home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Беглецы

Найденное Силантием место оказалось скорее стойбищем, а не селением. Три крытых шкурами низких корявых сооружения, в которых невозможно было даже выпрямиться; без очагов, без продыхов для вентиляции, без банального полога на входе – влезать внутрь приходилось, приподнимая край шкуры с той стороны, где хочется. Единственными плюсами строений оказался двойной слой мохнатых шкур на полу и… малые размеры. Набившись в крохотные чумы по двадцать с лишним душ в каждый, казаки быстро надышали достаточно тепла, чтобы не простыть за ночь в мокрой одежде. С рассветом же, выбираясь из тесноты на свет, разгромленные ватажники собрались между чумами на стихийный круг.

– Чего делать станем, православные? – громко спросил атаман Егоров, как всегда, не торопясь высказывать свое мнение. – Похоже, одолели нас язычники местные. Острог разломали, никто и оглянуться не успел. Пороха мы лишились, фальконетов с пищалями тоже, струги поломаны. Да и сами ноги токмо чудом унесли, всю добычу бросив. Шли, так выходит, по шерсть, а вернулись стрижены. Воевать нечем, припасов никаких. И загнали нас дикари в такую… – Воевода красноречиво огляделся. – Ни дров окрест нема, ни дичи никакой не водится. И холод стоит – сдохнуть можно. Даже обсушиться негде!

– Не томи, Еремеич! – отозвался из толпы казаков Михайло Ослоп. – Сказывай, как сам мыслишь, чего делать надобно?

– Путей у нас всего два осталось, други. Либо на восток, под солнце колдовское. Там тепло, там лес, дичь. Однако же там и колдуны языческие. Нас, безоружных, перебьют они быстро и с легкостью, сгинем все до единого…

Казаки заволновались. Вроде как и никто ничего вслух не сказал, однако же по рядам покатился глухой недовольный ропот.

– Другой путь – это на юг, домой. Сейчас зима, все реки мерзлые, так что и без стругов выберемся. Царство колдовское тоже можно по краю обойти, там, где драконы языческие и зверье прочее не показывается. Путь выйдет долгим и тяжким, скрывать не стану. И поголодать придется, и померзнуть. Однако же до земель русских добраться можно.

– Это битыми, что ли, от дикарей голозадых драпать?! – возмущенно выкрикнул Кондрат Чугреев. – Э-э, нет, воевода, такой воли мы тебе не дадим! Да как нам с таким позором на люди казаться?! Лучше уж под дубиной языческой полечь али менкву в брюхо угодить! Скажите, други, не хотим позору!

– Не для того жилы рвали, атаман, чтобы до старости оплеванными ходить! – поддержали его и Семенко Волк, и Михайло Ослоп: – Не хотим позору! Не любо!

– Не пойдем домой драными! – нарастало возмущение среди воинов. – Костьми здесь лучше ляжем, нежели без славы возвертаться! Нет казака без победы!

Среди всего этого нарастающего шума только Ганс Штраубе оставался спокойным и молчаливым. Похоже, у немца имелось некое свое, отдельное от прочих воинов мнение. Однако же его так никто и не узнал: воевода Иван Егоров поднял руку и в наступившей тишине уверенно объявил:

– По воле вашей, братья мои, не домой побежим мы ныне, а в земли колдовские двинемся, дабы сабли свои с дубинами дикарскими скрестить и биться до той поры, пока не сложит голову последний из казаков али покуда не примут язычники праведной веры Христовой!

– Любо! Любо атаману! – горячо отозвались казаки, вскинув кулаки, а иные и сабли. – Веди нас на язычников, Еремеич! Отдадим животы свои за веру христианскую! Примем муку смертную во славу Иисуса Христа! Слава! Слава! Любо атаману!

– Коли так, – опять вскинув руку, распорядился Егоров, – сбирайтесь, други. На восток выступаем. Новой сечи с ворогом злобным искать.

– Не надо сейчас идти, воевода, – неожиданно прозвучал в наступившей тишине спокойный совет. – Ночи следует дождаться.

– Что сказываешь, Матвей? – прищурился на стоящего у чума казака воевода.

– Сказываю, не видно ничего ночью с небес, – ответил Серьга. – Посему не летают сир-тя в темноте. Коли ночью из стойбища сего уйдем, не заметят сего колдуны и подлянки устроить не сумеют.

– Это тебе язычница твоя нашептала, что за спиной прячется? – усмехнулся атаман и громко спросил: – Ты почто с нами увязалась, красна девица? Отчего в остроге не осталась своих дожидаться?

– А кто у меня дома детей его кормить станет? – выдвинувшись на свет, ударила Матвея кулаком в плечо Митаюки. – Сам обрюхатил, пусть сам теперь и растит.

– Девица-то хваткая! – побежал смешок по рядам. – Все, влип Матвей, захомутали. Прищучила знахарка узкоглазая. Пропал казак.

– Коли в темноте пойдем, а днем прятаться станем, дозорные шаманы нас не углядят, – повторила Митаюки. – Ночью даже костры без опаски разводить можно. Все едино сир-тя спят.

– Как бы ноги не переломать во мраке.

– Так ведь не лес же окрест! – Митаюки пнула Серьгу локтем в бок, и тот подтвердил:

– До чащи, вон, окромя травы и мха, нету ничего! Где там спотыкаться? Раненых у нас много, с ними не разбежишься. Так что второпях в яму не упадем. Коли не спеша, так каждый шаг поперва проверять можно.

– Ночью, может, и скроемся. Так ведь днем углядят!

– Шкуры с чумов снимем и на ночь под ними укроемся, – предложил Штраубе. – А на них травы и веток накидаем. Сверху, мыслю, сие с легкостью за взгорок обычный примут.

– Разумно, – согласился воевода. – Несколько шкур надобно разделать и к рогатинам подвязать, носилки соорудить. – Егоров повысил голос: – Готовьтесь, казаки! Вечером выступаем.

– Василь, Никейша, Ондрейко – со мной, – тут же распорядился Штраубе. – Посмотрим, как тут у людоедов крыши устроены. Не сшиты – придется самим сцеплять, дабы в темноте потом не мучиться.

Вчетвером казаки принялись «раздевать» крайний чум, и почти сразу тишину над стойбищем разорвал громкий отчаянный крик:

– Атама-ан!!!

На помощь товарищам кинулись сразу с десяток казаков, но оказалось, что ничего не случилось. Немец с округлившимися глазами стоял перед полуободранным строением и тыкал в него указательными пальцами обеих рук.

– Чего орешь, Ганс?! – подскочил к сотоварищу Иван Егоров. – Обезумел?

– Смотри!

– Чего?

– Смотри!

– На что смотреть? Ну, из костей менквы чумы свои связали. Нет у них тут деревьев, вот и… – Атаман осекся и тоже двумя руками осторожно пощупал светло-желтые ребра каркаса чумов. – Етишкина жизнь… Да это же слоновая кость!

– Нам же Маюни с первого дня сказывает, что менквы на здешних мохнатых слонов охотятся! Как их там? Товлынгов! Вот… – Немец сглотнул. – На кого охотятся, из того и строят.

– А ну, обдирай! – приказал Егоров, и казаки быстро стащили шкуры низкого полуовального жилища людоедов. Атаман восхищенно перекрестился: – О господи!

– Святая Бригита! – осенил себя знамением и Ганс Штраубе. – Вот чего Строгановым заместо золота предъявить можно!

Все открывшееся людям строение почти целиком было сделано из длинных, в полторы сажени, связанных между собой бивней товлынгов, как называли остяки мохнатых слонов. Могучие клыки были вкопаны в песок, а поверху к ним были привязаны другие, заменяющие балки крыши.

– Что же мы их раньше-то не нашли?! – зло сплюнул Семенко Волк.

– А чего бы изменилось? – пожал плечами молодой кормчий Ондрейко Усов. – Все едино караван к Строгановым мы так и не собрали.

– Их тут тысяч на пять гульденов будет! – жалобно поморщился Штраубе. – Пять тысяч звонких золотых кругляшков, каждый из которых стоит жизни свейского копейщика или двух ляхов! Неужели же мы их тут бросим?!

Иван Егоров сочувственно положил ладонь другу на плечо. Вопрос не требовал ответа. Ведь понятно, что полсотни тяжеленных бивней по паре пудов каждый ватага с собой не понесет.

– Может, хотя бы закопать?

– Зачем? – пожал плечами воевода. – До них тут, похоже, никому и дела нет. Разве только менквы новые откуда-то прибредут. Так и они красть не станут, на месте в дело приспособят.

– Святая Бригита! – опять перекрестился немец. – Дикие людоеды живут в домах из слоновой кости! Коли расскажу о сем в родном Мекленбурге, меня поднимут на смех.

– Ерунда. Немцы легковерны. Любой чуши завсегда доверяют. Чисто дети.

– И-эх… – с видимым усилием отвернулся от сокровища Штраубе. – Ладно, давайте кроить.

В мокрых одеждах на берегу студеного моря сидеть без дела было холодно, а потому за работу казаки взялись с азартом и за несколько часов превратили три десятка шкур, одна поверх другой навязанных на костяной каркас, в одно большое полотнище, способное укрыть несколько десятков человек. Однако все под него явно не вмещались, а потому соседний чум мужчины тоже разобрали, порезав одну шкуру на тонкие ремешки, которыми и соединили в единое полотнище остальные. Подстилки частью были пущены на носилки, частью порезаны на накидки и розданы женщинам. Уж очень те мерзли в своих тонких мокрых одеждах. Толстые войлочные поддоспешники, стеганые куртки и тегиляи, даже влажные, тепло все-таки немного держали.

Когда вслед за рухнувшим за горизонт настоящим солнцем стало тускнеть и колдовское, казаки уложили раненых на одни носилки, на другие погрузили тяжелые полотнища сшитых покрывал и двинулись через низкорослую тундру на восток.

Первыми шли Матвей и Силантий, прощупывая древками рогатин землю. Десятник, известное дело, был упрям и осторожен. Атаман предупредил об осторожности, дабы в топь али нору звериную сослепу не провалиться, – вот и старался. Вместе с ними топали Кудеяр с подвязанной рукой и Ухтымка, все еще слабый, однако помощи больше не требующий. Все же из одного десятка все, вместе надлежит держаться. Естественно, и обе пленницы сир-тя тоже держались с ними. Остальная ватага двигалась позади, шагах в двадцати, готовая прийти на помощь в случае опасности.

По счастью, ничего страшнее пары ручейков по колено глубиной путникам не встретилось. Земля была пологая, лишь с небольшими взгорками и мелкими широкими лужами, густо поросшими по краям рогозом. Именно им и пришлось подкрепляться вечером голодным людям. Атаман на первом же болотце отдал приказ свободным от поклажи казакам и женщинам надрать корней, перед рассветом немудреную добычу выполоскали в ручье, почистили и порезали на всех. Сырым рогоз напоминал брюкву, был таким же жестким и безвкусным – но после двух голодных и тяжелых дней все были рады и такому угощению.

Подкрепившись, женщины расстелили меховой полог, натянули его на раненых.

Митаюки показалось, что бледнолицых девушек стало уже семь – но от усталости она не придала значения этой странности. День и ночь на ногах – еще и не такое может причудиться. Люди стали торопливо забираться под покрывало, вытягиваясь и, дабы согреться, плотнее прижимаясь друг к другу. Юная шаманка, скинув свою накидку, указала на нее Матвею, а когда он лег – плотно притиснулась, съежившись, и полностью утонула во влажных, но жарких объятиях. К тому моменту, когда немец и его помощники принялись набрасывать на полог траву, ветки и всякий сор, она уже крепко спала…

Вторая ночь оказалась точно такой же – только закончилась она не в травянисто-мшистой тундре, а в куда более теплом и благополучном редколесье. Точнее сказать – в густом бескрайнем ивняке в полтора роста высотой, средь которого тут и там поднимались корявые березы и осины. То ли им света не хватало, то ли тепла, то ли корни мокли – однако роста деревья не набирали, чахли.

Здесь развернутые пологи оказались уже не одеялом общим, а крышей – сшитые кожи легли на макушки и ветви кустарника, слегка их пригнув, и остались там, позволяя путникам без труда выпрямиться во весь рост. Митаюки это показалось куда более уютным, но Ганс Штраубе, наоборот, ругался, боясь, что среди зелени коричневые шкуры окажутся слишком заметными. Веток поверх них немец и казаки накидали изрядно, но сравниться сочностью с настоящими зарослями эта маскировка, конечно же, не могла.

Иван Егоров, пытаясь понять, куда попала его ватага, разослал в разные стороны три дозора, выставил двух часовых, после чего путники улеглись отдыхать.

Матвею довелось караулить во вторую смену. Поэтому Митаюки-нэ благополучно заснула в его объятиях. А когда немец поднял казака сторожить – поднялась вместе с ним, ненадолго выскочила из-под мехового навеса, быстро стрельнула глазами по небу. Ничего не заметила, но все равно как можно быстрее вернулась назад. Серьга вел себя куда спокойнее: уселся на камень у края полога, положил копье на колени и принялся скользить взглядом по кустарнику то справа, то слева. Но больше – слушать, что происходит в колышущихся на ветру зарослях. Девушка подошла к нему ближе, села напротив, поджала под себя ноги. Казак остановил взгляд на ней:

– Это правда, что ты понесла?

– Мы спим вместе уже много дней. Разве ты не знаешь, что после сего случается?

Матвей криво усмехнулся, стрельнул глазами вправо, влево. Кустарник тихо шелестел, стрекоча кузнечиками и попискивая невидимыми птицами, время от времени выбрасывал в полет стремительных стрекоз или ярких мельтешащих бабочек. От него пахло сладким липовым медом и прохладным соком свежесломанной осоки.

– Скажи, зачем ты пришел в наши земли, Матвей Серьга? – неожиданно спросила Митаюки.

– Веру Христову защищать, – пожал плечами мужчина.

– Разве сир-тя ей угрожали, Серьга?

– Я казак, я должен защищать истинную веру. Басурман мы побили, схизматиков побили, – задумчиво подергал себя за бороду Матвей. – Вот, сюда пришли.

– Вы пришли сюда только потому, что в прежних землях не осталось с кем воевать? – удивилась шаманка.

– Дело казака за веру Христову живот свой положить, – уклончиво ответил Серьга. – Вот в походы и ходим.

– Но ведь ты можешь погибнуть!

– Все погибают, и я погибну, – без особого восторга, но и без горести ответил мужчина. – Уж лучше от пули литовской али сабли татарской, нежели от болезни какой или иной гадости. Все умрут. Так лучше уж со славою и веселием, нежели лихоманкой задыхаясь али от колик высыхая!

– Неужели вы все такие? Там, в твоих землях, откуда ты пришел?

– Отчего же? Есть те, кто с торга живет. Есть те, кто землю пашет. Да токмо не мое это, девка! Тоскливо мне в грядках ковыряться. Песни душа просит, радости. Лихости, одним словом.

– Коли сир-тя примут веру вашу, что потом будет?

– Примут – и славно. Стало быть, дальше пойдем, – пожал плечами казак.

– Оставите как есть и дальше пойдете?

– А чего еще надобно, коли язычество поганое искоренится?

– Если вам ничего не надобно, кроме славы и веры в бога вашего, зачем вы забираете идолов?

– А вдруг нас все же не убьют? – ехидно ухмыльнулся Матвей Серьга, и юная шаманка легко ощутила из его эмоций, что ждет тогда лихого казака скучная сытая жизнь, безделье и унылая смерть в окружении родственников и в своей постели. От которых он, на самом-то деле, отказываться ничуть не собирается. Девушка открыла рот, но о будущем дикаря – и своем собственном – спросить уже не успела: справа из кустов послышался треск. Матвей вскочил, держа рогатину наперевес, а из ивняка послышался сдавленный вскрик:

– Каза-аки!!!

Мгновением спустя из трещащих ветвей выпрыгнул Маюни, замедлил шаг, испуганно потыкал пальцем через плечо. Еще миг – и над пареньком показалась вытянутая зубастая морда, распахнулась…

– Х-ха! – Толкая копье за основание ратовища обеими руками, Серьга быстро и уверенно вогнал рогатину в основание пернатой шеи волчатника, прыгнул вперед, дальше, на ходу выхватывая саблю, и одним взмахом раскроил голову второго хищника, повернулся к третьему. Митаюки вскинула руку, собираясь спутать зверю мысли пугающим заклинанием, но тут неожиданно Маюни развернулся, подпрыгнул и обхватил обеими руками пасть волчатника, захлопнув ее и не давая раскрыться снова. От повисшей на морде тяжести хищник потерял равновесие и воткнулся острым кончиком морды в землю. Тогда шаманка плюнула на чары, схватила одну из лежащих пик и просто воткнула ее под встопыренное крыло.

В кустах шумным падением завершилась схватка казака с четвертым зверем. Матвей бегом вернулся к навесу, с облегчением перевел дух, выдернул пышное перо из хвоста мелко вздрагивающего в судорогах волчатника и принялся тщательно вытирать клинок.

– Что здесь происходит?! – выскочил к месту стычки Иван Егоров, раскрасневшийся со сна, но уже с копьем.

– Вот, атаман, – тяжело дыша, указал на туши Маюни. – Мясо привел.

– Митька и Ондрейко где?!

– Там, у прогалины сухостойной, – неопределенно махнул остяк. – Дрова волокут. Я путь обратный лучше помню… Я и побежал…

– Молодцы, – похлопал его по плечу атаман. – Славные казаки. Однако с дровами, мыслю, надобно ребятам помочь, пока не стемнело. Показывай, куда идти.

Ввечеру, когда на кустарник наползли сумерки, путники развели большой костер, на котором один за другим зажарили добытых зверей – по вкусу и вправду неотличимых от куриц, – наелись досыта, от пуза. Пользуясь возможностью, люди раздевались, развешивали возле огня одежду, наконец-то высушивая ее после столь долгих мук. Оценив происходящее, Егоров объявил долгий привал – три дня на отдых, – назначил новые, дальние дозоры.

Перед рассветом казаки затушили огонь, закрыли кострище кронами прижатых к земле деревьев, дабы зеленее смотрелись, лагерь выпустил в густые заросли три маленьких отряда по три казака в каждом и затаился.

– Не оставил все же нас Господь своей милостью, – тихо сказала Устинья, одну руку закинув за голову, а другой держа ладонь млеющего от такого счастья Маюни. – И от голода спас, и от холода, и в место спокойное привел. Благодарность бы ему вознести. Отец Амвросий, а можно ли здесь службу отстоять, без церкви?

– Не может тебе батюшка ответить, прости господи, – вместо священника ответил Афоня. – Горло у него менквами порвано. Не может говорить более.

– А ты отстоять можешь?

– Какой из меня священник, Устинья? – пожал плечами паренек. – Я всего лишь служка, токмо утварь церковную расставлять умею. Да и та, вишь, пропала…

– Так мы что, выходит, совсем без батюшки остались?! – приподнялась с меховой накидки девушка.

– Господь милостив. Может, еще и исцелит, – неуверенно ответил Афоня.

После этих слов несчастный священник поднялся и медленным шагом вышел из-под навеса, сразу растворившись среди густого кустарника. Воевода останавливать его не стал. В здешних зарослях одинокого человека с трех шагов не разглядеть. Это большую колонну издалека видно. А один – пусть гуляет.

– Давайте спите, – посоветовал Егоров. – Ныне день у нас для отдыха, а ночь для хлопот. Как стемнеет, спуску не дам никому!

Устинья и Афоня промолчали. А с другой стороны навеса в ивняк выскользнула тихая малорослая тень…

Отец Амвросий принял кару свою со смирением. Да, Господь лишил его речи, лишил права обращаться к нему гласною молитвою, отнял возможность вести службы, принимать у прихожан исповедь, приводить их к причастию. Но ведь священник знал и то, чем вызвал гнев божий. Блуд, духовная слабость, нарушение требований целибата… За такое он и сам бы на брата во Христе строгую епитимью наложил. Вот и до Амвросия Господь дланью карающей дотянулся, обетом молчания отяготил. Да так сурово, что не поспоришь.

Именно о грехе своем и покаянии намеревался помыслить отец Амвросий, уединяясь после очередного разговора среди паствы, в который раз напомнившей ему о наказании. Выбрав небольшую возвышенную прогалинку, он опустился на колени, поворотившись к настоящему, не бесовскому солнцу, и стал отвешивать глубокие поклоны, перемежая их широким крестным знамением. Во имя Отца и Сына и Духа святого…

– Для какой цели совершаешь ты сей обряд, великий пастырь? – Знакомый голос и знакомый тон заставили его шарахнуться в сторону, врезаться в кустарник и завязнуть в нем.

Однако, застряв среди густых ветвей, священник спохватился. Ведь Господь дал ему защиту! Господь наградил Амвросия обетом молчания, и более ему не нужно отвечать на коварные и путаные вопросы хитрой похотливой язычницы! Более она не сможет вовлечь его в разговор, одурачить, заморочить, пробудить низкую животную похоть! Его епитимья – суть его щит и его меч.

Отец Амвросий гордо вышел навстречу бесовскому порождению – у круглолицей язычницы вытянулось лицо, она сочувственно охнула:

– Бедненький мой! Давай я тебе помогу… – Дикарка протянула пахнущие фиалками ладони, наложила священнику на горло.

Отец Амвросий закрыл глаза, готовясь принять смертную муку от адова создания, искупить страданием и исполнением заповеди терпения минувшие грехи. Однако вместо мук сладко закружилась голова и словно тысячи иголочек стали мелко-мелко, подобно горячей можжевеловой веточке, щекотать его шею, растекаясь по телу, окутывая его безмятежностью, мерными потоками тепла и холода наполняя бодростью, силой и прочностью все мышцы, а пуще всего – мужское его достоинство, которое окаменело, ровно гранит, и уже пробивало стену ласки, устремляясь к недрам сладострастия.

Священник с ужасом понял, что опять поддался беспутству, но грех оказался столь завораживающим, что отец Амвросий не смог остановиться, даже осознав разумом глубину своего греховного падения, и продолжил страстную схватку, оседлав язычницу и настойчиво погружаясь в ее плоть, пока наконец не ощутил в себе горячий сладкий взрыв.

– Да-да, да!!! – возопил священник и тут же в ужасе замер, обеими руками зажимая себе рот.

– Мой могучий дракон, – ласково погладила его колени Ирийхасава-нэ. – Тебя что-то тревожит?

– Гнусное порождение ехидны! – вскочил на ноги отец Амвросий. – Из-за тебя я нарушил обет молчания, епитимью самого Господа! Ой!

Мужчина снова зажал себе рот, поняв, что нарушил обет молчания еще раз.

– Я тебя просто исцелила, великий пастырь. Теперь ты сможешь посвятить меня в тонкости своей веры. Так что за обряды ты сотворял, мой дракон? Это было моление об удачной охоте, о здоровье увечных или на сокрытие стоянки от дурного глаза? Расскажи мне, батюшка… – нежно улыбаясь, потянулась к нему девушка.

– Сгинь, сгинь, сгинь! – пятясь, несколько раз перекрестился священник. Замер, опять округлив глаза, опять зажал себе рот.

Всего за несколько мгновений он нарушил обет молчания трижды!

Взвыв, отец Амвросий кинулся бежать, но на полпути к лагерю вспомнил, что сорвался с места обнаженным, повернул назад, домчался до язычницы, вырвал рясу у нее из-под ног и снова умчался прочь.

Ирийхасава-нэ непонимающе почесала в затылке, присела на корточки, пошарила ладонью по песку, оглянулась на солнце. Пару раз неумело перекрестилась, прислушалась то ли к внутренним ощущениям, то ли к происходящему вокруг, пожала плечами и отправилась вслед за священником.

Митаюки спала очень чутко. Да и как еще можно спать среди яркого дня? Так, только время скоротать в ожидании сумерек. Посему, ощутив рядом движение, она сразу приоткрыла глаз и еле слышно хмыкнула, заговорив на языке сир-тя:

– Казачка Елена? Ты знаешь, казачка, что вас, белых, всего шесть, а ты седьмая? – И шаманка слегка повысила тон: – Я знаю, кто ты такая!

– Среди шести проще спрятаться, чем среди двух, – пожала плечами казачка. – И я тоже знаю, кто ты такая. Когда ты пожалела меня и отерла мое тело, я подарила тебе пророчество. Разве оно не сбылось?

– Проклятая колдунья! Дитя смерти, воплощение зла, служительница мрака! – горячо зашептала юная шаманка, стараясь тем не менее не разбудить шумом спящего Матвея. – Ты истребила тысячи сир-тя, ты предала мукам бесчисленное число невинных, ты погубила мое селение. Что нужно тебе здесь, в моем новом убежище, мерзкая Нине-пухуця?

– Мне нужна сила этих дикарей и мудрость их шамана, – с легкостью призналась черная колдунья. – Но он слишком силен и не поддается моим стараниям! Я поила его приворотным зельем и накладывала заклятие страсти, я услаждала его высшим мастерством плотских утех. Я даже исцелила его, почти раскрыв тайну своей сущности! Но он так и не признался в тонкостях своего учения, не открыл ни единого ритуала, не посвятил в происхождение и источники силы своего бога. Чем больше услад он получает, тем сильнее сторонится меня и крепче держится своих секретов. Иногда мне кажется, что учение девичества бессильно против этого чародея!

– Ну и что?

– Ты смогла освоиться среди дикарей, Митаюки-нэ, они тебе доверяют. Ты научилась использовать их обычаи и правила себе на пользу. Ты сможешь подобрать для шамана нужные слова. Заставь его проговориться о своих тайнах!

– Ты зря пришла ко мне, черная шаманка! Склонить меня на свою сторону тебе не удастся. Я не стану ничего делать для тебя, поклонница смерти. Убирайся, или я разбужу мужа!

– Не нужно помогать мне, дитя. Помоги своему народу. Узнай тайну, и я обращу ее на пользу твоему роду.

– Ты не умеешь помогать, Нине-пухуця. Ты умеешь только убивать, причинять боль и страдания! Не будет от тебя пользы нашим чумам. Только новые страшные муки. Ведь ты хочешь именно этого? Наслать на сир-тя новые страдания?

– Люди и народы мужают в муках, милое дитя, – покачала головой лжеказачка. – Если сир-тя стали слишком сильны, чтобы природа могла посылать им достойные испытания, значит, эти испытания приходится порождать нам самим.

– Зачем, Нине-пухуця? Почему не жить просто и счастливо?

– Потому что в покое, лени, неге и сытости человек жиреет и тупеет, Митаюки-нэ. Народ, состоящий из тупых лентяев, народ, не умеющий сражаться за свою землю, не ищущий власти и доблести, обречен! Что хорошо одному человеку, плохо для его рода. Вспомни, девочка. Когда-то наши предки не жалели себя в битвах. Они проиграли войну, но за время напряжения всех сил своих смогли достигнуть вершин мудрости, равной которой нет на свете! Кто, кроме сир-тя, оказался способен зажечь второе солнце, равное жаром небесному? Ныне сир-тя больше не воюют. И кто мы теперь? Обитатели пустых чумов, женщины из которых умеют только рожать, лечить и растить тощий лук на нескольких грядках; воины же способны только умасливаться жиром и похваляться красотой своих мышц. Об этом ли мечтали наши предки, зажигая новое солнце для спасения последних воинов и женщин из разгромленных кочевий? Это ли достойная жизнь для носителей величайшей мудрости?

– Матвей говорил, мучительная смерть лучше скучной жизни, – неожиданно вспомнила Митаюки.

– Именно поэтому казаки пришли к нам, а не мы к ним! – моментально подхватила ложная казачка. – Вот оно, испытание народа сир-тя! Мы должны проснуться – или умереть!

– И ты, конечно, постараешься сделать, чтобы все умерли?

– Посмотри мне в глаза, деточка, – попросила Нине-пухуця, и зрачки казачки Елены блеснули алым огнем. – Если народ сир-тя сгинет, не выдержав испытания, ты останешься единственной носительницей величайшей мудрости древних шаманов. Подумай над этим. Ты станешь не обитательницей чума, ублажающей по утрам и вечерам намасленного неуча, а великой шаманкой, пред знанием которой будут склоняться все вожди и правители мира… Если народ сир-тя выдержит испытание, он возродится, а имя твое возвысится в вечности. Если сгинет, ты станешь величайшей из величайших шаманок. Неужели тебе не хочется хотя бы попробовать?

От этих слов по спине девушки пробежали мурашки. Она не поверила ни единому слову старой черной шаманки… И все же, неожиданно для самой себя, Митаюки спросила:

– Как попробовать, Нине-пухуця?

– Узнай у здешнего шамана тайну его бога, – напомнила о своем желании черная колдунья. – Докажи, что ты достойна величия: сделай то, чего не удалось даже мне!

Невольница ненадолго задумалась, потом поднялась, громко и по-русски обратившись к священнику:

– Отец Амвросий! Муж мой, могучий казак Матвей Серьга, сказывал, что вы пришли в наши земли, дабы научить сир-тя вере в своего бога. Но зачем вам это? Ведь чем больше людей станут молиться вашему богу, тем меньше сил останется у него на каждого, и всевышний не сможет помогать всем! Ведь у каждого племени должен быть свой бог, каковому хватит внимания на каждого, как должны быть свои боги у рек и полей, у лесов и озер…

– То не боги, то бесы и демоны поганые!!! – Душа священника не снесла подобного богохульства, он вскочил, обличающе вытянув палец в ее сторону. – Твари сатанинские таятся в углах темных, заморачивают души человеческие, мутят рассудок, развращают смертных похотью и злобой! Питаются они страхами и ненавистью людской, силу обретают в жертвах кровавых и страданиях ваших! Не боги это, а сила нечистая, порождение диявола! А Бог един! Бог есть любовь, и в доброте своей не нуждается он в жертвах и поклонении, даруя покровительство свое лишь из любви к людям и не требуя ничего взамен.

Отец Амвросий с запозданием сообразил, что опять, уже в который раз, нарушил обет молчания и трижды перекрестился, обреченно признав:

– Я проклят. Я недостоин. Нет в этом мире искуса, пред которым я смог бы устоять. Я буду гореть в аду…

– Если вы узнали тайну истинного бога, зачем рассказываете о ней всем? – не поняла Митаюки-нэ. – Почему не пользуетесь его покровительством сами, в одиночку?

– Мы не пользуемся его покровительством, несчастная язычница! – возмущенно потряс кулаками священник. – Мы выражаем ему благодарность! Благодарность за то, что, приняв смерть мученическую на кресте иудейском, искупил Иисус все грехи наши, человеческие, открыв нам путь ко спасению!

– Ваш бог столь слаб, что позволил себя убить?

– Да нет же, нет! – схватился за голову отец Амвросий. – Все как раз наоборот! Бог всесилен! Бог сотворил наш мир и нашу землю. Он сотворил всех нас и дал нам правила, по которым мы должны жить. Не убий, не укради, не прелюбодействуй, не лги, почитай отца и мать свою, не желай зла ближнему своему даже в мыслях… Ты понимаешь меня, несчастная? Вот они, заветы праведной жизни! И тот, кто чтит сии правила, по смерти своей обретет чертоги небесные, а кто отступится от них, тот будет вечно гореть в аду, искупая грехи земной жизни. А теперь ответьте мне, несчастные, кто из вас ни разу не нарушил заветов сих, кто ни разу не солгал, не поссорился с родителями, кто ни разу не тронул чужого?

Священник суровым вопрошающим взглядом обвел разбуженных казаков, с интересом слушающих внезапную проповедь, но ответа так и не дождался.

– И увидел Господь, что нет на земле людей, достойных чертогов небесных, – поднял палец отец Амвросий, – и сердце его преисполнилось жалостью. Ибо любит Господь детей своих смертных и не желает им мучений. Бог наш небесный есть воплощение справедливости, и по справедливости он должен был испепелить всю землю, карая грешников. Однако же Бог наш есть любовь, и из любви своей отеческой он не желал карать никого. И тогда Господь породил сына своего и послал его на землю очами своими узреть жизнь человеческую. И ходил Иисус по земле тридцать лет и три года, обойдя ее от края и до края, от моря и до моря, и постиг суть рода людского, и исполнился любви к нам, несчастным, и обратился к небесам с просьбой принять в жертву его, его жизнь и плоть земную, его муки, но простить несчастных и заблудших, оступившихся не со зла, а по слабости. И Господь принял жертву сына своего, позволил ему принять свой крест, истерпеть позор и пытки, вознестись на муку, испить полную чашу боли и умереть, отдав жизнь свою во искупление грехов людей смертных. И с того часа, благодаря жертве Иисуса Христа, получил Господь право не только карать, в силу справедливости своей, но и прощать, во имя любви. Прощать грешников, прощения достойных…

В кустарнике под пологом повисла мертвая тишина. И в этой тишине, понизив голос до полушепота, священник закончил свою речь:

– Наша молитва не есть просьба к небесам, язычница! Мы не приносим богу подарков, мы возносим ему свою благодарность. Мы помним жертву, принесенную богом во имя нашего спасения. Наш долг христианский – это долг уважения, который требует донести до самых дальних уголков мира слово о том, кто спас наши души от посмертных страданий, долг научить смертных жить так, чтобы страдания Иисуса не оказались напрасными.

– Ты слышала? – наклонившись, шепнула на ухо юной шаманке лживая казачка. – Даже у русских бог пришел к величию через страдание! Нет мудрости без мучений, нет возмужания без испытаний, нет величия без боли. Скажи теперь, что я не права в своем учении! Чтобы возродиться, народ сир-тя должен увидеть свою погибель.

По счастью, отец Амвросий не услышал этого богохульства. Он поправил на груди тяжелый крест, сложил перед лицом ладони и потребовал:

– Помолимся, дети мои. Вознесем молитву тому, кто не пожалел себя ради нашего счастья. Тому, чья любовь к нам, грешным, есть залог жизни вечной. Скажем ему, что память о подвиге Христовом хранится в душах наших и его самоотречение во славу ближних есть нам всем пример в деяниях земных, коему следовать все мы стремимся и станем следовать в меру слабых сил своих человеческих…

Казаки и их спутницы стали подниматься на колени, крестясь и кланяясь, – и уже очень давно ватага не возносила своих молитв с подобным воодушевлением.

– У любого бога есть свои обряды, пробуждающие сокровенные силы и дарующие власть, – прошептала злобная Нине-пухуця. – Я буду не я, если не сломаю этого пастыря и не выведаю все его тайны!

– Зачем тебе это? – не поняла Митаюки. – Разве ты не сильнейшая среди шаманок?

– Моя мудрость ведома и другим шаманам. Колдовство русского пастыря неведомо в землях сир-тя никому. Если я смогу постичь ее и сложить со своей мудростью, под этим солнцем не найдется никого, способного передо мной устоять!

Казачка Елена тихо причмокнула губами и стала осторожно пробираться вперед, поближе к несчастному священнику.

– Верховная шаманка всех земель… – одними губами прошептала Митаюки-нэ.

Обещание Нине-пухуця было завораживающим, невероятным… Но правдоподобным. Если исчезнут все самые сильные колдуны и их великие роды, то верховной шаманкой возможно стать просто знающей и просто умелой… И успевшей найти себе прочное место в новом мире.

Однако служительница смерти была известна среди сир-тя не только своей злобой и коварством, но и лживостью, а потому ближайшие дни Митаюки посвятила не пустым мечтаниям, а изготовлению защитного амулета, спасающего своего владельца от порчи и сглаза, от навета и страха, от чужой воли и лживых мороков. Сделать это было непросто – но мудрые воспитательницы Дома Девичества научили юную шаманку терпению.

Вырезав из выброшенной казаками толстой грудной кожи волчатника солнечный круг, она все свободное время посвящала тому, что калила в углях остроконечный голыш, а потом, читая заговоры, чертила им на амулете священные руны, оные чары впитывающие и закрепляющие.

Для пробуждения оберега требовалась кровь – но Митаюки добыла ее без особого труда, когда один из вернувшихся дозоров пригнал к лагерю беглецов упитанного цветастого спинокрыла – летать не умеющего, однако нарастившего на хребтине три десятка тонких и широких пластин, чем-то похожих на стрекозиные. Воины забили бедолагу на ужин, и юная шаманка успела подсунуть кожаный круг под хлынувшую струю парной крови, быстро наговаривая призывы о помощи к непобедимому хозяину священной березы, вершителю земных судеб и жизней, омывателю земли, пред мощью которого становится смешным любое колдовство.

Тем временем жизнь лагеря шла своим чередом. Вернулись дальние дозоры и прилюдно отчитались Ивану Егорову о своих успехах. Куда под общим навесом от лишних ушей спрячешься? Да и зачем? Средь казаков атаману скрывать что-то от сотоварищей не пристало.

Лазутчики, ушедшие на север, вернулись спустя три дня, найдя там только снег и холод, мертвую тундру, по которой бродили небольшие стада оленей. Чуть ближе к солнцу, средь сочного кустарника, паслись мохнатые длинноносые товлынги, набивая себе брюхо.

– Во-от с такими бивнями! – Семенко развел руки, насколько хватило размаха. – А то и больше! Вот токмо копьем их, вестимо, не взять. Велики больно туши. Разве токмо верхом, на скаку, да пикой – тогда пробьешь. Да и то в сердце попасть надобно. Мы же и подходить не стали. Чего тревожить попусту?

Почти сразу вслед за волковским дозором вернулся Кондрат Чугреев, махнул рукой на юг:

– До первых опушек дня два пути. В трех днях, мыслю, уже чаща будет. Над ней мы дым заметили. Один, правда, всего. Однако дальше не пошли. Наследить возле ворога побоялись. Коли о появлении нашем дикари проведают, нам тут, без убежища, несдобровать.

Василий Яросев, посланный на восток, вернулся с известием о полноводной реке, перекрывающей путь дальше всего в одном дне пути.

– Прости, атаман, брода не нашли, – развел руками казак. – Переплыть можно, сажен десять всего от берега до берега. Да токмо ведь куда вплавь с нашими ранеными?

– Никуда, – согласился Иван Егоров. – Однако река – это хорошо… Места удобные для лагеря есть?

– Несколько пляжей просторных заметили на боковых протоках. Иные со стороны солнца бесовского деревьями поросли. Коли там встать, то даже с драконов издалека не углядят.

– Что же, – недолго раздумывал воевода. – Коли так, то веди.

За два дня, без спешки, путники перебрались на берег найденной казаками реки, перетянув пологами пару узких, вдающихся глубоко в кустарник галечных пляжей, после чего взялись за однообразный, но жизненно важный труд: резать длинные и гибкие ивовые прутья и плести из них двух-трехсаженные щиты. Пока женщины и раненые возились с этой нудной работой, мужики поздоровее, раздевшись, уходили в реку и наискось к течению вбивали в дно колья, в нескольких шагах один от другого. Михейко Ослоп ухитрялся сделать это даже на самой глубине – ему роста хватало. Затем к кольям привязывались ивовые щиты – и рыболовный закол был готов. Идущая снизу против течения рыба натыкалась на ивовую стену, шла по ней до отмели, там отворачивала вниз, упиралась в другую, короткую преграду, направленную круто вверх по течению, поворачивала, возвращаясь к первой стене, поворачивала… И так по кругу до тех пор, пока поутру не приходил рыбак с корзиной и не вычерпывал собравшуюся добычу.

Закол наконец-то избавил ватагу от голода – однако все знали, что ненадолго. Даже самое уловное место всегда быстро оскудевает, а потому до этого момента требовалось поставить еще несколько ловушек в достаточном удалении одна от другой, а лучше всего и вовсе на других протоках. Посему работа по плетению щитов и вбиванию кольев не прекратилась.

Пока большинство казаков занимались заколами, десяток Кондрата Чугреева спустился на два перехода вниз по течению реки, ближе к лесным зарослям, и свалил там огромную, в три обхвата, липу. В несколько топоров казаки всего за два дня вытесали из нее пятисаженный челн-долбленку, с которым и вернулись к лагерю – шестеро на веслах, остальные пешком. Без лодок казаки чувствовали себя как без рук, не умели жить пешеходами!

Управившись с первым челном, они отправились за вторым, а потом на двух лодках и с готовыми щитами на кормах отплыли далеко на север, ставить отдаленные заколы там.

Жизнь опять налаживалась – у ватаги имелись и дрова, и еда, и крыша над головой. Пусть это был всего лишь кожаный полог, но от дождей и ночной росы он оберегал, а оставаться тут вечно казаки не собирались. Раненых на ноги поставить – а там можно и снова о долге своем христианском вспомнить…

Правда, жизнь под общим пологом не оставляла людям возможности остаться наедине, и потому многие пары во время обеденного отдыха уходили куда-нибудь подальше в густые ивово-ольховые заросли.

Разумеется, Митаюки-нэ тоже брала за руку своего избранника и уводила по уже натоптанным узким тропкам далеко-далеко, в маленькое уютное гнездышко из сломанных и переплетенных в несколько слоев ветвей, на мягкое ложе, принадлежащее только им двоим… Всего три сотни саженей от лагеря – но туда не доносилось ни единого постороннего звука. Никаких голосов, стука топоров, хруста ветвей, никаких рыбных и дымных запахов. Только легкое дыхание ветра, только аромат свежих почек, только пение птиц, только стрекот кузнечиков – и жаркое дыхание двух сплетенных воедино людей.

Вниз вдоль реки до второй тропы, оттуда в зеленую гущу ветвей и листьев… Митаюки несколько раз многообещающе оглянулась на дикаря, потянула чуточку сильнее, думая над тем, чем удивить воина на этот раз? Ибо, как гласит учение девичества, твой мужчина при встрече с другой женщиной не должен испытать ничего, кроме разочарования. И тогда он не пожелает искать других. А также мужчина всегда должен быть насытившимся. Дабы влечение к недостойной пустышке не возникло из простой голодухи…

Серьга вдруг замедлил шаг, ощутимо дернув юную шаманку за руку, вынудил обернуться.

– Ты чего, Матвей?

Казак медленно сделал еще два шага и остановился. Немного удивленное лицо, блеклый бессмысленный взгляд, ровное дыхание… Митаюки ощутила ползущий по спине холодок, насторожилась и вскоре услышала то, что ожидала: мерное потрескивание ломаемых ветвей, влажный шелест ивняка по движущимся телам.

– Пусти, пусти меня, подлый дикарь!!! – громко заорала она на языке сир-тя. – Пусти, вонючее животное! Отцепись от меня! Не дамся!

Шаманка отпустила руку казака, спиной вперед отлетела в кустарник, закрутилась в ветвях, ломая их, вскочила, бросилась бежать, поминутно спотыкаясь, падая, снова вскакивая, крича и прорываясь дальше. Через несколько шагов она увидела впереди, среди ветвей, смуглые полуобнаженные тела – сильные, смуглые, лоснящиеся от ароматного масла. Идущие гуськом воины сжимали в руках копья, а с их поясов свисали тяжелые боевые палицы с каменным навершием. Яркий, как солнце, золотой медальон указал вождя, шамана воинов, и Митаюки кинулась к нему, упала в ноги, пытаясь их обнять:

– Сир-тя! Великие сир-тя! Вы спасли меня! Вы оберегли меня от насилия, могучие воины! Какое счастье! Вы спасли меня в самый последний момент!

Отряд остановился, окружая спасенную девушку. Их было десятка полтора – крепких, опытных воинов лет двадцати с небольшим, а не наивных юнцов. Шаман же выглядел и вовсе полувековым мудрецом. Немудрено, что он смог подавить волю казака на таком удалении, даже не видя врага.

– Вы мне не чудитесь, сир-тя? – внезапно испугалась Митаюки, заметавшись в окружении могучих красавцев. – Вы существуете? Откуда вы здесь?

– Могучий Такрахаби заметил здесь странное, – ответил вождь. – Повелел проверить.

Юная шаманка ощутила в его словах ту эмоцию неуверенности, каковая означала, что сир-тя не знал, кого и что встретит. Похоже, колдуны и вправду потеряли след своих врагов…

– Они здесь, здесь! – радостно подтвердила Митаюки, часто-часто кивая. – Вы ищете дикарей? Они здесь, я все покажу!

Девушка повернулась, быстро пошла вперед, обгоняя воинов, вытянула руку вперед:

– Это гнусное порождение окраин мучило меня. Он пытался меня изнасиловать!

Митаюки подскочила к Матвею, с силой вцепилась пальцами в его щеки:

– Поганый дикарь! Теперь ты сдохнешь! Тебя будут пытать! – Она переложила ладонь на лоб Серьги, качнулась вперед, глядя в самые глаза: – Тебя станут жечь по частям, долго и мучительно, и не вздумай даже шелохнуться, не то убьют, и я лично не дам тебе умереть, пока твоя мужская плоть не обуглится, как головешка… – Ее переход на русский язык был столь коротким и стремительным, что никто его, похоже, не заметил. Митаюки прищурилась и напряглась, вытягивая из разума Матвея чужую волю, закрывая от вражьей силы, вычищая порчу и сглаз: – Ты будешь молить о смерти. Ползать и целовать мои ступни. Ты станешь умолять… Мучиться… Сдохнуть…

Напряжение колдовской схватки давалось девушке с трудом, она стала сбиваться в словах.

– Что ты делаешь, шаманка?! – заподозрил неладное вождь отряда.

Митаюки торопливо сняла свой амулет, повесила на шею Серьги и отступила:

– Теперь можешь шевелиться…

– Хорошо, – глубоко вздохнул казак, так же шумно выдохнул и вытянул из ножен саблю. Расстегнул пояс, резким движением стряхнул с него ножны и подсумок, вторым – обмотал ремень вокруг левого кулака.

– Убейте их!!! – истошно завопил шаман сир-тя, и лишенная амулета Митаюки буквально окаменела от удара его парализующей воли.

Воины вскинули копья, и Матвей бросился вперед. Сразу пять копий со всех сторон метнулись ему в грудь, но казак упал в прыжке, проваливаясь под них, долетел почти до ног шамана, снизу вверх вонзил клинок в живот и глубже, под ребра. Тут же откатился, освобождая место для копейных ударов, рубанул сир-тя по близким ногам, катнулся назад, ударил других, вскочил, отбил брошенное в него копье, ринулся в атаку, перепрыгивая еще только падающего шамана, просел почти на колени. Опять оказался под вытянутыми в выпаде копьями, быстро нанес два укола в животы, отпрянул, перекатываясь через тело шамана, вскинул левый кулак, принимая удар дубины на толстый слой дубленой кожи, стремительным взмахом рубанул ребра под вскинутой рукой врага, отпрянул, пропуская направленный в лицо укол, хлестнул клинком вдоль древка, отсекая пальцы, и нашел миг, чтобы быстро оглянуться на Митаюки.

Девушка стояла на месте, медленно стряхивая оцепенение после парализующего удара, и никак на взгляд ответить не смогла.

– А-а-а!!! – Казак заиграл саблей, рисуя справа и слева два сверкающих круга, понуждая попятиться оставшихся семерых сир-тя. Выдавил их на самый край утоптанной поляны – и вдруг резко метнулся на копья, в последний миг сделав шаг влево, поймал наконечник крайнего врага на клинок, толкнул вверх, нырнул, резанул тому живот самым кончиком оружия, отпрянул, уходя еще дальше, за раненого воина. Остальные попытались напасть все разом, но смешались в давке, их копья перекрестились и заклинились, а Серьга, пользуясь заминкой, поверху уколол двух ближних врагов в горло, полез в кусты им за спины, делая копья и вовсе бесполезными.

Два воина догадались отскочить на открытое, утоптанное место, двое других бросили копья и схватились за палицы, вскинули оружие. Стремительная сабля щелкнула по одному запястью, обратным движением рубанула голову. Вторая палица упала на накрученный ремень – а клинок вонзился в открытую грудь.

– Ну, кто тут еще?! – Матвей Серьга, опустив руки, быстро пошел на копейщиков.

Они ударили дружно, слитно, в совсем близкую грудь – но руки, вскинутые в последний миг, развели наконечники вправо и влево от тела. Еще шаг – со свистом опустившаяся сабля снесла половину черепа одному, тяжелая скрутка ремня на миг оглушила другого. Казак откачнулся, рубанул поперек – и голова, чуть подпрыгнув, покатилась во влажный липкий ивняк.

Он стоял посреди просторной утоптанной поляны воплощением грозной мужской мощи, непобедимый, как Сиивнганив, бог семи смертей, ногами в луже крови и сам забрызганный ею с головы до пят, и обводил место схватки взглядом, от прикосновения которого, казалось, съеживалась в ужасе листва и пригибались ветки. И Митаюки внезапно страстно, безумно, с невыносимой страстью захотелось оставить в себе хоть маленький кусочек этой дикой мощи. С лихорадочной спешкой она сдернула через голову кухлянку и вцепилась в Матвея, опрокинула его в переплетение ветвей.

Но казак поймал и сам сгреб девушку, скинул вниз, вдавил в песок, подмял, овладел, ломая все преграды, и от ощущения в себе этой грубости Митаюки внезапно полыхнула, исчезая в алом мареве наслаждения, закачалась, полетела, вынырнула на миг, дабы увидеть перед собой лицо Серьги, и снова ухнулась в марево, плывя и раскачиваясь, ничего не осознавая вокруг, вынырнула – и тут же провалилась снова, словно раскачиваясь на непостижимых качелях страсти и блаженства…

Она вернулась в мир бессильная и счастливая, словно окунулась в священные воды бессмертия, нашла взглядом Матвея и просто смотрела на него с жадностью и восторгом, словно впервые увидев. Он сидел, кроваво-обнаженный, и чему-то улыбался. Положил руку девушке на колено, сказал:

– Я уж подумал, ты предала.

– Если бы ты погиб, меня бы тоже убили, – тихо ответила невольница.

– Пока я жив, тебя никто пальцем не тронет, – пообещал Матвей и вдруг спросил: – Как тебя зовут?

– Митаюки-нэ, – ответила девушка. – Но ты можешь звать меня просто женой.

– Для начала я попробую запомнить «Митаюки», – засмеялся казак и встал. – Так кто это был и откуда взялись?

– Дозор сир-тя, Матвей. Сюда не долетают наши ящеры, им тут зябко. Вот шаманы и послали пеших воинов. Колдуны потеряли нас, Матвей. Ты должен обязательно сказать об этом атаману! Тебя ждет слава!

– Как потеряли, так и нашли, – поморщился казак. – Дозора хватятся и сразу все поймут.

– Не скоро хватятся. Пешие дозоры ходят медленно и далеко. Много дней минует, пока начнут беспокоиться.

– Будем надеяться… – Серьга начал одеваться.

Митаюки присела возле шамана, сняла с него медальон и нравоучительно произнесла:

– Обречены гибели те, кто не умеет воевать за свою землю.


Большая битва | Крест и порох | Лазутчики