home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Лекция 1

Введение. Бегство крестьян. Крестьянские челобитные

Классовая борьба трудового народа играла огромную роль в жизни крепостной России. Она влияла на форму и норму эксплуатации, на эволюцию государственного строя и развитие общественно-политической мысли, оказывала воздействие на внутреннюю, а порой и внешнюю политику правительства. Все явления общественной жизни России в эпоху феодализма не могут быть оторваны от классовой борьбы. Она принимает различные формы: бегство и отказ от выполнения феодальных повинностей, неповиновение господам и их слугам, челобитные и ереси, «разбой» и восстания и, наконец, крестьянские войны. Классовая борьба то обострялась, то ослабевала, то вновь вспыхивала с еще большей силой.

В. И. Ленин писал: «По учению социализма, т. е. марксизма (о немарксистском социализме нельзя теперь и говорить серьезно), действительным двигателем истории является революционная борьба классов…»[25]

Классовая борьба народных масс оказывала воздействие на борьбу внутри господствующего класса. Помимо борьбы за власть, уходящую корнями в седую даль веков, столкновение между отдельными группировками господствующего класса феодалов все больше обусловливалось подходом каждой из них к крестьянскому вопросу. С середины XVIII в. в развитии общественно-политической мысли в России все явственнее выступает стремление если не разрешить, то хотя бы поставить крестьянский вопрос в самой разнообразной форме. Классовая борьба являлась порождением крепостнической системы, а формы ее определялись уровнем и спецификой развития феодальных отношений на данном этапе эволюции общества. Классовую борьбу, формы, в которые она вылилась, остроту социальных противоречий обусловливало положение народных масс. Специально не занимаясь этим вопросом, ибо это — тема особого курса, мы в самых общих чертах охарактеризуем экономическое и правовое положение трудового люда России[26].

Появление и развитие во второй четверти XVIII в. капиталистического уклада, складывание и расширение всероссийского национального рынка привели к усилению феодальной эксплуатации, а вместе с тем и обострению классовой борьбы в стране.

Развитие ремесел и крупного промышленного производства, рост численности городского населения, расширение промыслов создавали условия для эволюции сельского хозяйства, получившего непрерывно растущий внутренний рынок. Со второй половины XVIII в. возрастает экспорт хлеба.

Помещики стремятся, не изменяя социальной структуры своих имений, оставляя незыблемыми старые крепостнические устои, повысить доходность имений, изыскать новые источники обогащения. Они торгуют хлебом и другими сельскохозяйственными продуктами, занимаются винокурением, нещадно сводя леса, строят сукноделательные заводы, пытаются заводить новые культуры, составляют обширные, продуманные до мелочей инструкции управляющим и т. д. Но так как основой производства оставался труд крепостных крестьян, то фактически все дворянское предпринимательство, даже самых образованных! и передовых помещиков, сводилось лишь к усилению эксплуатации крестьян.

Характеризуя барщинное хозяйство крепостной России, В. И. Ленин писал: «…условием и следствием описываемой системы хозяйства было крайне низкое и рутинное состояние техники, ибо ведение хозяйства было в руках мелких крестьян, задавленных нуждой, приниженных личной зависимостью и умственной темнотой»[27]. Поэтому в русской деревне безраздельно господствовала соха, которую тащила малорослая и слабая лошаденка, навоза не хватало, урожаи не превышали сам 3–4, хлеба до «новины» нередко недоставало, неурожаи и связанный с ними голод были довольно частым явлением, деревня оставалась нищей, и, естественно, доходы с поместий либо росли очень медленно, либо чаще всего оставались на прежнем уровне.

А между тем потребности дворянства непрерывно возрастали. Не только крупные помещики, вельможи, придворная петербургская и московская знать, но и дворянство средней руки все больше и больше отказывалось от стародедовских копчений и солений, браги и меда, домотканных сукон и полотен, предпочитая им деньги. Деньги нужны были для приобретения вошедших в обиход дворян «заморских» вин и пряностей, парфюмерии и галантереи, тонких сукон и полотен, кружев и бархата. Дорого стоила жизнь в Петербурге, недешево обходились служба в гвардии, поездки за границу, балы и маскарады, входившие в моду усадьбы и парки, крепостные театры и хоры, излюбленная псовая охота. И деньги брали с крестьян.

Правда, на помощь дворянству приходило самодержавие, раздавая государственные и дворцовые земли вместе с населявшими их крестьянами, одаривая ценными подарками, ссужая деньгами через банки и кассы. Но этого было недостаточно. Полученные деньги дворяне просто проживали, считая пожалования, субсидии и займы лишь средством для поддержания привычного уровня жизни. И снова за все расплачивались крестьяне.

Источники середины и начала второй половины XVIII столетия рисуют мрачную картину чудовищного бесправия, произвола, забитости, безудержной эксплуатации и нищеты крестьян.

Особенно трудно жилось помещичьим крестьянам, составлявшим большинство сельского населения. Непрерывно росли барщина и оброк, в первую очередь денежный. Барская запашка поглощала все большее количество крестьянских земель, и размеры крестьянских наделов, всецело зависящие от произвола помещика, сокращались. Особенно характерным данное явление было для черноземных уездов.

Крестьянин трудился на барской запашке 3–4 дня в неделю, но иногда барщина достигала 6 дней в неделю, и для работы на своем клочке земли у него оставались лишь ночи да праздничные дни.

Часть барщинных крестьян помещики перевели на «месячину». Такие крестьяне не имели ни своих наделов, ни рабочего скота, работали все время на барина и либо получали месячное содержание продуктами, либо вовсе находились на «застольной пище» у господ. Немало крестьян помещики переводили в число дворовых и домашних слуг. Дворовые, «дворня», жили в «людской», пребывая все время на глазах у своих бар, подвергались всяческим надругательствам и истязаниям.

Крестьяне теряют остатки своих прав. Ряд указов 20–40-х годов XVIII в. необычайно урезал остатки жалких прав крестьян и ограничил их хозяйственную инициативу. Указ 1726 г. подтвердил, что крестьяне имеют право передвигаться по стране только при наличии у них «паспортов» или «покормежных писем», выданных помещиками. Указы 1731 и 1732 гг. запрещали крестьянам брать подряды, торговать в портах, заводить фабрики, а указ 1747 г. запрещал вырабатывать промышленные товары всем, кроме «настоящих фабрикантов».

Эти и другие указы были направлены против «безуказной» промышленности, т. е. мелких предприятий крестьян. В 1727 г. указом отменили право крестьян записываться в солдаты без согласия помещика, а по манифесту Елизаветы от 25 ноября 1741 г. крестьяне фактически оказались лишенными гражданских прав: их перестали приводить к присяге, полагая вполне достаточной присягу, которую приносят за них их господа — помещики.

В царствование Петра III и Екатерины II специальные указы разрешили помещикам по своему усмотрению ссылать своих крестьян на поселение (1760 г.), на каторгу (1765 г.) и запрещали крестьянам жаловаться на своих господ (1767 г.). Крестьяне превращались в «крещеную собственность». Их дарили, продавали и покупали, проигрывали в карты, меняли на породистых собак и курительные трубки. Крестьянки пополняли крепостные гаремы, кормили грудью щенят из псовой охоты барина, «услаждали» господ, участвуя в крепостных хорах и театрах. Крестьян морили на непосильной барщине, истязали на конюшнях, травили борзыми. Господа вмешивались в личную жизнь своих «людей», разрушали семьи, отделяя родителей от детей, жен от мужей, препятствуя бракам или заключая их против воли крестьян.

Жестокость и самодурство помещиков не знали предела. Такие звери, как знаменитая помещица «Салтычиха» (Дарья Салтыкова), обвиненная даже царскими властями в смерти 75 своих «людей» и собственноручно замучившая 38 человек, или орловский помещик Шеншин, имевший целый штат палачей и разнообразные орудия пытки, отнюдь не были редким исключением.

Ф. Энгельс отмечал непрерывный рост крепостничества в России, «пока Екатерина не сделала этого угнетения полным и не завершила законодательства. Но это законодательство позволяло помещикам все более притеснять крестьян, так что гнет все более и более усиливался»[28].

Такова была общая тенденция в развитии крепостного права в России, которое во второй половине XVIII в. «ничем не отличалось от рабства»[29].

Конечно, не все крестьяне находились в таком ужасном положении, не все бедствовали. Если у крестьян-бедняков на дворе стояла тощая лошаденка, бродила свинья и несколько кур, зачастую не хватало хлеба до нового урожая, то среди крестьян, отпущенных барином на оброк, встречались «первостатейные», «прожиточные», «капиталистые», которые «между мужиками богачами могут почесться» и «богаче многих дворян». Большесемейные («семьянистые»), богатые, деятельные, они владели стадами крупного и мелкого рогатого скота, десятками лошадей, отарами овец и т. п. Они арендовали земли, нанимали работников, давали деньги под проценты, торговали, порою даже имели своих крепостных. Но и их, «первостатейных», душило крепостное право, связывало им руки, сковывало их хозяйственную инициативу, препятствовало обогащению. Вот почему, когда «было крепостное право, — вся масса крестьян боролась со своими угнетателями, с классом помещиков…»[30]

К помещичьим крестьянам примыкали крестьяне духовных феодалов: монастырские, церковные, архиерейские. Вместо старых, натуральных, монастыри вводили денежные повинности, увеличивали денежный оброк, захватывали крестьянские пашни, сенокосы, леса, пустоши и т. д. Боясь секуляризации, монастырские власти стремились урвать с крестьян как можно больше.

Дворцовые крестьяне принадлежали царю. Они платили и работали меньше, чем крестьяне на помещичьих землях, но и здесь натуральный оброк заменялся денежным, а с ним росла эксплуатация крестьян.

Государственные крестьяне зависели от одного «господина» — самого крепостнического государства, требовавшего несения повинностей и уплаты денежного оброка. Среди государственных крестьян были формально свободные — потомки черносошных крестьян, наиболее многочисленные на Севере, однодворцы — потомки мелких «служилых. людей по прибору» (стрельцов, пушкарей, пахотных солдат и пр.), а также «ясачные инородцы» — татары, мордва, марийцы, удмурты и другие, платившие особый налог — ясак и несшие ряд повинностей в пользу государства.

Государственные крестьяне отличались от частновладельческих тем, что их хозяйственная инициатива была менее ограничена. Но большая часть государственных крестьян, и русских и нерусских, была приписана к казенным и частным заводам.

В России XVIII в. насчитывалось несколько категорий рабочего люда, трудившегося на промышленных предприятиях. Среди них и крепостные работники, мастеровые и работные люди, занятые непосредственно на производстве, и «отданные» заводчикам по указам, и купленные, так называемые посессионные, и приписанные к заводам государственные крестьяне. На предприятиях трудился и наемный люд, в подавляющем большинстве случаев крепостные крестьяне, отпущенные барином на оброк, и очень немногочисленные свободные наемные работники. Этот пролетариат феодальных времен[31] не был еще пролетариатом капиталистического общества. Тесные нити связывали его с деревней. Но все больше и больше рабочий люд отрывается от сельского хозяйства. Приписанных к предприятиям крестьян, являвшихся сюда на определенное время партиями («партичных»), переселяют на заводы. Работные люди отрываются от земли, от сельского хозяйства или ремесла, и «задельная плата» для многих из них становится источником существования. Растет число крепостных работных людей: купленных, отданных на заводы по особым указам, переведенных на заводы и т. д. Так пополнялись ряды мастеровых и работных людей, составлявших кадры квалифицированной рабочей силы. Этот процесс особенно характерен для Урала, являвшегося в XVIII в. центром металлургии России.

В. И. Ленин подчеркивал, что «крепостное право служило основой высшего процветания Урала…»[32]. Приписанные к заводам Урала крестьяне трудились на предприятии от 70 до 160 дней в году и более, отрабатывая за больных и престарелых. Заводская администрация заставляла их брать хлеб и другие продукты в заводских лавках по высокой цене, отвечать за инструменты, выплачивала нищенскую заработную плату, подвергала наказаниям. Рабочий день продолжался от 10 часов зимою, до 14–15 летом («от зори до зори»). Принудительным путем использовали труд женщин и детей.

Условия труда были очень тяжелыми: холодные, грязные, полутемные помещения, страшная жара в литейных и кузницах, сквозняки и угар. Цены на продукты непрерывно росли, а оплата труда десятки лет оставалась неизменной. Батоги, кнуты, палки, плетки, кандалы, тюрьмы грозили за каждую мелочь, за каждое «ослушание» и «нерадение». Все это не могло не обострить на Урале, как и по всей стране, классовые противоречия между трудовым людом, занятым на промышленных предприятиях, и их владельцами.

Но это еще отнюдь не была борьба пролетариата с капиталистами: работные люди мало, а то и вовсе ничем не отличались от крестьян, а предприниматели чаще всего были фактически феодалами, даже в том случае, если были выходцами из купечества.

Еще в худшее положение попали «ясачные» — трудовой люд нерусских народностей Поволжья, Прикамья, Урала. У мордовских, марийских, удмуртских, чувашских и татарских крестьян помещики, заводчики и монастыри отбирали земли и угодья, леса и покосы. Многих из них приписали к заводам, к Казанскому адмиралтейству, где они трудились плечом к плечу со своими русскими социальными собратьями. На нерусское население Поволжья и Приуралья падали строительная, подводная, постойная и другие повинности, охрана, рубка и доставка корабельного леса, подушная подать, рекрутская повинность. Произвол властей, беззаконие, взяточничество, поборы, граничившие с грабежом, надругательства ухудшали и без того тяжелое положение «ясачных инородцев».

От светских властей не отставали церковные. Православная церковь действовала очень энергично, притесняя мусульман и язычников и грабя «новокрещен». Духовенство бесчинствовало, уничтожая языческие святилища и кладбища, мусульманские мечети, вымогая и грабя, преследуя «новокрещен» за недостаток «усердия» и отбирая последнее на церковные «требы».

Тяжело пришлось и трудовому населению Башкирии. Строительство заводов и крепостей, появление помещичьих владений сильно сократило башкирские земли. В. И. Ленин писал: «…„колонизаторы“ сводили корабельные леса и превращали „очищенные“ от „диких“ башкир поля в „пшеничные фабрики“».[33] На рядовых башкир падали различные денежные и натуральные повинности, становившиеся совершенно «несносными» в результате злоупотреблений чиновников.

Царское правительство вело наступление и на калмыков, оттесняя их с территории лучших кочевий и подчиняя особой, специально выработанной системе управления.

И если башкирские, татарские, калмыцкие феодалы находили общий язык с русским дворянством, с царизмом, богатели и процветали, то трудовой, «ясачный», люд приходил «в разорение и крайнюю гибель», в «крайнее изнеможение». Естественно, что в конечном счете ему оказалось по пути с русским трудовым народом, а не со своей единоверной и единоязычной социальной верхушкой.

Добралось царское правительство и до казачества. Донское и украинское, яицкое и волжское, терское и сибирское казачество являлось порождением простого народа, в первую очередь крестьянства.

Подавляющее большинство казаков являлось потомками беглых крестьян, уходивших на окраинные, вольные, но полные опасности земли. Не каждый беглый, стремившийся на Дон, в Запорожскую Сечь, на Яик или Терек, достигал этих обетованных в его представлении земель, не каждый становился казаком. Для этого нужна была решительность, смелость, отвага, здоровье, сила и удача. Но когда беглый становился казаком, он, казалось, достигал своего идеала: вольный человек на вольной земле. Но проходило время, и он понимал, что жестоко ошибался. Из Петербурга на Дон и Яик, на Волгу и Терек надвигалось «регулярство» с его постоянной и трудной службой, ограничениями и притеснениями, постепенной ликвидацией старинных, добытых кровью и саблей казацких прав.

Казацкая старшина теснила казацкую бедноту, подчиняла ее своей власти, ревниво оберегала свои старые привилегии и добивалась у царизма новых, верой и правдой служила царю, стремясь к чинам и дворянскому званию, превращаясь в казачье дворянство.

В таких условиях жило трудовое население России, и они не могли не толкать его на классовую борьбу.

Конечно, крестьянство пыталось улучшить условия своего существования. Оно уходило на заработки, на отхожий промысел, пыталось «выбиться в люди», но последнее удавалось редко, а отходничество все чаще и чаще напоминало просто нищенство. Легальным путем улучшить свое положение крестьянство не могло. Оставался единственный выход — бороться, бороться всеми средствами, находившимися в распоряжении крестьян, от бегства до восстания.

Правительство порой поднималось до понимания необходимости сохранения какого-то жизненного уровня крестьян, ибо в противном случае крестьянин переставал быть плательщиком податей, рабочей силой и рекрутом. Поэтому то устраивались хлебные магазины на случай недорода, то закупали хлеб для голодающих крестьян, то посылали комиссии на заводы, где волновался рабочий люд, то брали в опеку имения садистов-помещиков и даже отдавали их под суд. Но это было каплей в море. К тому же правительство быстро спохватывалось и било отбой, и общая тенденция развития шла в одном определенном направлении: крепостное право усиливалось, росла феодальная эксплуатация. Чем это грозит, понимали не многие представители социальных верхов. И надо было быть Екатериной II, чтобы понять, что «бунт всех крепостных деревень воспоследует»[34].

Одной из форм классовой борьбы крестьян в XVIII в., как и ранее, являлось бегство. Бегут от «тяжких поборов» и «нападок», от побоев и «скудости», от подушной подати и рекрутчины, от «тиранства» и голода. Бегут в «степные города» и на Дон, на Волгу и Яик, в Сибирь и Башкирию, на Украину и Каспий. Уходили в города, на заводы, к новым владельцам-помещикам. Уходили за «польский рубеж», в Персию и на «Бухарскую сторону», скрывались по старообрядческим скитам на Севере и в Заволжье, на Украине и Иргизе. Уходили сюда не только для того, чтобы креститься не тремя, а двумя перстами, петь сугубую «аллилуйю», молиться иконам «старого письма», а прежде всего для «единой вольности». Шли «за пропитанием» на промыслы, уходили в бурлаки на Волгу. Искали новых, «добрых» хозяев, вольных земель, но последних становилось все меньше и меньше, а «добрых» бар найти было вовсе невозможно.

Бегство во второй и третьей четвертях XVIII в. принимало такие размеры, что запустевали деревни, села, целые волости. В некоторых поместьях бежали все «без остатка», в других — оставалось не более одной трети жителей. Верховный тайный совет уныло констатировал, что если и впредь так будет продолжаться, то скоро не с кого будет брать подати, некому будет идти в рекруты. Иногда бегство ослабевало. Обычно это было связано с тем, что на новых местах, где-нибудь под Астраханью, Оренбургом или в Сибири, беглых переставали преследовать, не вынуждая их этим самым к новым побегам, и оставляли их на новых местах: правительство должно было заселять полупустынные края.

Зачастую беглые уходили не так уж далеко от своих родных сел и деревень. Во второй четверти XVIII в. это явление характерно для Московской, Нижегородской, Новгородской и Смоленской губерний. Московские и нижегородские крестьяне бежали в Пензенский, Симбирский, Свияжский, Алатырский, Казанский, Темниковский, Верхнеломовский, Курмышский и Шацкий уезды Казанской и Воронежской губерний, и только часть беглых уходила на Урал, в Башкирию, в Сибирь, на Волгу, в Астраханскую губернию: Саратов, Астрахань, Царицын. Из Смоленской и Новгородской губерний бегут на Украину, «на тихие воды, на ясные зори», в Польшу, в Прибалтику (Остзейский край). С начала 50-х годов особенно усиливается поток беглых в Астраханскую губернию.

Кто из крестьян оказывался «в бегах»?

Иногда «в бегах» числились довольно богатые крестьяне. Покинуть родные края их заставляла не нужда, а стремление избавиться от сковывавших уз крепостничества, мешавших развертыванию их хозяйственной инициативы. Они уходили со скарбом и скотом. Часть из них на новых местах выбивалась «в люди», превращаясь в «первостатейных» и нередко пользуясь трудом своих социальных собратьев — «беглых». Но чаще всего к бегству как форме социального протеста прибегала крестьянская беднота или крестьяне «средней прожиточности». «Мелкостатейных» крестьян к бегству понуждала бедность, нищета. Так, например, крестьяне Вормской вотчины Шереметевых, братья Чихреевы, в своих челобитных, написанных на имя барина, так объясняли причины, заставившие их покинуть свою деревню: «Бежали… от наших неимуществ и совершенных скудостей… кормиться нам, сиротам вашим, в тогдашние времена, кроме милости, было нечем».

Что ждало беглых на новых местах? Некоторым из них удавалось встать на ноги и обзавестись крепким хозяйством. Так, например, крестьяне, бежавшие из Алатырской вотчины помещика Языкова, в селе Чистое Поле обзавелись хозяйством от трех до десяти лошадей, от трех до пяти коров и т. д. Беглец из Арзамасской вотчины Шереметевых Степан Крюков в Пензенском уезде имел в хозяйстве трех лошадей. Таких примеров можно было привести не так уж мало. Но большая часть беглых, уходивших, в частности, на Волгу, превращалась в людей, единственным источником существования которых была работа по найму в бурлацких и рыбацких ватагах, на промыслах и фабриках, в сельском хозяйстве, нередко у «первостатейных крестьян». «Беспашпортные», преследуемые, вынужденные скрываться и от власти, и от своих помещиков, они подвергались безжалостной эксплуатации. В том случае, если беглые, оседая на новых местах, продолжали крестьянствовать, они ненамного и ненадолго улучшали свою судьбу. Кроме того, над беглыми постоянно дамокловым мечом висела угроза быть возвращенными на старые места, что означало не только разорение, но всякого рода кары и экзекуции.

Но стремление к воле, к свободе господствовало над всем. Так, например, крестьянин Панинской вотчины Шереметева Иван Волков от «скудости своей», от того, что «прокормиться и подати платить не мог», бежал со своей семьей, состоявшей из жены и шести детей. На новом месте в Симбирском уезде их ждали тяжелые испытания. Им приходилось скитаться «между дворами» и кормиться «мирским подаянием». Вскоре Волков был схвачен и возвращен в Панино, но, «не стерпя своей скудости», похоронив жену, снова бежал с детьми в «низовые места». Здесь все семейство ютилось в землянке и кормилось «ходя ж по миру». Вторично возвращенный в Панино, Волков снова бежал с детьми, жил в землянке, трудился «внаймы, в работы» в страдную пору. Спустя некоторое время, в 1774 г., потеряв почти всю семью, Волков был в третий раз возвращен из бегов.

Побег был делом нелегким, чему способствовала введенная паспортная система. Чтобы успешно осуществить побег, нужны были энергия, решительность, настойчивость, здоровье и физическая сила. Сочетание всех этих факторов встречалось не так часто, и путь от бегства из дома до благополучного оседания на новом месте был очень далек. И на новые места вел крестьянина тернистый путь. Вот почему в 30–40-х годах чаще встречаются побеги в одиночку или вдвоем, и лишь в 50 — начале 60-х годов распространяется иная форма бегства крестьян. Бегут семьями, а нередко целыми деревнями и селами. Так, на юг, в Астраханские степи, нередко прорывались целые отряды в сто и более человек с семьями, со скотом, зачастую с захваченным у помещиков имуществом.

Стремясь уйти на новые земли, чтобы жить «без помещичьих поборов, свободно», крестьяне не останавливались перед насилием по отношению к помещикам и приказчикам. При побегах они все чаще «самих помещиков и приказчиков… бьют до смерти», «чинят грабительство, разбой и смертное убийство». Дворовый человек помещика Вяземского Петров «приехал ночью многолюдством», с целым отрядом людей, взял с собой свою семью, оставшуюся в деревне после его бегства, захватил лошадей и угрожал помещичью усадьбу «разорить и выжечь». Остановленные прокурором Лосевым беглые, переселявшиеся целой партией, грозили ему «колами и навязанными на шесты косами и дубьем», от «поимки отбивались» и хотели его «убить до смерти». Отсюда был уже один шаг от бегства к восстанию.

Правительство вело борьбу с массовым бегством, которое для российского дворянства принимало характер настоящего социального бедствия. С 1727 по 1742 г. бежало 327 046 душ мужского пола, т. е. 5 % всех ревизских душ Российской империи. Но нужно было считаться с тем, что в неурожайные годы (а недород чуть ли не каждый год отмечался то в одном, то в другом месте России) крестьяне вынуждены были покидать свои насиженные места, ибо «хлеба нет никаково», «есть нечево» и «купить не на што». В таком случае правительство вынуждено было идти по пути ослабления борьбы с бегством. Так было в 1733–1735 и в 1747–1748 неурожайных годах. Но как только на полях начинала колоситься рожь и в закромах у крестьян появлялся хлеб, правительство, опекая помещика и преследуя свои интересы, немедленно издавало один за другим строгие указы о сыске беглых и их возвращении к прежним владельцам. Только за один урожайный 1736 год было издано 12 указов о возвращении беглых крестьян, а всего за вторую четверть XVIII в. правительство разразилось сотней подобных указов. Тон указов становился все более строгим, кары — все более жестокими. Беглым грозили кнутом и каторгой, рекрутчиной и галерами, их клеймили и вырывали ноздри, поселения беглых разоряли «до основания». По указам 1733 г. и другим отвечали и те, кто укрывал беглых, и отвечали не только деньгами — платили штраф от 50 до 100, а позднее до 200 рублей, — но и своим имуществом и жизнью.

Борясь с массовым бегством, правительство размещало по «рубежам» целые воинские части, устанавливало заставы, рубило леса, направляло в места скопления беглых воинские команды.

Не довольствуясь деятельностью правительства по розыску беглых, феодалы сами принимались за розыски. Нередко им приходилось вести упорную борьбу. Так, например, у князя А. М. Черкасского в 20–30-х годах «в бегах» числилось 11 467 крестьян обоего пола, т. е. 16 % всех крестьян, ему принадлежавших. Большинство беглецов осело в Казанской и Воронежской губерниях. Среди них были и «скудные» (44,2 %), и «среднестатейные» (46 %) и «первостатейные» (9,8 %) крестьяне. На новых местах, в новых поселениях их ожидала вовсе не райская жизнь. Они оставались крепостными крестьянами, только меняли хозяев. Поиски обошлись Черкасскому дорого — на содержание сыскных команд он истратил около 5 тыс. рублей и вернул 11 тыс. человек, но 3 тыс. снова сбежали и увлекли за собой еще 2 тыс. семейств. Наследница Черкасского, графиня Шереметева, прекратила борьбу и попросту приобрела земли Воронежской и Казанской губерний, где обосновались беглые Черкасского. Таким способом Шереметева намеревалась стать полновластной хозяйкой беглых, но затея ее не увенчалась успехом: крестьяне снова разбегались.

Повторяя правительственные указы в особых инструкциях, Шереметевы и Голицыны, Пазухины и Самарины, Куракины и Румянцевы и многие другие феодалы строжайше запрещали укрывать беглых, а для того чтобы воспрепятствовать бегству, устанавливали утренние и вечерние проверки всего населения своих вотчин, назначали старших, несущих ответственность за членов своей семьи, вводили круговую поруку, устанавливали штрафы и телесные наказания за укрывательство и проводили ряд других мер, направленных к розыску и возвращению беглых.

Несмотря на совместные действия правительства и помещиков, крестьяне снова обращались в бегство, уходили все дальше и дальше, направлялись в края, где, по их мнению, не могла достать рука барина и карающая Немезида властей. И хотя по-прежнему беглые стремились обосноваться поближе к своим старым обжитым местам, оставаться там становилось все опаснее. Приходилось вновь искать «землю обетованную».

Бегство крестьян имело огромное значение в истории России. Трудно переоценить воздействие его на умы русских дворян, хоть сколько-нибудь возвышавшихся над уровнем провинциального шляхетства. Не случайно именно бегство крестьян побудило государственных деятелей второй четверти XVIII в. А. П. Волынского и А. Бутурлина заговорить о необходимости снижения повинностей крестьян и оставлении беглых на новых местах; не случайно вопрос о беглых и о борьбе с бегством стал стержнем деятельности Екатерининской комиссии по составлению Нового уложения.

Широко распространенной формой борьбы против крепостнической системы, к которой прибегали различные группы крестьянства, была подача челобитных. Подача жалоб и челобитных отражала наивный монархизм крестьянства, но и этот «бунт на коленях» должен быть учтен при рассмотрении различных форм классовой борьбы феодальной России.

Помещичьи, дворцовые, монастырские крестьяне верили в справедливость верховных властей, в «доброту» царей и цариц, были убеждены в том, что все несправедливости, горести и беды обусловлены дурными качествами их непосредственных властей, жестокостью и алчностью их господ. Жаловались в Сенат и Синод, пытались вручить челобитные в руки императрице. Крестьяне верили в то, что их жалобы будут рассмотрены, а законные требования удовлетворены. Подавая свои челобитные, они были твердо убеждены, что они правы и добьются правды. И дело было не только в том, что правда, по мнению крестьян, была на их стороне, потому что это была именно их, крестьянская правда. Они твердо верили в то, что выступают в интересах всего государства. В этом сказывалась, пусть еще неясно сформулированная, но овладевавшая умами крестьян, мысль о том, что именно они являются основой государства.

Свои челобитные крестьяне рассматривали как акты, направленные не только на улучшение собственного положения, но и на поправление дел государства. Поэтому своих владельцев и управителей, чиновников и вельмож они рассматривали как противников не только своих собственных, но и самого государства. Единственным, кто может им помочь осуществить их крестьянскую правду, был, по их мнению, царь, который должен быть заинтересован в благополучии крестьянства, ибо оно — «дело государственное».

Поэтому к подаче челобитных относились как к большому, серьезному, ответственному делу. Для выработки челобитных собирались всем «миром», избирали «лучших людей» из своей же среды. Искали грамотея и нередко сыскивали его среди самих крестьян. Собираясь «всем миром», «учиняли присягу», целовали крест, клялись друг друга не выдавать, «всем стоять за одно». Собирались «мирские деньги», которые вручались челобитчикам. Челобитчики, особо доверенные лица крестьянского мира, направлялись в Москву или в Петербург.

Не так легко было пробиться в «первопрестольную» Москву или в Петербург. Челобитчиков ловили и «власть предержащие», и приказчики, на них устраивались засады. Приходилось идти кружным путем, пробираться лесом, болотами, оврагами. В столице надо было где-то приискать кров, найти «верных людей» (ими нередко были крестьяне-отходчики, часто даже земляки), «сыскать писчиков», установить связь с пославшими их крестьянами.

Нелегко жилось в столице «мирским выборным», «мирским челобитчикам». Их разыскивали власти, им угрожали всякими карами. Вынужденные скрываться, они списывались с пославшими их, информировали о своих успехах (редко) и неудачах (гораздо чаще), просили денег на оплату писцов, подкуп чиновников, просто на «прожитье».

С точки зрения властей, челобитчики — «заводчики», «пущие злодеи», достойные, как и составители и переписчики челобитных, кнута и плетей, а их жалобы — «предерзости», «пасквили».

Преследование челобитчиков со стороны правительства становилось все более ожесточенным. 5 сентября 1765 г. Сенат издал указ о наказании крестьянина Васильева за подачу челобитной Екатерине II. Уже в этом указе большая часть текста заключает в себе общие рассуждения о порядке подачи челобитных, который де нарушается «невеждами». Логическим итогом борьбы с потоком челобитных, заваливших Сенат и Синод, явился указ от 22 августа 1767 г. «О бытии помещичьим людям и крестьянам в повиновении и послушании у своих помещиков и о неподавании челобитен в собственные ее величества руки», в категорической форме подтвердивший указы, данные ранее по этому поводу. Указ требовал от крестьян беспрекословного повиновения помещикам и запрещал жалобы на них, приравнивая жалобы к «изветам», т. е. ложным доносам, обвиняющим в государственной измене. Но прекратить подачу челобитных было невозможно.

Содержание челобитных многообразно. Монастырские крестьяне жаловались на обременительные повинности, высокий оброк, на замену старых натуральных повинностей денежным оброком, на притеснение со стороны игуменов, жестокие телесные наказания. В челобитных на своих господ помещичьи крестьяне жаловались на тяжелые барщинные работы, на произвол приказчиков, побои и притеснения. Приписные и заводские крестьяне жалуются на чрезвычайную эксплуатацию, снижение расценок, рост «уроков», расстройство и упадок их собственного хозяйства, на бедственное положение, переселение на заводы, насилие и произвол заводских властей.

Часто в челобитных встречаются требования о возвращении к старому хозяину, ибо, как рассуждали крестьяне, если при старом жилось плохо, то уж от нового, как показывал опыт, лучшего нельзя было ждать.

Все чаще в челобитных начинает звучать лейтмотив перестать быть помещичьими и заводскими и стать государственными крестьянами. «Желают быть государственными» и приписные, и переселенные на заводы крестьяне, и переселенцы-украинцы, помнившие о казацком прошлом отцов и дедов, и монастырские, и даже частновладельческие, помещичьи крестьяне. Все чаще последние стараются убедить власти в том, что они «не Шереметевы», «не Воронцовские», а «государевы», «государственные волостные».

Подача челобитных имела большое значение в развитии классовой борьбы в крепостнической России XVIII в. Крестьяне всех категорий постепенно приучались формулировать свои ранее не всегда им самим ясные социальные чаяния и требования, облекать их в стройную и четкую систему, в «законную» оболочку, привыкали к действиям «миром» в обстановке разветвленной системы господства и подчинения русского абсолютизма.

Поскольку за челобитными крестьян следовали аресты, наказание плетьми, кнутом, каторгой, вырванными ноздрями, смертью, по мере того как крестьяне теряли надежду на справедливое, «законное» разрешение спора с господином, кем бы он ни был и как бы ни назывался, подача челобитных все чаще стала перерастать в открытое неповиновение феодалам и властям, в местные крестьянские вооруженные восстания.

Провал подачи челобитных в высокие инстанции открывал крестьянам глаза на многое: на их положение в государстве, на отношение к ним властей вплоть до самого царя, на тесную связь царя с феодалами, все более убеждая их в том, что найти управу на «сильных» и «сыскать правду» невозможно.

Конечно, крестьяне не скоро потеряют веру в «хорошего царя». Эта вера пройдет через весь XIX век. Но протест крестьян против феодальной системы, выражавшийся в подаче челобитных, хоть медленно, но подводил крестьян к мысли о необходимости иных, более действенных форм борьбы с крепостничеством.


Раздел I Классовая борьба в России 1725–1773 | Рождение новой России | Лекция 2 Действия отрядов беглых