home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 16

Ко времени бала в доме лорда и леди Донли, который должен был состояться через две недели после дебюта Александры в обществе, девушка дошла до такого ужасного состояния, что почти не могла говорить; она чувствовала, что уже никогда не рассмеется от радости и не найдет утешения в слезах. Однако судьба распорядилась иначе.

По настойчивому требованию вдовствующей герцогини девушка вежливо, но неохотно согласилась танцевать с лордом Понсонби, неповоротливым, нудным, жеманным фатом средних лет, который, в полном соответствии с модой, пришепетывал, грассировал, одевался как павлин и напыщенно уведомил ее во время танца, что слывет в обществе человеком необычайно тонкого ума и прекрасно образованным. Сегодня он был облачен в оранжевые атласные панталоны до колен, из которых выпирал круглый живот, атласный жилет цвета сливы и длинный желтый парчовый фрак, так что при одном взгляде на него Александре представлялась огромная перезрелая дыня.

Когда танец закончился, вместо того чтобы подвести Александру к герцогине, сэр Понсонби, который, как слышала девушка, отчаянно нуждался в богатой жене, способной заплатить его громадные карточные долги, повлек ее в противоположном направлении.

– Прошу вас посидеть немного со мной в этом чудесном алькове, ваша светлость. Вдовствующая герцогиня упоминала вчера, что вы интересуетесь философией, и я буду рад немного просветить вас насчет одного из величайших философов древности – Горация.

Девушка немедленно поняла, что герцогиня, должно быть, крайне встревожена отсутствием у нее поклонников, если вынуждена признаваться Понсонби в не совсем приличествующих даме увлечениях Александры.

– Пожалуйста, не волнуйтесь, – уговаривал сэр Понсонби, не правильно истолковав причину колебаний Александры. – Я постараюсь ни на минуту не забывать, что вы дама и как таковая не способны понять сложности и тонкости логических построений. Положитесь на меня, я постараюсь не вдаваться в детали.

Девушка слишком пала духом, чтобы возмутиться столь уничижительной оценкой умственных способностей прекрасного пола, и, потерпев такое крушение, испытала легкую неприязнь к человеку, имевшему наглость обращаться с ней подобным образом. Боже, у него не хватало мозгов даже на то, чтобы не выглядеть корзиной с фруктами!

Изобразив на лице вежливый интерес, она позволила Понсонби подвести ее к алькову, отделенному от бальной залы шторами из алого бархата, подхваченными такими же бархатными шнурами. Только очутившись в алькове, Александра поняла, что там уже есть кто-то – молодая женщина в роскошном платье, с гордым патрицианским профилем и сверкающими волосами цвета золотой канители стояла у открытой стеклянной двери, полуобернувшись к ним, по-видимому наслаждаясь мгновениями одиночества и свежим воздухом.

Заслышав шаги, дама оглянулась, и Александра сразу узнала леди Мелани Камден, прелестную молодую жену графа Камдена, только что вернувшуюся в Лондон из деревни, где она гостила у сестры. Александра присутствовала на балу, где впервые в этом сезоне появилась графиня Камден. Девушка издали наблюдала, как толпа самых блестящих молодых людей и дам осаждает леди Камден, приветствуя ее с нескрываемым восторгом. Александра с легкой завистью подумала тогда, что леди Мелани в отличие от нее, несомненно, принята обществом.

Поняв, что они нарушили уединение дамы, Александра робко улыбнулась, безмолвно извиняясь за вторжение. Графиня приняла извинение легким наклоном головы и безмятежно повернулась к стеклянной двери.

Лорд Понсонби, однако, либо не заметил графиню, либо решил попросту не обращать на нее внимания. Налив себе бокал пунша из чаши, стоявшей на столе, он прислонился к одной из мраморных колонн и разразился напыщенными и крайне неточными рассуждениями на тему философских изречений Горация о честолюбии. Правда, при этом он упорно не сводил глаз с груди Александры.

Девушка, не привыкшая к тому, что ее раздевают взглядом, пусть даже такое ничтожество, как Понсонби, была настолько смущена и расстроена, что едва заметила, как он ничтоже сумняшеся приписал афоризм Сократа Горацию, а также тот интересный факт, что графиня Камден при этом быстро оглянулась, словно испугавшись.

Минуту спустя лорд Понсонби самоуверенно объявил:

– Я согласен с Горацием, который утверждает, что «честолюбие – одна из самых сильных страстей, бушующих в человеческом сердце, и каких бы высот мы ни достигали, все равно не удовлетворяемся этим и хотим большего…»

Вконец выведенная из себя этим неотступным взглядом и не сознавая, что леди Камден обернулась и слушает лорда Понсонби со смесью неверия, удивления и плохо скрытого веселья, Александра еле слышно пробормотала:

– М-Макиавелли.

– Гораций, – возразил сэр Понсонби. Внезапно, к ужасу Александры, это нелепо одетое существо поднесло к глазам лорнет и направило его на вздымающуюся над корсажем белоснежную плоть, одновременно пытаясь небрежно опереться о колонну. К несчастью, увлекшись столь соблазнительным зрелищем, он не удосужился оглянуться, чтобы проверить, где именно находится колонна.

– Теперь вы, возможно, начали немного разбираться, – провозгласил он, откидываясь назад и широко разводя руками, – почему изречения Горация заставили… А-а-ай!

Он с шумом рухнул навзничь, перевернув столик с чашей и сорвав занавеску, и приземлился в этой неприличной позе у ног трех потрясенных джентльменов, как никогда напоминая в эту минуту огромную вазу с фруктами, политыми пуншем.

Не в силах подавить безумное желание расхохотаться, Александра зажала рукой рот, развернулась и оказалась лицом к лицу с графиней Камден, которая, в свою очередь, прикрыв рот, уставилась на Александру. Плечи Мелани тряслись, огромные зеленые глаза влажно блестели. Молодые. женщины, не сговариваясь, бросились к двери так поспешно, что столкнулись при этом, и выскочили на балкон. Только оказавшись в безопасности, они прислонились к стене и разразились звонким хохотом.

Не обращая внимания на то, что холодный камень впивается в лопатки, они смеялись и смеялись, изнемогая от чистой, незамутненной радости, задыхаясь и вытирая катившиеся по щекам слезы.

Когда ураган немного утих, сменившись короткими приступами смешков, графиня Камден повернулась к Александре и, заикаясь, пробормотала:

– Л-лежа на сп-пине, он в-выглядел в точности как гигантский поп-пугай, свалившийся с д-дерева.

– Ну а мне он показался вазой с фруктами, нет… с фруктовым пуншем, – объявила Александра, едва ворочая языком, и обе снова расхохотались.

– Б-бедняга Понсонби, – хихикнула леди Камден, – сражен во цвете лет призраком Макиавелли за то, что приписал его слова Горацию.

– Вполне в духе Макиавелли, – выдохнула Александра.

И две элегантно одетые молодые женщины в который раз предались безграничному веселью с восторгом босоногих ребятишек, резвящихся на лугу.

Когда они наконец успокоились, Мелани, с трудом переводя дух, облокотилась на перила и с нескрываемым любопытством посмотрела на Александру.

– Откуда вы знали, что эта мерзкая личность перепутала Горация с Макиавелли?

– Я читала и того и другого, – виновато призналась Александра после долгой паузы.

– Кошмар! – с притворным ужасом охнула графиня. – Впрочем, я тоже.

Александра широко раскрыла глаза:

– Но у меня создалось впечатление, что на женщину, читающую классиков, ложится несмываемое клеймо синего чулка.

– Обычно именно так и бывает, – беспечно кивнула Мелани. – Но в моем случае общество склонно смотреть сквозь пальцы на слишком… неженский интерес к вещам, выходящим за пределы вышивания и мод.

Александра наклонила голову набок, не сводя зачарованного взгляда с Мелани:

– Но почему?

В голосе леди Камден послышалась нежность:

– Потому что мой муж уничтожит любого, кто посмеет усомниться в том, что его жена – само совершенство.

Неожиданно она пристально уставилась на Александру и с подозрением осведомилась:

– Вы играете на музыкальных инструментах? И если да, предупреждаю: я все равно не приду послушать вас – я не делаю исключений даже для подруг. Простое упоминание о Бахе или Бетховене заставляет меня немедленно бежать за нюхательной солью, а вид арфы повергает в обморок.

Александра весь год училась играть на фортепьяно, поскольку герцогиня сказала, что умение владеть хотя бы одним музыкальным инструментом абсолютно необходимо каждой благородной девице. И теперь она никак не могла поверить, что слышит подобные речи из уст той, которую надменная элита считала законодательницей мод.

– Я брала уроки игры на фортепьяно, но не настолько преуспела, чтобы выступить на публике, – нерешительно пролепетала девушка.

– Превосходно, – с огромным удовлетворением заключила Мелани. – Вы любите ездить по магазинам? Делать покупки?

– Признаться, я нахожу это крайне утомительным.

– Идеально. И последнее. Вы поете?

Александра, которой не слишком хотелось признаваться в отсутствии таланта пианистки, теперь почему-то не спешила открыть, что любит петь.

– Боюсь, что так.

– Никто из нас не совершенен! – жизнерадостно и великодушно объявила графиня Камден. – Кроме того, я целую вечность мечтала о знакомстве с женщиной, читавшей Горация и Макиавелли, и не желаю упустить возможность подружиться с вами только потому, что вы поете. Надеюсь, у вас не очень хороший голос?

Александра беспомощно пожала плечами – близкие знали, что у нее прекрасный мягкий тембр и идеальный слух.

Мелани, увидев ответ в смеющихся глазах девушки, с комическим ужасом всплеснула руками:

– Но вы хотя бы не часто злоупотребляете этим талантом?

– Нет. – Поперхнувшись смешком, Александра непочтительно добавила:

– И если это поднимет меня в вашем мнении, уверяю, что я способна вести светскую беседу не больше пяти минут, после чего мгновенно увядаю.

И, с облегчением покончив с некоторыми из самых священных условностей, обе, вот уже в который раз, предались веселью.

А в это время в бальной зале дома 42 по Риджент-стрит гости танцевали, обменивались шутками и сплетнями, не подозревая, какое знаменательное событие происходит за стеклянными дверями балкона. Только мигающие звезды стали свидетелями того, что две родственные души наконец-то нашли друг друга.

– В таком случае, – торжественно провозгласила Мелани, когда они немного успокоились, – позвольте предположить, что наши беседы не подействуют на вас столь печальным образом. – И, решительно отбросив дальнейшие формальности, леди Камден тихо сказала:

– Мои близкие друзья зовут меня Мелани.

На какое-то кратчайшее мгновение ощущение счастья захлестнуло Александру, но беспощадная реальность тут же вторглась в мечты, и девушка поняла, что друзья Мелани Камден вряд ли примут ее в свое общество. Весь свет уже считал Александру круглой дурочкой. Ее осудили и вынесли приговор. Очевидно, Мелани слишком недолго пробыла в Лондоне, чтобы это знать. Внутри у Александры все болезненно сжалось при мысли о пренебрежительных взглядах, направленных на Мелани, стоит ей появиться в бальной зале об руку с Александрой.

– А как ваши друзья зовут вас? – осведомилась Мелани, пристально наблюдая за ней.

«У меня больше нет друзей», – подумала Александра и торопливо наклонилась, делая вид, что одергивает юбку, и старательно скрывая подступившие к глазам слезы.

– Они называли… называют меня Алекс. Решив, что лучше порвать всякие отношения сейчас, чем вынести публичное унижение ледяного приема со стороны Мелани при следующей встрече, Александра набрала в грудь побольше воздуха и с мучительной неловкостью пробормотала:

– Я ценю ваше предложение дружбы, леди Камден, но, видите ли… последнее время я так занята… балы… обеды… и другие развлечения… очень сомневаюсь… что вы сможете… найти время… и уверена, что у вас десятки друзей… которые…

– Которые считают вас величайшей простушкой из всех, которые когда-либо появлялись на лондонских балах? – мягко договорила Мелани.

Но прежде чем Александра успела опомниться, на балкон вышел Энтони, и она, с облегчением метнувшись к нему, быстро заговорила, боясь, что тот возразит:

– Вы искали меня, ваша светлость? Должно быть, пора уезжать. Доброй ночи, леди Камден.

– Почему вы отвергли дружбу Мелани Камден? – рассерженно допытывался Тони по дороге домой.

– Я… Все равно ничего не вышло бы, – уклонилась Алекс от прямого ответа, не в силах забыть последнюю реплику графини. – Как говорится, мы вращаемся в разных кругах.

– Я знаю это и знаю также почему, – сухо процедил Тони. – Отчасти в этом виноват Родди Карстерз.

Александра встрепенулась, с испугом сообразив, что Тони осведомлен о ее печальной непопулярности. Она думала… надеялась… что никто из Хоторнов не подозревает о ее унизительной участи.

– Я просил Карстерза приехать к нам завтра утром, – резко продолжал Тони. – Необходимо предпринять что-то, попытаться изменить его мнение о вас и заставить забыть оскорбление, которое вы нанесли ему, покинув одного посреди залы той первой ночью…

– Заставить забыть! – взорвалась Александра. – Энтони, он говорил ужасные, отвратительные вещи о вашей бабушке.

– Карстерз постоянно это проделывает, – рассеянно согласился Тони. – И особенно веселится, стараясь шокировать, смутить или запугать женщин, и если это ему удается, начинает презирать жертву за глупость и трусость. Карстерз словно птичка, которая перелетает с ветки на ветку и всюду сеет семена раздора. Большая часть того, что он изрекает, весьма забавна, правда, не для тех, о ком идет речь. В любом случае вы либо должны были уничтожить его взглядом, либо ответить чем-то столь же возмутительным.

– Мне ужасно жаль. Я не знала…

– Беда в том, что вы вообще многого не знаете, – выдавил Тони. – Но как только мы доберемся до дома, я намереваюсь просветить вас.

Необъяснимое предчувствие ужасного несчастья, усиливающееся с каждой минутой, охватило Алекс. Экипаж остановился у дома на Аппер-Брук-стрит. Они вошли в гостиную. Тони, указав ей на обитое светло-зеленой парчой кресло, подошел к буфету, чтобы налить себе виски. При виде его разгневанного несчастного лица девушка тихонько охнула.

– Алекс, – резко начал он, – в этом сезоне вы должны были иметь ошеломляющий успех. Богу известно, что у вас для этого есть все необходимые качества, причем в совершенно греховном изобилии. Но вместо этого вы потерпели самый оглушительный провал за последние десять лет.

Александра едва не потеряла сознание от стыда, но Энтони, предостерегающе подняв руку, поспешно объяснил:

– Это моя вина, не ваша. Я утаил от вас истину, вещи, которые обязан был открыть раньше, но бабушка запретила мне, потому что боялась лишить вас иллюзий. Теперь, однако, мы оба решили, что настало время открыть вам глаза, прежде чем вы собственными руками окончательно уничтожите все шансы обрести счастье… если, конечно, еще не очень поздно.

Подняв бокал, Энтони залпом осушил содержимое, словно срочно нуждаясь в подкреплении, и спросил:

– Со времени вашего приезда в Лондон вы, вероятно, не раз слышали, что друзья и знакомые Джордана прозвали его Хок? Как по-вашему, в чем причина?

– Мне казалось, это нечто вроде уменьшительного. имени, от «Хоторн».

– Многие тоже так считают, но для мужчин это слово, означает нечто совершенно иное. Ястреб – хищная птица, обладающая острым зрением и способностью схватить добычу, прежде чем та почувствует опасность.

Александра взглянула на него с вежливым интересом и полнейшим непониманием, и Тони раздраженно провел рукой по волосам.

– Джордан получил это прозвище много лет назад, когда покорил невероятно гордую молодую красавицу, по которой вздыхала половина лондонских холостяков. Хок добился своего за один вечер, всего-навсего пригласив даму на танец.

Энтони наклонился и оперся руками о подлокотники кресла, в котором сидела Александра.

– Алекс, – настойчиво объявил он, – вы убедили себя, что любили и были любимы человеком, идеальным во всех отношениях, почти святым. Но правда заключается в том, что Хока, скорее, можно считать настоящим дьяволом, особенно во всем, что касалось женщин, и каждый знает это. Вы меня понимаете? – с горечью осведомился он, приблизив к ней свое лицо. – Все до единого, кто слышал, как вы говорите о Джордане словно о каком-то чертовом рыцаре в сверкающих доспехах, знают, что вы были очередной его жертвой, одной из бесчисленных женщин, поддавшихся роковому очарованию этого человека. Поверьте, чаще всего он не пытался их соблазнить и скорее злился, чем радовался, когда женщины влюблялись в него, но это ничего не меняло. Однако в отличие от других несчастных вы слишком бесхитростны, чтобы скрыть от общества свою ошибку.

Александра порозовела от смущения, но посчитала, что Джордана нельзя винить за его чрезвычайный успех у женщин.

– Я любил его как брата, но факт остается фактом – он считался известным повесой, заслужившим вполне оправданную репутацию распутника.

Проклиная про себя преданность и невинность Алекс, Тони выпрямился.

– Вы не верите мне, не так ли? Хорошо, вот вам остальное: в ночь своего первого бала вы при всех восхищались красотой двух женщин – леди Уитмор и леди Грейндж-филд. Обе были его любовницами. Вы, надеюсь, понимаете, что это означает?

Краска медленно отхлынула от лица Александры. Любовница делит постель с мужчиной, и он… он делает с ней все то, что Джордан проделывал с Александрой.

Энтони заметил, как она побледнела, но все же не унимался, исполненный решимости расставить все точки над "i".

– На том же балу вы спросили, любил ли Джордан балет, чем ужасно позабавили всех гостей, прекрасно осведомленных, что балерина Элиз Грандо была его содержанкой до самого последнего дня. Алекс, по пути на корабль, когда вы остановились в Лондоне, он отправился к ней. Люди видели, как Джордан покидал ее дом. Именно она распространяет слухи о том, будто он сказал, что его женитьба была вынужденным неудобством.

Александра вскочила с кресла и, зажмурившись, затрясла головой.

– Вы ошибаетесь. Я вам не верю. Он говорил про какое-то деловое свидание. Джордан никогда бы…

– Он поступал так, как пожелает, ни с кем не считаясь, черт возьми! Знаете ли вы, что он намеревался отвезти вас в Девон и оставить там, а сам после этого вернулся бы в Лондон и продолжал бы связь с той же Элиз? Он сам мне это говорил! Джордан женился на вас из чувства долга, но не желал и не собирался жить с вами как с женой. И не испытывал к вам ничего, кроме жалости.

Алекс пошатнулась, словно ее наотмашь ударили по лицу.

– Он жалел меня? – сдавленно охнула она, сгорая от стыда и безжалостно сминая в кулаках складки платья. – Считал меня такой ничтожной?

И тут только до нее дошло, что Джордан собирался поступить с ней точно так же, как ее отец со своей семьей, – жениться, спрятать в каком-нибудь захолустье и вернуться к прежней жизни и порочным женщинам.

Тошнота подступила к горлу, и Алекс зажала рот, боясь, что ее сейчас вырвет. Энтони, подбежав, попытался обнять ее за плечи, но Алекс оттолкнула его и отступила. взирая на него с ужасом, будто считала таким же воплощением порока, как и муж.

– Как вы могли! – выпалила она голосом, дрожащим от боли. – Как могли позволить мне скорбеть о нем и разыгрывать такую безнадежную дурочку? Как могли быть настолько беспощадны, чтобы не разубеждать, будто он действительно был ко мне небезразличен?!

– Мы считали, что так будет лучше, – проворчала с порога вдовствующая герцогиня. Она вошла в комнату слегка прихрамывая, как всегда, когда была чем-то сильно расстроена. Но Александра, измученная до предела, не обратила на это внимания.

– Я еду домой, – объявила она, пытаясь побороть смертельную тоску, сдавившую сердце.

– Ни за что! – отрезал Энтони. – Ваша мать вернется из путешествия только через год. Вам нельзя жить одной!

– Я не нуждаюсь ни в вашем разрешении, ни в деньгах! По словам вашей бабушки, Хок оставил мне достаточное состояние.

– Которым я распоряжаюсь как ваш опекун, – напомнил Энтони.

– Мне ни к чему опекуны. Я со всем справлялась сама, еще с четырнадцати лет!

– Александра, выслушайте меня; – сдержанно попросил он, хватая ее за плечи и слегка встряхивая. – Я знаю, вы разгневаны и разочарованы, но не должны сбегать от нас и из Лондона, иначе случившееся будет всю жизнь преследовать вас. Вы не любили Джордана…

– Неужели? – разъяренно перебила его Александра. – В таком случае объясните, почему я провела целый год, пытаясь стать достойной его имени?

– Вы любили иллюзию, грезу, которую создали сами, невинная идеалистка…

– Добавьте – доверчивая, слепая и глупая, – прошипела Алекс. Муки униженной души требовали от нее не принимать сочувствия и утешения, предложенных Энтони.

Девушка едва слышно извинилась и бросилась в свою комнату. Только оставшись одна, она дала волю слезам. Алекс оплакивала свои наивность, легковерие, пропавший попусту год, в течение которого она трудилась до изнеможения, стремясь добиться одобрения человека, который не заслуживал имени джентльмена. Она рыдала, пока наконец собственные судорожные всхлипы не вызвали в ней презрения за слезы, растраченные понапрасну на ничтожное создание.

Вынудив себя сесть, она вытерла глаза, по-прежнему продолжая терзаться сознанием собственной ошибки. Подумать только, в тот день в саду она сама, первая, сказала, что любит его, стоило тому разок ее поцеловать!

Мэри Эллен говорила, что джентльмены любят, когда их восхваляют, и Алекс, очевидно, приняла советы подруги слишком близко к сердцу! Боже, она даже посмела сравнивать Джордана с «Давидом» Микеланджело!

Стыд опалил девушку, и она громко застонала, обхватив себя руками. Однако позорные воспоминания отказывались исчезнуть. Она даже подарила ему дедушкины часы! И при этом уверяла, будто дедушка посчитал бы его благородным человеком! Да дедушка выгнал бы взашей этого неверного предателя, пресыщенного, скучающего аристократа!

Потом, в экипаже, она позволяла Джордану целовать себя снова и снова… Лежала на нем, как безмозглая, опьяненная любовью распутница! А что он выделывал с ней в постели, при ее полнейшем согласии… И после этого не задумываясь отправился к любовнице!

Вместо того чтобы пристрелить грабителя, напавшего на Джордана Таунсенда, ей следовало бы прикончить его светлость! Какой утомительной, должно быть, казалась ему ее неопытность! Неудивительно, что он не желал выслушивать ее наивные объяснения в любви!


– Сколько еще ждать? – прошептал в темноте Джордж Морган.

– Час, а потом попробуем прорваться, – коротко ответил Джордан, разминая затекшие мышцы в попытке подготовиться к предстоящему побегу.

– Ты уверен, что слышал, будто сражение с англичанами идет всего в пятидесяти милях к югу отсюда? Совсем худо, если придется отшагать пятьдесят миль с моей хромой ногой и дыркой в твоей.

– Всего-навсего царапина, – отозвался Джордан, имея в виду рану, полученную от рук тюремщика, которого все же удалось одолеть.

Пещера, где они скрывались со вчерашнего дня, пока французы обыскивали ближайшие леса, была такой маленькой, что мужчинам пришлось сгибаться едва ли не в три погибели.

Боль прострелила ногу Джордана, и он замер, быстро, неглубоко дыша и стараясь вызвать в памяти образ Александры. Она словно по волшебству возникла перед его глазами, и Джордан каждой частичкой своего существа сосредоточился на ней. Он хотел представить, какой она стала, но перед ним стояла девушка на лесной поляне, со щенком на руках и глазами, сияющими любовью.

Зажмурившись, Джордан мысленно обводил пальцем контуры ее лица. Боль превратилась в нечто незначительное и хотя и неотвязное, но уже куда более терпимое. В прошлом он не раз прибегал к этому способу, и всегда с неизменным успехом.

В начале заключения, когда длившиеся неделями пытки довели его до грани безумия, именно мысли об Александре помогли избежать терзаний, раздиравших тело и пытавшихся пожрать разум. Он медленно, очень медленно воскрешал в памяти каждую секунду, которую провел с ней, каждую подробность их встреч, каждое слово, каждый жест. Он снова и снова овладевал ею в той гостинице: раздевал, держал в объятиях, цеплялся за воспоминания о ее невероятной нежности и о том, как страстно она ему отдавалась.

Но когда недели превратились в месяцы, картины их короткой семейной жизни больше не затмевали неумолимую действительность – ему понадобилось иное, более сильное средство, чтобы заглушить неотвязный голос, настойчиво побуждавший его оставить борьбу, позволить себе отдаться сладостному забытью, покориться приветливым объятиям смерти.

Поэтому Джордан принялся придумывать новые сцены: приятные, в которых Александра убегала от него, заливаясь мелодичным смехом, а потом оборачивалась, протягивая руки и ожидая, пока он придет к ней; пугающие – вот Тони выгнал Александру на улицу, и она живет в трущобах, ожидая, пока Джордан вернется и спасет ее; сладострастные, где Александра лежала во всем великолепии своей наготы на атласных простынях, ожидая, когда он возьмет ее.

Он придумывал десятки таких историй, в которых лишь одно было общим – Александра всегда ждала его. Нуждалась в нем. Джордан понимал, что это не более чем порождения фантазии, но не желал отказаться от единственного оружия против угнездившихся в мозгу демонов, твердивших, чтобы он перестал цепляться за здравый смысл, а потом и за жизнь.

Лежа в гнусной сырой камере, он придумал план побега, ведомый одной целью – вернуться домой. К ней. Целый год понадобился, чтобы понять пустоту и никчемность его существования, и теперь Джордан был готов позволить Александре показать ему ее мир, где все было живым и настоящим, подлинным и неиспорченным, где за каждым углом ожидало «нечто чудесное».

Джордан хотел очиститься от тюремной грязи и избавиться от позорного налета бездарно прожитых лет.

Но была у него и еще одна цель, менее благородная, хотя и столь же важная. Джордан хотел разоблачить негодяя, дважды стремившегося его убить. И отомстить ему. Тони получал наибольшую выгоду от его смерти, но Джордан пока гнал от себя эту мысль. Не здесь. Только когда доказательства будут в его руках. Он любил Тони как брата.


Лондон | Нечто чудесное | Глава 17