home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


3

Лабу не оставляла мысль о Горчеве. Он мрачно сидел на кровати. Сирокко. Вечер туманный и противный.

Боль ровной полосой шла от угла глаза и математически точно разделяла череп – будто на голову натянули узкую фуражку.

От постоянных испарений постельное белье отсырело, и стены дышали плесенью.

Лабу подошел к окну.

Сирокко.

Мокрые крыши, в клубах тумана мерцают лампы. Влажная удушливая ночь. В лицо жарко дышал коварный южный ветер, хотя было затишье. Сердце стучало с перебоями, удары пульса отдавались в барабанных перепонках, и ко всему еще туман, плотный и затхлый, как вытащенная из подвала мешковина.

Сирокко. Лабу выпил коньяку. За окном, на завеси тумана ему мерещилась размытая надпись, словно спроецированная плохоньким фонарем: «ИВАН ГОРЧЕВ, РЯДОВОЙ, 22 ГОДА».

Идти куда глаза глядят… Он не способен вынести взгляд дочери, не способен совладать с мрачными мыслями. Судя по всему, у него возобновилась малярия…

Похоже, поднялась температура. Он оделся и вышел.

Ветер жалобно завывал, рваные клочья тумана летали в душном и гнилостном вечере.

Шторм, бушевавший где-то в море, добрался и до африканского берега. Из гавани доносился аккордеон, и в музыку врывались гудки сирены. В темноте время от времени обозначались кроны деревьев, высвеченные фарами автомобилей.

Лабу направился в пивную. Когда его что-либо тяготило, он старался сбежать от людей своего круга в компанию работяг или матросов – здесь ему становилось как-то спокойней.

– Коньяк.

Хозяин недоверчиво взглянул на элегантного гостя.

– Что глаза пялишь, дубина, тащи коньяк!

– Секунду, месье. – Недоверие исчезло.

К распеву аккордеона присоединилась цитра. Стойкий дух крепкого дешевого табака смешивался с запахом разливного вила. После восьмого коньяка напряжение ослабло, Лабу с удовольствием вдыхал тяжелые влажные испарения матросских курток и прорезиненных плащей.

Потом снова вышел в духоту вечера. Голова горела. Лица выплывали из тумана, мелькало белое полицейское кепи, медленно тарахтел грузовик. Далекие пароходные сирены старались перекричать ветер.

Лабу пошатывало. Как-никак восемь рюмок коньяка. Когда он добрался до светофора на углу, понял, что пьян. Сверкали мокрые машины, ожидая зеленый свет. В переулке кто-то долго нажимал на клаксон. Перед лихорадочными глазами Лабу вновь заплясала надпись: «ДВАДЦАТЬ ДВА ГОДА!» Голова у него кружилась.

И тут из-за угла выехал голубой, погруженный в морские глубины «альфа-ромео».

Тормоза взвизгнули. Под ручкой дверцы отчетливый треугольник – он сам нацарапал эту отметину на лакировке. А за рулем… за рулем покойный легионер Горчев. Его защитная фуражка, униформа… в свете проезжающих навстречу машин означилось лицо. Мертвый солдат управлял затонувшим авто.

Он проехал перекресток, не обращая внимания на красный свет. Да и к чему призраку заботиться о дорожных знаках! Лабу остался недвижим – голова горела и гудела.

– Горчев, ты слышишь меня? Прости меня! Я ведь не хотел…

Это был беззвучный крик, посланный разорванному фонарями туманному видению. Он знал, что пьян, и знал, что стоит ему подойти ближе, авто вместе с Горчевым растворится, как туман.

Тем не менее он различал среди расплывчатых фигур, теней и клочьев тумана хорошо знакомый мягкий свет задних фар; потом автомобиль, не сбавляя скорости, срезал угол и пропал. Но вскоре с той стороны послышался грохот и звон битого стекла.

Боже правый, и он загубил такого парня?! Неужели плоть все-таки обладает какой-то непостижимой сутью, которая больше, чем материя, и меньше, чем ничто?

Растерянный и подавленный, Лабу двинулся вслед исчезнувшему видению по размытой туманом улице.

Своими глазами он видел мертвеца за рулем потонувшего авто. Лабу вытер обильный пот со лба. Может, он сошел с ума? Сквозь туманное марево он неуверенными шагами брел домой… Нет, здесь не просто опьянение, и не следствие лихорадки, у него типичная галлюцинация. Типичная зрительная аберрация. Вот и дом. Лабу вытянул руки, словно защищаясь от чего-то, спину сковал ледяной страх: возле дома спокойно дожидался большой голубой «альфа-ромео». Лабу смотрел и смотрел с хмурой напряженностью. Хотел кричать и не мог. Господи! Только бы не спятить окончательно!

Нервно глотая воздух, он сел на мокрый порог и ждал, что видение расползется и растает. Напрасно. Он закрыл лицо ладонями, оставался так некоторое время, потом снова взглянул. Напрасно. Автомобиль стоял, где стоял, и крупные дождевые капли стучали о великолепную голубую полировку.


предыдущая глава | Золотой автомобиль [Авантюрист] | Рядовой.