home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 15

– Ян, не сходишь ли в амбар посмотреть, почему там задержалась Элизабет, – попросил священник, ловко поворачивая кусок бекона, жарящегося на сковороде. – Я послал ее за яйцами минут пятнадцать назад.

Ян бросил охапку дров у камина, отряхнул руки и отправился на поиски своей гостьи. От того, что увидел и услышал, когда подошел к двери амбара, он застыл на месте. Упершись руками в бока, Элизабет сердито смотрела на сидящих на насесте кур, которые отчаянно хлопали крыльями и кудахтали.

– Я не виновата! – восклицала она. – Я даже не люблю яйца. В самом деле, я даже люблю запах цыплят. – Говоря так просящим и извиняющимся голосом, она на цыпочках воровато двинулась вперед. – Ну, если вы позволите мне взять всего четыре, я не съем даже одного. Послушай, – добавила Элизабет, протягивая руку к хлопающей крыльями курице, – я побеспокою тебя всего лишь на одну минуточку. Я только просуну руку вот сюда… ох! – вскрикнула она, когда курица свирепо клюнула ее в запястье.

Элизабет выдернула руку и резко повернулась в смущении от насмешливого голоса Яна:

– Знаете ли, вы не нуждаетесь в ее разрешении, – сказал он, подходя. – Просто покажите, кто здесь хозяин, подойдите вот так…

И без всяких хлопот вытащил пару яиц из-под курицы, которая даже и не пыталась клюнуть его, затем он проделал то же с двумя другими курами.

– Разве вы никогда раньше не бывали в курятнике, – спросил Ян, заметив с беспристрастной справедливостью, что Элизабет Камерон с растрепанными волосами и лицом, горевшим от гнева, выглядела восхитительно.

– Нет, – коротко ответила она. – Не была. Цыплята дурно пахнут.

Он усмехнулся:

– Вот в чем дело. Они чувствуют, как вы к ним относитесь, животные чувствуют, знаете ли.

Элизабет оглядела его быстрым пытливым взглядом, и необъяснимое тревожное ощущение перемены поразило ее. Он улыбался ей, даже шутил, но в глазах его была пустота. За то время, что они были вместе, она видела в этих золотистых глазах страсть, гнев и даже холодность. Но сейчас не видела ничего.

Элизабет больше не была уверена в том, что хотела, чтобы он проявлял к ней какие-либо чувства, но она была совершенно уверена, что не хочет, чтобы на нее смотрели как на забавную незнакомку.

– Слава Богу! – сказал священник, когда они вошли в дом. – Если вы не любите подгорелый бекон, лучше садитесь за стол, пока я приготовлю яйца.

– Мы с Элизабет предпочитаем подгорелый бекон, – пошутил Ян.

Девушка ответила на его слабую улыбку, но ее тревога продолжала расти.

– Вы случайно не играете в карты? – спросил священник, когда завтрак подошел к концу.

– Я знаю несколько карточных игр, – ответила она.

– В таком случае, когда вернутся мисс Трокмортон-Джоунс и Джейк, может быть, мы как-нибудь вечером сыграем партию в вист. Ян, – добавил он, – ты присоединишься к нам?

Торнтон, наливавший на плите кофе, обернулся и сказал с шутливой улыбкой:

– Ни в коем случае. – Переведя взгляд на Элизабет, он пояснил: – Дункан жульничает.

Абсурдная мысль, что священник жульничает в игре в карты, вызвала мелодичный смех Элизабет.

– Я уверена, он не делает ничего подобного.

– Ян совершенно прав, моя дорогая, – признался, сконфуженно улыбаясь, священник. – Однако я никогда не жульничаю, когда играю против кого-то. Я жульничаю, когда играю против колоды – знаете, Наполеон на Святой Елене.

– О, это, – сказала Элизабет, со смехом взглянув на Яна, проходившего мимо нее с кружкой. – И я тоже!

– Но вы играете в вист?

Она кивнула:

– Аарон научил меня играть, когда мне было двенадцать, но он до сих пор регулярно обыгрывает меня.

– Аарон? – спросил священник, улыбаясь ей.

– Наш кучер, – объяснила Элизабет, как всегда радуясь возможности поговорить о своей «семье» в Хейвенхерсте. – Однако я лучше играю в шахматы, чему научил меня Бентнер.

– И он?

– Наш дворецкий.

– Понятно, – сказал священник, и что-то заставляло его настойчиво продолжать вопросы. – Может быть, в домино?

– Это специальность миссис Бодли, – стала рассказывать с улыбкой Элизабет. – Нашей экономки. Мы часто играли, но она принимает игру очень серьезно, и у нее есть стратегия. У меня же не вызывают большого энтузиазма плоские кусочки слоновой кости с точками на них. Знаете, шахматные фигуры намного интереснее. Они требуют серьезной игры.

Наконец и Ян внес свою лепту в разговор. С усмешкой посмотрев на дядю, он объяснил:

– Леди Камерон – очень богатая молодая женщина, Дункан, если ты уже об этом не догадался.

Его тон намекал, что она на самом деле пресыщенный удовольствиями испорченный ребенок, любое желание которого выполняется армией слуг.

Элизабет сжалась, не уверенная, что оскорбление, которое почувствовала, было преднамеренным или даже явным, но священник пристально смотрел на племянника, как бы не одобряя если не содержание, то тон этого замечания.

Ян ответил ему бесстрастным взглядом, но в душе был удивлен своим словесным выпадом и искренне недоволен собой за него. Накануне он решил, что больше не будет проявлять никаких чувств к Элизабет, и это решение было окончательным. Поэтому для него могло быть безразлично, что она была избалованной пустой аристократкой. И все же он намеренно уколол ее только что, хотя Элизабет ничего такого не сделала. Более того, сидя за столом напротив него, она выглядела почти возмутительно очаровательной, с волосами, завязанными на затылке ярко-желтым бантом под цвет ее платья. Ян так был сердит на себя, что потерял нить разговора.

– А в какие игры вы играли с братьями и сестрами? – спрашивал ее Дункан.

– У меня только один брат, и большую часть времени он был в школе или в Лондоне.

– Я думаю, однако, были еще дети по соседству, – предположил дружелюбно священник.

Она покачала головой, продолжая пить чай.

– Там только несколько домов, и ни в одном не было детей моего возраста. Видите ли, Хейвенхерст никогда как следует не орошался. Мой отец считал, что не стоит на это тратить деньги, поэтому большинство наших арендаторов переехали на более плодородные земли.

– Кто же тогда составлял вам компанию?

– В основном слуги, – сказала Элизабет. – Однако мы великолепно проводили время.

– А сейчас? – спросил священник. – Как вы развлекаетесь там?

Дункан выспрашивал ее так подробно и так умело, что Элизабет отвечала, не выбирая слов и не раздумывая, какие выводы он может сделать позднее.

– Большую часть времени у меня занимают заботы об имении.

– Вы говорите так, как будто это доставляет вам удовольствие, – сказал он, улыбаясь.

– Да, – ответила Элизабет. – Очень большое. Хотите знать, – доверчиво сказала она, – что доставляет мне больше всего удовольствия?

– Не могу себе представить.

– Торговаться при покупке провизии и других припасов. Самое удивительное, но Бентнер, наш дворецкий, говорит, что я в этом – гений.

– Торговаться? – повторил Дункан в замешательстве.

– Я считаю, что это означает быть рассудительным и помогать другому понять мои доводы, – чистосердечно призналась она, увлекаясь этой темой. – Например, если деревенский пекарь должен испечь один пирог, это займет у него, скажем, час. Теперь из этого часа половина времени уйдет на то, чтобы достать продукты и все отмерить, а затем убрать их на место.

Священник задумчиво кивнул, соглашаясь.

– Однако, если бы ему надо было испечь двенадцать пирогов, у него это не заняло в двенадцать раз больше времени, не так ли – так как он выложил все продукты и отмерил все только один раз?

– Да, это не заняло бы у него столько же времени.

– Вот и я так думаю! – обрадовалась Элизабет. – И почему я должна платить в двенадцать раз больше за двенадцать пирогов, если их приготовление не заняло в двенадцать раз больше времени? И поэтому если что-то делается в большом количестве, то в большом количестве покупаются и продукты, и таким образом одна штука стоит меньше. По крайней мере, надо платить меньше, – закончила она, – если другой человек рассудителен.

– Поразительно, – честно признался священник, – я никогда не смотрел на это с такой точки зрения.

– К сожалению, деревенский булочник тоже, – усмехнулась Элизабет. – Хотя я все же думаю, он начинает понимать, потому что перестал прятаться позади мешков с мукой, когда я вхожу. – С опозданием Элизабет поняла, какими разоблачающими могут показаться ее рассуждения такому проницательному человеку, как священник, и быстро добавила: – Дело практически не в деньгах. Совсем нет. Дело в принципе, понимаете?

– Конечно, – спокойно сказал Дункан. – Ваш дом, должно быть, прекрасное место. Вы улыбаетесь каждый раз, когда говорите о нем.

– Да, – ответила Элизабет, и ее нежная улыбка была обращена и к священнику, и к Яну. – Это чудное место, и куда вы ни взглянете, везде увидите что-нибудь красивое. Там есть холмы, и прекрасный парк, и пышные сады, – объясняла она, когда Ян взял свою тарелку и кружку и поднялся.

– И как велик ваш дом? – спросил любезно священник.

– В нем сорок одна комната, – начала она.

– И спорю, что все они, – вставил вкрадчиво Ян, ставя тарелку и кружку рядом с тазиком для мытья посуды, – устланы мехами и заполнены драгоценными камнями размером в ладонь. – Он замолчал, смотря на свое отражение в окне.

– Конечно. – Элизабет ответила с наигранной веселостью, глядя на неподвижную спину Яна, отказываясь отступить перед его ничем не вызванным нападением. – Там есть картины Рубенса и Гейнсборо, а камины работы Адамса. Ковры из Персии тоже. – Это было правдой раньше, сказала она себе в ответ на укор совести за ложь, до того, как ей пришлось в прошлом году продать все, чтобы заплатить кредиторам.

К ее полнейшему недоумению, вместо того, чтобы и дальше нападать на нее, Ян Торнтон повернулся и посмотрел в ее гневные глаза.

– Прошу прощения, Элизабет, – мрачно сказал он. – Мои замечания были неуместны. – И с этим поразительным заявлением он вышел, сказав, что собирается провести день на охоте.

Элизабет оторвала изумленный взгляд от его удаляющейся спины, но священник долго смотрел ему вслед. Затем повернулся и взглянул на Элизабет. Странная задумчивая улыбка медленно показалась на его лице и осветила карие глаза, в то время как он пристально смотрел на нее.

– Что-нибудь случилось? – спросила она.

Его улыбка стала еще шире, и он откинулся на стул, задумчиво улыбаясь ей.

– Очевидно, случилось, – ответил Дункан явно с довольным видом. – Я прежде всего очень доволен.

Элизабет подумала, не было ли у них в семье легкого безумия, и только хорошие манеры удержали ее от замечаний по этому поводу. Вместо этого она встала и начала убирать посуду.

Когда посуда была вымыта и убрана, Элизабет, не обращая внимания на протесты священника, стала убирать нижний этаж дома и протирать мебель. Она прервала работу, чтобы пообедать с ним, и закончила домашние дела к середине дня. У нее поднялось настроение от чувства огромного удовлетворения, когда стояла посередине дома и восхищалась результатами своих усилий.

– Вы сотворили чудеса, – сказал ей Дункан. – Теперь, однако, когда вы закончили, я настаиваю, чтобы вы насладились остатком этого чудесного дня.

Элизабет с удовольствием бы приняла горячую ванну, но поскольку в данных обстоятельствах это было невозможно, она приняла его предложение и, не имея другого выбора, так и поступила. Небо было ярко-голубым, воздух нежен и ароматен, и Элизабет притягивал к себе ручей, протекавший внизу. Как только Ян вернется домой, она спустится вниз и выкупается в ручье – впервые будет мыться где-то вне уединения собственной спальни. Сейчас, однако, нужно подождать, так как нельзя, чтобы он застал ее купающейся.

Она бродила по двору, наслаждаясь видом, но в отсутствие Яна день казался странно пустым. Когда он был где-то рядом, воздух, казалось, вибрировал от его присутствия, а ее чувства менялись с бешеной быстротой. Сегодня утром, убирая его дом – это она решила сделать от скуки и чувства благодарности, – Элизабет чувствовала, что это сближает ее с ним.

Стоя на краю обрыва, она обхватила плечи руками, глядя вдаль, и видела перед собой суровое прекрасное лицо и янтарные глаза Яна, вспоминала нежность в его звучном голосе и его объятия вчера. Элизабет раздумывала о том, что было бы, если бы она вышла замуж и имела уютный дом, как этот, смотрящий на такую захватывающую дух красоту. Интересно, какую жену приведет сюда Ян, и Элизабет представила их обоих, сидящих на диване у огня, беседующих и мечтающих вместе.

Мысленно Элизабет встряхнулась. Она думала как… как женщина, потерявшая рассудок. Ведь это себя она вообразила сидящей на диване рядом с ним. Отогнав эти возмутительные мысли, Элизабет огляделась, ища чего-нибудь, что могло бы занять ее время и ум. Бесцельно она оглянулась кругом, взглянула на шумящее над головой дерево… и затем увидела ее. Большую хижину, почти полностью скрытую старыми ветвями огромного дерева. Ее глаза заблестели от любопытства, она посмотрела вверх на хижину, затем крикнула священнику, вышедшему из дома.

– Здесь хижина, – объяснила Элизабет на случай, если он не знает, что там наверху. – Как вы думаете, ничего, если я посмотрю? Я думаю, вид оттуда должен быть великолепен.

Священник пересек двор и остановился, разглядывая хлипкие «ступени», которые представляли собой старые плоские дощечки, прибитые к дереву.

– Может быть, небезопасно ступать на эти доски.

– Не беспокойтесь об этом, – бодро сказала Элизабет. – Эльберт всегда говорил, что я наполовину обезьяна.

– Кто это Эльберт?

– Один из наших грумов, – объяснила она. – Он и двое наших плотников построили для меня хижину на дереве у нас дома.

Священник посмотрел на ее сияющее лицо и не смог отказать ей в таком маленьком удовольствии:

– Я полагаю, что можно, если обещаете быть осторожной.

– О да, я обещаю.

Он смотрел, как она сбросила туфли. Несколько минут девушка ходила вокруг дерева, а затем исчезла за ним со стороны, где не было ступенек. К изумлению Дункана, он увидел, как мелькнули светло-желтые юбки, и понял, что она взбирается на дерево без помощи старых досок. Он хотел крикнуть, предупреждая ее, но понял, что в этом нет необходимости – в беспечном порыве девушка уже достигла середины кроны и пробиралась к хижине.

Элизабет добралась до входа в хижину и наклонила голову, чтобы войти. Однако за дверью потолок был достаточно высок, и можно было стоять, не наклоняясь, и она подумала, что Ян Торнтон, должно быть, был высоким уже в юности. Элизабет с интересом осмотрела старый стол, стул и большой плоский деревянный ящик, больше ничего в хижине не было. Отряхнув руки, она смотрела через окно в боковой стене хижины и любовалась великолепными видами долины и холмов, усыпанных яркими цветами боярышника, вишни и колокольчиков, затем повернулась, чтобы осмотреть маленькую комнатку. Ее взгляд упал на выкрашенный белой краской ящик, она протянула руку и стряхнула с крышки грязь и пыль. На ней были вырезаны слова «Частная собственность Яна Торнтона. Открой на свою погибель!». И как будто чувствуя, что письменного предупреждения недостаточно, мальчик вырезал устрашающий череп и перекрещенные кости под этими словами.

Элизабет смотрела на него, вспоминая свою хижину на дереве, где она устраивала с куклами обильные и одинокие чаепития. У нее тоже был свой «сундук сокровищ», хотя не было необходимости изображать на нем череп с костями. Улыбка пробежала по ее губам, когда попыталась вспомнить, какие именно сокровища прятала в том большом сундуке с блестящими медными петлями и замками… Ожерелье, вспомнила она, подаренное отцом, когда ей исполнилось шесть… и миниатюрный фарфоровый чайный сервиз, который родители подарили ей для кукол, когда ей было семь… и ленты для волос ее кукол.

Взгляд снова привлек старый ящик на столе, в то время как ум видел доказательства того, что мужественный неукротимый мужчина, каким она знала Яна, в самом деле был когда-то мальчиком, прятавшим тайные сокровища и, возможно, фантазировавшим, как это делала и она. Против воли и голоса совести Элизабет положила руку на запор. Ящик, вероятно, пуст, сказала она себе, поэтому на самом деле она не шпионит…

Элизабет подняла крышку, затем с улыбкой и удивлением посмотрела на его содержимое. Сверху лежало яркое зеленое перо – попугая, подумала она. Затем три самых обыкновенных серых камня, которые по какой-то причине, должно быть, имели большое значение для мальчика, каким был тогда Ян, потому что они были тщательно отполированы. Кроме камней, там лежала большая морская раковина, гладкая и розовая внутри. Вспомнив раковину, которую родители однажды привезли ей, Элизабет подняла раковину и поднесла ее к уху, слушая приглушенный шум моря; затем осторожно отложила ее в сторону и взяла сделанные карандашом рисунки, устилавшие дно ящика. Под ними было что-то похожее на небольшой альбом. Элизабет взяла его и открыла обложку. Ее глаза широко раскрылись от восхищения, когда увидела прекрасно выполненный карандашный портрет красивой девочки с длинными, развевающимися на ветру волосами, на фоне моря. Она сидела на песке, поджав ноги, наклонив голову, рассматривала большую раковину, такую же, как раковина в ящике. Следующий рисунок изображал ту же девочку, смотрящую в сторону художника с улыбкой, как будто они знали один и тот же забавный секрет. Элизабет была поражена живостью и обаянием, которые Ян сумел передать карандашом, а также деталями. Даже медальон на шее девочки был тонко выписан.

Были еще рисунки, изображающие не только ту же девочку, но и мужчину и женщину, которые, как поняла Элизабет, были его родителями, и еще рисунки кораблей и гор и даже собаки. Ньюфаундленда, сразу же определила Элизабет и почувствовала снова, что улыбается собаке. Уши собаки стояли, а голова склонена набок, глаза блестели – как будто только ждала повода побежать к ноге своего хозяина.

Элизабет настолько была поражена тонкостью чувств и искусством, о которых свидетельствовали рисунки, что застыла неподвижно, пытаясь осознать эту неожиданную грань характера Яна. Прошло несколько минут прежде, чем она очнулась от своих мыслей и посмотрела на единственную оставшуюся в ящике вещь – маленький кожаный мешочек. Хотя священник разрешил посмотреть все, что ее душе угодно, Элизабет уже чувствовала, что влезает в личную жизнь Яна, и поэтому не следует отягощать этот поступок, развязывая мешочек. С другой стороны, желание узнать больше об этом загадочном человеке, перевернувшем всю ее жизнь с того момента, когда еще давно она впервые увидела его, было так сильно, что не могла отказаться от него. Развязав шнурок кожаного мешочка, девушка перевернула его, и тяжелое кольцо упало ей на ладонь. Элизабет смотрела на него, не веря своим глазам. В центре массивного золотого кольца сверкал и переливался огромный четырехугольный изумруд, сверху украшенный сложным золотым гербом с изображением льва, поднявшегося на задние лапы. Она плохо разбиралась в драгоценностях, но почти не сомневалась, что кольцо такой великолепной работы – настоящее и стоит страшно дорого. Рассматривала герб, пытаясь узнать его по картинкам, которые от нее требовали запомнить перед выездом в свет, но хотя он что-то напоминал, она не могла точно определить его. Решив, что герб не настоящий, а скорее всего просто украшение, Элизабет опустила кольцо обратное мешочек, туго затянула шнурок и решила: очевидно, Ян не ценил его дороже трех камней и раковины, когда был молод, но она разбиралась лучше и была уверена, что если он увидит кольцо сейчас, то поймет его ценность, как и то, что его следует хранить в надежном месте. Внутренне поморщившись, Элизабет представила его гнев, когда он узнает, что она копалась в его вещах, но пусть так, – она по крайней мере должна обратить его внимание на кольцо. «Возьму и альбом тоже», – решила Элизабет. Эти рисунки так прекрасно выполнены, что заслуживают, чтобы их поместили в рамы, а не оставили здесь, где они в конце концов погибнут.

Закрыв ящик, Элизабет поставила его на то место у стены, где нашла его, улыбнувшись черепу и костям. Она не сознавала, что ее сердце еще больше смягчилось по отношению к мальчику, который приносил сюда свои мечты и прятал в сундук с сокровищами. А то, что мальчик стал мужчиной, который часто бывал холоден и неприступен, мало влияло на ее нежное сердце. Сняв с головы шарф, Элизабет завязала его вокруг талии; затем засунула альбом между импровизированным поясом и платьем и надела кольцо на большой палец, так как его некуда было положить, когда она будет опускаться.

Ян, возвращавшийся с западной стороны из леса, подходил ко двору и видел, как Элизабет обошла вокруг дерева и исчезла. Оставив в амбаре дичь, которую настрелял, он пошел к дому, затем изменил направление и двинулся к дереву.

Положив руки на пояс, Ян стоял под деревом, смотря вниз на покрытый мхом склон, ведущий к ручью, и, озадаченно нахмурившись, думал, как она сумела спуститься так быстро, что исчезла из вида. Высоко над головой начали шуршать и качаться ветки, и Ян посмотрел вверх. Сначала он ничего не увидел, а затем то, что увидел, заставило его не поверить своим глазам. Длинная красивой формы обнаженная нога показалась среди ветвей, пальцы нащупывали надежную ветвь для спуска. К ней присоединилась другая нога, и они обе, казалось, висели там, паря в воздухе.

Ян намеревался поддержать то, к чему наверняка были прикреплены эти ноги где-то там выше в листве, затем остановился в нерешительности, так как она, казалось, справлялась достаточно хорошо сама.

– Какого черта вы делаете там наверху? – потребовал он ответа.

– Спускаюсь вниз, конечно, – послышался из листвы голос Элизабет.

Пальцы правой ноги шевелились, нащупывая деревянную ступеньку, и, наконец, коснулись ее; затем, пока Ян продолжал смотреть, все еще готовый поймать ее, если она упадет, девушка спустилась по ветке еще немного и поставила пальцы левой ноги на ступеньку.

Изумленный ее смелостью, не говоря уже о ловкости, Ян хотел было отойти и позволить ей закончить спуск самостоятельно, когда сгнившая ступенька, на которой она стояла, обломилась.

– Помогите! – закричала Элизабет, падая с дерева в крепкие руки, поймавшие ее за талию.

Скользя вниз спиной к нему, девушка чувствовала его крепкую грудь, плоский живот и бедра. Смущенная до глубины души своей неуклюжестью, тем, что она обнаружила его детские сокровища, своим любопытством, с которым осматривала хижину, а также тем странным ощущением, охватившим ее от прикосновения к нему, Элизабет судорожно вздохнула и, повернувшись, с тревогой посмотрела на него.

– Я осмотрела ваши вещи, – призналась она, заглядывая ему в глаза своими зелеными глазами. – Я надеюсь, вы не рассердитесь.

– Почему я должен рассердиться?

– Я видела ваши рисунки, – созналась она, а затем, потому что ее сердце было все еще полно грустью и нежностью от сделанного открытия, продолжила с восхищенной улыбкой: – Они прекрасны, в самом деле прекрасны! Вам не надо было заниматься игрой. Вам следовало стать художником! – Элизабет заметила смущение в прищуренных глазах Яна и, охваченная желанием убедить его в своей искренности, вытащила альбом из-за «пояса» и наклонилась, осторожно кладя его на траву, открывая и разглаживая страницы. – Только взгляните на это! – настаивала она, усаживаясь рядом с альбомом и улыбаясь Яну.

Немного поколебавшись, Торнтон присел на корточки рядом с ней, смотря на ее чарующую улыбку, а не на рисунки.

– Вы не смотрите, – мягко упрекнула она, открывая кончиком ногтя первый рисунок, изображающий девочку. – Поверить не могу, как вы талантливы! Вы схватили все до мельчайшей детали. Знаете, я почти чувствую ветер, развевающий волосы ребенка, смеющиеся глаза.

Ян перевел взгляд с ее глаз на открытый альбом, и пораженная Элизабет увидела, как боль исказила черты его смуглого лица, когда он взглянул на портрет девочки.

И каким-то образом по выражению его лица Элизабет поняла, что девочка умерла.

– Кто она была? – мягко спросила Элизабет.

Боль, которую она заметила, исчезла, и его лицо было совершенно спокойно, когда он посмотрел на нее и тихо ответил:

– Моя сестра. – Ян замолчал в нерешительности, и Элизабет подумала, что он больше ничего не собирается сказать. Когда Торнтон заговорил, в его глубоком голосе звучала странная неуверенность, как будто он проверял, сможет ли говорить об этом. – Она погибла при пожаре, когда ей было одиннадцать.

– Как жаль, – прошептала Элизабет, и все сочувствие и тепло в сердце отразились в ее глазах. – Мне искренне жаль, – сказала она, думая о прекрасной девочке со смеющимися глазами. С трудом отведя от него взгляд, неуверенно попыталась изменить настроение, перевернув лист на следующий рисунок, казалось, дышавший жизнью и бьющей через край радостью. На большом камне у моря сидел мужчина, обняв за плечи женщину; она подняла к нему лицо, и он улыбался ей, а то, как ее рука лежала на его руке, свидетельствовало об огромной любви. – Кто эти люди? – улыбнулась Элизабет, указывая на рисунок.

– Мои родители, – ответил Ян, и что-то в его голосе заставило ее внимательно посмотреть на него. – Тот же пожар, – спокойно добавил он.

Элизабет отвернулась, чувствуя комок в груди от сдерживаемой печали.

– Это произошло давно, – сказал он через некоторое время и, медленно протянув руку, перевернул лист. Черный ньюфаундленд смотрел на них. На этот раз, когда Ян заговорил, в голосе слышалась улыбка. – Если я мог подстрелить что-то, то она могла это найти.

Снова овладев собой, Элизабет смотрела на рисунок.

– У вас поразительная способность улавливать сущность вещей, когда вы рисуете, вы знаете об этом?

Ян озадаченно и одновременно насмешливо поднял брови, затем протянул руку и перевернул другие страницы, задержавшись на рисунке, детально изображающем четырехмачтовый парусный корабль.

– Я хотел когда-нибудь построить его, – сказал он ей. – Это мой собственный проект.

– В самом деле? – спросила она с восхищением, которое действительно чувствовала.

– В самом деле, – подтвердил он, улыбаясь в ответ.

Их лица разделяли всего лишь несколько дюймов, они улыбались друг другу; затем взгляд Яна остановился на ее губах, и Элизабет почувствовала, как от предчувствия беспомощно заколотилось сердце. Он слегка наклонил голову, и Элизабет знала, знала, что он собирается ее поцеловать; рука непроизвольно поднялась и потянулась к его шее, как бы собираясь привлечь его; затем все резко кончилось. Ян быстро поднял голову и одним ловким движением поднялся, крепко сжав челюсти. Ошеломленная, Элизабет поспешно повернулась к альбому и осторожно закрыла его. Затем тоже встала.

– Уже поздно, – сказала она, чтобы скрыть неловкое смущение. – Я бы хотела выкупаться в ручье, пока воздух не слишком холодный. О, подождите, – добавила она, осторожно снимая с большого пальца кольцо и протягивая ему, – я нашла его в том же ящике, что и рисунки, – и опустила кольцо в протянутую руку Яна.

– Отец подарил его мне, когда я был мальчиком, – сказал он небрежно.

Длинные пальцы сжали кольцо, и он положил его в карман.

– Я думаю, оно может быть очень ценным, – произнесла Элизабет, представляя, какие усовершенствования в доме и землях Ян мог бы сделать, пожелай он продать кольцо.

– В действительности, – успокоил ее Ян, – оно абсолютно ничего не стоит.


Глава 14 | История любви леди Элизабет | Глава 16



Loading...