home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 2

Утром в день моего рождения дежурная монахиня прочитала в столовой прочувствованную речь о том, что они отпускают меня со слезами на глазах и болью в душе и даже представить не могут, как дальше приют сможет без меня существовать. Фразы были гладкие, красивые и шаблонные, так что не приходилось обольщаться мыслями о собственной незаменимости. Распереживалась одна Регина, она даже носом шмыгнула, когда думала, что я отвлеклась. Внешне она старалась ничего не показывать, чтобы не расстроить меня окончательно. За прошедшие с прихода Сабины дни с ней все было обговорено на несколько раз, но все же и у меня комок к горлу как подступил, так и не хотел уходить, грозя разразиться самыми настоящими слезами. Был здесь один-единственный близкий мне человек, но теперь свидания с ней ограничивались получасом раз в неделю - таковы были правила приюта, и никто их нарушать ради нас не будет. Радовало, что это ненадолго - каких-то жалких два месяца, и мы снова будем рядом. А к этому времени я уже устроиться смогу в лавке ли, на фабрике ли - да какая, в сущности, разница?

Нам даже толком попрощаться не дали. Регину отправили на отработку, а меня повели к сестре-смотрительнице, поставленной во главе приюта настоятельницей монастыря, при котором все это было организовано. Видели мы ее не очень часто, а уж вблизи - почти никогда. Исключение делалось для особо провинившихся и для тех, кто проводит здесь последние часы. В обычной жизни была она для нас тек же недостижима, как святая Бригитта - покровительница этого места. Сейчас у меня была возможность ее внимательно рассмотреть. Только зачем? Вряд ли мы с ней еще когда-нибудь увидимся. Разве что мне придет в голову подарить месту, меня вырастившему, большую денежную сумму - таких она принимала всегда лично и с большим удовольствием. Сейчас сестра-смотрительница занималась тем, что произносила еще одну напутственную речь, правда, в этот раз - лично для меня, поскольку никого другого здесь не было. Но, по существу, никаких отличий от того, что мне уже довелось выслушать, я не нашла, так что когда мы наконец дошли до молитвы, направляющей воспитанниц на путь истинный, и начали ее вдвоем повторять, я даже внутренне облегченно выдохнула, так как с трудом выносила все эти нравоучительные беседы, во время которых иной раз пыталась даже заснуть. Монахини вздыхали о моей испорченности, а Регина - о занудстве самих монахинь. Ибо то, что нужно и интересно, не будет навевать сон.

- Дочь моя, есть ли у тебя просьбы, выполнить которые было бы в моих силах? - спросила сестра-смотрительница с самой благостной улыбкой на лице из всех, что мне приходилось видеть.

- Я хотела бы встречаться чаще с моей подругой, которая остается здесь,- встрепенулась я.

- Увы, правила внутреннего распорядка этого не допускают, - непреклонно ответила она, не переставая при этом счастливо улыбаться, как будто была уверена, что именно отказ мне и нужен. - Больше у тебя никаких просьб нет?

Я отрицательно покрутила головой. Все, визит закончен, сейчас меня направят к сестре-кастелянше, и - на выход с вещами. Неожиданно стало страшно. Жизнь в приюте, хоть и не такая легкая, была привычной и размеренной, а сейчас меня из нее вышвыривали в бурный поток, почти безо всякой опоры.

- Ты всегда можешь обратиться к нам за советом, - сестра-смотрительница ответила на мои страхи так, как если бы я их произнесла вслух. Она еще раз мне ласково улыбнулась, и я было решила, что прямо сейчас меня попросят на выход, как вдруг она неожиданно сказала. - А теперь я хочу передать тебе письмо от твоей матери.

- От кого?

Мне показалось, что я ослышалась. Нет, то, что где-то существует женщина, которая меня родила, я понимала, но как-то раньше ее не особо волновала моя жизнь. Так с чего вдруг она решила написать письмо?

- От твоей матери, - терпеливо повторила сестра-смотрительница. - Когда тебя нашли перед нашими дверями, при тебе было письмо монахиням, в которое вложили еще один конверт с просьбой передать, когда ты вырастешь и покинешь наше богоугодное заведение.

Она протянула мне запечатанный конверт. Я повертела его в руках. Мое имя было написано четким, немного угловатым почерком с небольшим наклоном влево. Писала ли обычно моя мать так, или стремилась, чтобы по такому явному признаку ее опознать было нельзя? Бумага немного пожелтела, или изначально была не очень хорошего качества, на сургуче оттиск был нечеткий, смазанный, и мне показалось, что содержимое уже кто-то изучил до меня.

- И что там?

- Это же твое письмо, ты же не думаешь, что мы его вскрывали?

Теперь улыбка сестры-смотрительницы казалась мне фальшивой и приторной, как голый кусок сахара, который приходится торопливо прожевывать и глотать, чтобы никто не заметил, что ты взяла его без спросу. Я опять повертела конверт, рассматривая его со всех сторон. Не то чтобы он был мне столь интересен, но я просто не представляла, как же его открыть - ведь раньше письма мне не приходили. Монахиня все с той же благостной улыбкой протянула мне нож для бумаг. Я поддела сургучный оттиск и открыла конверт. В нем была записка, короткая и написанная столь же примечательным почерком "Счет в Гномьем Банке ?М4000639, доступен по кодовому слову "Штефани". Надеюсь, тебе хватит - в приюте должны приучить к экономии." И все? Я повертела в руках теперь уже листок с письмом, но ничего больше не обнаружила. Возможно, конечно, что остальное было написано проявляющимися чернилами - про то, как она страдала, что вынуждена была расстаться со мной, как она меня любит и как она непременно будет мне помогать всю оставшуюся жизнь в искупление того, что бросила меня одну, и тому подобная ерунда, которую пишут женщины, пытающиеся оправдаться перед брошенным ребенком. Возможно, но что-то я сильно в этом сомневаюсь. В письме четко было прописано - плачу за все неудобства и больше ты меня не интересуешь. И настолько мне это показалось обидным, что я даже решила гордо от этих денег отказаться в пользу приюта, но встретила жадно-выжидающий взгляд монахини и передумала. Не знаю, сколько там денег, но мне они лишними не будут. От непутевой мамаши мне досталась не только жизнь, но и какие-то деньги, у других и этого не было. Хотя, возможно, не только деньги...

- А имя мое тоже было в сопроводительной записке? - спросила я у сестры-смотрительницы.

- Имя и дата рождения, - любезно подтвердила она мои мысли. - Фамилию тебе дали в приюте.

- За все это время хоть раз кто-нибудь интересовался мной?

- Никаких запросов не поступало.

Ну что ж, как я и думала, заплатила - и забыла. Не скрою, я иной раз думала, какова она, моя мать, что заставило ее меня бросить и что бы я сделала на ее месте. Мне казалось, что от своего ребенка я бы никогда не отказалась...

- Не осуждай женщину, которая дала тебе жизнь, - пафосно сказала сестра-смотрительница. - Ты не знаешь, какие жизненные обстоятельства заставили ее это сделать. Она сохранила тебе жизнь и позаботилась как умела.

Я уныло покивала и сказала:

- Я и не думала ее осуждать.

- И искать ее тоже не надо, - уже мягче сказала она. - Если бы она хотела, нашла бы тебя сама. А так... Твое появление наверняка осложнит ее и без того непростую жизнь.

Эти слова она говорила на основе своего многолетнего опыта. Не одна воспитанница приюта, покинув эти стены, отправлялась на поиски хоть-какой-то родной души, а у некоторых эти поиски даже увенчались успехом. Вот только не слышала я, чтобы это кому принесло счастье. Сама я искать родительницу не собиралась. Давно решила для себя - если я ей оказалась не нужна, то и она мне - тоже. И ее сухое деловое письмо только утвердило меня в этом намерении. Она считала свой материнский долг уплаченным, я считала, что мой дочерний просто не успел накопиться.

- Благослови тебя Богиня, - сестра-смотрительница наконец сказала то, после чего я могла покинуть ее кабинет, чтобы никогда больше не возвращаться.

Я механически пробормотала слова прощания, положила листок с номером счета назад в конверт, а конверт - в карман платья, и после разрешающего кивка с облегчение в душе выскользнула за дверь. Там меня уже ожидала сестра Тереза. Видно, оставшееся время мне ходить только под конвоем, чтобы не задержалась, не дай Богиня, до обеда - придется кормить, а на меня теперь больше не готовят. Сестра-кастелянша выдала мне приличных размеров сверток, в котором было одеяло, платье, пальто и смена белья, отсчитала деньги, что причитались мне за работу на фабрике и призвала на меня благословение Богини с таким недовольным видом, как будто проклятие посылала. Что ж, ее понять можно было - сестра-кастелянша не любила расставаться с тем, что попадало к ней на склад. А уж когда она выдавала деньги, возникало впечатление, что рвет она их прямо от сердца, с кровью и нервами. Так что хотелось вернуть все назад и извиниться за причиненные страдания. Но я задавила возникшее желание, собрала не такую уж большую денежную сумму, положила в карман и даже поблагодарила за заботу. Сестра-кастелянша кисло мне улыбнулась, и на этом мое пребывание в приюте подошло к концу. Сестра Тереза отконвоировала меня до калитки, за которой со скучающим видом уже стояла Сабина. Ключ в замке повернулся со страшным лязгом, заставившим ее вздрогнуть. Наверно, специально ничего не смазывают, чтобы покинуть приют без ведома монахинь было нельзя. Ключ повернулся теперь уже за моей спиной, отрезая меня от прежней жизни полностью.

- Да уж, сиротка на выходе, - хмыкнула Сабина, пренебрежительно окинув взглядом как меня, так и мою поклажу. - Брось этот гадкий тюк, он тебе не понадобится. Такое носить по собственному желанию могут только те, кто себя ненавидит.

- У меня все рано другого нет, - недовольно ответила я.

Легко ей говорить "брось". Это мое единственное имущество на сегодняшний день, и расставаться с ним не было никакого желания. Кто знает, как все повернется дальше? Лучше иметь такую смену, чем не иметь никакой. Сама Сабина наверняка ведь не оставила выданное в приюте.

- Штеффи, я тебе подберу одежду из своей старой на первое время, - неожиданно предложила Сабина. - Только оставь здесь это позорище.

- Ты же сама говорила, что меня туда могут и не взять, если хозяйке не понравлюсь, - возразила я. - К чему мне тогда твоя одежда? Для фабрики она совсем не подходит. Да и одеяло, пусть даже такое страшное, лишним не будет.

- Ты с этим узлом выглядишь как деревенщина, впервые приехавшая в Гаэрру, - прошипела Сабина. - Я не могу тебя в таком виде вести к хозяйке. Она такой типаж терпеть не может. Сразу откажет! А у меня сил уже нет в одиночку там работать!

Она надулась от злости и почти на меня кричала. Можно подумать, от этого несчастного узла с моими вещами зависит все ее жизнь. Неожиданно мне захотелось развернуться и оставить ее здесь сотрясать воздух в одиночестве. Но я пообещала Регине, что попробую получить это место. Поэтому я постаралась успокоится и предложить что-нибудь, устраивающее нас обеих.

- Можно оставить мои вещи у тебя, а потом пойти в лавку, - предложила я. - Сразу и квартиру покажешь.

Сабина успокоилась тут же, как будто из нее вышел закачанный воздух, а новому взяться было неоткуда.

- В самом деле, тогда тебя и переодеть можно будет, чтобы совсем уж прилично выглядела, - довольно сказала она. - Пойдем уж, и так из-за тебя столько времени потратили. Хозяйка очень недовольна была, что пришлось меня отпустить. Обычно в это время она еще спит, а так пришлось встать за прилавок.

- Спит? Ну ничего себе, - поразилась я. - Полдень почти. Как можно столько спать?

Я прижала узел покрепче и двинулась за ней вслед. Размышления о возможной работодательнице не радовали. С таким подходом и разориться можно очень быстро. Рассчитывать на то, что Сабина будет усердно работать без присмотра, я бы не стала. А еще вполне в ее духе было бы деньги за проданный товар совершенно случайно положить в собственный карман, а не в кассу.

- Часть снадобий, что у нас продаются, можно делать только ночью, - поясняла Сабина уже на ходу. - Вот она утром и отсыпается. Продавщицам дает ключ, чтоб ее в это время не беспокоили. Да и утро - очень спокойное время, надо признать. Наши клиентки обычно спят, даже если по ночам не колдуют. У богатых дамочек - свой распорядок дня, а бедные к нам не ходят.

В ее голосе прозвучала такая горькая зависть, что я невольно подумала, зря она поторопилась с замужеством. Она же говорит, что ходят в эту лавку клиенты с деньгами. Глядишь, и подвернулся бы кто-нибудь, жизнь с которым позволила бы ей дрыхнуть целый день и ни о чем не думать. С другой стороны, товар довольно специфический, мужчины им мало интересуются, нужно было ей устраиваться продавать галстуки или трости. Может, ее муж - самое приличное, что ей попалось за все это время?

Сабина шла очень быстро, не желая терять время еще больше, поэтому все разговоры прекратились - трудно бежать, стараться не уронить объемистый тюк и говорить на разные отвлеченные темы. Да и не настолько мы с ней были близки, чтобы вот так, по-приятельски обсуждать новости из жизни общих знакомых. Боюсь, ее совсем не интересовали общие знакомые по приюту, а других у нас и не было и, вполне возможно, не будет. Так что я даже не пыталась задавать интересующие меня вопросы. Понятно же, что если меня возьмут, Сабина расщедрится и выдаст мне нужные сведения, а если не возьмут - резко потеряет ко мне интерес и мои вопросы так и останутся не отвеченными. Двигалась она резко, на поворотах юбка иной раз даже немного захлестывалась вокруг ног, показывая не только изящные туфельки, но и некоторую часть ноги, начиная от лодыжки. Наверно, будь я мужчиной, это зрелище меня бы привлекло, а так я лишь подумала, что монахини к этому отнеслись бы не слишком одобрительно.

К дому, где была квартира, снятая Сабиной, мы дошли очень быстро. Аккуратный, ухоженный, свежеокрашенный, он производил самое благоприятное впечатление. А ведь я так и не спросила, сколько мне придется платить, если все пройдет так, как надо. В глубине души зародились подозрения, что зарплаты моей может оказаться недостаточно, слишком богато выглядел дом. Квартира была не такой уж маленькой. Нет, в размерах она несомненно уступала нашей общей приютской спальне, но была значительно больше клетушки барака ткацкой фабрики, где я не так давно собиралась жить и в которую влезали лишь узкая кровать и небольшой стол. Для шкафа места уже не было, его роль исполнял ящик под кроватью. Сама я, правда, там ни разу не была, судила лишь по рассказам, которые ходили среди приютских девочек. И теперь поняла, что и не хочу узнавать, правда ли это, настолько мне понравилась квартира Сабины. Она была очень уютной, даже несмотря на беспорядок и пыль. Сабина подошла к гардеробу, украшенному резными завитушками, и открыла дверцу.

- Негусто, - сказала она, - даже и не знаю, что тебе дать. Не зря же я их не стала забирать.

Я заглянула через ее плечо. Пять платьев - это же просто огромный выбор! К тому же, любое из них выглядит намного лучше, чем мое грубое приютское одеяние.

- Так, сиреневое отбрасываем, в нем ты совсем на покойницу походить будешь, - заявила Сабина. - У этого шов разошелся, здесь пятно на юбке. Остаются вот эти два - в клетку и с цветочным рисунком. Что выбираешь?

У меня даже есть возможность выбора? Ну надо же...

- С цветочным рисунком, - сказала я.

В самом деле, что может быть дальше от того бесформенного ужаса, что на мне сейчас, чем легкое летнее платье с большим вырезом и нарисованными на ткани букетиками цветов, происхождение которых не смог бы вычислить самый опытный садовод?


Глава 1 | Плата за одиночество | Глава 3



Loading...