home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


12. Эри, Свифт и К°

Странная процессия двигалась к Берну по тропинке. Ее возглавляли двое в остроконечных колпаках и невозможных мантиях, усеянных блестками в форме полумесяцев, квадратов, кругов. По бокам шествовали двое с палками. Позади, млея от веселья, плелись остальные «орлы».

Процессия приблизилась. Профессор узнал в мантиях чехлы от биокрыльев, а в возглавляющих шествие — Эри и Ло (мальчика с подвижным лицом и лукавыми иссиня-черными глазами, такого же проказника, как и Эри, соперника его в верховодстве детьми). Рожицы у обоих были размалеваны волнистыми и ломаными линиями, левый глаз у каждого устремлен — для созерцания себя — внутрь, к переносице, правый — для созерцания небесных сфер — под лоб. «Лапутянские академики». Их, как положено, сопровождали хлопальщики с пузырями на палках — коротыш Фе и невозмутимый Эт; они то и дело ударяли «академиков» пузырями по щекам и носам.

Вблизи Берна «лапутяне» приняли особенно глубокомысленный вид. Эри, поворотясь к профессору, изобразил на лице уж такую умственно-драматическую отрешенность с оттенком мировой скорби, уж настолько вывернул глаза — один вверх, другой внутрь, так задумчиво отвесил нижнюю губу, что сопровождающие только тихо застонали.

И «академики», и другие дети косились на Берна, ждали: как будет реагировать беловолосый Аль? У профессора хватило выдержки не выдать возникшее в душе раздражение — стоял, смотрел с иронической улыбкой, молчал. Малыши описали вокруг него петлю, с хихиканьем удалились. «Не удивляюсь, если на ужин хлеб и все другое подадут в форме «лапутянских фигур», — подумал Берн. — На «лапуте», как на Лапуте…» Он был недоволен возникшим в душе раздражением, недоволен собой.

…Это была не просто игра и не просто выходка Эри — Берн не сомневался, что закоперщик он, — продолжение спора. Он возник в воздухе, на подлете к заливу Свифта, две недели назад. Команда «орлов» с Ило впереди журавлиным клином неспешно летела вдоль восточного побережья Атлантиды; справа океан, слева зеленый массив, внизу желтая полоса пляжа. Впереди вырисовывался в подернутом дымкой воздухе округлый залив; внутренняя часть его содержала много островков, между ними разбивалась на рукава дельта полноводной реки. Берн поинтересовался, в память о каком именно Свифте назван залив.

— О Джонатане! — хором ответили малыши.

— Вот как! Сатирике?

— И не сатирике, а фантасте! — прогалдел хор.

Профессор не скрыл неприязненного удивления: он не любил Свифта. «Вот действительно, нашли непреходящее светило!» Малыши заметили, их задело.

— А он все правильно написал, — задиристо сказал Эри; он планировал рядом на крылышках воробьиного цвета. — Спутники Марса Фобос и Деймос предсказал? Предсказал. Их орбиты, периоды вращения.

— Ну, это случайность, — снисходительно заметил Берн.

— И струльбрудгов — тоже он! — подал голос летевший по левую руку от профессора Ло.

— Как, разве и струльбрудги существуют?! — иронично поразился Берн. — Это где же, на какой планете? С каких времен?

— Ну, знаете! — умело спародировал его иронию Ло. — Я понимаю, сомневался бы в струльбрудгах Дед Ило, которому всего-то неполных два века. Но когда их отрицает Аль, родившийся в 51 году до нашей эры!..

И все покрыл звонкий хохот малышей. Берн не нашелся, что возразить.

Жизнь для «орлов» была игра, правильным в ней было все, что интересно. Поэтому, может быть, напрасно на привале профессор — сначала снисходительно-вразумляюще, но постепенно накаляясь от скептических возражений и похмыкиваний Ло и Эри — начал объяснять, что Свифт был вовсе не ученый, а плохой литератор, желчный малосведущий сатирик, который своими выдумками высмеивал современное ему общество, пытался унизить людей противопоставлением их нравов лошадиным…

— И не людей вовсе, а эхху, — возразил Эри. — При чем здесь люди?

— Он зло пародировал в своей Лапутянской академии и в образах ее ученых мужей Королевское научное общество Великобритании, — вел дальше Берн, — высмеивал даже таких членов его, как Исаак Ньютон и Иоганн Кепплер.

Но до сознания малышей это не дошло. Автор «Гулливера» не мог быть плохим, желчным, недобрым. Плохое они вообще не хотели знать. Все неудачное, злое — и в сочинениях Свифта, и у других фантастов — они оставляли без внимания, как и явные противоречия с научным знанием. Это не имело значения — у вымысла своя правда.

…Это было замечательно: мир, категорически отвергший ложь — даже «святую», «во спасение», — бережно хранил и накапливал художественный вымысел: сказки, фантастику… «Почему? — недоумевал Берн. — Только потому, что в них нет корысти?..» Собственно, в мире, творящем и познающем новое, другого отношения к вымыслу быть не могло. С вымысла начинается мысль — он и есть мысль. Талантливый вымысел есть реальность ноосферы, реальность разумной среды — наравне с машинами, зданиями, мостами. И случается, что намного переживает их. Вот и Свифт…

— А «лапуты»? — возглашал Эри. — Они ведь тоже есть.

— Но… эти летающие острова не такие, они иначе устроены.

— Так что? Сейчас многое не такое, техника — она ведь развивается.

Нет, спорить с малышами было накладно.

Ило не вмешивался, с интересом слушал обе стороны, посмеивался одними глазами.

— М-м… конечно, я не все еще знаю, — скрывал за иронией раздражение профессор, — эхху, струльбрудги, «лапуты»… Так, может, и гуигнгнмы есть?!

Это был вызов. Делом чести для «орлов» стало доказать, что да, и гуигнгнмы есть.

Случай представился в следующие же дни.

Может, пасись эти полудикие трехлетки в иных местах, они так и остались бы для детей просто лошадьми.

Но на берегах залива Свифта и островках смыкающейся с ним дельты, конечно же, могли обитать только гуигнгнмы.

…Живности было много на планете — дикой, полудикой, домашней. Самые приятные отношения «орлы» установили с коровами.

Это всегда превращалось в игру: найти стадо, выбрать самых симпатичных («Эту!.. Нет, эту!..») — из расчета по соску на каждого, привести в лагерь, «в гости». Вела процессия: двое держат за рога, кто-то несет хвост, кто-то забрался верхом; рога растерянных и довольных общим вниманием коров украшены венками; кто-то на ходу потчует каждую вкусной травой, молодыми побегами. И разумеется, каждую надо было назвать, огладить бока, почистить от пыли, промыть у ручья соски, глаза от натеков, ноздри. Коровам такое обхождение ужасно нравилось: они глубоко дышали, поводили глазами, норовили лизнуть руки детишек. И питались «орлы» не как-нибудь, а по строгой схеме: установив корову удобно, укладывались под нее крестом, лицами к свисающим щедрым соскам; время от времени хлопали себя по тугим животикам, прикидывали: хватит или попить еще?.. И насасывались так, что вопрос о заказе ИРЦ обеда или ужина отпадал.

Это была общепланетная мода, от которой при случае не уклонялись и взрослые. Коровы же, завидев пролетающих малышей, всегда поднимали головы и нежно-призывно мычали.

А в пеших походах за «орлами», случалось, увязывались самые беспокойные и мечтательные, приходилось общими усилиями возвращать их в стадо.

Лошадей было немного в силу малой нужды в них: для спорта да для езды и работ в горных условиях, где они оставались вне конкуренции с любым другим тяглом — живым или механическим. У залива Свифта они и вовсе существовали для установления экологического баланса на новом материке. Люди наведывались сюда для ветеринарного контроля, реже для отгона. Лошади паслись — не дикие, не домашние, сами по себе.

«Гуигнгнмы» не вдруг приняли «орлов» в компанию. Первый день малыши бегали, играли, купались, жгли костры сами по себе, а группки лошадей на лугу и островках паслись, пили воду, переплывали протоки, гонялись со ржаньем друг за дружкой — сами по себе. Только косили глазами в сторону детей да иногда, перестав пастись, поднимали головы, настораживали уши — следили. Когда «орлы» приближались, они уходили, не переставая щипать траву, а иные поворачивались задом и недвусмысленно поднимали копыто.

Но поздним вечером они пришли глядеть на разведенный у воды костер, на чинный ужин малышей; стояли поодаль, светили из тьмы парами глаз — круглыми фиолетовыми телеэкранчиками. На следующий день подпустили самых рисковых и дружелюбных, которые, приговаривая: «Кось-кось!..» — тянули к ним краюхи свежего посоленного хлеба. Хлеб-соль был принят, лошади дали себя гладить, расчесывать гривы, выбирать из них и хвостов репья.

Дальше — больше. В жаркий полдень те и другие купались в протоке — сначала рядом, потом вперемешку. Настырные «орлы» подплывали, забирались лошадям на спины, прыгали с крупов в воду, переплывали протоку верхом или держась за гриву. Переплыв, выезжали на луг — и, конечно же, нельзя было не проскакать по вольной траве против теплого ветра, замирая и обнимая шею. Девочки жмурили глаза, повизгивали, но от мальчишек не отставали.

За перевалом

Возвращались «орлы» с исхлестанными высокой травой икрами, иные — сверзившиеся — пешком, но все равно счастливые.

Вырисовывались характеры, притирались характеры… В следующие дни у «орлов» завелись сердечные дружки и подружки среди «гуигнгнмов». У Эри их было два: чалый с белой полосой вдоль хребта и гнедой. Он подзывал их кличем: «Гуи-игнгнм, гуи-игнгнм!» При одних интонациях прибегал Чалый, при других — Гнедик. Приближаясь, они отзывались похоже. И разговаривал с ними Эри таким же грудным бормотаньем, шептал, терся лицом об их морды; лошади кивали головами, трясли гривами — понимали.

Когда Эри скакал, стоя и балансируя руками, на Чалом, то Гнедик бежал рядом нога в ногу — чтобы в случае чего принять дружка-гуигнгнма Эри на свой круп.

Ия подружилась с кобылкой Машей, белой в серых яблоках, существом с проказливо-ироничным нравом. Она охотно позволяла всем детям кататься на себе — но очень любила на резвой рыси споткнуться на самом ровном месте, «клюнуть» головой. Не ожидающий подвоха всадник кувыркался через ее шею в траву. Маша останавливалась, начинала пастись, только лукаво косила темным глазом: что же ты, мол?.. Но Ию она так никогда не сбрасывала и всегда являлась на ее зов.

— Вот скажи, что они не гуигнгнмы и не понимают! — торжествующе приставал Эри к Берну. — Позови ты Чалого или Гнедика — они и ухом не поведут.

Верно, такое установилось понимание — пусть не словами, а чувствами — между малышами и лошадьми, что, глядя на них, надо было либо отказывать в разуме первым, либо признавать его за вторыми.

Мир для «орлов» был весь свой. Они сами «паслись» на планете, как лошади у залива.

…Но зато и было плачу с одной стороны и призывного скорбного ржания с другой, когда пришло время расставаться. Отправив вперед вертолет с имуществом, Ило, Берн и «орлы» полетели косяком в глубь материка. Малыши глядели вниз, где мчал среди высокой травы табунчик друзей-гуигнгнмов, кликали со слезой:

— Маша! Машутка! Машенька-а!..

— Чалый! Гнедик!

Машутка, Гнедик, Чалый и другие лошади отвечали на призывы тонким заливистым ржанием, бежали, обгоняли друг друга, подняв головы, ветер развевал их гривы.

Так одни долетели, а другие доскакали до места, где рукава дельты сходились в километровой ширины реку. Табун остановился на обрыве. Стая «орлов» удалялась над водой, поднималась в нагретом потоке воздуха. Лошади смотрели им вслед, вытянув шеи. И долго, за километры, были видны с высоты продолговатые неподвижные пятнышки у края зеленого поля за рекой.

Ило благодарил судьбу, что ни одна из лошадей не кинулась в воду, не поплыла за ними. Кто знает, что бы тогда началось… Потом он сердито выговаривал «орлам», что они вели себя неправильно, что нужно, относясь к животным, как и ко всей природе, доброжелательно и по-хозяйски, не привязывать себя ни к кому и ни к чему исключительными чувствами, что такие избирательные привязанности автоматически противопоставляют предметы чувств всему иному — и поэтому принесли в свое время людям не меньше бед и огорчений, чем вражда и ненависть.

И все равно в последующие дни настроение в команде было пасмурное.

С малышами было интересно — с малышами было сложно.

Дети были несовершенней взрослых, с большими — в телесных и психических чертах — отклонениями от норм: то излишне худы, то полны, голенасты, сутулы. Одни задиристы, другие трусоваты. Сестренки Ри и Ра всегда ходили насупленные, озабоченно прятали длинноватые зубки, за которые их подразнивали «зубатиками»; но когда смеялись, то без удержу, так что обнажались и десны. Дразниться, покрасоваться, прихвастнуть — это все «орлы» тоже умели. Даже приврать для силы впечатления. У них, в отличие от взрослых, имелось и словцо для обозначения такого занятия: бхе-бхе. Девочки куксились, ябедничали и — прав был Эри — иной раз влюблялись. Мальчишки же, случалось, выясняли отношения между собой и с ними грубыми действиями. Все они были, как выражался Ило, неотрегулированы; регулировка эта и составляла предмет его забот.

Дети были несовершенны, дети были как дети, — и, может, именно поэтому их мир подходил Берну более, чем мир взрослых. Они были такими, как и во все времена. Ему приходило в голову, что окажись он здесь, в XXII веке, ребенком, то вжился бы в новый мир безболезненно.


«Лапута» так и не ушла от реки. Ветер прекратился — она повисла над правым берегом. От меркнущего заката широкая полоса воды внизу была багровой и застывшей. Вверху разгорались огни Космосстроя: яркие были неподвижны, как звезды, мелкие перемещались. А за ними в темнеющем небе загорались и звезды. Первым на юго-востоке запылал Сириус.

Глубокую тишину нарушили редкие звучные всплески, они доносились с верховья реки. Что-то мощно и равномерно хлестало по воде. Профессор пошел к краю острова, сюда же, к бортику, сбежалась и малышня.

По течению реки неслось судно, похожее на гигантский белый диск — с огнями по ободу. Верх его подкрашивал багрянец заката. Он вертелся и прыгал по воде, будто плоская галька, запущенная умелой рукой, — «пек блины». Вдали показался другой «диск» с огнями, он тоже «пек блины», догонял.

Суда сравнялись друг с другом под «лапутой». Второй корабль взревел турбинами, разогнался — и в невероятном стометровом прыжке пролетел над первым. Плюхнулся впереди, очертившись веером брызг, помчал дальше. Оказавшийся сзади «диск» тоже разогнался, исполнил прыжок, но — не догнал.

Малыши у барьерчика восторженно вопили, подпрыгивали.

«Диски» умчались к заливу Свифта — и долго еще слышалось усиленное береговым эхом «плес-сь! пляс-с! плесь! пляс-с!».

«Теперь Ило не будет покоя, — подумал Берн, направляясь к домикам, — пока «орлы» не совершат путешествие на таких кораблях-дисках».


11. Девочки играют в «классы» | За перевалом | 13. Легенда о Неизвестном астронавте