home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Даррел Швейцер

Тень смерти

Даррел Швейцер — автор романов «The Shattered Goddess» и «The Mask of the Sorcerer», а также многочисленных рассказов, вошедших в сборники «Transients», «Nightscapes», «Refugees from an Imaginary Country» и «Necromancies and Netherworlds». Его последние книги — «The Fantastic Horizon», «Ghosts of Past and Future» и «Living with the Dead». Швейцер также известен как редактор и критик. Последние несколько лет он являлся одним из редакторов журнала «Weird Tales» и в настоящее время редактирует антологии «The Secret History of Vampires», «Cthulhu’s Reign» и антологию городского фэнтези про оборотней.

У любого из нас бывают дни, когда окружающий мир кажется невыносимым, хочется запереться у себя в комнате и не выходить. Мысль о том, что слой дерева и штукатурки толщиной в фут способен защитить от проблем — иллюзия, но иллюзия утешительная, и она находит отклик. На идее безопасной комнаты во враждебной вселенной основаны полные драматизма сюжеты ряда авторов. Например, «Музыка Эриха Цанна» Г. Ф. Лавкрафта повествует о скрипаче, играющем неземные мелодии, чтобы не позволить враждебным сущностям вторгнуться в его жилище. В «Деталях» Чайны Мьевиля рассказывается о женщине, оштукатурившей и покрасившей в белый цвет стены своей квартиры, чтобы не осталось никаких линий, поскольку они складывались в навязчивый образ чудовища. Персонажи фильма «Пульс» вынуждены отгораживаться красным скотчем от злых духов.

В человеке, не желающем выходить из замкнутого пространства, есть нечто интригующее, как и в предположении, что зло можно удержать на безопасном расстоянии простыми средствами вроде музыки или клейкой ленты. Наш следующий рассказ представляет собой жуткую вариацию на данную тему.

Невероятные расследования Шерлока Холмса

Оглядываясь на прошлое, я порой удивляюсь, что Ватсон вообще решил поведать эту историю мне — девятнадцатилетнему студенту американского колледжа, приехавшему погостить на рождественские каникулы к родственникам в Англию. Я случайно оказался в доме, когда старый доктор зашел к нам. Он был другом отца задолго до моего рождения и поддерживал близкие отношения с несколькими моими тетушками. И конечно, Джон Ватсон мгновенно завоевывал внимание любой аудитории.

Почему он рассказал об этом мне одному? Почему не тетушкам? Возможно, потому, что я в его жизни оказался человеком случайным, наше знакомство не могло иметь никаких последствий, да к тому же вскоре я должен был вернуться в далекую школу. Чем-то Ватсон напоминал раба из сказки, который не смог умолчать о том, что у царя Мидаса ослиные уши. Ему хотелось снять это со своей груди, как говорят у нас в Америке. И дело не в том, что надо кого-то убедить или открыть миру правду, а просто слишком тяжело держать тайну в себе. Несчастному рабу, опасавшемуся за свою жизнь, в конце концов пришлось вырыть на болоте яму, сунуть туда голову и прошептать запретные слова. Впрочем, это не спасло, так как все сказанное им разнес по камышам ветер.

Для доктора Ватсона подходящего болота не нашлось. Эту роль предстояло сыграть мне.

Старому джентльмену в то время было около восьмидесяти. Мне он вспоминается крепким, не слишком тучным, почти лысым и с густыми белыми усами. Он часто курил у погасшего камина, когда все остальные давно спали, и, казалось, вспоминал свою жизнь, полную чудесных приключений.

В тот вечер я тоже долго не ложился. После безуспешных попыток почитать отправился в кухню за чаем. Случилось так, что путь мой лежал через гостиную. Сидевший перед камином доктор Ватсон слегка шевельнулся.

— О, простите, доктор. Я не знал, что вы еще здесь.

Он указал на пустое кресло напротив, и я молча присел, благоговея перед этим великим человеком. Нервозно сглатывая, сидел минут пять и глядел в пол, подняв голову лишь единожды, когда затрещало горевшее в камине полено и взлетели искры. Было тихо, лишь на улице время от времени проезжали автомобили.

Трубка догорела, и доктор Ватсон убрал ее, после чего сложил на коленях покрытые старческими пятнами руки, откашлялся и наклонился вперед.

Он полностью завладел моим вниманием, сердце почти перестало биться. Я понял: сейчас прозвучит рассказ.

— Наверняка тебе известно, что некоторые дела Шерлока Холмса остались нераскрытыми и потому не были описаны.

— Да-да, доктор, — утратив всякое самообладание, пробормотал я. — Вы о них иногда упоминали. Вроде той истории человека с зонтиком…

Он поднял руку, останавливая меня.

— Я не об этом, мой мальчик. Не то чтобы у меня просто не нашлось времени описать некоторые дела и я вставлял намеки на них в качестве напоминаний самому себе. Однако были и другие, не ставшие достоянием гласности из-за прямого запрета Холмса. Например…

По крайней мере, я не стал говорить глупостей вроде: «Тогда почему вы об этом рассказываете?» Нет, мне хватило ума сидеть, не шевелясь, и молча слушать.

— Это случилось зимой, — начал Ватсон, — в тысяча девятисотом году, если не ошибаюсь, через несколько дней после Рождества. Точно сказать не могу — у меня нет при себе записок. К тому же этот случай в них не попал. Но вне всякого сомнения, тот зимний день был ясен и свеж. Выпал снег, однако праздник не чувствовался. Напротив, казалось, что город охвачен глубоким покоем, словно он отдыхает и приводит себя в порядок перед возвращением к обычной жизни.

Холмс заметил, что, вопреки всякой логике, частота преступлений порой зависит от календаря.

— Возможно, это суеверия, — задумчиво возразил я. — И безумцы действительно подчиняются фазам луны.

— В трясине суеверий может скрываться множество важных фактов, Ватсон, — сказал он. — Если бы науке хватало терпения все их откопать…

Разговаривая на ходу, мы подошли к углу Бейкер-стрит и Мэрилебон-роуд, обсуждая какое-то дело, — жаль, что у меня нет при себе записок! — когда наше общение прервала симпатичная и хорошо одетая молодая женщина, подбежавшая и схватившая Холмса за руку.

— Мистер Шерлок Холмс? Ведь вы Шерлок Холмс, да?

Мой друг мягко высвободился.

— Он самый, мисс…

— О! Слава богу! Мой отец говорит, что больше никто не может его спасти!

К моему удивлению и немалому раздражению, Холмс зашагал быстрее, оставив несчастную девушку позади, словно обычную нищенку. В приватной обстановке я часто говорил, что порой ему не хватает вежливости, но сейчас мог лишь в растерянности идти следом. Тем временем незнакомка, которой, судя по всему, не было еще и двадцати, задыхаясь, поведала нам бессвязную историю о таинственном проклятии, о грозящей опасности и о чем-то еще совершенно непонятном.

У дверей дома 221-б Холмс резко повернулся к ней:

— А теперь, мисс… боюсь, не расслышал вашего имени?

— Тэрстон. Меня зовут Эбигейл Тэрстон.

— Вы не родственница сэра Хамфри Тэрстона, знаменитого исследователя Юго-Восточной Азии?

— Он мой отец, как я уже вам говорила…

— Сомневаюсь, что вы многое мне рассказали!

Холмс повернулся, собираясь войти в дом. На лице мисс Тэрстон отразилась вполне ожидаемая смесь разочарования, горя и даже — в чем я не стал бы ее винить — гнева.

— Холмс! — сказал я. — Прошу вас!

— А теперь, мисс Эбигейл Тэрстон, поскольку этим утром у меня все равно нет никаких дел, буду рад пригласить вас к себе.

Пока мы с гостьей поднимались по лестнице, мой друг сказал:

— Прошу простить мои грубые манеры, но от них есть польза.

Когда я предложил девушке кресло и позвонил в колокольчик, чтобы миссис Хадсон принесла чаю, Холмс продолжил:

— Моя главная цель заключалась в том, чтобы привести вас в чувство, мисс Тэрстон. Бессвязное повествование подобно несущемуся в пропасть ручью: он, даже если красив, создает лишь ненужный шум. Теперь первоначальное волнение прошло, и вы, возможно, сумеете спокойно и кратко объяснить, какой помощи ждете от меня. Прошу не упустить ни одного факта, сколь бы тривиальным он вам ни казался. Опишите все события в хронологическом порядке, вплоть до любой мелочи, способной пролить свет на вашу историю.

Глубоко вздохнув, она уже более ровным голосом начала:

— Я действительно дочь путешественника сэра Хамфри Тэрстона. Возможно, вам известно о его экспедициях в джунгли Индокитая, где он нашел давно забытые города. Книги отца предназначены для ограниченного круга ученых, но о нем вышло множество статей в популярных журналах…

— Достаточно сказать, что я наслышан и о вашем отце, и о его достойном восхищения вкладе в науку. Продолжайте, прошу вас.

— Моя мать умерла, когда я была совсем маленькой, мистер Холмс, а папа проводил столько времени за границей, что стал мне почти чужим. Я воспитывалась у родственников под наблюдением нескольких гувернанток. Все это время отец казался мне скорее ангелом-хранителем, чем родителем, — неким доброжелателем, который всегда заботился о моем благополучии, но при этом оставался невидимым. Конечно, он присылал письма и подарки, однако не принимал никакого участия в моей реальной жизни. Всякий раз по его приезде домой нас приходилось снова знакомить: таковы особенности взросления ребенка между шестью и двенадцатью годами. Я сильно менялась, а он всегда был отважным, таинственным и неизбежно загорелым. Проведя в джунглях и пустынях долгие годы, ненадолго возвращался в Лондон, чтобы отдохнуть, написать отчеты и прочитать несколько лекций, и снова отправлялся на поиски неизведанного. Так продолжалось много лет. В прошлом месяце, в очередной раз вернувшись после трехлетнего отсутствия, отец обнаружил, что его девочка стала женщиной. На этот раз он пообещал остаться и подождать, пока я выйду замуж и создам собственную семью…

— Тогда для вас это счастливый случай, — улыбнулся Холмс, но уголки его рта дрогнули, выдавая нетерпение; улыбка тут же исчезла. — Но, как я догадываюсь, все обернулось не слишком удачно. Что ж, прошу ближе к делу. Почему вы с утра пораньше выскочили на мороз и устремились на Бейкер-стрит, расставшись с домашним уютом и обществом бывалого путешественника?

Она молчала, тревожно глядя на меня, словно ища поддержки. Я ободряюще кивнул.

— Первые несколько дней его присутствия действительно были счастливыми, мистер Холмс, но внезапно на него словно опустилась тень. В течение недели с лишним он казался рассеянным и задумчивым, а пять дней назад заперся у себя в кабинете. И отказывается выходить! Он боится, смертельно боится!

— Чего же? Прошу, объясните.

— Мне неизвестна причина его страхов, я вижу только следствие. Он явно испытывает ужас перед собственным отражением, поэтому не смотрится в зеркало, даже бреется с закрытыми глазами, на ощупь.

— Очень странно, — сказал я.

— Подобная фобия, — сказал Холмс, — скорее по части доктора Ватсона, чем по моей.

— О нет, сэр! Мой отец полностью здоров, я в этом уверена. Как и в том, что он не говорит мне всего, возможно пытаясь защитить от чего-то ужасного. Ибо только настоящий кошмар заставит смелого искателя приключений сидеть взаперти с заряженным слоновьим ружьем на коленях!

Наклонившись к ней, я мягко заговорил, как и подобает врачу:

— Уверен, мисс Тэрстон, у вашего отца есть серьезный повод вести себя именно так. Главная его цель — защитить вас.

— Да, — сказал Холмс. — Я в этом не сомневаюсь.

— Он сам сказал: «Позови Шерлока Холмса, девочка, или я не доживу до конца недели». Поэтому я здесь. Пожалуйста, мистер Холмс, пойдите и встретьтесь с ним, немедленно!

Холмс вскочил на ноги.

— Ватсон! С нашей стороны было глупостью даже снять шляпу и пальто. Идемте! — Взяв нашу гостью за руку, он помог ей подняться. — Как я уже говорил, мисс Тэрстон, нынче утром у меня нет никаких других дел.


Поездка в самый фешенебельный район западного Лондона, до резиденции Тэрстона, не заняла много времени. Мы ехали молча, девушка сидела между мной и Холмсом, глубоко ушедшим в свои мысли. Сама того не сознавая, мисс Тэрстон взяла меня за руку, ища поддержки, и я сжал ее кисть в ответ — крепко, но бережно.

Загадка оказалась весьма интригующей. Что, если не внезапный приступ некой фобии, могло вызвать парализующий страх при виде собственного отражения у такого отважного человека, как сэр Хамфри Тэрстон?

Когда мы уже подъезжали к дому, девушка вдруг попыталась встать в еще двигавшемся кебе.

— Отец!

Она показала вперед. Я едва успел разглядеть у перекрестка высокого мускулистого человека в коричневом пальто, цилиндре, перчатках и при трости с серебряным набалдашником. Он повернулся на крик, и я увидел лицо с седой бородой, темными глазами и высоким лбом. Затем он быстрым шагом, почти бегом, скрылся в переулке.

Холмс заколотил по крыше кеба, веля кучеру остановиться, и мы втроем выбрались наружу. Я остался с мисс Тэрстон, Холмс же бросился в погоню, но вернулся через несколько секунд, тяжело дыша, — он потерял след сэра Хамфри.

— Не знаю, как это объяснить, — сказала мисс Тэрстон. — Возможно, проблемы моего отца, будь то фобия или еще что-то, разрешились, и я зря отняла у вас время.

Холмс кивнул мне.

— Душевные расстройства — не моя специальность, — сказал я. — Но, судя по последним медицинским статьям и разговорам моих коллег, вряд ли серьезная галлюцинация могла пройти так быстро. Непонятно…

— Действительно непонятно, — согласился Холмс. — Сперва человек ведет себя так, будто оказался перед лицом смертельной опасности, затем как ни в чем не бывало выходит на прогулку, но бежит прочь при виде своей любимой дочери и исчезает — должен заметить, с потрясающей быстротой и ловкостью.

— Что нам теперь делать, мистер Холмс?

— Если бы вы позволили осмотреть его комнату… Возможно, он оставил какую-то улику.

— Да-да, мне следовало об этом подумать. Умоляю, простите меня…

— Не беспокойтесь, мисс Тэрстон. Просто ведите.

Она отперла дверь. В большом красивом доме не было видно слуг. Я помог ей снять пальто и повесил его в ближайший шкаф. Когда мы поднимались по парадной лестнице, девушка объяснила, что ее отец совершил еще один странный поступок — отпустил всю прислугу. До тех пор, полагала она, пока не пройдет кризис.

— Боюсь, он действительно болен, мистер Холмс.

У меня уже возникли аналогичные опасения, когда сверху прогремел голос:

— Эбигейл! Это ты?

Мисс Тэрстон посмотрела на Холмса, потом на меня. В ее глазах читалось такое замешательство и страх, что я встревожился, как бы она не лишилась чувств, и даже приготовился подхватить бедняжку.

Снова послышался тот же голос — откуда-то слева и сверху:

— Эбигейл! Если это ты, девочка, отзовись! А если подлец Хокинс, то у меня в руках ружье и я готов стрелять!

— Сэр Хамфри, — крикнул в ответ Холмс, — это Шерлок Холмс и его коллега доктор Ватсон. Нас впустила ваша дочь, которая здесь, с нами.

— Эбигейл?

— Да, папа, это я. Я привела их, как ты просил.

На верхней площадке раздались тяжелые шаги, щелкнул замок и отворилась дверь.

— Слава богу…

Сэр Хамфри впустил Холмса, мисс Тэрстон и меня в свой кабинет. К моему удивлению, я увидел того же человека, что и несколькими минутами ранее на улице. Его атлетическое телосложение, широкие плечи, бородатое лицо, высокий лоб и темные глаза запоминаются мгновенно. Но вместо уличной одежды на нем были халат и шлепанцы. Поперек кресла, где он, судя по всему, сидел несколько мгновений назад, лежало ружье для охоты на слонов. На столе по правую руку бутылка и бокал бренди, а рядом блокнот, перо и открытая чернильница.

— Слава богу, вы пришли, мистер Холмс, — сказал он. — Наверняка дочь рассказала вам о моих тревогах и мнимом безумии. Если кто-то в целом мире и может убедить меня, что я не сумасшедший, то это вы. Уверен, вам под силу обнаружить дьявольские орудия, вынудившие меня увидеть то, чего быть не может.

Мы все сели. Тэрстон предложил Холмсу и мне бренди. Холмс жестом отказался, а я из вежливости взял бокал, но сделал всего один глоток.

Сэр Хамфри уже собирался заговорить, когда Холмс прервал его:

— Сперва вопрос: вы сегодня утром выходили из дома?

Тэрстон удивленно посмотрел на него.

— Однозначно нет. Я не покидаю эту комнату уже пять дней… — Он замолчал, словно не зная, как продолжить.

Теперь пришла очередь Холмса удивляться, но только я, хорошо его знавший, смог ощутить едва заметную перемену в поведении и выражении лица. Остальным он наверняка, как и прежде, казался спокойным и сосредоточенным.

Молчание длилось пару минут. Теперь, когда появилась возможность оглядеться, комната предстала именно такой, как я ожидал. Беспорядочное собрание сувениров и книг, большой бронзовый Будда на подставке из тикового дерева, демонического вида азиатские маски по стенам среди цитат и фотографий в рамках. На почетном месте позади письменного стола — портрет красивой женщины, похожей на Эбигейл Тэрстон, но чуть старше на вид. Я решил, что это ее мать.

— Продолжайте, сэр Хамфри, — сказал Холмс, — и расскажите нам, что происходило в эти пять дней, проведенных вами в комнате.

— Вероятно, вы решили, что имеете дело с сумасшедшим. Я и сам так думаю каждый раз, когда не могу убедить себя в том, что стал жертвой некоего дьявольского фокуса. Клянусь, я не представляю себе, как это делается!

— Что делается, сэр Хамфри?

— Мистер Холмс, вы поймете, что я имею в виду, если скажу, что видел тень моей смерти?

Эбигейл Торстон вскрикнула и прикрыла рот ладонью.

Холмс оставался невозмутим.

— Согласно суевериям многих народов мира, человек может встретить собственный призрак. По-немецки это называется «доппельгангер» и переводится как «двойник». Такое привидение считается зловещим предзнаменованием, а его прикосновение означает скорую смерть. К вам оно не прикасалось, сэр Хамфри?

Лицо Тэрстона побагровело.

— Если вы насмехаетесь, мистер Холмс, то я обманулся в своем доверии к вам!

— Это не насмешка. И я не занимаюсь призраками. Мой опыт основан на фактах. Так что вынужден согласиться с вашим выводом, даже не ознакомившись с обстоятельствами дела, — вы стали жертвой некоего обмана. Но сперва опишите то, что, по вашему мнению, вы видели.

— Себя, мистер Холмс. Моя дочь наверняка упоминала о моем внезапном отвращении к зеркалам.

— Разве не все мы видим себя в зеркале?

— Оказывается, видеть можно по-разному. Пять дней назад, утром, я стоял перед зеркалом и брился, когда вдруг в нем появилось второе изображение, словно из-за плеча выглядывал мой двойник. Я мгновенно обернулся, сжимая в руке бритву, и мне показалось, что я смотрю еще в одно зеркало. Лицо моей точной копии искажала злобная гримаса — подобную ненависть трудно представить, мистер Холмс. Губы двойника шевельнулись, и стало ясно, что сейчас прозвучит смертный приговор. Замахнувшись, я в отчаянии рубанул его бритвой и почувствовал, что лезвие рассекло воздух. Призрак исчез, как лопнувший мыльный пузырь.

— И он не причинил вам никакого вреда, — сказал Холмс. — Не более чем мыльный пузырь или игра света и тени.

— О нет, мистер Холмс! Это была не картинка из волшебного фонаря, а настоящее, полностью трехмерное изображение. И оно было столь же реально, как реальны вы с доктором Ватсоном.

— Вы видели двойника не один раз?

— Трижды, мистер Холмс, пока мне не хватило ума убрать из комнаты все зеркала и отражающие поверхности. Именно так возникает призрак — у меня нет в этом никаких сомнений.

— А у меня нет сомнений, сэр Хамфри, что вы знаете намного больше, чем рассказали. И пока не сообщите мне все известные факты, я не смогу быть вам полезен, как бы о том ни просила ваша дочь. Например, кто такой «подлец Хокинс», за которого вы сперва приняли нас?

Вновь налив себе бренди, Тэрстон сделал большой глоток и откинулся на спинку кресла.

— Да, вы правы, мистер Холмс. Я должен рассказать вам и доктору Ватсону обо всем. — Он повернулся к дочери. — Дорогая, возможно, тебе не стоит слушать наш разговор.

— Папа, я уже вполне взрослая.

— Это не слишком приятная история…


— Моя молодость была бурной, — начал сэр Хамфри. — В двадцать один год я отнюдь не являлся образцом научной респектабельности, скорее был обычным преступником. Меня уволили из индийской армии при крайне позорных обстоятельствах: избежать трибунала удалось лишь потому, что сочувствовавший офицер дал мне возможность дезертировать, сменить имя и исчезнуть. Преступление состояло в разграблении местного храма, а сочувствие офицера было оплачено частью добычи.

Вот так, с новым именем, я отправился бродяжничать по Востоку. У меня не было средств, чтобы вернуться в Англию, к тому же не хотелось предстать перед друзьями и родней опозоренным неудачником. Изредка я отправлял письма, полные замысловатых, нарочито туманных историй о приключениях на тайной службе у короны.

За время странствий я освоил несколько языков и глубоко познал греховность мира: не раз оказывался в дурных компаниях, часто бывал не в ладах с законом. На золотых приисках Австралии у меня случилась ссора с одним человеком, закончившаяся его смертью. Пришлось снова исчезнуть. В Шанхае я стал помощником богатого мандарина, чью голову, после того как китайским властям стало известно о его истинной деятельности, замочили в рассоле.

Но самые черные дни наступили в Рангуне, где я познакомился с Уэнделлом Хокинсом. Это был настоящий злодей, мистер Холмс, даже по сравнению с той компанией, в которой мы познакомились. Убийца, вор, пират, и наверняка не только. Рослый и могучий, с огромной черной бородой, он порой в шутку хвастался — хотя, думаю, сам не вполне в это верил, — что в него переселилась душа Эдварда Тича, знаменитого пирата, известного под прозвищем Черная Борода.

Несмотря на мое безрассудство, инстинкт подсказывал, что от такого человека, как от кобры, надо держаться подальше. Но у него имелась вещь, приводившая меня в благоговейный трепет, — идол шести дюймов в высоту в виде чудовищной собаки с крыльями летучей мыши, вырезанный из прекрасного молочно-зеленого нефрита в стиле, похожем на китайский. Его глаза были сделаны из чистейших сапфиров.

Мистер Холмс, в то время я был лишь неотесанным грабителем. Мой жизненный путь прояснялся, но еще предстояло научиться хорошим манерам. Впрочем, уже тогда давало себя знать мое ненасытное желание постичь величайшие тайны Востока. Да, я мечтал о богатстве, однако еще больше хотел вернуться в Англию знаменитым, как Бёртон, Ливингстон или Спик, принеся свет европейской науки в самые темные и недоступные уголки земного шара.

Что это за идол, я узнал еще до того, как мне о нем рассказал Уэнделл Хокинс. Это артефакт народа чан-цзо, населявшего в Центральной Азии плато Ленг — неисследованный край к северо-востоку от Тибета, где теоретически граничат Китайская и Российская империи. На самом деле там не ступала нога цивилизованного человека, несмотря на выдумки мадам Блаватской. Само название «чан-цзо» часто неправильно переводят как «пожиратели трупов», поэтому оккультисты в страхе перешептываются о чудовищных ритуалах «трупоедского культа Ленга». В действительности некрофагия — не главный ужас Ленга. Чан-цзо — это «извергатели душ»… Но я забегаю далеко вперед.

У Хокинса был не только идол, но и карта, приобретенная, как он туманно намекал, ценой нескольких жизней и написанная на малопонятном бирманском диалекте. Перевести ее мог только я, иначе бы меня не посвятили в план охоты за сокровищами. Мы должны были отправиться в Ленг вооруженными до зубов, убить туземцев, вставших на нашем пути, и вернуться в цивилизованный мир богатыми людьми. Я успокаивал совесть доводами, что получу знаний не меньше, чем богатств, и благодаря моим усилиям находка обретет научную ценность.

Хокинс и десять его товарищей собрали деньги на покупку парового катера, который по желанию нашего предводителя получил имя «Месть королевы Анны». Обеспечив себя достаточным количеством оружия и припасов, мы ночью тайком двинулись вверх по Иравади, а затем отправились вглубь материка, за пределы досягаемости колониальных властей. Якорь мы бросили в Путао возле китайской границы, после чего продолжили путь по суше.

Нас повсюду преследовал злой рок. Припасы портились или бесследно исчезали. Все страдали от лихорадки. Проводники-туземцы, которых нам удавалось нанять или подчинить силой, вели по ложному следу, а потом убегали. Никто, кроме меня, не мог читать проклятую карту, но она оставалась непонятной, даже если удавалось разобрать слова. Б'oльшую часть времени я шел наугад, пытаясь найти дорогу по звездам.

Много раз мне казалось, что никто не вернется живым. Первым умер сумасшедший американец по фамилии Джонс, постоянно носивший с собой кнут и похвалявшийся, будто он археолог. Мы нашли его тело в палатке — распухшее в полтора раза, с лицом, объеденным пиявками длиной в фут.

Один за другим гибли остальные: в результате несчастных случаев, от болезней и отравлений. Южноафриканец Гутцман ночью получил дротик в шею. Голландец Ван Эйзен попытался сбежать с остатками еды и чистой воды, и Хокинс застрелил его в спину, потом убил возмутившегося малайца, а заодно и матроса-индийца — из принципа. Еще одному англичанину, Ганну, перерезали горло, чтобы не кормить лишнего едока.

Благодаря своим способностям я не сомневался, что нужен Хокинсу живым. В конце концов нас осталось двое — оборванные и исхудавшие, мы продолжали брести в юдоли безвременья, боли и страха, подобно живым мертвецам.

Но вот мы вышли из джунглей и поднялись на продуваемое всеми ветрами плоскогорье. Казалось, путешествию не будет конца. Я уже не имел ни малейшего понятия о том, куда мы идем, лишь раз за разом делал вид, что сверяюсь с картой, чтобы Хокинс меня не убил. Каждую ночь мне снилось черное неприступное плато Ленг, его руины и рукотворные пещеры — возможно, древнее самого человечества, как и проклятия чан-цзо.

Не знаю, что снилось Хокинсу. Его речь становилась все менее связной, не считая моментов, когда он угрожал мне смертью, если я откажусь от нашей цели. Вскоре стало очевидно, что он тронулся умом и мне грозит то же самое, если не удастся избавиться от его общества.

Я тоже ворочал мозгами с трудом, но все-таки придумал простой выход из положения. Упав на землю, я отказывался вставать, как ни вопил Хокинс, как ни грозился вышибить мне мозги выстрелом из пистолета. Я сказал, что умираю и пуля станет избавлением. Однако давать мне избавление он не собирался. Вместо этого вынудил перевести все названия, что стояли на карте. Писать было нечем, кроме шипа колючего растения и собственной крови, но я все сделал. Удовлетворенно рассмеявшись, Хокинс сунул карту в карман, забрал последние припасы и предоставил меня моей судьбе на бескрайней голой равнине.

Так мы расстались. Преднамеренно исказив направление, я надеялся, что Хокинс в конце концов придет в гости к самому дьяволу. Он же, естественно, предполагал, что я через пару дней стану добычей стервятников.

Но он просчитался. Обезумевший от лихорадки и голода, одержимый жуткими видениями, я бродил много дней или даже недель, пока Бог не смилостивился и не вывел меня на лагерь кочевников. К белому человеку они отнеслись гуманно — отвезли на верблюде в китайскую провинцию Синьцзян, где передали торговцу, а тот, в свою очередь, — миссионеру.

Это было спасение во всех смыслах. Я женился на дочери миссионера, матери Эбигейл, и в основном благодаря влиянию ее семьи впоследствии нашел себе место в куда более респектабельной англо-французской экспедиции в Ангкор, что стало началом моей научной карьеры. Тайны Востока по-прежнему не давали мне покоя, но жажда знаний теперь вела в нужном направлении, и в конце концов я приобрел добрую славу.


Сэр Хамфри замолчал. Слышалось лишь медленное тиканье больших часов в другой комнате. Эбигейл Тэрстон, побледнев от ужаса, едва дышала. Холмс сидел неподвижно, подперев подбородок рукой и уставившись в пространство.

Я заговорил первым.

— Сэр Хамфри, наверняка это не вся история. Не понимаю, какое отношение ваша злополучная экспедиция и судьба мерзавца Хокинса имеют к тому, что происходит здесь и сейчас.

— Черт побери! — взорвался Тэрстон. — Они имеют самое непосредственное отношение к той ситуации, в которой я оказался, и, вполне возможно, к моей неизбежной судьбе. Но… вы правы. Это не вся история. Много лет я странствовал по миру, читал лекции, писал книги… Сама королева посвятила меня в рыцари. Когда прошлое стало казаться дурным сном, я решил, что мне больше нечего опасаться. Не тут-то было! Вот уже две недели я получаю послания от проклятого Хокинса!

— Послания? — переспросил Холмс. — О чем вы?

— Вон там, на столе.

Холмс открыл резную лакированную шкатулку, извлек стопку бумаг, быстро их просмотрел и передал мне.

— Что скажете, доктор Ватсон?

— Мне не прочитать. Это восточная рисовая бумага. Судя по почерку, автор пребывает в состоянии серьезного умственного расстройства, возможно, под воздействием алкоголя. Обратите внимание на многочисленные царапины и кляксы. Больше ничего сказать не могу.

— Это архаичная — можно сказать, выродившаяся — разновидность бирманского языка, такой письменностью вместо шифра пользовались преступники на Дальнем Востоке, — сказал сэр Хамфри. — В наши дни, возможно, никто, кроме меня, не способен это прочитать, поскольку Уэнделла Хокинса нет в живых, если верить его словам.

— Он мертв? — переспросил Холмс. — Если так, то с вашими проблемами покончено.

— Нет, мистер Холмс, проблемы остались, хотя все эти письма написаны спустя немалое время после смерти Хокинса. Похоже, он все-таки добрался до плато Ленг, являвшееся мне в видениях. Там жрецы чан-цзо, которых язык не поворачивается назвать людьми, подвергли его неописуемым пыткам, содрали кожу с лица, вырвали сердце — а потом вернули к жизни. Сейчас этим чудовищным ходячим мертвецом движет и воля хозяев, и собственное желание отомстить мне, ставшему причиной его бесконечных мучений. Он знает все тайны жрецов чан-цзо и может вызывать тени смерти.

— Он рассказывает обо всем этом в своих письмах? — спросил я.

— Даже больше, доктор Ватсон. И если это правда, мне нет спасения. Одна надежда — что вы с мистером Холмсом сумеете доказать: я стал жертвой иллюзии, некоего трюка, проделанного злодеем, который, вне всякого сомнения, принадлежит к миру смертных. Если это удастся, у меня найдутся средства, чтобы достойно вознаградить вас за услугу.

— Мои услуги оплачиваются по фиксированной ставке, — сказал Холмс, — но давайте не будем сейчас забивать голову финансовыми вопросами. Я действительно намерен ухватить за воротник вашего Хокинса и сорвать покров мистики с его фокусов, по сравнению с которыми трюки английских медиумов покажутся детской забавой.

— Мистер Холмс, я до конца дней буду перед вами в долгу.

— Понаблюдаем и дождемся момента, когда Хокинсу придется раскрыть карты. Но сперва, думаю, доктору Ватсону следует сопроводить мисс Эбигейл в более безопасное место — моя квартира до завершения этого дела мне все равно не понадобится.

Дочь Тэрстона попыталась возражать, но Холмс повернулся к ней и сказал:

— Вы вели себя как героиня, но сейчас лучше покинуть поле боя. Вы пойдете с доктором Ватсоном.

— Как скажете, мистер Холмс.

— А мне нужно осмотреть дом внутри и снаружи, выяснить, каким образом в него сможет проникнуть враг.

Тэрстон положил на колени ружье и начал протирать ствол тряпицей.

— Я уже выдержал пять дней, думаю, за запертой дверью протяну и дольше. Ваш план просто великолепен, мистер Холмс.

Мы оставили сэра Хамфри одного. Пока спускались следом за мисс Тэрстон по лестнице, Шерлок спросил меня:

— Что скажете, Ватсон?

— Уникальный случай. Вполне достойный ваших талантов.

— А что насчет сэра Хамфри?

— Полагаю, он вполне в здравом рассудке, но на его суеверных страхах играет убийца Хокинс, который, похоже, совсем выжил из ума.

— Сумасшедший он или нет, в ближайшее время наверняка явится собственной персоной — из плоти и крови, и тогда его можно будет обезвредить самым обычным способом.

— И все-таки кое-что не сходится. Кого или что мы видели перед домом? Ведь сэр Хамфри из комнаты не выходил.

— Самозванца, возможно, обученного актера, действующего заодно с Хокинсом. Согласен, еще не все части головоломки легли на место. Но имейте терпение. Мои методы вам знакомы.

— Я так рада, что вы и доктор Ватсон готовы помочь отцу, — тихо сказала мисс Тэрстон, когда мы спустились вниз. — Вас послало само небо.

— Пожалуй, причина моего появления здесь не столь возвышенная, — снисходительно улыбнулся Холмс, — но мы сделаем все, что в наших силах.

Увы, мы мало что успели сделать. Пока я помогал мисс Тэрстон надеть пальто, она повернулась и, случайно подняв глаза, закричала.

— Господи! — воскликнул я.

Наверху лестницы стоял человек, похожий на сэра Хамфри, но в уличной одежде, пальто и цилиндре, которые мы видели ранее. Он никак не мог пройти мимо нас.

— Эй вы! Ни с места!

Холмс бросился в погоню, перепрыгивая через три ступеньки.

Незнакомец двигался молниеносно и при этом так тихо, что я слышал лишь стук ботинок Холмса по деревянной лестнице. Затем донесся вопль из кабинета. Сэр Хамфри кричал что-то на чужом языке, и в его голосе звучал неподдельный ужас. Крик оборвался, сменившись булькающим хрипом; раздался выстрел из слоновьего ружья.

Оставив мисс Тэрстон, я бросился следом за Холмсом. Когда добрался до двери кабинета, выбитой изнутри, словно пушечным ядром, мой друг уже находился в комнате. Мгновение спустя он выскочил обратно — бледный, с диким взглядом — и увидел идущую к нам мисс Эбигейл Тэрстон.

— Ради всего святого, Ватсон! Не пускайте ее!

— Отец! — закричала она. — Дайте мне войти!

Я крепко держал девушку.

— Ватсон! Не позволяйте ей войти, что бы ни случилось! Это… слишком ужасно.

Думаю, то был единственный раз, когда я видел Шерлока потрясенным едва ли не до потери дара речи.

Я заставил мисс Тэрстон спуститься обратно, несмотря на ее протесты и сопротивление, и продержал внизу до прибытия полиции, которую вызвали соседи, услышавшие крики и выстрел. После того как девушку увезли в полицейском фургоне, мне удалось наконец осмотреть тело сэра Хамфри Тэрстона. Он, как я и опасался, был убит.

Его, так и не покинувшего кресла, кто-то изуродовал почти до неузнаваемости. Горло было перерезано от уха до уха, чего вполне хватило для умерщвления, при этом с лица почти полностью содрано мясо. На обнаженную лобную кость нанесли ряды таинственных символов, похожих на те, что я видел в письмах. Макушку разбили каким-то тупым орудием, и, к моему ужасу, исчезла б'oльшая часть мозга.

Хуже всего выглядела последняя деталь преступления, нарочито издевательская, — на коленях мертвеца лежало дымящееся ружье, в полированной поверхности ствола отражался нефритовый идол с изумрудными глазами — стилизованная фигурка собаки с крыльями летучей мыши.

— Да, Холмс, — сказал я, — это и впрямь слишком ужасно.


Доктор Ватсон прервал свой рассказ, а я, девятнадцатилетний студент американского колледжа, все таращился на него с раскрытым ртом, все пытался отбросить сомнения в душевном здоровье славного старика. Мысль о его помешательстве едва не довела меня до слез.

Возможно, я так и сидел бы дурак дураком, не в силах вымолвить ни слова, если бы Ватсон не продолжил:

— Об этом деле я ничего не мог написать — так приказал Холмс, угрожая, что в противном случае дружбе придет конец. У нас просто ничего не вышло.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Все закончилось слишком быстро, и это был полный провал. Исход дела отдали на откуп, как язвительно заметил Холмс, «официальному воображению», которое, естественно, пришло к выводу, что убийство — дело рук сумасшедшего или сумасшедших, возможно, приверженцев какого-то зловещего восточного культа вроде знаменитых душителей-тугов. Но даже полиция не смогла найти объяснения сильному запаху падали, продержавшемуся в кабинете исследователя еще долго после того, как убрали тело. Словно туда вторглось нечто давно умершее, сделало свое черное дело и скрылось так же необъяснимо, как появилось.

На прессу оказывалось чудовищное давление, чтобы подробные репортажи о случившемся не просочились в печать. Думаю, распоряжения поступали с самого высшего уровня. По иронии судьбы в некрологе сэра Хамфри причиной его ухода из жизни названа азиатская лихорадка. Я сам подписал свидетельство о смерти.

Мои собственные выводы не сулили ничего хорошего. Тайна осталась нераскрытой. То, чему мы и мисс Тэрстон стали свидетелями, было не просто загадочно, а невозможно.

— Я отвергаю невозможное, — горячо заявил Холмс. — Такова моя позиция.

— И я, и вы, и девушка видели все собственными глазами.

— Нет, Ватсон! Иррациональному нет места в работе детектива. Мы должны ограничиваться осязаемым и вещественным, основываясь на здравом смысле. Иначе весь труд моей жизни рассыплется в прах. Против сверхъестественного я бессилен, от моих методов нет проку. Но ведь в прошлом они приносили пользу, вы не можете с этим спорить. Так будет и впредь, но нам следует оставаться в определенных границах.


И снова я, студент колледжа, лишился дара речи.

— Холмс взял с меня клятву, что я никогда не напишу об этом случае. И я не писал…

Неужели доктор Ватсон нарушил свою клятву, рассказав обо всем мне? Я не осмеливался спросить. Узнал ли он о чем-то таком, что вынуждает его спешить?

— Я просто хотел кому-нибудь рассказать, вот и все. Подумал, что стоит…

Король Мидас. Ослиные уши. Кто поверит завыванию ветра в камышах?

Через неделю после возвращения в Америку я получил телеграмму с известием, что Джон Ватсон скончался от сердечного приступа, мирно сидя в том самом кресле у камина. Спустя еще семь дней пришла посылка от одной из моих тетушек. В прилагавшейся записке та с удивлением сообщала, что посылку попросил отправить доктор.

В ней была фигурка собаки с крыльями летучей мыши.


Вонда Н. Макинтайр Полевые теоремы | Невероятные расследования Шерлока Холмса | Мэри Робинетт Коваль Трагедия на голландском лайнере «Фрисланд»