home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Рябушко Владимир Михайлович

(интервью Артема Драбкина)

«Сапер ошибается один раз». Войска переднего края

— Как вы начали войну?

— Я был мальчишка. Для меня все, что происходило, было кошмаром, было непонятным делом. Многое было непонятно: что творится, какая обстановка, где мы. Я был призван в армию на своей родине, в Смоленске, это было 6 июля 1941 года. Когда началась война, сначала призывали 1912 год, потом 1913 годи так дальше. Мой год 1922-й, и нас вместе с 1923 годом призвали в один день, 6 июля. Наверное, человек 80 призвали и пешком направили в сторону города Ельни. В районе этого города на реке Днепр есть Соловьев Перевоз, и вот там уже сидела в окопах дивизия. Немцев не было, но шли непрерывные бомбежки, обстрелы. Все эти три дня, которые мы туда шли, 60 или 70 километров, постоянно звучала команда «Воздух!». По нам летели и крупные, и мелкие бомбы, нас обстреливали пулеметным огнем. Так мы шли три дня и пришли в часть, в нашу дивизию.

— Какая дивизия?

— Кто ее знает? Я ничего не понимал, даже не знал, какая это дивизия была. Потом нас повели в 8-й танковый полк и начали обмундировать как танкистов.

Танкисты отличались от обыкновенной пехотуры цветом гимнастерки — они были стального цвета, как и пилотки. Дали мне ботинки, а обмоток не хватило. Старшина мне говорит: «Ладно, в первом бою достанешь обмотки», — это у меня тоже в памяти осталось. Дали нам оружие: винтовки, подсумки.

— А танки были?

— Да какие танки! Как мы потом поняли, танки эта часть должна была получить только в 1943 году, так что мы все выступали в роли пехотинцев. Наш берег, где мы держали оборону, был высокий. Там мы и расположились. Выкопали окопы, пулеметные ячейки, подальше были расположены артиллерийские позиции. Дивизия заняла полосу обороны, и вот 28 июля был мой первый бой. Рано утром налетели самолеты, отбомбились. Немцы идут лавиной, и все стреляют из автоматов. У некоторых были укреплены пулеметы на колясках — это сплошной огонь. Но наши тоже как дали с нашего берега! Заработали наши пушки, минометы, и эту атаку мы отбили. Такое было воодушевление, радостный подъем: мол, «мы вам покажем!» Немцы отошли. Потом, через 30–40 минут, еще раз налетела авиация, еще раз отбомбила по всему нашему переднему краю, и пошли в атаку танки с пехотой. Завязался серьезный бой; на нашем участке мы отошли во вторые траншеи, метров на 300–400, и там залегли. Бой шел целый день. К вечеру положение восстановилось, мы опять заняли свои позиции. Вот так битва за тот Соловьев Перевоз длилась в течение целого месяца. Битва была серьезная! Потом они нас все-таки выбили, и началось отступление. Шли мы в основном ночами, а днем в кустах маскировались. Немцы нас окружили, раздробили, и мы шли отдельными группами. Мое сознание в то время не осмысливало, что вообще творится. Все лежат, и я лежу, все встают и вперед, и я вперед.

— В атаку ходили?

— Отбивали атаки, чтобы самим уцелеть. Задача наша была не ясна, только идем и идем, и вдруг — впереди нас уже немцы. Вчера еще там немцев не было, значит, пойдем налево. Командиры наши тоже пребывали в растерянности, управления не было. В 1943 году уже была другая война, совсем другая. А это был драп-марш, по-русски говоря! Самый настоящий драп-марш, с колоссальными потерями. Как я сказал, у Соловьева Перевоза продержались мы месяц, а потом немцы как врезали, справа обошли, слева обошли, разрезали нашу систему обороны на клинья. Дальше пошло сплошное отступление, вплоть до Вязьмы. В Вязьме окружили 2 октября пять наших армий.

— Близко немцев видели?

— На расстоянии ближнего боя. Мы драпали от них. У них у всех в основном автоматы были, а у нас винтовки. У нас автоматы были только у разведчиков и в охране, а в линейных частях, в дивизиях — винтовка.

— Убегать приходилось?

— Да. Вспоминать сейчас трудно… Война-то не на один день шла. Перспектива была плохой, сегодня жив — хорошо, а завтра…

Уже в сентябре месяце, помню, нас построили в овраге: «Кто имеет среднее образование — выйти из строя». Тем, кто вышел, в том числе и мне, скомандовали: «Сомкнись, за мной шагом марш». Нас отвезли в Москву. Там посадили нас в поезд и свезли в город Нижний Тагил, на Урал. Еще раз: призвали меня 6 июля и в книжке сделали запись: «С 11 июля по август 1941 года — красноармеец, 8-й танковый полк, Московский военный округ». А потом так написали: «С августа 1941 года по 24 октября — красноармеец 10-го отдельного запасного саперного батальона Уральского военного округа. С 24 октября 1941 года по 28 июня 1942 года — курсант Златоустовского военно-инженерного училища, город Златоуст, Уральский военный округ».

В училище я учился 6 или 8 месяцев. Инженерные части — это саперы. Учили нас саперному делу: минно-взрывное дело, военные мосты, переправы, маскировка войск, водоснабжение войск в полевых условиях. Основное — это минно-взрывное: устройство минных полей и разминирование вражеских минных полей. Наша задача была дать ход танкам. Вторая задача — преодоление препятствий: речушки, овраги. Все мосты немцы, когда отступали, взрывали. В саперном батальоне было 4 штатных роты: три саперных и 4-я инженерно-минная рота, это резерв командира батальона. Он по приказу командира корпуса выбрасывает свой минно-подрывной резерв на машинах или срочно устроить минное поле, или, наоборот, сделать проход, где нужно.

Нас после училища повезли в Москву и там в наркомате флота распределили по флотам. Я попал на Тихоокеанский флот, во Владивосток, на должность командира взвода 44-го отдельного дорожного батальона. Это был Артемовский сектор береговой обороны Тихоокеанского флота. Но когда немцам под Сталинградом дали пороху в 1943 году, начали войска с Дальнего Востока выводить, массу войск! И я поехал в одном из маршевых эшелонов. В пути следования с нашим поездом произошла страшная катастрофа, пол-эшелона сгорело, остатки распределили кого куда.

С марта и по декабрь 1943 года я был командиром учебного взвода 36-й отдельной саперной роты 11-й учебной бригады Приволжского военного округа. Фактически в этот период вся наша бригада строила Степной фронт на Орловско-Курской дуге для будущего маршала Конева. Мы строили минные поля, проволочные заграждения в рамках подготовки к Орловско-Курской битве. Потом начались бои, немцев погнали, и мы начали разминирование немецких и наших минных полей. После этого я, наконец, попал в Уральский добровольческий танковый корпус командиром саперного взвода 131-го отдельного гвардейского саперного батальона 10-го гвардейского Уральского добровольческого корпуса. С этим корпусом я прошел до конца войны, и никуда больше не переводился. Я попал командиром взвода в 1-ю саперную роту и с ним участвовал во всех боях, во всех операциях, которые проводил наш корпус.

— Ваш батальон подчинялся напрямую корпусу?

— Конечно. Саперный батальон — это боевая часть, которая обеспечивала боевые действия корпуса. Без саперного батальона корпус если бы застрял в болоте, то там бы и утонул. В корпусе было 27 боевых частей и соединений: три танковые бригады, одна мотострелковая бригада и отдельные части — противотанковые полки, минометные полки, зенитно-артиллерийский полк, тяжелая гаубичная батарея. Много частей, и все это подчинялось командиру корпуса. Вся артиллерия подчинялась ему через командующего артиллерией. Еще были отдельные батальоны: наш саперный батальон, обязательно батальон связи, который обеспечивал корпус всеми видами связи, включая связь с армией. Корпус входил в состав 4-й гвардейской танковой армии. Если ставится задача наступления на каком-то участке, то для инженерного, саперного обеспечения наступательных действий танковых бригад каждой танковой бригаде придавалась саперная рота.

У нас еще была мотострелковая бригада, но там по штату была своя саперная рота. В каждой танковой бригаде был саперный взвод, который подчинялся командиру бригады. Он занимался в основном рытьем укрытий, блиндажей. А мы — уже обеспечение. «Докладываю: командир 1-й саперной роты прибыл в ваше распоряжение вместе с личным составом роты». — «Сколько человек в роте?» По штату в роте было 120–130 человек, а так обычно 70–80, вот и докладываешь, сколько есть в наличии на сегодняшний день. Бывала рота полного состава, бывало полсостава роты, бывала третья часть роты. «Давай в 1-й танковый батальон взвод, во 2-й танковый батальон взвод и в 3-й танковый батальон тоже взвод». Так все и полагается: три саперных роты — три танковых бригады. В бригаде три танковых батальона; в каждый батальон придавалось по саперному взводу, в каждом батальоне три танковых роты — каждой придавалось по саперному отделению. В отдельных случаях танковой бригаде придавалась саперная рота из состава мотострелковой бригады.

Вот какой была тактика наших действий. Поскольку у нас своих подвижных средств не было, это не современная армия, передвигались мы на танках. На танках сидели саперы и один-два связиста. Вокруг башни и корпуса танка были скобы, и мы привязывались к ним, кто чем мог: кто веревкой, кто кабелем. Нас то в одну, то в другую сторону бросало. Вот танковая рота, к которой мы приданы, пошла, и вдруг передовой танк налетает на мину, взрывается, гусеница слетает. Стоп! Значит, минное поле, немцы заминировали местность. Танки останавливаются, рассредотачиваются вправо, влево, занимают огневые позиции, бьют из танковых пушек. Мы соскакиваем с танка и со своими средствами для обнаружения мин ползем по-пластунски вперед. У нас была своя тактика — шли уступом, так, чтобы, если один подорвался, осколками других не задело. Каждый занимает полосу шириной метров 20. Справа, слева флажки. Обнаруживаем мину, обезвреживаем, ставим флажок.

— Зачем флажок?

— Чтобы определить границы разминированной полосы. У каждого из нас был щуп — длинная тонкая рукоятка, к которой из немецкого винтовочного шомпола делали наконечник и заостряли его как иглу. И вот мы ползем и прощупываем. Мины обычно на 8–10 сантиметров закапывали, если глубоко ее закопаешь, то взрыватель может не сработать. На такой глубине мины легко обнаруживаются, а в снегу еще проще. Прошли полосу, обозначили флажками: справа, слева. Немцы видят, что мы ползем, ищем мины, и из пулеметов, минометов по нам бьют. Кого-то ранит, кого-то убивает… Мы еще проползаем метров 50–100 — мин больше нет, опять дается команда «по машинам!». Дальше уже бой завязывается, танкисты делают свое дело. За ними и артиллеристы подтягиваются.

Если, допустим, мы наткнулись на водное препятствие, где взорван мостик или мост? Т-34 хорошие танки были, но преодолеть такое препятствие не могли. Они поддерживают нас огоньком, а командир корпуса дает команду: такой-то полк идет на форсирование местности. Если нужно, то командир батальона присылает сюда вторую саперную роту. Мы ломаем населенный пункт, который прошли: сараи, дома, заборы. Нужны бревна делать настилы, [де там лес искать? Мы не спрашивали, не церемонились. Использовали все что попало, все подручные средства для победы.

— А жители как?

— Их никого не было. Война — это горе… В этом плане запомнился мне штурм Каменец-Подольского, за эту операцию я был награжден, а потом мне было присвоено звание «Почетный гражданин Каменец-Подольского». Был там так называемый Турецкий мост через реку Смотрич — на самом деле никакой не мост, а целиковая гранитная скала, и вниз до воды перешеек, метров 12 высоты. Скалистое место, кругом одни скалы. В этом месте река загибается, начинает делать загогулину. Что сделали местные жители? Они прорубили в скале штольню, дыру на уровне воды, чтобы пускать в случае необходимости воду напрямую, обезвоживая часть реки… Еще на этом берегу построили гидроэлектростанцию. Была сделана запорная плотина, которая в нужный момент на цепях поднималась, и вода крутила турбины электростанции. Вот такое у них сооружение было до войны. Потом все было порушено и уже не восстанавливалось, поскольку овчинка выделки не стоила.

Каменец-Подольский — старинный городишко, небольшой, но живописный, рядом крепость. В этой крепости были оборонительные сооружения, которые строили много лет тому назад. Чтобы попасть в город, нужно было пройти по месту, которое называется предзамчье. Рядом было село Зинковцы, еще какое-то село и железная дорога.

В ночь на 25 марта 1944 года мы шли в составе 61-й гвардейской танковой бригады. Единственная дорога, по которой можно было выйти в старый город, была через этот мост, это был стратегически важный пункт. В эту ночь командир бригады приказал мне найти переправу через реку, брод, чтобы он мог переправиться со своей техникой.

— А почему не через мост?

— Мост стоял в планах командования корпусом, там должны были идти другие бригады. Разведка донесла, что у немцев были сделаны мощнейшие укрепления и минные поля, и сам мост был заминирован. Было под сомнением — удастся ли нам пройти через мост. И вот мне было приказано сделать разведку реки, найти место, где можно переправить танки. Я со своими саперами всю ночь на 25 марта занимался этим. А для танков переправа через реку — это значит глубина не более 1,20 метра, при условии, что грунт крепкий. Такую глубину танк пройдет, двигатель не захлебнется. И вот мы искали брод, километра два разведывали, целую ночь, получается, по пояс в воде. Место мы в итоге нашли, и не одно, а целых три места нашли! Какие были ориентиры? Ориентировались на то, что если колесная телега к воде спускается, мужицкая, то мы прежде всего сюда, исследуем этот участок, а если нет мужицкой дорожки, все кустарником заросло, то мы в тех местах и не рылись.

Нашли мы три брода и 25-го днем обозначили их, поставили вешки. С 25-го на 26 марта был назначен общий штурм города всеми силами корпуса. По моему плану впереди командиры саперных взводов вели батальоны. Первый танк пошел тихонько, тихонько… Перебрался! Второй перебрался, третий перебрался. Потом командир бригады подъехал на «виллисе», потом пушки пошли. Короче говоря, бригада переправилась. Какая-то другая бригада, я не помню номер, но какая-то из бригад корпуса все-таки захватила Турецкий мост. Саперы той бригады успели под мост проскочить и перерубить провода (был электрический способ подрыва). Рубили топорами! Все провода порубили, и танки пошли захватывать город.

Через наши броды мы обеспечили переправу танков 61-й гвардейской танковой бригады, а частично и танкам 63-й, которые подошли позже. Уже ночью приходит помощник корпусного инженера, нашел меня. «Старший лейтенант, подойди сюда. Ты что здесь делаешь? Танки все прошли?» — «Все прошли». — «Оставь на каждом броде по два человека, а сам со всем взводом снимайся отсюда и на Турецкий мост». Оказалось, тот тоннель, куда вода проходила, был забит ящиками с немецким тротилом, полностью забит. Если его взорвать, то весь этот целик грунта взлетит на воздух. Я пришел со своим взводом. Сунулись мы с одной стороны, сунулись с другой, — там везде ящики. Подозрительные провода мы рубили, вытаскивали наверх. В общем, до утра мы все очистили, машину подогнали, погрузили всю извлеченную взрывчатку на машины, увезли. Вот такой был подвиг!

Потом было окончательное разминирование моста, после чего мне поступил другой приказ. Нужно было установить уже наши минные поля, вырыть траншею и с моими саперами занять оборону, то есть охранять минное поле и в случае атаки немцев не дать им возможности разминировать. Я сидел там с 26 марта до 2 апреля, когда с южной части подошли части 2-го Украинского фронта. Город был почти полностью освобожден. Мы снялись с этого участка фронта и пошли выполнять другие задачи.

— Если на вашем поле подрывался немецкий танк, его как-то засчитывали на ваш счет?

— Никто ничего не засчитывал. Первый танк на моем минном поле подорвался в марте 1944 года в местечке Фридриховка, это тоже в направлении Каменец-Подольского. 2-й Украинский фронт занимал Винницу, Проскуров и гнал немцев идеально с востока на запад. Так вот, нашу 4-ю танковую армию бросили с этого района наперерез отступающим немецким частям с тем, чтобы сделать «котел». Там шла железная дорога, которая на Львов идет, мы выскочили на станцию Фридриховка и заняли ее. Рядом с железной дорогой проходит шоссе, тоже ведущее на запад. Для немецкого отступления обе дороги были очень важны. На этом узле наша армия завязла в ожесточенных боях. Утром, на рассвете, нас атаковала большая колонна немецких «тигров» со стороны Романова Села, которая стремилась выбить нас из этой Фридриховки, выбить во что бы то ни стало. Командование нашего корпуса усилило оборону. За тот бой получил звание Героя Советского Союза наш Худяков. Он подбил танк из бронебойного ружья[22].

— В 1944 году танк подбил из ружья?! Но в 1944 году у них были модернизированные танки?

— Какое там! До конца войны били их. Так вот, здесь были очень сильные бои. Мне и моему взводу (я был еще командиром взвода) поставили задачу выдвинуться сюда и заминировать. Возле выставленного минного поля мои саперы и заняли оборону. Минное поле надо обязательно охранять — я поставил там 40 мин, вот эти 40 мин я и охраняю, и в случае чего воюю за него, чтобы немцы его не разминировали.

И вот что я придумал — это чисто моя выдумка была. Там был погреб, самый натуральный погреб в огороде, в 50 метрах от дороги, которую мы должны были заблокировать. Между погребом и дорогой был кювет, заросший бурьяном и чертополохом. Мы сняли с одного сарая доску метров 6 длиной, толстую половую доску, и на эту доску привязали четыре немецких противотанковых мины, полностью снаряженных, со взрывателями. На противоположной обочине дороги в качестве оси вращения забили здоровущий кол, немецким телефонным кабелем привязали к нему доску. К другому концу доски мы тоже привязали кабель, присыпали землей, замаскировали и протянули к погребу. И как только показались немецкие танки…

— В погребе вы кого-то оставили?

— Нет, сам остался с ординарцем, его звали Марчук Иван Сафонович. Сидим с ним в этом погребе, смотрим, когда покажутся танки. Передний танк пошел, мы его пропустили, он выскочил на минное поле и там взорвался на мине. Когда пошел следующий танк, мы как потянули с Сафонычем эту проволоку, кабель! Наша доска, как на шарнире, выехала на дорогу и заняла поперечное положение, прямо перед носом танка. Он наскочил на эту доску. Как хватанули четыре мины, как его шарахнуло, аж за обочину вверх гусеницами швырнуло, такая сила! Немцы начали это место объезжать. Их там много было танков, может быть, 10 или 15. С разных сторон они начали объезжать опасное место, и тут их противотанковые батареи и наши танки начали бить в борта. Бронебойщик Худяков со второго этажа здания приспособился и подбил танк. Ему за это дали Героя Советского Союза.

— Понятно. Он, наверное, в крышу попал?

— Да, так. Бой был сильный, немецкие танки отчаянно дрались, но все же потом им пришлось развернуться и уйти. Мои саперы видели, как танк Витьки Жезнова (он был стрелок-радист) застрял, у него была какая-то неисправность. А тут немецкая самоходка. Он развернул башню, бабах! Самоходку подбил, а потом свой танк завел и дальше пошел воевать, в город.

— А как вы из погреба выбрались?

— Да вышел — и все, уже когда бой прокатился дальше этого места. Мы пошли в населенный пункт, присоединились к своей бригаде, к танкам, ждать дальнейших указаний. Что же, теперь три дня сидеть в этой ямке?! Ну, наградили нас.

— Орденом Красной Звезды?

— Да.

— Денег дали за подбитый танк? Вроде бы 500 рублей за подбитый танк полагалось?

— Да что вы! Кто вам сказал? Не-не-не! Это сейчас, может быть, дают, а в той войне о деньгах никаких вопросов не стояло, только благодарности и награды: медали, ордена. Героя Советского Союза могли дать. Награждать награждали, но никаких денежных расчетов не было. Это вы откуда-то получили дезинформацию!

— Еще на ваших минных полях были подбитые?

— В основном мне пришлось воевать в 1944–1945 годах, когда мы больше наступали. Так что нам минировать в больших количествах уже не приходилось, скорее разминировать. Немецкие мины снимать приходилось, это сплошь и рядом было…

— Как определялась грузоподъемность моста?

— Были расчетные таблицы. Нас учили в училище определять грузоподъемность аналитическим способом, на основе сопромата. Но где это мы будем рассчитывать? У нас были наставления по всем видам. Какой заряд надо заложить в бетонную арку заданной толщины, чтобы перебить ее? Допустим, она толщиной 1 метр 20 сантиметров, — какой нужно положить заряд? На все эти вещи у нас были наставления: по мостовому делу, по всяким каналам, разные.

— Бурить скважины приходилось?

— Нет, мне не приходилось. Это были специальные подразделения водоразведки, водозабора, у них были буры. Но в принципе мы изучали это дело. Так вот, про грузоподъемность моста. Самый простой способ — это береговой лежень, берется самое толстое бревно и кладется вдоль одного берега, и второе такое же вдоль другого. Допустим, ширина реки 20 метров. Мы ставим через 4 метра опоры, будет 4 опоры и 5 пролетов. Опоры тоже разные бывают в зависимости от того, какое дно и какая в районе строительства обстановка. Если обстановка спокойная, то забиваем сваи. Есть механические копры, а нет — так берется баба деревянная, и — «раз-два — взяли», — загоняем. Есть более упрощенный способ: сверху бревно, снизу бревно, по бокам две стойки, получается рама — в качестве опор ставим рамы. Далее учитывается, какой диаметр прогонов — продольных балок моста. Укладываем прогоны в соответствии с расчетами — сколько прогонов, какое расстояние между прогонами, какой диаметр прогонов. Все это мы делали. Дальше уже делали настил поверх прогонов. В принципе все было расписано.

Вот, к примеру, как на Одере было. Я в это время в госпитале был, ребята форсировали. Одер — широкая река. Саперы натащили настилы. Первый танк прошел, второй, пушку потащили, а потом севернее в 60 километрах немцы открыли плотину и как пустили по Одеру водичку — она 3–4-метровым валом как пошла, взломала весь лед на этом протяжении, на 60 километрах, и всю эту переправу, которую возводили, унесла. Стали искать другие способы: наводить понтоны с якорями, чтобы их не унесло. Способов форсирования полным-полно. Вон как Днепр форсировали, — за форсирование Днепра 74 сапера получили звание Героя Советского Союза! Его форсировали на протяжении 150 километров, где на лодках, где на плотах, где из соломы делали тюки. Лишь бы захватить плацдарм. Русский мужик такой…

— На Сандомирском плацдарме вы были? Вы там стояли в обороне?

— Да. Там мы стояли с сентября по декабрь 44-го. Новый 1945 год встречали на Сандомирском плацдарме, салютовали. Как начался салют с нашего берега, немцы аж отошли, бросили передовые траншеи. Им показалось, что мы пошли в наступление!

Вот еще один эпизод, который я наглядно хотел описать. В боях за Берлин 1-я саперная рота, которой я командовал, была придана одному из батальонов 62-й гвардейской танковой бригады. 23 апреля 1945 года передовой отряд корпуса с боями вырвался к южной окраине Берлина, в Штансдорф. Между Штансдорфом и центральным районом Берлина находилась мощная водная преграда — канал Тельтов. Еще рано утром, готовя танкистов к штурму Штансдорфа, командир бригады, гвардии полковник Прошин[23] приказал мне, как командиру саперов, вместе с передовыми танками ворваться на мост и захватить его, чтобы затем форсировать канал главными силами. Для выполнения задания я сформировал группу из 20 лучших минеров-подрывников. На улицах Штансдорфа завязался жестокий бой. Передовая танковая рота рванулась по центральной магистрали к нашей цели — на мост. Но когда до моста оставалось каких-то 50 метров, раздался сильный взрыв, и мост на наших глазах рухнул в воду. Танки были вынуждены рассредоточиться. Стрелки и мои саперы окопались, но противник усилил огонь и стал нас теснить. Чтобы как следует оценить обстановку, я вместе со своим связным Толей Ясицинским и еще двумя бойцами по-пластунски двинулся к взорванному мосту. Ширина канала в этом месте была примерно 50–60 метров, берега ограждены вертикальной бетонной стеной до 10 метров высотой. Кирпичные стены заводов, расположенные на противоположном берегу канала, немцы превратили в могучие доты и оттуда вели шквальный перекрестный огонь из всех видов оружия. О форсировании канала в этом месте нечего было и думать! Обо всем этом я написал донесение и послал его гвардии полковнику Прошину. Вечером, когда главные силы корпуса подтянулись в Штансдорф, за мной приехал бронетранспортер, который и доставил меня в штаб к командиру корпуса гвардии генерал-лейтенанту Белову[24]. Генерал указал на карте место западнее канала. Там тоже был обозначен мост, но железнодорожный. Он приказал мне лично обследовать этот район, затем доложить ему о результатах. Генерал также предупредил, что именно здесь завтра утром начнется форсирование канала.

Я взял с собой 3-й саперный взвод гвардии сержанта Трофимова и отправился в разведку. Наш берег в этом месте был лесистый, изрезанный глубокими оврагами. Противоположный берег — такой же, как в Штансдорфе, сильно укрепленный, на нем были опорные пункты, доты. Через канал пролегал взорванный железнодорожный мост. Его середина обрушилась в воду, но береговые концы моста еще держались на опорах. Между упавшими в воду концами фермы было метров 8 воды. Я оценил позицию так: в лесистых отрогах оврага очень удобно сосредоточить силы для штурма, а на обломках ферм можно сделать штурмовой мостик из легких дощатых лестниц-настилов. Место для форсирования и захвата плацдарма было выгодное, но труднодоступное из-за плотности огня с противоположного берега. Вернувшись в полночь в штаб, я доложил генералу о результатах разведки и получил от него приказ к утру быть готовым к штурму. Мы должны были приготовить все необходимое и по его сигналу выстроить штурмовую переправу для атаки мотострелками.

Я собрал командиров взводов: Долгих, гвардии старшего сержанта Тимошенко, гвардии сержанта Трофимова — и поставил перед ними задачу: к трем часам ночи взводам сделать по четыре лестницы настила из досок и потянуться к железнодорожному мосту. К утру все было готово. Сосчитав людей (а их в это утро было 72 человека), я передал им личный приказ командира корпуса и на месте определил пути продвижения взводов и сигнальный порядок возведения переправы. К утру в роту пришел начальник штаба батальона старший лейтенант Шварцман.

Главные силы корпуса за ночь сосредоточились в лесу в этом районе. А утром 24 апреля на вражеский берег обрушилась вся огневая мощь наших частей. Вели огонь пушки, танки, корпусная артиллерия, дивизион «катюш», минометная батарея — все, что могло стрелять! Под огневым прикрытием саперы 1-й роты по-пластунски с лестницами на спинах двинулись к мосту. Впереди были гвардии старшины Тимошенко и Масюк, гвардии сержанты Трофимов, Иванов, Глуцков, рядовые гвардейцы-добровольцы Наседкин, Савицкий и другие. С близкого расстояния от 60 до 200 метров прямо через канал, в упор, по нашим саперам противник открыл перекрестный огонь из всех видов оружия. От разрыва вражеских снарядов, мин, пулеметных и автоматных очередей, разрывов фаустпатронов кипела земля и вода. Со свистом летели пули и осколки, грызя все живое, что попадалось на их пути. Смерть, ранения, увечья!.. Но передовые достигли берега и стали по воде подталкивать лестницу. Саперы по шею в холодной, ледяной воде, цепляясь за металлические конструкции, крепили деревянные мостики к фермам взорванного моста. Мы несли большие потери… Когда был ранен командир 1-го взвода лейтенант Долгих, командование взводом принял гвардии сержант Марчук, но тут же и он был тяжело ранен осколками мины в бедро. Однако Марчук остался в бою и, истекая кровью, продолжал командовать своим взводом. Минут 20 длилась эта адская работа. Когда последняя лестница перекрыла водное пространство, я дал условный сигнал — зеленую ракету. Гвардейцы мотострелковой бригады по мостикам, наведенным на переправе, устремились на вражеский берег и стали захватывать плацдарм. Только тогда я дал команду бойцам своей роты отходить с места в укрытие. В строю осталось 54 человека: 18 погибли или были ранены. За 8 минут… Гвардейцы 1-й саперной роты с честью выполнили задачу и тем внесли свой вклад во взятие Берлина. За выполнение этого и других боевых заданий в Берлинской операции многие мои бойцы были представлены к правительственным наградам, меня же наградили орденом Красного Знамени. Это был третий мой орден.

— Где вы были в момент, когда они ползли?

— Вместе с ротой. Я же командовал, руководил: «Правее крепи!», «Левее подтягивай!» и так далее. Где должен быть командир? Здесь, в середине боя. Я непосредственно руководил бойцами. Ведь что вышло? С двух сторон держится по половине моста, и 8 метров разрыв. Мы эти 8 метров забросали, укрепили настилы, лестницы, и целая мотострелковая бригада переправилась туда, захватила плацдарм, выбила немцев с первых домов. Завязался бой, а дальше саперов это не касается. В это время подтянули понтонные части, подвезли понтоны, и по этим понтонам пошли танки.

— Понтоны — это не ваша задача?

— Это отдельная служба. Отдельная понтонная часть, отдельная понтонная бригада армейского подчинения, это уже не наша задача. Но нельзя сказать, что наша задача — только разминирование и наведение временных переправ. Не только это. Вот выписка: «26.03.1945 на Ратиборском направлении в бою за деревню Круг товарищ Рябушко оценил обстановку, принял смелое решение атаковать деревню силами саперов. Лично повел своих саперов в атаку. Стрелковое подразделение, увлеченное примером саперов, поддержало атаку. Деревня была очищена от противника». Но почему так произошло? Деревню Круг было приказано взять танковому подразделению, но они бились, бились, никак не могли взять, не хватает личного состава. Тогда они ко мне, а у меня человек 20 или 30 людей было, и мне говорят: «Давай, поднимай в атаку!» Я говорю: «Товарищ подполковник, я не имею права!» — «Сейчас же поднять всех в атаку, и со всеми стрелками!» Что делать? Я своих поднял: «Ура, за Родину, за Сталина!» Мы как вдарили — и все за нами поднялись, и танки пошли. И деревню мы взяли… Тут я мог вообще отсидеться, не принимать участия в атаке, но мы все вместе пошли, вперемешку с пехотинцами. Командир бригады сейчас же доложил в корпус. Меня вызвал корпусной инженер, поблагодарил. Говорит: «Смотри, в следующий раз саперов береги. Но на этот раз молодцы». Очень был доволен командир корпуса. Эту деревню они не могли взять с утра, никак. Все танки, которые посылали, горели. А так, кроме этого случая, нас в атаку не гоняли, нет.

— Какое у вас было специальное саперное оборудование? Чем вы отличались от обычных пехотинцев? Что у вас должно было быть?

— В роте была машина ЗИС-5, в которой находился необходимый запас мин: противотанковых, противопехотных, взрывателей, тротила и так далее. Все, что нужно для того, чтобы нам делать минно-взрывную работу. Были у нас миноискатели, но солдаты были не настолько грамотные… Два-три колхозника были с таким образованием, что повернет он ручку не в том направлении, и она уже не пищит или, наоборот, пищит все время… Да и миноискатели были несовершенны. Были у нас сигнальные ракеты и ракетницы — это для всяких условных сигналов при выполнении задач.

Например, послали меня проникнуть и разминировать мост в тылу врага. Разминировали — раз, дали сигнальную ракету. Я еще был командиром взвода, когда меня отправили со взводом в тыл врага, за 40 километров. Это еще в Польше было дело. Там был небольшой железнодорожный мост, а рядом город Кельце, который наши части должны были к 12 января 1945 года взять. Станция Кельце была забита железнодорожными составами с имуществом, предназначенным для эвакуации в Германию. Охранялся мост немецким постом. За три дня до этой операции, 9 января, мы ночью пошли со всеми своими принадлежностями. Нас во взводе было всего 12 человек, по сути, это одно усиленное отделение. У каждого был нож, было личное оружие, в вещмешке 300-граммовые тротиловые шашки. Одеты мы были в белые маскхалаты. Радиосвязи у нас никакой не было, но, успешно выполнив задание, я должен был дать условленную серию ракет. Первую ночь мы шли, день лежали, всю вторую ночь опять шли, день лежали, а на третью ночь уже вышли на объект, на мост. Спустились вниз. Тактика была такая: выползти на центральный пролет моста, а береговые пролеты не трогать, они были бетонные, сложить там взрывчатку, зажечь фитиль и отходить. Мы наблюдали за часовыми. Один немец вышел из караульной будки, и тут трое моих ребят бесшумно набросились на него. Остальные побежали выгружать тротил и подсоединять бикфордов шнур. Даю команду отходить, бегом, бегом, дай бог ноги унести. И тут взрыв! У нас в общей сложности было с собой килограммов 60 тротила, мощный взрыв был! Немцы повыскакивали, их ошеломило этим взрывом. Началась стрельба. Я дал ракеты и повел людей в лес. Там рощица в полукилометре была, мы сначала в нее забежали, а потом, когда поутихло, уже в лес ушли. Лес большущий, и в этом лесу мы и должны были схорониться, потому что в эту ночь, именно 12 января, должна была начаться атака всеми силами корпуса на город Кельце. Кельце в течение трех часов взяли, и бригады пошли вперед. Одной из бригад была поставлена задача выйти именно на наш лес, и мы к этой бригаде присоединились. Потерь не было. Потом туда пришли наши ремонтники, железнодорожники, у них были специальные приспособления для восстановления моста. Это было самым серьезным моим делом — так далеко уйти и выполнить задачу! Да, это был небольшой мост, но он сделал большое дело, все эшелоны остались на станции Кельце. Я, конечно, не видел эти эшелоны, но говорят, что три эшелона помимо всех прочих трофеев были с нашими девками-украинками, которых везли в Германию.

Тогда же, в начале 1945 года, был другой случай. Танкисты наткнулись на противотанковый ров, сделанный по всем правилам. Танк через него не перейдет, перевернется. Был сильный мороз. Нам поставили задачу сделать берега, то есть подкопать, сделать аппарели. Приходилось взрывать мерзлый грунт — шашку вставим, рванем, еще рванем, еще рванем, и так 4–5 метров. И с другого берега рва также. Но немцы открыли сильный огонь, и во время этого обстрела меня шарахнуло. Я потерял сознание, меня вынесли оттуда полуживого. Очнулся я километров за сто, в госпитале города Тарнобжег. Меня сильно контузило: из ушной перепонки шла кровь, голова тряслась, я плохо говорил. Отлежал месяц…

— А вы противотанковые рвы рыли?

— Нет, этим делом мы не занимались. Это долговременная операция по строительству оборонительных сооружений. Когда я был в 36-й учебной саперной роте, там работало, может быть, миллион человек со всех окружающих областей: колхозники, колхозницы, мужики. То же самое под Москвой. Тогда же у нас не было ни экскаватора, ни бульдозера — все лопата. А на фронте наша задача была другой: обеспечить боевые действия наших подразделений.

— У вас были большие потери в роте?

— Потери постоянные, и постоянное пополнение. Это не то, что пришел ты воевать, у тебя было 120 человек, прошел всю войну, и у тебя осталось 15. Так на войне не бывает. Вот, допустим, танковый корпус, в нем по штату около 200 танков. Провели операцию, в корпусе осталось 30–40 танков, и все. Постоянно шло пополнение. Так и с людьми: было 74 человека, а вышло из боя 58. Человек 10 погибло, остальные по госпиталям… Шли на «ура!», а по тебе бьют с расстояния 60 метров. Так что людьми пополнялись. Кто считал?! Были специальные счетоводы, я учет списочного состава не вел.

— С 1943 по 1945 год что-то модернизировалось с точки зрения технических средств? Новые средства появлялись?

— Нет, все как было, так и осталось. Топор, лопата, кирка, лом — шанцевый инструмент, без него не обойдешься. Шашки, детонаторы, бикфордов шнур.

Как до нас было изобретено, так мы и пользовались. Но были специальные части, были инженерные бригады. Вот Днепр только-только форсировали, тут же стали мост для поездов ставить. Пришли понтоны, паровые копры и били такие большие сваи. Смотря кого модернизировать. Саперную роту, которая обеспечивает незначительное подразделение? А если специальные инженерно-мостовые бригады, инженерно-дорожные, — те механизировались.

— Управляемых минных полей у вас еще не было?

— Нет, мы не использовали.

— Немцы ставили смешанные минные поля?

— А как же! Они такие гадости делали! Вот, к примеру, их круглая противотанковая мина с ручкой для переноски — очень удобная мина. Сверху ввинчивается головной взрыватель. Так они что сделали, потом они ее усовершенствовали, — как это называлось, сделали мину неизвлекаемой. Сбоку просверлили отверстие, в котором другой взрыватель ввинчивали с чекой, как у наших гранат, если чеку вытащишь, то мина сразу взорвется. Вкрутили взрыватель, рядом выкопали ямку, забили колышек, металлический или деревянный, и к этому колышку привязывали проволочку, идущую к чеке. Принцип такой: если сапер нашел мину щупом, первым делом выкручивает взрыватель, выкидывает и поднимает мину. Потянул мину, чека выдернулась — взрыв в руках сапера. Но не все мины такие были, из десятка мин попадались одна-две таких. Тогда приказали каждому саперу иметь моток хорошей льняной бечевки и якорек-кошку на конце. Кошкой цепляли мину за ручку и тянули. Уже руками мину не брали: если она поставлена на неизвлекаемость, она взорвется далеко от сапера…

Были еще такие случаи: противотанковые и противопехотные мины ставили вперемешку. Тут уже кто что найдет вперед. Взрыв противопехотной мины — это когда как. Большинство действовало так, что если ты наступишь на нее, то стопа, нога отлетает, а если ты ее руками обезвреживал, то можешь рук и глаз лишиться. Это тяжелый случай. Но им, немцам, потом не до этой возни было, особенно в последние годы. Даже были случаи, что они перед передним краем просто разбрасывали мины — некогда им было даже заниматься установкой, маскировкой и прочим!

— Мины-«лягушки» попадались? Выпрыгивающие?

— Были. Шпрингмина по-немецки. Она из себя представляла стакан. Наверху ввинчивался взрыватель, от этого взрывателя шли растяжки на 3–4 чеки. Маскировались проволочки, растяжка, сама мина закапывалась в грунт. В нижней части была камера, засыпанная порохом. Растяжки вели не к основному взрывателю, а к этой нижней части, там был второй взрыватель. Он подрывал этот пороховой заряд, который только выталкивал мину из стакана. Стакан был двойной, он легко выходил. Мина взлетала на определенную высоту и уже там взрывалась сама. Там помимо взрывчатки закладывались стальные шарики и всякий металлический хлам, поэтому, кроме собственно осколков корпуса мины, заряд еще разбрасывал две-три сотни металлических шрапнелей… Всякие гадости придумывали!

— Говорят, что и немец был другой уже к 1943 году?

— Конечно, другие. Сначала герои, курей стреляли… Но все немцы дрались и в конце, и не кадровые военные, а молодежь. Как уж они их сделали фанатиками или запугали? Сидит такой в подвале с фаустпатроном, знает прекрасно, что ему сейчас будет смерть. Идет наш танк по городу, он выставляет фаустпатрон в окошко и с расстояния 10 метров нажимает гашетку — танк горит. Тут же наши танкисты врываются в этот подвал и рвут его на части. Это были не единичные случаи, я всему этому очевидец. Что еще сказать о немцах? Мое личное впечатление: у них в крови, в их сознании и понятии заложено — если ты попал в плен, ты пленный. Ведешь себя на 100 % как пленный. Возьми нашего пленного! Он при каждом удобном случае, дай бог ноги — и драпать. А тех привели, допустим, 500 человек, поставили на эту группу наших двух-трех конвоиров и назвали пункт назначения. Они их ведут. И ни один немец не пытается вырваться из этой колонны и куда-то скрыться!

— Владимир Михайлович, есть такое мнение, особенно на Западе, что в Берлине много насиловали немецких женщин?

— Не только в Берлине, солдат есть солдат. Отрицать этого не могу. Но сам не видел.

— Говорят, что в Берлине это носило массовый характер.

— В Берлине массово быть не могло. Там было мало людей, немецкое командование задолго до падения Берлина провело агитацию среди населения, устрашали разными методами — немцы бросали все. Заходишь в квартиру, не разбитую артиллерией, — хозяев нет, они заранее ушли. Им сказали, что «придут русские, и вам будет плохо». Да, так же, как немцы у нас в России этим делом занимались, так и наши занимались в Германии.

— Не наказывали за это?

— Чтобы наказать, нужны доказательства.

— К немцам была враждебность, когда вошли в Германию?

— Пока вели бой — была враждебность, как они оружие сложили, какая там враждебность? Тем более они шли, как стадо овечек.

— Мирное население спокойно к вам относилось?

— Был приказ генерала Берзарина, первого коменданта Берлина: кормить немецкое население. И вот так: кухня сварила щи, раздали нашим солдатам, тут же немецкие мальчишки тащат ведрами воду, дрова — второй заход. Старики стоят, ждут, когда сварится каша. Был приказ кормить немецкое население! Русская душа отходчивая, у нас не было концлагерей. Немцев посылали восстанавливать дороги, строить дома. Но ненависти к ним не было. Пока с оружием — немец солдат, а как чуть почувствовал себя побежденным, сложил на землю свое оружие, он уже полностью пленный. Этому я удивлялся!


Жалин Петр Кондратьевич | «Сапер ошибается один раз». Войска переднего края | Свердлов Лев Соломонович