home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 15

Павел побродил по квартире, придумывая, что бы такое еще нужно срочно сделать, но ничего не придумывалось — все, кроме балконов, было уже сделано. Но с балконами в такой дождь тоже ничего не сделаешь. Постирать, что ли? Пока горячая вода есть. Надо заняться делом. Любым делом. А то опять будешь метаться из угла в угол — и думать, думать, думать… Хотя думать об этом он себе еще на макаровской свадьбе запретил раз и навсегда. Потому что именно тогда понял, до какой степени он незавидный жених. То есть нет, конечно, и раньше понимал. Просто почему-то вообразил, что может оказаться ей нужным. Что сможет хоть немножко освободить ей руки. Что если впряжется в тот воз, который она тянет, — то она сможет немножко отдышаться, оглянуться и вспомнить, что ей еще только двадцать три…

Оказывается, она все время помнила, что ей двадцать три. Уже двадцать три! Почти двадцать четыре. И остается совсем мало времени, чтобы обеспечить будущее детей. Образование, квартиры, безбедное существование и возможность заниматься только любимым делом. Чтобы не надо было плясать в кабаках и бегать по ученикам.

— Откуда ты знаешь, чем они захотят заниматься? — сердилась Тамара. — Может, они захотят как раз в кабаках плясать и по ученикам бегать?

— Пусть, — упрямо говорила Зоя. — Если захотят — пусть… Но чтобы не из-за денег.

— Да все работают из-за денег, — пыталась объяснить Тамара. — И они будут… Сами работать, сами зарабатывать!

— Пусть зарабатывают, — еще упрямей отвечала Зоя. — Только нормальной работой, а не чем попало. А базу я им обеспечу.

— На всю жизнь не обеспечишь, — возражала Тамара. — А потом — чего ты все сама да сама? А нас у тебя разве нет? Мы разве тебе чужие? И детям? И Федору?

Зоя долго молчала, вздыхала, щелкала языком, наконец заговорила:

— Том, вы с Серым нам свои. Очень. И если что — тогда вам придется. Вы все сделаете, я знаю. Я не боюсь. Но пока я есть — я сама должна.

— Гос-с-споди, — тоскливо сказала Тамара.

Павел этот разговор услышал случайно. Только потому, что весь день следил за Зоей, как центр управления за космической станцией. Даже не нарочно, просто все время получалось так, что он оказывался где-то неподалеку. И в этот раз оказался, вот и услышал. Лучше бы не слышал, особенно конец.

— Катька-то какая счастливая, — помолчав, теплым голосом сказала Тамара. — И Макаров прямо глаз с нее не сводит.

— Еще бы, — весело откликнулась Зоя. — Такая жена ему досталась! Конечно, не сводит… И Катька счастливая, конечно. Теперь она и маму вылечит, и шрам уберет, и в консерваторию поедет, если захочет. У Макарова деньги есть, он сам говорил.

— Дурочка ты, — жалостливо сказала Тамара. — Она же его любит.

— Конечно, любит, — согласилась Зоя. — И правильно делает, его есть за что любить.

— Тьфу на тебя! Я же думала — ты серьезно про деньги, — засмеялась Тамара.

— Про деньги я всегда серьезно, — сказала Зоя и тоже засмеялась.

Павел потихоньку выбрался из кустов за скамейкой, на которой они сидели, незаметно отступил, повернулся и пошел к столам, почти жалея, что нельзя напиться. То есть напиться-то можно было бы, только что от этого изменится? К лучшему — ничего. Особенно если помнить о его недавней контузии. А о ней он помнил. Как профессионал. И еще как профессионал помнил о том, что сегодня у него ночная смена. А завтра днем — у Серого на базе. Две работы… Зачем? Две работы, три работы, пять работ — это совсем не те деньги, про которые можно говорить серьезно.

И тут его перехватила Елена Васильевна. Ко всему прочему.

— Молодой человек, — строго сказала она. — У меня к вам обстоятельный разговор.

Она увела его в самый конец сада, где тоже оказалась скамеечка, и долго молчала, рассматривая свои перстни с устрашающих размеров камнями и складывая губы бантиком. Он думал, что обстоятельный разговор будет о нем — кто он и откуда. Или о Зое — как он к ней и с какими намерениями. Но Елена Васильевна совершенно неожиданно начала рассказывать о себе.

— Валерий Евгеньевич предложил мне руку и сердце в первую же встречу, — гордо сказала она. — Буквально через пять минут после знакомства. А я не поверила ему. Смеялась… У меня уже был жених.

У нее уже был жених — фронтовик, герой, вся грудь в медалях. Он был красивый, веселый, компанейский… Играл на баяне, пел «Синий платочек», долго и красиво ухаживал — дарил цветы, два раза приносил шоколадные конфеты… Это в те-то годы, когда и хлеба не хватало! Один раз принес одеколон «Шипр»… Шарфик подарил, цвета слоновой кости, настоящий крепдешин. Она вышла за него замуж, а как же. И уехала с ним в Куйбышев, там у него родня какая-то была, дальняя, но он говорил, что родня поможет устроиться, и пожить пустят на первое время. Дальней родней оказался не то двоюродный, не то троюродный дядька, старый, одинокий инвалид без одной руки. И жилье у него было старое, инвалидное, запущенное до безобразия, — маленькая развалюха на окраине, с провалившейся крышей, с гнилыми полами, с треснувшими стеклами в крошечных окошках. Дядька их приезду откровенно обрадовался, потому что жить ему, инвалиду, было голодно и холодно, и он надеялся на помощь молодой родни, пусть даже и такой дальней. И они помогали, конечно. Оба они устроились на работу, и Елена Васильевна, и ее муж. Жить было нелегко, как и всем тогда, но они справлялись потихоньку. Даже дом дядькин стали в порядок приводить, за год все отремонтировали, а потом пристройку сделали, а потом муж стал работать машинистом, зарабатывать хорошо, и полегче стало. Елена Васильевна пошла учиться в педучилище — заочно, все-таки семья, и дядька уже совсем болел, его одного оставлять нельзя было. Да и зарплата ее, хоть и меньше мужниной, а в семейном бюджете заметную роль играла. Вот так и жили потихоньку, и самая большая мечта у них была — это построить такой дом, чтобы всем было удобно и хорошо. Вот они дядькин дом и строили. Вернее — перестраивали. Все время, не переставая, все силы на это уходили, и все деньги, и ни одной копеечки ни на что другое не оставалось, только на хлеб и на строительство. Никаких конфет или крепдешиновых шарфиков, конечно, и в мечтах не было. Несколько лет подряд у нее было два платья — одно зимнее, одно летнее. Она вязала к ним разные кружевные воротнички и манжеты, чтобы в одном и том же не ходить. Денег-то на наряды не было… Тем более что мужу новая одежда нужна была часто, на нем штаны и рубахи любой прочности почему-то просто как огнем горели, чуть не каждый день — новая дыра. Или пятно какое-нибудь гадкое, которое ничем не отстирать. Он не очень аккуратный был, ее муж. Может, потому, что уже тогда пил сильно… Но еще работал, деньги получал, что-то из этих денег еще в дом попадало, и Елена Васильевна еще думала, что справится с этим делом. Но сил не хватало. И дом, и дядька, и работа, и учеба — все как-то вдруг оказалось на ней. А потом дядька умер, завещав дом ее мужу, а муж уже был совсем законченный пьяница, фактически ненормальный, и уже не работал машинистом — кто ж такого держать будет? — так, где попало работал от случая к случаю, пил, валялся под заборами, то сутками пропадал, то приводил в дом каких-то собутыльников совершенно уголовного вида. Она пыталась его лечить. После белой горячки он пролежал в больнице месяц, а потом пришел домой и стал бить посуду, крушить мебель и орать, что она ему жизнь загубила, что его смерти ждет, чтобы этот дом получить, что ради этого дома только и замуж за него вышла… Елена Васильевна вспомнила ту инвалидную развалюху, в которую он ее привез, те годы, когда она в обносках ходила и копейки считала, те досочки, которые она своими руками шлифовала, те кирпичи, которые она сама в стеночки укладывала… Вспомнила дядьку-инвалида, который последние годы не вставал, а муж к нему и не подходил даже. Вспомнила собутыльников мужа, которые тянули к ней синие от наколок грязные руки. Вспомнила двадцать вязаных воротничков к двум своим платьям. Много чего вспомнила, о чем старалась не думать все эти годы… Забрала свои документы, вязальный крючок, коробку с нитками — и ушла. Сначала жила у школьной сторожихи, она тогда уже в школе работала. Потом ей дали комнату в общежитии. В этой комнате она и прожила почти сорок лет. Хорошо жила, спокойно. Институт закончила. Иняз. Английский преподавала — и в школе, и так. Хорошо преподавала, ее ценили. Может, и квартиру дали бы, но она в том доме прописана осталась. А дом сгорел через год после ее ухода. Сгорел вместе с мужем и еще с какими-то двумя мужиками, наверное, опять собутыльников привел. Вот она и жила в той комнатке в общежитии. Долго на пенсию не шла, до семидесяти лет работала. Все боялась, что пенсионерку в общежитии держать не будут, вот и работала. Правда, никто ее на пенсию и не гнал, она такая англичанка, может быть, одна на весь город была. Опыт такой — и преподавала, и всякую техническую литературу переводила, и все делегации встречала, и в «Интуристе» каждое лето работала. Но ведь семьдесят лет — сколько можно? Неудобно даже. На пенсию ушла — а в комнатке оставили. Даже еще и телевизор на юбилей подарили. А мама одной ученицы — швейную машинку. Очень кстати. На одну пенсию все-таки трудновато. А талант к шитью у нее всегда был, только времени не было. А тут — и время, и заказчики в очередь… Нет, нищей старости она не боялась. А пять лет назад пришло письмо от Валерия Евгеньевича. И как он ее нашел? Написал, что остался один в бывшей коммуналке, что приватизировал всю эту бывшую коммуналку, и теперь ему не стыдно ее в гости позвать… И что любил ее всю жизнь. И что к каждому дню ее рождения покупал ей подарок — колечко на пальчик. И что все эти колечки лежат каждое в своей коробочке, а на коробочке — год, когда он его купил. Вот так. Она ему ответила на письмо, не сразу, правда, но ответила. Что он сошел с ума, что она совсем старая и страшная и никогда в жизни не носила колец, даже в юности. А он не прочел ее письма, потому что умер. И завещал ей большую трехкомнатную квартиру. Огромную трехкомнатную квартиру! Со всей обстановкой, и мебель-то новая, и даже новая швейная машинка, совсем новая, еще и не распакованная. И больше пятидесяти коробок с колечками. Все разные, и большинство — старомодные, даже смешные… Она их носит по нескольку штук сразу. И меняет часто, чтобы успеть каждое по многу раз надеть. Они же ее вон сколько лет ждали, что ж она их обижать будет…

— Вот интересно, есть в мире хоть один человек, который без горя жизнь прожил? — задумчиво сказал Павел, когда Елена Васильевна замолчала.

— Павел, вы вообще спиртное не употребляете? — неожиданно спросила Елена Васильевна. — Вы почему не пьете — принципиально или по какой-либо причине? Говорят, у вас серьезная травма была… Вам нельзя пить, правильно?

— Пить никому нельзя, — ответил он, удивленный неожиданным поворотом разговора. — А после травмы — тем более. Но я вообще-то и до травмы не пил. Тетя Лида пьющих людьми не признавала. Вот я и не научился. А потом все-таки спорт… Работа опять же такая, что даже пятьдесят граммов могут оказаться… э-э-э… несовместимы с жизнью. В общем, как-то все одно к одному сложилось. Хотя, скорее всего, все-таки из-за тети Лиды. Она говорила, что нельзя. Стыдно. Я поверил. Она меня никогда не обманывала. А что?

— А то! — торжественно сказала Елена Васильевна, и сложила губы бантиком, и повертела на пальцах многочисленные кольца. — Павел, я открою вам тайну. Еще никто не знает. Я написала завещание. Все, что у меня есть, я завещала Зое. Вот так. Главным образом, конечно, это квартира Валерия Евгеньевича. Ну, и все, что в ней. Но у меня еще и деньги есть! Зоенька каждый месяц переводит на мой счет три тысячи. Она думает, что это плата за две комнаты… Эти деньги я завещала тоже ей. Так что ее семья будет вполне обеспечена, и никакой необходимости ломаться на нескольких работах нет. В конце концов, кто-то же должен это прекратить.

— Елена Васильевна, я ей не нужен, — с неожиданной для себя откровенностью признался Павел. — Ей эти несколько работ нужны, а я не нужен. Незавидный жених.

— Молодой человек! — посуровела Елена Васильевна. — Дурак не может быть завидным женихом! Нужен, не нужен… Откуда вы знаете? Ей нужна твердая мужская рука, вот что я вам скажу. Если бы тогда, почти шестьдесят лет назад, Валерий Евгеньевич не обратил никакого внимания на мои слова, а просто взял бы за шкирку и отволок в ЗАГС… Ах, какая могла бы получиться жизнь! Может быть, у меня даже дети были бы! Валерий Евгеньевич совсем не пил… Нет, вы не подумайте, я не жалуюсь. Сейчас у меня есть и Зоенька, и ее дети, и Федя, и Сергей Анатольевич с Тамарой Викторовной. Я совершенно счастлива, да. Но ведь все так поздно. Это очень грустно. Подумайте над моими словами, молодой человек.

Она встала, тронула его плечо всеми своими тяжелыми прохладными кольцами и ушла. Павел остался сидеть на лавочке и думать над ее словами. Хотя что тут было думать? Завидная невеста. Незавидный жених. Макаров — завидный жених, он мог взять Катьку за шкирку и отволочь в ЗАГС. Это и по сути правильно, и выглядит правильным. Но в общем-то дело даже не в этом. Дело в том, что он, Павел, Зое совершенно не нужен.

С того дня он решил, что больше никогда с ней не встретится. С детьми — да, с детьми видеться можно. Все-таки это не так опасно, да и хорошо ему с ними. И им тоже было хорошо с ним, он же видел. Имеет он право иногда порадоваться? Это же никому не вредит… А Зою больше видеть нельзя. Нигде. И танцы ее сумасшедшие он больше смотреть не будет, и на балкон над зеркальным залом в клубе «Федор» больше никогда не выйдет. И тогда постепенно все пройдет.

И всю неделю он честно воплощал свое решение в жизнь. С прошлой субботы он ни разу не видел Зою, хотя два раза за это время его вызывали в клуб — травмы во время тренировок — и три раза он был рядом с «Фортуной» как раз в то время, когда она должна была танцевать. Не заходил, не смотрел, бежал мимо, на дежурство или домой, и если на дежурство — это было хорошо, на работе не очень-то задумаешься, а если домой — тогда для того, чтобы шарахаться из угла в угол и уговаривать себя, что все проходит. И искать себе хоть какое-нибудь дело, хоть вот стирку эту дурацкую.

Интересно, чем он думал, когда стирку затеял именно сегодня? Сколько барахла перестирал, а сушить совершенно негде — балконы-то он не стеклил, а дождь такой, что, похоже, до завтра не закончится. Или на кухне веревки натянуть? Гадость какая. Пусть уж лучше тряпки в холодной воде полежат, может, дождутся солнышка. Что там нам прогноз погоды обещает?

Павел включил телевизор, нашел местные новости и брезгливо поморщился: на экране взламывали дверь, спускались на канатах с крыши, кто-то махал топором, а кто-то этот топор перехватывал… Кажется, махал Толик, а перехватывал Вадимов. Циркачи. Того обдолбанного взяли тихо и аккуратно, там трюки показывать и шуметь нельзя было, там дети были, две перепуганные до полусмерти девочки, а у одной — астма. Эти придурки с камерой появились уже тогда, когда все закончилось и он нес задыхающуюся девочку в машину. Ее немедленно в больницу нужно, а они рассупонились посреди лестницы, перекрыли дорогу своими камерами, да еще и микрофоны в нос тычут. Рявкнул сгоряча, конечно. Кажется, одну камеру сбил. О, вот как раз этот момент. Надо же, как смонтировали — штурм и натиск, обезвреженный преступник, спасенный ребенок… И зачем хоть ребята согласились в этом боевике сниматься? Ведь во всем кино только один подлинный кадр — самый конец, где он бежит на камеру и орет, чтобы эти придурки убирались к чертовой матери с дороги, а то он их сейчас собственными руками передушит. Но как раз это они в эфир не пустили. Но и без слов вид у него на экране вполне убедительный. А кровищи-то! Это его Санька перемазал. Когда возились с этим обдолбанным, Санька неосторожно на битое стекло напоролся, там на полу везде какие-то стекла валялись. И напоролся-то — ерунда, говорить не о чем, а брызнуло так, что и штаны, и рубаху залило. Ну, Санька и полез к Павлу в карман за бинтом сам, потому что Павел уже детьми занят был и отвлекаться на Санькин порез не мог. Вот и перемазал всего своей кровью. «Один из спасателей получил ранение»… Это Санька, что ли, ранение получил? Надо ему сказать, а то ведь он, небось, и не догадывается. Ну, когда хоть этот отстой кончится? Собираются они прогноз погоды передавать? Хотя ведь и в прогнозе соврут, придурки. Просто по привычке… Ага, вот оно. Солнечно, жарко, безветренно. Ну-ну. На сегодня обещали то же самое, а вон чего делается — прямо настоящая буря. Придется форточки закрыть, а то все стекла перебьет…

Как Зоя сегодня до дому добираться будет? Серенькой сегодня нет, Серый свою Томку еще утром в Москву повез, что-то для ее стоматологии закупать. Ну, Макаров там, он теперь всегда там, рядом с Катькой. Они Зою проводят. Как раз сейчас она танцевать начинает. И наверняка — полный зал, несмотря на бурю… Хоть бы уж не случилось ничего, ведь и правда буря настоящая, даже за ливнем слышно, как ветки деревьев трещат.

И тут зазвонил рабочий мобильник. Ну вот, накаркал…

— Паш! — заорал в ухо испуганный голос Макарова. — Зоя у тебя? Нет?! Она к тебе поехала! У нее что-то случилось!

— Тихо, — сказал Павел, почувствовав, как тяжело и больно ухнуло сердце. — Володь, давай по порядку. Что случилось? Когда? Зоя сейчас разве не танцует?

— Не танцует! — несколько тише, но еще испуганней ответил Макаров. — Прибежала за пять минут, бросила все — и прическу, и шаль, — спросила, где ты, деньги у меня вырвала — и уехала! Охранники говорят, на какой-то случайной машине! Номер они на всякий случай записали! Сейчас пробивают! Паш, ты мне перезвони, если что! На ней лица не было! Я уже и домой Серым звонил, Елена Васильевна говорит, что у них все в порядке… Я ей не стал говорить, что Зоя танец бросила… Лерка танцует… Паш, ты мне перезвони, если что! А то Катька испугалась очень…

Во входную дверь забарабанили, потом затрещал звонок, но барабанить не перестали, случали и звонили одновременно, и Павел кинулся в прихожую, рывком распахнул дверь, увидел Зою и быстро сказал Макарову:

— Володь, Зоя приехала. Все в порядке, попозже перезвоню.

Ничего там не было в порядке. Она молчала, тряслась и смотрела на него с таким ужасом, что он сначала ничего, кроме этого ужаса, и не заметил, почувствовал, что сам заражается этим ужасом, шагнул вперед, схватил ее за плечи, встряхнул и, стараясь говорить как можно спокойней, раздельно спросил:

— Зоя! Что случилось?

— Ты не ранен? — вроде бы удивилась она. — Это не ты?..

— Я? Нет, я не ранен, — тоже удивился Павел. — А почему я должен быть ранен?

Она закрыла глаза, помотала головой, брызги полетели в разные стороны, и тогда Павел заметил, в каком она виде, — мокрая с ног до головы, а этот ее безразмерный плащ не только мокрый, но еще и грязный, а черные ажурные колготки — опять драные, но на этот раз дыры расползаются от голых ступней.

— Девушка! — заорал внизу на лестнице сердитый мужской голос. — Стойте! Мальчик я вам, что ли, бегать тут за вами!

Павел быстро втащил Зою в квартиру и шагнул на площадку, навстречу мужику, который гнался за Зоей. Мужик, пыхтя и отдуваясь, дотопал до площадки, увидел Павла в раскрытой двери и протянул к нему руки. В каждой руке у него было по одной туфле на ужасающей платформе и с еще более ужасающими каблуками. Павел смотрел непонимающе.

— Такси, — тихо сказала Зоя за его спиной.

— Я не такси! — сердито крикнул мужик. — Сколько говорить можно? Ну, довез и довез, раз такое дело… А чужая обувь мне в машине не нужна. Бегай тут за ней под дождем…

Он сунул Зоины туфли Павлу в руки, повернулся и потопал вниз, сердито чертыхаясь на ходу. Павел посмотрел ему вслед, посмотрел на лужу, натекшую на лестничной площадке с Зоиного плаща, посмотрел на туфли в своих руках, ничего не понял, вернулся в квартиру, захлопнул дверь, бросил туфли под вешалку и обернулся к Зое. Она стояла, неловко прижавшись плечом к стене, обхватив себя руками, тряслась и глядела на него уже вроде бы не с ужасом, но все равно с не прошедшим еще страхом. И с некоторым недоверием. На полу в прихожей с ее плаща тоже уже натекла лужа.

— Ну, все, — успокаивающе заговорил Павел, опять осторожно беря ее за плечи и пытаясь оторвать от стены. — Все хорошо… Сейчас ты разденешься, в горяченькой водичке посидишь, чайку попьешь, успокоишься и все мне расскажешь…

Она послушно шевельнулась в его руках, качнулась, отделилась от стены и спросила без выражения:

— Что расскажу?

— Что захочешь — то и расскажешь, — тихо говорил он, стаскивая с нее насквозь мокрый и грязный плащ и бросая его на пол. — Что случилось, и чего ты так испугалась, и почему кинулась в такой ливень ко мне…

Она безвольно позволяла ему раздевать себя, поворачивалась, поднимала руки, а сама все время пристально рассматривала его лицо, и руки, и плечи, даже один раз заглянула куда-то за ухо, забавно вытянув шею и скосив глаза.

— Так ты правда не ранен? — опять спросила она с недоверием. — По телевизору показывали… Сказали — получил ранение… А ты бежишь, а сам весь в крови…

— Придурки, — с досадой буркнул Павел, заглянул в ванную, сдернул с вешалки полотенце, какое побольше, набросил его Зое на плечи и подтолкнул в комнату. — Пойдем, пойдем, тебе согреться надо, вытрись как следует, сейчас я ванну налью, пока чаю выпьешь, горячего, сладкого… Зой, погоди… так это что, ты потому приехала, что думала, что я ранен? У тебя ничего не случилось?

Он осторожно придерживал ее, потому что она шла, как во сне, и смотрела вокруг, явно ничего не замечая, но ответила все-таки довольно спокойным голосом:

— Как же не случилось? Они говорят — ранение… А ты весь в крови.

— Так ты из-за меня? — Павел даже поверить боялся. — Зой, перестань. Ну, что ты так испугалась?.. Они ж идиоты, они же все выдумали, это же чистой воды кино… Понаснимали черт знает чего, а потом меня вмонтировали! Придурки. И кровь не моя, и вообще все это пустяки, им просто снимать нечего, вот и врут что попало… А ты испугалась! В такой дождь, на случайной машине, на ночь глядя, к одинокому мужчине!.. Лихо ветреное…

Он усаживал ее на диван, закрывал окно, ставил на плиту чайник, наливал ванну, вынимал из нового шкафа новый плед, а сам все болтал, болтал, болтал не переставая, потому что она молчала, тряслась и все еще боялась, а он боялся показать, как ее страх его радует. Ведь она за него испугалась, и так сильно, что бросилась к нему, — на случайной машине, в такую бурю, на ночь глядя…

— Хорошее название, — сказала Зоя, погладила клетчатый надувной диван, на котором сидела, подумала и нерешительно добавила: — Где-то я его видела.

— Что видела? — не понял Павел. — Какое название?

— Диван такой где-то видела, — рассеянно сказал Зоя. — «Лихо ветреное». Хорошее название для театра танца… А кто ранен был?

Павел остановился на полпути, шагнул к дивану, присел перед Зоей на корточки, взял в ладони ее мокрые, холодные руки, заглянул в лицо. Лицо у нее было неподвижное, бледное до прозелени, все в пятнах расползшейся косметики, и глаза были чужие, неподвижные, с огромными черными зрачками.

— Зойченька, — тихо заговорил Павел, сжимая ее холодные руки. — Посмотри на меня… Никто не был ранен. Просто один из наших стеклом порезался. Нечаянно. Совсем немножко. Но сам испачкался кровью и меня испачкал. А эти придурки все врут.

Он кивнул на работающий без звука телевизор, и она медленно повернула голову, уставилась тем же неподвижным взглядом на экран, где сейчас толпа дебилов радостно кидала друг в друга торты, — и вдруг выдернула свои руки из его пальцев, стремительно вскочила, кинулась на телевизор и свирепо заорала, размахивая кулаками:

— Врут! Сволочи! Убью!

Он едва успел перехватить ее, скрутил, поднял, отнес на диван, свалил, как получилось, прижал ладонью, чтобы опять не вскочила, а сам оглядывался, лихорадочно вспоминая, куда сунул свой рабочий чемодан, когда приехал вечером домой… Зоя рыдала, билась у него под рукой, зарывалась лицом в уже промокшее полотенце, кричала, как он бежал по лестнице с ребенком на руках, а сам весь в крови, как она отобрала у Макарова пятьсот рублей, и тот, конечно, подумал, что она сумасшедшая, и какой страшный на улице ураган, а машина — консервная банка! И дядька в машине тоже подумал, что она сумасшедшая, она чуть не умерла, а эти сволочи все врут!

Его рабочий чемодан был далеко, кажется, в прихожей. Сейчас бы помощь не помешала. Ну, ладно, что ж теперь. Павел сгреб рыдающую и кричащую Зою в охапку, поволок в ванную и прямо так, в маечке, красных кожаных шортах, ажурных колготках и с повисшим на плече полотенцем, засунул в горячую воду. Зоя сразу перестала биться и размахивать кулаками, но плакать не перестала, — плакала громко, горько, и цеплялась за его руки. А потом перестала цепляться, так же громко и горько плача, принялась прямо в воде стаскивать с себя маечку и шорты, и он решился отойти от нее к своему рабочему чемодану. В рабочем чемодане ничего подходящего не было. Черт, зачем он таскает с собой эту бандуру, если в нужный момент там не оказывается ничего подходящего? Прислушиваясь к Зоиному плачу в ванной, Павел торопливо перебрал ампулы — и ни одной не выбрал. Не надо ее сейчас оглушать, она все-таки не социально опасная буйно-помешанная. Придется напоить корвалолом. Ерунда, конечно, но хоть немножко успокоится. Павел торопливо забежал в кухню, все прислушиваясь к Зоиному плачу, налил в чашку холодной воды и, вырвав из пузырька дозатор, щедро плеснул лекарства в воду. Когда он с чашкой в руках вошел в ванную, Зоя все еще плакала, сжавшись комочком, охватив колени руками и запрокинув лицо с закрытыми глазами. Ее маечка, шорты и колготки валялись на полу в луже воды.

— Выпей, — строгим врачебным голосом сказал Павел, придерживая затылок Зои ладонью, чтобы не вздумала отворачиваться. — Это противно, но помогает сразу.

Она, не открывая глаз, сделала судорожный глоток, попыталась отстраниться, но он заставил выпить все. Она допила, продышалась, открыла глаза и сипло спросила:

— Ты почему сюда вошел? Как тебе не стыдно!

— Сейчас полотенце сухое принесу, — буднично сказал Павел, собирая с пола и бросая в корзину для белья ее сценический наряд. Или уж сразу в помойное ведро выбросить? Ладно, это она потом сама решит. — Зой, тебе придется что-нибудь мое надеть. Футболку и спортивные штаны, согласна?

— Бр-р-р-р…

Он осторожно оглянулся — Зоя сильно наклонилась, согнув узкую спинку с бусинами позвонков, опустив лицо в воду, и с силой выдыхала длинную струю воздуха, так, что вокруг нее кипели и лопались пузыри, наполняя всю ванную запахом корвалола. Вот и ладно, теперь все будет хорошо. Он вернулся в комнату и выключил телевизор — ну его, пусть постоит незаметненько, а то еще и правда убьет сгоряча хорошую вещь. Во всяком случае, сегодня — едва ли не впервые в жизни — Павел испытывал к этим придуркам что-то вроде благодарности. Если бы не эти придурки с их придурковатой брехней, Зоя к нему не приехала бы. На случайной машине. В такую бурю. По морозу босиком…

Через десять минут Зоя, почти совсем уже спокойная, но несколько опухшая, осипшая и заторможенная, сидела в его футболке и тренировочных штанах на клетчатом надувном диване, лупая сонными глазами и время от времени хлюпая носом, сбивчиво рассказывала ему, как она ненавидит этих телевизионщиков, жалела, что отдала дядьке пятьсот рублей, которые отобрала у Макарова, и с тревогой посматривала на балконную дверь, за которой все еще шумела настоящая буря. Язык у нее заплетался, и Павел вынул из нового шкафа новую подушку, бросил ее на диван и мягко толкнул Зою в плечо — пусть полежит пока, а он сейчас чего-нибудь поесть приготовит и чай свежий заварит. Когда через несколько минут он выглянул из кухни, чтобы посмотреть, как там и что, она уже спала, угодив головой мимо подушки, свернувшись калачиком и свесив одну руку с края дивана. Павел взял телефон, закрылся в кухне и позвонил Макарову.

— Ну что ты долго так? — сразу закричал Макаров. — Ну что случилось-то?

— Все в порядке, — сказал Павел. — Она по телевизору меня увидела, всего в крови, да еще эти придурки сказали, что один из спасателей ранен. Ну и испугалась. Она ко мне поехала, потому что думала, что это я ранен. Представляешь?

— Чего же тут не представлять, — хмуро отозвался Макаров. — Она родных уже теряла. С ума сойти можно. Как она сейчас? Может, заехать за ней? Мы с Катькой заедем…

— Не надо, Володь, она сейчас… э-э-э… нетраспортабельная. В общем, я ее снотворным опоил, она и уснула. А то плакала сильно и боялась. Я думаю, часов десять проспит, кажется, перестарался я со снотворным.

— Ладно, пусть спит, — согласился Макаров. — Катька говорит, ее одежду из «Фортуны» захватила. Привезти завтра? А то завтра к Серым ехать, суббота же. Или уж прямо свадебное платье привозить? Елена Васильевна его еще две недели назад Зое сшила.

— Классная старуха, — с уважением сказал Павел. — Надо ей колечко подарить… А что, можно сразу и свадебное. После снотворного она еще какое-то время смирная будет, так что можно как раз за шкирку — и в ЗАГС.

— Смотри, — озабоченно предупредил Макаров. — Потом-то все равно проснется…

Павел передал привет Катьке, попросил предупредить ребят, которые отслеживали номер машины, подвозившей Зою, чтобы никаких репрессий к хорошему дядьке не применяли, дядька поощрения заслуживает, попрощался — и пошел ждать, когда Зоя проснется. Ждал он рядом с ней на надувном клетчатом диване — точно таком же, какой стоит у Серых в саду возле фигурной лужи. Очень хороший диван, на нем всегда так спится… Сейчас ему не спалось, сейчас он лежал и таращился в потолок, и слушал тихое сопение и редкие всхлипы Зои, и шум бури за окном, и ждал, когда Зоя проснется. И ждать-то осталось всего ничего, каких-нибудь восемь-девять часов. Может быть, даже меньше, что ей стакан корвалола, она же здоровая, как лошадь. А потом за шкирку — и в ЗАГС. Только пусть она сначала скажет… что-нибудь.

Шум бури за окном как-то вдруг стих — ну и правильно, сколько можно, весь вечер безобразничала, — и Павел стал осторожно подниматься, собираясь открыть окно. Он поднимался очень осторожно, чтобы не потревожить Зою, но она, наверное, все равно что-то почувствовала сквозь сон, зашевелилась, задышала часто, что-то забормотала тревожно, повернулась и обеими руками вцепилась в его локоть.

— Что ты? — Павел наклонился, вглядываясь в ее лицо, напряженно прислушиваясь к ее сонному бормотанию. — Что ты, Зойченька? Попить принести? Я сейчас…

— Не бросай меня, — сонно сказала Зоя, открыла глаза, уставилась на него в упор и еще крепче вцепилась в его локоть. — Паш, не уходи… Я без тебя не могу…

Закрыла глаза и опять уснула самым бессовестным образом. Может быть, она и не просыпалась вовсе. Может быть, она это во сне сказала. И глаза открывала, не просыпаясь. Такие вещи сплошь и рядом бывают. Обычно все, сказанное в таком состоянии, — чистая правда.

Павел осторожно вытянулся рядом, накрыл ее руки, вцепившиеся в его локоть, своей ладонью и опять стал ждать, когда она проснется. Теперь ждать было гораздо легче. Теперь он точно знал, что чувствовал его дед, чернокожий американец Макс Браун, по всем меркам — незавидный жених, когда будущая бабушка Павла, бело-золотая красавица Вера, бросилась ему на шею.

Зоя на шею Павла пока не бросалась. Но это ведь только подождать, когда она проснется…

Вот он и ждал.


Глава 14 | Лихо ветреное |



Loading...