на главную   |   А-Я   |   A-Z   |   меню



Сретенка у Сухаревской башни

Проходившая мимо монастыря дорога к торговому порту на Белом море — Архангельску, войдя в городскую черту, получила название Сретенской улицы — по монастырю. Название Сретенских ворот Белого города, как и более поздние топонимы — площадь Сретенских ворот, Сретенский бульвар, даже Сретенский тупик, — также образованы от названия монастыря.

Для москвоведов Сретенка интересна сохранившейся планировкой XVII–XVIII вв.

Представим себе этот район Москвы XIX в. таким, каким мог видеть его Эраст Фандорин.

На Сретенке никогда не селилась знать — здесь находились ремесленные слободы. О них напоминают названия переулков — Колокольников, Печатников, Пушкарев. Кстати, именно «под табличкой «Колокольников пер.» лейтенант Дорин впервые встречает свою похитительницу Ираиду Петракович («Шпионский роман»). Где-то в глубине переулка поместил Акунин и «трехэтажный дом с осевшей крышей и выбитыми стеклами» — место пленения Егора.

Другие многочисленные переулки, отходящие от Сретенки в обе стороны, по традиции сохранили фамилии наиболее заметных домовладельцев, например Ащеулов переулок, обязанный своим названием «артиллерийскому слесарю» Ащеулову. Для поклонников Фандорина этот переулок — одно из культовых мест, именно здесь, вернувшись в Москву после долгого отсутствия, под именем господина Неймлеса (то есть Лишенного имени, Безымянного, — явная отсылка к Буссенару) селится Эраст Петрович!

Сенька Скориков становится свидетелем вселения Фандорина и Масы в новую квартиру: «А как шли обратно по-за Сретенкой, Ащеуловым переулком (Сенька солидно помалкивал, Михейка тараторил без умолку, восхищался), видят — две коляски стоят перед неким домом. Чемоданы вносят с заграничными наклейками, коробки какие-то, ящики. Видно, приехал кто-то, заселяется…

Первым в подъезд барин вошел. Его Сенька толком не разглядел — видел только широкие плечи и прямую спину, да седой висок из-под цилиндра. Однако барин был хоть и седой, но, судить по звонкому голосу, не старый. Крикнул, уже из парадного, немножко заикаясь:

— Маса, п-пригляди, чтоб фару не разбили!

Распоряжаться остался слуга. Не то китаец, не то туркестанец какой — короче, низенький, кривоногий, с узкими глазенками. Одет тоже чудно: в котелке и чесучовой тройке, а на ногах заместо штиблет белые чулки и потешные деревянные шлепанцы навроде скамеечек. Одно слово — азиат.

Носильщики в кожаных фартуках с бляхами (вокзальные — значит, барин на железке приехал) вносили в дом всякую всячину: связки книг, какие-то колеса на каучуковых шинах с блестящими спицами, медный сияющий фонарь, трубки со шлангами» («Любовник Смерти»; Сенька, а вместе с ним и читатель видят детали «Ковра-самолета»).

Здесь же, в Ащеуловом переулке, с безуспешно выслеживавшим «Заику» Вельтманом произошло «страшное и таинственное происшествие»: бдительно охраняющий Фандорина Маса задал непрошеному соглядатаю трепку. Недалекий Вельтман в своем донесении придал событию мистическую окраску: возле «некоей подворотни» патологоанатом, по его словам, «оказался схвачен сзади за ворот — с чудовищной, нечеловеческой силой, так что едва не оторвался от земли. Раздалось жуткое, леденящее кровь шипение, и злобный, свистящий голос, от одного воспоминания о котором у меня и сейчас стынет кровь в жилах, просипел слово, похожее на заклятье. Я запомнил это заклинание: ТИКУСЁ1 Дорого бы я отдал, чтобы узнать, в чем его смысл. В следующий миг на мою несчастную, переставшую что-либо понимать голову обрушился страшный удар, и сознание милосердно меня покинуло» («тикусе» — дословно «скотина», в более широком смысле — «человек с инстинктами и потребностями животного»).

Конечно, было бы приятно найти конкретный адрес сретенской квартиры Фандорина, но, к сожалению, более точных указаний Акунин не дает.

Нет ни одной узнаваемой приметы и для определения того переулка, в котором стоял «опрятный каменный особнячок» — жилище Амалии Бежецкой. Акунин сообщает только, что переулок был «узкий» и «горбатый», но это не говорит ни о чем: как мы с вами помним, в период «сталинской» реконструкции все улицы и переулки центра были по возможности расширены и спрямлены. И в сретенских переулках тоже были снесены лепившиеся к стенам домов лавчонки, уничтожены палисадники… Определение «горбатый» может быть намеком на особенность геологического положения Сретенки — одного из самых высоких мест Кучкова поля, «Сретенской горы», а может просто образно характеризовать неровность мостовой — если уж ухабами была покрыта Тверская, то что было ждать от укромного переулка! Описание самого дома тоже не выручает, хотя Акунин добросовестно позволяет читателю «разглядеть его как следует: мезонин с зеленой крышей, на окнах гардины, парадное крыльцо с козырьком. Медной таблички на двери что-то не видно». Может быть, и имеется в виду какое-то конкретное, сохранившееся до наших дней (разумеется, в измененном виде) здание, а может быть, это так называемый собирательный образ?

Акунин отдает должное значению Сретенки в жизни города. Именно здесь, покинув дом «египетской царицы», проходят, направляясь в «Крым», Фандорин и Ахтырцев: «На улице, вдохнув свежего воздуха, Ахтырцев несколько ожил — на ногах стоял крепко, не качался, и Эраст Петрович счел возможным более его под локоть не поддерживать.

— Пройдемся до Сретенки, — сказал он. — Там я посажу вас на извозчика. Далеко ли вам до дому?

— До дому? — В неровном свете керосинового фонаря бледное лицо студента казалось маской. — Нет, домой ни за что! Поедемте куда-нибудь, а? Поговорить хочется. Вы же видели… что они со мной делают. Как вас зовут? Помню, Фандорин, смешная фамилия. А я Ахтырцев. Николай Ахтырцев» («Азазель»).

По Сретенке «шли бок о бок» террорист Грин («Статский советник») и его боевая подруга Игла. Здесь проезжали на извозчике (которого Фандорин фамильярно называет «Вологда», подметив, что «ванька… вовсю налегал на «о») Эраст Петрович и Зюкин, следившие за Линдом и его сообщником Почтальоном («Коронация»): «Фандорин вдруг замахал, чтобы мы подъезжали.

— Взяли извозчика, едут к Сретенке, — сообщил он, садясь рядом со мной.

— Давай, Вологда, следом. Только не прижимайся».

В районе Сретенки, убив «толкового агента Клюева», от Фандорина ускользает, чтобы через несколько минут погибнуть самому, немецкий резидент Кнабе: «На углу Сретенского бульвара немец снова обернулся и, прицелившись чуть дольше, дунул из ствола дымом. В тот же миг Клюев рухнул навзничь, прямо на Эраста Петровича. Один глаз испуганно смотрел коллежскому асессору в лицо, вместо второго образовалась красная яма.

— Ваше высоко… — шевельнулись губы и не договорили» («Смерть Ахиллеса»).

А чем же была так важна Сретенка для Москвы? До сих пор мы с вами говорили только о ее близости к Трубе; поглядев на карту, сразу определяешь, что по соседству находилась и Сухаревка: «Шел Сенька с Сухаревки через Сретенские переулки…» («Любовник Смерти»).

Сретенка традиционно была торговой улицей — магазины и лавки располагались на ней буквально вплотную друг к другу, даже в подворотнях стояли прилавки мелких торговцев. «На Сретенку, в лавку Сафатова, поступила необыкновенной доброты солонина под названием «Антрекот»… По 16 коп. за фунт, одна мякоть, может заменить ветчину самого высшего сорта», — читает типичное для того времени, хотя и «ненужное» для проводимого Фандориным следствия газетное объявление Тюльпанов («Пиковый валет»). А помните, как в «Коронации» вынужденный скрываться Фандорин придумывает, как ему замаскировать своего спутника Зюкина?

«— Кем бы вас нарядить? Пожалуй, сделаем вас чиновником, класса этак шестого-седьмого. На меньший чин вы никак не смотритесь. П-посидите тут, я схожу на Сретенку в магазин готового платья для военных и чиновников. Заодно и себе что-нибудь присмотрю. У нас в России человеку легче всего спрятаться за мундиром», — рассуждает он.

Наивный и добрый Сенька Скориков, отправившись навестить «братика Ванюшу», «присмотрел в игрушечном магазине на Сретенке кобылку лаковую, с мочальным хвостом и белой гривой», так как полагал, что жалоба ребенка на то, что «недобрые люди» «нивкакую» (орфография оригинала) не хотят подарить малышу лошадку, относится к игрушке, а не к живому пони. Как известно читавшим роман, именно кража денег для покупки подарка вынуждает Сеньку бежать на Хитровку.

Кроме магазинов, на Сретенке в изобилии имелись трактиры и дешевые меблированные комнаты.

К концу XIX в. сретенские слободы, конечно, давно исчезли, и в переулках селились небогатые купцы, чиновники, дворяне. На самой Сретенке и в переулках стояло значительное число храмов, причт которых тоже жил поблизости. Упомянутая в «Азазеле» церковь Успенья в Печатниках, построенная в 1695 г., к счастью, сохранилась до сих пор — строение № 3.

Однако на Сретенке жили не только смирные, солидные обыватели — сыграла роль близость знаменитого Сухаревского толкучего рынка и все той же Грачевки.

Сложилась интересная ситуация: вперемешку с тихими, сонными переулочками располагались настоящие злачные места, закоулки, населенные представителями городского дна. Особо выделялись Большой Колосов (с 1907 г. — Большой Сухаревский) и Соболев (с 1906 г. — Большой Головин) переулки, практически полностью застроенные публичными домами. В Большом Колосовом переулке, кроме того, стоял дом, называвшийся в просторечии «Арбузовская крепость» (владение № 9, полностью перестроен в 1904 г.), — притон, обитатели которого были раскрепощены настолько, что приводили в ужас даже видавших виды соседей.

Вспомните, как Инеска ведет своего «Эрастушку» с Грачевки к жертве неудавшегося нападения Декоратора — «Глашке Белобоке с Панкратьевского. Она его, ирода, хорошо запомнила — мало глотку ножиком не перехватил, Глашка по сю пору шею платком заматывает».

Панкратьевский переулок существует на карте Москвы и сейчас. Вкратце его история такова: после изгнания поляков в 1606 г. этот земельный участок, входивший в так называемую Сретенскую сотню, был пожалован князю Дмитрию Пожарскому, который поселил там своих людей и назвал новостройку Новой слободой. Примерно тогда же была заложена и церковь св. Панкратия, и тот край Новой слободы, где она стояла, стали звать Панкратьевской слободой — отсюда и название переулка. Церковь была достаточно велика, и в ней находился ряд чтимых москвичами икон. Собственно, святому Панкратию был посвящен лишь один из приделов храма, освященный в 1702 г., а главный престол был во имя Спасителя. Рядом стояли дома священника и причта. Этот комплекс, представлявший собой не только историческую, но и художественную ценность, был уничтожен в 1929 г. Панкратьевской церкви не повезло: помимо того что, как культовое сооружение, она вызывала раздражение у «воинствующих безбожников», переулок, в котором стоял комплекс, был как бы «продолжением» близлежащего Сухаревского рынка. Одной из специализаций Сухаревки была торговля антиквариатом — как фальсифицированным, так и подлинным. Те магазины, в которых действительно можно было купить старинную мебель, посуду, кружева или иконы, были предусмотрительно удалены с шумной площади в более респектабельный Панкратьевский переулок. С ликвидацией Сухаревки суждено было погибнуть и этим «лавкам древностей», а заодно карающий меч революции заехал по приходской церкви. В московских газетах того времени об этом «подвиге» упоминалось как о достижении: на месте храма выстроили два безликих пятиэтажных корпуса (№ 6).

Для чего я так подробно рассказываю об этом? Давайте задумаемся — почему Акунин селит Глашку Белобоку в Панкратьевском переулке? Его основными жителями были, как мы говорили, почтенные служители церкви и антиквары. Трактиры там, конечно, тоже были — разве существовал в гостеприимной и шумной Москве хоть один переулочек, в котором нельзя было бы перекусить? Но трактиры Панкратьевского переулка были вполне цивильными. В них чаевничали, устав от хождения по лавкам, любители старины, поджидали своих клиентов «коники» — торговцы антиквариатом с рук и комиссионеры… А в «Декораторе» мы читаем о жилище дешевой проститутки, которое даже ее коллега Инеска характеризует следующим образом: «Каморка у Глашки поганая». И подниматься в нее надо «по скрипучей лесенке», так как живет Глашка над кабаком «Владимирка» — название знаковое! По дороге с таким названием (ныне ее часть, вошедшая в городскую черту, именуется шоссе Энтузиастов) гнали на каторгу этапы. Без слов ясно, какая публика могла собираться в подобном трактире. Как-то не вписывается кабак с откровенно уголовным названием в мирную атмосферу Панкратьевского переулка…

Разгадка в том, что Акунин в очередной раз пробует на прочность информированность своих читателей об истории Москвы, подкидывает ребус. Вспомните, как описывается триумфальное шествие Инески под руку с обожаемым «Эрастиком»: «Прошлась она через всю Грачевку с прынцем — нарочно кружным путем его повела, хотя до кабака «Владимирка», где Глашка квартировала, ближе дворами было, через помойку и живодерню». О том, что парочка пересекла Сретенку (иначе с Грачевки в Панкратьевский переулок не попадешь), речи нет; не проводит Инеска Фандорина и через Сухаревку. Полное впечатление, что «Панкратьевский переулок», о котором идет речь, расположен в непосредственной близости от Трубы — буквально «через помойку». А теперь вспомним о пользовавшемся дурной репутацией Большом Колосовом (иначе Большом Сухаревском) переулке — там обитали типы, подобные Слепню и его дружкам, деятельность которых Инеска описывает так: «Застрелют и в сточную трубу кинут. Не впервой им». Вот кому пришелся бы по вкусу кабак «Владимирка»! Жили в Большом Колосовом и скупщики краденого, и уличные девки. «По всему переулку вверх, до перекрестка Грачевки, даже до вечерней темноты, идет и в будни и в праздники — грязный и откровенный разгул. Ни в одном городе, не исключая Парижа, вы не найдете такого цинического проявления народного разврата, как в этой местности Москвы», — писал москвовед П. Д. Боборыкин. Так что же, спросите вы, Акунин умышленно или неосознанно «перепутал» переулки? В том-то и дело, что нет!

В 1717 г. по указу Петра I в Большом Колосовом переулке некий Федор Мыльников организовал фабрику шелковых материй. Но дело у Мыльникова не пошло, и вскоре курировавшая новую отрасль промышленности «мануфактур-коллегия» изъяла фабрику у неудачливого предпринимателя. Ее приобрел купец Колосов, чья фамилия дала имя переулку. А звали господина Колосова… Панкратий. Фабрика Панкратия Колосова, просуществовавшая до начала XIX в., была хорошо известна в Москве. Таким образом, Акунин просто выводит Большой Колосов переулок «под псевдонимом», впрочем, вполне уместным и оправданным.

Естественно, что трущобы Большого Колосова переулка за редким исключением не ремонтировались, и здания в нем были крайне ветхими. Так что — пишу об этом без всякой иронии — москвичи вздохнули с облегчением, когда в 1930-х гг. почти все эти «памятные места» были ликвидированы. Теперь трудно сказать, существовал ли на самом деле кабак «Владимирка» и где он «красовался».


Сретенка | Москва акунинская | Сухаревская площадь