home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 15

Вот странно — этот сумбурный, бестолковый и нескончаемо длинный субботний день, и даже сумбурный, бестолковый и хмельной субботний вечер она потом помнила в мельчайших подробностях — каждое слово, каждый взгляд, каждую складку голубой Сузи, каждое колечко лука между кусками мяса на шампуре, каждую градину под онемевшими ступнями, каждый язык пламени в камине, каждый иероглиф на заморском водонагревателе… И конечно, она помнила весь их вечерний разговор, всю их глупую нетрезвую болтовню, хотя вот это как раз следовало бы забыть. По крайней мере, именно так она подумала, как только проснулась на следующее утро: «Вчерашнее надо забыть». Ничего такого особо позорного во вчерашнем вроде бы и не было, но Тамара все равно боялась встречаться с Юрием Семеновичем. Боялась продолжения этого его дикого разговора о замужестве, а еще больше боялась его неловких извинений: не бери, мол, в голову, спьяну ляпнул, все будет как было, и так далее. Конечно, как было — уже не будет, она теперь всегда при нем будет чувствовать себя неловко, и хорошо, если они вообще не рассорятся. Все-таки он здорово обозлился, когда она назвала его Евгением Павловичем. Надо было хоть закусывать как следует, что ли…

В кухне Юрий Семенович стучал ножом и гремел чайником, оглянулся на нее от плиты, весело хмыкнул:

— Надо же, как огурчик… Доброе утро. Как ты себя чувствуешь? Голова не болит?

Он был такой же, как всегда, никакой неловкости или неприязни, и Тамара тут же успокоилась: наверное, забыл.

— Доброе утро, — немножко сипло сказала она. — Голова не болит. Горло слегка побаливает, но не очень.

— Значит, у тебя вчера просто температура была, а не распоследняя степень алкогольного опьянения. — Он засмеялся, заметив, как она вспыхнула, и вынул из шкафа две большие фаянсовые кружки. — Ты что будешь — сок или кофе?

Ей хотелось и сок, и кофе, и что-нибудь посущественней, потому что она привыкла завтракать рано, а сейчас уже почти десять, скоро уже обед, а она еще не завтракала! Юрий Семенович наливал ей сок и кофе, вытаскивал из холодильника вчерашний салат, разогревал на сковородке вчерашний шашлык, подшучивал над ее прожорливостью и жаловался на свою немощность: совсем стар стал, «после вчерашнего» никак в норму не придет.

— Да ты на три года моложе меня, — возмущенно возразила Тамара. Она совсем проснулась, наелась, напилась и успокоилась. И потеряла бдительность.

— Во-первых, не на три, а только на полтора, — с непонятной и неожиданной резкостью возразил он. — А во-вторых, разве это имеет какое-то значение? Тебе это мешает, да? Ты из-за этого замуж за меня выходить не хочешь?

Ну вот, снова началось. А она надеялась… Тамара молча смотрела на него, и вдруг заметила: смуглое лицо сильно осунулось, под глазами черные круги, веки припухли и покраснели, а губы кажутся еще более запекшимися, чем всегда. Не выспался, что ли?

— Давай я посуду вымою, — растерянно предложила она. — А то ты вчера весь день и готовил сам, и посуду мыл, а я бездельничала.

Он хотел что-то сказать, но не сказал, досадливо мотнул головой, коротко засмеялся:

— Посуда подождет. Давай делом займемся.

И они занялись делом — разложили на журнальном столике возле потухшего камина бумаги, считали и прикидывали, обсуждали возможные варианты и на ходу придумывали новые идеи, определяли сроки и выбирали исполнителей. Это было очень важно и очень интересно, но как раз эту часть дня Тамара потом почти не помнила. Помнила только, что разговор каким-то образом опять свернул в сторону, опять они заговорили о жизни вообще, о ее семье, о его одиночестве, и в конце концов как-то так получилось, что уже в машине, по дороге домой, Юрий Семенович сказал ей, как о давно решенном:

— Я опять надолго уеду, у тебя будет время все обдумать… Я тебя не тороплю, тебе еще развестись надо, я все понимаю. Но и тянуть незачем. Жизнь-то проходит, а, Том? Ты, конечно, и сама многого добиться можешь. А с моей помощью ты всего добьешься. Всего! От такого шанса отказываться нельзя. Не отказывайся от меня. Это было бы… э-э-э… неразумно.

Тамара в смятении промолчала, растерянная и даже немного испуганная — в его тоне ей послышалось что-то уж очень категоричное и даже угрожающее что-то… Это было совсем не похоже на него, во всяком случае, такого она не знала.

Но возле ее подъезда он попрощался, как обычно, сказал «пока», небрежно помахал рукой и уехал.


— Натка, ты хочешь учиться в Оксфорде? — спросила она вечером у дочери. — Или в Сорбонне, я не знаю… В общем, за границей.

— Вот еще! — удивилась Наташка. — С какого это перепугу? Лерка и Оксанка никуда не едут, в наш юридический будут поступать, я с ними.

— Ну как, заграница все-таки, — настаивала Тамара, в глубине души очень довольная ответом дочери. — Престижное образование, хорошие перспективы…

— Чихала я на перспективы, — легкомысленно заявила Наташка. — На кой мне те перспективы? Там же ни тебя не будет, ни папы, ни Ани! И племянник без меня родится! И Лерка с Оксанкой здесь без меня! Мать, ты чего это выдумала, а? Избавиться от меня мечтаешь, да? И вообще, нечего о глупостях говорить. У меня выпускной через неделю, а платья еще нет. Вот о чем ты думаешь?

И правда, о чем она думает? Тут вон серьезное дело — платье к выпускному, а она о каких-то глупостях. Тамара повеселела, успокоилась, занялась серьезными делами и постепенно стала забывать свое неприятное и тревожное ощущение от последнего разговора с Юрием Семеновичем. Тем более, что серьезных дел у нее было много, одна работа чего стоила, тем более что новый проект надо было уже воплощать в жизнь. А тут еще Наташкин выпускной, и ее вступительные экзамены в юридический, и развод с Николаем, о котором она, честно говоря, почти забыла, но они все-таки развелись между делом, раз уж заявление было подано. Но развод мало что изменил в ее жизни — разве что в первое время после развода муж сам стирал свои носки, трусы и рубашки, сам варил себе макароны и перетащил старый телевизор (который давно хотели выбросить, да все руки не доходили) к себе в комнату. Все это было нелепо, неудобно, нарушало отлаженный быт, создавало массу проблем на ровном месте и страшно мешало Тамаре. Так что постепенно она незаметно все вернула на привычные рельсы, и все восприняли это как должное. Николай однажды как будто очнулся, отодвинулся от стола, за которым они вместе ужинали, не дождавшись Наташки, долго со странным выражением смотрел на бифштекс под луковой шубой, который очень любил, и поэтому Тамара жарила его время от времени, и вдруг спросил, не поднимая глаз:

— Тамар, а зачем мы развелись?

Она все помнила свой ужас в больнице под белой дверью, и лестничную площадку в двух шагах от той двери, и двух дебилов, которые беседовали на той площадке о чужих женах, машинах и секретаршах, и мгновенная ярость вдруг смыла покой хорошего вечера, судорогой свела скулы. Она помолчала, выровняла дыхание, спросила, с трудом выговаривая слова:

— А ты не понял?

Николай вскинул на нее растерянный взгляд, долго молчал, потом так же молча поднялся и ушел в свою комнату.

Тамара еще долго сидела на кухне, курила и смотрела в потолок, но потом постепенно успокоилась, стала думать о чем-то другом — и забыла глупый случай. Случай и в самом деле глупый. Все, развелись они уже. Чужие. Официально. И нечего злиться на чужих. Все уже прошло. А если что-то не прошло еще — так скоро пройдет. Квартиру ему, что ли, купить? Чтобы перед глазами не мелькал. Хотя в общем-то особо и не мелькает, надо отдать ему должное. И в принципе, не мешает особо-то. И Наташка, наверное, расстроится, если отец из дома уйдет. Да и не сможет он жить один, ведь не умеет же ничего, да и заработки у него — слезы… Ладно, потом как-нибудь надо об этом обо всем подумать. Потом, потом, а то и так забот полно.

Забот у нее было полно и в любимой фирме «Твой дом» («Мой дом», — каждый раз думала Тамара), и с Натуськой, которая поступила на юридический факультет ради Лерки с Оксаной, а те провалились, и теперь Наташка маялась тяжелыми думами: учиться на этом проклятом юридическом, который ей одной даром не нужен, или уж плюнуть на него в знак солидарности с подружками. И с Анной были заботы — Анна скоро должна была родить, Тамара слегка тревожилась, все-таки операция была не так давно… Все вроде было нормально — но тревожилась. И квартиру для Анны хотелось сделать новую поскорей, еще до рождения ребенка, но вариантов подходящих все не попадалось. Вот Юрий Семенович — тот точно нашел бы сразу то, что нужно. Но Юрий Семенович за все лето появился в городе всего два раза, и то почти проездом, каждый раз всего дня на три, — занят он был очень, и своим заграничным бизнесом, и «Стройинвестом», и новым издательством, которое только начало работать. Так что своими личными делами Тамара его беспокоить не хотела. Тем более, что все время помнила те два дня на его даче и тот нелепый разговор, и хоть он больше не возвращался к теме женитьбы и вообще вел себя как ни в чем не бывало, она все-таки не верила, что он все забыл. Надеялась, что забудет, но не верила…

Ну и правильно не верила. Ничего он не забыл, он никогда ничего не забывал и другим забывать не давал. И напоминал всегда в самый неподходящий момент — это давно уже за ним было замечено.

…Вот и сейчас более неподходящего момента он и нарочно бы не придумал. В этот день Тамара была почти невменяемой от радости, облегчения, долгой бессонной ночи накануне и от записки, которую передала из палаты Анна, а в записке было слово «бабушка»: Анна родила ей внучку! Сегодня под утро Анна родила — легко родила, без всяких проблем! — здоровую, большую девочку, толстую и красивую. Тамара, конечно, еще не видела внучку, это Анна написала, что Женька толстая и красивая. Утром Тамара принесла эту записку, и шампанское принесла, и торт. Шампанское выпили сразу, торт доели чуть позже, а записку Тамара все перечитывала и про себя, и вслух — всем, кто появлялся в офисе. Ну и, конечно, в офисе появился Юрий Семенович, хотя должен был прилететь из своей Германии только через неделю. Она и ему прочла записку Анны, и нацедила полстакана шампанского из четырех пустых бутылок, и рассказала, как она волновалась, и кричала в восторге:

— Бабушка! Нет, ты представляешь? Я — бабушка!

Юрий Семенович глотнул уже теплого шампанского, хмыкнул и сказал:

— А что? Даже оригинально. Представляешь, на свадьбе кто-нибудь спрашивает: «А что это за малышка?» — а ему отвечают: «А это внучка невесты». Как тебе оно?

— Ужас, — искренне ляпнула Тамара, не успев подумать. — Кошмар. Сквозь землю провалиться можно.

— У, как все запущено… — Он осуждающе поджал губы и покачал головой. — Сколько предрассудков бывает у женщин! У такой маленькой и в принципе не очень глупой женщины — и столько дурацких предрассудков… Тебе должно быть стыдно.

— Почему это мне должно быть стыдно? — обозлилась Тамара. — Это тебе должно быть стыдно! Так нельзя, Юрий Семенович! Это несерьезно!

— Сильно сказано, — насмешливо заметил он. — И эмоционально, да… Стало быть, ты так и не поняла до сих пор, что это серьезно? Очень, очень серьезно. Но вообще-то, действительно, на бегу такие вопросы обсуждать не следует. Тем более, что ты к ответу еще не готова, как я понял. Я вот одно не понял — а почему ты до сих пор не готова к ответу?

— Потому что ты тиран и деспот, — подумав, заявила она. — И рабовладелец. И этот, как его… сатрап. Я не думала, что ты можешь быть таким. Я тебя даже бояться начала, понимаешь?

Он остро глянул, тут же опустил глаза, уставился в пустой стакан и криво усмехнулся:

— Выдумываешь что попало… Ладно, разберемся. Что у нас нынче, ноябрь? Я ближе к Новому году приеду, надолго, тогда и поговорим серьезно. Тогда и выясним, кто кого боится и почему. Может, хоть к Новому году ты как следует все обдумаешь.

— Ты меня просто не слушаешь, — нервно сказала Тамара, ломая в пепельнице недокуренную сигарету и тут же закуривая следующую. — Мне все время кажется, что это для тебя игра какая-то: кто кого переупрямит. Я не понимаю, зачем тебе это нужно. И… мне обидно.

— Вся наша жизнь — игра, — хмуро бросил он. — И я привык выигрывать. А тут… вон чего делается. Мне, может, тоже обидно.

Черт знает что творится. Так нельзя. Так, чего доброго, они и врагами станут. Мысль эта страшно ее расстроила, но что делать — она этого не знала.

— Не знаю, что делать, — признался Юрий Семенович после долгого неловкого молчания. — Несу что попало. Тебя обижаю, сам обижаюсь. Так и врагами стать можно… А не хотелось бы. Не надо нам быть врагами, Тамарочка.

— Это что, угроза? — Она по-настоящему испугалась. Не хватало только заиметь такого врага…

Юрий Семенович с грохотом поставил стакан на подоконник, вскочил, перегнулся через стол, крепко обхватил ее голову ладонями и быстро поцеловал — чуть-чуть, едва коснувшись губами. И сразу отпустил, пошел к двери, у порога оглянулся и сердито сказал:

— Какая ты все-таки дурочка… Это даже настораживает. Ладно, пока. Через месяц приеду. А ты жди и думай над своим поведением. Жди меня, и я вернусь, только очень жди…

Он ушел, хлопнув дверью, а она осталась сидеть — растерянная, раздраженная, испуганная, удивленная, и еще в этом коктейле эмоций много чего было намешано, даже, кажется, глупая бабья гордость: не кого-нибудь, мол, наш миллионер выбрал, а меня! Она не хотела разбираться в этих эмоциях, они ей не нравились, все до одной. Подумаешь — выбрал! Она-то его не выбирала. Она не собирается замуж, что за глупости, у нее уже внучка есть! «А это чья малышка?» — «А это внучка невесты». Идиотизм. В конце концов он должен и сам понять: это — идиотизм. Ничего, одумается. Передумает.

А вдруг не одумается? Вдруг не передумает? Все эмоции, которые булькали внутри, смыло внезапным ужасом. Отказать ему — это значит тут же лишиться своей фирмы, своего любимого дела, всех перспектив и даже надежды найти приличную работу. Недаром же он ей сказал: «Не надо нам быть врагами…» Если враг — то все, он ее судьбу через колено переломит.

Стоп. Нельзя так думать. Стыдно так думать. Они столько лет были друзьями. Он столько ей помогал. Если уж совсем честно, без Юрия Семеновича она не добилась бы ничего. Или почти ничего. Она должна быть ему по гроб жизни благодарна, и… И что?

— Чтоб ты пропал, дорогой Юрий Семенович, — в сердцах сказала она вслух. — Чтоб в тебя какая-нибудь прокурорша влюбилась. Или начальница спецназа… Посмотрим, как ты от нее отбиваться будешь.

Эта мысль развеселила и успокоила ее: в самом деле, времени еще много, чем черт не шутит, все может случиться — даже прокурорша. А нет — так можно будет что-нибудь придумать потом. Наверное. Сейчас некогда. Сейчас Анна Женьку родила, Натка уже хочет бросить свой юридический, работы до ушей, и вообще жизнь продолжается.

Жизнь продолжалась, и была эта жизнь под завязку забита всякими заботами — как всегда, и заботы эти постепенно вытесняли из сознания мысли о Юрии Семеновиче и тревожное чувство, очень похожее на обреченность: ничего она не решает, он давно все решил сам, и нечего мечтать о влюбчивых прокуроршах. Одно успокаивало: когда Юрий Семенович звонил ей из далекого далека — а носило его весь месяц от Парижа аж до Дальнего Востока, — он ни словом не вспоминал их последний разговор, был весел, болтал о пустяках, хвастался какими-то новыми контрактами и издательством: «Все, уже начинаем работать, пиши роман, Тамарочка, я тебя первую издам». С интересом выспрашивал о ее работе, дочках и внучке. Советовался по по-воду подарков родне к Новому году. Все было очень мило, пристойно и спокойно. Может, одумался? Вот бы хорошо…

В середине декабря, в субботу, он позвонил ей домой, весело доложил:

— Я уже в Москве. Завтра приеду, жди. Я новую машину купил — пуля, а не машина. Двести сорок — без проблем! К утру буду.

— Какие двести сорок? — возмутилась Тамара. — Третий день гололед жуткий, ты что, телевизор не смотришь? Езжай поездом.

— Не хочу поездом, — капризным голосом сказал он. — Поездом долго. И все равно на поезд я не успею. У меня еще две встречи на вечер назначены. Пока! До завтра.

В пять часов утра Тамара проснулась в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и дрожащими руками. Ей что-то снилось… Что-то страшное — ночь, дорога, гололед, машина не слушается, а навстречу — чужие фары, прямо в лоб, и некуда свернуть! И — удар, взрыв, ужас и боль, а потом — ничего. Смерть. Он погиб. Кто погиб? Евгений. Это он сидел за рулем разбившейся машины.

Нельзя быть такой суеверной, уговаривала себя Тамара, непослушными пальцами лихорадочно набирая номер телефона. Нельзя, нельзя так, это только сон! С какой стати Евгению ехать куда-то ночью на машине, да еще по гололеду?! Уже десять гудков прошло!

— Слушаю, — сказал ей в ухо немножко сонный и немножко хриплый голос. Голос Юрия Семеновича.

Выходит, она его номер набрала? Как это получилось-то? Она была уверена, что звонит на мобильник Евгения. Тамара растерянно промолчала, соображая, что бы сказать, но сказать ничего не успела — в трубке раздался треск, приглушенное чертыханье, и связь оборвалась. Наверное, трубку уронил. Перезвонить, что ли? Ага, и рассказать, какой страшный сон ей приснился… Детский сад.

Тамара встала, потихоньку выползла на кухню, попила воды, закурила сигарету… Сердце постепенно приходило в норму, руки перестали дрожать, ночной кошмар уходил, оставлял только след тошнотворной слабости и безотчетной тревоги. Ничего, сейчас и это пройдет. Надо еще поспать немножко, рано еще, только пять минут шестого.

Она опять легла, прислушалась к себе: нет, никакого страха… И спокойно уснула, и проспала почти до девяти, — а что, имеет право, воскресенье все-таки. И проснулась веселая и энергичная, готовая к трудовым подвигам, — воскресенье воскресеньем, а работы все равно прорва. И к Анне хочется съездить, посмотреть на толстую и красивую Женьку, которая с каждым днем становилась все толще и красивее. Да, и Юрий Семенович сегодня должен приехать! Что-то не звонит долго, спит после дороги, что ли?

Он так и не позвонил. В двенадцатом часу позвонила Юлия Павловна из «Стройинвеста», Тамара забыла, кем она там работает.

— Тамара, вы только не волнуйтесь, — сказала Юлия Павловна с фальшивым спокойствием. — Михаил Яковлевич решил, что вы первой должны узнать. Юрий Семенович погиб.

— Как это — погиб?! — не поверила Тамара. — С чего вы взяли? И кто такой Михаил Яковлевич?

— Он юрист Юрия Семеновича, он всеми делами его занимался. Михаилу Яковлевичу утром сообщили, он мне позвонил, а я — вам. Михаил Яковлевич считает, что вам необходимо сообщить…

— Как Юрий Семенович погиб? — тускло спросила Тамара. — Когда?

— Сегодня, под утро уже. Он из Москвы на машине ехал. Ну и… вот. Сразу разбился, насмерть. Говорят, не мучился.

Не мучился, заторможенно думала Тамара, бесцельно слоняясь по квартире. Откуда вы знаете, что не мучился? Слепящий свет встречных огней, и удар, и ужас, и ожидание конца… Пусть даже на секунду, на долю секунды, но разве это можно назвать «не мучился»?


Юрия Семеновича хоронили во вторник. Погода была пакостная, самая пакостная из всех, какие только могут быть в декабре в средней полосе России. И мороза особого не было, а острый нудный ветерок метался над самой землей в разные стороны, носил над могилами жиденькую пелену мелкого сухого снега, бил этой пеленой то по ногам, то по глазам. Все вокруг было серое — и памятники, и оградки, и небо над ними, и вся толпа была серая, только несколько человек — в черном. Тамара подняла руку и уставилась на рукав шубы — она в черном. Ну да, у нее же только черная шуба. А вот почти у всех баб из «Стройинвеста» — серые шубы и дубленки, и «Твой дом» весь в сером, а у Оли и вовсе голубая — точно того же оттенка, что складки у Сузи, — но Оля укрыла свою голубую норку огромным черным палантином. Даже красиво. И модно, наверное. Вон, все москвички тоже в палантинах. А москвичи — в черной коже на меху. Братки, что ли? Все может быть. Хоронить Юрия Семеновича собрались несколько сот человек, она и третьей части этой толпы не знала. Некоторых по телевизору видела. С некоторыми ее Юрий Семенович на всяких презентациях знакомил — их имена она чаще всего забывала в момент знакомства. Господи, как холодно… Зачем устраивать из похорон демонстрацию? Демонстрацию неизбывной скорби и отчаяния… Даже его родня ведет себя приличней, по крайней мере, не демонстрирует свою скорбь так навязчиво, как заклятые партнеры и закадычные конкуренты. А кто у него родня? Даже этого она о нем не знает. Никто ничего о нем толком не знает. Никто не знает даже, крещеный он или нет. Отпевать или не отпевать? Решили не отпевать, но какая-то тетка положила ему на лоб бумажную полоску с молитвами. Полоска как раз закрыла страшное черное пятно и край ра-ны, выползающий из-под волос на висок. Не буду подходить, решила Тамара. Мертвый — это уже не он. С какой стати целовать бумажную полоску, прикрывающую рану, будто налитую черной тушью?

Кто-то тронул ее за рукав, она обернулась — Евгений. А он чего ради сюда пришел? В друзьях не числился, кажется.

— Страшно жалко мужика, — шепнул Евгений ей на ухо. Очень искренне сказал, и она удивленно глянула на него — не ожидала. — Страшно жалко. Только как следует развернулся… Жить бы да жить. И планы у него были большие. И не только рабочие. Говорят, он жениться собирался, ты не в курсе?

Тамара молча кивнула. Собирался. Она в курсе. Кому ж, как не ей, быть в курсе того, что Юрий Семенович собирался жениться на ней? Никому в мире она не призналась бы в том, что после его гибели вдруг на минуту испытала что-то вроде облегчения: теперь они никогда не станут врагами.

— Я ему помогал кой в чем, — бормотал Евгений над ухом. — Он мне тоже помочь обещал. А теперь вот… Эх, жаль мужика.

— Я в курсе, — сухо сказала Тамара, с трудом шевеля замерзшими губами. — Этот долг Юрия Семеновича перешел ко мне. Я тебе помогу, не беспокойся.

— Правда?! — Евгений обрадовался, тут же заметно застеснялся своей радости, закашлялся и вдруг быстро заговорил, таинственно понижая голос: — Ты знаешь, я ведь видел, как он разбился… Прямо рядом! А на дороге больше никого. Это я милицию вызвал.

Тамара медленно обернулась, подняла голову, непонимающе уставилась ему в лицо. Что это он говорит такое?

— Мне надо было в Москву срочно, а ночью ни на один поезд не попал… Ладно, думаю, на машине пораньше поеду, пока движения нет. Проехал немножко — а дорога плохая, ведет, как по льду. Хотел уже возвращаться. И вдруг смотрю: прет кто-то навстречу, прям как пуля летит! И светит в глаза. Главное — не свернуть никуда, там как раз откос крутой, и обледенело все, и высоко, метра полтора, наверное… Так навернешься!.. Ну все, думаю, конец. И тут этот, встречный, тормозит — и в сторону. Наверное, резко затормозил, закрутило его — и прям о камень. Там камень такой странный на обочине, единственный на всей дороге, наверное. Метра полтора высотой, и в ширину метр… Как нарочно кто поставил! Я как опомнился — подошел, глянул… Я сразу понял, что насмерть. Там такое было, такое было… Потом я позвонил, милиция приехала, «скорая», еще кто-то. Вопросы, до-просы, то, се… Да еще когда я сказал, что знаю его. Очень тяжело, очень… Мне даже укол делали, представляешь? Ведь в последнюю минуту свернул! Не свернул бы — хана. У меня в салоне канистра бензина была. Глупо — забыл вытащить. Не свернул бы — и все, никаких шансов. Так рвануло бы… Хоронили бы сейчас меня. В закрытом гробу. Уф, как вспомню — так мороз по коже. Не свернул бы он — и все…

— Но он свернул, — медленно произнесла Тамара, еле шевеля непослушными губами, и пристально посмотрела ему в лицо.

— Да случайно свернул! — возразил Евгений вроде бы даже с досадой. — Менты говорят, ему в этот момент вроде бы позвонил кто-то. Или он сам кому звонил, сейчас уже не поймешь. У него в руке мобильник был. Наверное, одной рукой за руль — это не очень… Да еще по такой дороге… Вот он и тормознул, чтобы поговорить спокойно, и свернул, и его закрутило — да об камень этот… Лед же был — не дай бог, как салом намазано… Я дальше не поехал уже, после всего этого не мог. Такое состояние было, ты себе не представляешь…

— Когда это случилось? — И, видя, что он удивился вопросу, уточнила: — Время. Час. Минуты.

— В пять, — с готовностью ответил он. — У меня радио было включено… Дурацкая какая-то станция, обычно не слушаю, но ночью как-то… Как раз пять пропиликало — и я увидел, как он прямо в лоб летит. А там секунды какие-то, я не знаю. В пятнадцать минут шестого я уже в милицию позвонил. Даже руки дрожали… Если бы не свернул…

Тамара повернулась и на деревянных ногах пошла от него, от всей этой толпы, от искренних слез и тупой показательной скорби, от неуместно ярких цветов, вплетенных в темную зелень хвои, от полированного гроба, от незнакомого человека в том гробу… За что ей это? Или — есть за что? Она ведь не хотела, чтобы он приезжал… Даже боялась. Юрий Семенович, прости меня.

Потом оказалось, что она сидит в машине, плачет навзрыд и пытается что-то сказать Ленке, а Ленка сидит рядом, сует ей в губы пластиковый стаканчик с чем-то темным, тоже плачет и твердит, что Тамара ни в чем не виновата, это чистая случайность, нельзя так себя изводить, даже думать нельзя, это же с ума сойдешь, если так думать. За окнами машины колыхалась толпа, делилась на группы, которые собирались на поминки в разные места: одни — в «Стройинвест», другие — в квартиру Юрия Семеновича, третьи — еще куда-то… Люди были очень разные, только на похоронах они могли собраться вместе, а на поминках — уже нет. Кто-то стукнул в стекло, Ленка что-то быстро сказала стучавшему, резко захлопнула дверцу и приказала водителю Сереже:

— Поехали отсюда.

— Я так понял, что на поминки не поедем? — спросил Сережа не оборачиваясь, но внимательно поглядывая в зеркало.

— Нет, ну их… Давай домой. Сами помянем, — решила Ленка, не дождавшись от Тамары никакой вразумительной реакции.

Дома вдруг обнаружилось, что Юрия Семеновича помянуть нечем — не было в доме ни капли спиртного. Николай посмотрел задумчиво на впавшую в прострацию Тамару и без конца хлюпающую Ленку, молча оделся, ушел, вернулся с бутылкой водки, молча же вытащил из кухонного шкафа простые стеклянные стаканы, разлил водку поровну, сунул один стакан Тамаре в руку, Ленка тоже взяла стакан, и Николай взял, а на столе остался еще один — для кого?

— Кто-нибудь еще будет? — спросила Тамара, глядя на этот лишний стакан.

— Нет, никого больше не будет. Так положено, — сказал Николай и выпил свою водку.

Ленка всхлипнула и тоже выпила свою водку, а потом уже встала, полезла в холодильник в поисках закуски.

И Тамара тоже выпила свою водку, мельком вспомнив, что никогда в жизни столько водки не пила. Ну и напрасно не пила — вон как сразу все… отодвигается, что ли. Пропадает. И становится легче.

А потом оказалось, что уже поздний вечер, она лежит на диване в гостиной — в том же платье, в котором вышла утром из дому, — с большой подушкой под головой и укрытая клетчатым пледом. Нестерпимо болела голова, и сердце тоже болело, и спину ломило, и суставы выворачивало… И к тому же тошнило. Доносящиеся со стороны кухни голоса казались неестественно громкими, но ни одного слова она разобрать не могла. Заболела она, что ли? А, нет, она не заболела. Она напилась, поминая Юрия Семеновича, который погиб потому, что она позвонила ему в пять часов утра. Она не собиралась звонить ему. Она собиралась звонить не ему. Это нечаянно получилось. И как теперь с этим жить? И даже заплакать не получалось, хотелось заплакать — а не получалось, сил не хватало.

Потом она, наверное, опять уснула, потому что когда опять открыла глаза — было уже утро. Совсем раннее утро, но из кухни уже — или все еще? — доносились голоса. Нормальные негромкие голоса, но она слышала каждое слово: Наташка с Николаем обсуждали, чем кормить маму. Тамара с кряхтением поднялась, недоверчиво оглядела себя: теперь на ней был халат. Это в каком же она была состоянии, если даже не помнит, как ее переодевали? Голова все еще болела, и вообще было как-то противно. Опасливо оглядываясь на кухонную дверь, она торопливо юркнула в ванную, до отказа открыла оба крана и влезла под душ, с трудом держась на ногах под обрушившимся на нее водопадом. Через пятнадцать минут она уже вошла в кухню вполне похожая на человека, приглаживая рукой мокрые волосы и виновато отводя глаза.

— Ты как? — бесцеремонно поинтересовалась Наташка. — Головка бо-бо? Или ничего?

— Замолчи, — оборвал дочь Николай. — Тут не гулянка была, ты прекрасно знаешь… Тамар, выпей вот это.

Тамара молча взяла чашку, попробовала — ну и кислятина — и быстро выпила все до дна, и даже осадок со дна выпила, который оказался еще кислее. Интересно, что они ей подсунули?

— Обыкновенный чай, — объяснила Наташка, с интересом наблюдая за матерью. — Отец туда горсть аскорбинки вбухал. Очень способствует с бодуна.

— Натка, я тебя предупреждал, — начал Николай угрожающе.

Но Тамара махнула рукой, села за стол и, глядя на свои сложенные на столе руки, виновато спросила:

— Что, все так плохо было? Я ничего не помню.

— Да ладно тебе, — в один голос сказали Наташка и Николай. Переглянулись и в один голос опять сказали: — Бывает, не бери в голову.

Потом они вместе позавтракали — молча и быстро, как всегда, — и стали, как всегда, одновременно собираться. Наташка, как всегда, не могла найти свежий стержень для гелевой ручки и вполголоса ругала свой проклятый юридический, Николай — как всегда! — порвал шнурок и тяжело размышлял, что теперь делать — искать шнурки или искать другую пару ботинок. Тамара, как всегда, в последнюю минуту сушила недосохшие волосы феном, искала для Наташки гелевые стержни, вынимала из специального ящичка в шкафу десяток пар новых шнурков — на выбор, — проверяла, все ли одеты по погоде, не забыл ли кто свои ключи от квартиры, у всех ли есть деньги на обед и непредвиденные расходы, выключены ли газ, свет и вода, закрыт ли балкон и открыты ли форточки. Все опять было как всегда, будто и не случилось ничего такого, о чем стоило помнить и говорить.

И на работе все было как всегда. Ну, погрустили немножко, потревожились, все-таки крупнейший партнер был, от него многое зависело. Но мы и сами крепко на ногах стоим, у нас и другие партнеры есть, и еще будут. Кое-кто заходил к Тамаре в кабинет, осторожно вызнавал или в лоб спрашивал, что у них теперь изменится. Она понимала, что спрашивают люди в общем-то о себе, о своей судьбе — не будет ли каких кадровых передвижек или сокращений. Она думала, что, скорей всего, ничего ни для кого не изменится, хотя до сих пор почти треть штата в «Твоем доме» и в «Стройинвесте» была общей. Кто бы «Стройинвест» к рукам ни прибрал, а работать-то он все равно с кем-то должен. Все останется по-прежнему.

Ближе к полудню заглянула Оля, почему-то очень таинственно сообщила:

— Михаил Яковлевич звонит.

— Какой Михаил Яковлевич? — не поняла Тамара. — Некогда мне. Пусть им кто-нибудь другой займется.

— Да как же другой? — изумилась Оля. — Михаил Яковлевич! Юрист Юрия Семеновича! Он вас просит! Говорит — очень важный вопрос!

— Соедини, — буркнула Тамара и машинально потерла грудь, ощутив внезапный укол в сердце.

…Нет, все-таки не будет все по-прежнему. Во всяком случае, для нее. Юрий Семенович не оставил никакого завещания, и все его имущество поделят родственники, ближние и дальние, которых оказалось неожиданно много, особенно дальних. Они поделят три его квартиры в разных городах, и четыре его машины, включая разбитую, и типографию в Финляндии, и магазинчик сувениров в Париже, и рыболовецкий сейнер на Дальнем Востоке, и сыроваренный заводик там, и новое издательство здесь, и виллу где-то на берегу, и магазин в центре города, и коллекцию того, и коллекцию сего, и его книги, картины, костюмы, часы, «дипломаты», галстуки, башмаки, одеколон, бритву… Они поделят все, что принадлежало ему. Но «Стройинвест» они делить не будут. Потому что «Стройинвест» принадлежит вовсе даже и не Юрию Семеновичу. Да-да, давно уже, почти месяц. Вот документы, все как положено. Это задумано как свадебный подарок. Извините, ради бога, извините, не хотел напоминать, но что ж теперь поделаешь… Конечно, теперь уже не свадебный, но все равно подарок, все оформлено, все по закону. И загородный дом, ну, вы знаете, дача эта, мы все ее знаем, — так вот, она тоже подарок, со всем, что там находится, и все налоги уплачены, и дарственная, и все в порядке, вам только придется вступить во владение. И не можете ли вы сказать, кому предназначалось вот это: «Наполеон, Александр Македонский и мать Тереза! Я вас всех люблю». В этой шкатулке украшения. Я думаю, камни не самые дорогие, но работа удивительная, эксклюзив, несомненно, эксклюзив. И вы не знаете, для кого это? Извините, я вам не поверю. Я думаю, вам следует это взять. Об этом никто не знает, он хранил это в моем сейфе. Он мне доверял. Во всем. Теперь вот вы… Я могу надеяться, что мое место в фирме останется за мной? И на тех же условиях? Да, конечно, мы потом поговорим обо всем, я все понимаю…

Еще долго после этого Тамара не могла прийти в себя. Просто осознать не могла, что на нее свалилось. Поверить не могла, что все это происходит с ней. Плакала по ночам, вспоминая тот свой звонок на мобильный. Ходила в церковь и подолгу молилась, выпрашивая себе прощения. Исповедоваться боялась — священник все-таки тоже человек, обычный смертный, ему невозможно рассказать все, что рассказываешь Спасителю. Она вдруг заметила, что вообще стала опасаться людей. Не то чтобы боялась чего-то, но лишних контактов и откровенных разговоров избегала. Вот странно: она всегда была такой откровенной, доверчивой, открытой — «до патологии», как говорил Николай, — а тут вдруг стала ловить себя на том, что то и дело думает, что имеет в виду тот или эта, говоря это или то… И почему так смотрят… И что о ней думают… Даже с Ленкой, даже с дочками отношения как-то изменились. Или все это ей просто казалось? Очень трудно ей было жить в это время.

И работать было трудно. «Твой дом» — ладно, это все-таки «Мой дом», привычный, знакомый до последней запятой в любом договоре, до мельчайшей черточки в лице любого клиента… А дареный «Стройинвест» навалился на нее неподъемным грузом со всеми своими контрактами и кредитами, заказчиками и подрядчиками, незаконченными и неначатыми работами, с полуофициальными или вовсе не официальными обязательствами перед «нужными людьми», с жадным ожиданием должников возможной халявы: может, забудут о них? Хозяина-то нет…

Хозяина не было, была новая хозяйка, по крайней мере, юридически. Тамара понимала, что до того, как она станет фактической хозяйкой, еще очень и очень далеко. Конечно, она и раньше была в курсе многих дел «Стройинвеста»… Это ей так казалось, что многих. Оказалось, то, что она знает, — это сотая часть всего, что есть. Или тысячная. В общем, страшная работа свалилась ей на плечи, и хребет угрожающе трещал.

Михаил Яковлевич очень помог ей, особенно в первое, самое тяжелое время. Михаил Яковлевич, который знал о ней больше всех и которого она поэтому больше всего опасалась и стеснялась, сделал как-то так, что все будто всю жизнь знали: она всегда была компаньоном Юрия Семеновича. Никакой дарственной, никакого завещания. Просто было два владельца, а теперь остался один. Одна.

Михаил Яковлевич помогал ей разобраться с новой работой, а новая работа помогала ей приходить в себя. Все время было трудно, невыносимо, непонятно, страшно, — а потом Тамара вдруг обнаружила, что все ей понятно, и даже интересно, и все она помнит, и знает всех людей, и может справиться с любой проблемой, а если и не с любой, так точно знает, где найти человека, который справится. Работа приносила удовольствие и деньги, правда гораздо меньше денег, чем думали посторонние, но гораздо больше, чем ожидала она сама. Она становилась богатой… ну, по крайней мере, в масштабах области. Это ей тоже нравилось: кроме того, что теперь она могла купить для Анны любую квартиру, отправить Анну в любую заграницу и при этом не остаться на нулях, появилась еще и реальная возможность ускорить воплощение ее проекта, ее любимого детища, ее мечты! Она уже начала потихоньку переселять людей из развалюх в приличные квартиры, а на месте развалюх уже строились два новых дома, и в планах были еще два, и иногда она мысленно советовалась с Юрием Семеновичем, что следует делать дальше, оправдывалась за непроизводительные затраты и доказывала, что это никакая не благотворительность, вот еще, при чем тут благотворительность, она жесткий делец, расчетливый и прагматичный. И представляла, как он смеется и обзывает ее матерью Терезой.

Впервые его подарок — «Наполеону, Александру Македонскому и матери Терезе» — она надела на свой день рождения. Она совсем забыла о дне рождения, а если бы и помнила, то отмечать его все равно не собиралась. Но «Твой дом» («Мой дом» конечно же до сих пор и во веки веков «Мой дом») тактично дал ей понять, что празднование все равно будет, что бы она по этому поводу ни думала.

— Сюда все не поместятся, — озабоченно говорила ее помощница Оля. — Придется ресторан снять. Или лучше в конференц-зале «Стройинвеста»? Туда больше народу влезет. Ведь все припрутся!

— Да кто все? — смеялась Тамара. — Нас всех, вместе со штатом «Стройинвеста», всего сорок человек! Что мы в конференц-зале делать будем? В футбол играть?

— А вот увидите, — упрямо сказала Оля. — Человек триста будет, если не больше. Из мэрии уже звонили, спрашивали, что подарить. Из администрации звонили. И строители. А просто друзья? Их что — не пускать, что ли?

Тамара отдала подготовку праздника на откуп Оле и примкнувшим к ней добровольцам — и благополучно забыла об этом. Однако накануне ей напомнили, рассказали, где, когда и как все будет происходить, потребовали парадную форму одежды и хоть какой-нибудь макияж…

Вечером дома она закрылась в своем «рабочем кабинете», вынула из сейфа полированную деревянную шкатулку, долго не решалась ее открыть. Потому что знала, что под крышкой — свернутый лист бумаги, на котором корявым почерком Юрия Семеновича написано две фразы. Она однажды уже прочла их — и потом не спала ночами, и плакала, и ходила в церковь… Она все-таки открыла шкатулку, и бумажная трубочка тут же развернулась, и она будто не глазами прочла, а услышала голос Юрия Семеновича: «Наполеон, Александр Македонский и мать Тереза! Я вас всех люблю». Тамара подержала записку в руках, машинально обводя пальцем контуры крупных корявых букв. Мы не говорим о любви, мы уже не школьники, мы взрослые люди, мы все понимаем… Что там еще он говорил? Она слышала только то, что он говорил, а понимать и вовсе ничего не понимала. «Я вас всех люблю». Не у кого попросить прощения за тот внезапный ужас: а вдруг врагами станем?

Тамара отложила записку в сторону, стала вытаскивать из бархатных недр шкатулки прохладную тяжесть камней, вправленных в тонкую вязь золотой сетки, — что-то сложное, хитро перекрученное, с длинными подвесками и асимметричным рисунком. Не слишком рассматривая, наскоро разбиралась с застежками, вешала на шею, вдевала в уши, защелкивала на запястьях, нанизывала на пальцы. Камни и металл сразу согревались, пригревались на ней, приживались. Она никогда не носила таких украшений, она вообще не носила никаких украшений, но эти будто принадлежали ей давным-давно, будто уже знали тепло ее кожи, будто лежали и ждали, когда она их опять наденет. Зеркала в ее «рабочем кабинете» не было, она вышла в прихожую, включила все светильники, которые там были, и нерешительно уставилась в зеркало. Да… Со старым спортивным костюмом весь этот изыск смотрелся довольно странно. А правда — в чем же она пойдет завтра? Она так и не занялась своим гардеробчиком. У нее по-прежнему были те же офисные костюмы, дорогие и невыразительные, те же строгие юбки и еще более строгие блузки — униформа бизнес-леди.

— Мне не с чем это носить, — сообщила Тамара своему отражению. — Дожила.

Отражение скроило сочувственную мину и согласно кивнуло.

— С белым платьем, — прозвучал голос Николая у нее за спиной. — У тебя белое платье есть.

Она оглянулась, смущенная тем, что он застукал ее за… вот за этим. Николай стоял в проеме двери, ведущей в гостиную, и с каким-то странным выражением смотрел на нее.

— У меня нет белого платья. — Тамара отвела глаза и почему-то прикрыла рукой сверкающую тяжесть ожерелья. Но на руке точно так же сверкали широкий браслет и два вычурных перстня, и она опустила руку.

— Есть белое платье. Ты просто забыла. Не носила — вот и забыла. Длинное такое.

А правда, забыла. Года три назад Ленка навязала ей платье, которое купила себе, но промахнулась на размер. Или просто поправилась слишком быстро. Длинное льняное чуть кремовое платье Тамаре нравилось — теоретически. Надевать его было некуда, для всяких презентаций оно было вызывающе простым, для работы — слишком светлым, для лета — слишком длинным, а в гости надевать было жалко — обязательно вином зальют или кетчупом заляпают. И туфли подходящего оттенка у нее были, новые, но вполне удобные туфли, она в них целый день может продержаться.

— А… что это? — прервал ее размышления Николай, глядя на нее все с тем же странным выражением. — Ты вроде никогда бижутерию не носила. Недавно купила, да?

— Это не бижутерия, — вздохнула она. — И я не покупала…

Но больше ничего сказать не успела — в замке щелкнул ключ, входная дверь распахнулась, и в квартиру влетела Наташка, чуть не сбив мать с ног.

— Ух ты! — заорала она, восторженно тараща глаза, и пошла вокруг Тамары, как вокруг скульптуры на выставке. — Ничего себе! Ма, ты где эти феньки оторвала? Почем брала? Дашь поносить?

— Нипочем не брала. Это подарок. — Тамара обиделась на «феньки». — Ишь ты, поносить ей… Может, тебе еще и «мерседес» хочется?

— А кто подарил? Ну, дай разок надеть! — не унималась Наташка.

— Юрий Семенович, — не сразу ответила Тамара и, заметив, как Николай с Наташкой непонимающе переглянулись, стала объяснять, путаясь в словах: — То есть он не дарил… Он хотел подарить, но не успел… Это его юрист мне передал, уже потом, когда Юрий Семенович умер… Я не хотела брать — зачем мне? Но Михаил Яковлевич, юрист, говорит, что это подарок…

— Значит, это не бижутерия, — сказал Николай, повернулся и скрылся в глубине квартиры.

— Не стекляшки, да? — Наташка еще больше вытаращила глаза. — Ма, так это страшные деньги! Это какие камни?

— Топазы. — Тамара поглядывала в ту сторону, где скрылся Николай, и чувствовала себя виноватой. — Они просто все разные — светлые, темные… А так — все топазы. И золото разное — червонное, обычное, зеленое… А так — все золото. В шкатулке паспорт, или сертификат, или не помню, как это называется. Там все написано: из чего сделано, и как называется, и сколько весит…

— Ма, ты за Юрия Семеновича замуж собиралась, да? — вдруг спросила Наташка.

— Нет, — быстро ответила Тамара. — В том-то и дело, что не собиралась я за него замуж!

И тихо заплакала, стаскивая с себя все эти разноцветные топазы в разноцветном золоте, и они сразу остывали, отвыкали от нее, становились чужими и почти незнакомыми в блестящей кучке на подзеркальном столике.

Наташка сгребла эту блестящую кучку, поволокла мать в кухню, бубня что-то одновременно жалобно и сердито, усадила ее за стол, села напротив и строго приказала:

— Рассказывай.

И Тамара рассказала ей и про то, как она боялась нажить себе такого врага, и как не хотела, чтобы он приезжал, и как, проснувшись от ночного кошмара, позвонила ему на сотовый — по ошибке, не ему она хотела позвонить! А Юрий Семенович погиб именно из-за этого, из-за ее ошибки! А потом она получила его подарки — уже после его смерти… Ужас…

— Ужас, — горячо согласилась Наташка. — Кошмар! Просто триллер какой-то! Фантастический! Молчание ягнят! А ты тут при чем? Ты тут совершенно ни при чем. Это все судьба.

Наташка и не думала утешать мать, она ей даже не сочувствовала. А чего сочувствовать-то? Это все судьба. И все, тема исчерпана.

— Ты и правда ни в чем не виновата. — Николай опять стоял в дверях, прислонившись к притолоке.

Ну вот, теперь и он все знает. Сначала — Ленка и водитель Сережа, от которых, как ни странно, ни слова дальше не пошло, потом — тот капитан, которому она попыталась все рассказать, но он всерьез не отнесся к ее словам и даже протокол не стал составлять, теперь и Наташка с Николаем все знают, а уж Наташка-то обязательно Анне доложит… Но почему-то это не тревожило, а успокаивало. Наверное, давно надо было все рассказать близким людям. Хотя бы для того, чтобы услышать, что она ни в чем не виновата, а виновата судьба.

— Спасибо, — серьезно сказала Тамара, насухо вытирая ладонями мокрое лицо. — Виновата, не виновата… Теперь уж никто точно не знает. Просто я… замучилась совсем. Думаю, думаю… Может, он мне ничего не дарил бы, если бы остался жив.

— А он знал, что ты за него замуж не собиралась? — как следует поразмышляв над ее заявлением, спросила Наташка.

— Знал. — Тамара заметила, что опять почему-то поглядывает на Николая. Как будто отчитываться перед ним должна. Что это с ней? Они же развелись, стало быть, чужие… — Мы даже говорили об этом, и даже два раза. Чуть не поругались.

— Да ну, не бери в голову, — легкомысленно сказала Наташка. — Все равно подарил бы. Что ему три кило каких-то топазов? Не бриллианты же!

Тамара махнула рукой, промолчала и отвернулась к окну. Вот о записке Юрия Семеновича она уж точно никому рассказывать не хотела.

— Да хватит уже, — произнес Николай, отлепился от притолоки и пошел к плите, чайник ставить. — Хватит сердце рвать, не виновата ты ни в чем, и вот это все имеешь право носить. Если хочешь. Завтра и надень. С белым платьем. Красиво будет, бабы обзавидуются. Мать, ты бы сейчас все примерила, а? А мы с Наташкой полюбуемся.

И Тамара послушно пошла искать белое платье, и опять стала надевать тяжелые камни всех оттенков меда и чая, и влезла в новые туфли, и даже намазала губы Наташкиной помадой, и заслужила безоговорочное одобрение своих.

Ну да, своих. И Николай был своим, от этого никуда не денешься, и развод на это обстоятельство никак не влиял, четверть века вместе — это что-нибудь значит, верно? Она была благодарна своим за этот вечер, они не просто говорили, но и верили, что она не виновата, они с азартом затеяли дискуссию, красить ей завтра губы или нет, они придумали приколоть на туфли две топазовые подвески непонятного назначения, они заставляли ее крутиться, вертеться, садиться, вставать, они фотографировали ее, и болтали глупости, и восхищались, и предсказывали лютую зависть баб, и требовали, чтобы завтра она вернулась пораньше: «Мы же туда не пойдем, мы тебя дома отмечать будем, и Аня со своим придет, и тетя Лена»… Давно у нее не было такого домашнего вечера. Этот вечер и положил конец всем ее долгим терзаниям, страхам, самобичеваниям и тяжким воспоминаниям. Она будто отпущение грехов получила.

И большой товарищеский чай с обильной выпивкой и закуской в конференц-зале офиса «Стройинвеста» оказался вполне терпимым мероприятием. Правда, как Оля и предупреждала, народу набежало несчитано, но обошлось без торжественных речей и вручения поздравительных адресов в красных кожаных папках, чего она боялась больше всего. Ее умненькая помощница с добровольцами как-то так все организовали, что даже какой-нибудь важный чиновник, рвущийся любой ценой выполнить возложенную на него миссию — поздравить именинницу, и тот мгновенно оказывался окружен молоденькими-хорошенькими, отведен к столу, напоен-накормлен, обсмотрен ласковыми взглядами, обчирикан льстивыми комплиментами, и сам не замечал, как через пять минут уже плясал, пел вместе со всеми хором, травил анекдоты и переставал орлиным взором искать трибуну с микрофоном. Тамара замечала виртуозные маневры своих девочек, восхищенно крутила головой, улучила минутку, шепнула Оле на ухо:

— Умница! Век не забуду… Можешь рассчитывать на повышение зарплаты.

— А! — Оля засмеялась, сверкнув хмельными веселыми глазами. — Не корысти ради… Это наш подарок вам.

И опять побежала перехватывать кого-то на полдороге, передавать кого-то с рук на руки, пристраивать новые букеты в пластиковые ведра — все вазы, банки, кувшины и прочие подходящие емкости были уже давно заняты цветами.

И Тамара вместе со всей толпой пила, ела, танцевала, пела хором и травила анекдоты. Время от времени ее кто-нибудь отлавливал и вытаскивал на лестницу — покурить, в относительной тишине перекинуться парой слов, поздравить и комплимент сказать. Почти никто не заговаривал о делах, только двое попросили назначить встречу «на побыстрее», а то вопрос очень важный, и Тамара тут же записала, чтобы не забыть, шариковой ручкой на запястье под широким топазовым браслетом день и час. Да, а топазы-то ее никакого особого фурора не произвели, паче чаяния. Ахали и хвалили, конечно, но все больше саму Тамару, а не ее роскошные украшения. Наверное, потому, что принимают их за стекло, догадалась она. Уж слишком их много, уж слишком они большие и разные, чтобы быть настоящими, — широкий ошейник с подвесками, широкие, как кандалы, браслеты, длинные, до плеч, серьги, да еще на туфлях такие же висюльки — разве драгоценностей может быть так много на одном человеке? Тем более — на ней, ведь она даже обручальное колечко не носила. Только банкир один откровенно ошалел, увидев все это золотисто-чайно-медовое, взял ее за руку, чтобы поцеловать, уткнулся взглядом в перстни, потом — в браслет, потом поднял глаза на ожерелье — и ошалел, забыл и руку целовать, и слова говорить. Понимает, наверное… Это хорошо. Можно будет при необходимости кредит взять на хороших условиях.

Михаил Яковлевич пригласил ее танцевать, долго молчал, улыбался печально, потом сказал потихоньку:

— Вот видите, я был прав — это именно для вас было заказано. На ком-то еще это было бы… нет, не представляю.

Слова его вызвали из памяти мрачные черные глаза, насмешливые сургучные губы и низкий глуховатый голос: «Какая ты все-таки дурочка», — и печаль на мгновение сдавила ей сердце, но тут же отпустила. Тамара вздохнула:

— Жаль, что его нет.

— Да, жаль, — согласился Михаил Яковлевич. — Но вы справляетесь.


Глава 14 | Журавль в небе | Глава 16



Loading...