на главную   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Временное свертывание работы в Китае

В связи с обострением внутренней борьбы в Китае, нарастанием антисоветизма, при подстрекательстве империалистических держав с весны 1926 по весну 1927 г. участились нападки на СССР, его полпреда, советские учреждения. Карахан, по словам Чжан Цзолиня, якобы «с самого начала приезда в Китай покупал за деньги студентов для организации студенческих возмущений и, кроме того, способствуя снабжению войск Фына, помогал тем самым продлению внутренних государственных беспорядков», что, по мнению Чжан Цзолиня, превышало «официальные права посла и нормы международного публичного права».[776] В представлении генконсулу СССР в Мукдене по этому поводу было заявлено, что Чжан отныне не признает Карахана полпредом Советского Союза и во избежание осложнений настаивает на его отзыве из страны. Аналогичные демарши последовали и со стороны китайского посольства в Москве. Против Карахана была развязана кампания и в Англии. Руководство СССР было явно недовольно таким поворотом дел. На специальном заседании Политбюро ЦК ВКП(б) был заслушан вопрос о положении в Китае и предложен проект резолюции, подготовленный комиссией Политбюро, где говорилось: «Ввиду требования со стороны китайской реакции, подстрекаемой империализмом, об отозвании тов. Карахана, признать необходимым развить в Китае (а по возможности и в других странах, прежде всего Англии и Японии) самую энергичную политическую кампанию против этого наглого требования, разъясняя смысл и содержание освободительной политики, проводившейся тов. Караханом как представителем Советского Союза» (пункт 24).[777] Проект резолюции был одобрен[778] и приняты следующие решения: «Развить бешеную систематическую кампанию в китайской печати за т. Карахана. То же самое проделать, по мере возможности, в Англии» (пункт 5);[779] «Поручить т. Серебрякову сказать Чжан Цзолиню, что его заявление об отзыве т. Карахана советское правительство вынуждено рассматривать как шаг, могущий сильнейшим образом помешать налаживающемуся сотрудничеству СССР с Чжан Цзолинем, и как шаг, на который Чжан Цзолиня толкают иностранные империалисты» (пункт 6 б); «поручить т. Раковскому выяснить позицию французской дипломатии в отношении кампании, поднятой Англией за отзыв т. Карахана из Пекина, и в надлежащей форме дать понять Франции, что ее поддержка англичан в этом вопросе будет нами рассматриваться как архивраждебный акт по отношению к СССР» (пункт 6 ж).[780]

По личному предложению И. Сталина, с целью надавить на Чжан Цзолиня, Политбюро ЦК РКП(б) приняло 16 апреля 1926 г. специальное решение: «направить немедленно т. Серебрякова в Мукден и обязать его требовать от Чжан Цзолиня гарантий, заявив ему, что ответственность за бесчинства в отношении нашего полпредства в Пекине будет нести лично Чжан Цзолинь».[781] Имелась специальная инструкция, где говорилось, что «при переговорах указать Чжан Цзолиню на то, что известные японские круги согласны на замену Чжан Цзолиня другим буферным генералом, но что мы не усматриваем основания к замене Чжан Цзолиня другим лицом при условии установления нормальных отношений».[782]

Причем секретные бумаги, добытые советской разведкой, которые получила полиция Чжан Цзолиня во время налета на советское посольство, должны были «раскрыть глаза» Чжан Цзолиня на то, что Япония готовила для себя в его собственных маньчжурских владениях.

Премьер Танака, покровительствовавший Чжан Цзолиню, считал, что за последним должно быть сохранено особое положение в Маньчжурии на том основании, что маньчжурский наместник был единственным лицом, могущим безболезненно отделить Маньчжурию от Китая для создания в ней сферы неоспоримого японского влияния. Однако поражение маньчжурских войск и наступление войск Чан Кайши в результате Северного похода изменило взгляды японцев. В кругах Квантунской армии назрел план самостоятельного действия по обезвреживанию маньчжурской армии путем ликвидации старого маршала. До японской разведки дошли дополнительные сведения (предоставленные ей советской разведкой), что в Пекине Чжан Цзолинь успел заручиться обещанием американской финансовой помощи и поддержки за предоставление особых привилегий американским интересам в Маньчжурии.

Одним из лиц, подавших мысль о ликвидации Чжан Цзолиня, был полковник генерального штаба Камамото, который с ведома командующего Квантунской армии генерала Мураока и при участии полковника Доихара взялся привести ее в жизнь. В Пекин был послан офицер разведки, чтобы узнать о дне и часе отправки в Мукден поезда маньчжурского правителя. Было решено устроить взрыв поезда в районе Хуантуан, вблизи пересечения Пекин — Мукденской дороги японской Южно-Маньчжурской дорогой. Четвертого июня поезд Чжан Цзолиня отбыл в Мукден. Взрыв произошел в шесть часов утра, уничтожив поезд, в котором погиб маршал и все пассажиры. Чтобы отвлечь подозрение, японские власти расстреляли на месте двух случайно захваченных чинов гоминьдановской армии. Но подозрение пало на японское командование в Северном Китае (хотя ходили слухи и о возможной причастности других стран, в том числе советской разведки. Известно, что осенью 1926 г. на станции Пограничная при таможенном досмотре поезда, следовавшего из Владивостока на запад, в чемодане одного из пассажиров были найдены взрывчатые вещества, часовой механизм и большое количество американских долларов и японских иен. Арестованный пассажир оказался неким Бурлаковым, два брата которого находились в Мукдене, где они должны были дать концерт во дворце маршала Чжан Цзолиня. Произведенное следствие показало, что адская машина должна была быть оставлена во дворце во время концерта и время взрыва поставлено на ночь. Вместе с Бурлаковым были арестованы и преданы суду его сообщники Власенко и Медведев. Последний одно время служил в железнодорожной полиции. Арестованы были и два музыканта, братья Бурлаковы. Советские власти заявили, что все это происки эмигрантов, а Бурлакова назвали «белобандитом». Он был приговорен к пяти годам тюремного режима. Таким образом, официально советские власти отреклись от Бурлакова и его сообщников, но, как ни странно, не перестали интересоваться их судьбой. Хотя советский консул в Мукдене избегал посещать Бурлакова и его сообщников в тюрьме, но из средств харбинского резидента Марка (Власа Рахманова) регулярно выплачивал жене Бурлакова по 200 долларов в месяц и время от времени выдавал различные суммы женам Власенко и Медведева. Советский вице-консул в Мукдене и резидент ГПУ Павел Донской докладывал харбинскому резиденту, что «тройка» (Бурлаков, Власенко и Медведев) «сделали ряд промахов при подаче апелляции маньчжурскому суду» и что «надо гнать каждого, предлагающего организовать побег тройки из тюрьмы» вследствие того, что после побегов арестованных из харбинской тюрьмы охрана в мукденской тюрьме стала много строже. «Связь с арестованными чрезвычайно трудна и опасна. Все проверяется тщательно. Я прекратил всякую связь и все передаю устно через жену Медведева»[783]). Последствием убийства маршала Чжан Цзолиня было падение кабинета Танака.

В связи со сложившей обстановкой в Пекине, связанной с нападением на советское посольство, Карахану было предложено держать связь с Москвой для ее регулярного информирования через Калган,[784] предлагалось «обновить состав генерального консульства в Харбине» и всю дипломатическую работу в Маньчжурии «целиком и полностью» перенести из Харбина в Мукден.[785]

Чан Кайши 20–21 марта 1926 г. неожиданно для русских советников изгнал коммунистов из 1-го корпуса Национально-революционной армии и школы Хуанпу, некоторых арестовал, оцепил войсками штаб и квартиры советников, поставил караул у дверей квартиры А. С. Бубнова (Ивановского), главы советской делегации. Затем его войска окружили Сянганский стачком, арестовали руководителей забастовки, в основном коммунистов. Чан Кайши упразднил Военный совет, объявив себя главнокомандующим Национально-революционной армии, и потребовал отъезда из Китая Н. В. Куйбышева, В. П. Рогачева и И. Я. Разгона.[786] Эти события известны в истории как «события 20 марта» 1926 г.

Чуть позже в интервью с представителями иностранной печати Чан Кайши заявил: «В разрыве дипломатических отношений с Советской Россией мы только порываем с советским правительством… Никакой перемены в отношении китайского народа к русскому народу не произошло.

Стоит только посмотреть на советские консульства в различных городах Китая. Фактически они являются отделами Третьего Интернационала и одновременно рассадниками китайских коммунистических интриг. Ради собственной безопасности, как и ради китайской революции и мира на Дальнем Востоке, Гоминьдан предпринял это решительное действие».[787]

Постараемся ответить на вопрос: почему произошли эти события. Здесь было несколько причин, которые раньше в советской историографии замалчивались. В рядах Гоминьдана нарастало недовольство диктаторскими замашками коммунистов и ролью русских инструкторов и советников, которые, по мнению китайцев, все меньше считались с желаниями былых соратников и ближайших друзей Сунь Ятсена. Реализация коминтерновских установок, направленных на коммунизацию Гоминьдана, оборачивалась почти откровенным стремлением советских советников и китайских коммунистов овладеть аппаратом Центрального исполнительного комитета Гоминьдана и Национального правительства. И это закономерно вело, как справедливо считает российский историк А. В. Панцов, к антикоммунистическому перевороту Чан Кайши.[788] Так, В. Соловьев (Райт) в письме к Л. Карахану, которое он написал сразу же после событий 24 марта 1926 г. на борту парохода «Память Ленина», прямо сообщал, что советские «военные работники слишком зарвались и забыли, что они только советники, а не командиры». «Мое глубокое убеждение, — говорилось в письме, — что до сих пор, я имею в виду последние месяцы или, точнее, последний месяц, мы делали все, чтобы оттолкнуть Чан Кайши от себя и от Национального правительства».[789] А. Бубнов в письме от 27 марта 1926 г. М. Бородину признавал, что «события 20 марта» были «осложнены, ускорены и обострены крупными ошибками, допущенными в военной работе», они «также обнаружили и некоторые общие ошибки руководства». Он признавал, что «в первую очередь должна быть ликвидирована практика выпячивания и тем более непосредственного командования со стороны советников. Одновременно с этим должен быть ослаблен комиссарский контроль над генералитетом, а также должно быть проявлено больше осторожности в агитационно-пропагандистской работе».[790] Это же подтверждается в Тезисах И. М. Мусина о задачах КПК в Кантоне от 26 апреля 1926 г., где утверждалось, что «выступление Чан Кайши 20 марта было вызвано общим создавшимся положением в Кантоне в последнее время; но оно было, несомненно, ускорено и обострено благодаря ошибкам в военной работе как со стороны русских товарищей, военных и политических советников, так и со стороны китайских коммунистов, работавших в армии». Расшифровывая эти положения, Мусин писал: «Формирование процесса централизации армии, слишком быстрое введение института комиссаров, слишком резкое положение о комиссарском институте и жесткое применение этого положения, окружение китайских генералов слишком большим контролем, слишком большое выпячивание коммунистов, занимание ими слишком многих ответственных постов и вдобавок часто нетактичный, «товарищеский», сводящийся к бесцеремонности подход к кит[айским] генералам и, в частности к самому Чан Кайши, все это ускорило и обострило выступление 20 марта».[791] Комиссия А. С. Бубнова по горячим событиям отстранила от работы начальника группы военных советников в Южном Китае Н. В. Куйбышева (Кисаньку), его заместителя В. П. Рогачева и зам. начальника по политической работе И. Я. Разгона (Ольгина).[792]

«Наши ошибки (слишком затянувшаяся забастовка, выпячивание коммунистов, недостаточное внимание к деятельности суньятсеновского общества, слишком быстрый темп работы по централизации армии, забвение необходимости «обслуживать» генералов, и в первую очередь Чан Кайши, и т. п.) на этот раз дали возможность вскрыться всем этим противоречиям», — писал В. П. Рогачев в докладной записке о событиях 20 марта 1926 г.[793]

Другой причиной таких действий со стороны Чан Кайши были, как сообщали в своих докладных записках о событиях 20 марта И. Разгон и В. Рогачев, угрозы убийства во многих анонимных письмах, которые «в последнее время Чан Кайши получал».[794] «18 марта комиссар флота (Ли Чжилун, коммунист) получил приказ, отданный от имени Чан Кайши по телефону, о посылке к острову Вампу канонерки «Чжуншань», — сообщал В. Рогачев. — Ли Чжилун «Чжуншань» отправил, но обратился к Чан Кайши за письменным приказом. Чан Кайши заявил, что он никакого приказа не отдавал. В это время Чан Кайши получил письмо за подписью того же Ли Чжилуна (якобы также подложное), в котором Ли Чжилун предлагал Чан Кайши в трехдневный срок (а И. Разгон писал о 3-х месячном сроке.[795] — В. У.) провести через правительство национализацию предприятий в Гуандуне, угрожая, в случае невыполнения, арестом и высылкой в Россию».[796] В такой ситуации Чан Кайши справедливо опасался, что готовится заговор, его пытаются похитить и на канонерке доставить во Владивосток.[797]

Наглядно видны трения, которые возникли между советскими советниками и Чан Кайши. Он жаловался: «Я отношусь к ним искренно, но они платят мне обманом. Работать с ними невозможно… они подозрительны и завистливы, и явно обманывают меня».[798]

Любопытны характеристики, иногда противоречивые и диаметрально противоположные, которые давались в то время Чан Кайши советскими советниками и разведчиками, говорящие о разных оценках самой фигуры Чан Кайши.

«Чан Кайши — главный инспектор Нацармии, начальник Центральной Военной школы, член Политбюро ЦИК Гоминьдана. Уроженец провинции Чжэцзян. Получил образование в японской военной школе. Кроме китайского знает японский язык. Был в СССР, — говорилось в одной из них. — Скрытый, недоверчивый и чрезвычайно самолюбивый человек, абсолютно никому не верит. Очень мнителен. Властолюбив. Одним из первых генералов пошел на серьезную работу с нами. Из всех генералов наиболее обработан. Хороший организатор. Умеет подбирать вокруг себя людей, абсолютно ему подчиняющихся. Сравнительно легко идет на нововведения, когда убеждается в их необходимости. С ним можно хорошо работать, если внешне не претендовать на его власть и на руководство. Политически левый и идет налево. Легко может подпасть под влияние левых идей, некоторыми способен увлекаться. Политическое его поведение зависит от людей, которые его окружают. В проведении своих решений скрытен и решителен. Не особенно считается с мнением других, иногда идя наперекор всем».[799]

А вот в другой характеристике Чан Кайши военного инструктора Степанова говорится, что Чан Кайши — выдающаяся индивидуальность, человек, умеющий принимать решения, умеющий их выполнять и преисполненный честолюбивых планов. По мнению Степанова, Чан Кайши отлично разбирается в вопросах не только китайской, но и общемировой политики. Он сразу почувствовал, какой путь вернее приведет его к власти и, дорожа поддержкой масс, никогда не полагается на них всецело.[800]

Приведем еще одну характеристику, данную другим русским советником (Черепанов полагает, что она может принадлежать ему или Терешатову): «Чан Кайши — командир 1-го корпуса Вампу, был в России. Из военных работников стоит к нам ближе всех. Разбирается в политике. Страшно самолюбив. Изучает Наполеона, которого читает на японском языке. Учился в Японии. Уроженец провинции Чжэцзян, и ранее были подозрения, что его все время тянет туда.

В то время, когда главкомом был Сюй Чунчжи, не выделялся особенно в военном отношении среди остального генералитета. Сейчас, когда ему пришлось встать фактически на первое место, он уже поднимается над узкими взглядами комкора до понимания армейских задач. После взятия Вэйчжоу послал телеграмму правительству, где указывал в первой части своего доклада на свои заслуги в деле военного строительства в Гуандуне и на то, что он понимает задачи этого строительства. Затем пишет, что боится стать заурядным милитаристом и просит снять его с военной работы. Когда ему было разъяснено, что он не может стать милитаристом, потому что у него нет армии, а его корпус — не его войска, а войска партии, ухватился за эту мысль и в своих речах приводил это положение.

В своих решениях скор, но часто принимает решения необдуманно и тогда их меняет. Упрям, любит поставить на своем; в своей политической эволюции должен дойти до логического конца. В армии авторитетом пользуется и, подтягивая части на службе, умеет вне службы установить дружеские отношения с комсоставом».[801]

Люблпытная оценка Чан Кайши, данная замечательным военным, обладавшим удивительной политической чуткостью, умением рассмотреть истинную суть дела за вескими хитросплетениями и демагогией, В. К. Блюхером в своем докладе от 5 июня 1926 г. «Мои личные взаимоотношения с Чан Кайши в первое время были несколько натянутыми, хотя он выслал мне навстречу в дельту лучшую канонерку, пересев на которую я приехал в Кантон. Он все время возвращался к вопросу о том, доверяем ли мы ему, много раз и подолгу рассказывал о причинах, толкнувших его на выступление 20 марта. Из его рассказов получалось, что Ван Цзинвэй и Кисанька (хотя он о Кисаньке прямо и не говорит) пытались свести его на нет, задерживали рост его войск, ставили их в худшее положение по сранению с другими, что такая политика пренебрежения к нему и его войскам, могла привести к усилению врагов национально-революционного движения и поэтому он должен был это сделать для спасения национально-неволюционного движения.

Получив военную и прочную диктатуру и стремясь занять место Сунь Ятсена в Гоминьдане, иными слвоами, стремясь укрепить свою диктатуру, диктатурой партии, он боится сейчас вступить в борьбу с «Обществом изучения суньятсенизма» и втягивается в это болото. Что касается коммунистов и левых, то он их тоже боится, понимает, что даже левые не простят налета на партию и изгнания Ван Цзинвэя. Он отлично понимает, что коммунисты и левые сильны и рвать с ними райне опасно. Отсюда и половинчатость его политики».

24 марта делегация во главе с А. С. Бубновым, а вместе с ней Н. В. Куйбышев, И.Я. Разгон и В. П. Рогачев выехали из Гуанчжоу.[802] Ху Ханьмин предлагал Чан Кайши арестовать и только что приехавшего в Китай М. М. Бородина, но Чан Кайши не пошел на это.[803] В Пекине А. И. Черепанов 21 марта был вызван к Л. М. Карахану. Последний извлек из стола ящика телеграмму следующего содержания: «Сейфуллину от Кисаньки. Черепанову (решением заседания Политбюро от 24 марта 1927 г. награжден орденом Красного Знамени)[804] дожидаться в Пекине возвращения Ивановского из Кантона».[805]

Первые дни после «переворота» Чан Кайши в Москве явно наблюдалось определенное замешательство. Многие не могли понять, как получилось, что Гоминьдан, который еще совсем недавно, вскоре после своего II конгресса в феврале 1926 г. в лице своего ЦИК обращался в президиум ИККИ с официальной просьбой о принятии его в Коминтерн,[806] вдруг решился на «контрреволюционный переворот». Следует отметить, что совершенно очевидно, с одной стороны, от представителей разных советских ведомств шла противоречивая информация, с другой стороны, сказывался и недостаток правдивой информации.[807]«Когда мы прибыли в Китай (середина июня 1926 г. — В. У.), все то, что мы там от товарищей узнали о событиях 20 марта в Кантоне, — говорилось в докладе секретаря Дальбюро ИККИ в Шанхае Рафеса[808] на частном заседании по китайскому вопросу 24 ноября 1926 г., — о военной демонстрации Чан Кайши против левого Гоминьдана и коммунистов, было совершенно для нас ново. В Москве мы представления не имели о том, что было 20 марта в Кантоне. Мы не имели представления о том, насколько далеко зашло выступление, как глубоки результаты этого выступления. А между тем «20 марта» проникло во внутреннюю политическую жизнь самого Гуандуна. Товарищ Ивановский там был, товарищ Соловьев там был. Но реальные результаты 20 марта были видны только после их отъезда. В момент, когда была военная демонстрация против коммунистов, тогда не было еще ясно, что здесь вскрывается определенное столкновение классовых сил, что все это будет иметь большое значение для группировки политических сил после «20 марта»».[809]

Однако несмотря на события в Китае, 29 апреля 1926 г. на состоявшемся закрытом совещании Политбюро ЦК ВКП(б) по проблемам единого фронта в Китае, курс на активное вмешательство КПК во внутрипартийные дела Гоминьдана с целью исключения «правых» из этой партии оставался прежним, несмотря на отрицательную позицию Троцкого и Зиновьева. В качестве корректировки курса было решено только замедлить темп коммунистического наступления в Гоминьдане, чтобы перегруппировать силы. Сталин признал необходимым пойти лишь «на внутренние организационные уступки левым гоминьдановцам в смысле перестановки лиц».[810] Причем мартовское выступление Чан Кайши в то время никто в советском руководстве не относил к «правым». Руководство СССР сделало все возможное, чтобы сообщение о «перевороте» Чан Кайши не проникло в печать. Советская общественность и все инересующиеся событиями в Китае держались в неведении о происшедших 20 марта 1926 г. событиях вплоть до весны 1927 г. — до выступлений оппозиционеров в ВКП(б), затронувших и вопрос о событиях в Китае.

В августе 1926 г. Чжан Цзолинь заявил, что он заберет в свое ведение все суда, принадлежащие ранее КВЖД, потребовал ликвидировать учебный отдел КВЖД и передать все школы КВЖД под управление народного просвещения при главнокомандующем особого района Трех Восточных провинций Китая.

На такое требование последовала Нота народного комиссара по иностранным делам СССР Г. В. Чичерина поверенному в делах Китайской Республики в Москве от 31 августа 1926 г. В ней говорилось, что «Союзное правительство ожидает немедленной отмены указанных выше требований к правлению КВЖД и требует передачи рассмотрения этих вопросов в ведение нормально действующих дипломатических органов правительств.[811]

Однако несмотря на эту ноту, 2 сентября 1926 г. местные власти в Харбине захватили все речные суда и имущество КВЖД. Эта акция сопровождалась изгнанием из учреждений принадлежавшего КВЖД пароходства советских служащих.

Серия мелких провокаций была продолжена в Северной Маньчжурии и в 1927 г. Так, уже 11 января без предъявления обвинений был арестован председатель совета профессиональных союзов советских граждан Есиков, 12 января произведен обыск в дорпрофсоже, 31 числа китайский полицейский — русский белогвардеец — задержал на улице автомобиль Харбинского консульства с генеральным консулом, требуя снятия советского флажка с машины.[812] 11 марта был произведен обыск в Харбинском торгпредстве, 16 марта приказом местных властей была закрыта без мотивировки харбинская контора советского акционерного общества «Транспорт», 31 марта был произведен обыск на квартирах председателя дорпрофсожа Степаненко, инструктора Косолапова и заведующего харбинской телеграфной конторой КВЖД Вильдгрубе.[813] 25 мая комендант станции Мулин Юй Цзайцзян зверски избил дежурного по станции Савченко за то, что тот предлагал китайскому солдату не садиться в поезд на ходу. Им же был избит и сцепщик вагонов Саврасов. 10 июня в Харбине был избит в присутствии китайских полицейских шофер советского консульства Калинин, защищавший от белых хулиганов красный флажок на автомобиле. 19 июля на станции Маньчжурия командир батальона Ха Янчжоу избил служащего Дальбанка Коновалова, его жену и сына за то, что мальчик гонялся за голубями. 2 сентября на станции Пограничная без всякого повода были избиты полицейскими Киселев, Хмелев, Самойленко; после избиения они были арестованы и повенены. 8 сентября на той же станции был избит Лобанов, а 25 сентября — Подгорский. Последний после избиения был закован в кандалы и брошен в подвал. 3 сентября на станции Цицикар был избит советский гражданин Ушаков.[814]

Довольно трудно было работать в эти годы и нашим дипкурьерам, они часто попадали в трудные переделки. Их арестовывали как советских шпионов (пароход «Памяти Ленина», о котором речь пойдет ниже), иногда они оказывались в эпицентре бандитского налета.

Так, 9—10 ноября 1926 г. произошел налет пиратов на советский пароход «Томск», который шел в Кантон. Вот как это событие описывал известный китаевед П. Е. Скачков, который вместе с латышом Бредисом плыл на этом пароходе в качестве дипкурьера из Шанхая: «Устье Чжуцзяна. Неожиданная остановка, сломалось что-то в рулевом управлении. Мы стоим. Ночь. Выстрелы. Мы с Бредисом, схватив чемоданы с документами и револьверы, выскочили из каюты в чем спали, и, пробежав коридор, спустились в машинное отделение…Некоторый маскарад. Сняли нижние рубахи, одели на головы полотенца. Я — около угольной ямы. Бредис — около котлов. Шум над головой страшный, еще бы, пираты увидели долгожданный денежный ящик. Ожидаем, что ворвутся сюда. Команды о движении нет. Шум от падающего тела. Капитан удрал от пиратов, скользнул в люк для угля, слишком мало угля, ушибся. Рассказал как было и есть плохо. Пираты взяли [корабль] на абордаж. Грабят пассажиров, радисту разбили голову, связи нет. Пытаюсь пробраться в каюту, забрать документы, паспорта, деньги, оставленные в каюте. В коридоре выстрел, прячусь за дверь ванной и затем оставляю мысль выполнить [свой замысел], возвращаюсь под прикрытие двери. Сидим, ждем. Волнения. Так прошло 6 часов. Вокруг все стихает. Китайский крейсер направил прожектор на наш «Томск». Пираты убежали…»[815]

28 февраля 1927 г. войска генерала Чжан Цзолиня захватили под Нанкином советский пароход «Памяти Ленина», вышедший из Шанхая 27 февраля рано утром и державший курс в Ханькоу за грузом чая для Совторгфлота. Это был довольно известный пароход. Он еще до революции 1917 г. работал в составе Черноморского торгового флота под другим именем. Когда началась эвакуация белогвардейцев из Крыма, этот пароход мог уйти вместе с остальными судами за границу. Но капитан Гроссберг и команда парохода тайно ночью вывели его и направили в порт, находившийся под советским флагом. Пароход вошел в состав Советского торгового флота на Черном море и в 1924 г. получил имя «Памяти Ленина». Капитаном этого судна неизменно оставался Гроссберг. Затем этот пароход бы переведен во Владивосток и стал совершать регулярные рейсы между Владивостоком и китайскими портами. Когда в 1925 г. национальное правительство Сунь Ятсена в Кантоне ввело новые портовые пошлины, иностранцы отказались их платить. Чтобы принудить китайское правительство к отмене этих пошлин, иностранные компании отказались продавать Кантону нефть и керосин. Кантону угрожал серьезный топливный кризис. «Память Ленина» первый прорвал блокаду и спас большой город от топливного голода, привезя нефть и керосин.

Вот как эти события описывала очевидец Фаина Бородина: «Около полудня, когда мы проходили Нанкин посередине реки, я услышала какие-то сигналы, после которых наш пароход застопорился и остановился. Стали спускать якорную цепь. Я не знала, в чем дело, но решила на палубу не показываться и дожидаться известий у себя в каюте.

Через каютный иллюминатор я увидела, что к нам подходит китайское военное судно. Положение стало ясным — «Памяти Ленина» предстоял обыск.

Вскоре кто-то забежал в мою каюту и сказал, что нас будут обыскивать. Я узнала, что на «Память Ленина» прибыл адмирал Ху, несколько морских офицеров и много военных моряков».[816]

Как вспоминала Ф.Бородина, «адмирал» Ху до своей «военно-морской» карьеры у Чжан Цзолиня был агентом Доброфлота в Шанхае и Нанкине и знал все русские пароходы, их расположение и капитанов. Офицер, проводивший досмотр вещей Бородиной, имел с собой фотографию досматриваемой и спросил ее по-английски, жена ли она Бородина. Женщину и ее каюту досматривали трижды: дважды китайцы, третий раз — белогвардейцы.

Подробнее о том, что было на пароходе, можно судить по снятому 9 марта 1927 г. в Нанкине в Комиссариате по иностранным делам г. Нанкина, в присутствии самого комиссара Яна, его секретаря Т. Г. Сюйя и коммерческого директора Совторгфлота И. М. Ошанина показанию капитана парохода «Памяти Ленина» Г. М. Гроссберга генконсулом в Шанхае Линде.

«28 февраля сего года в полдень, подходя к Нанкину, получил приказ военного судна, стоящего на рейде под китайским флагом, остановиться. Приказание мною было исполнено, — говорилось с показании. — На борт прибыли китайские военные власти, заявившие, что будут делать обыск. Их первый вопрос был — нет ли на судне оружия, на что ответ получили отрицательный. Затем они приступили к осмотру судна. Прибывшие в числе около двадцати человек военные начали обыск с носа корабля, постепенно переходя через все части корабля. До этого предварительно у трапа и на мостике поставлены были свои военные караулы. Затребован был список пассажиров и грузовые документы. Грузов не имелось, а пассажиров на борту было четыре человека. Пассажиры и их багаж подверглись тщательному осмотру в своих каютах, причем ехавшие три дипкурьера заявили решительный протест против вскрытия диппочты, но под давлением особо полученного приказа командира китайского военного судна диппочта все же была вскрыта в присутствии капитана парохода. Четвертое ехавшее лицо — пассажирка Гроссберг подверглась столь же тщательному осмотру, при котором капитан не присутствовал. У трех дипкурьеров при мне нашли три места диппочты за казенными печатями НКИД. Обыскивавшие требовали вскрыть диппочту, от чего дипкурьеры отказались. Вскрыли почту сами обыскивавшие. Дипкурьеры предъявили свои курьерские паспорта и листы на почту и предупредили, что ответственность за последствия вскрытия почты возлагается на лиц, вскрывших ее. Вскрытые при мне китайскими военными вализы содержали изданные на русском языке книги, журналы и газеты «Правда» и «Известия»; никакой иностранной литературы, в том числе китайской, среди содержимого вализ не было, и обыскивающими ничего взято не было. Продолжая обыск, дошли до угольной ямы, обыск которой закончился лишь 2 марта, ночью, после того как произведена была перештивка всего запаса угля в количестве около 100 тонн. В начале обыска в угольной яме найден был маленький ручной саквояж (это было 28 февраля), в котором, по словам присутствовавшего при вскрытии его второго помощника капитана, Гораина, оказались старые серебряные вилки и ложки, прибор дамского туалета (для завивки) и несколько книг на китайском и русском языках. Вскрытие саквояжа произведено было на борту китайского военного судна. Кому принадлежал саквояж — мне неизвестно, но присутствовавший при обыске угольной ямы третий механик Гибшер высказал предположение, что он, возможно, был похищен и спрятан в угольную яму на переходе из Владивостока в Шанхай, ибо подобный саквояж имелся у пассажирки-немки, следовавшей в Шанхай. В тот же вечер, 28 февраля, на борт прибыл генерал Ху в сопровождении других военных, в том числе одного русского белогвардейца в китайской офицерской форме, которые потребовали указать, где на судне спрятаны пушки и вообще оружие, угрожая, что скрытие этого оружия, в случае обнаружения, будет иметь фатальные последствия. По настоянию генерала Ху тут же вторично, в присутствии нескольких белогвардейцев, осмотрена была диппочта. В присуствии тех же белогвардейцев капитаном был составлен акт осмотра, фиксирующий, что ничего компрометирующего в диппочте не было. Однако генерал Ху отказался от подписания акта. Ничего при этом из диппочты вновь изъято не было. Генерал Ху уклонился от подписания акта без объяснения причин. Того же 28 февраля произведен был детальный обыск во всех служебных помещениях, который также не дал решительно никаких результатов. При обыске пассажирки под фамилией Гроссберг у нее найдены были визитные карточки на китайском и английском языках, причем ею тут же было объявлено, что она — Бородина, путешествующая под своей девичьей фамилией. 1 марта обыск не судне продолжался, и в третий раз произведен был обыск диппочты в присутствии белогвардейцев шаньдунской армии, и на этот раз обнаружены были пять—шесть листовок какой-то китайской рукописи. Откуда они появились — сказать не могу, но свидетельствую, что при первом и втором обысках этих листовок не было, хотя осматривалось все содержимое очень тщательно, вплоть до отдельных листов книг. При всех трех обысках диппочты присутствовал мой второй помощник Гораин. 1 же марта вновь были обысканы все каюты, каковой обыск, так же, как и предыдущий, ничего не обнаружил. При этом осмотре капитану задан был вопрос, сколько на судне коммунистов, причем у одного из коммунистов на борту, а именно секретаря судовой ячейки Гибшера, произведен был белогвардейцами дополнительный обыск, который тоже не дал никаких результатов. Из архива ячейки изъяты были все протоколы. Имеющееся у капитана и у старшего помощника Важенина и у двух дипкурьеров огнестрельное оружие генералом Ху было отобрано, в чем выданы расписки. 2 марта, ввиду того, что проверка угля производилась слишком медленно и тем самым задерживался отход парохода, я заявил письменный протест военному командованию, требуя освобождения судна немедленно, так как в результате обысков ничего найдено не было. Ответа до сего дня нет. 3 марта, около 9 часов утра сняты были с борта дипкурьеры, три человека. И пассажирка Бородина вместе с частью их багажа. Пополудни того же дня три дипкурьера вернулись обратно; также вернулась к вечеру гр-ка Бородина в сопровождении одной из жен Чжан Цзунчана. Утром 3 марта те же дипкурьеры и Бородина отправились с парохода под конвоем, куда — не знаем».[817]

Итак, находившиеся на борту парохода советские дипкурьеры Иван Крилл 42 лет, Грейбус 36 лет и Карл Сярэ, а также супруга главного политического советника 36-летняя Фаина Бородина вместе со всем экипажем судна, составлявшем 47 человек, были арестованы. 5 марта последовала нота Посольства СССР в Китае, где говорилось, что «по полученным посольством сообщениям, русские белогвардейцы, принадлежащие к регулярной армии Чжан Цзунчана, захватили 28 февраля советское торговое судно «Памяти Ленина», которое направлялось в Ханькоу за грузом чая. Эти белогвардейцы забрали пароход для перевозки войск и вооружения и задержали команду и пассажиров, включая дипломатических курьеров. Их судьба до сих пор не выяснена».[818] На нее последовал ответ китайского министерства иностранных дел от 11 марта 1927 г. следующего содержания: «Министерство имеет честь подтвердить получение письма от 5 марта… Посольство предъявляет протест и заявляет, что китайское правительство должно нести полную ответственность за жизнь и имущество указанных граждан СССР.

Министерство считает долгом сообщить в ответ к сведению г-на поверенного в делах, что в настоящее время от особо назначенного дипломатического комиссара пр. Шаньдун получен по телеграфу ответ, что трое курьеров и жена Бородина из Нанкина доставлены в Цинаньфу и пользуются очень хорошим обращением и проживают в доме г. Сие в безопасности».[819] Очевидно, китайские власти еще не решили, что делать с арестованными.

Однако еще до этого письма было дано поручение соответсвующим службам проверить, где находится Ф. Бородина. И вот 9 марта 1927 г. в 19 час. 20 мин. послана шифровка в Пекин на телеграмму от 9 числа следующего содержания: «Г-жа Бородина с тремя русскими содержится с 6-го сего месяца в доме, по-европейски оборудованном, под стражей, но с ней обращаются как с почетным гостем. О дальнейшем будет решено по окончании войны. Так как дипкурьеры существуют только для связи правительства с посольствами, то здешнее правительство не желает признать г-жу Бородину и спутников как курьеров и считает злоупотребление доказанным при всех обстоятельствах, так как провозилось оружие и агитационная литература». Подпись: Зиберт.[820]

Китайские власти после ареста Ф. Бородиной пытались надавить на ее супруга. Об этом красноречиво говорит письмо, присланное от Чжан Цзуншэна Бородину.

Однажды утром в Ханькоу, где находился главный политический советник Бородин, ему доложили, что в приемной его дожидается какой-то мандарин, который называет себя посланным от маршала Чжан Цзунчана. Бородин принял неожиданного гостя, который вручил ему письмо и добавил, что имеет передать от маршала также и устное поручение.

«Многоуважаемый высший советник, — говорилось в послании. — В то время, когда ваша супруга проезжала Нанкин, в этом районе происходило усиленное передвижение войск. Я был обеспокоен тем, чтобы она не пострадала от какой-либо несчастной случайности, и поэтому пригласил ее сойти на берег. Так как и на берегу, в Нанкине, безопасность вашей супруги не могла быть обеспечена, я просил ее проехать в Цинаньфу.

Не беспокойтесь за судьбу вашей супруги — она рассматривается нами, как почетная гостья».[821]

Устное поручение Чжан Цзунчана, носившее скрытую угрозу, было следующего содержания: «Продолжение военных действий между Югом и Севером может повлечь за собой международные осложнения такого порядка, что создастся угроза, в частности для Китая и Советской России. Тогда может угрожать опасность и вашей супруге. Если бы г-н Бородин мог употребить свое влияние, чтобы добиться заключения перемирия между Югом и Севером, то тем самым была бы оказана большая услуга делу всеобщего мира, в частности, от этого выиграли бы интересы Китая, Советской России и была бы обеспечена безопасность вашей супруге».[822]

«Маршал ставит меня в очень неловкое положение, — ответил Бородин. — Если бы я в данный момент высказался за мир между Югом и Севером, то я навлек бы на себя справедливые обвинения в том, что я желаю спасти свою жену. Если, наоборот, я буду противиться всяким предложениям о мире, то мои действия могут быть истолкованы как личная обида за арест моей жены. Если маршал думает, что, задержав мою жену, он принудит меня занять определенную позицию в вопросах войны и мира между Югом и Севером, то, к сожалению, я должен разочаровать его. Что же касается безопасности Бородиной, — сказал в заключение советник, — то ее судьба находится в руках китайского народа, который, я уверен, сумеет ее защитить».[823]

Видимо, поняв, что торг провалился, и учитывая апрельские события в Пекине в первой половине мая 1927 г., Ф. Бородина была перевезена в Пекин и брошена в следственную тюрьму. Начались ее допросы. Она стала требовать встречи с представителем советского консульства. Усилия увенчались успехом, Бородиной разрешили встретиться с секретарем пекинского консульства СССР Юшкевичем. Она узнала, что судно «Памяти Ленина» было потоплено белогвардейцами, что вся команда парохода и капитан сидят в тюрьме Цинаньфу, ребята, захваченные в советском посольстве при налете в апреле 1927 г., сидят в той же тюрьме, что и она, но к ним никого не пускают. Положение арестованных с парохода «Памяти Ленина» особенно осложнилось после отъезда из Пекина советского временного поверенного в делах А. С. Черных.[824] В печати стали появляться все более угрожающие сообщения о предстоящей казни если не всех, то части арестованных «русских коммунистов». Опасность стала вполне реальной после казни 28 апреля 1927 г. 20 китайских коммунистов.[825] И хотя в результате длительных разбирательств сначала в военном, а затем в гражданском суде было установлено, что прямых улик против советских сотрудников по существу нет, пекинские власти в то время отказались освободить заключенных. Как подчеркивал на суде официальный защитник Ф. Бородиной и дипкурьеров Кантарович, «дело, которое рассматривается, является первым крупным политическим процессом против граждан СССР в Китае и против нетрактатных иностранцев вообще».[826] Поэтому оно «привлекает внимание всего мира».

Дипкурьеры и Ф.Бородина предстали перед судом в Пекине. Защитником в суде по делу Бородиной, как мы уже говорили, был тридцатилетний Канторович (А. Я. Канторович (Терентьев, Аякс, 1896–1944, родился в Петербурге в семье юриста, активный участник революции и гражданской войны. В 1919–1921 гг. сотрудник Петроградского отделения ИККИ, в 1921–1922 гг. — сотрудник информационного отдела ИККИ в Москве.[827] Окончив в 1922 г. факультет общественных наук Петроградского университета, работал в Народном комиссариате иностранных дел. В Китай попал в 1924 г. в составе комиссии профессора Пергамента. В апреле 1928 г. А. Канторович возвращается в Москву, в Народный комиссариат иностранных дел, а в 1932 г. переходит на работу в Институт мирового хозяйства и мировой политики), помогал ему в качестве консультанта известный американский адвокат, редактор газеты «North China Star” Чарлс-Джеймс Фокс, но китайские власти не согласились допустить его в суд в качестве защитника.[828] Ф. Бородина и дипкурьепы были освобождены после энергичных демаршей руководства СССР только 12 июля 1927 г., когда им был вынесен оправдательный приговор.[829] Этот эпизод в жизни Ф. С. Бородиной подробно описал М. И. Казанин в своей книге «В Штабе Блюхера»: «Расчет контрреволюции был примитивен — угрожая расправиться с Бородиной, повлиять на позицию ее мужа. Однако, поскольку ни сам Бородин, ни его жена не выражали желания идти на какую бы то ни было сделку, Чжан Цзолинь и его ближайший подручный, в то время шаньдунский дуцзюнь(военный губернатор провинции. — В.У.) Чжан Цзунчан, готовили Бородиной судьбу Ли Дачжао (ей было предъявлено обвинение по 101-й статье, грозившей пожизненным заключением или смертной казнью. — В.У.). Ее предали суду, но демократично настроенный судья (очевидно, дело не в «демократичности» судьи, а в крупной взятке ему, хотя прямых документов по этому поводу нами не обнаружено, но имеются устные свидетельства и косвенные документы. Так, в те годы в Пекине ходили слухи, что судья Хо получил взятку в 200 тыс. долларов, эти слухи подтверждает сама Ф. Бородина в своей книге «В застенках китайских сатрапов»: «Впоследствии в газетах распространились известия о том, что Хо Чун якобы был подкуплен нашим посольством и получил за наше освобождение двести тысяч долларов».[830] — В. У.) провел заседание рано утром, вынес оправдательный приговор и, зная, что за это придется отвечать головой, бежал. Бородина тут же покинула здание суда».[831] Как вспоминала сама Бородина, гнев милитаристов обратился на родных судьи — его жену, двоих детей и брата. Они были задержаны и отправлены в распоряжение Чжан Цзучана, а там посажены в тюрьму. Обо всем этом, не переставая, жужжали провода телефонов, пространные сообщения появлялись во всех газетах мира. Поиски Бородиной в Пекине продолжались. Начальник пекинского гарнизона объявил награду в 30 тыс. долларов за ее поимку, мукденские власти назначили за ее голову — 20 тыс. долларов.[832] Считалось, что Фаина Бородина возможно скрывается на территории советского посольства. Входы в посольский квартал в Пекине в течение двух месяцев были оцеплены многочисленными шпиками и русскими белогвардейцами. Поперек улицы Лигэйшэн, идущей к посольству, вырыли довольно глубокие ямы и повесили плакаты «ехать медленно», чтобы полицейские пикеты могли иметь время вести наблюдение за всеми автомобилями, которых в то время в Пекине было немного. Вот как описывал происходившее американский журналист Шиэн: «Пекин был перевернут вверх дном, открыта была слежка за поездами, производились налеты на подозрительные дома. В Тяньцзине был установлен контроль над отходившими пароходами. Бородину никак не удавалось найти.[833] Ее портреты помещались во многих газетах и висели у полицейских управлений в Пекине, Тяньцзине, Мукдене и других городах Маньчжурии. Особое внимание призывали обратить на г. Тяньцзинь. Он был выбран потому, что считалось осуществить бегство легче всего там. В эти дни полицейские власти города следили «за всеми полными, чернявой внешности, дамами». Для того чтобы сбить с толку китайцев (Ф. Бородина находилась в Китае), советские спецслужбы опубликовали в зарубежных газетах дезинформацию о том, что она едет во Владивосток. «Но вот однажды, через десять дней после оправдания Бородиной, — вспоминает Казанин, — японское агентство Ренго в депеше из Владивостока сообщило, что Бородина прибыла во Владивосток на японском пароходе, и подробно передало ее впечатления во время заключения и суда в Пекине. Еще через десять дней газеты опубликовали интервью с Бородиной в сибирском экспрессе и затем ее заявление по приезде в Москву. Сомнений быть не могло, сообщения эти были напечатаны всей мировой прессой. Итак, Бородина ускользнула из лап Чжан Цзолиня и теперь была в безопасности в Москве. Чжан Цзолинь и его подручные признали свое поражение и прекратили слежку». А в это время Ф.Бородина пряталась в домике, находившемся в одном из узких пекинских переулков старого города.

По имеющимся у нас данным, хозяевами дома были два человека: востоковеды Борис Иванович Панкратов (1892–1979) и Петр Антонович Гриневич (1888–1941), оба учившиеся в Восточном институте во Владивостоке, только первый — в 1916 г. его закончил, а второй — в этом году поступил в институт.

Справка. Борис Иванович Панкратов имел китайское имя Пань Кэфу, а прозвище Уцюань, у него было также монгольское и тибетское имя Лобсан Чултим. С 1917 г. Борис Иванович начал преподавать в институте монгольский и маньчжурский языки, тогда на год его направили в Пекин для усовершенствования знаний в китайском языке. Вернувшись, он помимо преподавания исполнял обязанности секретаря по студенческим делам, видимо тогда он теснее и познакомился со студентом Гриневичем. В 1918 г. Панкратов был откомандирован в Китай и находился в Ханькоу до 1921 г., там он преподавал русский и английский языки и изучал местные диалекты. В Ханькоу с ним произошла одна «история», которая вынудила его покинуть этот город.

В 1921 г. он жил на территории бывшей русской концессии. У него сложились довольно приличные отношения с главой русской колонии Бельченко, в прошлом русским консулом, имевшим неплохие связи с местными китайскими властями. Вокруг было много эмигрантов. Однажды Бельченко нашептали, что Б. И. Панкратов симпатизирует советской власти и он привлек Панкратова к суду за просоветские убеждения. Последнего судили Бельченко и представитель китайских властей. Решением суда подсудимый должен был покинуть русскую концессию и тому ничего не оставалось, как уехать в Пекин. Там он устроился на работу в агентство РОСТА и одновременно в Институт русского языка при китайском МИДе. Сохранились документы, подтверждающие, что уже в сентябре 1921 г. ему предлагали провести квалификационные испытания в этом институте. Из-за нехватки хороших квалифицированных востоковедов его в 1923 г. взяли переводчиком с английского и китайского языков в Консульский отдел Советского посольства, где он и проработал до 1929 г. Видимо в начале 20-х годов он и поселился в том доме, о котором мы упомянули в начале статьи. У Панкратова были налажены хорошие контакты с Государственным пекинским китайско-русским университетом, с Пекинской коллегией адвокатов, он принимал активное участие в научной жизни пекинских университетов и институтов, где преподавал, выступал с докладами, занимался исследованиями. Вскоре после приезда в Пекин он близко познакомился с представителями передовой интеллигенции, руководителями движения «4 мая»: профессором Ли Дачжао и Ху Ши. Дружба с первым продолжалась до самого ареста китайскими властями в 1927 г. Панкратов с риском для себя старался помочь Ли Дачжао, спрятать его и лишь по счастливой случайности избежал участи других советских людей, пытавшихся также его спасти. С Ху Ши он познакомился в 1921–1922 гг. в Пекинском университете. Жили они недалеко друг от друга и это способствовало общению. Ху Ши ввел Панкратова в китайские научные круги.

Справка. Петр Антонович Гриневич родился 16 января 1888 г. в семье священника на Украине. В 1920 г. окончил Восточный институт, а в 1924 г. — факультет общественных наук ДВГУ. С 1925 г. он становится преподавателем восточного факультета ДВГУ и работает в этом качестве до 1928 г. В эти годы Гриневич часто выезжал в научные командировки в Китай. С виду довольно молчаливый и даже сумрачный и казавшийся довольно чудаковатым Петр Антонович был очень добрым и отзывчивым человеком.

Обычно в их дом приходила и приезжала самая разнообразная публика: китайцы, иностранцы, миссионеры, студенты. И в этом не было ничего необычного, когда однажды вечером в узкий переулок въехала шурша шинами машина с итальянским флашком на капоте, она подкатила к воротам, за которыми располагалась расписанная традиционно для старого города стена, отпугивающая злых духов. За ней проглядывал чудесный сад, оставшийся от ранее находившегося здесь храма. Из машины вышли двое иностранцев, а за ними скромно одетая бегинка в громадном крылатом белоснежном головном уборе. Трое неизвестных довольно быстро, чтобы не привлекать внимания посторонних, прошли через ворота, пересекли сад и вошли в уединенный довольно скромный жилой дом. Пекинская полиция, которая уже несколько дней имела специальное задание по поиску особо опасного преступника, не обратила серьезного внимания ни на машину, ни на пассажиров.

Спустя несколько недель та же монахиня, в том же накрахмаленном уборе в сопровождении иностранцев выехала из этого домика, стараясь не привлекать внимание посторонних.

По официальной советской версии экипаж судна «Памяти Ленина» и его пассажиры попадали под амнистию и 13 декабря 1927 г. после уплаты штафа были выпущены. Однако на самом деле в ход Москвой были пущены крупные финансовые средства. Специальным решением Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 января 1928 г., подписанным И. Сталиным, разрешалось «отпустить НКИД 280 тыс. долл. сверх уже переведенных 120 тыс. долл.[834] для уплаты штрафа за экипаж парохода «Память Ленина».[835] Итак, экипаж парохода находился в заключении в ужасных условиях (члены экипажа и капитан неоднократно объявляли голодовку на тот или иной выпад против них) в Цинаньфуской тюрьме около 11 месяцев, до первой половины января 1928 г.,[836] им не предъявляли никаких обвинений, держа в качестве заложников, и они были выпущены только тогда, когда был выплачен крупный выкуп. Таким образом, можно сделать вывод, что «уже переведенные 120 тыс. долл.» предназначались для выкупа Ф. Бородиной. Известный российйский китаист Ю. М. Гарушянц подтвердил мою догадку, что за Ф. Бородину был дан солидный выкуп, об этом она ему сама рассказывала позднее. Олег Васьков, с которым мы случайно встретились в Пекинском посольстве в Москве на торжествах по случаю 50-летия КНР, также подтвердил мне, что именно его отец Василий Васьков участвовал в операции по освобождению Фаины Бородиной (о точной сумме выкупа он не помнит). На просьбу разрешить сослаться на него при описании этого события Олег Васьков заявил, что действительно необходимо восстановить справедливость и назвать имена участников той операции. В книге Ф. Бородиной «В застенках китайских сатрапов» фамилия В.Васькова стоит только под переводом документа «Ходатайство о предварительном разбирательстве», сделанного в Пекине 27 мая 1927 г., и больше он нигде не упоминается. Сын рассказал, что его отец был ответственным лицом за эту операцию, он прятал Фаину и затем с большим риском переправлял ее верблюжьими тропами через Синьцзян на территорию СССР. (Кстати, по воспоминаниям сына, Василий Васкьков, готовясь в эквакуации совесткого имущества из посольства в Пекине в 1929 г., лично упаковал золотые предметы (столовое золото и др.), оставшиеся еще от старого российского посольства, и переправил их все на советскую территорию).

6 апреля 1927 г. китайские солдаты и полицейские совершили налет на советское полпредство в Пекине и произвели обыск в апартаментах военного атташе и жилых помещениях служащих полпредства, а также в помещении Дальбанка, представительстве КВЖД и др., 15 советских сотрудников и 60 китайских граждан (включая Ли Дачжао с двумя дочерьми), были арестованы. Вот как это событие описывала В. В. Вишнякова-Акимова: «6 апреля в половине одиннадцатого утра пятьсот солдат, полицейских и сыщиков окружили и заняли часть территории полпредства, отделенную от главной внутренним переулком. Все входы и выходы были закрыты. Большой двор с десятью домами, где жили сотрудники, военный городок и участок Управления КВЖД, где находились также помещения Дальневосточного банка и торгпредства, были наводнены солдатами. Начались обыски, грабежи, перешедшие в настоящий погром. Бандиты разнесли клуб, вывезли библиотеку, забрали бухгалтерские книги банка, произвели обыск в помещении торгпредства, разгромили отдел ТАСС. Служебные помещения военного атташе и его личная квартира, а также другие частные квартиры были обысканы и разграблены…. Всю ночь слышался грохот от взламывания замков и рев грузовиков.

…Вместе с китайскими товарищами были арестованы пятнадцать советских граждан, в том числе переводчик Гамберг (Майский), сотрудники военного атташе Тонких и Ильяшенко, преподаватель русского языка в Пекинском университете Скатин, сторож Григорьев, вице-консул Морозов и др.».[837]

Некоторые из них были жестоко избиты. В то время все местные и иностранные средства массовой информации систематически публиковали якобы изъятые в полпредстве документы, полностью разоблачающие деятельность советских спецслужб в Китае, а также списки советские военных советников с указанием их псевдонимов.[838] Так, утверждалось, что Тонких «ведал секретной документацией и делал сводки из газетных сообщений о военных делах для военного атташе, ввиду этого он обвинялся как секретный военный агент советского полпредства».[839]

Наркоминдел и советское полпредство в Пекине выступили с протестами против нарушения китайскими властями элементарных норм международного права. Так, в ноте Народного комиссариата иностранных дел СССР от 9 апреля 1927 г. поверенному в делах пекинского правительства в СССР по поводу налета китайских солдат и полиции на помещение военного атташе полпредства СССР в Пекине, ареста и издевательств над сотрудниками полпредства говорилось, что «совершенно невероятное и неправдоподобное заявление пекинского правительства о том, что при обыске якобы найдены оружие и документы, служащие доказательством подготовки восстания, может объяснить, почему налет на помещение военного атташе и квартиры сотрудников посольства был произведен в столь исключительной обстановке. Ибо при такой обстановке, исключающей возможность элементарного контроля, описи отбираемых вещей и т. д., нет никакой гарантии, что в качестве якобы «найденного» в этих помещениях может фигурировать все могущее быть использованным враждебными иностранными влияниями, инспирированными и санкционированными акт набега 6 апреля».

Далее в ноте говорилось, что «если пекинский кабинет располагал сведениями, что на территории, находящейся в непосредственном ведении советского посольства, находились китайские граждане, которым он приписывал направленную против его интересов деятельность, то он имел полную возможность и был обязан в первую очередь довести об этом до сведения Посольства СССР».

В связи со всем изложенным Советское правительство настаивало на «выполнении следующих элементарных требований»:

1) «Китайский военный отряд и полиция должны быть безотлагательно удалены из помещений военного атташе, сотрудников посольства и торгпредства

2) Все арестованные служащие советского посольства и советских хозяйственных учреждений должны быть немедленно освобождены.

3) Все документы, взятые в помещении военного атташе, должны быть немедленно возвращены.

4) Имущество в виде денег, вещей, домашней обстановки, книг и проч., разграбленное и взятое полицией и военным командованием Ангоцзюня («Армия умиротворения государства» — объединение вооруженных сил северокитайских милитаристов, созданное для борьбы против революционных сил. — В.У.), должно быть немедленно возвращено их владельцам».

Далее в ноте говорилось, что «впредь до удовлетворения этих требований Советское правительство вынуждено в знак протеста отозвать своего поверенного в делах Г. Черных со всем посольством из Пекина, оставив лишь персонал для выполнения консульских функций».[840]

Итак, в Москве было принято решение отозвать весь состав полпредства, оставив лишь консульство и лиц, которым было поручено охранять имущество полпредства.

На запросы представителей печати по поводу опубликованных в иностранной прессе якобы захваченных во время налета на советское посольство в Пекине «документов» замнаркоминдел Литвинов вынужден был выступить с заявлением.

«В последнее время в связи с обыском в советском полпредстве в Пекине штаб Ангоцзюня (Чжан Цзолина) начал публиковать списки «документов», якобы захваченных в канцелярии военного атташе и в квартирах сотрудников полпредства. Кроме того, штаб Ангоцзюня в число этих документов включает также и те документы, которые якобы были найдены при обыске советских дипломатических курьеров, плывших на пароходе «Память Ленина» и арестованных полицией Чжан Цзучана в Нанкине.

Иностранная пресса публикует тексты этих «документов», переданных их корреспондентами по телеграфу из Пекина, делая вид, будто она верит в их подлинность, комментируя их вкривь и вкось, делая выводы, нужные и удобные тем правительствам, которые поощряли налет на советское посольство, если не являлись его инициаторами.

Обстановка налета лишает нас всякой возможности высказаться по поводу всей массы якобы захваченных документов. Ни один из наших официальных представителей не был не только приглашен присутствовать при обыске, но полиция прямо противодействовала этому. Например, когда поверенный в делах тов. Черных пытался пройти на территорию военного городка, он не был допущен туда полицией, точно так же не были допущены и другие официальные представители нашего полпредства».

«Обстановка при аресте и обыске наших дипкурьеров в Нанкине была также крайне характерна. Два первых обыска без участия каких-либо наших официальных представителей и самих дипкурьеров ничего не дали. И только на третий день, при третьем обыске, опять-таки произведенном при помощи русских белогвардейцев и без всякого участия наших официальных представителей и самих дипкурьеров, были якобы найдены какие-то документы.

Штаб Ангоцзюня пока публикует только списки «документов», не приводя их подробного содержания. Единственный документ, фотография которого пока опубликована в газете «Норт Чайна Стандарт» в Пекине, носит все признаки подложности, — заявил Литвинов. — Автор этого документа, не зная, очевидно, что в СССР уже десять лет введена новая орфография, пишет этот «документ» по старой орфографии (хотя, если учесть, что несколько российских сотрудников, которые работали в советских ведомствах в Китае, перешли из царских дипломатических ведомств, можно предположить, что они не стали переучиваться и писали как и раньше. — В. У.), притом с массой грубейших ошибок».[841]

Интересно, что после этого налета и знакомства с рядом документов, найденных в советском представительстве, английские власти неожиданно для себя обнаружили копии нескольких совершенно секретных английских дипломатических документов. В отчете Министерства иностранных дел говорилось, что среди этих документов были «два особо важных сообщения» из всех, подготовленных за несколько месяцев британским послом М. Лэмпсоном (это говорило о продуктивности работы советской разведки в Китае). Сам же Лемпсон утверждал, что утечка информации из дипломатических представительств Италии и Японии была еще более серьезной.[842]

«Документы, полученные из итальянского представительства, включали в себя главным образом расшифровки наиболее важных телеграмм, посылаемых из Пекина в Рим и обратно. А документы из японского представительства носили настолько детализированный характер, что в них была даже точная рассадка гостей на официальных приемах и записи бесед между официальными представителями миссии и их посетителями».[843] Это доказывает, что все-таки советские секретные службы неплохо работали в Китае, о чем признается за рубежом.

После этого была проведена чистка в английском представительстве, в результате которой в шпионской деятельности в пользу русских были уличены начальник канцелярии и еще один представитель китайского персонала при британской миссии.[844]

Шпионажем против иностранных миссий в Пекине, по мнению историка К. Эндрю, занималась в основном военная разведка, а не ОГПУ. Автор приводит один документ, полученный в результате обыска советского представительства, который якобы демонстрирует методы работы разведки СССР. В инструкции по вербовке младшего китайского персонала иностранных представительств (посыльные, сторожа, садовники и тому подобное) говорилось: «Самые подходящие завербованные агенты — это те члены (коммунистической) партии, которые имеют достаточную подготовку по вербовке тайных агентов на основе идеологических убеждений». Завербованные агенты должны были собирать разорванные и выброшенные в мусорные корзины документы, «испорченные машинописные страницы, первые корректурные оттиски, оставшиеся после работы на различного рода множительных машинах, и так далее». Особое внимание следовало уделять трафаретам, которые использовались на множительных аппаратах.

«Агентов, которым удастся добыть подобные материалы, следует поощрять денежным вознаграждением — оно, однако, должно быть небольшим по двум причинам: во-первых, крупная сумма денег в руках агента может вызвать подозрения у других сотрудников данного представительства, а через них об этом могут узнать их хозяева; во-вторых, если по какой-либо причине агент заподозрит, что его информация носит ценный характер, он может при удобном случае начать торговаться с нами. Поэтому вы должны постоянно указывать ему на то, что мы ждем от него более важной информации, и если мы платим ему больше, так это потому, что надеемся на то, что в будущем он будет работать еще более успешно. Следовательно, вознаграждение таких агентов должно быть немногим больше, чем их зарплата, которую они получают от своих хозяев». И далее: «За хорошую работу тайных агентов вознаграждение должны получать также те агенты, которые их завербовали, поскольку именно они являются движущей силой этой работы».[845] Тайных агентов следовало ориентировать на то, чтобы они проявляли «рвение, пунктуальность и не скрывали своей преданности и привязанности» к своим хозяевам, а также делали все, чтобы избежать подозрений с их стороны. Их связные должны были «постоянно быть начеку, помня о ложной информации», и отдавать себе отчет в том, что агент может быть раскрыт сотрудниками представительства и использован для передачи дезинформации.[846]

Такая же участь постигла советские учреждения в Шанхае, где размещались отделения Дальбанка, агентство КВЖД, Русско-Азиатский банк. Заблокировано было и находившееся там советское консульство. «6 апреля советское консульство было окружено вооруженными белогвардейцами и отрядом английских войск, которые пытались обыскивать всех входящих и выходящих, даже комиссара по иностранным делам китайского управления Шанхая, и, поскольку он отказался подвергнуться унизительной процедуре, его не пропустили к генконсулу Линде», — вспоминала В.Вишнякова.[847] Две недели продолжалась осада. В это время в консульстве находился и Стоянович, который был одним из активных его защитников.[848] Перехватывались все письма и телеграммы, посетители шанхайского консульства бесцеремонно фотографировались.

Английские власти в июне 1927 г. арестовали Стояновича и журналиста С. Голяновского под предлогом «выступления против нанкинского правительства и за выступление против существующего порядка». Подготовка компрометирующих материалов для привлечения Стояновича к судебной ответственности была выполнена известным в Шанхае сыщиком Кедроливанским-Кей из английской службы. Стоянович так характеризовал его: «Кедроливанский — «гроза» шанхайского преступного мира и неудачник в потугах создания провокационных выступлений в Шанхае против Совучреждений и отдельных советских работников».[849] Однако, по данным П. Балакшина, В. М. Кедроливанский был одним из самых способных русских детективов при шанхайской муниципальной полиции. Он ушел оттуда после нескольких лет службы и открыл свою собственную контору.[850] Имя Кедроливанского стало широко известно в связи с делом Э. Доссера и доктора Е. Фортунатова. Доссер, советский гражданин, был арестован по подозрению в шпионаже и подрывной деятельности. При обыске его помещения, Кедроливанский, тогда служащий шанхайской муниципальной полиции, нашел свидетельство Коминтерна, уполномочивавшее Доссера производить забастовки и устраивать волнения среди рабочих Шанхая. Некоторое время спустя после ареста Доссера Фортунатов предложил Кедроливанскому 10 тыс. долларов за то, что он на суде покажет, что коминтерновский документ был сфабрикован шанхайской полицией и по ее приказу подсунут в бумаги Доссера. Кроме денег Кедроливанскому были предложены билет до Пекина и сопроводительное письмо послу Карахану, который должен был способствовать отправке его в Советский Союз.

О предложении Фортунатова Кедроливанский доложил своему начальству. Затем была устроена встреча его с Фортунатовым. Во время передачи денег Кедроливанскому Фортунатов был арестован шанхайской полицией.[851]

Недоволен Стояновичем был и Чан Кайши, агенты которого также следили за ним. Гоминьдановцам не нравилось, что последний вместе с журналистом С. Голяновским организовал в Шанхае информационное бюро советско-китайских журналистов — «Китсовжур», собирал обширную информацию, был хорошо знаком с большинством советников в Китае, был отлично информированным человеком. Три месяца он провел в китайской тюрьме (ему предъявлялось обвинение, что в его документах оказались расписки на получение денег от Бородина, из этого делался вывод, что он агент Бородина).[852] Только благодаря решительному вмешательству советского консула в Шанхае Козловского по просьбе жен Стояновича и Голяновского было проведено тщательное юридическое расследование, и на заседании Верховного суда провинции Цзянсу был вынесен оправдательный вердикт по их делу следующего содержания:

«19 сентября 16-го года Республики.

Вердикт Верховного суда провинции Цзянсу.

Ответчики: Стоянович, 41 год, русский, живет в Шанхае.

Голяновский, 36 лет.

Выбранный ими защитник Чжу Шучжэн.

Вследствие того, что вышеупомянутые ответчики подозревались в устройстве внутренних смут, Верховный следственный суд провинции Цзянсу просил об открытии по их делу прелиминарного процесса.

Ныне наш суд этот прелиминарный процесс закончил и вынес следующее решение. Указанное дело слушанием прекратить».[853]

После этого Стоянович и его семья вынуждены были покинуть Китай.

7 апреля 1927 г. был произведен обыск в помещении Тяньцзиньского отделения Дальбанка, Монценкопе, коммерческом агентстве КВЖД, Совторгфлоте.[854] 21 апреля 1927 г. на закрытом заседании Политбюро ЦК ВКП(б) после информации Ворошилова и Карахана о положении в Китае было принято Решение: «Всех военно-политических работников, кои не могут продолжать легальную работу в тех районах, где они работают в настоящее время, перебросить в другие районы; не представляющих ценности работников отозвать».[855] Этим же Решением предлагалось «ввиду отъезда из Китая военного атташе (Р. В. Лонгва — В. У.) общее руководство военными работниками временно возложить на тов. Уральского (В. Блюхера. — В. У.)»,[856] а М. М. Ланшевичу[857]«уничтожить в КВЖД секретную и специальную переписку».[858] (Понятное дело, что в составе сотрудников КВЖД, работали и советские разведчики. К примеру в 1926–1932 гг. секретарем правления КВЖД был сотрудник советской военной разведки В. И. Клярфельд.[859]В. У.) В специальном пункте г) предлагалось запросить Североманьчжурский комитет, «приняты ли меры для уничтожения документов русских парторганизаций на КВЖД.[860] В этом же постановлении предлагалось «Довгалевскому[861] разведать строго секретно программу действий японского правительства в отношении СССР, Маньчжурии и Южного Китая» и сообщить результаты Москве.[862]

Итак, в апреле 1927 г. со всей остротой выявился глубокий кризис революции в Китае, который назревал в течение последних месяцев. Усиление классовых требований рабочих и крестьян, активизация политической деятельности коммунистов, расширение сотрудничества коммунистов с левыми гоминьдановцами, обострившиеся разногласия между М. Бородиным и Чан Кайши, наконец, прямой нажим империалистических держав, привели к почти повсеместному выступлению правых гоминьдановцев, прежде всего их генералитета под общим антикоммунистическим знаменем.

М. Бородин, выступая на общем собрании старых большевиков в Москве 23 октября 1927 г., заявил: «Мы порвали с Чан Кайши вовремя. 3 января 1927 г. разрыв стал неизбежен… Уже 3 января мы шли на разрыв с Чан Кайши».[863] Однако это была линия М. Бородина. Конфликт между ними приобрел острый характер. Чан Кайши в феврале потребовал отзыва Бородина в СССР. Свое требование он обосновал в беседах с Г. Войтинским 22 и 23 февраля и с Блюхером 26 февраля 1927 г.[864] Уже в конце января 1927 г. Г. Войтинский информировал Москву о путчистских намерениях Чан Кайши.[865]

Рассчитывая подорвать или хотя бы нейтрализовать позиции Чан Кайши, представители ИККИ в Китае и КПК взяли курс на радикализацию ЦИК и правительства Гоминьдана в Ухане и одновременно попытались осуществить ряд акций против Чан Кайши и его армии в центрах, к которым она приближалась, — в Нанкине и Шанхае. В прессе и устной пропаганде КПК была развернута кампания против правых, острие которой направлялось против Чан Кайши. Под давлением М. Бородина в середине марта 1927 г. на пленуме ЦИК Гоминьдана были приняты решения, серьезно ограничивавшие единоличную власть Чан Кайши в ЦИК и его военном совете. В правительство в Ухане вошли два коммуниста. Чан Кайши, маневрируя перед решающими боями за Шанхай, заявил, что подчиняется дисциплине Гоминьдана.

Сразу после мартовского (1927 г.) пленума ЦИК Гоминьдана «с подачи Бородина» глава Уханьского правительства подписал секретный приказ об аресте Чан Кайши.[866] Приказ был вручен коммунисту Линь Боцюйю — политкомиссару одного из основных корпусов армии Чан Кайши, командир которого был связан с уханьскими левыми.[867] Все это происходило еще до «переворота Чан Кайши» в Шанхае 12 апреля 1927 г. Причем, судя по ответам М. Бородина на вопросы сотрудника Полпредства СССР в Пекине М. Юшкевича 2 апреля 1927 г. во время их беседы в Ухане, М. Бородин неправильно оценивал ситуацию и переоценивал силы левых. «У Цзян Кайши (Чан Кайши. — В. У.) ничего нет. Есть только главком Цзян Кайши, а у него, пожалуй, 1-я дивизия, на которую он может положиться. Ну, его еще поддерживает группа купцов Нинбо. Вот и все. Нанкин взят нами. Цзян Кайши сидел на воде и в Нанкин не заезжал. Сейчас он в Шанхае. Там он не выступает. Главком сейчас в положении «летучего голландца», он мечется и не знает, как ему быть. А в Ухане все. Большинство армии за нами. Рабочие и крестьяне за нами. У нас все».[868] В конфликте с Чан Кайши Бородин опирался на хунаньского генерала Тан Шэнчжи (1889–1970), который во время Северного похода командовал 8-м корпусом НРА.

Иной оценки событий, более близкой к реальности, придерживался Блюхер. В беседе с тем же Юшкевичем на следующий день 3 апреля 1927 г. Блюхер считал момент, наступивший после взятия Шанхая, неблагоприятным для того, чтобы рвать с Чан Кайши. За Чан Кайши, по оценке Блюхера, большая часть армии Тан Шэнчжи, который будто бы считается опорой Национального правительства в Ухане, личность ненадежная, среди военных кругов непопулярен. Тот факт, что Ухань пытается опереться на Тан Шэнчжи, дает как раз козырь в руки Чан Кайши против Уханьского правительства. «Чан Кайши идет вправо, — считал Блюхер. — … Он опирается на армию, на значительные круги буржуазии, возможно, на иностранных империалистов. Он будет поддержан целым рядом провинций, в частности, приморскими, в которых давно сильно влияние империалистов, Гуандуном и Гуанси».[869] Он считал разрыв несвоевременным и неорганизованным, когда фактически рвали не мы, а рвал с нами Чан Кайши, пользуясь колеблющейся политикой Уханя. Блюхер считал, что надо продолжать маневрировать с Чан Кайши до занятия Пекина или вообще не порывать с ним. Как подтвердили дальнейшие события, оценки Блюхера были более реалистичны и точны, а высказывания М. Бородина свидетельствовали о непонимании им сложившейся обстановки на Юге Китая и расстановки сил в армии.

Политика М. Бородина и особенно полученное Чан Кайши известие о готовившемся его аресте, несомненно, подталкивала последнего на более радикальные методы борьбы. И это уже показали события в Шанхае.

КПК решила подготовить новое восстание в Шанхае. Были восстановлены и пополнены рабочие дружины, насчитывающие 5 тыс. человек, созданы городской и районные штабы восстания. Для руководства восстанием ЦК КПК образовал тройку во главе с секретарем Шанхайского комитета партии Ло Инуном. Коммунисты действовали в контакте с гоминьдановцами и местной буржуазией. 21 марта, когда части НОА были уже на подступах к городу, 800 тыс. рабочих начали всеобщую забастовку, которая сразу же переросла в вооруженное восстание. К вечеру 22 марта город оказался в руках восставших. Части НРА под командованием генерала Бай Чунси, по приказу Чан Кайши задержавшего наступление на Шанхай, надеясь на разгром рабочих, вступили уже в освобожденный город. На следующий день другая группировка войск Чан Кайши заняла Нанкин. Это была крупнейшая победа революции, ставшая, однако, и началом ее поражения. Войска под командованием Чан Кайши сразу же попытались лишить восставших Шанхая плодов победы, введя военное положение. Чан Кайши, прибывший в Шанхай 26 марта, через четыре дня после войск Бай Чунси, быстро установил связи не только с находившимися там после изгнания из Уханя правыми гоминьдановцами: богатым торговцем Чжан Цзиньцзяном, бывшим анархистом У Чжихуем, видным деятелем в области просвещения Цай Юаньпэем, теоретиком национализма Чэнь Гофу и Дай Цзитао, но также и с китайскими деловыми кругами Шанхая. Определенную роль в подготовке переворота сыграли старые связи Чан Кайши с шанхайским уголовным миром.

Только главари шаек, например Хуан Цзиньжун, главарь Синего братства (Цинбан), или Ду Юэшэн, тесно связанный с французским генеральным консульством в Шанхае, могли представить необходимые для операции отряды. Чан Кайши, который, по некоторым данным, сам вступил в Синее братство за 10 лет до описываемых событий, когда он был лишь незаметным маклером шанхайской биржи, вновь связался с Хуаном и его подручными.[870] В конце марта и начале апреля именно с их помощью он завербовал несколько сот хорошо вооруженных головорезов, организовал из них Общество всеобщего прогресса, временная резиденция которого была расположена на территории французской концессии в доме Хуан Цзиньжуна. Видимо, Чан Кайши даже не старался сохранить в этом смысле полную тайну, по крайнем мере, от международной полиции, в одном из рапортов которой (от 7 апреля) упоминаются «подготовительные меры Общества всеобщего прогресса с целью произвести внезапное нападение на помещение городского совета профсоюзов и разоружить находящихся в нем. Это нападение должно производиться членами Синего братства, поддержанных переодетыми в штатское солдатами».

Определенную финансовую помощь Чан Кайши оказали финансовые банкиры Шанхая. Так, на IV съезде профсоюзов называлась цифра — 15 млн. юаней. «Банкиры содействовали своими фондами антикоммунистической кампании», — писала «Политик де Пекин» 10 апреля 1927 г., не называя цифр. Другие источники говорили о двух выплатах в начале апреля — одна в 7 млн., другая в 3 млн. юаней.[871] Используя эти финансовые средства, Чан Кайши вооружает и финансирует отряды шанхайской мафии (из состава тайных обществ Цинбан — «Синее братство» и Хунбан — «Красное братство). С их помощью разоружаются рабочие дружины 12 апреля 1927 г. В помещении их главного штаба в Чжабэе было найдено и конфисковано 20 пулеметов, 3 тыс. винтовок, 200 револьверов системы «маузер», 1 млн. патронов, 2 тыс. пик.[872]

В этот критический момент была предпринята попытка открытой империалистической интервенции. В территориальных водах Китая было сконцентрировано более 170 военных кораблей Англии, США, Японии, Франции и других стран, на китайской территории высаживались все новые и новые контингенты иностранных сухопутных войск. В это время Чан Кайши активизирует связи с правыми гоминьдановцами и с консулами империалистических стран. В ночь на 12 апреля войска империалистов в Шанхае арестовали более 1000 коммунистов и революционных рабочих, передав их в штаб Чан Кайши.[873] В 4 часа утра 12 апреля наемные банды гангстеров, финансируемые и вооруженные чанкайшистами на деньги шанхайских капиталистов, повязавшие в качестве отличительного знака нарукавную повязку с иероглифом «гун» (труд) и одетые в синюю форму, провоцируют вооруженные столкновения с рабочими пикетами, неожиданно напав на 20 с лишним пунктов в Чжабэе, Пудуне, Наньши и Западном Шанхае при поддержке армии и полиции. Им удалось за несколько часов разоружить все дружины и захватить нескольких рабочих руководителей, в частности, председателя Совета профсоюзов Ван Шоухуа.[874] Массовые митинги протеста в городе были разогнаны пулеметами и подавлены вооруженной силой, рабочие пикеты разоружены, около 300 пикетчиков были убиты и ранено. Число убитых и раненых резко возросло, рабочие организации разогнаны, коммунисты вынуждены были срочно уйти в глубокое подполье. М. Бородин и другие советские советники скрылись в доме мрусского коммерсанта В. Е. Уланова во Французской концессии.[875]

Одновременно контрреволюционные перевороты были совершены реакционной военщиной в столицах провинций Гуандун, Фуцзянь, Гуанси, Чжэцзян и Аньхуй. Она демонстрировала, кто является подлинным хозяином в этих районах. Эти события обычно в нашей литературе назывались «контрреволюционным переворотом».

18 апреля 1927 г. в Нанкине Чан Кайши провозгласил образование своего, в отличие от Уханьского, «Национального правительства», что означало оформление раскола гоминьдановского режима.

Все эти события не на шутку встревожили руководство в Москве. 12 мая 1927 г. собирается особое заседание Политбюро ЦК ВКП(б), где заслушивается вопрос о Китае, по которому докладывали Ворошилов и Карахан. Были приняты специальные пункты постановления следующего содержания: «г) Поручить комиссии в составе тт. Косиора, Ягоды, Литвинова и Берзина пересмотреть все инструкции НКИД, ИККИ, РВСР и ОГПУ по вопросу о порядке хранения архивов, рассылки и хранения шифровок и др. конспиративных материалов, посылаемых за границу, в направлении максимального обеспечения в конспирации. Срок работы комиссии — двухнедельный. Созыв за т. Косиором. д) Обязать тт. Литвинова и Карахана в двухнедельный срок представить в Политбюро проект постановления в связи с процессом арестованных советских работников в Пекине. ж) Считать необходимым посылку специального человека в Китай с целью обеспечить уничтожение всех, сколько-нибудь компрометирующих, документов и предотвратить возможность провала остальных. Обязать ОГПУ выделить для этой цели ответственного работника, согласовав его кандидатуру с НКИД и Секретариатом ЦК. з) Поручить ОГПУ и НКИД отправить с указанным работником в Китай специальные инструкции всем товарищам, работающим в Китае, на основе настоящего решения Политбюро, к) Послать по линии ОГПУ шифротелеграмму о принятии срочных мер по соблюдению конспирации в работе и уничтожении компрометирующих документов».[876]

То, что такие директивы вскоре были посланы, подтверждает в своих мемуарах советский разведчик 20-х годов в Персии, Турции и Афганистане А. Агабеков.

«В середине 1927 года, после обысков, произведенных китайской полицией в советских консульствах в Шанхае и Кантоне, — вспоминал он, — пришла циркулярная телеграмма для полпредства, торгпредства, Разведупра и ОГПУ с предписанием просмотреть архивы этих учреждений и уничтожить документы, которые могли бы компрометировать работу советской власти за границей. Полпредство и торгпредство немедленно приступили к разбору архивов. Отобрали колоссальные кипы бумаг, подлежащих сожжению. Целую неделю эти бумаги жгли во дворе полпредства. Пламя поднималось так высоко, что городское управление, думая, уж не пожар ли в советском полпредстве, хотело прислать пожарных.

Мы получили более строгое распоряжение. Москва предписывала уничтожить вообще весь архив и впредь сохранять переписку только за последний месяц, но и ее предлагалось хранить в таком виде и в таких условиях, чтобы в случае налета на посольство можно было немедленно уничтожить весь компрометирующий материал. По этой спешке можно было заключить, насколько велика была паника в Москве».[877]

Когда после вторжения китайской полиции в советские дипломатические учреждения в Китае встала опасность аналогичных вторжений в других странах и перед Наркоминделом вырисовывалась опасность закрытия некоторых советских посольств, Литвинов потребовал, как вспоминал советский дипломат Г. Беседовский, в категорической форме от Политбюро немедленного запрещения дальнейшей работы агентур Коминтерна при посольствах и добился такого запрещения. «Когда некоторые члены Политбюро указывали ему, что контакт в работе посольств с коммунистическими партиями совершенно неизбежен, ибо он вытекает из основной установки на мировую революцию, — писал Г. Беседовский, — Литвинов ответил, что ему поручено не руководство мировой революцией, а руководство Наркоминделом, и он хочет спасти от окончательного разгрома органы Наркоминдела за границей. Если его перебросят на работу в Коминтерн, он будет, конечно, заботиться об интересах мировой революции, а пока он в Наркоминделе, он должен заботиться о советских посольствах».[878]

2 июня 1927 г. в Москве на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) вновь ставится вопрос о положении в Китае (докладчики Уншлихт и Карахан). Принимается следующее постановление: «Под ответственность консулов и лиц, дающих визы на отправку шифротелеграмм, категорически воспретить посылку специальных телеграмм за подлинными подписями и на имя официальных лиц и учреждений. Подлинные подписи, а также адреса, фамилии ответственных работников должны быть заменены псевдонимом».[879]

21 июля 1927 г. на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) вновь заслушивается вопрос о положении в Китае, принимается решение «предложить т. Галину (В. Блюхеру. — В. У.) сжечь свой архив», а также «просить ИККИ организовать за границей широкую кампанию протеста против расстрела коммунистов в Китае».[880]

После налета на Советское посольство в Пекине и захвата документов началась их обработка и публикация. Большое внимание сразу же было уделено этим документам в Пекине со стороны военных атташе Америки, Англии и Франции. Они одни из первых организовали отсортировку этих документов, их перевод и пересылку в свои страны. Первые документы в Пекине были опубликованы уже 19 апреля 1927 г. И с этого периода начались перевод и публикация этих документов в китайской и западной прессе. Около 30 уже было опубликовано к концу июня. Наибольший интерес из документов представляли материалы о советской разведке, военной помощи Гоминьдану и его армиям, работе советских советников в Кантоне.[881]

Вот как характеризовал события 6 апреля 1927 г. известный ленинградский китаевед доктор исторических наук. Г. В. Ефимов в коллективной монографии «Международные отношения на Дальнем Востоке»: «Во время налета было захвачено большое количество всякого рода материалов, в том числе документов, о подлинности которых нельзя судить уже по одному тому, что никаких советских официальных представителей при обыске не было (да, но есть советские архивы, где эти документы могут храниться. — В. У.). Первые из опубликованных «документов» носили явную печать фальшивок (некоторые из них были написаны даже по старой орфографии)».[882] Китайский историк Си Уи из Пекинского института новой истории академии общественных наук попытался разобраться со вторым утверждением — являются ли эти документы фальшивыми. Результаты своего исследования он опубликовал в статье «Фальсификация так называемых «Указаний военному атташе в Китае» в целях доказать наличие советского «заговора»».[883] После тщательного исследования документов (фотокопии сохранившиеся в архивах полицейского управления Пекина) и бесед с очевидцем и непосредственным участником событий, бывшим чжанцзолиновским дипломатом Чжан Гочэнем, который в 1927 г. возглавлял комиссию по подбору и переводу захваченных советских документов и признался, что первые опубликованные документы были фальшивками, автор приходит к выводу, что данный документ (Указания Москвы военному атташе в Китае, подготовленные на основе Пленума ИККИ по китайскому вопросу) — фальшивка. На чем же Си Уи основывается? Прежде всего автор акцентирует внимание на наличии серьезных смысловых разногласий политического характера между текстом «указаний» и «Резолюции», прямых противоречий в принципиальных вопросах, касающихся характера, особенностей и перспектив китайской революции. Тщательно сопоставляя содержание «указаний» с документами Коминтерна, автор аргументированно подводит читателя к выводу о «глубоком сомнении в подлинности данного «документа».[884] Си Уи, справедливо отмечая, что «в воспоминаниях 80-летнего человека о событиях более чем полувековой давности могут быть некоторые расхождения и неточности в деталях», особо выделяет из этого материала один момент — «появление на свет имени автора и непосредственного изготовителя фальшивки» — бывшего белогвардейского журналиста Н. Митаревского, который, используя свое положение «переводчика» документов, издал в те годы книгу под названием «Всемирный советский заговор: разоблачение на основе еще не опубликованных документов, захваченных в советском посольстве в Пекине». Си Уи пишет, что «хотя некоторые западные историки выражали сомнения в компетентности Митаревского и отмечали субъективизм его оценок…но никто не предполагал, что он и является автором фальшивки».[885] Кстати, М. Вильбур и Дж. Хоу в своей монографии также подвергают сомнению ряд документов, опубликованных в 1920-х годах, как фальшивые, и при отборе в свою книгу от них отказались.[886]

В такой обстановке русским советникам было небезопасно оставаться в Китае. Они стали выезжать на Родину. 8 июля 1927 г. в Москве собирается экстренное заседание Политбюро ЦК ВКП(б) и заслушивает сообщение о положении в Китае. На нем принимается постановление, где говорилось, что «Банкиру (М. М. Бородину. — В. У.) советуем выехать (из Китая. — В. У.), чтобы не быть высланным. Отъезд Банкир должен обставить наиболее подходящими формальностями и мотивами».[887] 18 июля 1927 г. Политбюро ЦК принимает текст телеграммы в Ухань, которая в тот же день уходит в виде шифровки, следующего содержания: «Галину, Банкиру, Люксу (Блюхеру, Бородину, Пличе. — В. У.). В порядке партдисциплины Банкиру предлагается немедленно выехать Москву. Банкир не может назначить себе заместителя без разрешения Инстанции. Деньгами с настоящего момента должен распоряжаться Уральский (Блюхер. — В. У.) по предварительным указаниям отсюда. Инстанция».

16 июля 1927 г. днем Бородин в сопровождении трех десятков сотрудников и журналистов из Ханькоу выехал в Советский Союз, а в 2 часа ночи генерал Хань Цзянь устроил налет на его квартиру, рассчитывая расправиться с ним.[888] Сначала они ехали по железной дороге, затем на автомашинах по провинциям Шэньси и Ганьсу, через зыбучие пески Гоби на Улан-Батор. Обычный тракт через Калган был закрыт: там стояли войска Чжан Цзолиня. В Чжэнчжоу к Бородину присоединился советник Лапин. В Верхнеудинске Бородин появился только 29 сентября 1927 г. Еще раньше домой из Ханькоу выехали Вишнякова с Акимовым.

В августе 1927 г. Ханькоу нелегально покинули загримированные В. Блюхер и его жена, связная А. Л. Разумова и Ломинадзе. Вот в какой обстановке выехал Блюхер из Китая по воспоминаниям А. Л. Разумовой: «Василий Константинович оставался в Ханькоу, когда город покинули почти все русские советники. К Блюхеру приезжало много лиц, предлагавших ему свои услуги. Китайцы, зная, что генерал Галин плохо себя чувствует, особенно знойным летом, предлагали ему поехать в Куньмин, славившийся ровным мягким климатом круглый год, или в любое другое место. На приглашение Блюхер отвечал, что климат Китая вреден для его здоровья и что ему необходимо поехать в Кисловодск. Чан Кайши предлагал Василию Константиновичу крейсер, чтобы доехать до Шанхая, но Блюхер отказался воспользоваться этим предложением. Было ясно, что Блюхеру не вырваться из Ханьчжоу — так плотно он был окружен «вниманием» сторонников Чан Кайши. Тогда было решено, что Блюхер выедет нелегально. Василия Константиновича загримировали (загримировали и его жену). Это было необходимо сделать потому, что Блюхера слишком хорошо знали в городе. Он разъезжал по Ханькоу свободно и на машине, и на мотоцикле. Один из советских генералов организовал объявление в местной газете о том, что на таком-то пароходе такого-то числа выезжает генерал Галин со своим штабом. К указанному времени стали подъезжать машины, велась погрузка багажа на пароход, создавалась полная картина, будто Блюхер действительно уезжает. А когда подошел момент отъезда, то Блюхера не оказалось. Советский генерал объявил, что Галин заболел. Капитан сказал, что он ждать не может, и пароход отчалил».[889]

А В. К. Блюхер выехал в Шанхай на японском пароходе на следующий день. А по версии П. Балакшина, якобы «по дороге в Москву Галин — Блюхер заехал в Шанхай повидаться с Чан Кайши. У Чан Кайши отношения с Блюхером были такие, каких он не имел ни с кем из коминтерновских и красноармейских советников. Он считал его выдающимся военным, человеком положительным по своим качествам, совсем не похожим на других советских представителей. …При расставании с Чан Кайши в Шанхае Блюхер чувствовал себя подавленным. Чан Кайши сказал ему: «У нас еще будет возможность работать вместе, не стоит огорчаться». Блюхер ответил: «Надеюсь, что видимся не в последний раз».[890]

«Еще до того, как корпус советников при Блюхере выехал из Китая, — вспоминал разведчик И. Винаров, — наша группа незаметно „растаяла“ и исчезла, превратившись в группу из нескольких бизнесменов, срочно открывших небольшие торговые предприятия и начавших „делать деньги“. Разумеется, группа поддерживала связь с Центром, с управлением Берзина, через нашу шифровальщицу Галину, имевшую в то время „официальный статут“ в Пекине. Встречи с Галей и обмен секретной корреспонденцией с Москвой осуществлялись по всем правилам разведывательного искусства».[891] Была открыта шанхайская импортно-экспортная фирма во Французском сеттльменте Шанхая и такая же фирма в Пекине, хозяевами последней официально были поляк, немец и два бывших белогвардейца из армии Колчака.[892]

Налеты на советские учреждения в Китае продолжались.

7 ноября 1927 г. русские белогвардейцы при полном попустительстве местных властей совершили погромный налет на советское генконсульство в Шанхае. Разъяренная толпа, только что прослушавшая молебен «по убиенным членам семьи Романовых», ломилась в двери, собираясь разнести здание и уничтожить всех находившихся в нем женщин и детей. Вот как это происходило по воспоминаниям известного российского китаиста Ошанина, пересказанным нашим дипломатом Б. Н. Верещагиным: «Огромная толпа белоэмигрантов, вдохновляемая своими вожаками, в том числе священниками, обступила здание генконсульства. Парадную дверь закрыть почему-то не успели. Со стороны речки Сучжоу под стенами генконсульства на барке, стоявшей на канале, соорудили виселицу и подожгли подвешенное чучело «коммуниста». Электричество было отключено, и на одном из окон верхнего этажа от керосиновой лампы вдруг загорелась портьера. Это придало смелости разъяренной толпе, и несколько человек ринулись к парадным дверям, намереваясь ворваться в здание генконсульства. Спасла сотрудников, по словам Ошанина, счастливая случайность. Напротив парадного входа был установлен вышедший из строя пулемет «максим», который незадолго до этого оставили в здании спасавшиеся от преследований повстанцы-коммунисты. Белогвардейцев-эмигрантов при виде пулемета охватила паника, и они отпрянули назад, началась давка, в которой раздавили несколько человек. Воспользовавшись замешательством и страхом нападавших, сотрудники генконсульства сумели закрыть парадную дверь, забаррикадировав ее железным щитом, и припереть толстыми стальными стержнями, а наверху тем временем потушили огонь».[893]

В защите генконсульства в этот день отличился Людвиг Мадьяр. Он, вооруженный револьвером, был в числе тех сотрудников, которым была доверена самая передовая линия обороны, — непосредственная защита входа. Был момент, когда тяжелые двери поддались, и погромщики ворвались внутрь. Мадьяр и его товарищи, оказавшись лицом к лицу с ними, ни на миг не дрогнули и продолжали стрелять. Это создало перелом, толпа обратилась в бегство, унося с собой раненых, один убитый остался лежать на месте преступления. Только после того как все было кончено, появилась английская полиция сеттльмента.[894] По данным китаиста О. Непомнина, идея с пулеметом «максим» принадлежала именно Л. Мадьяру.

Заместитель народного комиссара иностранных дел Л. Карахан специальной телеграммой передал благодарность генконсулу в Шанхае Б. И. Козловскому и его сотрудникам, на первом месте среди этих сотрудников шла фамилия Людвига Мадьяра.[895]

11—13 декабря 1927 г. в Гуанчжоу вспыхнуло восстание («Кантонская коммуна») — последняя попытка КПК восстановить южную революционную базу. По предварительному решению восстание должно было начаться 13 декабря. Однако Ван Цзинвэй, находившийся в то время в Шанхае, получил сообщение о готовившемся восстании и 9 декабря телеграфировал об этом Чжан Факую и послал в Гуанчжоу свою жену Чэнь Бицзюнь с инструкциями. 9 декабря 1927 г. была перехвачена телеграмма Ван Цзинвэя следующего содержания: «Советское консульство является штаб-квартирой коммунистов. Мы ждем, что вы произведете обыск и выгоните советского консула. Все коммунисты подлежат аресту. Это важнейшая задача момента».[896] Эти требования Ван Цзинвэй повторил в телеграмме от 10 декабря 1927 г. Начало восстания было перенесено на 3 часа 30 мин. 11 декабря.[897] Восстание было потоплено в крови. Очевидно, в организации восстания видную роль играл разведчик Г. И. Семенов. Об этом говорит тот факт, что в начале 1928 г. после провала китайской революции и по возвращении в Москву он даже выступал с докладом о Кантонском восстании на расширенном заседании Президиума Коминтерна, специально посвященном причинам поражения «Кантонской коммуны», которая продержалсь всего три дня. Сам факт присутствия и выступления Семенова перед такой аудиторией лишний раз свидетельствует о том, что в тех событиях в Китае он играл не последнюю роль. Деятельность Г. И. Семенова в качестве военного советника, несмотря на общее поражение на том этапе революции в Китае, судя по всему, получила высокую оценку. Не случайно в 1928 г. Семенова не только перевели работать в центральный аппарат Разведупра, но и послали на повышение. До мая 1929 г. он служил в должности помощника начальника 2-го (агентурного) отдела Разведупра. Этот пост оказался пиком служебной карьеры разведчика Семенова.[898]

После указаний Ван Цзинвэя и был совершен налет на генеральное консульство СССР в Гуанчжоу, и пять его сотрудников 14 декабря 1927 г. были зверски расстреляны. Это дипломат-разведчик, сотрудник ИНО ОГПУ, секретарь консульства В. А. Уколов,[899] вице-консул А. И. Хассис,[900] шифровальщик генконсульства Ф. И. Попов,[901] а также П. П. Макаров,[902] К. И. Иванов.[903]

Вот как вспоминал это трагическое событие генеральный консул в Кантоне в 1927 г. Б. А. Похвалинский[904] (псевдоним Веселов): «Около 8 часов (13 декабря 1927 г. — В. У.), когда мы были уже в столовой, прибежал со двора дежурный китаец и сообщил, что мы окружены солдатами.

Предложив товарищам остаться, я быстро побежал наверх, где с балкона хорошо были видны обе улицы, на которые выходила наша усадьба. Было уже темно, но огромную толпу вооруженных солдат, запрудившую перед стенами усадьбы обе эти улицы, я все же разглядеть мог. Мелькнула мысль, что, по-видимому, грозит что-то другое, чем мы ожидали, но что?…Бросившись вниз, я сказал товарищам, что сопротивление бесполезно, крикнул одному из сотрудников, т. Попову, сжечь приготовленные еще заранее секретные государственные бумаги, остальным предложил подняться ко мне в кабинет наверх, а сам, с упомянутым Лоу, у которого были ключи от ворот, пошел во двор к воротам.

У решетчатых ворот бесновалась толпа вооруженных солдат. Лоу, знавший английский, переводит, что они требуют открыть ворота. Пытаюсь через Лоу говорить с замеченным у ворот офицером. В ответ дикие крики, наведенные маузеры, приказ открыть ворота. Соображаю, что бумаги уже должны быть сожжены, предлагаю Лоу открыть ворота».[905]

Весь состав консульства, включая членов семей и детей, был арестован и подвергся самым грубым издевательствам со стороны китайской военщины. Пятеро вскоре были расстреляны. По Гуанчжоу стали распространять открытку с трупами Хассиса, Уколова, Попова, Иванова и Макарова и надписью «пять русских, расстрелянных 14 декабря 1927 г.».[906]

Аналогичная ситуация складывалась и в Ханькоу. В генеральном консульстве СССР в Ханькоу оставалось всего 10–12 человек сотрудников, в том числе В. Т. Сухоруков (член партии с 1917 г., участник гражданской войны, после окончания Военной академии РККА в 1925 г. был направлен для работы в Китай, где и проработал до 1927 г.) Ожидался налет и на советское консульство. Вот как вспоминал об этих событиях их очевидец В.Т.Сухоруков: «В ночь на 27 декабря 1927 г. я получил экстренное и достоверное сообщение, что ханькоускими военными властями получен приказ Чан Кайши из Шанхая о разгроме этой же ночью генерального консульства СССР в Ханькоу, аресте сотрудников и учинении расправы над ними наподобие той, которая имела место в Гуанчжоу…Своевременная осведомленность о коварном плане Чан Кайши позволила нам в последнюю минуту уничтожить абсолютно все оставшиеся еще не сожженными документы и материалы».[907] Налет был совершен. Было объявлено об административной высылке всех русских в Нанкин в распоряжение Чан Кайши.[908] Вся группа в тот же день, погрузившись на катер отправилась вниз по Янцзы. Через сутки она прибыла в Нанкин, затем проследовала в Шанхай, из Шанхая через Японию во Владивосток.

23 декабря 1927 г. Народный комиссариат по иностранным делам СССР в связи с нападением на советское консульство в Гуанчжоу (Кантон) сделал заявление, в котором говорилось, что еще отсутствуют «точные сведения о последних кантонских событиях, но можно сказать с несомненностью, что ряд советских граждан в Кантоне погиб ужасной смертью после всевозможных надругательств. О трагической смерти советского вице-консула тов. Хассиса имеются сообщения из различных источников, и вряд ли можно еще сомневаться в правильности этого потрясающего известия».[909]

В связи с арестами в Китае резко сократился круг людей, поставлявших информацию в Центр. С. Иоффе в своем письме В. И. Соловьеву (Райту) от 6 января 1928 г. прямо пишет, что «события показали, что мы плохо информированы. Теперь источники информации почти иссякли. Важнейшая задача — наладить информацию».[910]

Революционные события в Китае и роль в них СССР не на шутку обеспокоили зарубежные правительства. Бывший с визитом в конце 1927 — начале 1928 гг. в Москве председатель Японо-советского общества культурных связей по случаю подготовки советско-японской рыболовной конвенции Гото специально обратился к советской стороне с разъяснениями по поводу «коммунистической пропаганды в Китае» и роли в ней СССР. 29 декабря 1927 г. на заседании Политбюро ЦК РКП (б) было принято подписанное Сталиным решение поручить Чичерину разъяснить советскую позицию по данному вопросу. «Мы не понимаем той тревоги и беспокойства, которые проявляют некоторые японцы, — должен был заявить Чичерин. — Коммунистическая пропаганда является неизбежным спутником национального движения, и коль скоро допущено национальное движение в Китае, обязательно будет иметь место и коммунистическая пропаганда. Наше отношение к китайским делам, с точки зрения коммунистической пропаганды, состоит в том, что мы придерживаемся абсолютного нейтралитета. Мы ни в коем случае не допустим, чтобы кто-либо имел то или иное отношение к коммунистической пропаганде. Никто из наших служащих, уличенных или заподозренных в коммунистической пропаганде, не может быть оставлен в учреждении ни одной секунды».[911]

Неоднократно Чичерин говорил, что политика СССР (в первую очередь Коминтерна) в отношении Китая в 1927 г. была ошибочной. Так, в письме И. Сталину 20 июня 1929 г. он подчеркивал, что «ложная информация из Китая повела к нашим колоссальным ошибкам 1927 г. (после прекрасной политики 1923–1926 гг.), вследствие которых так называемый «советский период китайской революции» уже два года заключается в ее полной подавленности». «Буддийские деревянные мельницы молитв, то есть механически пережевывающие заученные мнимореволюционные формулы тт. Ломинадзе, Миф, Андрей, Семенов (директор издательства «Правда»), Шацкин и прочие комсомольцы, этого факта не изменили», — писал он. В письме Рыкову осенью 1929 г. Чичерин вновь заявляет, что «нынешняя линия Коминтерна кажется ему гибельной», «в Китае мы расхлебываем результаты роковой линии 1927 г.».[912]

1 марта 1928 г. Танака Гиити от имени японского правительства передал на имя советского посла в Японии А. А. Трояновского ноту. В ней японское правительство от имени 12 государств, в том числе Великобритании, США, Франции, Италии, предложило СССР присоединиться к соглашению о запрещении ввоза оружия в Китай, заключенному ими в апреле 1919 г. в Париже.

По этому поводу 15 марта 1928 г. в Москве под руководством И. Сталина состоялось заседание Политбюро ЦК ВКП(б). В пункте третьем протокола данного заседания о «предложении японцев», говорилось: «Признать необходимым ответить японскому правительству нотой. Поручить НКИД составить на основе обмена мнений в Политбюро проект текста ноты и разослать всем членам Политбюро. Включить в ноту заявление о том, что мы не ввозим и не имеем намерения ввозить оружие в Китай (выделено мной. — В. У.)».[913] Видимо, такое заявление было настолько циничным, кто знает реальную обстановку дела, что это положение не рискнули вставить в ответную ноту А.А.Трояновского на имя Танака Гиити от 26 марта 1928 г.[914] (скорее всего, это было передано на словах, без фиксации в документах. — В. У.).

К 1928 г. у центрального руководства в Москве видимо возникли сложности с финансами и возможностью их пересылать, как раньше, своей агентуре в Китай. Одни резиденты на местах занимали у других из соответствующих ведомств. Об этом красноречиво говорит следующий документ от 17 мая 1928 г.:

«Совершенно секретно. Лично. ИККИ, тов. Пятницкому. Нашим представителем в Шанхае т. Алексеевым одолжено в свое время т. Альбрехту 4000 дол. Тов. Алексеев, вследствие этого, остался сейчас без денег и просит срочно телеграфировать по Вашей линии т. Альбрехту о возврате ему долга. Кроме того, в Харбине из наших средств по Вашему поручению были выданы Вашей линии 2000 дол., каковы до сих пор нам не возвращены.

Прошу Вас в срочном порядке дать соответствующее распоряжение в Шанхай, а также вернуть нам здесь на месте 2000 дол.

Начальник IV Управления Штаба РККА Берзин».[915]

Враждебная СССР политика в Китае продолжалась и Чжан Сюэляном, сыном Чжан Цзолиня, после убийства последнего, произошедшего 4 июня 1928 г. во время взрыва (по одной из распространенных версий организованного японцами) поезда под виадуком ЮМЖД.

22 декабря 1928 г. отряд китайской полиции захватил в Харбине телефонную станцию, принадлежащую КВЖД и находившуюся в совместном советско-китайском управлении. Власти северо-восточных провинций, подконтрольные Чжан Сюэляну, отказались от переговоров с советскими представителями об урегулировании конфликта. В начале января 1929 г. закрывается газета советских граждан «Молва», имевшая десятитысячный тираж (редактором-издателем «Молвы» был Н. П. Нечкин, до этого сотрудничавший в «Новостях Жизни» под псевдонимом Ник. Девиль. Когда газету закрыли, Нечкин был выслан из Харбина[916]). Затем состоящий на китайской полицейской службе белогвардеец Моноканов открыл стрельбу в Харбинском генеральном консульстве.

27 мая большой отряд китайской полиции, в составе которого находилось несколько русских, во главе с генералом Ми Чунлином, оцепив здание, устроил налет на генеральное консульство в Харбине, в нарушение всех норм международного права. Предупрежденные одним из китайских служащих полиции, консульские власти наглухо забронировали входы в консульство. Только после решительных угроз взломать двери полиции удалось войти внутрь здания, где якобы консульские служащие спешно жгли секретные документы.[917]

«В час дня 27 мая наряды полиции внезапно оцепили здание советского консульства в Харбине, и пока полиция требовала открыть двери, пока обе стороны сносились со своими начальниками, в многочисленных кабинетах и архивах консульства его чиновники во главе с консулом Мельниковым,[918] поспешно жгли списки, протоколы, приказы, т. е. все то, что освещало красную подрывную работу в Маньчжурии, — так описывалось это событие в книге «Великая Маньчжурская империя». — Много было сожжено, но и того, что досталось в руки полиции, было достаточно, чтобы получить представление о характере и размерах «коммерческой» деятельности Дороги в Северной Маньчжурии. Обыск дал в руки властей столь компрометирующие советское консульство материалы, улики были так серьезны, что большевистская дипломатия не рискнула даже выступить с протестом».[919] Как говорилось в этом издании, «обыск дал доказательства того, что целый ряд видных советских сановников (Лашкевич, Геккер, Грант и др.) вели специальную работу военного характера».[920]

После проведенного обыска полиция задержала генерального консула Мельникова, вице-консула Знаменского, генерального консула в Мукдене Кузнецова, управляющего Дальневосточным торгпредством Цимбаревича, инспектора совесткого торгововго флота Таранова, служащего Коммерческого отдела КВЖД Станкевича. Три последних арестованных являлись ответственными членами исполкома СМКК, который руководил работой всех профсоюзных, комсомольских, пионерских, женских и всех других организаций в Маньчжурии.[921] Всего же было арестовано около 80 человек, захвачена консульская переписка. Одновременно с налетом на харбинское генеральное консульство были произведены налеты на советские консульства в Сахаляне, Цицикаре и Маньчжули (станция Маньчжурия). Служащие харбинского консульства после допроса были освобождены. А 39 человек, не имевших никакого отношения к советским консульствам и Управлению КВЖД, были увезены в Мукден и отданы под суд.[922]

21 июля Нанкинское правительство выпустило «манифест» о данном налете, в котором утверждалось, что в харбинском консульстве захвачены документы о «тайных заговорах против объединения Китая», об организации «корпуса убийц для производства покушения на нанкинских и мукденских деятелей», о «создании тайной армии для разрушения КВЖД».[923] Кроме вышеназванных документов, в советском генконсульстве были найдены официальные конверты японского генерального консульства и две печати американского консульства в Харбине.[924] Москва поспешила заверить всех, что она совершенно ни при чем, и заявила, что все это козни эмигрантов, служащих китайской полиции, обвинив их в том, что они во время обыска подсунули конверты и печати с целью дискредитировать советские консульские власти.

Об истории с конвертами японское правительство умолчало, но еще больше усилило надзор за своими консулськими служащими. Государственный департамент США также не придал особого значения заявлению китайских властей по тем же соображениям, по каким сделала это и Япония. Никто из них не хотел допустить, что в среде их консульского состава не все могло быть благополучно и что имелись шпионы.[925]

В «Нью-Йорк таймс» 13 июня 1929 г. цитировалась одна из захваченных в генеральном консульстве телеграмм в Далькрайком следующего содержания: «Волнения в Китае должны помочь нам выправить наше положение на Дальнем Востоке. Многие группы настроены против идеи объединения Китая, и если они выступят активно, мы сможем отвоевать себе то положение, которое мы занимали в Китае раньше… Проведение беспорядков пока еще преждевременно…»

В китайской прессе развернулась очередная массированная антисоветская и антикоммунистическая кампания.

В качестве ответных мер в СССР были арестованы в административном порядке во Владивостоке несколько десятков нелегальных китайских банкиров, по всей стране несколько сотен «уголовных преступников», некоторые из них уже были осуждены, другие под следствием.[926] В СССР находились дети Фэн Юйсяна, которым не разрешали уехать из страны.

Когда китайская сторона через своего консула Хань Шуцзэна весной 1928 г. предложила урегулировать отношения СССР с пекинским правительством, то на заседании Политбюро ЦК РКП(б) от 19 апреля 1928 г. было принято подписанное Сталиным решение (пункт б) согласиться с предложением китайской стороны. Для этого были выдвинуты 5 условий: 1) «…обменяться письмами о взаимном невмешательстве во внутренние дела (эвентуально пойти на обязательство неподдержки враждебных группировок); 2) пекинское правительство выражает извинение или сожаление за налет на российское представительство в Пекине; 3) арестованные (пятнадцать) в Пекине освобождаются; 4) мы восстанавливаем посольство и посылаем нашего дипломатического представителя в Пекин; 5) китайцы, арестованные на нашей территории как в административном порядке, так и по суду, освобождаются из тюрем и выезжают в Китай. Освобождение и выезд осуществляется по спискам, представляемым пекинским правительством или китайскими консулами и при согласовании арестованных.

в) Если переговоры по полному урегулированию отношений будут затягиваться, считать возможным в первую очередь договориться о взаимном освобождении арестованных согласно пункту 6–3 и 5.

г) Попытаться в переговорах вопрос об освобождении наших граждан расширить и добиться освобождения в разное время арестованных в Харбине и других городах Маньчжурии.

д) Включить обязательно в список наших условий требование в отношении пекинского правительства о роспуске и изгнании из Маньчжурии русских вооруженных белогвардейских отрядов.

е) Не возражать против выезда из СССР детей Фэн [Юйсяна]».[927]

По этим вопросам работала специальная комиссия, которая вынесла свои предложения о китайцах на Политбюро ЦК 22 марта 1928 г. Она предлагала «освободить уже арестованных и осужденных 57 содержателей нелегальных китайских банков при условии немедленного выезда их из пределов СССР», в случае если китайский консул предъявит требование об их освобождении.[928] Далее она рекомендовала «принять срочные меры к разгрузке тюрем от сидящих в них арестованных нескольких сот уголовных преступников» китайцев и «высылке в пределы Китая части арестованных, которые выразят на это согласие». Комиссия предлагала «в целях дезорганизации китайских нелегальных банковских организаций, занимающихся валютной спекуляцией», возможным арестовать «головку этой организации, но не более 5—10 человек». Одновременно предлагалось в будущем избегать массовых арестов и массовых высылок китайцев.[929] Однако последняя рекомендация, видимо, не была учтена. Это видно из ноты поверенного в делах Китайской Республики в СССР Ся Вэйсуна от 17 июля 1929 г. на имя Л. Карахана. «По имеющимся у Министерства иностранных дел сведениям, полученным от своего посольства и консульств в СССР, Государственное политическое управление Советского Союза без всяких причин арестовало и держит под арестом не менее тысячи наших эмигрантов и торговцев», — говорилось в ней.[930]

В начале июня 1929 г. генеральный консул Мукдена Кузнецов был арестован с двумя консульскими служащими на станции Хайлар на пути в Москву. Задержанные вскоре были освобождены, так как осмотр багажа не показал ничего обличающего. Но пока маньчжурская полиция возилась с досмотром вещей Кузнецова, другой советский консульский служащий пересек маньчжуро-советскую границу на автомобиле с большим количеством багажа, в котором находилось, вероятно, то, что так искали китайские власти.[931]

17 июля 1929 г. последовала нота СССР, где говорилось, что «вместо прекращения незаконных репрессий против советских граждан и советских учреждений нота Китайского правительства санкционирует эти репрессии и лицемерно пытается оправдать их фальшивой ссылкой на якобы массовые репрессии в отношении китайских граждан в СССР, хорошо зная, что репрессии применяются в СССР лишь в отношении ничтожной группы шпионов, опиоторговцев, содержателей притонов, контрабандистов и прочих уголовных элементов из китайских граждан».[932]

На состоявшейся в начале июля 1929 г. в Пекине встрече Чан Кайши и Чжан Сюэляна было принято решение о вооруженном захвате КВЖД. Толкая Чжан Сюэляна на этот шаг, Чан Кайши стремился поставить молодого маршала в полную зависимость от Нанкина и одновременно поднять свой престиж и получить в распоряжение Нанкина большую часть прибылей от эксплуатации КВЖД. Чжан Сюэлян, в свою очередь, полагал, что захват КВЖД укрепит его позиции на Северо-востоке, позволит самочинно распоряжаться прибылями КВЖД, обеспечит ему независимость от Нанкина.

10 июля 1929 г., нарушив советско-китайское соглашение 1924 г., китайские власти захватили телеграф КВЖД по всей линии, закрыли советское торговое агентство и все другие советские хозяйственные учреждения в северо-восточных провинциях Китая. По приказу председателя правления КВЖД Люй Чжунхуана советские служащие КВЖД были отстранены от исполнения своих обязанностей, более 200 советских железнодорожников были арестованы и брошены в тюрьму, среди них 85 человек на станции Хайлар и 60 на станции Покоту, а около 60 советских граждан, в том числе управляющий КВЖД Ермашев, высланы из Китая. Всего число арестованных советских железнодорожников возросло до 2 с лишним тысяч человек.[933] Вдоль советской границы были сосредоточены войска Чжан Сюэляна и отряды белогвардейцев. С середины июня китайские и белогвардейские части стали проводить систематические налеты на советскую территорию. Один из белых вооруженных отрядов ворвался в пределы Забайкалья и вышел в 15 милях к северу от Нерчинска. Другой отряд переплыл Уссури и напал на сторожевую совесткую заставу в районе Имана. Были убиты несколько советских пограничников.[934]

Не прекращались репрессии против советских граждан, проживающих в Харбине и других городах на линии КВЖД; более 2 тыс. из них были заключены в концентрационные лагеря, где содержались в нечеловеческих условиях.[935]15 июля Чан Кайши открыто заявил о намерении завладеть КВЖД, а 22 июля нанкинское правительство опубликовало заявление, прямо призывающее в войне с Советским Союзом.

Советское правительство своей нотой от 17 июля 1929 г. заявило, что ввиду того, что «уже исчерпаны все средства, необходимые для урегулирования путем соглашения спорных вопросов и конфликтов на КВЖД, вызываемых китайскими властями», оно вынуждено принять следующие меры:

«1. Отозвать всех советских дипломатических, консульских и торговых представителей с территории Китая.

2. Отозвать всех лиц, назначенных Советским правительством на КВЖД, с территории Китая.

3. Прекратить всякую железнодорожную связь между Китаем и СССР.

4. Предложить дипломатическим и консульским представителям Китайской Республики в СССР немедленно покинуть пределы Союза ССР».[936]

Итак, что же заставило китайские власти пойти на конфликт с СССР.

1) Заблуждение Чан Кайши и Чжан Сюэляна относительно неготовности Советской России использовать силу для защиты своих интересов. 2) Их стремление с помощью захвата КВЖД укрепить свое внутреннее и международное положение, а также финансовое положение. Успешный для нанкинского правительства исход конфликта с Советским Союзом давал основания активизировать усилия по аннулированию неравноправных для Китая международных соглашений, добиться своего международного признания. Для Чан Кайши акция на КВЖД позволяла не допустить союза Чжан Сюэляна с Фэн Юйсяном и ослабить правителя Маньчжурии, поставив его в зависимость от нанкинского правительства. Для Чжан Сюэляна победа в конфликте сделала бы его более независимым от Чан Кайши и повысила бы его политический авторитет в Китае.

В Сибири и на Дальнем Востоке была проведена частичная мобилизация. Советские войска подтянулись к станциям Пограничная и Маньчжурия.[937]

Неожиданно для китайских лидеров СССР пошел на силовой вариант решения проблемы КВЖД в советско-китайских отношениях. Здесь проглядывалось желание наказать Чан Кайши за его антикоммунизм и антисоветизм, неудачи советской внешней политики в Китае, стремление продемонстрировать Китаю и всему миру свою военную мощь, доказав тем самым прочность советской политической системы. Советский Союз для достижения указанных целей избрал верную тактику. Он не ввязался сразу в большой вооруженный конфликт, а проявил выдержку, умело сделал паузу, выждал момент и нанес противнику сокрушительный удар, когда тот был ослаблен внутренними противоречиями (противоборством Чан Кайши с Фэн Юйсяном). По данным маршала Чуйкова, участника событий, советские войска разгромили в районе г. Маньчжурия 2 усиленные бригады численностью около 20 тыс. человек, взяв в плен около 10 тыс. Китайские войска понесли большие потери убитыми и ранеными. По предварительному соглашению советского правительства с Японией, советские войска не пошли дальше Хайлара и станции Маньчжоули.[938] Мишаньфунская операция была проведена западнее озера Ханка, в районе которого действовали отдельные белые партизанские отряды. 17 ноября при поддержке авиации советские войска повели наступление на 1-ю Мукденскую кавалерийскую дивизию, расположенную вблизи города Мишаньфу, и 42-й пехотный полк в районе Тайпинчжина. Наступление продолжалось два дня и к исходу 18 ноября вся местность до реки Мурень была очищена от маньчжурских войск.

После окончания маньчжуро-чжалайнорской и мишаньфуской операции мукденское и нанкинское правительства заговорили о мире.

22 декабря 1929 г. был подписан Хабаровский протокол, по которому военные действия в Маньчжурии были закончены, советские арестованные освобождены и на КВЖД восстановлено прежнее положение, обусловленное соглашением 1924 г.

Участником боев на КВЖД являлся Л. А. Анулов, который с 1929 г. был резидентом Разведупра в Китае.[939]

Очевидно, что руководство в Москве было явно недовольно пассивными действиями китайских коммунистов в это время и отсутствием долгое время информации от них. 29 декабря 1929 г. в газете «Правда» было опубликовано письмо Политсекретариата ИККИ Центральному Комитету Компартии Китая (что было крайне редко в практике взаимоотношений ИККИ с входившими в Коминтерн партиями). В письме руководство ИККИ высказывало свое видение ситуации в Китае и свою точку зрения по ряду актуальных сторон обстановки тех лет: о новой вспышке военных действий между различными группировками китайских милитаристов и Чан Кайши; образовании оппозиционной нанкинскому Гоминьдану «партии реорганизации Гоминьдана»; осложнении советско-китайских отношений в результате налета на генеральное консульство СССР в Харбине, организованного гоминьдановскими властями совместно с русскими белогвардейцами, о попытке захвата КВЖД; внутриэкономической обстановке в Китае, состоянии рабочего и крестьянского движения и т. д.

«Нельзя предсказывать быстроту перехода общенационального кризиса в непосредственно революционную ситуацию, — говорилось, в частности, в письме. — Но можно и должно уже сейчас начать готовить массы к революционному свержению власти буржуазно-помещечьего блока, к установлению диктатуры рабочего класса и крестьянства в форме советов, активно развертывая и все более расширяя революционные формы классоввой борьбы (массовые политические стачки, революционные демонстрации, партизанские выступления и т. д. и т. п.)… Идейно-политическое влияние Коммунистической партии и организованность рабочего класса все еще отстают от роста массового недовольства и накапливающейся революционной энергии и стихийного движения».[940]

ИККИ, рекомендуя далее КПК бороться за руководство антиимпериалистическми движением, в частности, выступать против американского империализма, а в связи с инцидентом в Маньчжурии организовать кампанию под лозунгами защиты СССР, выступило с откровенными призывами к свержению существующего режима: «Укрепляйте и расширяйте партизанскую борьбу, особенно в районах Маньчжурии и в районах деятельности Мао Цзэдуна и Хэ Луна… стремитесь к созданию советских очагов».[941]

В начале марта 1930 г. по решению политбюро ЦК КПК Чжоу Эньлай выехал из Шанхая в Москву (через Германию). Ему было поручено информировать Коминтерн о работе, проделанной ЦК КПК после VI съезда партии. Перед отъездом им были подготовлены специальные докладные записки о численности и вооружении китайской Красной Армии и их дислокации. Видимо, это было сделано, чтобы, с одной стороны, показать, что КПК в эти годы не бездействовала, а с другой, проиллюстрировать мысль, что оружия явно не хватает, и СССР должен помочь КПК в этом. Всего, по данным Чжоу Эньлая, в рядах Красной армии к тому времени насчитывалось 62 700 человек, имевших на вооружении более 38 950 винтовок; в 162 уездах 10 провинций Китая действовали партизанские отряды.[942]

Таким образом, представленные в книге материалы наглядно показывают, как проходило становление советской разведки в Китае в 20-е годы ХХ столетия, какие трудности (финансовые, организационные, кадровые, технические и т. д.) существовали в те годы, которые мешали налаживанию высоко эффективной разведывательной сети на территории соседней с Россией страной. На базе представленных конкретных документов видно, как и кем осуществлялось руководство разведывательной сетью в Китае из Москвы, какие центры были созданы и как они работали.


Калганская, Кайфэнская группа советников, Кашгар | Советская разведка в Китае. 20-е годы XX века | Заключение