home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 36

На следующий день Элизабет с нетерпением поджидала в холле, когда принесут обе газеты. «Таймс» снимала обвинение с Яна броским заявлением на первой странице.


МАРКИЗ-УБИЙЦА ОКАЗЫВАЕТСЯ

В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ НЕСЧАСТНЫМ МУЖЕМ


«Газетт» насмешливо замечала, что «маркиз Кенсингтон заслуживает не только оправдания, но и медали за выдержку в крайне трудных обстоятельствах!».

Под обоими заголовками были напечатаны длинные и для Элизабет очень неприятные отчеты о ее смехотворных объяснениях своего поведения.

Накануне суда Яна избегали и подозревали; на следующий день он столкнулся с насмешливым сочувствием и доброжелательностью большей части города. Остальная часть населения верила, что если есть обвинение, то должна быть и вина, потому что богатые люди за деньги выпутываются там, где бедного человека повесили бы. Элизабет знала, что у этих людей имя Яна еще долго будет связано со злом.

Положение Элизабет тоже резко изменилось. Она больше не была заблудшей или неверной женой; скорее леди Торнтон стала знаменитостью, вызывающей восхищение женщин, ведущих скучную жизнь, пренебрежение женщин, не имеющих личной жизни, и суровое осуждение, но и одновременно прощение светских мужей, чьи жены были очень похожи на ту, какой она казалась в Палате лордов. И все же через месяц после освобождения Яна, если бы не Родди Карстерс, который настаивал на том, что Элизабет должна появиться в обществе на той же неделе, когда газеты опубликовали приговор, она могла бы укрыться в доме на Променад-стрит и, спрятавшись за чугунными воротами, ждать Яна.

Это было бы самое худшее, что Элизабет могла сделать, потому что очень скоро она поняла, вопреки своему желанию не верить этому, что Ян, очевидно, без труда сумел выбросить ее из головы. Через Александру и Джордана Элизабет узнала, что Ян вернулся к старому распорядку дня, как будто ничего не случилось, и через неделю после освобождения его видели за игрой в Блэкморе с друзьями, в опере с приятелями, и в целом он вел жизнь занятого светского человека, который одинаково любил играть и трудиться.

Это не совпадало с представлениями Элизабет о муже, и она старалась заглушить боль в своем сердце, стойко убеждая себя: его бурная светская жизнь всего лишь доказывает, что он терпит поражение в своих попытках забыть ее. Она писала ему письма, но по приказанию Яна слуги отказывались их брать.

Наконец, Элизабет решила последовать его примеру и заняться чем-нибудь, потому что только это помогло бы ей выдержать ожидание; по мере того, как шли дни, ей становилось все труднее удержать себя и не пойти к нему и не попытаться еще раз. Иногда они случайно видели друг друга на балу или в опере, и каждый раз у Элизабет бешено билось сердце, а выражение лица Яна становилось более неприступным. Дункан предупредил ее, что бесполезно просить у Яна прощения еще раз, а его дед потрепал Элизабет по руке и наивно сказал:

– Он появится, моя дорогая.

Алекс, в конце концов, убедила Элизабет, что, может быть, немножко ревности – это то, что заставит его вернуться. В этот вечер на балу у лорда и леди Франклин Элизабет увидела Яна, беседовавшего с друзьями. Собрав всю свою смелость, во время танца она открыто стала флиртовать с виконтом Шеффилдом, искоса наблюдая за мужем. Ян смотрел как бы на Элизабет и в то же время сквозь нее. В этот вечер он ушел с бала под руку с леди Джейн Эддисон. Это произошло впервые после того, как Ян и Элизабет разъехались, впервые он уделил особое внимание какой-то женщине, впервые вел себя не как женатый мужчина, который не хочет жить со своей женой, но и не интересуется любовными интригами. Алекс была смущена и рассержена его поступком.

– Он сражается твоим же оружием! – воскликнула она, когда они с Элизабет остались в этот вечер одни. – В эту игру надо играть совсем не так. Твой муж должен почувствовать ревность и приползти на коленях. Возможно, – сказала она в утешение, – он ревновал и хотел тоже вызвать твою ревность.

Элизабет грустно улыбнулась и покачала головой.

– Однажды Ян сказал, что всегда умел предугадать ход противника. И в этот раз он мне дал понять, что прекрасно понимает, для чего я флиртую с Шеффилдом, и поэтому не стоит стараться делать это. Он, видишь ли, хочет прогнать меня прочь. Ян не просто старается наказать меня и заставить немножко пострадать перед тем, как примет обратно.

– Ты в самом деле думаешь, что он хочет прогнать тебя навсегда? – печально спросила Александра, садясь на диван рядом с Элизабет и обнимая ее за плечи.

– Я знаю, что хочет, – ответила Элизабет.

– Тогда что ты будешь делать дальше?

– Все, что нужно сделать, все, что смогу придумать. Пока Ян знает, что может увидеть меня в любом месте, куда бы ни пошел, он не сможет полностью забыть меня. У меня есть шанс победить.

В этом, как оказалось, Элизабет ошиблась. Через месяц после освобождения Яна в дверь гостиной, где сидели Элизабет и Александра, постучал Бентнер.

– Пришел человек – какой-то мистер Ларимор, – доложил дворецкий, вспоминая имя адвоката Яна. – Он говорит, что принес бумаги, которые должен отдать вам лично в руки.

Элизабет побледнела.

– Мистер Ларимор? А что это за бумаги?

– Он отказывался объяснить, пока я не предупредил его, что не побеспокою вас до тех пор, пока не узнаю, какие документы он принес.

– Что это за бумаги? – спросила Элизабет, но помоги ей Бог, она уже знала.

Бентнер отвел глаза, его лицо посуровело от горя.

– Он сказал, это документы, касающиеся заявления о разводе.

Мир поплыл перед глазами Элизабет, когда она попыталась встать.

– Я думаю, что возненавижу этого человека, – воскликнула Александра, обнимая и поддерживая свою подругу, голос ее дрожал от горя. – Даже Джордан начинает сердиться на него за этот разрыв между вами.

Элизабет почти не понимала, что ее утешают; сильная боль почти парализовала молодую женщину. Освободившись от объятий Александры, она посмотрела на Бентнера, зная, что если возьмет эти бумаги, то больше не сможет тянуть время, больше не будет надежды, но исчезнет мучительная неопределенность. Это по крайней мере даст отдых ей и ее душе от ужасных, отнимающих силы мучений. Собрав все свое мужество для последней героической битвы, Элизабет заговорила, сначала медленно:

– Скажи мистеру Ларимору, что пока ты обедал, я уехала. Кроме того, ты говорил с моей горничной, и она сказала, что я собиралась поехать, – Элизабет взглянула на Александру, спрашивая разрешения, и подруга энергично закивала, – сегодня вечером с герцогиней Хоторн смотреть пьесу. Придумай, что хочешь, но расскажи ему подробно, Бентнер, подробно, о причинах моего отсутствия дома сегодня днем и завтра, да так, чтобы это выглядело правдоподобно.

Другой дворецкий, который не увлекался бы таинственными историями, может быть, не понял бы так быстро, но Бентнер закивал и улыбнулся.

– Вы хотите, чтобы он искал вас в других местах и у вас было время собраться и уехать, а он не догадался, что вы уезжаете.

– Совершенно верно, – сказала Элизабет с благодарной улыбкой. – А после этого, – добавила она, когда Бентнер повернулся, чтобы выполнить указание, – пошли к мистеру Томасу Тайсону, человеку из «Таймс», который просил у меня интервью. Передай ему, что я уделю ему пять минут, если он придет сегодня вечером.

– Куда ты поедешь? – спросила Алекс.

– Если я скажу тебе, Алекс, ты должна дать клятву, что не скажешь Яну.

– Конечно, не скажу.

– И своему мужу. Он друг Яна. Было бы нехорошо впутывать его.

Алекс кивнула.

– Джордан поймет, что я дала слово и не скажу то, что знаю, даже ему.

– Я поеду, – тихо сказала Элизабет, – в самое последнее место на земле, где сейчас Ян может искать меня, и самое первое, куда он поедет, если действительно почувствует, что ему необходимо видеть меня или обрести покой, который не может найти. Я еду в Шотландию, в наш дом.

– Ты не должна делать этого! – воскликнула верная Алекс. – Если бы он не был таким бессердечным, таким несправедливым…

– Прежде чем ты все скажешь, – мягко сказала Элизабет, – спроси себя, что бы ты чувствовала, если бы Джордан выставил тебя перед всем светом убийцей, а затем в самую последнюю минуту примчался в Палату лордов, после того, как разбил твое сердце и подверг унижениям, и превратил все в забавную шутку. – Алекс не ответила, но гнев исчезал с ее лица по мере того, как Элизабет рассудительно продолжала. – Спроси себя, что бы ты почувствовала, когда узнала, что со дня вашей свадьбы он верил, что ты, может быть, и в самом деле убийца, и что бы ты чувствовала, вспоминая ночи, проведенные вместе все это время. И когда ты спросишь себя об этом, вспомни, что все время, пока я знала Яна, все, что он делал, делалось для того, чтобы сделать меня счастливой.

– Я… – начала Алекс и затем сникла, – когда ты представляешь все таким образом, это выглядит совсем по-другому. Я не понимаю, как ты можешь быть такой справедливой и беспристрастной, а я не могу.

– Ян, – грустно пошутила Элизабет, – научил меня, чтобы быстрее и успешнее победить своего противника, нужно посмотреть на вещи с его точки зрения. – Затем лицо ее омрачилось. – Знаешь, о чем вчера спросил рассыльный, когда узнал, кто я? – Когда Алекс покачала головой, Элизабет виновато сказала: – Он спросил, боюсь ли я до сих пор своего мужа. Знаешь, они все не забыли об этом. Многие никогда не поверят, что он абсолютно невиновен. Я сотворила ужасную вещь и надолго, понимаешь?

Прикусив губу, чтобы не расплакаться, Алекс сказала:

– Если он не приедет за тобой в Шотландию к тому времени, когда родится наш ребенок в январе, приедешь ли ты к нам в Хоторн? Мне невыносимо думать, что ты проведешь там всю зиму одна.

– Да.


Откинувшись в кресле, Ян слушал отчет рассерженного Ларимора о лихорадочной и бесплодной погоне, на которую он потратил два дня по вине леди Торнтон и ее дворецкого.

– И после всего этого, – с глубоким возмущением воскликнул Ларимор, – я вернулся в дом на Променад-стрит и потребовал, чтобы дворецкий позволил мне переступить через порог, и этот человек…

– Захлопнул дверь перед вашим носом, – равнодушно предположил Ян.

– Нет, мой лорд, он пригласил меня войти, – возразил Ларимор. – Предложил мне обыскивать дом сколько моей душе угодно. Она уехала из Лондона, – закончил Ларимор, избегая прищуренного взгляда своего хозяина.

– Она поедет в Хейвенхерст, – уверенно сказал Ян и объяснил Ларимору, как найти маленькое поместье.

Когда Ларимор ушел, Ян взял контракт, чтобы прочитать и подписать его; но он не прочитал и двух строк, как в кабинет без объявления быстро вошел Джордан с газетой и с таким выражением лица, какого Ян раньше не видел.

– Ты сегодня видел газету?

Ян не обратил внимания на газету, а смотрел на сердитое лицо друга.

– Нет, а что?

– Прочти это, – сказал Джордан, бросая на стол газету. – Элизабет разрешила репортеру из «Таймс» задать ей несколько вопросов. Прочти это. – Он указал пальцем на несколько строк внизу статьи об Элизабет, написанной неким мистером Томасом Тайсоном. – Вот ответ твоей жены на вопрос Тайсона, что она почувствовала, когда увидела тебя на суде перед пэрами.

Нахмурившись от тона Джордана, Ян прочитал ответ Элизабет.


«Моего мужа судили не равные ему. Его судили всего лишь лорды Британского Королевства. Яну Торнтону нет равных».


Ян отвел взгляд от статьи, отказываясь реагировать на необычайную прелесть ее ответа, но Джордан этого так не оставил.

– Поздравляю тебя, Ян, – сердито сказал он. – Ты требуешь от жены развода, а она отвечает тебе, практически принося публичное извинение!

Он повернулся и вышел из комнаты, оставив Яна, который, сжав зубы, смотрел на статью.

Прошел месяц, а Элизабет все еще не нашли. Ян по-прежнему старался изгнать ее из своих мыслей и сердца, но со всё меньшим успехом. Он понял, что теряет почву под ногами в этой борьбе с того самого момента, когда поднял голову и увидел, как Элизабет входит в Палату лордов.

Два месяца спустя после ее исчезновения Ян сидел в гостиной у камина один, глядя на огонь и стараясь сосредоточиться на предстоящей встрече на следующий день с Джорданом и другими деловыми людьми, но перед его глазами стояла Элизабет, а не цифры доходов и расходов… Элизабет, склонившаяся над цветами в саду; Элизабет рядом с ним стреляет из пистолета; Элизабет, приседающая перед ним в насмешливом придворном реверансе с искрящимся смехом в зеленых глазах; Элизабет, смотрящая ему в глаза, кружащаяся с ним в вальсе: «Тебе когда-нибудь хотелось чего-то очень сильно, чего-то, что ты мог взять, и все же боялся протянуть за этим руку?»

В тот вечер он ответил «нет». Сегодня он бы сказал «да». Кроме всего прочего, Ян хотел знать, где она; месяц назад он говорил себе, что это было нужно для того, чтобы отправить документы о разводе. Сегодня он слишком устал от внутренней борьбы, чтобы стараться лгать себе дальше. Ян хотел знать, где Элизабет, потому что ему было необходимо знать. Дед уверял, что не знает; его дядя и Александра знали оба, но отказались сказать ему, и он не настаивал.

Устало Ян положил голову на спинку кресла и закрыл глаза, думая, что не сможет заснуть, хотя было три часа утра. Он больше не спал, за исключением дней, когда у него была тяжелая физическая работа или когда выпивал много бренди.

И даже в этих случаях Ян лежал без сна, желая ее и зная, потому что она это сказала, что где-то далеко Элизабет тоже не спит, желая его.

Слабая улыбка промелькнула у него на губах, когда он вспомнил, как она стояла на месте свидетеля, такая, до боли в сердце, молодая и прекрасная, пытаясь сначала логично объяснить всем, что произошло, а когда это не удалось, разыгрывая роль безнадежной дурочки. Ян усмехнулся, что случалось с ним каждый раз, когда он вспоминал, какой она была в этот день. Только Элизабет могла осмелиться сражаться с целой Палатой лордов, и когда не смогла убедить с помощью разума и логики, изменила тактику и воспользовалась их собственными глупостью и высокомерием, чтобы одержать над ними победу. Если бы в тот день Ян не чувствовал такой ярости от того, что его предали, он бы встал и аплодировал ей, чего она заслуживала! Элизабет применила точно такую же тактику, как и в тот вечер, когда его обвинили в мошенничестве в карточной игре. Она не смогла убедить Эверли отказаться от дуэли потому, что Ян был невиновен, но отвлекла несчастного юношу, напомнив ему о его обещании сопровождать ее на другой день. Несмотря на обвинение Яна, что Элизабет действовала в Палате лордоз, преследуя свои корыстные интересы, он знал – это не так. Элизабет приехала, чтобы спасти его, как она думала, от виселицы.

Когда его гнев и боль, наконец, несколько утихли, Ян по-другому посмотрел на визит Уордсворта в день свадьбы и поставил себя на ее место. В тот день он любил ее и желал ее. Если бы его собственный сыщик явился к нему с догадками, – даже обвиняющими Элизабет догадками, – любовь заставила бы его отвергнуть их и не отменять свадьбу.

Единственной причиной, кроме любви, по которой она могла бы выйти за него замуж, было спасение Хейвенхерста. Чтобы поверить в это, Яну сначала надо было поверить, что он был обманут каждым ее поцелуем, каждым прикосновением, каждым словом, – а с этим он не мог смириться. Ян больше не доверял своему сердцу, но доверял уму.

Его ум предупреждал его, что из всех женщин на свете единственная, кто подходит ему во всех отношениях, – это Элизабет.

Только Элизабет могла осмелиться прийти к нему после его освобождения и после того, как он оскорбил и унизил ее, сказать, что ее воля будет бороться с его волей и Ян не сможет победить. «И когда ты больше не сможешь вынести этого, – пообещала она с болью в ее милом голосе, – ты вернешься ко мне, и я буду плакать в твоих объятиях и говорить тебе, как я сожалею обо всем, что сделала. И тогда ты поможешь мне и покажешь, как мне простить себя».

Чертовски трудно, подумал Ян, сокрушенно вздыхая, проиграть сражение сил воли, когда он не может найти победителя, чтобы сдаться.

Пять часов спустя Ян проснулся в кресле, где уснул, моргая от бледного солнечного света, проникающего через занавеси. Растирая затекшие руки и плечи, пошел наверх, принял ванную и побрился, затем снова спустился вниз, чтобы погрузиться в работу, как он всегда делал после исчезновения Элизабет.

К середине утра Ян уже разобрал половину корреспонденции, когда дворецкий подал ему письмо от Александры Таунсенд. Когда распечатал конверт, на стол выпал банковский счет, но Ян не обратил на него внимания, спеша сначала прочитать короткую записку. «Это от Элизабет, – говорилось в ней. – Она продала Хейвенхерст». От неожиданности и боли Ян вскочил на ноги и дочитал записку до конца: «Я должна передать вам, что это полная стоимость, плюс соответствующие проценты, изумрудов, которые продала и которые, она считает, по праву принадлежат вам».

У Яна сжалось горло, он взял банковский счет и прикрепленную к нему узкую полоску бумаги. На ней Элизабет показывала свои расчеты процентов, причитающихся ему за точное число дней, прошедших со дня продажи камней, до даты неделю тому назад, указанной на банковском счете.

Его глаза жгли слезы, но плечи задрожали от неслышного смеха – Элизабет заплатила ему на полпроцента меньше обычной процентной ставки.

Через полчаса Ян предстал перед дворецким Джордана и заявил, что хочет видеть Александру. Алекс вошла в комнату и сказала с презрением, в то время как ее голубые глаза с осуждением и гневом пронзали его:

– Я думала, не заставит ли вас записка прийти сюда. Вы имеете хоть какое-то представление, как много Хейвенхерст значит… значил… для нее?

– Я верну его ей, – серьезно сказал Ян и улыбнулся. – Где она?

От выражения нежности в его глазах и голосе Александра раскрыла рот.

– Где она? – повторил он с тихой настойчивостью.

– Я не могу сказать вам, – сказала Алекс с ноткой сожаления. – Вы знаете, не могу. Я дала слово.

– Поможет хоть немного, – спокойно спросил он, – если я попрошу Джордана, как мужа, оказать на вас влияние и убедить вас все же рассказать мне?

– Боюсь, что нет, – заверила его Александра. Она ожидала, что Ян будет спорить, но вместо этого улыбка против воли появилась на его лице. Когда он заговорил, в голосе была нежность:

– Вы – совсем как Элизабет. Вы напоминаете мне ее.

Все еще с недоверием относясь к явной перемене его настроения, Алекс вежливо сказала:

– Я ценю это, как наивысший комплимент, милорд.

К крайнему изумлению, Ян Торнтон протянул руку и ласково взял ее за подбородок.

– Я и хотел сделать такой, – сказал он, улыбнувшись.

Повернувшись, Ян направился к двери, но остановился при виде Джордана, стоящего в дверях с насмешливой понимающей улыбкой на лице.

– Если бы ты следил за своей женой, Ян, тебе не пришлось бы искать сходства в моей.

Когда нежданный гость ушел, Джордан спросил Алекс:

– Ты собираешься сообщить Элизабет, что он едет за ней?

Алекс хотела кивнуть, но заколебалась:

– Я… я не думаю. Я сообщу ей, что Ян спрашивал, где она, что он только что и сделал.

– Он поедет к ней, как только догадается.

– Может быть.

– Ты все еще не доверяешь ему? – удивленно спросил Джордан с улыбкой.

– Доверяю, после этого последнего визита… до некоторой степени… но не сердцу Элизабет. Он так ужасно поступил с ней, и я не хочу давать ей ложную надежду и помочь ему снова причинить ей страдания.

Протянув руку, Джордан, как только что сделал его кузен, взял жену за подбородок, затем притянул ее к себе.

– Знаешь, она тоже заставила его страдать.

– Возможно, – неохотно согласилась Алекс.

Джордан улыбнулся, глядя поверх ее головы.

– В тебе было больше прощения, когда я ранил твое сердце, любимая, – поддразнил он.

– Это потому, что я любила тебя, – ответила она, прижимаясь щекой к груди мужа, обнимая его.

– А ты полюбишь моего кузена хоть немножко, если он искупит свою вину перед Элизабет?

– Может быть, я найду кусочек любви в своем сердце, – согласилась она, – когда он вернет ей Хейвенхерст.

– Это обойдется ему дорого, если он попытается, – усмехнулся Джордан. – Ты знаешь, кто купил его?

– Нет, а ты?

Он кивнул.

– Филип Демаркус.

Она усмехнулась, прижимаясь к его груди.

– Это тот ужасный человек, который сказал принцу, что заплатит за то, чтобы прокатиться по Темзе на его новой яхте?

– Тот самый.

– Ты думаешь, мистер Демаркус обманул Элизабет?

– Только не нашу Элизабет, – рассмеялся Джордан. – Но я не хотел бы оказаться на месте Яна, если Демаркус поймет, что это место представляет для Яна сентиментальную ценность. Цена взлетит до небес.


За две последующие недели Ян сумел выкупить изумруды Элизабет и Хейвенхерст, но оказался не в состоянии обнаружить след своей жены. Городской дом в Лондоне казался тюрьмой, а не домом, но он все еще ждал, каким-то образом чувствуя, что Элизабет заставляет его пройти через это испытание, чтобы дать ему своего рода заслуженный урок.

Он вернулся в Монтмейн, где еще в течение нескольких недель ходил по комнатам, протаптывая дорожку на ковре гостиной, и смотрел в облицованный мрамором камин, словно ответ скрывался в языках огня. Наконец Ян был больше не в состоянии это вынести. Он не мог сосредоточиться на делах, а когда пытался, то делал ошибки. Хуже того, его начали преследовать кошмары, что с ней что-то случилось или что она влюбляется в кого-то, более доброго, чем он, – и мучительные видения следовали за ним из комнаты в комнату.

Ясным холодным днем в начале декабря, оставив указания, лакеям, дворецкому и даже повару, чтобы немедленно известили его, если хоть что-нибудь придет от Элизабет, он уехал в Шотландию, в свой дом. Это было единственное место, где Ян мог найти покой от мучительной пустоты, терзающей его, невыносимая боль от которой возрастала день ото дня, потому что он больше не верил, что жена даст знать о себе. Прошло слишком много времени. Если бы прекрасная молодая женщина, на которой он женился, захотела бы примирения, она сделала бы что-нибудь еще за это время. Не в характере Элизабет позволять, чтобы все совершалось само собой. И поэтому Ян поехал домой, дабы попытаться найти покой, как он всегда делал раньше. Только сейчас не трудности жизни привели его на дорожку, идущую вверх к дому, в эту необычно холодную декабрьскую ночь, а зияющая пустота в жизни.


В доме у окна стояла Элизабет, глядя на засыпанную снегом дорожку. Она стояла там с тех пор, как три дня назад священник принес ей записку Яна, адресованную сторожу. Муж едет домой, узнала Элизабет, но он, очевидно, не имел и мысли, что она здесь. В записке отдавалось приказание сделать запасы дров и пищи, убрать в доме, потому что он намерен пробыть здесь два месяца. Стоя у окна, Элизабет смотрела на залитую лунным светом дорожку и убеждала себя, как смешно думать, что Ян приедет ночью, и еще смешнее было надеть к его приезду свое любимое шерстяное платье цвета сапфира и распустить по плечам волосы так, как больше всего нравилось мужу.

Высокая темная фигура показалась на повороте, и Элизабет задернула новые тяжелые занавеси, которые сшила; ее сердце сильно забилось от смешанного чувства надежды и страха, она вспомнила тот последний раз, когда видела его уходившим с бала под руку с Джейн Эддисон. Неожиданно идея оказаться там, где он не ожидает увидеть ее, – а возможно, и не хочет увидеть, – показалась ей совсем неудачной.

Поставив лошадь в амбар, Ян растер ее, затем убедился, что продукты приготовлены. Слабый свет пробивался из окон дома, заметил он, пробираясь по снегу, запах дыма шел из трубы. Очевидно, там сторож, поджидающий его приезда. Отряхнув снег с сапог, Ян взялся за ручку двери.

Элизабет застыла в середине комнаты, сжимая и разжимая руки, глядя, как поворачивается ручка двери, не в состоянии вздохнуть. Дверь распахнулась, впуская облако холодного воздуха и высокого широкоплечего человека, который, взглянув на Элизабет, освещенную лишь горящим камином, сказал:

– Генри, не было необхо…

Ян замолк, не закрыв двери, смотря на то, что, как он мгновенно решил, было галлюцинацией, игрой отблесков огня в камине, и затем понял, что видение было реальностью: Элизабет стояла, не шевелясь, и смотрела на него. А у ее ног лежал молодой ньюфаундленд.

Пытаясь выиграть время, Ян повернулся и осторожно закрыл дверь, как будто аккуратно спустить засов было наиважнейшим делом в его жизни, думая в это время, рада она или нет видеть его. За долгие одинокие ночи, проведенные без нее, он десятки раз произносил перед ней речи – от язвительных выговоров до нежных признаний. Теперь, когда, наконец, пришло это время, Ян не мог вспомнить ни одного проклятого слова из какой-нибудь речи.

Не зная, что делать, он выбрал единственный доступный ему путь. Повернувшись снова к Элизабет, Ян посмотрел на ньюфаундленда.

– Кто это? – спросил он, подходя и садясь на корточки, чтобы погладить собаку, потому что не знал, что, черт возьми, надо сказать жене.

Элизабет справилась с разочарованием от того, что он не обращает на нее внимания, а гладит блестящую черную голову ньюфаундленда.

– Я… я зову ее Тень.

Звук ее голоса был нежен, поэтому Яну захотелось обнять жену. Вместо этого он посмотрел на нее, радуясь, что она назвала свою собаку в честь его погибшего пса.

– Хорошее имя.

Элизабет прикусила губу, пытаясь скрыть невольную улыбку.

– Необычное тоже.

Ее улыбка была для Яна, как удар по голове, сразу же заставивший его потерять несвоевременный и ненужный интерес к собаке. Выпрямившись, он отступил на шаг и прислонился бедром к столу, опираясь на другую ногу.

Элизабет тотчас же заметила, что выражение его лица изменилось, и с волнением смотрела, как он, скрестив на груди руки, с непроницаемым лицом наблюдал за ней.

– Ты… ты хорошо выглядишь, – сказала она, думая, как он невыносимо красив.

– Я чувствую себя прекрасно, – заверил Ян, не отводя взгляда. – Удивительно хорошо, по правде говоря, для человека, который больше трех месяцев не видел солнечного света и не мог заснуть, не выпив бутылку бренди.

Его тон был откровенен и спокоен, поэтому Элизабет не сразу поняла, что он сказал. Когда же поняла, то к ее глазам подступили слезы радости и облегчения, а он продолжал:

– Я очень много работал. К сожалению, мне редко что удавалось, а если удавалось, то оказывалось ошибкой. Учитывая все это, я бы сказал, что дела мои шли хорошо – для человека, который больше трех месяцев был почти мертв.

Ян увидел слезы, блестевшие в ее чудесных глазах, и одна невольно скатилась по ее гладкой щеке. С неприкрытой болью в голосе он сказал:

– Если ты подойдешь ко мне, дорогая, то сможешь поплакать в моих объятиях. И пока ты плачешь, я скажу тебе, как сожалею обо всем, что сделал… – И не дожидаясь, крепко прижал ее к себе. – И когда я кончу, – хрипло прошептал он, когда она обвила его руками и зарыдала, – ты поможешь мне и покажешь, как мне простить себя.

Страдая от ее слез, Ян крепче прижимал Элизабет, касаясь щекой ее виска, голос его перешел в шепот.

– Прости меня, – сказал он. Взяв ее лицо обеими руками, поднял его, чтобы видеть глаза, и гладил мокрые от слез щеки. – Я сожалею. – Медленно Ян наклонил голову и приник к ее губам. – Я так чертовски сожалею.

Она ответила ему поцелуем, судорожно прижимаясь к нему, рыдания сотрясали ее стройное тело, а слезы струились из глаз. Страдая от ее муки, Ян целовал мокрые щеки жены, гладил по вздрагивающей спине и плечам, пытаясь успокоить ее.

– Пожалуйста, дорогая, не плачь больше, – просил он, – пожалуйста, не надо.

Она крепче обнимала мужа, рыдая, прижимаясь щекой к его груди, и слезы капали на его толстую шерстяную рубашку и разрывали ему сердце.

– Не надо, – прошептал Ян с болью в голосе от собственных невыплаканных слез. – Ты разрываешь мне сердце.

Через минуту после этих слов он понял, что Элизабет перестала плакать, чтобы не расстраивать его, и почувствовал, как она вздрагивает, мужественно стараясь взять себя в руки. Сминая ее шелковые волосы, Ян прижимал ее голову к своей груди, представляя себе те ночи, в которые она рыдала из-за него так же горько, как и сейчас, и презирая себя с почти невыносимой злостью.

Он загнал ее сюда, заставил прятаться от его мести в виде развода, а она все еще ждала его. За все бесконечные недели, после того, как Элизабет стояла перед ним в его кабинете и предупреждала, что не позволит ему выбросить ее из своей жизни, Ян не мог и представить, что она заставит его так страдать. Ей было двадцать лет, и она любила его. В ответ он пытался развестись с ней, публично пренебрегал ею, наедине унижал ее, а затем загнал сюда плакать в одиночестве и ждать его. Ненависть к себе и стыд жгли Яна, как огонь, почти сгибая его. Он прошептал с робостью:

– Ты пойдешь со мной наверх?

Она кивнула и потерлась щекой о его грудь, и он поднял ее, нежно обнимая, чуть касаясь губами лба. Ян понес жену наверх с желанием доставить ей столько наслаждения, чтобы по крайней мере на эту ночь она смогла забыть горе, которое он причинил ей.

Когда Ян опустил ее на постель и начал раздевать, Элизабет поняла, что-то было не так, как прежде. Ян обнял жену, его тело напряглось от желания, губы и руки, когда он ласкал и целовал ее, были так же искусны, но Элизабет смутилась. В тот момент, когда она хотела ответить ему ласками, Ян положил голову жены на подушки и нежно взял за запястья, избегая ее прикосновений. Ян целовал и ласкал Элизабет почти до бесчувствия. Она, страстно желая доставить ему наслаждение так, как муж научил ее, когда он отпустил руки, хотела коснуться его. От этого прикосновения Ян резко отодвинулся.

– Не надо, – прошептал он, но она услышала нарастающую страсть в голосе любимого и повиновалась.

Ян не позволял ей ничем увеличивать его наслаждение. Когда его губы и руки довели ее до последней степени желания, тогда он оказался на ней и одним уверенным мощным движением вошел в нее. Элизабет устремилась к нему, трепещущая от желания, ее ногти впились ему в спину от ритма его движений, и затем медленно он стал увеличивать темп. Сладостное чувство, что Ян снова заполнял ее тело, вместе с неистовой мощью его страсти, которая глубоко входила в нее снова и снова, охватывало Элизабет, и она инстинктивно выгнулась навстречу ему с лихорадочным желанием разделить эту сладость с ним. Его руки сжали ее бедра, он все убыстрял темп, погружаясь в нее, вращая бедрами и доводя до экстаза, пока она не вскрикнула, содрогаясь от сладкой его силы, а ее руки сплелись за его плечами.

Медленно Элизабет начала выплывать из бурного великолепия страсти, осознавая опьяненным этой страстью умом, что только она одна получила столь потрясающее удовлетворение.

Элизабет открыла глаза и при свете пламени в камине увидела, с каким страшным усилием Ян сдерживает себя, чтобы не шевельнуться внутри нее. Он уперся руками по обе стороны от ее плеч, приподняв свое тело, глаза крепко закрыты, и на щеке судорожно дергался мускул. Они так гармонично сливались друг с другом за время их брака, поэтому Элизабет инстинктивно поняла, что он делает, и это наполнило ее особой нежностью. Он хотел продлить ей наслаждение. Поэтому намеренно сдерживал себя, хотя Элизабет знала, что это для него безумно трудно. «Жест любви – и бесполезный», – с нежностью подумала она. Потому что ей этого вовсе не хотелось. Ян научил ее, как показать, чего она хочет. Он знал, какую власть имеет Элизабет над его телом, и показал, как пользоваться этой властью. Элизабет всегда была прекрасной ученицей, и сейчас она немедленно и успешно воспользовалась своими знаниями.

Так как вес его тела мешал ей сделать какое-либо движение, она применила свои руки и голос, чтобы соблазнить его. Дрожащим от любви и желания голосом, гладя его спину, лаская выступающие мышцы плеч, Элизабет прошептала:

– Я люблю тебя. – Он открыл глаза, и Элизабет, увидев его горящий взгляд, продолжала с болью в голосе: – Я мечтала об этом так долго… вспоминала, как ты обнимаешь меня, когда уже все кончилось, и как прекрасно лежать рядом с тобой, чувствуя, что часть тебя все еще во мне, и что, может быть, ты дал мне ребенка. – Подняв руки, Элизабет взяла в ладони его лицо, гладя ласково пальцами твердые скулы и медленно приближая губы к его рту. – Но больше всего, – прошептала она, – я мечтала о том изумительном ощущении, когда ты глубоко во мне…

Выдержка Яна рухнула под этим нападением. Мучительный стон вырвался из его груди, он приник к ее рту жадным поцелуем, крепко обхватил жену руками и вошел в нее, и еще и еще, ища полного слияния с ней… и найдя его, когда она приникла всем телом к его телу, вздрагивающему судорожно и бурно, слился с нею. Сердце громко стучало в груди, Ян глубоко и с трудом дышал, не отпуская Элизабет, ожидая, когда ее тело снова отзовется на яростную жажду его призыва, полный желания еще раз дать ей наслаждение. Она выкрикнула имя любимого, бедра ее изогнулись, все тело дрожало.

Когда силы вернулись к нему, он просунул руку под ее бедра, другой обхватил плечи и повернулся набок, увлекая Элизабет за собой, все еще соединенный с нею… его семя глубоко внутри ее тела. Это был, подумал Ян, самый восхитительный момент в его жизни. Гладя ее волосы, он вздохнул и заговорил, но голос у него дрожал.

– Я люблю тебя, – произнес Ян, повторяя то, что она сказала ему в тот страшный день в кабинете. – Я никогда не переставал любить тебя.

Элизабет приблизила к нему свое лицо, и от ее ответа он почувствовал боль в сердце.

– Я знаю.

– Как ты узнала, любимая? – спросил он, пытаясь улыбнуться.

– Потому что, – ответила она, – я так сильно хотела, чтобы это было правдой, а ты всегда давал мне все, что я хотела. Я не могла поверить, будто ты не сделаешь этого хотя бы еще один раз. Только еще раз.

Она слегка шевельнулась, и Ян остановил ее, крепче сжимая ее руки.

– Лежи тихо, дорогая, – нежно прошептал он, и, видя ее недоумение, сказал ей: – потому что мы зачали нашего ребенка.

Она пристально посмотрела на него.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что, – сказал он, медленно отводя ее волосы со щеки, – я так сильно хочу, чтобы это было правдой, а ты всегда давала мне все, чего я хотел.

У Яна сжало грудь от волнения, когда она еще ближе прижалась к нему и лежала в его объятиях, не шевелясь. Элизабет хотела, чтобы это было правдой; он был в этом так же уверен, как и в том, что это была правда.


Яркое утреннее солнце смотрело в окно, когда Ян, наконец, очнулся от глубокого сна. Чувство, что ему хорошо, которого он не испытывал более трех месяцев, наполняло его, и странно, он проснулся от какого-то совершенно незнакомого ощущения. Ян повернулся на живот, открыв глаза. Он желал продолжения этого сна, ему не хотелось пробуждаться в пустоту, которая окружала его в последнее время.

Но сознание уже возвращалось. Кровать казалась меньше и жестче, чем следовало; и, думая, что он в Монтмейне, Ян вяло решил, будто уснул на диване в своей спальне. Он напивался до полного забвения десятки раз на этом диване и предпочитал спать здесь, а не в глубокой пустоте огромной постели, которую делил с Элизабет. Ян чувствовал, как снова подступает тупая боль сожаления и тревоги, и, зная, что сон уже не вернется к нему, резко повернулся на спину и открыл глаза. Зрачки сузились от яркого солнечного света, и затуманенным взглядом он узнавал неожиданную обстановку. И затем Ян вспомнил: где он, кто провел с ним ночь в великолепии интимности и безграничии слияния. Радость и покой охватили его, и он закрыл глаза, купаясь в этом чувстве.

Однако постепенно нос почувствовал что-то еще – запах жарящегося бекона. Губы его расплылись в улыбку, которую сменила усмешка, когда он вспомнил, как Элизабет приготовила ему бекон последний раз. Это было здесь, и бекон подгорел тогда у нее. Сегодня утром, радостно решил Ян, он будет есть горелую бумагу, – пока его глаза будут с наслаждением смотреть на нее.

В платье из зеленой мягкой шерсти, с ярко-желтым передником, завязанным вокруг талии, Элизабет стояла у плиты и наливала в кружку кофе. Не замечая Яна, который только что сел на диван, она посмотрела на Тень, с надеждой сосредоточившей свое внимание на беконе, остывающем на сковороде.

– Что ты думаешь о своем хозяине? – спросила Элизабет у собаки, добавляя в чай молоко. – Разве я не говорила тебе, что он красивый? Хотя, – призналась она с улыбкой, наклоняясь, чтобы погладить атласную голову, – я сознаюсь, что забыла, как он красив.

– Спасибо, – произнес с нежной улыбкой Ян.

От удивления Элизабет так резко повернула голову, что ее волосы золотым водопадом рассыпались по плечам. Она выпрямилась, сдерживая смех, при виде полнейшего мужского довольства, представшего перед ее глазами: Ян в замшевой крестьянской рубахе и кофейного цвета панталонах сидел на диване, закинув руки за голову, скрестив ноги и положив их на низенький стол, стоявший перед диваном.

– Ты похож на шотландского султана, – сказала она, засмеявшись.

– Я и чувствую себя султаном, – его ухмылка, когда жена протянула ему кружку с кофе, сменилась серьезной улыбкой. – Можно немножко подождать с завтраком? – спросил он.

Элизабет кивнула.

– Я думала, что слышала, как ты ходишь почти час назад, и тогда поставила бекон на плиту. Я собиралась сделать еще, когда ты спустишься вниз. Почему подождать? – спросила она, думая, уж не боится ли он есть то, что она приготовила.

– Потому что нам надо кое о чем поговорить.

Элизабет вдруг почувствовала предательский страх. Вчера ночью, лежа рядом с ним, она объяснила все, что произошло, начиная с появления Роберта в Хейвенхерсте и кончая ее приездом в Палату лордов. Когда Элизабет закончила, рассказ так утомил ее, как и любовь Яна, что она уснула, не дождавшись объяснений его поступков. Сейчас, очевидно, он хотел поговорить об этом, а она не была уверена, что ей хочется испортить всю прелесть их примирения, возвращаясь к этой теме.

– Мы были не правы по отношению друг к другу, – сказал тихо Ян, видя нежелание говорить об этом по выражению ее лица. – Если мы попытаемся спрятаться от этого, притвориться, что ничего не случилось, это всегда будет здесь ждать, притаившись. Оно вернется и будет преследовать нас обоих в какой-то момент, по какой-то причине, и когда оно придет, то встанет между нами. Любая незначительная вещь, которую я скажу или сделаю, откроет твою старую рану, а я не буду знать, почему ты сердита, обижена или недоверчива. То же произойдет и с тобой. Вчера ты объяснила мне, и нет необходимости снова возвращаться к этому. Я думаю, ты имеешь право выслушать меня.

– Как ты стал таким мудрым? – спросила она с мягкой улыбкой.

– Если бы я был мудрым, – сухо сказал Ян, – наша разлука кончилась бы еще месяцы назад. Однако я провел несколько мучительных недель, стараясь придумать, как лучше всего сделать, чтобы мы смогли жить после этого – при условии, что ты когда-нибудь позволишь мне найти тебя, и мне показалось, что единственный путь – это поговорить открыто и обо всем.

Элизабет все еще колебалась, вспоминая, какой убийственный гнев он обрушил на нее в кабинете в день своего освобождения. Если разговор об этом снова рассердит его, то она не была уверена, стоит ли заводить этот разговор.

Взяв жену за руку, Ян посадил ее на диван и смотрел, как она расправляла юбки, суетливо возясь с каждой складкой, и затем в ожидании посмотрела на засыпанное снегом окно. Элизабет встревожена, понял он с болью.

– Дай мне руку, любимая. Ты можешь спросить у меня все, что хочешь, и не бойся, что я рассержусь.

Звук низкого, успокаивающего голоса и тепло его сильных пальцев, держащих ее руку, помогли развеять все опасения. Пристально глядя ему в лицо, Элизабет спросила:

– Почему ты не сказал мне, что Роберт пытался убить тебя и ты посадил его на свой корабль? Почему ты не мешал мне верить, что он просто исчез?

На мгновение он откинул голову на спинку дивана и закрыл глаза, и Элизабет увидела на лице мужа сожаление, услышала его в голосе, когда, взглянув на нее, он сказал:

– До того самого дня прошлой весной, когда ты уехала отсюда и Дункан встретил меня с целым списком моих преступлений против тебя, я считал, что твой брат вернулся в Англию, после того, как сошел с «Арианны». Я не имел представления о том, что после его отъезда ты жила в Хейвенхерсте одна, что ты стала изгнанницей из-за меня, что у тебя нет родителей, которые могли бы защитить тебя, что у тебя нет денег. Ты должна поверить этому.

– Я верю, – искренне сказала Элизабет. – Люсинда напала на Дункана и рассказала ему все, и ты приехал в Лондон и нашел меня. Мы говорили обо всем до свадьбы, кроме как о Роберте. Почему ты также не рассказал мне о нем?

– Когда? – спросил он суровым от признания своей вины и безнадежности голосом. – Когда я мог сказать тебе? Подумай, как ты относилась ко мне, когда я примчался в Лондон просить твоей руки. Ты была почти убеждена, что я делаю предложение из жалости и чувства вины. А если бы я рассказал о своем участии в исчезновении Роберта, ты бы была полностью уверена. Кроме того, я тебе не очень нравился, и ты не особенно доверяла мне, – напомнил он. – Ты бы швырнула мне в лицо мой «договор», если бы я признался в похищении твоего брата, какой бы веской ни была причина. Есть еще одна причина, о которой я не сказал, – добавил Ян с полной откровенностью. – Я хотел жениться на тебе и был готов сделать почти все, чтобы добиться этого.

Она улыбнулась ему той обезоруживающей улыбкой, от которой он всегда таял, и затем серьезно спросила:

– Потом, когда ты узнал, что я люблю тебя, почему ты не сказал мне тогда?

– А, да, потом, – сказал он задумчиво. – Когда я, наконец, заставил тебя полюбить меня? Во-первых, я боялся дать тебе повод передумать. Во-вторых, мы были так счастливы вместе, я не хотел испортить это, пока не было абсолютной необходимости. И последнее, я не знал еще точно, в чем виноват. Мои сыщики не смогли найти и следа… Да, – добавил он, заметив ее удивленный взгляд. – Я нанял сыщиков одновременно с тобой. Но я только знал, что твой брат был далеко, скрываясь от своих кредиторов, как ты и подозревала. С другой стороны, возможно, он умер, каким-то образом пытаясь возвратиться сюда, в этом случае я должен был бы признаться тебе в этом преступлении.

– Если бы от него никогда не пришло известий, ни слова, ты бы сказал мне когда-нибудь, почему прежде всего он покинул Англию?

Ян смотрел на ее руку, машинально водя пальцем по ее ладони, но когда отвечал, то смотрел ей в глаза:

– Да. – Помолчав, он добавил: – Незадолго до того, как ты исчезла, я уже решил дать сыщикам еще шесть месяцев. Если к тому времени они ничего бы не нашли, то собирался рассказать тебе, что я знаю.

– Я рада, – тихо сказала Элизабет. – Мне не хотелось бы думать, что ты будешь обманывать меня вечно.

– Это было не очень благородное решение, – признался Ян. – Здесь мешал страх. Я жил в постоянном страхе, что однажды в доме появится Уордсворт и предъявит тебе доказательство, будто я причинил непоправимый вред твоему брату, или хуже. Были моменты, – добавил он, – ближе к концу, когда я искренне желал, чтобы один из сыщиков нашел доказательство, которое или обвинит, или оправдает меня, только бы кончилась эта неопределенность. Понимаешь, я не знал, что сделаешь ты. – Ян смотрел на нее, ожидая, что она скажет, но когда она промолчала, произнес: – Для меня имеет огромное значение и для нашего будущего вместе, сможешь ли ты поверить тому, что я рассказал. Клянусь тебе, это правда.

Она подняла на него взгляд.

– Я верю тебе.

– Спасибо, – смиренно ответил он.

– Не за что меня благодарить, – сказала Элизабет, пытаясь шутить. – Дело в том, что я вышла замуж за талантливого человека, который научил меня всегда ставить себя на место противника и пытаться смотреть на вещи с его точки зрения. Я так и сделала, и смогла бы давно уже догадаться, почему ты скрываешь от меня исчезновение Роберта. – Ее улыбка угасла, когда она продолжила. – Поставив себя на твое место, я даже смогла бы догадаться, как ты можешь встретить меня, когда первый раз пришла к тебе. Я знала, даже до того, как увидела выражение твоего лица, когда ты смотрел на меня в Палате лордов, что тебе будет чрезвычайно трудно простить меня за причиненные тебе страдания и позор. Хотя я не могла представить, как далеко ты зайдешь, чтобы отомстить мне. – Ян видел боль в ее глазах, и несмотря на то, что верил в необходимость этого разговора, ему потребовалось почти физическое усилие, чтобы не успокоить ее ласками и не заставить замолчать поцелуем. – Понимаешь, – неторопливо продолжала она, – я предполагала, что ты можешь отослать меня прочь, пока не пройдет твой гнев, или будешь жить со мной и тайно мстить мне – это сделал бы обыкновенный человек. Но я никогда не думала, что ты попытаешься навсегда уничтожить наш брак. И меня. Мне бы следовало предвидеть это, после того, как Дункан рассказал мне о тебе, но я слишком полагалась на то, что перед моим отъездом ты сказал, будто любишь меня…

– Ты прекрасно знаешь, что я любил. И люблю. Ради Бога, если ты больше ничему не поверишь из того, что я когда-либо говорил тебе, по крайней мере поверь этому.

Ян ожидал ее возражений, но Элизабет промолчала, и он понял, что она, может быть, молода и неопытна, но очень умна.

– Я знаю, – сказала Элизабет тихо. – Если бы ты так глубоко не любил меня, я никогда не заставила бы тебя столько страдать, и тебе не нужно было бы лишать меня возможности сделать это опять. Я поняла, что ты делаешь, когда стояла в твоем кабинете, а ты говорил, что разводишься со мной. Если бы я не поняла этого, не поняла тебя, я не боролась бы за тебя все это время.

– Я не буду оспаривать твои выводы, но клянусь тебе, что никогда не поступлю с тобой так снова.

– Спасибо. Я не думаю, что смогу перенести это еще раз.

– Ты не можешь просветить меня, что же тебе сказал Дункан, когда ты додумалась до всего этого?

Ее улыбка была полна нежности и сочувствия.

– Он рассказал мне, что ты сделал, когда вернулся домой и узнал о гибели твоей семьи.

– И что я сделал?

– Ты оторвал от себя единственное, что любил, – черного ньюфаундленда по имени Тень. Ты сделал это, чтобы больше не страдать по крайней мере от того, что было в твоей власти. Ты по существу сделал то же самое, хотя и более жестокое, когда пытался развестись со мной.

– На твоем месте, – сказал Ян, приложив ладонь к ее щеке, хриплым от волнения голосом, – я думаю, я возненавидел бы меня.

Жена, повернув лицо, поцеловала его ладонь.

– Знаешь, – сказала Элизабет, улыбаясь сквозь слезы, – что значит чувствовать, что тебя любят так сильно… – Она покачала головой, как бы ища объяснений, и заговорила снова голосом, дрожащим от любви. – Знаешь, что я заметила, когда мы бываем в обществе?

Не в силах удержаться, Ян привлек ее к себе, прижимая к своему сердцу.

– Нет, – прошептал он, – что ты заметила?

– Я заметила, как другие мужчины обращаются со своими женами, как они смотрят на них или говорят с ними. И знаешь что?

– Что?

– Я – единственная жена, – прошептала Элизабет с волнением, – за исключением Алекс, чей муж обожает ее и не беспокоится, что об этом знает весь мир. И я абсолютно уверена, – добавила она с улыбкой, – что я – единственная жена, чей муж даже попытался соблазнить ее на глазах комитета по сбору средств на строительство больницы.

Он еще крепче обнял Элизабет и с приглушенным смехом попытался, и весьма успешно, соблазнить свою жену на диване.


За окном кружились снежинки, и в камине с решетки упало полено, рассыпая яркие искры, устремлявшиеся в трубу. Элизабет, умиротворенная и счастливая, лежала в объятиях Яна под одеялом, которым он укрыл их обоих; неторопливо ее мысли перешли от завтрака, который они еще не ели, к роскошному завтраку, который, без сомнения, подали бы Яну, будь они в Монтмейне. Со вздохом Элизабет отодвинулась от него и оделась.

Когда она переворачивала бекон, Ян подошел сзади и, обняв жену за талию, заглянул через ее плечо.

– На вид это страшно съедобно, – пошутил он. – Я рассчитывал на наш «традиционный» завтрак.

Она улыбнулась, повернувшись к нему.

– Когда мы должны вернуться? – спросила Элизабет, представляя себе, как уютно ей здесь с ним.

– Через два месяца, если тебя устроит.

– Прекрасно, но ты уверен, что тебе не будет скучно – или ты не будешь беспокоиться, что забросил свои дела?

– Если бы дела так страдали от того, что я их забросил, любовь моя, то после трех последних месяцев у нас были бы пустые карманы. Очевидно, – продолжал он, улыбаясь, – я устроен лучше, чем думал. Кроме того, Джордан известит меня, если какая-то особая проблема потребует моего внимания.

– Дункан снабдил меня почти сотней книг, – сказала Элизабет, стараясь придумать, чем он сможет заняться, если они останутся, – но ты, вероятно, уже их прочел и, даже если нет, – со смехом добавила она, преувеличивая, – ты бы расправился с ними к среде. Я боюсь, ты будешь скучать.

– Мне будет трудно, – сухо согласился Ян. – Среди снегов, здесь, с тобой. Без книг и дел, чтобы занять время, я не знаю, что я буду делать, – добавил он с хитрой усмешкой.

Элизабет густо покраснела, но, когда она посмотрела ему в лицо, голос у нее был серьезен:

– Если бы дела не шли у тебя так хорошо, если бы ты не накопил такое богатство, то мог бы быть счастлив здесь, не так ли?

– С тобой?

– Конечно.

Его улыбка была такой же серьезной, как и ее.

– Абсолютно. Хотя, – добавил Ян, соединяя руки за ее спиной и притягивая к себе еще ближе, – ты, может быть, не захочешь остаться здесь, когда узнаешь, что твои изумруды снова лежат в своих ящичках в Монтмейне.

Она подняла голову, и ее глаза засияли радостью и любовью.

– Я так рада. Когда я поняла, что Роберт придумал свою историю, мне было больно думать о проданных драгоценностях.

– Станет еще больнее, – безжалостно добавил он, – когда ты узнаешь, за сколько я выкупил твои изумруды. Мне пришлось заплатить сорок пять тысяч фунтов за то, что было уже продано, и пять тысяч фунтов за остальные драгоценности ювелиру, которому ты их продала.

– Этот… этот бессовестный вор! – вырвалось у нее. – Он дал мне пять тысяч фунтов за все! – Она покачала головой в отчаянии от того, что Яну не хватает умения торговаться. – Он ужасно обманул тебя.

– Меня это, однако, не беспокоило, – продолжил шутить над ней Ян, получая от этого огромное удовольствие, – потому что я знал, что верну все из твоих карманных денег. С процентами, разумеется. По моим подсчетам, – сказал он, останавливаясь, чтобы высчитать в уме то, что Элизабет считала бы несколько минут на бумаге, – на сегодняшний день ты мне должна около ста пятидесяти одной тысячи ста двадцати шести фунтов стерлингов.

– Сто и… сколько? – воскликнула она полусмеясь, полусердито.

– Есть еще маленький вопрос о стоимости Хейвенхерста. Я добавил его к этой сумме.

Слезы радости затуманили ее прекрасные глаза.

– Ты выкупил Хейвенхерст у этого ужасного мистера Демаркуса?

– Да. И он действительно «ужасен». Ему бы быть партнером твоего дядюшки. У них обоих инстинкты торговцев верблюдами. Я заплатил сто тысяч фунтов за Хейвенхерст.

Элизабет изумленно открыла рот, и восхищение осветило ее лицо.

– Сто тысяч фунтов! О, Ян…

– Я люблю, когда ты произносишь мое имя.

Она улыбнулась в ответ, но ее мысли все еще были заняты великолепной сделкой, которую он совершил.

– Я бы не могла добиться большего! – великодушно призналась Элизабет. – Ровно столько Демаркус заплатил за Хейвенхерст, и когда документы были подписаны, он сказал мне, будто уверен, что получит за него сто пятьдесят тысяч фунтов, если подождет год или два.

– Вероятно, он мог получить столько.

– Но не от тебя, – гордо заявила Элизабет.

– Не от меня, – согласился Ян, усмехаясь.

– Он пытался?

– Демаркус запросил двести тысяч фунтов, как только понял, как важно для меня выкупить обратно твой дом.

– Ты должно быть проявил много сообразительности и умения, чтобы заставить согласиться уступить так много.

Отчаянно стараясь не расхохотаться, Ян кивнул.

– Очень много уменья, – согласился он, задыхаясь от смеха.

– И все же, интересно, почему Демаркус был так уступчив?

Поборов приступ смеха, Ян сказал:

– Думаю, потому, что я показал ему: есть вещь, более необходимая ему, чем чрезмерная нажива.

– Правда? – спросила она с интересом и уважением. – Что же это было?

– Его глотка.


Глава 35 | История любви леди Элизабет | Эпилог



Loading...