на главную   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Евдокимов и другие

…Ефим Георгиевич, с тобой

Ходили в богатырский бой

Единой грозною семьей

Твои бессчетные друзья…

Сулейман Стальский «Песня о большевике Ефиме Евдокимове»

О нем отзывались по-разному… Для бежавшего на Запад бывшего чекиста А. Орлова (Л. Фельдбина), он был «в прошлом заурядный уголовник…вышел из тюрьмы благодаря революции, примкнул к большевистской партии и отличился в Гражданской войне». А далее слышатся нотки плохо скрытой зависти: «несколько лет подряд Сталин брал его с собой в отпуск — не только в качестве телохранителя, но и как приятеля и собутыльника», он «получил от Сталина больше наград, чем любой другой энкавэдист». Михаил Шолохов, тоже знавший нашего героя, отзывался о нем с некоторой экзальтацией: «Он до революции и в революцию экспроприатором был. Деньги отбивал… Анархист! Человек, скажу, храбрейший. Четыре ордена… Он хитер — эта старая хромая лиса! Зубы съел на чекистской работе»[282].

Все сказанное выше относится к Ефиму Георгиевичу Евдокимову, старому чекисту, члену сталинского ЦК ВКП(б), погибшему в финале «большого террора» и посмертно реабилитированному в хрущевское время.

Партийная номенклатура 30-х годов относилась с недоверием к профессиональным чекистам, волею Сталина попавшим в их среду. В них видели опасных чужаков, слишком много знавших о закулисной жизни верхов. Лишь два бывших крупных чекиста — Евдокимов и Берия, люди волевые, хитрые, сумели растолкать локтями конкурентов и найти свое «место под солнцем» в сталинском ЦК.

Ефим Георгиевич Евдокимов родился 20 января 1891 года в городе Копале Копальского уезда Семиреченской области (ныне г. Капал Талды-Курганской области Республики Казахстан)[283]. Родина Ефима — это небольшой уездный городок (собственно само городское поселение и казачья станица при нем), где достопримечательностей всего-то — река Копалка, две церкви, мечеть и ежегодная торговая ярмарка.

Г Отец Ефима Георгий Савватеевич Евдокимов, бывший курский крестьянин, в середине 70-х годов XIX века был призван в армию. Попал в один из армейских линейных батальонов в Семиречье, прошёл суровую солдатскую школу. Здесь он женился на молодой крестьянке Анастасии Архиповне. После рождения первенца в 1891 году семья Евдокимовых решает покинуть Казахстан. Вскоре Евдокимовы перебираются в Читу. Здесь глава семейства устроился работать рабочим-сцепщиком на Забайкальской железной дороге[284].

В возрасте восьми лет Ефима отдали учиться в пятиклассное городское училище, которое он окончил как раз в канун революции 1905 года. Работу ему отец нашел поближе к себе, переписчиком вагонов на железнодорожной станции, и его, старого армейского служаку, можно было понять: революционные события докатились до Сибири. Массовые забастовки, митинги, пламенные речи ораторов от разных политических партий — все происходящее подросток впитывал как губка. Отец не сумел уследить за сыном — Ефим записался-таки в одну из формировавшихся в Читинских железнодорожных мастерских боевых дружин.

А тем временем события в Чите развивались стремительно. В конце 1905 года по городу прокатилась волна захватов оружия. Поначалу дружинники напали на материальный склад при Читинской железной дороге, где хранилось оружие, привезенное с Дальнего Востока. При попытке проникнуть на склад они столкнулись с вооруженной охраной. В перестрелке один из нападавших был смертельно ранен, другим же в суматохе удалось отбить несколько винтовок и скрыться.

Хотя первая попытка фактически окончилась провалом, неудача не остановила руководителей боевых дружин. Ситуация, сложившаяся в городе, способствовала активности революционеров. Верховная власть в лице военного губернатора Забайкальской области генерал-лейтенанта Холщевникова выказала полную беспомощность в наведении порядка. Постепенно под контроль так называемого исполкома Читинской республики отошли почта и телеграф, революционеры освободили с Атакуйской каторги (близ Читы) большую партию политических заключенных. В городе продолжались массовые захваты оружия и боеприпасов. Вначале пострадал арсенал 3-го резервного железнодорожного батальона. Взамен захваченных 800 винтовок боевики оставили записку: «Захваченное оружие впоследствии будет возвращено». Далее набегам подверглись оружейный склад кондукторской бригады, склад оружия на территории Читинских железнодорожных мастерских. Позднее оружие стали захватывать вагонами: в ночь с 20 на 21 декабря 1905 года был вывезен и разгружен вагон с трехлинейными винтовками, 5 января 1906 года исчезло 13 вагонов с оружием и боеприпасами, а 11 января 1906 года уже 36 вагонов с оружием, привезенным с Дальнего Востока. Всего к середине января 1906 года в руках читинского пролетариата оказалось более 36 тысяч винтовок, 3,6 миллиона патронов, несколько сот револьверов, 800 пириксилиновых шашек, несколько пудов взрывчатых веществ[285].

Активным участником этих событий был и Ефим Евдокимов. Как он писал в дальнейшем: «События 1905 года так подействовали на молодое сердце и разум, что в 15 лет я смело заявил отцу, человеку консервативному, прошедшему солдатскую муштру, что я революционер, и бесповоротно связал свою судьбу с революцией»[286]. Последующие события показали всю крепость этих связей.

Для «водворения законного порядка на Забайкальской и Сибирской железных дорогах» (а бунтовали не только Чита, но и Красноярск, Иркутск, Омск и другие города Сибири) со стороны Харбина на запад двинулись войска под командованием генерала Ренненкампфа. Из Центральной России на восток пошли эшелоны с солдатами и офицерами под началом командира 7-го армейского корпуса генерал-лейтенанта Меллер-Закомельского.

21 января 1906 года войска генерала Меллер-Закомельского выдвинулись к окраинам Читы. Дружинники исполкома Читинской республики готовились отразить штурм города. Железнодорожные мастерские были заминированы, туда свезли все оружие и боеприпасы, захваченные в октябре — декабре 1905 года. Командир 7-го армейского корпуса выдвинул требование: «Сдать все оружие к 12 часам дня 22 января караулу у моста через речку Читинку. Встать на работы и подчиниться требованиям законных властей. Все взятые с оружием или оказавшие сопротивление после 12 часов 22 января будут беспощадно наказаны». Еще на подступах к городу дружинники вступили в стычки с войсками, солдатами. Эти первые боестолкновения показали всю бессмысленность обороны. Артобстрел железнодорожных мастерских привел бы к взрывам в городе и большому количеству жертв из числа дружинников и мирного населения. 23 января 1906 года Читинский комитет РСДРП распорядился «вооруженного сопротивления не оказывать, а вести лишь подпольную работу и готовиться к грядущим новым революционным боям»[287].

Ефим Евдокимов оказался в числе тех дружинников, кто пытался остановить продвижение войск. В одном из боев он был тяжело ранен в обе ноги. Товарищи и семья сумели укрыть раненого юношу. Почти полгода Ефим провалялся в железнодорожной больнице, а когда поправился, то выяснилось, что хромота сохранится на всю жизнь. Однако жизнь продолжалась, и нужно было искать подходящую работу. Ему удалось поступить на должность конторщика на станции Чита.

Одновременно, несмотря на скандал с отцом, Ефим стал посещать партийные собрания читинских эсеров. В июне 1907 года его приняли в ряды этой партии, но уже в феврале 1908 года он был арестован и три месяца отсидел в заключении. Группа эсеров была разгромлена, обратно на работу в контору его не брали как «неблагонадежного», так что пришлось идти в наборщики типографии газеты «Азиатская Русь».

Арест, тюрьма и увольнение с работы скорее обозлили, но не обескуражили Евдокимова, уже тогда проявилось его упорство и железная воля, умение выходить из любого положения. Работая в типографии, Евдокимов устанавливает контакт с группой максималистов и вступает в их боевую подпольную дружину.

Как и эсеры, максималисты славились в революционном подполье боевыми методами борьбы с царскими властями — экспроприациями и индивидуальным террором. В силу этого период активной деятельности таких боевых групп был невелик. Читинская группа максималистов, в которую вступил Евдокимов, не являлась исключением, и в феврале 1909 года он вновь был арестован. На этот раз обвинения оказались серьезнее. Евдокимова обвинили в том, что он «вступил в преступное сообщество, именующее себя «Всероссийский железнодорожный союз Читинского района», заведомо… поставившее для себя целью своей деятельности насильственное, путем вооруженной борьбы изменение установленного в России основными законами образа правления»[288].

Восемнадцатилетнего парня обвиняли в том, что он собирал для Союза денежные средства (путем эксов. — Прим. авт.), составлял отчеты о приходе и расходе этих средств, участвовал в собраниях Союза, составлял о них отчеты, хранил и распространял издававшиеся преступным сообществом прокламации и воззвания. Обыскав квартиру Евдокимова, полицейские изъяли 164 антиправительственные прокламации и устав «Всероссийского железнодорожного союза». Решение суда гласило — Евдокимова Ефима Георгиевича приговорить к четырем годам каторги, заменив их тремя годами тюремного заключения[289].

Свой срок он отбывал в Верхнеудинском централе. Находясь за решетками тюрьмы, которая всегда была «школой» для молодых заключенных, Евдокимов в третий, но не в последний раз меняет свои политические симпатии и переходит под влияние анархо-синдикалистов. И уже спустя пять месяцев после освобождения из тюрьмы он опять арестовывается по обвинению «в возбуждении против правительства гарнизона на Березовке» (близ Верхнеудинска. — Прим. авт.) и высылается под гласный надзор полиции в город Камышлов Пермской губернии[290].

В марте 1912 года Евдокимов бежал из-под надзора и перебрался на Дальний Восток. На этот раз он почти целый год находился на воле, переезжая из города в город: Харбин, Владивосток, Иман, Хабаровск, Благовещенск, Чита, — и вместе с анархистами-подпольщиками «принимает участие в ряде террористических актов против руководителей Нерчинской каторги, как член Сибирского летучего отряда ставит типографии и пр.» вплоть до очередного ареста и высылки в Камышлов, откуда опять бежит[291]… Начало Первой мировой войны застало его в Челябинске, где он работал наборщиком в типографии фирмы «Печатное дело». То ли уклоняясь от мобилизации в армию, то ли по причине своей хромоты, в мае 1915 года Евдокимов переезжает из тихого Челябинска в Москву. Здесь он обосновался в Лефортове, работал в профессиональных союзах. Числясь конторщиком «Центросоюза» (Всероссийского Центрального союза потребительских обществ), вместе с лефортовскими анархо-синдикалистами, тесно связанными с большевиками Замоскворечья, организовал 9 января 1917 года антивоенную демонстрацию. После этого политического выступления, «как дезертир и преследуемый», Евдокимов бежал в Баку, работал там счетоводом городской управы.

Как и для многих «борцов», Февральская революция стала для него полной неожиданностью, чем вызвала некое «головокружение». Иначе трудно объяснить, почему в эти дни «весны русской Свободы», в апреле 1917 года, он вернулся в родную Читу, явился к воинскому начальнику и добровольно вступил рядовым в 12-й Сибирский запасной полк.

Новобранец с такой богатой революционной биографией не мог долго оставаться незаметным среди солдат, занявшихся «политикой», и вскоре Евдокимова избирают председателем полкового комитета, причем теперь он заявляет о себе как о «беспартийном». Однако то ли солдатская лямка показалась Евдокимову слишком тяжкой, то ли кипучей натуре были уже тесны политические рамки провинциальной Читы, но, уволившись из полка «по болезни», в сентябре 1917 года он опять появился в Москве, в Лефортове.

О роли Евдокимова во время Октябрьского восстания в Москве известно лишь то, что он состоял членом Ревкома «Центросоюза» и действовал рядовым красногвардейцем в отряде Лефортовского района. В первые недели после переворота судьбы людей менялись в соответствии с принципом «кто был ничем, тот станет всем», и наоборот, — карьеры делались головокружительные, припоминаемые мельчайшие «революционные заслуги» служили пропуском по ступеням новой власти… В этой карьерной суете и столкновении амбиций Евдокимов смог не затеряться, но и не выбился слишком высоко для бывшего анархиста, а ныне беспартийного: в марте 1918 года, по переезде Советского правительства из Петрограда в Москву, он ушел из «Центросоюза» и стал заведующим Распределительным (справочным) отделом Всероссийского Центрального исполнительного комитета[292]. По-видимому, Евдокимов быстро понял, что большевики пришли «всерьез и надолго», и потому вскоре определился со своим политическим будущим. В апреле 1918 года Лефортовский райком РСДРП(б) принял его в ряды партии.

За восемь месяцев совместной работы председатель ВЦИК Я.М. Свердлов достаточно присмотрелся к своему неглупому и расторопному подчиненному, чтобы решить, в какой области тот принесет максимум пользы новой власти. Евдокимова было решено «выдвигать» по военной линии, и по распоряжению Свердлова его направляют слушателем ускоренного курса Академии Генштаба Красной Армии.

В Академии Генштаба Евдокимов учился до мая 1919 года, когда приказом Реввоенсовета его перевели в распоряжение Регистрационного отдела (военная разведка) Красной Армии. Это назначение было связано с намерением использовать Евдокимова для организации диверсионно-террористической деятельности в тылу армий адмирала Колчака в Сибири и на Дальнем Востоке, благо тот хорошо знал тамошние условия подпольной работы. Кстати, к аналогичной миссии готовился небезызвестный эсер Я.Г. Блюмкин, готовый «искупить кровью» свое участие в убийстве германского посла Мирбаха. Но наступление советского Восточного фронта развивалось столь успешно, что проведение этих секретных операций посчитали излишним. Так, в июне 1919 года Евдокимов был направлен в ведомство Ф.Э. Дзержинского и был назначен начальником Особого отдела Московской ЧК.

Месяцем позже в Особый отдел МЧК пришел двадцатилетний недоучившийся семинарист и большевик с мая 1918 года Михаил Петрович Фриновский. До середины 1916 года он служил вольноопределяющимся и унтер-офицером в драгунском полку, затем дезертировал, скрываясь, связался с анархистами. В марте 1917 года Фриновский с группой анархистов спровоцировал беспорядки в запасных частях 30-й бригады, дислоцировавшейся в Пензе. Начальник бригады генерал-майор Бем попытался навести порядок, но эта попытка закончилась зверским убийством офицера. В «убийстве на политической почве» участвовал и 18-летний Фриновский. Оказавшийся свидетелем гибели генерал-майора, полковник Ведюков сошел с ума[293].

Позже порядок в Пензенском гарнизоне все же удалось восстановить, участники убийства были объявлены в розыск. Скрываясь от властей, Фриновский переехал в многолюдную Москву, где устроился счетоводом-бухгалтером в один из военных госпиталей. В октябре 1917 года он уже командовал группой красногвардейцев Хамовнического района, был ранен при штурме Кремля, лечился в Лефортовском госпитале. На работу в МЧК он был переброшен с профсоюзной работы и стал начальником Активной (оперативной) части Особого отдела.

Среди сотрудников Евдокимова оказалась и Эльза Яковлевна Грундман. Грундман, латышка, член партии с 1906 года, до революции работала токарем на заводах Петрограда и имела за плечами «два с половиной года тюремного заключения, затем находилась под надзором полиции». В МЧК она руководила Информационной частью Особого отдела.

Еще одним выходцем из Латвии оказался Леонид Михайлович Заковский (Генрих Эрнестович Штубис), один из первых чекистов Дзержинского. В Особый отдел МЧК он был направлен в феврале 1919 года в качестве начальника Осведомительного отделения. Еще два сотрудника прибыли к Евдокимову ближе к осени 1919 года, когда из-за наступления Деникина началась эвакуация советских учреждений из Украины и южных губерний России. Первый из них, Федор Тимофеевич Фомин, рабочий-текстильщик и участник империалистической войны, начинал службу новой власти комиссаром и начальником разведки Штаба Наркомвоена Украины, затем руководил Особыми отделами 1-й и 3-й Украинских, 14-й и 12-й советских армий. В Москве у Евдокимова он стал инспектором — организатором Особого отдела[294]. Другим из «эвакуированных» был Прокофий Семенович Долгопятов, кровельщик с Кубани, выслуживший на Турецком и Германском фронтах чин вахмистра в 17-м Нижегородском драгунском полку. В октябре 1917 года он вступил в партию большевиков, командовал партизанским отрядом на Северном Кавказе. В августе 1919 года, будучи председателем Ново-Оскольской уездной ЧК, он был откомандирован в Москву, где Евдокимов назначил его комендантом Особого отдела МЧК[295]. В МЧК обосновался и бывший член партии анархистов-синдикалистов Константин Ильич Зонов. Пришедший в МЧК из ЧК 3-й армии, он вначале работал заместителем начальника Особого отдела, а затем стал заместителем начальника Секретно-оперативного отдела.

Евдокимов сумел найти подход к каждому из своих новых сотрудников, наладить с ними товарищеские и доверительные отношения. Большой жизненный опыт, знание людей, проницательность и твердая воля позволили ему сплотить чекистов, быстро сделать Особый отдел вполне дееспособным органом, что подтвердилось в самое ближайшее время.

Первым крупным делом, в котором участвовали Евдокимов и его чекисты, стала ликвидация так называемой Добровольческой армии Московского района и московского филиала «Национального центра», готовивших при подходе Деникина восстание в Москве. Евдокимов, Фриновский, Грундман лично руководили разоружением и арестами заговорщиков в Школе маскировки, Стрелковой школе, Высшей артиллерийской школе, органах Всеобуча и т. д.

Ф.Т. Фомин в своих «Записках старого чекиста» вспоминал о финале этой операции: «…я увидел из окна Особого отдела ВЧК, как по Лубянской площади чекисты провели несколько сот белогвардейцев — главные силы штаба «Добровольческой» армий Московского района. Этот отряд должен был начать наступление на Москву в самое ближайшее время. Ожидали только сигнала… В этой операции выдающуюся роль сыграл начальник Особого отдела Московской чрезвычайной комиссии Ефим Георгиевич Евдокимов»[296].

Следующий удар, словно по иронии судьбы, Евдокимов нанес по своим недавним товарищам, анархистам. 25 сентября 1919 года в помещении МК РКП(б) прогремел взрыв, частично разрушивший здание, убивший 12 и ранивший 55 человек из московского партийного актива. Ответственность за это преступление взял на себя некий «Всероссийский повстанческий комитет революционных партизан». В листовке комитет сообщал, что это акция возмездия большевикам за расстрел в Харькове нескольких махновцев. Московская ЧК довольно быстро вышла на след анархистского подполья, и уже в ночь на 5 ноября чекисты Особого отдела штурмовали штаб-квартиру анархистов в подмосковном Краскове. После двухчасовой перестрелки анархисты предпочли смерть сдаче и взорвали себя[297].

Но были в производстве Евдокимова и его «команды» дела иного плана. 20 ноября 1919 года в распоряжение Особого отдела МЧК поступили данные, нто белая контрразведка поддерживает контакты с неким Константином Циолковским, проживающим в Калуге. Тот был якобы связан с ячейками антисоветского подполья в Калуге и Москве, и от него в деникинскую контрразведку в Киеве поступают «полные и точные сведения о положении дел на фронте и в красных воинских частях». Секретные материалы Циолковский передает через курьеров, пробиравшихся к нему через линию фронта[298].

Предварительно собранная информация о самом «резиденте» создавала совершенно противоположное мнение. Преподаватель гимназии, занимающийся наукой, старый и больной человек, в 1918 году он даже состоял членом Социалистической академии общественных наук, но был выведен из состава по причине своих идеалистических взглядов. Как-то не вязалась фигура этого немощного и полуглухого старика с ролью деникинского разведчика, как об этом информировала чекистская агентура в Киеве. Было принято решение провести оперативную проверку с целью выявления политической «физиономии» Константина Эдуардовича.

Под видом белогвардейского курьера в Калугу был направлен чекистский разведчик. На заявление «курьера», что он прибыл из Киева в надежде получить секретные данные о частях Красной Армии, Циолковский выказал полное недоумение. Он признавал, что Федорова (якобы «куратора» Циолковского в белой контрразведке), от которого и прибыл «курьер», он хорошо знает, так как вел с ним переписку, но… по вопросам дирижаблестроения.

Несмотря на то что оперативная проверка не дала положительных результатов, в ОО МЧК приняли решение арестовать Циолковского. 19 ноября 1919 года он был доставлен в Москву. Предъявленные обвинения Циолковский полностью отрицал, заявляя, что «виновным себя в чем-либо по отношению каких-либо антисоветских действий не признаю». Не имея веских доказательств его вины, Циолковского должны были отпустить на свободу. Но следователь ОО МЧК вынес совершенно иное решение: так как Циолковский является человеком «твердо в душе скрывающим организацию СВР («Союз возрождения Родины». — Прим. авт.) и подобные организации», выслать в концентрационный лагерь на один год «без привлечения к принудительным работам ввиду старости и слабого здоровья»[299].

Заключение требовалось утвердить у Евдокимова. Начальник Особого отдела ранее лично допрашивал Циолковского и, вероятно, вынес свое мнение о полной несостоятельности и надуманности выдвинутых обвинений да и политической безопасности (если не сказать беспомощности) этого странноватого арестанта. 1 декабря 1919 года Евдокимов озвучил окончательное решение в отношении Циолковского: «Освободить, и дело прекратить». Вскоре он покинул тюремную камеру Московской ЧК. Впоследствии в одном из своих писем ученый так отзовется о Евдокимове: «Заведующий Чрезвычайкой очень мне понравился, потому отнесся ко мне без предубеждений и внимательно»[300].

В конце 1919 года в связи с начавшимся освобождением Украины Москва перебросила туда крупную группу чекистов, которые должны были составить ядро образующихся фронтовых и территориальных органов ЧК. Бывший начальник Следственного отдела и зампред МЧК В.Н. Манцев был назначен начальником Особого отдела Южного фронта и Управления ЧК и Особых отделов Украины. Естественно, что штат сотрудников он предпочитал подбирать из людей, проверенных на прежней работе, в данном случае — из сотрудников МЧК. Поэтому своим помощником по Центральному управлению ЧК Украины и начальником Секретно-оперативной части Особого отдела Южного фронта Манцев предпочел видеть Евдокимова. Тот в свою очередь взял с собой на Украину М.П. Фриновского, Э.Я. Грундман, Ф.Т. Фомина, П.С. Долгопятова, Л.М. Заковского, К.И. Зонова, П.И. Магничкина и других.

Интересный факт: сменивший Евдокимова Т.П. Самсонов-Бабий так же, как его предшественник, имел богатую на события биографию. В ней было и членство в партии анархистов-коммунистов, и «тюремные университеты». Как и Евдокимов, он «состоял в тайном сообществе» — в боевой группе анархистов-коммунистов, действовавшей в 1905–1907 гг. в Хотине и Каменец-Подольском. Эта группа (по другим документам летучий отряд) имела грозное название «Разрушай и созидай». В декабре 1907 года Фома (партийный псевдоним Самсонова) был арестован и в мае 1909 года по приговору Одесской судебной палаты «за покушение на экспроприацию лишен всех прав состояния» и сослан на вечное поселение в Иркутскую губернию[301]. В дальнейшем будет побег из знаменитого поселка золотопромышленников Бодайбо, нелегальный выезд в Англию. Оказавшись в Ливерпуле, Самсонов примкнул там к группе русских анархистов-коммунистов. Пришлось ему посидеть и в местной тюрьме: за антивоенную агитацию в 1917 году он был осужден на шесть месяцев каторжных работ[302]. На родину будущий чекист вернулся лишь в начале лета 1917 года.

Прибыв на Украину, Евдокимов с головой окунулся в гущу местных проблем. Будучи заместителем начальника Особого отдела Южного, а затем Юго-Западного фронтов, Евдокимов довольно близко познакомился и даже сдружился с К.Е. Ворошиловым, С.М. Буденным, А.И. Егоровым и с тогда еще мало известным членом РВС фронта И.В. Сталиным.

О характере деятельности Евдокимова и его чекистов тех дней можно узнать из автобиографии Э.Я. Грундман, в то время начальника информации и административной части Особого отдела Южного и Юго-Западного фронтов. Тогда она «…выезжала в Донбасс для разработки и ликвидации деникинской организации по затоплению шахт. Во время производства арестов на одном из рудников несколькими участниками организации во главе с одним из инженеров и несколькими укрывшимися офицерами было оказано вооруженное сопротивление; в результате арестовано активных участников организации — 36;…руководила разработкой и операцией по ликвидации петлюровской организации в школе червонных старшин, цель которой был переход и сдача неприятелю курсантской бригады. Во время разоружения с отрядом сотрудников было оказано сопротивление, арестовано активных участников — 38 человек;…участвовала в ликвидации дела ЧУСОСНАБАРМА — продажи имущества армии, как то: орудий, пулеметов, подков, соли и т. д. — махновцам. Арестовано 8 человек;…с тремя сотрудниками произвела арест махновской организации в 1-м запасном полку. Арест производился во время восстания полка. Цель махновцев была: устроить восстание всех запасных частей гарнизона и перейти на сторону Махно. Арестовано 18 человек;…произведена операция ареста, при помощи двух уполномоченных махновская организация на бронепоезде, которая, арестовав комиссара поезда, хотела передать поезд Махно. Арестовано 12 человек во главе с командиром поезда…»[303]. Приблизительно в те же месяцы фронтовая судьба свела с Евдокимовым еще двух чекистов — С.С. Дукельского и Н.Г. Николаева-Журида.

Семен Семенович Дукельский (не без иронии изображенный в «Устных рассказах» кинорежиссера М.И. Ромма) родился на Украине и происходил из семьи пекаря. С 1906 года он служил тапером в кинотеатрах ряда городов Южной Украины, а затем перебрался в Петроград, был призван в музыкантскую команду Московского полка, где в марте 1917 года примкнул к большевикам. После июльских событий в Петрограде он бежал в Финляндию, участвовал в борьбе финской Красной гвардии. По возвращении в Советскую Россию какое-то время работал в Военном отделе издательства ВЦИКа, а в 1919 году был направлен на Украину. Здесь как уполномоченный Совета обороны УССР Дукельский находился в районе Николаева и Херсона, был ранен, скрывался, действовал в Одесском подполье. В начале 1920 года он был откомандирован к Евдокимову секретарем Особого отдела и вскоре, перейдя на оперативную работу, стал его заместителем[304].

Николай Галактионович Николаев-Журид родился в 1897 году в Конотопе Черниговской губернии в семье мещан. Среди чекистов Евдокимова он выделялся уровнем образования: окончил гимназию и два курса юридического факультета Киевского университета. В 1917 году он прошел курс Одесской школы прапорщиков, но на фронт не попал, а оказался командиром взвода запасного полка в Москве. Сторонясь революционных событий, ненадолго вернулся на родину, но в марте 1918 года приехал в Москву, поступил на службу в Регистрод (военная разведка). В 1920 году Николаев-Журид работал уже в Особом отделе 12-й армии, где был замечен и приближен Евдокимовым[305]. В лице недоучившегося студента-юриста Евдокимов на долгие годы приобрел самого талантливого контрразведчика.

Гражданская война подходила к концу, и ее последнюю мрачную страницу перевернул Евдокимов, как начальник Крымской ударной группы. Речь идет об «очистке» Крымского полуострова от оставшихся после ухода Врангеля бывших офицеров и белых беженцев. Последовательность и атмосфера тех событий довольно хорошо известны, и мы остановимся только на итогах «бухгалтерии террора», как их изложил С.С. Дукельский: «Предпринятой экспедицией под руководством тов. Евдокимова в Крыму был очищен Крымский полуостров от оставшихся врангелевцев, и в результате были расстреляны до 12 тысяч человек, из коих до 30 У губернаторов, больше 150 генералов, больше 300 полковников, несколько сот контрразведчиков-шпионов, в результате предотвращена была возможность появления в Крыму белых банд…»[306].

С.С. Дукельскому вторят и члены Крымского областного комитета РКП(б) — Р.С. Самойлова, Бела Кун, Д.И. Ульянов. Вот небольшая цитата из обзора деятельности Крымского обкома партии: «Решительная борьба с контрреволюцией была проведена Особым отделом… было произведено изъятие служивших в войсках офицеров и солдат. Большое количество врангелевцев и буржуазии было расстреляно, например, в Севастополе из задержанных при облаве 6000 человек, отпущено 700 человек, расстреляно 2000, остальные находятся в концлагерях»[307]. Представители новых крымских властей, признавая операцию «чисто профилактической», тем не менее отмечали: «Эта мера имела свои хорошие стороны в том, что заставила вздрогнуть все антисоветские элементы и очистить от таковых Крым, и плохие — в том, что погибло много специалистов, которые могли бы быть использованы во время хозяйственной работы Республики»[308].

Теперь, когда судьба открытой контрреволюции была решена, в апреле 1921 года в Харькове была официально образована Всеукраинская чрезвычайная комиссия (ВУЧК), председателем которой стал В.Н. Манцев. Зампредом ВУЧК был назначен местный уроженец В.А. Балицкий, Евдокимов возглавил Секретно-оперативную часть (СОЧ) и Особый отдел ВУЧК. На новом месте работы он сумел сохранить при себе почти весь прежний штат сотрудников: заместители по Особому отделу — М.П. Фриновский и С.С. Дукельский, начальник Осведомительного отделения — Э.Я. Грундман, начальник Военного подотдела — Н.Г. Николаев-Журид, особоуполномоченный Коллегии ВУЧК — П.С. Долгопятов, помощник начальника ИНО — П.И. Магничкин, член Коллегии ВУЧК — К.И. Зонов и т. д. Даже начальники Особого отдела Крымской ЧК Ф.Т. Фомин и Подольской губЧК Л.М. Заковский — вполне находились в поле зрения Евдокимова.

В новых условиях (политика нэпа) менялись и методы работы чрезвычайных органов, они переходили от практики массовых операций «красного террора» к более тонким оперативным решениям, тщательной агентурной работе, более уместным в условиях мирного строительства.

В то же время руководство ВУЧК ясно видело те опасности, которые подстерегали чекистов в этих новых условиях работы. Уже в приказе № 2 от 15 января 1921 года за подписью Манцева и Евдокимова отмечалось, что «…за последнее время наблюдается, что в борьбе с контрреволюционными, спекулятивными и прочими организациями применяется метод вдохновения или введения в эти организации своих агентов в целях освещения и установления деяний, как отдельных лиц, так и всей организации… Мо зачастую агенты из роли пассивной, наблюдательной, пресекающей преступления, переходят к активным действиям, занимаясь созданием организации, спайкой отдельных лиц организации и подчас подталкивая пассивный и антисоветский элемент и обывателя на активную работу… Предупреждаю, что этот метод — метод «провокации» — для вас, революционеров, неприемлем и недопустим. Погоня за открытием организаций, раздувания дел или создание организации хотя бы с целью открытия подозреваемого заговора — преступны, ибо подобного рода деятельность ведет к определенному вырождению наших революционных органов чрезвычайной борьбы в старые охранные, жандармские, сыскные отделения… Горе тому чекисту, особисту, который встанет на этот путь — путь провокаций, а с ним — путь карьеризма… Мы должны быть бдительны, изворотливы и решительны в нашей работе, но в то же время объективны, осторожны…»[309].

К сожалению, как показала история, практика не всегда соответствует высоким принципам, провозглашенным в теории…

В июле 1921 года Евдокимов по сумме революционных заслуг — «за активное участие в борьбе с Махно и бандами на Украине, участие в раскрытии заговора «Национального центра, раскрытие организации петлюровского правительства на Украине и Савинковской организации» — был награжден первым орденом Красного Знамени.

1921–1922 гг. для ВУЧК-ГПУ Украины помимо ликвидации политического и уголовного бандитизма были связаны и с разгромом польских шпионских организаций — так называемых пляцувок — опорных пунктов польской военной разведки. Последняя сумела организовать на Украине целую сеть «контрреволюционных организаций», представляющих собой «сплоченный, хорошо снабженный техническими средствами аппарат, сильно законспирированный и имеющий надежный, хотя и немногочисленный штат сотрудников». Оперативная работа поляков была в значительной степени облегчена прибывшими на Украину оптационными и репарационными миссиями (часто выступающими в роли «легальных» резидентур). Противник вел свою негласную работу по всем правилам разведывательной деятельности (организация резидентур, посылка маршрутных агентов с заданиями разведывательного и контрразведывательного характера и т. д.), всемерно стремясь проникнуть в польские колонии на Украине.

Борьба с «польской контрреволюцией» требовала от Евдокимова и его команды максимума усилий и энергии. В 1921–1922 гг. чекистами было ликвидировано несколько крупных польских шпионских организаций. Разгрому подверглась и Уманская организация во главе с «комендантом» Галиной Ягодзинской. Она, служа в комиссии по ликвидации военного имущества Уманского района, сумела привлечь к работе на польскую разведку землемера Киевского губземотдела А.А. Лютовского, диспетчера железнодорожной станции Умань А.А. Сосновского, а также сотрудницу губернского земотдела С.И. Бардецкую и учительницу музыки М.И. Глинчак. Вербовку самой Ягодзинской провел представитель польской комиссии поручик Жайковский. В дальнейшем Уманскую резидентуру курировали помощники Жайковского — Помен-Порембовский и Ярошинский (представители отдела разведки и контрразведки при 6-й польской армии)[310]. В Умани польские разведчики вели сбор сведений о составе штаба 14-й армии, численности и боеготовности кавдивизии Г.И. Котовского, курсирующих в этом районе бронепоездах РККА. Ягодзинская на основе собранных материалов составляла секретные сводки военно-политического характера, шифровала их и курьерской связью переправляла в разведотдел 6-й польской армии. С мая по август 1921 года ею было направлено пять подробнейших сводок о состоянии и численности советских войск, деятель; ности местных органов НК, передвижении воинских эшелонов и бронепоездов. Последнюю шестую сводку курьеры (Сосновский и Лютковский) доставить не смогли, они были расконспирированы и арестованы чекистами. На допросах курьеры стали давать подробные показания о деятельности команды Ягодзинской. 2 сентября 1921 года была арестована сама «комендант» резидентуры, а затем и ее ближайшие помощники.

3 ноября 1922 года Военная коллегия Верховного революционного трибунала РСФСР рассмотрела уголовное дело «Уманской польской шпионской организации». Перед судом предстало девять человек, в том числе шесть женщин. В процессе судебных заседаний и чекистам, и судьям Военной коллегии пришлось в очередной раз убедиться, что польская разведка «при организации шпионажа стремится набирать шпионов из среды людей бескорыстных, идейных». Главная обвиняемая «комендант» Ягодзинская заявила, что «сама предложила свои услуги по организации шпионской работы и является простым солдатом, исполняющим все приказы и задания, исходящие от польских офицеров… выполняла эти задания не рассуждая, помышляя только об интересах Отчизны»[311]. Об этом же «прямо и неуклончиво» заявили и другие подсудимые.

Ягодзинская, Глинчак, Лютковский и Сосновский были приговорены к смертной казни — расстрелу. Бардецкая (учитывая ее молодость и то, что она попала под влияние Ягодзинской) получила десять лет исправительных лагерей. Еще одна участница (В.К. Сосновская) была осуждена на два года лишения свободы с зачетом предварительного заключения. Позднее судьи вообще освободили Сосновскую от отбытия наказания, так как она «вступила в организацию не по собственной инициативе, активной шпионской деятельности не вела, а только приняла от кассирши Бардецкой на хранение денежный отчет». Остальные обвиняемые по этому делу были оправданы и освобождены прямо в зале суда[312].

В июне 1922 года Евдокимов и его чекисты переехали из столичного Харькова в Киев. Причиной тому послужило новое назначение Ефима Георгиевича — полномочным представителем (ПП) ГПУ УССР на Правобережной Украине. Полпредство на Правобережье было создано для непосредственного руководства и координации чекистской деятельности в шести губерниях — Киевской, Волынской, Подольской, Одесской, Николаевской и Черниговской. На органы полпредства было возложено ведение закордонной разведки в пятидесятиверстной полосе, прилегающей к границе с Польшей и Румынией, ведение всей оперативной работы органов ГПУ на Правобережье, административный контроль над их деятельностью, инспектирование, ревизия, переброска и смещение личного состава[313]. Таким образом, Евдокимов, впервые возглавивший территориальные органы ВЧК-ГПУ, становился чем-то вроде чекистского наместника Правобережья с огромными правами.

Основными противниками чекистов на Правобережье являлись политический бандитизм и повстанчество, подпитываемые из-за рубежа петлюровскими и прочими националистическими силами, действующими в контакте с зарубежными спецслужбами. Основной базой для проявлений политического бандитизма и повстанчества служило кулачество, причем, как отмечали документы ГПУ УССР, если на Левобережье Днепра оно становилось «безучастным, нейтральным зрителем происходившей борьбы», то на Правобережье «кулачество, находясь под влиянием петлюровщины, сочувственно относясь к политбандитизму, поддерживает последний, и тем усложняет и затягивает борьбу с ним»[314].

Анализируя положение дел на Украине, чекисты и военные выявили ряд обстоятельств, способствующих росту политического и уголовного бандитизма в республике (в том числе и на Правобережье). В Киеве и Харькове полагали, что частая смена режимов в регионе окончательно деморализовала крестьянство, подорвала у него доверие к прочности какой-либо власти, а также способствовала «массовой «закачке» оружия в руки деревни». Наложило свой отпечаток «вековое угнетение Украины великодержавным шовинизмом», а также «эксплуатация купцом-евреем украинского селянства». Отсюда, по мнению властей, и произрастали «национальная ненависть к «москалям» и антисемитизм многих украинских повстанческих отрядов. Одновременно указывался еще ряд моментов, способствующих росту бандитизма: а) слабость и неслаженность советского низового аппарата; б) злоупотребления агентов советской власти, особенно в земельной и национальной политике; в) «русопятство» отдельных представителей советской власти.

Тактика бандитско-повстанческих отрядов была простой: уклонение от прямых столкновений с частями Красной Армии и отрядами ГПУ, нападение на небольшие воинские части и гарнизоны, ввод своих агентов в «толщу Красной Армии с целью ее разложения», попытки проникновения в местные органы власти.

Командующий войсками внутренней службы Украины и помощник командующего войсками Украины и Крыма Р.П. Эйдеман отмечал: «Стоит только внимательно присмотреться к бандитскому движению… чтобы убедиться, что… имеются целые районы и целые уезды, являющиеся очагами бандитизма, а в уездах такие же «черные» волости». В этих бандитских районах фактически отсутствовала Советская власть. Находящиеся там ревкомы и советы существовали номинально и находились под полным контролем того или иного атамана, или целых подпольных антисоветских организаций. Местное население не выполняло никаких государственных обязанностей и нарядов, и «…беспрерывно питая банды оружием и живой силой», фактически являлось «…громадным интендантством атаманов и подпольных повстанческих организаций»[315]. Как правило, атаманы бандитских и повстанческих отрядов редко, даже в случае серьезной опасности, покидали эти районы базирования, предпочитая укрываться в своем районе, не удаляясь от него.

Кроме внутренней опоры у украинского повстанческо-бандитского движения имелась и внешняя поддержка. Главным образом, это украинские эмигрантские организации, поставляющие на Украину не только вождей и организаторов, но и столь необходимые материальные средства — деньги и оружие.

Евдокимов выдвинул главный лозунг «Разгромить политический и уголовный бандитизм». Новым руководством ПП предлагался ряд конкретных мер, среди них — активное агентурное изучение взаимоотношений и оперативных связей отдельных повстанческих отрядов с их базами, сбор данных о том, какие отряды, каким именно населенным пунктом пополняются, затем в дело вступали войска, которые, оккупировав «эти бандитские гнезда», вместе с оперотрядами ЧК-ГПУ ликвидировали очаги политического и уголовного бандитизма.

Учитывая местные условия, Евдокимов, Фриновский, Николаев-Журид разработали и внедрили активные формы борьбы с политическим и уголовным бандитизмом. В их числе — «…развитие активной агентуры вокруг банд и подполий и введение ее в таковые, с целью выявления, разложения и выполнения террористических актов по отношению к главарям и наиболее видным деятелям, устранение которых может послужить стимулом к уничтожению банды, открытая борьба с бандитизмом при посредстве вооруженных сил, под непосредственным руководством работников ГПУ, дающих определенные задания военному командованию»[316]. Нто касается последнего пункта, то в ноябре 1922 года Евдокимов стал одновременно командующим войсками ГПУ Правобережной Украины и начальником Киевского губотдела ГПУ. Под жестким контролем полпреда оказалось и положение на госгранице. Евдокимов вошел в состав специальной пограничной комиссии, решавшей вопросы усиления охраны государственной границы.

Примером успешной чекистской операции на Правобережье может служить ликвидация так называемых холодноярских атаманов. Под руководством этих атаманов находилось несколько сот хорошо вооруженных повстанцев.

Начиналась эта оперативная разработка так: в апреле 1921 года чекистами был завербован (по другим данным, сам предложил свои услуги) бывший петлюровский «полковник Генерального штаба», в прошлом военный комендант Елизаветграда (ныне г. Кировоград) Петр Трохименко (в некоторых архивных материалах Трофименко). Он был арестован чекистами, когда пробирался из Польши в Холодный Яр. В свое время Трохименко был членом Военного комитета Центральной рады и работником штаба армии Украинской народной республики, а потому пользовался авторитетом среди членов петлюровского движения[317].

В специальном сообщении Секретному отделу ВУЧК о своей поездке в Елизаветград Трохименко выдвинул ряд предложений по ликвидации холодноярских повстанческих отрядов и связанного с ними елизаветградского петлюровского подполья. Он же и предложил себя в роли головной фигуры в намечаемой чекистской операции, так как был популярен в Елизаветграде и в ближайших уездах. Предложения агента были рассмотрены и приняты. Трохименко, получив оперативный псевдоним «Гамалия», вместе с сотрудниками ПП ГПУ по Правобережной Украине приступил к созданию легендированной антисоветской организации под названием «Черноморская повстанческая организация» (по другим источникам, «Черноморская повстанческая группа»). Начальником штаба стал арестованный вместе с Трохименко сотник Терещенко (оперативный псевдоним сотник Завирюха), также заагентуренный в чекистскую сеть.

Эта фиктивная антисоветская группа должна была объединить и взять под чекистский контроль все повстанческие отряды и ячейки петлюровского подполья в Киевской, Херсонской, Полтавской и Екатеринославской губерниях. Уже 22 июня 1922 года Евдокимов сообщал председателю ГПУ Манцеву: «Мы имеем солидную возможность провести глубинную разработку по выявлению и объединению (фактически под нашим руководством) ряда ячеек и банд для ликвидации таковых… Данные, которыми мы располагаем в деле — с одной стороны, с другой — безусловный авторитет нашего секретного сотрудника (имеется в виду Трохименко. — Прим. авт.) дают нам шансы на успех разработки»[318].

Операция должна пройти три основных этапа: а) агентура ГПУ должны войти в контакт с повстанцами; б) нейтрализовать активные действия отрядов повстанцев; в) заманить в западню и арестовать главных холодноярских атаманов. По этому плану и начали действовать агенты. «Гамалия», «Завирюха» вошли в контакт с руководством настоящих повстанческих отрядов, сумели убедить их в реальности существования «Черноморской повстанческой организации». Далее чекисты через свою агентуру внушили атаманам Холодного Яра мысль о том, что их отряды должны копить силы для организации всенародного восстания. Тем самым была нейтрализована практически вся боевая деятельность холодноярских повстанческих отрядов. Так, Трохименко как «командующий» отрядами запретил атаману Завгороднему совершать налеты на поезда в районе станций Фундуклеевка и Цыбулево.

Вскоре Евдокимовым было дано распоряжение «организовать захват основных командных кадров холодноярских бандитских отрядов». Организация задержания руководителей банд была начата в августе 1922 года. К тому времени «командующий» Трохименко произвел отдельные кадровые перестановки в «группировке», так, атаман Завгородний стал командиром 1-й конной Холодноярской дивизии, атаман Зализняк — командиром 1-го конного полка этой же дивизии и начальником дивизиона бронепоездов, атаман Скляр — командиром 2-го полка, атаман Гупало — командиром 3-го полка[319].

По распоряжению «командующего» все вновь назначенные командиры обязаны были прибыть на «съезд» «Черноморской повстанческой организации» для решения вопроса о начале Всеукраинского вооруженного восстания. 28 сентября 1922 года близ местечка Звенигородка Киевской губернии (ныне г. Звенигородка Черкасской области) состоялась встреча с атаманами И.З. Завгородним, М.Ф. Зализняком (в русской транскрипции Железняком), Д.М. Гупало, Ткаченко и другими. Едва главари отрядов явились «на совет», как были арестованы чекистами, скрывавшимися под личиной повстанцев.

Но на этом чекистская комбинация не закончилась. Из-под ареста якобы удалось сбежать сотнику «Завирюхе», он сумел собрать под свое крыло небольшой повстанческий отряд, продолжая тем самым собирать оперативную информацию об оставшихся на территории Черного леса и Холодного Яра повстанцах. Командиры оперирующих в этом районе военных и чекистских отрядов «под большим секретом» были проинформированы, что «банда Завирюхи есть банда фиктивная, состоящая из красных и действует под видом банды для окончательного вылавливания рассеявшихся одиночных бандитов, оставшихся от банды Завгороднего и других банд»[320].

2 февраля 1923 года Завгородний и еще семь руководителей повстанческих отрядов предстали перед судом чрезвычайной сессии Киевского революционного губернского трибунала (КРГТ). Все атаманы, кроме одного (Мушкета), были приговорены к высшей мере наказания, а Мушкет получил десять лет лишения свободы.

Еще одним крупным успехом Евдокимова и его «команды» стал арест петлюровского генерал-хорунжего Ю.И. Тютюнника. Этот петлюровский генерал в 1920–1922 гг. совершил серию рейдов на территорию Украины, призывая местное население к борьбе против советской власти. После разгрома он вернулся в Польшу и приступил к формированию антисоветских отрядов, состоящих из бывших солдат и офицеров петлюровской армии. Тютюнник пытался объединить действия всех сил украинской эмиграции, направленных против Совдепии на Украине. Он установил контакты с «Украинской военной организацией» под началом полковника Е. Коновальца, начал активно сотрудничать с руководством 2-го отдела Польского Главштаба.

В аппарате ПП ГПУ была задумана операция по изъятию Тютюнника. Чекисты вновь умело использовали агентуру — завербованных из числа бывших петлюровцев. Одну из ведущих ролей в захвате Тютюнника сыграл сексот «Гордиенко» (или сотник Гриць Попов), он же Георгий Львович Заярный, воевавший в войсках Петлюры с 1919 года. На 1922 год он занимал пост заместителя начальника оперативного отдела Партизанско-повстанческого штаба (ППШ) УНР. Сотник Попов прибыл на территорию Советской Украины как представитель ППШ под руководством Тютюнника, но был схвачен чекистами и перевербован. В воспоминаниях украинских эмигрантов сохранилось описание этого петлюровского эмиссара: «Роста низкого, лицо надутое, недовольное, глаза серые, полный, хромает на правую ногу, бритый, лет 25…». Заярный и еще один участник петлюровского движения (подполковник разгромленной чекистами в 1922 году т. н. «Волынской армии») Н.В. Осадчий были направлены в Польшу к Тютюннику уже в качестве эмиссаров антисоветской организации на Украине — т. н. «Высшей военной рады» (ВВР), легендированной чекистами[321].

В мае 1922 года агенты ГПУ в Польше встретились с Тютюнником. В результате переговоров он дал согласие войти в руководство «Высшей военной рады», в т. н. «Совет трех». Его привлекла перспектива организации «всеобщего вооруженного восстания» на Украине с использованием сил «ВВР». Помимо Осадчего и Заярного в эту оперативную комбинацию были вовлечены и другие агенты ГПУ — Дуткевич, Беспалов, Гаврильченко, Стахов.

Вся операция была разработана и осуществлена начальником Контрразведывательного (КРО) ПП Н.Г. Николаевым-Журидом и сотрудниками его отдела — В.М. Курским, К.К. Мукке, Я.М. Вейнштоком, Б.А. Малышевым, Н.И. Антоновым-Грицюком и другими. Николаев-Журид и чекист Н.П. Кучинский (кстати, близкий друг детства Николаева-Журида) даже лично участвовали в переговорах с эмиссаром Тютюнника как представители повстанческого комитета.

17 июня 1923 года Тютюнник и несколько его помощников перебрались через пограничную реку Днестр. Как только они оказались на советской территории, тут же и произошел их захват. В оперативную группу по аресту генерал-хорунжего вошли Николаев-Журид (руководитель группы), Курский, Кучинский, Малышев, Мукке и Антонов-Грицюк. После ареста в Харьков спешно ушла шифрованная телеграмма об аресте Тютюнника: «Тютюн и чай куплены выгодно»[322].

Оказавшись в тюремной камере, Тютюнник вскоре отказался от роли организатора и руководителя борьбы с советской властью. В дальнейшем он использовался органами ГПУ в серии активных мероприятий по разложению украинских эмигрантских кругов и компрометации Петлюры[323]. Арест генерал-хорунжего фактически сорвал начавшееся объединение ультраправых группировок в украинском эмигрантском движении.

В 1922–1923 гг. Евдокимов и его сотрудники провели серию успешных операций по ликвидации политического и уголовного бандитизма. Лишь за первое полугодие 1922 года ПП ГПУ УССР по Правобережной Украине было проведено 539 операций против бандформирований. В том числе: «…ликвидировано бандгрупп — 40, ликвидировано подпольных организаций — 29 (арестовано 895 человек), убито атаманов — 53, добровольно явилось атаманов — 6, арестовано атаманов — 69, убито рядовых бандитов — 830, арестовано рядовых бандитов — 2049, добровольно явилось рядовых бандитов — 73»[324].

К середине 1923 года с политическим и уголовным бандитизмом и польской «контрреволюцией» на Украине в целом было покончено. Отчет ГПУ УССР свидетельствовал, что «производство массовых операций, выкачка оружия и борьба с бандитизмом по сравнению с 1922 годом сократилась до минимума. В связи с этим значительно сократилась… оперативная и следственная работа… Нашумевшая история со «сдачей» Тютюнника нанесла чрезвычайно чувствительный удар, развенчала старых кумиров… Уже к концу отчетного периода петлюровщина представляла собой аморфную, деморализованную и разрозненную массу». В том же отчете отмечалось и то, что смена политики партии в национальном вопросе и «…твердо взятый курс на украинизацию докатились до широких масс и поставили петлюровщину в затруднительное положение»[325].

Упомянутая «украинизация» кадров советского и партийного аппаратов коснулась и ГПУ Украины. Правда, в этом нельзя видеть лишь процесс насыщения аппарата госбезопасности сотрудниками, украинцами по национальности. Правильнее будет сказать, что отныне при решении кадровых вопросов приоритет отдавался выходцам с Украины, хорошо знающим местные условия, но не обязательно украинцам по национальности. Возможно, это и стало одной из причин перевода Евдокимова в июне 1923 года на новое место службы. Забегая вперед, добавим, что и председатель ГПУ УССР В.Н. Манцев был отозван в Москву в сентябре того же года.

Реальной можно считать и еще одну причину отъезда Евдокимова. Полпред ГПУ по Правобережной Украине по праву считался специалистом по ликвидации массового политического и уголовного бандитизма, повстанческого движения. На Украине же такой работы становилось все меньше и меньше. Тем временем в Москве считали, что «в Киеве работа по политпартиям (становившаяся к тому времени основной на Украине. — Прим. авт.) шла плохо». Все серьезные разработки по этой линии были развернуты лишь после отбытия Евдокимова.

Церемония прощания с Евдокимовым в ГПУ УССР была обставлена торжественно, коллеги как могли «подсластили пилюлю». На общем собрании комячейки и сотрудников ГПУ присутствовало 58 коммунистов и 67 беспартийных. В повестке дня — «Об отъезде тов. Евдокимова из Украины». Сам виновник торжества сидел в президиуме собрания. Зампред ГПУ В.А. Балицкий (через два месяца он его возглавит) в прочувствованной речи отозвался о Евдокимове как о «первом секретчике Федерации, непоколебимом борце за дело пролетарской революции», и под гром аплодисментов вручил ему второй орден Красного Знамени — награду «за энергичную борьбу с бандитизмом на Украине, ликвидацию ряда повстанкомов на Правобережье, и банд, как то: Завгороднего, Железняка, Гупало и польских шпионских организаций».

В ответном слове Евдокимов выразил свое смущение столь лестными отзывами о себе и заметил, что «…относит их на совместно работавших товарищей, которые, как хорошо организованная машина, главным образом и проделали всю столь колоссальную работу по искоренению контрреволюции бандитизма, он же, являясь только рычагом этой машины, регулировал их работу…»[326]. И здесь назначенный полпредом ГПУ по Юго-Востоку России (Северо-Кавказскому краю) Евдокимов нисколько не кривил душой — он приложил усилия к тому, чтобы все необходимые узлы этой «чекистской машины» забрать с собой. Вместе с ним в Ростов-на-Дону уезжали: М.П. Фриновский, Ф.Т. Фомин, Э.Я. Грундман, П.С. Долгопятов, Н.Г. Николаев-Журид, В.М. Курский, К.К. Мукке, В.О. Гофицкий, Я.М. Вейншток, А.Г. Абулян и многие другие чекисты.

Северо-Кавказский край раскинулся на огромном пространстве от донских степей до хребта Большого Кавказа и от побережья Каспия до берегов Черного и Азовского морей. В край входили насыщенные оружием Гражданской войны вольнолюбивые казачьи области Дона, Кубани и Терека. Будучи центром белого движения, Юг России притягивал к себе значительные слои «враждебных классов», бежавших сюда и осевших в крупных южных городах — Ростове-на-Дону, Краснодаре, Владикавказе, Новороссийске, Пятигорске, Ставрополе. Многочисленные и недавно образованные национальные республики в крае (две автономные — Северо-Осетинская и Дагестанская) и области (пять автономных — Адыгейско-Черкесская, Ингушская, Кабардино-Балкарская, Карачаевская и Чеченская) с их пестрым составом населения, территориальной чересполосицей, писаными и неписаными законами, традициями кровной мести и абречества, патриархальным укладом жизни и влиянием мусульманского духовенства, делали Северный Кавказ «горячим участком», а чекистскую работу чрезвычайно сложной и опасной.

Что представлял собой Северный Кавказ в 1923 году, легко себе представить по двум эпизодам из страниц газеты «Горская правда» (г. Владикавказ) в месяце ноябре.

18 ноября, рубрика «Происшествия»: «…почтовый поезд № 4 подходил около 10 ч. вечера к ст. Солдатская, где машинист поезда заметил несколько вооруженных всадников, шнырявших на своих лошадях по полотну железной дороги. Машинист, видя, что дело нечистое, дал полный ход вперед, пролетев станцию, после чего по уходившему поезду последовало несколько ружейных выстрелов, посланных бандитами, но, не смущаясь выстрелами, машинист не останавливался и только за семафором остановился, дабы убедиться, не разобран ли путь… Начальник поезда, подоспев к машинисту, посоветовал продолжать путь, после чего поезд прибыл на ст. Прохладная благополучно, где выяснилось, что конная банда численностью около пятидесяти человек, приехав на станцию к поезду, арестовала железнодорожную администрацию, перерезала телеграфные провода и только после неудачного нападения покинула станцию, освободив арестованных, которые, установив связь, сообщили о происшедшем…»[327].

«Горская правда» от 22 ноября: «Горский отдел ГПУ сообщает, что 20 ноября в борьбе с бандитами убит начальник Горского отдела ГПУ Семен Митрофанович Штыб. Вынос тела состоится сегодня, 22 ноября, в 2 ч. дня из здания Военного госпиталя»[328].

20 ноября в два часа дня, получив сообщение о том, что чечено-ингушская банда в двадцать верховых напала на предместье Владикавказа, отбила крестьянский скот и уходит с ним в горы, Штыб пустился в погоню с отрядом красноармейцев дивизиона войск ОГПУ. На опушке леса их ждала бандитская засада. Перестрелка с бандитами стала последней в жизни чекиста Штыба[329]. Гибель начальника такого высокого ранга событие неординарное, от каких уже успели отвыкнуть чекисты центральных губерний Советской России, но здесь, на Северном Кавказе, бурлящем политическим и уголовным бандитизмом, чекисты гибли в схватках без различия чинов и заслуг.

Особо сложной была обстановка в горных районах Чечни, Ингушетии и Дагестана. В Москве и Ростове-на-Дону признавали, что в этих районах «…административно Советская власть отсутствует, милиции нет». Банды, оперирующие в Чечне, Дагестане, Ингушетии и Кабарде, занимались грабежом, порчей и поджогами объектов народного хозяйства (школ, предприятий, административных зданий и т. д.), террором в отношении тех, кто им мешал. Особо привлекала бандитов железная дорога. Они грабили и выводили из строя товарные эшелоны, устраивали крушения пассажирских составов.

С августа 1922 года из-за бандитизма вся Дагестанская АССР находилась на военном положении. Лишь через год республика понизила «категорию опасности», перейдя в состав территорий «неблагополучных по бандитизму».

Не отставал от Махачкалы и Грозный. В Чечне политический и уголовный бандитизм принял самые угрожающие масштабы. Родовая вражда, кровная месть, национальная ненависть и неуважение, стесненные земельные условия, обилие оружия — все это не только консервировало создавшееся в республике сложное положение, но и катализировало развитие ситуации в непредсказуемом направлении.

За четыре месяца до приезда Евдокимова на Северный Кавказ начальник Восточного отдела ПП ГПУ Юго-Востока С.Н. Миронов направил начальнику Восточного отдела ГПУ Я.Х. Петерсу «Докладную записку о Чечне». В ней он приводил краткую характеристику политического состояния Чечни: «Анархия, неудержимый рост шариатских тенденций, подготовка к началу активных действий и отсутствие Соваппаратов на местах»[330]. Бандитскими центрами в республике считались Гудермесский, Веденский, Шатойский округа, Итум-Калинский район. Так, банда Сайд Гаджи Кагирова из аула Гойты совершала постоянные налеты на Хасав-Юрт, Кизляр и Моздок, другая банда под началом Султан-Хаджи (всего 32 всадника, имея на вооружении три пулемета «Льюис») «оседлала» железную дорогу, грабя все проходящие через Гудермесский округ поезда и эшелоны. В Веденском и Урус-Мартановском округах существовало несколько легальных оружейных рынков, с которых шло снабжение бандитских отрядов, как в самой Чечне, так и в Дагестане, Ингушетии и Кабарде. На этих рынках пехотная винтовка стоила 10 рублей, кавалерийский карабин —12 рублей. Дороже обходились пистолеты и револьверы — «Наган» стоил от 15 до 25 рублей, «Маузер» — 50–70 рублей, боеприпасы же продавались поштучно — винтовочный патрон шел по 35 копеек, револьверный — уже по 50 копеек[331].

В отношении бандитского «промысла», охватившего районы Северного Кавказа, многие из властей предержащих имели особое мнение. В Махачкале, Грозном, Владикавказе и Ростове-на-Дону полагали, что любые силовые действия «…должны носить осторожный характер, крупных действий не производить». При подавлении отдельных очагов бандитизма предлагалось «…не применять репрессий против спокойных аулов… дабы не давать возможности спровоцировать ответные действия». Такие взгляды находили своих сторонников и в Москве, утверждавших: «Мы сейчас к такой войне не готовы и по политическим, и чисто военным соображениям… Сейчас следует [лишь] принять меры по ограждению железных дорог и границ от разбойничьих набегов»[332]. Но со временем становилось ясным, нужно что-то делать для «усмирения» Северного Кавказа. Именно поэтому руководителем чекистских органов Северного Кавказа и был назначен Е.Г. Евдокимов.

Прибыв в Ростов-на-Дону, которому было суждено надолго стать его «штаб-квартирой», Евдокимов «…привез с собой значительную группу украинских работников». Как вспоминали свидетели тех событий, «…эта группа евдокимовцев, как они себя называли, заняла особое положение… составила основную опору Евдокимова и была им расставлена на наиболее ответственные посты»[333]. И действительно, новый полпред ОГПУ, верный принципу «кадры решают все», приступил к монтажу той отлаженной «чекистской машины», которая существовала у него на Правобережной Украине. Начальником Контрразведывательного отдела (КРО) ПП ОГПУ по СКК был назначен все тот же Н.Г. Николаев-Журид, а его помощниками — В.М. Курский, К.К. Мукке и Я.М. Вейншток. Опыт говорил о том, что отдел в борьбе с «активной контрреволюцией и бандитизмом» будет постоянно нуждаться в войсковой поддержке, и начальником (старшим инспектором) войск ПП ОГПУ был назначен опытный М.П. Фриновский. Информационно-агентурный отдел (ИНФАГО), «глаза и уши» чекистов, возглавила Э.Я. Грундман. Экономический отдел (ЭКО) был доверен еще одному чекисту с Правобережья — A.M. Минаеву-Цикановскому. Прибывшему на Северный Кавказ Ф.Т. Фомину была доверена особая миссия в качестве начальника Терского окружного отдела ГПУ, о чем мы расскажем ниже и с его слов.

Всех прибывших с Украины на Северный Кавказ чекистов отмечало то, что они относились к Евдокимову как к непререкаемому авторитету, как к своему «батьке», такому «атаману-орлу». Именно так они называли Ефима Георгиевича между собой. Между полпредом и его командой сложились особо доверительные отношения, и его любые приказания, принимались как законные.

Свою деятельность на новом месте работы Евдокимов начал с оживления борьбы с бандитизмом. Основные принципы предстоящей борьбы были сформулированы новым полпредом ОГПУ следующим образом: «…Главные формы активной борьбы составляют: а) развитие активной агентуры вокруг банд и подполий и введение ее в таковые, с целью выяснения, разложения и выполнения террористических актов по отношению к главарям и наиболее видным деятелям, устранение которых может послужить стимулом к уничтожению банды; б) открытая борьба с бандитизмом при посредстве вооруженных сил, под непосредственным руководством работников ОГПУ, дающих определенные задания военному командованию…» К наиболее активным мерам по борьбе с бандитизмом следовало отнести: «1) организацию летучих подвижных истреботрядов и отдельных групп, имеющих задачей уничтожение живой вооруженной активной бандитской силы; 2) ликвидацию подпольных организаций, ячеек и повстанческих штабов, питающих и руководящих бандитизмом; 3) выкачка оружия среди населения… К методам пассивной борьбы относятся:

— организация широкой осведомительной и агентурной сети;

— вербовка осведомителей и активных работников из числа амнистированных бандитов;

— внедрение секретных сотрудников в оперирующие банды для агентурно-осведомительных целей, а иногда и для активной работы среди них, убийство главарей банд, разложение остатков их и склонение к добровольному переходу на сторону Соввласти;

— введение институтов ответчиков

— разложение бандитизма и подрывшего авторитета в глазах населения путем усиленной агитационной работы…»[334].

Позднее на II съезде начальников особых отделов ОГПУ в Ростове-на-Дону эти новые принципы агентурно-оперативной работы были облечены руководством ПП в лозунг — «От секиры к ланцету»[335].

Результаты от применения новых методов борьбы не заставили себя долго ждать. В 1924–1925 гг. только на территории бывшей Горской Республики (Ингушетия, Чечня, Северная Осетия, Сунженский округ) было ликвидировано 16 крупных банд. В их числе — банда Яковлева в районе станицы Змейской в Северной Осетии, банда Даурбокова и Евлаева на участке Кескем в Ингушетии, ответвления банды Шипшева по району Агулуки в Ингушетии, ряд банд в Акинском и Терском районах Ингушетии, Заманпульская банда в Северной Осетии, Лескенская банда с дореволюционным стажем в Северной Осетии. В Дагестане за это же время удалось ликвидировать контрреволюционную группу ближайшего сподвижника имама Гоцинского Хасу Гаджи в Хасавюртовском районе, ячейки радистской организации в Южном Дагестане (27 человек), политическую банду полковника Новосельцева в Кизлярском округе, уголовно-политическую банду Апи-Булата, политбанду Али Шабанова с изъятием ее главного руководителя Шейха Гаджи Кучримского, контрреволюционные группы в районе Зубутль Хасавюртовского округа, в Аварском и Лакском округах, монархическую группу (20 человек) в Кизлярском округе и т. д[336].

Несмотря на определенные успехи ликвидация т. н. национальной контрреволюции, она продолжала оставаться для Евдокимова слабым местом. Одним из ярких представителей «национальной контрреволюции» в регионе являлся имам Нажмутдин Гоцинский. Этот религиозный деятель пользовался большим влиянием как в Дагестане (особо в Андийском и Аварском округах), так и в Горной Чечне и Ингушетии. О нем шла слава не только как о признанном религиозном авторитете, способном ораторе и богослове, но и как о неплохом поэте, сочиняющем на арабском языке. Имам был умным, но нерешительным и тяжелым на подъем, а в особо сложных случаях даже трусливым человеком. Его отличала непомерная гордыня, строптивость и своенравность. Эти черты характера Гоцинского нередко использовали в борьбе с ним его противники[337].

Его основной базой стали аулы Андийского и Аварского округов. Через эти селения шло снабжение оружием и боеприпасами всадников Гоцинского, укрывавшихся в Чечне и Ингушетии, сюда поступала информация о возможных силовых мероприятиях Советской власти против повстанцев. Гоцинского поддерживали даже отдельные представители советской власти.

В 1920–1922 гг. Гоцинский сумел установить тесные контакты с представителями турецкого правительства. В этом ему помогли аварцы, еще с дореволюционных времен живущие в Стамбуле. Через торговую фирму «Анатолий Шеркет», учрежденную бывшим офицером «Дикой дивизии» Ахмедом Ханом Аварским в турецкой столице, шла материальная помощь повстанцам, засевшим в горных районах Дагестана и Чечни. Из Турции на Северный Кавказ направлялось золото, на которое в дальнейшем покупалось оружие и боеприпасы, шел подкуп представителей местных властей. По оперативным данным ПП ОГПУ по СКК выходило, что люди Гоцинского активно вели сбор политической и экономической информации о положении на Северном Кавказе. В дальнейшем собранные материалы через фирму «Анатолий Шеркет» продавались различным заинтересованным иностранным организациям, в том числе и «конторам», напрямую связанным с английской, французской и турецкой разведками[338].

В Чечне большевики попытались противопоставить такому влиятельному религиозному авторитету, как Гоцинский, «красного» шейха Али Митаева. Тот, являясь главой вирда (ветвь суфийского братства) Кунта-Хаджи, сумел сплотить вокруг себя часть националистически настроенных чеченцев и представителей духовенства, лелеял мечты о создании шариатского государства в Чечне[339]. Митаев располагал и внушительной вооруженной силой — «шариатскими полками» (всего до 6 тысяч «бойцов»).

Шейх был противоречивой фигурой. С одной стороны, он всячески выказывал стремление «работать в связке» с советской властью, а с другой стороны (по агентурным данным чекистов), вел активную негласную деятельность «по сколачиванию всех религиозных сект Чечни в нечто единое».

Вот как характеризовал Митаева секретарь оргбюро РКП(б) Чеченской области Азнарашвили: «Это яркая панисламистская фигура 96-й пробы… к этому прибавляются его враждебная энергия и тип деятеля, сделавшего его таким, имя отца. Это тип непоседы, который должен вечно что-то делать, чем-то распоряжаться, на кого-то влиять, где бы и в каком лагере ни был, какое бы положение ни занимал»[340].

В архивных документах можно встретить еще одну характеристику «красного» шейха, данную уже сторонним наблюдателем, не участвующим в конкретных чеченских делах. Этим человеком был командующий Северо-Кавказским ВО К.Е. Ворошилов: «Виделись и много говорили (во время поездки в Чечню в январе 1923-го вместе с Буденным и Микояном. — Прим. авт.) с Али Митаевым. Мужик дьявольски умный и хитрый… Хочет служить и быть полезным»[341].

Одной из главных причин нестабильности в регионе являлось то, что новая власть не имела в республике преданных, знающих Чечню и ей знакомых работников. Отсюда и попытки «связать свою судьбу» с муллами и шейхами. Видя, что Митаев в ряде районов Чечни является «фактической и реальной властью», большевики, желая использовать его авторитет и влияние, ввели того в состав Чеченского ревкома.

Это решение было поддержано руководством Юго-Восточного бюро ЦК РКП(б) А.И. Микояном. Таким образом делалась попытка испытать шейха на преданность новой власти. Отсюда и привязка его к работам, так или иначе связанным с нажимом на горцев, — сбор продовольственного налога, борьба с бандитизмом, наведение законности и порядка в горных аулах. Власти надеялись, что с помощью шейха удастся укрепить авторитет Чеченского ревкома и его председателя Т. Эльдарханова.

На тот период Чеченский ревком представлял собой ничтожное зрелище, там «…отсутствовала спаянность, каждый был сам по себе, и многие были настроены против председателя, насаждали в аппарате управления родственников, знакомых, своих сторонников»[342]. Это видно и из характеристики данной ревкому Ворошиловым: «Весь ревком весьма слабый. Особенно Эльдарханов. Сравнивая его со всей той братией, которую пришлось лицезреть, приходится серьезно задуматься над судьбой ревкома и дальнейшего Чечни. Эльдарханов бесхарактерен, безволен, глупый и чванливый старикашка. Другого взамен ему пока нет»[343]. По мнению командующего округом, чеченские коммунисты («велеречивые и многомудрые») сумели показать лишь свое убожество, оказавшись неспособными правильно подойти к решению многочисленных проблем, стоящих перед регионом. Словам Ворошилова соответствует и характеристика чеченских коммунистов, данная комиссией ЦК РКП(б): «Организация нездорова. Работа в массах не ведется. Слабость ревкома порождает всякие политические осложнения. Поведение т. Эльдарханова… побуждает болезненные явления в организации»[344].

Зимой 1923 года Али Митаев заключил с представителями ПП ГПУ по Юго-Востоку договор на охрану железной дороги Хасавюрт — Грозный и некоторых промышленных объектов, главным образом грозненских нефтепромыслов. Это вызвало у партийного руководства надежды на ликвидацию, или, в крайнем случае, значительное ослабление «чечбандитизма». «Красным» шейхом была создана специальная охранная сотня, состоящая из наиболее преданных ему мюридов. Железную дорогу, поделенную на участки, закрепили за определенными отрядами из этой «сотни». Это значительно сократило количество налетов на поезда и эшелоны, но окончательно принести успокоение в бушующую Чечню не смогло.

Время показало — из задуманного мало что удалось осуществить. Вместо активной поддержки большевиков Митаев стремился использовать полученную власть для укрепления собственного авторитета. Он сумел установить неплохие отношения с Эльдархановым, а другого и быть не могло, тот надеялся на помощь шейха в поддержке своего политического веса в Чечне. Они даже прилюдно обменялись подарками. Эльдарханов подарил Митаеву ценный «Маузер», а Митаев председателю ревкома — свою любимую лошадь. Фактически же председатель ревкома попал под влияние шейха, и, как признавали в Ростове-на-Дону, скорее Митаев тянет Эльдарханова к национализму и панисламизму, а не Эльдарханов Митаева к большевизму.

«Красный» шейх стал «зачищать площадку» во властных структурах для своих сторонников. Из аппарата ревкома, милиции стали убирать бывших красных партизан-гикаловцев, отстранили от должности председателя Шатоевского исполкома Джу Акаева, самого революционного из «туземных» начальников. Постепенно и без того слабый советский аппарат в ряде районов и округов Чечни переходил под полный контроль шейха[345]. Уже частыми стали случаи, когда всадники «шариатских полков» Митаева участвовали в налетах на идущие через Чечню эшелоны, на грозненские нефтепромыслы.

Фигура свободолюбивого шейха раздражала сторонников силового решения «чеченского вопроса», в том числе и полпреда Евдокимова. Он сильно сомневался в возможности «большевизировать» Митаева. Недовольны были создавшимся положением дел и в партийных и околопартийных кругах Чечни, откуда слышались заявления: «Те люди, которые в самые острые моменты борьбы стояли как бы в стороне, они очутились у власти, а мы, которые боролись за эту власть, оказались ни с чем, никто нас не знает, и знать не хочет»[346]. Имелись у Митаева враги и среди многочисленных чеченских тейпов (от арабского «тайф» — корпорация, сообщество — издревле существующие кланы, в которые помимо родственников входили и доказавшие свою преданность земляки). Они также выступали против начавшегося захвата Митаевым «властных полей» в Чечне.

Укрепление авторитета Митаева, вынашивавшего далекоидущие политические планы (возможно, и создание теократического государства в Чечне), а также внутри чеченские противоречия — все это привело к его неизбежному столкновению с советскими властями. В этой ситуации все меньше и меньше оставалось тех, кто поддерживал Митаева. Этим воспользовались сторонники силового решения чеченских проблем, которые и ранее выступали против «красного» шейха. В апреле 1924 года Али Митаев был арестован[347].

Существует две версии его ареста. Утверждается, что весной 1924 года северокавказским чекистам удалось путем хитроумной комбинации выманить из Стамбула в Батуми и арестовать младшего брата Митаева — Умара. Это подвигло Митаева к бегству в горы. Чекисты якобы распространили слух, что его брат получит свободу, лишь в том случае, если к властям с просьбой об освобождении обратится лично Али Митаев. И шейх пошел на это, явился в Чечено-Грозненский областной отдел ОГПУ, где и был арестован.

Более правдоподобно звучит иная версия ареста, рассказанная уже очевидцем тех событий, — Т. Эльдархановым. За несколько дней до ареста, Митаев обнаружил за собой чекистскую слежку и благоразумно покинул Грозный, укрывшись в горах. Из Ростова-на-Дону поступило распоряжение: «По причине ликвидации возможных кривотолков, во что бы то ни стало доставить беглеца в чеченскую столицу». Эльдарханов, заручившись обещаниями партийного и чекистского руководства края в том, что шейху ничего не угрожает, послал в горы своего брата с письмом. В нем председатель ревкома «честным словом гарантировал неприкосновенность [шейху] и требовал явки»[348].

Вскоре Али Митаев прибыл в Грозный. Тут же было собрано заседание ревкома, где все стали убеждать шейха, что по советским законам, без согласия ревкома он не может быть арестован. Кое-кто даже стал упрекать шейха «в трусости и незнании своих гражданских прав по должности». Все было разыграно как по нотам. Митаев уверился в собственной безопасности. Он даже согласился приехать в отдел ГПУ для заполнения какой-то анкеты. Здесь шейх был арестован и незамедлительно препровожден в Ростов-на-Дону. В ряде источников указывается, что организатором этой оперативной комбинации стал ближайший сподвижник Евдокимова, помощник начальника Восточного отдела ПП А.Г. Абулян[349]. Эльдарханов был до крайности возмущен подобным поведением сотрудников Евдокимова. По его словам, арест Митаева наделал много шума в Чечне. Влиятельные чеченцы стали говорить, что ревком не держит слова и не имеет никакой силы, а главными в области являются чекисты. Сам же Эльдарханов, по словам местного населения, оказался не кем иным, как предателем, так как выдал своего соплеменника «неверным». По словам Эльдарханова, теперь в глазах чеченцев он стал «кровником всего рода Митаевых»[350].

В свою же очередь, арест сделал шейха «настоящим мучеником за веру». Такие действия Евдокимова, по мнению председателя ревкома, вели к возникновению вооруженных выступлений во многих районах-Чечни. Вероятно, потому-то он и просил у ростовских властей одного: «В интересах порядка и управления скорее освободить и вернуть Митаева в Чечню», тем более что тот «…никакой опасности для республики не представляет, и всякие его попытки к авантюре оказались бы совершенно бессильными и бесплодными, ибо Чечня верна Советской власти»[351].

Но никто не собирался выполнять заклинаний Эльдарханова. Доставленному в Ростов-на-Дону Митаеву уже было предъявлено обвинение «в подготовке чеченского восстания». Позднее Е.Г. Евдокимов и С.Н. Миронов-Король (начальник Восточного отдела ПП) направили в Москву «краткую общую суммировку обвинений», приведших к аресту «красного» шейха. Так Митаев, будучи членом ревкома, «не только реально не помогал Советской власти, но сознательно и тонко подрывал ее начинания». В эти обвинения укладывались и его контакты с «врагами Советской власти», а через них и с турецкими агентами, а также «…широкая организация масс, с целью свержения… советских аппаратов, проведение кампании против выплаты продовольственного налога»[352]. Припомнили Митаеву и участившиеся налеты на поезда и эшелоны, за охрану которых были ответственны его мюриды. Тем более что, по агентурным данным, в этих налетах нередко участвовали не какие-то сторонние банды, а «всадники» из шариатских полков Митаева. Ко всему прочему чекистами были представлены агентурные данные о встречах «красного» шейха в Панкисском ущелье с руководством грузинских повстанческих отрядов. Грузины уговаривали Митаева выступить совместным фронтом против большевиков, а также «замириться» со своим заклятым врагом Гоцинским.

Все это, а равно и «историческое прошлое в деятельности Митаева», в совокупности привело к его аресту. Падение «красного» шейха, по мнению Евдокимова, выравняло «…политическую обстановку в Чечне и в сопредельных в ней… республиках», тем самым создав «благоприятную почву для нашего внедрения в горские массы».

Полпреду вторили и поступавшие в Ростов-на-Дону письма и заявления «простых чеченцев» (вероятно, эти послания были спровоцированы агентурой чекистов): «Если хотите знать настроения об аресте Али Митаева, то бедняки ничуть не жалеют, и препятствий со стороны их не встречается, так как Митаев считается кровопийцей, как российский помещик, которому нет места в Советской России».

Осенью 1924 года из Москвы в ПП ОГПУ по СКК поступили рекомендации, определившие дальнейшую судьбу Митаева: «…не расстреливать, но держать в тюрьме крепко». До января 1925 года шейха продолжали содержать в тюремной камере, а затем по приговору «тройки» ПП ОГПУ по СКК расстреляли. Тогда же Центр поднял вопрос и о Гоцинском. Северокавказским чекистам предлагалось «в двухмесячный срок изловить Гоцинского и доставить живым в Москву». Но выполнить это поручение чекисты смогли лишь в сентябре 1925 года.

Этому предшествовали следующие события. В феврале 1924 года Гоцинский через посредников вышел с предложением сдаться властям, отказавшись от звания имама и от всякой общественной деятельности, направленной против Советов. Им было выставлено лишь одно условие — политическая амнистия ему и его сторонникам, находящимся в тюрьмах ГПУ[353]. Микоян после консультаций с Москвой дал добро местным властям на ведение переговоров с мятежным имамом.

Но почетное «пленение» не состоялось. Назывались разные причины провала этой затеи. Краевое руководство утверждало, что имам сам передумал. Гоцинский же говорил «о вероломстве большевиков», которые желали одного — пленить и заточить его в тюрьму.

Создается впечатление, что этот план был заранее обречен на провал. Для многих во властных структурах края такой почетный «пленник» (некий «советский Шамиль»), продолжавший сохранять свое влияние на горцев Дагестана и Чечни, был бы в тягость. Свою роль сыграл и арест Митаева. Вероятно, имам понял, к чему могут привести «игры» с большевиками.

В ответ в мае 1924 года чекисты провели операцию по уничтожению главных баз Гоцинского в Дагестане. По приказу Евдокимова отряды 48-го дивизиона войск ОГПУ и Дагестанского отдела ОГПУ уничтожили т. н. «Дамынское гнездо» (ныне Казбековский район Республики Дагестан), где располагалась основная ставка мятежного имама[354]. Сам Гоцинский успел укрыться в горных районах Чечни. Тем временем в Андийском и Аварском округах шли массовые аресты его сторонников (в тюрьмах оказалось до тысячи человек), также чекисты изъяли из тайников значительное количество оружия и боеприпасов. Позднее имам повторно обратился с письмом к руководству Дагестана. Он выражал надежду на встречу с председателем СНК республики Д. Кормасовым и руководителями дагестанских чекистов (К.Г. Мамедбековым и Л.И. Коганом). Для переговоров предлагалось безопасное место — лес близ села Юрт-Аул (ныне это село Калининаул Казбековского района Дагестана)[355]. В ПП ОГПУ края, изучив возможные варианты развития событий, пришли к однозначному мнению: имам хочет захватить в плен прибывших переговорщиков, чтобы в дальнейшем обменять их на своих арестованных сторонников. Потому и решили — на встречу не ехать, тем самым окончательно решив последующую судьбу мятежного имама — арест и расстрел.

Летом 1925 года руководство ПП ОГПУ по СКК и командование Северокавказского ВО приступили к подготовке крупномасштабной операции по «очистке» Чечни от бандитских формирований и изъятию оружия и боеприпасов у местного населения.

Основными целями операции стали: а) поголовное разоружение всей Чечни, особенно ее горной части; б) разгром баз контрреволюции и бандитизма с изъятием основных фигур, как то: Гоцинского, Шамилева, Ансалтинского и других, изъятие бандитского и контрреволюционного элемента; в) закрепление в результате операции советского порядка в Чечне и межнационального мира на ее границах. Для решения столь масштабных задач были привлечены значительные силы: свыше 7 тысяч штыков и сабель, 240 пулеметов, 24 орудия, 2 авиаотряда и бронепоезд. Помимо воинских частей СКВО, в «зачистке» Чечни принимали участие несколько дивизионов войск ОГПУ, сводные отряды ряда военных училищ, чекистские спецотряды и спецгруппы. В целях дезинформации горского населения объявлялось, что войска прибыли в Чеченскую АО в связи с предстоящими маневрами Северокавказского ВО[356].

Из-за вероятности ухода части бандитов из Чечни в соседние республики и области, на время операции административная граница плотно перекрывалась воинскими частями и отрядами ОГПУ. Под жестким контролем оказалась граница с Дагестанской АССР, особенно ее горные районы. В селение Ботлих был выдвинут спецотряд ОГПУ, который закрыл все перевалы на границе с Горной Чечней. На границе с Грузией расположились отдельные загранотряды, состоящие из сотрудников Грузинской ЧК, хорошо знающих эти места. В Ростове-на-Дону опасались того, что со стороны Грузии в Чечню могут провезти оружие и боеприпасы, не исключалась и возможность прорыва местных банд. Перекрытой оказалась и северная граница Чечни, где войска и отряды ОГПУ закрыли выходы к казачьим станицам.

Перед самым началом операции сотрудники ОГПУ провели чистку аппарата Чеченского облисполкома и других властных структур автономной области. Чекистами были выявлены пособники главарей бандформирований и ярые противники Советской власти. Среди них оказались и крупные фигуры — члены Чеченского ЦИК Заурбек Шерипов и Абас Гайсумов, а также заведующий земельным отделом облисполкома Махмут Хамзатов. Председатель областного суда Данильбек Шерипов (брат З.Шерипова) брал взятки за ходатайства об освобождении арестованных бандитов (именно он просил об освобождении Али Митаева), член президиума облисполкома Гайсумов активно агитировал местное население против сдачи оружия, Хамзатов информировал бандитов о передвижении войск. Все они были арестованы как «пособники организации антисоветских сил на местах»[357]. Позднее (в сентябре 1925 года) лишился своего поста и председатель Чеченского облисполкома Т.Э. Эльдарханов. Его сняли с должности с формулировкой — «всецело попал под влияние своих родственников и несоветского элемента, «Йыл ими обезличен, не сумел провести правильной и гибкой линии в работе, оторвался от партии и партийного влияния на советскую работу»[358].

Операцию, начавшуюся 23 августа 1925 года, возглавили командующий СКВО И.Е. Уборевич и Е.Г. Евдокимов. Процесс зачистки автономной области проходил следующим образом: намеченный к разоружению аул окружали войска и отряды ОГПУ с таким расчетом, чтобы жители были лишены возможности сноситься с прилегающими районами. Затем в аул выезжали представители Чеченского ЦИКа, ПП ОГПУ и военного командования и оглашали на аульном сходе распоряжение о сдаче всего имеющегося у горцев оружия. Для сдачи оружия устанавливался срок не более двух часов. Жители предупреждались об ответственности за невыполнение выдвинутых требований. Если горцы отказывались сдавать оружие, то отряд по истечении установленного времени открывал артиллерийский и пулеметный огонь. Артиллерия стреляла в течение 10 минут на так называемые «…высокие разрывы и полупоражения». После этого в аул вновь приезжала комиссия и повторно отдавала приказ о начале сдачи оружия, но уже в более короткий срок. Если и после этого горцы отказывались сдавать оружие, то в селение входили воинские части и отряды ОГПУ, и начинался «…поголовный обыск и изъятие бандитских элементов». В случае же выполнения требований властей, военные и чекисты обыск не проводили, а ограничивались лишь изъятием «порочного и бандитского элемента»[359].

В ряде аулов Горной Чечни население оказало вооруженное сопротивление. В ответ пришлось применить артиллерийский огонь (аулы Кереты, Мереджой-Берем, Бечик, Дай и другие) и бомбометание с аэропланов (аулы и селения Зумсой, Дай, Тагир-Хой, Акки, Боуги, Ошни, Химой, Нижелой, Рагехой, Урус-Мартан, Ножай-Юрт и другие). Наиболее ожесточенное сопротивление оказали жители аула Зумсой (родина одного из главных вожаков бандитского движения в Чечне Атаби Шамилева). Здесь горцы, чтобы приобрести оружие и боеприпасы для обороны аула, продали весь свой скот. Зумсой пришлось брать с боем. Атаби Шамилеву удалось скрыться. Его захватили лишь в сентябре 1925 года при помощи бойцов «Первого Революционного боевого отряда Чеченской области» под командованием Джу Акаева. Всего в ходе операции воздушной бомбардировке подвергались 16 аулов, ружейно-пулеметному и артиллерийскому обстрелу —101 из 242 аулов. Во время обстрелов погибло 6 и ранено 30 человек, убито 12 бандитов, разрушено 119 домов[360].

Итоги операции впечатляют: было обезврежено более 300 бандитов, у населения «выкачано» около 25 тысяч винтовок, более 4 тысяч револьверов, один пулемет и свыше 80 тысяч патронов. Чекистами было поймано 13 видных бандитских главарей, в том числе Чапа Аджоколаев, Абдул Меджи Эстемиров, шейхи Эмин Ансалтинский и Бела Хаджи, бывший наиб Гоцинского Мажид Гебертоев[361].

5 сентября 1925 года (когда до конца операции оставалось еще семь дней) Евдокимову поступило сообщение о захвате Наджмудина Гоцинского. Тот был пленен при следующих обстоятельствах: чекисты располагали оперативной информацией о том, что имам скрывается на Алмакских хуторах (аулы на границе Дагестана и Чечни). Гоцинский с отрядом своих мюридов несколько раз выезжал в ближайшие чеченские аулы Дай, Дзумсой, Шаро-Аргун и Нежелой[362].

С началом боевых действий он и его сторонники перебрались в более недоступное место — хутор Хамзы, расположенный близ аула Дзумсой Итум-Калинского района Чеченской АО. Туда и выдвинулся оперативно-чекистский отряд (120 человек) под командованием начальника Чечено-Грозненского облотдела ОГПУ С.Н. Миронова-Короля. Впереди отряда двигалась разведка. Разведчики должны были установить наиболее удобные подходы к аулу Дзумсой и хутору Хамзы, определить численный состав и вооружение мюридского отряда Гоцинского. Чекисты П. Кравцов и М. Ушаев, переодевшись в форму чеченских милиционеров и, взяв в качестве «понятого» почтенного старика Алхана из селения Шатой, двинулись в сторону аула. Их «легенда» была такова — в селении Итум-Кале был ограблен кооперативный магазин, и следы грабителей ведут в сторону Дзумсоя, они хотят найти преступников, а опознать их поможет почтенный старец[363].

Выявив возможные пути подхода к аулу, разведчики донесли, что Гоцинский тяжело болен, практически не встает с постели, не может ходить и ездить на лошади. Вначале телохранители перевозили его в специально сделанной волокуше, но та развалилась под тяжестью имама. Теперь «лидера горской контрреволюции» возят в сапетке (большой корзине) из-под кукурузы[364]. Охраняет Гоцинского небольшой хорошо вооруженный отряд мюридов.

После серии кратковременных боевых стычек отряд Миронова-Короля вошел в Дзумсой. Но Гоцинского там уже не было, не оказалось его и среди убитых и плененных мюридов. Выяснилось, что пока чекисты пробивались к аулу, охрана на веревках перетащила имама через горный хребет и спрятала его в ауле Хакмодой. Спустя некоторое время отряд ОГПУ добрался и до этого аула, но и тут Гоцинского чекисты не нашли[365].

Удалось установить, что местные жители спрятали имама в одной из пещер близ аула, а вход в нее завалили камнями. Миронов потребовал от горцев выдачи Гоцинского. Сорок человек из числа почтенных стариков аула были взяты в заложники. Но требование о сдаче имама в назначенный срок не было выполнено, поэтому пришлось прибегнуть к усиленным репрессиям. За два дня на Дзумсой, Газбичи, Ганзи, Хакмодой и другие аулы этого района самолеты сбросили более 22 пудов бомб. Лишь после усиленных бомбардировок Гоцинский был выдан.

Вместе с ним сдались шейх Джават-хан и личные телохранители имама братья Мусаевы[366]. Так начальник Чечено-Грозненского облотдела ОГПУ Миронов-Король у аула Хакмодой «…у ледникового перевала горной Чечни взял вождя горской контрреволюции Наджмудина Гоцинского», за что и был впоследствии награжден вторым орденом Красного Знамени»[367].

Ранее Сергей Наумович (Мирон Наумович) Миронов-Король отличился в июне 1921 года, когда на Ростов-на-Дону наступали части восставших казаков так называемой Армии спасения России. Город перед ними оставался совершенно беззащитным, располагая ничтожным военным гарнизоном. «Я, работая начальником Активной части Особого отдела Северо-Кавказского фронта, — писал Миронов в автобиографии, — предложил пойти на комбинацию с тем, чтобы оттянуть наступление белогвардейских частей к городу. Главнокомандующий белогвардейскими войсками князь Ухтомский оказался в наших руках. В 35 км от города находились белогвардейские части полковника Назарова. Мной был получен мандат от князя Ухтомского о том, что я назначаюсь командующим белогвардейскими войсками вместо полковника Назарова. Руководящие органы разрешили мне пойти на комбинацию. Я взял с собой 150 человек. Оделись мы в белогвардейскую форму, пришли в штаб полковника Назарова. Последний не хотел сдавать командования. Ночью мы его со штабом арестовали, отправили в Ростов. Я издал приказ о том, что принимаю командование вместо полковника Назарова. Подписался как есаул Миронов. Через пять дней наша комбинация была расшифрована. После этого мы прекратили маскировку и объявили себя экспедиционным отрядом Особого отдела Северо-Кавказского фронта… Наступление белогвардейских частей на Ростов было задержано. 14-я кавалерийская дивизия Красной Армии уже подходила к Ростову. За это дело я получил орден Красного Знамени»[368].

Дальнейшая судьба вождя северокавказской контрреволюции такова: после ареста он был отвезен в Ростов-на-Дону, где 15 октября 1925 года по решению «тройки» ПП ОГПУ по СКК был расстрелян. Также были расстреляны 16-летний сын, две дочери и другие родственники Гоцинского[369].

В постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) о разоружении Чечни говорилось о дальнейших этапах чекистско-войсковой операции — разоружении Ингушетии и Дагестана. Заместитель наркома по военным и морским делам И.С. Уншлихт, сообщая в ЦК партии о результатах чеченской операции, писал: «ОГПУ считает, что без разоружения прилегающих к Чечне районов Ингушетии и Дагестана Чечня может быть снова наводнена оружием и там может вновь развиться бандитизм[370]. После Чечни войска и чекистские отряды были переброшены в Ингушетию, Северную Осетию, Кабардино-Балкарию и Карачаево-Черкесию. 18 сентября 1925 года чекисты начали «выкачку оружия» в Ингушетии и Северной Осетии. В итоге у местного населения было изъято 19 559 винтовок, 3229 револьверов, арестован 51 активный участник бандитских формирований. Затем наступил черед Кабарды, Балкарии, Карачая и Черкесии. Здесь чекистско-войсковая операция продолжалась с 18 по 30 октября 1925 года. Количество изъятого оружия составило: 12 631 винтовка и 2942 револьвера[371]. В крайне сложных условиях проходил процесс разоружения в Дагестанской АССР. Здесь совершить такой же «кавалерийский наскок», который был проведен осенью 1925 года в других регионах, чекистам и военным не удалось. Против выступила значительная часть местных партийных и советских работников. 26 января 1926 года Дагестанский обком партии принял решение: «Считать нецелесообразным и не нужным в данное время обезоруживать горцев». Из Махачкалы в адрес ПП ОГПУ по СКК, РВС СССР и Северо-Кавказского ВО ушла обстоятельная записка за подписью руководителей республики, где утверждалось: «Военно-чекистский метод крайне отрицателен, и единственно целесообразным методом может стать метод политико-административного воздействия». Предлагалось основной упор делать на убеждении, по сути, отказавшись от применения силовых методов воздействия[372].

Евдокимов выступил против таких предложений. Его поддержал и командующий Северо-Кавказским ВО И.П. Уборевич. Северокавказские «силовики» предлагали: операцию по разоружению Дагестана провести в кратчайшие сроки и «упор делать на преобладании военных и чекистских мер». Евдокимова поддержали руководители ОГПУ (Менжинский и Ягода). Заместитель председателя ОГПУ Г.Г. Ягода писал в Ростов-на-Дону: «Разоружение Дагестана принципиально решено… Вопрос идет о методах разоружения, большинство склоняется за военно-чекистский метод, т. е. за наш план»[373]. Хотя устремления северокавказских чекистов и поддержали, но на согласование вопросов ушло более полгода.

Организацией разоружения республики занялась специальная комиссия: А.С. Бубнов (начальник ПУРа РККА), И.Е. Уборевич, Д.А. Коркмасов (председатель СНК Дагестанской АССР), Н. Самурский (секретарь Дагестанского обкома ВКП(б) и Е.Г. Евдокимов. У населения изымалось все нарезное оружие, начало операции назначили на 1 сентября 1926 года. Евдокимов, помимо комиссии по разоружению, вошел в состав «тройки» по внесудебной расправе с бандитскими элементами, где вместе с ним заседали заместитель полпреда А.И. Кауль и начальник Дагестанского отдела ОГПУ К.Г. Мамедбеков[374].

Дагестанские власти поначалу согласились с предложенными условиями разоружения, но затем решили внести существенные изменения. Согласно закрытому постановлению Дагестанского обкома партии оружие разрешалось оставить коммунистам, комсомольцам, бывшим красным партизанам, членам профкомов и части совслужащих.

К сентябрю 1926 года Дагестан был блокирован дивизиями РККА и отрядами ОГПУ, и началась операция по разоружению. Процесс изъятия продвигался крайне тяжело, местные жители оказывали упорное сопротивление. Многие горцы на требование властей сдать оружие отвечали: «Вам нужно оружие, мы отдадим его, но вместо оружия пришлите кирки, лопаты для проведения дорог, оросительных каналов, дайте нам работу. Вы отбираете оружие, но теперь сами должны будете охранять нас от воров, конокрадов и бандитов»[375].

Руководители операции (Евдокимов и Уборевич) просили у Центра «…еще раз произвести решительный нажим на Дагобком, вплоть до изъятия отдельных руководителей Дагреспублики»[376].

2 октября 1926 года в ПП ОГПУ по СКК подвели итоги зачистки Дагестана. За сентябрь 1926 года в республике было добровольно сдано и изъято 38 201 винтовка, 19 589 револьверов, 12 пулеметов, 561 граната, арестовано 1867 человек. За этот период чекисты ликвидировали ряд крупных банд в Самурском, Кюринском и Гунибском округах. Внесудебная «тройка» ПП ОГПУ по СКК рассмотрела несколько десятков уголовных дел. Было осуждено 139 «активных бандитских элементов» и пособников, из них 7 человек расстреляны[377].

Успехи Евдокимова на Северном Кавказе были отмечены руководством страны. В декабре 1927 года «за активную борьбу с контрреволюцией, ликвидацию Улагаевской группы и других банд на СКК, руководство разоружением в национальных областях края, Чечни, Ингушетии, Дагестана и за изъятие имама Гоцинского и проч.» он был награжден третьим орденом Красного Знамени.

Подведя итоги масштабных военно-чекистских операций по разоружению региона, следует отметить их двоякий результат. Евдокимову и его команде удалось добиться значительного умиротворения в большинстве районов Северного Кавказа, разгромить и рассеять все наиболее крупные бандитские отряды и шайки, оперирующие в Чечне, Дагестане, Ингушетии, Карачаево-Черкесии, Кабарде и Балкарии, ликвидировать или захватить большинство руководителей повстанческо-бандитского движения, изъять основную массу оружия, находящегося на руках у местного населения. Но окончательно «выкачать» оружие все-таки не удалось. В 1929–1930-х гг. чекистам и военным пришлось проводить повторные операции по изъятию оружия в Ингушетии, Северной Осетии и других районах Северного Кавказа. Жесткие (если не сказать жестокие) меры подавления и принуждения лишь озлобили значительную часть горского населения, что создало устойчивую «людскую базу» для антисоветских вооруженных выступлений на Северном Кавказе в будущем, особенно в период проведения массовой коллективизации.

На середину 20-х годов пришлось окончательное становление северокавказской «команды» Евдокимова. Полпред умел проявлять гибкость и, высоко ценя опыт и заслуги своих прежних сослуживцев, делал все, чтобы привлекать к себе новых сотрудников, если они проявляли необходимые деловые качества. Здесь на Северном Кавказе в «орбиту влияния» Евдокимова вошли и два ветерана местных органов госбезопасности — Петр Гаврилович Рудь и Яков Абрамович Дейч. П.Г. Рудь сначала был начальником Особого отдела ПП ОГПУ по СКК, а затем стал заместителем Евдокимова. Я.А. Дейч до перевода на работу в аппарат ПП ОГПУ в Ростове-на-Дону долгое время руководил самым «горячим» участком работы в крае — Чечено-Грозненским облотделом ОГПУ.

Успешно вписался в команду Евдокимова и начальник Дагестанского отдела ОГПУ К.Г. Мамедбеков. Молодой чекист (он встал во главе Дагестанской ЧК в мае 1921 года, когда ему было всего 22 года) происходил из влиятельной семьи: его отец — азербайджанский (хотя и разорившийся) бек, мать — дочь дербентского сеида (титул мусульманина, претендующего на происхождение от потомков пророка Магомета). Евдокимов в аттестации на Мамедбекова, характеризуя молодого чекиста, отмечал: «Быстро ориентируется в политической обстановке, марксистски подходит к конкретным вопросам, выдвигаемым жизнью. Имеет хорошее знание условий и быта Дагестана… Все сложные операции, проведенные Даготделом ОГПУ, которые требовали знание обстановки и осторожности подхода, прошли под непосредственным руководством т. Мамедбекова и дали положительные результаты… руководитель вполне преданный… без признаков национализма, добросовестно относящийся к своим обязанностям… Оставление и в дальнейшем в должности…весьма желательно»[378].

В ряде архивных документов утверждалось, что Евдокимов якобы не особо доверял Мамедбекову, а потому и приставил к нему в качестве «комиссара» «русского» чекиста М.Г. Раева. В действительности же это не так. Мамедбеков нуждался в опытном и надежном заместителе. Ведь руководство республики привлекло Мамедбекова к работе в Совете народных комиссаров ДАССР, где он возглавлял (по совместительству с работой в ОГПУ) наркоматы финансов и внутренних дел, Госплан, став одновременно с 1928 года и первым заместителем председателя СНК. Лишь в 1931 году Мамедбеков окончательно оставил чекистскую работу, начав работать председателем Совнаркома Дагестанской АССР[379].

Среди других «кадровых приобретений» Евдокимова в эти годы можно назвать его заместителя А.И. Кауля, начальника Дорожно-транспортного отдела (ДТО) ОГПУ Северо-Кавказской железной дороги Л.А. Мамендоса.

Особое место в команде Евдокимова заняли те, кто, как и он, прошли через боевые дружины эсеров, анархистов и большевиков, побывали на царской каторге и в ссылке. Возможно, Ефим Георгиевич понимал, что эти «профессиональные революционеры, странствующие апостолы социализма, рыцари, карающие насильников» по сути своей являются «скелетообразующими кадрами» для советских органов государственной безопасности. И действительно многие из бывших боевиков прекрасно подходили для работы в ВЧК-ОГПУ. Ведь для каждого из них «тюрьма стала университетом, допросы — экзаменом на аттестат зрелости, конспирация — бытом, состязание в ловкости и неуловимости с полицией — спортом, побеги из тюрьмы — эпизодами, а паспортная, динамитная, шифровальная техника — профподготовкой»[380].

Одним из таких людей был и небезызвестный Лазарь Иосифович Коган (Каганов). Будущий руководитель ГУЛАГа и «Беломорстроя» происходил из семьи купца первой гильдии, торговца мехами в Красноярске. В 1905 году он примкнул к Красноярской организации РСДРП, где выполнял технические поручения. В декабре 1905 года Коган был арестован и полгода просидел в тюрьме для малолетних преступников. После побега из тюрьмы «Ласка» (партийная кличка Когана) все лето 1906 года скрывался от полиции, поначалу в Томске, а затем в Елизаветграде.

По настоянию родителей он выехал за границу, где поступил в Берлинскую техническую школу. Но в студенческой аудитории 18-летний юноша не засиделся. Лишь получив известие о смерти отца (мать умерла еще в 1906 году), он возвращается в Россию. В мае 1907 года Коган примыкает к боевой группе анархистов-коммунистов, действующей в Елизаветграде, и участвует в серии «эксов».

В декабре 1907 года Когана арестовывает полиция, и 3 сентября 1908 года по решению Киевского военного окружного суда он «за принадлежность к Полтавской группе анархистов-коммунистов и нападение на магазины» приговорен к смертной казни. Вскоре смертную казнь ему заменили бессрочной каторгой (приняв во внимание несовершеннолетие подсудимого). До февраля 1917 года Лазарь просидел в Херсонском каторжном централе, откуда и был освобожден революционно настроенными горожанами[381].

В Гражданскую войну Коган был на Украине, работал начальником милиции в гг. Алешки и Херсоне, входил в анархистскую группу «Набат», сотрудничал с атаманом Григорьевым. В 1918 году он вступил в партию большевиков (принят без прохождения кандидатского стажа), служил военкомом батальона и начальником армейской партийной школы. С июля 1920 года Коган на работе в органах ВЧК-ОГПУ. В 1925 году, будучи заместителем начальника Дагестанского отдела ОГПУ, он вместе с С.Н.Мироновым-Королем участвовал в захвате имама Гоцинского[382].

Л.И. Коган был хорошо знаком с еще одним северокавказским чекистом A.M. Минаевым-Цикановским. Александр Матвеевич (настоящее имя и отчество — Оруль Мошкович) имел такую же боевую биографию, как Евдокимов и Коган. В 1904 году он вступил в Одесскую организацию партии эсеров, вел пропагандистскую работу, участвовал в деятельности террористической группы. В 1906 году «Матвея» (подпольная кличка Минаева-Цикановского) арестовывают и высылают за пределы Одесского градоначальства.

Вскоре Минаев-Цикановский официально выходит из партии эсеров, но продолжает состоять в боевой группе Одесской организации ПСР. В начале 1907 года «боевка» одесских эсеров была разгромлена полицией. Среди арестованных оказался и 19-летний Минаев-Цикановский. 14 сентября 1908 года его судьбу решил Одесский военный окружной суд: «за подстрекательство к нападению на магазин Кауфмана и участие в боевой группе ПСР» он был приговорен к десяти годам каторжных работ. Начало срока отбывал в Одесской тюрьме, затем его перевели в Херсонскую каторжную тюрьму, где он и познакомился с Л.И. Коганом. Они вместе портняжничали в местной мастерской. В 1913 году Минаева-Цикановского переводят в Бутырскую тюрьму, а в 1916 году высылают на поселении в Иркутскую губернию[383].

Но самым известным боевиком, работавшим в 20-е годы в ПП ОГПУ по СКК, был начальник Секретно-оперативной части и помощник начальника Дагестанского отдела ОГПУ Андрей Семенович Ермолаев. Первый раз он оказался в поле зрения царской полиции в апреле 1908 года. При обыске дома семьи Ермолаевых полицейские нашли более ста экземпляров антиправительственных изданий (газеты «Уфимский рабочий» и «Солдат и рабочий», брошюры «Песни борьбы»), но задержать удалось лишь старшую сестру Татьяну, братья Андрей и Александр сумели скрыться. Находясь на нелегальном положении, Андрей примкнул к одной из групп Уфимской боевой дружины РСДРП. Из-за небольшого роста за молодым дружинником закрепились клинки «Сидор» (т. е. небольшой мешок) и «Шпингалет». Уже в начале своей «боевой» деятельности «Шпингалет» сумел «отличиться». Он вместе с неким «Василием Ивановичем» (подпольная кличка) организовал и осуществил убийство надзирателя Уфимской тюрьмы Уварова. Тот снискал среди местных революционеров «славу палача и истязателя»[384].

По решению V съезда РСДРП(б) все боевые группы и дружины (так как они «проявляют склонность к террористической тактике в революционной борьбе, способствуют распространению партизанских действий и экспроприаций») подлежали роспуску. Против этого решения выступили некоторые руководители боевых организаций Урала — К.А. Мячин (кличка «Николай») и И.С. Кадомцев (кличка «Фивейский»), По их инициативе была организована Уральская боевая организация РСДРП(б), в которую вошло более 20 уральских боевиков, в том числе и А.С.Ермолаев.

Первым делом этой «боевки» стал налет на почтовое отделение на станции Миасс. На «дело» пошли 15 боевиков, среди них были и будущие чекисты — К.А. Мячин, П.И. Зенцов (кличка «Захар»), Д.М. Чудинов (кличка «Касьян»), Между участниками были строго поделены обязанности при налете. Так, Ермолаев и еще несколько боевиков нападали на комнату, где находились охранники, другие боевики — на почтовую контору и паровозную команду, кто-то брался взламывать шкафы с деньгами. Нападавшие были прекрасно вооружены, в их распоряжении имелось 17 браунингов и 10 маузеров. Перед налетом все его участники загримировались и переоделись в специально пошитую униформу — черные тужурки с металлическими застежками и фуражки-бескозырки.

В ночь с 25 на 26 августа 1909 года в зал станции Миасс с криками «Руки вверх» ворвалась группа вооруженных людей. Стражники, охранявшие почтовую кассу, стали отстреливаться, но вскоре были блокированы в караульном помещении. Боевики пириксилиновой шашкой взорвали железную дверь почты, забрали все хранящиеся там ценности и спешно бросились к стоявшему под парами паровозу. В перестрелке погибло четыре человека: три стражника и станционный смотритель. Еще 11 железнодорожных жандармов и стражников было ранено.

Из боевиков пострадал лишь один Зенцов, его легко ранило при взрыве двери. Налетчикам достался приличный куш — 75,5 тысячи рублей (70 тысяч рублей на почте и 5,5 тысячи рублей из кассы станции) и 1,5 пуда золота. Все захваченное в Миассе вскоре оказалось за границей. Деньги и золото пошли на организацию партийной школы в Болонье. Несколько участников «Миасского экса» в дальнейшем сумели получить «революционное образование» в стенах именно этого учебного заведения[385]. Но таких оказалось немного. Большинство боевиков были арестованы полицией. На налетчиков вышли благодаря внимательности и находчивости полицейского урядника при Симском заводе (Уфимская губерния). Он получил от местных жителей сведения, что крестьяне недавно подвозили двух молодых парней, по виду городских жителей. Урядник организовал погоню и нагнал неизвестных на речной пристани, но арестовывать не стал, а организовал наружное наблюдение.

Позднее удалось установить, что именно эти люди и участвовали в вооруженном нападении на почту в Миассе. Налетчиков арестовали, у одного из них обнаружили список на выдачу оружия и список тех боевиков, кто перед нападением укрывался в горном лагере. Так у полицейских оказались полные данные практически на всех участников «Миасского экса». Под давлением улик один из арестованных Иван Терентьев (кличка Ванька Длинный) стал давать показания о своей «революционной» деятельности. Он рассказал полицейским все, в том числе указал и возможное место сбора в Самаре участников нападения. На этой явочной квартире полицейские задержали шестерых боевиков (в том числе и Ермолаева). Лишь руководителю «экса» Мячину удалось сбежать: нарвавшись на полицейскую засаду, он открыл стрельбу из револьвера и сумел уйти от погони[386].

20 сентября 1910 года в Челябинске состоялся суд над участниками кровавых событий в Миассе. В итоге: семерых подсудимых (в том числе и Ермолаева) приговорили к смертной казни через повешение, еще пятерых осудили на 15 лет каторжных работ, остальных подсудимых (а это семь человек) оправдали. 16 октября 1910 года все приговоренные к повешению были помилованы, смертную казнь им заменили вечной каторгой[387]. Свой срок Ермолаев отбывал в Александровской каторжной тюрьме, а после освобождения в феврале 1917 года уехал на родину в Уфу. Здесь он и начал свою карьеру в органах госбезопасности. К апрелю 1925 года Ермолаев возглавлял Всебашкирский отдел ОГПУ. В декабре 1926 года его откомандировали в Москву, откуда направили на работу в Дагестан.

На Северном Кавказе Ермолаев проработал чуть более года. Причины его отъезда неясны: может, не сработался с «северокавказцами», а может, подвело здоровье. Возможно, дагестанский климат плохо повлиял на него, обострились болезни, заработанные чекистом на каторге. В мае 1928 года Ермолаев покинул Махачкалу и перебрался в Орел, где возглавил работу местного окружного отдела ОГПУ.

Еще одним чекистом из команды Евдокимова прошедшим анархистские «боевки» и тюремные университеты царского режима оказался начальник Кубанского окружного отдела ОГПУ Н.Ф. Еремин. В 1908 году за участие в боевой группе анархистов-коммунистов 17-летний Еремин был арестован полицией и два года просидел в тюрьме. В 1910 году его судьбу решил Кавказский военный окружной суд. Приговор — каторжные работы с заменой (по малолетству) на пять с половиной лет тюремного заключения и «…с лишением всех прав состояния и без учета предварительного заключения до суда». Освободился Еремин лишь в 1915 году. С 1919 года он на чекистской работе, в 1924 году возглавил работу Кубанского окротдела ОГПУ. Уже через четыре года Евдокимов назначает его своим заместителем и начальником Секретно-оперативного управления ПП ОГПУ. В 1929 году Еремин вместе с другими членами команды «северокавказцев» убывает в Москву.

Исследователи, кто в той или иной мере касался вопроса формирования «северокавказской» группы чекистов, отмечали одну особенность. Процесс создания команды Евдокимова происходил вопреки существующим партийным принципам, когда во главу ставили правильное социальное происхождение и членство в партии. Здесь же учитывались в основном профессиональные качества и личная верность «батьке-атаману». И именно в такой последовательности: первое — профессионализм, второе — личная преданность. Все остальное учитывалось в последнюю очередь, а по сути, не учитывалось вовсе. Кстати, аналогичные принципы формирования «команды» использовал и Лаврентий Берия. Возможно, именно это и позволило ему, как и «евдокимовцам», взобраться на чекистский олимп.

Самый ответственный участок работы в полпредстве Евдокимов поручил одному из самых верных соратников — Ф.Т. Фомину. Последний так напишет в своих «Записках старого чекиста» о тех дополнительных функциях, которые доверил ему полпред ОГПУ: «В 1924–1925 годах я работал начальником Терского окружного отдела ОГПУ. По согласованию с Ф.Э. Дзержинским Северо-Кавказский крайком партии возложил на меня охрану членов ЦК партии и правительства, приезжавших на Кавказские Минеральные Воды».

В пределах Терского округа располагался государственный курорт — Кавказские Минеральные Воды, подчиненный непосредственно Главному курортному управлению Наркомата здравоохранения СССР. В него входили лечебные группы Пятигорска, Ессентуков, Кисловодска, Железногорска и Кумагорска[388]. Среди высокопоставленных отдыхающих, которых довелось «опекать» Фомину, были Ф.Э. Дзержинский, В.Р. Менжинский, Н.К. Крупская, Л.Д. Троцкий, Л.Б. Каменев, В.В. Куйбышев, Г.Е. Зиновьев, А.И.Микоян и другие. Из тех, кто помогал в организации отдыха тогдашней партийно-советской элиты, Фомин упоминает директора Кавказских Минеральных Вод С.А. Мамушина. Это тот самый начальник Санитарного отдела УНКВД Ленинградской области Мамушин, который вместе с Фоминым служил в Ленинграде и 1 декабря 1934 года пытался оказать медицинскую помощь убитому С.М. Кирову.

Крым еще не стал местом правительственных дач, тогдашнему руководству было как-то не с руки ехать на отдых в царские и великокняжеские дворцы. В 20-е годы руководство страны стремилось проводить свой отдых на Северном Кавказе. Еще одним местом в крае, где любила бывать партийно-советская элита, стала так называемая Кавказская Ривьера — Сочи, Мацеста и Геленджик. Сочи с его пальмами и другой субтропической растительностью (прекрасный летний, осенний и зимний курорт) особо полюбился Сталину. На Мацестинских серных источниках и в селении Хоста (Черноморский округ) часто отдыхали высокопоставленные сотрудники ОГПУ. Таким образом, Евдокимов и его чекисты стали как бы монополистами по внеслужебному общению и обслуживанию сильных мира сего. Ведь две главные курортные зоны страны — Черноморское побережье Кавказа и Кавказские Минеральные Воды входили в зону ответственности полпреда ОГПУ СКК.

Так что напрасно беглый чекист А. Орлов (Л. Фельдбин) говорит о том, что «…несколько лет подряд Сталин брал с собой Евдокимова в отпуск». Сталин сам приезжал к Евдокимову на Северный Кавказ для отдыха в Сочи. И нет ничего странного в том, что они там встречались.

В своих мемуарах Фомин не упомянул своего помощника по «оздоровлению» сановных курортников — заместителя начальника Терского окротдела ОГПУ И.Я. Дагина. Израиль Яковлевич Дагин сменил Фомина в качестве гостеприимного хозяина курортной зоны и пять лет с 1926 по 1931 год охранял покой советского руководства. Он работал вместе с Евдокимовым еще с Украины, и между ними сложились очень тесные отношения. Как отмечал А.И. Кауль, Дагин был неразлучен с Евдокимовым, для него полпред являлся самым непререкаемым авторитетом и близким другом[389]. Ефим Георгиевич же видел в Дагине любимого и ближайшего ученика, всегда выдвигал и продвигал его по карьерной лестнице. В 1937–1938 гг. Дагин возглавлял в Москве охрану партийно-советского руководства страны.

После окончания операций по разоружению Чечни и Дагестана в крае наступило некоторое успокоение. Пользуясь этой передышкой, Евдокимов, который по должности уже входил в номенклатуру ЦК ВКП(б), решает дополнить свое политическое положение соответствующим образованием — поступает на курсы Социалистической академии в Москве. Вероятно, на этом настояло партийное руководство края, выпустив постановление «О теоретической подготовке партактива», в котором многим партийцам рекомендовалось заменить «верхоглядство, дилетантство… деловым серьезным изучением теории Маркса-Ленина»[390]. Одновременно с ним в 1926 году потянулись на учебу в Москву и его ближайшие сотрудники: М.П. Фриновский и Ф.Т. Фомин стали слушателями курсов Военной академии Генштаба РККА, секретарь ПП ОГПУ П.С. Долгопятов и командир-военком 5-го Донского полка войск ОГПУ В.В. Осокин были зачислены в Высшую пограничную школу ОГПУ СССР.

Лично для Евдокимова его учеба в столице закончилась неожиданно и самым неприятным образом, о чем свидетельствует Ф.Т. Фомин в своих воспоминаниях: «Когда Вячеслав Рудольфович уже был председателем ОГПУ, сменив на этом посту Ф.Э. Дзержинского, из Ростова прибыли телеграмма с сообщением, что группа кубанских казаков в парадном обмундировании с трехцветным царским флагом и трубачами выехала встречать своего бывшего наказного атамана генерала Улагая, который должен был поднять восстание на Кубани. В телеграмме сообщалось, что казаки были оцеплены дивизионом войск ОГПУ и арестованы. Ознакомившись с содержанием телеграммы, Вячеслав Рудольфович немедленно вызвал к себе начальника ОГПУ Северо-Кавказского края, находившегося в то время на учебе в Москве. Он при мне дал ему прочесть телеграмму и приказал немедленно выехать на Кубань. «Я не верю в это дело, — сказал Вячеслав Рудольфович, немало обескуражив этим начальника ОГПУ края. — Прошу вас разобраться всесторонне и объективно. Скорее всего, казаков придется освободить, а виновных наказать». Как предполагал Вячеслав Рудольфович, так и оказалось на самом деле»[391].

Обескураженный Евдокимов вернулся в Ростов-на-Дону и быстро нашел виновного в данной «липе», им оказался начальник Секретного отдела (СО) ПП ОГПУ по СКК П.В. Володзько, если бы дело не приобрело такой огласки, его можно было бы замять, но Москва настойчиво требовала наказания виновных… В ноябре 1926 года Володзько был с позором отстранен от должности и с понижением направлен в Смоленский губотдел ОГПУ. Четыре года, пока дело не забылось, он числился в «проштрафившихся» и лишь в конце 1930 года получил более-менее ответственную должность в ПП ОГПУ по Казахстану, «под крылом» у С.Н. Миронова-Короля[392]. Такого рода инциденты к концу 20-х годов сильно испортили отношения между Евдокимовым, с одной стороны, и Менжинским и Ягодой, с другой.

1928 год стал переломным для советского государства, начался масштабный отход от принципов новой экономической политики, был взят курс на форсированное строительство социализма в стране. На это же время приходится и временный спад производства, совпавший с продовольственным, финансовым и товарным кризисом. Виновных в возникших проблемах стали искать не среди партийно-советского и хозяйственного руководства страны, а среди представителей «враждебных классов», главным образом из числа старых инженеров, начавших работать еще во времена «проклятого самодержавия».

Сложным было и международное положение. По мнению высшего политического руководства, реальной возможностью в ближайшее время могла начаться интервенция и война с капиталистическим миром. В руководстве ОГПУ считали необходимым принять превентивные меры против возможных диверсий на предприятиях советской промышленности.

В центральном аппарате ОГПУ предполагали действовать по старой схеме, путем легендирования своих агентов: «Создается группа из наших людей, выдающих себя за диверсантов. Эта группа посылается за рубеж с тем, чтобы там установить связи с действующими против нас диверсионными центрами эмиграции и таким путем раскрыть организаторов диверсии и их агентов в нашей стране, на наших предприятиях». Для присутствовавшего на совещании в Москве Евдокимова этот путь казался излишне долгим: «основные кадры диверсантов имеются внутри страны и сидят у нас непосредственно на предприятиях… диверсантов нужно искать среди людей, работающих на наших предприятиях»[393]. Таким образом, в отличие от Менжинского и Ягоды, Евдокимов думал начать «с другого конца» — со «спецов» на производстве, которым предстояло сыграть роль «агентов международного империализма — вредителей…».

В декабре 1927 года после награждения третьим орденом Красного Знамени, Ефим Георгиевич чувствовал себя «на коне». Прибыв с совещания, полпред поставил перед местными чекистами задачу: заняться наиболее аварийными предприятиями промышленности и работающими на них служащими из числа «спецов» и «бывших». Ростовские чекисты понимали своего руководителя с полуслова и в самое короткое время обнаружили «среди работников этих предприятий (главным образом в Шахтинско-Донецком округе. — Прим. авт.) чуждых и враждебных людей, связанных с эмигрантскими кругами за границей». Проведя их аресты, чекисты быстро принялись стряпать обширное дело о «вредительстве». С кипой этих материалов Евдокимов явился в Москву к Менжинскому и Ягоде, но здесь его ждал холодный душ: его обвинили в головотяпстве, «методах 1918–1919 годов», чуть ли не в «липачестве»…

Понимая, что этот афронт грозит ему самыми крупными неприятностями, Евдокимов решился на отчаянный шаг и явился с материалами прямо на дачу Сталина в Сочи. Изучив документы, Сталин объявил: «Для меня ясно, что мы имеем дело с людьми, сознательно срывающими производство, но для меня не ясно, кто ими руководит. Или это идет по линии штабов, в частности, Польского штаба, или в срыве производства заинтересованы фирмы, которым в прошлом принадлежали эти предприятия… Когда окончишь дело, пришли его в ЦК»[394]. Заручившись поддержкой Сталина и правом обращения в ЦК в обход ОГПУ, Евдокимов воспрянул духом и с удвоенной энергией взялся за продолжение следствия. Позднее он (в сопровождении начальника ЭКУ ПП К.И. Зонова и группы чекистов) выезжал в столицу для очередного доклада по «громкому делу в Шахтах».

Надавил Сталин и на руководство ОГПУ СССР. Ягода и Менжинский были вынуждены признать правоту Евдокимова и прислать ему в помощь сотрудников Экономического управления ОГПУ. Позднее с Лубянки в Ростов-на-Дону ушла телеграмма следующего содержания: «Ввиду того, что означенное дело («Шахтинское». — Прим. авт.) вышло за рамки данного района (СКК. — Прим. авт.) и дальнейшее раскрытие упирается в необходимость производства следствия в Харькове, в Москве… нами дано распоряжение следствие по означенному делу сосредоточить в Москве». Так совместными усилиями ростовских, украинских и московских чекистов, при прямом покровительстве Сталина, и рождалось громкое «Шахтинское дело».

Среди первых арестованных специалистов в Шахтинско-Донецком округе оказались А.К. Колодубов, Н.Н. Березовский, А.И. Казаринов, Н.Н. Горлецкий и другие. Всего было арестовано 53 инженера из Донецко-Горловского, Несветаевского, Власовского, Щербинского рудоуправлений, правления треста «Донуголь» и аппарата ВСНХ СССР. Арестованные сразу же заявили о своей невиновности и необъективном отношении к ним следствия.

Материалы уголовного дела показывают, что большинство арестованных «спецов», особенно те, кто работал на шахтах еще с дореволюционного времени, не скрывали своего негативного отношения к советской власти и высказывали «сомнения в правильности политики партии и правительства в области камённоугольной промышленности», темпах и методах индустриализации страны. Такое поведение и их «насмешливое отношение к вере трудящихся в скорое построение общества социальной справедливости» рассматривались Евдокимовым и его сотрудниками не иначе как «вредительство». Особую роль сыграли и личные контакты ряда арестованных с бывшими владельцами шахт, эмигрировавшими после 1917 года за рубеж[395].

Все это не могло объяснить причин, по которым на шахтах Шахтинско-Донецкого и других округов края постоянно происходили аварии, и снижалась добыча угля. Сотрудники ЭКУ ПП ОГПУ по СКК не желали видеть главного — постоянных нарушений правил техники безопасности и технологии добычи угля. Отметая реальное положение вещей, чекисты добивались от арестованных лишь одного — «чистосердечных признаний» в организации вредительской и диверсионной деятельности на шахтах Северо-Кавказского края.

В ход шли разные способы давления на подследственных. Тут и применение физического воздействия (лишение сна до трех суток и более), использование «метода» беспрерывно повторяющегося чтения обвиняемому его будущих показаний на суде о якобы совершенных им «преступлениях», запугивание и угрозы репрессий в отношении семьи. Это приводило арестованных в состояние крайнего физического и нервного истощения, и они стали давать признательные показания в якобы совершенных ими преступлениях.

О чекистских методах «поиска истины» свидетельствовали и сами арестованные специалисты. Инженер Ржепецкий заявлял: «Ужас, как в одиночной камере, так и здесь, преследует меня, не знаю, чем себя оправдать», Подследственный В.Я. Юсевич писал в одном из заявлений: «Я подписал признание по принуждению. Давно нахожусь в невменяемом состоянии». Горный техник С.А. Бабенко показал, что признательные показания дал после годичного заключения, когда едва понимал, что подписывает. Еще один участник «Шахтинского процесса» райуполномоченный Шахтинского района Г.А. Шадпун утверждал: «Признательные показания появились в результате незаконных методов следствия, не давали спать в течение десяти суток»[396].

Сфальсифицированные показания рисовали масштабную картину вскрытого вредительства в Шахтах, это: а) саботаж и вредительство на шахтах и в составе рудоуправлений; б) срыв руководящей деятельности треста «Донуголь»; в) подрыв планового руководства угольной промышленностью в Москве. Схема вредительской организации, обрисованная северокавказскими чекистами включала в себя низовые группы вредителей на шахтах и рудоуправлениях в Шахтинском районе; директорат треста «Донуголь» в Харькове (среднее звено); руководящие работники угольной промышленности в Москве (высшее звено) с выходом на контакты с политическим руководством «Торгпрома» в Париже, Берлине и Варшаве.

Отдельные московские политики, будучи хорошо осведомлены о методах работы ОГПУ, поначалу с большой осторожностью отнеслись к «Шахтинскому делу». Так, К.Е. Ворошилов вопрошал у члена Политбюро ЦК партии М.Е. Томского: «Миша, скажи откровенно, не вляпаемся мы при открытии суда в Шахтинском деле. Нет ли перегиба в этом деле местных работников, в частности краевого ГПУ». Но лидер советских профсоюзов уверенно заявил: «Опасности нет. Это картина ясная. Главные персонажи в сознании. Мое отношение таково, что не мешало бы еще полдюжины коммунистов посадить»[397].

Полпред ОГПУ Евдокимов также был уверен в успешном исходе дела. В своей речи на пленуме Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) (в мае 1928 года) главный краевой чекист заявлял уже о грядущих переменах в репрессивной политике: «В последнее время курс взят на смягчение репрессий. Надо будет взять противоположный курс, и сейчас надо сказать прямо, что, не расстрелявши несколько лиц, которые допустили грубейшие промахи, крупные растраты и бесхозяйственность, мы не достигнем соответствующих результатов в их искоренении… Значение «Шахтинского дела» заключается в том, что мы должны все участки нашего хозяйственного фронта посмотреть, проверить в свете этого «Шахтинского дела». «Шахтинское дело» — это наше поражение, а на поражениях надо учиться»[398].

Шахтинские события стали первой ласточкой в веренице последующих громких судебных дел над вредителями во всех отраслях промышленности (на железнодорожном транспорте, в легкой, металлургической, военной и горнодобывающей промышленности и т. д.). И у истоков этого всесоюзного процесса стоял полпред ОГПУ Е.Г. Евдокимов.

Разгром «вредителей» в Шахтах сделал Евдокимова и его чекистов героями «всесоюзного масштаба». В приказе ОГПУ СССР № 172 от 29 августа 1928 года сообщалось, что «за проделанную работу по раскрытию «Шахтинского дела» полпреда ОГПУ по СКК Евдокимова Е.Г. избрать почетным шахтером-отбойщиком шахты № 142. Эта шахта переименована в шахту Евдокимова. Сотрудники ПП ОГПУ по СКК — помощник полпреда Рудь П.Г., начальник ЭКУ Зонов К.И., помощник начальника ЭКУ Зверев Ю.Л., начальник Шахтинско-Донецкого окротдела ОГПУ Медведев-Орлов П.Я., начальник ЭКО Шахтинско-Донецкого окротдела ОГПУ Финаков П.Я., начальник КРО Шахтинско-Донецкого окротдела ОГПУ Стрельников Т.Е., начальники отделений ЭКУ ПП Елиневич Е.П. и Яхонтов-Томицкий М.Д. избраны почетными забойщиками различных шахт Шахтинского округа…»[399]. Интересно то, что шахта № 142 не первая шахта, переименованная в честь Евдокимова. Еще в 1921 году в Харьковской губернии одна из угольных шахт стала носить имя Ефима Георгиевича[400].

Из своих сотрудников, награжденных за участие в «Шахтинском деле» Евдокимов особо отмечал «работу» начальника Экономического управления Константина Ильича Зонова. Этот чекист, по мнению полпреда, «придал серьезное значение ряду технических дефектов, в результате коих происходили аварии затопления шахт», «почувствовав здесь наличие безусловной вредительской деятельности, [он]… начал длительную серьезную и сложнейшую агентурную проработку не только отдельных недочетов, но и всей деятельности Шахтинского рудоуправления и всего личного состава специалистов». Далее уже на основании собранных агентурно-оперативных материалов начальник ЭКУ пришел к устойчивому убеждению, что в Шахтах действует настоящая антисоветская диверсионно-вредительская организация. «Разработка» же связей и контактов «спецов» «вывела» чекистов на Харьковский, Московский и заграничные центры этой организации.

Головной фигурой Зонов оставался и при проведении следственных действий. Именно он провел первые допросы арестованных, лично инструктировал чекистов, в каком направлении вести следствие, сумел «правильно» организовать работу экспертной комиссии, позволявшей «полностью раскрыть вредительские акты». Помимо него следует особо выделить начальника отделения ЭКУ ПП Е.П. Елиневича. Именно этот чекист провел большую часть «черновой работы» по «Шахтинскому делу». Он разительно отличался от большинства северокавказских чекистов. Слыл человеком въедливым и грамотным (для чекиста тех лет), хорошо разбирающимся в особенностях экономической жизни края.

Но успехи в «Шахтинском деле» не двинули его по карьерной лестнице. Здесь свою роль, вероятно, сыграли некоторые черты характера Елиневича. Он слыл крайне скрупулезным и принципиальным до занудливости человеком, к тому же был медлителен в решениях и делах, неуживчив в личных отношениях с коллегами по работе. Постоянно строчил разные жалобы на сослуживцев, устраивал многочисленные «бумажные разборки». В итоге «за самоотверженную славную работу по раскрытию гнуснейшего контрреволюционного заговора против хозяйства каменноугольной промышленности Советского Союза, за непосредственное раскрытие шайки подлых контрреволюционеров» Елиневич был удостоен знаком «Почетный работник ВЧК-ГПУ» и почетной грамотой от Коллегии ОГПУ. Его также зачислили почетным шахтером шахты «Пролетарская диктатура» по специальности тягальщик. На торжественном собрании под гром оркестра Елиневичу выдали рабочий номер и расчетную книжку шахтера[401].

После окончания судебного процесса в Шахтах А.А. Андреев, Г.К. Орджоникидзе, А.И. Микоян вышли в Политбюро ЦК ВКП(б) с предложением наградить Евдокимова и Зонова орденами Красного Знамени. По мере прохождения бумаг по инстанциям список возрос до 15 человек. В нем оказались В.А. Балицкий, А.А. Слуцкий, А.Б. Инсаров, Г.Е. Прокофьев и другие. 11 января 1929 года Президиум ЦИК СССР отклонил это предложение[402]. По всей вероятности, кто-то сильно сомневался в истинности громкого судебного процесса, и казалось, что «награды уже не найдут своих героев». Но покровители Ефима Георгиевича умели добиваться своего. В 1930 году он «за раскрытие Шахтинского и Грозненского дел по вредительству, ликвидацию остатков бандитизма на СКК, банды князя Темирхана Шипшева и борьбу с контрреволюцией» был награжден четвертым орденом Красного Знамени.

В конце 80-х годов XX века Генеральная прокуратура СССР опротестовала решение Специального присутствия Верховного суда СССР от 13 мая — 5 июля 1928 года, и все лица, проходящие по «Шахтинскому процессу», были реабилитированы. Изучив весь массив оперативных и следственных материалов, прокурорские работники пришли к заключению: «В деле нет достаточных доказательств обвиняемых в подрыве каменноугольной промышленности… совершенных в контрреволюционных интересах бывших собственников или иных заинтересованных зарубежных организаций, передачи за границу каких-либо шпионских сведений, а равно получение за указанные действия денежного вознаграждения, а также организационной деятельности, направленной к подготовке или совершению террористических актов или иных контрреволюционных вредительских действий, а равно участия во вредительской организации»[403].

В 1927–1928 гг. в Северо-Кавказском крае продолжалось уничтожение остатков бандитизма и мелких контрреволюционных групп. 27 марта 1928 года на территории Кабардино-Балкарии был «изъят» главарь крупной политической банды князь Темир-Хан Шипшев и его ближайшие сподвижники. Шипшев считался одним из «отцов» налетного бандитизма периода 20-х годов на Северном Кавказе. В его банде, действовавшей с 1919 года, насчитывалось до 600 всадников. Бандиты долгое время «оперировали» в Чечне в районе рек Терек и Сунжа (Урус-Мартановский район), откуда совершали налеты в Ингушетию, Кабардино-Балкарию, Грузию и Северную Осетию. Известность банда Шипшева получила после ограбления в 1924 году поезда, в котором ехали итальянские дипломаты. Главным лозунгом этого влиятельного разбойника стали слова: «Согласно Корану коммунистов не грех убивать и резать»[404]. Шипшев сумел избежать участи многих чеченских бандитов, пойманных в ходе августовско-сентябрьской операции 1925 года в Чечне. В разработке и проведении спецоперации отличились начальник Кабардино-Балкарского облотдела ОГПУ А.И. Михельсон, помощник начальника КРО ПП ОГПУ по СКК К.К. Мукке и сотрудник КРО ПП ОГПУ Н.И. Смирнов, которые лично принимали участие в захвате главаря шайки. Чекисты были награждены Коллегией ОГПУ золотыми часами[405].

2 августа 1928 года вопрос о дальнейшей судьбе бандитского главаря и его пособников был поставлен на Политбюро ЦК ВКП(б).

Вместе с членами Политбюро в обсуждении этого вопроса участвовали председатель ОГПУ В.Р. Менжинский, председатель Кабардино-Балкарского облисполкома Б.Э. Калмыков, помощник начальника СОУ ОГПУ А.Х. Артузов и начальник КРО ПП ОГПУ по СКК Н.Г. Николаев-Журид. Было принято решение: «Дело разрешить в порядке ГПУ… (т. е. не вносить в судебные инстанции, а ограничиться приговором «тройки». — Прим. авт.) высшую меру наказания применить к наиболее опасным элементам… высшую меру наказания ограничить приблизительно 50 (осужденными, в их числе был и Шипшев. — Прим. авг.)»[406].

В марте 1929 года в крае была ликвидирована крупная монархическая организация «Имяславец». Эта организация делилась на две группы. Первая была построена по типу вооруженной банды, во главе которой стоял бывший белый офицер Григорович. Вторая группа носила характер тщательно законспирированной подпольной организации во главе с местным епископом Варлаамом. Члены этой группы вели активную антисоветскую пропаганду с религиозным уклоном. Для большего успеха церковники практиковали организацию «чудес» в виде слезоточивых икон, собирали масштабные религиозные собрания, где «…под видом проповедей велась антисоветская работа, направленная к срыву ударной зерновой кампании».

Если «религиозное» ответвление организации «Имяславец» чекисты разгромили быстро, то с отрядом Григоровича им пришлось повозиться. Однако, несмотря «…на чрезвычайные трудности и лишения, связанные с большими переходами по горам, с риском для жизни, операция по ликвидации была проведена блестяще». Чекистами было изъято и изолировано 170 человек во главе с руководителями, отобрано большое количество огнестрельного оружия и проведена работа по разложению рядового состава организации[407]. Коллегия ОГПУ «за успешную ликвидацию контрреволюционной организации» наградила помощника начальника СО ПП ОГПУ Б.Д. Сарина, начальника 2-го отделения СО ПП Я.П. Нелиппу и начальника КПП Терского окротдела ОГПУ П.Г. Евдокимова (младший брат Евдокимова) золотыми часами. Еще шестеро чекистов — начальник КРО Черноморского окротдела ОГПУ П.В. Лацис, уполномоченный СО ПП ОГПУ С.В. Камфорин, помощник коменданта 32-го погранотряда ОГПУ М.Д. Яхонтов и другие были награждены именными пистолетами «Маузер»[408].

Вообще к концу 20-х годов аппарат ПП ОГПУ по СКК был, пожалуй, самым «краснознаменным» в Союзе. Трое его сотрудников — Н.Г. Николаев-Журид, С.Н. Миронов-Король и А.Г. Абулян имели по два ордена, по одному ордену имели Ф.Т. Фомин, М. Курский, И.Я. Дагин, П.Г. Рудь, Я.М. Вейншток, Я.А. Дейч, А.И. Кауль, Л.А. Мамендос. М.П. Фриновский и Л.И. Коган тоже заслужили свои ордена у Евдокимова на Северном Кавказе.

Об отношениях Евдокимова с этими людьми, суть его «кадровой политики», через много лет хорошо выразил один из северокавказских чекистов М.А. Листейгурт: «У Евдокимова есть свои, воспитанные им в течение многих лет люди, которые расставлены им на основных и решающих участках работы в крае. Анархизм Евдокимова в прошлом принял своеобразный характер батьковщины или атаманщины в настоящем, который выражается в том, что Евдокимов не дает в обиду своих людей, выручает их, когда попадают в беду, выдвигает, награждает их и тем самым приковывает их к себе, заставляет выполнять их свою волю…»[409].

Ефим Георгиевич любил собирать у себя дома близких ему сотрудников. Эти застолья всегда имели «атмосферу батьковщины, атаманщины и взаимной поруки», где Евдокимова славословили, превозносили как руководителя, умевшего активно показать себя. Праздничные ужины нередко затягивались до поздней ночи. После «…окончания с тостами» вечеринки продолжались пением хоровых украинских и казачьих песен, русских частушек, «в которых запевалой был сам Евдокимов, а также пляской». Действительно, Ефим Георгиевич очень любил хоровые песни, пляски. Музыкантов на эти вечера не приглашали, «оркестр» обычно набирали из присутствующих чекистов. За пианино садился Николаев-Журид или Абулян, на балалайке либо гитаре играл младший брат Евдокимова Петр (за что, вероятно, и получил кличку Петрушка), и праздник продолжался[410].

Там, за столом, за едой, выпивкой и тостами, во время пения песен и частушек, а также плясок укреплялись и срастались личные отношения Евдокимова с приближенными к нему чекистами. Теперь они вместе все больше и больше напоминали семью, а точнее, некий семейный клан. Частыми гостями подобных застолий были А.И. Кауль, Н.Г. Николаев-Журид, В.М. Курский, Я.А. Дейч, Н. Миронов-Король, B.C. Гофицкий, Я.М. Вейншток, П.С. Долгопятов, Э.Я. Грундман, А.И. Михельсон, И.А. Дубинин, К.К. Мукке, А.Г. Абулян, Л.А. Мамендос, Ф.Т. Фомин, М.Г. Раев-Каминский, М.П. Фриновский, К.А. Павлов, И.Я. Дагин, К.И. Зонов и другие.

Любил собирать у себя застолья и один из заместителей Евдокимова — М.П. Фриновский. В отличие от евдокимовских «праздников жизни» здесь было меньше тостов и славословий. Все проходило скромно и даже немного официально, на вечеринки приходили с женами. Несмотря на это у Фриновского любил бывать и сам Евдокимов, а также его соратники — Кауль, Николаев-Журид, Зонов, Вейншток, Грундман, Коган, Дьяконов, Булах, Панин. Из всех вышеперечисленных чекистов у Михаила Петровича наиболее теплые и дружеские отношения сложились с Вейнштоком и Коганом, также он был дружен с Дьяконовым и Булахом[411].

Будущий первый заместитель Ежова был в прекрасных отношениях с Евдокимовым. Он считал себя учеником и выдвиженцем Ефима Георгиевича, высоко ценил его. И, тем не менее, многие отмечали у Михаила Петровича отсутствие того «захлебывания евдокимовским авторитетом и успехами», коим так славились многие чекисты из украинского «хвоста» полпреда ОГПУ по СКК. На вечеринках у Евдокимова Фриновский всегда вел себя сдержанно, деловито и с большим достоинством[412]. Несомненно, одно: Михаил Петрович очень хотел пойти в служебной карьере дальше своего учителя, а для этого необходимо было сохранять некую дистанцию и постепенно выходить из тени Евдокимова. Тем не менее Фриновский всегда помнил, кто вывел его «из грязи в князи» и кому он обязан своими успехами по службе.

Расцветить картину «времяпровождения» команды Евдокимова могут и свидетельства еще одного северокавказского чекиста — И.Я. Ильина: «…В аппарате Полномочного Представительства по СКК к моменту моего прихода… из числа руководящих работников Евдокимовым была сколочена крепкая группа, готовая на любые действия по его указаниям… Путем раздачи наград, устройства личного быта, поощрения бытовому разложению ряда работников, главным образом руководящего состава, Евдокимову удалось сколотить крепкое ядро чекистов, преданных ему до конца. В свою очередь эти работники в подведомственных им отделах, путем применения этого же принципа, сколачивали группы сотрудников, которые также были слепо преданы им»[413]. Рассказал чекист и о «бытовом разложении», царившем в среде чекистов из группы Евдокимова: «…Ни одно оперативное совещание не проходило без того, чтобы в конце, а зачастую и во время его не устраивалась грандиозная пьянка с полным разгулом, длившаяся иногда сутки и больше. Были случаи, когда отдельных работников разыскивали только на 3 или 4 день, где-нибудь в кабаках или у проститутки…»[414].

За шесть лет пребывания Евдокимова на Северном Кавказе ряды его рьяных приверженцев среди местных чекистов выросли в геометрической прогрессии. Только из фигур «второй шеренги» можно назвать: Н.Ф. Еремина, И.П. Попашенко, А.И. Михельсона, А.Д. Соболева, О.Я. Нодева, Ю.Л. Зверева, С.А. Тарасюка, Г.Ф. Горбача, В.В. Хворостяна, И.Я. Лаврушина, Г.Г. Телешева.

Решающий поворот в судьбе самого Евдокимова произошел в конце 1929 года, когда в Москве, в центральном аппарате ОГПУ разразился скандал так называемого «беспринципного центра», якобы сложившегося в среде московских чекистов на почве их «бытового разложения». Главными «героями» скандала стали Г.Г. Ягода, М.А. Трилиссер, Т.Д. Дерибас, а среди прочих — комендант Москвы П.П.Ткапун, помощник начальника Особого отдела Московского военного округа М.С. Погребинский и командир- военком Дивизии ОСНАЗ при Коллегии ОГПУ имени Ф.Э.Дзержинского М.П. Фриновский.

Фриновский, по окончании курса Военной академии Генштаба РККА с июня 1927 года уже делал карьеру вполне самостоятельно, без прямой помощи Евдокимова. Он отличился в преследовании террористов, бросивших 6 июля 1928 года бомбу в бюро пропусков ОГПУ, когда «вследствие бдительности группы ОГПУ под руководством помощника начальника Особого отдела ОГПУ МВО Фриновского скрывшиеся террористы были обнаружены на двадцать третьей версте по Серпуховскому шоссе». Михаил Петрович сумел войти в доверие к Ягоде и в ноябре 1928 года стал командовать дивизией «преторианской гвардии Кремля»[415]. В наказание за потворство «сладкой жизни» руководству ОГПУ СССР Фриновский расстался с Дивизией особого назначения ОГПУ и был отправлен в Баку руководить ГПУ Азербайджана.

Еще в сентябре 1929 года Сталин предупреждал Менжинского «о некоторых болезненных явлениях в организациях ГПУ», заявив председателю ОГПУ: «Оказывается у вас (у чекистов) взят теперь курс на развернутую самокритику внутри ГПУ… чекисты допускают те же ошибки, которые недавно допущены в военведе… Это грозит развалом чекистской дисциплины. Не забудьте, что ГПУ не менее военная организация, чем военвед… Нельзя ли принять решительные меры против этого зла»[416].

И как мы видим, меры были приняты, почти всех участников «сокольнического» скандала «раскассировали» по разным местам. Одновременно Сталин использовал этот скандал и для того, чтобы сбить спесь с Ягоды и его людей, забравших слишком много власти в ОГПУ при больном Менжинском. Сам Г.Г. Ягода, хоть и остался членом Коллегии и зампредом ОГПУ СССР, лишился руководства Секретно-оперативным управлением (СОУ) и Особым отделом ОГПУ.

В этой же записке (от 16 сентября 1929 года) Сталин намекает Менжинскому о возможных кадровых перестановках в аппарате ОГПУ: «Слыхал, что Евдокимов переводится в Москву на секретно-оперативную работу (кажется вместо Дерибаса). Не следует ли одновременно провести его членом Коллегии. Мне кажется, что следует»[417]. И действительно, вскоре Евдокимову пришлось перебираться на жительство в столицу. 10 октября 1929 года его назначают членом Коллегии ОГПУ, а спустя 19 дней он становится начальником Секретно-оперативного управления ОГПУ СССР. В руках бывшего полпреда оказались рычаги управления практически всей оперативной деятельностью органов государственной безопасности. На тот момент в СОУ входило семь оперативных подразделений ОГПУ: Секретный, Контрразведывательный, Особый, Информационный, Восточный, Оперативный отделы и Отдел центральной регистрации.

Получив властные полномочия, Евдокимов начал постепенно перетаскивать из Ростова-на-Дону своих ближайших соратников. Это стало большой неожиданностью для работников центрального аппарата ОГПУ. Они никак не ждали, что Евдокимов в кратчайший срок обрастет «командой» «северокавказцев», готовых выполнить любое приказание своего «батьки-атамана». Начальник СОУ сумел пристроить своих людей практически в каждом отделе ОГПУ. В основном чекисты Евдокимова осели в Особом и Контрразведывательном отделах. В Особом отделе начали работать Н.Г. Николаев-Журид и М.С. Алехин, в Контрразведывательном — М.Н. Коста и К.К. Мукке, в Информационном — Ю.К. Иванов-Бородин и И.А. Дубинин, в Восточном — А.Д. Соболев (затем он перешел на работу в ОО ОГПУ), в Оперативном — Э.Я. Грундман, в Дивизии особого назначения ОГПУ — А.А.Масловский (ставший начальником штаба дивизии). В аппарате Секретно-Оперативного Управления Ефима Георгиевича также окружали сплошь свои люди. Сотрудниками для особых поручений были П.С. Долгопятов и Б.Я. Калнинг, секретарем СОУ В.В.Хворостян. А.И. Кауль стал помощником Евдокимова по СОУ, наравне с известным чекистом, бывшим начальником КРО ОГПУ А.Х. Артузовым-Фраучи.

Не брезговали «северокавказцы» и неоперативными подразделениями ОГПУ. Так, например, Я.М. Вейншток был посажен «на кадры», став начальником административного отдела АОУ, ведавшего всеми штатами и перемещениями с должности на должность. Здесь он проработал с небольшим перерывом целых шесть лет. До июля 1931 года Вейншток совмещал работу в АОУ с должностями начальника части по охране границ ГУПО и заместителя начальника Центральной школы ОГПУ. Рядом с Вейнштоком трудился и бывший начальник СОУ и заместитель ПП ОГПУ по СКК Н.Ф. Еремин, занимая должность заместителя начальника организационного отдела АОУ ОГПУ. Недолго задержался в Особом Отделе ОГПУ еще один «северокавказец» — Л.И. Коган, спустя короткое время он возглавил Управление лагерей (УЛАГ) ОГПУ — эмбрион будущего ГУЛАГА. Словом было от чего беситься чекистам Ягоды. Недаром один из них А.Г. Орлов (Л.Фельдбин) видел в Евдокимове «странную личность с застывшим точно окаменевшим лицом, сторонившимся своих коллег…»[418]. Людей Ягоды Евдокимов действительно недолюбливал и держался от них подальше.

Не забыл Евдокимов и Ф.Т. Фомина с С.С. Дукельским. Первый был направлен на службу начальником Управления погранохраны и войск ОГПУ в «престижный» Ленинградский военный округ, а второй отозван с хозяйственной работы в тресте «Донбассток» и назначен заместителем полпреда ОГПУ по Центрально-Черноземной области в Воронеж. Бывший начальник Владикавказского объединенного отдела ОГПУ А.Г. Абулян был «проведен» в председатели ГПУ Армении[419].Из ГПУ УССР были вызваны чекисты Л.И. Иванов и В.М. Горожанин, ранее служившие с Евдокимовым на Правобережье, и теперь получившие работу в Особом и Секретном отделах ОГПУ.

Когда провести такие перемещения напрямую было неудобно, то в Москву попадали окольным путем: начальник ДТО ОГПУ Северо-Кавказской железной дороги Л.А. Мамендос в декабре 1929 года прибыл «на курсы марксизма-ленинизма при Комакадемии», а затем «всплыл» в Москве в качестве начальника ДТО ОГПУ Московско-Белорусско-Балтийской железной дороги[420].

Наплыв «северокавказцев» в Москву был связан не только с переводом Евдокимова, но и с тем, что в Ростове-на-Дону полным ходом шло формирование новой «команды» под вновь прибывшего полпреда Р.А. Пилляра. В столицу Северо-Кавказского края спешно прибывали бывшие сотрудники ПП ОГПУ по Белорусскому ВО. Так, бывший начальник специального отделения ПП ОГПУ БВО М.С. Дейков возглавил административный и общий отделы, став по совместительству еще и помощником начальника АОУ ПП ОГПУ СКК. Его начальником (по АОУ), одновременно и начальником УПО и войск ПП края стал бывший помощник начальника УПО и войск ПП ОГПУ по БВО В.Т. Радецкий. Восточный отдел краевого ПП возглавил бывший начальник ИРО ПП ОГПУ по БВО Н.В. Емец. Определился Пилляр и с руководителями оперсекторов ОГПУ на Кубани и Дону, а также облотдела ОГПУ в Чечне, ими соответственно стали приехавшие из Минска А.Т. Корявин, Я К. Бергман и В.Г. Ломоносов. Укрепили краевое полпредство и прибывшие из Москвы чекисты. Ими оказались — приятель Пилляра и его давний знакомец еще по виленскому подполью В.Ф. Высоцкий (он занял посты секретаря полпреда и начальника СПО ПП) и бывший помощник начальника КРО ОГПУ С.В. Пузицкий, который стал заместителем Пилляра.

Находясь в Москве, Евдокимову довелось вместе с начальником Секретного отдела Я.С. Аграновым и начальником Экономического управления ОГПУ Г.Е. Прокофьевым готовить еще два открытых политических процесса — «Союзного бюро меньшевиков» (1930) и «Промпартии» (1930). Рос авторитет Евдокимова и в глазах партии, на XVI съезде ВКП(б) он был избран в состав Центральной контрольной комиссии. В столице он стремился держаться вместе с недавно назначенным полпредом ОГПУ по Московской области Л.Н. Бельским. Тот тоже был «с периферии» — семь лет руководил органами в Средней Азии, и также недолюбливал Ягоду.

Евдокимов, будучи человеком властолюбивым, с большими карьерными устремлениями (а новая должность давала реальные возможности для быстрого продвижения по службе), не желал признавать оперативного руководства Ягоды. Бывший полпред ОГПУ по СКК низко оценивал оперативные таланты Генриха Григорьевича, прекрасно зная, за счет каких способностей тот держался на верхушке власти в ОГПУ[421]. Казалось, что сковырнуть первого заместителя Менжинского ничего не будет стоить, надо лишь приложить некие усилия, поддержанные новыми назначенцами в ОГПУ — Мессингом, Вельским и другими.

Начавшаяся коллективизация деревни потребовала «чекистского обеспечения», потому в специальную Комиссию ЦК, помимо А.А. Андреева и П.П. Постышева, ввели и заместителя председателя ОГПУ Ягоду. В постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) от 30 января 1930 года «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации» устанавливались конкретные категории раскулачиваемых и количественные «нормы». Начальник СОУ ОГПУ Евдокимов, как и входящий в комиссию ЦК Ягода, непосредственно отвечали за выполнение этого партийного постановления. Немедленное раскулачивание нескольких сотен тысяч крестьянских хозяйств создавало массу проблем, как для центральных, так и местных органов ОГПУ.

Значительная часть местных органов ОГПУ подошла к проведению операции чисто механически. Среди арестованных в конце января — феврале 1930 года чекистами оказалось немало тех, кто никак не попадал под категорию «кулацкие элементы». Это и бывшие торговцы, служители религиозных культов, представители сельской интеллигенции. Реакция на эти действия руководства ОГПУ в лице Ягоды носила характер начальственного разноса: «…это совсем не то, что надо… немедленно дать указания»; «…не поняли наших указаний или не хотят понять — надо заставить понять»; «…брать по делам, не обязательно взять норму, можно меньше»[422]. Заместителю председателя ОГПУ вторил и Евдокимов, видевший устремления некоторых руководителей чекорга- нов «…превратить операцию в общую чистку района от антисоветских элементов». Все это, по мнению начальника СОУ, не что иное, как «грубое и совершенно недопустимое искажение основного смысла операции».

Ягода и Евдокимов понимали, что сроки раскулачивания крайне «революционные» и, как результат, десятки тысяч крестьянских семей обречены на бедствия и гибель. Но тем не менее «машина» ОГПУ все поставленные задачи «по ликвидации кулачества» выполнила и даже перевыполнила. Значительную роль в этом играла и команда чекистов, привезенных Евдокимовым с Северного Кавказа. «Северокавказцы» работали четко: от заблаговременной «ликвидации всех действующих контрреволюционных организаций, группировок, активных одиночек и банд», чем занимался помощник начальника КРО ОГПУ Н.Г. Николаев-Журид, до регулирования потоков высланных спецпереселенцев начальником Управления лагерей ОГПУ Л.И. Коганом.

Руководство ОГПУ осознавало, что при проведении столь масштабной операции нельзя не «наломать дров», а потому стремилось всячески застраховать себя от обвинений во всевозможных «перегибах и нарушениях». Тем более что распоряжения, поступавшие из ЦК партии (а это и знаменитая статья Сталина «Головокружение от успехов», и последующие за ней постановления, приказы и решения партийных и советских органов), свидетельствовали о стремлении высшего руководства страны, все «перегибы» и «извращения» списать на конкретных исполнителей. Отсюда и желание ряда представителей ОГПУ (в том числе и Евдокимова) внести некие коррективы в проводимую политику в «крестьянском» вопросе, но не в сторону изменения генеральной линии, а лишь для более реального и практического осуществления поставленных задач.

Особо это проявилось при разработке второй волны раскулачивания (май 1931 года). Сталин планировал к концу мая 1931 года выселить на Урал и в Казахстан более 150 тысяч крестьянских семей и провести это мероприятие в самые короткие сроки. Было ясно, подобная операция, как и первая волна раскулачивания, будет носить бесчеловечный характер и приведет к неизбежной гибели большинства выселяемых крестьян. Из ОГПУ в Кремль ушло несколько оперативных документов с указанием возможных нежелательных последствий готовившейся операции. Практически все эти материалы были подготовлены в аппарате Евдокимова.

Устремления Ефима Георгиевича были поддержаны Мессингом, Вельским, в то время как осторожный Ягода выступил в роли более последовательного исполнителя сталинских распоряжений.

Но подавить этот «бунт на корабле» (т. е. в ОГПУ) ему оказалось не под силу, за что он впоследствии и понесет наказание. Действия Евдокимова, Вельского и Мессинга привели к реальным изменениям в масштабах и сроках майской операции 1931 года. Так вместо 150 тысяч крестьянских семей решили выселить всего 110 тысяч, одновременно сделав этот процесс более длительным, растянув его до конца 1931 года[423].

Но не только «крестьянскими» вопросами приходилось заниматься Евдокимову. Приобщился он и к борьбе с зарубежными белоэмигрантскими организациями, в частности с РОВСом. Евдокимов лично инструктировал агентов ОГПУ — бывших белых офицеров А.Н. Попова и Н.А. де Роберти, отправляемых в командировку в Берлин и Париж. Эти представители «организации, якобы возникшей в недрах Красной Армии» и именовавшей себя «Внутренней российской национальной организацией» (ВРИО), должны были выйти на контакт с руководителем РОВСа генералом А.П. Кутеповым и склонить его к «скорейшей отправке в Россию нескольких групп преданных офицеров для подготовки восстаний весной 1930 года».

Нужно отметить, что агентурная разработка «Синдикат-4» (связанная с легендированием «ВРНО») тянулась уже с 1924 года. Вначале в сферу интересов разработчиков этой операции попали представители берлинского объединения монархистов-кирилловцев (великий князь Кирилл Владимирович претендовал на царский престол и даже объявил себя за границей русским императором).

Когда выявилась политическая и организационная несостоятельность этого эмигрантского направления, то все усилия контрразведчиков переключились на установление контактов с английской и немецкой разведками. Но дальше переговоров дело не пошло, в Берлине и Лондоне фактически отказались от сотрудничества с «ВРНО». К 1928 году агентура ОГПУ, участвовавшая в разработке «Синдикат-4», была переведена на установление оперативных связей с РОВС. На руководителя Союза генерала А.П. Кутепова решили выйти через редактора журнала «Борьба за Россию» С.П. Мельгунова, тот постоянно встречался с начальником канцелярии Кутепова С.Е. Трубецким, переправлял в СССР через каналы РОВС свой журнал[424].

Уже первые материалы о деятельности «ВРНО», оказавшиеся в руках кутеповцев, вызвали весомое предположение, что это фактически повторение чекистами агентурной игры «Трест». Руководство РОВС решило внимательно изучить и проанализировать всю поступавшую информацию о работе этой «антисоветской» организации. 18 января 1930 года Кутепов обедал в парижском ресторане с представителями «ВРНО» — Н.А. де Роберти (оперативный псевдоним Клямар и его коллегой А.Н. Поповым (Фотограф). Вот как сам Н.А. де Роберти рассказывал в дальнейшем об этой встрече. Оставшись один на один с генералом (Попов временно отлучился) он «…под влиянием чувства личного расположения ко мне со стороны Кутепова… предупредил его о необходимости принять меры личной безопасности, т. к. Кутепова могут убить»[425]. Слова «ОГПУ» он не произносил, однако в дальнейшем признал, что из разговора генерал мог понять, что его собеседники (де Роберти и Попов) имеют прямое отношение к ОГПУ. Как Кутепов отнесся к этой информации, неясно, однако через неделю (26 января 1930 года) он был похищен советскими агентами. Эту операцию осуществили сотрудники Особой группы при председателе ОГПУ под руководством Я.И. Серебрянского.

Вероятно, успехи «на фронте борьбы с белоэмигрантским движением» позволили заявить одному из сподвижников Евдокимова Николаеву-Журиду (курировавшему в Особом отделе вопросы борьбы с РОВСом), что «белое движение выдохлось, не имеет никаких связей внутри страны, не представляет никакой опасности». И для таких утверждений у помощника начальника ОО ОГПУ были веские основания, он-то знал, что контрразведка ОГПУ располагает внутри РОВСа «весьма ценной агентурой, обеспечивающей выявление малейших попыток РОВСа что-либо предпринять против СССР»[426]. Оперативные дела, связанные с деятельностью белоэмигрантских организаций, отошли на второй план, когда Евдокимову и его помощникам пришлось ознакомиться с масштабным делом «Весна», по которому Ягода планировал подвергнуть репрессиям сотни командиров Красной Армии из числа бывших царских и белых офицеров. В 1930 году ГПУ УССР была начата агентурная разработка «Весна», которая к 1931 году привела к раскрытию «Всесоюзной контрреволюционной военно-офицерской организации», ставившей своей целью подготовку вооруженного восстания в Москве, Харькове, Днепропетровске, Киеве, Виннице, Житомире, Севастополе, Донецке, Кременчуге, Ленинграде и других городах СССР. Председатель ГПУ В.А. Балицкий постоянно информировал руководство ОГПУ СССР о ходе следствия. По этим материалам выходило, что в Московский центр этой контрреволюционной организации входили бывшие царские генералы и офицеры А.И. Верховский, М.Д. Бонч-Бруевич, С.С. Каменев, А.А. Свечин, Н.Е. Какурин, А.Е. Снесарев и другие. Украинские чекисты, имея поддержку в верхах ОГПУ (в лице Ягоды), пытались довести дело «Весна» до масштабов знаменитого процесса над т. н. Промпартией[427].

В ряде циркуляров ОГПУ начальник СОУ Евдокимов и начальник ОО ОГПУ Ольский признавали, что в результате проведенной агентурно-оперативной разработки «Весна» были нанесены «…значительные удары по белогвардейским кадрам городской и деревенской контрреволюции». По мнению Евдокимова и Ольского бывшие царские и белые офицеры, участвовавшие в работе этой антисоветской организации, являлись не только ведущей силой, но и «…основной базой для работы на нашей территории агентов зарубежной белоэмигрантской контрреволюции»[428].

Арестованные по делу «Весна» преподаватели Военной академии РККА Н.Е. Какурин и И.А. Троицкий дали развернутые показания об участии в организации части высшего командного состава РККА. Так под чекистским подозрением оказались С.С. Каменев, Ф.Ф. Новицкий, Б.М. Шапошников, М.Н. Тухачевский, С.А. Пугачев и другие командиры Красной Армии. Об этом было доложено Менжинскому, который вскоре проинформировал Сталина. Тот воспринял эти сведения без должной критической оценки и фактически поддержал мысль о политической нелояльности части высшего командного состава армии.

Сталин считал, что «…покончить с этим делом (немедленно арестовать и пр.) нельзя. Нужно хорошенько обдумать это дело»[429]. Позднее было принято решение все же проверить истинность показаний ряда арестованных по делу «Весна». После проведения очных ставок Тухачевского с Какуриным и Троицким и полученных от ряда военных деятелей (Я.Б. Гамарника, И.Э. Якира и других) положительных характеристик, арестов среди высших командиров РККА решено было не проводить[430]. В основном дело «Весна» закончилось масштабными арестами бывших царских и белых офицеров в Украинском военном округе и ряде других округов.

Возможно, что Евдокимов, Мессинг, Ольский решили использовать сбой с арестами видных военачальников (Каменева, Шапошникова, Бонч-Бруевича, Тухачевского и других) в междоусобной «войне» в руководстве ОГПУ. Они стали утверждать, что Ягода и Балицкий виновны в создании «дутых» дел на военных специалистов, что следствие ведется неправильно, от подследственных настоятельно требуют дать ложные показания. Таким образом, Евдокимов и его команда, подводили базу под банальную «борьбу за портфели» якобы принципиальную основу для своих расхождений с Ягодой[431].

Одновременно Евдокимов добивался пересмотра ряда дел «о перегибах и извращениях» в ПП ОГПУ по Уралу и Казахстану. Руководство этих полпредств (в том числе и любимец Ягоды полпред ОГПУ по Уралу Г.П. Матсон), хорошо знавшее о широком применении «нечекистских» методов допроса арестованных (рукоприкладство, пытки, т. н. «выстойки», многочасовой бег на месте и т. д.), не приняло решительных мер к прекращению массовых нарушений. Начальник СОУ ОГПУ дважды высылал в Свердловск и Алма-Ату комиссии (вначале под руководством К.К. Мукке, затем А.И. Кауля), целью которых было «основательно фиксировать все факты извращений и перегибов», чтобы в дальнейшем использовать этот «компромат» против Ягоды. Вот как характеризовал деятельность комиссии Кауля один из очевидцев: «Он (Кауль. — Прим. авт.) ходил по камерам и спрашивал каждого арестованного — как и сколько часов его допрашивали, ему несколько арестованных пожаловались о допросе их по 5 и более часов, некоторые из них заявили, что их допрашивали в жаркой комнате, полковник Курочкин заявил, что после попытки бежать, а после неудачи побега — отравиться ему связали на два часа назад руки»[432].

Другая же московская комиссия (во главе с «ягодинцами» A.M. Шаниным и Б.А. Бердичевским) фактически спустила эти дела на тормозах. Арестованные чекисты были освобождены, понижены в должности, а затем «раскассированы» по отдаленным районам Советского Союза[433]. Евдокимов же, наоборот, добивался самого жесточайшего наказания проштрафившихся сотрудников ОГПУ.

Вероятно, истинными причинами столь настойчивых действий Евдокимова (вспомним еще и дело «Весна») были отнюдь не сомнения в законности методов уральских, украинских и казахстанских чекистов. Ни Евдокимов, ни Ольский никогда не были ярыми приверженцами соблюдения законности в оперативной деятельности. Сам Ефим Георгиевич известен как один из главных инициаторов фабрикации знаменитого «Шахтинского дела». Начальник ОО ОГПУ Ольский, при прямой поддержке Евдокимова, «умело слепил» громкое дело «о вредительской контрреволюционной организации среди микробиологов», с обвинениями выдающихся ученых «…ни больше ни меньше, как в подготовке по заданию германской разведки бактериологической диверсии»[434].

Начальник СОУ ОГПУ и поддержавшие его Мессинг, Ольский и Вельский стремились таким образом (обвинениями в нарушении социалистической законности и т. д.) лишить Г.Г. Ягоду власти, укрепив тем самым свои позиции в руководстве чекистским ведомством. Тем более что в этой «клановой войне» они, а особенно Евдокимов, надеялись на поддержку Сталина. Но время для «разборки» было выбрано крайне неудачно, отсюда и результат, оказавшийся совершенно иным, чем это могли себе представить Евдокимов и его сторонники.

Политика массовой коллективизации и раскулачивания вызвали резкий всплеск антисоветских выступлений в большинстве регионов страны. Забурлил и Северный Кавказ, еще вчера, как казалось, умиротворенный Евдокимовым. Массовые выступления населения в СКК носили самый разнообразный характер: митинги, «волынки», вооруженные стычки, налеты и восстания, террористические акты, рост бандитских проявлений. Стол Евдокимова был завален телеграфными сводками из Ростова-на-Дону, гласящими, что в крае «на фоне значительного обострения классовой борьбы в деревне, общего бурного роста контрреволюционного кулацкого элемента, чрезвычайно обактивил свою работу контрреволюционный элемент всех оттенков и направлений».

Насколько сложной была ситуация в крае, можно судить по положению сложившемуся в Чеченской автономной области. С конца 1929 года в регионе началась череда массовых вооруженных выступлений и мятежей. В декабре 1929 года в Чечне было подавлено контрреволюционное выступление горцев, вызванное сельскохозяйственной заготовительной компанией. Центром восстания стали селения Гойты, Шали, Веной, Автуры, а также аулы в районе Дамабука и Самби (южнее Грозного). Восставшие взорвали здание сельсовета в Гойтах, обстреляли бригаду уполномоченных, прибывших из Грозного. В селениях была учреждена «народная власть», восставшие потребовали от грозненских властей прекращения незаконных конфискаций и произвольных арестов, восстановления шариатских судов, отзыва начальников местных отделений ГПУ и замены их «выборными гражданскими лицами из самих чеченцев»[435].

Властям пришлось спешно перебрасывать в район выступления войсковые части (из 28-й стрелковой дивизии и 26-го Белозерского кавполка) и отряды ВОХР ОГПУ, усиленные авиацией. После подавления мятежа у повстанцев и мирного населения было изъято более 700 единиц огнестрельного оружия, и около 2 тысяч сабель, шашек и кинжалов. Насть повстанцев, возглавляемая бывшим военным министром Северо-Кавказского змирства «генерал-майором» Шити Истамуловым прорвалась сквозь окружение и ушла в Горную Чечню.

В феврале — марте 1930 года в Чечню вновь были выдвинуты крупные войсковые подразделения. Цель — проведение масштабной операции «…по изъятию контрреволюционных и кулацко-мульских элементов». Самое ожесточенное сопротивление чекисты и военные встретили в Галончожском районе. Здесь чекистскому отряду под руководством Г.Г. Крафта пришлось вести упорный бой с повстанцами на горе Болай-Лам. В результате боя чекисты были вынуждены закрепиться на своих позициях, и лишь с приходом подкрепления им удалось сбить повстанцев с горы. Ожесточенный бой произошел и около аула Мереждой, где погиб начальник чекистско-войсковой группы Чигирин. Здесь чекистам и военным противостояло более 900 повстанцев, вооруженных в основном холодным оружием (саблями, шашками и кинжалами)[436]. В конце марта 1930 года полпред ОГПУ СКК Р.А. Пилляр доносил в Москву: «В результате нанесенных бандам решительных ударов, проведенной агентурно-разложенческой работы удалось добиться определенного перелома в сторону борьбы и добровольной явки». Чекисты сумели обезвредить часть видных организаторов-идеологов повстанческого движения в Чечне. Чудом ушел от чекистской погони и один из лидеров чеченских мятежников Шита Истамулов. Он еще некоторое время прятался в горной местности, пока в июне 1930 года не попал в засаду близ аула Шали и не погиб в перестрелке[437].

Рассеянные по горным районам Чечни мятежники сорганизовались в небольшие банды и постоянно совершали налеты на железную дорогу на перегонах Гудермес — Хасавюрт, Слепцовская — Карабулакская. В этом районе бандиты организовали крушение скорого поезда, постоянно вели обстрел бригад железнодорожных ремонтников и стрелочников. Также мелкие банды оперировали в Урус-Мартановском, Шалинском, Гудермесском, Ножай-Юртовском, Веденском районах Чечни. В феврале 1930 года по дороге из селения Галашки у Нальчиевских хуторов в бандитскую засаду попала машина, в которой ехали секретарь Ингушского обкома ВКП(б) И.М. Черноглаз, инструктор крайкома ВКП(б) Жуковский и председатель Пригородского окрисполкома Оруханов. В итоге Черноглаз, Жуковский и шофер Сувортов были убиты, а Оруханов тяжело ранен[438].

Неспокойно было и в большинстве районов Дагестана. В марте-апреле 1930 года «заполыхали» Табасаранский, Касум-Кентский, Курахский, Кухумский районы и Андийский округ. Чекистская разведка докладывала в Махачкалу и Ростов-на-Дону: «В селениях Советская власть, как таковая не существует, сельсоветы разгромлены, хозяйничают бандитские главари…». Восставшие выступили с требованиями восстановить шариатские суды, исламские школы, ликвидировать окружные Советы и восстановить прежнюю (еще дореволюционную) систему старшин, возвратить все изъятое имущество, отобранное у мечетей, освободить мулл от налогов[439].

Из Ростова-на-Дону и Махачкалы в мятежные районы Дагестана были переброшены части 5-го полка ВОХР ОГПУ и спешно сформированные оперативные группы, состоявшие из чекистов, милиционеров и советско-партийного актива. К началу мая 1930 года все аулы, занятые повстанцами были освобождены, но для окончательного «умиротворения» в ряде округов продолжало действовать военное положение.

Мятежами была охвачена и Карачаевская автономная область. Вначале взбунтовался аул Учкенен, слывший «меккой» для т. н. «бывших людей». Здесь селились в основном бывшие князья, кулаки и торговцы. Все началось с провокационных слухов о том, что скоро большевики начнут проводить облавы, забирать всех женщин и девушек для отправки их… в Китай. Вскоре мятеж охватил уже два района автономной области — Батапташинский и Учкульский. Дело дошло до создания крупных вооруженных отрядов по типу войсковых соединений (так был организован Кумско-Лоовский шариатский полк). Под зеленые знамена ислама встали до двух тысяч вооруженных огнестрельным и холодным оружием повстанцев[440].

К 19 марта 1930 года в районах, охваченных мятежом, были разгромлены военный лагерь, большинство аулсоветов, школа и изба-читальня. Мятежники действовали тремя основными группами, главной своей целью они ставили захват городов Микоян-Шахара (ныне Карачаевск) и Кисловодска. Осада Микоян-Шахара продолжалась три дня (с 18 по 21 марта 1930 года). Все попытки штурма были отбиты. Повстанцы неоднократно предлагали сдать город, заявляя, что, несмотря на большие жертвы, они будут продолжать осаду: «Если вы не отдадите город, мы будем продолжать борьбу, даже если мы погибнем все до одного. Нам нечего терять, наши прежние хозяйства разорены, религия поругана, мечеть закрыта, нам нечего терять»[441].

Пока шел штурм Микоян-Шахара, часть мятежников (более 400 сабель) выдвинулась в район Кисловодска. Но здесь повстанцы наткнулись на мощный заслон из войск ОГПУ и РККА, и, понеся большие потери, были вынуждены отступить к своим аулам. Туда уже были направлены из Владикавказа, Пятигорска, Грозного и Махачкалы воинские части и отряды ОГПУ. К концу дня 22 марта 1930 года в Ростов-на-Дону было доложено, что вооруженный мятеж в Карачае подавлен[442].

События, разворачивающиеся на Северном Кавказе, показали, что новый полпред ОГПУ, один из близких людей Ягоды и двоюродный племянник Ф.Э. Дзержинского Р.А. Пилляр был явно не готов к столь бурному развитию событий. В этой сложной обстановке, после более благополучной (по уровню бандитско-повстанческого движения) Белоруссии, Пилляру приходилось все больше и больше опираться на тех «северокавказцев», кто остался в регионе после отъезда Евдокимова. Об этом можно судить и по приказам ОГПУ того периода, отражающим процесс награждения отличившихся чекистов. По Северному Кавказу это в основном выходцы из «гнезда» Ефима Георгиевича.

Так, в сентябре 1930 года за успешно проведенные в округах и областях Северного Кавказа массовые операции «по ликвидации контрреволюционных бандитско-повстанческих выступлений» золотыми часами от Коллегии ОГПУ были награждены старший уполномоченный СО ПП С.В. Камфорин, помощник начальника Майкопского окротдела ОГПУ П.С. Панов, старший уполномоченный КРО Майкопского окротдела ОГПУ И.И. Сташевский, начальник СО Чеченского облотдела ОГПУ М.Г. Сербинов, уполномоченный КРО Шахтинско-Донецкого окротдела ОГПУ П.П. Даношайтис. В январе 1931 года Коллегией ОГПУ «…за успешное окончание операций по ликвидации банд Гасиева и Штульского, а также контрреволюционных выступлений в Чеченской автономной области» были награждены золотыми часами с надписью «За беспощадную борьбу с контрреволюцией» начальник КРО Владикавказского окротдела ОГПУ В.Ф. Дементьев и его помощник А.Я. Спаринский[443].

1931 год, как и предыдущий 1930-й, мало что изменил в положении дел на Северном Кавказе. Вообще этот год начался для Евдокимова крайне скверно: в ночь с 29 на 30 марта покончила с собой при невыясненных обстоятельствах Э.Я. Грундман, в лице которой он потерял верного товарища и друга[444]. Спустя три месяца из Ростова-на-Дону поступила еще одна трагическая для Евдокимова весть: в стычке с бандитами погиб его верный соратник по совместной работе на Украине и Северном Кавказе Виктор Оскарович Гофицкий.

16 июня 1931 года на территорию Ставрополя прорвалась банда Ключника. Пополняясь недовольными крестьянами и казаками, банда грабила на своем пути колхозы и убивала партийных и советских работников. Оперативная группа под руководством начальника Ставропольского оперсектора ОГПУ B.C. Гофицкого настигла банду и после ожесточенного полуторачасового боя разбила ее, уничтожив главарей и основной состав. В этом бою и погиб Гофицкий — еще один старый товарищ Евдокимова[445].

Так события позднего вечера 16 июня были изложены в приказе ОГПУ № 332 от 21 июня 1931 года, подписанном Г.Г. Ягодой. Лишь знакомство с архивными документами позволяет обрисовать истинную картину произошедшего в июне 1931 года в Ставропольском округе. Банда местного крестьянина Ивана Ключника в течение последних двух лет оперировала в Петровском и Советском районах Ставрополья. Банда была малочисленной (всего 20–25 сабель), но довольно активной и боеспособной — налеты на села и станицы, стычки с милицией следовали одни за другими. Бандиты не пытались покинуть родные места, здесь они имели массу пособников и при реальной угрозе разгрома всегда могли найти укрытие. Иван Ключник, опасаясь чекистских агентов, не принимал в банду новых бойцов, опору делал лишь на своих старых и проверенных сторонников. Все это способствовало тому, что банда Ключника слыла неуловимой.

15 июня 1931 года бандиты совершили налет на село Петровское (ныне г. Светлоград Ставропольского края). Были разгромлены почта, кооперативная лавка и сельсовет. Информация о бандитском погроме вскоре поступила в Ставропольский оперсектор ОГПУ. B.C. Гофицкий решил, используя лишь чекистов-оперативников, догнать банду по горячим следам и уничтожить ее. В район Петровского спешно выдвинулась чекистская опергруппа, которую лично возглавили Гофицкий и начальник СПО ПП ОГПУ И.Я. Ельшин. Уже на марше поступили новые данные: банда Ключника совершила налет на село Медведка и уходит на северо-восток в сторону Калмыкии. Моментально принимается решение — наиболее боеспособную часть группы направить на перехват, а Гофицкий с оставшимися сотрудниками продолжил преследование уходящих бандитов[446].

Далее произошло невероятное: двигавшийся вслед за бандой Гофицкий (а он был на автомобиле) вырвался вперед и сумел нагнать Ключника и его сторонников. Врезавшись в конную массу ключниковцев, он скомандовал: «Руки вверх, бросайте оружие, вы окружены». В ответ прозвучали выстрелы. Во вспыхнувшей перестрелке Гофицкий был смертельно ранен, ранили и шофера Б. Водяницкого. Сидевший рядом с Гофицким Ельшин успел выскочить из автомобиля и укрыться в ближайших зарослях. Тем временем к месту перестрелки подошла основные силы чекистов. Стрельба лишь усилилась. Но бандиты, пользуясь темнотой (все случилось в девять часов вечера), сумели скрыться в степи. Несколько бандитов было убито, еще несколько сдалось в плен. Отряд ОГПУ, обескураженный смертью своего командира, даже не стал преследовать отступающую банду. Позднее ее разгром довершил прибывший из Ставрополя усиленный отряд ОГПУ[447].

Все эти события (а бунты и восстания прокатились не только по Северному Кавказу, но и по Сибири, Дальнему Востоку, регионам Центральной России) происходили на фоне углубляющейся «войны за портфели» в руководстве ОГПУ. В условиях разворачивающегося кризиса в стране, ставившего под вопрос всю прочность власти, Кремлю было уже не до мелких драчек и интриг Евдокимова, Ягоды, Мессинга и Ольского. Теперь во главу угла ставился вопрос сплочения вокруг руководства страны и ужесточения репрессивной политики.

Сталин, внимательно следивший за борьбой и балансом сил в руководстве ОГПУ, не поддержал Евдокимова и других в атаке на Ягоду. Все было сделано в лучших традициях «тайн мадридского двора»: 15 июля 1931 года Евдокимова отправили в отпуск, а через десять дней грянуло постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О кадрах ОГПУ». Этим документом руководство страны провело кадровые перестановки в ведомстве Менжинского: первым заместителем председателя ОГПУ (вместо Ягоды) стал бывший заместитель наркома РКИ СССР И.А. Акулов, вторым заместителем председателя ОГПУ — Ягода, а третьим заместителем — председатель ГПУ Украины В.А. Балицкий.

Освобождались от работы в ОГПУ С.А. Мессинг и Я.К. Ольский. Евдокимова сняли с поста начальника СОУ ОГПУ и с подачи Менжинского выдвинули на должность полпреда ОГПУ по Ленинградскому ВО. На этом чистка не закончились, вскоре органы госбезопасности покинули И.А. Воронцов и Л.Н. Бельский. Этими кадровыми чистками Сталин стремился прекратить любые попытки «межклановой войны», ведущие в той или иной мере к критике руководства ОГПУ и, как результат, к его ослаблению. Комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) (куда вошли Сталин, Каганович, Орджоникидзе, Андреев и Менжинский) подготовила обширный комментарий к решению о кадровых перестановках. В данном документе говорилось:

«…а) эти товарищи вели внутри ОГПУ совершенно нетерпимую групповую борьбу против руководства ОГПУ,

б) они распространяли среди работников ОГПУ совершенно несоответствующие действительности, разлагающие слухи о том, нто дело о вредительстве в военном ведомстве является «дутым» делом,

в) они расшатывали тем самым железную дисциплину среди работников ОГПУ,

…3. ЦК отметает разговоры и шушуканья о «внутренней слабости» органов ОГПУ и «неправильности» линии их практической работы, как слухи, идущие без сомнения из враждебного лагеря и подхваченные по глупости некоторыми «горе»-коммунистами…»[448].

Для Евдокимова решение Политбюро ЦК стало полной неожиданностью, известие об отставке застало его в Кисловодске, на отдыхе. И хотя в отличие от других он был оставлен на чекистской работе и даже получил вполне престижный пост в Ленинграде, новое назначение никоим образом не радовало его. В разговоре со своим бывшим помощником Ю.К. Ивановым-Бородиным Евдокимов бросил фразу: «Я им таких дел наковыряю, что Москве тошно станет»[449]. Возможно, что такие настроения Евдокимова дошли до первого секретаря Ленинградского обкома партии С.М. Кирова, который в личном разговоре со Сталиным добился отмены назначения Евдокимова в «город трех революций». Гнев сыграл с бывшим начальником СОУ злую шутку, вместо Ленинграда он направился в Среднюю Азию воевать с басмачами.

Это решение предваряло постановление ЦК ВКП(б) «О кадрах и деятельности ОГПУ». Менжинский, Акулов и Ягода предложили перебросить Ефима Георгиевича на работу полпредом ОГПУ по Средней Азии, дав ему специальное поручение о разоружении банд в Таджикистане, а прежде всего в Туркмении. Этим же постановлением был нанесен еще один удар по Евдокимову: ему запретили «…брать с собой кого бы то ни было из близких… работников»[450]. Аналогичный запрет ЦК ВКП(б) наложил и на Реденса, Балицкого и других чекистов-руководителей.

Но этот запрет фактически «повис в воздухе», все перечисленные в постановлении чекисты (Балицкий, Реденс, Евдокимов) все-таки сумели пробить перевод своих сторонников в Москву, Минск и Ташкент. В свою очередь Евдокимову удалось собрать близ себя лишь остатки своего многочисленного аппарата.

К концу 1931 года в ПП ОГПУ в Ташкенте уже работали И.П. Попашенко (начальником Особого отдела), А.Д. Соболев (заместителем начальника ОО), Б.Я. Калнинг (особоуполномоченным), Ю.К. Иванов-Бородин (начальником Оперода), И.Р. Баркан (начальником общего отдела), А.А.Масловский (помощником начальника УПО и войск ОГПУ), К.К. Мукке (вначале начальником Кулябского оперсектора ОГПУ, а затем заместителем председателя ГПУ Таджикистана).

Большинство же «евдокимовцев» было «раскассировано» Акуловым и Ягодой по городам и весям Союза. Лишь немногим из них удалось усидеть в Москве, но за эту «удачу» пришлось дорого заплатить. Так, начальник административного отдела АОУ ОГПУ Я.М. Вейншток, по указанию Ягоды, лично руководил выселением из московской квартиры семьи Евдокимова. Процесс выселения носил довольно бесцеремонный и наглый характер. Из-за этого у Евдокимова с Вейнштоком в дальнейшем сложились довольно неприязненные отношения. «Батька-атаман» так никогда и не простил своему подчиненному этого поступка[451].

Оказавшись на периферии, Ефим Георгиевич не стал как отдельные работники считать свое пребывание временным, не выказывал «гастрольных» настроений и нежелания вникать в специфические стороны местной жизни. Он, наоборот, старался как можно лучше изучить обстановку, сложившуюся в среднеазиатских республиках.

А в Средней Азии, как и на Северном Кавказе, сталинская коллективизация вызвала ожесточенное сопротивление населения. Главной проблемой, с которой пришлось столкнуться Евдокимову на новом месте службы, было возродившееся массовое басмаческое движение (слово «басмач» произошло от тюркского глагола «басмак» — давить, насиловать, совершать набеги). Основными регионами распространения басмачества стали полупустынные районы Туркмении и горы Таджикистана. Подводя итоги внутренней политики в Средней Азии, Евдокимов как-то ядовито заметил И.П. Попашенко: «Им там хорошо в Москве, натворили дел с этой коллективизацией и успокоились. А ты тут за них расхлебывай и пропадай себе в трущобе»[452].

Прибыв в Ташкент, он незамедлительно вошел в новую работу, подчиняя, как всегда, все решению поставленной задачи, находя силы и средства, нужных для дела людей. Помимо ветеранов с Северного Кавказа, одним из таких людей стал председатель ГПУ Туркмении А.И. Горбунов, имевший богатый опыт борьбы с басмачеством в этих местах. К месту пришлись и другие ветераны — начальник Ташаузского оперсектора ОГПУ В.М. Розенфельд, начальник Особой инспекции милиции при ПП ОГПУ по Средней Азии М.В. Севергин и другие.

Больше всего Москву беспокоила ситуация, сложившаяся в Туркменской ССР, где басмачество приняло угрожающие формы. К началу 1931 года на территории этой республики действовало несколько десятков басмаческих отрядов. В 1928, 1929 и 1930 годах местные власти, стремясь уничтожить басмаческое движение, провели серию чекистско-войсковых операций. Отдельные банды басмачей были разгромлены или выдавлены на территорию сопредельных государств (в Афганистан и Персию). Но окончательно эту проблему так и не решили. И в Ташкенте, и в Ашхабаде (столица Туркменской ССР) представители военных и чекистов упирали на то, что в республике существуют «корни, питающие басмачество, байство, а пески Каракумы остались базой действия басмаческих банд».

Основной базой для басмаческих отрядов стала пустыня Каракумы. Эта огромная территория в 1000 километров с севера на юг и 600 километров с запада на восток, фактически заняла всю центральную часть Туркменской ССР. Эта открытая местность с большим количеством барханных песков и солончаков, где отсутствовали какие-либо дороги (имелись лишь верблюжьи тропы, соединяющие между собой отдельные кочевья и колодцы), бедная водными источниками, стала главным местом укрытия для большинства басмаческих отрядов. Летом температура здесь доходила до 50 градусов в тени, частыми были сильные песчаные бури, когда скорость ветра достигала 20–30 метров в секунду.

Проживавшие в пустыне и в районах, прилегающих к ней, иомудские племена (одно из наиболее многочисленных туркменских племен) издавна были известны своей воинственностью. Еще в источниках XVIII–XIX веков отмечалось, что иомуды «предпочитают заниматься легким и прибыльным промыслом — «аламаном» — грабежом торговых караванов и оседлого земледельческого населения. «Аламан» в глазах туркмен считался естественным и почетным промыслом. Иомудские всадники, составляющие основу басмаческих отрядов, на отличных конях (знаменитой иомудской породы) быстро и легко передвигались по пустыне, были известны умением совершать внезапные налеты и набеги, а также неудержимым натиском в конном бою и искусством владения холодным оружием[453].

В августе 1931 года в ПП ОГПУ широким потоком шли сообщения о бесчинствах басмачей в Красноводском, Казанджикском, Бахардокском, Геок-Тепинском, Тедженском, Мервском, Дарганатском, Ташаузском, Ильяинском, Таахтинском, Порсинском районах Туркмении. По республике распространялись слухи о том, что советская власть доживает свои последние дни, уже оккупированы иностранными войсками Дальний Восток и Закавказье, «король» Каракумской пустыни Джунаид-хан взял под свой контроль весь Хивинский оазис.

Набросаем краткую характеристику басмаческого движения в Туркмении. Самой агрессивной и боеспособной была иомудо-казахская басмаческая группировка, оперировавшая на северо-западе Туркмении (Красноводский и Казанджинкский районы). Основу ее отрядов составляли всадники из казахских племен, откочевавших из-за коллективизации в Туркмению и мигрирующих в сторону Афганистана и Персии. Позднее к ним присоединились туркменские всадники.

В апреле 1931 года казаки-кочевники подняли вооруженное восстание. В форте Александровск ими был захвачен исправдом (откуда освободили 200 арестованных баев), разоружен отряд милиции, убито несколько советских и партийных работников. Подошедшие отряды РККА и ОГПУ разгромили восставших. Отступившие и рассеянные по пустыне повстанцы вскоре вновь сформировались и продолжили нападения. В Красноводский район был спешно переброшен отряд 85-го дивизиона войск ОГПУ. В боях близ колодца Коймот этот отряд, оставшийся без воды и боеприпасов, был разгромлен басмачами[454].

Вскоре набеги басмачей приняли масштабный характер. 22 апреля 1931 года — налет на поселок Ходжу-Су (сожжены все постройки, разгромлены и разграблены склады с мануфактурой), 27 апреля 1931 года — на промыслы треста «Карабогазсульфат» близ поселка Кизил-Купе, 29 апреля 1931 года — на склады у колодца Соили (разграблены и сожжены склады с товаром почти на 40 тысяч рублей). В последующие два месяца отряды иомудско-казахской группировки совершили еще 17 налетов, разграбили восемь кооперативов, сожгли здание школы, аулсовета и детского дома, захватили станцию Казанджик, организовали крушение двух железнодорожных составов. Лишь один налет на Ямганские угольные копи нанес убыток в 32 тысячи рублей[455].

В июле-августе 1931 года отряды иомудо-казахской группировки фактически вытеснили с северо-востока Красноводского района подразделения ОГПУ и РККА, разгромили промыслы, фактории и поселки, как в районе Николаевского пальца, так и по всему побережью Каспийского моря. На три месяца в Красноводском и Казанджикском районах прекратилась работа практически всех промышленных предприятий, жизнь в большинстве аулов замерла. К сентябрю 1931 года численность иомудско-казахской группировки уже достигала более тысячи всадников. Одновременно лидеры повстанцев установили контакты с эмигрантскими организациями в Персии, именно оттуда стали поступать оружие и боеприпасы[456].

Другая крупная басмаческая группировка оперировала в Тедженском и Мервском районах. Ею руководил бывший крупный контрабандист Ораз-Гельды Канджик, объявивший себя «ханом Тедженского района». Костяк его банды (почти 600 всадников) составляли бывшие контрабандисты, еще недавно снабжавшие рынки республики персидскими товарами (зеленым и байховым чаем, мануфактурой) и терьяком (опием). Ораз-Гельды Канджик умело использовал старые связи, наладив снабжение своих отрядов боеприпасами, шедшими из Персии. Басмачи совершили несколько налетов на местные гарнизоны и населенные пункты, фактически сорвали заготовку хлеба, ограбив большинство ссыпных пунктов[457].

Повстанцы вели «энергичную выкачку» оружия и боеприпасов у местных скотоводов, совершали погромы советских учреждений и факторий в культурной полосе (территория, вблизи границы пустыни, заселенная людьми). 24 июня 1931 года отряд в 400 всадников произвел напет на город Куня-Ургенч. В итоге были сожжены больница, мельница, почта и ряд других построек, погибли советские и партийные работники, ученые из исследовательской экспедиции «Средазхлопка».

Активно действовали текинская (Бахардокский и Геок-Тепинский районы) и дарганатинская басмаческие группировки. Тактика басмачей напоминала старые приемы туркменских «аламанщиков» (от слова «аламан» — набег, совершенный отрядом всадников). «Аламан», как и налет басмачей, состоял из нескольких этапов: а) сбор отряда вдали от населенных пунктов; б) движение отряда в район набега происходило скрытно, нередкими были ночные переходы, басмачи могли за сутки пройти по пустыне 60–70 километров; в) при подходе к месту налета (чаще выбирались мирные объекты — города, поселки, фактории, склады) проводилась конная разведка, захват «языка» для окончательного выбора объекта нападения; г) после нападения и захвата добычи налетчики всегда стремились избежать боя и уйти к месту постоянной стоянки в песках.

По всему маршруту отступления басмачи выставляли боевое охранение, засыпали колодцы с водой, устраивали засады. Случалось, преследователей специально заманивали в пески, где те гибли от жары и жажды, либо специально наводили на засады. Стремясь раззадорить и увлечь погоню глубже в пустыню, басмачи применяли старый способ «аламанщиков» — в песок лили растительное масло, которое при жаре создавало иллюзию конской мочи. Преследователи ускоряли темп движения, ожидая, что вот-вот наткнутся на уходящих от погони басмачей, а в действительности лишь глубже уходили в Каракумы[458].

Действовавшие в разных районах республики басмаческие отряды не смогли выработать общего плана действий против властей. Чаще всего между басмаческими отрядами наблюдалась постоянная или временная вражда, где главными были соображения «престижного порядка», стремления подчинить себе другие отряды и межплеменная вражда.

Для ликвидации басмачества в Туркмению прибыл Евдокимов с группой ответственных работников ОГПУ. Позднее к чекистам присоединились и военные во главе с командующим САВО П.Е. Дыбенко. Была определена и основная цель: «Комбинированными действиями конницы и пехоты… нанести удар по основным группировкам басмаческих банд, ликвидировать бандитизм в Каракумских песках». Для руководства и выполнения указанных задач была организована Центральная оперативная группа (ЦОГ), которую возглавил сам Евдокимов. Вместе с полпредом ОГПУ в ЦОГ вошли председатель ГПУ Туркмении А.И. Горбунов и начальник УПО и войск ПП ОГПУ по Средней Азии А.Д. Давыдов. Вскоре штаб группы перебрался в Кзыл-Арват, поближе к зонам оперирования басмаческих отрядов[459].

Перед началом чекистско-войсковой операции в Каракумах в республике было проведено изъятие социально опасного и социально вредного элемента. Председатель ГПУ Туркменской ССР А.И. Горбунов отмечал в одном из оперативных приказов: «Если раньше брали лишь баев и духовенство при малейших данных, а бедняка только уговаривали и изымали лишь злостных рецидивистов, то сегодня намечается изъятие социально чуждого элемента (баи, ишаны, духовенство), изъятие всех пособников без различия соцположения, выселения всех басмаческих семей, как внутренних, так и закордонных (т. е. родственники которых находятся за границей. — Прим. авт.) в другие районы… активнейшая чистка колхозно-советского аппарата (хищников, растратчиков, перегибщиков, бездельников немедленно судить). Дать ряд показательных процессов…». В итоге лишь из Ташаузского района на Северный Кавказ, в Казахстан и Узбекистан было выселено свыше трех тысяч басмаческих семей. Так же активно чистились Тедженский, Мервский, Красноводский, Казанджикский и Геок-Текинский районы республики.

Для проведения операции в пустынные районы республики были переброшены значительные силы: Узбекский кавалерийский полк, 82-й и 83-й кавалерийские полки, курсантские отряды Объединенной среднеазиатской войсковой школы имени В.И.Ленина, несколько спецотрядов и дивизионов войск ОГПУ.

Начало операции — 9 сентября 1931 года. Главными ее целями стали полная ликвидация басмаческих банд и масштабное изъятие в районах, пораженных басмачеством оружия. Из-за возросшей активности басмаческих отрядов Евдокимов и Дыбенко перенесли дату начала операции на более ранний период — с 9 на 5 сентября. Причина — возросшая активность басмаческих отрядов. Основной удар был направлен против отрядов иомудо-казахской басмаческой группировки и банд, оперирующих в пустынных районах республики[460].

В течение всего сентября 1931 года близ колодцев в Каракумах (главных мест стоянок басмачей) шли ожесточенные бои.

Боевые действия в пустыне проходили в тяжелейших условиях. Караваны с продовольствием, запасами воды, фуража и боеприпасов (транспорт нередко доходил до 100 верблюдов) могли двигаться лишь со скоростью 3–4 километра в час. Басмачи же уходили от погони форсированным маршем. Чекисты и красноармейцы также были вынуждены продвигаться ускоренным порядком, стремясь настигать басмачей на стоянках у колодцев. Быстрое продвижение войск лишало басмачей возможности делать запасы воды, отравлять или засыпать песком колодцы, увозить продовольствие и фураж. Большинству отрядов ОГПУ и РККА пришлось бросить караваны и двигаться вперед. Жара в пустыне доходила до 50 градусов, частыми были сильные песчаные бури. Песок проникал всюду, ослеплял глаза, причиняя страдания людям и животным[461].

Оперативные донесения с мест, шедшие в адрес Евдокимова и Дыбенко, были краткими, но говорили о многом: «Идем через пустыню по сыпучим барханам… Эскадроны ищут следы басмачей руками на ощупь… Колодцы засыпаны… Отрываем по два колодца на эскадрон… На коня и всадника приходится по полведра воды… По ночам холодно, днем зной…».

13 сентября 1931 года в бою у колодца Чатыл погибли помощник начальника УПО и войск ПП ОГПУ по Средней Азии И.И. Ламанов, преподаватель тактики (в начале 20-х гг. командующий Закаспийским фронтом) Объединенной среднеазиатской военной школы имени В.И. Ленина А.П. Соколов и другие. 17 сентября 1931 года в бою близ колодца Дажлы отряды иомудо-казахской группировки были окончательно разбиты. Бой продолжался 10 часов. Активное участие в перестрелках принимали жены и дети басмачей. После значительных потерь и полного исхода боеприпасов всадники иомудо-казахской группировки были разбиты и рассеяны по пустыне[462].

Тогда же ожесточенные стычки шли и в бывшем Ташаузском округе. В сентябре 1931 года здесь произошло более 26 боестолкновений отрядов РККА и ОГПУ с басмаческими шайками. К началу октября 1931 года были разгромлены и рассеяны басмаческие отряды Язан-Укуза, Ораз-Бали, Анна-Кули, Ахмет-бека и других.

Во время осенней кампании 1931 года по приказу Евдокимова аппарат ГПУ Туркмении активизировал оперативную работу: засылалась агентура в басмаческие отряды, для своевременного и точного получения сведений, из числа сдавшихся «джигитов-басмачей» формировались отряды и группы, специализирующиеся на уничтожении отдельных главарей шаек, устраивались выводы басмаческих отрядов на чекистские засады. В результате чекистских операций был уничтожен отряд «хана Тедженского района» Ораз-Гельды Канджика (сам главарь был убит), разгромлены шайки Хан-Мурада, Мешед-Кули, Рахман-хана и других.

Второй этап операции характеризовался «ликвидацией оставшихся и рассеянных по пустыне басмаческих отрядов, недопущением их прорыва за границу и повсеместным изъятием оружия у местного населения». В начале октября 1931 года Евдокимов докладывал в Москву: «Разгром крупных басмаческих отрядов ускорил процесс разложения басмаческих шаек, вследствие чего началась сдача не только рядовых басмачей, но и главарей, а слухи о разгроме басмаческих шаек уже более усилили разложение и добровольную сдачу басмачей».

К середине октября 1931 года 1043 басмача добровольно сдались в плен (среди них 17 курбаши), 84 басмача были убиты. В туркменских и казахских аулах было изъято более 4 тысяч винтовок и револьверов, 137 единиц холодного оружия и 3529 патронов[463].

Вернувшись в Ташкент, после командировки в Туркмению Евдокимов занялся обновлением аппарата полпредства. Он решительно избавлялся от чекистов, кто «не соответствовал требованиям реальной обстановки» в регионе. В число таких «счастливцев» попал председатель ГПУ Таджикистана И.А. Дорофеев. По распоряжению Евдокимова начальник СОУ ПП Н.М. Райский составил на него обстоятельную характеристику. Выяснилось, что Дорофеев «…как оперативный руководитель авторитетом не пользуется… работоспособность недостаточная. Состояние работы исполнения заданий ПП весьма низкого качества… Аппаратом руководит в недостаточной мере. Личным примером работоспособность не поднимает. Приучил аппарат к бесконтрольности, не знает важнейших дел ГПУ Таджикистана… Проглядел неправильные и незаконные методы и формы ведения следствия, несмотря на многократные предупреждения ПП. Не вникает в состояние работы в районах, ни разу не обследовал таковые, даже ближайшие, несмотря на то, что в них бывал по многим делам (охота, прогулки в выходные дни)… Должности председателя ГПУ… и вообще самостоятельной работе не соответствует»[464].

Ознакомившись с документом, Евдокимов наложил резолюцию: «Должности не соответствует». По мнению полпреда Дорофеева, можно было назначить лишь «на маленький оперсектор в центральном ПП и в несложной (политической, национальной и т. п.) обстановке». Тот остался недоволен столь резкой оценкой своей деятельности и как мог пытался защититься. Он заявил, что вел серьезную оперативную работу и результаты были неплохими. При этом председатель ГПУ попытался опереться на авторитет бывшего полпреда ОГПУ по Средней Азии Вельского, от которого он якобы неоднократно слышал одобрение своей работы. Но это никоим образом не повлияло на окончательное решение Евдокимова. Дорофеев, проработавший в Средней Азии более девяти лет (с 1922 года), покинул Душанбе и уехал в Чебоксары, где возглавил работу Чувашского облотдела ОГПУ[465]. В том же 1932 году оставил свой пост и председатель ГПУ Каракалпакской АССР Н.Н. Лопухов, его спешно перевели на Украину, в Кременчугский горотдел ГПУ.

В августе 1932 года было полностью сменено руководство органов ГПУ в Ферганской долине. Евдокимов, находясь в служебной командировке в этом районе, обнаружил большие просчеты в работе местных чекистов. Одним из выдвиженцев Евдокимова, занявшим пост начальника Ферганского горрайотделения ГПУ, стал С.В. Калмыков (бывший начальник отдела по борьбе с бандитизмом Грозненского окротдела ГПУ). В Средней Азии Калмыков обосновался еще в 1923 году[466].

Его переезд был связан с одним из «темных» дел — убийством бывшего визиря Северо-Кавказского эмирства князя Дышнинского (он же Иналук Арсанукаев). Этот бывший тифлисский пристав, в 1919 году вернулся на родину в Чечню. Привез с собой якобы грамоту турецкого султана, заявляя, что он теперь будет представлять интересы турков в Чечне и Ингушетии. Вскоре Арсанукаев занял ряд высших постов в Северо-Кавказском эмирстве — стал премьер-министром (визирем), главнокомандующим, министром иностранных дел, юстиции, народного просвещения, вакуфных дел и имущества — и даже придумал себе громкое воинское звание — воен-юрид-академ-ротмистр.

Дышинский попытался прибрать к своим рукам всю власть в эмирстве, благо, что дряхлеющий глава государства Узун-хаджи (старцу было 110 лет) не мог препятствовать амбициям молодого «воен-юрид-академ-ротмистра». Но его намерения пересеклись с интересами большевиков, которые также имели своих влиятельных представителей в эмирстве. Под давлением «красных» министров Хабила Бесланеева и Маздака Ушаева Дышинский был отстранен от должности великого визиря[467].

После развала эмирства он не бежал в горы, а спокойно продолжал проживать в Грозном. В 1921 году тело бывшего визиря было найдено на одной из улиц чеченской столицы. Вначале это убийство свалили на местных бандитов, но со временем выяснилась причастность к этому сотрудников Грозненской ЧК. Но дело раздувать не стали, а что называется, спустили на тормозах, ведь убили хотя и бывшего союзника, но все-таки противника большевиков, а потому дело свалили на проделки местных бандитов.

Участников убийства (чекистов С.В. Калмыкова, И.А. Гилева и Сучкова) быстро «раскассировали» по городам и весям страны. В Москву выслали и начальника Грозненского окротдела ГПУ И.И. Тениса, не усмотревшего за своими излишне прыткими подчиненными.

На новом месте Калмыков был вынужден заново начинать свою карьеру в органах госбезопасности. Его первой должностью стала должность сводчика-дислокатора ОО ГПУ Ферганской долины. И лишь через десять лет, с подачи Евдокимова, он сумел занять руководящий пост, ставший для него фактическим карьерным трамплином. В 1944 году Калмыков уже занимал должность заместителя наркома внутренних дел Узбекской ССР[468].

В 1931–1932 гг. в Таджикистане и в южных районах Узбекистана продолжали действовать басмаческие отряды. Сложным оставалось положение и в Туркмении. Руководство ПП ОГПУ по Средней Азии (Евдокимов и Райский) прилагало массу усилий для окончательной очистки республики от остатков басмаческих банд, укрывшихся в Каракумах. Особо досаждала чекистам банда Ахмет-бека. Этот отряд численностью в 150–200 сабель осел в районе колодцев Кара-Кую и Аджи-Кую. Басмачи постоянно совершали налеты на селения, находящиеся в культурной полосе, грабили местных жителей, пополняя запасы фуража и продовольствия.

В декабре 1931 года Евдокимов приказал ликвидировать банду Ахмет-бека. К месту стоянки басмачей выдвинулся отряд во главе с заместителем начальника ОО ПП ОГПУ по Средней Азии А.Д. Соболевым. Через пять дней чекисты достигли становища банды и установили, что басмачи уже ушли. Соболев немедленно организовал преследование Ахмет-бека.

Вскоре чекистский отряд нагнал арьергард в 30 сабель, прикрывавший отход банды. После короткого боя басмачи бросились в бегство, и вскоре преследование отступающего арьергарда превратилось в преследование всей банды Ахмет-бека. Погоня за басмачами продолжилась до поздней ночи. С наступлением темноты басмачи, хорошо знавшие местность, сумели оторваться от чекистов. Утром преследование продолжилось, но вскоре иссяк запас воды (осталось по полкотелка на лошадь), и Соболев принял решение — вернуться на стоянку отряда вблизи колодца Кара-Кую.

Спустя некоторое время была предпринята еще одна попытка разгромить Ахмет-бека. После обнаружения басмачей отряд Соболева бросился в погоню. Покружив по пустыне за ускользающими басмачами, истратив весь запас воды и продовольствия, чекисты вновь были вынуждены вернуться к месту своей основной стоянки.

Лишь в третий раз Соболева ждала удача. 19 января 1932 года ему удалось настигнуть Ахмет-бека. Басмачи оказали ожесточенное сопротивление. Уходя от погони, они устроили нагоняющим их чекистам засаду по всем правилам военной науки. На гребне песчаного бархана (подъем в 30–40 градусов), поросшего саксаулом, были вырыты окопы. Укрывшиеся в них басмачи имели прекрасный обзор для обстрела. Чекисты и красноармейцы сделали попытку в атаке выбить басмачей из укрытия, но, понеся потери, были вынуждены отступить. Ночью басмачи вновь скрытно снялись с боевых позиций, и ушли в пустыню. Утром начались активные поиски отряда Ахмет-бека.

Чекистам помог авиационный отряд Среднеазиатского ВО. Самолеты, обнаружив в песках стоянку басмачей, сбросили на них весь запас бомб. Хотя бомбардировка и не нанесла серьезного урона банде, басмачи «окончательно растерялись, потеряли управление и в полном беспорядке стали убегать». Подоспевший отряд Соболева довершил окончательный разгром банды. О разгроме басмачей по радио была оповещена Ташаузская опергруппа ОГПУ, немедленно перекрывшая все пути отхода бандитам. Вскоре в Ташауз были доставлены более 50 плененных басмачей, уйти сумел лишь раненый главарь банды — Ахмет-бек.

После разгрома банды Ахмет-бека заместителя начальника ОО ПП ОГПУ по Средней Азии А.Д.Соболева за «…отличное знание особенностей борьбы с организованной контрреволюцией на Востоке, личную находчивость, инициативу, храбрость и умелое руководство» наградили орденом Трудового Красного Знамени Туркменской ССР и орденом Красной Звезды[469]. В это же время «за успешный разгром басмаческих формирований» был удостоен его прямой начальник. «Иконостас» наград Евдокимова пополнился орденами Трудового Красного Знамени Туркменской и Таджикской ССР.

К слову сказать, Евдокимову и его команде так и не удалось окончательно ликвидировать туркменское басмачество. К марту 1933 года в каракумских песках еще оперировали 28 банд (всего 612 сабель). Крупными по численности, боеспособными и агрессивными были отряды Ахмет-бека (недобитого соратником Евдокимова А.Д. Соболевым) и Дурды-Мурата. В апреле 1933 года началась очередная операция по ликвидации басмачества осевшего в Каракумах. Руководили операцией начальник УПО и войск ПП ОГПУ по Средней Азии А.И. Горбунов и председатель ГПУ Туркменской ССР П.П. Бабкевич[470]. К басмаческим стоянкам в пустыне выдвинулось несколько оперативных групп ОГПУ. Значительную роль в разгроме басмаческих отрядов сыграла авиация. Летчики обнаруживали укрывавшихся в пустыне басмачей, обеспечивали постоянную связь между оперативными группами ОГПУ, вели пулеметный обстрел и бомбардировку басмаческих отрядов.

К маю 1933 года маневровые группы чекистов и 11-го Хорезмского полка ОГПУ после серии ожесточенных стычек окончательно разгромили басмаческие отряды. В перестрелках погибло 96 басмачей, среди убитых были и главари банд — Ахмет-Бек, Дурды-Мурат и Бады-Дуз. С басмачеством в Туркмении было покончено окончательно[471]. Но это произошло уже после того, как Евдокимов покинул Ташкент и перебрался в кресло полпреда ОГПУ по Северо-Кавказскому краю.

На 15-м году Советской власти Северный Кавказ продолжал оставаться одним из самых неспокойных регионов страны. В 1931–1932 гг. по национальным районам региона прокатилась волна антисоветских выступлений. Особо бурно события развивались в Чеченской автономной области. 23 февраля 1932 года в селе Веной Ножай-Юртовского района вспыхнуло вооруженное восстание. Вскоре повстанцы захватили почти всю территорию района, позднее к восставшим присоединилось и жители Веденского района. Но на этом успехи восставших закончились. Повстанцам не удалось захватить нефтяные промыслы в районе селения СтерчКертч. Оборону на промыслах держал красноармейский отряд (всего 18 солдат) и группа вооруженных рабочих[472].

В район восстания спешно выдвинулась оперативная группа чекистов (с приданным ей крупным воинским отрядом) во главе с начальником Чеченского областного отдела ОГПУ Г.Г. Крафтом. Генрих Генрихович являлся опытным чекистом, проработавшим на Северном Кавказе более десяти лет, «за храбрость и решительность в борьбе с бандитизмом» был награжден орденом Красного Знамени, почетным оружием и знаком «Почетный работник ВЧК-ГПУ». Отряд Крафта после серии вооруженных стычек «рассеял контрреволюционные банды, основные массы населения… отошли от главарей и от вооруженной борьбы»[473].

Сообщая о подавлении восстания, начальник Чеченского облотдела ОГПУ отмечал организованность и исключительную ожесточенность повстанцев. Несмотря на большие людские потери, чеченцы постоянно устраивали контратаки, в атаку шли с пением религиозных песен, в боевых действиях активно участвовали жены и дети восставших горцев. Несмотря на разгром почти двухтысячного отряда повстанцев в Ножай-Юртовском районе Чечни, руководство ПП ОГПУ по СКК было вынуждено признать, что теперь следует «…ожидать действий мелких банд против местного партийно-советского актива, отдельных красноармейцев и мелких воинских отрядов». Для ликвидации «повстанческого движения в Чеченской АО и в смежных с Чечней областях — Дагестане, Ингушетии и в целом на Тереке» по приказу полпреда ОГПУ Р.А. Пилляра была организована Центральная оперативная группа (ЦОГ), которую возглавил старый «евдокимовец» начальник ОО ПП В.М. Курский[474].

К событиям в Чечне и вооруженному сопротивлению в национальных районах края прибавились массовые выступления в казачьих станицах Дона и Кубани. Начавшийся в крае «кулацкий саботаж» подвиг Москву к кадровой чистке среди местного партийно-советского аппарата. Перемены коснулись и полпредства ОГПУ. В Центре полагали, что полпред ОГПУ Р.А. Пилляр работник «излишне мягкий», он растерялся перед лицом массового протеста «коллективизированного» крестьянства, поддержанного низовым партаппаратом и волной вооруженных выступлений в горских республиках и областях края.

Это мнение утвердилось после визита в Ростов-на-Дону влиятельной комиссии ЦК ВКП(б) под началом Л.М. Кагановича. Он направил в адрес Сталина письмо, в котором подробно обрисовал положение дел в крае: «Должен Вам сказать, что расхлябанность, мягкотелость здесь исключительная во всех отраслях работы… либерализм, бездействие и оппортунизм благоприятствуют созданию антисоветских организаций. Теперь приходится возмещать то, что пропущено»[475]. Основной задачей на Северном Кавказе Каганович считал: «Сломить саботаж, несомненно, организованный и руководимый из единого центра». От местных руководителей требовалось лишь одно — резкое ужесточение карательной политики. В создавшейся ситуации Пилляр оказался не способен сломить сопротивление «саботажников». Место полпреда должен был занять более жесткий и решительный чекист, лишенный и тени либерализма и мягкотелости. 27 ноября 1932 года Р.А. Пилляр был снят «как не справившийся». Вопреки устоявшемуся мнению, что «у нас незаменимых людей нет», на его место был срочно назначен Е.Г. Евдокимов.

Прибыв в Ростов-на-Дону, Ефим Георгиевич развил кипучую деятельность: незамедлительно создал шесть оперативных групп ПП ОГПУ — Курганскую, Незамаевскую, Полтавскую, Армавирскую, Майкопскую и Медведевскую, которые приступили «к ликвидации всех контрреволюционных групп в СКК» по городам и станицам края[476]. После изъятия чекистами самых «злостных» группировок, от которых можно было ждать активного вооруженного сопротивления, приступили к более масштабным операциям, с привлечением войск ОГПУ. В декабре 1932 — январе 1933 гг., после оцепления района усиленным контингентом войск ОГПУ, было проведено поголовное выселение четырех станиц — Полтавской, Медведевской, Урюпинской и Уманской — общей численностью около 50 тысяч человек[477]. Пока несчастные тянулись в эшелонах на Север, сами имена непокорных станиц были преданы забвению: так на картах появились станицы Красноармейская (Полтавская), Советская (Урюпинская), Ленинградская (Уманская).

В феврале 1933 года Евдокимов докладывал в Центр: «В результате отличной организации агентурно-оперативных мероприятий, благодаря четкому, быстрому проведению их в жизнь очаги и активно действующие кулацко-белогвардейские элементы были решительно разгромлены и сломлены массовые саботажнические мероприятия». За четыре месяца «ударной работы» ПП ОГПУ края были ликвидированы десятки контрреволюционных образований и сотни активных контрреволюционных одиночек (всего свыше 2 тысяч человек)[478]. За это время чекисты «…разгромили крупнейшую кулацкую белогвардейскую вредительско-диверсионную организацию, действовавшую в северных районах Дона и на предприятиях Северо-Кавказского узла». Во главе организации стоял прибывший из-за границы бывший белогвардейский полковник Семерников. Всего по этому «делу» было арестовано 504 человека, из них 250 человек по решению «тройки» ПП ОГПУ приговорены к длительным срокам лишения свободы. В том же 1933 году сотрудники ПП ОГПУ в г. Шахты раскрыли контрреволюционную организацию, члены которой «…готовили террористический акт против т. Сталина и т. Кагановича и пытались осуществить террористический акт во время приезда т. Кагановича на Северный Кавказ»[479].

Настоящая «малая» война велась чекистами из команды Евдокимова в национальных районах Северо-Кавказского края. Здесь им пришлось столкнуться с самым упорным сопротивлением бандитских и повстанческих элементов. Полпреду ежедневно сообщались оперативные данные о разгроме той или иной бандитской шайки, об аресте или ликвидации главарей бандитов.

Так, 18 октября 1933 года в районе Нойберды (Гудермесский район) оперативная группа Чеченского облотдела ОГПУ на дороге столкнулась с бандой Макала Газриеева. В перестрелке были ранены два сотрудника оперативной группы. Бандиты, воспользовавшись темнотой (было около 10 часов вечера) скрылись в расположенном рядом густом лесу. В этот же день в Итум-Калинском районе был изъят активный участник бандгруппы Дебир Мизаев. 19 октября 1933 года в Урус-Мартановском районе Чеченской АО чекисты предприняли попытку ареста главарей банды братьев Магомеда и Вахиба Вакуевых. Те оказали ожесточенное вооруженное сопротивление. В перестрелке один из братьев был убит, а другому удалось скрыться. У схрона, где прятались бандиты, было найдено более 700 стреляных гильз[480].

Архивные документы показывают, что «малая война» в Северо-Кавказском регионе постепенно утрачивала формы крупных и открытых вооруженных выступлений, все более приобретая характер индивидуального террора в отношении представителей местной власти. Особенно это было характерно для Чечни и Ингушетии. Масштабы «террористической войны» впечатляют, даже если только открыть подшивку газеты «Грозненский рабочий» за 1933 год и обратить внимание на некрологи партийно-советских работников. 16 мая — «погиб на посту от руки классового врага» заведующий Чеченским облоно, 7 июля — «безвременно ушел» (в возрасте 31 года) председатель районного исполкома, 10 июля — «погиб от руки классового врага» секретарь партячейки селения, 30 июля — «погиб от руки классового врага» директор МТС, 15 августа — «преждевременно умер» (в возрасте 25 лет) заведующий Чеченским облоно.

Всю работу по ликвидации очагов бандитизма в Чечне, Дагестане, Ингушетии, Карачаево-Черкесии, Кабарде и Бапкарии вели сотрудники Особого отдела ПП, которыми руководил давний соратник Евдокимова В.М. Курский. Чаще других в документах, отражающих борьбу с политическим и уголовным бандитизмом, упоминались чекисты — заместитель начальника ОО ПП П.Ф. Булах, начальник отделения ОО ПП П.П. Вольнов, помощник начальника отделения ОО ПП П.И. Погиба, начальник ОО Чеченского облотдела ОГПУ Г.А. Саламов, помощник начальника ОО ПП А.Д. Соболев. Последний, особо отличился при ликвидации неуязвимой на протяжении 1931–1934 гг. известной чеченской банды Муссы Хадисова. Большинство бандитов погибло в перестрелке, а сам главарь и ряд его ближайших помощников были захвачены живыми[481].

Похоже, что теперь, после «решающего разгрома на Северном Кавказе контрреволюционных организаций, политического и уголовного бандитизма», Евдокимов окончательно был реабилитирован в глазах Сталина за свою свару с Ягодой в 1931 году.

Один интересный документ, описывающий ожесточенное противостояние на Северном Кавказе, но уже совершенно с иной стороны, был обнаружен авторами в архивном личном деле начальника Черкесского облотдела ОГПУ И.Ф. Шиперова. В январе 1934 года он сообщал начальнику ОК ПП ОГПУ по СКК Авдакову, что 25 декабря 1933 года им с улицы был подобран беспризорный мальчик. Это был 8-летний Хамзат, сын Хаджидаута Таашева, участника банды Шаова. Мальчик жил на улице с 1930 года, когда его отец ушел в банду, а мать была выслана на Север. Шиперов усыновил ребенка, и он писал, что мальчик «..живет при мне, как родной сын, одет, обут и т. д.». Чекист дал усыновленному ребенку новое имя — Марат, в память «вождя Великой французской революции — Марата». Шиперов просил ОК ПП: «Моего сына Шиперова Марата Ивановича рождения 1925 года зачислить приказом в послужной список и считать его с 25/XII-33 г. на моем иждивении»[482].

В январе 1934 года Северо-Кавказский край был разделен на две части — Азово-Черноморский край (г. Ростов-на-Дону) и вновь образованный Северо-Кавказский (позднее Орджоникидзевский) край с центром в Пятигорске. Б.П. Шеболдаев был оставлен первым секретарем Азово-Черноморского крайкома (АЧК) партии, а первым секретарем Северо-Кавказского крайкома (СКК) был назначен переведенный на партийную работу Евдокимов. В связи с этим произошло разделение и «чекистского удела» Евдокимова на два аппарата ОГПУ — в АЧК и в СКК. Для соответствующего оформления этого прибыл из Москвы заместитель начальника отдела кадров ОГПУ СССР Я.М. Вейншток, но «…по существу он ничего не делал, а отбирал людей Евдокимов»[483].

Как и следовало ожидать, под влиянием Евдокимова произошло следующее разделение его «чекистского наследства»: полпредом ОГПУ по АЧК стал П.Г. Рудь, а полпредом по СКК — И.Я. Дагин, оба сохранившие под своим началом наиболее близких людей аппарата. С этого момента, исполнив роль этакого короля Лира, Евдокимов как бы уходит в тень — в связи с переходом на партийную работу он не имеет прямого отношения к чекистскому ведомству, оставаясь в положении ушедшего на покой «патриарха». Впрочем, как показало будущее, он всегда готов тряхнуть стариной и дать соответствующие консультации.

В первой половине 1934 года в Чечне и Ингушетии начался массовый выход горцев из ТОЗов (товариществ по обработке земли). Почти в каждом селении таких заявлений было подано несколько десятков, а в крупных селениях и больше. Горцы были недовольны тем, что руководство товариществ, местное советское и партийное руководство расхищали урожай и денежные средства, выдавали деньги от продажи зерна и сена лишь своим близким и родственникам.

Для исправления ситуации в республику прибыла влиятельная бригада «партийцев» и чекистов во главе с Евдокимовым. Проведя широкую разъяснительную работу, новому 1-му секретарю крайкома удалось добиться восстановления деятельности ТОЗов. Знакомясь с обстановкой в Чечне и Ингушетии Евдокимов пришел к мнению, что без руки классового врага тут не обошлось и без «борьбы с кулаками и муллами успеха не добиться», тем более «кулацко-мульско-бандитский элемент захватил своим влиянием и своими представителями советский кооперативный и даже партийный аппарат и захватил в свои руки селькоровское движение»[484]. Именно это и подтолкнуло на проведение широкомасштабного переселения из края «кулацких элементов», уцелевших после массовой коллективизации 1930–1932 гг. В большей мере эта акция коснулась районов Чечни, Дагестана и Ингушетии.

Кампанией по переселению руководили Евдокимов, Дагин и председатель крайисполкома П.М. Пивоваров, а также прибывшие из Центра чекисты сотрудники СПО ГУГБ НКВД М.А. Герасимова и П.В. Федотов. По итогам было заявлено, что операция была хорошо подготовлена и успешно проведена, а причиной этого стала «длительная кропотливая агентурно-следственная работа по оформлению кулацких дел». Одновременно органами УНКВД было изъято до ста белогвардейских контрреволюционных групп в других районах края. Зонами их «глубинного оседания» оказались курортные города, а также Невинномысский, Моздокский, Наурский, Воронцово-Александровский, Аполлоновский районы. Среди разгромленных групп была и «…серьезнейшая террористическая организация с установкой на центральный террор». Члены этой организации были задержаны в Кисловодске, Владикавказе, Ставрополе и Пятигорске[485].

Знакомясь с чекистскими донесениями «батька-атаман» указывал на «узкие» места в работе чекистского аппарата края. Если по русским городам и районам агентурно-оперативная работа проводилась неплохо, то разработки по «национальной контрреволюции» оставались слабым местом в деятельности местных чекистов. Среди отстающих оказались чекистские подразделения в Дагестане, Ингушетии и Чечне[486]. Евдокимов рекомендовал руководству УНКВД края обратить особое внимание на усиление работы в этом направлении.

В феврале 1934 года политический статус Евдокимова достигает пика, на XVII съезде ВКП(б), «съезде победителей», он был избран членом ЦК. К тому времени в наиболее выгодном положении оказался один из наиболее толковых и самостоятельных учеников Евдокимова — М.П. Фриновский. Хотя его имя в 20-х годах было тесно связано с именем «патриарха» северокавказских чекистов, впоследствии он делал карьеру вполне самостоятельно, был близок к Ягоде и даже пострадал из-за «беспринципного центра» в 1929 году. Откомандированный в Азербайджан, он не успел, что называется, намозолить глаза в центральном аппарате ОГПУ во время «засилья» там Евдокимова и его людей. Ягода, по-видимому, с симпатией относился к Фриновскому, да и с формальной точки зрения тот выглядел вполне достойно: навел порядок в ГПУ Азербайджана, имел два ордена Красного Знамени и ордена Трудового Красного Знамени Азербайджанской ССР и Закавказской СФСР. В апреле 1933 года он был назначен начальником Главного управления погранохраны и войск ОГПУ,[487] достигнув наибольшего успеха из всех бывших соратников и «учеников» Евдокимова. Уверенный в прочности своего положения, Ягода допустил еще один кадровый просчет. Участник выступления чекистов против Ягоды в 1931 году Л.Н. Вельский был возвращен на чекистскую работу и в январе 1934 года возглавил Главное управление рабоче-крестьянской милиции (ГУРКМ) при ОГПУ СССР. В то же время близкий к Вельскому по совместной работе в Забайкалье и Средней Азии М.Д. Берман оставался начальником ГУЛАГа ОГПУ. Сам Ягода находился в полной уверенности, что переход формальной власти в ОГПУ от больного Менжинского в его руки дело ближайшего времени. Одновременно он поддался искушению связать свое имя с гигантоманией «великих строек» ГУЛАГа, уделял им больше внимания и сил, чем руководству оперативной работой ОГПУ.

В мае 1934 года умер В.Р. Менжинский, и Ягода стал фактическим руководителем органов госбезопасности. 10 июля 1934 года ОГПУ было реорганизовано в НКВД СССР. Новый наркомат включал четыре основных главка: ГУРКМ (Л.Н. Вельский), ГУПВО (М.П. Фриновский), ГУЛАГ (М.Д. Берман) и Главное управление государственной безопасности (ГУГБ). Как ни странно, последнее, самое важное из всех, оказалось наиболее «бесхозным»: формально его начальником числился первый заместитель наркома Я.С.Агранов, но он так и не был утвержден ЦК… Ягода не оправдал доверия Сталина на посту наркома. В 1934–1936 гг. он лишь под давлением Сталина и Ежова повернул следствие по убийству Кирова в сторону «зиновьевцев», его чекисты без особого энтузиазма готовили процесс по делу «Троцкистско-зиновьевского объединенного центра», стоивший жизни старым большевикам Г.Е. Зиновьеву и Л.Б. Каменеву. Словом, на новом этапе подковерной политической борьбы Ягода становился все менее и менее удобен.

Удивительно не то, что Сталин решил избавиться от Ягоды, а то, что на его место он выдвинул такого далекого от чекистской работы партийного аппаратчика как Николай Иванович Ежов — секретарь ЦК, заведующий отделом кадров ЦК и председатель Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б). Именно это озадачивало историка-эмигранта и советолога А. Авторханова: «…сам Ежов все-таки не был по профессии чекистом, весь аппарат НКВД был сверху донизу разгромлен после ареста Ягоды в порядке чистки от его людей, новые работники из аппарата партии и из школ были малоопытными в полицейской технике. Тем не менее Ежов… развернул такой террор, какого не разворачивали ЧК-ОГПУ-НКВД за двадцать лет своего существования»[488].

Реально в сентябре 1936 года у Сталина было три кандидатуры на место Ягоды, все члены ЦК ВКП партии. Первым был нарком внутренних Дел УССР комиссар госбезопасности 1-го ранга В.А. Балицкий, уже работавший в 1931–1932 годах 3-м зампредом ОГПУ и вытесненный Ягодой обратно на Украину. Другим — 1-й секретарь Закавказского крайкома партии Л.П. Берия, опытный чекист, ушедший из органов пять лет назад.

Третьим и последним кандидатом являлся Е.Г. Евдокимов, которого можно было вернуть на чекистскую работу. И все же Сталин остановил свой выбор на Н.Н. Ежове. Во всех трех перечисленных кандидатах он чувствовал волевые качества, могущие перерасти в политические амбиции. По сравнению с ними Ежов обладал только одним преимуществом — полным ничтожеством собственной воли, качеством, приобретенным многолетним существованием в аппарате. Это был даже не «идеальный исполнитель», а «идеальный проводник» директив без какой-либо потери их «заряда», каким является серебряный провод по отношению к электрическому току. Кроме того, как секретарь ЦК и председатель КПК («совесть партии») Ежов как бы «освящал» и морально политически оправдывал любые директивы, спускаемые вниз по каналам НКВД к их непосредственным исполнителям.

Ежов, хорошо зная Ефима Георгиевича как волевого человека и большого организатора, просил в ЦК партии прислать Евдокимова на работу в Наркомвнуделе. Наш герой и сам обращался к Ежову с предложением: «Бери, Николай Иванович, в НКВД и меня. На пару рванем так, что чертям станет тошно».

Для бывшего полпреда ОГПУ по СКК в наркомате была лишь одна реальная должность — первый заместитель наркома внутренних дел и начальник ГУГБ НКВД СССР. Но Евдокимова трудно назвать «идеальным исполнителем». Скорее всего, при непрофессиональном наркоме, коим являлся Ежов, Евдокимов фактически стал бы верховодить в НКВД, формально оставаясь заместителем наркома. Вероятно, потому-то из Кремля и поступил отказ на «триумфальное возвращение» нашего героя в НКВД.

«Идеальный исполнитель» будет вскоре найден. Летом 1936 года, когда в высших кругах власти еще зрел вопрос о возможной смене Ягоды, Ежов пригласил к себе в гости Евдокимова и Фриновского. Сидя за «рюмкой чая», конечно, коснулись и вопросов, относящихся к НКВД, Ежов неожиданно высказался в том духе, что если бы он занял место Ягоды, то взял бы в замы Фриновского, а всех людей Ягоды заменил бы северокавказцами.

После назначения в НКВД Ежов стал приближать к себе Фриновского (часто звал на обед в свою квартиру, советовался по отдельным оперативным и кадровым вопросам, приглашал на совещания по вопросам ГУГБ НКВД). В начале 1937 года он уже напрямую предложил ему занять пост первого заместителя наркома, осталось лишь согласовать этот вопрос со Сталиным. Но это не проблема, по словам Ежова, Сталин обязательно поддержит его кандидатуру. Но Фриновский, возможно неожиданно для своего начальника, стал отказываться от столь высокой должности. При этом он ссылался на то, что значительный период своей работы в ВЧК-ОГПУ-НКВД провел на командных должностях в войсках, а потому неважно разбирается в оперативной работе. Но отказ Фриновского был проигнорирован Ежовым. После февральских событий 1937 года Михаила Петровича вновь вызвали к наркому, где ему было сообщено об окончательном решении по поводу его выдвижения на должность руководителя ГУГБ и 1-го заместителя наркома внутренних дел. Лишь тогда Фриновский дал свое согласие[489].

Тем временем в Пятигорске Евдокимов отметил свое сорокапятилетие. В таком возрасте уже можно подводить определенные итоги: жизнь вполне удалась — знаменитый чекист, вся грудь в орденах, партийный лидер края, да и в 1936 году «за успехи в социалистическом строительстве» получен орден Ленина, как признание успехов на новом поприще. Жизнь удалась: и сам — член «сталинского ЦК», и верных товарищей — Фриновского, Дагина, Рудя «вывел в люди».

Газеты края наперебой печатали огромные статьи, где имя Евдокимова направо и налево склонялось со словосочетаниями «подлинный сын народа», «твердокаменный большевик», «ленинец-сталинец». Стало повсеместной практикой развешивать в горкомах и райкомах партии и во многих присутственных местах портреты Евдокимова. Ряд МТС, колхозов и школ стали носить имя Ефима Георгиевича. Спешно переименовали в Евдокимовский один из районов края. В том же 1936 году дагестанский ашуг Сулейман Стальский сочинил свою «Песнь о большевике Ефиме Евдокимове»:

Он среди ярких звезд в кругу.

О нем в народе песен гул.

Он не прощал обид врагу

В боях за эту жизнь, друзья…

Другой представитель советской литературы И.Э. Бабель был близким другом Евдокимова еще с Гражданской войны. Евдокимов устроил для матери Бабеля в 1926 году заграничный паспорт[490]. В одном из своих писем Бабель жаловался, что слишком заскучал в окружении интеллигентов и только «среди диких людей я оживаю». Писателя всегда тянуло к людям-легендам, выпадающим из общепринятых норм, бесшабашным, как бы сказал поэт, «лица необщим выраженьем», а таким, несомненно, был Евдокимов и многие из его чекистского окружения.

В 1933 году писатель посетил Северный Кавказ. Бабель и Евдокимов вместе ездили на охоту в горы Кабардино-Балкарии (как писал в одном из своих писем автор «Первой Конной» «…убили несколько кабанов (без моего участия, конечно), на высоте 2000 метров, среди альпийских пастбищ») знакомились со строительством «Ростсельмаша» и крупным, известным на всю страну зерносовхозом «Гигант»[491]. Вероятно, тогда Бабель, задумавший «книгу о чекистах», расспрашивал Евдокимова о деталях операции против холодноярских атаманов. И еще один интересный момент: Бабель, вхожий в дом Ежова через знакомство с его женой, возможно, способствовал сближению Евдокимова с набирающим силу секретарем ЦК партии.

В январе 1937 года, незадолго до февральско-мартовского пленума ЦК, Евдокимов покинул кресло первого секретаря Северо-Кавказского крайкома партии. В ноябре 1936 года ЦК ВКП(б) осудил «формально-бюрократические методы» руководства ряда парторганизаций АПК и указал на то, что местный крайком вместо исправления ошибок лишь «захваливал их работу».

В начале 1937 года «за неудовлетворительное политическое руководство крайкомом» сняли с должности руководителя Азово-Черноморской парторганизации Б.П. Шеболдаева. В Постановлении ЦК партии от 2 января 1937 года отмечалось, что первый секретарь «проявил совершенно неудовлетворительную для большевиков близорукость по отношению к врагам партии… в результате чего на основных постах в ряде крупнейших городских и районных парторганизаций края до самого последнего времени сидели и безнаказанно вели подрывную работу заклятые враги партии, шпионы и вредители». 6 января 1937 года в Ростове-на-Дону прошел пленум крайкома партии, на котором присутствовал секретарь ЦК ВКП(б) А.А. Андреев, где большинством голосов новым секретарем Азово-Черноморского крайкома был избран Е.Г. Евдокимов[492].

На февральско-мартовский пленум 1937 года Евдокимов прибыл в новой должности, и стал на этом главном партсобрании страны той «тяжелой артиллерией», которая громила и уничтожала Ягоду. Помимо извращений в «кадровой политике» в НКВД последнего обвинили в попустительстве возникновения измены в ГУГБ по двум линиям — «польскому шпионажу», якобы возглавляемом бывшим заместителем начальника Особого отдела И.И. Сосновским, и «предательстве» бывшего начальника Секретно-политического отдела Г.А. Молчанова, якобы выдававшего планы чекистов троцкистам. Именно Евдокимов назвал Ягоду «главным виновником» и предложил пленуму ЦК «…привлечь Ягоду к ответственности… подумать о возможности его пребывания в ЦК… снять с него звание Генерального комиссара Государственной безопасности». В ответ на все это Ягода только испуганно вскрикнул: «Что вы, с ума сошли?!»[493].

В своем выступлении Евдокимов был неодинок. Его активно поддержали в «атаке» на снятого наркомвнудела бывший заместитель председателя ОГПУ И.А. Акулов и нарком здравоохранения СССР Г.Н. Каминский.

Третий пункт резолюции пленума ЦК по докладу Ежова гласил: «Одобрить мероприятия ЦК ВКП (б), направленные к оздоровлению аппарата органов государственной безопасности за счет выдвижения на руководящую работу новых большевистски проверенных чекистов и удаления из аппарата разложившихся бюрократов, потерявших всякую большевистскую остроту и бдительность в борьбе с классовым врагом и позорящих славное имя чекистов»[494]. Это было смертным приговором «людям Ягоды» и звуком боевой трубы для чекистов Евдокимова.

Впоследствии, уже на скамье подсудимых в 1940 году, Ежов вспоминал о тех «большевистски проверенных чекистах», на которых он решил опереться в своей работе: «…Кругом меня были враги народа, мои враги. Везде я чистил чекистов. Не чистил их только лишь в Москве, Ленинграде и на Северном Кавказе. Я считал их честными…»[495].

Москва — это, разумеется, УНКВД Московской области, руководимое Станиславом Францевичем Реденсом, женатым на родной сестре Надежды Аллилуевой, покойной жены Сталина. Ленинград — старый чекист Леонид Михайлович Заковский, назначенный начальником УНКВД после убийства Кирова по инициативе Сталина и Ежова.

Северный Кавказ… Ежов, лишенный возможности вернуть в органы госбезопасности Евдокимова, стал активно подбирать в руководство Наркомата «…людей… из кадров Евдокимова». Первым «честным чекистом» с Северного Кавказа стал В.М. Курский. Его назначили 28 ноября 1936 года начальником Секретно-политического отдела ГУГБ на место «разоблаченного» Г.А. Молчанова. Будучи начальником УНКВД по Западно-Сибирскому краю, тот осенью 1936 года вскрыл «вредительский заговор» в местной горно-угольной промышленности, корни которого уходили в Москву. Несколько этих «заговорщиков» были использованы Ежовым на процессе «Антисоветского троцкистского центра» в январе 1937 года, а Курский переведен в Москву. 11 декабря 1936 года еще Н.Г. Николаев-Журид (он хорошо зарекомендовал себя в Ленинграде у Заковского) появился в ГУГБ в качестве нового начальника Оперативного отдела.

Я.М. Вейншток, хоть и был косвенно причастен, как начальник отдела кадров НКВД, к кадровым «проколам» Ягоды, отделался лишь переводом на должность начальника Тюремного отдела ГУГБ. От ареста его спас Фриновский. Зная «о его связях с Ягодой», заместитель наркома внутренних дел добился того, чтобы следователи не брали от арестованных «ягодинцев» показаний на Вейнштока[496]. И Яков Маркович как мог пытался оправдать оказанное ему доверие. На новом месте он стал ужесточать режим в политизоляторах «…в отношении осужденных, наиболее злостных врагов Советской власти — троцкистов, зиновьевцев, правых, эсеров и других».

Вернувшись в свою старую чекистскую «штаб-квартиру» в Ростове-на-Дону, Евдокимов сделал одно неприятное открытие. Вместо его соратника П.Г. Рудя начальником краевого УНКВД был комиссар госбезопасности 3-го ранга Генрих Самойлович Люшков — человек совершенно чуждый и ему, и местному партруководству, и чекистскому аппарату края. К началу 1937 года Люшков уже арестовал в крае около двухсот «троцкистов и зиновьевцев», среди которых оказалось несколько знакомых Евдокимова. Более того, Люшков не только способствовал смещению бывшего секретаря крайкома партии Шеболдаева, но разошелся настолько, что арестовал начальника Таганрогского горотдела НКВД Е.Н. Баланюка и начальника Новочеркасского райотдела НКВД Д.И. Шаповалова, начальника Армавирского горотдела НКВД Н.Н. Лебедева-Никонорченко, начальника АХО УНКВД АЧК Л.М. Масальского, начальника Кисловодского горотдела НКВД А.Р. Бранденбурга якобы за пособничество «троцкистам». Такая «измена» в УНКВД АЧК, обнаруженная Люшковым, ставила под удар одного из ближайших людей Евдокимова П.Г. Рудя, недавно переведенного начальником УНКВД по Татарской АССР, а в перспективе — и многих других ростовских чекистов. Все это несколько беспокоило Евдокимова.

Но новому секретарю крайкома пришлось срабатываться с начальником УНКВД. Генрих Самойлович считался любимцем нового наркома. С Ежовым он познакомился еще в декабре 1934 года, в период расследования убийства С.М. Кирова. Про Люшкова и Евдокимова нельзя сказать, что они выступали единой и сплоченной командой, но тем не менее особых трений между ними (за некоторым исключением) не было.

С первых же дней своего пребывания на новом посту Ефим Георгиевич взял жесткую линию на чистку краевых партийных и советских организаций от «окопавшихся там троцкистов и правых». О том, что в крае много «врагов народа» Евдокимов заявил еще на февральско-мартовском пленуме ЦК партии. Эта часть выступления, где он коснулся положения дел в крае, стала его «программным документом» фактически на весь 1937 год: «Везде в руководстве сидели враги партии — первые и вторые секретари… Почти все звенья затронуты, начиная с наркомзема, наркомсовхозов, крайвнуторга и так далее… Крепко, оказалось, засели и в краевой прокуратуре… Две организации чекистов возглавлялись врагами партии. Весь огонь враги сосредоточили на захвате городских партийных организаций»[497].

Евдокимов чуть ли не ежедневно испрашивал разрешения на снятие с должности, арест и осуждение того или иного члена партии. В феврале 1937 года он пишет на имя Сталина записку, в которой вторично просит об освобождении с должности начальника политсектора одного из отделений Северо-Кавказской железной дороги Ц.К. Аматуни. На того уже имелись показания об участии «в обсуждении подготовки террористических актов против руководства партии и правительства». Сталин написал на запросе Евдокимова: «Какой это Аматуни. Где работает?»[498]. Вероятно, он посчитал, что речь может идти о А.С. Аматуни — первом секретаре ЦК КП(б) Армении.

В июле 1937 года Евдокимов вошел в состав «тройки» по проверке антисоветских элементов в крае. Помимо него туда вошел начальник краевого УНКВД Люшков и председатель крайисполкома И.У. Иванов. «Тройка» должна была утвердить расстрельные приговоры на 5721 кулака и 923 уголовника, еще 6962 человека были приговорены к высылке за территории края. В августе 1937 года Евдокимов вошел в состав тройки по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов (знаменитый приказ № 00 447)[499].

После арестов представителей «команды» Шеболдаева Ефим Георгиевич «озаботился» судьбой членов их семей. Он запросил у Сталина разрешения местному Управлению НКВД произвести массовое выселение семей арестованных «двурушников». Особое внимание, по мнению первого секретаря крайкома, следовало бы обратить на Сочи и Ростов-на-Дону, где родных и близких «врагов народа» оказалось очень много и все они «шипят, как змеи, и занимают квартиры в советских домах». Получив «добро» из столицы, чекисты спешно выселили из края в Казахстан и Среднюю Азию свыше тысячи членов семей репрессированных «троцкистов» и «правых»[500]. Возможно, что в освободившиеся квартиры «в советских домах» въехали ближайшие помощники Евдокимова, привезенные им из Пятигорска, — И.А. Дубинин, П.И. Магнитчиков, А.Г. Шацкий и другие.

Тем временем в Москве для Евдокимова все складывалось самым лучшим образом: 15 апреля 1937 года первым заместителем наркома НКВД и начальником ГУГБ НКВД стал комкор М.П. Фриновский. «Рубаха-парень», как его характеризовал Ежов, теперь как мог помогал продвижению своих друзей и приятелей по органам Северного Кавказа, благо этот «аппарат» скрупулезно подбирался Евдокимовым в течение многих лет. Так, начальником Секретариата НКВД СССР стал комиссар госбезопасности 3-го ранга Я.А. Дейч, начальником 3-го (Контрразведывательного) отдела ГУГБ — комиссар госбезопасности 3-го ранга A.M. Минаев-Цикановский, начальником 1-го отдела (охраны членов правительства) — комиссар госбезопасности 3-го ранга В.М. Курский и т. д.

Уже в самом начале своей работы в НКВД Ежов стал выказывать стремление насытить аппарат чекистами, выходцами с Северного Кавказа. Вот лишь один из примеров, рассказанных Дагиным. Находясь в приемной наркома, он встретился там с Мироновым, Дейчем и Курским, чуть позже к ним вышел Ежов. Поздоровавшись с Дагиным, он, указывая на последнего, заявил: «Вот кто не выполняет указания вождя, вот где, как говорят они (Ежов показал рукой на Дейча, Курского и Миронова. — Прим. авт.), застоялись кадры. Сколько можно взять у вас ответственных работников в центральный аппарат и на периферию?». Все в один голос ответили: «Много, много, Николай Иванович!». Дагин попытался заявить, что столь масштабный опок кадров ослабит УНКВД по СКК, откуда и так уже много чекистов было направлено на укрепление Центра и периферии. Но Ежов прервал его словами: «Нужны люди, и у вас их много». Дейч и Курский тут же поддержали наркома, заявив о возможности выделить «человек двадцать северокавказцев… на работу начальниками УНКВД или их заместителями»[501].

В этом разговоре следует обратить особое внимание на слова Ежова: «Не выполняет указания вождя». Нарком обозначил главного проводника политики «наплыва» «северокавказцев» в руководство НКВД, самого Сталина. Ежов же лишь послушно выполнял распоряжения из Кремля. Сталин, по-видимому, полагал, что поддержка «северокавказцев», не даст сотворить с Ежовым того, что произошло в 1931–1932 гг. с другими сталинскими ставленниками в ОГПУ — Акуловым и Булатовым.

И это явилось одной из причин восхождения «северокавказской» группы на чекистский Олимп. Другая причина видится в том, что «северокавказцы», как никакая иная чекистская «неформальная группа», были готовы к развязыванию террора в стране. За их плечами была ожесточенная гражданская война (именно в тех местах, где бои были самыми кровопролитными), подавление восстаний и выступлений на Северном Кавказе и Средней Азии. Эти чекисты еще не вышли из состояния «кровавой бойни», как это было у их коллег из центрального аппарата и ряда региональных управлений НКВД. Оттого они и были лучше всех подготовлены к проведению политики «Большого террора» 1937–1938 гг.

В марте — мае 1937 года начинаются массовые аресты сотрудников ГУГБ НКВД, долгое время работавших с Ягодой: комиссара госбезопасности 2-го ранга К.В. Паукера, комиссара госбезопасности 2-го ранга A.M. Шанина, корпусного комиссара А.Х.Артузова-Фраучи, комиссара госбезопасности 3-го ранга Г.И. Бокия и других. Как правило, их дела попадали в 3-й отдел ГУГБ к Минаеву-Цикановскому, который умело вел их в «нужном русле» и подводил обвиняемых под расстрел «в особом порядке» или по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР.

Кадровые перемены усложнили ситуацию в Наркомате внутренних дел. Новые требования руководства страны, клановая борьба в аппарате НКВД, аресты среди руководящих сотрудников НКВД — все это привело к слому карательной машины, отлаженной Ягодой и его сторонниками. Отладка же нового «механизма» требовала времени и сил.

Многие из начальников отделов и отделений центрального аппарата НКВД жаловались: дела в Наркомвнуделе идут «в порядке самотека», все предоставлены самим себе, многое приходится делать по своему уразумению, так как оперативных совещаний (столь привычных при Ягоде) у наркома почти не проводилось, а если их и созывали, то всего на 20–30 минут. На этих «пятиминутках» нарком требовал от своих подчиненных лишь одного: «Искать новые центры с врагами народа». От самого Ежова было невозможно получить ответа на целый ряд серьезных вопросов, возникающих в ходе следственной и агентурно-оперативной работы. Не лучшим образом показал себя в отладке нового «механизма управления» Наркомвнуделом и Фриновский. Справки на аресты большей частью санкционировал лично он. Эти документы могли лежать у первого зама Ежова месяцами. Его секретариат (под руководством комбрига В.А. Ульмера) «…работал беспорядочно, да так, что нужный документ приходилось искать целый день, а иногда его и совсем не находили»[502].

Отсутствие во главе «северокавказцев» настоящего лидера, патриарха в лице Евдокимова ослабило эту группировку. В ней наметился ряд фигур, претендующих на лидерство. Кроме Фриновского, с претензией на роль «вождя» выступил и начальник Секретариата НКВД СССР, старый «евдокимовец» Я.А. Дейч. Он благодаря своему влиянию на нового наркома пытался потеснить заместителей Ежова — Фриновского и Вельского. Исправить ситуацию удалось лишь в середине 1937 года, когда Дейч по приказу Ежова убыл руководить работой УНКВД в Ростове-на-Дону.

Несмотря на эти сложности, Фриновский, как и Евдокимов в 20-е годы, продолжал расставлять «своих людей на ключевые посты» и вне Москвы. В апреле 1937 года в своем служебном кабинете застрелился начальник УНКВД Горьковской области комиссар госбезопасности 3-го ранга М.С. Погребинский. Как говорили, причиной этому послужило известие об аресте Ягоды. На неожиданно открывшуюся «вакансию» Фриновский спешно направил комиссара госбезопасности 3-го ранга И.Я. Дагина, который прибыл в Горький в сопровождении А.И. Михельсона и И.Я. Лаврушина. Уже через два месяца Дагин отбыл на работу в Москву, сдав дела в УНКВД Лаврушину, а Михельсон уехал в Симферополь, где его ждал пост наркома внутренних дел Крымской АССР.

И.Я. Лаврушин работал на Северном Кавказе с июля 1921 года, начинал с должности уполномоченного ОО ПП ВЧК по ЮВР. В 1920-е и начале 1930-х гг. он участвовал в разоружении Северной Осетии и Ингушетии, в операциях по массовому выселению кулачества в Кубанском округе, в ликвидации контрреволюционных организаций «Месть» и «Верден» (чекисты арестовали по этим делам более 300 человек). Евдокимов характеризовал молодого оперативника только с положительной стороны: «Один из немногих вполне способных работников. Старый работник информации, с большим опытом в этой работе. Вместе с тем достаточно ориентируется вообще во всех отраслях работы наших органов, обладает большим кругозором и инициативой. Хорошо разбирается в обстановке, умеет подбирать и руководить работниками. Интенсивен в работе. Добросовестный и трудолюбивый работник»[503]. Вообще, Лаврушины создали в полпредстве ОГПУ настоящую «чекистскую семью». Вместе с Иваном в органах ОГПУ работали и его братья: Михаил дослужился до должности коменданта Шахтинско-Донецкого окротдела ОГПУ, Леонид — до должности уполномоченного ОО Кубанского оперсектора ОГПУ.

В июле 1937 года майор ГБ И.Я. Лаврушин обосновался в кресле начальника Управления НКВД Горьковской области. О том, что творил новый руководитель Управления в области, можно узнать из его собственного рассказа в журнале «Горьковская область» за 1937 год, где он поведал о разгроме «церковно-монархической организации»: «…Во главе преступной деятельности церковников нашей области стоял митрополит Феофан. Давая отцам духовным предписания о диверсиях, митрополит и сам непосредственно организовывал их. Он поджег 10 крупных колхозных построек, 85 дворов сельского и колхозного актива, он организовывал поджоги промышленных предприятий. Вместо Евангелия и икон у митрополита хранились в изрядном количестве обрезы, револьверы и другие предметы, отнюдь не приписанные к инвентарю алтаря святого…. В Пильненском районе, например, арестован бродяга, выдававший себя за «великого князя Михаила Романова». Являясь участником церковно-монархической организации, этот бродяга создал контрреволюционную группу, имевшую в запасе и монархические флаги, и точный план расправы с советским активом»[504].

В целом «смена руководящих кадров» органов НКВД в центре и на местах шла стахановскими темпами: с середины лета Ежов и Фриновский приступили к чистке руководства НКВД союзных и автономных республик, УНКВД краев и областей.

Но Фриновского сильно беспокоил «неуправляемый» Люшков, сидевший как заноза в Ростове-на-Дону, все чаще и чаще игнорирующий указания Евдокимова и плетущий интриги против местных чекистов. Все это ему сходило с рук из-за расположения к нему Ежова. По показаниям арестованных Люшковым «троцкистов», как их соучастник был арестован в Казани П.Г. Рудь. Он настолько оказался запутан в этих показаниях, что его не удалось отстоять даже Фриновскому — Рудь был осужден и расстрелян. Под арестом оказался и чекист, долгое время входящий в близкое окружение Рудя, — Борис Сарин.

Примером интриг Люшкова и его помощников М.А. Когана и Г.М. Осинина-Винницкого против ростовских чекистов может служить «дело» бывшего начальника 4-го отдела УГБ УНКВД АЧК А.А. Волкова. Последний был арестован в июне 1937 года, уже находясь на работе в Днепропетровске. На него Люшков получил показания от арестованных Шеболдаева, Белобородова и Малинина как на участника «антисоветской террористической организации правых на Северном Кавказе». По заявлениям арестованных «врагов народа» выходило, что Волков «регулярно информировал… обо всех материалах НКВД… о состоянии дел… разделял установки… антисоветской организации».

Взятый под стражу чекист все эти обвинения отрицал. В письме Ежову (от 26 июля 1937 года) он писал: «Моя преданность партии подтверждается… тем, что я неоднократно участвовал и отвечал за охрану вождя партии и народа Сталина… Я очень хорошо понимал, какую ценность Сталин представляет для нашей партии, страны и революционного движения всего мира. Я готов был на допросах глотку перегрызть тем, кто помышлял злодейское убийство вождя народа Сталина…». В этом письме бывший начальник СПО УГБ УНКВД указал и те причины, которые привели его в тюремную камеру: «Я попал в краевой аппарат НКВД в Ростове и не понял всей механики взаимоотношений аппаратных людей, избалованных культурой города, — я пошел напролом, честно желая добиться успехов в работе… Я склонен все причины искать только в том, что мои ненормальные отношения с Пом. Нач. УНКВД АЧК Коганом позволили принять на меня показания от врагов и без проверки…» Волков настаивал, чтобы его дело вели следователи из НКВД Украинской ССР либо из центрального аппарата НКВД СССР[505].

Против Волкова были настроены отельные местные чекисты. Вот как характеризовал Волкова один из его бывших подчиненных: «В отношении к сотрудникам был страшилищем, оперативных сотрудников подвергал разным вульгарным оскорблениям, держал себя с вызовом… По отношению к чекистам напоминал наймита из гестапо. Да и все его черты имели характер настоящего фашиста». Судя по всему, для начальника СПО не было авторитетов, кроме двух-трех руководящих работников краевого Управления НКВД. Частично заявления рядовых сотрудников подтверждали аттестационные документы из личного дела Волкова: «Проявляет карьеризм и склонность к афишированию себя… болезненно самолюбив, болезненно реагирует на замечания товарищей, ошибки признает тяжело»[506]. Несмотря на «скверный характер» Волкова, прежнее руководство УНКВД (П.Г. Рудь) считало, что начальник СПО очень способный сотрудник, правда, сильно себя переоценивающий[507].

По показаниям арестованных в Ростове-на-Дону чекистов проходили как «участники контрреволюционной организации» крупные чекисты — выходцы из северокавказской группы — И.П. Попашенко (заместитель начальника УНКВД), М.Л. Гатов (бывший начальник СПО) и другие[508].

После самоубийства в Москве В.М. Курского, на которого Люшков тоже имел «материалы», терпение Фриновского лопнуло, и он уговорил Ежова перевести Люшкова из Ростова на Дальний Восток. На его место был направлен вполне удобный для Фриновского и Евдокимова новый начальник УНКВД — Я.А. Дейч.

13 сентября 1937 года ЦИК СССР принял решение о разделе Азово-Черноморского края на Ростовскую область и Краснодарский край. В состав Ростовской области вошло 7 городов и 61] сельский район. По предложению ЦК первым секретарем Ростовского обкома партии был назначен Е.Г. Евдокимов[509]. В Ростове-на-Дону, при разделе краевого партаппарата Ефим Георгиевич оставил и свою «команду» — П.И. Магничкина, И.А. Дубинина, А.Г. Шацкого и других. Здесь ему и его помощникам пришлось участвовать в «чистке» области от «врагов народа».

Тем временем из г. Ворошиловска (старое название Ставрополя) приходили плохие вести. 10 августа 1937 года в Минусинске был арестован бывший начальник ЭКО Шахтинско-Донецкого окротдела ОГПУ П.Е. Финаков (стоящий у истоков фабрикации «Шахтинского дела»). Его немедленно этапировали в распоряжение УНКВД Орджоникидзевского края.

Основанием для ареста послужили показания бывшего заместителя начальника управления трестом «Грознефть» Н.И. Нюренберга. Он утверждал — Финаков его личный информатор, передававший ему «..секретные сведения о работе НКВД, предупреждал об арестах троцкистов… за это и получал деньги». До 1935 года Финаков занимал должность начальника ЭКО УНКВД по Чечено-Ингушской АО. Эти показания у арестанта выбили начальник краевого УНКВД Булах и начальник отделения 3-го отдела УГБ УНКВД Елиневич. В качестве доказательства «вины» Финакова чекисты якобы обнаружили в бумагах Нюренберга агентурное донесение осведомителя «Тверского». Нюренберг получил эту «бумагу» от арестованного чекиста[510]. Интересный факт — получив вожделенные протоколы допросов, в краевом УНКВД отчего-то не стали направлять их копии в Москву, хотя и обязаны были это сделать.

Одновременно были подобраны архивные материалы, компрометировавшие Финакова. А биография последнего оказалась богата на разные проступки и прегрешения. Так в 1919 году «…за подделку денежных документов» он был осужден на пять лет лишения свободы, но через три месяца «по кассации приговора» получил освобождение; будучи начальником ЭКО Донецкого оперсектора ОГПУ участвовал в валютных махинациях (покупал на торгсиновские боны папиросы для своих чекистских руководителей), за что в 1933 году арестован и осужден Коллегией ОГПУ на три года лишения свободы условно, с лишением права работать в органах ОГПУ. Через два месяца Финакова восстановили на работе в ОГПУ, для чего потребовалось особое решение Коллегии ОГПУ[511]. По всей вероятности, что за него вступился лично Евдокимов.

Казалось бы, нужно остановиться, но шлейф махинатора продолжал тянуться за ним. В 1937 году уже в Минусинске его исключили из партии. Причины — выпивка, попытка вступить в половую связь с женщиной из агентуры, недопустимые разговоры с арестованными, присваивание денег ссыльных и арестованных, подделка расписок о выдаче денежных пособий.

Спустя некоторое время в УНКВД по Орджоникидзевскому краю поняли, что перегнули папку с арестом, и спешно отфутболили дело Финакова «по географической принадлежности» — в НКВД Чечено-Ингушской АССР. Возможно, он так бы и сгинул в подвалах Грозненской тюрьмы, но его спасла принадлежность к «северокавказцам».

Начальник 3-го отдела УГБ НКВД А.И. Порубай передопросив Нюренберга, выяснил, что тот не знает Финакова лично, а показания дал под давлением Бупаха и Елиневича. Он даже не смог в представленной ему группе заключенных указать Финакова, хотя по протоколам лично передавал ему деньги. Протокол «опознания» выслали в Ворошиловск, где должны были принять окончательное решение по делу. Но краевое УНКВД хранило молчание, тогда Порубай выехал в Москву, где и сообщил Фриновскому о всех странностях этого дела.

Финакова этапировали в столицу, где начальник 14-го отделения 3-го отдела ГУГБ НКВД СССР капитан ГБ А.Ю. Даганский изучив весь собранный материал, вынес окончательное решение — прекратить следствие и представить «…вопрос о дальнейшем использовании [Финакова] на работе в органах» на усмотрение руководства ГУГБ НКВД. Вскоре бывший арестант всплыл на работе в 3-м (оперативно-чекистском) отделе Самарского ИТЛ НКВД[512].

Тогда же разворачивалось дело еще одного «северокавказца», бывшего заместителя Евдокимова — А.И. Кауля. После ареста 19 октября 1937 года ему предъявили обвинение в активном участии в антисоветской правотроцкистской организации. Тот отверг не только факт вербовки «…в правотроцкистскую организацию, но и малейшую попытку… хотя бы каким-либо намеком указать на существование такой в крае». Кауль признал лишь одно, он «…допускал и проявил идиотскую политическую близорукость»[513]. Не помогли и очные ставки с арестованными «троцкистами», арестант твердо стоял на своем.

Арест Кауля, входившего в ближний круг Евдокимова напугал многих «северокавказцев», осевших в Центре. 2 декабря 1937 года в адрес Булаха ушло распоряжение Фриновского: «Направить Кауля отдельным вагонзаком вместе со следственным делом в распоряжение 4-го отдела ГУГБ НКВД в Москву»[514]. После прибытия в столицу Кауля не освободили, а отправили «на сидение» во Внутреннюю тюрьму ГУГБ НКВД. Допросов и очных ставок больше не проводили. Вероятно, Фриновский и его сторонники искали способ, как вывести из-под удара своего бывшего коллегу.

Вновь на допросе Кауль оказался лишь 31 октября 1938 года, когда к власти в Наркомвнуделе пришел Берия. Теперь никто с бывшим соратником Евдокимова церемониться не собирался. Уже на первом допросе Кауль заявил: «Решил прекратить запирательство и дать чистосердечные показания о своем участии в преступной организации»[515].

С арестами Финакова, Кауля и других был связан приезд в УНКВД по Орджоникидзевскому краю верного соратника Ежова, начальника 4-го отдела ГУГБ НКВД М.И. Литвина. Своими впечатлениями от этой поездки он поделился не только с Ежовым и Фриновским, но и с Дагиным. Вот небольшая выдержка показаний Дагина: «Я застал Литвина… в кабинете Фриновского… Литвин, смеясь, встретил мое появление словами: «Вот еще один член организации», и тут же, перебивая друг друга, Фриновский и Литвин стали мне рассказывать, что Булах от арестованного бывшего секретаря крайкома Рябоконя получил показания об участии в антисоветской организации Горбача (начальник Новосибирского УНКВД) и Михельсона (нарком внутренних дел Крымской АССР), а от арестованного бывшего заведующего промышленным отделом крайкома Часовникова получил показания об участии в антисоветской организации Лаврушина (начальник Горьковского УНКВД) и Дементьева (начальник Архангельского УНКВД)… Помню, Литвин в этом же разговоре мне передал, что Часовников в своем заявлении назвал и меня, но от него этого заявления ни приняли: Булах не поверил Часовникову»[516]. Литвин прямо на месте проверил все материалы, а по прибытии приказал этапировать Часовникова и Рябоконя на передопрос в Москву. Оказавшись в столичных кабинетах, они немедленно отказались от показаний, заявив, что такие показания от них требовали следователи.

Несмотря на аресты отдельных «северокавказцев» и появление серьезного компромата, к концу 1937 года значительное число республиканских, краевых, автономных и областных органов НКВД уже возглавили чекисты с Северного Кавказа: П.С. Долгопятов (Адыгейская АО), Я.А. Дейч (Ростовская область), В.В. Хворостян (Армянская ССР), В.Ф. Дементьев (Архангельская область), И.Я. Лаврушин (Горьковская область), Г.Ф. Горбач (Новосибирская область), Н.И.Антонов-Грицюк (Кабардино-Балкарская АССР), И.П. Малкин (Краснодарский край), А.И.Михельсон (Крымская АССР), К.Н. Валухин (Омская область), П.Ф. Булах (Орджоникидзевский край), С.З. Миркин (Северо-Осетинская АССР), М.Г. РаевКаминский (Сталинградская область), Г.Г. Телешов (Тамбовская область), О.Я. Нодев (Туркменская ССР), Н.И. Иванов (Чечено-Ингушская АССР).

В январе 1938 года прошел пленум ЦК партии, на котором представители нового поколения сталинской номенклатуры, выдвинувшиеся на позиции руководства за последние месяцы чистки, подали сигнал Сталину о необходимости поставить террор НКВД в какие-то рамки здравого смысла.

Пленум обсудил вопрос «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б)…». Так, было заявлено, что среди партийных руководителей краев и областей имеются «отдельные карьеристы — коммунисты, старающиеся отличиться и выдвинуться на исключениях из партии, на репрессиях против членов партии, старающиеся застраховать себя от возможных обвинений в недостатке бдительности путем применения огульных репрессий против членов партии»[517].

В числе таких оказался и Ростовский обком партии. Выяснилось, что в Ростове-на-Дону имелись отдельные руководящие работники, выносящие заведомо неправильные взыскания, чем озлобляли коммунистов, одновременно совершая все возможное, чтобы сохранить в партии «свои контрреволюционные кадры». Этими «двурушниками» оказались близкие к Ефиму Георгиевичу люди — заведующие отделами обкома ВКП(б) А.Г. Шацкий и Л.И. Шестова. После этого последовали обвинения в «политической близорукости» Евдокимова. Как писала газета «Правда», он не пожелал увидеть под маской «партийных подхалимов», настоящих «контрреволюционеров», стремящихся расправиться со всеми, кто пытался критиковать руководство области[518].

Надо сказать, что именно весной 1938 года Ежов делал попытки вернуть Евдокимова на работу в НКВД. Под видом насыщения руководства НКВД опытными профессионалами он пытался ввести его во вновь создаваемую коллегию наркомата. Но претворить в жизнь этот план так и не удалось. Все уперлось в Сталина, тот идею восстановления коллегии в Наркомвнуделе, что называется, зарубил на корню.

И Фриновский, и сам Ежов проявили явное беспокойство о судьбе Евдокимова. Весной 1938 года Ежов откомандировал в Ростов-на-Дону для разбирательства «дела» Евдокимова своего многолетнего ближайшего сотрудника и приятеля комиссара госбезопасности 3-го ранга М.И. Литвина. Последний в то время уже работал начальником УНКВД Ленинградской области и формально не имел никакого отношения к тому, что происходило на другом конце страны. Миссия Литвина удалась: «пожар» был погашен — Евдокимов снят с занимаемой должности, но арестован не был и остался в рядах партии.

Зато пострадали Дейч и Булах. Первый, несмотря на свою прежнюю близость к патриарху «северокавказцев», к 1937 году охладел к своему бывшему патрону. Находясь в Ростове, он особенно не стеснялся в методах следственной работы и масштабах репрессий. Ведя допросы арестованных работников местного обкома партии, Дейч и его помощники получили данные о том, что и Евдокимов является членом антисоветского подполья. Эти материалы были направлены в Москву. Ознакомление с протоколами допросов вызвали у Ежова и Фриновского настоящий шок. По словам бывшего наркома внутренних дел Украинской ССР Успенского: «Ежов и Фриновский… так озлились за это на Дейча, что Фриновский заявил мне лично, что он Дейча расстреляет»[519].

В отношении Булаха, Ежов был вынужден признать, что тот «…хороший и наш парень», но «не по разуму переусердствовал в крае». Аресты в крае шли по непроверенным, зачастую случайным материалам, по ложным показаниям подследственных, вместе с «…действительными врагами арестовывались ни в чем не повинные честные советские люди, лучшие колхозники, честные партийцы»[520]. В изменившейся политической обстановке на подобные «шалости» стали смотреть как на сознательную дискредитацию органов НКВД. В апреле 1938 года Булаха арестовали, но расстреляли лишь в июле 1940 года, уже при другом наркоме — Л.П. Берия.

«Первым звонком» к грядущей отставке Ежова обычно называют дату 22 августа 1938 года, когда одним из его заместителей в НКВД СССР был назначен Л П. Берия. Говорили о слухах, гуляющих по коридорам Кремля и Лубянки, о том, что такой заместитель, в ранге члена ЦК ВКП(б) не мог долго оставаться подчиненным и выглядел, скорее всего, для Ежова скорее его ближайшим преемником, чем первым замом. Однако по-настоящему «знаковым явлением» стал более мелкий факт — назначение 8 апреля 1938 года наркома внутренних дел Ежова по совместительству и наркомом водного транспорта СССР. Новый пост «железного наркома» говорил о начале постепенного свертывания репрессивного курса и последующей отставки Ежова. Но как обычно, Сталин начал этот процесс издалека, медленно дозируя и тщательно скрывая его.

Так, в 1924 году председатель ОГПУ Ф.Э. Дзержинский был одновременно назначен председателем ВСНХ СССР и с головой погрузился в решение хозяйственных вопросов. После этого, по воспоминаниям современников, на заседаниях Коллегии ОГПУ он часто шепотом наводил справки у знакомых чекистов относительно выступающих начальников отделов и отделений ОГПУ, так как видел тех впервые в жизни.

В сентябре 1931 года торжествующему после победы над «склочниками» — Евдокимовым, Ольским, Мессингом и др. Ягоде была подброшена идея гигантских строек ГУЛАГа. Ягода с энтузиазмом ухватился за нее, забросил работу в ОГПУ-НКВД, а потом выяснилось, что он «опоздал на четыре года с разоблачением троцкистско-зиновьевских террористов», а аппарат ГУГБ кишит «польско-германскими шпионами» и пособниками внутрипартийной оппозиции. Это был старый тактический ход — усыпить бдительность высокопоставленного бюрократа чинами, наградами и публичными восхвалениями, — внушить ему чувство собственной незаменимости и универсальности деловых качеств, — дать «неподъемные» дополнительные обязанности, а когда он утратит реальный контроль за ходом многочисленных дел, — с позором снять его как «не справившегося».

Что касается Ежова, то с его появлением в Наркомате водного транспорта СССР начался и «размыв» сложившегося при нем аппарата НКВД и ГУГБ НКВД СССР путем номенклатурного «кадрового пасьянса». Проводился он за спиной Ежова и Фриновского посредством переброски наиболее преданных им чекистов на хозяйственную, партийную и советскую работу.

Так, в апреле 1938 года заместителем Ежова в Наркомате водного транспорта стал бывший начальник Тюремного отдела ГУГБ Я.М. Вейншток. Сотрудник для особых поручений при наркоме НКВД СССР С.С. Дукельский был назначен председателем Комитета по делам кинематографии при СНК СССР. Замнаркома НКВД СССР Л.Н. Вельский и бывший начальник ГУШОСДОРа НКВД М.А. Волков-Вайнер были переведены в Наркомат путей сообщения, заместителями к Л.М. Кагановичу. Начальник 3-го (Контрразведывательного) отдела ГУГБ A.M.Минаев-Цикановский оказался заместителем наркома тяжелой промышленности СССР. С.Н.Миронов-Король ушел на дипломатическую работу — заведующим 2-м Восточным отделом НКИД СССР. И этот список можно продолжать долго…

Перед новым наркомом была поставлена конкретная задача: «Быстрее снять водный транспорт с той позорной «мели», на которой он сидит». Оказавшийся не у дел Евдокимов тоже нашел себе «тихую гавань» — у Ежова в Наркомате водного транспорта, куда вскоре стали перебираться и «северокавказцы» — К.К. Мукке, А.И. Михельсон, Р.А. Листенгурт, И.П. Ушаев, А.Я. Спаринский и другие. 3 мая 1938 года Политбюро приняло решение о назначении Евдокимова на пост 1-го заместителя наркома водного транспорта. На следующий день на свет появился приказ о его назначении на должность.

В аппарате Наркомвода к лету 1938 года сложилась мощная чекистская группировка, куда помимо «северокавказцев» вошли начальник Камского пароходства Д.Я. Каплан (бывший начальник УНКВД по Витебской области), начальник Центрального управления морского флота и портов В.М.Лазебный (бывший начальник отделения 1-го отдела ГУГБ НКВД СССР), начальник пароходства «Рейдтанкер» Н.Т. Приходько (бывший начальник отдела 3-го Управления НКВД СССР), начальник Центрального управления нефтеналивного флота Д.М. Соколинский (бывший начальник УНКВД по Челябинской области), начальник пароходства «Каспийтанкер» А.С. Гребенщиков (бывший начальник Мурманского окротдела НКВД), начальник планового отдела Наркомвода Л.И. Берензон (совмещал эту должность с работой в НКВД СССР), начальник пароходства «Волготанкер» А.Г.Хайт (бывший заместитель начальника УРКМ УНКВД по Новосибирской области).

На новом посту Ежов тут же занялся «разоблачением и выкорчевыванием остатков вредительских элементов». Приказы нового наркома «призывали всех водников к бдительности, к дальнейшему разоблачению вредительских элементов», одновременно став «грозным предупреждением для всех тех, кто своей расхлябанностью, недисциплинированностью и политической беспечностью вольно или невольно играет на руку врагам социалистической Родины».

Так, приказом № 203 от 23 апреля 1938 года нарком снял с должности начальника Центрального строительного управления Г.П. Лаписова. Тот, доведший работу управления до полного развала, систематически не выполнявший заданий по капитальному строительству и сорвавший строительство ряда крупных объектов, был немедленно арестован и предан суду. Приказ был объявлен всем начальникам управлений, отделов и секторов Наркомвода и пароходств[521].

Именно такая формулировка «снять с работы, немедленно арестовать и предать суду» фигурировала в вышеуказанном приказе Ежова. Судя по всему, Николай Иванович уже не различал, где он находится — то ли на Лубянке, то ли в здании Наркомата водного транспорта. Позднее Ежовым были сняты с работы и отданы под суд начальник треста «Москварекстрой» И.Ф. Коваль, главный инженер этого же треста П.А. Осипов, начальник Центрального управления морского флота Г.И. Голуб, начальник Центрального управления снабжения М.С. Курин и другие.

Угрозы неслись и в адрес руководителей пароходства канала «Москва — Волга», те не сумели создать «…четкую организацию пассажироперевозок и образцовое обслуживание пассажиров». Начальника пароходства Карпова обязали в трехдневный срок навести порядок в своем ведомстве. Точнее, не позднее 25 мая 1938 года окончить строительство дебаркадера на Городецкой верфи и ремонт пароходов «Радищев» и «Шевченко», далее шел длинный перечень поручений. Все это требовалось выполнить в трехдневный срок (в приказе указана конечная дата исполнения — 25 мая 1938 года). Удивляет другое, дата подписания приказа — 31 мая 1938 года, то есть к моменту выхода этого документа Карпов должен был уже исправить все недостатки, а не то… снятие с работы, арест и предание суду[522].

31 мая 1938 года Ежов подписал приказ, требующий ежедневно информировать руководство Наркомвода о выполнении плана всех грузовых перевозок, с указанием данных по отдельным параметрам. Наркома интересовали сведения о перевозке нефти, леса, хлеба, угля, соли, цемента, руды и рыбы. Спецсводки должны были представляться каждый день, к 8 часам утра. Один из пунктов приказа касался и Евдокимова. Именно он обязан был делать ежедневную оценку работы всех пароходств, морских и речных портов, пристаней 1-й категории[523].

После июньских событий 1938 года (побег Люшкова) «на хозяйстве» в Наркомводе остался Евдокимов. С этого времени Ежов появлялся в Наркомате не более 8–10 раз, по два-три часа, при этом решая по большей части лишь текущие вопросы. Решение основных проблем сваливались на первого заместителя. Тот готовил материалы по тем или иным вопросам, но окончательного решения не принимал, опасался, отчего все списывал на отсутствие наркома. По сути, мартовское решение СНК СССР об улучшении работы водного транспорта стопорилось.

Поначалу Евдокимов с вниманием относился к своим подчиненным, чем явил собой полную противоположность «железному наркому». Он редко прибегал к начальственным разносам, угрозам снятия с работы, обещаниям ареста и отдания под суд. Так, начальнику пристани Рыбинск Верхневолжского пароходства Бахтину, за полный срыв работ (было выполнено лишь 38,7 процента от плана), а также за «…преступную халатность, безответственность и распущенность среди судовых команд и отсутствие борьбы со стороны командного состава за твердую большевистскую дисциплину» Евдокимов предписал лишь «…обратить внимание на недопустимость такого положения (и) под личную ответственность принять решительные меры к выправлению создавшегося положения». Еще мягче заместитель Ежова обошелся с начальником Верхневолжского речного пароходства Листенгуртом (непосредственным начальником Бахтина), порекомендовав тому принять «…конкретные меры к исправлению замеченных мною недостатков»[524].

Столь мягкие формы воздействия удивляли его подчиненных. Об этом можно судить по одному случаю, произошедшему в Наркомате водного транспорта, в начале лета 1938 года. 21 мая 1938 года Евдокимов, за своей подписью, дал срочную телеграмму начальнику Селенчинского пароходства Соколову, а ответ получил лишь в начале июня. И вот реакция первого заместителя наркома на откровенное невыполнение своих распоряжений: «т. Соколову. Обращаю ваше внимание на недопустимость такого порядка, когда на срочный запрос, посланный вам… вы удосужились ответить только в июне. Так работать нельзя. С таким обычаем, практиковавшимся до сих пор в системе Наркомвода пора кончать, чтобы ликвидировать недисциплинированность, прекратить расхлябанность… это будет залогом того, что планы правительства будут нами выполняться. Требуется дисциплинированность в первую очередь командного состава, что в данном случае констатировать не могу. Прошу принять к сведению. Евдокимов»[525].

Особо умиляет, это «прошу принять к сведению», создается впечатление, что мы наблюдаем ситуацию, как старый добрый учитель отчитывает своего слишком уже расшалившегося ученика. Картина совершенно не характерная для советской системы управления, а тем более для 1938 года. Сразу же вспоминается характеристика Евдокимова, данная бывшим полпредом ОГПУ по ДВК Т.Д. Дерибасом: «Доброе отношение к людям, решительность, железная настойчивость в проведении в жизнь намеченного»[526].

Но со временем доброта Ефима Георгиевича стала сходить, что называется, на нет. Возможно, игра в старого и мудрого правителя, стремившегося наставить на путь истинный своих неразумных подданных, стала надоедать первому заму Ежова. Архивные документы свидетельствуют, что в правила Евдокимова вошли грозные поношения в адрес провинившихся подчиненных. Так, приказом № 427 от 21 июля 1938 года Евдокимов «за развал работы, создание затруднений с перевозкой хлебных грузов в первой половине июля этого года и за сообщение ложных сведений о зараженности муки» отдал под суд бывшего начальника Феодосийского порта Гивентаря. Позднее пострадал и Соколов, тот самый начальник пароходства, которого столь беззлобно отчитывал в письме первый заместитель наркома. Его сняли с работы и предали суду «…за неприятие должных мер к организации работы и невыполнения… плана перевозок»[527].

Добродушное отношение у Евдокимова сохранилось лишь в отношениях с бывшими чекистами, хотя те нередко проваливали исполнение приказов. В сентябре 1938 года начальник пароходства «Волготанкер» Хайт сорвал план перевозок нефти. Пароходство выполнило лишь 65 процентов от заданного правительством плана. Этот «позорный провал», по словам Евдокимова, не мог быть объяснен условиями исключительного мелководья, не наблюдавшегося на Волге уже несколько лет, главным стало отсутствие «…фактического командования флотом», наличие недисциплинированности и расхлябанности, безответственного отношения к порученному делу.

Однако Хайт отделался лишь очередным предупреждением. Ему указали, что «…работа, подобная итогам сентября, является сигналом недостаточной активности в принятии всех мер, для обеспечения плана». И никаких выговоров, угроз снятия с работы и обещаний ареста. В «Волготанкер» была направлена специальная бригада из аппарата Наркомвода, для выправления сложного положения в пароходстве. Основу этой бригады составили бывшие северокавказские чекисты — Ушаев, Мукке, Баланин. Работы для них было много, в результате чекистского «руководства» порт Астрахань оказался забит скопившимися там судами и танкерами[528].

Казалось, что успешная работа в Наркомводе вскоре снимет все подозрения с Ефима Георгиевича. Но перемен к лучшему не наблюдалось. Ему оставалось лишь исправно являться на службу, наблюдать все чаще и чаще уходящего в запои Ежова и с тревогой ждать будущего, которое ничего хорошего не сулило. Вероятно, эти тревожные ожидания подвигли Евдокимова начать, как говорится, заглядывать на дно бутылки с такими же, как он, чекистами-неудачниками, осевшими в Наркомате водного транспорта.

8 сентября 1938 года комкор Фриновский был снят с должности первого заместителя наркома внутренних дел СССР, а вскоре и начальника 1-го Управления НКВД, объединявшего все наиболее важные в оперативном отношении отделы. Это лишило поддержки всех его ставленников в центральном аппарате и на местах. С этого момента Берия мог свободно вести чистку людей Ежова и Фриновского, подводя тех под арест или до поры до времени отодвигая их в сторону.

В ближайшие несколько недель сентября — октября были проведены аресты М.С. Алехина, Н.Г. Николаева-Журида, Н.И. Антонова-Грицюка, A.M. Минаева-Цикановского, Б.Я. Гулько и многих других. Фриновский теперь был бессилен им помочь, «замять дело» или направить следствие в наиболее безопасное русло. Он сам был отправлен в почетную отставку — наркомом Военно-морского флота СССР с присвоением новоявленному «красному флотоводцу» звания командарма 1-го ранга.

Ситуация круто изменилась к худшему, когда в канун ноябрьских праздников 1938 года, по прямой инициативе Берия были проведены аресты группы руководящих работников 1-го отдела ГУГБ — И.Я. Дагина, Д.В. Усова, И.Р. Баркана, Б.А. Комарова, В.А. Павлова, В.М. Тихонова и других. Все они обвинялись в попытке организации 7 ноября террористического покушения на руководителей Советского правительства, что явно было заявкой следствия на существование крупномасштабного «заговора» в органах НКВД СССР.

Активному участнику Октябрьской революции в Москве Евдокимову Берия дал возможность встретить ее 21-ю годовщину на свободе, а через два дня, 9 ноября, за ним пришли. Вместе с ним на квартире (Большой Кисельный переулок, дом 5, квартира 1) была арестована и его жена, Марина Карловна Евдокимова. Восемнадцатилетнего сына, учащегося московской школы № 204 (экспериментальная школа Наркомпроса РСФСР) Юрия Евдокимова выселили из квартиры на окраину Москвы.

Бериевское следствие двинулось парадоксальным путем: до ареста на Евдокимова в НКВД не было никаких материалов о его! якобы преступной деятельности, в то же время главные механики кровавой мясорубки «ежовщины» — Ежов и Фриновский, гуляли на свободе (первого арестовали 10 апреля 1939 года, второго — 6 апреля 1939 года) А тем временем, уже не имевший отношения к органам, заместитель наркома водного транспорта подвергался чудовищным пыткам. В течение пяти месяцев Евдокимов категорически отказывался признавать свою вину.

Из камеры Бутырской тюрьмы он писал новому руководству НКВД: «Предъявленное мне следствием обвинение в измене Родине я признать не могу. Я Родине никогда не изменял, ни в каких контрреволюционных и антисоветских организациях или группах не состоял. Наоборот, за время пребывания в рядах партии и на работе в органах ВЧК-ОГПУ вел решительную борьбу со всеми проявлениями контрреволюционной и антисоветской деятельности. Я признаю, что в своей работе с врагами народа я допускал 1 грубейшие политические ошибки… Для меня теперь совершенно ясно, что я жил и работал и дрался не так, как надлежало по-настоящему бороться большевику вообще и особенно после указаний, данных Сталиным на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП (б) 1937 года. Но, повторяю, предателем партии я не был и против партии и советской власти борьбы не вел, и ни в каких и нигде заговорах не участвовал…»[529].;

Но следователи продолжали требовать от него признаний в преступной деятельности. На очных ставках, которые шли беспрерывным потоком, Дагин, Николаев-Журид, Кауль, Ежов и другие бывшие соратники стремились изобличить Евдокимова в причастности к делам заговорщиков из Наркомвнудела. Но тот все категорически отрицал. После одной из очных ставок следователь был вынужден занести в протокол: «Ввиду того, что арестованный Евдокимов, несмотря на предупреждения, ведет себя вызывающе и мешает арестованному Николаеву-Журиду давать показания по существу дела — очная ставка прерывается». Сам Евдокимов отказался подписывать этот протокол[530].

Непокорного подследственного пытались сломать и с помощью внутрикамерной агентуры. К нему подсадили бывшего чекиста С.С. Шварца и тот «по-товарищески» стал советовать, какие нужно давать показания. Но упрямый Евдокимов лишь ругал следователей, называя их «гадами», а все дело «о заговоре в НКВД» настоящей «липой»[531].

После чудовищных пыток (во время одного из допросов ему поломали больные ноги) бывшего замнаркома определили в больницу Бутырской тюрьмы. Но и здесь он оказался «под колпаком». Рядом положили «на лечение» бывшего помощника начальника ОО УГБ УНКВД Ленинградской области П.М. Лобова, активно сотрудничающего с чекистами. Сексот сообщал своему начальству: «За время моего совместного пребывания… с Евдокимовым он говорил, что ему хотелось бы сейчас одного, — это иметь бомбу, чтобы взорвать весь следственный аппарат теперешнего НКВД и самому взлететь с ним на воздух, что такой аппарат, который так калечит и разрушает невинных людей, можно только назвать фашистским… В бреду Евдокимов говорил: «Сашка (вероятно — А.И. Кауль. — Прим. авт.), сволочь, зачем предаешь… какой кошмар, какой кошмар…»[532].

Из больницы Евдокимов вышел с убеждением не сдаваться, а лучше умереть, независимо от мучений, которые предстояли ему впереди. Он полагал, что его гибель в тюремных застенках заставит задуматься многих в ЦК ВКП(б) о причинах «…такой героической смерти неразоружившегося «врага». Однако чудовищные и систематические пытки сделали свое дело. После длительного «физического воздействия» патриарх северокавказских чекистов заявил: «Я действительно в течение семи месяцев вплоть до момента очной ставки с Ежовым и Фриновским, которые изобличили меня, обманывал следствие». 13 апреля 1939 года Евдокимов согласился «сотрудничать» со следствием. Первый протокол с «чистосердечными признаниями» составил лично первый заместитель наркома внутренних дел СССР В.Н. Меркулов[533]. Следствие по делу Евдокимова затянулось на целых четырнадцать месяцев.

Но не только Евдокимов стойко держался на допросах. Начальник 3-го Спецотдела НКВД ССССР И.П. Попашенко, арестованный 4 ноября 1938 года, до 19 февраля 1939 года отказывался признавать себя виновным в принадлежности к «антисоветской заговорщической группе в НКВД». После «особых» методов допроса он подписал сфальсифицированные протоколы, но уже 22 марта 1939 года на допросе у следователя Бабича вновь отказался от своих признаний, заявив, что «…показания ложные, никогда ни в какой организации не состоял». Через две недели его вернули в «прежнее состояние», и 11 апреля 1939 года появилось «покаянное» письмо наркому внутренних дел Берия, где Попашенко вновь подтверждает ранее данные показания. Во время следствия он еще несколько раз выказывал свое упрямство, на очных ставках с Николаевым-Журидом, Ивановым, Урицким, Дагиным, Евдокимовым, Акимовым он заявлял: «Участником антисоветской организации не являюсь, никакой антисоветской работы не вел». Это же Попашенко подтвердил 19 января 1940 года на судебном заседании ВК ВС СССР, заявив, что все его показания были подтасованы, и он «…был вынужден их подписать после применения к нему особых мер следствия»[534].

Тем временем следователи Наркомвнудела активно «распутывали» дело «об антисоветском заговоре в органах НКВД». Оказалось, что щупальца этого «заговора» тянулись во многие города и веси Советского Союза. 29 декабря 1938 года прямо в кабинете Берия был арестован «северокавказец», начальник УНКВД по Тамбовской области М.И. Малыгин. Его обвинили в участии в антисоветской заговорщической организации внутри НКВД, а также в нарушении социалистической законности.

Малыгин же утверждал, что «заговорщики» (Дагин, Горбач, Малышев и другие) никогда не были близки с ним, с большинством из них у него сложились чисто служебные отношения. И действительно, многие «северокавказцы» относилось к Максу Ивановичу очень прохладно. Он никогда «не чувствовал расположения к себе, никто из них («северокавказцев». — Прим. авт.) не приглашал к себе на квартиру, (его) присутствие… у кого-нибудь из них в кабинете заметно стесняло их»[535].

Один пример таких взаимоотношений. В июле 1938 года Малыгин зашел к помощнику начальника 1-го отдела ГУГБ НКВД Н.Т. Зарифову (с просьбой оформить разовый пропуск своей жене на посещение сессии Верховного Совета РСФСР в Кремле), где встретил большую компанию «северокавказцев» — В.Ф. Дементьева, Б.А. Малышева, М.Г. Раева, А.И. Михельсона и других. Те собрались отмечать новое назначение Дементьева во Владивосток, однако никто не пожелал пригласить за праздничный стол своего коллегу по Северному Кавказу. Малыгин быстро получил пропуск и покинул кабинет.

Из столицы Малыгина этапировали в Тамбов, где им занялись следователи военной прокуратуры войск НКВД Московского округа. Во время следствия он предпринял попытку покончить жизнь самоубийством. 4 ноября 1940 года его привели в комнату для ознакомления с материалами уголовного дела. Там сидели его подельщики Браиловский и Ионов. Малыгин, прочитав большую часть последнего (пятого) тома уголовного дела, поднялся со стула и попросил у сидевшего рядом Ионова бумаги для папиросы, затем достал из кармана брюк табачной пыли, неожиданно бросил ее в глаза Ионову и выбежал в соседнюю комнату. Там, подбежав к окну, он сорвал верхний металлический прут предохранителя, вскочил на подоконник, выбил стекло, просунул правую сторону туловища в выбитый створ окна и попытался выпрыгнуть[536].

Но сделать это ему помешал Браиловский, он успел схватить Малыгина за ногу. Эта попытка дорого обошлась Браиловскому, он получил несколько сильных ударов ногой в грудь. Досталось и военному следователю Сиротину, который вместе с надзирателями вытаскивал Малыгина из выбитого окна. Некист порезал ему осколком стекла плечо.

Трудно сказать, чего больше было в этом поступке — отчаяния от безысходности (ведь Малыгину грозил расстрел) либо горечи оттого, что так оценили его активную «работу на поприще защиты интересов социалистического государства». На следствии он неоднократно говорил, он не преступник, а лишь «… рабочая лошадь, которая тянула до тех пор, пока на нее не переложили. Переложили —… не потянул, за это отдали под суд»[537].

В конце 1938 — начале 1939 г. было арестовано много таких «рабочих лошадок» «Большого террора». Среди арестованных, состоящих под следствием, осужденных и расстрелянных оказались десятки, если не сотни чекистов, начинавших свою службу у Евдокимова: Я.М. Вейншток, А.А. Алексеенко (начальник УНКВД Красноярского края), П.П. Бабкевич (нарком внутренних дел Бурято-Монгольской АССР), П.Ф. Булах (начальник УНКВД Орджоникидзевского края), А.А. Волков (начальник УНКВД Полтавской области), П.В. Володзько (замнаркома внутренних дел Казахской ССР), Г.Ф. Горбач (начальник УНКВД Хабаровского края), В.Ф. Дементьев (начальник УНКВД Архангельской области), П.С. Долгопятов (начальник УНКВД Адыгейской АО), Е.А. Евгеньев-Шептицкий (заместитель начальника 2-го отдела ГУГБ НКВД), Н.В. Емец (начальник Московского управления «Дальстроя» НКВД), A.M. Ершов-Лурье (начальник УНКВД Ярославской области), С.Г. Жупахин (начальник УНКВД Вологодской области), Н.И. Иванов (нарком внутренних дел Чечено-Ингушской АССР), Л.И. Коган (замнаркома лесной промышленности СССР), И.Я. Лаврушин (начальник УНКВД Горьковской области), В.Г. Ломоносов (нарком внутренних дел Дагестанской АССР), И.П. Малкин (начальник УНКВД Краснодарского края), М.И. Малыгин (начальник УНКВД Тамбовской области), А.М. Минаев-Цикановский, С.З. Миркин (нарком внутренних дел Северо-Осетинской АССР), С.Н. Миронов-Король, А.И. Михельсон (начальник Управления Московского речного пароходства), К.К. Мукке (старший инспектор Наркомвода СССР), И.П. Попашенко (начальник 3-го спецотдела НКВД СССР), М.Г. Раев-Каминский (нарком внутренних дел Азербайджанской ССР), М.П. Фриновский, В.В. Хворостян (нарком внутренних дел Армянской ССР), М.С. Ямницкий (заместитель начальника УНКВД Дальневосточного края). Это только «первые лица» из тех, кто в разной степени оказался причастен к «заговору в органах НКВД, во главе которого стали Ежов, Фриновский и Евдокимов».

Характерная особенность — большинство «северокавказцев» безжалостно приговаривалось к расстрелу. Для остальных осужденных чекистов — «ежовцев» была возможность за аналогичные преступления получить 8–15 лет исправительно-трудовых лагерей и, дожив там до начала Великой Отечественной войны, получить помилование и отправиться «искупить кровью» в составе опергрупп НКВД — НКГБ в немецкий тыл. Иное дело «северо-кавказцы» — их рубили под корень…

К январю 1940 года закончилось следствие в отношении жены и сына Евдокимова. По мнению следствия, Марина Карловна знала об антисоветской деятельности мужа и оказывала ему содействие в установлении преступных связей с «врагами народа», но скрывала этот факт от органов НКВД. Евдокимова не отрицала того, что их квартиру и дачу часто посещали бывшие сослуживцы и знакомые мужа, они и сами ходили в гости ко многим чекистам-«заговорщикам». Но при ней никто (в том числе и ее муж Ефим Георгиевич) никаких антисоветских разговоров не вел, и вообще она ничего не знает об активном участии мужа «в заговоре в органах НКВД».

В обвинении Юрия бериевские следователи пошли дальше.

Евдокимов-младший якобы еще в 1937 году вошел в состав молодежной антисоветской группы, проводившей контрреволюционную агитацию среди учащихся экспериментальной школы Наркомпроса РСФСР. Он и его «подельники» — сын первого заместителя наркома внутренних дел СССР Олег Фриновский и их общий приятель Георгий Гаврилов — постоянно выражали недовольство «…проводившимися в стране арестами работников центрального аппарата». Особенно они «озлобились против Советской власти» после ареста своих отцов. Юрий Евдокимов и Олег Фриновский готовили террористический акт «…в отношении руководителей Советского правительства»[538]. Кто должен стать мишенью для молодых «террористов», в материалах следствия не указано, возможно, им был и сам «вождь народов».

Жену и сына Евдокимова осудили и расстреляли в один день — 26 января 1940 года. Вместе с родными Евдокимова расстреляли и несколько чекистов «северокавказцев» — начальника Сочинского ГО НКВД капитана ГБ И.И. Шашкина, начальника Новороссийского ГО старшего лейтенанта ГБ НКВД Н.А. Абакумова, начальника 1-го спецотдела УНКВД Орджоникидзевского края капитана ГБ И.Л. Кабаева, начальника 4-го (СПО) отдела УГБ УНКВД Краснодарского края капитана ГБ Ф.И. Шапавина[539].

2 февраля 1940 года и сам Евдокимов предстал перед Военной коллегией Верховного суда СССР. Его обвинили в том, что он «…с 1922 года являлся агентом польской разведки. В 1932 году был завербован Бухариным в нелегальную организацию и по прямому указанию Бухарина создавал заговорщическую организацию в пограничных войсках и органах НКВД. В 1938 году установил контакт с руководителем заговорщической организации в НКВД Ежовым и принимал участие в подготовке терактов против руководителей партии и Советского правительства»[540].

На судебном заседании Евдокимов от всех своих показаний, данных на предварительном следствии, отказался. В последнем слове бывший «патриарх» северокавказских чекистов заявил:

«Показания с признанием своей вины я начал давать после очных ставок с Ежовым и Фриновским и после особого на меня воздействия. Я назвал на предварительном следствии около 124 участников заговора, но это ложь, и в этой лжи я признаю себя виновным…

После того как на меня начали давать показания Ежов и Фриновский, я не вытерпел и начал лгать…

Я прошу одного, тщательно разобраться с материалами моего дела, меня очень тяготит, что я оклеветал много лиц…

Я понимаю, что мои показания суду покажутся наивными, но это так было. Я хочу рассказать пролетарскому суду только правду… Я скоро умру, но я хочу сказать суду, что при новом руководстве аппарат НКВД работает так же, как работал и при Ежове, а отсюда получаются к.р. организации, представителем которой сделался я и другие.

Об этом я убедительно прошу донести СТАЛИНУ. Я не был сволочью, но стал таковым на предварительном следствии, так как не вытерпел и начал лгать, а лгать начал потому, что меня сильно били по пяткам»[541].

В одно время с Евдокимовым перед судьями Военной коллегии предстали и его «подельники» — Ежов и Фриновский. Возможно, что в их оправдательных выступлениях можно было услышать слова их бывшего товарища Ефима Евдокимова, сказанные им в 1923 году в Харькове, только с иной интонацией. О том, что они свои преступления «…относят на совместно работавших товарищей, которые, как хорошо организованная машина, главным образом и проделали всю столь колоссальную работу по искоренению контрреволюции…», а сами они являлись «…только рычагом этой машины, регулируя их работу, получая задания Центра, применяя методы работы, опять-таки выдвигаемые этой машиной, как логический результат этой работы…»[542].

Но все эти оправдания совершенно не интересовали судей. Приговор для всех трех подсудимых (Евдокимова, Ежова и Фриновского) был один — высшая мера наказания. На следующий день — 3 февраля 1940 года — Евдокимов был расстрелян. Так закончилась эпопея Евдокимова и других…

«Осколки» некогда могучего племени северокавказских чекистов пережили лихолетье тридцатых и Великой Отечественной войны, да и самого Сталина. Вышел на свободу и был реабилитирован Александр Иосифович Кауль. Бывший нарком морского флота СССР и заместитель министра юстиции РСФСР Семен Семенович Дукельский умер персональным пенсионером союзного значения в 1960 году в Москве…

Чудом выжили в сталинских лагерях М.И. Малыгин, Б.Я. Кальнинг, М.Н. Коста. Бригадного комиссара М.Н. Косту в январе 1940 года осудили на десять лет лишения свободы. Она якобы была «организационно связана с активными участниками антисоветской организации, действовавшей в органах НКВД…была в курсе преступной деятельности и содействовала в сохранении от разоблачения участников названной выше антисоветской организации»[543]. Отбыв тюремный срок в местах лишения свободы Кемеровской области, и выйдя из лагеря полным инвалидом, Мария Несторовна была передана под опеку родной сестре Н.Н. Александровой, проживающей в Харьковской области. Реабилитировали Косту в июле 1956 года.

Судьба уберегла и Федора Тимофеевича Фомина. Ближайший товарищ Евдокимова и Фриновского был осужден вместе с другими ленинградскими чекистами «за халатность» в феврале 1935 года после убийства С.М. Кирова к двум годам лагерей и отбыл на Колыму. Свой срок отбывал в относительно комфортабельных условиях, будучи начальником одного из отделов Дальстроя НКВД. В 1937–1938 гг. всесильный Фриновский сберег жизнь давнего товарища, хотя большинство ленинградских «поделыдиков» Фомина было расстреляно. В феврале 1939 года закончился срок его заключения.

К тому времени на соратника Евдокимова в НКВД СССР уже имелись показания бывших «евдокимовцев» А.И. Кауля, С.Н. Миронова-Короля и П.С. Долгопятова. Еще в декабре 1938 года заместитель начальника ГУГБ НКВД СССР Б.З. Кобулов предлагал Берии повторно арестовать Фомина[544]. Его арестовали, но поскольку в 1936–1938 гг. Фомин находился в заключении, обнаружить его «причастность» к преступлениям «ежовцев» было невозможно. Для «порядка» ему дали очередной срок (восемь лет), где он пережил и Сталина, и Берию.

В конце 50-х о нем вспомнили, реабилитировали, дали возможность написать и опубликовать «Записки старого чекиста». Но ставший осторожным Фомин лишь один раз упомянул в своей книге имя Евдокимова, хотя многим ему был обязан, знал его ближе, чем кто-либо другой, и мог рассказать о нем лучше, чем это сделали мы…


Побег Люшкова [142] | 1937. Большая чистка. НКВД против ЧК | Отец советской контрразведки