home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Щелчков Василий Андреевич

(интервью Александра Бровцина)

«Сапер ошибается один раз». Войска переднего края

— Родился я 13 января 1925 года в селе Вотское Лебяжского района Кировской области.

— Как для вас началась война?

— Учился я в средней школе в райцентре, селе Лебяжьем, по разрешению отца закончил 9 классов. Было тогда мне 16 лет, началась война, а раз началась война, то больше учиться не пришлось. Отец сказал, что надо поработать в колхозе, подготовиться к армии, скоро в армию возьмут, и я проработал в колхозе рядовым колхозником вторую половину 1941 года и весь 1942-й.

— Какие настроения у вас в деревне преобладали в это время?

— Когда началась война, мужиков стали забирать в армию. Когда меня забрали, на многих, очень многих уже похоронки пришли. Деревня работала усиленно, работали хорошо; справлялись с делами женщины, старики, ну и мы, подростки. На всех работах приходилось работать: и пахали, и сеяли, и жали, и косили, и метали стога.

В январе 1943 года мне исполнилось 18 лет, и 29 января пришла повестка в армию. В это время я находился в поездке, меня председатель колхоза послал в Лебяжскую МТС за запчастями не то для молотилки, не то еще для чего. Ночевал я у знакомых, прибежала девушка: «Василий?! Ты чего здесь делаешь? Тебе дома повестка пришла, надо срочно ехать домой». Запряг я лошадку и поехал домой.

Приехал домой, время было 10–11 часов вечера, а там уже собралась молодежь меня провожать. Провели вечер, пили вино, закусывали, пели песни прощальные. Утром провожал меня отец, он работал конюхом. Меня взяли, Мишу, товарища моего хорошего, который потом погиб на Букринском плацдарме, Сашу взяли ленинградского — к нам в деревню они были эвакуированы, и еще одного парня, Гришу. Нас четверых мой отец провожал до Котельнича. На лошадке до Лебяжьего ехали, в Лебяжьем в райвоенкомате нас собрали и отправили в город Котельнич на сборный пункт. В Котельниче сутки, наверное, пробыли, получили назначение в пехотное училище в связи с тем, что у меня 9 классов было образования, у Миши 10, у Саши тоже 10 классов.

Нас зачислили в Винницкое пехотное училище, оно было эвакуировано в город Суздаль Владимирской области. Училище готовило командиров взводов для пехоты, пулеметчиков, минометчиков. Я был назначен вторым номером расчета пулемета «максим». Моей обязанностью на маршах, учениях была переноска станка, который весил 32 килограмма. Изучали то, что необходимо на войне, боевую технику: пулемет, миномет батальонный, полковой, винтовку Мосина, автомат ППШ, автомат Дегтярева и другие виды вооружения. Учили штыковому бою, оборудовать окопы, маскироваться, ходить в атаку, колоть штыком чучело.

— На что делали упор в занятиях?

— Упор делали на физическую подготовку, чтобы курсант мог выносить все тяготы и лишения военной жизни. Кроме того, налегали на материальную часть оружия. Стрельбы, я должен сказать, было немного, потому что патроны нужнее были на фронте. Стреляли в месяц примерно раза два, не больше.

Начальником училища был полковник Андреев, замечательный человек. Он очень строго стоял на страже интересов солдат, сам был фронтовик, уже покалеченный, хромой, с палочкой ходил. Командиром батальона был капитан Вихлянцев, тоже боевой офицер, строгий. Командиром роты был старший лейтенант Корнеев, замечательный командир, все на основе справедливости. Командир взвода лейтенант Перхитько. Все они побывали на фронте, так что учили квалифицированно. Я сейчас оглядываюсь и понимаю, что они учили именно тому, что необходимо на войне.

— Что вам запомнилось из их рассказов?

— Делились опытом боевым, допустим, как владеть оружием, штыком, прикладом, как стрелять из разных положений. Учили пулемет собирать и разбирать с завязанными глазами. Но собственно «максим» на фронте нам не пригодился, было уже другое оружие.

В саперном взводе нас вооружили карабинами, автоматами ППШ, трофейными пистолетами немецкими, не запрещалось их иметь, во всяком случае. У нас были миноискатели, щупы, потому что специфика саперного взвода такая. Но, должен сказать, что мы в основном были автоматчиками. Автоматный батальон, разведчики, саперы, связисты — всегда были на танках, на марше, в бою, когда танки разворачивались в линию из колонны. Саперами мы были не часто, там, где были минные поля, нас оставляли разминировать. В основном мы выполняли роль автоматчиков, пехотинцев.

— Как кормили в училище?

— Кормили нас по 9-й норме, норма неплохая, должен сказать. 800 граммов хлеба, 30 граммов сливочного масла, 25 или 30 граммов сахара, белого хлеба примерно граммов 150. Но приварок был плохой: картофель зимой обычно мороженый, капуста мороженая. Нас привлекали в летний период заготавливать пищу для себя — щавель широко употребляли в пищу, крапиву, а к чаю обычно употребляли хвою сосновую.

— Какое обмундирование было у вас в училище?

— Шинели, зимой теплое белье, шапки и ботинки с обмотками.

— Вам нравились обмотки?

— Мы в деревне ходили в лаптях, так что обмотки — это был прогресс для нас. В колхозе работали в лаптях, тогда пора была лапотная. Сапог не было, а про портянки не могу сейчас сказать, теплые они были или обычные. Зябнуть было некогда, нас учили сильно. Например, был приказ — по территории училища передвигаться только бегом. Ходить, прогуливаться некогда было, каждая минута была на учете. Из нас брали все, что возможно. «Тяжело в учении — легко в бою» — это нам частенько повторяли. Нас привлекали на хозяйственные работы.

Наш 2-й пулеметно-минометный батальон и все училище размещались в бывших торговых рядах в Суздале, которые переоборудовали под казармы.

Суздаль хорошее впечатление оставлял, особенно в летний период. Выйдешь на тактику, посмотришь — это что-то чудесное. 36 церквей и монастырей было в Суздале; это истинно русская картина. Нас четверых по прибытии на карантин расположили в бывшем монастыре, у женщины, эвакуированной из Ленинграда, жены офицера. Она проживала в келье монастыря. Привели, сказали — два дня будете тут жить.

Мы знали, что в городе есть лагерь для немецких военнопленных, и видели там фельдмаршала Паулюса. Несколько раз видели, как в сопровождении полковника Андреева и своих генералов он по городу гулял. Он какой-то период был там: высокий ростом генерал, в шинели, русый такой, я заметил.

— Как и когда вы попали из училища на фронт?

— В июне 1943 года нас после напряженной учебы отправили в лагеря, километров за 15 от Суздаля. Сосновый бор, палатки, все оборудовано, как положено, дорожки песочком посыпаны. В июле сдавали государственные экзамены на звание офицера. Я хорошо помню, что готовил топографию, уже на следующий день должен был ее сдавать. Ночью, вернее в 3 часа утра, горнист играет сбор. По этому сигналу мы должны были выстраиваться с полным вооружением и всей амуницией. Выстроились, как обычно, приехал полковник Андреев в сопровождении офицеров и зачитал приказ командующего Московским военным округом генерала Артемьева[10]. В приказе было сказано: в связи с тяжелыми боями на Орловско-Курском выступе состав пехотного училища направляется на пополнение действующей армии. И прочитали по списку каждой роты, кто отчисляется на фронт. Оставили — насколько это верно, я не могу сейчас сказать, — около 100 человек отличников готовить на офицеров, а остальных приказали отправить на фронт.

Забрали мы свои мешки и походным маршем по рассвету направились через Суздаль во Владимир на посадку в эшелоны. В Суздале в казармы мы уже не заходили, а народ нас уже провожал. Людей было много, оркестр играл «Прощание славянки». Во Владимире получили положенный нам сухой паек и погрузились в теплушки. Мы даже были в какой-то степени рады, потому что не представляли, что такое фронт.

Ехали до Курска примерно двое суток, через Москву по южной ветке на Курск. Не доезжая до Курска километров 10–15, эшелон остановился в поле в связи с угрозой воздушного налета. Немцы любители были встречать эшелоны, это у них исправно было налажено — бомбить пути подхода войск. Мы в поле выгрузились и пешим порядком в сосновые леса в километрах 10 от Курска пришли, где на формировании стояла 3-я гвардейская танковая армия генерала Рыбалко[11]. В ее расположении утром нас построили, приехали командиры из частей, начали подбирать кого куда. Меня отобрали в саперный взвод, учитывая, что у меня было подходящее телосложение.

— Какое для сапера телосложение подходящее?

— Я в колхозе работал, значит, был привычным к труду, выносливым. А сапер — это труженик фронтовой. Мне о чем-то героическом, как бросаются на амбразуру вражеского дота, как в штыковую идут, рассказывать нечего. Один раз в атаку ходил, а так особенно мне хвалиться нечем. Мы работали, работали, и заставляли нас работать крепко. Что мы делали? Зачислили меня в саперный взвод в распоряжение инженера, старшего лейтенанта, забыл его фамилию. Он очень недолго у нас был, толковый, говорят, был мужик. Обучал нас несколько дней разминированию, минам, применявшимся немцами. Погиб он, когда обучал бойцов автоматного батальона разминированию. У немцев была прыгающая противопехотная мина; если ее заденешь, она прыгает на высоту роста человека и взрывается шрапнелью. Опытнейший минер, войну прошел, а совершил ошибку, и она ему жизни стоила.

— Вы ставили во время учебы боевые советские мины?

— Нам, новичкам, не позволяли ставить мины, у нас были старожилы: Яковлев, Котляр, Ротанов, Салов, Парнюк и еще несколько человек. Они нас жалели, мы им благодарны. Они на своем примере показывали, но брали на себя практическое осуществление, потому что были опытнее нас.

— В каком возрасте они были?

— Ротанову было лет 40–45, Салов лет 40, хорошие ребята. Яковлев, мой ближайший товарищ, помощник командира взвода, года на 2–3 меня постарше. Котляр был замечательный, особенно он отличался, ему лет 35 было. Они все были постарше меня. Как раз на этом я хочу остановиться — это было настоящее боевое братство. Я был на фронте год и один месяц всего, и они нас сберегли благодаря тому, что сами собой жертвовали. Пока они нас учили для будущего.

На первых порах мы, молодые, разминировали так. Около Киева мост был заминированный и перед мостом участок, уже на правом, захваченном нами берегу Днепра. Нас послали учиться. Посадили в окопы — посмотрите, что мы будем делать. Опытный сапер подползает к мине, миноискателем ее нащупает, раскопает аккуратно и смотрит, какие у нее взрыватели. А немцы народ хитрый в этом плане, у них минирование очень хорошо было поставлено. Они применяли мины разных систем. Допустим, противотанковая мина часто имела кроме головного взрывателя еще два — донный и боковой. К раскопанной мине веревочку привязывали и тянули из укрытия. Если есть донный взрыватель, то она взорвется. Если только головной взрыватель, то его надо осторожно вывернуть. Мы приспособления для немецких мин изготавливали — из монетки вытачивали специальный ключ, чтобы выкручивать взрыватель.

— Что вам запомнилось из боев, когда вы Сумы и Ромны освобождали? Вы попали в 51-ю гвардейскую танковую бригаду?

— Абсолютно верно. Командиром бригады был Герой Советского Союза Новохатько[12]. Командир корпуса — генерал-майор Зинькович[13], погиб в расположении нашей бригады. Мы были привлечены к строительству понтонной переправы через Днепр, это гигантское сооружение. Надо было сваи бить, но мы их не били, это делали отдельные саперные батальоны, может быть, даже не один. Всех саперов 51, 52 и 53-й бригад привлекали им в помощники. Мы заготавливали сосны на берегу Днепра, преимущественно ночью, волокли их на веревках к мосту — обеспечивали саперные батальоны материалом. Они эти сосны обрабатывали, сваи били на песчаной отмели, потом соединяли сваи, погоны клали и так до самого Днепра. Сам Днепр перекрывали понтонами. Чтобы танки не завязли, от берега были проложены мосты деревянные по сваям. Это была переправа на Букринский плацдарм.

Делали еще жилье, наблюдательные, командные пункты для командования бригады на левом берегу, пока не переправились. Ходы сообщения рыли, траншеи и т. д. Я уже был командиром отделения, мне присвоили звание младшего сержанта. Все это происходило под постоянными артиллерийско-минометными обстрелами, бомбежками. Как только мы прибыли, на следующее утро прилетела «рама», двухфюзеляжный немецкий самолет-корректировщик. Облетела весь участок соснового леса, где корпус расположился. Через пару часов летят 27 «юнкерсов», началась бомбежка, да такая, что мы и представить не могли. Бомбили они по ориентирам, которые «рама» сфотографировала. Нашу роту управления 51-й бригады, видимо, по чьей-то ошибке, расположили у озера или старицы Днепра. Это место они пробомбили основательно, 12 человек погибло из роты. Может быть, и нас бы поубивало, но нас в предыдущую ночь вызвали к командиру бригады блиндаж делать. Мы с большим трудом выдержали эту бомбежку.

Командир корпуса Зинькович в эту бомбежку погиб или в следующую. Таким образом простояли до начала октября, наверное. Батальоны автоматчиков в первые дни и ночи направили на правый берег Днепра, в том числе многие наши бывшие курсанты попали в те батальоны. Когда выстроили батальоны перед форсированием, командиры скомандовали: «Кто первый желает на правый берег?» Четверо моих товарищей вышли вперед, одними из первых форсировали в лодках Днепр. Двое из них погибли, а двое остались живы.

Переправлялись на лодках, плотах, понтонах. Партизаны помогали украинские, лодки по деревням собирали, плоты помогали делать. Основная сила бригад, танки и артиллерия, двинулись на тот берег уже в начале октября, и мы десантом пошли на танках.

В первый день попали под бомбежку под селом Григоровка, как только переправились за Днепр. Танки разошлись в лощины по своим участкам, а нашему взводу было приказано идти в Григоровку, стоявшую на бугре. Мы расположились в березняке, и командир взвода разрешил позавтракать, у кого чем было. Стали доставать свои харчишки, начали завтракать. Вдруг летят снова 27 «юнкерсов», разворачиваются на Григоровку, а мы недалеко от деревни расположились. Начали деревню бомбить. Что делать? Тут уже маневрировать некогда, и окопов не было — мы только переправились. Командир взвода младший лейтенант Есин скомандовал: «За мной!» Все за ним в лощину спрятались, метрах в 200 от деревни.

Следующая была деревня Михайловка, там сосредоточилась вся бригада за деревьями в лощине. В Михайловке мы пробыли недолго, до обеда. Говорят, кухня пришла, собирайтесь обедать. Я посмотрел в свой котелок, а он разворочен весь и на дне осколок лежит. Ребята говорят: «Да ты в сорочке родился! В котелке осколок, а сам цел остался». А с кем есть? Ребята из моего отделения Марков и Серов говорят: «Давай, командир, пообедаем». Сели мы треугольником, в один котелок положили нам первое. Начали обедать — опять минометный обстрел. Первая мина упала метрах в 50 от нас, вторая мина еще поближе, а третья как раз нам досталась. Я со страха, конечно, упал, а ребятам обоим осколком мины распороло животы. У Серова кишечник поразило, Маркову тоже в живот осколок попал, но до кишечника не дошло, только распороло кожу. Человек десять наших здесь убило или покалечило, раздатчика убило прямо на котле. Немцы с горы нас, видать, по кухне засекли.

Раненых собрали, отправили в медсанбат к Днепру. Убитых похоронили, в том числе и нас привлекли к этому. Вечером нам приказали окопаться на горе, недалеко от этой деревни: «Вот ваше место, окапывайтесь, а завтра утром видно будет — на танках в атаку или что». Копаем с моим товарищем Колесниковым окоп, ночь уже, нам кричат: «Кухня пришла! Получайте ужин». Он говорит: «Василий, давай докапывай, я схожу». Окоп выкопали по грудь, а приказано было в полный рост. Гора крутая, он с нее сполз, я продолжаю докапывать. Вдруг разрывы в лощине, там, где кухня. Опять немец нащупал! Один из снарядов или мина попала в боеукладку танковых снарядов, танки должны были их получить. Танки в этих же лощинах расположились, а боеприпасы пока сложили в штабеля. Начались взрывы, гора ходуном ходит, камни, земля летит. Около кухни снова раненые, на меня камни летят. Вниз спускаться нет смысла, я на дно окопа лег, голову шинелью и руками закрыл. Продолжались взрывы минут 20–30.

Когда взрывы затихли, я спустился вниз, а у кухни опять раненых собирают, в их числе и мой товарищ Колесников. Что такое?! Подхожу, его уже грузят, я помогать начал, а он говорит: «Василий, я отвоевался». Он ранен оказался в ногу, плечо и голову, впоследствии ногу отняли. Я когда домой первый раз в отпуск приехал, видел его в Лебяжьем на костылях. Тогда протезов еще не было, просто деревяшка была.

На второй или третий день наше отделение послали в инженерную разведку: узнать, смогут ли танки пройти по лощине, выйти из нее, нет ли минных полей. Видимо, кто-то допустил ошибку, когда нашу танковую армию бросили на этот плацдарм — там танкам развернуться негде было, сплошные горы и лощины. Но раз танки переправились, они должны действовать. Пошли человека 4 или 5, мое отделение. Дело было к вечеру, но еще светло. А немцы в горах обосновались прочно и, заметив нас, давай опять обстреливать, в вилку нас взяли. Там мина, там мина разорвалась — куда деваться? Бежать уже поздно, договорились — в воронку! Я давай в воронку. Этому и в пехотном училище учили, что по законам баллистики в одно и то же место снаряд не попадает, обязательно где-то по соседству упадет. Я в воронку залез, да весь не поместился — воронка невелика оказалась. Все ближе и ближе разрывы, и следующая мина рядом разорвалась, меня выбросило воздушной волной.

Сколько я пролетел, я не знаю, но мне показалось, что метров 10–15. Ударило сильно, и волной здорово раздело: сорвало винтовку, противогаз, только шинель осталась. Стукнуло головой об землю, а я, как шальной, вскочил и побежал по лощине. Увидел, танк стоит — под танк залез. Танкисты, видимо, услыхали через аварийный люк, что кто-то там под танком возится, и затащили меня в танк. Говорят, что человек вроде целый, но какой-то чумной. Конечно, чумной будешь — я недели две не слышал ничего.

— Ничего не разведали, получается?

— Половину пути разведали. Контузию самую настоящую получил, недели две в боевых действиях не участвовал. В медсанбат не пошел, со мной ничего не случилось. Может, в медсанбат и отправляли, я не помню сейчас. Ходить — ходил, есть — ел, а ничего не соображал.

Ночью дали команду собраться, занять места на танках, и отправились мы на Лютежский плацдарм. Танки на Букринском плацдарме вообще в атаку не ходили; вовремя поступил приказ — танковой армии ночью только с бортовыми сигналами и задним светом переправиться снова по понтонной переправе на левый берег. Сейчас я не помню, как переправлялись и около какого места, но дошли рокадными путями за одну ночь; взяли курс на Киев. Армия вышла на оперативный простор в украинских степях. Наша бригада участвовала во взятии Дарницы. Здесь я уже начал приходить в себя, и произошел интересный случай.

Немцы начали отступать из Киева; дело было 6 ноября 1943 года. Бригада взяла дальше курс на Фастов. К этому времени мы получили трофейный немецкий вездеход на гусеничном ходу, так как у нас было очень много саперного имущества. На этой машине мы ехали вслед за танками. С машиной что-то случилось, и водитель загнал ее в лес на поляну. Только заехали — смотрим, опушкой леса идут два немецких танка Т-4. Они обстреляли нашу машину, пошли дальше, им некогда было нами заниматься во время отступления. Следом за ними идет обоз, немецкие битюги здоровые, подвод 20. После упомянутого мной погибшего старшего лейтенанта инженером бригады был капитан Григорьев, ленинградец, хороший мужик. Он скомандовал открыть огонь по обозу. Мы постреляли, обоз начал по полю расползаться. Нас было человек 15 во взводе, может, побольше, и мы за капитаном пошли со штыками наперевес в атаку. С нескольких подвод по нам постреляли, одного из нас, кажется, ранили. Бежим, смотрим, обозники поднимают руки. Обозники, хоть и были в немецкой форме, оказались русскими парнями из Белгородской области.

Капитан Григорьев приказал расстрелять одного, чтобы страху, что ли, нагнать на них. Командир отделения Максимов расстрелял, остальные стали поднимать руки. Подхожу к одному — стоит, дрожит, на вид, как и мне, лет 18–19. Капитан Григорьев подбегает:

— Расстрелять, и вперед!

— Не стреляйте, я русский, не немец. Я сдаюсь, вы не имеете права стрелять в меня. Я вам пригожусь и помогу.

Я не стал стрелять. Потом у меня неприятность была большая от капитана:

— Почему не выполнили приказ? Вас можно под трибунал отдать!

Я говорю:

— Товарищ капитан, нам еще в училище говорили, что пленный расстреливается в том случае, если он оказывает сопротивление. Если сопротивления не оказано, тем более он бросил оружие, мы стрелять не имеем права.

— Да, это правильно. Я погорячился.

Представьте, этот человек нам действительно пригодился. Он показал, где что лежит: сахар, масло, шоколад, немецкий шнапс. Потом, когда капитан подвыпил, говорит:

— Ты извини, что хотел тебя расстрелять за невыполнение приказа.

— Они все были русскими?

— Все до единого, немцев не было. Капитан скомандовал, мы их собрали всех. Этого парня, фамилия Григорьев была, мне разрешили использовать в отделении. Он у меня остался, исправно выполнял все обязанности бойца Советской армии. Моим лучшим другом стал. Немецкую форму выбросили, выдали ему обмундирование. Оказался очень толковым парнем, освоил мины, участвовал во всех операциях. Потом писали мне, что дошел до Праги и остался жив.

Само взятие Киева запомнилось тем, что армия получила простор и взяла Киев без больших жертв. Не потребовалось ни бомбить город с воздуха, ни танковая атака отдельных улиц. Немцы оставили Дарницу, танки прошли это место. Немец понял, что оставаться ему тут нечего.

Фастов брали вечером, уже темнело. Бригада развернулась в линию, ряда 2–3 танков было. С огнем включенных фар брали, вели огонь, в том числе и мы, автоматчики. И по нам огонь был, кажется, танка три было сожжено. Могу ошибиться, но помню, были факелы, горели «тридцатьчетверки». К утру Фастов был взят. Значительных уличных боев не было. Помнится только, что бродили по городу брошенные немецкие лошади с повозками.

Дальше что было, я могу ошибиться, потому что ничего не фиксировал, а память уже не надежна. Дальше брали Казатин, Бердичев, Проскуров, Житомир. Около Житомира были большие бои в декабре 43-го; бригада понесла значительные потери. Немцы атаковали часто, они ведь Житомир снова вернули. Часть нашей бригады там была в окружении, танков порядочно было подбито. Куда ни сунься — везде огонь. Ночью решили прорываться через деревню, а какую, сейчас не помню. Приказано было привязаться к скобам десантным на башне «тридцатьчетверки», за них можно было десантникам-автоматчикам держаться. Я потерял шапку, простыл сильно и лечился уже после выхода из окружения. Когда бригаду на пару дней поставили на отдых, то я сильно болел.

— Какая ваша задача была в танковом десанте?

— Задача саперов в случае подрыва танков на минных полях — разминировать заминированный участок. Вторая задача — танк встал по какой-то причине, вместе с танком быть, защищать его. Главное — сохранить танк. Часто бывало, что танкисты занимаются ремонтом. Танк подорвался, и обычно гусеница разрывается — надо гусеницу ремонтировать или каток менять. Мы в это время должны танк охранять, чтобы немцы не подошли.

— Вы как десантники помогали обслуживать танк? Заправлять, допустим?

— Очень часто помогали. Заправкой мы не занимались, а в обороне танки закапывали, помогали танкистам. Делали окоп, по башню закапывали, чтобы только пушка была над землей. Земли много надо вынуть, поэтому не церемонились, всех привлекали. Бывало так: танки взяли город или населенный пункт, им отведен участок, на котором необходимо обороняться, если контратака немецких танков ожидается. Мы вынуждены были окапыванием заниматься.

— Было ли у вас время для установки своих минных полей на танкоопасных направлениях?

— Старослужащие устанавливали мины, мы только помогали им. В чем заключалась наша помощь? Во всем, что прикажут. Мины подносить, взрыватели доверяли вворачивать. Но разминировать мне лично не приходилось, они нас, восемнадцатилетних, жалели и сами этим занимались.

— Кто и как определял возможные направления немецких танковых атак, чтобы прикрывать их минными полями?

— Для этого инженеры были, хорошие инженеры. Мне не довелось, я всего-навсего командир отделения. Инженер-капитан Григорьев погиб в атаке на Проскуров, в десанте вместе с нами был. Примерно в марте — апреле 44-го. После него был старший лейтенант Добашин инженером бригады. Говорят, что его разжаловали в рядовые за крупную ошибку: брали деревню, приказано было мост разведать — пропустит ли танки этот мост. Один танк прошел, а второй провалился. Мост этот ему в вину поставили.

— Вам лично чем запомнилось взятие Проскурова?

— Запомнилась большая колонна машин с имуществом, с артиллерией, которую под напором наших танков немцы вынуждены были бросить. Второе запомнилось — как мы сбили немецкий самолет. Проскуров был в окружении недели две, но гарнизон немецкий не сдавался. Немцы вывозили гарнизон на самолетах, а наша оборона была на горе. Смотрим, за самолетом на тросе летит планер. Приказано было открыть огонь, и все мы начали стрелять, у кого что было: из ручных пулеметов, из винтовок, ППШ. Самолет загорелся и метрах в 300 от нас в гору ударился и взорвался.

— Как вы считаете, какое у немцев было самое эффективное оружие против наших танков?

— На мой взгляд, авиация и танки: и то, и другое немцы очень активно использовали, как только наша авиация отставала. Наши танки несли большие потери от огня немецких танков. Дело в том, что у них оборудование было более совершенное, прицельные приспособления очень хорошие. Второе — подготовка танкистов. У нас подготовка танкистов была ускоренная, не хватало нам времени, чтобы танкистов хорошенько обучить. Танки наши были хороши, «тридцатьчетверка» — универсальный танк. Проходимость, огневая мощь неплохая, маневренность — быстро можно было сменить позицию, — но от огня немецких танков они страдали.

— Как вы оцените потери наших танков от немецких мин?

— Такие потери были невелики, в основном гусеницы летели. Теряли танки, если немцы применяли фугасы. Помню, брали станцию Белгородка, шли в атаку, стреляли. Белгородка разделена рекой, и надо было через мост пройти. Мост довольно солидный, хоть и небольшой длины. Выстроились в колонну, танки пошли к мосту, и передний танк взорвался на фугасе. Никто, видимо, не дал команду разведать мост, а подход к мосту был заминирован. Башню у танка отбросило, остальное все разметало, не говоря уже о десантниках и экипаже.

— Были случаи, когда наша авиация вас бомбила?

— Однажды на станции Рожев, под Киевом, мы рты разинули и сидим в окопах. Видимо, Рожев был занят частично нашими и частично немцами, они еще не отошли. Летит Ил-2, как по нам закатил реактивными снарядами! Хорошо, что у нас окопы были в полный профиль, так мы укрылись. Один случай я помню такой. А слыхал, что такие случаи были, особенно на таких участках, где было близкое соприкосновение нас и немцев.

— Ваш взвод использовался в подвижных отрядах заграждения?

— Не помню такого. Я младший сержант, могу говорить только в масштабе отделения. Что было в роте, батальоне, бригаде, я не могу квалифицированно рассказать.

— Какие саперные приспособления и оружие вы считали самыми эффективными против немецких танков?

— Наши противотанковые мины неплохие ставили. Учились у немцев, фугасы добавляли. Они к мине поставленной взрывчатого вещества добавляли 10–15 килограммов — конечно, танк разнесет. Я лично не делал, но слышал, что наши тоже делали.

— В чем состояло инженерное сопровождение танков саперами?

— Выражалось как раз в инженерной разведке: разведать местность на предмет проходимости ее для танков, на наличие водных преград, мостов через них, минных полей. Мы должны были обеспечить продвижение танков в этом отношении.

— Расскажите, как вы определяли проходимость моста для танков?

— Этим занимался инженер, мы занимались внешним осмотром.

— Расскажите о боях на Сандомирском плацдарме?

— Я немного там был, месяца два. Жесточайшие бои, большие потери с обеих сторон. Дело в том, что с Сандомирского плацдарма открывался прямой путь на Краков и в Германию, поэтому немцы бросили туда даже «королевские тигры», где они впервые участвовали в боях[14]. Чем ближе было к Германии, тем сильнее возрастало их сопротивление. Наши силы тоже возросли к этому времени, и в количественном, и в качественном отношении, у нас появились ИС-2, ИСУ-152. «Королевские тигры» им не помогли.

— Когда танковый десант соскакивал с танка? Как только противник открывал огонь?

— Мы в колонне шли на передних трех танках: разведчики, саперы, связисты. Если танки идут в населенный пункт, они разворачиваются в одну или две линии, чтобы меньше потерь было. Пехота до тех пор сидит на танке, пока это возможно, пока танк не подбит. Если танк подбит, то автоматчиков с него как ветром сдует. Один характерный случай был. Немецкий истребитель, «мессершмитт», зашел не с головы колонны, а с хвоста, черт его знает, откуда он взялся, и прямо на наш танк. Сидели на броне человек десять саперов и связистов, и он из пулемета обстрелял нас. Одного бойца убило разрывной пулей, другого ранило. Нам куда деваться, мы прижались к башне и не дышим. Танки не останавливаются, идут, а он разворачивается и обстреливает снова.

Дошли мы до лесочка, танкисты в него зашли, укрылись от дальнейших атак. Стали мы с трансмиссии спрыгивать, а один боец, который среди нас сидел, не двигается. Мы были в полушубках, и в груди у него незаметно для окружающих разорвалась крупнокалиберная пуля.

— Приходилось воевать на танке в городах?

— В качестве автоматчиков почти всегда, кроме того времени, когда у нас трофейная немецкая машина была. Потом ее сожгли немецкие танки, и мы на танках ездили и в городах, и в селах.

— С какими чувствами вы ехали на фронт?

— Не скажу, что чувства были возвышенными, как в печати говорится, всякие чувства были. До Букринского плацдарма хорошие чувства были, потому что фронтовое братство приняло нас как родных детей.

Это нас поддерживало, вдохновляло, с нами пожилые люди слились воедино. Это чувство было с нами всегда, всю войну. А начались бои, мы испытали другое чувство — его трудно описать на бумаге.

Когда переправились по понтонному мосту, проехали песчаную отмель, лиманы какие-то днепровские. Подъехали к горе, на которой была деревня Григоровка, у нее были главные бои за плацдарм. Смотрим, лежат наши солдаты, не похоронены еще. Представляете, что это такое для восемнадцатилетнего парня значит! Мы посмотрели, думаем, да неужели и нас такая судьба ждет? Порядочно солдат павших лежало у самой горы, видимо, похоронные команды еще не успели убрать.

Потом это чувство притупилось, когда начались бои, походы, повседневные заботы. Со временем мы к своей жизни стали относиться так — день прожил, остался жив, слава богу! Ночью бомбежки нет, самолеты редко летают. Бывали случаи, что немецкие ночные бомбардировщики беспокоили, но это редко. Потом мы привыкли, потому что миллионы это испытывали, так ведь? И участвовали в боях, как и все.

— Лично для вас какое событие на войне было самым трудным или опасным?

— Когда взрывом мины выбросило из воронки. Сейчас можно прямо сказать — когда я летел из нее, то думал, что разорван на мелкие клочья. Думаю, все! Однако и тут судьба благоволила, ударился только, оглушило меня взрывной волной. А потом таких моментов уже не бывало.

— Как вы можете описать свое отношение к немцам?

— Я бы не сказал, что их сильно ненавидели, нет. Мы взяли в плен группу немцев в одном из боев. Танковая бригада шла, а мы на машине за бригадой. И немецкая часть какая-то, на лошадях и машинах. Они настолько перепугались, что во все стороны побежали, кто к лесу, кто в рожь. Мы давай их искать, нам приказано было. Лошади бродят, моторы у машин работают — они не могли далеко уйти от танков. Двоих нашли под мостом, вытащили, привели в расположение взвода. Они дрожат, молодые люди, такие же, как мы, восемнадцатилетние. Достают папиросы, угощают нас, как обычно: «Гитлер капут!» Это правильно, это их спасение. Такие же люди, как мы, только одурманенные нацистской пропагандой. Лютой ненависти к ним не было.

— За что лично вы воевали в той войне?

— Лично я воевал, чтобы Родина была жива, чтобы родственники были живы, чтобы я сам остался жив. Я этой цели достиг. Что касается пропаганды, «За Сталина, вперед!» — она тоже действовала, да, доходила до солдатских душ.

— Что вы думаете о наших людях, попавших в плен?

— Это самые несчастные люди, которым довелось воевать в 41-м, в начале 42-го года. Мы против этих людей счастливчики: нас государство вооружило мощной техникой, танками, самолетами, я уж не говорю о стрелковом вооружении. Дело в том, что при подготовке к войне ошибок много было совершено, это все мы понимаем. Мы могли подготовиться значительно лучше. Если бы Сталин прислушивался к высшему военному командованию и вовремя принял соответствующие меры для себя и государства, то этого бы не случилось.

— Каково ваше мнение о союзниках в той войне?

— Хотя и пытались нас после войны убедить, что помощь союзников была малоэффективной, мы, наоборот, считали, что они нам существенно помогли выстоять в первые годы. Помогали авиацией, танками, автомашинами. Со своими машинами у нас дело обстояло плохо, а «студебекеры» американские были исключительной проходимости. Я уж не говорю о свиной тушенке, сахаре, яичном порошке — крепко помогали.

— Как вы можете описать отношения с населением освобожденных территорий, с украинцами, поляками?

— В большинстве своем и с украинцами, и с поляками отношения были самые теплые. В польских деревнях мы несколько раз ночевали, как у себя дома: нас сажали за стол, угощали. Поляки ждали нас как освободителей. А об украинцах я уж и не говорю, самые теплые отношения с ними были. Если бы не две украинки, то меня бы сейчас здесь не было. Я так простыл, когда из окружения выходили, они все меры приняли, чтобы я выздоровел. Дня два или три, наверное, валялся в постели, как раз бригаду вывели на пополнение. Дай бог, чтобы такие отношения были сейчас между нашими народами. Я не буду говорить о бандеровцах, они неправильно восприняли приход советской власти, коллективизацию. Основная масса украинцев — это наши люди.

— Какое время года на войне было для вас самым трудным?

— Разумеется, зима. Мы сейчас в нормальных условиях живем, а там ничего подобного не было. Вот жена частенько спрашивает, а где вы жили на фронте? А где вы спали? А бог его знает, где мы спали. Где-то в окопе, в хате украинской, сарайке, под елкой в лесу. Сейчас трудно определить вообще, где мы жили. На танке спали, бывало, на трансмиссии шинелью укроешься, подремлешь — от двигателя тепло идет.

— Как вы можете оценить роль спиртного на той войне?

— Спиртное имело существенное значение, оно согревало, снимало психологическое напряжение; нам давали по 100 граммов в осенне-зимних условиях. Я слышал, что и при форсировании Днепра давали, в другие острые моменты давали. Я относился к этому, как и все, где удавалось, мы выпивали. Помню, Фастов взяли, бригадный инженер расстарался. Чтобы нас уважить, нам объявили трехдневный отдых, спирта достали канистру. Инженер говорит: «Пожалуйста, если есть аппетит, черпайте. Здесь вам командир бригады объявил отдых». Выпили, конечно, в том числе и я. Много ли надо восемнадцатилетнему, чтобы захмелеть, тем более там чистый спирт?

— Некоторые говорят, что спиртное имело решающее значение.

— Так могут говорить только недоброжелатели. Я не видел в бою пьяными ни офицеров, ни солдат. Это было в определенные моменты на отдыхе. Решающего значения спиртное не имело; оно помогало преодолеть страх, неуверенность, особенно молодым, подняться в атаку, преодолеть водную преграду, что не так-то просто.

— Как вы можете описать свое отношение к религии и Богу на той войне?

— Я был атеистом.

— В приметы верили?

— Нас четверо братьев было, из них трое в армии в войну были. Так вот, мать наша всегда ложилась спать с молитвой за нас, за сыновей. Молила Бога, чтобы сыновья остались живы, раньше времени в могилу не сошли. На фронте мне некогда было об этом думать, но, когда я приехал домой, я вспомнил, как она молилась. Вот в этом случае у меня сомнения, неужели дошли ее молитвы? А так — ни амулетов, ни примет не было. У нас отец был атеист, и мы воспитаны были атеистами.

— Какие награды вы имеете и за что они получены?

— Орден Красной Звезды, получен за участие в форсировании Днепра, взятие Киева, как было указано в наградных документах.

— Против бандеровцев и власовцев вы воевали?

— Довелось немного в Западной Украине, местечко Садовая Вишенка. Бригада там стояла на отдыхе, а нас привлекали для комендантского надзора за населением ночью. С вечера выстраивают, разбивают на патрули по 2–3 человека, дают сектор — столько-то домов по такой-то улице, проверить дома, чердаки, подвалы, колодцы, кладовки на наличие подозрительных и без документов. Всех таких лиц отводить в комендатуру.

Однажды полез я на чердак, автомат на боевом взводе. То же самое, если в подвал лезешь. Этим занимались недели полторы-две. По возвращении в воинскую часть была перекличка, все ли вернулись. Из одной проверки двое не вернулись. Немедленно отправили на поиски всю роту, а возможно, и всю бригаду. Танкистов только не трогали. Искали, а чего ночью найдешь? Нашли через два дня в хлеву; а хлевы там капитальные, каменные, двери внушительные. Дверь двухстворчатая, открывается на обе стороны. Нашли их под соломой благодаря тому, что у одного ботинок не был завален. Когда разрыли, они оказались зарезанными. Видимо, когда наши двери распахнули в хлев, зашли для проверки, те стояли за створками, ножами с двух сторон зарезали. Погибшие солдаты были из комендантского взвода или взвода связи, я уже не помню.

Каково было наше отношение к ним? Крайне отрицательное отношение.

— Какие чувства вы испытывали в боевой обстановке?

— Привыкли. Конечно, когда попали на фронт, первые месяц-полтора все как-то необычно было, иногда страшно. Бомбежку переносили очень тяжело. Однажды побежали от бомбежки в Днепр — «юнкерсы» встали в карусель, пока весь запас не высыплют, не улетят. А наша авиация под Курском осталась на аэродромах, немцы и свирепствовали первые дни.

— Как можно описать правила и приемы, позволяющие выжить на фронте?

— Очень много зависит от командира подразделения, хороший командир вселяет в подчиненных спокойствие и уверенность. Новохатько, например, как только начали к Днепру подходить, специально остановил бригаду, всех выстроил и говорит: «Ребята, не бояться, не падать духом. Мы с вами. Быть дружнее, не робеть!» Не робеть — так и выразился. И все остальные командиры нас поддерживали. Мне кажется, это самое главное.

Во время бомбежки они нас хорошо обучали. Самолеты летят: «Ребята, не бойтесь, они нас бомбить не будут. Раз они пролетают над нами, будут бомбить другой участок».

В работе сапера главное — осторожность, спешки не допускать. Найти мину, разрыть, найти взрыватель, выкрутить его. Вот главное.

— Как вы считаете, почему мы победили в той войне?

— Мне кажется, что победил тот общественный строй. Действительная дружба народов была. В нашем взводе были русские, украинцы, татары, марийцы, армяне, казахи — все как один, все к одной цели шли. Это касается и всех остальных национальностей, за исключением, пожалуй, западных украинцев, молдаван, может быть, литовцев, латышей, эстонцев. Они еще не вжились. Победила наша промышленность, позволившая создать современное вооружение. Пожалуй, против этого ничего не скажешь.


Рябчуков Василий Николаевич | «Сапер ошибается один раз». Войска переднего края | Журнаков Александр Матвеевич