home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Большая битва

– Вставай, атаман…

Легкое прикосновение к плечу заставило воеводу Егорова поднять голову, чуть сдвинув с плеча вытертую кошму.

– Ты, Ганс? – зевнув, спросил он.

– Что случилось?! – Настя, наоборот, подтянула кошму выше на плечи.

– Спи, – махнул на нее рукой немец. – Ничего страшного… Вот токмо странное что-то… Иван, пошли, сам глянешь.

Второго приглашения атаману не требовалось. Он быстро поднялся, влез в исподнее, в шаровары, натянул сапоги, застегнул кафтан, опоясался саблей:

– Ну, показывай.

– Ныне я за старшего в карауле, – по дороге к опорной башне пояснил немец. – Ночь спокойно прошла, даже листика нигде не шелохнулось. С рассветом же… Ну, сам увидишь.

Воины полубегом поднялись на боевую площадку. Егоров кивнул скучающему в стеганом татарском халате караульному, оперся руками на ограждающие настил бревна. Смотреть было некуда: острог окружал плотный, словно молоко, белый туман, через который с трудом пробивался свет обоих утренних солнц.

– Прямо перина вспоротая округ, – развел руками Штраубе. – И что странно, друже, к острогу туман сей ближе полусотни саженей нигде не подступает. Как прошли вчера крестным ходом, так аккурат в этот путь непогода и уперлась. Ровно стена незримая его дальше не пускает.

– Вот черт! – в сердцах сплюнул воевода. – В этом тумане дикари, почитай, вплотную подступить способны, а мы их даже не увидим! За полста саженей по ним всего пяток стрел пустить успеем, а из пищали и вовсе токмо раз пальнуть!

– Подступить мало, надобно еще стену перевалить, – ответил немец. – А она на свету. Коли лестницы прислонят, с фальконетов вдоль частокола пальнем, на сем штурм и кончится.

– Сир-тя не свеи, под пули на штурм не полезут… – скрипнул зубами воевода. – Коли туман придумали, стало быть, и о стенах нечто пакостное намыслили. Поднимай казаков, пусть места занимают по росписи ратной. Фальконеты ядрами зарядить! Картечью, мыслю, бить будет не в кого…

– В набат ударить?

– Нет, то суета лишняя. Пусть без спешки люди снарядятся. И поедят. На голодное брюхо много не навоюешь.

– Коли без набата, так и сами встанут.

– Встать-то встанут… Однако упредить надобно, чтобы оружие под рукой было и броня надета.

Началось все внезапно, когда большинство казаков и женщин еще сидели возле кострищ, как всегда, завтракая остатками вечерней трапезы. Воины были в шлемах и шапках, пики, бердыши и рогатины держали рядом, за поясами у многих торчали топоры: оружие не главное, но коли сабля в теле вражеском застрянет – очень даже полезное. Поутру приближенный к атаману немец крикнул в башни, дабы готовыми к сече выходили, и потому настроение у всех было хмурое, все ожидали неладного… И дождались!

– Драконы! – чуть не подавившись куском мяса, вскинул руку к небу Кудеяр. Казаки подняли головы и увидели сразу с десяток огромных тварей с седоками на шеях. Проносясь над острогом, сир-тя опрокидывали горловинами вниз мешки, и из них серо-черными облаками сыпались вниз какие-то веревки.

Первые колдуны промахнулись, сыпанув груз на главную башню и по сторонам от нее, но замыкающие прошлись точно над кострищами, и женщины первыми завизжали, словно им прищемило пальцы:

– Змеи-и!!! Змеи, гады, гадюки!

Падая вниз, крупные твари всех видов и расцветок зло шипели, свивались и развивались узлами и в ярости кидались на все, что только оказывалось рядом, кусая не только ноги, но и бревна, котлы, холодные угли в очагах.

– А-а-а, проклятье! – Повскакивав, казаки сгоряча начали топтать тварей ногами, благо прокусить сапоги большинству гадов оказалось не по силам. Потом, спохватившись, взялись за сабли. Однако сир-тя налетали снова и снова, опустошая мешки, и разъяренных змей становилось все больше, на место одной разрубленной падали две или три. Они шлепались на землю, на плечи, на головы – тут же вцепляясь зубами в своих жертв.

Хуже всего досталось девушкам. На них не было толстых стеганок и халатов, а уж тем более – колонтарей и кольчуг. Малицы от укусов ничуть не спасали, и тонкая оленья кожа торбасов – тоже. Одной несчастной ненэй ненець сразу две змеи вцепились в щеку, еще одна повисла на руке, четвертая вцепилась в шею – и несчастная вопила, в ужасе глядя на смертоносные украшения из черно-красных полосок.

– Ус-нэ, берегись!!! – Маюни одной рукой сгреб девушку ближе к себе, вскинул над головой бубен, по которому гулко и мерно, словно дождь, застучали гады.

Матвей, ругнувшись, прижал Митаюки к себе, наклонился, накрывая своим телом, подхватил копье, быстро попятился к башне.

– На стены!!! – кричал, пытаясь перекрыть женский визг, Иван Егоров. – К бою, казаки!

Свою жену он накрыл с головой очень вовремя надетым плащом, толкнул к дому. Других русских женщин мужья тоже спасали, как могли, – кто бердышом голову и плечи им прикрывал, кто кафтан накидывал. Однако на земле змеи копошились ковром и норовили вцепиться в голые ноги.

Ввалившись в дверь башни, Серьга отпустил невольницу, побежал по лестнице наверх. Митаюки оглянулась, вскрикнула – глупая Тертятко-нэ, выбравшая вместо защитника и покровителя обузу, отчаянно пыталась вытащить на себе еле двигающего ногами паренька. Несколько змей уже упали ей на голову, скользнув по жестким и гладким черным волосам, но каким-то чудом не укусив ни за шею, ни за лицо. Юная шаманка глубоко вздохнула, выставила ладони перед собой.

– Табекось хая тюкод! – выплеснула она в ползучих тварей простейшее изгоняющее заклинание. – Табекось хая тюкод!

Слабым змеинным умишком повелевать оказалось несложно – ползучие гады стали расползаться и от ее подруги, и с пути Тертятко к башне. Выручив Те, шаманка глянула на двор – круглолицый мальчишка с бубном утянул Устинью к атаманскому дому. Стало быть, девица не пропадет. Устинью Митаюки было бы жалко. Уж очень добра и отзывчива. Не то что злобные ненэй ненець!

– Давай сюда! – Она помогла Тертятко затянуть казака в башню, поставила защитный заговор на вход и присела перед подругой, задрала на ней малицу, охнула: – Великая Неве-Хеге, да тебя раз пять куснули! Давай быстро ложись, сейчас отсосу что получится и заговор от яда прочитаю, на изгнание Хэнгу-гна…

Десятку Силантия Андреева по росписи надлежало оборонять береговую башню. Правда, в десятке его воинов ныне было всего семеро: Матвей Серьга и Кудеяр Ручеек из своих, четверо приписных с чугреевского струга да он сам. Однако же и места для боя наверху было немного: площадка семь на семь шагов, три лука да один фальконет. Копья, само собой, у каждого… Но на башне, коли до копий дошло, то, считай, тебя уже убили.

По уму, каждому из воинов надлежало оглядываться по сторонам, дабы при опасности вовремя тревогу поднять, но сейчас все смотрели только под ноги, рубя и выбрасывая все новых и новых падающих змей. Так же вели себя и казаки, вставшие с пищалями на помосты вдоль стен, и те, что караулили на других боевых площадках.

В реке качнулась вода, пошла волною, выпирая из берегов, из тумана величаво выскользнула гигантская туша травоядного ящера с длинной змеиной шеей, наклонилась к берегу и поволокла свое тяжеленное тело прямо по стругам, не то что топча их – а буквально растирая о пляжную гальку.

– Ннаа-а! – Семенко Волк повернул фальконет, ткнул запальником в отверстие. Оглушительно жахнул выстрел…

Но что могло сделать ядро с кулак размером зверю величиной с крепостную башню? Коли в голову или сердце не попасть – то только разозлить. А поди узнай, где у него сердце? Да и головку крохотную второпях не выцелить…

Махина недовольно загудела, взмахнула пятисаженным хвостом, треснув им по башне так, что та аж подпрыгнула, а казаки попадали с ног, потом им же несколько раз пришлепнула обломки стругов и двинулась дальше…

Воины поднялись на ноги – но только для того, чтобы увидеть вылетевшего из тумана зверя размером с амбар и тремя торчащими вперед бивнями-рогами, каждое длиной с рогатину, но толщиной с человека. Чудище ударилось в башню – и казаки опять покатились по полу. Вскочив – ничего не увидели.

– Заряжай! – рявкнул Ганс Штраубе, старательно, но бессмысленно вглядываясь в туман, из которого доносился нарастающий топот. – Целься!

– Куда?! – оглянулся на него Волк, и выскочивший из белизны монстр успел врезаться в башню еще до того, как он снова вернулся к оружию. Казаки повалились на пол, давя спинами шипящих змей, вскочили, тут же рухнули от нового сотрясения, снова вскочили – башня подпрыгнула, покосилась, начала заваливаться.

– Бежим!!! – в панике закричал кто-то из ратников.

Семенко, яростно рыча, вцепился в фальконет, повернул, успел выстрелить вдоль стены, попав в странное яйцеголовое чудовище, что билось головой в частокол.

Бревна трещали и раскачивались, защитники сыпались с помостов, будто осенняя листва с деревьев, в нескольких местах колья уже вывернулись или разошлись, образуя щели.

Башня внезапно застряла, растопырив бревна. Падать перестала, однако круто покосилась от середины и выше.

– Уходим! – приказал уже Штраубе, понимая, что еще удар – и укрепление рухнет.

Казаки один за другим стали нырять в люк. Только Семенко замешкался, издал жалобный стон, глядя на фальконет, скрипнул зубами – и ушел. Снимать и забирать пушечку не оставалось времени, башня проседала мелкими толчками, и после каждого натужно потрескивала ломаемая древесина.

Грохнул фальконет второй башни: трехрогий монстр споткнулся, чуть отвернул, врезался в стену и выломал в ней два соседних кола, застряв бивнями в щели между другими. Стал раскачиваться, высвобождая бивни и тем самым корежа укрепление. Лучники быстро всадили в него по дюжине стрел, но только для очистки совести. Огромное чудище причиненных ран, похоже, даже не заметило.

Между тем топот в тумане только нарастал – и еще три рогатых чудища одно за другим ударили в башню, сотрясая, раскачивая, ломая. Рядом не переставали биться с разбега в частокол «яйцеголовые».

Выстрел!

По вылетевшей из тумана махине было невозможно промахнуться – но она даже не вздрогнула, и башню опять затрясло от могучих ударов…

Казаки, бежавшие или упавшие с ломаемой стены, в растерянности стояли во дворе, главная башня над воротами заваливалась, из нее испуганно выскакивали последние защитники. Вторая высоко подпрыгивала, роняя бревна, и всем было ясно, что стоять ей осталось считаные мгновения. Ведь срубы прочно держат нагрузку сверху и удары вбок – но никак не подбрасывания, из-за которых бревна просто-напросто выкатываются из угловых пазов.

– Отступаем! – заорал воевода, поняв, что острог уже не удержать. – Уходим к морю!

В тот самый миг, когда Митаюки-нэ поднялась на боевую площадку своей башни, казаки уже бежали к церкви и избе воеводы, колотили в двери, предупреждая укрывшихся там людей:

– Бегите! Мы уходим!

– Ты куда?! – цыкнул на женщину Матвей, до белизны в пальцах сжимая свою бесполезную рогатину.

– Я умею заговаривать укусы и лечить раны, – ответила полонянка. – Пустите, внизу страшнее.

Серьга промолчал, Силантий же просто подобрал теплую накидку, лежащую для караульных, и накинул девушке на голову и на плечи – от падающих змей.

– Табекось хая тюкод… – прошептала на выдохе шаманка, отгоняя от себя опасность, выбралась наверх, отошла к внутренней стене, чтобы не мешать воинам, и вскрикнула: – Смотрите, они бегут!

– Ты на стены посмотри, дикарка, – ткнул пальцем через двор Кудеяр. – Их вот-вот поломают. Если эти чудища ворвутся, они всех просто перетопчут! Вовремя атаман спохватился, сбежать успеют…

Острог выглядел ужасающе. От главной башни остались лишь десяток венцов, груда бревен, раскиданный лапник и разбросанные кожи. Вторая башня как раз рассыпалась, вздымая облако пыли. Частокол стены местами был поломан, местами покосился, и зверье пыталось протиснуться в щели, пока еще слишком узкие для таких монстров – хотя люди или даже волчатники могли бы забежать в них без особого труда.

– А как же мы?! – крутанулась шаманка.

– Кто-то должен прикрыть отступление, – ответил ей Силантий.

Двор опустел, на нем остались лишь несколько неподвижных, безжизненных тел. Уцелевшие казаки и женщины бежали по узкой полоске суши между стенами и морем, от реки – куда-то в туман, в неизвестность.

– Матвей… – многозначительно произнес десятник.

Серьга достал из фитильницы дымящийся шнур, встал к фальконету. Остальные казаки с мрачными лицами приготовили пищали.

Беглецы миновали стену, побежали дальше вдоль моря, теперь открытые справа нападению. И оно не замедлило начаться: какие-то тени с топотом двинулись в тумане в направлении людей.

– Огонь!

Жахнул фальконет, часто и быстро грохотнули пищали. Оглушенная Митаюки зажала уши ладонями, казаки же кинулись перезаряжать оружие, и как только успели – тут же снова выстрелили вдоль берега неведомо куда. И добились своего: тени отвернули от беглецов и навалились на башню, в считаных шагах от острога обратившись в троерога и двух головников.

Не замедляя шага, словно ничего не видя перед собой, ящеры один за другим врезались в бревна сруба – защитники покатились по полу, а один из казаков даже провалился в люк. А звери отступили для нового разбега.

– Все, бежим! – разрешил Силантий.

Ратники, бросая пищали и расхватывая копья, один за другим попрыгали вниз. Митаюки тоже не заставила себя ждать.

На полпути башня содрогнулась от новых таранных ударов, бревна разошлись, внутрь хлынул яркий свет.

– Ухтымка, ты здесь? – изумленно воскликнул кто-то внизу. – Мужики, хватайте его, тащите!

– О-о, проклятье!

– Беги, не останавливайся! Бог не выдаст, свинья не съест!

Выбежав во двор одной из последних, Митаюки увидела, что звери уже вовсю хозяйничают во дворе, раскидывая рогами и бивнями венцы атаманского дома, опрокидывая набок островерхую церковь. Страх чуть отпустил, когда она поняла, что все напущенные на острог твари – травоядные. Не столько злобные и клыкастые, сколько сильные и толстокожие. Они дрались не сами – подчинялись воле сильных шаманов.

Казаки промчались под самой стеной до прохода к морю, волоча за собой стенающего раненого. Тертятко-нэ, кажется, бежала с ними. На полпути беглецов заметил старый бледнокожий трупоед, распахнул зубастую пасть, побежал за легкой добычей…

– Табекось хая тюкод!!! – наотмашь хлестнула его заклинанием шаманка, заставив в недоумении остановиться.

Заминки людям хватило как раз, чтобы вылететь за двери. Зверь, очнувшись, сунулся было следом, просунул голову – но его жирное тело в проход уже не пролезло, застряло.

– Не отставай! – оглянулся Силантий.

Матвей же просто замедлил шаг и пропустил девушку вперед, настороженно водя носом по сторонам и целясь острием копья в невидимого врага.

Короткая пробежка – и они утонули в тумане, словно растворились в белизне, не видя ничего дальше десяти саженей и, хотелось верить, сами невидимые никому.

– Надеюсь, оторвались, – выразил вслух общую надежду Кудеяр. – Куда мы теперь?

– Вдоль берега, пока своих не нагоним, – ответил ему Силантий.

Около часа беглецы двигались спокойно, никем не потревоженные, и даже начали немного успокаиваться. Однако внезапно на их пути оказалось несколько мертвых туш. Окровавленные черно-коричневые пернатые твари были размером с лошадь, имели по две ноги с длинными когтями, коротенькие, рыхло опушенные крылышки и вытянутую зубастую пасть.

– Это еще что за курица-переросток? – присев рядом с одной зверюгой, спросил Матвей. – Рана чистая, прямая и глубокая. Похоже, копьем били.

– Волчатники, – ответила Митаюки-нэ. – Самые страшные звери наших лесов. Умные и всегда голодные. Они куда хуже троерогов и трупоедов. Те сами не нападут, их гнать надобно. Эти же по своей охоте преследовать и убивать станут.

– Проклятье! – выпрямился казак.

– Они впереди, за ватагой по следу идут, – сказал Силантий. – Нам их опасаться незачем. Пошли.

Еще через час путники наткнулись на следы новой схватки: несколько обглоданных начисто скелетов, разбросанные перья, клочья кожи. И, увы, меж тушами волчатников лежал человеческий скелет.

– Загоном идут, – сообщила юная шаманка. – Гонят дичь, пока та от усталости не упадет. Когда добыча останавливается, волчатники полагают ее выдохшейся и накидываются.

Казаки не ответили, лишь ускорили шаг.

Через пару верст на пути попался еще скелет. Кто-то из раненых, похоже, не выдержал долгого быстрого перехода.

А потом, словно по мановению руки, туман оборвался, впереди открылся лысый берег, поросший лишь кустами и осокой. Слева тянулось море с белой полоской у горизонта, справа – что-то похожее на степь, тоже лишь у самого горизонта опушенную древесными кронами. Впереди, в паре верст, можно было разглядеть отступающую ватагу, за которой на почтительном расстоянии вышагивали длинноносые волчатники, время от времени расправляющие свои куцые крылышки и что-то громогласно кудахтающие.

– Точно, курицы! – подтвердил свое мнение Серьга.

– Не отпускают… – Силантий Андреев указал на небо, в котором на почтительном удалении кружили три оседланных дракона.

Ватага, видимо, заметив отставших товарищей, остановилась. «Курицы» немедленно и всей стаей ринулись на добычу. После короткой яростной схватки несколько туш упали на пляж, а ватага продолжила свой путь. Волчатники, словно забыв о них, устроили пиршество, быстро растерзав своих сотоварищей, и еще до подхода десятка Силантия продолжили погоню.

– Главное не останавливаться, – еще раз повторила Митаюки. – Пока идешь, не тронут.

– Река, – кратко ответил Андреев.

– Ты о чем, дядя Силантий? – не понял Кудеяр.

– Дозор мы вдоль берега отправляли. Через несколько верст река большая будет. Вестимо, там нас всех и сожрут.

– Немного совсем куриц-то, дядя! С полсотни всего. Отобьемся.

– В лесах здешних, мыслю, их несчитанно набрать можно. Этих побьем – колдуны крылатые новых нагонят.

– Выходит, на погибель идем? – Ручеек с надеждой оглянулся на Митаюки.

– Они не любят холода, – ответила юная шаманка. – Засыпают. Здесь уже зябко. Коли до льдов доберемся, туда даже самые сильные шаманы волчатников загнать не смогут.

– А-а-а… – приободрился молодой казак.

– Вон и река уже видна, – прищурился десятник. – Камыши по всему устью стоят. Скоро упремся…

Первой на берег реки, конечно же, вышла ватага. Поняв, что пути дальше нет, казаки развернулись, в два ряда встали плечом к плечу, спрятав раненых и женщин за спины и выставив вперед копья, словно для отражения крылатой польской конницы. Огромные курицы, растопырив крылья, ринулись вперед, напоролись на пики и отхлынули, потеряв нескольких. Чуть помедлили, подкрались осторожнее, принялись жрать погибших.

Шляхтичи, надо признать, до такого никогда не опускались.

– Если строй прорвут, – мрачно предсказал десятник, – сожрут всех. За спину заскочат, слабых загрызут сразу, а клочья строя опосля по частям задавят.

– Они ведь не люди, дядя Силантий. Не догадаются.

– А тут много ума не надо. Сбиться стаей плотнее да в одно место массой всей и вдарить.

– Ты их еще научи! – хмыкнул Матвей. – Глядишь, в сотники возьмут. Главным по курятнику будешь.

– Сами не сообразят – колдуны с драконов надоумят. Казаки не смогут стоять долго. Они и так устали изрядно. Нужно что-то придумывать.

– Не останавливаться… Главное, не останавливаться… – тихо напомнила шаманка.

Десяток Силантия Андреева добрел до ватаги – усталых беглецов волчатники и вправду словно не заметили, продолжая, рискуя шкурой, наскакивать на копейщиков.

– Не останавливаться…

Матвей покосился на свою невольницу и, пройдя по берегу мимо товарищей, вошел в реку, уперся в дно комлем ратовища, чтобы не снесло течением, стал шаг за шагом погружаться. Митаюки схватилась за его ворот и пошла следом.

Вода поднялась по торбасам, десятками раскаленных когтей вцепилась в голую кожу, дыхание свело от холода. Мороз поднимался все выше, добравшись до пояса, сведя судорогой живот. Серьга, теперь уже бочком-бочком двигался дальше. Вода поднималась все выше, захлестнув ему грудь, потом дойдя до плеч. Митаюки уже не шла, а плыла, мертвой хваткой вцепившись в одежду казака и чуть покачиваясь, словно бесчувственное бревно.

Шаг, еще шаг… Вода добралась до шеи, до подбородка, стремясь ворваться в рот. Матвей плотно сжал губы, задрал лицо, дыша носом, привстав на цыпочки. Шаг, еще шаг… Вода продолжала плескаться на губы, норовила забраться в нос. Шаг, шаг, шаг… Высокая волна залила лицо, скатилась. Еще шаг. Потом еще, упираясь в дно копьем. Шаг. Губы все еще заливало… Но глубже не стало! Еще шаг – Матвей смог опустить подбородок, хватануть воздух ртом. Еще шаг…

– Вторая шеренга, шаг назад! Поворачивай, к берегу отходи! – во всю глотку заорал воевода. – Михайло Ослоп в середину! Локтями сцепляйтесь, мужики, не то смоет. Бабам по себе пробраться дайте, раненых протащить. Напрягись, православные!

Длинной, сцепившейся локтями цепочкой казаки выстроились поперек реки, позволив девкам, хватаясь за их плечи, переплыть с берега на берег, а затем стали вытягиваться сами, один за другим. Ощетинившийся копьями строй стремительно ужимался, уходя в реку, пока наконец Иван Егоров, пугнув кончиком рогатины излишне наглого волчатника, не схватил немца за руку и последним не ушел с берега в воду. Вытянутый живой цепочкой сотоварищей, он вскоре очутился по другую сторону потока: мокрый до ушей, промерзший насквозь – но живой и невредимый.

Пернатые хищники, оставшиеся за рекой, возмущенно кудахтали и бегали туда-сюда, хлопали крыльями, а некоторые даже попытались перебраться следом. Однако их крупные туши оказались для течения легкой добычей – двух волчатников река еще с отмели унесла в море, и остальные предпочли отступить.

– Что, получили? Получили?! – восторженно закричал Кудеяр, грозя кулаком парящим вдалеке драконам. – Врешь, не возьмешь! Не по зубам вам, твари, казаки русские!

– Не залеживайтесь, замерзнете! – предупредил отдыхающих людей воевода. – Проклятье, мы же все мокрые! Подъем! Вперед, дальше идем! Пока укрытия для ночлега не найдем, не останавливаться!

Казаки, тяжело дыша, стали подниматься на ноги, медленно побрели дальше, вытянувшись в длинную колонну. Кудахтанье постепенно отдалялось, а белая полоса слева – приближалась, явственно дыша зимним холодом. Колдуны на летающих чудищах тоже держались вдалеке. Видимо, оседланные ими драконы не любили морозов.

– Чертовы твари! Когда же они от нас отвяжутся! – внезапно и зло произнес могучий Михайло Ослоп, остановившись и сплюнув в накатившуюся почти до самых сапог морскую волну.

– Много бегут, толпой, да-а… – вскинув ладонь, всмотрелся в появившихся далеко впереди новых врагов Маюни. – Большой стаей менквы не живут, да-а. Не иначе, сир-тя со всего берега в толпу согнали и супротив нас выпустили.

Навстречу отступающим казакам спешили никак не меньше сотни тупых здешних зверолюдей – куда более сильных, широкоплечих и кряжистых, нежели остяки или русские, с крепкими костяками и бугристыми мышцами, с толстыми черепами и тяжеленными кулаками. Этих слабоумных тварей сир-тя часто использовали и как слуг в своих селениях, и как воинов, напуская их на замеченные вблизи колдовского мира кочевья ненэй ненець, на чужих охотников или лодки. По счастью, оружия страшнее камней менквы не знали, больше полагаясь на зубы, нежели на кулаки.

– Привал, казаки, чуток отдохнем, – распорядился Иван Егоров. – Пусть они малость запыхаются, а мы силы наберемся.

Мужчины уселись прямо на песок, глядя на нового врага. Здешние менквы были высокими, почти на голову выше людей, все одеты в шкуры – вестимо, тоже мерзли при здешней погоде. Самцы и самки вперемешку. Сир-тя не особо заботились о том, кто будет умирать на казачьих копьях, для них было главным собрать стаю побольше и втравить в драку, стремясь скорее стоптать, нежели разгромить своих врагов.

Когда до ворога оставалось с полверсты, воевода поднял людей.

– В два ряда становись! – скомандовал он. – У кого топоры есть, вперед выходите. У сих тварей черепа такие, что саблей не раскроить. Михайло, на правый край иди и мимо себя постарайся никого не пропустить.

Казаки стали не торопясь вытягиваться в строй, проверяя оружие, поправляя пояса, затыкая за них топоры и отводя за спину, дабы в первой стычке не помешали.

Маюни, поколебавшись, вытянул нож, взял в зубы, расстегнул ремень и бросил на песок.

– Что ты делаешь?! – схватила его за руку Устинья.

– Все едино саблей резаться не умею, да-а, – пожал паренек плечами. – Стеснять станет. Ножом умею, с ним пойду. Да-а…

– Маюни! – Девушка помедлила, потом наклонилась и крепко поцеловала его в губы. – Удачи тебе, Маюни!

– Ус-нэ!!! – Остяк открыл рот, закрыл, не зная, что ответить. А через миг говорить было уже поздно. Он крепко сжал руку девушки и побежал к общему строю, оставляя за собой сгрудившихся вместе девушек и нескольких раненых, не способных принять участия в схватке.

Менквы уже подбирали по пути камни. Они всегда предпочитали кидаться булыжниками, а не драться в рукопашной. Закидать, наброситься на покалеченных и оглушенных, добить, проломить черепа, высосать мозг – любимое лакомство тварей.

– Вперед!

По приказу атамана тонкий строй воинов кинулся в атаку, опустив копья, стремясь бегом преодолеть опасное пространство. Им встречь полетела крупная окатанная галька и тяжелые камни, ударяясь в плечи, грудь, падая на шлемы и шапки – однако пробить доспех, даже простую стеганку, не так-то просто, а потому с ног казаки падали, только когда булыжники попадали по коленям или ступням. Да и то сбитые ратники не оставались лежать, а поднимались и, хромая, с проклятьями спешили вслед за своими.

Казаки привыкли восстанавливать прореженный строй под ливнем пуль и картечи, не то что под ударами камней, и потому, даже потеряв полтора десятка своих, копейщики все равно ударили слаженно и крепко:

– Ур-ра-а!!!

Менквы ловко хватали наконечники копий руками, задирали их вверх, пытались вырвать, но второй ряд вонзил свое оружие в грудь тем, чьи руки оказались заняты рогатинами первого ряда, выдернул, ударил снова в свежих, кто оказался на месте павших, – и далеко не все менквы успели отреагировать, а иных добили те, что освободили рогатины из рук убитых врагов. Однако зверолюди продолжали в бешенстве напирать, тянясь руками к врагу, стремясь сцапать, загрызть, задушить – и выдернуть копья снова оказалось не так-то просто. Строй стал смешиваться со стаей, и воевода, поняв, что командовать теперь бесполезно, выхватил саблю и ринулся в свалку, рубя толстые руки, хватающие его казаков, тыча острием в оскаленные морды, полосуя мохнатые спины…

Матвей Серьга лишился копья в первой же сшибке – ударил жирную самку в живот столь удачно, что вогнал рогатину на всю длину наконечника, даже упоры ушли изрядно в тело. Вытаскивать и не пытался – сразу дернул из-за пояса топор, резко выбросил вперед, в близкую вонючую харю. Сильный тычок с хрустом сломал менкву челюсть, и Матвей сразу рубанул вправо, по голове склонившегося над Силантием врага. Лезвие легко, как в деревяшку, погрузилось в череп. Серьга выдернул его, с силой ударил вправо, топорищем в ухо душащего Кудеяра людоеда, опять влево, подсекая руку с поднятым камнем, и опять – влево.

Менква со сломанной челюстью перед ним выл от боли и качался, не нападая сам и мешая нападать на Матвея другим, а потому казак мог успешно помогать товарищам. Однако везение продлилось недолго – раненого опрокинули свои же, рычащая зверолюдина полезла через упавшую. Серьга рубанул ее из-за головы, вогнав оружие в череп по самый обух и… И не смог выдернуть назад.

– Да ёкарный бабай бога душу в качель… – Казак отпустил топорище, выхватил саблю, тут же резанул под кисть протянутую лапу, уколол широкую грудь, засаживая клинок почти на фут в глубину, выдернул, рубанул другого под основание головы: – Гуляй, казачки! С нами бог, и кто против нас?!

Маюни в первой сшибке не побывал – у него и рогатины-то не имелось. Когда казаки приняли людоедов на копья, он просто стоял позади, зло сжимая нож в правой руке. Однако с началом рубки ровные ряды ратного строя в нескольких местах разошлись – и остяк, прикусив губу и пригнувшись, решительно кинулся в один из таких просветов, упал на четвереньки, пролез между топчущимися сапогами до крупных босых мозолистых ног, ударил ножом в одну, распарывая мясо на щиколотке, потом другую, третью. И каждый раз болезненный вой сверху доказывал, что его старания не напрасны. Оставшись прыгать на одной ноге, менквы то ли падали сами, то ли погибали, не в силах увернуться от казачьих сабель. Еще удар, еще, еще…

Внезапно сверху на паренька резко опустилась невыносимая тяжесть, из-за которой он не смог уже сделать очередного вдоха. Маюни дернулся, пытаясь выбраться из ловушки – но тяжесть, наоборот, увеличилась, и в гаснущем сознании мелькнула последняя мысль:

«Хоть шестерых успел, моя Ус-нэ…»

– С нами бог, православные! – Отец Амвросий, намотав тяжелый нагрудный крест на левую руку, правой отмахивался саблей от лезущих людоедов. Крест он взял в руку, чтобы уберечь, но как-то раз за разом получалось, что зверолюди лезли слева, и именно под удар краем тяжелого распятия то и дело подставляли свои морды. Священник бил, тут же виновато крестился: – Прости, Господи, грех мой тяжкий… – и снова бил крестом. Перед ним лежали уже трое безбожников, когда четвертый увернулся, широким взмахом саданул его в ухо, сбивая с ног, кинулся сверху, вцепился зубами в горло.

Мгновение спустя Иван Егоров широким взмахом рассек шею менква чуть ниже затылка – но священник больше уже не встал.

Рычащая людоедка шарахнула воеводу полупудовым валуном – атаман ощутил страшную боль даже сквозь толстый, в два пальца, войлочный поддоспешник. Егоров замер на миг, давая менкве время вскинуть камень снова, быстро кольнул ее в открывшееся горло, нырнул вперед, оказался в удушающих объятиях другого зверочеловека, попытавшегося достать зубами его горло, что есть силы прижал левой ладонью саблю к мохнатой груди, потянул рукоять, протаскивая изогнутый клинок поперек людоедских ребер. Потоком хлынула кровь, объятия ослабли. Воевода стряхнул с себя еще дышащего мертвеца, поднялся на него.

Битва на берегу еще продолжалась, но теперь уже не сотня менквов стремилась задавить кучку людей, а полтора десятка людоедов отчаянно пытались причинить хоть какой-то урон полусотне злых, окровавленных казаков. Ратники, имея такое преимущество, теперь в близкий бой не лезли, пятясь от напирающих зверолюдей, отмахивались быстрыми клинками, рассекая протянутые руки, срубая пальцы и рассекая ладони. А в это время их товарищи обходили врагов и рубили спины. Менквы поворачивались… Но что это меняло? Их предыдущие враги кидались вперед и рубили – в спину. Людоеды выли от злобы и бессилия и стремительно таяли числом, падая один за другим.

Воевода Егоров наклонился, тщательно вытер клинок о шкуру, заменявшую мертвецу одежду, а когда выпрямился, убирая саблю в ножны – все уже было кончено. Последний менква упал под ударами сразу нескольких сабель.

– Отдыхать рано, други мои, – предупредил казаков атаман. – Нужно собрать раненых, пока кровью не истекли, и счесть убитых. Давайте растаскивать туши.

Он сам, подавая пример, попытался откинуть людоеда, распластавшегося на священнике, но не смог. Менква поддался, только когда в помощь воеводе пришел немец.

– Боевой у вас капеллан, клянусь святой Бригитой! – похвалил отца Амвросия Ганс Штраубе.

– Так ведь казак. За спинами отсиживаться не привык, – опустился рядом на колено воевода, приложил ухо к груди священника. – Сердце стучит, значит, жив.

– Повезло. Горло, глянь, как собаки погрызли. Хотя кровь не бьет, вены целы.

– Значит, оклемается. Давай вон под тех людоедов заглянем!

Девицы со всех ног бежали к месту сечи, кидаясь к своим мужчинам:

– Цел, живой?!

– А чего со мной сделается? – только усмехнулся в ответ на тревогу невольницы ее Матвей. – Вот Кудеяра, похоже, затоптали…

Вместе с Савелием они оттащили одного за другим трех людоедов, подхватили под плечи Ручейка. Паренек завопил от боли, схватившись за плечо.

– Пусти… – наклонилась над раненым Митаюки, провела по телу ладонью, еще раз. – Кость боковая под шеей сломана…

Она коснулась пальцами правой руки ключицы, левую наложила молодому казаку на лоб:

– Нядаховсо-ста, тянан… тянан… тянад… – Девушка помогла раненому сесть, расстегнула пояс, стряхнула на песок ножны и подсумок, снова застегнула, накинула на шею, осторожно просунула руку в получившуюся петлю: – Вот, носи так и ничего не делай этой рукой десять дней.

– Что ты сделала, дикарка? – растерянно спросил Силантий Андреев.

– Вытянула боль, кость поправила, – подняла на него глаза Митаюки.

– Добре… – сглотнул казак и одобрительно похлопал ее по плечу. – Славная девочка…

Он в задумчивости погладил голову, потом махнул товарищу, указывая на сваленных друг на друга зверолюдей:

– Давай тех разгребем, Матвей.

– Маюни-и-и!!!

Митаюки кинулась на истошный вопль Устиньи, обняла ее за плечи, посмотрела на бесчувственного дикаря, коснулась ладонью, облегченно выдохнула:

– Да жив он, ничего не случилось. Спит. Отдохнет – встанет.

– Правда? – вцепилась в ее руку девица. – Точно ведаешь?

– Правда.

Тем временем воевода, пройдя по окровавленному берегу мимо десятков тел, покачал головой, вздохнул:

– Силантий! Возьми пару человек, ступайте вперед. Нам нужен ночлег. Найдите и возвращайтесь. Не хочу вести ватагу в никуда.

– Слушаю, атаман! – Десятник Андреев, как всегда, последовал приказу без заминки и рассуждений. – Матвей, за мной.

Ватага же застряла на месте битвы почти до сумерек – сперва растаскивали тела и помогали раненым, потом погребали своих погибших. Пока управились, стало ясно, что в живых из ватаги осталось только шестьдесят четыре казака, из них двадцать три раненых, причем семеро – тяжело, сами идти не могли. Сломанные бедра, голени, раздробленные колени. Митаюки-нэ уняла им боль, но ходячими бедолаги от этого не стали.

Среди женщин раненых не нашлось, даже змеиные укусы их каким-то чудом миновали. Хотя, скорее, те, кому не повезло, так и остались лежать в разгромленном остроге. Ибо уцелели только шесть белокожих девиц, Митаюки и Тертятко-нэ.

Вскоре вернулись запыхавшиеся Силантий и Матвей, громко сообщили:

– Тут поселок пустой недалече! Дикарский, три юрты, шкурами крытые. Небогато, но хоть от ветра спрятаться можно. Какие-никакие, но стены.

– Уверен, что пустой? – усомнился немец. – С чего людям селение свое оставлять?

– Мыслю, колдуны здешние оттуда менквов супротив нас выгнали, – пожал плечами десятник.

– То возможно… – Штраубе вопросительно посмотрел на воеводу.

– Несколько шкур с людоедов снимите! – приказал атаман. – Им одежка более ни к чему.

Из связанных по двое грубых одеяний менквов казаки сделали волокуши, положили на них раненых и потянули по берегу за собой. Замыкающие казаки еще раз осмотрели окровавленный берег, подобрали оброненный нож, чей-то пояс, одинокую саблю – и поспешили вслед за остальной ватагой.

Когда следы людей стихли, из сумерек вышла на место схватки чуть сгорбленная седая старуха с длинными путаными волосами, местами сбившимися в колтуны, голоногая, в истрепавшейся донельзя малице. Круглое лицо выдавало в ней урожденную сир-тя, хотя кожа уже давно утратила цвет, покрывшись коричневыми пятнами. Чуть постанывая, старуха добрела до груды трупов, выбрала одно из тел, прильнула к ране, жадно поглощая только начавшую спекаться кровь. Утолив голод, путница, старательно пыхтя, стянула с мертвеца его меховой наряд, грязный и липкий от крови, отошла с ним в траву, придирчиво осмотрела. Скинула износившуюся малицу, влезла в людоедское облачение, оказавшееся столь длинным, что доходило до пят. Такая несуразность сир-тя ничуть не смутила. Старуха опоясалась выдернутым из песка корешком, походила, что-то выискивая. Нашла, встала на колени, стала водить над землей ладонями, что-то бормоча. Затем вытянулась на траве, чуть поджав ноги и тем спрятав их под свое корявое одеяние.

Из-под земли, из крохотных норок, темными струйками вытекли полчища муравьев, полезли на несчастную сир-тя, скрывая под собой ее лицо, тело, шкуру, но старуха, словно не замечая сего нападения, благополучно заснула.

К рассвету насекомые схлынули. Вскоре, зевнув, поднялась и старуха. Подняла подол одежды, встряхнула, придирчиво осматривая. Стараниями мурашей та стала чистой и шелковистой, чуть отливающей синеватым блеском. Никаких следов крови, никаких вшей, блох и гнид, никакой иной грязи. Чистыми стали и руки сир-тя – муравьи слизали всю кровь и жир с них и с тела.

Старуха отряхнулась еще раз, повела носом – и торопливо зашагала дальше, по одному только ею ощутимому следу…


Искус и вера | Крест и порох | Беглецы