home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 11

Ян Торнтон стоял посередине большого дома в Шотландии, в котором родился. Сейчас дом использовался как охотничий, но для Яна он значил гораздо больше. Это было для него единственное место, где всегда царит покой, место, куда на время можно скрыться от лихорадочного бега жизни. Глубоко засунув руки в карманы, Ян снова огляделся по сторонам, видя дом глазами взрослого человека.

– Каждый раз, когда я возвращаюсь сюда, он кажется меньше, чем я помню, – произнес Торнтон, обращаясь к краснолицему мужчине средних лет, который протискивался сквозь входную дверь с тяжелыми мешками провизии за плечами.

– Вещи всегда кажутся больше, когда ты маленький, – сказал Джейк, бесцеремонно сбрасывая мешки на пыльный буфет. – Это вот все, кроме моих вещей, – добавил он, вытащил из-за пояса пистолет и положил на стол. – Я поставлю лошадей.

Ян рассеянно кивнул, его внимание было поглощено домом. Острое чувство тоски по прошлому росло у него в груди при воспоминании о годах, которые прожил здесь ребенком. Его сердце слышало звучный голос отца и смех матери, отвечающей ему. Справа от него был очаг, на котором мать когда-то готовила пищу до того, как привезли печь. Под прямым углом к очагу стояли два потемневших стула с высокими спинками, сидя на которых перед огнем его родители проводили длинные мирные вечера, переговариваясь тихими голосами, чтобы не потревожить Яна и его младшую сестру, спящих наверху. Напротив стоял диван, обитый прочным красно-коричневым пледом.

Все было здесь так, как и запомнилось Яну. Повернувшись, он посмотрел на покрытый пылью стол рядом с ним, с улыбкой протянул руку и потрогал поверхность, ощупывая ее длинными пальцами в поисках особого рода царапин. Ему пришлось потереть поверхность в течение нескольких секунд, но медленно они появились – четыре неуклюжих буквы Я. Г. Б. Т. – его инициалы, нацарапанные им, когда он был чуть старше трех лет. Эта шалость чуть не стоила ему хорошей встряски, пока мать не поняла, что мальчик выучил буквы без ее помощи.

Уроки начались на следующий день, и когда солидные знания матери были исчерпаны, ее заменил отец, обучая его геометрии и физике и всему, чему он научился в Итоне и Кембридже. Когда Яну исполнилось четырнадцать, к ним поступил Джейк Уайли в качестве мастера на все руки, и от него мальчик узнал о море и кораблях и таинственных странах на другом конце земли. Потом он уехал вместе с Джейком, чтобы увидеть их собственными глазами и применить на практике свои знания.

Ян вернулся домой три года спустя, сгорая от нетерпения увидеть родных, но вместо этого узнал, что несколькими днями раньше они погибли при пожаре в гостинице, куда приехали, чтобы ждать там его скорого возвращения. Даже сейчас Ян чувствовал щемящую боль от потери матери и отца, аристократа по происхождению, отказавшегося от наследства ради женитьбы на сестре бедного шотландского викария [10], за что был лишен герцогского титула, но никогда не жалел об этом. По крайней мере, отец так говорил. После двух длинных лет боль от того, что он находится здесь, была почти невыносима, и Ян, закинув голову, закрыл глаза, чтобы прогнать эту горько-сладкую муку. Он видел отца, улыбающегося и пожимающего ему руку, когда готовился отправиться с Джейком в свое первое путешествие.

– Будь осторожен, – говорил отец. – Помни, как бы далеко ты ни уехал, мы всегда будем с тобой.

Ян уехал в тот же день, бедный сын лишенного наследства английского лорда, все состояние которого состояло из мешочка с золотом, который подарил отец, когда юноше исполнилось шестнадцать. Сейчас, четырнадцать лет спустя, Торнтон владел целым флотом кораблей, перевозивших его грузы; шахтами, полными серебра и олова; складами, заполненными дорогими товарами. Но первой была земля, она сделала его богатым. Большой кусок бесплодной земли, которую он выиграл в карты у жителя колоний, поклявшегося, что там в старой шахте есть золото. И оно было. Золото принесло другие шахты и корабли, и дворцы в Италии и Индии.

Риск потерять все в различных операциях с капиталом окупался для Яна снова и снова. Когда-то общество называло его игроком; сейчас на него смотрели как на мифического царя, который своим прикосновением все превращал в золото. Слухи распространялись, и цены на бирже взлетали вверх каждый раз, когда он покупал акции. Приезжая на бал, Ян не мог и шага сделать, прежде чем дворецкий не выкрикнет его имя. Там, где когда-то он был парией, те же самые люди, которые сторонились его, теперь искали его расположения, – или, точнее, его финансового совета, или денег для своих дочерей. Богатство принесло Яну много роскоши, но не дало особой радости. Больше всего он любил игру – риск безошибочного выбора верного дела и азарт, когда рискуешь целым состоянием. Но успех имел цену – лишал права на неприкосновенность личной жизни, что возмущало Яна.

Теперь поступки деда увеличивали ненужную ему славу. Смерть отца Яна, очевидно, вызвала у старого герцога запоздалое сожаление о разрыве, и он периодически писал Яну в течение последних двенадцати лет. Сначала просил приехать в Стэнхоуп. Когда Ян проигнорировал письма, то попытался подкупить его обещанием сделать законным наследником. Эти письма остались без ответа, и молчание старика в течение последних двух лет обмануло Яна: он подумал, что тот отказался от попыток сближения с внуком. Однако четыре месяца назад прибыло еще одно письмо с герцогским гербом Стэнхоупа, и это письмо привело Яна в ярость.

Старик в повелительном тоне давал внуку срок в четыре месяца, чтобы явиться в Стэнхоуп и встретиться с ним для обсуждения порядка передачи шести имений – имений, которые бы перешли к отцу Яна, если бы герцог не лишил его наследства. Из письма следовало, что, если Торнтон не явится, герцог предполагает сделать это без него, публично назначив своим наследником.

Ян написал деду первый раз в жизни; записка была короткой и последней. Она красноречиво доказывала, что Ян Торнтон так же не умел прощать, как и его дед, который отрекся от своего сына на два десятилетия:


«Попробуй и окажешься в дураках. Я отрекусь от какого-либо родства с тобой, а если будешь настаивать, пусть сгниют твои титул и имения».


Сейчас четыре месяца уже прошли, и от герцога больше не приходило известий, но Лондон был полон слухами, что Стэнхоуп вот-вот объявит наследника. И что этим наследником будет его кровный внук Ян Торнтон. Теперь на него хлынули приглашения на балы и вечера от тех людей, которые когда-то избегали его общества, как нежелательного, и их лицемерие одновременно и забавляло, и возмущало Яна.

– Эта черная лошадь, что шла вьючной, самая строптивая тварь, какую когда-либо я видел, – ворчал Джейк, потирая руку.

Ян поднял голову от инициалов на крышке стола и повернулся к Джейку, не пытаясь скрыть улыбку.

– Укусил тебя, да?

– Черт его побери, укусил, – сказал старший из мужчин с обидой. – Он нацелился на меня, еще когда мы оставили карету в Хейборне и навьючили ему на спину эти мешки, чтобы втащить их сюда.

– Я предупреждал, он кусает все, до чего удается дотянуться. Держи руку подальше, когда седлаешь его.

– Да не руку ему надо было, а мой зад! Открыл пасть и тянется, только я краешком глаза заметил и повернулся, вот он и промахнулся. – Джейк еще мрачнее нахмурился, заметив по лицу Яна, что тому смешно. – Не вижу, зачем надо было кормить его все эти годы. Он не заслуживает даже стоять в конюшне с другими лошадьми – они все красавцы, кроме этого.

– Попробуй перекинуть тюки через спину одной из них и увидишь, почему я взял его. Он годится как вьючный мул, а из моих лошадей – ни одна, – сказал Ян и нахмурился, когда, подняв голову, увидел скопившуюся за долгие месяцы грязь, покрывавшую все в доме.

– Он ленивее вьючного мула, – ответил Джейк. – Злой, упрямый и ленивый, – заключил он, но тоже слегка нахмурился, глядя на толстый слой грязи, покрывающий каждую вещь. – Думал, ты сказал, что договорился, чтобы из деревни пришли девки убираться и стряпать для нас. Здесь такая грязь.

– Да, я продиктовал Питерсу записку для сторожа, в которой просил его сделать запасы еды и прислать сюда двух женщин, чтобы убирали и готовили. Провизия здесь, в сарае есть куры. Должно быть, ему было трудно найти двух женщин, которые согласились бы жить здесь.

– Хорошеньких женщин, надеюсь, – сказал Джейк. – Ты сказал ему – выбрать хорошеньких?

Ян помедлил, изучая паутину, протянувшуюся по потолку, и бросил на него веселый взгляд.

– Ты хотел, чтобы я сказал семидесятилетнему, полуслепому сторожу, чтобы он убедился, что девушки хорошенькие?

– Не повредило бы сказать об этом, – проворчал Джейк с невинным видом.

– До деревни всего лишь двенадцать миль. Ты всегда можешь прогуляться туда, если тебе, пока мы здесь, срочно потребуется женщина. Конечно, дорога сюда наверх может убить тебя, – пошутил Ян, имея в виду извилистую тропинку к вершине скалы, которая казалась почти вертикальной.

– Ну их, женщин, – сказал Джейк, резко меняя свои намерения, его загорелое, обветренное лицо расплылось в широкую улыбку. – Я здесь на две недели, чтобы половить рыбу и отдохнуть, и этого хватит любому. Это будет как в старое время, Ян, – покой, тишина и никого вокруг. Никаких слуг, много воображающих о себе, подслушивающих каждое слово, никаких карет, колясок, никаких мамаш, приезжающих в ваш дом, чтобы найти дочкам женихов. Я скажу тебе, мальчик, хотя я не хотел жаловаться на то, как ты прожил прошедший год, мне больше половины твоих слуг не нравятся. Поэтому я и не навещал тебя очень часто. Твой дворецкий в Монтмейне так задирает нос, что удивляться приходится, как он дышит, а этот твой француз шеф-повар буквально вышвырнул меня из своей кухни. Это он так сказал «его кухня, и…». – Старый моряк неожиданно замолчал, и раздражение на его лице сменилось унынием. – Ян, – с тревогой спросил он, – ты не научился стряпать, пока жил один?

– Нет, а ты?

– Гром и молния, нет! – сказал Джейк в ужасе от перспективы есть то, что приготовит сам.


– Люсинда, – в третий раз за последний час сказала Элизабет. – Я не могу сказать, как я об этом сожалею.

Пять дней назад Люсинда прибыла в гостиницу на шотландской границе, где присоединилась к Элизабет для поездки к Яну Торнтону. В это утро сломалась ось их наемной кареты, и сейчас они, униженные, сидели в фургоне с сеном, принадлежащем какому-то фермеру, а их сундуки и саквояжи опасно раскачивались туда-сюда на изрытой колеями тропе, которая, очевидно, считалась в Шотландии дорогой. Перспектива появления у дверей Яна Торнтона на возу сена так ужасала ее, что Элизабет предпочитала сосредоточиться на своей вине, а не на предстоящей встрече с чудовищем, которое погубило ее жизнь.

– Как я сказала в последний раз, когда вы извинялись, Элизабет, – ответила Люсинда, – это не ваша вина, и поэтому вы не должны извиняться за прискорбное отсутствие дорог и удобств в этой варварской стране.

– Да, но если бы не я, нас бы здесь не было.

Люсинда раздраженно вздохнула, ухватилась за стенку фургона, когда он особенно резко накренился, и восстановила справедливость.

– И как я уже призналась, если бы меня обманом не заставили упомянуть имя мистера Торнтона в разговоре с вашим дядей, никто из нас не был бы здесь. Вы всего лишь испытываете некоторое волнение перед неприятной встречей с этим человеком, и нет никакого повода… – Фургон угрожающе качнулся, и они обе ухватились за его стенки, чтобы сохранить равновесие, -…нет никакого повода продолжать извинения. Лучше потратить ваше время на то, чтобы подготовиться к этому печальному событию.

– Конечно, вы правы.

– Конечно, – уверенно подтвердила Люсинда. – Как вы знаете, я всегда права. Почти всегда, – поправилась она, очевидно думая о том, как была обманута Джулиусом Камероном и назвала имя Яна Торнтона в качестве одного из прежних искателей руки его племянницы. Как она объяснила Элизабет сразу же по прибытии в гостиницу, она назвала его имя в качестве претендента только потому, что Джулиус начал задавать вопросы о том, какова была репутация Элизабет во время дебюта и пользовалась ли она успехом. Полагая, что он слышал какие-то злонамеренные сплетни об отношениях Элизабет с Яном Торнтоном, Люсинда пыталась приукрасить ситуацию, назвав его имя среди многочисленных женихов Элизабет.

– Я бы лучше встретилась с самим дьяволом, чем с этим человеком, – сказала Элизабет, подавляя дрожь.

– Да уж, не сомневаюсь, – согласилась Люсинда, сжимая одной рукой зонтик, а другой край фургона.

Чем ближе становилась эта встреча, тем больше она сердила и смущала Элизабет. В течение первых четырех дней путешествия напряжение значительно спало при виде величественного пейзажа Шотландии, ее чередующихся холмов и глубоких долин, покрытых ковром колокольчиков и боярышника. Сейчас, однако, по мере приближения встречи, даже вид гор, усыпанных весенними цветами, или ярко-голубых озер внизу не мог успокоить растущее волнение.

– Более того, я не могу поверить, что он имеет хоть малейшее желание видеть меня.

– Мы скоро это узнаем.

На холме над извилистой колеей, считавшейся дорогой, остановился пастух, чтобы поглазеть на старый деревянный фургон, с трудом двигавшийся по дороге внизу.

– Глянь-ка туда, Уил, – сказал он брату. – Видишь чего я вижу?

Брат посмотрел вниз и разинул рот, его губы растянулись в беззубой улыбке удовольствия при забавном виде двух дам – шляпки, перчатки и все такое, – которые с опасной неустойчивостью пристроились на краю в задней части фургона Сина Мак-Лэша. Они сидели прямо, словно аршин проглотили, а вытянутые ноги торчали из фургона.

– Вот это да! – засмеялся Уил и, стоя высоко над фургоном, сдернул шапку, насмешливо приветствуя дам.

– Я слыхал в деревне, Ян Торнтон приезжает домой. Спорю, он уже приехал, и они, две его милашки, едут погреть постель и еще, чего ему надо.

К счастью, не ведая о предположениях, высказанных двумя зрителями на холме, мисс Трокмортон-Джоунс сердито, но тщетно смахивала пыль со своих черных юбок.

– За всю мою жизнь меня никогда не подвергали такому обращению! – в ярости прошипела Люсинда, когда фургон еще раз сильно и со скрипом накренился и она ударилась плечом о Элизабет. – Вы можете не беспокоиться, я выскажу мистеру Яну Торнтону все, что я думаю о его приглашении двух благородных женщин в эту забытую Богом пустыню, когда он даже не упомянул, что дорожная коляска слишком широка для этих дорог.

Элизабет открыла рот, чтобы сказать какие-нибудь успокаивающие слова, но как раз в этот момент фургон со скрежетом накренился, и она ухватилась за деревянную стенку.

– Из того немногого, что я знаю о нем, Люси, – наконец, удалось ей произнести, когда фургон выпрямился, – его ничуть не беспокоит, что нам пришлось вынести. Он – груб и невнимателен… и это его хорошие качества.

– Хо, хо, – крикнул фермер, натягивая вожжи старой коняги, и фургон со стоном остановился. – Вот дом Торнтона, там, на вершине холма, – показал фермер.

Люсинда смотрела с нарастающим гневом на большой, но невзрачный дом, который едва виднелся за густыми деревьями, затем обрушила всю силу своего авторитета на несчастного фермера.

– Ты ошибся, добрый человек, – сказала она твердо. – Ни один джентльмен с положением или здравым смыслом не будет жить в таком заброшенном месте. Будь добр, поверни этот развалившийся экипаж и отвези нас обратно в деревню, чтобы мы снова расспросили о дороге. Здесь явно недоразумение.

Тут оба – и лошадь, и фермер – обернулись и посмотрели на нее с одинаковым выражением горестного негодования.

Лошадь промолчала, но фермер слушал раздраженные жалобы Люсинды все последние двенадцать миль пути, – и они ему надоели до смерти.

– Послушайте, моя леди, – начал он, но Люсинда оборвала его:

– Не называй меня «моя леди». Мисс Трокмортон-Джоунс вполне сойдет.

– Ага. Ну, кто бы вы ни были, я вас везу только до сюда, и вот здесь живет Торнтон.

– Ты не можешь бросить нас здесь, – сказала она, когда усталый старик, обнаружив прилив новых сил, явно вызванный возможностью избавиться от нежеланных гостей, спрыгнул с фургона, после чего начал стаскивать их сундуки и шляпные коробки и ставить на обочине узкой колеи, служившей дорогой.

– А что, если их нет дома? – ахнула Люсинда, когда Элизабет пожалела престарелого фермера и стала помогать ему стаскивать один из сундуков.

– Тогда мы просто спустимся сюда и подождем другого фермера, надеюсь, он будет достаточно добр, чтобы подвезти нас, – сказала Элизабет с мужеством, которого совсем не чувствовала.

– Я бы не рассчитывал на это, – произнес фермер, когда Элизабет вынула монету и положила ему в руку. – Спасибо, миледи, большое спасибо, – сказал он, дотрагиваясь до шапки и слегка улыбаясь младшей леди с поразительным лицом и блестящими волосами.

– Почему нам не следует рассчитывать на это? – требовательно спросила Люсинда.

– Потому что, – ответил фермер, взбираясь снова на свой фургон, – едва ли кто-нибудь проедет здесь за неделю или две, может, и дольше. Дождь собирается – завтра, я думаю, или послезавтра. Не проедешь здесь на фургоне, когда дождик сильный. Кроме того, – добавил он, жалея молодую мисс, которая слегка побледнела, – я вижу, там дым идет из трубы, так что кто-то есть наверху.

Щелкнув истершимися вожжами, он уехал, и с минуту Элизабет и Люсинда просто стояли, пока поднявшееся облако пыли оседало вокруг них. Наконец Элизабет заставила себя мысленно как следует встряхнуться и попыталась взять ситуацию в свои руки.

– Люси, если ты возьмешься за сундук с одного бока, я могу взяться с другого, и мы сможем внести его вверх к дому.

– Вы этого не сделаете! – сердито воскликнула Люсинда. – Мы все оставим прямо здесь, и пусть Торнтон пришлет вниз слуг.

– Мы могли бы так сделать, – сказала Элизабет, – но подъем опасен и крут, а сундук достаточно легкий, поэтому нет смысла заставлять кого-то ходить лишний раз. Пожалуйста, Люси, я слишком измучена, чтобы спорить.

Люсинда бросила быстрый взгляд на бледное, встревоженное лицо Элизабет и отказалась от споров.

– Вы совершенно правы, – коротко сказала она.

Элизабет не была совершенно права. Подъем был достаточно крут, но сундук, который сначала казался совсем легким, становился с каждым шагом на фунт тяжелее. В нескольких ярдах от дома обе дамы остановились передохнуть еще раз, затем Элизабет решительно ухватилась за ручку со своей стороны.

– Идите к двери, Люси, – запыхавшись, сказала она, беспокоясь о здоровье Люсинды, если той и дальше придется тащить сундук. – Я его просто поволоку.

Мисс Трокмортон-Джоунс взглянула на свою бедную растрепанную подопечную, и гнев вспыхнул у нее в груди от того, что они были так унижены. Подобно разгневанному генералу она раздраженно подтянула перчатки, повернулась на каблуках, печатая шаг подошла к входной двери и подняла зонтик. Используя ручку зонтика как дубинку, с силой забарабанила в дверь.

За ее спиной Элизабет упрямо волокла сундук.

– Вы не думаете, что никого нет? – задыхаясь спросила она, подтягивая сундук последние несколько футов.

– Если они дома, то, должно быть, оглохли, – сказала Люсинда.

Она снова подняла зонтик и начала с размаху бить по двери так, что весь дом наполнился грохотом.

– Открывайте, слышите, – кричала Люсинда, и на третьем ударе дверь неожиданно распахнулась, перед ними предстал удивленный мужчина средних лет, получивший удар по голове, на которую опустилась ручке зонтика.

– Господи, спаси мои зубы! – воскликнул Джейк, хватаясь за голову и сердито глядя слегка затуманенным взором на некрасивую женщину, которая смотрела на него так же сердито, ее черная шляпка на седых жестких волосах забавно съехала набок.

– Уши, пусть спасет тебе уши, – объяснила женщина с недовольным выражением лица, схватив Элизабет за рукав и таща ее в дом.

– Нас ждут, – сообщила она Джейку.

Будучи во вполне объяснимом оглушенном состоянии, Джейк еще раз оглядел растрепанных запыленных дам и по ошибке предположил, что это и есть женщины из деревни, пришедшие убирать и готовить для него и Яна. Выражение его красного лица полностью изменилось. Растущая на голове шишка была прощена и забыта, он отступил в сторону.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, – радушно сказал Джейк и сделал широкий округлый жест, охватывающий всю пыльную комнату. – С чего вы хотите начать?

– С горячей ванны, – сказала Люсинда, – а потом чай и легкая закуска.

Уголком глаза Элизабет заметила высокого мужчину, который неслышно вышел из комнаты позади той, где они стояли, и она содрогнулась от безудержного страха.

– Не уверен, хочу ли я сейчас ванну, – сказал Джейк.

– Не для тебя, болван, для леди Камерон.

Элизабет могла поклясться, что Ян Торнтон окаменел от удивления. Он повернул к ней голову, как бы пытаясь заглянуть под поля шляпы, но Элизабет находилась полностью во власти страха и старалась спрятать лицо.

– Вы хотите ванну? – тупо повторил Джейк, уставившись на Люсинду.

– Конечно, но сначала леди Камерон. Да не стой здесь, – резко сказала она, угрожая проткнуть его живот зонтиком. – Пошли слуг вниз на дорогу забрать наши сундуки сейчас же. – Кончик зонтика многозначительно указал на дверь, затем снова уперся Джейку в живот. – Но сначала скажи хозяину, что мы прибыли.

– Его хозяин, – раздался насмешливый голос из глубины комнаты, – знает об этом.

Элизабет резко обернулась на язвительный тон голоса Яна, и воображаемая ею картина, как он, при виде ее, в ту же минуту в раскаянии упадет на колени, распалась, как только она увидела его лицо: твердое и грозное, словно гранитное изваяние. Торнтон не потрудился выйти вперед, но вместо этого остался на месте, небрежно опираясь плечом о косяк двери, сложив на груди руки и наблюдая за ней сквозь прищуренные веки. До этого момента Элизабет думала, что точно помнит, как он выглядит, но не помнила. Совсем. Его замшевый камзол облегал широкие плечи, которые были шире, а мышцы заметнее, чем она помнила, его густые волосы казались почти черными. Лицо Яна тогда выражало сдержанную чувственность, а в как бы сделанных резцом губах и удивительных глазах была надменная красота. Но сейчас в этих золотистых глазах она заметила цинизм и жестокость – то, чего, очевидно, будучи слишком молодой и наивной, не замечала раньше. От всего облика Яна исходила грубая сила, и от этого, в свою очередь, Элизабет чувствовала себя более беспомощной, когда искала в его чертах какой-нибудь признак того, что этот холодный, страшный человек в самом деле обнимал и целовал ее с обольщающей нежностью.

– Вы изменили ваше мнение обо мне, графиня? – резко спросил он, и, прежде чем она опомнилась от грубости этого приветствия, его следующие слова почти лишили ее дара речи. – Вы удивительная молодая женщина, леди Камерон. У вас должны быть способности ищейки, чтобы суметь выследить меня здесь. Теперь, когда вы в этом преуспели, вот – дверь. Воспользуйтесь ею.

Минутный шок Элизабет уступил место неожиданному, почти безудержному взрыву гнева.

– Простите? – сказала она, с трудом сдерживаясь.

– Вы слышали, что я сказал,

– Я была приглашена сюда.

– Конечно, были, – с издевкой сказал Ян.

Но вместе с удивлением у него вдруг мелькнула мысль, что письмо, которое он получил от ее дяди, должно быть, не шутка, и очевидно Джулиус Камерон решил считать отсутствие ответа от Яна его согласием, что не было не чем иным, как абсурдом и оскорблением. За последние месяцы, с тех пор как в обществе стало известно о его богатстве и возможных связях с герцогом Стэнхоупом, он привык, что его преследуют те же светские люди, которые раньше не хотели с ним знаться. Обычно Торнтон считал это неприятным, но со стороны Элизабет Камерон счел возмутительным.

Ян молча с презрением смотрел на нее, не в силах поверить, что очаровательная непосредственная девушка, какой он ее помнил, превратилась в холодную, равнодушную, хорошо владеющую собой молодую женщину. Даже в запыленной одежде, с грязным пятном на щеке Элизабет Камерон была потрясающе красива, но она так переменилась, что, за исключением глаз, Ян едва узнавал ее. Только одно не изменилось: Элизабет по-прежнему была интриганкой и лгуньей.

Резко оторвавшись от косяка двери, где стоял, Ян вышел вперед:

– С меня достаточно этих загадок, мисс Камерон Никто не звал вас сюда, и вы прекрасно это знаете.

Ослепленная гневом и унижением, она схватила свой ридикюль и вытащила оттуда написанное от руки письмо, приглашающее Элизабет приехать к Яну, которое получил ее дядя. Подойдя к нему, она пришлепнула приглашение к его груди. Инстинктивно он подхватил письмо, но не вскрыл его.

– Объясните это, – потребовала она, отступая назад в ожидании ответа.

– Спорю, еще одна записка, – с сарказмом, не спеша, ответил Ян, думая о том вечере, когда он пошел в оранжерею, чтобы встретиться с ней, и вспоминая, как глупо в ней ошибался.

Элизабет стояла у стола, полная решимости получить удовлетворение, услышав его объяснения до того, как уедет, – ничто не могло бы заставить ее остаться. Когда он не проявил желания вскрыть письмо, она в ярости повернулась к Джейку, крайне расстроенному тем, что Ян намеренно прогонял двух женщин, которых наверняка можно было уговорить готовить еду, если бы они остались.

– Заставьте его прочитать это вслух! – приказала Элизабет изумленному Джейку.

– Ладно, Ян, – сказал Джейк, думая о пустом желудке и печальном будущем, которое ожидало их, если дамы уедут. – Почему бы тебе не прочитать эту маленькую записку, как просит леди?

Когда Ян Торнтон не обратил внимания на предложение старшего мужчины, Элизабет вышла из себя. Не думая о том, что делает, она протянула руку и схватила со стола пистолет, зарядила, взвела курок и направила в широкую грудь Яна Торнтона.

– Читайте письмо!

Джейк, которого все еще заботил его желудок, поднял руки, как будто оружие было нацелено на него.

– Ян, знаешь ли, это могло быть какое-то недоразумение, и нехорошо быть невежливым с этими дамами. Почему бы тебе не прочитать письмо, а потом мы бы все сели за стол и хорошо, – он выразительно кивнул головой на мешок с провизией, – поужинали.

– Мне нет нужды читать его, – отрезал Ян. – Прошлый раз я прочитал записку леди Камерон, встретился с ней в оранжерее и получил пулю в руку за свои труды.

– Вы намекаете, я пригласила вас в эту оранжерею? – с гневным сарказмом спросила Элизабет.

Вздохнув с раздражением, Ян сказал:

– Так как вы явно решили разыграть Челтенхэмскую трагедию, давайте покончим с этим до вашего отъезда.

– Вы отрицаете, что послали мне записку? – резко спросила она.

– Конечно, отрицаю!

– Тогда что вы делали в оранжерее? – снова напала Элизабет.

– Я пришел в ответ на эту почти неразборчивую записку, которую вы мне прислали, – сказал он устало, оскорбительно растягивая слова. – Можно предложить, чтобы в будущем вы меньше тратили время на театры, а часть его посвятили исправлению вашего почерка? – Он перевел взгляд на пистолет. – Положите его, пока не поранили себя.

Дрожащей рукой Элизабет подняла его выше.

– Вы оскорбляете и унижаете меня каждый раз, когда я бываю в вашем обществе. Если б мой брат был здесь, он послал бы вам вызов. Так как его здесь нет, – продолжала она, почти не думая, – я потребую сатисфакции сама. Если бы я была мужчиной, то имела бы права на сатисфакцию на поле чести и, как женщина, не желаю отказываться от этого права.

– Вы смешны.

– Возможно, – тихо сказала Элизабет, – но так случилось, что я к тому же прекрасно стреляю. Я намного более стоящий противник на дуэли, чем мой брат. Так вы выйдете со мной, или я… прикончу вас здесь, – пригрозила она, настолько вне себя от ярости, что ни на секунду не задумалась, как безрассудны и как абсолютно бессмысленны были ее угрозы. Кучер настаивал, чтобы она научилась стрелять для собственной защиты, но хотя великолепно целилась, когда училась на мишенях, Элизабет никогда не стреляла в живое существо.

– Я не сделаю такую глупость, черт побери.

Элизабет подняла пистолет еще выше.

– Тогда извиняйтесь прямо сейчас.

– За что я должен извиняться? – спросил он с приводящим ее в бешенство спокойствием.

– Можете начать извинения с того, что заманили меня в оранжерею той запиской.

– Я не писал записку. Я получил записку от вас.

– Вам очень трудно разобраться, какие записки вы посылали и какие не посылали, не так ли? – спросила она. Не ожидая ответа, продолжила: – Далее, вы можете извиниться за то, что в Англии вы пытались соблазнить меня, и за то, что погубили мою репутацию…

– Ян! – сказал, как громом пораженный, Джейк. – Одно дело оскорблять почерк дамы, но портить ей репутацию – совсем другое. Ведь такая штука может ей всю жизнь разрушить.

Ян с иронией посмотрел на него:

– Спасибо, Джейк, за эту полезную и интересную информацию. Может, ты хотел бы помочь ей нажать на курок?

Чувства Элизабет непостижимо изменялись от ярости к веселью, когда ее вдруг поразила абсурдность этой фантастической сцены. Вот она с пистолетом, направленным на человека, находящегося в собственном доме, в то время как Люсинда нацелилась наконечником зонта на его друга – человека, который безуспешно старался смягчить положение дел, невольно подливая масло во взрывоопасную ситуацию. Тогда она поняла глупую бесполезность всего этого, и веселая искорка исчезла. Еще раз этот ужасный человек поставил ее в совершенно дурацкое положение, и при этой мысли глаза Элизабет вновь вспыхнули с новой яростью, когда она повернула голову и взглянула на него.

Несмотря на внешнее безразличие, Ян внимательно следил за ней и внутренне напрягся, инстинктивно чувствуя, что неожиданно и необъяснимо ее гнев разгорелся еще больше. Торнтон кивнул на пистолет, и, когда заговорил, в его голосе уже не было насмешки, вместо этого он был лишен всякого выражения.

– Я думаю, есть несколько вещей, которые вам следует учесть прежде, чем вы воспользуетесь этим.

Хотя у нее не было ни малейшего намерения воспользоваться пистолетом, Элизабет внимательно слушала, когда он продолжил тем же успокаивающим голосом.

– Прежде всего вы должны быть очень быстры и очень спокойны, если намерены застрелить меня, и перезарядить раньше, чем Джейк схватит вас. Во-вторых, я думаю, будет только справедливо предупредить, что здесь повсюду будет очень много крови. Я не в претензии, как вы понимаете, но, думаю, будет правильно предупредить вас, что вы больше никогда не сможете надеть это прелестное платье, которое сейчас на вас. – Элизабет почувствовала, как все в ней переворачивается. – Вас повесят, конечно, – продолжил он будничным тоном, – но это будет далеко не так ужасно, как тот скандал, через который сначала вам придется пройти.

Испытывая слишком большое отвращение к себе и к нему, чтобы ответить на последнее язвительное замечание, Элизабет вздернула подбородок и сумела произнести с большим достоинством:

– С меня довольно, мистер Торнтон. Я думала, что уже ничто не может сравниться с вашим свинским поведением при наших предыдущих встречах. К сожалению, я не так плохо воспитана, как вы, и поэтому мне совесть не позволяет напасть на того, кто слабее меня, а я бы именно это и сделала, если б мне пришлось застрелить невооруженного человека. Люсинда, мы уезжаем, – приказала она, затем оглянулась на своего молчащего противника, который угрожающе шагнул вперед, и покачала головой, сказав с подчеркнутой, насмешливой любезностью: – Нет, пожалуйста, не беспокойтесь провожать нас, сэр, не надо. Кроме того, я хочу напомнить вам, вы сейчас, в данный момент, беспомощны и расстроены.

Странно, но сейчас, в худший момент своей жизни, Элизабет чувствовала почти радость оттого, что, наконец, делала что-то, чтобы отомстить за унижение, а не безропотно покорялась судьбе.

Люсинда уже вышла на крыльцо, и Элизабет старалась придумать что-нибудь, чтобы помешать Торнтону подобрать пистолет, когда она выбросит его, выйдя из дома. Девушка решила использовать его же собственный совет, что и начала делать, пятясь к двери.

– Я знаю, вам ненавистно видеть, что мы так уходим, – сказала она, ее голос и рука предательски слегка дрожали от страха. – Однако прежде чем вы решите преследовать нас, я прошу: воспользуйтесь вашим собственным прекрасным советом и подумайте, стоит ли мое убийство того, чтобы быть повешенным.

Развернувшись на каблуках, Элизабет сделала один быстрый шаг и тут же вскрикнула от неожиданной боли: ее оторвали от земли, и от тяжелого удара по предплечью пистолет полетел на пол, а руку дернули вверх и завели ей за спину.

– Да – сказал он страшным голосом ей в ухо, – я в самом деле думаю, что стоит.

В тот момент, когда Элизабет подумала, что рука наверняка сломана, ее с силой толкнули, и она, спотыкаясь, вылетела во двор, а дверь с шумом захлопнулась у нее за спиной.

– Ну и ну! Я никогда… – сказала Люсинда, ее грудь вздымалась от гнева, когда она свирепо посмотрела на закрытую дверь.

– И я никогда, – ответила Элизабет, отряхивая грязь с подола и принимая решение удалиться со всем возможным достоинством. – Мы сможем поговорить об этом сумасшедшем, когда спустимся вниз по тропинке, подальше от дома. Итак, не возьмете ли вы сундук с этого бока?

С мрачным видом Люсинда подчинилась, и они пошли вниз по тропе, сосредоточив свои усилия на том, чтобы держать спины по возможности прямее.

В доме Джейк, глубоко засунув руки в карманы, стоял у окна и наблюдал за женщинами, его лицо выражало изумление, смешанное с досадой.

– Боже всемогущий, – вздохнул он, взглянув на Яна, хмуро глядящего на непрочитанное письмо, которое держал в руке. – Женщины гонятся за тобой аж до Шотландии. Скоро это кончится, когда узнают, что ты помолвлен.

Подняв руку, Джейк лениво почесал заросшую густыми рыжими волосами голову и повернулся снова к окну, вглядываясь вниз. Женщины исчезли из вида, и он отошел от окна. Не умея скрыть нотки восхищения, добавил:

– Скажу тебе одно. У этой блондинки есть храбрость, ты не можешь ей в этом отказать. Хладнокровно эдак стояла она, насмехалась над тобой твоими же словами и называла тебя свиньей. Не знаю я такого мужчины, кто посмел бы сделать это!

– Она посмеет, что угодно, – сказал Ян, вспоминая молодую искусительницу, какой он ее тогда знал.

Когда большинство девиц ее возраста краснели и жеманничали, Элизабет Камерон попросила его танцевать с ней при их первой встрече. В тот же вечер она бросила вызов группе мужчин в карточной комнате; на следующий день рисковала своей репутацией, чтобы встретиться с ним в домике в лесу, – и все это лишь для того, чтобы развлечься тем, что назвала в оранжерее «маленьким флиртом на уик-энде». С тех пор Элизабет, должно быть, развлекалась еще многими подобными приключениями – и без разбора, – иначе ее дядя не рассылал бы письма, предлагая жениться на ней практически незнакомым людям. Это было единственно вероятным объяснением поступка Джулиуса Камерона, поступка, который удивил Яна как беспрецедентный по чудовищному отсутствию такта и вкуса. Другим возможным объяснением могла быть отчаянная нужда в денежном муже, но Торнтон отбросил это. Элизабет была великолепно и богато одета, когда они встретились; более того, общество, собравшееся в том загородном доме, состояло почти исключительно из светской элиты. А несколько сплетен, которые он слышал после того рокового уик-энда, указывали, что она вращается в самых высоких сферах света, как и подобает ее рангу.

– Интересно, куда они пойдут, – продолжал Джейк, слегка нахмурившись. – Там водятся волки и всякие звери.

– Ни один уважающий себя волк не осмелится встретиться лицом к лицу с этой ее дуэньей и с этим зонтиком, которым она размахивает, – съязвил Ян, но чувствовал себя несколько неловко.

– Ого! – расхохотался Джейк. – Так вот кто она такая? Я думал, они обе приехали соблазнять тебя. Лично я побоялся бы и глаза закрыть, очутившись с этой седой каргой в постели.

Ян не слушал. Неторопливо развернул письмо, зная, что Элизабет Камерон была не настолько глупа, чтобы написать его своими детскими неразборчивыми каракулями. Первой мыслью, когда он пробежал глазами четкий разборчивый почерк, была та, что она попросила кого-то написать вместо нее… Но затем Ян узнал слова, которые показались до странности знакомыми, потому что он сам сказал их:


«Ваше предложение заслуживает внимания. Я уезжаю в Шотландию в начале месяца и не могу отложить поездку еще раз. Предпочел бы встретиться там в любом случае. Карта с указанием дороги прилагается. Искренне ваш – Ян».


– Боже, спаси этого ублюдка, если он когда-нибудь попадется мне на дороге, – сказал свирепо Ян.

– Ты о ком?

– Питерс!

– Питерс? – спросил Джейк изумленно. – Твой секретарь. Тот, которого ты выгнал за то, что он перепутал все твои письма?

– Я б задушил его! Это письмо предназначалось Дикинсону Верли. Он послал его Камерону.

Охваченный гневом и отвращением, Ян схватился за волосы. Как бы ему ни хотелось прогнать Элизабет Камерон с глаз долой из своей жизни, он не мог заставить двух женщин провести ночь в карете или в каком-то там экипаже, в котором те приехали, поскольку они приехали по его вине. Торнтон коротко кивнул Джейку.

– Пойди и приведи их.

– Я? Почему я?

– Потому что, – с горечью сказал Ян, подходя к шкафу и убирая пистолет, – начинается дождь, во-первых. Во-вторых, если ты не вернешь их, то будешь готовить пищу.

– Если я должен идти за этой женщиной, мне сначала нужно выпить добрый стаканчик чего-нибудь подкрепляющего. Они тащат сундук, поэтому не уйдут очень далеко.

– Пешком? – удивленно спросил Ян.

– А как, ты думаешь, они добрались сюда?

– Я был слишком зол, чтобы думать.


В конце дорожки Элизабет опустила свой конец сундука в душевном изнеможении и устало села рядом с Люсиндой на его жесткую крышку. Непроизвольный смех закипал у нее внутри, вызванный изнеможением, испугом, поражением и последними остатками радости от того, что удалось хоть немного отплатить человеку, который погубил ее жизнь. Единственное возможное объяснение сегодняшнего поведения Яна Торнтона заключалось в том, что он был совершенно сумасшедшим.

Тряхнув головой, Элизабет заставила себя прогнать мысли о нем. В этот момент у нее было столько новых поводов для беспокойства, что она едва ли знала, как подступиться к ним. Элизабет покосилась на несгибаемую дуэнью, и легкая улыбка удивления тронула ее губы, когда вспомнила, как вела себя Люсинда в доме. С одной стороны, Люсинда не признавала никаких внешних проявлений чувств как абсолютно неприличных, – и в то же время сама была охвачена таким устрашающим гневом, какого никогда Элизабет не встречала Люсинда как бы не считала свои взрывы ярости проявлением чувств. Без малейшего колебания или сожаления она могла буквально разорвать грешника на мелкие кусочки, затем мысленно втоптать его в землю и придавить каблуком своего тяжелого башмака.

С другой стороны, стоит Элизабет проявить хоть малейший страх вот сейчас, в их ужасном положении, и Люсинда тотчас же примет суровый вид от неодобрения и произнесет один из своих строгих выговоров.

Зная это, Элизабет с тревогой посмотрела на небо, по которому катились черные облака, предвещая грозу; но когда она заговорила, ее голос намеренно звучал до смешного спокойно.

– Я думаю, начинается дождь, Люсинда, – заметила девушка, когда холодный мелкий дождь застучал по листьям деревьев над их головами.

– Да, кажется, начинается, – сказала Люсинда.

С резким щелчком раскрыла зонтик, держа его над обеими.

– Как удачно, что у вас есть зонт.

– Я всегда беру зонт.

– Мы, вероятно, не вымокнем в таком слабом дождике.

– Думаю, что нет.

Элизабет вздохнула, чтобы отдышаться, глядя на окружающие их суровые шотландские скалы. Тоном человека, ожидающего какого-либо мнения в ответ на риторический вопрос, сказала:

– Как вы полагаете, здесь есть волки?

– Я думаю, – ответила Люсинда, – они, вероятно, представляют сейчас большую опасность нашему здоровью, чем дождь.

Солнце садилось, и так как была ранняя весна, холодный воздух проникал до костей; Элизабет была почти убеждена, что к ночи они замерзнут.

– Холодновато.

– Весьма.

– У нас все же есть теплая одежда в сундуках.

– Уверена, в таком случае нам не будет слишком неуютно.

В этот неподходящий момент Элизабет проявила своеобразное чувство юмора:

– Нет, нам будет очень уютно, когда волки соберутся вокруг нас.

– Очень.

Истерика, голод и усталость – вместе с непоколебимым спокойствием Люсинды, ее невероятным появлением в доме с помощью колотящего в дверь зонтика – делали Элизабет почти легкомысленной.

– Конечно, если волки поймут, как мы голодны, наверняка они будут держаться в стороне.

– Утешительное предположение.

– Мы разожжем костер, – сказала Элизабет, губы у нее дергались. – Я думаю, это удержит их. – Когда Люсинда промолчала, погруженная в собственные мысли, Элизабет призналась со странным приливом ощущения счастья: – Знаете что, Люсинда? Я думаю, что ни за что не отказалась бы от сегодняшнего дня. – Люсинда подняла тонкие седые брови вверх и искоса с сомнением взглянула на Элизабет. – Я понимаю, что это звучит исключительно странно, но можете себе представить, как было восхитительно держать этого человека под дулом пистолета хотя бы несколько минут? Вы находите это странным? – спросила Элизабет, когда Люсинда уставилась прямо перед собой, сохраняя сердитое, задумчивое молчание.

– Что я нахожу странным, – неодобрительно сказала она ледяным тоном и в то же время с удивлением, – так это то, что вы вызываете такую враждебность у этого человека.

– Я думаю, он совсем потерял рассудок.

– Я бы сказала, озлоблен

– Чем?

– Это интересный вопрос.

Элизабет вздохнула. Когда Люсинда принимала решение разобраться в какой-то проблеме, то не отступалась от него. Она не одобряла любое поведение, которое не понимала. Предпочитая не разбираться в мотивах Яна Торнтона, Элизабет решила сосредоточиться на том, что они должны сделать в предстоящие несколько часов. Ее дядя твердо отказался позволить карете и кучеру простаивать без пользы, пока она проведет здесь время. По его указанию они отослали Аарона обратно в Англию, как только добрались до шотландской границы, где наняли карету в гостинице Уэйкерли. Через неделю Аарон приедет за ними. Они, конечно, могли бы вернуться в гостиницу Уэйкерли и ждать возвращения Аарона, но у Элизабет не хватало денег, чтобы заплатить за комнату для себя и Люсинды.

Она могла бы нанять карету в гостинице и заплатить за нее по возвращении в Хейвенхерст, но цена могла превысить ее возможности, даже если бы блестяще поторговаться.

Но хуже всего была проблема с дядей Джулиусом. Он, конечно, придет в ярость, если она вернется на две недели раньше, чем должна была – при условии, что сумеет вернуться. И когда она приедет домой, что скажет дядя Джулиус?

Однако в данный момент перед ней стояла еще большая проблема: что делать сейчас, когда две беззащитные женщины полностью затерялись в дебрях Шотландии, ночью, в холоде, под дождем.

На тропе послышались шаркающие по гравию шаги, и обе женщины выпрямились, подавляя надежду, вспыхнувшую у них в груди, и стараясь сохранить на лицах невозмутимость.

– Ну, ну, ну, – громко заговорил Джейк. – Рад, что догнал вас и… – Он забыл, что хотел сказать, когда разглядел, как чрезвычайно комично выглядели две женщины, сидевшие рядом с совершенно прямыми спинами на сундуке, чопорно и с достоинством, одни под черным зонтиком посреди пустоты. – А… где ваши лошади?

– У нас нет лошадей, – надменно сообщила ему Люсинда, что подразумевало, что такие животные нарушили бы их уединение.

– Нет? А как вы сюда добрались?

– Какой-то колесный экипаж привез нас в это заброшенное место.

– Понятно.

Он погрузился в пугающее молчание, и Элизабет хотела сказать по крайней мере что-нибудь любезное, когда Люсинда потеряла терпение.

– Ты пришел, как я понимаю, чтобы уговорить нас вернуться?

– А… да. Да, за этим.

– Ну, так говори. У нас нет времени. – Слова Люсинды поразили Элизабет как откровенная ложь.

Когда Джейк, казалось, растерялся, не зная, что теперь делать, Люсинда встала и помогла ему.

– Я понимаю, мистер Торнтон глубоко сожалеет о своем непростительном и необъяснимом поведении?

– Ну, да, думаю, так и есть. Некоторым образом.

– Без сомнения, он намерен сказать нам об этом, когда мы вернемся?

Джейк заколебался, взвешивая свою уверенность в том, что Ян не имеет ни малейшего намерения сказать что-нибудь в этом роде, против уверенности, что если женщины не вернутся, ему придется есть собственную стряпню и спать с нечистой совестью и больным желудком.

– Почему бы нам не позволить ему самому извиниться, – уклонился он от ответа.

Люсинда повернула на тропу, ведущую к дому, и величественно кивнула:

– Возьми сундуки. Пойдемте, Элизабет.

К тому времени, когда они подошли к дому, в Элизабет боролись два чувства: удовлетворение от извинений и желание убежать. В камине горел огонь, и она почувствовала огромное облегчение, увидев, что в комнате нет их хозяина поневоле.

Однако он появился через несколько минут, без камзола, неся охапку дров, которую сбросил у камина.

Выпрямившись, повернулся к Элизабет, которая следила за ним, старательно сохраняя равнодушное выражение лица.

– Кажется, произошла ошибка, – коротко сказал Ян.

– Означает ли это, что вы вспомнили, что посылали письмо?

– Его послали по ошибке. Другой человек был приглашен сюда. К сожалению, приглашение послали вашему дяде.

До этого момента Элизабет не могла представить, что можно испытать еще большие унижения, чем те, через которые уже прошла. Лишенная даже возможности справедливо возмутиться в свою защиту, она оказалась перед фактом, что стала нежеланной гостьей кого-то, кто поставил ее в глупое положение уже не раз, а дважды.

– Как вы добрались сюда? Я не слышал лошадей, и, конечно, карета не могла подняться сюда.

– Большую часть пути мы совершили в колесном экипаже, – уклончиво ответила она, хватаясь за объяснение, сделанное ранее Люсиндой, – а сейчас он уехал.

Элизабет увидела, как сузились его глаза от гнева и раздражения, когда он понял, что не избавится от них, если только не захочет потратить несколько дней на то, чтобы проводить их обратно в гостиницу. От страха, что наполнившие глаза слезы готовы вылиться наружу, Элизабет закинула голову и отвернулась, притворившись, что рассматривает потолок, лестницу, стены, все, что угодно. Сквозь застилавшие глаза слезы она впервые заметила, что дом выглядел так, как будто его год не убирали.

Рядом с ней Люсинда огляделась, прищурив глаза, и пришла к такому же выводу.

Джейк, предчувствуя, что старая женщина готова сделать какое-то обидное замечание по поводу дома, отвлек удар на себя с притворной веселостью.

– Ну вот, – начал он, потирая руки и подходя к огню. – Теперь, когда все устроилось, может быть, мы как следует познакомимся? А затем подумаем об ужине.

Он вопросительно посмотрел на Яна, ожидая, что тот возьмет представление на себя. Но Торнтон вместо того, чтобы сделать это как полагается, ограничился коротким кивком в сторону красивой блондинки и сказал:

– Элизабет Камерон – Джейк Уайли.

– Добрый вечер, мистер Уайли, – сказала Элизабет.

– Зовите меня Джейк, – добродушно ответил мужчина, затем вопросительно посмотрел на хмурую дуэнью:

– А вы?

Боясь, что Люсинда готова накинуться на Яна за его бесцеремонное представление Элизабет, девушка поспешно представила:

– Это моя компаньонка, мисс Люсинда Трокмортон-Джоунс.

– Господи! Два имени. Ладно, нет необходимости соблюдать формальности, раз мы просидим тут вместе по крайней мере несколько дней. Зовите меня просто Джейк. А как мне вас называть?

– Вы можете называть меня мисс Трокмортон-Джоунс, – сказала дуэнья, глядя на кончик своего клювообразного носа.

– Э… очень хорошо, – ответил Джейк, бросив обеспокоенный взгляд, взывавший о помощи, на Яна, которого, казалось, на время забавляли тщетные попытки товарища создать компанейскую обстановку. Обескураженный Джейк запустил руки в свои лохматые волосы и изобразил на лице фальшивую улыбку. Волнуясь, он показал на беспорядок в комнате: – Ну, вот, если бы мы знали, что у нас будет такая… а… ва… то есть блестящее общество, то бы…

– Вытерли стулья? – подсказала Люсинда ледяным тоном. – Подмели пол?

– Люсинда, – прошептала в отчаянии Элизабет. – Они не знали, что мы приедем.

– Ни один уважаемый человек не останется в таком доме даже на ночь, – отрезала она, и Элизабет с болью и восхищением смотрела, как эта грозная женщина повернулась и направила свою атаку на их хозяина поневоле. – Вы отвечаете за то, что мы оказались здесь, неважно, по ошибке или не по ошибке. Я жду, что вы вытащите своих слуг, где они там прячутся, и прикажете сейчас же принести нам чистое постельное белье. Я также ожидаю, что они уберут эту грязь к утру! По вашему поведению видно, что вы – не джентльмен, но мы – леди, и ждем, что с нами будут обращаться подобающим образом.

Краем глаза Элизабет следила за Яном Торнтоном, который слушал все это, сжав челюсти, сбоку на шее у него начал угрожающе подергиваться мускул.

Однако Люсинда либо не замечала, либо не беспокоилась, как он реагирует, потому что, приподняв юбки, направилась к лестнице. Повернувшись к Джейку, сказала:

– Можешь проводить нас в наши комнаты. Мы желаем удалиться.

– Удалиться! – воскликнул пораженный Джейк. – Но… как же ужин? – пролепетал он.

– Вы можете принести его нам наверх.

Элизабет увидела недоумение на лице Джейка и попыталась разъяснить в вежливой форме, что разгневанная женщина хотела сказать испуганному рыжеволосому мужчине.

– Мисс Трокмортон-Джоунс хотела сказать, что мы несколько устали от нашего путешествия и не очень приятного общества, сэр, и поэтому предпочитаем ужинать в своих комнатах.

– Вы будете ужинать, – сказал Ян Торнтон страшным голосом, заставившим Элизабет застыть на месте, – тем, что вы приготовите себе, мадам. Если вам нужно чистое белье, вы возьмете его из шкафа сами. Если вам нужны чистые комнаты, уберите их. Я выражаюсь ясно?

– Абсолютно! – гневно начала Элизабет, но Люсинда перебила, голос ее дрожал от ярости.

– Вы предлагаете, сэр-р-р, чтобы мы делали работу служанок?

Знакомство Яна со светом и Элизабет внушило ему глубокое презрение к честолюбивым, недалеким, самовлюбленным молодым женщинам, чьей единственной целью в жизни было заполучить как можно больше платьев и драгоценностей, затратив на это как можно меньше усилий, и его слова предназначались Элизабет.

– Я предлагаю, чтобы вы обслуживали себя в первый раз за вашу глупую, бессмысленную жизнь. За это согласен дать вам крышу над головой и поделиться провизией до тех пор, пока не сумею отправить вас в деревню. Если эта работа слишком тяжела для вас, тогда мое первое предложение остается в силе. Вот дверь. Воспользуйтесь ею!

Элизабет понимала, что этот человек лишен разума, и не стала утруждать себя ответом, вместо этого повернулась к Люсинде.

– Люсинда, – сказала она с усталой покорностью, – не расстраивайте себя, пытаясь убедить мистера Торнтона, что это его ошибка причинила неприятности нам, а не наоборот. Вы зря потратите время. Истинный джентльмен вполне бы сумел понять, что ему следует извиниться, а не разражаться речами и бесноваться. Однако, как я уже говорила здесь, мистер Торнтон – не джентльмен. Дело просто в том, что ему нравится унижать людей, и он будет пытаться унижать нас все время, пока мы здесь.

Элизабет взглянула с нескрываемым презрением на Яна и добавила:

– Спокойной ночи, мистер Торнтон.

Повернувшись, она немножко мягче произнесла:

– До свидания, мистер Уайли.

Когда обе дамы удалились в свои спальни, Джейк подошел к столу и стал рыться в провизии. Достав сыр и хлеб, он прислушался к звуку их шагов по деревянному полу, пока они ходили, открывая шкафы и готовя постели. Покончив с едой, выпил два стакана мадеры, потом взглянул на Яна.

– Ты бы съел что-нибудь.

– Я не голоден, – коротко ответил его друг.

Взгляд Джейка приобрел озадаченное выражение, когда он посмотрел на застывший профиль этого загадочного человека, пристально вглядывавшегося в темноту за окном.

Несмотря на то, что за последние полчаса из спален наверху не слышалось никакого движения, Джейк чувствовал вину от того, что дамы не поели. Неуверенно он проговорил:

– Отнести им что-нибудь?

– Нет, – сказал Ян. – Если они хотят есть, то вполне могут спуститься и поесть сами.

– Мы не очень гостеприимны с ними, Ян.

– Не гостеприимны? – повторил он, с сарказмом посмотрев на Джейка через плечо. – Если ты еще не понял этого, они заняли две из спален, а это означает, что один из нас сегодня будет спать на диване.

– Диван слишком короткий, я буду спать в амбаре, как делал раньше. Ничего не имею против. Я люблю, как пахнет сено, и оно мягкое. Твой сторож привел корову и кур, как сказано в записке, так что у нас будут свежие молоко и яйца. Сдается мне, что только одно он не сделал – не нашел никого, чтобы убраться в доме.

Когда Ян не ответил на это, а продолжал смотреть куда-то в темноту, Джейк осторожно спросил:

– Ты не хотел бы мне сказать, как эти леди оказались здесь? Я хочу сказать, кто они?

Ян с раздражением глубоко вздохнул, откинул голову и рассеянно помассировал затылок.

– Я встретил Элизабет два года назад на вечере. Она только что появилась в свете, была уже просватана за какого-то несчастного дворянина и жаждала испытать свое кокетство на мне.

– Испытать на тебе? Мне показалось, ты говорил, что она была помолвлена с другим.

Сердито вздохнув от наивности друга, Ян резко сказал:

– Дебютантки – люди другой породы, не той, что женщины, которых ты знал. Дважды в год матери привозят своих дочерей на дебют в Лондоне. Их показывают во время Сезона, как лошадей на аукционе, затем родители продают их в жены тем, кто предложит больше. Победивший покупатель выбирается по степени выгоды, отбирается кто-то с наивысшим титулом и большим количеством денег.

– Варварство! – сказал возмущенно Джейк.

Ян с иронией взглянул на него.

– Не трать свою жалость понапрасну. Это их вполне устраивает. Все, что они хотят от брака, – драгоценности, платья и свободу иметь тайные связи, с кем им хочется, если они уже произвели на свет требуемого наследника. У них и понятия нет о верности или честности, человеческом чувстве.

При этих словах брови Джейка полезли вверх.

– Не могу сказать, что замечал когда-нибудь, что ты бы смотрел на юбку с отвращением, – заметил он, думая о женщинах, которые согревали постель Яна за последние два года, некоторые имели титул. – К слову о дебютантках, – осторожно продолжил Джейк, когда Ян промолчал. – А как насчет той наверху? Тебе не нравится именно она, или это дело принципа?

Ян подошел к столу и налил в стакан шотландского виски. Отпил глоток, пожал плечами и сказал:

– Мисс Камерон более изобретательна, чем некоторые ее скучные подружки. Она приставала ко мне на вечере в саду.

– Я понимаю, как, должно быть, было неприятно, – пошутил Джейк, – когда кто-то, подобный ей, с лицом, которое снится мужчинам, пытается соблазнить тебя, испытывая на тебе женские уловки. Они сработали?

Стукнув стаканом по столу, Ян коротко сказал:

– Сработали.

Равнодушно прогнав мысли об Элизабет, он открыл стоявшую на столе шкатулку, обшитую оленьей кожей, вынул какие-то бумаги, требующие рассмотрения, и сел перед камином.

Пытаясь подавить жгучее любопытство, Джейк выждал несколько минут, прежде чем спросить:

– Что случилось потом?

Уже погруженный в чтение лежавших перед ним документов, не отрываясь от них, Ян рассеянно ответил:

– Я просил ее выйти за меня замуж, она прислала мне записку, назначая свидание в оранжерее, я пошел туда, ее брат вмешался и сказал мне, что она – графиня, и уже помолвлена.

Забыв, о чем они говорили, Ян взял с маленького столика рядом с его стулом лежавшее там перо, сделал пометку на полях контракта.

– И? – жадно потребовал Джейк.

– Что «и»?

– И что случилось потом, после того, как вмешался брат?

– Мое намерение жениться на девушке, которая выше меня по положению, он принял как оскорбление и вызвал меня на дуэль, – ответил Ян, поглощенный своими мыслями, и сделал еще одну пометку на договоре.

– Так что же сейчас эта девушка делает здесь? – спросил Джейк, почесывая голову в изумлении от нравов высшего света.

– Черт ее знает, – раздраженно пробормотал Ян. – Судя по тому, как она вела себя со мной, я догадываюсь, что она в конце концов попала в какую-то грязную историю или в этом роде, и ее репутация испорчена безвозвратно.

– А какое отношение это имеет к тебе?

Ян издал долгий раздраженный вздох и посмотрел на Джейка с выражением, ясно показывающим, что с ответами покончено.

– Я полагаю, – с горечью сказал он, – что ее семейство, вспомнив мое глупое увлечение два года назад, надеется, что я посватаюсь снова, и они сбудут ее с рук.

– Ты думаешь, это как-то связано с тем, что старый герцог говорит, будто ты его кровный внук и он хочет сделать тебя наследником?

Он терпеливо ждал, надеясь узнать побольше, но Ян не обращал на него внимания, читая бумаги. Не имея выбора и надежды на дальнейшие признания, Джейк взял свечу, собрал несколько одеял и направился в амбар. На пороге он остановился, пораженный неожиданной мыслью.

– Она сказала, что не посылала тебе записки о свидании в оранжерее.

– Она – лгунья и великолепная маленькая актриса, – ледяным голосом произнес Ян, не отрывая глаз от бумаг, – завтра я придумаю способ отправить ее отсюда и избавиться от нее.

Что-то в лице Яна заставило Джейка спросить:

– Почему такая спешка? Ты боишься попасться в ее сети снова?

– Едва ли.

– Тогда ты, должно быть, каменный, – поддразнил Джейк. – Эта женщина так красива, что соблазнит любого мужчину, пробудь он час с ней наедине, включая меня, а, как ты знаешь, я совсем не гоняюсь за юбками.

– Не давай ей поймать тебя наедине, – ответил тихо Ян.

– Не думаю, чтоб я был против, – засмеялся Джейк, уходя.


Наверху, в спальне, расположенной в конце холла над кухней, Элизабет устало стянула с себя платье, забралась в постель и, совершенно обессиленная, уснула.

В спальне, которая выходила на лестницу над гостиной, где разговаривали мужчины, Люсинда Трокмортон-Джоунс не видела причин нарушать свой обычный ритуал отхода ко сну. Отказываясь, уступить усталости только оттого, что ее трясли в фургоне с сеном и с позором выгнали из дома под дождь, что ей пришлось размышлять о том, как питаются хищные звери, что затем ее грубо отправили спать, не дав даже кусочка хлеба, она тем не менее готовилась ко сну точно так же, как делала бы это, проведя весь день за вышиванием. Сняв и сложив черное бомбазиновое платье, Люсинда вынула шпильки из волос, неторопливо провела по ним гребнем требуемые сто раз, и затем аккуратно заплела их и подобрала под ночной чепчик.

Однако две вещи лишили Люсинду душевного спокойствия настолько, что, забравшись в постель и натянув шершавые одеяла до подбородка, она не могла заснуть. Первое, и самое главное, в ее неприбранной спальне не было кувшина и тазика, в котором она могла бы помыть лицо и тело, что всегда делала перед сном. Второе, постель, на которой ее костлявое тело должно было бы отдохнуть, оказалась бугристой.

По этим двум причинам дуэнья еще не спала, когда внизу заговорили мужчины, и их голоса проникали сквозь щели в полу, приглушенные, но различимые. Из-за этого она была вынуждена подслушивать. За все свои 56 лет Люсинда Трокмортон-Джоунс никогда не опускалась до подслушивания. Она осуждала подслушивающих, факт, который был хорошо известен слугам каждого дома, где когда-либо жила. Люсинда без стеснения доносила на любого слугу, независимо от того, какой высокий пост он занимал в домашней иерархия, если заставала его или ее, подслушивающими у дверей или подсматривающими в замочную скважину.

Теперь, однако, она пала так же низко, как и они, потому что подслушивала.

Люсинда Трокмортон-Джоунс слушала.

И сейчас она мысленно повторяла каждое слово, сказанное Яном Торнтоном, проверяя его правдивость, взвешивая все, что он сказал этому не принадлежащему к приличному обществу человеку, который принял ее за служанку. Несмотря на душевное смятение, лежа на своем убогом ложе, Люсинда была совершенно спокойна, совершенно неподвижна. Глаза закрыты, мягкие белые руки сложены на плоской груди поверх одеяла. Она не ворочалась и не дергала одеяла, не хмурилась и не глядела в потолок. Люсинда была так неподвижна, что если бы кто заглянул в залитую лунным светом комнату и увидел ее лежащей там, то мог бы предположить, что у нее в ногах зажженные свечи, а в руках – распятие.

Это впечатление, однако, не соответствовало работе ее мозга. С научной точностью она изучала все услышанное.

Она знала, что, возможно, Ян Торнтон лгал Джейку Уайли, признаваясь в своем неравнодушии к Элизабет, в желании жениться на ней, – просто чтобы показать себя в лучшем свете. Роберт Камерон считал, что Торнтон не кто иной, как распутный охотник за приданым и беспринципный повеса; он особо подчеркивал, что Торнтон признался, будто пытался соблазнить Элизабет только ради спортивного интереса. Здесь Люсинда была склонна думать, что Роберт лгал, желая оправдать свое позорное поведение на дуэли. Более того, хотя Люсинда и видела определенную братскую преданность в отношении Роберта к Элизабет, его исчезновение из Англии доказывало, что он – трус.

Больше часа лежала Люсинда без сна, обдумывая, что из услышанного было правдой. Единственное, что она привяла без колебаний, было то, в чем другие люди с более низким уровнем осведомленности и интуиции сомневались и во что отказывались верить в течение многих лет: она ни секунды не сомневалась, что Ян Торнтон прямой родственник герцога Стэнхоупа. Как часто говорили, самозванец может быть признан человеком высшего света другими джентльменами в клубе для избранных, но ему лучше не показываться в доме джентльмена, потому что наблюдательный дворецкий узнает в нем самозванца с первого взгляда.

Эта же способность распространялась на опытных дуэний, в чьи обязанности входила защита своих подопечных от светских самозванцев. В начале карьеры Люсинда была компаньонкой племянницы герцога Стэнхоупа, вот почему вечером она только взглянула на Яна Торнтона и сразу же определила его как близкого потомка старика, на которого он был поразительно похож. Вспоминая скандал, сопровождавший разрыв маркиза Кенсингтона – сына герцога Стэнхоупа – с семьей из-за неравного брака с шотландской девушкой, Люсинда, разглядывая Яна, за тридцать секунд догадалась, что он внук старого герцога. Практически осталось только одно, что она не смогла установить за минутную встречу с ним внизу: был или не был он законнорожденным, да и то только потому, что не присутствовала при его зачатии, и поэтому не могла знать, был ли он зачат до или после того, как его родители без разрешения поженились тридцать лет назад. Но если Стэнхоуп пытался сделать Яна Торнтона своим наследником, эти слухи доходили до нее время от времени, тогда не было вопроса о происхождении Торнтона.

Зная все это, Люсинда должна была обдумать только два вопроса. Первый, выиграет ли Элизабет от брака с будущим пэром королевства – не простым графом, но человеком, который когда-нибудь будет носить титул герцога, самый высокий из всех дворянских титулов. Так как Люсинда сделала смыслом своей жизни обеспечение воспитанниц наилучшими женихами, ей хватило менее двух минут, чтобы решить, что ответ на это – категорически положительный.

Второй вопрос представлял для нее несколько большее затруднение. При теперешнем положении вещей она была единственной, кто хотел этого брака. И время было ее врагом. Если она не ошибалась – а Люсинда никогда не ошибалась в таких делах, – Ян Торнтон скоро станет самым желанным холостяком во всей Европе Хотя она была заключена с бедной Элизабет в Хейвенхерсте, Люсинда поддерживала переписку с двумя другими дуэньями. В их письмах часто встречались случайные упоминания о нем по поводу разных светских событий. Спрос на него, который явно возрастал одновременно с известиями о его богатстве, возрастет в сотни раз, когда он будет носить титул, который должен был принадлежать его отцу, титул маркиза Кенсингтона. И учитывая беды, которые Ян навлек на Элизабет, он должен дать ей корону пэра и обручальное кольцо, не откладывая дела в долгий ящик. Так думала Люсинда.

Но она оказалась перед единственной нерешенной проблемой, которая представляла собой дилемму морального свойства. После всей жизни, посвященной тому, чтобы держать неженатых особ противоположного пола подальше друг от друга, сейчас Люсинда раздумывала, как бы свести их вместе. Она задумалась над последним замечанием Джейка об Элизабет: «Эта женщина так прекрасна, что она соблазнит любого мужчину, кто на час останется с ней наедине». Как знала Люсинда, Ян Торнтон однажды был «соблазнен» леди Камерон, и хотя сейчас Элизабет уже не была молоденькой девушкой, она стала еще красивее, чем тогда. С тех пор Элизабет поумнела, следовательно, она не будет так глупа, чтобы позволить ему зайти слишком далеко, когда они останутся одни всего лишь на несколько часов. В этом Люсинда была уверена. Фактически единственное, в чем Люсинда не была уверена, так это в том, был или нет Ян Торнтон сейчас так равнодушен к Элизабет, как он заявил… и как, Господи, ей устроить так, чтобы они остались на эти несколько часов одни. Она вверила эти две последние проблемы во всемогущие руки Создателя и, наконец, погрузилась в обычный для нее спокойный сон.


Глава 10 | История любви леди Элизабет | Глава 12



Loading...