчера, сидевшего напротив, испепеляющим взглядом. Правда, наш гость в то время смотрел на тетю Парри и ничего не заметил.

Как он смеет отзываться так о трудолюбивом и честном полицейском? Разве у бедного Бена Росса мало хлопот, что ему еще приходится терпеть этого крючкотвора, который только и думает, что о новом вокзале, а на людей ему наплевать! Неужели расследование убийства невинной молодой женщины нужно проводить в спешке, как в спешке вывезли ее тело со стройки — вместе с прочим мусором? Мне хотелось крикнуть Флетчеру, что инспектор Росс стоит двоих, а то и троих таких, как он!

— Тот самый! — вскричала тетя Парри. — Тот самый инспектор, что приходил к нам, верно, Элизабет? Мне он тоже показался плохо воспитанным грубияном… Он не умеет разговаривать с дамами! Представьте себе, он записывал все, что я ему говорила, — все до последнего слова!

Мне очень хотелось возразить, что Росс записывал лишь то, что тетя Парри запомнила из письма Маделин. И все же я промолчала, решив, что перебивать тетю Парри неблагоразумно. Поэтому я выместила досаду на сладком пудинге, и вскоре на моей тарелке образовалась неаппетитная бесформенная масса.

Флетчер явно приободрился, поняв, что миссис Парри разделяет его мнение о представителе закона, и снова принялся жаловаться:

— Представьте, я побывал на приеме у начальника Росса, суперинтендента Данна, но он оказался таким же бесчувственным и глухим к моим просьбам. Похоже, полиции все равно, что у нас срывается график работ! Землекопы уходят целыми толпами… Директора компании обвиняют меня в недостатке рвения, а что я могу поделать? — Голос его от отчаяния делался все громче.

Тетя Парри утешала его как могла:

— Ну, ну, мистер Флетчер. Мы с вами уже довольно давно знакомы, и я знаю, что вы всегда ревностно относились к своим обязанностям.

— Вы очень добры, мадам. И тем не менее подчиненные Росса ползают по всей стройке и пристают к рабочим со своими вопросами. И все бесполезно, мадам! Неужели они полагают, будто кто-то из наших рабочих убил ту несчастную молодую женщину? Лично мне кажется, что у полиции просто нет никаких зацепок, и они развивают бурную деятельность, создавая видимость, будто что-то делают. — Чем дальше, тем горше делался тон Флетчера, и наконец он стал похож на глашатая, который объявляет о конце света.

— Я все понимаю, — задумчиво ответила тетя Парри, барабаня по скатерти своими пухлыми пальчиками.

— Поскольку вы — пайщица железнодорожной компании и бывшая нанимательница покойной, — продолжал Флетчер, наклоняясь вперед, — вы, естественно, хотите, чтобы дело как можно скорее уладилось. В ваших интересах, чтобы полицейские наконец взялись за дело как следует, а работы на строительстве вокзала возобновились в прежнем объеме.

Голос его сделался доверительным. Я поняла: что бы он ни предложил, Россу это не понравится. Мне, во всяком случае, не понравилось то, что я услышала. Я отодвинула тарелку с ненавистным десертом и задумалась. Оказывается, тетя Парри не только продала трущобы в Агартауне Мидлендской железнодорожной компании. Она — пайщица!

— Я уверена, — попробовала я выступить в защиту Скотленд-Ярда, — что инспектор Росс стремится все сделать правильно и только поэтому ничего не оставляет на волю случая.

Флетчер обратил на меня недовольный взгляд:

— Мисс Мартин, я полагаю, вы не очень хорошо знакомы со строительным делом?

— В общем, нет…

— Если бы вы хоть раз побывали на стройке, — заявил Флетчер, — вы бы не считали, что полицейские, которые путаются у всех под ногами, не хотят ничего оставлять на волю случая. Кстати, один из них уже свалился в погреб.

— Он пострадал? — спросила тетя Парри.

— Насколько я понял, мадам, не очень сильно.

Судя по тону Флетчера, он жалел, что несчастный легко отделался.

— Но лишь вопрос времени, когда на кого-нибудь из них свалится кирпич и вышибет ему мозги.

— Ах, какой ужас! — слабо вскрикнула тетя Парри.

Флетчер снова наклонился вперед и льстиво обратился к ней:

— Вот если бы вы сумели как-то повлиять на Скотленд-Ярд, чтобы те поспешили со следствием и поскорее закончили свои дела на стройке, вы бы оказали нам огромную услугу!

— Но я не знаю, как на них повлиять, — возразила она.

— Вы приняли жертву к себе на службу. Если вы объявите, что, по вашему мнению, для несчастной сделано все, что можно, и вам больше не требуются услуги полицейских… они уже не будут считать себя обязанными мешать нашей работе. Мадам, им хочется доказать, что они не бесполезны, но, поверьте, теперь все зависит от вас.

— Я подумаю, — пообещала тетя Парри. Судя по ее тону, она восприняла просьбу Флетчера всерьез.

Флетчер, очевидно, решил, что он достиг своей цели, и поднялся.

— Благодарю вас за превосходное угощение, мадам. Извините меня, дамы, но я должен вернуться на работу и посмотреть, что там происходит!

— Не хотите еще сыру? — спросила тетя Парри, но как-то рассеянно. Мысли ее витали где-то в другом месте.

— Нет, мадам, спасибо… До свидания, мисс Мартин! — бросил он, небрежно кивнув мне, затем склонился в низком поклоне, поворачиваясь к тете Парри и медоточивым голосом произнес: — Моя дорогая миссис Парри…

— Позвоните Симмсу! — приказала мне тетя Парри тем же рассеянным тоном.

Я встала и направилась к колокольчику. Симмс, как всегда, появился очень быстро и проводил гостя.

Я вернулась за стол, но не села, а осталась стоять, положив руки на спинку стула. Передо мной стояла тарелка с остатками желе, теперь оно выглядело еще хуже, чем раньше. Я подумала, что могу смело не доедать эту противную размазню. И потом, есть вещи поважнее еды. Когда миссис Парри услышит то, что я должна сказать, ей найдется о чем подумать, и она не станет беспокоиться о том, что ее компаньонка утратила аппетит.

Миссис Парри задумчиво смотрела на скатерть. Наконец, голосом, дрожащим от скрываемых чувств, она сказала:

— Если бы у меня возникло хоть малейшее подозрение, что Маделин Хексем доставит мне столько хлопот, ноги бы ее не было в моем доме! Похоже, не будет мне покоя, пока полиция ведет следствие.

— Возможно, они его скоро закончат, — заметила я. — Тогда и вам, и мистеру Флетчеру сразу станет легче.

— Ему — возможно. Мне — нет! — резко ответила тетя Парри. — Железнодорожная компания позаботится о том, чтобы работы велись в прежнем темпе. Зато после суда количество зевак, которые придут пялиться на мой дом, удвоится! Ах, сколько забот…

Я понимала, что сейчас не лучшее время для новостей, и тем не менее решила высказаться. Откладывать больше нельзя.

— Тетя Парри, я тоже должна вам кое-что рассказать. Извините, что не поделилась с вами раньше. Просто, познакомившись с мистером Флетчером, я поняла, что медлить больше нельзя.

На ее лице появилось несколько удивленное выражение, которое быстро сменилось затаенным страхом.

— Элизабет, надеюсь, я не услышу, что вы… что у вас какие-то неприятности? — жалобно протянула она. — Возможно ли такое? Скажите, что нет! Милое мое дитя, ведь вы пробыли в Лондоне всего несколько дней…

— Нет-нет, тетя Парри, ничего подобного! — поспешила я ее заверить.

— Что же тогда? — обиженно спросила она.

Я постаралась как можно доходчивее объяснить: хотя я не узнала инспектора, когда он в первый раз пришел в дом тети Парри, оказывается, раньше я была знакома с инспектором Россом, а мой отец много лет назад стал его благодетелем.

— Боже правый! — воскликнула тетя Парри, которая слушала меня, вытаращив глаза. Потом она снова впала в задумчивость, и ее пухлые пальчики забарабанили по парчовой скатерти. Вдруг она повернулась ко мне и наградила меня улыбкой, исполненной поистине сокрушительного добродушия. Я опешила.

— Милая Элизабет! — торжественно произнесла тетя Парри. — Как это необычно… можно сказать, нам чрезвычайно повезло! Уверена, что инспектор не забыл, чем обязан вам, вашей семье — и вашим друзьям.

Мне не верилось, что можно улыбаться еще шире, но тетя Парри меня удивила. Правда, улыбка не дошла до ее глаз — они оставались настороженными и цепкими, как у сороки, заметившей блестящую побрякушку. Я в смятении смотрела на нее. Я предполагала всякий ответ на мое сообщение, но только не такой. В моем знакомстве с инспектором Россом она усмотрела несомненную выгоду для себя. Я совсем забыла, что Фрэнк аттестовал ее деловой женщиной, хотя слышала, как она разговаривает с Флетчером. Надо было вспомнить!

— Тетя Парри, — запинаясь, ответила я, — я не могу просить инспектора об… услугах, которые могут повлечь за собой нарушение его профессионального долга.

Цепкость ушла из ее взгляда; осталось одно добродушие.

— Конечно, конечно, Элизабет! — поспешно сказала она и, встав, похлопала меня по руке. — Конечно нет! Вы не должны неправильно воспринимать мои слова. Но всегда лучше довериться другу, чем иметь дело с совершенно незнакомым человеком, не правда ли?

Глава 13

Бен Росс

Утром в субботу Данн вызвал нас с Моррисом на военный совет — во всяком случае, так выглядело все происходящее. Я никак не мог избавиться от мысли, что мы играем в солдатики — выстроили их в две шеренги друг против друга на игровом столе. Мидлендская железнодорожная компания развернула свои знамена на одной стороне, а Скотленд-Ярд — на другой. Между нами лежал, фигурально выражаясь, труп Маделин Хексем. Останки несчастной молодой женщины предали земле; ее похоронили в могиле для бедняков, потому что некому оказалось позаботиться о более достойном погребении. Учитывая обстоятельства, просить об этом бывшую хозяйку Маделин было бы напрасной тратой времени.

Именно от того, что бренные останки Маделин Хексем упокоились рядом с ворами и бродягами, я решил, что к ее душе следует проявить больше уважения. Я найду того, кто убил ее… если мне позволят.

— Я получил от них еще одно письмо, — сказал Данн, раздраженно тыча коротким указательным пальцем в лист бумаги у него на столе.

Я уже разглядел со своего места крупные буквы с названием железнодорожной компании. Текст самого письма я прочесть не мог, но догадывался, что в нем написано.

— Они выражают надежду, что мы в самом ближайшем будущем завершим следственные мероприятия на месте строительства нового вокзала. Они заканчивают снос домов, и работы должны начаться строго по графику. Приходится признать, что письмо их lie лишено смысла. Они просто не могут понять, почему мы не отзываем констеблей, которые, как кажется железнодорожному начальству, докучают их работникам. Я и сам начинаю удивляться, зачем нам это нужно. Мы что-то узнали из допросов тамошних рабочих?

Данн отодвинул письмо, провел рукой по своей шевелюре и неожиданно посмотрел на меня в упор.

Я всегда думал: должно быть, миссис Данн каждое утро провожает мужа на работу и следит, чтобы он выходил из дому тщательно причесанный. Этого она добивается с помощью воды и масла для волос; ведь обычно суперинтендент появляется на работе с довольно аккуратной шевелюрой. Позже его волосы встают дыбом и напоминают иглы дикобраза — вот как сейчас. Впечатление усиливалось благодаря тому, что суперинтендент — мужчина дородный, к тому же питает пристрастие к твидовым костюмам, придающим ему вид сельского жителя.

Ответить на его вопрос оказалось непросто. Из наших расспросов на стройке в бывшем Агартауне мы не узнали практически ничего.

Краем глаза я заметил, что Моррис неловко ерзает на стуле. Возможно, сержант решил, что упрек начальника — камень в его огород.

— Рабочих много, а констеблей мало, — неубедительно ответил я и сразу в досаде подумал, что мои слова звучат как перевранная цитата из какой-то проповеди. Я попробовал говорить суше: — На все нужно время. Землекопов допрашивать непросто. Они не любят нас, полицейских. На стройке работают самые разные люди. Среди них немало честных рабочих, но есть и такие, кто оказался там случайно; они трудятся поденно. Возможно, кое-кому есть что скрывать, но их тайны по большей части никак не связаны с убийством Маделин Хексем. Другие, как я подозреваю, испытывают извращенное удовольствие, переча нам… Вы хотите что-то сказать, сержант?

Я повернулся к Моррису, и тот бесстрастно констатировал:

— Да, сэр, вот именно! Все как и говорит инспектор. Трудно беседовать с этими га… в общем, с ними бывает трудно, мистер Данн.

— Так узнали вы что-нибудь полезное или нет? — не сдавался Данн.

— На стройке — нет, — ответил я. — Зато мы узнали нечто весьма интересное от мисс Мартин, от девочки-судомойки, которую она с собой привела, и от кебмена по фамилии… м-м-м… Слейтер.

— Ах да, — кивнул Данн. — Нам следует поблагодарить мисс Мартин; ради нас она потратила много сил и времени. Если бы не она и ее спутники, нам было бы почти нечего сказать в свою защиту! — Суперинтендент мрачно воззрился на нас. — Очень неприятно, что единственным успехом мы обязаны сообразительности компаньонки! Предполагается, что мы профессионалы; во всяком случае, так я думал. Продолжайте, Росс! Чем там еще развлекаются ваши подчиненные?

Я вспомнил о Биддле, и мне захотелось ответить: «Падают в ямы». Вместо этого я сказал:

— Они стараются как могут, сэр. Но нам не хватает людей.

— Просто стараться недостаточно! — сухо парировал Данн. — К сожалению, скоро мне придется пойти навстречу железнодорожному начальству и отозвать со стройки наших людей. Ввиду того что там мы ничего не узнали, я едва ли могу им отказать. Я могу еще немного потянуть время, но учтите — вы должны спешить.

— Позвольте мне самому еще раз наведаться туда! — взмолился я. — Я поеду сегодня же и побеседую с десятником Адамсом. Мне показалось, что он знает больше, чем говорит. Правда, беседовать с ним непросто…

— Продувная бестия! — мрачно заметил Моррис.

— Возможно, он и продувная бестия, но если его не удастся разговорить — или если ему нечего сказать, — придется уйти со стройки. Езжайте туда сегодня, инспектор, и не возвращайтесь без результатов! Впредь запомните: мне неприятно, когда своими успехами мы обязаны только молодым женщинам. Я хочу, чтобы мои сотрудники добивались успеха собственными силами!

Мы с Моррисом поняли, что военный совет окончен. Моррис с готовностью вскочил и бросился вон, как гончая, почуявшая зайца. Я немного задержался:

— Сэр, я не думаю, что Маделин Хексем убил кто-то из рабочих. Скорее всего, это был джентльмен.

Я не удержался от язвительной интонации. В прошлом мне приходилось иметь дело со столькими так называемыми джентльменами, что я утратил всякое почтение к представителям данного класса людей. По-моему, честные работяги гораздо лучше…

Данн хмыкнул:

— Наверное, вы правы. Но ведь тело девушки нашли на стройке, и там же, если наши догадки верны, ее держали пленницей — хотя бы часть времени до смерти. И не пытайтесь убедить меня, будто никто ничего не видел!

— Да, то есть нет, сэр.

Наверное, мне, как и Моррису, следовало выйти, пока все шло относительно неплохо. Но мне не дано было уйти без того, чтобы не вызвать невидимый образ Биддла.

— Что с молодым констеблем, который сидит у вас в приемной? Он весь в бинтах, — сердито заметил Данн.

— Незначительные повреждения, сэр, полученные при исполнении своего долга.

— Его что, прибил какой-то злодей?

— Нет, сэр. Он упал.

— Упал? Упал?! Неужели в наши дни молодые констебли не стоят на ногах? А может, что-то случилось с его сапогами?

— Нет, сэр, произошел несчастный случай.


Короткое напоминание о лете давно уже осталось в прошлом. Вернулась привычная для всех нас неопределенная весенняя погода. И хотя апрельские ливни остались в прошлом, ночью прошел сильный дождь. Я лежал без сна в своих меблированных комнатах и слушал, как капли барабанят по стеклам. Но не только дождь не давал мне уснуть. Данн справедливо жаловался на то, что мы не продвинулись вперед ни на шаг. Лиззи Мартин и ее необычные друзья оказали нам огромную услугу… Я не удержался и улыбнулся, вспомнив, как они выстроились в ряд по росту перед моим столом.

Когда я подумал о Лиззи и ее маленькой команде, на меня нахлынули другие воспоминания. Я вспомнил о Джо Ли, втором мальчике-шахтере, которого взял под свое крыло доктор Мартин и за чье обучение он тоже заплатил. Я не знал, что случилось с Джо, и гадал, кем он стал. В шахтерском поселке он верховодил шайкой мальчишек; я живо представлял, как он во главе армии малолетних оборванцев пробирается по узким улочкам. Джо ничего не боялся — по крайней мере, не выказывал страха. Никто не любил спускаться в шахту. Даже взрослые шахтеры, спускаясь в забой, в глубине души гадали, вернутся живыми или нет. Некоторые мальчики помладше даже плакали перед началом смены, не зная, что ждет их впереди. Но Джо как будто никогда не боялся и даже бодро насвистывал, когда мы, пошатываясь, спускались в темноту, прореженную там и тут точками света — те, кто уже приступил к работе под землей, зажигали свечи.

Из-за того что Джо не боялся, я тоже никогда не позволял себе выказывать страх. Но сейчас мне казалось, что храбрость Джо была напускной.

Только один раз я заметил в нем признаки испуга — в тот день, когда мы с ним, благодаря щедрости доктора Мартина, пошли учиться в старую начальную школу в центре городка. В первый раз мы очутились в чужом квартале. Джо не ждал от школы ничего хорошего; я разделял его опасения. Наши будущие одноклассники уже поджидали нас. Они знали о нашем приходе и знали, кто мы такие. Наверное, им рассказали учителя. Первое время нас дразнили, толкали и издевались над нами. Вначале мы терпели, но, надо признаться, наше терпение быстро иссякло. Никто не смеет оскорбить шахтера и остаться безнаказанным! Мы щедро разбивали носы нашим мучителям и наставляли им синяки. Вскоре травля прекратилась.

После этого сыновья богатых горожан стали относиться к нам так же, как к сыновьям ремесленников. Учителя последовали их примеру. Больше неприятностей у нас не было. Директор школы вызвал нас к себе лишь однажды, после утренней молитвы, и мягко посоветовал: уж если нам непременно надо драться, лучше уж драться «по-джентльменски».

Я так и не понял, что это значит; ведь ни Джо, ни я не надеялись, что мы когда-нибудь станем джентльменами.

Помню, как плакала мама в тот день, когда к нам домой пришел доктор Мартин и стал уговаривать ее отпустить меня в школу. Она плакала не от страха и не от горя, а от радости. Мой отец был шахтером, в шахте он и погиб — не от несчастного случая, а от угольной пыли, которая разъела ему легкие. Мне тогда повезло, и Джо тоже, а теперь очень хотелось узнать, что с ним сталось.

Наступило утро, и старые воспоминания растаяли. Прежние неприятности давно закончились; на их место пришли новые. Стыдно сознавать, что единственным успехом мы обязаны гражданским лицам. Но в конечном счете разве мы, детективы, не рассчитываем на сведения, полученные от гражданских лиц? Выйдя из кабинета Данна, я отправился в Агартаун, решив на сей раз не возвращаться без результатов.

Когда я добрался до места, меня ждал сюрприз. Несмотря на все жалобы Флетчера, что мы, мол, препятствуем их работе, оставшиеся дома каким-то образом успели снести; а из квартала вывезли горы мусора. Передо мной расстилалась странная рукотворная пустыня. Дождь прибил пыль к земле, но в мелких расщелинах и выбоинах скопилась грязная жижа, которая вскоре заляпала мне сапоги. Я стал разыскивать десятника Адамса, но, к кому бы ни обращался, в ответ слышал:

— Я его не видел!

Я гадал, что делать дальше, как вдруг кто-то окликнул меня. Обернувшись, я увидел ненавистного Флетчера. Представитель железнодорожной компании осторожно пробирался ко мне. Когда он приблизился, я заметил, что он предусмотрительно надел на сапоги резиновые галоши.

На случай дождя он прихватил зонтик. Если бы он не раздражал меня так сильно, его вид мог бы меня рассмешить. Флетчер был удивительно похож на суетливую старушку, которая спешит в церковь дождливым утром.

— Инспектор, вы опять здесь?! — воскликнул он, вместо приветствия. — Разве вы еще не закончили?

— Был бы счастлив, если смог так преуспеть, как вы! — парировал я, широким жестом указывая на расчищенную площадку.

— У меня график! — раздраженно ответил Флетчер. — И если я от него отстану, мне придется отвечать перед вышестоящим начальством.

Я вспомнил о недавнем разговоре в кабинете Данна, и мне очень захотелось спросить его: не считает ли он, что я ни перед кем не отчитываюсь в своих действиях? Но, рассудив, что спорить с Флетчером бесполезно, я объяснил, что ищу Адамса, но пока не нашел его.

— Я тоже! — отрезал Флетчер. — Он не вышел на работу и ни словом не известил меня. Вчера он был здесь и не производил впечатления больного… Плохо, когда простые землекопы бросают работу, не предупредив, но неявка Адамса — это вопиющий случай. Очень странно, ведь сегодня суббота, день, когда рабочие получают жалованье. По субботам обычно все выходят на работу без задержек!

Внутри меня словно зазвонил колокол — я почувствовал отдаленную, но сильную тревогу.

— Не могли бы вы узнать, где он живет? — попросил я. — Это очень важно!

— Как кстати, — ответил Флетчер. — Я только что сверялся с ведомостью о выплате жалованья, чтобы узнать его адрес. Я хочу послать к нему кого-нибудь на квартиру и узнать, что с ним. Он живет в Лаймхаусе. Адамс работает в нашей компании с самого начала строительства и раньше никогда не прогуливал. Будь я азартным человеком — а я не азартен, учтите! — я бы поставил деньги на Адамса. Как он меня подвел! Если он все же бросил работу, найти ему замену будет непросто. Впрочем, у него, как и у остальных, есть оправдание: его донимали ваши констебли!

— Дайте мне его адрес, — потребовал я. — Я разыщу его. Его неявка на работу нравится мне не больше, чем вам.

Флетчер замигал и уставился на меня в упор. Неожиданно он сказал:

— Отлично. Тогда я сам поеду с вами. У вас есть средство передвижения?

— Нет, — ответил я, — но мы можем нанять кеб.

— Не нужно. — Он ткнул куда-то пальцем. Неподалеку стоял небольшой закрытый экипаж.

Я немного удивился, но последовал за Флетчером. Он что-то сказал кучеру, и мы тронулись с места.

Пока мы, грохоча, выезжали из Агартауна, я выразил удивление по поводу того, что у скромного клерка имеется собственный выезд.

— Экипаж не мой! — быстро сказал Флетчер и покраснел. — Я не такая важная птица… Его предоставил в мое распоряжение один из главных акционеров железнодорожной компании.

— Очень великодушно с его стороны, — заметил я.

Флетчер покраснел еще гуще и чопорно произнес:

— Я имею честь быть помолвленным с его дочерью.

— Примите мои поздравления, сэр! — вежливо произнес я.

— Спасибо! — буркнул он и, отвернувшись, стал смотреть в окно. Очевидно, он не желал больше говорить на эту тему.

Мне пришло в голову, что будущий тесть Флетчера, наверное, очень осложняет ему жизнь. Нет ничего удивительного в том, что Флетчер вымещает досаду на полицейских. Хозяин бьет слугу, слуга бьет лакея, лакей бьет поваренка, поваренок бьет собаку. Я точно не знал, какое место в этой цепи занимает полиция. Но своему спутнику по-прежнему не сочувствовал.

Наш приезд в Лаймхаус не остался незамеченным. Лаймхаус — не тот район, куда отваживаются заезжать на личных экипажах. Пока мы плелись с черепашьей скоростью по оживленным улицам, мы быстро обросли стайкой уличных мальчишек, которые преследовали нас со свистом и гиканьем. К мальчишкам присоединилась целая стая дворняжек, они отчаянно брехали и пытались кусать лошадей за ноги. Лошадям это не нравилось, они вскидывали голову и фыркали. Экипаж раскачивался и кренился, а кучер разразился такой отборной бранью, которая могла бы заставить покраснеть даже бывалого матроса.

Переулок, в котором жил десятник Адамс, оказался таким узким, что экипаж прошел бы по нему, только полностью перекрыв движение. Поэтому кучер остановился, мы вышли и продолжили путь пешком. Даже в здешних трущобах переулок этот мог считаться одним из беднейших. Все дома были старыми и полуразрушенными; с некрашеными, неоштукатуренными фасадами. Над нами клубился туман: ночная сырость испарялась на солнце. У нас над головами тянулась веревка, на ней уныло повисли теплые мужские кальсоны, с которых на голову прохожих капала вода. В такой сырости белье, должно быть, сохло неделями. Мы морщились от вони — жуткой смеси запахов вываренных костей, отбросов и ила с берега Темзы. Должно быть, наступило время отлива.

— Не нравится мне здесь, — жалобно заметил Флетчер, озираясь по сторонам и закатывая глаза.

— Полно, полно, мистер Флетчер, — подбодрил я его. — Мужайтесь! Вас сопровождает представитель закона.

— А местные жители об этом знают? — жалобно возразил мой спутник. — Вы ведь не в форме!

— Можете не сомневаться, меня они раскусят сразу, — живо ответил я. — В таких делах у них безошибочное чутье.

С того момента, как мы вышли из экипажа, пестрая толпа, сопровождавшая нас, не рассеялась, а, наоборот, увеличилась. Число зевак росло с каждым мгновением. Вскоре узкий переулок оказался запружен толпой, над которой витал запах немытых тел. Здесь были не только уличные мальчишки и собаки, привлеченные невиданным в этих местах экипажем, но и оборванцы всех мастей, которым нечем больше было заняться. Я заметил нескольких пьяных матросов и нищего калеку, который бойко скакал на одной ноге, опираясь на костыль. Он орал во всю глотку, что лишился ноги, служа ее величеству и отечеству, за что не мешало бы дать ему хотя бы шиллинг. Кроме того, к толпе присоединилась стайка расфранченных, хотя и несколько грязноватых девиц, которые приглашали нас «развлечься» и подробно объясняли словами и жестами, какие именно удовольствия они нам предлагают. Девицы вызвали особенно сильное негодование Флетчера. Толпу зевак дополнял пожилой китаец с длинными волосами, заплетенными в тонкую косичку. Судя по всему, он решил, что мы даем уличное представление, и вежливо хлопал в ладоши. Может быть, китаец был не так уж и не прав. Мы определенно скрасили жизнь здешним обитателям. Когда мы проходили мимо домов, жильцы высовывались из дверей и кричали:

— Что случилось?!

— Кто-то умер! — отозвался один из наших сопровождающих. — А вот и похоронщик! — Он указал на Флетчера, и у того от злости перекосилось лицо.

Должен признать, что это замечание рассмешило меня, но моя улыбка тут же и увяла, когда еще один грубиян громко заметил:

— Ха, а второй-то — полицейский в штатском. Интересно, с чего он сегодня так вырядился? Не иначе кто-то попытался ограбить Английский банк!

Остроумное замечание было встречено общим хохотом; слова шутника то и дело повторяли в толпе. К тому времени, как шутка дошла до самых последних зевак, все уже не сомневались, что так оно и есть. Весть о том, что кто-то пытался ограбить Английский банк и грабители прячутся в Лаймхаусе, распространялась, как лесной пожар. Я почти не сомневался, что об этом напишут в вечерних выпусках газет.

Флетчер все больше нервничал; он явно жалел о том, что сопровождает меня. Его пугала шумная толпа. Он крепко, как дубинку, сжимал свой зонтик.

— Нас могут ограбить. Набросятся всей толпой и отберут все, что у нас есть. Давайте вернемся! — взмолился он.

Но я, сделав вид, что ничего не слышу, шагал дальше. Флетчер боялся даже отойти от меня, куда уж ему было вернуться к экипажу в одиночку, и он плелся за мной, не переставая ныть и ворчать. Наконец он схватил меня за руку, и мы остановились перед обшарпанным домом, на фасаде которого висела скрипучая вывеска, извещавшая, что здесь сдаются комнаты, но плата с жильцов взимается за неделю вперед без всяких исключений.

— Пришли, — тяжело дыша, сказал Флетчер, снимая цилиндр и вытирая пот со лба. — Инспектор, не могли бы вы, как лицо официальное, разогнать толпу? Ужасно неприятно, что они все идут за нами.

— Они не уйдут, — просто ответил я. — А один я с ними не справлюсь. Так что не обращайте на них внимания.

— Легко сказать! — буркнул он.

Я постучал в дверь, и мы стали ждать. Толпа за нашей спиной тоже застыла в ожидании. Кто-то хихикнул.

Вдруг дверь распахнулась настежь. Я увидел женщину, поверх неопрятного платья с закатанными рукавами на ней был надет грязный фартук. Такими мускулистыми руками, как у нее, мог бы гордиться и грузчик угля! Из двери нас обдало жуткой вонью, состоящей из смеси пота, вареной капусты и прогорклого жира. Флетчеру стало совсем нехорошо. Он буркнул: «Фу!» — и закрыл лицо носовым платком.

На одутловатом лице открывшей нам женщины выделялись пронзительные черные глазки, делавшие ее похожей на непропеченную челсийскую булочку с изюмом. Она по очереди оглядела нас. Очевидно, мой род занятий она разгадала без труда.

— В чем дело? — каркнула она. — У меня никаких неприятностей с законом нет.

— Рад слышать, — ответил я. — Я инспектор Росс. А вы кто такая?

— Я миссис Райли, и у меня приличное заведение, о котором все хорошо отзываются. Что, не так разве? — обратилась она к зевакам, которые послушно хором выразили свое согласие.

Правда, один остроумец сзади отважился крикнуть:

— У нее самые здоровые клопы между Лаймхаусом и Букингемским дворцом!

Услышав последние слова, какой-то пьяница, который, пошатываясь, вышел из пивной с кружкой пива в руке, чтобы посмотреть, что происходит, крикнул:

— Боже, храни королеву!

Его верноподданнический призыв остался без ответа. Видимо, местные жители испытывали такой благоговейный ужас перед хозяйкой меблирашек, что лишь немногие рассмеялись остроумному замечанию. Я бы не поставил на шутника, если бы миссис Райли вздумала опробовать на нем свои мускулистые руки. Во всяком случае, она метнула на него такой злобный взгляд своих блестящих черных глазок, что мне стало не по себе.

— Мы ищем человека по фамилии Адамс… — Я обернулся к Флетчеру: — Как его зовут?

— Джем, — послышался ответ из-под платка. — Только не знаю его полного имени — Джеремия или Джереми.

— Итак, мы разыскиваем Джема Адамса. Насколько мы понимаем, он живет здесь.

— Живет, — сказала миссис Райли. — Только его здесь нет.

— Он сегодня утром ушел в обычное время?

— Нет, — ответила миссис Райли.

— Когда же он ушел?

— Он не уходил.

Из миссис Райли приходилось, фигурально выражаясь, вытягивать информацию клещами.

— Он живет здесь или не живет? — резко осведомился я. — Вы говорите, что живет, но его здесь нет, и он никуда не уходил. Будьте добры, объяснитесь!

— Он уплатил до воскресенья, — объяснила миссис Райли. — Мои жильцы платят мне за неделю вперед по понедельникам. Сегодня суббота; значит, он еще живет здесь. Приходите утром в понедельник. Если он не вернется, больше он у меня жить не будет, и я смогу сдать его комнату!

Сердце у меня упало. Проклятье! Неужели я слишком надолго отложил разговор с Адамсом? Что с ним могло случиться?

— Можно нам войти? — спросил я.

Флетчер рядом со мной что-то буркнул в знак протеста, но я не обратил на него внимания.

Миссис Райли отступила, пропуская нас в тесную, заставленную прихожую. Мы вошли, и она захлопнула дверь перед носом зрителей. Те, лишившись бесплатного развлечения, разразились презрительным хохотом.

— Когда вы видели его в последний раз? — сухо осведомился я.

— Вчера вечером. Он вернулся домой как обычно и вышел как обычно.

— Вам известно, куда он пошел?

— В пивную, наверное. Он человек рабочий, а рабочий человек любит вечером пропустить кружечку. Имейте в виду, пьяным в стельку он никогда не возвращался! Знал, что я не потерплю ни пьянства, ни собак, ни уличных женщин.

— Можно осмотреть его комнату?

Миссис Райли повела нас наверх по скрипучей лестнице, не застеленной ковром. Остановившись перед одной из дверей, она распахнула ее, отойдя в сторону, пропустила нас вперед.

Пол комнаты вместо ковра покрывал тонкий слой пыли. Комнатка была маленькой, с единственным окном, выходящим на улицу. С карниза свисали рваные остатки тюлевой занавески. Меблировка состояла из единственного стула, кровати, застеленной серым бельем, и шаткого умывальника с мраморной столешницей, на которой стояли потрескавшийся таз, кувшин и треснутое блюдце с куском дешевого мыла. Кроме того, над умывальником на полке стояла эмалированная кружка, расписанная незабудками, а в ней кисточка для бритья. Рядом, аккуратно засунутая в футляр, лежала опасная бритва. Кроме того, в комнате имелся комод, на нем — зеркало в деревянной раме и подсвечник. Вещи жильца уместились в одном, верхнем, ящике: пара носков, запасная рубашка и теплое нижнее белье, свалявшееся от долгой носки и частых стирок. Я с трудом задвинул ящик на место; от вечной сырости дерево сильно покоробилось.

— Давно он у вас квартирует? — спросил я, обернувшись к миссис Райли.

— Полгода, — быстро ответила она. — Джемми Адамс — жилец хороший.

— Он не взял с собой личные вещи, — заметил я. — Значит, собирался вернуться.

Флетчер, по-прежнему прижимавший платок к носу и рту, чтобы не заразиться окружавшими нас отвратительными испарениями, бочком подошел к окну и стал смотреть на улицу и на головы зевак. Его заметили, толпа сразу развеселилась, и он снова попятился в комнату.

— Да, наверное, — ответила миссис Райли. — Но если он не вернется к вечеру воскресенья, я сдам комнату. Если он не явится за своими пожитками, я продам их старому Джонсу, старьевщику. Правда, тут и продавать-то почти нечего. — Она презрительно огляделась по сторонам. Но все же глаза ее сверкнули, когда она заметила бритву.

Я перехватил ее взгляд. Если у Адамса и имелось что-то ценное, вряд ли бы он хранил это здесь, уходя из дому — пусть даже и на работу, как обычно. Он наверняка не оставлял в комнате ни карманных часов, ни денег. Ну а бритвенные принадлежности он приготовил к вечеру. Наверное, собирался побриться, вернувшись из пивной. Если бы он решил почему-либо навсегда покинуть меблированные комнаты, он бы наверняка взял с собой бритву. Такая вещь стоит сравнительно дорого, и ею можно не только сбривать щетину на подбородке.

— Если он вернется, передайте, пожалуйста, что инспектор Росс хочет немедленно поговорить с ним в Скотленд-Ярде! — сказал я миссис Райли.

Флетчер, не убирая от лица носового платка, промямлил:

— Передайте, что его работодатели также хотят с ним поговорить!

— Что натворил Джемми? — спросила миссис Райли.

— Ничего, — ответил я. — Он может помочь следствию.

— Не нравится мне, когда в мой дом является полиция, — заявила миссис Райли. — Дурная слава… И соседи болтают лишнее. Хорошо, что вы хотя бы не в форме. Слыхала я, в штатском у вас ходят важные шишки… Что случилось-то? Небось что-нибудь серьезное?

— Дайте ей два шиллинга, — вполголоса приказал я Флетчеру.

Флетчер что-то возмущенно залопотал, но все же послушно полез в карман и достал оттуда две монеты.

— Весьма вам признательна, — сказала миссис Райли, пряча монеты в карман своей юбки. — Я ему передам. Можете положиться.

Получив деньги, она немного приободрилась, но тут же снова скисла, увидев, что я взял бритву и сунул ее себе в карман.

— Еще передайте ему, что бритву взял я. Я напишу вам расписку.

Я вырвал страничку из записной книжки и написал:

«Получено от миссис Райли, домовладелицы: одна опасная бритва в кожаном футляре, собственность Джема Адамса».

Я расписался, поставил дату и протянул ей листок. Миссис Райли тупо уставилась на него, перевернула на другую сторону и нахмурилась. Очевидно, она не умела читать.

Когда мы вышли, оказалось, что толпа терпеливо ждет нас на улице. При нашем появлении зеваки снова оживились.

— Что?! — закричал кто-то. — Никого не арестовали?

Несмотря на разочарование, они потащились за нами назад, к тому месту, где мы оставили экипаж. Дойдя до начала переулка, мы увидели, что кучер беседует с одноногим нищим. Калека решил не бежать за толпой, а вернуться и спокойно дождаться нашего возвращения. Видимо, сообразил, что в толпе у него меньше возможности получить от нас на пиво.

— Вы что себе позволяете, Маллинс? — злобно спросил Флетчер у кучера. — Почему поощряете этого попрошайку?

Калека подал голос:

— Я рассказываю ему печальную историю своей жизни!

— Нам не пересказывайте, — посоветовал я. — Я из полиции, а приставать к людям на улицах и требовать от них денег противозаконно.

— Благослови вас Бог, сэр, только ведь я не какой-нибудь попрошайка! — ответил инвалид, не обидевшись и нисколько не смутившись. — Я старый солдат. Ногу я потерял, когда был еще мальчишкой и участвовал в великой битве при Ватерлоо, где служил под командованием самого Железного герцога![7]

Понять, правду ли он говорит, было совершенно невозможно. По возрасту он вполне мог служить в армии мальчишкой. Но так как он был немыт, небрит, а волосы его были нечесаными и спутанными, он, вполне возможно, выглядел старше, чем был на самом деле. Я забрался в экипаж, Флетчер последовал было за мной, но калека крепко ухватил его за рукав.

— Вы ведь славный джентльмен, правда, сэр? Вы не сыщик какой-нибудь. Я всего лишь пытаюсь свести концы с концами. Вы меня понимаете, да, сэр?

— Пустите меня! — отрезал Флетчер, пытаясь вырваться из цепкой хватки нищего. — Ну что ж, ладно! — Он снова полез в карман и сунул инвалиду несколько монет. — А теперь убирайтесь!

— Ура! — крикнул кто-то из толпы в знак одобрения. Многие захохотали, предвкушая, что пиво скоро польется рекой.

Нищий приставил указательный палец ко лбу, словно отдавая честь.

— Благослови вас Бог, сэр! Говорят, у ангелов есть книга, куда они записывают имена всех, кто выказывают милосердие к несчастным. И у дьявола, наверное, тоже есть книга, куда он записывает имена всех сыщиков!

С этими словами он заковылял к ближайшей пивной.

Толпа, которой понравилось последнее остроумное высказывание, проводила нищего аплодисментами.

— Да, мистер Флетчер, сегодняшнее утро вам дорого обошлось, — заметил я, стараясь не смеяться, когда мы покатили прочь под приветственные крики толпы. Я успел разглядеть, что китаец низко кланяется нам.

— Не знаю, почему Маллинс позволил этому малому дожидаться нас у экипажа, — проворчал Флетчер, вытирая пот со лба. — Не знаю, почему вы его не арестовали!

— Тогда пришлось бы посадить его с нами в экипаж, чтобы довезти до ближайшего полицейского участка. Не думаю, что вам бы пришелся по праву такой попутчик… Полно, я аплодирую вашей щедрости!

Флетчер бросил на меня откровенно неприязненный взгляд.

— Вы, между прочим, самовольно распорядились моими деньгами и неплохо поживились за мой счет. Не понимаю, зачем мне понадобилось платить два шиллинга в меблированных комнатах, чтобы заручиться помощью ведьмы-хозяйки! Она ничего нам не сказала.

— Вы так думаете? По-моему, она сказала нам довольно много. И два шиллинга — необходимое условие. Если она увидит Адамса, то, возможно, в самом деле передаст ему наши слова. Кроме того, деньги отчасти возмещают ей потерю бритвы.

— Тогда почему вы сами не заплатили ей? — надувшись, спросил мой спутник.

— Адамс числится вашим служащим. Кроме того, у полицейских не принято оплачивать услуги свидетелей.

Флетчер сдался и только буркнул:

— По-моему, она ничего нам не сказала. Возможно, Адамс валяется сейчас где-нибудь в канаве в стельку пьяный.

— Он часто прогуливал работу из-за пьянства?

Флетчер покачал головой.

— Вот и домохозяйка сказала, что он не пьяница, — напомнил я.

Вместо ответа, Флетчер жалобно спросил:

— Бритва-то вам зачем понадобилась?

— Видите ли, хозяйка непременно ее продаст, хотя вещь чужая и она не имеет права ее трогать. Адамс заплатил ей за неделю вперед и ничего не должен. На следующей неделе, если он не вернется, миссис Райли сдаст его комнату новому жильцу — вы же слышали, что она сказала. Но Адамс еще может вернуться, и тогда я верну ему бритву. Помимо всего прочего, бритва — опасное оружие; мне не нравится, что она валяется бесхозная в таком месте. На нее кто угодно может наложить руки.

— А если он не вернется? — уныло спросил Флетчер. — Кем мне его заменить?

— Понятия не имею! — отрезал я.

Мы с Флетчером провели вместе все утро, и он мне изрядно надоел. Я попросил его высадить меня в первом же удобном месте и вернулся на работу.

К счастью, сержант Моррис оказался на месте.

— Мы его упустили! — кратко сообщил я сержанту, войдя. — Пожалуй, поеду-ка я на стройку и подожду — вдруг он еще объявится. Но по-моему, он исчез навсегда.

Моррис помрачнел:

— Подался в бега, сэр?

— Возможно, но я сомневаюсь. — Я вкратце рассказал ему, как провел утро, добавив: — Если Адамс где-то и валяется, то не пьяный в стельку. Готов поставить на это последний пенни. Скорее всего, он мертв. И мне не нравится, когда в ходе следствия по делу об убийстве человек, который мог бы предоставить нам ценные сведения и который обычно являлся на работу точно как часы и аккуратно платил за жилье, вдруг уходит вечером и не возвращается. Если нам все же удастся с ним поговорить, нам крупно повезет.

Я достал бритву в кожаном футляре и положил на стол:

— Вот, Моррис. Он ни за что не оставил бы в комнате такую ценную вещь, если бы ушел по доброй воле. Кроме того, как сообщил нам мистер Флетчер, в субботу рабочим платят жалованье. Только что-то очень важное могло помешать Адамсу получить заработок. Свяжитесь с речной полицией в Уоппинге. Пошлите им его приметы. Мне очень жаль, но, боюсь, придется речной полиции потрудиться, и скоро тело Адамса вытащат со дна Темзы.

Глава 14

Элизабет Мартин

Я не знала, как тетя Парри распорядится полученными от меня сведениями, но чутье подсказывало: что-то она непременно предпримет.

Но она сильно удивила меня.

На следующее утро, в субботу, я сидела в своей комнате. Вдруг в дверь постучали, и вошла Ньюджент, которая несла на вытянутых руках платье из переливающегося индийского туссора — светло-золотистого шелка, напоминающего цвет спелого экзотического фрукта.

— Мисс Мартин, хозяйка спрашивает, не нужно ли вам такое платье? Его сшили для нее, когда они с покойным хозяином ездили в свадебное путешествие. Его, конечно, придется перешить по современной моде, но с этим может справиться портниха миссис Парри. — Ньюджент встряхнула материю и подняла платье повыше. Складки шелка с тихим, соблазнительным шелестом упали на пол. — А если там окажется немного работы, я и сама справлюсь. Я неплохо управляюсь с иголкой и ниткой!

Я не знала, что сказать, но Ньюджент все стояла с платьем на вытянутых руках и ждала ответа.

— Очень мило со стороны миссис Парри, — наконец выдавила я из себя. — Сейчас же пойду и поблагодарю ее, если она меня примет.

Мне показалось, что платье должно быть мне как раз впору. Видимо, когда-то тетя Парри была гораздо стройнее! Больше всего работы требовали рукава; они оказались довольно длинными, по старой моде.

Я взяла у Ньюджент платье. Оно почти ничего не весило по сравнению с другими моими нарядами. Шелк нежно шелестел у меня в руках, словно тончайшая папиросная бумага.

— Я и сама немного шью, — сказала я. — Если вы мне поможете, у нас наверняка все получится и не придется беспокоить портниху.

Отказаться от подарка я не могла, но решила не обращаться за помощью к портнихе. Она наверняка сообразит, что ее позвали перешить ношеное платье, которое богатая женщина решила подарить бедной компаньонке.

— Вы совершенно правы, мисс! — довольно весело заметила Ньюджент. Мне пришло в голову, что ей самой не терпится заняться красивой материей. — Я передам хозяйке. Если позволите, я уже осмотрела платье. Времени на перешивание уйдет совсем немного. Надо будет подпороть рукава — вон там, у кокетки. Потом можно отрезать полоску от юбки, там материи много, надставить, и выйдут рукава-фонарики. Потом мы все снова пришьем к корсажу, только швы заштопаем…

— Ньюджент, вы уверены, что у нас получится? — с сомнением спросила я.

— Что вы, мисс, мне приходилось делать шитье и посложнее. Когда хозяйка… наверное, не следует это говорить… в общем, когда она начала немного толстеть, мне пришлось распускать все ее платья, а фасоны у многих оказались сложными. В конце концов она заказала себе кучу новых нарядов, ведь мода быстро меняется… — Ньюджент с самодовольным видом похлопала по шелковому платью. — Это платье мне всегда нравилось. Хозяин привозил разные красивые ткани с Востока; и этот шелк привез из дальних краев. Жаль только, что у меня в шкатулке нет подходящих по цвету шелковых ниток.

— Ничего страшного, — быстро сказала я. — Я сегодня схожу и куплю.

Ньюджент вышла, и я осталась одна, расстелила платье на кровати и посмотрела на него, стараясь разобраться в собственных чувствах.

Несмотря на уязвленную гордость, я была благодарна миссис Парри. Очевидно, она заметила, как скуден мой гардероб. И пусть ее подарок смутил меня, обижаться глупо… Я внушала себе, что миссис Парри подарила мне платье из лучших побуждений, и я не должна отвечать ей черной неблагодарностью. Но только ли по доброте душевной она подарила мне платье? Наверное, ей неприятно, что я вечер за вечером появляюсь за ужином в одном и том же наряде. Да, видимо, так и есть! Впрочем, в моей голове мелькали и другие догадки относительно неожиданного подарка, и эти догадки мне совсем не нравились.

После нашего вчерашнего разговора я перестала доверять тете Парри. Она сразу поняла, что мне не по душе ее стремление как-то использовать мое детское знакомство с инспектором Россом. Ей захотелось сгладить неблагоприятное впечатление, которое она на меня произвела. А еще она хотела переманить меня на свою сторону, чтобы потом опять-таки извлечь выгоду из моего знакомства с Россом. Тогда красивое платье очень походило на взятку.

Я сразу же пошла в комнату к тете Парри, чтобы поблагодарить ее за подарок, решив, что отсрочка лишь усугубит мое смущение и моя благодарственная речь будет более косноязычной.

Тетя Парри, в ночной оборчатой рубашке и кружевном чепце, сидела в кровати, обложенная целой грудой пуховых подушек, и пила чай из тонкой фарфоровой чашки, расписанной розами. До моего прихода она просматривала утреннюю почту, но отложила письма в сторону и благосклонно встретила и меня, и мои изъявления благодарности, а затем жестом услала меня прочь, сказав, чтобы я вернулась позже и тогда мы все обсудим. Я ушла, но успела заметить на одном из конвертов крупный штамп железнодорожной компании.

Я решила, что мне придется отложить поход за покупками на более позднее время. В самом деле, около одиннадцати ко мне снова пришла Ньюджент и сказала, что миссис Парри собирается высказать свое мнение по поводу фасона шелкового платья. Поэтому нам снова пришлось нанести визит в ее будуар. На сей раз я застала тетю Парри за туалетным столиком; волосы ее были аккуратно завиты и подколоты; только пара локонов нависали над ее пухлыми щечками. Вместо пеньюара она носила шелковое кимоно, вышитое хризантемами.

— Тоже с Востока! — прошептала Ньюджент мне на ухо.

Бросив взгляд на туалетный столик, я поразилась обилию средств для поддержания женской красоты. Столик был тесно уставлен стеклянными флаконами с духами, кремами для рук, бутылочками с притираниями для кожи, горшочками с румянами, кистями, гребнями, булавками и щипцами для завивки. Зато писем, которые тетя Парри просматривала сегодня утром, не было и следа.

Мы с Ньюджент подробно рассказали, как намерены перешить платье. Тетя Парри выслушала нас вполне благосклонно и сказала: да, мы придумали неплохо, но нельзя ли?.. За этим последовал длинный список усовершенствований, которые, впрочем, не показались мне особенно дельными. Даже если в юности тетю Парри и учили шить, помимо обязательных швов, ее умение свелось к подрубанию носовых платков и штопке чулок.

Мы с Ньюджент слушали внимательно и благодарили ее, а сами украдкой переглядывались, давая понять друг другу, что будем придерживаться наших первоначальных замыслов.

— Садитесь, дорогая моя, — пригласила тетя Парри, когда Ньюджент унесла шелковое платье.

Я села на табуретку, обитую бархатом.

— Дорогая Элизабет, на уме у меня не только ваш гардероб. Я много думала обо всем. — Тетя Парри вздохнула и продолжала: — Правда, учитывая печальные обстоятельства смерти бедной Маделин, просто чудо, что я еще способна думать о чем-то другом. Мне в самом деле стало очень грустно. Скорее бы все закончилось!

Она помолчала — совсем недолго, только чтобы удостовериться, что я обратила внимание на ее точку зрения и перескажу ее, когда в следующий раз увижусь со своим старым приятелем инспектором Россом. Затем, очевидно задвинув Маделин в какую-то другую область сознания, отведенную для траура, тетя Парри бодро продолжала:

— Вы девушка практичная и наверняка простите мне мою откровенность, когда поймете, что я пекусь лишь о вашем благе. — Она похлопала меня по руке. Такой жест я привыкла воспринимать настороженно; как правило, он предварял собой дурные вести.

— Да, тетя Парри, — сказала я, поскольку она замолчала, очевидно ожидая от меня какого-то отклика. Мне оставалось лишь гадать, что за всем этим последует.

— Элизабет, вы — совсем не дурнушка, — добродушно сообщила она, — хотя, конечно, и не красавица, и у вас нет собственных средств. Кроме того, вас не назовешь очень юной особой.

— Да, тетя Парри, через год мне исполнится тридцать.

— На тридцать лет вы определенно не выглядите, — объявила она, смерив меня оценивающим взглядом, словно я была предметом мебели. — Вы довольно неплохо сохранились.

Мне показалось, что я уловила в ее голосе нотку презрения. На секунду-другую она отвлеклась от меня, наклонилась вперед и посмотрелась в зеркало. Ей что-то не понравилось в ее прическе, и она стала поправлять каштановый локон.

— Спасибо, тетя Парри, — сказала я, изо всех сил стараясь не рассмеяться.

Некоторых, возможно, и покоробили бы подобные слова, но тетя Парри так забавно выглядела в своем кимоно, явно предназначенном для стройной фигуры какой-нибудь знатной японки! На тете Парри вышитое кимоно еле сходилось и было так туго подхвачено шелковым поясом, что она напоминала диванную подушку. На столике рядом с ней стоял поднос; кроме чашки и блюдца, я заметила тарелку с крошками пирога.

— Достигнув определенного возраста, — заговорила тетя Парри, доверительно наклоняясь ко мне, — многие джентльмены либо остаются холостяками, либо вдовеют и желают изменить свою жизнь. Им требуется покладистая и живая спутница, которая умеет себя вести, хорошо выглядит во главе стола, может занять гостей дома, вести хозяйство… короче говоря, они ищут жену, которая лишена фанаберий более молодой женщины. Жену, которой, к примеру, не захочется каждый вечер флиртовать и бывать на балах. Возможно, в свое время жене придется ухаживать за мужем. То, что ваш батюшка был врачом, лишь упрочивает ваше положение. И ваше безденежье не помеха, ведь джентльмены, которых я имею в виду, хорошо обеспечены и не гонятся за богатым приданым. Не нужны им и светские львицы. То, что вы, милое дитя, бесприданница из провинции, скорее свидетельствует в вашу пользу.

Я плотно сжала губы, чтобы не разинуть рот, как рыба, вытащенная из воды. Что?! Неужели эта толстушка, такая смешная в своем нелепом японском кимоно, воображает светской львицей себя?! Ну а обещание найти мне мужа…

Я нахмурилась и невольно задумалась, не таким ли стал ее брак с моим покойным крестным, Джосаей Парри. Ведь, если верить Фрэнку, сама она, дочь сельского священника, в молодости тоже считалась бесприданницей из провинции! Значит, она успела все хорошо продумать и рассуждает не просто так, а на основании своего жизненного опыта.

— Конечно, я рада, что вы стали моей компаньонкой, и мне будет очень жаль вас лишиться, милая Элизабет! Но мне кажется, что вы заслуживаете большего. Вам нужно стать самой себе хозяйкой. Джосая наверняка одобрил бы мои старания, и я постараюсь ради вас! — Тетя Парри вдруг снова расплылась в доброжелательной улыбке, какую я уже видела у нее на лице. Я догадалась, что она умеет казаться добродушной, когда сочтет нужным. — Элизабет, я позабочусь о вас.

— Ну что вы, тетя Парри, — с трудом ответила я, — я более чем благодарна вам за вашу доброту, но мне не хотелось бы, чтобы кто-то подумал, будто я охочусь за богатым мужем…

— Естественно! — воскликнула она, одобрительно кивая. — Вы не настолько вульгарны. Но вы — девушка разумная и, не сомневаюсь, понимаете, в чем ваша выгода. Пожалуйста, позовите ко мне Ньюджент — мне нужно одеться. Сегодня я еду в Хампстед вместе с моей милой подругой миссис Беллинг, и вы будете предоставлены самой себе.

Я очень обрадовалась, что буду предоставлена самой себе. Тетю Парри явно тяготило мое присутствие в ее доме. Как только закончится неприятное дело с убийством Маделин и мое знакомство с инспектором Россом перестанет быть полезным, я стану для нее обузой. Я многое вижу, многое подмечаю; взгляд у меня критический, а язык слишком острый. Ей нужна кроткая серая мышка, которая держится в тени, а я не такая. Я непредсказуема, и от меня можно ожидать всего…

Однако выгнать меня просто так тетя Парри не может: ведь я — крестница ее покойного мужа. Не хочет она и чтобы я перешла служить в другой дом, где, возможно, поддамся искушению и начну рассказывать о том, что творится на Дорсет-сквер. Ей кажется, что она нашла замечательный выход: брак по расчету! Нужно связать меня брачными узами с каким-нибудь пожилым скрягой, который не выпустит меня из виду. Чтобы я стала бесплатной служанкой для ипохондрика в инвалидном кресле? Фу!

В приступе злости я принялась швыряться подушками в стену. Ни за что! Никогда, ни при каких обстоятельствах я не выйду замуж за того, кого выберет для меня тетя Парри!


Оказалось, что у миссис Беллинг свой экипаж. В четверть первого она заехала за тетей Парри, и обе, довольные, покатили в Хампстед.

— Что хотите на обед, мисс? — осведомился Симмс. — Миссис Симмс приготовила галантин из холодной курятины.

Я не сомневалась, что галантин приготовлен из остатков вчерашней птицы, которую подавали к обеду, и испугалась, что на десерт снова подадут сладкий пудинг.

— Передайте миссис Симмс большое спасибо, но за меня не нужно беспокоиться. У меня сегодня дела, и обедать я не буду… Кроме того, миссис Симмс приготовила очень сытный завтрак!

По правде говоря, дел у меня было совсем немного; я собиралась только купить шелковые нитки. Я осторожно выдернула из подола платья несколько ворсинок, чтобы подобрать цвет, и вышла из дому. Хожу я быстро, и, идя более-менее по прямой, всего минут через двадцать очутилась под Мраморной аркой в начале Оксфорд-стрит, и зашагала по этой прославленной улице.

Хотя в Лондоне я пробыла совсем недолго, уже начала чувствовать себя столичной жительницей. Я утратила благоговейный ужас перед царящим здесь шумом и вечными толпами, зато не лишилась благоразумия.

На улицах толпилось много маленьких оборванцев, а также остроглазых молодых людей, которые шлялись туда-сюда и которым, вероятно, нечем было заняться. Я заметила, что один из них нарочно столкнулся с пожилым джентльменом, идущим впереди меня. Обидчик выразил свои извинения, встревоженно взяв пострадавшего под руку, чтобы помочь тому не упасть и убедиться, что он не пострадал. Затем он поспешил прочь и вскоре затерялся в толпе. Пожилой джентльмен прошел еще немного, а затем в голову ему вдруг пришла какая-то мысль. Он остановился и принялся рыться в карманах в поисках бумажника, но не нашел его.

— Эй, послушайте! — воскликнул он, оборачиваясь в ту сторону, куда скрылся его обидчик, и размахивая в воздухе тростью. Но воришки уже и след простыл.

Я почти без труда нашла шелковые нитки нужного цвета и повернула в сторону дома, когда услышала, что меня кто-то громко окликает по имени. Удивленно обернувшись, я увидела инспектора Росса, который поспешно шел ко мне через дорогу, обходя экипажи. Он призывно махал мне рукой.

— Инспектор! — воскликнула я, когда он, чудом не попав под копыта лошади и колеса кареты, остановился передо мной, запыхавшийся, но, к счастью, непострадавший. — Какая неожиданная встреча!

Он снял шляпу и, улыбаясь, произнес:

— Добрый день, мисс Мартин. — На лбу его выступили капельки пота.

— Вид у вас такой, — заметила я, — словно вы много путешествовали.

Инспектор не только вспотел, но и был растрепан — и явно не только после того, как он перешел улицу. Его сапоги и брюки до колена были забрызганы грязью.

Он проследил за моим взглядом, и я увидела, как на лице его появилось выражение почти комического ужаса, как будто он только сейчас осознал, какое зрелище собой являет.

— Ну и вид у меня! — уныло произнес он, безуспешно пытаясь стереть грязь с манжеты. — Примите мои извинения! Да, вы совершенно правы, сегодня я действительно много путешествовал и только сейчас возвращаюсь к себе на работу. Сначала я побывал на стройке в Агартауне, потом в Лаймхаусе, где под ногами сплошная грязь, а подметальщиков не найти. Только что я во второй раз побывал в Агартауне, хотя теперь, наверное, следует говорить о бывшем квартале с таким названием… Там совсем ничего не осталось, все трущобы сровняли с землей. Совсем скоро на том месте начнется строительство железнодорожной станции и нового вокзала. Должен признать, работы ведутся очень быстро. Должно быть, управляющим найдется чем порадовать совет директоров! — Он криво улыбнулся.

Его слова не очень сочетались с картиной, нарисованной вчера за обедом мистером Флетчером. Но я решила: раз строители готовы перейти к следующей стадии, наверное, полицейские им еще больше мешают. На стройку нужно подвозить кирпичи и доски, там роют котлован… Позже приедут архитекторы со своими чертежами. Работа кипит, а Флетчеру приходится носиться туда-сюда и всех подгонять.

— Как ваши успехи? — осведомилась я. — Или, может быть, мне не положено об этом спрашивать?

— Уж кто-кто, а вы, мисс Мартин, имеете полное право спрашивать, — ответил Росс, быстро улыбнувшись. Впрочем, он сразу посерьезнел и покачал головой. — Похвастаться нечем. Дела почти не движутся; иногда мне даже кажется, что мы пятимся назад. Сносом старых домов руководил десятник по фамилии Адамс. Мне очень хотелось с ним поговорить, но он вдруг бесследно исчез. Утром я ездил к нему на квартиру вместе с одним субъектом по фамилии Флетчер — он служащий железнодорожной компании, и мне иногда кажется, что цель его жизни заключается в том, чтобы вставлять мне палки в колеса.

— Могу себе представить, — заверила я. — Я знакома с мистером Флетчером. — В ответ на удивленный взгляд Росса я поспешила объяснить, что, вернувшись вчера из Скотленд-Ярда, застала мистера Флетчера в гостях у миссис Парри.

— В самом деле? — задумчиво спросил Росс, услышав новость. — Интересно, какого дьявола… извините… что ему от нее понадобилось?

— Оказывается, миссис Парри — акционер железнодорожной компании, — ответила я. — Похоже, они с Флетчером старые знакомые. Из-за этого, а еще из-за того, что миссис Парри продала компании свои дома в Агартауне, она живо интересуется всем, что там происходит. Ну и, конечно, нельзя забывать, что несчастная Маделин Хексем служила у нее!

Я задумалась, понимая, что мне придется быть очень осторожной. Надо попробовать так пересказать вчерашний разговор миссис Парри и ее гостя, чтобы ненароком не выдать некоторые секреты моей нанимательницы. Кроме того, мне не хотелось говорить о ее подарке. Я невольно вспомнила о только что купленных нитках для перешивания шелкового платья и испытала почти непреодолимый порыв достать их и выбросить. Недавние события ставили меня в очень неловкое положение перед инспектором Россом. Если я расскажу ему о подарке тети Парри, он, скорее всего, тоже сочтет платье взяткой и поймет, что тетя Парри решила воспользоваться моим шапочным знакомством с инспектором Россом к собственной выгоде и к выгоде своего приятеля мистера Флетчера. Как будто я могла вмешаться в ход следствия! Разумеется, привезя в Скотленд-Ярд Бесси и Уолли Слейтера, сообщивших ему весьма ценные сведения, я ни во что не вмешивалась, а просто выполнила свой гражданский долг. Но что мне позволительно рассказать сейчас? Подарок тети Парри смущал и мучил меня. С другой стороны, Мидлендской железнодорожной компании и ее представителю мистеру Флетчеру я ничего не должна… Я решила, что имею полное право передать Россу его слова.

— Он сильно негодует из-за того, что ваши расспросы тормозят работу; кроме того, его раздражают любопытные зеваки, которые толпами ходят к месту будущей стройки. Тут я с ним вполне согласна, — откровенно добавила я. — Поведение зевак иначе, как ужасным, не назовешь.

— Да, их поведение ужасно, но вместе с тем вполне естественно, — просто ответил Росс. — Случалось ли вам видеть, как переворачивается экипаж? Бывает, пешеход попадает под колеса повозки или рабочий падает с высоты… Допускаю, что вы ничего подобного не видели, но, поверьте мне, подобные зрелища привлекают зевак, как ос — горшок с вареньем. А если бы вы видели нас с Флетчером в Лаймхаусе час или два назад, вы бы поняли, что для привлечения зевак даже несчастного случая не требуется. Сойдет любое необычное зрелище. Хотя, по-моему, обитатели Лаймхауса очень надеялись, что я кого-нибудь арестую. Хоть кого-нибудь… а не мешало бы! — несчастным голосом произнес он.

— Вы непременно арестуете убийцу, — подбодрила я его. — В этом я не сомневаюсь.

Росс тряхнул головой, словно отгоняя уныние.

— Вы очень добры; жаль, что суперинтендент Данн не верит в меня так же, как вы. Да, полагаю, миссис Парри как пайщице компании тоже неприятно слушать о простоях… Можно сказать, что она разрывается пополам. С одной стороны, она требует, чтобы мы нашли убийцу мисс Хексем, но, с другой стороны, не хочет, чтобы мы рыскали по стройке, не давая ей своевременно получить прибыль. Ее реакция вполне естественна. Публика почти всегда хочет, чтобы полиция во всем разобралась, но как можно быстрее и причиняя как можно меньше неудобств законопослушным гражданам. Наверное, Флетчер специально приехал к ней, чтобы заручиться ее поддержкой? Не отвечайте, если не хотите!

— Не буду, — сказала я, — но должна предупредить: миссис Парри тоже пытается заручиться поддержкой… моей! Видите ли, я сочла своим долгом рассказать ей о том, что мой отец стал вашим благодетелем.

Росс немного помолчал, а потом сказал:

— Я-то думал, вы уже давно рассказали ей о нашем знакомстве, как я — суперинтенденту Данну. Было бы неблагоразумно со стороны нас обоих держать наше знакомство в тайне.

Услышав его слова, я испытала огромное облегчение. Недомолвки мучили меня.

— Кстати, — выпалила я, поздно сообразив, что выбалтываю больше, чем собиралась, — я вовсе не так уверена в том, что миссис Парри хочет, чтобы убийцу Маделин поймали! Она, конечно, считает себя законопослушной особой, но ей будет легче, когда дело будет окончено и забыто. Огласка страшит ее. Ведь судебный процесс лишь усилит любопытство публики, верно? Обо всем будут взахлеб писать газеты. Не подумайте, что я не сочувствую ей. Правда, она, похоже, старается из всего извлечь выгоду… — Я осеклась, но, поняв, что уже сказала слишком много, вынуждена была продолжать: — У меня сложилось впечатление, что исчезновение и смерть Маделин скорее раздосадовали и смутили ее, чем огорчили и вызвали справедливое негодование. К нам на Дорсет-сквер, как и в Агартаун, тоже являются зеваки, хотя и не в таком количестве. Все будет только хуже, когда на суде всплывут зловещие подробности дела и о них напишут в газетах. Репортеры наверняка сообщат, где проживала жертва, что привлечет к дому миссис Парри еще больше народу. Наверняка упомянут и ее имя как нанимательницы Маделин. Вот что для нее хуже всего!

— В самом деле? — пробормотал Росс и пытливо посмотрел на меня. — Ну а что думают о насильственной смерти мисс Хексем остальные обитатели Дорсет-сквер?

Я поняла, что снова проболталась. Фигурально выражаясь, болтливый язык далеко завел меня по опасной тропе.

— Не уверена, что имею право высказываться по этому поводу, — сказала я. — Ведь я их почти не знаю. Не забудьте, я приехала в Лондон лишь в прошлый вторник.

— Вот это да! — изумленно воскликнул мой собеседник. — И сразу попали в переплет… Ну ладно. Должен заметить, Лиззи, вы неплохо справляетесь. Конечно, от дочери доктора Мартина меньшего я и не ожидал. И я очень уважаю ваше мнение, так как считаю, что вы очень наблюдательны и умны.

— Не стоит так меня превозносить, — уныло возразила я. — Иногда мне кажется, что меня перехваливают… Что ж, будь по-вашему. Кое-что я действительно заметила. У меня сложилось впечатление, что слуги относятся к убийству со смешанным чувством. С Бесси вы уже знакомы. Она любила мисс Хексем. По-моему, она искренне огорчена. Симмс, дворецкий, больше всего боится, что преступление дурно отразится на репутации его хозяйки и его самого. Служанки откровенно наслаждаются происходящим; им нравится находиться в центре внимания в кругу их знакомых. Миссис Симмс — настоящая дракониха, которая рыщет в своем подземном логове; что думает она, не знаю, но, наверное, то же самое, что и ее муж. Ну а Ньюджент… По-моему, ей хватает хлопот с тетей Парри, чтобы беспокоиться еще о чем-то! — Я осеклась и виновато закрыла рот рукой. — Ох, я не имела права так говорить! И потом, Ньюджент по доброй воле помогает мне с шитьем. Она очень занята, вот и все, что я хотела сказать.

— Вы рассказали мне о слугах, — заметил Росс. — Ну а хозяева? Отношение миссис Парри я примерно представляю. А остальные?

Мне не понравились его чересчур прямые расспросы. В конце концов, я же не была свидетельницей событий, которые его интересовали! Да и в Лондоне я пробыла совсем немного и не могла ни о чем судить наверняка. Я основывалась лишь на первых впечатлениях.

Сначала миссис Парри и ее союзник Флетчер пытались завербовать меня в свои ряды; похоже, инспектор Росс решил последовать их примеру.

— По-моему, — серьезно сказала я, — в чем-то вы лишены щепетильности… Сначала вы откровенно льстите мне, нарочно напоминаете об отце, а потом надеетесь, что я выболтаю то, о чем лучше было бы умолчать. Вы не лучше миссис Парри или мистера Флетчера — вы так же, как и они, стремитесь заручиться моей поддержкой!

Едва последние слова слетели с моих губ, я запоздало поняла, что несправедлива к инспектору. Если Росс и пытался что-то вытянуть из меня, по крайней мере, он хотел с моей помощью найти убийцу Маделин. Рассерженная больше на себя, я из упрямства не стала просить у него прощения.

Мы оба молчали. Росс долго не отвечал мне, хотя не сомневаюсь, мой упрек попал в цель. Он отлично запомнил мои слова, как если бы записывал их. Наконец он тихо сказал:

— Поверьте, дело не в отсутствии щепетильности. Я расследую убийство, а мне, похоже, никто не хочет помогать. Все отказывают мне, пусть у всех есть на то свои причины. Но вы, Лиззи, живете в том же доме, что и жертва, и вам небезразлично, чем кончится дело!

Он уже не впервые называл меня Лиззи; похоже, это входило у него в привычку. Наверное, следовало бы попросить его не называть меня так, но оказалось, что я совсем не против, хотя он меня и раздражал. Впрочем, поняв, что я совсем не против того, чтобы он называл меня Лиззи, я снова разозлилась на себя.

— Кое-чем я все же могу вам помочь, — ответила я. — О миссис Парри я и так уже сообщила вам более чем достаточно и о ней больше не скажу ни слова! Зато миссис Беллинг я ничем не обязана. Я нахожу ее неприятной особой. По-моему, ее заботит лишь одно: как бы ее не обвинили в том, что это она выписала Маделин в Лондон.

— Вы считаете, что у нее в самом деле нет других забот? — неожиданно спросил Росс. — А как же сын?

— Я видела его только раз, да и то недолго. Джеймс Беллинг произвел на меня приятное впечатление; да и о Маделин он отзывался хорошо. Я ничего не имею против него и больше ничего о нем не скажу!

Я все больше понимала, что меня подвергают нечестному допросу. Одно дело — расспрашивать меня о людях, с которыми я живу под одной крышей, но ожидать, чтобы я рассказывала об образе мыслей людей чужих, — просто нелепо! Что-то в этом роде я и сказала Россу. Тот явно сконфузился:

— Мисс Мартин, прошу, не поймите меня превратно. Я не ожидаю от вас подробного рассказа. Если можно, попробуйте передать лишь общее впечатление от того, что вам удалось заметить, и… мне в самом деле очень жаль, если вам кажется, будто я чересчур фамильярен с вами.

Его слова еще больше распалили меня, потому что мне показалось, что на самом деле ему совсем не жаль.

— Больше я ничего ни о ком не могу вам рассказать, — ответила я.

— А между тем вы ни словом не упомянули одного весьма важного персонажа, с которым живете под одной крышей, — негромко, но решительно заметил Росс.

Я бросила на него испепеляющий взгляд и раздраженно воскликнула:

— Вы имеете в виду Фрэнка!

— Да, я имею в виду мистера Картертона. Он-то хочет, чтобы убийцу мисс Хексем схватили?

— Конечно хочет! Ведь он опасается, что вы считаете его главным подозреваемым.

— Главным подозреваемым? — переспросил Росс, комично подняв брови.

Я почувствовала, что краснею.

— Так выразился он, а не я.

— Значит, вы все-таки обсуждали дело с мистером Картертоном. Что ж, не вижу ничего удивительного. Мистеру Картертону известно, что ваш отец оплатил мое обучение?

— Нет, я ничего ему не говорила, — смущенно ответила я. — Хотя, возможно, ему сказала тетка.

Мне не терпелось поскорее закончить неприятный для меня разговор; я уже собиралась сказать Россу, что мне нужно спешить домой, когда нашу беседу неожиданно прервали.

— Мисс Мартин! — загремел чей-то голос, отчего несколько прохожих остановились и оглянулись.

Мы с Россом вздрогнули и повернулись на голос. Я увидела, что к нам устремилась внушительная фигура доктора Тиббета. Разгневанно нахмурив брови, с развевающимися серебристыми волосами и фалдами фрака, он походил на Юпитера, который решил на день спуститься с Олимпа, чтобы осчастливить человечество своим посещением.

— Кто это? — прошептал Росс, который как будто не верил своим глазам.

— Друг миссис Парри, — только и успела ответить я.

Тиббет поравнялся с нами.

— Добрый день, доктор Тиббет, — вежливо сказала я, несмотря на то что со вчерашнего дня испытывала презрение к старому распутнику ханже.

Он уставился на меня в упор, а я, вспомнив, что он много лет проработал школьным учителем, подумала, что его не так-то легко обмануть. Он умеет читать мысли. Впервые я заметила, что у него очень ясные голубые глаза. Наверное, в молодости он считался красавцем — и уверен, что так оно и есть до сих пор.

Тиббет обратил свой взор на Росса.

— Кто это? — ледяным тоном спросил он, указывая на инспектора длинным тонким пальцем. Мне показалось, что из кончика пальца вот-вот вырвется молния. — Будьте так любезны, представьте меня вашему собеседнику!

— Конечно, — вежливо произнесла я. — Это инспектор Росс из Скотленд-Ярда, должно быть, вы слышали о нем от тети Парри. Он расследует смерть мисс Хексем.

— Да уж, слышал, — ответил Тиббет, совершенно не смутившись.

— А я, сэр, слышал от миссис Парри ваше имя, — сказал Росс.

Его слова не устрашили Тиббета; наоборот, он воззрился на Росса с еще большим подозрением.

— Как ваши успехи, инспектор?

— Как и следует ожидать на данном этапе, сэр, — ответил Росс.

— В самом деле? — заметил Тиббет. — Интересно, на каком же этапе вы сейчас находитесь? И кстати, по чьему следу вы идете по Оксфорд-стрит в субботу после обеда? Впрочем, похвально, что вы так усердно относитесь к своим обязанностям… Позвольте спросить, вы уже закончили разговор с этой молодой леди? Насколько я понимаю, вы беседовали исключительно по делу, хотя и не понимаю, какое отношение имеет к произошедшему мисс Мартин. В тот день, когда пропала мисс Хексем, мисс Мартин еще не жила в доме на Дорсет-сквер. Она не была знакома с жертвой.

Глаза Росса сверкнули.

— Сэр, я веду расследование так, как считаю нужным.

— Что ж… в таком случае не смею вас задерживать! Должно быть, вы — человек занятой, и вам не терпится вернуться к исполнению своих обязанностей перед обществом, — парировал Тиббет. — До свидания, инспектор!

Целый ужасный миг я думала, что Росс наконец не выдержит и его напускная холодность сменится взрывом ярости. Но он медленно и нарочито повернулся к Тиббету спиной и, сделав вид, что не расслышал его прощальные слова, обратился ко мне:

— Мисс Мартин, надеюсь, я вас не задержал. Спасибо за то, что поговорили со мной.

Он коснулся своей шляпы, поклонился мне и, по-прежнему не замечая Тиббета, зашагал прочь.

— Какой нахал! — рявкнул доктор Тиббет.

Мне уже пришлось выслушать мнение Флетчера об инспекторе Россе и снести его на этот раз, я решила, что с меня хватит. И пусть я сама только что укоряла инспектора, это не значило, что я позволю так поступать другим.

— Доктор Тиббет! — выпалила я, не в силах больше сдерживаться. — По моему мнению, нахал — вовсе не инспектор Росс. Как вы посмели прерывать чужой разговор, да еще подобным тоном?

Не скажу, что Тиббет отпрянул от изумления, но челюсть у него на миг отвисла, и он в самом деле отступил на полшага назад — пусть хотя бы для того, чтобы лучше видеть источник неожиданного сопротивления.

— Правильно ли я вас расслышал, дорогая моя?

— Думаю, что да, — хладнокровно ответила я. — Мне кажется, у вас превосходный слух.

Тиббет ответил не сразу. Он поднял трость и задумчиво постучал себя по подбородку серебряным набалдашником.

— А вы, мисс, за словом в карман не лезете, — заметил он наконец.

Понимая, что он еще не оправился полностью, но вскоре придет в себя, я поспешила воспользоваться временным преимуществом.

— Доктор Тиббет, — сурово произнесла я, — мне кажется, вы должны извиниться передо мной.

— Ничего подобного я не должен! — выпалил он, брызжа слюной. Лицо его тревожно побагровело.

Тут я подумала, что он — человек пожилой и решила пожалеть его. Меньше всего мне хотелось, чтобы его хватил апоплексический удар и он упал к моим ногам посреди Оксфорд-стрит.

Я ничего не ответила, но глаз не отвела.

К моему облегчению, вскоре лицо у доктора приняло обычный оттенок. Он несколько успокоился, по крайней мере внешне. Как я подозревала, в его душе бушевала настоящая буря.

— Мой дорогой друг миссис Парри, — сказал доктор Тиббет, — сильно пострадала от непристойного поведения своей компаньонки и печальных, но предсказуемых последствий такого поведения. Я не потерплю, чтобы ее обидели во второй раз. Вы, насколько я понимаю, приехали в Лондон только в прошлый вторник. Мы решили, что вы никого в столице не знаете. И вот сегодня я застаю вас за дружеской беседой с молодым человеком — и здесь, на Оксфорд-стрит!

— Ну да, — ответила я, — прямо в толпе. Настоящая беседа с глазу на глаз! Прекрасно понимаю ваш намек, но позвольте заметить: я не служанка, которая в свой выходной день готова флиртовать с любым молодым человеком, обратившим на нее внимание!

— Вы выражаетесь слишком вычурно, — неприязненно заметил мой собеседник. — Не знал, что молодой человек — инспектор полиции. Судя по всему, его повысили в недопустимо молодом возрасте. Однако зрелище, представшее моим глазам, не сулит ничего хорошего в будущем. Я принимаю интересы моего доброго друга близко к сердцу. Учитывая все обстоятельства, можно сказать, и ваши интересы тоже. Ваш знакомый — красивый молодой человек; не сомневаюсь, что некоторым, хотя и не мне, служба в полиции кажется весьма достойным занятием… Но не забывайте о судьбе мисс Хексем!

Если он думал, что его злобные намеки сойдут ему с рук, он ошибался. Не ему изображать передо мной блюстителя нравственности! Мне ужасно захотелось сбить его с пьедестала, на который он совершенно незаслуженно забрался. Мы с ним были похожи на детей, играющих в «Короля горы».

— Не стану скрывать, — ответила я, — мы с инспектором Россом знакомы с детства — пусть и неблизко. Миссис Парри охотно подтвердит вам мои слова… Итак, доктор Тиббет, я по-прежнему жду от вас извинений!

— Не дождетесь, будьте вы прокляты! — выпалил он, снова багровея и поджимая губы.

— Вот как, — насмешливо заметила я. — Должна вам сказать, что вашу речь, сэр, вычурной никак не назовешь!

Доктор Тиббет скривился в презрительной усмешке и тихо сказал:

— Вы умная девица, и храбрости вам не занимать… Горько сознавать, что все больше современных молодых женщин воображают, будто они имеют право выражать свое мнение так же свободно, как мужчины. Я человек старомодный и полагаю, что женщина — величайшее украшение общества, если не выходит за рамки границ, отведенных ей природой. Может быть, вашему герою Дарвину следовало подумать над этим, когда он писал о естественном отборе. Если вы воображаете, будто я извинюсь перед вами, вы сильно ошибаетесь. Более того, я настоятельно советую вам придерживать язык. Мнение дочери провинциального доктора, возможно, и имеет некоторый вес в ограниченном обществе вашего родного городка, но только не здесь. Вы живете здесь из милости. Не забывайте об этом и ведите себя соответственно! Но главное, мне следует предупредить вас еще об одном. С вашей стороны весьма неразумно наживать себе врага в моем лице!

Я открыла было рот, чтобы напомнить ему, что не следует рубить сук, на котором сидишь, но передумала. Не стоит говорить, что я совсем недавно видела доктора Тиббета в обществе обычной проститутки. Я разозлила его, но он меня не испугался. Если он решит, что у него есть основания меня бояться, он будет действовать быстро и безжалостно, чтобы устранить угрозу, и убедит своего дорогого друга миссис Парри немедленно вышвырнуть меня вон.

— До свидания, сэр, — сказала я, поворачиваясь к нему спиной.

Позже, почти подойдя к дому, я поняла, что вся дрожу. Дрожу не от страха, а от гнева. Откровенно говоря, отчасти я злилась на саму себя. Зачем я вспылила, зачем так откровенно выразила свое мнение? Тиббет наверняка пожалуется тете Парри. Неужели она сразу же выгонит меня? Нет, едва ли. Сейчас я еще нужна ей — ведь я знакома с Россом.

Вполне возможно, доктор ничего не расскажет о нашей стычке своему другу Джулии Парри. Ведь он вышел из поединка совсем не победителем — во всяком случае, так мне казалось. Правда, передо мной он не извинился, зато и не вынудил меня пойти на попятный. Едва ли ему будет приятно, если все узнают, что некая дерзкая молодая особа, к тому же простая компаньонка, осудила его поведение… и вышла сухой из воды. Ясно одно: отныне доктор Тиббет — мой смертельный враг. Он будет наговаривать на меня тете Парри, но осторожно. Такие, как он, любят обижать слабых и терпеть не могут тех, кто смеет давать им отпор. Но они стараются не оскорблять таких людей в открытую. Доктор Тиббет, подобно китайскому мандарину, не может себе позволить потерять лицо.

Глава 15

Вернувшись на Дорсет-сквер, я поняла, что еще не успокоилась, и решила пока не возвращаться домой. Симмс непременно заметит, что я чем-то расстроена. Скорее всего, дворецкий сообщит о моем странном состоянии миссис Парри, когда та вернется; она же, в свою очередь, может все рассказать своему поклоннику. Мне меньше всего хотелось, чтобы доктор Тиббет узнал, что я вернулась домой расстроенная, и злорадствовал на мой счет.

Я решила последовать примеру Бесси: немного посидеть в сквере напротив, понаблюдать за малышами и их нянями, пока не успокоюсь и мое лицо не примет обычный вид — я подозревала, что оно у меня красное, как помидор.

Я села на скамейку, уже просохшую после дождя. Было прохладно, но не холодно; неяркое солнце казалось нарисованным акварелью, а ливень, прошедший ночью, освежил траву и листья. Постепенно я задышала ровнее, а щеки мои перестали гореть. Мимо пробежали два маленьких мальчика; они очень ловко катили по дорожке обручи, весело перекрикиваясь.

— Мастер Гарри! — в отчаянии звала няня. — Прошу вас, не бегайте по лужам, вы промочите ботинки!

Но мальчики весело поскакали прочь. Я вспомнила, с каким удовольствием сама шлепала по лужам, когда была в их возрасте, и как мое непослушание сердило Молли Дарби, которой приходилось чистить мою обувь. Только я решила, что достаточно пришла в себя и можно идти домой — точнее, в дом тети Парри, который на некоторое время стал домом для меня, — как меня снова окликнули. В третий раз за день!

— Здравствуйте, мисс Мартин!

На сей раз голос был вежливым и слегка испуганным. Я вскинула голову и увидела Джеймса Беллинга с цилиндром в руке. Он вежливо поклонился мне. Я ответила на приветствие.

— Вы кого-то ждете? — спросил он. — Позволите к вам присоединиться?

Я жестом показала, что он может сесть рядом. Мне стало интересно, что побудило его затеять со мной разговор и могу ли я что-нибудь у него узнать. Теперь я уже почти не сомневалась, что нашу первую встречу он подстроил. Однако на сей раз он не вышел из своего дома, а как будто откуда-то возвращался.

— Сегодня матушка не обязала вас сопровождать ее и миссис Парри в Хампстед? — спросила я.

— К счастью, нет. Они поехали к кому-то в гости. Будут пить чай, есть бисквитный торт и сплетничать. Я от этого избавлен.

Он говорил так, словно в самом деле рад. Я заметила, что из его кармана торчит книга, и спросила, что он читает.

Джеймс Беллинг покраснел, достал книгу и показал мне:

— Сочинение мистера Дарвина «Путешествие натуралиста вокруг света на корабле „Бигль“». Книга не новая, но я много раз читал и перечитывал ее… — Он помолчал, а затем задумчиво продолжал: — Жаль, что мне не удалось в юности последовать примеру мистера Дарвина и отправиться в неизведанные уголки Земли, где можно наблюдать различные формы естественной жизни. Впрочем, даже если бы мне и предоставили такую возможность, отец ни за что не дал бы мне денег на путешествие.

— Ваш отец в Лондоне? — спросила я. Во время своего визита миссис Беллинг много говорила о детях, но не упомянула об их отце, хотя у меня не создалось впечатления, что она вдова.

— Он уехал по делам. Сейчас он в Южной Америке. Я просил его взять меня с собой, но он и слышать ничего не хотел, — обиженно ответил Джеймс. — Возможно, я бы прошел по следам самого Дарвина! Однако отец ясно дал понять, что ничего подобного не допустит. Он разрешил бы мне поехать с ним, если бы я интересовался его работой, но тут уж отказался я.

— Чем же он занимается? — спросила я.

— Железными дорогами, — мрачно ответил Джеймс.

Еще один!

— Значит, вы не собираетесь следовать по стопам вашего батюшки? — спросила я.

— Ни за что на свете! — Мой собеседник неожиданно разволновался. — Не имею никакого желания покрывать нашу страну, как, впрочем, и любую другую, металлическими рельсами, по которым бегают изрыгающие дым чудовища! Поезда перевозят огромное количество людей из одного места в другое с такой скоростью, что пассажиры видят из окон вагонов лишь быстро мелькающий пейзаж и не имеют возможности разглядеть хоть что-то по-настоящему интересное.

— Вы предпочли бы путешествовать медленно и останавливаться для того, чтобы переворачивать камни, изучать растения и животных?

— Да, — несколько вызывающе ответил Джеймс Беллинг. — Я бы предпочел путешествовать именно так. Более того, я так путешествую, когда могу.

— Прошу вас, не думайте, будто я вас осуждаю! — взмолилась я. — Вполне вас понимаю. Я ведь тоже читала книгу, которую вы так любите; я прочла и «Происхождение видов».

Его бледное лицо порозовело от воодушевления, и он подался вперед:

— Правда? Дорогая моя мисс Мартин, вы и представить себе не можете, какую радость доставили мне ваши слова! Так мало дам по-настоящему интересуются естествознанием — ну разве что сушат цветы или рисуют скучные акварели, что считается у них большим достижением!

— Я в основном самоучка, — призналась я. — Ни в какую школу я не ходила. У меня несколько лет была гувернантка, но она и сама не отличалась ученостью. После нее моим образованием занимался отец. Но он был занят, боюсь, мне оставались лишь крохи, и я старалась учиться, как могла. Правда, у отца была хорошая библиотека, и я прочла все книги, до которых сумела дотянуться.

— Превосходно, просто превосходно! — пылко вскричал Джеймс. — По-моему, девушкам следует разрешить читать серьезные книги и поощрять их к размышлениям. Жаль, что моей сестре, у которой довольно ясная голова, не разрешают ею пользоваться. Матушка, похоже, думает: если Дора продемонстрирует свой ум, ее шансы удачно выйти замуж сократятся.

Я широко улыбнулась. После лекции доктора Тиббета о месте женщины слова Джеймса Беллинга звучали музыкой для моих ушей.

— Фрэнк Картертон рассказывал мне о том, что вы интересуетесь окаменелостями, — припомнила я.

— Фрэнк славный малый, — серьезно ответил Джеймс. — Мы с ним вместе ходили в школу. То есть он на год старше меня и учился в другом классе. Но он был очень добр и взял меня под свое крыло. Поверьте мне, школы для мальчиков — не самое хорошее место, особенно для тех, кто больше любит читать, чем играть в спортивные игры… Я всегда буду благодарен Фрэнку.

Неожиданно в голову мне пришла мысль, встревожившая меня.

— Вы с мистером Картертоном, случайно, не были учениками доктора Тиббета?

— Нет, благодарение Богу! — поспешно воскликнул Джеймс, но тут же извинился: — Мне, наверное, следовало сказать просто «нет»… а лучше вообще промолчать.

Мы дружно рассмеялись.

— Доктор Тиббет придерживается невысокого мнения о дамах, которые читают серьезные книги, — заметила я.

— Доктор Тиббет придерживается невысокого мнения о человечестве в целом, — ответил Джеймс. — За исключением себя самого и нескольких избранных смертных.

После того как мы расправились с доктором Тиббетом, Джеймс осведомился:

— Скажите, что вы думаете о теории мистера Дарвина?

— Здесь, — ответила я, — моих знаний явно не хватает. Откровенно говоря, я не уверена, что поняла все его разъяснения. Я восхищаюсь его глубокой ученостью и широтой кругозора. Но несколько раз мне казалось, что в его аргументации имеются пробелы. По-моему, он сам об этом знает.

— Например?

— Ну, мистер Дарвин приходит к выводу, что все лошади, ослы и зебры на свете произошли от общего предка, однако считает, что все собаки на свете не могут происходить от общего предка. Почему? Едва ли между гончей и спаниелем больше различий, чем между ломовой лошадью и зеброй… Конечно, сама я совсем не натуралист и не заводчик. А еще мне кажется, что мистер Дарвин просто одержим голубями.

Как будто услышав мои слова, на землю у моих ног сел голубь и принялся с важным видом расхаживать туда-сюда. Джеймс рассмеялся:

— Добытые им сведения не отличаются полнотой… Да и как может быть иначе? Мы только начинаем постигать окружающий нас мир… Жаль, — внезапно продолжал он, — что Фрэнк совершенно ничего не смыслит в естествознании. Я старался его заинтересовать, но тщетно. Если бы он проявил интерес, мы могли бы путешествовать вместе. Ведь я обошел всю страну!

— Фрэнк говорил, что вы искали окаменелости в Дорсете, — осторожно произнесла я. — А севернее вам случалось бывать?

— О да, я путешествую всюду, когда могу. Просто замечательно наблюдать изменения флоры и фауны, когда едешь с юга на север; наблюдать за сменой времен года, которые наступают раньше или позже в зависимости от того, где вы находитесь, и от климата.

Няня догнала мальчиков с обручами и увела их. Другие дети и взрослые тоже куда-то ушли; мы с Джеймсом остались одни. Должно быть, наступило время чая. Я поняла, что мне пора идти, иначе кто-нибудь заметит, как мы сидим здесь наедине, и доложит либо миссис Парри, либо, что еще опаснее для Джеймса, его матушке.

Я встала; Джеймс Беллинг нехотя последовал моему примеру.

— Я должна идти, — сказала я. — Мистер Беллинг, очень интересно было с вами побеседовать.

— Поверьте, — серьезно ответил он, — мне наш разговор доставил огромное удовольствие!

— Вы обрадовались, что нашли читающую даму? — спросила я, желая его подразнить.

— Читать-то дамы читают, — презрительно ответил он, — но всякий вздор… Взять хотя бы мою сестру. Стоит мне дать ей книгу посерьезнее, мать немедленно вырывает ее у сестры из рук. Вот и Маделин тоже… Перечитала уйму книг, но все больше увлекалась бульварными романами.

На меня как будто вылили ушат холодной воды. Я похолодела, и мне стоило больших трудов беззаботно спросить:

— Значит, с моей предшественницей вы тоже говорили о книгах?

Джеймс покраснел:

— Да, она… — Джеймс замялся и с большим трудом продолжал: — Послушайте, мисс Мартин… Вы умеете хранить тайны?

Здесь он меня поймал. Да, конечно, я умела хранить тайны. Но недавний разговор с Россом еще был свеж в моей памяти. Если Джеймс собирается рассказать мне что-то, проливающее свет на исчезновение и смерть Маделин, я просто обязана передать его слова Россу. С другой стороны, если Джеймс усомнится в моей способности держать язык за зубами, он больше ничего мне не расскажет. Кроме того, если я дам ему слово, мне придется его сдержать!

Я ответила уклончиво:

— Надеюсь, вы не считаете меня нескромной?

Мой собеседник вздохнул с облегчением, а я показалась себе двуличным чудовищем.

— Конечно, вы не такая, — сказал Джеймс. — Видите ли, дело в том, что я был знаком с Маделин раньше, то есть еще до того, как она приехала в Лондон. Как-то я вместе с матерью поехал к ее приятельнице в Дарем. Мне очень хотелось попасть в те края, потому что я рассчитывал пополнить там свою коллекцию. Конечно, мне приходилось появляться и в гостях со своей матерью. Там-то я и увидел Маделин. В то время она служила компаньонкой у какой-то капризной старой леди, и мне стало ее очень жаль. Я заговорил с ней, потому что остальные не обращали на нее внимания. Не сомневаюсь, моя мать даже не вспомнит, что тогда видела Маделин. Если она, конечно, в самом деле видела ее. То, что Маделин была в комнате, не значит, что мать заметила ее. Во всяком случае, она с ней не разговаривала. Мне неприятно об этом упоминать, но для моей матушки люди вроде Маделин не существуют.

— А мне неприятно ответить, что я охотно вам верю! — выпалила я, не успев вовремя прикусить язык.

Он улыбнулся, как бы извиняясь:

— Ну да, она наверняка и вас третировала… Прошу вас, не принимайте ее отношение близко к сердцу. Мама любит задирать нос… Короче говоря, приехав в Лондон, Маделин сразу меня вспомнила. Она очень обрадовалась, что встретила здесь знакомого — особенно меня. Ее поведение слегка тревожило меня, потому что матушка, вы понимаете… Я не мог позволить Маделин приветствовать меня как старого приятеля всякий раз, как мы с ней каким-то образом встречались.

На его лице появилось умоляющее выражение. Он, видимо, хотел, чтобы я ему посочувствовала. Я ободряюще кивнула.

— Я попросил Маделин никому не рассказывать, что мы с ней уже знакомы. При посторонних мы старались держаться подальше друг от друга. Но время от времени я видел ее здесь; она сидела на скамейке в сквере, как вы. Обычно она читала. По-моему, она с удовольствием выходила из дома. Она была очень несчастна и одинока. Я, бывало, останавливался, и мы с ней обменивались несколькими словами — обычно говорили о книге, которую она держала в руках. И читала она неизменно одно и то же. — Джеймс вздохнул. — Весть о ее смерти потрясла меня. Знаете, Маделин была безобидной, но довольно…

— Безрассудной? — подсказала я.

— Я бы назвал ее глуповатой, — неожиданно ответил Джеймс. — Вот почему я всегда побаивался, что она кому-нибудь признается в нашем знакомстве. Узнав, что мы с ней встречались еще в Дареме, моя матушка наверняка потребовала бы, чтобы миссис Парри выгнала Маделин. Она наверняка решила бы, что мы с ней помолвлены или собираемся сбежать… Полная нелепость! Но если моя матушка что-то вобьет себе в голову, ее не переубедишь. Во всяком случае, я не припомню такого случая.

Я охотно поверила Джеймсу. Да, наверное, Маделин в самом деле была глуповатой, и Джеймс никак не мог быть в ней уверен. А что же сама Маделин? Неужели участие Джеймса она восприняла не как проявление доброты, но как нечто большее? Может быть, она тоже решила, что Джеймс собирается сбежать с ней? В конце концов, подобный финал очень подходил к сказкам о Золушке, которые она так любила читать!

Увы, для Маделин не было уготовано что-то вроде «они жили долго и счастливо».

— Мне пора, — сказала я. — Нехорошо, если кто-нибудь увидит, как мы с вами тут сплетничаем.

Судя по всему, доктор Тиббет мог опять заглянуть к нам. А если не он, нас могли заметить слуги — либо миссис Парри, либо миссис Беллинг. Если в доме много слуг, среди них наверняка есть хотя бы один шпион.

Меня посетила неожиданная мысль. Кто же шпионит в доме миссис Парри? Ньюджент, которая целыми днями сидит наедине с хозяйкой и у которой есть возможность передавать ей последние новости? Нет, вряд ли. Ньюджент не производила впечатления любительницы посплетничать. Наверное, это все-таки Симмс, решила я. Симмс, который, по словам Фрэнка, ступает бесшумно, как будто плывет. Возможно, хозяйка — не единственная, кому он передает лакомые кусочки новостей. Я не забыла, как дворецкий и доктор Тиббет в мой первый лондонский вечер стояли у двери и о чем-то негромко переговаривались. Фрэнк еще тогда заметил, что дворецкому и его жене «очень удобно» в их теперешнем положении. У них масса возможностей наблюдать за визитами доктора Тиббета и гадать относительно его намерений.

Симмс наверняка в первую очередь позаботится о том, чтобы неприятности не доставили хлопот ни ему, ни его жене. Я вдвойне обрадовалась, что решила подождать в сквере до тех пор, пока не успокоюсь, а не пошла прямо домой.

Джеймс Беллинг тем временем принялся прощаться и рассыпался в извинениях за то, что задержал меня.

Я ответила что-то приличествующее случаю и направилась через площадь к дому. К моему удивлению, вместо Симмса дверь мне открыла Уилкинс, которой очень шли хрустящий накрахмаленный чепец и фартук.

Я спросила, где дворецкий, и услышала поразительный ответ:

— Раз хозяйки нет дома, а вы, мисс, отказались от обеда, мистер и миссис Симмс взяли на полдня выходной и поехали в Хайбери навестить сына.

— Вот как? — удивилась я. — Не знала, что у них есть дети. — Хотя, конечно, почему бы и нет?

— У них только один сын, — ответила Уилкинс. — Они очень им гордятся. Он служит в конторе у поверенного.

— Ну надо же! — воскликнула я. — Должно быть, они очень рады, что он так преуспел.

— Миссис Симмс очень важничает из-за своего сына, — довольно язвительно ответила Уилкинс. — Наверное, на ее месте я бы тоже так себя вела.

Поднимаясь по лестнице, я думала, что наше общество стремительно меняется. Бен Росс, чей отец был шахтером, получил образование благодаря моему отцу и стал инспектором полиции. Молодой Симмс, чьи родители наверняка считали, что отлично преуспели в жизни, став старшими слугами, когда-нибудь станет юристом. Они и такие, как они, уже наступают на пятки Фрэнкам Картертонам и Джеймсам Беллингам; не сомневаюсь, через одно-два поколения они их обгонят. А женщины? Когда мы освободимся от оков, в которые заковало нас общество, и устремимся к новым берегам? Когда сбудутся зловещие предсказания доктора Тиббета?

Я остановилась у двери спальни тети Парри. Мне показалось, что я услышала шорох. Я постучала.

Как я и ожидала, мне открыла Ньюджент.

— Не хочу вам мешать, — сказала я. — Я только хотела сказать, что купила нитки нужного цвета для перешивания платья. — И показала ей свою покупку.

Строгое лицо Ньюджент расплылось в улыбке.

— Замечательно, мисс! Я уже отпорола рукава. Идите-ка взгляните на мою работу!

Она отошла в сторону, и я вошла в комнату.

— Я решила шить в комнате миссис Парри, — доверительно продолжала Ньюджент, — потому что хозяйка уехала на весь день, а здесь очень светло и тепло. Люблю здесь работать.

Я поблагодарила ее за усердие, решив, что ради меня она презрела то, что, возможно, кажется ей роскошью: свободное время.

— Ах нет, я люблю шить, — возразила Ньюджент.

Я села на бархатную табуретку, на которой мне уже приходилось сидеть и выслушивать планы тети Парри на мой счет, и как бы вскользь заметила:

— Уилкинс говорила, что миссис Парри раздала платья мисс Хексем прислуге.

На лицо Ньюджент набежала тень. Внутри ее шла борьба, которая отразилась на ее лице. Ей не хотелось осуждать хозяйку, но честность не позволяла промолчать. Мне стало жаль, что я невольно подвергла ее такому испытанию, но уничтожение гардероба Маделин беспокоило меня с того самого времени, как я об этом услышала.

— По-моему, миссис Парри поступила неправильно! — выпалила Ньюджент. — Никому бы в этом не призналась, кроме вас, мисс Мартин. Мне тогда казалось, что мисс Хексем передумает и пришлет за своими платьями. Я не ожидала, что она вернется, ведь хозяйка сказала, что она сбежала с мужчиной. — Ньюджент неодобрительно поцокала языком. — Ну кто бы мог подумать? Казалась такой приличной молодой леди. Но я понимала, что ей тяжело будет взглянуть хозяйке в глаза после того, как она так ее подвела. Я, правда, думала, что она пришлет письмо, в котором скажет, как она хочет распорядиться своими вещами.

— По-моему, в ее письме как раз что-то и было насчет вещей — в том самом, в котором она сообщила миссис Парри о своем бегстве, — заметила я.

Ньюджент покачала головой:

— Возможно, так оно и было. Да только… неправильно все получилось.

— Почему? — осторожно осведомилась я.

Ньюджент слегка смутилась.

— Я отвечу вам откровенно, только вы, пожалуйста, не обижайтесь. У мисс Хексем был не такой уж богатый гардероб — совсем как у вас, мисс. Правда, все ее вещи были хорошего качества, и она чинила и штопала их очень аккуратно. Но у нее в жизни не было лишних денег на всякие пустяки. Такое заметно сразу. Да ведь и то сказать, у многих нет лишних денег. Так вот… — Ньюджент глубоко вздохнула и продолжала: — Если у девицы полно платьев и есть деньги, чтобы купить себе новые наряды, если захочется, она еще может бросить все старое и не прислать за ним, но девица вроде мисс Хексем ни за что бы так не поступила, вот как я считаю!

Наблюдение было метким и полностью соответствовало тем мыслям, которые беспокоили меня.

— Может быть, джентльмен, с которым она бежала, обещал купить ей все новое? — предположила я.

— Да ведь есть же и у нее гордость, — тихо возразила Ньюджент. — Ни одна девица не убежит с возлюбленным, не прихватив с собой ничего, даже чулок или нижнего белья, чтобы пришлось с самого начала все до последней мелочи просить у жениха! Все понимают, как это неприлично! — Ньюджент кивнула и плотно сжала губы.

Я поняла, что больше говорить на неприятную тему она не намерена. Но она сказала достаточно.

Маделин, возможно, и сама написала письмо бывшей хозяйке, но под чужую диктовку. Вернуться за своими вещами она не могла; адрес, по которому их можно было прислать, ей сообщить не разрешили. Тот, кто стоял у нее за спиной и, фигурально выражаясь, водил ее пером, несомненно, считал себя умнее всех. Он продумал все до мелочей — вплоть до того, как поступить с пожитками несчастной девушки. Но он выдал себя и свои ужасные намерения. Маделин написала, что ее платья ей больше не понадобятся. На то была лишь одна причина. Вскоре ей предстояло умереть.

Бен Росс

Едва я вернулся в Скотленд-Ярд, меня вызвали в кабинет суперинтендента Данна. К сожалению, разговор у нас вышел не слишком приятный.

— Мне сказали, что сегодня утром вы упустили ценного свидетеля! — начал он в своей обычной отрывистой манере.

— Да, десятника Адамса, — ответил я. — Он пропал. По-моему, с ним случилось что-то нехорошее. Надеюсь, я ошибаюсь, но на всякий случай я уже послал его приметы в речную полицию.

— Вот так, значит? — Данн поскреб свою жесткую шевелюру.

— Да, сэр. Хотя я не обнаружил никаких доказательств того, что он не собирается вернуться, по-моему, это маловероятно. С чего вдруг ему сейчас исчезать? Побывав у него на квартире, я еще раз съездил в бывший Агартаун, надеясь, что десятник все же вышел на работу, но мне в очередной раз не повезло. На обратном пути я решил прогуляться долгой дорогой, через Оксфорд-стрит, чтобы разобраться в своих мыслях и обдумать следующие шаги. Случайно я встретил там мисс Мартин.

— Вот как, в самом деле? — хотя тон суперинтендента Данна отличался от тона доктора Тиббета, я понимал, что в его голове зародились те же подозрения.

— Уверяю вас, сэр, наша встреча была совершенно случайной.

— Инспектор, я не сомневаюсь в ваших словах. Что же интересного сообщила вам мисс Мартин?

— Что наш друг мистер Флетчер уже успел побывать на Дорсет-сквер в гостях у миссис Парри.

— Чтоб ему провалиться! — проворчал Данн. — Что его туда принесло?

— Оказывается, миссис Парри — пайщица в железнодорожной компании, которая строит новый вокзал. По мнению мисс Мартин, хотя миссис Парри и сокрушается о несчастной участи мисс Хексем, ей больше всего хочется, чтобы наше следствие как можно скорее прекратилось. Ее беспокоит ненужная огласка. И она не столько печется о том, чтобы правосудие восторжествовало, сколько боится судебного процесса по делу об убийстве, который привлечет к ней еще большее внимание. Железнодорожное начальство боится того же самого. Флетчер почти наверняка приехал к миссис Парри, чтобы заручиться ее поддержкой. Думаю, скоро эта дама сама о себе заявит. Вероятно, она также попытается заручиться поддержкой мисс Мартин, потому что Лиззи, то есть мисс Мартин…

Кустистые брови Данна тревожно зашевелились.

— Мисс Мартин пришлось рассказать ей о том, что покойный доктор Мартин был моим благодетелем. Ну а миссис Парри наверняка решила, что прошлое дает дочери доктора Мартина какую-то власть надо мной. Иными словами, превращает меня в ее должника.

— Как бы мне хотелось доказать обратное! — проворчал Данн. — Хотя и мне тоже кажется, что мисс Мартин обладает над вами какой-то властью!

Я почувствовал, что краснею, и не смог найти ответа.

К счастью, Данн не стал продолжать.

— Больше она ничего вам не сообщала?

— Нас прервали, сэр. К нам подошел пожилой джентльмен по имени доктор Тиббет. Он добрый друг миссис Парри и частый гость в ее доме. Любопытно было бы побольше разузнать о нем. Не знаю, получил ли он докторскую степень по медицине или по духовной линии, а может, он доктор философии. Если бы мне позволили угадывать, я бы поставил фунт против пенни, что он школьный учитель — или был им. На вид ему лет шестьдесят, не меньше.

— Я наведу о нем справки, — пообещал Данн, записывая фамилию на листе бумаги. — А вы тем временем продолжайте искать десятника Адамса.

Я покинул кабинет начальника без особого сожаления. Данн прав, Лиззи действительно обладает надо мной властью. Я не забывал о ней с нашей первой детской встречи. Для меня, мальчишки из шахтерского поселка, привыкшего к компании худосочных, задиристых, чумазых друзей, окружавших меня, дочка доктора показалась существом из иного мира.

Вложив свой талисман в ее мягкую ручку с чистыми ногтями, я стал молиться, чтобы она не забыла меня. Правда, я не был уверен, что Господь прислушивается к молитвам шахтерских детей. Видимо, Господь все же услышал мою молитву, потому что Лиззи меня запомнила, что до сих нор кажется мне чудом.

Когда Лиззи обвинила меня в бессовестности и упрекнула в том, что я пытаюсь ее использовать, ее слова глубоко ранили меня. Я до сих пор с содроганием вспоминаю наш разговор. Мне очень не хочется, чтобы она так обо мне думала. Конечно, она пришла к правильному выводу; я решил воспользоваться тем, что она живет в доме миссис Парри, и попробовал с ее помощью узнать что-то полезное для себя. С другой стороны, она первая пришла ко мне с двумя спутниками, чтобы поведать о том, что обнаружила самостоятельно. Не только миссис Парри и проклятому Флетчеру хочется, чтобы дело было поскорее закончено и забыто. До тех пор пока Лиззи остается в том доме, меня не покидает чувство, что ей грозит опасность.

Глава 16

Элизабет Мартин

Наступило утро воскресенья. Накануне вечером, вернувшись из Хампстеда, миссис Парри объявила, что утром она собирается в церковь и хочет, чтобы я пошла с ней.

Я гадала, буду ли я единственной, кто пойдет ее сопровождать, боясь, что доктор Тиббет также навяжет ей свое общество. Мне казалось, что я не смогу снова взглянуть доктору Тиббету в глаза, тем более что после нашей стычки прошло совсем немного времени. Возможно, он испытывал такие же чувства по отношению ко мне. Во всяком случае, о нем и речи не возникло; вместо него с нами отправился Фрэнк.

Я подозревала, что Фрэнк на самом деле вызвался идти с нами не добровольно. Тетушка дала ему понять, что ждет от него такого поступка. Итак, Фрэнк сделал хорошую мину при плохой игре, и мы втроем отправились в церковь Святой Марии. Миссис Парри держала племянника под руку, я шагала позади. Похолодало, поэтому я надела пелерину. Во время визита в галантерейную лавку за шелковыми нитками я также купила атласную ленту и старательно обшила пелерину тремя рядами, решив, что раз я теперь живу в столице, то и одеваться мне следует наряднее. Мне показалось, что Фрэнк заметил мои старания. Несколько раз он оглянулся на меня, а один раз — я готова была поклясться — он мне подмигнул.

Как выяснилось, мистер Картертон выработал для себя определенный план действий на то время, когда водил тетушку на воскресную службу. Он чинно сидел рядом с нами до тех пор, пока священник не начал взбираться на кафедру. Тут Фрэнк встал и, что-то едва слышно пробормотав — возможно, извинение, а возможно, и нет, — вышел из зала. Миссис Парри не выказала ни удивления, ни даже любопытства. Она сидела и внимательно слушала проповедь, словно не ведала об уходе племянника.

Примерно через полчаса священник закончил проповедь и начал спускаться вниз. В этот миг Фрэнк Картертон, словно по волшебству, снова появился в конце ряда и вскоре с самым невозмутимым видом занял прежнее место. Тетя Парри снова никак не отреагировала на его действия.

Как мне показалось, я догадалась, что происходит. Между тетей и племянником существовала негласная договоренность. Фрэнк жертвует воскресным утром и сопровождает тетку в церковь на том условии, что не присутствует на проповеди.

Миссис Беллинг также приехала в церковь в сопровождении Джеймса и молодой женщины, поразительно на нее похожей — я решила, что это ее дочь Дора. У Доры Беллинг были те же резкие черты и вечно недовольное выражение лица, что и у матери, но по сравнению с матерью она казалась более бесцветной.

Джеймс вежливо мне поклонился, но никак не дал понять, что мы с ним знакомы.

Я ответила на его приветствие, с достоинством кивнув ему. Миссис Беллинг посмотрела на меня как на пустое место, а мисс Беллинг одарила меня долгим взглядом, а затем с радостной улыбкой переключила внимание на Фрэнка.

Улыбалась она с закрытым ртом, что давало повод подозревать, что у нее неровные или больные зубы.

Бедняжка Маделин, подумала я. День за днем она терпела унижения! Даже ее добрый друг Джеймс на людях делал вид, будто они незнакомы. Должно быть, вскоре Маделин начало казаться, будто она невидимка — почти такая же, как нищенка, которая стоит на паперти и протягивает грязную руку за милостыней… Я дала нищенке три пенса, почти все, что у меня осталось, и она поблагодарила меня.

Миссис Парри заметила, что я подала милостыню, и лоб ее прорезала легкая морщина. Я поняла, что позже меня ждет выговор. Тетя Парри не склонна поощрять неимущих.

Беллинги уезжали всей семьей. Мисс Беллинг в последний раз с сожалением глянула на Фрэнка, но он притворился, будто не замечает ее. Тетю Парри обступили многочисленные знакомые. Не прерывая оживленной беседы, она повернулась к нам и велела идти домой, не дожидаясь ее. Мы с Фрэнком послушно двинулись прочь.

— Куда вы ходили во время службы? — спросила я. — Вряд ли очень далеко.

— Верно, недалеко, — признался он и показал на заведение через дорогу, похожее на недорогую харчевню.

— Вы сильно рисковали! — заметила я, не скрывая своего изумления. Дома мы успели позавтракать, и я предположила, что Фрэнк заходил в харчевню, чтобы выпить вина, а то и чего покрепче. Конечно, Фрэнк взбалмошен, но не настолько же… И как тетя Парри позволяет ему подобные выходки?

— Нет, нисколько, — беззаботно ответил Фрэнк. — Проповедь всегда продолжается ровно полчаса, и еще три минуты требуется священнику, чтобы взгромоздиться на кафедру и найти нужное место в записях. Еще две уходит на то, чтобы спуститься. Итого тридцать пять минут. У меня уйма времени!

— А если тетя Парри почувствует, что от вас пахнет вином?

Фрэнк расхохотался и весело посмотрел на меня:

— Вот это да! Какая вы, оказывается, строгая, Лиззи! И всегда подозреваете худшее. Нет, тетушка ничего не учует, потому что я не пил; во всяком случае, не пил спиртного. Один мой сослуживец, который живет неподалеку, обычно поздно завтракает там каждое воскресенье и читает газету. Я присоединяюсь к нему, выпиваю чашку кофе за его счет и вскоре возвращаюсь на место, как вы видели.

Я густо покраснела:

— Извините. Я несправедливо подозревала вас.

— Не надо извиняться, Лиззи. Почему бы вам в самом деле не думать обо мне плохо? Ваш друг Росс так думает, — угрюмо продолжал он.

— Он не мой друг! — быстро возразила я.

— В самом деле? — Фрэнк быстро покосился на меня. — Но мне казалось, вы с ним старые знакомые?

— В самом деле, старые… Один раз встречались в детстве. Наверное, вы все узнали от тетушки? Мне пришлось рассказать ей о том, как отец взял под свою опеку двух мальчиков, Росса и еще одного. Что стало со вторым, я не знаю.

— Да, она мне все рассказала. Похоже, доброта вашего отца произвела на нее сильное впечатление.

Фрэнк поднял трость, чтобы поприветствовать знакомого, шедшего по противоположной стороне улицы; тот, в свою очередь, коснулся своей шляпы. Меня незнакомец также окинул заинтересованным взглядом.

— Это и есть ваш друг из закусочной? — предположила я.

— Да, его фамилия Нортон. Славный малый, хотя его чувство юмора временами утомляет. Теперь он мне проходу не даст, потому что увидел меня с вами. Однажды он вот так же увидел меня с Маделин, и после я целую неделю больше ни о чем не слышал. Когда я убедил его, что нас с ней не связывают романтические отношения и я за ней не ухаживаю, он начал требовать, чтобы я его с ней познакомил.

— И вы познакомили?

— Разумеется, нет! — сухо ответил Фрэнк. — Не имею обыкновения знакомить с молодыми людьми девушек, живущих в доме моей тетушки! Правда, как выяснилось, Маделин в моей помощи и не нуждалась… Значит, вы с Россом — друзья детства? Как странно устроен мир!

— Мы с ним не друзья детства. Разве я не объяснила вам все достаточно ясно? Или вы мне не верите?

— О нет, Лиззи, я вам верю, — серьезно ответил он. — Вас связывает лишь шапочное знакомство.

— Похоже, вы, как ваш друг мистер Нортон, слишком большое значение придаете простому знакомству.

Фрэнк выслушал мои слова с хорошей миной. Я не удивилась, узнав, что тетя Парри рассказала ему о благодеянии моего отца по отношению к Россу. Мне стало интересно, что еще она ему рассказала. Может быть, и Фрэнк попробует заручиться моей поддержкой, как пробовала его тетушка? У Фрэнка свои причины желать, чтобы следствие велось как можно дальше от Дорсет-сквер. Он по-прежнему считал, что числится главным подозреваемым в списке, который, по его мнению, вел Росс. Может быть, потому и завел разговор об инспекторе?

Неожиданно Фрэнк остановился и резко развернулся ко мне.

— Послушайте, Лиззи, он что-нибудь говорил вам обо мне или о чем-либо вообще в связи с тем ужасным делом?

— Нет, ни о чем таком он при мне не говорил, — решительно ответила я.

— А о другом? — В его голосе зазвучали резкие нотки.

— У него почти не было такой возможности, — ответила я.

— Лиззи, из вас вышел бы отличный дипломат. У вас прирожденный талант отвечать на вопросы вполне пространно, но при этом не сказать ничего существенного.

— Да бросьте вы! — воскликнула я. — Если хотите знать, вчера мы с инспектором Россом совершенно случайно встретились на Оксфорд-стрит. Мы не успели толком поговорить, как нас прервал доктор Тиббет. После того как Росс ушел, я наговорила доктору Тиббету дерзостей… высказала все, что я о нем думаю. Он в долгу не остался. Сама не понимаю, зачем я вам все это рассказываю… Не сомневаюсь, Тиббет нажалуется на меня тете Парри.

— Вот как, — медленно проговорил Фрэнк. — Лиззи, напрасно вы оскорбили доброго доктора! Тому, кто его рассердит, он становится злейшим врагом.

— Охотно верю, — ответила я. — По-моему, я не та компаньонка, на которую рассчитывала тетя Парри.

— Возможно, она в самом деле так считает, — неожиданно отозвался Фрэнк. — Но не я.

Я не поняла, что он имел в виду, но мне стало не по себе. Некоторое время мы шли молча.

— Я давно уже ищу случая поговорить с вами, Лиззи, — вдруг сказал Фрэнк.

— У вас каждый день бывает масса случаев поговорить со мной, — ответила я.

— Но несерьезно и недолго. Мы с вами встречаемся за завтраком, но там едва ли можно разговаривать, потому что в любой миг ждешь, что в столовую неслышно вплывет Симмс. Да и в любом другом месте, в доме нас всегда могут прервать либо тетя Джулия, либо Симмс. Он так и рыщет всюду. Не сомневаюсь, он наушничает тете Джулии, — с досадой закончил Фрэнк.

Значит, Фрэнк тоже считает дворецкого шпионом! Мне стало любопытно, что он собирается мне сказать. Его слова явно не предназначены для ушей тети Джулии!

— Мы с вами беседовали наедине позавчера… в библиотеке, когда вы поздно вернулись, — нехотя напомнила я, потому что воспоминание оказалось не из приятных.

— Вы тогда были полусонная, — откровенно возразил он.

Устав от пикировки, я остановилась у поворота на Дорсет-сквер, посмотрела на моего спутника и спросила:

— Так о чем вы хотели со мной поговорить?

— Ох, Лиззи! — Фрэнк улыбался, но как-то невесело. — Умеете вы огорошить!

— Фрэнк, не хочу показаться вам невежливой, но я в самом деле не понимаю, чего вы хотите, — заметила я.

— Правда не понимаете? — удивился он. — Что ж, тогда я должен выразиться более ясно. Вам известно, что я скоро уезжаю в Санкт-Петербург?

— Конечно, известно. Дата вашего отъезда уже назначена?

— Я уезжаю через месяц, не позже. Знаю, тетя Джулия огорчится, но она давно уже знает о моем скором отъезде и смирилась с тем, что я не смогу вечно жить у нее на Дорсет-сквер. И вот, Лиззи, я спрашиваю вас: вы поедете со мной?

Его вопрос совершенно ошеломил меня; я смотрела на него, вытаращив глаза. Наконец мне удалось хрипло ответить:

— Как я могу поехать с вами?

— Я имею в виду, конечно, то, что нам следует пожениться. Ничего другого я в виду не имел.

— Фрэнк, — начала я, — вы говорите вздор…

Он покраснел от злости и воскликнул:

— Почему же вздор? Да, я понимаю, мое поведение довольно часто вас задевает, но я умею вести себя совершенно благоразумно. Когда я попаду в Россию, мне придется вести себя благоразумно, ведь я буду представлять правительство ее величества и все такое прочее. Послушайте, я предлагаю вам уютный дом и очень веселую жизнь. Приемы, балы — мы будем развлекаться напропалую. Подумайте, Лиззи!

— Есть много молодых женщин, способных стать вашими партнершами в танцах! — резко ответила я.

— Но я еще не встречал ни одной, с которой мне хотелось бы пуститься в приключение, — торжественно объявил он. — Вы умны, изобретательны, и… словом, кроме вас, я больше ни на ком не хочу жениться.

Говоря, он вертел в руках цилиндр и очень серьезно смотрел на меня. Я поняла, что он не шутит, но совершенно не знала, что ему ответить. То есть я понимала, что должна отказать ему, но как лучше составить фразу? Чем объяснить мой отказ — и обязана ли я что-то объяснять?

— Вы оказали мне честь, — начала я, — и я глубоко ценю ваше предложение, но не могу его принять. Фрэнк, поймите меня правильно. Подумайте, что скажет ваша тетушка!

Я могла себе представить, какую истерику закатит тетя Парри. Естественно, она обвинит во всем меня. Она собиралась выдать меня за какого-нибудь пожилого вдовца, а вовсе не за своего племянника! Возможно, и насчет Фрэнка у нее имелись свои планы. Может быть, она прочила ему в супруги мисс Беллинг?

— С какой стати ей быть против? Вы ведь крестница дяди Джосаи. Ну да, наверное, вначале она поднимет шум, но потом обязательно согласится.

Я не понимала, чем вызван его оптимизм.

— По-моему, не согласится, — возразила я. — И потом, Фрэнк, мы с вами едва знакомы. Я в Лондоне всего неделю!

— Я все понял в первый же вечер, когда вы приехали, — ответил он. — Скажем, так: я уже тогда наполовину решился, а совсем решился на следующее утро, за завтраком. Лиззи, я не дурак. Правда, может быть, вы меня таким считаете?

— Нет, конечно, не считаю! Но я не могу выйти за вас, Фрэнк!

— Потому что мы с вами так мало знакомы или потому что вы боитесь тети Джулии? Не верю. По-моему, вы никого не боитесь.

— Я не могу выйти за вас замуж, — ответила я, — по нескольким причинам. Мы с вами знакомы меньше недели. Несмотря на то что вы говорите, я не сомневаюсь в том, что ваша тетушка придет в ярость. Нехорошо начинать семейную жизнь со скандала. Далее… Хотя вы это тщательно скрываете, я подозреваю, что вы не лишены тщеславия и рассчитываете сделать карьеру. Я — неподходящая жена для дипломата. Начнем с того, что я не скрываю своих мыслей и взглядов. Далее, я не способна ничего вам дать, кроме себя самой. Предвосхищая ваши галантные возражения, будто это не имеет значения, отвечу: в наших условиях положение и состояние жены имеют очень большое значение! От вас и от вашей супруги будут ожидать определенного стиля в одежде и поведении… В Санкт-Петербурге нам придется жить на широкую ногу. Кто оплатит наши расходы? Неужели вам положат столь щедрое жалованье? У вас ведь нет своих денег, только те, которые дает вам тетя Джулия, а она немедленно прекратит выплачивать вам содержание, узнав о нашей помолвке. И даже если мы как-то преодолеем все те трудности, о которых я уже упомянула, мы с вами просто не подходим друг другу. Мы не будем счастливы.

— Почему? — удивился Фрэнк.

Иногда труднее всего бывает ответить на самые простые вопросы.

— Мне кажется, — услышала я собственный голос, — все связано с истинной ценой угля.

— Что?! — Фрэнк недоверчиво смотрел на меня, чего, впрочем, и следовало ожидать. — Это что, какая-то дербиширская пословица?

— Нет, я просто вспомнила слова отца, который говорил… кое о чем другом. Я имею в виду, что мы с вами по-разному смотрим на окружающий нас мир. Мы ценим разные вещи в других. То, что заботит меня, для вас не имеет никакого значения.

— Послушайте, — сдавленным голосом произнес Фрэнк, все быстрее вертя в руках цилиндр, — я не жду от вас признания в любви. Но… не думаете ли вы, что если я постараюсь вести себя разумно, а вы перестанете беспокоиться насчет тети Джулии и отсутствия у вас состояния, мы с вами все же будем счастливы — и, может быть, вы в конце концов даже полюбите меня?

— Нет, Фрэнк, — мягко ответила я. — Я так не думаю. Мне очень жаль, но, наверное, это и к лучшему. Если бы мы очертя голову женились по любви, это стало бы верхом глупости. Любовь — непрочное основание… Она улетучится, как только нам пришлют первые счета. Вы только представьте, как мы сидим далеко отсюда, в России, нас занесло снегом до самых подоконников, и нам нечего делать, кроме как дуться друг на друга! — Я улыбнулась.

Довольно быстро Фрэнк улыбнулся в ответ.

— «Кроткий ответ отвращает гнев»?[8] Вот видите, я не совсем неверующий, хотя и не выношу проповедей.

— Говорят, и дьявол умеет цитировать Священное Писание, — парировала я.

— Уф! Я все-таки прав. Очень жаль, что вы не можете каждый день ходить на службу в министерство иностранных дел вместо меня. Ах, Лиззи, поехали со мной в Россию! Мы с вами никогда не надоедим друг другу, а я считаю, что величайший враг семейного счастья — скука. Нет, не отвечайте. Мне еще только предстоит смириться с вашим отказом, хотя я разочарован. Надеюсь, вы все же передумаете.

— Вряд ли, Фрэнк. Пожалуйста, не ждите, что я соглашусь.

Не сговариваясь, мы дружно зашагали дальше. Остаток короткого пути прошли молча. Оказавшись дома, я поднялась по лестнице к себе в комнату, где, сняв перед зеркалом шляпку, сказала своему отражению:

— Лиззи Мартин, наверняка многие назвали бы тебя дурой. Ты отказала молодому человеку с будущим — а ведь тебе почти тридцать лет, и у тебя нет ни красоты, ни денег.

Я отвернулась и увидела, что с карниза свисает платье из туссорского шелка. Если бы тетя Парри знала, что произошло сегодня утром, она бы, наверное, потребовала вернуть его. Именно в тот миг мне в голову пришли две мысли, от которых мне стало не по себе.

Почему Фрэнку так не терпится уехать из Лондона в Россию? И в самом ли деле, несмотря на то что он говорил своему другу Нортону, он никогда не просил Маделин Хексем выйти за него замуж?

Глава 17

Бен Росс

Нет, труп Адамса не вытащили со дня Темзы. Его нашли на берегу, в дурно пахнущей зеленой жиже. Труп вынесло на берег с прочим мусором, а нашли его уличные мальчишки, которые рыскали по берегу во время отлива.

Хотя на нем не было заметно признаков насильственной смерти, а подобные утопления были явлением довольно частым, Адамса разыскивала полиция, потому что он считался ценным свидетелем по делу об убийстве. Коронер потребовал произвести вскрытие.

Вот почему мы с Моррисом утром в понедельник держали путь к реке, точнее, к штаб-квартире речной полиции в Уоппинге.

— М-да, — заметил Моррис. — Совсем не похоже, что скоро июнь! Помяните мое слово, сэр, к вечеру поднимется туман.

Воздух вокруг нас в самом деле уже сгущался, и мы спешили, надеясь покончить с делами и вернуться домой, прежде чем станет хуже. Трудно было заранее предположить, сколько у нас времени до того, как видимость скроет плотная желтая пелена. Лондонский туман — он такой. Таится в засаде, изредка показываясь то в виде дымки над рекой, то в виде испарений над парком, и вдруг, не успеете оглянуться, выскакивает из своего логова… и вот он уже напал на город, словно огромный хищный осьминог, протянувший повсюду свои щупальца.

Нас встретил сержант речной полиции, по виду настоящий морской волк — с лицом задубелым и обветренным, с кожей цвета красного дерева. Он выглядел так, словно его сработали из корабельного теса. На берегу сильно пахло испарениями, поднимающимися с поверхности реки. Испарения смешивались с городским дымом, в результате чего получался типичный лондонский густой желтый туман, цветом напоминающий гороховый суп.

Вечер вчера выдался холодный, поэтому многие домовладельцы топили печи. От реки тянуло дегтем и трюмной водой; к этому запаху примешивался слабый запах соли, напомнивший нам, что море не так уж далеко отсюда. Море словно спрашивало, зачем мы, сухопутные крысы, бродим по берегу, когда можем отправиться в дальние страны. Над нашей головой кружили чайки; одних было видно, другие скрылись за облаками. Их пронзительные крики смешивались с завываниями ветра. Я невольно задумался, что привело их сюда. Может быть, сейчас на море шторм?

— Погодка неважная, джентльмены, — заметил наш проводник, потирая руки. Казалось, он совсем не расстроен; наверное, привык быть на реке в любую погоду. Его веселье никак не вязалось с тем, что вел он нас в покойницкую при отделении речной полиции. Именно туда сносили тела всех, кого извлекали из воды. Здесь же покойников осматривали врачи.

Я пожалел, что вскрытие Адамса производил не добрый надежный Кармайкл. Здесь работал другой врач, с которым мне до сих пор не приходилось иметь дело. Зато мы были избавлены от общения с жутковатым ассистентом Кармайкла. Врач оказался вспыльчивым низкорослым толстяком, который, как я поняла, злился на весь мир и то и дело враждебно восклицал: «А? Что?» — как будто его кто-то обидел.

— Утопление! — сжато бросил он в ответ на мой вопрос о причине смерти.

— Вы не сомневаетесь? — неразумно спросил я.

— Сомневаюсь?! Сомневаюсь? — рявкнул врач. — В легких полно речной воды. Какие тут могут быть сомнения?

— Я имел в виду, — поспешно пояснил я, — что, может быть, на теле имеются другие повреждения?

— Все согласуется с падением в воду. Кроме того, утопленника било о днища пришвартованных судов и всякий мусор.

— Значит, на теле нет ран, полученных им до смерти? Например, не дрался ли он перед тем, как упал в воду?

— А?! Что? — вскричал врач, бешено вращая глазами. — Нет, сэр, таких ран на теле нет!

Не желая отступать перед его натиском, я настаивал:

— Может быть, кровоподтеки на лице? Или повреждения костяшек пальцев…

— Сэр, вы что, глухой?! — заорал врач. — Я сказал — нет, значит, нет! Перед смертью он сильно напился; мешал пиво с бренди и другими крепкими напитками… Потом побрел домой и свалился в реку. Такое случается постоянно, верно, сержант?

Он воззвал к сотруднику речной полиции, стоявшему рядом со мной; тот кивнул и добавил:

— Так точно, сэр! Едва ли он добровольно прыгнул в воду. Никаких отметин на теле. Да и не похож он на самоубийцу. По моему опыту, топятся чаще бедные женщины, которым не на что жить, или соблазненные и брошенные девушки. А то еще разорившиеся торговцы или азартные игроки, которые проигрались дотла.

— Вот именно! — сухо подтвердил врач. — Перед нами рабочий, возможно, вполне честный малый, но любитель выпить, как и все они. Ну а костяшки его пальцев… Смотрите сами! — Он поднял руку трупа, чтобы я мог ее осмотреть. — Кожа как бумага, но на костяшках не треснута. Перед смертью он не дрался… Ногти обкусаны, — небрежно добавил он, выпуская руку мертвеца.

— Ногти обкусаны?! — изумился я.

— Мне что, все повторять два раза?! — заревел врач. — А? Что? Да, некоторые люди кусают ногти. Нервы. Дурная привычка, от которой следует отучать в детстве.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но, взглянув на доктора, передумал и повернулся к сотруднику Темзенской речной полиции.

— Кто опознал покойного?

— Джентльмен по фамилии Флетчер, сэр. Насколько я понял, он представляет компанию, в которой служил утопленник. С трудом перенес опознание… Пришлось увести его в соседнюю комнату и дать каплю бренди, чтобы он успокоился.

— Вот дурак! — сухо заметил врач. — Я сказал ему: «Полно, полно! Ведь он всего лишь ваш рабочий, а не близкий родственник. Неужели вы никогда раньше не видели мертвецов?»

— Он сказал, что видел, — вспомнил речник, — только не выловленных из реки.

— Ну и что, что из реки! — ответил врач, видимо решивший не выказывать сочувствия несчастному Флетчеру. — Не так уж долго он там и пробыл, между нами говоря. Труп был в неплохом состоянии, почти не разложился… Я даже показал ему, что раки почти ничего не обгрызли, разве что часть глазного яблока… Не понимаю, с чего он вдруг позеленел.

— Пришлось плеснуть ему еще бренди, — добавил сержант-речник.

— Итак, — обратился я к врачу, — как долго труп, по вашим подсчетам, пробыл в воде? Пропал он утром в субботу. На работу он не явился, по словам домохозяйки, из квартиры вышел накануне вечером, в пятницу, и больше уже не возвращался.

— Тело нашли во время отлива, сегодня рано утром, — ответил сержант речной полиции. — Крысы не успели до него добраться, так что, по-моему, оно пролежало на берегу не больше часа. Его выбросило на берег; можно сказать, повезло, иначе пришлось бы ждать, пока газы не вытолкнут труп на поверхность. Иногда это происходит не сразу, особенно если труп натыкается на какую-то подводную преграду.

— По-моему, он скончался в пятницу ночью, — сказал врач. — Как я и говорил, по пути домой.

— Какая была погода на реке в ночь с пятницы на субботу? — спросил я у представителя речной полиции. — Насколько я помню, шел дождь.

— Верно, сэр. Но еще раньше над рекой поднялся густой туман. Он нависал, как одеяло; потом начался дождь, и туман рассеялся. И все равно по берегу реки надо ходить очень осторожно. Шаг в сторону — и под ногами пустота. И вот — бултых! — вы уже в Темзе, а река словно только этого и ждет… Хватает вас в свои объятия, из которых не так-то легко выбраться.

— Видите? — сказал врач. — А? Что? Вы довольны?

— Знаете, сержант, — обратился я к Моррису, когда мы отправились назад. — Я совсем не доволен. А вы что думаете? А? Что? — с досадой прибавил я.

Моррис хихикнул.

— Сэр, да ведь мы и ждали чего-то в таком роде. Нам еще повезло, что труп так быстро выбросило на берег. Речник прав: иногда утопленники всплывают очень не скоро — и тогда их бывает трудно опознать.

— Скажите, Моррис, вы грызете ногти?

— Нет, сэр. Грыз, когда был маленьким. Но в школе, куда я пошел, директрисой была одна пожилая вдова, которая прямо не выносила, когда ученики грызут ногти. Бывало, поймает кого за таким занятием — и пожалуйте на порку. Мальчик, девочка — ей все равно. Протягиваешь руку, а она — трах линейкой со всей силы! Так что от дурной привычки я там избавился.

На сваю рядом с нами села крупная и недружелюбная с виду чайка; она смерила нас злобным взглядом. Моррису птица явно не понравилась.

— Кажется, матросы верят, что в них переселяются души погибших моряков, — заметил он, указывая на чайку. — Или это не в них, а в других?

— По-моему, такое поверье связано с буревестниками, — ответил я, — хотя тут я небольшой знаток. Если уж в такую птицу и переселилась чья-то душа, — я ткнул пальцем в нашего остроглазого соглядатая, — то наверняка пирата, да еще такого, которого повесили на рее. Следите за шляпой, когда она взлетит. Возможно, у нее коварные планы.

Чайка раскрыла злобный клюв и издала немелодичный крик.

— Скажите, сержант, — спросил я у Морриса, — вы бы назвали нашего покойника, Джема Адамса, человеком нервным?

— Нет, сэр. По-моему, особой чувствительностью он не отличался.

— Вот именно. А он, оказывается, грыз ногти. Что-то подсказывает мне, что в последнее время он испытывал особое и непривычное для себя напряжение, из-за которого вспомнил детскую привычку. А с напряжением все равно не справился. Уж слишком оно давило на него.

— Ну а как же? — ответил Моррис. — На стройплощадке нашли труп; простои начались и все такое…

Чайка взмыла со своего места, захлопав крыльями. Мы с Моррисом инстинктивно пригнулись, когда птица пролетела над нашей головой. Потом, правда, мы оба сделали вид, будто и не думали пригибаться.

— Простои его не волновали, — заметил я, — если только они не происходили из-за рабочих, которые трудились под его началом. Он ведь понимал, что за общим ходом работ надзирает не он. Управлял сносом Флетчер; хотя ему простои обошлись, наверное, в несколько бессонных ночей, с точки зрения Адамса, простои стали только началом остальных неприятностей. Он-то мог объяснить все тем, что в старом доме нашли труп. В то первое утро, когда мы туда пришли, он не показался мне особенно расстроенным. Нет, он над чем-то задумался уже после того, как мы побывали в Агартауне. А может быть, позже произошло нечто, что вызвало его беспокойство. Потому-то он и стал грызть ногти, вспомнив детскую привычку… И вот еще что. Врач утверждает, что от покойника пахло смесью крепких напитков и пива. Со слов миссис Райли нам известно, что Адамс имел привычку вечером заходить в пивную. Но она же уверяла, что он никогда не возвращался домой пьяным в стельку. Что-то подсказывает мне, что она не лжет. Адамс не был пьяницей. Но кто-то явно хотел, чтобы мы поверили в то, что нам только что сказали в Уоппинге… Будто бы Адамс мешал пиво с бренди и в пятницу вечером так упился, что не сумел благополучно добраться до дому и свалился в Темзу. Как вам кажется, Адамс был способен на такое?

— Нет. — Моррис покачал головой. — Может, его кто-то хорошо угостил? Был вечер пятницы, конец рабочей недели. Наверное, у самого Адамса на руках осталось не так много денег; он ждал субботы, когда на стройке платят жалованье. По-моему, десятник вряд ли отказался бы, если бы кто-то предложил угостить его выпивкой. Выходит, его напоили специально, причем заказывали бренди, которое он обычно не пил.

— А потом собутыльник предлагает проводить Адамса домой и, выбрав уединенное место, невидимый за туманом, столкнул его в реку, — продолжал я.

Моррис, который все больше воодушевлялся от нарисованной нами картины, предположил;

— А потом злоумышленник схватил брус или другое подручное средство и толкнул Адамса в воду, если тот пытался выбраться… Или опустился на колени, схватил его за волосы и не давал высунуть голову… Он ведь напоил Адамса, так что утопить его труда не составляло. — Сержант очень похоже изобразил, как один человек топит другого.

— Но почему? Почему?

— В первый раз Адамс обманул нас, сэр, или, допустим, рассказал не все, что знал. А ведь он наверняка что-то знал. Как бы там ни было, мрачные мысли не давали ему покоя. Вот почему он снова стал грызть ногти — никак не мог придумать, что ему делать.

— А потом, — тихо продолжал я, — он, как дурак, пошел к убийце в надежде на какую-то финансовую выгоду. Возможно, как вы и заметили, дело было всего лишь в том, что к концу недели десятник успел истратить заработанное и ему не хватало на кружку пива. Но наш убийца уже лишил человека жизни и понимал, что семь бед — один ответ. Ничто не мешало ему убить снова. Шантаж, Моррис. Вот в чем дело! Клянусь, так оно и есть, хотя мы ничего не можем доказать. Жаль, что у меня нет оснований потребовать повторного вскрытия. Мне бы хотелось, чтобы его провел Кармайкл, но… Нет у меня оснований, проклятье!

Вернулась чайка — та же самая или другая точно такая же — и, хлопая крыльями, устроилась невдалеке. Я подумал, что в ее угрюмом выражении есть что-то знакомое, и ненадолго задумался. Вдруг ее пахнущее рыбой тело стало вместилищем души десятника Адамса?


Вернувшись в Скотленд-Ярд, я сразу же направился к Данну.

— А, Росс! — сказал суперинтендент, перекладывая бумаги на своем столе. — Возможно, вам стоит переговорить с… м-м-м… — он поднял записку, на которой было что-то нацарапано, — с инспектором Уоткинсом из участка Сент-Джеймс. У него есть некоторые сведения насчет вашего доктора Тиббета, которые могут показаться вам небезынтересными.

— Тиббета? — воскликнул я. — Немедленно иду туда! Но сначала позвольте рассказать, сэр, о нашем визите в Уоппинг. К сожалению, свидетель Адамс утерян для нас безвозвратно.

Данн тут же понял, что я имею в виду.

— Нашли труп?

— Да, сэр. Врач утверждает, что причина смерти — утопление. Тело выбросило на берег во время отлива. Очевидно, Адамс в пьяном виде свалился в реку… Во всяком случае, других ран на теле нет.

— Жаль, — сказал Данн. — И все же тут ничего не поделаешь, наверное.

— При всем к вам уважении, сэр, я считаю, что поделать все-таки кое-что можно. Я подозреваю, что Адамсу помогли… помогли утонуть. По-моему, кто-то его напоил, оплатил счет, предложил проводить до дому и столкнул в реку. Правда, никаких улик у меня нет.

— Сначала найдите их, потом говорите, — посоветовал Данн.

Я разыскал Морриса и велел ему разослать нескольких констеблей по питейным заведениям у реки, рядом с местом, где нашли труп, и поспрашивать, не видел ли кто Адамса в пятницу вечером, а если видели, то с кем.

— Иголка в стоге сена, — уныло заметил Моррис.

— Знаю. Если его и видели, то нам, скорее всего, не скажут. Но мы можем лишь спрашивать. А вдруг?.. Конечно, наш убийца, скорее всего, ходил в пивную на встречу с Адамсом, спрятав лицо или переодевшись. Да, такое вполне вероятно. И даже если нам сообщат приметы собутыльника Адамса, мы снова зайдем в тупик. Но мы хотя бы убедимся в том, что Адамс пил не один, а если его собутыльник совершенно незнаком завсегдатаям, мы поймем, что имело место умышленное убийство, что бы там ни говорил полицейский врач. Одним словом, постарайтесь!

Затем я отправился в район Пиккадилли.


На Вайн-стрит царило оживление. У входа в полицейский участок кипела визгливая ссора: дамы сомнительного поведения вопили, что они честные женщины, которых констебль задержал несправедливо — они, мол, возвращались домой или шли по своим делам. Среди задержанных я заметил двух девчушек, которым я не дал бы больше десяти лет. Впрочем, возраст не стал помехой при задержании. Девчушки были одеты в грязноватые наряды; вид у них был недокормленный, зато личики — грубо размалеваны. Они стояли рядом, наблюдая за происходящим глазами, полными страха. Я рассердился, увидев их в таком месте. Дело было не только в том, что их родные продали их, как скот; виноваты были не только сластолюбцы, которым не терпелось их купить… Просто полицейский участок — совсем не то место, где следует держать этих несчастных жертв общества или, более того, им совсем не следует туда попадать.

Инспектор Уоткинс оказался человеком лет сорока, тщедушным и уставшим от жизни. Он принял меня так, словно мой приход стал еще одним бременем, взваленным на его и без того перегруженные плечи. Он бесстрастно выслушал мой рассказ. Я добавил: насколько я понял, он может кое-что сообщить мне о докторе Тиббете.

— Да, я могу кое-что сообщить вам о докторе Тиббете, — сказал он. — А уж вы сами решайте, тот ли это, кто вам нужен. Дело было два года назад. На нашем участке есть два дорогих заведения, пользующиеся дурной репутацией. В тот вечер новый клиент одного из заведений, бродя по незнакомым коридорам, случайно наткнулся на труп одной из работавших там девушек. Она была полуодета; труп спрятали за занавеской. Несчастный клиент впервые попал в подобное заведение. Будь он поопытнее и имей более ясную голову, он бы убежал оттуда при первой возможности. Но он, к счастью для нас, перепугался и понесся по улице с воплями, и мадам — хозяйка заведения — не успела его остановить. Потом он случайно наткнулся прямо на полицейский патруль. Констебли сразу отправились куда надо и запретили всем покидать заведение. Представьте себе, что там началось!

Уоткинс криво усмехнулся.

Да, я живо представил себе сцену. Наверняка там собрались внешне вполне респектабельные мужчины из всех слоев общества; перепуганные до мозга костей, они пытались всеми возможными способами покинуть заведение, не открывая никому своих имен и адресов.

— Там был и Тиббет? — предположил я.

— Да. Меня вызвали на место происшествия, и я лично беседовал с ним. Я отлично запомнил его. Никогда не слышал столько высокопарной, напыщенной чепухи. Он отрицал, что явился туда в качестве клиента, и особенно возражал против того, чтобы мы устанавливали его личность. Он заявил, что пришел только для того, чтобы провести исследования порочности лондонских нравов. Он, мол, собирается начать кампанию, направленную на исправление вовлеченных в порок молодых женщин. Уверяю вас, мистер Росс, клиенты подобных заведений, попавшись, выдумывают разные оправдания, но от его слов я просто оторопел!

— Вы нашли убийцу?

— Да, нашли. Им оказался некий Фелпс. Он был в том заведении постоянным клиентом и всегда требовал одну и ту же девушку. Как иногда случается, когда мужчина регулярно ходит к одной и той же проститутке, ему начало казаться, будто она — его собственность. Он стал ее ревновать. Фелпс был торговцем; он изрядно преуспел в своем деле, однако не умел общаться с порядочными женщинами. Ему показалось, будто выбранная им девушка любит его больше остальных клиентов, а ее заученные слова о том, как она рада его видеть, он считал проявлением искренней радости и любви. Он требовал, чтобы она ушла из заведения; собирался снять для нее квартиру, чтобы она жила под его покровительством. Девушка отказалась. Перед тем роковым вечером она говорила своим товаркам, что Фелпс ей не нравится, потому что он себя странно ведет… Уж больно он настойчивый и часто угрожает ей. Когда Фелпс наконец понял, что она не согласится, он впал в ярость и задушил ее.

— Задушил? — переспросил я.

— Да, задушил, — кивнул Уоткинс, слегка раздражаясь. — Ему и самому не терпелось все нам рассказать. Позже он, конечно, пожалел о том, что так охотно во всем признался, и попытался взять свои слова обратно. Судья и присяжные ему не поверили, и он отправился на виселицу. Печальное было дело. Фелпс был человеком одиноким, и все его общество составляли девицы легкого поведения…

Закончив рассказ, Уоткинс впервые продемонстрировал искру интереса:

— Тиббет как-то замешан в вашем деле?

— Не знаю. Пока могу сказать только одно: у меня много подозреваемых и ни одной улики. Но ваш рассказ о Тиббете очень… познавателен!

— Если он окажется убийцей, сообщите, — попросил Уоткинс. — Мне он показался отвратительным старым плутом.


Покинув Вайн-стрит, я заметил, что, как я и опасался, туман сгущается. Его завитки окрасились в ядовито-желтый цвет, словно их вымочили в никотине. Они окутывали прохожих. В таком тумане трудно дышалось и притуплялись все чувства. Мимо меня, кашляя и кутаясь в шарфы, спешили пешеходы. Некоторые прижимали к лицу платки в тщетной попытке спастись от всепроникающих миазмов. Мимо грохотали наемные экипажи; они тащились так же медленно, как телеги пивоваров. В ноздри забивалась резкая вонь. Искаженные звуки плавали в тумане и казались какими-то бестелесными, лишенными источников. Меня как будто окружали призраки.

Я старался идти как можно быстрее и вдруг услышал, как меня окликают по имени. Я остановился, тщетно озираясь по сторонам, чтобы отыскать того, кто меня позвал. Наконец я вынужден был крикнуть:

— Кто здесь?! Где вы?

— Я здесь, инспектор Росс, — ответил голос, показавшийся мне знакомым. Более того, я помнил, что слышал его недавно. Из полумрака выплыла неясная фигура; присмотревшись, я понял, что передо мной не кто иной, как помощник Кармайкла.

— Я Скалли, сэр, — сказал он, когда я не ответил на его приветствие. — Вы меня знаете. Я помогаю доктору Кармайклу.

Туман заполз за ворот моего плаща и ласкал мне спину влажными холодными пальцами. Или, может быть, такое чувство вызвало у меня присутствие Скалли? Мне ведь даже не известна его фамилия! Разумеется, я сразу узнал его одутловатое лицо и его манеры — он как будто нависал надо мной. Какого дьявола он шляется по улицам и как ухитрился разглядеть меня, хотя я его не видел? Или глаза Скалли обладают даром видеть в тумане, которого я лишен?

— Что привело вас сюда в такой день? — желчно спросил я.

— Поверьте, я бы не вышел из дому, если бы не срочное дело, — ответил Скалли. — Думаю, то же самое и с вами, сэр.

— Да, да… Простите, но я спешу, — ответил я, отходя в сторону.

— Может быть, из-за тумана злоумышленники останутся дома, а, инспектор Росс? — поплыл рядом со мной голос Скалли.

«А может, и нет, — с горечью подумал я. — Туман — неплохое укрытие для тех, кто не хочет, чтобы их узнали».


Анонимность скрывает тайны. Из-за какого дела Скалли рыщет в тумане? Даже у самых непоколебимых столпов общества имеются свои секреты. Как у старого мошенника, доктора Тиббета, который счел нужным прогнать меня, застав за беседой с Лиззи, а сам по ночам посещает бордели, потакая своим кто знает каким извращенным пристрастиям!

Возвращаясь в Скотленд-Ярд, я думал, что слова Уоткинса стали для меня настоящим откровением. И все же даже теперь нельзя допускать, чтобы личная неприязнь завела меня в тупик. Рассказ Уоткинса об убийстве в борделе, среди постоянных клиентов которого числился доктор Тиббет, ошеломил меня. И все же ту несчастную проститутку задушили… Ей не размозжили голову! Маньяк не обязательно всегда убивает одним и тем же способом — хотя все же чаще всего придерживается метода, который помог ему один раз. Впрочем, в самом первом убийстве могли сыграть роль окружающие обстоятельства. Если бы он начал жестоко избивать девушку, ее крики могли вызвать ненужные вопросы. Задушив ее, он избежал огласки. Но тогда почему не задушить и бедную мисс Хексем?

Как бы мне ни хотелось примерить омерзительный, но довольно распространенный (и по-своему жалкий) рассказ о наиболее неприглядных сторонах лондонской жизни к убийству, которое я расследовал, я понимал, что в результате, скорее всего, лишь возникнут ненужные осложнения.

Впрочем, Тиббет казался связующим звеном, а нам, полицейским, необходимо обращать внимание на связующие звенья.

А если на время забыть и о смерти проститутки, и об убийстве Маделин Хексем и сосредоточиться на необъяснимой смерти Джема Адамса? При чем здесь Тиббет? Вряд ли он рискнул бы пить с Адамсом в низкопробных тавернах, где явно бросался бы всем в глаза? Доктор Тиббет даже в маскарадном костюме выделялся бы среди постоянных посетителей портовых кабаков! Его внушительную фигуру, своеобразную речь и гриву серебристых волос наверняка запомнят… Нет, это казалось мне почти невозможным.

Но человек, доведенный до отчаяния, изобретателен, а тот, кому есть что терять… Кроме того, существуют такие приспособления, как парики.

Глава 18

Элизабет Мартин

Утром в понедельник я высунулась из окна и увидела, что небо над Дорсет-сквер стало грязновато-белым, а воздух сгустился так, что стало трудно дышать. Солнце не могло пробиться сквозь облака, и низкая облачность удерживала дым и запахи большого города, которые не могли подняться в верхние слои атмосферы.

Бесси, принесшая мне кувшин горячей воды, заметила:

— К вечеру, мисс, поднимется настоящий туман; можете что угодно поставить. Настоящий лондонский туман, вот что! Не открывайте окно, иначе он заползет к вам в комнату и задушит вас.

Тетя Парри, как мне сообщила Ньюджент, которую я встретила на пути в столовую, не собиралась выходить из своей комнаты до самого вечера.

— У мадам низкое давление, мисс. От него у нее разыгрывается мигрень. Как только барометр падает, ей приходится ложиться в кровать.

Мысль о том, что мне предстоит провести весь день предоставленной самой себе должна была подбодрить меня, но я понимала: если выйти на улицу невозможно, придется сидеть в доме в полном одиночестве.

Впрочем, завтракать мне пришлось в обществе Фрэнка. После нашего вчерашнего разговора на обратном пути из церкви мы с ним наедине не оставались. Я заранее побаивалась нашей новой встречи без посторонних. Учитывая обстоятельства, между нами должна была возникнуть определенная неловкость.

Но Фрэнк с аппетитом поглощал обильный завтрак в своей обычной манере и поздоровался со мной так, словно ничего не случилось. Возможно, по здравом размышлении он решил, что поспешил со своим предложением, и теперь испытывал облегчение оттого, что я ему отказала?

Я тоже испытала облегчение, увидев, что он выкинул глупые мысли из головы. С другой стороны, как в день моего прибытия, когда меня на вокзале с презрением отверг зевака, я немного расстроилась. Как-то не ждешь, чтобы отвергнутый поклонник с таким аппетитом уплел целую тарелку бекона с почками!

— Бесси считает, что к вечеру поднимется туман, — сказала я, решив показать, что я, как и Фрэнк, чувствую себя так, словно ничего не произошло, — пусть даже на самом деле это было не так.

— Скорее всего, — ответил Фрэнк, энергично отрезая себе толстый кусок жирного жареного бекона. — Вы еще их не видели, но лондонские туманы пользуются печальной известностью. Они вредны для груди. Если не хотите чихать и кашлять до конца недели, лучше не выходите из дому.

Описанной им неприятной перспективы вполне хватило бы, чтобы удержать меня дома, но после его слов я лишь испытала еще большее беспокойство. Мне захотелось выйти. Когда Фрэнк ушел на работу, в министерство иностранных дел, я еще больше расстроилась. Мне хотелось бы иметь какое-то занятие повеселее, чем игра в карты с тетей Парри и необходимость выслушивать ее болтовню. Я понимала, что из-за тумана лишена даже таких развлечений. Я заперта дома в одиночном заключении, а впереди у меня много часов, наполняющих меня досадой и отчаянием.

Я вернулась наверх, к себе в комнату, но по пути постучала в дверь тети Парри. Мне открыла Ньюджент.

— Я очень сожалею, что миссис Парри плохо себя чувствует, и пришла спросить, не могу ли я чем-нибудь ей помочь.

Ньюджент бросила взгляд через плечо. Комната позади нее была погружена в полумрак из-за задернутых штор. В коридор, где стояла я, проник спертый утренний воздух. До моих ушей донесся слабый стон.

— Все в порядке, мисс, — сказала Ньюджент. — Я о ней позабочусь. Когда она в таком состоянии, то не хочет видеть никого, кроме меня. Может быть, займетесь шитьем? Сегодня лучше сидеть дома у камина, это уж точно.

Я постаралась последовать совету Ньюджент. Взяла шелковое платье, спустилась в гостиную и устроилась там. Но для такой тонкой работы там было мало света, даже у окна, и вскоре я поняла, что, если хочу шить дальше, придется зажечь лампу, против чего возражала въевшаяся в меня с детства привычка экономить. Наконец я отнесла шитье к себе в комнату и убрала его.

Потом я попробовала читать, но столкнулась с тем же препятствием — нехваткой света. Кроме того, я была не в том настроении, чтобы читать. Пришел Симмс и осведомился, что я желаю на обед. Я ответила, что ограничусь бульоном.

Дворецкий не стал возражать; поднос с бульоном он принес в гостиную, сообщив, что камин в столовой не разжигали, так как миссис Парри едва ли сегодня туда спустится.

Быстро покончив с бульоном, я вернулась к себе и присела у туалетного столика в стиле рококо, думая, чем бы мне заняться. Можно, конечно, написать письма знакомым. Миссис Нил будет рада узнать новости обо мне. Но как объяснить ей, что здесь происходит? Она волновалась из-за моего отъезда в столицу — ведь Лондон полон опасностей, а его жители совершенно непредсказуемы. Я могла лишь подтвердить ее худшие опасения, сообщив: «Оказывается, мою предшественницу похитили и убили». Так же невозможно было написать: «Я получила весьма выгодное брачное предложение, но отказалась». Я не знала, что именно больше всего потрясет миссис Нил, и от переписки решила воздержаться.

Но если я не смогу объяснить миссис Нил, почему отказала Фрэнку, как я смогу до конца объяснить это себе самой? Вчера я привела ему множество превосходных и обоснованных причин для отказа. Миссис Парри закатит истерику и оставит племянника без гроша. Женившись на бесприданнице-провинциалке, Фрэнк не сделает блестящую карьеру! Начнутся мелкие ссоры, а потом придет горечь. Возможно, Фрэнк сейчас этого не понимает, зато понимаю я.

Но только ли поэтому я отказала ему? Мне нравилось думать, что да, и все же было что-то еще, хотя мне труднее оказалось облечь главную причину в слова. Она, невысказанная и темная, пряталась в моем подсознании. Я не находила в племяннике миссис Парри ничего плохого, кроме того, что он был не тем, кто мне нужен. Я не могла представить, что проживу с ним всю жизнь. Как, оказывается, все просто! Я вздохнула с облегчением и сказала себе:

— Лиззи Мартин, вот увидишь, ты кончишь тем, что станешь ходить в публичную библиотеку, как бедная Маделин!

Я провела пальцем по краю туалетного столика, следуя узору из венков и листьев. Каким красивым, должно быть, был когда-то мой столик! Я живо представила себе даму георгианской эпохи, которая сидела за таким столиком, пока горничная пудрила ей волосы.

Вдруг раздался тихий щелчок, который не мог быть вызван усыханием дерева или поломкой фрагмента маркетри. Я повторила движение, которое только что сделала пальцем, но ничего не услышала. И все же какое-то мое движение, видимо, сдвинуло с места или высвободило какой-то механизм.

Я начала водить руками по столешнице, по углам и под ними… Есть! Выдвинулся маленький ящичек. Его скрывала изящная деталь — фрагмент инкрустации маркетри, а также несколько слоев старинного лака и глубоко въевшейся грязи.

Ящичек оказался довольно мелким; в таком моя вымышленная георгианская дама, должно быть, прятала тайную переписку от любопытных глаз прислуги — или от мужа. Теперь в ящичке лежала плоская тетрадь в шелковой обложке. Я вынула ее и раскрыла. Передо мной был дневник, но отнюдь не старинный. Первая запись была датирована июнем предыдущего года. Должно быть, передо мной дневник Маделин! Почти все начинают вести дневник с нового года; начинать дневник в июне немного странно, но, может быть, Маделин тогда только что приехала в Лондон и начинала заново именно по этой причине.

У меня никогда не было дневника, хотя я знаю, что их ведут многие молодые женщины. Что я написала бы в моем, если бы вела его? Я не ходила ни на приемы, ни на балы. Единственным театром в нашем городке был мюзик-холл, пользующийся сомнительной славой. Мэри Ньюлинг сообщила мне, что на его сцене выступают женщины, которые носят трико телесного цвета и атласные корсеты; они поют непристойные песенки, а красноносые мужчины в ярких куртках рассказывают неприличные анекдоты. Мне, может, и любопытно было взглянуть на такое своими глазами, но попасть в вертеп разврата я никак не могла. С интересными людьми я не встречалась — даже с путешественниками, вернувшимися из дальних краев. И флиртов в моей жизни тоже не было.

Чем же я занималась? При жизни моего бедного отца, как только я вошла в возраст, я стала вести хозяйство, заботиться о счетах и управлять домом в целом. Стареющая Мэри Ньюлинг до самого конца оставляла за собой кухню. Мне же приходилось договариваться с мясником и зеленщиком, с рабочими, чтобы те влезли на крышу и прибили черепицу, оторванную во время зимних метелей. Я чинила, штопала и латала любые мелкие повреждения в домашнем убранстве. Я занимала будущих пациентов, которые приходили, когда отца не было дома или он бывал занят. Я брала их записки и передавала отцу. Смертельно уставшая в конце каждого дня, испытывала ли я желание поверять свои заботы дневнику? Едва ли!

После смерти отца и до приезда на Дорсет-сквер я куда больше заботилась о том, как бы не попасть в работный дом, чем необходимостью вести дневник.

Зато Маделин вела дневник, который неожиданно попал ко мне в руки! В нем я могу прочесть самые ее сокровенные мысли, ее желания и мечты. Я узнаю, как она проводила свои дни, с кем она встречалась и разговаривала.

От волнения сердце у меня забилось чаще; правда, врожденная честность не давала читать чужие откровения. Хотя… может статься, в ее дневнике я найду ключ, который поможет разоблачить убийцу! Я раскрыла тетрадь.

Почерк у Маделин был мелким, но ровным; она четко выводила каждую букву, как если бы писала прописи в классе. Первые записи оказались довольно скучными. Миссис Парри страдала от мигреней, и Маделин, когда не прислуживала ей, погружалась в чтение любимых романов. Они скрашивали ей существование. Я прочла пересказ содержания последних книг, которые она брала в публичной библиотеке. Нет, сами по себе они скучными не были. Благородные дамы влюблялись в разбойников с большой дороги, которые останавливали проезжающие кареты, но в конце концов неизбежно оказывались знатными джентльменами; а бедные девушки с чудесным характером отказывали распутникам, и под конец их спасали галантные поклонники с неплохим характером… если, разумеется, сами распутники не исправлялись под влиянием бедных, но порядочных девушек и не предлагали им руку и сердце, а в придачу загородные поместья, лондонские особняки и кареты.

В самом деле, в воображении Маделин жизнь не была скучной.

Вскоре я поняла, что граница между фантазией и действительностью в голове у читательницы оказалась размытой.

Бедная Маделин! Она напоминала школьницу не только своим детским почерком.

Я поняла, что Маделин верила: то, о чем пишут в ее любимых романах, случается на самом деле. Ей хотелось, чтобы такое радостное приключение выпало и на ее долю. Хуже того, на не густо (и, надо сказать, не всегда грамотно) исписанных страницах ее дневника вскоре появился герой. К моей досаде, Маделин сохранила его имя в тайне. Герой с вызывающей досаду застенчивостью именовался просто «Он»!

Обычно это местоимение Маделин подчеркивала.

«Он сегодня вечером сидел напротив меня за столом во время виста и не сводил с меня глаз».

Наверное, гадал, какую еще ошибку вот-вот допустит его партнерша.

«Сегодня вечером были гости, и беседа шла очень оживленная, хотя больше всех говорила миссис Б. Я тихо сидела в уголке, но Он, не отрываясь, смотрел на меня».

«Сегодня утром я возвращалась из библиотеки, и когда, по счастливой случайности, встретила Его…»

Миссис Б.? Почти наверняка миссис Беллинг, дама, которая не упустит случая властвовать в любом разговоре. «Случайная» встреча? Кто у нас умеет ловко подстраивать как бы случайные встречи? «Он» может быть только Джеймсом, в смятении подумала я. Вот чего я втайне боялась! Маделин по ошибке приняла доброе расположение Джеймса за нечто большее. Она и сама выказала к нему интерес, отвечая на то, что считала серьезными ухаживаниями.

Может быть, Джеймс поддался искушению и охотно принял то, что так явно предлагала ему влюбленная до безумия молодая женщина, а потом испугался?

Я некоторое время сидела неподвижно, держа на коленях раскрытый дневник.

Росс должен увидеть записи Маделин! Мой долг — передать ему дневник убитой девушки… К счастью, тетя Парри заперлась у себя в спальне и не велела себя беспокоить, так что у меня имеется превосходный предлог для того, чтобы не сообщать ей заранее о своих намерениях. Она наверняка настояла бы на том, чтобы я вначале показала дневник ей. Если она придет к тем же выводам, что и я, нельзя допускать, чтобы она завладела дневником. Тогда ни у меня, ни у Росса не останется надежды его прочесть. Тетя Парри прежде всего озаботится тем, чтобы защитить свою подругу, миссис Беллинг, и не допустить, чтобы следствие переместилось на Дорсет-сквер. Теперь, узнав ее получше, я понимала, что в подобных делах она не знает жалости. Ей все равно, будет ли убийца Маделин привлечен к ответу; больше всего ей не понравится, что скандал затронет и ее.

Я быстро надела шляпку, легкий шерстяной жакет ввиду холодной погоды и, стараясь, чтобы меня не заметил никто из слуг, тихонько вышла из дому. Я взяла с собой сумочку в виде мешочка на шнурке, но дневник туда не положила. Его я надежно спрятала в кармане платья. Я хорошо запомнила сцену на Оксфорд-стрит, когда пожилой джентльмен лишился кошелька, и поняла, что не могу рисковать. Если я положу дневник в сумочку, его может ненароком выхватить у меня какой-нибудь шустрый воришка!

Сосредоточившись на чтении, я даже не заметила, насколько ухудшилась погода за окном. Мне показалось, что туман сгустился гораздо раньше, чем предсказывала Бесси. Видимость была уже ограниченна; дома на той стороне Дорсет-сквер я видела лишь смутно. Сегодня няни не отважились вывести своих подопечных в скверик. На улицы вышли только те, кого из дому выгнали дела. Клубящийся туман холодил мне лицо. Он нес с собой запах дыма и серы. Я поспешила вперед.

Скоро на мою одежду стали оседать пятнышки грязи. Время от времени из густого желтого тумана возникали похожие на призраков другие бесстрашные пешеходы и экипажи на конной тяге. Копыта лошадей цокали приглушенно.

Плохая видимость стала причиной встречи, которую я всячески постаралась бы избежать, будь я предупреждена заранее. В полумраке навстречу мне качнулась темная фигура. В отличие от остальных пешеходов, двигавшихся на ощупь, фигура, идущая мне навстречу, шагала вполне уверенно. К моему ужасу и смятению, я вскоре различила высокую, статную фигуру доктора Тиббета. Сердце у меня екнуло, но было уже поздно. Тиббет меня заметил. Я остановилась и стала ждать; он же неуклонно приближался и наконец остановился рядом со мной.

— Так-так, мисс Мартин! — неприятным голосом произнес доктор Тиббет. — Еще одна неожиданная встреча! Похоже, вы гуляете, как и где вам заблагорассудится. Позвольте спросить, что выгнало вас из дому в такой суровый день?

— Я ищу галантерейную лавку, — ответила я, вспомнив, почему оказалась на Оксфорд-стрит, когда мы с ним встретились в прошлый раз. — Кажется, одна такая есть недалеко.

Я была почти уверена, что доктор Тиббет не слишком хорошо знаком с галантерейными лавками, чтобы возражать мне.

Он не попытался возразить, хотя, очевидно, не поверил мне. Неодобрительно засопев, он заметил:

— Очень неблагоразумно! Туман осаждается в легких и закупоривает их.

— В таком случае странно, как вы отважились выбраться на улицу! — заявила я. — В вашем возрасте да в такую погоду следует проявлять больше заботы о своем здоровье!

Доктор Тиббет бросил на меня взгляд, исполненный чистой неприязни.

— Я шел навестить моего дорогого друга миссис Парри. Удивлен, что вы бросили свою благодетельницу в такой день.

— Я ее не бросила, — возразила я. — У нее сильно болит голова, и она закрылась в своей комнате. Скорее всего, она не примет и вас, если вы доберетесь до Дорсет-сквер. Как хорошо, что я вас встретила, доктор Тиббет! — хватило мне наглости добавить, но я так злилась на него, что ничего не могла с собой поделать. — Благодаря мне вы избавились от бессмысленного путешествия.

— Наоборот, — тут же возразил он. — Мое путешествие далеко не бессмысленно, мисс Мартин, потому что теперь я смогу проводить вас домой.

— Но я ведь вам говорила… — возмущенно начала я.

Он величественно поднял руку, и я, к собственному удивлению, замолчала.

— Никаких «но», мисс Мартин! И слышать не желаю о том, что вы рискуете своим здоровьем, выйдя в такой день из дому! Никакой срочности в посещении галантерейной лавки быть не может. Будьте добры, возьмите меня под руку!

Слова он сопроводил соответствующим жестом.

— Нет, сэр, — решительно ответила я. — Возможно, гулять в такую погоду и неприятно, но я способна сама о себе позаботиться. При нашей прошлой встрече вы достаточно недвусмысленно высказали свое мнение обо мне. Поэтому не стану обременять вас своим обществом. До свидания, сэр!

С этими словами я бросилась через дорогу, надеясь, что при плохой видимости экипажи будут двигаться с черепашьей скоростью.

Мне показалось, что Тиббет окликнул меня, но я побежала как могла быстро, завернула за угол, миновав переулок, повернула снова и снова, надеясь, что не сбилась с курса, и оставила его далеко позади.

К сожалению, пройдя еще немного по новому маршруту, я поняла, что больше не знаю, где нахожусь. Туман сгущался; я больше не видела никаких ориентиров. Однако я по-прежнему верила, что движусь в нужном направлении. Вскоре, впрочем, моя уверенность начала таять. Я вынуждена была признать, что больше не способна ориентироваться в пространстве. Туман плотно окутал меня, запеленав, как новорожденного младенца. И я, как тот младенец, испытала изумление, очутившись в незнакомом мире. Я не могла сказать, где север, а где юг, где восток, а где запад. Более того, я с трудом понимала, где верх, а где низ. Неужели впереди небольшой подъем? Я поднимаюсь или спускаюсь? Мне казалось, что я должна быть где-то в окрестностях Оксфорд-стрит, но я могла с таким же успехом удаляться от нее. Я не слышала грохота колес, поскольку туман заглушал все звуки и мешал видеть больше, чем на два шага перед собой; поэтому все экипажи вынуждены были передвигаться ползком.

Вытянув руку, я нащупала справа от себя шероховатую стену. После этого я старалась не отрываться от единственного прочного предмета.

Неожиданно я врезалась в кого-то на полном ходу и вскричала:

— Извините!

— Не извиняйтесь, дорогая моя, — ответил мне мужской голос. — Надеюсь, вы не ушиблись?

— Нет, нет, — ответила я, но мне стало не по себе. Голос невидимого незнакомца мне очень не понравился. Впрочем, хозяин голоса был не Тиббетом — хотя бы поэтому стоило радоваться. Но кто он?

Он придвинулся ближе; темная фигура нависла надо мной в клубах тумана. Вдобавок к запаху испарений в нос мне ударил другой запах. Сладковатый, гнилостный, он походил на тот, что поднимается от влажной земли на кладбищах.

Незнакомец прижал губы почти к самому моему уху. Я чувствовала на себе его зловонное дыхание. Запах стал сильнее; я не могла понять, отчего он исходил — от его дыхания или одежды?

— В такую плохую погоду, — почти прошептал незнакомец, — молодым женщинам не стоит гулять в одиночку! Я провожу вас, дорогая моя. Пойдемте со мной!

К моему ужасу, из полумрака вынырнула рука и крепко схватила меня за локоть.

Я попробовала вырваться, но зловещий незнакомец лишь крепче схватил меня.

— Нет! — почти закричала я. — Нет, спасибо! Я почти дома.

Он очень тихо хихикнул. Я действовала инстинктивно.

Развернулась и ударила свободной рукой с растопыренными пальцами туда, где, по моим представлениям, находилось его лицо.

Мне повезло. По крайней мере, один мой палец угодил ему в глаз.

Незнакомец выругался, зато выпустил меня. Я бросилась вперед, в клубящийся туман, не зная, что у меня впереди, что у меня под ногами, не наткнусь ли я на невидимую преграду, не свалюсь ли в погреб. Мне хотелось одного: как можно скорее убежать от него.

Когда я наконец замедлила свой безрассудный бег и осмелилась остановиться, сердце у меня болезненно колотилось. Я ничего не слышала. Ни шагов, ни хриплого дыхания — кроме собственного. Ему не удалось догнать меня… а может, все-таки удалось? Может быть, мой ужасный собеседник ближе, чем мне представлялось? Может, он стоит, не шевелясь, в тумане, как и я, и, навострив уши, прислушивается к моим поспешным шагам?

И где, где же я сейчас? В безумном мире, где кругом столько опасностей, я никак не могла сама найти выход и в отчаянии взмолилась о спасении. Мне казалось, что сейчас я буду рада даже доктору Тиббету.

Послышался грохот колес и цоканье копыт; ко мне шагом приближалось какое-то транспортное средство. Из тумана выплыли темные очертания закрытой кареты. Судя по всему, она остановилась очень близко от меня. Я прижалась спиной к стене, не желая, чтобы меня задавили. Карета остановилась совсем рядом.

Изнутри послышался крик, а потом еще один — кучеру приказывали остановиться. Дверца распахнулась, и оттуда высунулась фигура:

— Мисс Мартин! Это вы?

Голос я узнала не сразу и никак не могла понять, кто же меня окликает. Но он знал, как меня зовут. Значит, передо мной не какой-то незнакомый бродяга! Я осторожно приблизилась к экипажу.

— Так я и думал, — продолжал мой спаситель. — Что вы здесь делаете в такую ужасную погоду?

— А, мистер Флетчер! — не без облегчения произнесла я, когда приблизилась настолько, что разглядела лицо случайного встречного. Я знала, что у миссис Беллинг свой экипаж, и боялась увидеть Джеймса.

— Что вы здесь делаете в такую ужасную погоду? — повторил Флетчер. — Садитесь, я подвезу вас! В одиночку вы заблудитесь!

— Да, прошу вас, — прошептала я. — Я не знала, что туман так быстро сгустится!

— О, туман в Лондоне всегда сгущается очень быстро; случайному прохожему легко угодить в ловушку. Сейчас я спущу лесенку. Позвольте предложить вам руку. Куда приказать Маллинсу вас отвезти?

— Прошу вас, если можно, высадите меня где-нибудь поблизости от Скотленд-Ярда.

— От Скотленд-Ярда? — Флетчер заговорил со своим кучером.

Я вздохнула с облегчением и села в экипаж.

Глава 19

Бен Росс

Весь обратный путь до Скотленд-Ярда я ловил себя на том, что напрягаю слух, слушая шарканье сапог по булыжникам. Глаза вглядывались в полумрак. С какой целью? Может быть, мне, неизвестно почему, стало не по себе оттого, что где-то неподалеку рыщет Скалли, даже преследует меня, как бездомная собака, которая иногда привязывается к случайному прохожему. Но зачем? В тумане легко заблудиться; он иногда обманывает разум. Я не позволю Скалли меня преследовать! Я прогнал из головы его ужасный образ.

Когда я добрался до места назначения, там оказалось необычно тихо; все газовые горелки весело сияли.

Моррис ушел, чтобы разослать констеблей во все прибрежные питейные заведения, надеясь найти кого-нибудь, кто в пятницу вечером видел Адамса и его таинственного собутыльника. Я пожелал сержанту удачи. Я надеялся, что он будет ходить осторожно и не последует примеру Адамса — не свалится в Темзу. В приемной остался только Биддл; склонившись над письменным столом, он старательно переписывал какой-то рапорт. Судя по тому, как он высунул кончик языка и как тяжело дышал, он вкладывал в работу все свои силы.

Сняв с головы цилиндр, я сильно встряхнул его, при этом водяные брызги полетели во все стороны, и машинально спросил констебля, как он себя чувствует.

— Мне уже гораздо лучше, сэр! — с жаром воскликнул Биддл. Он обрадовался возможности отложить перо и вскочил. — Посмотрите! — взмолился он.

Он начал расхаживать туда-сюда, чтобы продемонстрировать, что нога уже зажила.

— Прекрасно, Биддл! — похвалил я, направляясь к своему кабинету.

— Сэр, можно мне вернуться к обычной работе? — констебль забежал вперед; его круглое мальчишеское лицо дышало нетерпением. — Готов делать что угодно, лишь бы не сидеть в помещении! Сержант Моррис говорил, что вам не хватает людей, чтобы наводить справки в Лаймхаусе. Можно и мне в Лаймхаус, сэр?

Что угодно, лишь бы избавиться от письменного стола и нудной работы, которую ему поручили! Я искренне посочувствовал бедняге. Во всяком случае, на споры у меня времени не было.

— Да, наверное. Спросите у сержанта Морриса, когда он вернется.

Биддл просиял и рассыпался в благодарностях. Я невольно пожалел, что не все молодые констебли полны такого же воодушевления, как Биддл!

Я вошел в кабинет и сел за стол, собираясь привести в порядок свои мысли. Что мне известно по делу? Чем больше я ломал голову, тем больше убеждался в том, что если мне и удастся подобраться к убийце, то только через смерть Адамса. Все убийцы рано или поздно совершают ошибки. Убийство Адамса — именно такая ошибка.

Но, если Адамс — ключ к разгадке, придется вернуться на место сноса трущоб в Агартауне. Допустим, Маделин держали там пленницей перед смертью. Скорее всего, убийца притащил ее в один из домов под снос, а именно в тот, где позже нашли ее тело. Где именно в доме ее держали? Почти наверняка в погребе. На ее платье мы заметили пятна плесени; такие появляются на сырых стенах в подземных каморках. В погребе ее криков никто не слышал…

Погреб!

Я вскочил и выбежал в приемную.

Встревоженный, Биддл уронил перо и уставился на меня разинув рот.

— Констебль! — воскликнул я. — Расскажите подробно, как вы упали!

— Я не виноват, сэр… — начал Биддл.

— Я и не говорю, что вы в чем-то виноваты! Расскажите, что произошло, мой мальчик!

— Ладно, сэр… — Биддл сглотнул слюну и нахмурился. — К сожалению, я ничего не записывал, как вы.

— Пусть это послужит вам уроком, — сурово ответил я. — Если вы станете детективом, вы должны научиться записывать все, что вы видите, и все, что происходит с вами и с другими. В нашей работе мелочей не бывает!

— Да, сэр, верно…

Биддл начал медленно и мучительно рассказывать, но я старался не выказывать нетерпения. Пусть рассказывает как угодно долго, лишь бы ничего не пропускал.

— Мы вернулись к тем домам, которые сносили. Но к тому времени, как мы туда пришли, сэр, от них остались только кучи мусора, плоские, как блины. Рабочие грузили обломки кирпичей в большие тачки. Так как сами дома снесли, погреба остались открытыми. Я подошел из любопытства, сэр, и заглянул внутрь. Мне было особенно интересно осмотреть погреб в том доме, где нашли покойницу. Мы, конечно, сразу обыскали весь дом, от чердака до подвала, и светили себе фонарями. Но тогда был ясный день, и я увидел, что тамошний погреб — всего лишь сырая яма под домом… — сурово заметил Биддл, осудивший низкопробные строительные стандарты, благодаря которым трущобы в Агартауне возводились с большой скоростью. — Стены были из грубого кирпича, и в растворе имелись отверстия. Наверное, я бы и сам сложил стены получше. Зато при таком количестве дыр там было за что ухватиться руками и было куда поставить ногу. Я решил спуститься в погреб и оглядеться. Надо сказать, сэр, я неплохо лазаю. В детстве обожал лазать по деревьям. Однажды я выбрался из окна второго этажа на ветку большого старого дерева, которое росло рядом с домом, и по нему спустился вниз. В тот день мать заперла меня в моей комнате за какую-то провинность. Так вот, я решил, что без труда спущусь в тот погреб. Поэтому я снял сапоги…

Я не собирался перебивать Биддла, но тут не мог не воскликнуть:

— Сняли сапоги?!

— Да, сэр. Я решил, что ноги мои сумеют найти опору, но только не в форменных сапогах. Они довольно неуклюжие, сэр. Так вот, только я начал спускаться, как сверху громко закричали: «Что это вы тут делаете, а?!» Я поднял голову и увидел над собой лицо, красное и сердитое, но выражение на нем было испуганное. Я велел тому человеку не волноваться. Сказал, что мне ничто не грозит и я не упаду. В ответ он еще громче завопил, чтобы я поднимался назад, и даже протянул мне руку. Я крикнул в ответ, чтобы он не хватал меня за руку, потому что иначе я потеряю равновесие. Но было уже поздно; он толкнул меня, и я полетел вниз. Упал навзничь, сэр. Так как сапоги я снял, то вывихнул лодыжку и растянул запястье… Мне, можно сказать, повезло, сэр. Но откровенно говоря, мистер Росс, сам бы я не упал! Я бы ни за что не упал, если бы он меня не столкнул! — Констебль Биддл серьезно посмотрел на меня своими круглыми глазами.

Я ему поверил.

— Кто вас толкнул? — осведомился я. — Кто предлагал вам помощь? Десятник Адамс?

— О нет, сэр! — ответил Биддл. — Это был тот джентльмен, мистер Флетчер. Потом он убежал, как будто не хотел, чтобы его в чем-то обвинили; по-моему, он просто струсил. Зато он прислал ко мне констебля Дженкинса и десятника. А может, они услышали мои крики и подошли сами. Как бы там ни было, они меня вытащили. Я не сказал сержанту Моррису, что джентльмен из железнодорожной компании в чем-то виноват, потому что знал, что между мистером Флетчером и нами, полицейскими то есть, возникли разногласия. Мне не хотелось усугублять положение.

Элизабет Мартин

— Итак, — сказал Флетчер, садясь напротив, — позвольте спросить, мисс Мартин, что привело вас в Скотленд-Ярд в такой день, когда, по моему мнению, вам было бы куда лучше остаться дома?

Я в досаде подумала: что хотя и приятно, когда тебя спасают, но наша встреча может стать неприятной. Я не слишком хорошо относилась к Флетчеру. Однако он по доброте своей помог мне, и мне в ответ также приходилось вести себя вежливо.

— Мне хотелось посоветоваться с инспектором Россом, а сегодня как раз представился удобный случай. Дело в том, что миссис Парри плохо себя чувствует и я ей не нужна.

— Понятно, — сказал он. — Это как-то связано с расследованием убийства несчастной мисс Хексем? — Флетчер пытливо подался вперед. — У вас есть какие-то новости? Как вы, наверное, понимаете, меня очень интересует все, что связано со следствием.

— Не могу сказать, что у меня есть новости, — неуклюже ответила я.

Мой спаситель со вздохом откинулся на спинку сиденья.

— Вы не представляете, что значит для меня это ужасное дело! — объяснил он. — Начальство не дает мне покоя. Если бы знать, что Росс добился успеха и скоро все закончится, я бы, по крайней мере, так им и сказал. Но всякий раз, как директора наводят справки, я могу лишь сообщить им, что полиция по-прежнему ищет след. Мне велят выяснить, чем занята полиция, а сами полицейские ничего мне не говорят! — голос у Флетчера стал недовольным. — Можно подумать, будто у меня нет оснований спрашивать! Так что меня донимают со всех сторон. Это невыносимо!

Мне стало немного не по себе. Наверное, напрасно я осуждала беднягу! Ведь ему, в конце концов, тоже нужно выполнять свою работу.

— Мне очень жаль, — сказала я, хотя мои слова никак не могли его подбодрить. — По крайней мере, — добавила я, — в такой день у вас на стройке нет зевак.

В экипаже было слишком темно, и я не видела его лицо, зато явственно почувствовала его недовольство, потому что оно отражалось не только на лице, но и в голосе.

— Зато в такой день невозможно и работать! Простои угрожают серьезно сорвать график работ. Говорите, вы собираетесь навестить инспектора? Надеюсь, вы попросите его поспешить от имени миссис Парри.

— Этого я сделать не могу! — ответила я. — К тому же и миссис Парри ни о чем таком меня не просила… во всяком случае, напрямую, — вынуждена была добавить я из честности. Услышав мои слова, Флетчер испустил такой тяжкий вздох, что я порывисто продолжала: — Не хочу внушать вам ложные надежды, но я намерена передать инспектору Россу одну вещь, которая, возможно, содержит в себе не одну зацепку.

— Вот как? — Снова оживившись, Флетчер наклонился вперед. — Позвольте узнать, что же вы хотите ему передать?

Я тут же пожалела о своей несдержанности. Вот уж поистине язык мой — враг мой! Если бы у меня было время все хорошенько обдумать, я бы наверняка промолчала о своей находке. Я жалела, что мы еще не доехали до Скотленд-Ярда и я не могу прервать неприятный разговор, но, казалось, чтобы добраться туда, нам требуется целая вечность. Туман, как и следовало ожидать, замедлял наше продвижение, но еще он играл шутки со временем. Вскоре я сообразила, что понятия не имею, долго ли мы едем. Более того, пелена тумана изолировала нас. Мы с Флетчером оказались в странной близости — путешественники в туманном мире.

— Что ж, — сказала я, — я нашла дневник, который, по-моему, вела мисс Хексем.

Немного помолчав, мой спутник сдавленным голосом спросил:

— Вы его прочли?

— Нет, только взглянула мельком, чтобы посмотреть, что там такое. — Я не собиралась рассказывать ему о своих подозрениях в отношении Джеймса Беллинга.

— А миссис Парри… тоже видела дневник своей компаньонки?

Я ответила, что нет.

Флетчер задумчиво хмыкнул:

— Что ж, будем надеяться, он кому-нибудь пригодится.

Наконец экипаж покачнулся и остановился; кучер спустил лесенку. Следом за мной Флетчер вышел из экипажа, и мы очутились на улице, окутанной дымчатой, желтоватой, дурно пахнущей пеленой.

Флетчер крикнул:

— Маллинс, езжайте!

К моему удивлению, экипаж тронулся.

— Зачем вы его отпустили? — спросила я.

— Затем, что решил пойти с вами к инспектору. Осторожнее… — С этими словами он крепко схватил меня за плечо.

Ко мне мало-помалу возвращался рассудок; хотя туман по-прежнему окутывал меня, выражаясь в переносном смысле, он постепенно выветривался у меня из головы. Я не увидела света на фасаде дома перед нами. Оживленное здание, полное занятых работой людей, которые что-то записывают, когда посетители постоянно входят и выходят, не оставят в темноте в такой мрачный день, когда естественного света почти нет. Не может быть, чтобы здесь не было постоянного движения и человеческих голосов!

— Это не Скотленд-Ярд! — воскликнула я.

Сердце у меня забилось с удвоенной скоростью. Я поняла, что нахожусь в большой опасности. Я совершила несколько серьезных ошибок. Самой моей большой ошибкой стало то, что я сделала неверные выводы относительно личности таинственного героя, поклонника Маделин. Я очень быстро забыла то, что узнала недавно: Флетчер также был частым гостем на Дорсет-сквер!

Должно быть, он что-то заподозрил в тот миг, когда я призналась, что направляюсь в Скотленд-Ярд. Он сразу понял: в такую погоду выгнать меня из дому могло лишь нечто очень важное, и мне не терпится поделиться своими открытиями с инспектором Россом. Только ради этого я готова рискнуть жизнью и здоровьем и очертя голову ринуться в туман! Ему нужно было узнать, в чем дело. Он велел кучеру везти нас куда-то в другое место. И теперь он выяснил, что именно я открыла: дневник Маделин.

— Видите ли, — произнес он хладнокровно, но без всякого выражения, что как-то удивительно сочеталось с окружившим нас туманом, — я думаю, что вы должны отдать этот дневник мне.

У меня заболела голова; я пыталась придумать, как его отвлечь и незаметно бежать в тумане. Он наверняка проявит больше настойчивости, чем тот человек, от которого пахло саваном.

Жизнь Флетчера висела на волоске. И бесполезно было уверять его, что я не захватила дневник с собой. Без него я едва ли могла бы отправиться к Россу. У меня оставалась последняя надежда. Он хочет не пустить меня к Россу, но сам дневник ему нужен больше, чем я.

Мой отец в молодости отлично играл в крикет. Когда я была маленькой, если ему не нужно было навещать больных, он иногда в солнечный день выводил меня во двор и учил играть миниатюрной битой, в которую сам играл мальчиком.

Иногда он позволял мне подавать и показывал, как правильно это делать. Мэри Ньюлинг, бывало, подходила к кухонной двери и сердито кричала:

— Доктор! Это неподходящее занятие для молодой леди!

Теперь молодая леди собиралась применить на практике полученные ею неподходящие навыки. К счастью, Флетчер держал меня за левое плечо. Я извернулась и, замахнувшись правой, что есть силы швырнула свой мешочек вдаль. Послышался треск — должно быть, у меня оторвался рукав. Я не сомневалась, что отец похвалил бы меня за такой удар. Сумочка вылетела из моей руки и скрылась в полумраке. Я даже не слышала, как она упала на землю.

— Ну вот, — сказала я Флетчеру, тяжело дыша, — если хотите получить дневник, вам придется самому его искать! Он в том мешочке!

Он выругался и замялся. Я отлично понимала, какой выбор перед ним стоит. В таком тумане он едва ли мог надеяться быстро найти мешочек, если ему вообще повезет найти его до того, как туман рассеется. Кроме того, существовала опасность, что до него мешочек найдут другие; на лондонских улицах потерянные сумочки недолго остаются без хозяина.

Но мой план побега провалился. Флетчер не бросился очертя голову во мрак, но схватил меня за плечо еще крепче.

— Вы поступили глупо, мисс Мартин, — сказал он. — Позже мне придется, конечно, пойти и поискать дневник. Но я не могу допустить, чтобы вы бродили по улицам в такую погоду, дожидаясь, что кто-то найдет вас и отправит к вашему другу Россу. Пошли!

Он потащил меня вперед. Спотыкаясь, я следом за ним поднялась на несколько ступенек. Флетчер порылся в кармане и достал ключ. По-прежнему до боли крепко сжимая мое плечо, он начал отпирать дверь.

Я закричала, позвала на помощь, но он отрывисто заметил:

— Вас никто не услышит. Все соседи сейчас сидят по домам и ждут, когда туман рассеется.

Дверь открылась — я догадалась, что он привез меня к себе домой. Флетчер втолкнул меня внутрь и захлопнул дверь.

— Вперед! — приказал он, толкая меня перед собой в темный коридор.

Я старалась идти как можно медленнее, натыкаясь на все предметы мебели. Наконец мы прошли в еще один дверной проем. Флетчер закрыл за нами дверь, и я услышала, как в замке поворачивается ключ.

— Одну минутку, — сказал он и куда-то отошел.

Чиркнула спичка, и замерцал слабый огонек, осветив комнату. Он зажег масляную лампу. Я увидела, что мы оказались в своего рода столовой, хотя ею, судя по всему, пользовались нечасто. Пахло пылью, которую не вытирали очень давно, и вид у комнаты был заброшенный. Из мебели здесь имелись стол и несколько стульев, а кроме них — только небольшой буфет. Ни картин, ни утвари, ни посуды я не заметила.

Флетчер повернулся ко мне. Я заметила, что он потерял свой цилиндр где-то между улицей и домом. Всклокоченные волосы падали ему на лоб. Лицо его побелело и напряглось; даже овальные очки не скрывали дикого выражения глаз. Более того, из-за линз лихорадочный блеск усилился. Сердце у меня упало; я поняла, что доводы разума тут бессильны.

— Так это вы убили бедную Маделин! — воскликнула я. Теперь мне нечего было терять, и я решила действовать напрямик. Мне было очень страшно, но я внушала себе, что не должна показывать ему свой страх.

Потом я сообразила, что Флетчер тоже боится. Давным-давно я видела на кухне у Мэри Ньюлинг крысу, загнанную в угол. От ужаса она стала по-настоящему опасной. Мэри тогда избавилась от крысы, убив ее чугунной сковородкой. В этой комнате я не увидела ничего, чем можно было бы воспользоваться как оружием.

Столкнувшись с моим решительным видом, Флетчер смутился и на миг растерялся. Он даже попробовал защищаться.

— Она сама во всем виновата! — угрюмо заявил он.

— Она носила под сердцем вашего ребенка! Убив ее, вы убили и свое дитя! И вы вините ее, жертву? Вы не только убийца, но и трус! Как могла она быть сама во всем виновата?

— Я хотел дать ей денег, чтобы она уехала и родила где-нибудь в другом месте. Ребенка отдали бы в приют, а она как ни в чем не бывало вернулась бы к обычной жизни. Конечно, не на Дорсет-сквер. Но я бы помог ей найти другое место службы! — Флетчер по-прежнему говорил угрюмо и капризно, как будто сам понимал несостоятельность своих доводов.

— Как она могла вернуться к обычной жизни? Наверняка поползли бы слухи. И потом, как же ее чувства? Она была влюблена в вас!

— Она была глупым маленьким ничтожеством с головой, забитой вздором из дурацких романов, которые она обожала! — парировал он.

— Чем вы не преминули воспользоваться! — не сдавалась я.

— Она сама так хотела, — холодно ответил Флетчер.

— Она думала, что вы на ней женитесь.

— Тьфу! — Он с презрением отвернулся, словно желая избежать презрения на моем лице. Когда он заговорил, в голосе его появились льстивые нотки, как будто он умолял меня поверить его словам… я поняла, что он часто повторял их самому себе, пытаясь оправдать свое неслыханное зверство. — Да как я мог на ней жениться? У меня большие планы… Что за жена вышла бы из нее? Кроме того, я уже помолвлен с одной молодой леди. Надеюсь, она станет именно такой женой, какая мне нужна. Я не хотел, чтобы эта история помешала нашему браку.

— Наверное, вам следовало подумать об этом до того, как вы начали омерзительную интрижку с Маделин!

Флетчер помолчал, а затем просто ответил:

— Это было легко.

Однажды в разговоре с инспектором Россом я назвала убийцу Маделин «чудовищем». Тогда Росс ответил: хотя он за долгие годы работы встречал нескольких чудовищ, гораздо больше ему попадалось трусов, которые убивали из страха. Я поняла, что к их числу принадлежит и Флетчер. Впрочем, трусость нисколько не оправдывала его и не умаляла угрозы в отношении моей жизни.

— Жениться на ней? — задумчиво сказал он, словно разговаривал сам с собой. — Да, она не была согласна ни на что, кроме женитьбы. — Он как будто сам удивлялся. — Даже когда я ясно дал ей понять, что ни за что на ней не женюсь, она продолжала упорствовать. Даже в самом конце… — Голос его затих.

Даже в самом конце, когда голодающая, обессиленная Маделин стала его пленницей, которой он постоянно угрожал, а может быть, чем-то одурманивал, чтобы она не кричала, когда Флетчера не было рядом, несчастная продолжала верить в свою мечту.

— Больше у нее ничего не было, — сказала я вслух. — У нее не было ни родных, ни друзей, ни денег, ни будущего. Она влачила жалкое существование. Вы ненадолго приоткрыли ей окошко в мир ее фантазий, в котором она была счастлива. Неужели вы думали, что она добровольно захлопнет его? К чему бы она тогда вернулась?

Флетчер яростно затряс головой, как будто отгоняя от себя мои слова. Когда он снова взглянул на меня, я увидела, что лицо его стало спокойнее, но от этого он не показался мне менее пугающим. От его холодной решимости холодок пробежал у меня по спине.

Маделин заглянула в эти глаза и увидела там свою смерть. Теперь то же самое коснулось меня. Маделин, к тому времени почти обезумевшая от его дурного обращения, удалилась в свой мир грез, где ее ждали свадьба и счастье. Она наотрез отказывалась его покидать. Но я не Маделин.

— Вы не можете бросить мой труп в Агартауне, — заметила я, надеясь, что мои слова прозвучали убедительно и хладнокровно.

— Это я понимаю! — На последнем слове его голос сорвался. — Я оставлю его здесь.

— В своем доме? — Хотя я, как мне казалось, была готова почти ко всему, его слова застигли меня врасплох.

— Я не могу вынести вас отсюда ни живой, ни мертвой. — Флетчер помолчал, нахмурился и как будто задумался над предстоящей задачей. — Я похороню вас здесь! — сказал он наконец тоном человека, разгадавшего головоломку. — Черт побери, придется нелегко, но ничего невозможного нет! Но сначала мне нужно забрать дневник, который вы швырнули на улицу. Пошли!

Он шагнул ко мне и потащил к двери, которую отпер одной рукой, другой по-прежнему больно держа меня. Мы вместе, спотыкаясь, снова вышли в прихожую. Под лестницей оказалась узкая деревянная дверка. Флетчер рывком распахнул ее и толкнул меня вперед и вниз.

Я успела заметить верхние ступеньки деревянной лестницы, уходившие вниз, и поняла, что он толкает меня в погреб. Я не могла бежать из могилы — а погреб станет моей могилой. Мой труп запихнут в дыру, вырытую в полу или проделанную в стене. Флетчер ведь всю жизнь проработал на стройках. Кирпичи он как-нибудь добудет. Возможно, он примерно представляет, что и как делать, потому что наблюдал за рабочими.

Вот какие мысли крутились у меня в голове, пока я вырывалась. Флетчер толкнул меня, и я вынуждена была выставить обе руки вперед, чтобы не упасть ничком в зияющую внизу тьму.

Глава 20

Бен Росс

Я с таким видом ворвался к Данну в кабинет, что он встревоженно вскочил.

— Росс, боже правый! — воскликнул он. — Что с вами, старина?

— Флетчер, сэр! — ответил я. — Мне нужен ордер на арест Флетчера!

— Флетчер? Что он еще натворил? — мрачно спросил Данн. — Послушайте, инспектор, он надоел мне не меньше, чем вам, но я не думаю, что этого достаточно для ареста!

— Он убил Маделин Хексем! — ответил я. — В этом я уверен. И Адамса тоже — да-да, он убил Адамса.

Данн раскрыл рот, снова закрыл его, сел на стул, положил свои большие крестьянские руки на столешницу и наконец приказал:

— Объяснитесь!

Я сел на краешек стула напротив и подался вперед. Слова полились из меня потоком.

— С самого начала он создавал нам препятствия и пытался убедить нас поскорее покинуть место сноса. Он устроил так, что тело вывезли оттуда до моего приезда. Считалось, что он действует от имени железнодорожной компании, но теперь я понимаю, что он старался ради себя, а вовсе не из-за простоев в работе. Возможность уверять всех, что он выступает от имени своего начальства, была для него очень удобна. Теперь я понимаю, что должен был заподозрить его уже давно, и мне стыдно, что я не воспринял его всерьез еще раньше. Конечно, я понимал, что убийца должен хорошо ориентироваться на месте будущей стройки. Но Флетчер, благодаря тому что все время, извините за выражение, путался у нас под ногами, шумел и вставлял нам палки в колеса, как-то отвлек меня. Я не считал его убийцей, который должен был как-то скрываться и таиться от нас. И только когда Лиззи, то есть мисс Мартин…

Кустистые брови Данна дернулись, но он ничего не сказал. Я продолжал:

— Когда мисс Мартин рассказала мне, что Флетчер и миссис Парри знакомы друг с другом и что он часто бывал у нее в гостях, я начал, если угодно, смотреть на него другими глазами. Он прекрасно вписывался в общую картину, и я беспокоился, что он даже не упомянул о знакомстве с миссис Парри. Кроме того, в доме на Дорсет-сквер он вполне мог познакомиться с Маделин. Флетчер рассчитывал на то, что правда никогда не выплывет наружу. Он думал, что миссис Парри никому не расскажет, как тесно она связана со строительством, ведущимся на месте ее бывших трущоб. Никто не хочет прославиться в качестве владельца трущоб. А после того, как там нашли тело Маделин, миссис Парри еще меньше понравилась мысль о том, что люди будут связывать с таким местом ее имя.

Поэтому он был совершенно уверен в том, что от миссис Парри его имя не узнают. Но он не знал о существовании мисс Мартин. Представляю, какое потрясение он испытал, когда она вдруг вошла в столовую и застала его за обедом у своей нанимательницы. Флетчер еще не знал, что она обо всем расскажет мне, но понимал, что где-нибудь она об этом упомянет, а кто-то передаст весть еще дальше…

По-моему, вначале он держал Маделин не в Агартауне, а в другом месте, скорее всего, в частном особняке. Возможно, в своем собственном. Он занимает достаточно важный пост, собирается выгодно жениться. Рискну предположить, что он успел позаботиться и о покупке недвижимости. Через какое-то время держать там пленницу стало рискованно, и он перевез Маделин в Агартаун. По-моему, к тому времени он уже твердо решил, что она должна умереть. Однако переправить ее без посторонней помощи он не мог. Скорее всего, он обратился к десятнику Адамсу.

Я спешил объясниться, боясь, что Данн меня остановит, но суперинтендент не выказывал признаков нетерпения. Постепенно я успокоился и стал излагать свои доводы хладнокровнее:

— Скорее всего, Флетчер давно знал Адамса и понимал, что он — человек не слишком щепетильный. Ему важно одно: чтобы ему хорошо платили. Адамс охотно согласился помочь Флетчеру. Он понимал, что его поступок обеспечит ему прочное положение на тот случай, если на стройке возникнут неприятности. Что бы он ни натворил в будущем, Флетчер его прикроет. Теперь Адамсу уже не приходилось бояться, что его уволят. Лишь бы Флетчер оставался управляющим. Таким образом, сообщников объединила неразрывная связь; они просто обязаны были защищать друг друга. Итак, Маделин каким-то образом переправили в Агартаун, скорее всего, предварительно чем-то одурманив. Теперь понятно, почему перед смертью она ничего не ела. Мистер Данн, я понимаю, что ничего не могу доказать, и все же мне кажется, что я более или менее прав.

— Ваше «более-менее» не годится, — проворчал Данн.

— Я поговорил с констеблем Биддлом, сэр, — продолжал я и повторил то, что мне поведал Биддл. — Флетчер заметил, что Биддл спускается именно в тот погреб, где он держал Маделин перед смертью и где он ее убил. Флетчер не был до конца уверен в том, что уничтожил все улики, и боялся, что при свете дня там что-нибудь обнаружат. Возможно, то, что он упустил. Он не мог рисковать. Он поспешил туда, надеясь убедить Биддла не спускаться. Поняв, что Биддл твердо решил обследовать подвал, Флетчер испугался. Он действовал инстинктивно; толкнул парня, и тот упал. Да, Флетчер повел себя глупо. С другой стороны, если бы Биддл серьезно пострадал и вынужден был уйти со сцены, скорее всего, в случившемся обвинили бы самого констебля, а Флетчер вышел сухим из воды.

— Страх, — задумчиво проговорил Данн. — Да, поступать так было глупо с его стороны, но, если он испугался, он мог это сделать.

— Да, сэр, — кивнул я, — но меня должно было насторожить еще его поведение в Лаймхаусе. По-моему, Адамс стал жадничать, напомнил Флетчеру, чем тот ему обязан, и намекнул, что должно свою благодарность подкрепить каким-нибудь ценным подарком. Или Флетчер мог просто решить, что Адамсу нельзя доверять и десятник должен умереть. В пятницу вечером он подкараулил Адамса в Лаймхаусе. Флетчер отправился туда, спрятав лицо и переодевшись. Они выпили; Флетчер пил скромно, зато щедро поил своего собутыльника. Возможно, он даже подлил ему в пиво какой-нибудь отравы. Жаль, что не Кармайкл производил вскрытие! Как бы там ни было, Адамса толкнули, ударили… словом, вынудили его упасть в реку. Либо он так напился, что не сумел спастись, либо Флетчер стоял рядом с шестом и не давал десятнику выбраться на берег. Убив Адамса, Флетчер поехал домой, думая, что под маской его никто не узнает. К тому же поднялся туман, как часто бывает над рекой по ночам. Кроме того, он надеялся на естественную склонность тамошних обитателей смотреть сквозь пальцы на все, что может привести к ним полицию. Он думал, что избавился от опасного свидетеля. Но, придя на следующее утро на стройку, он, к своему ужасу, застал там меня. Я всех спрашивал, где Адамс. Когда я сказал ему, что намерен поехать к Адамсу на квартиру, чтобы выяснить, что с ним случилось и почему десятник вдруг пропал, Флетчер столкнулся с дилеммой. Ему не хотелось так скоро возвращаться в Лаймхаус. Но если бы он не поехал со мной, он бы не узнал, что мне удалось выяснить. И он отправился со мной. Его поведение, как я теперь понимаю, было более чем странным. Он очень волновался за свою безопасность, и все же повел меня по улице и остановился прямо у входа в меблированные комнаты, в которых квартировал Адамс. Почему я не сообразил, что он уже бывал здесь раньше? Как только хозяйка распахнула дверь, он закрыл лицо платком. И не отрывал платка от лица все время, что мы там были, якобы для того, чтобы спастись от дурного запаха. На самом же деле он боялся, что его узнают, хотя в прошлый раз он и явился сюда в маскарадном костюме. Но больше всего меня должно было насторожить его поведение с нищим.

— С нищим? — удивился Данн. — Что еще за нищий?

— Калека, который называл себя старым солдатом. Он ждал нас у экипажа и остановил Флетчера, прося милостыню.

Незадолго до того Флетчер по моей просьбе нехотя дал миссис Райли, хозяйке меблированных комнат, два шиллинга. На обратном пути он еще все время ворчал насчет тех двух шиллингов. И все же он подал нищему щедрую милостыню. С чего вдруг? А потом я припомнил слова нищего. — Я откашлялся и постарался воспроизвести их дословно: — «Вы ведь славный джентльмен, правда, сэр? Вы не сыщик какой-нибудь. Я всего лишь пытаюсь свести концы с концами. Вы меня понимаете, да, сэр?»

— Ага, — тихо сказал Данн. — По-вашему, либо нищий узнал Флетчера, либо Флетчер, у которого совесть была нечиста, так считал!

— Да, сэр, именно так я и считаю.

Данн откинулся на спинку стула и сложил пальцы домиком.

Я нетерпеливо ждал. Наконец Данн заговорил:

— Мы не можем арестовать его на основании только косвенных улик и в отсутствие прямых. Вполне возможно, вы и правы. Но у него наверняка есть хороший адвокат, и если мы не составим крепкое обвинительное дело, нам грозят не только неприятности. Мы станем всеобщим посмешищем! — Он провел рукой по своей копне волос и мрачно добавил: — Благодаря представителям прессы!

— Но, сэр…

— Ну-ну, — произнес Данн мягко, но таким тоном, что я тут же осекся. — Вы — многообещающий молодой человек, Росс, но я не хочу, чтобы вы поломали вашу, возможно, блестящую карьеру глупой и очень громкой ошибкой. Своего нынешнего положения вы достигли в молодом возрасте, и именно я хотел бы, чтобы вы и дальше продвигались по служебной лестнице. Поэтому послушайте мой совет. Судя по тому, что вы мне рассказали о происшествии с Биддлом, мистер Флетчер испугался, когда события приняли неожиданный оборот. Ступайте, найдите Флетчера и вежливо попросите немедленно проехать вместе с вами в Скотленд-Ярд, так как мы хотим побеседовать с ним по важному делу. Возможно, он что-то заподозрит, но поехать с вами не откажется. В конце концов, он добровольно бывает здесь почти каждый день и портит нам жизнь. Будет очень странно, если он откажется ехать к нам именно сейчас. Когда он приедет, мы начнем с разговора об Адамсе, начнем расспрашивать Флетчера о десятнике и его привычках — а главное, о его отношениях с самим Флетчером. Давно ли Флетчер с ним знаком? Встречался ли он с десятником не на работе? Когда мы как следует взвинтим ему нервы, мы перейдем к его знакомству с миссис Парри и спросим, часто ли он бывает на Дорсет-сквер. Почему он ни разу не заикнулся об этом? Уверен ли он, что ни разу не встречал погибшую девушку? Он поймет, что мы без труда все узнаем у миссис Парри. Если он признается, что знаком с ней, мы спросим его, почему он в таком случае не заявил об этом сам. Разве он не узнал ее труп? Мисс Хексем была не настолько обезображена, чтобы ее невозможно было узнать. Знал ли он, что компаньонку миссис Парри объявили пропавшей без вести? Либо он начнет выкручиваться, а потом запутается в собственном вранье и признается, либо будет держаться до последнего и даже начнет угрожать позвать своего адвоката и обяжет нас его отпустить. Мы приставим к нему сыщиков, потому что, помяните мои слова… — хищно улыбаясь, Данн наклонился вперед, — он дойдет до нужной кондиции. Не сомневаюсь, если он и правда виновен, он наверняка попробует сбежать. Тогда-то мы его и сцапаем!

— Это рискованно, сэр, — робко возразил я.

Данн помотал растрепанной головой:

— Нет, нет, он непременно сбежит! Я старый служака, Росс, и уже видел прежде подобное. Флетчер поставил на то, что мы даже не заподозрим его в убийстве. Но подобно тому, как он испугался калеки в Лаймхаусе и решил, что его узнали, и любопытство констебля Биддла счел доказательством того, что парень что-то увидел в погребе, так же он истолкует и наши слова и решит, что мы его в чем-то подозреваем. Он попробует спасти свою шкуру. По-моему, это единственный способ взять его; надо напугать его, сломить его сопротивление и вынудить бежать.

Данн снова откинулся на спинку стула.

— Так чего вы ждете? Ступайте и найдите его! — посоветовал он. — И настоятельно порекомендуйте прийти к нам.

Элизабет Мартин

Я бы упала ничком и, скорее всего, переломала бы все кости или даже сломала шею, если бы не нащупала рукой скрипучие перила. Я схватилась за них с отчаянием тонущего, который хватается за плывущую по воде палку. Старые перила спасли мне жизнь. Сзади и надо мной гулко захлопнулась дверь. Я услышала, как в замке поворачивается ключ. Я погрузилась во мрак и боялась оторваться от перил. Не сразу вспотевшие пальцы ослабили хватку, и я опустилась на ступеньку, где попыталась отдышаться, понимая, что жить мне осталось совсем недолго.

Флетчер сейчас рыщет в тумане, ища мой мешочек. Если мне повезет, поиски займут некоторое время. Но, может быть, повезет Флетчеру, и он сразу наткнется на мешочек. Он увидит, что дневника в мешочке нет, и поймет, что я его обманула. Дневник у меня и спрятан где-то на мне. Он поспешит назад, в ярости от того, что его обманули, и моя судьба будет предрешена.

Глаза постепенно привыкли к темноте, и я поняла, что нахожусь не в таком кромешном мраке, как мне показалось вначале. Проблеск света позволил мне разглядеть общие очертания погреба. Я осторожно спустилась по лесенке вниз и увидела, что свет идет от продолговатого отверстия высоко у меня над головой — скорее всего, расположенного на уровне тротуара. Но как дотянуться до отверстия? И если я дотянусь, сумею ли я в него протиснуться? Я шагнула вперед, тут же наткнулась на какое-то препятствие и упала, выставив вперед руки.

Приземлилась я неудачно, больно обо что-то ударившись, зато очутилась под углом и чуть выше. Мне показалось, что на моем пути лежит куча камней. Я распростерлась на ней, и мои пальцы принялись ощупывать их. Некоторые оказались больше, некоторые меньше, неправильной формы, но с маслянистой поверхностью. С потревоженной поверхности поднялась пыль и забилась мне в ноздри. Я уловила знакомый запах.

Уголь!

Теперь я поняла назначение отверстия наверху. Через него в погреб загружали уголь. Если мне удастся вскарабкаться наверх, я, может быть, и не пролезу в отверстие, зато могу надеяться криками привлечь к себе внимание случайного прохожего. Но будут ли на улице прохожие в такую ужасную погоду? Может быть, там сейчас один лишь Флетчер, который рыщет по улице в поисках моего мешочка? Если все же на улице окажутся другие, сумеют ли они расслышать меня?

Ведь туман приглушает звуки. А если расслышат, поймут ли они, откуда я кричу?

Но я решила, что мне все же придется рискнуть.

Первым делом надо было позаботиться о дневнике. Флетчер не должен добраться до него!

Я достала дневник из кармана и, пробравшись к стене, у которой была насыпана гора угля, засунула дневник поближе к стенке, хорошенько зарыв его в уголь. Затем я стала готовиться к подъему.

Одета я была не самым подходящим образом для таких упражнений; юбки сильно мешали лезть наверх. Но я понимала, что сейчас не время для скромности. Я как можно быстрее скинула платье, нижнюю юбку и корсет, быстро расстегивая пуговицы и в спешке срывая крючки. Оставшись в панталонах и нижней рубашке, я была готова начать восхождение.

Сначала успех мне не сопутствовал; всякий раз, как я пыталась подняться выше, уголь под ногами осыпался, и я скользила вниз, на пол. Вскоре мне стало жарко, я вспотела и чуть не плакала от досады. В воздух поднимались тучи угольной пыли; она забивала мне нос и легкие. Я кашляла, плевалась, хватала ртом воздух. Угольная пыль набилась в рот, скрипела на зубах. Я стала отплевываться, но вскоре во рту у меня пересохло. Я была вся в синяках оттого, что на меня сверху падали куски угля. Мне грозило поражение; время и силы мои были на исходе.

После третьего позорного падения на землю я села на пол и попыталась придумать другую военную хитрость. Что, если попробовать подняться не прямо вверх, а по диагонали? Может быть, тогда мой вес распределится лучше?

Я начала снова, но не под самым отверстием, ведущим на улицу. Я начала сбоку и двигалась как бы в обход. Более мелкие кусочки угля градом сыпались на пол; с места срывались и куски побольше. Они катились вниз с ужасающим грохотом, но основная часть угольной кучи осталась нетронутой.

Правда, мое продвижение оказалось мучительно медленным. В любой миг может вернуться Флетчер! Свет приближался. Кроме угля, я почувствовала и запах тумана, и сырость. Я добралась до вершины! По крайней мере, оказалась довольно близко от нее, а подо мной было еще много угля, который удерживал меня. Отверстие оказалось своего рода желобом. Через него в подвал проникал воздух. К моему ужасу, со стороны улицы оно оказалось забрано прочной металлической решеткой. Я дернула решетку, но она не шевельнулась. Ухватившись за нее обеими руками, я попробовала протиснуться в желоб. Держась одной рукой, я просунула другую в квадратную дыру в решетке. Но какая у меня была надежда, что кто-то с улицы увидит мою ладонь, которая слабо колышется на уровне ног, да еще в таком тумане?

Я сидела в отчаянии, крепко вцепившись в решетку, чтобы не соскользнуть к подножию угольной кучи.

Если Флетчер вернется, найдя сумочку, но без дневника, он наверняка попытается заставить меня рассказать, где дневник. Может быть, мне все же удастся убедить его, что дневник остался в доме на Дорсет-сквер? Или он догадается, что я спрятала его среди угольных глыб? Так или иначе, он будет в ярости.

Уши мои уловили шорох шагов над головой. Он возвращается!

Но нет, к дому, похоже, приближается не одна пара ног! Там, наверху, несмотря на туман, есть и другие!

— Помогите! — закричала я что было сил, прижавшись лицом к решетке. — Помогите! Я заперта в погребе!

Шаги остановились. Мужской голос, искаженный и приглушенный туманом, что-то спросил у своего спутника. Другой мужской голос ответил:

— Да, сэр… — и добавил несколько слов, которые я не расслышала.

Я снова закричала, моля о помощи. Горло у меня перехватило от напряжения, и я закашлялась.

Шаги снова послышались у меня над головой. Они совсем рядом!

— Я здесь! — хрипло закричала я и просунула руку в квадратное отверстие.

К моему безмерному облегчению, прохожий не только услышал меня и понял, откуда раздается мой голос. Должно быть, он опустился на колени на тротуаре у решетки и прижался к ней лицом, потому что голос его зазвучал совсем рядом.

— Кто вы?

Голос показался мне знакомым, но у меня не было времени вспоминать.

— Ах, сэр! — задыхаясь, проговорила я. — Меня зовут Элизабет Мартин, и я заперта в этом погребе. Скоро вернется домовладелец…

— О господи! Лиззи! Это в самом деле вы? — вскричал мой спаситель, и я поняла, что он принадлежит инспектору Россу. — Какого дьявола вы туда попали? Вы ранены?

Мою озябшую руку, просунутую сквозь решетку, схватила сильная, теплая рука, и кровь как будто быстрее побежала у меня по жилам.

— Ах, Бен! — вскричала я. — Вам не мерещится, здесь и в самом деле я!

Я почувствовала безмерное облегчение, когда поняла: Бен здесь, и теперь все будет хорошо. Но через миг облегчение сменилось дурным предчувствием. Бен здесь… но ведь совсем рядом доведенный до отчаяния убийца Флетчер! К страху за себя добавился страх из-за того, что может случиться с Россом. Может быть, Флетчер и сейчас крадется к нему в тумане…

Бен энергично тряс решетку свободной рукой; я услышала, как он приказывает своему спутнику:

— Да помогите же мне! Моррис, черт побери, здесь заперто!

— Бен, он там! — закричала я, задрав голову к решетке. — Сейчас нет времени спасать меня или объяснять, как я сюда попала! Будьте осторожны! Это Флетчер! Это он убийца!

— Знаю, — мрачно ответил голос Бена. — Лиззи, он вас обидел? Если да, клянусь, я его…

— Нет, нет! Он только запер меня в подвале!

Куча угля подо мной загрохотала и просела. Я покатилась вниз; если бы Бен не держал меня за руку, я бы съехала еще дальше. Его пальцы крепче сжали мои и снова подтянули меня к решетке. Плечо у меня болело — должно быть, и у него болела рука. Я понимала, что скоро уже не смогу удерживаться — или он не выдержит моей тяжести.

Задыхаясь, я крикнула:

— Он ищет дневник Маделин, который я нашла и несла вам. Он его не найдет, потому что в моей сумочке его нет. Я сказала ему, что он там, и отшвырнула сумочку подальше. Дневник цел и невредим; я спрятала его здесь, в куче угля. Бен, что бы ни случилось, вы должны разрыть кучу угля и найти дневник.

— Лиззи, держитесь! Мы сейчас вас вытащим! — ответил он. — Здесь со мной сержант Моррис. Мы взломаем дверь.

— Я могу подождать! — ответила я. — Главное, вы теперь знаете, что я здесь. Вы должны схватить Флетчера, он опасен! Бен, пожалуйста, будьте осторожны!

— Знаю… я должен был сам все понять с самого начала! Где он? Вы сказали, обыскивает улицу? Ничего не вижу в этом проклятом тумане!

— Он скоро вернется! — крикнула я.

— Лиззи! — Голос Росса стал еще тревожнее. — Мы с Моррисом спрячемся у парадной двери и схватим его, когда он вернется. Подождите!

Он в последний раз ободряюще сжал мне руку, а потом отпустил. Я услышала, как он с трудом поднимается, и они с Моррисом отошли от отверстия.

Я знала, что они меня не бросят, но, когда они ушли, ко мне все же вернулось прежнее отчаяние. Только сил у меня больше не было. Я уже не могла держаться за решетку. Уголь подо мной осыпался. Я непроизвольно пронзительно крикнула и соскользнула вниз, на пол, с потоком камней. Кусочки угля били меня по голове и по телу, в ноздри и в рот забивалась пыль. До пола я добралась наполовину оглушенная.

Едва я успела собраться с мыслями и встать, как услышала наверху, на улице, какой-то шум. Голоса яростно заспорили. Послышалось шарканье, а потом пронзительный полицейский свисток. Несомненно, то свистел добрый сержант Моррис.

Снова зашаркали ноги, а потом сверху, из-за решетки, до меня донесся голос Росса:

— Лиззи! Как вы? Где вы?

— Здесь, внизу! — закричала я в ответ. — Я упала на пол! Вы его схватили?

— Да, — ответил Росс, как будто это было само собой разумеющимся, — мы его схватили. Погодите несколько минут, и мы вытащим вас оттуда!

Я опустилась на пол погреба; от облегчения у меня подогнулись колени. Через короткое время я услышала глухие удары в дверь погреба. Она распахнулась настежь. В проеме показалась мужская фигура, которая устремилась вниз по лестнице.

— Лиззи! Лиззи! Где вы, черт побери? Вы ранены?

Росс, тяжело дыша, ворвался в мою тюремную камеру.

Мне удалось кое-как подняться. Я подбежала к нему и воскликнула:

— Я почти не пострадала, но… как же я рада видеть вас!

Я протянула ему руки, он крепко стиснул их и притянул меня к себе так, что я оказалась прижата к его груди.

— Лиззи, вы не представляете, как я рад, что нашел вас! Подумать только, я ведь мог не успеть вовремя, а вы были в руках этого дьявола! Если бы не случайность и рассказ Биддла… Нет, об этом даже думать невыносимо. Вы целы и невредимы, вот что главное.

— Ах, Бен… — пробормотала я, уткнувшись ему в шею.

— Сэр! — позвал Моррис сверху. — У вас все в порядке? Дама не пострадала?

— Нет, слава богу! — крикнул в ответ Росс.

После прибытия третьей стороны мы, не сговариваясь, отскочили друг от друга. Росс оглянулся через плечо на голос сержанта, поколебался и бросил быстрый взгляд на меня.

— Послушайте, Лиззи, можно предложить вам… До того, как сюда спустятся остальные, пожалуйста, наденьте платье!

Глава 21

— Я очень рад видеть мисс Мартин в добром здравии, — вежливо сказал инспектор Росс. — Надеюсь, недавние события не оказали вредного воздействия на ваш организм? — Он посмотрел на меня в упор и поднял брови.

Мы все собрались в гостиной на первом этаже дома тети Парри и являли собой странное зрелище. Здесь был Фрэнк, который на время был освобожден от выполнения своих обязанностей в министерстве иностранных дел и подготовки к надвигающемуся отъезду в Россию. Он сидел спиной к окну, закинув ногу на ногу, и пристально смотрел на Росса. Как и следовало ожидать, присутствовал и доктор Тиббет: он устроился у камина, заложив руки за спину. Мне показалось, что он заранее готовится к роли хозяина дома. Я надеялась, что Фрэнк прав и тете Парри хватит ума не вверять себя такому старому мошеннику. Однако, как только Фрэнк уедет в Россию, моей нанимательнице станет одиноко. Возможно, она решит, что в доме нужен мужчина, и благосклонно воспримет предложение доктора Тиббета, если, конечно, он его сделает.

Услышав вопрос Росса, адресованный мне, Тиббет неодобрительно откашлялся. Миссис Беллинг сидела рядом с тетей Парри, прямая, как кочерга, в клетчатом платье для прогулок; на ее фальшивом шиньоне сидела очередная шляпка-каскетка, которые она так любила. Рядом с матерью, как всегда, стоял Джеймс. Вид у него был довольно жалкий.

Мисс Беллинг здесь не было, хотя она потеряла очередную возможность попасться на глаза Фрэнку. Возможно, мать решила, что Доре не стоит слушать подробности ужасного приключения.

Росс сидел напротив нас всех — как будто он представлялся комитету для собеседования. Я заметила, что инспектор принарядился, и сапоги, которые доставили столько беспокойства миссис Парри в его первый приход, сияли, как зеркала. Я горделиво подумала: он их всех посрамил! Им и следует стыдиться. Но они не стыдились. Для этого им не хватало чуткости. Росс — способный, умный и смелый человек. Он не сдался, несмотря на то что все они пытались ему помешать. Какое печальное зрелище они собой являли!

— Благодарю вас, инспектор, — вежливо ответила я и, делая вид, будто не замечаю Тиббета, изящно наклонила голову в сторону гостя. Собственно говоря, я была вся в синяках после своего путешествия по угольной куче, но признаваться в этом не следовало. — Я чувствую себя хорошо. — Чтобы еще больше позлить Тиббета, я добавила: — Благодаря вам и доброму сержанту Моррису, разумеется. Мы все должны вас благодарить!

Тиббет нахмурился и стал играть с цепочкой от часов. Миссис Беллинг притворилась, будто ничего не понимает — а может, она в самом деле ничего не понимала. Фрэнку хватило ума буркнуть:

— Да!

— Подумать только, в какой опасности была Элизабет! — воскликнула тетя Парри. — Какая удача, что вы вовремя прибыли, чтобы спасти ее!

— В самом деле, большая удача! — сухо поддакнул и Фрэнк. — А ведь мы вначале вовсе не подозревали Флетчера. Действительно, удача, что вы успели туда вовремя.

— Я начал подозревать его, — негромко ответил Росс, — когда мисс Мартин сообщила, что он был частым гостем в вашем доме, о чем меня никто не поставил в известность!

Наступило неловкое молчание. Доктор Тиббет перестал играть с цепочкой от часов и взял на себя труд ответить:

— Инспектор, он не так уж часто приезжал сюда. А если и приезжал, то исключительно по делу. Его никоим образом нельзя считать другом дома.

— В самом деле! — поспешила подтвердить тетя Парри. — Да ведь даже в тот день, когда Элизабет вернулась раньше времени и застала его у меня, он приезжал по делу. И лишь по чистой случайности Флетчер остался у меня обедать.

— Несомненно, — так же негромко ответил Росс, — он надеялся убедить вас воспользоваться своим влиянием и потребовать, чтобы мы прекратили следствие.

Тетя Парри густо покраснела. Фрэнк нахмурился, а доктор Тиббет состроил величественную мину и загремел:

— Сэр! Мой дорогой друг, миссис Парри, ни за что не совершила бы столь неподобающего поступка. Надеюсь, вы не считаете, что она способна на такое?

— Конечно нет, — тут же ответил Росс. — Простите меня, мэм. Я просто заметил, что Флетчер наверняка имел это в виду.

Тетя Парри еще больше сконфузилась, а Фрэнк возмутился:

— Нельзя требовать от моей тетушки, чтобы она читала мысли негодяя!

— Конечно, нельзя, мистер Картертон.

— А я и не знал, что он все еще заходит к нам, — продолжал Фрэнк, поворачиваясь к тетушке.

— Фрэнк, милый… — начала тетя Парри.

Доктор Тиббет предупреждающе откашлялся. Фрэнк покраснел и скованно проговорил:

— Я лишь хочу защитить репутацию тетушки!

— Он признался? — осведомилась миссис Беллинг, не давая разгореться семейному спору при свидетелях. Она и так не участвовала в разговоре дольше, чем привыкла, и ей все больше делалось не по себе. В ее острых глазках горел почти голодный взгляд. Мне пришло в голову, что не так уж много разницы между нею и теми бесстыдными охотниками до развлечений, которые являются на место, где нашли труп, или прогуливаются перед домом на площади. Миссис Беллинг и раньше мне не нравилась, но в тот миг показалась просто гнусной. Я надеялась, что она никогда не достанется Фрэнку в качестве тещи.

— Да, мадам, — вежливо ответил ей Росс. — Мистеру Флетчеру, похоже, очень хотелось поговорить о случившемся; он рассказал нам все. Теперь он всего лишился, и ему больше нечего скрывать. Его невеста разорвала помолвку, а ее отец потребовал, чтобы железнодорожная компания его уволила. Даже если бы он продолжил отрицать свою вину — что оказалось бы по меньшей мере трудно, — его репутация уничтожена. Его мир рухнул.

— Как рухнул мир бедной Маделин, когда он отверг ее, — сказала я.

Все уставились на меня.

— Я не изменил своего мнения о той молодой особе! — объявил доктор Тиббет.

— Да, сэр, я так и понял, — пробормотал Росс.

— От дурного семени не жди доброго племени, — объявил Тиббет. — Грех распахивает двери перед еще более страшными грехами. Началом всему послужили ее безнравственность и двуличие. Этого отрицать нельзя.

— Ее обманули, — неожиданно и довольно пылко возразил Джеймс. — И она не виновата. Можно сказать, она была настолько наивна, что Флетчер сумел без труда сбить ее с пути истинного. И она точно не несет ответственности за все, что он совершил потом.

— Чушь, Джеймс! — отрезала его родительница. — Ты ничего об этом не знаешь. Помолчи!

Джеймс открыл рот, и я вдруг подумала, что он возразит своей матушке. Даже Фрэнк бросил на него удивленный взгляд и выпрямился, готовясь к такому невероятному событию.

Однако чуда не произошло. Джеймс снова закрыл рот и замолчал.

— Еще раз примите нашу благодарность, инспектор Росс, — вдруг объявила тетя Парри звонким голосом.

Росс понял, что его прогоняют, и встал.

— Рад служить, мадам. А теперь, если позволите, мне пора.

— Да, да, — язвительно ответил Тиббет, — вам надо выполнять свои