home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 3

Настя уснула, и Александра увела Нину Максимовну в небольшой холл прямо напротив детской. Удобные кресла, чайный столик, в распахнутое окно из сада осторожно проникает вечерняя свежесть. А комары не проникают — окно затянуто густой нейлоновой сеткой. Сетку Александра время от времени мазала гвоздичным маслом. На запах гвоздичного масла у Насти аллергии не было, а у комаров — была. И мимо никто не шастал — ни в саду за окном, ни по коридору. Особенно в десять часов вечера. Хорошее место для откровенного разговора.

— Нина Максимовна, вам нравится Настя? — без особого интереса спросила Александра, обдумывая основные тезисы будущего разговора.

Сейчас Няня начнет восхищаться необыкновенным умом и многочисленными талантами ребенка и хвалить бонну за блестящие результаты обучения. Вот тогда и можно говорить о целях и задачах. И о роли няни в деле совершенствования достижений и побед.

— Ну, как бы это помягче выразиться, — неожиданно сказала Нина Максимовна. — Настя все-таки очень… странная. Нет, я не говорю, что она мне не нравится… Скорее — наоборот. Мне, если честно, вообще не все дети нравятся. Больные совсем не нравятся.

— Что вы имеете в виду? — удивилась Александра. — Если ребенок простудился — то он не вызывает симпатии? Или даже антипатию вызывает?.. Если у ребенка температура… Нина Максимовна, вас отталкивает Настина аллергия на некоторые запахи?

— Бог с вами, — даже обиделась няня. — Разве я об этом? Все дети болеют, большое дело… Я со своими вообще из бюллетеней не вылезала. Настина аллергия — совсем пустяки. Я не про эти болезни говорю, я про те, которые… не излечиваются. Которые… душевные. Вот таких больных я не люблю. Извините. Понимаю, что это нехорошо, но вот ничего с собой поделать не могу. Не нравятся мне такие больные. Даже если это дети.

— И что именно настораживает вас в Насте? — помолчав, спросила Александра. — Вы сказали, что она странная. Вам кажется, что она… больна?

— Ой, да ничего она не больная! — Нина Максимовна с досадой хлопнула себя по коленям. — Как-то я все не так говорю… Это я не про нее, я про тех, кто мне не нравится… для примера. Настя-то здоровая, это же видно. И умненькая такая, и веселая… И добрая. Хорошая девочка. А что странная… Это я потому сказала, что по-другому объяснить не могу. Настя уж очень… взрослая. Это вы к ней привыкли, а я прямо обалдела в первый раз. Ведь пять лет только, совсем еще козявка… должна быть. Знаете, что она мне сегодня говорила? Чтобы я вас не боялась, потому что вы в глубине души добрая. В глубине души! И что в принципе вас можно уговорить… В принципе! А?.. Что если проголосовать большинством голосов, то вы согласитесь с мнением большинства, если это мнение достаточно разумное. Большинство голосов! Достаточно разумные! Пять лет! Саша, вы сами разве не считаете это странным?

— Это она впечатление на вас пыталась произвести, — объяснила Александра. — С новыми людьми Настя всегда так начинает говорить. Психическая атака. Мартышка хитрая… Чирикает что-нибудь такое — и следит за реакцией. Заметит слабые места — и начинает использовать их в своих личных целях… Вы ей что-нибудь ответили?

— Да глупость какую-то… — Нина Максимовна смущенно поежилась и виновато хлопнула глазами. — Сказала, что история доказала, что большинством голосов принимались как раз самые неразумные решения. Это я от неожиданности…

— Замечательно, — похвалила Александра. — Вы очень правильно ответили. И как она отреагировала?

— Сказала, что тогда голосовать не будем, а будем искать консенсус. Консенсус!.. Саша, я при ней теряюсь, честное слово. Когда болела, хныкала, капризничала — ребенок как ребенок. Да и сегодня, пока бегала и прыгала, — тоже ничего. А как заговорит — так и все… Да еще на всех языках… Да еще слова такие… Я даже не знаю, как ей отвечать. Я даже иногда ее… боюсь.

— Мне показалось, что вы боитесь ее отца, — заметила Александра слегка насмешливо. Совсем слегка.

— Конечно, — без обиды согласилась Нина Максимовна. — Если дочь в пять лет такая, то отец-то у нее какой? Даже представить невозможно. Я ведь привыкла с обыкновенными людьми… Не скажу, что с глупыми, разные попадались, и умные тоже, и даже очень умные… Но обыкновенные. А тут просто… пришельцы какие-то. Как хоть с ними говорить? Хозяин смотрит, как на лягушку. Так и кажется: квакнешь что-нибудь — а он смеяться начнет. Или препарирует — и под микроскоп. Как вы-то его не боитесь? Не понимаю.

— Самый большой грех — это страх. — Александра внимательно приглядывалась к няне и думала, что ей можно рассказать. — Нина Максимовна, уверяю вас — Насте очень повезло с отцом. А нам очень повезло с хозяином. Владимир Сергеевич — человек умный. Никакой не пришелец, обычный человек. Слегка травмированный собственным величием. Потому и смотрит так. Это привычка, лично к вам никакого отношения не имеет. Стереотип поведения годами вырабатывался. Он даже с Настей грозным голосом говорит, вы разве не заметили? Но дочь он любит. Очень любит, очень. Конечно, многие своих детей любят, даже в этом кругу. Но как любят? По принципу «пусть у ребенка будет все». Очень немногие понимают, что такое «все». Думают, что это самые дорогие вещи, самая дорогая еда, самые дорогие курорты… Но это бы еще ничего, если ребенка хоть чему-нибудь учить. А учат главным образом вседозволенности. Чувству собственной исключительности. Большинство людей этого круга уверены, что всё — навсегда. Они навсегда, деньги навсегда, власть навсегда, возможности навсегда… Вседозволенность навсегда. В случае перемены статуса дети оказываются совершенно не приспособлены к реальной жизни. Некоторые просто погибают. Я не хочу, чтобы Настя когда-нибудь оказалась беспомощной мартышкой без царя в голове и без элементарных навыков самообслуживания. Я хочу хоть как-нибудь защитить ее заранее. Может быть, ей никогда не придется в поте лица зарабатывать на кусок хлеба… И даже скорее всего — не придется. Но жизнь — штука довольно подлая. У судьбы, как правило, больная фантазия и черный юмор. И если все-таки что-нибудь случится… такое… незапланированное — я хочу, чтобы девочка осталась здоровой. В том самом смысле, о котором вы говорили. Чтобы у нее не было депрессий по поводу недоступности бриллиантовых колье или еще каких-нибудь глупостей. Я хочу, чтобы она выросла сильной, образованной и… адекватной. Это ведь в любом случае пригодится. Если она навсегда останется в этом кругу — так, пожалуй, еще и больше пригодится… Может быть, делом каким-нибудь займется. Настоящим, полезным. И не свихнется от бессмысленности существования. Или от собственного всемогущества.

— Да как их от этого убережешь? — печально сказала Нина Максимовна. — Люди ведь все одинаковые. Что могут — то и делают. А если всё могут — то и делают всё. Что в голову взбредет.

— Да, — согласилась Александра. — И я про это. Я не хочу, чтобы Насте при ее будущем… всемогуществе взбрела в голову какая-нибудь пакость.

— То-то вы с ней так строго, — догадалась Нина Максимовна. — Ну, так это сейчас Настя вас слушает… А вырастет? Ведь всякие влияния будут. Да и сейчас рядом не только вы. И родители тоже. И другие люди. Ведь все как-то влияют, правда? От всех не убережешь. Особенно от родителей. Если родители захотят вмешаться — так как же с ними спорить? Родители имеют право на всё… Особенно такие. Не поспоришь.

— Нет, — резко сказала Александра. — Родители далеко не на всё право имеют. Особенно такие… Любые. Никто не имеет права на зло. На преступление.

Она замолчала, давя в себе вспышку бессильной ярости, встала, пересекла холл, заглянула в детскую — Настя спокойно спала, раскинув руки в стороны и столкнув простыню к ногам. Улыбалась во сне. Совсем выздоровела. Александра осторожно закрыла дверь, вернулась к своему креслу, села и буднично сказала настороженно следящей за ней Нине Максимовне:

— Первый ребенок, с которым я начинала работать, погиб. Девочка. Ее тоже звали Настей. Ее угробил родной отец.

Нина Максимовна схватилась за сердце, открыла рот и в ужасе уставилась на Александру.

— На первой работе я допустила много ошибок. О многом даже не подозревала… А ведь могла бы узнать. Необходимо было узнать. Заранее. Может быть, я сумела бы защитить девочку… как-нибудь.

Александра сжала зубы и перевела дыхание. Как бы она сумела защитить Настю от невменяемого урода? Нет, все равно сумела бы. Если бы знала…

— От отца? — неуверенно спросила Нина Максимовна. — Это как же это?.. Это же я и не представляю… Он ведь, наверное, тоже не простой человек был?

— Он был простой, как… полено, — зло сказала Александра. — Из этого полена сделали боевую дубину. Примитивную дубину. Сучковатую. И полено вообразило себя абсолютным оружием.

Она опять замолчала. Дышать было трудно. Каждый раз, когда она вспоминает все это, становится трудно дышать… Как она могла так долго не понимать совершенно очевидных вещей? Ну, ладно, не очень долго — два месяца… Нет, все-таки долго. Если бы поняла сразу — что-нибудь сделала бы.

Хотя понять что-нибудь сразу было сложно. Полковник любил дочь. И жена его свою дочь любила. Поздний ребенок, долгожданный, выстраданный, последний подарок судьбы. Драгоценный подарок. Умница, красавица, свет в окне, смысл жизни Настёна. Баловали страшно. Любое желание — сию минуту! Поднимали панику из-за каждого ее чиха. Соперничали друг с другом за внимание дочери. Подарки ей выбирали отдельно: этот — от папы, этот — от мамы, какой тебе больше нравится? Даже странно, что в такой обстановке девочка не стала домашним тираном. Когда Александра появилась в доме полковника, Настёне было четыре года, и она была самым обычным ребенком, славным карапузом, здоровым, энергичным, веселым и очень доброжелательным. Правда, говорила плохо. Няни у нее менялись каждый месяц, и все разговаривали с ребенком в стиле «масенький-холосенький». Ладно, это тоже дело поправимое, тем более, что родители, наконец, всерьез озаботились развитием дочери, так что мешать особо не будут.

Они особо и не мешали. Оба были полностью поглощены работой — каждый своей. Это потом уже Александра поняла, что бизнес у них общий. Полковник стал полковником совсем недавно, в прокуратуре работал вообще только три месяца. И сразу как-то правильно сориентировался. Включил старые связи, завел новые. Просчитал все возможности, которые давала новая должность. Новая должность и сама по себе давала массу возможностей. А что не давала — полковник брал сам. Много брал.

Жена его считалась владелицей охранного агентства. И заодно — генеральным директором. Руководил, конечно, полковник, но и у жены был ключ от сейфа. Время от времени она заезжала на работу и лезла в сейф — отщипнуть от общей кассы на текущие расходы. Расходы с каждым днем текли все стремительнее. Генеральная директриса брала все больше. Как потом выяснилось, очень много брала.

Дома муж с женой дружно подсчитывали взятое и немножко склочничали из-за потраченного. Жена допытывалась, зачем муж купил вторую квартиру и почему записал загородный дом на мать, а муж выражал недовольство по поводу покупки седьмой шубы, пятого килограмма рыжья и второй машины. Посклочничав, мирились на том, что все не лишнее, все пригодится, все, в конце концов, достанется Настёне, свету в окне и смыслу жизни. Ведь только ради нее и работаем, жилы рвем, минуты свободной не имеем… А если имеем свободную минуту — так тоже для нее, для доченьки любимой!

И мать, и отец правда каждую свободную минуту старались проводить с ребенком. Таскали Настёну по знакомым, хвастались: вон какая у нас наследница растет! Ух, завидной невестой будет! Видите браслетик на ручке? Это папа ей на день рождения подарил. Нет, не только что, в прошлом году, на трехлетие. Да, бриллиантики, а как же. Наша наследница мусор никогда носить не будет… А вот крестик мама подарила, уже на четырехлетие. Тут уже не бриллиантики, тут уже серьезные бриллианты. А как же. Ребенок растет. Не всю жизнь детские украшения носить будет. Пора приучать к взрослым вещам.

Взрослыми вещами считались еще магазины, рестораны, кафе и работа. По магазинам Настёну таскала мать, на работу — отец, в рестораны — вместе.

Через неделю Александру отпустили на выходные. Ей не нужны были выходные, она планировала массу занятий для Настёны на эти дни, но ее отпустили. Просто прогнали. Папа с мамой оба будут дома, оба давно мечтают провести с дочкой тихий семейный уик-энд, и гувернантке совершенно незачем присутствовать на чужом семейном уик-энде.

Александра провела в своей крошечной квартирке почти два скучных дня, от тоски сделала генеральную уборку, выбросила нечаянно найденный мусор — две пары носков бывшего жениха и брошюрку «Ты скоро станешь мамой», — и в воскресенье к вечеру поехала на работу, радостно ожидая встречи с Настёной.

Настёна ревела в три ручья, сидя на коленях у домработницы Оксаны Петровны. В глубине квартиры полковник и его жена орали друг на друга, время от времени роняя на пол что-то стеклянное. Нет, хрустальное. Ничего просто стеклянного в доме не держали, в приданое Настёне собирали хрусталь. И фарфор. Похоже, сейчас там разбирались именно с этой частью приданого.

— Каждый раз после кабака так, — хладнокровно объяснила Оксана Петровна шум в квартире. — Напьются оба — и понеслась душа в рай… Да ты не обращай внимания, они уже скоро мириться будут. Главное — им в тот момент Настю не показывать. А то начнут ее друг у друга из рук вырывать, опять разорутся: кого она больше любит, папу или маму… А девка и так не в себе, вон как трясется. Как пришли — так и плачет, не переставая. Они, поди, еще в кабаке лаяться начали, все никак остановиться не могут. Вот и она никак не остановится. Каждый раз одно и то же, как людям не надоест… Хорошо, что ты пораньше пришла, а то я прямо и не знала, что делать-то. Сегодня Настя что-то очень сильно плачет… Я уж с ней и так, и эдак… И качала, и песню пела, и водой поила… Все плачет и плачет. Опять ночь спать не будет.

Настёна и правда эту ночь почти не спала. Немножко задремлет — и тут же вскрикивает во сне, просыпается — и начинает плакать. Александра совсем измучилась, думала даже врача вызывать, но без ведома родителей не решилась. Родители спокойно дрыхли после шумного примирения за кухонным столом — едва ли не более шумного, чем ссора. Мирились с песнями, с хохотом, со звоном бокалов и с торжественным прощением друг другу утаенных друг от друга доходов или расходов.

Утром перед работой полковник приперся в детскую — с подвыванием зевая, топая подкованными башмаками, хлопая дверью… Увидел Александру, сидящую в кресле рядом с кроваткой Настёны, в полный голос удивился:

— Ты чё тут? Сидишь-то? С утра пораньше? А?

— Тише… — Александра прижала палец к губам, поднялась и попробовала вывести полковника из комнаты. — Тише, Настя только что уснула. Всю ночь почти не спала.

Полковник из комнаты выходить не захотел, небрежно отодвинул Александру с пути, шагнул к Настиной кроватке, низко наклонился, присмотрелся и, не понижая голоса, сказал:

— Наверное, заболела. Температура есть? Валька встанет — ты ей скажи. Мне уже на работу пора.

Настёна проснулась, увидела отца, вскрикнула и заплакала.

— Ты чего? — весело удивился полковник. — Не узнала? У-тю-тю-тю, ты ж моя масенькая… Это я, твой любимый папка!

Он вынул ребенка из кроватки, поднял вверх на вытянутых руках, потормошил и опять положил на постель. Недовольно сказал:

— Ну, сделай что-нибудь. Видишь — плачет. Значит — болит что-то.

— Она весь вечер вчера плакала, — тихо напомнила Александра. — И почти всю ночь.

— А! — догадался полковник. — Это она за меня переживает. У ти моя масенькая… Не бойся за папку, папка у тебя сильнее всех, папка у тебя самый сильный, твой папка любому рыло начистит, любого по стенке размажет, любого в землю закопает… Не бойся, Настёна, твоего папку никто не победит. Ладно, я пошел. Да успокой ты её! Вон чего делается, икать начала. Еще и правда заболеет…

Потормошил рыдающую дочь, пощекотал ей животик, почесал за ушком — и ушел. Александре едва удалось успокоить Настёну, битый час нося ее на руках и то рассказывая ей, что все будет хорошо, то расспрашивая, что такое нехорошее могло случиться, чтобы так сильно расстраиваться… Настёна постепенно успокоилась, опять стала засыпать, уже совсем сквозь сон вдруг пробормотала:

— Папа так длался… Везде кофь, кофь, кофь… А папа би-и-ил…

Александра ничего не поняла, но на всякий случай сказала:

— Это был сон. Такой страшный-страшный. Больше не приснится. Если сейчас поспишь — увидишь во сне что-нибудь очень хорошее.

Валентина проснулась к одиннадцати, тоже заглянула в детскую, но будить дочь не стала, послушно дала увести себя в гостиную, хмуро выслушала отчет Александры о прошедшей ночи и предложение вызвать врача, раздраженно отмахнулась:

— Да ну, само пройдет. Всегда проходит. Выспится как следует — и забудет. Это ты правильно ей сказала, что просто страшный сон. Мой-то козел не понимает ни хрена, думает, что ребенок гордиться таким папкой будет… Вчера опять разборку в кабаке устроил. Морды холуям расквасил. Типа нагрубили ему… Ни хрена ему не грубили. Нарочно бузу поднял, чтоб ментов вызвали. Ну, вызвали. И ментов, и охрану… А он им — свою ксиву в нос: а, съели? Те и спеклись. Извиняйте, ошибочка вышла… Разрешите идти… И как ему не надоест? Ну, крутой и крутой. Чего все время всем доказывать? Козел. И Настёне не нравится. Вчера вообще разоралась, как больная. Никак успокоить не могла. Так и не посидели по-людски, пришлось раньше времени домой возвращаться. И ведь сто раз говорила этому козлу: хочется кулаки почесать — пожалуйста, у тебя целый рабочий день есть. Обязательно надо вечер портить? Раз в неделю в кабак выбираешься — так и там настроение обязательно испортит. Козел.

— Он что, при Насте дрался? — не поверила Александра.

Сказала — и испугалась. Надо же было такое ляпнуть… Что о ней будут думать, если она способна допустить, что это может быть правдой? Нет-нет, она просто не так поняла Валентину, это от бессонной ночи у нее с головой что-то…

— Да прям уж, дрался! — Валентина громко, с подвыванием, зевнула и принялась растирать сытенький загривок. — Ой, что-то ломит и ломит, на массаж опять походить надо… Чего он там дрался, пару раз смазал по фэйсам — и сразу за удостоверением полез. У одного нос слабый оказался, кровищей все залил. И себя, и на скатерть попало, и даже на Настёну брызнуло. Платье совсем новое, первый раз на нее надела. Белое, с розочками. Зинка Котович из Парижа привезла. Когда моего козла назначили — она специально и привезла. Тогда многие всего волочь начали — и моему козлу, и мне, и Настёне… Боятся, суки. У всех рыло в пуху. Правильно боятся. Мой, хоть и козел, свое дело знает. Они и сейчас-то уже обдристались со страху, а когда он как следует развернется… Даже интересно, чем откупаться будут. От моего ерундой не откупятся. И я на что попало не соглашусь, не-е-ет… У меня ребенок растет, я о дочкином будущем должна думать. Она уж не будет нищенствовать. Она во как обеспечена будет… Ты со мной выпьешь?

Александра ничего не понимала. Ведь родители любят Настёну. Оба. Ведь они оба сколько раз говорили, что дочь для них — смысл жизни. Что ради нее одной они и живут. И оба они — не какие-то бомжи-алкаши, которые к своим детям относятся как… никак не относятся. Полковник — оплот закона и порядка. Жена его — из нормальной семьи. Из интеллигентной, как говорили раньше. И образование у нее какое-то подходящее. Кажется, институт культуры… Тогда как они могут не понимать?.. Не видеть… не бояться?! Или это сама Александра чего-то не понимает? Ничего не понимает. Наверное, все не так, как ей кажется. Наверное, она действительно просто не выспалась.

— Да ты не стесняйся, — по-своему поняла ее молчание Валентина. — Мне все эти социальные различия пофигу. Я очень демократичная. К тому же, мой козел говорит, что ты княгиня. Княгиня, да? Круто. Ну, так тем более. Конечно, со всякими чмошниками я бы не стала пить. А с тобой — нормально, с тобой не западло. Мы же практически на равных. Вермут будешь?

— Настю надо бы врачу показать, — устало сказала Александра. — Мне кажется, это довольно серьезно… Последствия стресса могут ведь и потом сказаться.

— Когда кажется — креститься надо, — раздраженно буркнула Валентина. — Подумаешь, стресс… В первый раз, что ли? Говорю же: выспится — и как новая. Я ее сегодня по магазинам повожу. Куплю чего-нибудь хорошенькое. Шопинг — лучшее лекарство от всяких стрессов. Мне тоже подлечиться надо, у меня тоже настроение хреновое. Что это такое: полдня вчера собиралась, а так и не посидели по-людски… Это что, не стресс? И ты с нами поедешь. Тебе тоже подлечиться не мешает, вон какая вареная. У тебя депрессия бывает? У меня когда депрессия, я сразу — по магазинам. Самое верное средство. Так ты вермут не будешь, нет?

— Нет. Скоро Настя проснется. Как можно пить, если надо общаться с ребенком?

Это Александра так намекала, что и Валентине не стоило бы пить, если она собирается общаться с ребенком. Валентина намека не поняла.

— Ответственный подход, — одобрила она. — Мой козел говорил, что и мать у тебя очень ответственная была. Чужого ребенка собой закрыла! М-да…Такой прислуги сейчас днем с огнем не найдешь. Ты учти: мы тебя очень ценим. Зарплата какая, а? У моего козла заместитель столько получает. Так что ты тоже цени. Мы тебе свою родную дочку доверили. У нас дороже нее — ничего… Мы для нее ничего не жалеем… Нет, я все-таки выпью немножко. Люблю вермут. И портвейн тоже люблю. Мой козел недавно по два ящика откуда-то приволок. Нормальное пойло, не паленое. Никакого вреда не будет.

Валентина открыла бар и принялась звенеть бутылками. Александра сказала: «Я к Насте», — и вышла из комнаты. Тревожно было. Успокаивала себя тем, что это, наверное, у них все-таки не правило. Все-таки за всю неделю ничего подобного она не замечала. Все-таки исключение. Наверное…

В тот день Настёна была немножко вялая, но больше не плакала. И не вспоминала ничего страшного. Александра всё боялась, что мать потащит ее по магазинам, но обошлось: позвонили из охранного агентства, что-то там у них с кассой непонятно было, и Валентина уехала на работу. Слегка пьяная. По телефону так и сказала: «Я слегка пьяная», — и за ней прислали машину. Александра до самого вечера занималась с Настёной — говорила с ней, читала сказки, немножко поиграла на пианино, немножко порисовала. Настёна смотрела и слушала с интересом, старательно повторяла новые слова, с удовольствием помурлыкала под музыку — у нее оказался хороший слух. К вечеру устала, рано захотела спать, быстро уснула. Александра тоже устала, и спать тоже страшно хотелось, но она решила дождаться хозяев.

— Ты лучше не жди, — посоветовала Оксана Петровна. — Они и заполночь могут явиться. Совсем времени не понимают. Ложись, пока в доме тихо… Что ж вторую ночь без сна? По первости все няньки так-то ждали. Совсем изматывались. Ну, потом и уходили, конечно. Кто ж выдержит?.. Ложись, ложись, хоть немножко поспишь, пока никого нет. Как придут — так, чего доброго, и разбудят.

Александра все-таки осталась сидеть в кресле рядом с Настиной кроваткой, иногда задремывала, сквозь неглубокий сон прислушиваясь, не хлопнет ли входная дверь. Дверь хлопнула в первом часу ночи. Полковник с женой пришли вместе, вроде бы трезвые. Особо не шумели, сразу пошли в свою комнату, там тоже особо не шумели. Александра уже решила, что можно ложиться, но тут хозяева пошли в кухню, принялись греметь посудой, грохать чайником, хлопать дверцами шкафов… Нет, надо все-таки поговорить. Если они трезвые.

Она еще немножко посидела рядом с Настёной, прислушиваясь к ее дыханию и с трудом борясь с горячим желанием немедленно лечь и уснуть. Немедленно! Еще сутки без сна — и можно увольняться. Потому что в таком состоянии с ребенком заниматься нельзя. В таком состоянии она как учитель не просто бесполезна, но даже и вредна. Вот об этом тоже следует поговорить с Настиными родителями. Они должны понять, они любят дочь.

В кухне полковник с женой сидели за столом напротив друг друга, ужинали, о чем-то серьезно разговаривали. Александру не заметили — она стояла за порогом, в темном коридоре, за густым бамбуковым занавесом, закрывающим дверной проем. Стояла и про себя репетировала то, что должна сказать. И с удивлением смотрела, как они ужинают.

Ужин правда был странный. Хозяева отламывали от батона с маком неровные куски, небрежно вминали в них толстые ломти сливочного масла, а сверху шмякали пару столовых ложек черной икры, черпая ее прямо из большой стеклянной банки, стоящей посреди стола. Ели с жадностью. Запивали из высокой черной бутылки, прямо из горлышка, передавая ее друг другу. Разговаривали напряженными голосами, но негромко.

Разговор тоже был странным. Как будто не муж с женой говорили, а два шпиона из вражеских разведок, которые только что разоблачили друг друга. Причем — не очень-то этому удивились. Просто сидят и деловито прикидывают, кто кого первый перевербует. У кого какие козыри. И что выгодней — противника перекупить или самому продаться. И слова были именно эти: козыри, перевербовать, перекупить…

— Ну, и какие у тебя козыри? — тихо и зло говорил полковник, внимательно глядя на жену холодными прищуренными глазами. — Нет, Валька, ты как была дурой, так дурой и помрешь. Чем они тебя вербовать будут? Патриотическим долгом? А все это, между прочим, наследует Настёна. Вот и думай. Да и без наследства я тебя перекупить могу. На раз. Ты думаешь, что все знаешь? Ты не все знаешь. Ты даже десятой части не знаешь. Поняла? Ну, хочешь десятую часть? А, Валька?

— Нет, — тоже тихо и зло ответила Валентина, отобрала у мужа бутылку, сделала несколько глотков из горлышка, отдала бутылку назад и вытерла руки о скатерть. — Я не хочу десятую часть. Десятую часть ты своей секретутке отдашь. А законной жене — половину. И дочери. Я не десятую часть знаю. Я много знаю. Я знаю, где документы на ту квартиру. Понял? И дом на мамочку записал. Пенсионерка домик купила. За полтора лимона, ага. На трудовые сбережения. Нет уж, дорогой, половина — и спи спокойно.

— Про документы — это ты зря, — искренне огорчился полковник. — Кто много знает — тот мало живет. В деле еще пять человек. Меня сдашь — они к тебе придут. Да и не сами придут, пацанов пришлют. А пацаны не такие вежливые, как я. Знаешь, что пацаны с тобой сделают? Знаешь, телик смотришь… Догадываешься. И с Настёной они то же самое сделают. А я вас уже не смогу отмазать. Поняла? Дура. Мне спокойней тебя прямо сейчас шлепнуть. Хоть за Настёну психовать не буду, к ней-то одной разбираться по-любому не придут. Без матери остаться, — конечно, хорошего мало… Но все-таки две бабки есть, вырастят. А если все пучком будет — так я потом на княгине женюсь. Ничего маманя для нашей дочурки, а, Валька? По-моему, очень ничего. Уж по крайней мере — не такая пьянь вонючая, как ты, дорогая.

— Ой, да кто ж это у нас такой трезвенник? — издевательски пропела Валентина. — Уж чья бы корова мычала… Как будто с трезвых глаз к секретутке поперся. Козел. Да мне-то что? Мне не жалко. Хоть женись на этой шлюхе. Да за тебя и шлюха не пойдет, кому ты нужен, козел. Ишь, разбежался — на княгине он женится! Зачем ей за плебея выходить? Аристократы нынче в моде, она кого-нибудь почище найдет… Сорок процентов — и свободен. И женись на ком хочешь. Настёна — мне, алименты — со всех видов дохода.

— А рожа не треснет? — злобно начал полковник. Замолчал, отхлебнул из горлышка бутылки, поцыкал зубом и неожиданно мирно добавил: — Сорок процентов минус касса. Ты чужое скрысятничала, дорогая. У тебя же еще партнеры есть, они такую подставу не поймут.

— Ой, а то я не знаю, что это за партнеры! — вскинулась Валентина. — Все эти партнеры — твои шестерки! Не поймут они! Объяснишь — поймут. Зарплату получать — так все понимали…

— Это да, — согласился полковник. — Это ты кругом права. На сто процентов… Но маленькая поганенькая тонкость: они-то в кассу не лазили. По документам весь долг на тебе висит.

— Подумаешь, долг, — буркнула Валентина. — Чего я там брала? Копейки. Жить-то на что-то надо было. Когда ты деньги домой нёс? Всё вкладывал, козел. Довкладывался… Я должна была как-то крутиться? Расходы на хозяйство и вообще… И так на всем экономила.

— Доэкономилась, — злорадно сказал полковник. — По бухгалтерии на тебе долгу почти сто тонн.

— Фигня, — равнодушно пробормотала Валентина. — Вычти из сорока процентов… Ладно, спать пойду. И так сегодня ни хрена не выспалась.

— Сто тысяч долларов, дорогая.

— Чего-о-о? — изумилась Валентина. — С какого это перепугу? Ты не борзей! Ты на меня свои заморочки не повесишь!

— Да это твои заморочки, — хладнокровно заметил полковник. — Сама же бумаги подписывала… Ну что, будем договариваться по понятиям? Вынь-ка еще пузырь, выпьем за взаимопонимание и взаимовыручку…

Александра вдруг сообразила, что стоит и подслушивает чужой разговор. Подслушивает! Какой стыд… Она потихоньку отступила от занавешенной бамбуком двери, пошла в детскую, но на полпути остановилась и нерешительно повернулась к кухне. Поговорить-то с ними все-таки надо. Хотя о чем с ними говорить после того, что она услышала? Лучше бы она ничего не слышала… Нет, это правильно, что услышала! Теперь, по крайней мере, она точно знает, что ребенка надо защищать! От обоих! Господи, как можно защищать ребенка от собственных родителей?

В детской она первым делом осторожно, чтобы не проснулась Настёна, подтащила два кресла к двери вплотную, поставила их друг напротив друга, улеглась, не раздеваясь, на эту импровизированную кровать и попыталась придумать способ защиты ребенка от родителей. Ничего не придумывалось. Наверное, потому, что было очень страшно. Она все время вспоминала, как убили ее маму, и думала, что ее саму убьют точно так же. Будут стрелять в отца Настёны и убьют всех, кто окажется поблизости. А стрелять обязательно будут, бандиты всегда стреляют друг в друга.

Так и уснула, измученная страхом.

Утром никто не приходил в детскую. Александра проснулась раньше Настёны, потихоньку оттащила кресла от двери, осторожно выглянула в коридор. Никого не видно, никого не слышно. Глубокая разведка принесла утешительные результаты: хозяев в квартире нет, в кухне одна Оксана Петровна, сидит, пьет чай. Все чисто, все убрано, все перемыто и не воняет вермутом. Портвейном тоже не воняет.

— Выспалась? — Оксана Петровна приветливо, хотя и немножко сонно, поулыбалась, похлопала глазами, позевала и с удовольствием отметила: — Хорошо день начался, да? Прихожу — а этих уже и нету. Умотали ни свет — ни заря. Записочку оставили: обедать не придут. Удачный день.

День и вправду получился удачный. Настёна была веселая, живая, любознательная. Все время что-то спрашивала, безбожно коверкая слова. Охотно повторяла новые, смеялась сама над собой, если не сразу получалось. Хорошо поела в обед, после обеда сразу уснула. И Александра поспала, взяв с Оксаны Петровны честное слово, что та сразу разбудит ее, если что… А если ничего — так через часок разбудит.

Через два часа Александру разбудили обе — и Оксана Петровна, и проснувшаяся только что Настёна. Очень веселились по поводу того, что она сердится, почему не разбудили раньше, как она просила. Повели ее пить чай и есть плюшки с маслом и с медом. Потом все вместе спели «Я на солнышке лежу, я на солнышко гляжу». Потом Оксана Петровна пошла готовить ужин, а Александра с Настёной пошли гулять на детскую площадку во дворе. Погуляли, пришли, стали рассказывать друг другу впечатления. Удачный день получился.

Вечер получился еще удачней. Александра нервничала, ожидая прихода хозяев. Она придумала: надо убедить родителей Настёны, что девочку необходимо отправить в детский санаторий. У нее, мол, нарушены сон, аппетит, осанка, координация… В общем, что-нибудь нарушено, по ходу разговора будет ясно, что им покажется наиболее убедительным. Есть сейчас хорошие детские санатории? Наверняка есть, для детей из этого социального слоя хорошие санатории были во все времена. А если не санаторий — так хоть больница. Отдельная палата — и чтобы никого не пускали, даже родителей. Особенно родителей…

Первой домой пришла Валентина, довольно поздно, в одиннадцатом, раздраженная, с трясущимися руками, но трезвая. Сунулась в детскую, молча постояла над спящей дочерью, пошла из комнаты, хмуро мотнув головой Александре: за мной… Пришли в гостиную, Валентина вынула из сумки пухлый конверт, бросила на стол, без предисловий объяснила:

— Завтра ты с Настёной уезжаешь. На две недели. Машина будет рано, часов в десять. Успеешь собраться?

— Конечно, — сказала Александра. — Какие Настины вещи следует взять? Я имею в виду: если другой климатический пояс, то надо учитывать погодные условия. Разницу температур и так далее.

— Какой там пояс, — хмуро буркнула Валентина. — Недалеко поедете, под Москву. На дачу одну закрытую… Ну, там что-то вроде санатория. В общем, не важно…Ничего особенного брать не надо, там все есть. Чего не окажется — закажешь. Привезут. Денег на всякий случай я тебе тут положила. Но не вздумай за что-нибудь платить, за все уже заплачено. Хоть в этом от моего козла какая-то польза… Ты почему не спрашиваешь, с чего это вдруг санаторий?

— Я еще вчера собиралась сказать, что Насте хорошо бы отдохнуть в санатории, — призналась Александра. — Воздухом подышать. В городе дышать нечем. В ее возрасте такая атмосфера просто опасна.

— В моем возрасте такая атмосфера тоже опасна… — Валентина привычно полезла в бар и зазвенела бутылками. — Ни хрена себе! Коньяк кончился… А, нет, не кончился, вот еще целая. Коньячку тяпнешь?

— Спасибо, я не могу, — холодно сказала Александра. — Я же все время с Настей.

— А, ну да, — согласилась Валентина. — Ты молодец, тебя не собьёшь. А я приму сорок капель. Устала как собака. На работе неприятности. Да еще этот козел бодягу замутил… Разводиться придется. Ты почему не спрашиваешь, с чего это вдруг разводиться?

— Развод — это личное дело, — осторожно сказала Александра. — Личными делами других людей интересоваться не следует.

Она очень старалась не показывать радости. Тогда ей почему-то казалось, что для Настёны все складывается удачно.

— Развод — это не личное дело, — наставительно сказала Валентина. — Развод — это финансовая операция. Ох, и напьюсь я сегодня… Не день был, а параша. Везде облом. Одна радость — козел мой уехал на четыре дня. Кого-то до электората повёз. Как же, не может электорат без них прожить. Без козлов этих. Ладно, иди. Не бойся, я к Настёне переться не буду. У меня соображение все-таки есть. Не то, что у этого козла… А припрусь — так ты меня не пускай. Ты сможешь, ты ответственная…

На следующий день бронированный джип увез Настёну с Александрой на закрытую дачу, которая была чем-то вроде санатория. Или чем-то вроде заповедника. Или чем-то вроде зоопарка.

Бронированный джип долго ехал по бетонке, прорезающей старый сосновый бор. Две машины сопровождения, которые весь путь от самого подъезда до шлагбаума у въезда на лесную дорогу не выключали мигалок, да еще время от времени взревывали злобными сиплыми голосами, теперь потухли, притихли, вели себя скромно. Бетонка привела к железным воротам в высокой кирпичной стене. За стеной, похоже, был тот же сосновый бор, слегка разбавленный липами и каштанами. Из домика рядом с воротами вышел крепенький дядька в непонятной черной форме, трогая кобуру на поясе, неторопливо подошел к джипу, долго и очень внимательно проверял документы у водителя, потом так же долго и внимательно читал бумаги, которые дал ему майор, сидящий рядом с водителем, потом невнимательно заглянул в салон, мазнул равнодушным взглядом по Настёне и Александре, отвернулся и сделал воротам какой-то знак. А, нет, не воротам, видеокамере. Ворота поползли в стороны, джип медленно въехал на территорию заповедника и опять остановился. Ворота за ним сомкнулись, машины сопровождения остались за забором. Откуда-то появился еще один крепенький дядька в униформе, стал помогать водителю выгружать из машины багаж, зачем-то понес сумки с вещами Настёны и Александры в домик у ворот.

— Рентген, — объяснил майор, заметив непонимающий взгляд Александры. — Проверяют, чтобы ничего опасного на территорию не попало. Оружие, взрывчатка… Машину тоже осмотрят. Тут серьёзно.

Тут правда было серьёзно. После всех рентгенов и осмотров Настёну и Александру в маленькой открытой машине отвезли в их дом, стоящий примерно в километре от железных ворот. По пути встретилось только одно строение — общая столовая. Майор объяснил: можно завтракать — обедать — ужинать здесь, можно заказывать к себе в дом. На огороженной территории находятся еще четырнадцать отдельных домов и общий корпус. В общем корпусе обычно селится молодежь или гости отдыхающих. Люди, конечно, тоже не случайные, но все равно туда лучше не ходить. Там… шумно. Зачем ребенку все это видеть? А в отдельном доме им никто не помешает. Наблюдение ведется круглые сутки. Охрана — круглые сутки. Прислуга — круглые сутки… При желании можно заказать постоянное дежурство в доме медсестры или просто няни. Персональная охрана уже заказана родителями ребенка.

Персональная охрана встретила их на веранде дома. Опять крепенький дядька в черной униформе. Улыбнулся, представился: «Алексеич», — и растворился в зарослях сирени, окружающих дом с трех сторон.

Внутри дома ждали две тетки лет по сорок. В белых халатах. Настёна насторожилась.

— Врачей боится? — предположила одна из теток. — Ладно, мы в желтых будем приходить. Или в зелененьких. У нас это предусмотрено.

Другая тетка тут же полезла в тумбочку, стоящую на веранде, вынула еще один белый халат, поманила Настёну:

— Иди-ка примерь… Ой, как тебе хорошо-о-о будет… Ой, как краси-и-иво…

Настёна отцепилась от руки Александры, потопала на зов, нерешительно оглянулась, и когда Александра кивнула, все-таки позволила хитрой тетке накинуть на себя халат, и даже покрутилась немножко, растопырив в стороны руки в свисающих до пят рукавах и наступая на расстилающиеся вокруг ног полы халата.

— Ну вот, теперь не будет бояться, — с удовлетворением сказала хитрая тетка.

— Вы психолог? — поинтересовалась Александра, совсем не ожидая, что ей ответят утвердительно.

— И психолог тоже, — весело ответила хитрая тетка. — Здесь у нас у всех по нескольку образований… Валерия Николаевна тоже психолог. И педиатр. И еще много всего. При необходимости можете обращаться в любое время. Мы обе закреплены за вашим коттеджем. Но сейчас мы здесь просто для того, чтобы вас встретить, разместить и ответить на вопросы, если они у вас появятся. Ну, пойдемте в дом, сейчас мы все тут покажем, поможем устроиться, вещи разложим, обед закажем… Наверное, вы уже проголодались, да? Настёна, ты ведь хочешь кушать?

Ишь ты, и домашнее имя ребенка заранее узнали. Вот до какой степени здесь все серьезно.

Александра почти совсем успокоилась и даже немножко развеселилась, но потом, когда две многофункциональные тетки все показали, все рассказали, позвонили, чтобы гостям принесли обед и собрались уходить, на всякий случай потихоньку спросила:

— А родителей сюда пускают?

Тетки понимающе переглянулись.

— Пускают, — с едва скрываемым сожалением сказала одна.

— Но продолжительное присутствие родителей в договоре не предусмотрено, — успокаивающе добавила другая. — Если они захотят остаться хотя бы на сутки — им придется брать путевку для себя. А у нас уже все коттеджи заняты. В общий корпус отец Настёны вряд ли согласится…

— А если сюда захотят? — затревожилась Александра.

— Не положено, — успокоили тетки. — Коттедж рассчитан только на двоих. Где лишних людей размещать? Негде.

На взгляд Александры, в коттедже можно было разместить роту солдат — две спальни, гостиная, кабинет, довольно большая кухня, ванная, а помимо — еще и душевая кабина. Кроме ванной и душевой — везде диваны. На веранде тоже диван стоял. В кухне было все необходимое оборудование и посуда. В холодильнике был стратегический запас продуктов и напитков. В шкафах в обеих спальнях были залежи постельного белья, разнокалиберных полотенец, махровых халатов и трикотажных пижам. В том числе — и Настёниного размера. Ух, как тут все серьёзно…

Они вдвоем прожили в этом замечательном доме две недели. И никто за две недели к ним не приехал. Раз пять звонила Оксана Петровна, два раза — Валентина. Оксана Петровна интересовалась, как кушает Настёна и умеет ли повар санатория делать правильные пирожки с картошкой и с жареным луком. Валентина в первый раз спросила, как себя Настёна чувствует. Ответ Александры до конца не выслушала, буркнула: «Попозже позвоню», — и повесила трубку. Второй раз позвонила на исходе второй недели их пребывания в санатории, долго распространялась о пользе свежего воздуха для растущего организма, пару раз без всякой связи со свежим воздухом вяло обругала своего козла. Похоже, опять была «слегка пьяная». В самом конце длинной, но малосодержательной речи вспомнила:

— Да, я же не сказала… Вы же там еще на две недели остаётесь. Ты ж говорила, что Настёне это полезно? Ну вот. Все уже оплачено. Завтра кто-нибудь бумаги в дирекцию повезёт, так, может, и я к вам на несколько минут заеду. Но у меня тут работы до хрена, я тут не баклуши бью. В общем, некогда мне. Так что если не заеду — ты не беспокойся. И Настёне скажи, чтобы не беспокоилась.

А никто и не думал беспокоиться. Если Александра и беспокоилась о чем-то — так это о том, не нагрянут ли родители Настёны ни с того — ни с сего, не осложнят ли им жизнь. А Настёна, похоже, и об этом не беспокоилась. Она ни разу не вспомнила ни о маме, ни о папе, ни о бабушках. Настёна жила, как Маугли, впервые оказавшийся в лесу. Принюхивалась к новым запахам, прислушивалась к новым звукам, присматривалась к новым существам… Как-то быстро начала говорить. Охотно знакомилась с отдыхающими из других коттеджей. Это были все больше немолодые супружеские пары, важные, как швейцар в «Метрополе». Из бывшей партийной элиты, но не те, которые в оппозицию идут или в окна сигают, а те, которые нечувствительно вливаются в новую элиту, добавляя ей градуса и определяя букет. Метропольско-швейцарская элита рассыпалась перед Настеной мелким бисером, а сквозь Александру смотрела оловянными глазами. Потом, наверное, кто-то пустил слух, что она из княжеского рода, и к ней стали подходить с ласковыми разговорами: мы с тобой одной крови, ты и я… Разговаривать с этой кровной родней Александре не хотелось, было у нее такое ощущение, что подходит поговорить все больше родня приснопамятного комиссара Феди Клеймёного. Конечно, они не виноваты, что прадеды у них не князья. Но и она не виновата, что кухаркины дети и в третьем поколении так и не научились ничему. Это при практически безграничных возможностях. Или потому и не научились? Зачем им было чему-то учиться, если возможности и так безграничны? Не хочу учиться, а хочу управлять государством… Тараканы.

Настёна вырастет совсем другой.

За месяц в этом закрытом санатории — заповеднике Настёна выросла, похудела, загорела, очень окрепла и научилась болтать, не замолкая, кажется, ни на одну секунду. Валентина сама приехала их забирать, при встрече удивилась, долго рассматривала дочь, осторожно задавала вопросы:

— Тебе тут холосо было? А, Настён? Тебе тут понлавилось?

— Хор-р-рошо! — уверенно отвечала Настёна. — Зер гут! Мама! Надо говорить: понр-р-равилось!

— Ни хрена себе, — задумчиво бормотала Валентина и со странной опаской косилась на Александру. — Это что ж такое, а? Это она уже все говорит, да? И на иностранных языках тоже? А что дальше-то будет?

— Настя пока далеко не все говорит, — честно призналась Александра. — И даже то, что говорит, не всегда понимает до конца. И какие там иностранные языки, что вы… Так, несколько слов. Но я надеюсь, что дальше все будет хорошо. У Насти очень тонкий музыкальный слух, очень цепкая память и выраженная способность к подражанию. Я уверена, что несколькими языками она овладеет без особого труда. К тому же, это ей очень нравится. Врожденный дар, да плюс желание развивать его, да плюс возможность это желание воплотить…

Так Александра метала бисер перед Валентиной все время, пока знакомый бронированный джип вез их домой. Знакомого майора в этот раз не было. И знакомых машин сопровождения с мигалками и сиплыми голосами не было. Наверное, Валентина заметила, что Александра этому обстоятельству удивилась. Злорадно ухмыльнулась, коротко объяснила:

— Окоротили моего понтярщика. Следят, чтобы не превышал… Ну и правильно. Народ голодает, а ему жемчуг мелок. Козел.

Как и в чем окоротили полковника, Александра не поняла. Да особо и не старалась понять. В квартире были тишина, покой, порядок. Валентина появлялась только к ночи — на работе неприятности, — напивалась и засыпала. Полковник вообще не появлялся — они с Валентиной, оказывается, уже развелись. Встречались иногда в охранном агентстве, имущество делили. Особо не собачились, делили по понятиям.

А через неделю после возвращения Настёны из санатория полковник по дочери соскучился. Заехал в субботу до обеда, сказал, что хочет повезти Настёну в парк. Ведь родной отец имеет право провести с ребенком хотя бы один день в месяц?

Настёна от отца отвыкла, наверное. На руки не шла, разговаривать не хотела, отворачивалась. Полковник расстроился.

— Придется тебе с нами ехать, — сказал он Александре. — При тебе она спокойная… Настёна, а если мы Сашу с собой возьмем, ты поедешь?

— Да, — согласилась Настёна. — С Сашей поеду. Она лучше всех.

Наверное, эти слова включили в голове полковника какую-то реакцию. Александра вовремя не поняла опасности. Заметила только, что полковник ни с того — ни с сего прямо в машине стал рассказывать дочери, какой он великий и могучий. Его все слушаются, потому что он самый главный начальник. Всех победит, всех по стенке размажет и в землю зароет. Настёна слушала без интереса, отцу вопросов не задавала. Задавала Александре: это дерево клен? Нет? А кто? Липа? А почему? Полковник хмурился и замолкал.

А потом все это и случилось. В парке было не слишком много народу. Даже мало народу было. Сквозь толпу проталкиваться не приходилось. Наверное, поэтому полковник так долго не мог найти виноватого.

Виноватый сам его нашел.

Тщедушный дядька лет пятидесяти устало шаркал навстречу, нёс обшарпанный полиэтиленовый пакет. Ручка оборвалась, пакет перекосило, из него на землю вывалилась буханка хлеба, и посыпались мелкие картофелины. Дядька ахнул, подхватил пакет двумя руками, спасая остальное содержимое, присел на корточки и принялся суетливо подбирать рассыпанное.

В этот момент с ним поравнялся полковник, ведущий Настёну за руку. Настёна шагнула к дядьке с пакетом, потянула отца, громко сказала:

— Уронил! Сейчас я помогу. Мы все соберем.

— Нет-нет, я сам! — всполошился дядька. — Не надо мне помогать!

Чего он так испугался? Может быть, думал, что кто-то хочет поживиться за его счет? А у него, наверное, и так этот хлеб и эта картошка были единственным пропитанием для всей семьи на целую неделю. В общем, с испугу он, не поднимаясь с корточек и не оглядываясь, поднял одну руку и выставил локоть, вроде бы защищаясь от возможного нападения. Или обозначая границы занятой территории: внимание, идут земляные работы. Что-то в этом роде. Никого он задевать не собирался. Но полковник решил, что собирался. Причем — собирался напасть. И даже уже почти напал. И не на кого-нибудь, а на его дочь!

Полковник что-то сказал водителю, который так и ходил за ними по аллеям парка, и тот побежал к выходу. Дядька уже почти собрал свою картошку в драный пакет, но полковник пнул пакет ногой, и картошка опять рассыпалась. Еще больше.

Дядька поднял голову, посмотрел непонимающе, растерянно спросил:

— Зачем вы так?.. Это же хлеб…

Он даже не рассердился. Он действительно ничего не понимал.

— Папа, зачем? — с той же растерянной интонацией спросила Настёна.

По аллее от выхода бежал водитель. Подбежал, молча кивнул, оглянулся. Александра тоже оглянулась — милиция.

— Давай-ка девочек в машину, — сказал полковник водителю. — Я через пару минут…

Он опять будет показывать свою крутизну, — поняла Александра. Махать кулаками, а потом — удостоверением. Что она могла сделать? По крайней мере, она могла увести ребенка от этой картины.

Александра подхватила Настёну на руки и быстро пошла к выходу из парка, туда, где на асфальтовом пятачке у киосков стояла служебная машина полковника. Прямо под знаком «парковка запрещена». Полковник всегда приказывал оставлять служебную машину именно там, где нельзя. Это кому-нибудь нельзя, а ему все можно.

В машине они ждали недолго, не больше пяти минут. Полковник явился, сел рядом с водителем, весело сказал:

— Поехали.

Александра решила: домой. Вздохнула с облегчением.

Но поехали не домой. Остановились возле какого-то отделения милиции. Полковник полез из машины, поторопил Настёну и Александру:

— Пойдемте скорее. Что вы там возитесь? Самое интересное пропустим. Идите сюда!

— Зачем? — тревожно спросила Александра.

Полковник не ответил. Вошел в здание первый, что-то буркнул вставшему из-за ободранного письменного стола у входа милиционеру, пошел по длинному коридору. Остановился перед одной из дверей, прислушался, оглянулся на Александру с Настёной на руках, кивком подозвал поближе, поставил прямо перед дверью и гордо, весело, с хищным азартом в глазах сказал:

— Вот так будет с каждым, кто тебя обидит. Папка у тебя самый главный. Что он скажет — то все и будут делать. Все! Смотри, Настён!

И распахнул дверь. И слегка подтолкнул ладонью Александру в спину: добро пожаловать. И сам нетерпеливо полез следом, сопя у нее над ухом.

В комнате два милиционера лениво пинали сапогами лежащего на полу человека. Того самого дядьку, который в парке рассыпал картошку из порванного пакета. Третий милиционер сидел за столом и кричал в телефонную трубку, что у него не сто человек, чтобы на всякую ерунду людей посылать. Все обернулись к открывшейся двери, увидели полковника, вытянулись.

— Приказание выполнено! — бодро доложил тот, кто орал по телефону, бросил трубку и вскочил. — Задержанный доставлен и…

Дядька на полу заворочался, поднял разбитое в кровь лицо, нашел заплывшими глазами Настёну, удивленно и растерянно спросил у нее, с трудом шевеля опухшими синими губами:

— Зачем?…

Он и сейчас даже не сердился. Он и сейчас просто ничего не понимал.

— Заглохни, падаль, — тихо и ласково сказал полковник, подскочил к лежащему и пнул его ногой в лицо. — Проси прощения у Настёны…

Настёна страшно закричала, задохнулась и обмякла в руках у Александры, став сразу в два раза тяжелее. Александра шарахнулась за дверь, изо всех сил прижимая к себе будто тряпичное, будто неживое тельце, наткнулась на кого-то в коридоре, в ужасе закричала этому кому-то:

— Врача! Скорее! Немедленно! «Скорую помощь»!

Этот кто-то посмотрел с неудовольствием, заглянул в комнату, где полковник все требовал, чтобы избитый дядька просил прощения, пожал плечами:

— Да ну, ерунда. А вы тут чего? Родня? Или вызванные?

— Это его дочь, — с отчаянием сказала Александра. — Дочь полковника… С ней что-то случилось. Страшное. Это ей врача.

— Бешеный Полковник ее отец? Тогда я сейчас ему скажу… Хотя вообще-то когда он занят делом — лучше под руку не соваться.

Полковника все-таки сумели оторвать от дела. Он вышел возбужденный, веселый, сверкая глазами, полыхая малиновым румянцем. Увидел Александру с Настёной на руках, оскалил зубы, — наверное, это он так улыбнулся, — сказал слегка плывущим голосом:

— Я свою дочь никому в обиду не дам… Любого по стенке размажу… У ти, моя масенькая… Не бойся никого…

— Настя без сознания, — громко, четко, раздельно сказала Александра, с ненавистью глядя в его расплывшиеся зрачки. — Она очень испугалась, когда вы начали избивать пожилого человека… Больного и слабого… Насте срочно нужна медицинская помощь. Немедленно вызовите «скорую».

— Сюда, что ли? — удивился полковник. — Ты сама поняла, что сказала?

Александра молчала, и он замолчал, постепенно отходя от своего хищного азарта. Помолчал, похлопал глазами, неуверенно спросил:

— А чего это она, а? Вроде все хорошо было, смеялась…

— Она не смеялась, а кричала, — уже совсем не скрывая ненависти, сказала Александра. — Она очень испугалась. Она без сознания. Вы в состоянии это понять? Вызовите «скорую»!

— Так надо водой побрызгать, — засуетился полковник. — Погоди, сейчас я водички принесу…

Он скрылся за дверью — за той же самой дверью, — и что-то заговорил там начальственным голосом. Александра скрипнула зубами и понесла Настёну на улицу. Водитель вышел из служебного «Мерседеса» полковника, распахнул заднюю дверцу, заметил, в каком состоянии Настёна, вопросительно поднял брови.

— Без сознания, — с отчаянием объяснила Александра. — В больницу срочно надо.

Водитель молча кивнул, помог устроить Настёну на заднем сиденье, полез на свое место. Из отделения милиции выскочил полковник, торопливо зашагал к машине, сел впереди, хлопнул дверцей, обернулся, хмуро спросил:

— Ну, как она?

— В больницу, — сквозь зубы ответила Александра.

— Домой, — приказал полковник водителю.

Поехали домой…

Валентина все-таки вызвала врачей. Каких-то своих, специальных, только для элиты — чтобы никто ничего, не выносить сор из избы и так далее. Александра была с врачами у Настёны. Валентина в соседней комнате орала на полковника:

— Тебе это зачем было надо?! Зачем?! Зачем?! Зачем?!

— Будет еще всякое чмо на мою доченьку своими лапами махать! — тоже орал полковник.

Александра слушала весь этот бред и тупо думала, что сегодня полковника весь день спрашивают: «Зачем?» И он ни разу никому не ответил. Наверное, сам не знал.

Настёну увезли в больницу. Александра поехала с ней. Настёну нельзя было оставлять одну. Мало ли что — вдруг Бешеный Полковник припрется навестить дочь. А рядом никого не будет. Валентина с дочерью все время находиться не могла, у Валентины была работа и связанные с ней неприятности. Она ждала, когда Настя совсем выздоровеет. Тогда они вместе займутся шопингом. Или съездят куда-нибудь. Или в гости сходят…

Настя совсем так никогда и не выздоровела. Александра до сих пор думала, что это она виновата в том, что не сумела спасти ребенка…

— Ну, нет, Саша, вы-то что сделать могли? — Нина Максимовна была потрясена рассказом, хотя Александра рассказала ей далеко не все. — С родителями-то все-таки не поспоришь… Тем более — с такими. Что вы могли сделать? Ничего.

— Убить бы могла, — сказала Александра. — Надо было вовремя этого выродка убить — и все.

Нина Максимовна махнула рукой, помолчала, повздыхала, повытирала глаза и осторожно спросила:

— А где он сейчас? Потом что было-то?

— Бешеный Полковник сдох… — Александра сама услышала в своем голосе злобное торжество и глубоко подышала, чтобы успокоиться. — Через день в какой-то газете фотография появилась, как он в парке бьет ногами того дядьку… Дядька каким-то профессором оказался. Плюс к тому — его секретарша донос на него написала. Но и до этого какое-то расследование затевали. В общем, за решетку он не попал, но в рядовые разжаловали. Это с такой-то высоты… Через год совсем спился, по пьянке свалился с лестницы, инвалидность дали. У своей матери жил. Почти не выходил, но все равно пил. В конце концов почки отказали. А Валентина пока живая… Пьет тоже страшно. Охранное агентство потеряла, компаньоны отобрали. Сначала пропивала то, что у мужа отсудила. Квартиры без конца меняла. Семь комнат — на четыре, четыре — на две. Доплаты пропивала. Последнюю квартиру уже не пропьёшь, там Настёна прописана. Бабушка, мать Валентины, все время с Настёной. Валентину к дочке не допускает. Валентина, говорят, уборщицей где-то работала. Уволили: пьёт. Бутылки собирает. Очень надеялась на смерть полковника: Настёна-то — наследница. Но никакого наследства не оказалось, он тоже все пропил. И пенсия у Настёны копеечная, на хлеб и воду. Какое там лечение… Хотя, говорят, если бы и деньги были, ей никакое лечение уже не может помочь. Инвалидность. Первая группа.

Нина Максимовна в последний раз шмыгнула носом, крепко вытерла глаза большим клетчатым платком, сунула его в карман халата, вздернула подбородок и решительно сказала:

— Всё, Саша, всё… Я поняла. Детей надо защищать, даже если родители такие… такие. То есть если опасность — тогда защищать. Если что — я самого хозяина к Насте не подпущу. Только через мой труп. Стеной встану. Правильно?

— Правильно, — согласилась Александра и невольно улыбнулась, представив, как маленькая Нина Максимовна встает стеной на пути Хозяина. Он же перешагнет, даже не заметив. — Только Владимир Сергеевич никогда не причинит вреда своей дочери. Никогда! Я ведь уже говорила: нам повезло с хозяином, а Насте повезло с отцом. Владимир Сергеевич очень хороший отец. Он Настю любит, и любит… правильно. Конечно, возможности избаловать дочь у него неограниченные. Я уверена, что ему очень хочется ее побаловать иногда. То есть, скорее всего, часто. Все нормальные родители любят баловать своих детей. Но Владимир Сергеевич — очень умный человек. Он понимает, что даже его возможностей может не хватить, чтобы защищать дочь всю жизнь. Он хочет, чтобы его дочь выросла самостоятельной. Умной и образованной. И с чувством юмора… М-да. К тому же — он не пьет. В том смысле, что у него нет зависимости от алкоголя. В общем, становиться стеной на его пути нет никакой необходимости. Надеюсь, что и не будет. Если я кому-то и доверила бы Настю, так именно отцу. Без всяких сомнений. Могла бы спокойно умереть, оставив Настю отцу.

— А матери? — неуверенно спросила Нина Максимовна. — Я ведь уже четвертый день здесь, а Настиной матери так и не видела. Даже на работу вы меня принимали. Хозяйка, наверное, занята сильно, да? Наверное, тоже бизнес какой-нибудь?

— Бизнес… Да, как раз сейчас она собирается начинать новый бизнес, — начала Александра.

— Добрый вечер, — сказал негромкий, но привычно грозный голос за окном. — Александра, я хотел бы с вами поговорить. Мне войти в дом или вы выйдете ко мне?

— Я через минуту выйду, — строго сказала Александра. — Нина Максимовна, ложитесь спать. Настя в полной безопасности. Ее отец дома.


Глава 2 | Элита. Взгляд свысока | Глава 4



Loading...