home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 4

Из костюма-болтунья одно расплывчатое пятно, называющее себя Фредом, смотрело на другое расплывчатое пятно, известное под именем Хэнк.

— Итак, это все о Донне, Чарлзе Фреке и Джимми Баррисе, — Хэнк сделал пометку в лежащем перед ним блокноте. — Дуг Уикс, по вашему мнению, мертв или переместил свою деятельность в другой район.

— Или завязал, — добавил Фред. — Вам говорит что-нибудь имя Граф, или Арт де Винтер? — Нет. — Как насчет пары негров — братья, лет по двадцать? Работают с фунтовыми порциями героина.

— Фунтовыми? Фунтовыми порциями героина? Нет, такое я бы запомнил. Фред покачал головой.

Хэнк покопался в фотографиях. — Так, этот сидит… Этот мертв… А вы не думаете, что Джора темнит? Джоре Каджас было только пятнадцать. Она жила в Бриа, в районе трущоб, на верхнем этаже полуразвалившегося холодного домишка.

— Если подтвердится, дайте мне знать. Мы привлечем ее родителей. — Хорошо. — Была вчера у нас одна — выглядит на все пятьдесят. Свалявшиеся серые волосы, выпавшие зубы, иссохшее тело… Мы спросили, сколько ей лет, и она ответила: «Девятнадцать». Проверили — точно. "Знаешь, на кого ты похожа? Посмотри в зеркало". Та посмотрела в зеркало и заплакала. Я спросил, давно ли она ширяется.

— Год, — предположил Фред. — Четыре месяца. А рассказать, как она села на препарат С? Ее братья, оба посредники, вошли к ней как-то ночью, заломили руки, сделали укол и изнасиловали. Так сказать, ввели ее в новую жизнь.

— Милые ребятки. — А вот это вас проймет наверняка. Слыхали, в фейерфилдовской больнице есть три младенца, которым надо каждый день вкалывать дозу. Сестра попробовала…

— Меня проняло, — механическим голосом перебил Фред. — Вполне достаточно, благодарю.

Хэнк продолжал: — Когда представишь себе новорожденного, который не может прожить без героина, потому что…

— Достаточно, спасибо, — повторило расплывчатое пятно по имени Фред. Иногда мне хочется сойти с ума. Но я позабыл как.

— Это утраченное искусство, — сказал Хэнк. — Возможно, со временем выпустят инструкцию.

Всякий раз, сидя напротив Хэнка и докладывая, Фред испытывал в себе глубокую перемену. О ком бы ни шла речь, что бы ни происходило все теряло смысл.

Сперва он приписывал это действию костюма-болтунья. Потом пришел к выводу, что дело не в костюме, а в самой ситуации. Хэнк по профессиональной привычке проявлял полное безразличие: ни любви, ни ненависти, никаких сильных эмоций. Какая польза от чувства вовлеченности, когда ты обсуждаешь преступления, совершенные людьми близкими и даже, как в случае Донны и Лакмена, дорогими? Надо нейтрализовать себя: они оба сделали это — Фред в большей степени, чем Хэнк. Они говорили в нейтральных тонах, они нейтрально выглядели, они стали нейтральными.

Потом чувства нахлынут… А пока, сидя за столом, Фред ничего не ощущал. Он мог описать все увиденное с полным безразличием. И что угодно выслушать от Хэнка. Например, он мог запросто сказать: "Вчера Донна наширялась низкопробным заменителем ЛСД, и половина кровеносных сосудов в ее мозгу полопалась". О своей любимой… Или: "Донна мертва". И Хэнк спокойно запишет это и, может быть, спросит: "У кого она купила дозу?" или: "Где будут похороны? Надо выяснить номера машин и фамилии присутствующих", — и он будет хладнокровно это обсуждать.

Превращение вызывалось необходимостью беречь чувства. Пожарные, врачи и гробовщики вели себя так же. Невозможно каждую секунду восклицать и рыдать — сперва изведешь себя, а потом всех окружающих, У человека есть предел сил.

— Как насчет Арктора? — поинтересовался Хэнк. Фред, находясь в костюме-болтунья, естественно, докладывал и о себе. Иначе его начальник — и весь полицейский аппарат — знал бы, кто такой Фред.

— Арктор ведет себя тише воды, ниже травы, — как всегда сообщил Фред. Закидывает пару таблеточек смерти каждый день…

— Сомневаюсь. — Хэнк взял со стола листок. — Мы получили сигнал, что у Арктора водятся большие деньги.

— Так… — протянул Фред, понимая, что "большие деньги"- это то, что ему платили в полицейском управлении.

— По данным нашего информатора, — продолжал Хэнк. — Арктор в самые неурочные часы исчезает, причем под разными предлогами и ненадолго. Хэнк взглянул на Фреда. — Вы замечали что-нибудь подобное? Можете подтвердить?

Что это значит? — Скорее всего его цыпочка, Донна, — сказал Фред. — Хм. "скорее всего"… Вы обязаны знать. — Донна, точно. Но я проверю и сообщу. Кто информатор? Не навет ли это из мести?

— Имя неизвестно. Телефонный звонок — через какое-то самодельное искажающее голос устройство.

— Боже! — возмутился Фред. — Так это же вконец ошизевший торчок Джим Баррис! Баррис еще в армии занимался всякой электроникой. Как информатору я бы ему ни на грош не верил.

— Мы не знаем, Баррис ли это, и, так или иначе, Баррис — не просто вконец ошизевший торчок. Им особо занимаются несколько людей… С сегодняшнего дня все побочные задания отменяются. Главный объект наблюдения — Боб Ар У него есть второе имя? Он употребляет инициал…

Фред издал сдавленный звук. — Постлэтуэйт. — Как это пишется? — Понятия не имею. — Национальность? — Валлиец, — ответил Фред. Он едва слышал, в глазах расплывалось. — Установим новую голографическую систему. Вы будете осуществлять контроль и наблюдение.

— Постараюсь, — пробормотал Фред. Он чувствовал, что отключается, и мечтал: скорей бы все кончилось… И еще: закинуться бы парой таблеток…

Напротив него бесформенное пятно что-то писало и писало. заполняя бланки и требования на оборудование, с помощью которого Фред должен будет установить круглосуточное наблюдение за своим собственным домом, за самим собой.

…Вот уже больше часа Баррис возился с самодельным глушителем, смастеренным из подручных средств стоимостью одиннадцать центов. Он почти добился цели, располагая лишь алюминиевой фольгой и куском пористой резины.

В ночном мраке заднего двора дома Боба Арктора, среди кустов и мусорных ящиков, Баррис готовился произвести пробный выстрел.

— Соседи услышат, — беспокойно проговорил Чарлз Фрек. Он опасливо косился на освещенные окна окрестных домов; должно быть, смотрят себе телик или покуривают травку…

— Зачем тебе глушитель? — спросил Лакмен, держась в стороне. Глушители ведь запрещены.

— В условиях нашего вырождающегося общества и бесправия личности каждый стоящий человек должен быть постоянно вооружен, — мрачно заявил Баррис. — Для самообороны.

Он закрыл глаза и выстрелил. Раздался дикий грохот, на время оглушивший всех троих. Вдали залаяли собаки. Баррис с улыбкой стал разворачивать алюминиевую фольгу. Ему, казалось, было забавно.

— Вот так глушитель… — выдавил Чарлз Фрек, ожидая появления полиции. Десятка полицейских машин.

— В данном случае звук скорее усилился, — объяснил Баррис, показывая Лакмену кусок прожженной резины. — Но в принципе я прав.

— Сколько стоит этот пистолет? — спросил Чарлз Фрек. Он никогда не держал пистолета. Несколько раз у него были ножи, но их вечно крали.

— Пустяки, — ответил Баррис. — Около тридцати долларов, подержанный. Он протянул пистолет Фреку, и тот с опаской попятился. — Я продам его тебе, — пообещал Баррис. — Ты обязательно должен иметь оружие, чтобы защищаться от обидчиков.

— Их хоть пруд пруди, — иронично вставил Лакмен. — Видел на днях объявление в «Таймс». Предлагают транзисторный приемник тому, кто удачнее всех обидит Фрека. — Лакмен повернулся к Баррису. — Я думал, ты корпишь над цефаскопом. Уже сделал?

— Работа очень сложная, — наставительно сказал Баррис. — Мне нужно отдыхать. — Он отрезал перочинным ножиком еще кусок пористой резины, — Этот будет совершенно бесшумным.

— Боб думает, что ты работаешь над цефаскопом, — пробормотал Лакмен. Лежит сейчас в постели и думает, а ты лупишь из пистолета…

С меня довольно, думал Боб Ар Он лежал в темной спальне, слепо глядя в потолок. Под подушкой был его полицейский револьвер; он автоматически достал его из-под кровати и положил поближе, когда услышал выстрел в заднем дворе. Чисто машинальное действие, направленное против любой и всяческой опасности.

Но револьвер не защитит от такого изощренного коварства, как порча самой дорогой и ценной вещи. Вернувшись домой после доклада Хэнку, он сразу же проверил остальное имущество. Что бы ни происходило, кем бы ни был таинственный враг, следует быть готовым ко всему. Какой-то ополоумевший торчок старается ему нагадить, не попадаясь на глаза. Даже не человек, а скорее ходячий и укрывающийся симптом их образа жизни.

А ведь было время, когда он жил не так. Не надо было прятать под подушкой револьвер, и лунатик не стрелял ночью во дворе бог знает с какой целью: а другой псих (может быть, и тот же самый) не ломал невероятно дорогой цефаскоп, который всем приносил радость… В те дни жизнь Роберта Арктора текла иначе: у него была жена, как все жены, две маленькие дочурки, приличный дом… Но однажды, вытаскивая из-под раковины электропечь, Арктор ударился головой об угол кухонной полки. И совершенно неожиданно прозрел. Внезапно он осознал, что ненавидит не полку — он ненавидит жену, дочерей, задний дворик с газонокосилкой, гараж, центральное отопление, все и всех в своем собственном доме. Он захотел уйти, он захотел развода. И получил, что хотел. И вступил постепенно в новую жизнь, где всего этого не было.

Возможно, ему следовало сожалеть о своем решении. Но сожаления он не испытывал. Та жизнь была слишком скучна; слишком предсказуема, слишком безопасна. Все элементы, ее составляющие, находились прямо перед глазами, и ничего неожиданного случиться не могло. Словно пластиковая лодка, которая будет держаться на плаву вечно, пока наконец не затонет ко всеобщему облегчению.

Но в том мрачном мире, где он обитал теперь, в кошмарных неожиданностях, и странных неожиданностях, и, крайне редко, приятных неожиданностях недостатка не было.

Например, варварская порча цефалохромоскопа. Рассуждая здраво, совершенно бессмысленная. Но очень мало из того, что происходило долгими темными вечерами, можно было бы назвать здравым. Загадочный акт мог совершить кто угодно и по самой невероятной причине. Любой человек, которого он знал или встречал. Любой из восьми дюжин свихнувшихся параноиков. Вообще любой, совершенно незнакомый псих, выбравший наугад фамилию из телефонной книги.

Или ближайший друг. Может быть, Джерри Фабин. У него были абсолютно выгоревшие, отравленные мозги. Однако вряд ли Джерри сумел бы снять нижнюю панель. Скорее всего он до сих пор торчал бы здесь, откручивая и закручивая один и тот же винт. Или попросту разбил бы все молотком. Так или иначе, будь это дело рук Джерри Фабина, кругом бы валялись яйца букашек… Против воли Боб Арктор криво улыбнулся. Поделиться с Хэнком? Но чем они смогут помочь? В такой работе риск неизбежен.

Она не стоит того, эта работа, подумал Ар Не стоит всех денег на проклятой планете. Но дело все равно не в деньгах. "Как вы решились?" — спросил однажды Хэнк.

А что человек знает об истинных мотивах своих поступков? Может быть, скука, стремление действовать. Тайная неприязнь ко всем окружающим. Или кошмарная причина: наблюдать человеческое существо, которое ты глубоко любишь, которое ты обнимал и целовал и, главное, которым ты восхищался, — видеть, как это теплое живое существо выгорает изнутри, от сердца. Пока не защелкает, как насекомое, без конца повторяя одно и то же предложение. Запись. Замкнутая петля пленки. "…если бы мне дали еще одну дозу…" Ему представилась картина: мозг Джерри Фабина в виде исковерканной схемы цефалохромоскопа — погнутые, перекушенные, спаленные провода, оторванные концы, вьющийся дымок и едкий запах. И кто-то сидит с вольтметром, замеряет цепи и бормочет: "Да-а, надо менять почти все конденсаторы и сопротивления…" И наконец от Джерри Фабина пойдет один только фон. И с ним бросят возиться.

Однажды они придумали историю (точнее, Лакмен придумал, у него это лихо получается) — психиатрическое объяснение помешательства Джерри на тле. Разумеется, истоки лежат в его детстве. Понимаете, приходит однажды Джерри первоклашка домой, зажимая под мышкой свои маленькие книжечки, а в гостиной рядом с его матерью сидит этакая здоровенная тля, и мать с обожанием на нее смотрит.

— Что происходит? — спрашивает крошка Фабин. — Перед тобой твой старший брат, — говорит мать. — Теперь он будет жить с нами. Его я люблю больше, чем тебя. Он способен на такое, что тебе и не снилось.

И с тех пор родители Джерри Фабина постоянно сравнивают его с братом-тлей и унижают как могут. По мере того, как они оба растут, у Джерри вырабатывается комплекс неполноценности — что вполне естественно. Окончив школу, брат получает направление в институт, а Джерри идет работать на бензоколонку. Потом брат-тля становится знаменитым врачом или ученым; ему присуждают Нобелевскую премию. Джерри протирает ветровые стекла. Наконец. Джерри убегает из дома. Но подсознательно он убежден в превосходстве тли. Сперва он воображает себя в безопасности, но потом…

Теперь история вовсе не кажется смешной. Теперь — когда по просьбе своих же друзей Джерри посреди ночи забрали. Они сами — все, кто был тогда с Джерри, — так решили; иного выхода не оставалось. Той ночью Джерри забаррикадировал дверь своего дома, навалил фунтов девятьсот всякого хлама, включая диван, и стулья, и холодильник, и телевизор, и сообщил, что снаружи его поджидает гигантская сверхразумная тля с иной планеты, а сейчас она собирается ворваться и наложить на него лапы. Прилетят и другие, даже если с этой он расправится. Внеземные тли гораздо умнее людей и, если потребуется, пройдут прямо сквозь стены, тем самым обнаруживая свои тайные способности. Чтобы уберечь себя как можно дольше, ему придется залить дом цианистым газом. И он готов к этому.

Каким образом? Он уже законопатил все окна и двери и теперь откроет воду в ванной и на кухне. Оказывается, водяной бак в гараже заполнен цианидом, а не водой. Он давно это знал и берег на крайний случай. Они все погибнут, но по крайней мере не пустят сверхразумных тлей.

Его друзья позвонили в полицию. Полиция взломала дверь, и Джерри забрали в клинику. В последний момент Джерри сказал: "Принесите мне мою новую куртку с застежками сзади". Он только что ее купил, она ему очень нравилась. Практически единственная вещь, которая ему нравилась, — все остальное он считал зараженным.

Нет, подумал Боб Арктор, теперь это не кажется забавным. Непонятно, как это вообще могло вызывать смех.

Может быть, из страха, кошмарного страха, который все они чувствовали в те последние недели. Порой Джерри целыми днями бродил по дому с ружьем, ощущая присутствие врага. Готовый стрелять первым.

А теперь, думал Боб Арктор, враг появился у меня. Во всяком случае, я напал на его след, на оставленные им знаки.

Стук в дверь. Сжав револьвер под подушкой: — Кто там? Ответил голос Барриса. — Входи, — сказал Арктор и включил ночник. В комнату, щурясь, вошел Баррис. — Еще не спишь? — Я видел сон. — сказал Ар- Религиозный. Оглушительный раскат грома, ни с того ни с сего небеса раскалываются. и появляется Господь Бог, и голос Его гремит… Что Он там наплел, черт побери?.. Ах, да. "Я раздосадован, сын мой". Бог ухмыляется. Я дрожу во сне и поднимаю взор вверх. "Что я натворил, Господи?" А Он отвечает: "Ты опять не завернул тюбик с зубной пастой". И тогда я понимаю. что это моя бывшая жена.

Баррис сел, опустил руки на свои кожаные штаны, покачал головой и посмотрел прямо на Арктора. Судя по всему, у него было превосходное настроение.

— Ну, — деловито сообщил он, — я приготовил в первом приближении кое-какие теоретические выводы о личности, виновной в порче твоего цефаскопа, от которой, кстати, можно ждать в дальнейшем подобных же действий.

— Если ты хочешь сказать, что это Лакмен… — Слушай, — возбужденно раскачиваясь, перебил Баррис. — Что если я скажу тебе, что я давно предвидел серьезное повреждение какого-нибудь нашего домашнего имущества, особенно дорогого и трудно поддающегося ремонту? Моя теория требовала того! И сейчас, таким образом, я получил доказательство!

Арктор не сводил с него глаз. Медленно осев в кресле, Баррис вновь принял спокойный и насмешливый вид.

— Ты… — сказал он, указав пальцем. — Это сделал я?.. — проговорил Ар- Пережег свой собственный, незастрахованный цефаскоп… — В нем закипели отвращение и ярость. Уже поздняя ночь, надо спать…

— Нет-нет, — быстро возразил Баррис, болезненно сморщившись. — Ты смотришь на виновного. На того, кто испортил твой цефаскоп. В этом-то я и хотел признаться, но мне не позволяли открыть рта.

— Это сделал ты? — ошарашено спросил Арктор, глядя на Барриса, чьи глаза сверкали каким-то неясным торжеством. — Зачем?

— Точнее, теория утверждает, что это я, — сказал Баррис. — Очевидно, принуждаемый постгипнотическим внушением. И блокировка памяти, чтобы ничего не помнил. — Он начал смеяться.

— Позже, — рявкнул Арктор и выключил свет. Баррис поднялся. — Неужели ты не понимаешь?.. Я разбираюсь в электронике и имею доступ — я тут живу. Единственное, чего я не могу понять, — это мои мотивы.

— Ты это сделал, потому что ты псих, — сказал Ар — Возможно, меня наняли тайные силы… — недоуменно бормотал Баррис. Но что ими движет? Какова цель? Посеять среди нас подозрение и тревогу, вызвать разлад и антипатию, настроить друг против друга, чтобы мы не знали, кому доверять, кто враг…

— Тогда они добились успеха, — заметил Ар — Но зачем им это? — воскликнул Баррис, подойдя к двери; его руки дрожали. — Столько хлопот…

Скорей бы установили следящую систему, подумал Ар Он прикоснулся к револьверу и почувствовал прилив уверенности. Мелькнула мысль — не стоит ли проверить магазин? Впрочем, тогда, спохватился Арктор, я стану сомневаться, не заклинило ли барабан, не стерся ли ударник, не высыпался ли порох из патронов, и так до бесконечности, одержимо, как маленький мальчик, пересчитывающий трещины на тротуаре, чтобы совладать со страхом. Маленький Бобби Арктор первоклашка, возвращающийся домой со своими маленькими учебничками, перепуганный до смерти лежавшей впереди неизвестностью.

Подавшись вбок, он зашарил пальцами под кроватью, пока не нащупал наклеенную полоску скотча. Не обращая внимания на Барриса, он отодрал ее, и в ладонь упали две таблетки препарата С. Арктор закинул их в рот, проглотил без воды и, вздохнув, бессильно упал на подушку.

— Свали, — сказал он Баррису. И заснул.


Глава 3 | Помутнение | Глава 5