home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 4

Элизабет медленно прошла через холл и повернула за угол, собираясь присоединиться к Александре, но у нее так сильно дрожали колени, что она должна была остановиться и опереться рукой о стену, чтобы не упасть. Ян Торнтон… Всего лишь через несколько дней она встретится с Яном Торнтоном.

Его имя вызывало смятение в ее уме, заставляя голову кружиться от перемешавшихся в ней чувств отвращения, унижения и страха. Она повернулась и вошла в маленькую гостиную, где села на диван, тупо смотря на яркое пятно на обоях, где когда-то висела картина Рубенса.

Ни на минуту Элизабет не поверила, что Ян Торнтон когда-либо хотел на ней жениться, и она не могла представить себе никакой возможной причины, которая заставила бы его принять невероятное предложение дяди.

Сейчас, откинув голову и закрыв глаза, Элизабет с трудом могла поверить, что была такой легкомысленной и беспечной в тот уик-энд, когда встретила его. Она была уверена, что ее ждет блестящее будущее, и тогда не существовало причин думать иначе. Родители умерли, когда ей исполнилось одиннадцать лет, но в то мрачное время рядом находился Роберт, который мог утешить, подбодрить и пообещать, что скоро все будет снова прекрасно. Роберт, будучи на восемь лет старше сестры, приходился ей братом наполовину – сыном ее матери от первого брака, – Элизабет любила его, полагалась на него с тех самых пор, как себя помнила. Родители уезжали так часто, что были больше похожи на прекрасных гостей, появляющихся и исчезающих из ее жизни три или четыре раза в году, привозящих ей подарки, а затем быстро исчезающих в волнах веселых прощаний.

За исключением потери родителей детство Элизабет было вполне благополучным. Жизнерадостный характер сделал ее любимицей всех слуг, которые души в ней не чаяли. Повар давал сладости, Аарон, главный кучер, учил играть в вист, а несколько лет спустя научил ее стрелять из пистолета на случай, если когда-нибудь ей придется защищать себя.

Но из всех ее «друзей» в Хейвенхерсте с одним Элизабет проводила больше всего времени. Это был Оливер, главный садовник, который появился в имении, когда ей исполнилось одиннадцать лет. Тихий человек с добрыми глазами, он работал в оранжерее и на цветочных клумбах, тихо разговаривая со своими черенками и растениями.

– Растения нуждаются в любви, – объяснил Оливер, когда однажды Элизабет застала его в оранжерее, ласково разговаривающим с увядающей фиалкой, – совсем, как люди. Иди сюда, – позвал он ее, кивая в сторону поникшей фиалки. – Скажи этой милой фиалочке словечко одобрения.

Элизабет почувствовала себя несколько глупо, но сделала, как он научил, так как репутация Оливера-садовника не подлежала сомнению – сады Хейвенхерста заметно улучшились, похорошели с его появлением. Поэтому она наклонилась к фиалке и серьезно сказала:

– Я надеюсь, ты скоро совсем поправишься и будешь такая же прекрасная, как прежде.

Затем отошла на шаг и стала ждать, когда пожелтевшие, поникшие листья поднимутся навстречу солнцу.

– Я дал ей мое специальное лекарство, – сказал Оливер, осторожно переставляя горшочек с растением на скамью, где он держал всех своих заболевших пациентов. – Через несколько дней ты придешь и увидишь, будет ли фиалка рада показать тебе, насколько лучше она себя чувствует.

Оливер, как позднее поняла Элизабет, называл все цветущие растения женским полом – «она», а все остальные мужским – «он».

На следующий день Элизабет пришла в оранжерею, но фиалка выглядела такой же несчастной. Через пять дней она совершенно забыла о растении и как-то зашла в оранжерею, чтобы поделиться пирожным с Оливером.

– Вон там ваш друг ждет вас, мисс, – сказал он.

Элизабет подошла к столу с больными растениями и увидела фиалку, ее нежные цветы прямо держались на хрупких тонких стебельках, а листочки ожили и поднялись.

– Оливер, – восторженно воскликнула она, – как ты это сделал?

– Это ваши добрые слова и немножко моего лекарства вылечили ее, – сказал садовник, и потому, что он видел в ее глазах блеск искреннего интереса, или, возможно, потому что ему хотелось отвлечь только что ставшую сиротой девочку от ее горя, Оливер повел ее по оранжерее, рассказывая, как называются растения, и показывая, какие прививки им он пытался сделать.

Потом спросил, не хочется ли ей иметь собственный маленький садик, и когда Элизабет согласно кивнула, они пошли через питомник саженцев и рассады в оранжерее, планируя, какие цветы она должна посадить.

Этот день был началом увлечения Элизабет выращиванием растений. Работая рядом с Оливером, завязав на талии передник, чтобы не испачкать платье, она училась всему, что он рассказывал ей о своих «лекарствах» и мульчах, о своих попытках привить одно растение к другому.

И когда Оливер научил ее всему, что знал, учить его начала Элизабет, так как у нее было явное преимущество – она умела читать, а библиотека Хейвенхерста составляла гордость ее деда. Они сидели рядышком на садовой скамейке, и до темноты Элизабет читала ему о древних и современных методах, помогающих растениям становиться более сильными и здоровыми. За пять лет «маленький» садик Элизабет захватил большую часть цветочных грядок. Где бы она ни наклонялась со своей лопаткой, цветы, казалось, расцветали вокруг нее.

– Они знают, что вы их любите, – сказал однажды Оливер с улыбкой, которая редко появлялась на его лице, когда девочка склонилась над грядкой ярких анютиных глазок, – и они платят вам любовью, отдавая все, что могут.

Когда здоровье Оливера заставило его уехать в более теплые края, Элизабет сильно по нему скучала и еще больше времени проводила в саду. Там она давала волю своей фантазии, планируя расположение растений и осуществляя эти планы, привлекая на помощь лакеев и грумов, чтобы увеличить клумбы, пока они не покрыли новый газон, который протянулся вдоль всей задней стены дома.

Наряду с садоводством и общением со слугами Элизабет получала огромную радость от дружбы с Александрой Лоуренс – ближайшей соседкой Элизабет.

Хотя Алекс была старше своей подруги, они испытывали одинаково большое удовольствие, когда ночью в постели рассказывали истории о привидениях, от которых стыла кровь, пока от страха у них не начинался нервный смех, или сидя в домике, построенном для Элизабет в ветвях большого дерева, поверяли друг другу девичьи секреты и тайные мечты.

Даже после того, как Алекс вышла замуж и уехала, Элизабет никогда не считала себя одинокой, потому что имела еще что-то, что любила и что занимало ее планы и большую часть ее времени. У нее был Хейвенхерст – замок, окруженный рвом и высокой каменной стеной, он составлял приданое прабабушки Элизабет, жившей в XII веке. Муж этой самой прабабушки воспользовался своим влиятельным положением при дворе, чтобы добавить несколько необычных дополнений к правам наследования Хейвенхерста – дополнений, которые обеспечивали права владения его жене и их потомкам на все время, пока они пожелают владеть им, независимо, будут ли их потомки мужского или женского пола.

Таким образом, в возрасте одиннадцати лет, когда умер ее отец, Элизабет стала графиней Хейвенхерст, и несмотря на то, что титул сам по себе для нее мало что значил, Хейвенхерст с его богатой историей был для нее всем. К семнадцати годам девочка хорошо знала биографию замка, как будто она была ее собственной. Элизабет знала все о выдержанных им осадах, включая имена нападавших и стратегию, которую применяли графы и графини Хейвенхерст, чтобы сохранить замок. Она знала все, что только можно было узнать о его прежних владельцах, их достижениях и слабостях – от первого графа, чья храбрость и искусство в битвах сделали его легендой (но которого втайне терроризировала жена), до его сына, приказавшего застрелить свою несчастную лошадь, с которой молодой граф упал, упражняясь в метании копья во дворе Хейвенхерста.

Ров засыпали столетие тому назад, стены вокруг замка снесли, а сам дом увеличивали и изменяли, пока он не стал похож на живописный загородный дом, который мало или совсем не напоминал свой прежний вид. Однако из пергаментов и рисунков, хранившихся в библиотеке, Элизабет знала совершенно точно, где что находилось, включая ров, стену и, возможно, столб для метания копья.

Благодаря всему этому к семнадцати годам Элизабет Камерон сильно отличалась от большинства молодых леди благородного происхождения. Необычайно начитанная, сдержанная, с практичной жилкой, которая проявлялась с каждым днем все больше, она уже знала от бейлифа [5], как управлять своим имением. Будучи всю жизнь в окружении верных взрослых, Элизабет наивно-оптимистично считала, что все люди должны быть хорошими и заслуживающими доверия, как она сама и все остальные обитатели Хейвенхерста.

И не было ничего удивительного, что в тот роковой день, когда Роберт, неожиданно приехав из Лондона, оттащил ее от роз, которые та подрезала, и, широко улыбаясь, сообщил ей, что она будет дебютанткой в Лондоне через шесть месяцев, Элизабет почувствовала лишь удовольствие и не испытала никакой тревоги от того, что могут встретиться какие-то трудности.

– Все устроено, – взволнованно сказал он. – Леди Джеймисон согласилась ввести тебя в светское общество в память о нашей матери, которую она любила. Это будет стоить черт знает сколько, но все окупится.

Элизабет посмотрела на него с удивлением.

– Ты никогда раньше не говорил, сколько что-нибудь стоит. У нас ведь нет денежных трудностей, Роберт?

– Больше нет, – солгал он. – У нас целое состояние прямо вот здесь, только я не понимал этого.

– Где? – спросила Элизабет, полностью сбитая с толку всем услышанным и одновременно с чувством охватившего беспокойства.

Смеясь, Роберт потянул сестру к зеркалу, взял в ладони ее лицо и заставил посмотреть на себя.

Бросив на брата озадаченный взгляд, Элизабет посмотрела на себя в зеркало и затем рассмеялась.

– Почему ты не сказал, что у меня грязь? – сказала она, стирая кончиками пальцев небольшое пятнышко со щеки.

– Элизабет, – усмехнулся Роберт, – и это все, что ты видишь в зеркале – грязь на щеке?

– Нет, я вижу свое лицо.

– И как оно тебе кажется?

– Как мое лицо, – сказала она с шутливым раздражением.

– Элизабет, вот это твое лицо и есть сейчас наше богатство, – воскликнул он. – Я не думал об этом до вчерашнего дня, пока Берти Крэндл не рассказал мне, какое блестящее предложение только что получила его сестра от лорда Чеверли.

Элизабет была поражена.

– О чем ты говоришь?

– Я говорю о твоем замужестве, – объяснил Роберт с беззаботной ухмылкой. – Ты вдвое красивее сестры Берти. С твоим лицом и Хейвенхерстом в приданое ты сможешь сделать такую партию, о которой заговорит вся Англия. Брак даст тебе драгоценности и платья и красивые дома, а мне принесет связи, а они дороже денег. Кроме того, – пошутил он, – если у меня временами не будет денег, я знаю, ты подкинешь мне несколько тысяч фунтов из твоих «булавочных» денег.

– У нас нет денег, да? – настаивала Элизабет, слишком обеспокоенная, чтобы думать о дебюте в Лондоне.

Роберт отвел взгляд и с усталым вздохом указал на диван.

– Мы несколько в затруднительном положении, – признался он, когда сестра села рядом. Хотя Элизабет было всего лишь семнадцать, она научилась узнавать, когда брат ее обманывал, и по выражению ее лица становилось ясно, что именно в этом она его сейчас и подозревает. – Действительно, – неохотно признался он, – наши дела плохи. Очень плохи.

– Как это может быть? – спросила Элизабет и, несмотря на охватывающий ее страх, сумела сказать это спокойно.

Смущение окрасило его красивое лицо ярким румянцем.

– Во-первых, отец оставил после себя огромное количество долгов, в том числе карточных. У меня самого накопилось порядочно долгов подобного рода. Последние годы я отбивался от его и своих кредиторов как только мог, но они сейчас начинают угрожать. В итоге мы в долгах по уши, и ты и я, оба. Нам придется заложить обстановку этого дома, чтобы выплатить некоторые долги, или ни один из нас не сможет показаться в Лондоне, и это еще не самое плохое. Хейвенхерст – твой, а не мой, но если ты не выйдешь удачно замуж, он в конце концов пойдет с молотка, и скоро.

Ее голос только чуть-чуть дрожал, но душу Элизабет охватили растерянность и страх.

– Ты только что сказал, что Сезон в Лондоне будет стоит очень дорого, и мы, очевидно, не имеем таких денег, – практично заметила она.

– Кредиторы отступятся, как только увидят тебя просватанной за человека со средствами и положением, и я обещаю: у нас не будет проблемы найти одного из таких людей.

Элизабет подумала, что весь этот план звучит как холодный расчет, но Роберт покачал головой. На этот раз практичным показал себя он.

– Ты – женщина, милая моя, и должна выйти замуж, ты это знаешь – все женщины должны. С подходящим женихом ты не познакомишься, сидя в Хейвенхерсте. Я не предлагаю, чтобы мы приняли предложение просто от кого-нибудь. Я выберу, кого ты сможешь полюбить. И потом, – искренне пообещал он, – я оговорю долгую помолвку по причине твоей молодости. Ни один уважаемый человек не захочет торопить семнадцатилетнюю девушку вступить в брак, пока она не готова к этому. Это единственный путь, – предупредил Роберт, когда она, как ему показалось, собралась с ним спорить.

Несмотря на уединенную жизнь, Элизабет знала, что брат не без оснований ожидал ее замужества. Еще при жизни родители ясно объяснили ей, что ее долг – выйти замуж согласно желаниям семьи. В данном случае сводный брат имел право выбора, и Элизабет полностью ему доверяла.

– Ничего, – поддразнил слегка Роберт. – Разве ты никогда не мечтала, что будешь носить красивые платья, и за тобой будут ухаживать красивые кавалеры?

– Возможно, немного, – призналась Элизабет, смущенно улыбаясь, что было некоторым преуменьшением Она была нормальной, здоровой девушкой, ждущей любви и прочитавшей положенное количество любовных романов. Последние слова Роберта звучали весьма привлекательно – Очень хорошо, – решительно сказала она, усмехнувшись. – Мы сделаем попытку.

– Мы должны сделать больше, чем попытку, Элизабет, мы должны выиграть, иначе ты окажешься бесприданницей, гувернанткой чьих-то детей, вместо того чтобы быть графиней или кем-то получше и иметь своих собственных детей. А я окажусь в долговой тюрьме.

Вообразить Роберта в сырой камере и себя без Хейвенхерста было достаточно, чтобы заставить Элизабет согласиться почти на все.

– Предоставь все мне, – сказал он.

И Элизабет так и сделала.

Следующие полгода Роберт посвятил преодолению препятствий, которые могли бы помешать сестре произвести эффектное появление в Лондоне. Была нанята женщина по имени миссис Портер для обучения девушки тому сложному искусству светской жизни, которого не знали ее мать и бывшая гувернантка. От миссис Портер Элизабет узнала, что она никогда не должна показывать ум, начитанность или проявлять даже малейший интерес к садоводству.

Была нанята дорогая лондонская модистка, чтобы придумать и сшить платья, которые миссис Портер считала необходимыми для Сезона.

Мисс Люсинда Трокмортон-Джоунс, которая ранее служила компаньонкой нескольким наиболее преуспевшим дебютанткам света в предыдущих Сезонах, приехала в Хейвенхерст, чтобы занять пост дуэньи Элизабет. Эта женщина лет 50 с жесткими седыми волосами, собранными сзади в пучок, и прямая, как шомпол, постоянно имела страдальческое выражение лица, как будто чувствовала какой-то неприятный запах, но будучи слишком хорошо воспитанной, не показывала этого. Вдобавок к устрашающей внешности дуэньи вскоре после их знакомства Элизабет заметила, что мисс Трокмортон-Джоунс обладала удивительной способностью часами неподвижно сидеть, не шевеля даже пальцем.

Элизабет не хотела мириться с каменным видом Люсинды и начала искать пути, чтобы смягчить ее. Поддразнивая, она называла дуэнью Люси. Но когда, услышав фамильярное дружеское имя, леди грозно нахмурилась, девушка стала искать другие средства. И она нашла их очень скоро. Через несколько дней после приезда Люсинды в Хейвенхерст дуэнья застала Элизабет сидящей, подобрав ноги, в кресле в огромной библиотеке замка, погруженной в книгу.

– Вы любите читать? – резко сказала Люсинда, но с удивлением, так как заметила на книге название, тисненное золотом.

– Да, – подтвердила Элизабет с улыбкой. – А вы?

– Вы читали Кристофера Марло [6]?

– Да, но я предпочитаю Шекспира.

И после этого у них стало привычкой каждый вечер после ужина обсуждать достоинства книг, которые они читали. Вскоре Элизабет поняла, что завоевала невольное уважение дуэньи. Невозможно было понять, симпатизирует ли ей Люсинда, так как единственное чувство, которое когда-либо проявила эта леди, был гнев, и то только однажды, в деревне, гнев, вызванный негодяем лавочником. Сжимая в руках неразлучный зонтик, Люсинда наступала на злополучного человека, заставляя его пятиться в своей собственной лавке, в то же время ледяным тоном изливая из своих уст такой удивительный поток красочной язвительной ярости, какой Элизабет не приходилось когда-либо слышать.

– Мой характер, – с важностью сообщила Люсинда, как полагала Элизабет, в качестве извинения, – это мой единственный недостаток.

Сама Элизабет считала, что Люси, сидящая абсолютно неподвижно на диванах и стульях, держала все свои эмоции внутри себя иногда по нескольку лет, пока, наконец, они не взрывались, как те горы, о которых она читала, выбрасывающие расплавленные камни под давлением, достигшим предела.

К тому времени, когда Камероны с Люсиндой и необходимыми слугами прибыли в Лондон на первый выезд Элизабет, та знала уже все, чему ее научила миссис Портер, и она чувствовала, что вполне может справиться с трудностями, о которых рассказывала миссис Портер. В самом деле, перебирая в памяти правила этикета, Элизабет удивлялась, какое огромное значение ему придавалось. Насколько она понимала, ее единственными обязанностями как дебютантки были умение вежливо разговаривать только на тривиальные темы, любой ценой скрывать свой интеллект и танцевать.

На другой день, после того как Элизабет и Роберт устроились в городском доме, взятом внаем, к ним с визитом явилась леди Джеймисон, согласившаяся свести девушку в свет. С ней приехали две дочери, Валери и Хариса. Валери была на год старше Элизабет и дебютировала в свете в прошлом году; Хариса, на пять лет старше, оказалась молодой вдовой старого лорда Дюмонта, который отдал Богу душу через месяц после бракосочетания, оставив свою молодую жену богатой, свободной и полностью независимой.

Две недели перед началом Сезона Элизабет проводила довольно много времени с богатыми молодыми дебютантками, собиравшимися в гостиной Джеймисонов, чтобы весело посплетничать обо всем и обо всех. Их привели в Лондон благородный долг и личные интересы: выйти замуж за самого богатого жениха, тем самым увеличив богатство и укрепив общественное положение семьи.

И именно в этой гостиной образование Элизабет продолжалось и пополнялось. Она обнаружила, к своему изумлению, что миссис Портер была права, – здесь гордились связями и знакомствами. Кроме того, в свете явно не считается дурным тоном обсуждать финансовое положение других людей, в особенности положение и перспективы неженатых джентльменов. «Лорд Питерс – прекрасная партия. О, у него доход 20 тысяч фунтов и все данные, чтобы наследовать титул своего дяди, если дядя умрет от сердечной болезни, на что есть все основания рассчитывать», – заявила одна из девиц, а другие добавили: «Шорхэм имеет прекрасное имение в Уитшире, и мама просто сидит на иголках, ожидая, не объяснится ли он. Подумать только, – изумруды Шорхэма!…» «Робелсли ездит в великолепной голубой коляске, но папа сказал, что он по уши в долгах, и я ни в коем случае не должна думать о нем». «Элизабет, подожди, пока не познакомишься с Ричардом Шипли!» «Ни при каких обстоятельствах не позволяй ему очаровать себя; он законченный негодяй, и хотя разодет в пух и прах, у него нет ни гроша!» Этот последний совет дала Валери Джеймисон, которая среди девушек считалась самой близкой подругой Элизабет.

Элизабет охотно принимала их дружбу и, внешне, их советы. Однако ее все больше беспокоило отношение девушек к людям, которых они считали ниже себя. Для молодой леди, смотревшей на своих дворецкого и кучера, как на равных, это было удивительно.

С другой стороны, она была влюблена в Лондон с его людными улицами, ухоженными парками, воздухом, пропитанным волнующим ожиданием, и ей нравилось иметь друзей, которые, когда не сплетничали о ком-нибудь, были веселой компанией.

Вечером на ее первом балу, однако, уверенность и восторг Элизабет внезапно исчезли. Поднимаясь по лестнице в доме Джеймисонов рядом с Робертом, она вдруг почувствовала страх, какого не испытывала никогда за всю свою жизнь. У нее голова шла кругом от всех этих «нужно» и «нельзя», которые не потрудилась выучить, у Элизабет появилась какая-то болезненная убежденность, что она окажется самой известной дебютанткой Сезона, просидевшей все балы у стены. Но когда девушка вошла в зал, то, что она там увидела, заставило ее забыть всю свою застенчивость и страх, и глаза засияли от восхищения. Канделябры сверкали сотнями тысяч свечей; красивые мужчины и великолепно одетые женщины проходили по залу в шелках и атласе.

Не замечая, как молодые люди оборачивались, чтобы посмотреть на нее, она взглянула сияющими глазами на улыбающегося брата.

– Роберт, – прошептала Элизабет. Глаза ее блестели. – Ты представлял себе, что на свете есть такие красивые люди и такие великолепные комнаты?

Одетая в прозрачное, усыпанное золотыми блестками белое кисейное платье, с белыми розами, вплетенными в золотистые волосы, и сверкающая зелеными глазами Элизабет Камерон была похожа на сказочную принцессу.

Она была очарована, и ее очарование придавало ей почти неземное сияние, когда девушка, наконец, пришла в себя настолько, чтобы улыбнуться и поздороваться с Валери и ее друзьями.

К концу вечера Элизабет чувствовала себя как в волшебной сказке. Молодые люди толпились вокруг нее, умоляя представить их ей, потанцевать с ними, позволить им принести ей пунш. Она улыбалась и танцевала, но никогда не прибегала к кокетливым уловкам, которыми пользовались другие девицы; вместо этого Элизабет с неподдельным интересом и доброй улыбкой слушала кавалеров, говоривших с ней; этим она придавала им чувство уверенности и умела вызвать их на разговор, когда они вели ее на танец. Действительно, девушка была возбуждена заразительным весельем, очарована дивной музыкой, ослеплена успехом, и все эти чувства отражались в ее сияющих глазах и очаровательной улыбке. Она была сказочной принцессой на своем первом балу, пленительной, завораживающей, кружащейся в танце под сияющими канделябрами, окруженной очаровательными принцами, не думающей о том, что это может кончиться. Неземная красота, золотые волосы и сияющие зеленые глаза Элизабет Камерон покорили Лондон. Она не была в моде. Она была сама мода.

На следующее утро визитеры устремились в ее дом бесконечным потоком, и здесь, а не в бальных залах, одержала Элизабет самые большие победы, так как она была не просто красивой, но в ее доме с ней было даже приятнее общаться, чем на балу. За три недели четырнадцать джентльменов сделали ей предложения, и Лондон гудел от такого небывалого события. Даже мисс Мэри Глэдстоун, прекрасная царица двух предыдущих Сезонов, не получала столько предложений.

Двенадцать из претендентов на руку Элизабет были молоды, влюблены без памяти и приемлемы; двое были значительно старше, но влюблены в такой же степени. Роберт с великой гордостью и не меньшим отсутствием такта хвалился ее женихами и безжалостно отказывал им, как неподходящим и недостойным. Он выжидал, верный своему обещанию Элизабет выбрать ей идеального мужа, с которым она могла бы быть счастлива.

Пятнадцатый претендент на ее руку удовлетворял всем требованиям. Чрезвычайно богатый, красивый и представительный виконт Мондевейл, двадцати пяти лет, был, без сомнения, одним из самых завидных женихов Сезона. Роберт знал это и, как рассказал Элизабет в тот вечер, был так взволнован, что забылся и почти перепрыгнул через стол, чтобы поздравить молодого виконта с предстоящей свадьбой.

Элизабет была очень довольна и взволнована тем, что джентльмен, которым она особенно восхищалась, оказался тем самым, кто сделал ей предложение и был избран.

– О, Роберт, он чрезвычайно хороший. Я… я совсем не была уверена, что нравлюсь ему настолько, чтобы он посватался.

Роберт запечатлел нежный поцелуй на ее лбу.

– Принцесса, – поддразнил он, – любой мужчина, взглянув на тебя, напрочь теряет голову. Это лишь вопрос времени.

Элизабет слегка улыбнулась ему и пожала плечами. Ее искренне раздражали разговоры о собственном лице, как будто за ним не было ума. К тому же вся безумная суета и мимолетное веселье Сезона, которые сначала увлекали ее, быстро начинали меркнуть. И действительно, самым сильным чувством, охватившим ее, когда Роберт объявил о замужестве, было облегчение от того, что вопрос решился.

– Мондевейл собирается заехать к тебе сегодня днем, – продолжал Роберт. – Но я не намерен давать ему ответа еще неделю или две. Ожидание только укрепит его решимость, и кроме того, ты заслуживаешь еще несколько дней свободы перед тем, как будешь помолвлена.

Помолвлена. Элизабет почувствовала странную слабость и отчетливое чувство беспокойства, хотя и понимала, что это очень глупо.

– Сознаюсь, я боялся сказать ему, что твое приданое всего пять тысяч фунтов, но, кажется, это его не интересует. Он так сообщил. Сказал, что все, чего он хочет, – это ты. Сказал, что собирается осыпать тебя рубинами размером в ладонь.

– Это… чудесно, – слабо произнесла Элизабет, изо всех сил пытаясь почувствовать что-то большее, чем облегчение, и подавить необъяснимое плохое предчувствие.

– Ты – удивительная, – сказал он, ероша ее волосы. – Та вытащила отца, меня и Хейвенхерст из трудного положения.

В три часа прибыл виконт Мондевейл. Элизабет приняла его в желтой гостиной. Он вошел, обвел глазами комнату, затем взял ее руки в свои и нежно улыбнулся, глядя ей в глаза.

– Ответ – да, ведь так? – спросил виконт, и это было скорее утверждение, чем вопрос.

– Вы уже поговорили с моим братом? – с удивлением спросила Элизабет.

– Нет, не говорил.

– Тогда как вы знаете, что ответ – да? – спросила она с улыбкой и недоумением.

– Потому что, – сказал Мондевейл, – первый раз за целый месяц рядом с вами нет вечно присутствующей, орлиновзорой мисс Люсинды Трокмортон-Джоунс. – Он легким поцелуем коснулся ее лба, что застало ее врасплох, и она покраснела. – Вы хоть немного представляете себе, как вы прекрасны?

Элизабет имела слабое представление об этом, хотя все и всегда так говорили ей, и она подавила опасное желание ответить: «А вы представляете себе, как я умна?» Дело не в том, что ее при известной доле воображения можно было считать умной, а в том, что она любила читать, думать и даже обсуждать какие-то вопросы. Но Элизабет была совсем не уверена, что ему это может в ней понравиться. Он никогда не высказывал своего мнения о чем-либо, за исключением самых тривиальных общеизвестных вещей, и никогда не спрашивал ее мнения.

– Вы очаровательны, – прошептал виконт.

Элизабет вполне серьезно удивилась, почему он так думает. Мондевейл не знал, как она любит ловить рыбу, или смеяться, или что она умеет стрелять из пистолета настолько хорошо, почти как снайпер. Он не знал, что Элизабет участвовала в соревнованиях на упряжных колясках в Хейвенхерсте, или что цветы, казалось, расцветали специально для нее. Девушка сомневалась, захочет ли виконт слушать удивительные истории о Хейвенхерсте и его колоритных обитателях в прошлом. Он знал так мало о ней; она знала о нем еще меньше.

Ей хотелось спросить совета у Люсинды, но у той был сильный жар, больное горло и плохое пищеварение, которые держали ее в постели с предыдущего дня.

Некоторое беспокойство, вызванное всем этим, не покидало Элизабет и позднее, на следующий день, когда она поехала на уик-энд, которому было суждено поставить на ее пути Яна Торнтона и изменить всю ее жизнь Празднество устроили в красивом загородном доме, принадлежащем старшей сестре Валери, леди Харисе Дюмонт. Когда приехала Элизабет, поместье было уже полно гостей, которые флиртовали, смеялись и пили щедрыми порциями шампанское, лившееся из хрустальных фонтанов в саду. По лондонским стандартам гостей на этом празднестве было мало, не более 150, из них только двадцать пять, включая Элизабет и ее подруг, оставались на весь уик-энд. Если б она не жила так уединенно и не была так наивна, то распознала бы эту фривольную компанию людей, собравшихся в тот вечер. Девушка с первого бы взгляда поняла, что гости, намного старше, опытнее ее, вели себя более свободно, чем в местах, где она до того бывала. И Элизабет бы уехала.


Сейчас, сидя в гостиной Хейвенхерста и вспоминая свою роковую ошибку в тот уик-энд, она поражалась собственной доверчивости и наивности.

Откинув голову на спинку дивана, закрыв глаза, Элизабет пыталась проглотить болезненный комок унижения, сдавивший горло. «Почему, – в отчаянии думала она, – счастливые воспоминания бледнеют и стираются в памяти, пока о них совсем не перестают помнить, в то время как ужасные воспоминания, кажется, сохраняют свою ослепляющую ясность и причиняющую боль остроту?» Даже сейчас девушка могла вспомнить тот вечер – видеть и слышать его, чувствовать его аромат.


Цветы бурно цвели в подстриженных садах, когда она вышла из дома в поисках подруг. Розы. Повсюду опьяняющий аромат роз. В большом зале оркестранты настраивали инструменты, и вдруг начальные звуки прелестного вальса поплыли по саду, наполняя его музыкой. Сгущались сумерки, и слуги двигались по ступенчатым дорожкам сада, зажигая яркие фонари. Элизабет поняла некоторое время спустя, что не все дорожки будут освещены, конечно, – те, внизу ниже ступеней террас, останутся в удобной темноте для пар, которые позднее пожелают уединения в лабиринтах живой изгороди или оранжереи.

Ей почти полчаса пришлось искать подруг, собравшихся для веселых пересудов в дальнем конце сада, где их почти не было видно из-за высокого подстриженного кустарника. Когда она подошла ближе к девушкам, то поняла, что они не стояли у живой изгороди, а подсматривали сквозь нее, возбужденно обсуждая того, за кем наблюдали, – кого-то, кто вызывал их возбуждение и пересуды.

– Ну вот, – хихикнула Валери, смотря сквозь куст, – это и есть то, что моя сестра называет «мужским очарованием».

Ненадолго, благоговейно замолкнув, все три девушки изучали этот образец мужественности, который заслужил такую высокую похвалу Харисы, столь строгой судьи и блистательной сестры Валери.

Элизабет только что заметила травяное пятно на бледно-лиловой туфельке и огорченно размышляла о том, как дорого будет стоить новая пара и нельзя ли купить только одну туфлю.

– Я все еще не верю, что это он, – прошептала Валери. – Хариса сказала, что он, может быть, будет здесь, но я не поверила. Да все просто умрут, когда мы вернемся в Лондон и расскажем, что видели его, – добавила Валери, затем, увидев Элизабет, поманила ее к изгороди

– Смотри, Элизабет, разве он не божественен своим каким-то таинственным и опасным обликом?

Вместо того, чтобы подглядывать сквозь живую изгородь, Элизабет посмотрела в конец ее, оглядывая сад, полный великолепно одетых мужчин и женщин, которые, смеясь и болтая, не спеша, направлялись к бальному залу, где должны были начинаться танцы, а затем поздний ужин. Ее взгляд лениво скользил по мужчинам в атласных панталонах и разноцветных жилетах и камзолах, делавших их похожими на ярких павлинов и пестрых попугаев.

– Кого я должна видеть?

– Мистера Яна Торнтона, глупая! Нет, подожди, сейчас ты его не увидишь. Он отошел от фонарей.

– А кто такой Ян Торнтон?

– В том-то и дело, никто не знает – в самом деле! – И тоном человека, сообщающего восхитительную и потрясающую новость, она добавила: – Некоторые говорят, что он внук герцога Стэнхоупа.

Как и от всех дебютанток, от Элизабет требовалось изучение Книги Пэров [7]Дебретта, которую свет почитал с таким же пылом, с каким верующий пресвитерианин почитал свою библию.

– Герцог Стэнхоуп стар, – заметила она после некоторого размышления, – и у него нет наследника!

– Да, это все знают, но говорят, Ян Торнтон его… – голос Валери перешел в шепот, – незаконный внук.

– Видишь ли, – авторитетно добавила Пенелопа, – у герцога Стэнхоупа в самом деле был сын, но герцог отрекся от него много лет тому назад. Мама рассказывала мне, что это был настоящий скандал. – При слове «скандал» все посмотрели на нее вопросительно, и она продолжала: – Сын старого герцога женился на дочери шотландского крестьянина, наполовину ирландца в придачу. Она была ужасной женщиной без какого-либо положения в обществе. Так что это мог бы быть его внук!

– Люди думают, кто он такой, просто из-за его фамилии, – с типичной практичностью сообщила Джорджина. – И все же это достаточно распространенное имя.

– Я слышала, он так богат, – вставила Валери, – что однажды поставил на карту за одну игру двадцать пять тысяч фунтов в казино в Париже.

– О, ради Бога, – насмешливо сказала Джорджина. – Он сделал это не потому, что богат, а потому, что игрок! Мой брат знает его и говорит, что Ян Торнтон обыкновенный игрок – человек без происхождения, воспитания, связей или богатства.

– Я это слышала тоже, – призналась Валери, снова вглядываясь сквозь кустарник. – Смотрите, – прервалась она, – его сейчас видно. Леди Мэри Уоэтерли прямо вешается ему на шею.

Девушки так наклонились вперед, что почти падали в куст.

– Я бы растаяла, если бы он посмотрел на меня.

– Уверена, не растаешь, – сказала Элизабет с натянутой улыбкой, потому что чувствовала, что должна внести свою лепту в разговор.

– Ты его еще не видела!

Элизабет не было нужды смотреть на него; она точно знала, какого рода молодые красавцы заставляют всех ее подруг падать в обморок – белокурые, голубоглазые модники в возрасте от двадцати одного до двадцати четырех лет.

– Я думаю, у Элизабет слишком много собственных богатых кавалеров, чтобы обращать внимание на простого мистера, не важно, насколько он красив и загадочен, – сказала Валери, когда Элизабет осталась вежливо равнодушной.

Элизабет показалось, что в комплименте слышались зависть и недоброжелательность. Подозрение было так неприятно, что девушка быстро прогнала его прочь. Она ничего не сделала Валери или кому-нибудь другому, что бы заслуживало ненависти или враждебного отношения. Ни разу со дня приезда в Лондон Элизабет не произнесла ни одного недоброго слова о ком-нибудь; по правде говоря, она никогда не принимала участия в сплетнях, которые могли навредить, и не повторяла их кому-нибудь еще. И сейчас она чувствовала себя чрезвычайно неловко, слушая, что они говорили о человеке, за которым подсматривали. Элизабет казалось, что человек имеет право на достоинство, независимо от ранга или отсутствия такового. Это, конечно, было мнение немногих, которое граничило в глазах света с ересью, и поэтому она держала свои странные понятия при себе.

В этот момент Элизабет чувствовала, что такие мысли были предательством по отношению к подругам, и более того, она, вероятно, проявляла нелюбезность, не участвуя в их развлечении и не пытаясь разделить их волнение по поводу мистера Яна Торнтона. Стараясь войти в атмосферу разговора, она улыбнулась Валери и сказала:

– У меня не так много кавалеров, и я уверена, если бы увидела его, то была бы, как и все, заинтригована.

Почему-то слова Элизабет заставили Валери и Пенелопу удовлетворенно и заговорщически переглянуться, а затем Валери объяснила причину:

– Слава Богу, Элизабет, ты согласна, потому что мы, трое, оказались в затруднительном положении. Мы рассчитывали, что ты поможешь нам выпутаться.

– Что за затруднение?

– Ну, видишь ли, – объяснила Валери, задыхаясь от избытка радости (что Элизабет отнесла на счет стаканов крепкого вина, которое слуги настойчиво предлагали всем гостям, включая и их). – Мне пришлось долго подлизываться, прежде чем Хариса позволила нам приехать сюда в этот уик-энд.

Так как она уже знала об этом, Элизабет кивнула и ждала, что будет дальше.

– Дело в том, что когда сегодня днем Хариса сказала, что Ян Торнтон в самом деле будет здесь, мы все были в восторге. Но она сказала, что он не обратит на нас ни малейшего внимания, потому что мы слишком молоды и совсем не в его вкусе.

– Она, вероятно, права, – равнодушно улыбнулась Элизабет.

– О, но он должен! – Взглянув на подруг, как бы призывая их на помощь, Валери настойчиво закончила: – Он, безусловно, должен, потому что мы трое поспорили с Харисой на все наши карманные деньги за три месяца, что сегодня мистер Торнтон пригласит одну из нас на танец. А он едва ли это сделает, если не возбудить его интерес заранее.

– Все ваши деньги? – сказала Элизабет в ужасе от такого экстравагантного спора. – Но ты же собиралась купить на них те аметисты, что видела в ювелирной лавке на Вестпул-стрит.

– А я намеревалась на мои, – добавила Пенелопа, поворачиваясь, чтобы снова посмотреть сквозь изгородь, – купить ту чудесную кобылку, которую папа отказался мне подарить.

– Я… я могла бы, вероятно, отказаться от пари, – вставила Джорджина. Ее явно сильно беспокоило что-то большее, чем деньги. – Я не думаю… – начала она, но Пенелопа нетерпеливо вскричала:

– Мистер Торнтон направляется к нам, и он один! У нас не будет лучшей возможности попытаться привлечь его внимание, чем сейчас, если он не повернет в другую сторону.

Неожиданно это невероятное пари показалось недозволенной игрой, и Элизабет засмеялась:

– В таком случае я даю задание Валери вызвать его интерес, так как это ее идея, и она особенно им восхищается.

– Нет, мы назначаем тебя, – заявила Валери самым решительным тоном.

– Меня? Почему это должна быть я?

– Потому что ты единственная, кто получил уже четырнадцать предложений, и совершенно очевидно, что наверняка тебе это удастся. Кроме того, – добавила она, когда Элизабет запротестовала, – на виконта Мондевейла не может не произвести впечатления, что этот Ян Торнтон, таинственный мужчина старше его, которого напрасно обхаживала Мэри Джейм Моррисон, пригласил тебя танцевать и оказывал тебе особое внимание. Как только Мондевейл услышит об этом, то появится на поле боя в мгновение ока.

Согласно правилам высшего общества Элизабет никогда не позволяла себе показывать малейшую склонность к виконту, и она была поражена тем, что подруги догадались о ее тайных чувствах. Конечно, они не могли знать, что красивый молодой человек уже сделал ей предложение, которое почти было принято.

– Решай быстрее, он почти рядом, – взмолилась Пенелопа, сопровождаемая нервным смешком Джорджины.

– Ну, сделаешь? – настойчиво потребовала Валери, в то время как две ее подруги начали пятиться и повернули к дому.

Элизабет, выпившая свой первый глоток вина, которое ей предложили, когда она только вышла из дома в сад, колебалась.

– Хорошо, думаю, что да, – сказала она, сверкнув улыбкой в сторону своей подруги.

– Прекрасно. Не забудь, он должен танцевать с тобой сегодня, иначе мы потеряем деньги! – засмеявшись, Валери подбадривающе слегка подтолкнула Элизабет, потом повернулась на атласных каблуках и побежала за смеющимися подругами.

Подстриженная живая изгородь, через которую девушки подглядывали, скрывала Элизабет, когда она торопливо спустилась с двух широких каменных ступеней на траву и осмотрелась вокруг, стараясь решить, остаться ли на месте или сесть на небольшую скамейку из белого камня слева от нее. Девушка подбежала к скамье и села, как раз когда раздался звук сапог по ступеням, раз-два, и… вот он уже здесь.

В этот момент, не подозревая о ее присутствии, Ян Торнтон сделал еще шаг вперед, затем остановился возле горящего фонаря и вынул из кармана камзола тонкую сигару. Элизабет наблюдала за ним, заливаясь краской от страха и незнакомого трепетного волнения, которые вызывал как его вид, так и полученное ею тайное поручение. Ян Торнтон был совсем не таким, каким ожидала его увидеть Элизабет. Кроме того, что он был старше, чем она представляла (ему, на ее взгляд, было по меньшей мере двадцать семь лет), поразительно высокого роста (более шести футов), с мощными плечами и длинными мускулистыми ногами. Его густые волосы не были белокурыми, а густого каштаново-черного цвета и казались волнистыми. Вместо обычного яркого атласного камзола и белых панталон, которые носили другие мужчины, он был одет во все черное, цвета вороного крыла, за исключением белоснежной рубашки и шейного платка, которые были так белы, что, казалось, блестели на совершенно черном фоне его камзола и жилета. Элизабет пришла в голову тревожная мысль, что Ян Торнтон похож на большую хищную птицу среди стаи ручных пестрых павлинов. Когда она рассматривала его, он зажигал сигару, наклонив темную голову и прикрывая пламя ладонями. Белые манжеты виднелись из-под рукавов черного камзола, и в ярком оранжевом свете пламени она увидела, что руки и лицо его покрыты темным загаром.

Элизабет вздохнула, не сознавая, что у нее перехватило дыхание, и этот легкий звук заставил мужчину резко поднять взор. Его глаза сузились от удивления или неудовольствия – Элизабет не могла определить. Захваченная врасплох от того, что спряталась в тени и разглядывала незнакомца, она выпалила первую идиотскую фразу, которая пришла ей в голову.

– Я никогда раньше не видела, как мужчина курит сигару. Это… они всегда удаляются в другую комнату.

Его черные брови слегка вопросительно приподнялись.

– Вы возражаете? – спросил он, закончив зажигать сигару.

Две вещи сразу поразили Элизабет. Его пронзительные глаза были странного цвета – мерцающего янтаря, в то время как голос имел богатый тембр и глубину; это сочетание вызвало странную теплую волну внутри нее.

– Возражаю? – тупо повторила она

– Против сигары, – сказал он.

– О, нет. Нет, – торопливо заверила Элизабет, но у нее было впечатление, что Ян Торнтон вышел сюда, чтобы побыть одному и выкурить сигару, и если бы она сказала да, против, он скорее всего резко повернулся и ушел, а не загасил сигару, чтобы остаться в ее обществе. Ярдах в пятидесяти, в дальнем конце длинного узкого, заросшего травой прохода, где они стояли, послышался девичий смех, и Элизабет невольно повернулась, заметив в свете фонаря розовое платье Валери и желтое Джорджины, прежде чем те метнулись за изгородь и исчезли из вида.

Краска стыда залила ее щеки от недостойного поведения подруг, и когда она повернулась, то обнаружила, что собеседник внимательно рассматривает ее, заложив руки в карманы, с сигарой, зажатой между зубами, такими же белыми, как его рубашка. Легким движением головы он кивнул в сторону, где были девушки.

– Ваши подруги? – спросил Ян Торнтон, и Элизабет охватило ужасное чувство вины, как будто он каким-то образом знал все, что они замышляли заранее.

Сначала девушка решила, что надо что-то придумать, но она не любила лгать, а его вызывающие волнение глаза смотрели прямо на нее.

– Да, подруги. – Помолчав, чтобы разложить свои светло-лиловые юбки как можно живописнее, она взглянула ему в лицо и неуверенно улыбнулась на всякий случай. Элизабет вспомнила, что они не представлены друг другу, и так как поблизости не было никого, кто мог это сделать приличествующим образом, торопливо и смущенно исправила положение сама.

– Я – Элизабет Камерон, – объявила она.

Наклонив голову в чуть насмешливом поклоне, он сказал:

– Мисс Камерон.

Не имея другого выхода, Элизабет вынуждена была спросить:

– А вы?

– Ян Торнтон.

– Здравствуйте, мистер Торнтон, – ответила она и протянула ему руку, как полагалось приличием.

Этот жест неожиданно вызвал его улыбку, медленную, поразительно обаятельную белозубую улыбку, когда он сделал единственное, что ему оставалось, – сделал шаг вперед и взял ее руку.

– Очень рад, – сказал мистер Торнтон, но голос звучал легкой насмешкой.

Уже начиная жалеть, что вообще согласилась на этот план, Элизабет мучительно искала, как начать разговор. Раньше она предоставляла это влюбленным мальчикам, которые безумно желали вовлечь ее в разговор. Обсуждение тех, кого знали, было в «свете» всегда подходящим предметом разговора, и Элизабет с облегчением ухватилась за него. Указывая веером на то место, где они недавно видели ее подруг, она сказала:

– Молодая леди в розовом платье – мисс Валери Джеймисон, а мисс Джорджина Грейнджер была в желтом. – Когда он ничем не показал, что имена ему знакомы, пояснила, чтобы ему помочь: – Мисс Джеймисон – дочь лорда и леди Джеймисон. – Торнтон продолжал смотреть на нее с некоторым интересом, и Элизабет немного растерянно добавила: – Они Хертфордширские Джеймисоны. Знаете, граф и графиня.

– В самом деле? – заметил он, явно забавляясь.

– Да, в самом деле, – продолжала болтать Элизабет, чувствуя себя все более и более неловко. – А мисс Грейнджер – это дочь Уилтширских Грейнджеров, барона и баронессы Грейнджерли.

– В самом деле? – насмешливо повторил он, смотря на нее в задумчивом молчании.

И тогда вдруг до нее дошел смысл того, что говорили девушки о сомнительном происхождении Яна Торнтона, и она почти потеряла сознание от стыда за этот бездумный разговор о титулах с человеком, у которого, возможно, отняли его собственный. У Элизабет вспотели ладони, и она вытерла их о колени, но осознав, что делает, торопливо убрала руки. Она прокашлялась, с силой обмахиваясь веером.

– Мы все здесь на Сезон, – неуверенно закончила молодая леди.

Холодные янтарные глаза вдруг потеплели, в них появилось веселье, смешанное с сочувствием, и в его звучном голосе послышалась как бы улыбка, когда он спросил:

– И вы весело проводите время?

– Да, очень, – сказала Элизабет, облегченно вздохнув от того, что он в конце концов немного поучаствовал в разговоре. – Мисс Грейнджер, хотя вы и не могли рассмотреть ее как следует отсюда, очень, очень хорошенькая, с приятнейшими манерами, какие только можно представить. У нее дюжина кавалеров.

– И все с титулами, полагаю?

Думая, что он жаждет герцогского титула, которого лишен, Элизабет прикусила губу и кивнула, чувствуя себя в высшей степени неловко.

– Боюсь, что так, – призналась она малодушно, и, к ее изумлению, это заставило его улыбнуться – медленная ослепительная улыбка осветила бронзовое лицо. Улыбка почти так же сильно изменила его лицо, как и потрясла нервную систему Элизабет. Сердце дало сильный толчок, и она неожиданно встала, чувствуя необъяснимое волнение. – Мисс Джеймисон тоже милая, – сказала она, возвращаясь к обсуждению своих подруг и неуверенно улыбаясь ему.

– Сколько было претендентов на ее руку?

Наконец, Элизабет поняла: Торнтон поддразнивал ее, и его непочтительное отношение к тому, что все остальные считали делом высочайшей важности, вызвало у нее чувство облегчения, и она не могла сдержать смех.

– Я знаю из надежных источников, – ответила она, пытаясь подражать его шутливо-серьезному тону, – что кавалеры мисс Джеймисон проходили перед ее пап'a в рекордных количествах.

Его глаза потеплели от смеха, и, стоя перед ним и отвечая ему улыбкой, она поняла, что ее нервозность и напряжение испарились. Неожиданно и необъяснимо почему, Элизабет почувствовала себя с ним так, как будто они были старыми друзьями, тайно разделяющими одинаковую непочтительность, – только у него хватало смелости признаться в своих чувствах, в то время как она все еще пыталась скрыть свои.

– А как у вас?

– Что у меня?

– Сколько предложений получили вы?

У нее вырвался короткий смешок, и она покачала головой. С гордостью рассказать ему об успехах подруг было допустимо, но хвастаться своими уже переходило все границы, и она не сомневалась, что он это знал.

– А вот это, – упрекнула Элизабет с шутливой суровостью – очень нехорошо с вашей стороны.

– Приношу мои извинения, – сказал он, слегка наклоняя голову в шутливом поклоне, все еще улыбаясь.

Темнота упала на сад, Элизабет понимала, что следует вернуться в дом, и все же медлила, ей не хотелось уходить из сближающей их темноты сада. Соединив слегка за спиной ладони, она смотрела вверх на звезды, начинавшие мерцать в ночном небе.

– Это мое любимое время, – тихо призналась девушка.

Она искоса взглянула на него, не раздражает ли его эта тема, но он, чуть повернувшись, смотрел на небо, как будто тоже нашел там что-то интересное.

Элизабет поискала глазами Большую Медведицу и нашла ее.

– Посмотрите, – сказала она, указывая на особенно яркий огонек в небе. – Вон Венера. Или это Юпитер? Я никогда не знаю наверняка.

– Это Юпитер. А вон там Большая Медведица.

Элизабет усмехнулась и покачала головой, отрывая взгляд от неба и искоса посмотрев на него.

– Это может показаться вам или всем остальным Большой Медведицей, но для меня все созвездия просто похожи на большие гроздья разбросанных звезд. Весной я могу найти Кассиопею, но не потому, что она кажется мне похожей на льва, а осенью могу отличить Арктура, но как можно увидеть Стрельца в этом хаосе – выше моего понимания. Как вы полагаете, есть там где-нибудь люди?

Он повернул голову, смотря на нее с восхищением и любопытством.

– А что вы думаете?

– Думаю, что есть. По правде говоря, я думаю, довольно высокомерно считать, что из всех этих тысяч звезд и планет там, в вышине, мы – единственные. Это кажется таким же самонадеянным, как старое убеждение, что Земля – центр всей Вселенной и все вращается вокруг нас. Хотя люди не особенно благодарны Галилею за опровержение этого, правда? Представьте себе быть судимым инквизицией и принужденным отвергнуть то, что вы точно знаете и могли бы доказать, что правы.

– Когда это дебютантка начала изучать астрономию? – спросил Торнтон, едва Элизабет сделала шаг к скамье, чтобы взять свой бокал.

– У меня были годы и годы для учения, – чистосердечно призналась она. Не замечая его пристального изучающего взгляда, взяла бокал и повернулась к нему. – Я в самом деле должна идти сейчас в дом и переодеться к вечеру.

Он молча кивнул, и Элизабет пошла к дому, на шаг позади него. Затем она передумала и заколебалась, вспомнив пари, заключенное ее подругами, и как они рассчитывали на нее.

– У меня довольно странная просьба оказать мне услугу, – медленно произнесла Элизабет, молясь, чтобы он, как и она, чувствовал, что они здесь получили удовольствие от очень короткой и очень приятной своего рода дружбы. Неуверенно улыбаясь под его непроницаемым взглядом, сказала: – Не могли бы вы, если возможно, – причины я не могу объяснить… – Она замолчала, вдруг почувствовав острое смущение.

– Что за услуга?

Элизабет ответила на одном дыхании:

– Не могли бы вы, если возможно, пригласить меня танцевать сегодня вечером?

Торнтон, казалось, не был ни шокирован, ни польщен ее смелой просьбой, и она смотрела, как его твердо очерченные губы произнесли ответ:

– Нет.

Элизабет была оскорблена и поражена отказом, но еще больше ее поразило явное сожаление, прозвучавшее в его голосе, и посмотрела ему в лицо. Она долго смотрела на это непроницаемое лицо, но звук смеющихся голосов где-то поблизости разрушил чары. Пытаясь выйти из затруднительного положения, в которое прежде всего ей не следовало себя ставить, Элизабет подобрала юбку, намереваясь уйти. С огромным усилием, стараясь голосом не выдать своих чувств, она произнесла со спокойным достоинством:

– До свидания, мистер Торнтон.

Он отшвырнул сигару и кивнул:

– До свидания, мисс Камерон. – И ушел.


Ее подруги, смеясь и разговаривая, поднялись наверх в отведенные им комнаты, чтобы переодеться к вечерним танцам. В тот момент, когда Элизабет вошла вслед за ними, разговоры и смех сразу прекратились, оставив у девушки мимолетное неприятное подозрение, что подруги смеялись и говорили о ней.

– Ну? – Пенелопа спросила со смехом, предвкушая ответ. – Не держи нас в неведении. Произвела на него впечатление?

Неприятное ощущение, что она орудие какой-то тайной шутки, покинуло Элизабет при виде улыбающихся открытых лиц. Только Валери казалась несколько холодной и отчужденной.

– Я произвела впечатление, будьте уверены, – сказала Элизабет со смущенной улыбкой, – но не особенно благоприятное.

– Он так долго оставался с тобой, – продолжила другая девушка. – Мы следили с другого конца сада. О чем вы говорили?

Элизабет почувствовала, как жар пробежал по ее жилам и запылал на щеках, когда она вспомнила его красивое смуглое лицо, как улыбка освещала и смягчала черты этого лица, когда он смотрел на нее.

– Я точно не помню, о чем мы говорили. – И это было правдой. Все, что она помнила – это как странно у нее дрожали колени и как билось сердце от его взгляда.

– Ну, какой он?

– Красивый, – мечтательно сказала Элизабет, прежде чем спохватилась. – Очаровательный. У него красивый голос.

– И без сомнения, – сказала Валери с ноткой сарказма, – он даже пытался узнать, где находится твой брат, чтобы броситься к нему просить твоей руки.

Эта мысль была настолько абсурдна, что Элизабет рассмеялась бы, если б не была так смущена и растеряна от того, как странно он ушел от нее в саду.

– Моему брату не грозит, что его вечер будет нарушен таким образом. Правда, – добавила она с извиняющейся улыбкой, – я боюсь, что вы все также потеряете ваши карманные деньги, так как нет ни малейшего шанса, что он пригласит меня танцевать. – И, помахав рукой, ушла, чтобы переодеться к балу, который уже начался на третьем этаже.

Однако когда Элизабет очутилась в уединении своей спальни, беззаботная улыбка сменилась выражением задумчивой озадаченности. Подойдя к кровати, села, бездумно проводя кончиком пальца по золотым нитям розового парчового покрывала, пытаясь разобраться в чувствах, испытанных ею в присутствии Яна Торнтона.

Стоя с ним в саду, Элизабет одновременно чувствовала страх и пьянящее возбуждение, ее влекло к нему против воли той неодолимой притягательной силой, которая, казалось, исходила от него. Там, в саду, она ощущала необходимость завоевать его расположение, радость, когда ей это удавалось, и страх, когда терпела поражение.

Даже сейчас только от воспоминания о том, как он улыбался, каким сердечным был его взгляд из-под тяжелых век, ее бросало то в жар, то в холод.

Из большого зала на другом этаже доносилась музыка, и, наконец, Элизабет очнулась от грез и позвонила Берте, чтобы та помогла ей одеться.

– Что ты думаешь? – спросила она Берту через полчаса, сделав пируэт перед зеркалом, чтобы горничная – бывшая няня – могла ее рассмотреть.

Берта всплеснула пухлыми руками, отступив назад, с волнением разглядывая изысканный наряд своей сияющей молодой хозяйки, не в состоянии скрыть ласковую улыбку. Волосы Элизабет были собраны в элегантный шиньон на макушке, и мягкие локоны обрамляли лицо, в ушах сверкали серьги ее матери с сапфирами и бриллиантами.

В отличие от других платьев Элизабет, которые почти все были пастельных тонов и с высокой талией, это было голубое, цвета сапфира, намного необычнее и соблазнительнее старых. Полосы голубого шелка стекали с плоского банта на ее левом плече и опускались до пола, оставляя другое плечо обнаженным. Несмотря на то, что платье было всего лишь прямым куском шелка, оно выгодно подчеркивало ее фигуру, обрисовывая грудь, и можно было догадываться, какая тонкая талия скрывалась под ним.

– Я думаю, – наконец, сказала Берта, – удивительно, что миссис Портер заказала для вас такое платье. Оно ни капельки не похоже на другие ваши платья.

Элизабет взглянула на нее с веселой заговорщической улыбкой, натягивая перчатки цвета сапфира, которые закрывали руки выше локтей.

– Это единственное, которое не выбрала миссис Портер, – призналась она, – и Люсинда тоже его не видела.

– Не сомневаюсь.

Элизабет снова повернулась к зеркалу и нахмурилась, изучая свое отражение.

– Другим девушкам едва ли есть семнадцать, а мне будет восемнадцать через несколько месяцев. Кроме того, – объяснила она, взяв браслет с сапфирами и бриллиантами, принадлежавший ее матери, и застегивая его поверх перчатки на левом запястье, – как я пыталась объяснить миссис Портер, платить столько за платья, которые нельзя носить на следующий год, – зря тратить деньги. Это платье я смогу носить, даже когда мне будет двадцать.

Берта сделала большие глаза и покачала головой, от чего затряслись ленты на ее чепце.

– Сомневаюсь, что виконт Мондевейл захочет, чтобы вы надевали одно и то же платье больше двух раз, не говоря уже о том, что позволит вам износить его, – сказала она, наклонившись, чтобы расправить подол голубого платья.


Глава 3 | История любви леди Элизабет | Глава 5



Loading...