Annotation

Странная кража случается в особняке в Царском Селе под Санкт-Петербургом – неизвестный забирает только 20 изразцов фламандской работы, объединенных одной темой: играющими детьми. Хозяин дома, состоятельный бизнесмен, не на шутку заинтригован и просит оперативника с Петровки Марию Каравай, блестяще зарекомендовавшую себя в делах, связанных с историей и искусством, заняться «частно» этим делом. В это же время в Москве почти одновременно вспыхивают пожары: один – в шикарном отеле «Метрополь», другой – в офисе на Патриарших. В огне погибают два человека, никак не связанные между собой, – голландский турист и столичный антиквар. И пока старший уполномоченный Андрей Яковлев идет по горящему следу, уводящему в уральскую тюрьму, где уже многие годы отбывает срок пироман и массовый убийца, Мария Каравай отправляется в Брюгге и Антверпен, расследуя обстоятельства жизни загадочного семейства, жившего в XVI веке. Ни одному из них, впрочем, не приходит в голову, что тайна четырехвековой давности и современные смерти в огне могут быть звеньями одной цепи…

- Дарья Дезомбре

- Пролог

- Маша

- Андрей

- Маша

- Андрей

- Маша

- Андрей

- Он

- Маша

- Андрей

- Маша

- Андрей

- Он

- Маша

- Андрей

- Маша

- Андрей

- Маша

- Он

- Андрей

- Маша

- Андрей

- Маша

- Андрей

- Маша

- Он

- Андрей

- Он

- Андрей

- Маша

- Андрей

- Маша

- Андрей

- Он

- Андрей

- Маша

- Он

- Маша

- Андрей

- Маша

- Андрей

- Маша

- Андрей

- Маша

- Андрей

- Маша

- Андрей

- Маша

- Андрей

- Маша

- Андрей

- Эпилог

- notes

- 1

- 2

- 3

Дарья Дезомбре

Тайна голландских изразцов

© Фоминых Д. В., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

à mon mari et pêre de mes enfants.

Моему мужу и отцу моих детей

Но чем больше я размышлял о дерзком, блистательном и тонком хитроумии Д., тем больше я убеждался, что, желая спрятать письмо, министр прибег к наиболее логичной и мудрой уловке и вовсе не стал его прятать.

Эдгар Аллан По.

Похищенное письмо

Надо, чтобы ты сжег себя в своем собственном пламени: как же мог бы ты обновиться, не сделавшись сперва пеплом!

Фридрих Ницше.

Так говорил Заратустра

Пролог

«С чего все началось?» – спрашивал он себя без конца, осторожно пробираясь узкими улочками во влажных тревожных сумерках.

В Тренте – в семьдесят пятом? С убийства того мальчика, Симона? Или все-таки в девяностые – в Испании, Португалии, на Сицилии?

А возможно, уже позже – в Нюрнберге и Берлине – в десятом?

Откуда, из какой зловонной темной дыры, поднялась на поверхность та ненависть, что теперь, казалось, носилась не видимая никем, кроме него, над этими сверкающими под ласковым солнцем лазоревыми водами? А вдруг он просто старый испуганный дурак, который видит страшные знаки там, где их нет? И замечает тайную угрозу даже в этом волшебном городе, так непохожем на сухую раскаленную твердь его родины? «Родина? – усмехнулся он. – Какая родина?» У таких, как он, ее не было уже тысячу с лишним лет. Думать, что она у тебя есть просто по праву рождения, – горькое и унизительное заблуждение. И вылечат от него быстрым и жестоким способом, выгнав, как вшивую собаку, за ворота дома, который ты считал отчим.

И вот теперь, зайдя за угол покрытого сероватой плесенью палаццо и, как всегда, в восторженном ошеломлении замерев перед прекраснейшей в мире лагуной, он твердил себе: «Не мягчеть душой, не расплываться мыслью, не пытаться слиться с этим великолепием. Помнить – опасность близко».

Но, Господь Всемогущий, как хотелось слиться и – укрыться в этой сияющей красоте! О Серениссима, дивная раковина, вынесенная прозрачной бирюзовой волной на Адриатический берег! Слияние в едином месте творения Божеского и человеческого. Воды – от Бога. И камня – возведенного человеческой рукой.

Он вздохнул и вновь свернул на узкую полоску набережной, тянувшейся вдоль канала, уходящего в глубь города. Ветер стих, и, как всегда в отсутствие движения воздуха с моря, от застоявшейся воды внизу стал подниматься тяжелый запах испарений. Он поскользнулся на гнилых отбросах, едва успел ухватиться за влажную стену дома. И вдруг… Вдруг где-то высоко, над почти смыкающимися над его головой стенами домов, раздался первый удар колокола. Он вздрогнул и на секунду замер, а там, в далеком лиловеющем небе, на этот первый раскат откликнулась вторая, а потом и третья звонница. Колокольный гул плыл над городом, словно опутывая его невидимой сетью, и он внезапно почувствовал, что стал ее заложником. Мелкой мушкой, попавшей в широко расставленную паутину. Зачем, зачем он так задержался в порту? До дома было еще далеко, а темнело здесь осенью мгновенно.

Можно, – размышлял он, – взять частную лодку на Гранд-канале, но кто мог бы поручиться, что его, с мешочком голкондских камней, только что с таким трудом выторгованных прямо в порту на вернувшихся на рассвете судах, не выкинут, обобранного, в зловонный канал? – Он скривил тонкий рот. – Так же, как никто не может дать гарантию, что его не подкараулят на одной из этих тесных улочек и не выбросят, опять же, в ту же черную маслянистую воду. Он решился – и сделал знак рукой. Тотчас от темной стены отделилась темная же тень и беззвучно, как призрак, подплыла к маленькой пристани у горбатого мостика, на котором он стоял.

– Куда нужно синьору? – негромко произнес хриплый голос.

Он назвал адрес, сердце испуганно дрогнуло: что-то скажет? Но лодочник в ответ лишь кивнул и, схватившись длинной жилистой рукой за столбик у пристани, дал ему возможность осторожно шагнуть в качающуюся лодку.

Всю дорогу они молчали: лодочник ровными мерными движениями резал веслом кажущуюся плотной ночную воду, изредка сотрясаясь в приступе кашля, как вспугнутая птица – в крике. А пассажир кутался в плащ, задумчиво вслушиваясь в всплеск отходящей от лодки волну, в которой нервно дрожала выкатившаяся на иссиня-черное небо полная луна. «Надо уезжать, – думал он. – Пора, как бы ни хотелось остаться». Жил бы один, легко отмахнулся бы от тайных токов интуиции – мол, бабьи страхи! Но у него еще была семья. Точнее, то, что от нее осталось. И пусть его интуиция кажется иным колдовской, он-то знал: это не дар предвидения, а настоянный, как хорошее вино, в мехах страха и крови опыт. «Но куда бежать? – спрашивал он себя горько. И отвечал себе же: – Мир большой. Есть Левант, Константинополь и Польша. Выбирай – север или юг. Главное, чтобы можно было заниматься своим делом, которое кормит меня и детей».

– Приехали, – сказал баркайоло, пришвартовавшись к низкому берегу и с явной опаской глядя на то место, которое его пассажир уже пять лет считал своим домом. Мужчина в длинном плаще встал, кинул монету лодочнику и, зная, что руку ему тут не подадут, сам шагнул с качающейся лодки на скользкую, омываемую водой в лунных бликах лестницу, ведущую на набережную.

Здесь было еще тише, чем в оставшемся справа по борту ночном городе. После дневного портового многоголосья эта тишина показалась мертвой, зловещей. И, нарушая ее, он поднял руку и постучался в высокие ворота.

Шел 1548 год.

Маша

– Машенция, подъем! Завтрак готов! – услышала сквозь сон Маша и приоткрыла глаза: на высоком потолке плескались солнечные зайчики – отражение воды канала. Солнце. Сегодня светило редкое в этом городе солнце. Когда Маша была маленькая, Любочка говорила внучке, что это она, Маша, его привезла. И Маша в глубине души до сих пор в это верила: она дарила городу солнце, а он ей – ощущение счастья. Неразмытого, концентрированного воспоминания о детском беззаботном каникулярном времени. Проведенном здесь, в этой нелепой комнате с высоченными потолками, где овальная розетка лепнины почему-то уходила к правой стенке и обрывалась ровно на трети.

– Что ты хочешь? – говорила ей бабка, закуривая. – Нетипичный жилой фонд. Бог весть чьи тут были хоромы. Ясно одно: твоя комната и соседняя составляли единую, видимо, гостиную. А после, как выгнали бывших хозяев, квартиру, как старое пальто, перекраивали то так, то эдак…

Чтобы в результате получился такой нелепый расклад: посередке огромная, по советским понятиям, кухня. Слева – бабкина комната, более-менее пристойных пропорций, а справа – гостевая, она же – Машина. Длинная, как пенал, но освещенная высоким окном во всю узкую стену. Кровать стояла к окну впритык – и освещение, и настроение обитателей этой комнаты зависело от небес за окном. Выходило тройное отражение: неба в комнате, неба и солнца в зеркале воды внизу, в канале, и оттуда уже – отблеском на потолок. Это движение светотени сопровождало Машины пробуждения в Питере многие годы, убаюкивало и становилось фоном для детских бесконечных мечтаний.

Маша спустила ноги с кровати, зевнула и забрала волосы в хвост на затылке. Пора было вставать – вот уже неделя, как она приехала к бабке на Грибоедова, и неделю же не могла проснуться самостоятельно. Каждое утро Любочка будила ее из-за стенки призывом к столу. И это было чертовски приятное пробуждение. Маша принюхалась: запах бекона разлетался по родной питерской квартире – Любочка не признавала «легких» завтраков. Завтрак был ее основным приемом пищи, запивался литром кофе из большого ультрамаринового, закопченного по днищу от старости кофейника и сопровождался, плюс к яичнице, тостами. Из древнего же, советских еще времен, тостера, который бабка упрямо не выбрасывала, а раз за разом относила чинить. Новые времена коснулись лишь сыра – финского, сменившего пошехонский. И заместившего вологодское финского же масла («Чухонские молочные продукты – самые лучшие», – наставительно говорила бабка).

Маша зашла на кухню и зажмурилась от солнца, бившего в широкое трехстворчатое окно. Подле окна стоял большой круглый стол, накрытый скатертью с мережкой. Слева по стенке располагались плита и длинный разделочный стол, справа – массивный буфет с посудой и диванчик, покрытый старым пледом. То, что самая большая комната в квартире была отдана под кухню, удивляло всех гостей, измученных убогим советским метражом, и казалось бессмысленным пространственным расточительством… Но на самом деле таковым не являлось. Кухонная комната была самой радостной, в любое время года, несмотря на погоду, светлой. Там царил уют, и можно было делать кучу разных дел, и все – приятные: готовить и поедать приготовленную еду, пить вино или чай с друзьями, читать книжку на продавленном диванчике, изредка поднимаясь, чтобы достать себе песочного печенья из буфета. В этой квартире, так же как во всем петербургском бытии, наблюдалась некая демонстративная отстраненность от московского приземленного прагматизма. Здесь легче дышалось, и именно сюда, к бабке, Маша всегда приезжала зализывать раны и оглядеться, чтобы решить, что делать со своей жизнью.

Впрочем, на этот раз официальной версией был грядущий Любочкин день рождения – ей перевалило за восемьдесят, и каждый «праздник детства» она встречала в глубокой печали, сетуя на неумолимость времени и мрачно попивая из наперсточных рюмочек «Таллинский бальзам». Обострялись артроз с артритом – все эта питерская сырость! – начинало шалить сердце.

– Не обращай внимания. Твоя бабка как-то мне призналась, что переживает из-за своего возраста лет с тринадцати, – однажды заметила мать. – Сначала она сетовала, что уходит детство, потом юность, зрелость… А теперь вот – боязнь глубокой старости, хотя, поверь, нам бы с тобой такую старость!

И Маша не могла не согласиться. Любочка жила вполне себе светской жизнью. Под боком были залы филармонии, Большой и Малый, и выставочный зал в корпусе Бенуа при Русском музее. Чуть подальше – Мариинка, которую бабка по старой памяти называла Кировским, и Эрмитаж, куда она ходила со служебного входа как к себе домой. Жизнь Любочки была комфортной и простой в использовании, потому что у нее имелись ученики. Точнее – УЧЕНИКИ. Любочка, она же Любовь Алексеевна, преподавала лет сорок подряд языкознание в Герцена, он же – Педагогический университет. Языкознание учили и сдавали инязовцы, которые при выпуске распределялись кроме как в школы в самые разнообразные структуры, ибо иностранный без словаря в то уже далекое, не избалованное специалистами «с языком» время был достаточен для начала недурной карьеры. Бывшие студенты шли в переводчики, экскурсоводы, в служащие отелей, принимающих иностранные делегации, и на предприятия, имеющие отношения с западными партнерами… А поскольку большинству Любочкиных учеников сейчас уже стукнуло пятьдесят, они успели весьма высоко подняться по карьерной лестнице и потому без труда могли доставить удовольствие любимой преподавательнице. Чего бы той ни хотелось: билетов ли на премьеру в Мариинке или круассанов на завтрак из «Европейской», где бывший студент занимал пост управляющего. Именно оттуда через день в квартиру на Грибоедова являлся посыльный в ливрее и с картонной коробкой с вензелями «Гранд-отеля».

Сдобное великолепие из коробки вкупе с яичницей украшало сейчас стол, залитый мартовским прохладным солнцем. Форточка была приоткрыта, и кремовая штора чуть колыхалась от осторожно впущенного в кухню весеннего ветра. За столом в махровом бордовом халате сидела Любочка и разливала кофий по серьезным, большим кружкам: начиналось время завтрака, прекрасное время, определяющее весь предстоящий день. Завтрак, по мнению Любочки, не мог быть скомканным – утренней обязаловкой, банальным перекусоном перед уходом на работу. Завтрак давал запас прочности перед выходом в этот жестокий мир. После правильного завтрака проще было выдержать любые испытания, посылаемые злодейкой-судьбой.

– Выспалась? – Бабка положила кусочек сыра на тост с расплавленным маслом, запила все это большим глотком кофе и подмигнула Маше веселым, несмотря на возраст, ничуть не выцветшим ярко-голубым глазом.

– Еще как! – Маша подмигнула в ответ, соскребая со старой сковородки яичницу-глазунью и стараясь не расплескать желток. – Чем сегодня займемся? У вас есть план, мистер Фикс?

Вопрос был праздный: у Любочки всегда имелся план и даже иногда несколько. И если по официальной версии Маша приехала к бабке с целью ободрить и развлечь ее в канун дня рождения, то истина располагалась, как водится, где-то между Любочкиной напускной тоской и Машиной профессиональной потерянностью. Это Маше нужно было уехать из Москвы «прополоскать мозги балтийским ветерком», как называла это бабка. И именно Любочка развлекала Машу, а вовсе не наоборот.

– Заедем к Сонечке? Помнишь ее? – спросила бабка, щедро выкладывая в прозрачную розетку клубничное варенье.

– Эта та, у которой муж полковник?

Любочка кивнула:

– Покойный. Она еще в Меншиковском гегемонит.

«Гегемонить» на поверку означало быть хранителем дворца-музея Меншикова на Васильевском. Маша усмехнулась: как не помнить? Она вообще наизусть знала всех бабкиных подруг, много лучше, чем материнских. Сонечка, Раечка, Ирочка, Тонечка. С истинно ленинградским интонированием в речи и по-петербуржски прямыми спинками. Большинство из них пережили блокаду, но это никогда не было темой бесед. Беседы велись вокруг временных выставок в Русском: «Привезли фарфор советской эпохи, помнишь, из того, с серпами, которым бы мы и стол накрыть постеснялись!» Смены экспозиции в Эрмитаже: «Зашла по привычке во французскую секцию на третьем, и ты не поверишь, куда они перевесили Матисса!» И гастролей пианистов: «Очень, очень фактуристый мальчик, знаешь, настоящий сибиряк, из Рахманинова выжимает то, чего сам Сергей Васильич, поди, не вкладывал!» Маша, помнится, пару лет назад оказалась с Тонечкой, бывшей профессоршей консерватории, в Мариинском театре. У Тонечки тоже были свои ученики, сидящие в оркестре и организовавшие им билеты – аж в Царскую ложу. Восьмидесятилетняя Тонечка пришла в узком черном платье, с драматически подведенными глазами и сухим ртом в ярко-алой, чуть подтекающей помаде. В потертой театральной сумочке кроме бинокля пожелтевшей слоновой кости лежала плоская фляга с коньяком. Тонечка, ничуть не смущаясь, перед спектаклем протянула ее Маше с бабкой и, получив вежливый отказ, на протяжении всего действа регулярно к ней прикладывалась. На напудренном лице нисколько не отражалось прогрессирующее опьянение. Лишь однажды, во время сольной партии Вишневой в роли Джульетты, она повернулась к подруге и вдруг громко и четко произнесла: «Страна – говно. Но танцуют – гениально!» Маша вряд ли когда-нибудь забудет выражение лиц мелкой и средней чиновничьей публики, соседствующей с ними в Царской ложе.

– Как дела у твоих «девочек»? – поинтересовалась она, разломив круассан и в предвкушении намазывая белую мякоть маслом, а потом вареньем.

– Сонечка подрабатывает консультациями у новых русских. – Любочка хмыкнула. – Рассказывает, бедняжка, чем отличается классицизм от идиотизма.

– С результатом? – искренне посочувствовала Сонечке Маша.

Бабка пожала плечами:

– По крайней мере денежным.

Сама бабка до сих пор подрабатывала частными уроками английского и решительно отказывалась принять материальную помощь от дочери.

– А Антонина?

– Выпивает, не без этого. Но, согласись, в нашем преклонном возрасте алкоголизм уже не так страшен. А вот Раечка… – Глаза бабки загорелись тайным огнем, и Маша улыбнулась: в жизни Раечки явно происходило нечто, достойное сплетни. – Не поверишь! Завела себе любовника!

Маша замерла, а потом расхохоталась: от Раечки, кокетливой, похожей на подвядшую, точнее, подчерствевшую сдобную булочку, можно было ждать всего. Бабкина подружка опробовала на себе все инновации пластической хирургии и подбивала на это же Любочку – пока безрезультатно, но кто знает?

– Почему не поверю? И кто ж тот счастливец?

– Молодой, лет шестидесяти пяти. Своя вроде как обувная лавка.

– То есть мужчина при деле? Отлично! – Маша, как и бабка, откровенно наслаждалась завтраком. – Вдовец?

– Упаси бог! Жена жива и здорова. Ничего не подозревает, бедняжка!

– Напротив. Бедняжкой она станет, когда все узнает.

– Да… – Бабка задумалась. – Но, по крайней мере, он оригинален: не молодуху взял, а… – Бабка тщетно искала подходящий, не обидный для подруги синоним.

– А даже наоборот! – с улыбкой закончила за нее Маша.

– Так что? – Любочка собрала со стола сковородку и грязные тарелки. – Заедем? Погода хорошая, прогуляемся заодно по Петропавловке…

Маша кивнула. Она понимала: кроме естественного желания увидеть приятельницу Любочке хотелось продемонстрировать единственную внучку, по твердому мнению бабки, умницу и красавицу. Маша была не против «смотрин» – в конце концов, мало кто на этом свете ею так неприкрыто гордился.

Маша настояла, чтобы они поймали частника – им оказался суровый мужчина южных кровей на потрепанной «Ниве». Утверждая, что все это – лишнее барство (отлично могли бы добраться и на троллейбусе!), бабка все же упросила мужчину поехать в объезд, через Троицкий мост. Вид в солнечный день на стрелку был, как всегда, прекрасен до перехваченного дыхания. Они прервали разговор на все время проезда по мосту и одновременно повернули головы, не желая упустить ни секунды из открывающейся панорамы.

– Да, – сказала бабка просто, когда они влились в поток машин на противоположной стороне. И в этом «да» было много чего намешано: и восторг перед красотой, от которой нельзя устать и к которой за восемьдесят лет невозможно привыкнуть. И обида на единственных дочку и внучку, которые предпочли Питеру «московские ухабы», как она их называла. Маша знала, что бабка долго не могла простить ее отцу, что тот умыкнул Наталью к себе в столицу. Многие годы Федор Каравай подшучивал над Любочкой и ее городом – болотистым, серым, построенным на костях, где, по его словам, невозможно жить человеку, не склонному к глубочайшей депрессии. Бабка же недобро усмехалась и говорила: «Вот и отлично, сидите сами подальше от нашего болота в своей большой деревне, в купечестве, в позолоте да безвкусице. Одно достойное место на весь город – Кремль, да и того скоро за новостройками будет не видать».

Маша в споры не вступала: было бы о чем спорить! Ей отлично дышалось и дома, и под питерскими небесами. И пусть отцу своему она не признавалась, но бабке этого и говорить было нечего: приезжая, Маша чувствовала, что вписывалась в Питер просто, будто всегда здесь жила. Что-то вроде генетической памяти или внутреннего созвучия: город соответствовал ей своей сдержанностью, отстраненностью, спрятанной от глаз досужего зеваки сокровенной жизнью. Если бы только папа прожил чуть больше, она сумела бы ему объяснить, что…

– Приехали, – прервал ее размышления частник, с визгом шин затормозив у тротуара. Маша вылезла, подала бабке руку, и они хором смерили взглядом желтый с белым фасад Меншиковского дворца.

– Как-то с особенной нежностью отношусь к Питеру восемнадцатого века, – сказала Любочка, направляясь к парадному входу. – Понимаешь почему? – И сама же себе ответила: – Его ведь и осталось-то совсем немного, и он еще не имперский, домашний какой-то, свой. Уютный.

Маша кивнула. Еще более уютным был кабинет Сонечки, Софьи Васильевны, бабкиной подружки со школьных времен. Маленькое помещение, отделанное темными дубовыми панелями, под покатой крышей и с круглым окном, выходящим на Неву. Сонечка, одетая в строгий костюм и белую блузку, встречала их уже накрытым столом: бумаги и папки отодвинуты в сторону, чашки с сине-золотой сеткой стоят в боевой готовности рядом с коробкой конфет. Расцеловавшись с Любочкой и критично оглядев Машу, Софья Васильевна благородно усадила гостей супротив окна (наслаждаться видом), а сама села к Неве спиной, разлила чай, подвинула сладкоежке Любочке конфеты. Старинные подруги слились в едином порыве: обсудили с пристрастием Тонечкину страсть к коньяку, Раечку и ее «обувщика» и мягко перешли к себе, грешным. Любочка между делом вставила, что Марья у нее звезда столичной Петровки и даже фигурировала на фото в какой-то московской газете, статью из которой Наталья ей отослала по старинке письмом, а Любочка так хорошо спрятала (чтобы, не дай бог, не потерять!), что забыла куда. Маша хмыкнула: бабка была в своем репертуаре.

Речь перешла тем временем на Сонечкиных новых клиентов – ни шиша не понимающих в архитектуре приобретенных ими памятников архитектуры, но «очень, очень милых мальчиков». Один из них, поведала Сонечка, попал в страннейшую историю, возможно, Машеньке будет интересно. Маша вежливо улыбнулась.

Итак, «очень милый мальчик» лет сорока решил побаловать себя недвижимостью рядом с царским парком в Царском же Селе. Особнячок небольшой, простенький, но все же – осьмнадцатый век, место жительства светской тусовки екатерининских времен. От времен, понятное дело, ничего уже не осталось, но мальчик решил, что он этого так не оставит – обставит дом как надо, чтоб перед гостями не стыдно. Большим плюсом мальчика можно считать тот факт, что он осознавал собственную ограниченность в вопросах интерьеров эпохи русского барокко. И решил проконсультироваться у специалиста – собственно, Софьи Васильевны. За пару дней до того, как мальчик с шиком докатил старушку на собственном «Лексусе»-кабриолете до императорского пригорода и, растрепав ей и без того негустую прическу, выслушал ее предложения и критику, и случился этот самый казус. А именно – кража. Кражей как таковой сейчас никого не удивишь, но в том-то и дело, что «милый мальчик» в дом пока не въехал и наличности или драгоценностей жены в сейф, врезанный в солидную капитальную стену барочной эпохи, еще не положил.

– Кстати, – добавила Софья Васильевна, подмигнув Любочке, – супруги у молодого человека, похоже, тоже не наблюдается.

Маша многозначительное подмигивание проигнорировала.

– И что же странного в краже? – спросила она.

– Украли только голландские изразцы, которые хозяин заказал для облицовки камина. Изразцы старинные, века XVI, но на рынке антиквариата стоят не бог весть сколько. Много меньше, к примеру, чем люстра муранского стекла, или инкрустированная мебель а-ля восемнадцатый век, или шпалеры льежских мануфактур, которые хозяин приобрел для стены в спальне.

– А сколько было изразцов? – Любочка положила в рот конфетку.

– Штук сто. Но украли только двадцать. Хозяин говорит, они были объединены одной темой, но в принципе ничего особенного. И заплатил он за них не больше, чем за остальные.

– Так в чем же проблема? – улыбнулась Маша. – Пусть закажет еще.

– Как же это, Маша? – Сонечка воззрилась на нее поверх очков с искренним недоумением. – А вор? Останется безнаказанным?

Маша усмехнулась:

– В нашем государстве, Софья Васильевна, остается безнаказанным воровство в куда более крупных масштабах. Вряд ли полиция будет сильно их искать. Мальчик ваш – явно не бедный. Легче забыть и купить новые.

Софья Васильевна покачала головой в редких белых кудельках:

– Маша, вы что, не знаете этих людей? Он ночей не спит, все голову ломает: почему? Почему именно эти и именно у него? Месть ли конкурентов каких или вор с придурью? Одним словом, спрашивал меня, не могу ли я его свести с кем-то, кто мог бы провести расследование, так сказать, частным образом. Я сначала отнекивалась: где я, а где частный сыск? А он мне вдруг как скажет эдак разочарованно: «Вы ж коренная, питерская! Неужто за всю жизнь не приобрели знакомых или знакомых знакомых в любой сфере?» И тут во мне взыграло ретивое: и правда, коренная я или…

– Пристяжная? – усмехнулась Любочка.

– Одним словом, я вспомнила, как Люба мне рассказала о твоем приезде и успехах в этих ваших сыщицких делах. Я ему ничего не обещала, конечно, но… – Софья Васильевна открыла ящик стола и перебрала стопку визиток, чтобы наконец вытащить нужную. – Вот.

Она подала Маше кусочек картона. «Ревенков Алексей», – прочла Маша тисненные золотом имя и фамилию. И протянула визитку обратно:

– Нет, Софья Васильевна. Простите, никак не смогу помочь вашему протеже. Удалилась от дел.

– Ну что ж… – Сонечка с улыбкой кивнула. – Ничего страшного. Пусть ищет кого-нибудь через Интернет. А карточку оставь себе: вдруг передумаешь?

Маша сунула визитку в карман – никому она звонить не собиралась, но обижать старушку не хотелось.

Любочка встала, обозначив конец светского визита. Уже выходя, Маша обернулась и спросила:

– Софья Васильевна, а что за тема?

Бабка подняла вопросительно бровь, но хранительница музея Машу поняла:

– Изразцов-то? Дети. Играющие дети.

Андрей

Андрей решил, что звонить Маше не будет. Все свое, не цицероновское отнюдь, красноречие он уже потратил, пытаясь доказать ей, что она не сможет заниматься ничем другим и работать нигде, кроме как сыщиком – на Петровке. Что нельзя закапывать свой талант: к чему было тратить больше половины своей сознательной жизни на то, чтобы стать уникальным специалистом, а затем похоронить эти знания где-нибудь в адвокатской конторе? Пусть в самом что ни на есть престижном тихом центре! И ладно бы дело было в деньгах! Но Андрей достаточно хорошо знал Машу, чтобы понимать: не нужны ей деньги. Не то чтобы вообще не нужны – «вообще» они нужны всем. Но не до такой степени, чтобы зарабатывать их, предавая любимую профессию. А то, что профессия была любимой, он не сомневался: в нелюбимом деле нельзя достичь таких высот, каких Маша Каравай достигла меньше чем за год работы в убойном отделе на Петровке. Другое дело, что любовь бывает разной, и мучительной в том числе. И Андрей сказал себе, что у Маши просто кризис – кризис взаимоотношений с профессией. Пройдет.

Но шли недели после того, как Маша официально «удалилась от дел» и даже «проставила поляну» отделу; Андрей бросал мрачные взгляды на ту часть стола, которую она занимала последний год, – и там по-прежнему было очень пусто.

– Я не хочу больше на это смотреть, – сказала ему Маша после того, как их энгровский маньяк попал за решетку[1]. Андрей было подумал, что речь идет о несправедливости – о Зле, порождающем Добро, и подобных сложных материях. Он со своей стороны уже давно в такие вопросы не вдавался. В конце концов, он занимается своим делом – ловит преступников. Объяснять, почему тому или иному парню надо скостить срок, поскольку он параллельно совершению преступления был честным отцом, мужем, спасал детей или стариков, – дело его адвоката. В этом прелесть работы в системе: не ты принимаешь решения этического толка. Пусть болит голова у прочих ребят, находящихся на госслужбе: судьи, прокурора, присяжных, наконец.

– Почему, почему нельзя просто хорошо делать свою работу, как в любой другой профессии? – приставал он к Маше, когда в очередной раз вывез ее к себе на дачу. Она молча выслушивала его аргументы, пока он вышагивал туда-сюда по веранде, а сама сидела, сгорбившись, на старой табуретке и все гладила, гладила башку Раневской, обалдевшего от столь долгой ласки. Но в какой-то момент Машина рука замерла, и прикрытый от блаженства глаз Раневской приоткрылся – пес почувствовал неладное.

– Дело не в профессионализме, Андрей! – начала Маша тихо, но за этим полушепотом чувствовалась набиравшая силу внутренняя истерика. – Я начала изучать маньяков, потому что хотела найти убийцу своего отца. Я изучала их в школе, читая вместо нормальных книжек только книжки по теме, потом поступила по этой же причине на юридический и писала по ним диплом. Затем, с грандиозным скандалом с матерью, устроилась на Петровку. И я нашла его… Цель была достигнута, но какой ценой?! У меня погибли… – Она на секунду замолчала, отвернулась к окну, вновь нашла ладонью голову Раневской, сглотнула. – Стало ли мне легче от этой правды? Ни капли! Стал ли мир от этого лучше? Тоже нет. Что ж, подумала я, везде есть исключения. И мы взялись за второе дело, и вот… Мы приехали посмотреть, что случилось со стариками. И что мы увидели?

– Их грузили в автобус, – мрачно сказал Андрей.

– Их грузили в автобус, как скот, который везут на убой, – тускло поправила его Маша. – Понятно, что без тех условий, которые им обеспечивал этот дом престарелых, долго они не протянут…

– Это как раз то, о чем я тебе говорю! – попытался вклиниться Андрей.

– Подожди. Представим себе, что это правда – я отлично умею ловить маньяков…

– Ничего себе, «представим»! Да ты лучшая, ты…

– А если я не хочу их ловить? – подняла на него Маша прозрачные глаза. – Мне это было интересно только из-за папы. А теперь я бы рада заняться чем-то другим. Но, видишь ли, – и тут она мрачно усмехнулась, – ничего другого я не знаю и ни в чем ничего не понимаю, кроме этих самых маньяков, от которых меня теперь тошнит! И еще. Я больше не хочу видеть изуродованные трупы. Никогда. А при нашей профессии это неизбежно. Так что, если позволишь, я все-таки сменю род занятий.

Маша

Маша прошла за изящной секретаршей в кабинет Торчанова, старшего партнера в адвокатском бюро «Торчанов и партнеры». Он с улыбкой встал из-за стола, чтобы ее поприветствовать: глаза его за стеклами модных круглых очков в черепаховой оправе прямо-таки лучились доброжелательством и – плохо скрываемым любопытством. Маша улыбнулась в ответ и протянула руку для рукопожатия. А чего она ожидала? Фамилия Каравай – не Кузнецова и не Иванова. Пусть прошло больше десяти лет, но за это время имя ее отца не забылось, а, напротив, стало классикой в адвокатском мире. Мифом. В этой профессии у ее фамилии было несомненное преимущество перед прочими, в чем таилась и опасность – слишком высока была планка. Нужно с самого начала подтверждать ценность своего имени, отдельно от знаменитой фамилии. «Блатная, – подумала Маша, оглядывая кабинет, пока его хозяин склонился над ее резюме. – Я вечно блатная. Надо было идти в медицину, по материнским стопам».

Секретарь просунула голову в кабинет:

– Может быть, чаю? Кофе?

– Мне зеленый, как обычно, – не отрываясь от резюме, ответил Торчанов.

– Мне ничего, спасибо, – покачала головой Маша. Она все-таки заметно нервничала.

Секретарша кивнула и исчезла. А Торчанов уселся поудобнее, закинув ногу на ногу так, что костюм из тонкой итальянской шерсти натянулся на угловатой коленке.

– Итак, вы решили поменять место работы… – Он мельком улыбнулся. – Что ж, дело молодое, еще не поздно сменить курс. Как вы знаете, наша фирма занимается разрешением международных споров. Мы часто представляем интересы клиентов в международных коммерческих арбитражах. Занимаемся вопросами, связанными с различными формами корпоративного мошенничества и злоупотреблений, недобросовестной конкуренцией, банкротством, розыском активов. Сотрудничаем с юридическими фирмами в Лондоне, Париже, Цюрихе, Женеве, Нью-Йорке…

Маша удивленно на него взглянула: казалось, он делает рекламу своему явно процветающему бизнесу. И хоть особой практики в прохождении собеседований у нее пока не было, ей казалось, что все должно быть с точностью наоборот.

Торчанов поймал ее взгляд и смущенно кашлянул:

– Я вижу, вы свободно говорите на французском и английском. Немецкий?

Маша отрицательно покачала головой, а адвокат продолжил:

– Что ж. Не страшно. Наши партнеры прекрасно владеют английским. По международному праву у вас, как я догадываюсь, пять?

Маша кивнула:

– Но диплом я писала по совсем другой теме, и опыта у меня…

– Да-да, это я понял. Отсутствие опыта могло бы быть проблемой, но не в вашем случае, верно? – Он белозубо улыбнулся. – Я тут, признаюсь, провел некоторые изыскания на ваш счет перед собеседованием… У вас, как все утверждают, блестящий интеллект, который вы проявили на ином поприще, но сила ума именно в маневренности, не так ли? Нам нужен свежий взгляд. Так что буду рад с вами работать. Что касается вознаграждения…

Десятью минутами позже Маша уже вышла из кабинета, пожав руку Торчанову и пообещав ответить как можно скорее. Она прошла по коридору мимо стеклянных стен, за которыми сидел десяток сотрудников: все, как один, в отлично сшитых костюмах, и почувствовала себя Золушкой. Идея пройти собеседование озарила ее внезапно. Во всех учебниках и на сайтах, посвященных проблемам поиска работы, говорилось об обязательном деловом стиле и еще о том, что не стоит ожидать удачи с первого раза: собеседования – как тренинг, чем больше проходишь, тем лучше получается. Вот Маша и решила потренироваться. У нее не было делового стиля – она пришла к «Торчанову и партнерам» одетая как обычно, в тонкий свитер под горло и джинсы (оба предмета туалета черного цвета). И была готова отвечать на серию бессмысленных вопросов вроде «Кем вы видите себя через пять лет?» или «Каковы ваши недостатки?» (о, если б вы только знали…). Но глупых вопросов ей не задавали. Честно говоря, ей вообще не задали никаких вопросов. Никто не обратил внимания на отсутствие у нее «делового стиля». Напротив, ей сразу же предложили работу с оплатой, на которую мало кто из вчерашних выпускников может рассчитывать. Пусть и с красным дипломом престижного вуза. И все же, все же… От одной мысли о том, чтобы пополнить ряды элегантных людей, сидящих за стеклянными стенками перед столами, заваленными папками с делами, ей становилось тоскливо, как при взгляде из окна в ноябрьские сумерки. «Это – или трупы. Выбирай! – строго сказала себе Маша. – Ничего, как-нибудь привыкнешь».

И, чтобы хоть чем-то себя порадовать, решила вернуться домой, прогулявшись по Мойке мимо пушкинской квартиры и французского консульства, и, взглянув на Михайловский замок, свернуть на Грибоедова. Весьма хитроумный план, дабы прийти под бабкины инквизиторские очи порозовевшей от прогулки, пусть и не с радостно блестящими глазами.

– Тебя не взяли, – постановила Любочка, лишь только разрумянившаяся внучка переступила порог.

– Почему же. – Маша устало присела на лавочку в прихожей. Ноги с непривычки гудели. – Взяли. Пообещали высокие гонорары. Все отлично.

– Хм, – Любочка повернулась и деловито прошла на кухню – ставить чайник. – Что-то не похоже на отлично.

Маша села за стол и вытянула ноги. Любочка поставила перед ней чашку, молча подвинула оставшуюся от завтрака булочку из «Европейской». Маша отхлебнула из чашки, подняла глаза на бабку и вдруг выпалила:

– А что, если быть сыщиком – вовсе не мое призвание, а просто… результат обстоятельств?

– Ты имеешь в виду убийство Федора? – Бабка не стала ходить вокруг да около.

Маша кивнула:

– Такое впечатление, что я выполнила миссию и у меня кончился завод. – Она вздохнула. – Пора просто смотреть на прекрасное и заниматься международным арбитражем.

– Глупости! – фыркнула бабка. – Если бы ты хотела заниматься этим самым арбитражем, давно бы уж занялась! А не сидела тут снулой рыбой после удачного собеседования. Или ты действительно решила, что смерть отца – единственная причина, по которой ты оказалась там, где оказалась?

Маша осторожно кивнула. Бабка в возмущении отодвинула от себя чашку.

– Девочка моя, убийство в этом мире – не такое уж редкое происшествие. Родственники всегда чувствуют боль, желание отомстить, тоску… Но очень редко эти чувства преобразуются в жизненную стратегию. Тем более в твоем тогдашнем, очень юном, возрасте!

– Хочешь сказать, я была к маньякам предрасположена? – улыбнулась Маша бабкиной страстной тираде.

– К маньякам – нет! Но к поиску правды, любви к загадке, которой является каждое нераскрытое преступление, конечно!

Маша покачала головой:

– Убийство – это не детектив в стиле Агаты Кристи, Любочка! Это ужасно неприятное для глаза и для души зрелище… Я не готова всю жизнь на это смотреть!

– А никто тебя и не заставляет заниматься убийствами, девочка! Преступления касаются не только лишения жизни! Есть другие возможности для использования твоих способностей… Вот, к примеру, Сонина история. Чем не шанс? Престижный пригород, особняк, интересный холостяк…

– Тебе так нравится эта идея, что ты даже заговорила стихами! – улыбнулась Маша.

– Мне не нравишься ты с тех пор, как сюда приехала! – возмущенно фыркнула бабка. – Любому из нас нужно дело, которое его увлекает! А такому, как ты, тем более! И чем раньше человек определяется с призванием, тем больше у него времени на разгон, тем больше шансов, что он станет настоящим профессионалом!

– Ты знаешь, что говоришь как… папин убийца? – тихо спросила Маша.

Но бабка только махнула рукой:

– Не пытайся меня смутить! Он же был не дурак, верно?

– Верно… – еще тише сказала Маша.

– Вот! – Бабка положила перед ней визитку. – Позвони.

Маша молча отвернулась к окну, крутя в руках уже пустую чайную чашку. А Любочка, погладив ее по плечу, вышла из кухни и прикрыла за собой дверь.

* * *

Ревенков встал ей навстречу, на ходу вытирая ладони бумажной салфеткой: рандеву он назначил в пирожковой в Конюшенном переулке. Маша оценила выбор: недалеко от ее дома, и само место вкусное и не жлобское.

– Берите с капусткой, – посоветовал он, когда она присела за столик и сделала знак официанту. – С капусткой – самые лучшие. Ну и еще с рыбкой красной.

Маша сделала заказ и, отложив меню, взглянула на своего возможного заказчика – крупного светло-рыжего голубоглазого мужчину в розовой рубашке, придававшей ему вид нежнейшего поросенка. Добродушного поросенка. На спинке стула висел коричневый пиджак и коричневый же галстук с геометрическими мотивами: Ревенков явно расслаблялся во время обеда, и встреча с ней не отменяла этой традиции.

– Только давайте сначала покушаем, а? – предложил он, со сладострастием по-настоящему голодного человека откусывая от пирога.

Маша, сдержав усмешку, кивнула и молча ждала, пока перед ней поставят тарелку с капустным и рыбным пирогами плюс широкую чашку с бульоном. Когда в полной тишине они закончили трапезу, Ревенков отодвинул от себя посуду, вытер жирные губы салфеткой и совсем по-новому – много более благосклонно – взглянул на Машу.

– Извиняюсь. – Он развел полными руками, отчего рубашка опасно натянулась под мышками. – Пока голодный, это самое, ни о чем думать и говорить не могу. Злой – ужас! А сейчас вроде отлегло.

– Ясно, – вежливо улыбнулась Маша. – Софья Васильевна сказала, что у вас есть для меня работа.

– Угум, есть. – Ревенков пригладил пальцем широкую белесую бровь. – Меня тут, по ходу, обнесли. Ну и я знать хочу кто. И почему.

– Простите мое любопытство… – Маша помялась. – Но зачем это вам? Изразцы, если я правильно поняла, не очень дорогие, а вы человек состоятельный, можете заказать еще… Это выйдет и быстрее, и, мне кажется, дешевле…

– А че, дорого берете? – сощурился Ревенков. И, заметив Машино замешательство, покровительственно похлопал ее по руке. – Да-да, слыхал. Вы, типа, крутая. Так не сомневайтесь, я к вашим гонорарам готов. – Он втянул носом воздух, посмотрел в окошко, явно собираясь с мыслями. – Вот прям не знаю, как это объяснить-то… Кто-то, по ходу, задумал чего-то за моей спиной. Проник в мой, понимаешь, – он подчеркнул голосом, – мой! – дом. Украл мои вещи. Кто и почему, ваще не ясно. Но, ясен пень, не сюрприз мне хотел сделать к празднику, так?

Он посмотрел Маше в глаза почти умоляюще – так ему хотелось, чтобы она его поняла. И Маша поняла, хоть и принадлежала к совсем другой людской породе. Ревенкову казалось немыслимым отдать без боя что-то свое. Любой, кто покушался на его собственность, становился врагом номер один. «Видно, – подумала Маша, – он долго и сложно шел к тому, что имеет, вот теперь и защищает добытое с упорством и яростью цепного пса». Ревенков улыбнулся – зубы были не слишком ровные, но свои, крепкие, явно не коренного питерского происхождения. Бабка как-то озвучила ей питерскую формулу взаимоисключающих понятий: либо истинный питерец с плохими зубами, либо не питерец, но с хорошими. «Тут уж не до рацио, – улыбнулась в ответ Маша. – Кто-то посмел вторгнуться в его жилище. Ату его, ату!» А вслух сказала:

– Расскажите, как это произошло?

– Да фигня какая-то! – почесал коротко стриженный затылок Ревенков. – Короче. Я был в городе, тут квартиру снимаю. На Таврической, – уточнил он не без гордости факт проживания в одном из самых дорогих кварталов, и Маша уверилась в своем анализе. – В Пушкин катаюсь пару раз в недельку да в выходные – поглядеть, как ремонт, не заснули ль там мои чучмеки. Дом на сигнализации, ясен пень. Ну и вот, позвонили из полиции часов в десять вечера. Сказали, было проникновение, приезжайте, посмотрите, что взяли. Я, значит, давай в Пушкин. Благо пробок не было – за полчаса доехал. В доме – окно на первом этаже, там окна низкие…

– Бельэтаж, – кивнула Маша.

– Что? – нахмурился Ревенков.

– Не обращайте внимания. Вор проник через окно?

– Да. Аккуратненько так стекло вырезал. Быстро вошел, взял изразцы – и вышел.

– В доме есть камеры наблюдения?

– Ага, – кивнул бизнесмен. – Только толку от них, по ходу, чуть. Можете сами посмотреть.

– Обязательно посмотрю. Что дальше?

– Этот гад был явно в курсе, сколько времени нужно охране, чтобы приехать. Когда те подъехали, в доме и рядом с ним уже никого не было.

– Соседей опрашивали?

– А как же! Все свои люди. Дружат – не разлей вода: охраняют как бы вдобавок к официальным структурам соседскую недвижимость. Типа договора: я за твоим особняком пригляжу, пока ты с семьей в отпуске на Таити, а ты – за моим.

– И что же?

– Не-а. Никто ничего не видел. Темно ж, как в… – Он осекся, взглянув на Машу, и поправился: – Типа очень. Дождь шел всю ночь. Как сработала сигнализация, соседи слева высунулись из окон… Ну и увидели только удаляющиеся фары машинки какой-то. Но ни номеров, ни цвета не разглядели.

– Ясно, – кивнула Маша, хотя ей было совсем не ясно. – Давайте посмотрим записи с камер наблюдения. Они у вас дома?

Ревенков самодовольно улыбнулся и достал из стоящего под стулом портфеля айпад:

– Техника! Вот из охранного агентства прислали по мейлу.

Он настроил и передал ей планшетник. Маша, сощурясь, посмотрела на экран: особняк стоял чуть в глубине, перед ним – два дерева, закрывающих обзор. Ближайший фонарь – метрах в ста, чуть дальше по каналу, отделяющему улицу от царскосельского парка. Свет фонаря казался призрачным, далеким.

– Как-то темновато у вас в Пушкине, – повернула она экран к Ревенкову.

Тот усмехнулся, кивнул:

– Темновато, это да. Только, по ходу, дело тут не в экономии электроэнергии. Два фонаря, ближайших к дому, разбили. За пару дней до ограбления.

– Вор, выходит, готовился. – Маша вернулась к происходящему на экране. Внезапно дом осветился.

– Это датчики движения, – пояснил Ревенков. Из сгустившейся еще больше тени дерева появилась черная фигура; вот она замерла перед большим окном, и через несколько минут неизвестный вынул стекло, подтянулся и перекинул ногу внутрь. – Подождите. – Ревенков кликнул следующий файл. – Вот. Данные со второй камеры, той, что внутри.

Второе видео оказалось еще более темным: какая-то тень проскользнула мимо и через пару минут так же быстро вернулась обратно. Третий ролик, опять с наружной камеры, продемонстрировал ту же человеческую тень с белеющим во тьме пакетом, вроде как с логотипом супермаркета, и чуть позже удаляющиеся задние фары автомобиля. Лучше всего машину было видно, когда она проезжала под дальним фонарем.

Маша повернулась к Ревенкову:

– Они смогли увеличить изображение?

Ревенков пожал плечами:

– Ага. А толку? Выяснили, что пакет из супермаркета «Карусель». А машина – черная, навроде «Жигулей». Номера замазаны.

Он поставил Маше последнее видео: осмотр места происшествия. Ревенков в сопровождении охраны обходил дом, пытаясь понять, что пропало. Внутри особняк был почти закончен: стены выровнены и покрашены в пастельные цвета, положен дубовый паркет. На полу еще запакованными, в коробках или обернутые в пластик, лежали ревенковские приобретения: венецианское зеркало в тяжелой раме («Это для холла», – уточнил он); огромная разноцветная мурановская люстра («Антикварная тоже, для столовой, стоила кучу бабла», – пояснил хозяин), ковры, мебель. Маша с удивлением отметила, что у ее «новорусского» клиента все в порядке со вкусом. Хотя – что это она? Не у него, а у его консультантов по интерьеру. Впрочем, защитила Маша бизнесмена от собственной же критики, правильных консультантов тоже выбрать непросто. И – да: и люстра, и старинные ковры явно стоили дороже двадцати плиток из старого фаянса.

Маша подняла на Ревенкова глаза:

– У нас есть два возможных пути развития. Первый – мы отрабатываем преступника. Но у вас в арсенале только я, а исходные данные более чем скудные.

– А второй?

– Мы будем отталкиваться от предмета кражи. Почему они, именно эти изразцы?

Ревенков кивнул и вдруг выдал крайне обаятельную ухмылку:

– Значит, все-таки возьметесь за дело?

* * *

Антикварная лавка, чей хозяин, по словам Ревенкова, «организовал» ему изразцы для камина, находилась на Большой Конюшенной. Просторное светлое торговое помещение эпохи модерна совсем рядом с ДЛТ[2]: большие окна во всю стену позволяли увидеть и оценить предлагаемый товар с улицы. Но Маша сразу зашла внутрь, а зайдя, даже несколько растерялась: никакого запаха «иных времен», а напротив, легкий парфюм, принятый в модных дорогих бутиках. Молодая блондинистая особа – продавец-консультант, на высоких шпильках и в обтягивающем невыразительные манекенные формы коротком платье. Минимум предметов, зато каждый явно представлен в наилучшем свете, будь то красного лака китайский комод, или парочка ампирных ваз севрских мануфактур, или старинные напольные часы с боем в бледно-голубом резном футляре. Сам антиквар, вызванный продавщицей по Машиной просьбе, тоже мало соответствовал стилистически образу: лет шестидесяти, явно молодящийся – бритая голова, а на лице, напротив, ухоженная двухдневная щетина. Дорогие джинсы с легкими потертостями, белая футболка, охватывающая чуть обрюзгший, но некогда весьма мускулистый торс.

Он по-деловому пожал Маше руку:

– Гребнев Иван Николаевич, к вашим услугам. – И, углядев на ее лице некоторое удивление, кивнул: – Да, согласен, мы нетипичный магазин антиквариата. Я, знаете ли, разрабатываю концепцию антикварного бутика. Никакого затхлого запаха – наши люди не любят старья.

– Даже те, кто приходит искать антиквариат? – удивилась Маша.

– Ну, не все же приходят по любви, – легко отмахнулся он пухлой ручкой с золотой печаткой. – Главное – сделать это дело модным трендом. И еще – не налегать на мебель. Многие клиенты брезгливы. Предпочитают покупать новье, подделанное под старину. А вот вазу или гравюру какую – пожалуйста.

– Значит, изразцы вполне входят в ваш… «тренд»?

– Конечно. Мало у кого имеется камин, да еще и давней эпохи. Но часто бывает, дизайнеры выкладывают кантом плитку в кухне, например.

– То есть заказ господина Ревенкова не оригинален?

– О нет. И тут, и в Москве – у меня там тоже есть бутик, на Патриарших, – бывает, заказывают.

Маша кивнула:

– Алексей Сергеевич сказал, что у вас есть копии плитки.

– Обязательно. Я всегда на всякий пожарный все фотографирую – на случай последующих претензий или для страховки… – Гребнев подозвал к себе продавщицу, что-то шепнул ей на ухо, и девица вернулась минутой спустя с картонной папкой. Антиквар протянул ее Маше.

В папке лежало несколько листов с черно-белыми копиями изразцов: на каждом листе помещалось около шести. Детали по углам были мелковаты, но центральный рисунок читался ясно: дети играют на улицах старинного города.

– Я могу забрать копии? – Маша перебрала страницы.

– Конечно, – кивнул Гребнев. – Они для вас и сняты.

– А более… качественного изображения у вас не будет? – Маша спрятала копии обратно в папку.

Антиквар развел руками:

– Алексей Сергеевич, к сожалению, слишком поздно меня предупредил. У меня есть фотографии крупным планом каждой из плиток, но в офисе, в Москве.

– Вы не могли бы попросить ваших сотрудников их выслать вот по этому адресу?.. – Маша вынула из сумки свой «походный» блокнот, записала мейл и вырвала страничку.

– Увы, – мельком взглянув на мейл, антиквар сложил и спрятал листок в задний карман джинсов. – Я никого не допускаю до личного компьютера. Но… – он улыбнулся, увидев разочарование на Машином лице, – я послезавтра лечу обратно в Москву и сам вам все вышлю.

Маша кивнула и пожала на прощание мягкую руку:

– Буду ждать.

Андрей

Пожар увидели сначала посетители забегаловки напротив: лопнули окна, и дым с пламенем вырвался наружу, вовсю заорала противопожарная сигнализация. Пожарные приехали достаточно быстро, чтобы спасти здание: магазину досталось больше, офису меньше. Помещение почти не пострадало. Пожарные, обнаружив труп и поняв, что он криминальный, вызвали полицию. И теперь совсем юный мальчик-пожарный с красным, будто обгоревшим лицом просвещал Андрея.

– Молодец, подготовился! Если б все так! – говорил он с воодушевлением. – А то денег жалеют, а ведь от этого жизнь зависит! Да и смерть – какой не позавидуешь…

– Ну, – закурил Андрей, – конкретно данного товарища его прекрасная пожаротушительная оснащенность не спасла.

– Потому что его задушили! – пылко возразил юный пожарный. – А хотели бы сжечь…

Андрей усмехнулся:

– Ну да. Так что ж тут, по-вашему, произошло?

– Мужика прикончили. Облили бензином. Затем организовали элементарный трюк с проводкой – как только включаешь свет, все тлеет сначала, потом вспыхивает и полыхает к черту по всей комнате. Но здесь убийца просчитался: у антиквара установлены автоматические модули пожаротушения распыленной водой. И еще – автоматические же установки извещения о пожаре: как только появляется очаг возгорания, извещатель – тут он тепловой – включает сирену, и нам идет звонок. Ясно?

– В общих чертах, – кивнул Андрей. На месте уже работали эксперты – толку, впрочем, от экспертизы будет немного. Во-первых, в кабинет к антиквару наверняка кто только не входил. Во-вторых, огонь, не успев окончательно сжечь труп и соседние помещения, улики, если они и были, как пить дать уничтожил.

Андрей вздохнул и пошел разговаривать с секретаршей: дамой уже в возрасте, из тех, кого нанимают мудрые начальники, руководствуясь не длиной ног, но аккуратностью, обстоятельностью и неким наличием мозгов.

Однако и тут пока был провал – дама (Андрей поглядел в записи: Антонина Семеновна) рыдала белугой, размазывая некогда тщательный макияж на уже немолодом лице.

– Господи, горе-то какое! – причитала она. – Такой золотой человек был!

Андрей тактично промолчал: был ли покойный золотым человеком, ему только предстояло узнать.

– Никогда не прикрикнет, всегда шутит, пытается поднять настроение! На праздники подарки дарил, однажды даже на ужин… – Антонина Семеновна выдернула из щели стоящей на столе лаковой коробочки бумажную салфетку и шумно высморкалась. «Была влюблена в шефа, – подумал Андрей. – Это хорошо. Влюбленные секретарши много более наблюдательны, чувствительны к настроению начальства. И в то же время ревнивы и часто навязывают следствию свое резко окрашенное эмоцией мнение».

– Вы не могли бы пройти в кабинет и посмотреть, что пропало? – устало спросил Андрей. Секретарша кивнула и толкнула дверь.

В ужасе взглянула на обугленное кресло и на пол, куда упал ее босс после того, как истлели веревки. Рядом со столом виднелся белый контур – антиквара нашли на ковре в позе эмбриона.

– Посмотрите внимательно вокруг, – строго сказал Андрей, пытаясь отвлечь секретаршу от мрачных мыслей. – Это очень важно. И очень важно, чтобы вы это сделали сейчас, пока память еще не загружена новой информацией.

Антонина Семеновна послушно кивнула и огляделась: на стенах кабинета висело несколько гравюр. В библиотеке на первой и второй полках располагались книги и альбомы по искусству. На третьей и четвертой стояли азиатские статуэтки: Будда, какие-то золотые ободранные (и явно не в связи с недавним пожаром) павлины. И еще темные, пыльные, скорее всего, африканские маски. Андрей пожалел, что рядом нет Маши – вот она бы точно рассказала, что откуда. И какого века. И какой он профан. Но это ничего, Андрей привыкший. Черт! Как же жаль, что рядом нет Маши! Он по ней скучал. Он обижался на нее и на общую несправедливость мироздания. Она должна быть здесь. А ее не было и, возможно, никогда и не будет. С другой стороны – и Андрей бросил рассеянный взгляд на очертания недавнего трупа, – разве не про это она ему пыталась втолковать? Что больше не хочет смотреть на обгорелые тела, про которые пожарные им еще до прибытия судмедэксперта радостно объявили: это не по их пожарной части! Парня удушили, что для антиквара, несомненно, более удачный и безболезненный вариант смерти. «Ты чертов эгоист! – сказал себе Андрей. – Мало она намучилась? Отпусти ее, пусть занимается чем-то менее кровавым, более подходящим для девочки из хорошей семьи и… подальше от тебя», – закончил он и еще больше помрачнел.

– Кондуит! Кондуит пропал! – прервала его размышления секретарша, тыча пальцем с французским маникюром в стол. Андрей пригляделся: на почерневшей столешнице кроме оплавленного компьютера с лопнувшим экраном в обугленной рамке стоял только обгорелый остаток фотографии молодой жены, держащей на коленях миловидного младенца.

– Где? – тупо спросил он, на секунду пожалев молодую женщину, которая скорее могла опасаться ранней вдовьей доли по причине рака простаты, чем удушения с последующим сожжением.

– Он всегда лежал на столе. Рядом с компьютером.

– Кондуит – в смысле журнал?

– Нет. Такая книжка записная. Вроде еженедельника. Он туда записывал всю информацию… Которую компьютеру не доверял.

– Да? – поднял бровь Андрей. – И чего же он не доверял компьютеру?

– Почти ничего не доверял, – сказала Антонина Семеновна. – И правильно делал!

– Ну, например? – Андрей не совсем представлял, что может скрывать от посторонних глаз человек с мирной профессией антиквара.

Антонина Семеновна посмотрела на него с удивлением:

– Ну как же? Информацию о покупках. И о клиентах.

– Ясно. – Андрей сделал пометку в блокноте. – Значит, больше ничего не пропало?

– Нет, – помотала головой Антонина Семеновна, от усердия чуть тараща глаза.

– И ничего особенного ни в поведении, ни в…

Секретарша уже начала отрицательно крутить головой в мелких светлых кудельках, как вдруг замерла и подняла на Андрея испуганный взгляд:

– Тот посетитель… Знаете, такой обычный на вид мужчина. Не очень дорого одетый, но вполне себе приличный.

– И что же? – подтолкнул ее Андрей.

– Иван Николаевич был очень недоволен. – Секретарша посмотрела на Андрея чуть виновато. – Выгнал того молодого человека взашей и мне сказал – больше не пускать ни под каким предлогом, представляете? Так на него не похоже…

Тут Антонина Семеновна вздохнула, предвосхищая Андреев следующий вопрос:

– Только вот имени его я вам не скажу, хоть он и представился, иначе я бы…

В этот момент в коридоре зазвонил телефон, стоящий на рабочем столе Антонины Семеновны, и она по привычке понеслась отвечать. Андрей не торопясь пошел за ней. И застал только конец беседы, когда секретарша поясняла неизвестному, почему господин Гребнев не может подойти к телефону.

Андрей жестом попросил передать ему трубочку:

– Добрый день. Капитан Яковлев. Представьтесь, пожалуйста.

– Андрей?! – услышал он родной Машин голос. И замер.

Маша

Бабушка вошла на кухню и с удивлением воззрилась на красную Машу.

Маша оправдывалась:

– Нет, я еще ни во что не ввязалась. Нет, точно совпадение. Нет, бывают. Вот так – просто кража в Питере, покойный Гребнев обещал выслать фотографии краденого объекта в хорошем разрешении. Да, встречалась. Один раз. Говорили по делу. Не показался. Спокойный, уверенный в себе мужчина. Да, явно московская история. Все, пока. Целую.

Маша положила трубку и вздохнула. А потом подняла виноватые глаза на бабку.

– Целую? – Та пригляделась к порозовевшей внучке. – Кого это?

Маша повернулась к окну: на улице шел скорый мартовский дождь, превращая остатки снега в подобие леденистого супа.

– Мой… – она запнулась, – молодой человек.

– О! – только и сказала бабка, резко приземлившись на стул напротив. Маша скосила на нее глаза – отвертеться не получится.

– Работает оперуполномоченным на Петровке.

– Молод? Хорош собой? – взяла на себя инициативу Любочка.

Маша улыбнулась:

– Молод. И мне нравится. Но – на любителя.

– Ну, Ален Делон нам не нужен, – деловито покивала бабка. – И мы ему тоже не особенно.

Маша не выдержала и рассмеялась:

– Ты еще скажи: главное, чтобы человек был хороший!

– И скажу! А кстати, хороший?

– Очень.

Маша встала и подошла к плите – чаепития, как момента истины, было не избежать.

– Ну и почему же?.. – тихо спросила бабка, и Маша поняла, кивнула.

– Если я хочу изменить свою жизнь, нам нужно какое-то время побыть врозь, – твердо сказала она.

– Это ты так решила? – в голосе бабки звучал скепсис. – Он с твоим решением согласен?

– Нет, не согласен. – Маша задула спичку и поставила на конфорку старый чайник с плохо пригнанной дребезжащей крышкой. – Он считает, что я должна продолжать работать на Петровке. И далее – вполне в твоем ключе: про дарование, которое нельзя засовывать… во всякие темные места.

– Думаю, – Любочка достала из шкафчика вазочку с мармеладом и коробку зефира в шоколаде, – тебе стоит позвонить твоему «новорусскому» клиенту и сообщить грустную весть.

– Да, – очнулась от размышлений об Андрее Маша и вынула трубку из кармана джинсов.

– Ревенков! – отозвался после первого же гудка бодрый голос.

– Добрый день. Это Мария Каравай вас…

– Узнал, сразу узнал! – радостно похохатывая, перебил он. – Ну как? Есть подвижки?

Маша изложила новости, только что полученные из Москвы. Ревенков крякнул, на некоторое время замолчал.

– Вот же, – наконец произнес он, – бедолага. По ходу, в криминал какой вляпался.

– Вы об этом что-нибудь знаете? – встрепенулась Маша. – Тогда вам стоит связаться со следователем, который…

– Да не, вы чего! Предположил просто. Контрабанда, подделки, темное лицо российского антикварного мира типа. Я-то у него, кроме плитки, ничего не покупал, знаком шапочно, так сказать.

– Ясно, – сказала Маша, мгновенно включив мозг в данном направлении и на секунду позабыв о своем собеседнике.

Но Ревенков тактично кашлянул:

– Я это вот о чем подумал-то… Может, вам интересно будет в Бельгию скататься?

– Что? – оторвалась Маша от выстраивания логической цепочки.

– Ну, надо бы выяснить, что в них такого, в изразцах-то. Тут копать уже поздно, по ходу, один Гребнев, может, чего знал. И то – сомневаюсь. Знал бы – насвистел бы уже давно, цену бы попробовал набить, все такое. Получается, все ниточки – на Западе. Я тут его мейл нашел. Один из первых. Там в истории письма – переписка с его коллегой. Из Брюсселя. Который ему, в свою очередь, эти изразцы и продал. Фамилия дер Страат.

– И? – Маша кивнула, пододвинув бабке чашку, и та налила в нее сперва крепчайшей заварки, а потом и кипятка.

– Ну, там, в мейле, под подписью и телефончик есть, и адрес. Может, напишете ему, встретитесь? – Где-то там, на другом конце трубки, Ревенков вышел на шумную улицу, пикнула сигнализация машины.

– И вы готовы оплатить расходы? – недоверчиво нахмурилась Маша.

– Ну, если не будете слишком понтить… – Ревенков явно улыбался, хлопнула дверца автомобиля, в трубке опять стало тихо. – Но вы, по ходу, не из тех, кто чужое бабло проматывает, нет?

– Не из тех, – подтвердила Маша. – Но шансов найти что-то все-таки крайне немного, вы же это понимаете?

– Ну, понимаю, конечно, – устало вздохнул Ревенков. – Я ж не мороженый на всю голову. Но давайте все-таки попробуем, а? Не дает мне покоя эта история.

Маша молчала, и Ревенков добавил с нажимом:

– Съездите, съездите! По-тамошнему вы в отличие от меня шпрехаете. Может, и будет толк. А нет – так это, хоть развеетесь.

– Хорошо, – сдалась Маша. – Я попробую.

– Вот и лады! – явно оживился бизнесмен. – А координаты пацанчика я вам сейчас вышлю смс.

Маша положила трубку – бабка смотрела на нее выжидательно.

– «По ходу», я еду в Брюссель, – сказала она, потянувшись за зефириной.

Андрей

Андрей не представлял себе, что будет так счастлив ее увидеть. Он чувствовал себя Раневской, приготовившимся для прыжка, чтобы броситься в экстазе к вернувшемуся хозяину с радостным лаем, – и все это, стоило только его бывшей стажерке выйти из вагона на Ленинградском вокзале, в бежевом плаще, прикрывающем обычную черную униформу из свитера и джинсов, рядом – черный же чемодан на колесиках. Русые волосы забраны в низкий хвост, широкоскулое лицо, как всегда, без грамма косметики, но все равно для него – самое красивое. Почти прозрачные глаза переходного из зеленого в серый неопределенного оттенка, крупные бледные губы. Солнце скользнуло по ней, на секунду показавшись из-за ватного предгрозового облака, она улыбнулась… И Андрей рванул вперед, никого не замечая, наталкиваясь на чьи-то плечи и углы чемоданов, и обнял ее, прижав к себе со всей силы: как же он давно ее не видел!

– Как же я давно тебя, дуру, не видел! – прошептал он в маленькое непроколотое холодное ухо.

– От дурака слышу! – тихо ответила она.

Андрей вдохнул ее запах на затылке, роднее которого он вот уже полгода не знал, и наконец отпустил.

– Откуда летишь? – спросил уже по-деловому, стесняясь пылкости объятий и забирая чемодан.

– Шереметьево. – Она взяла его под руку, и они пошли по уже опустевшему перрону.

– Ты же понимаешь, – криво усмехнулся Андрей, – что вся твоя история абсолютно бредовая? Чем он вообще на жизнь себе зарабатывает, этот твой… – он скривился в поисках правильного определения, – клиент?

– А, – беззаботно махнула рукой Маша. – Какой-то импорт-экспорт. Или древесина?

– «Или древесина»! – передразнил ее Андрей и вдруг напрягся. – Он себя там как ведет?

– В каком смысле? – удивилась Маша.

– В смысле – не пристает?

Маша расхохоталась.

– А что смешного? Вот что смешного, а? – Андрей потянул ее дальше, несколько смущенный, но не готовый сдавать позиции. – Под предлогом этого вашего древнего кафеля заманит тебя в какой-нибудь шикарный отель, ты приезжаешь, открываешь комнату, а там – ррраз! – обнаженный любитель древесины!

– Это очень вероятно, – серьезно покивала Маша. – Вот я сама как-то не подумала, а ты мне – ррраз! – и подсказал. Опасайся любителей древесины! – но, увидев напряженное лицо Андрея, сжалилась. – Клиент остался в Питере. Он деловой человек, Андрей. Эти люди и нанимают на работу мелких сошек вроде меня, чтобы они побегали по Европам и выяснили, в чем тут подвох. И отель мой будет самый что ни на есть скромный.

Андрей кивнул, сделав вид, что удовлетворен объяснением. И все-таки не выдержал, спросил:

– Но он ведь… не смертельно обаятельный красавец?

– Ну почему же сразу – не красавец? – протянула Маша. – У него такие синие-синие глаза на пол-лица, выдающийся подбородок с ямочкой, прямой греческий нос. Прибавь к этому природный мужской шарм…

Андрей почувствовал, что до боли сжимает челюсти, пока, приглядевшись, не заметил, что Маша тоже с трудом «держит лицо» – чтобы не расхохотаться, и ему захотелось ее задушить. Видно, на его лице отразилась толика терзающих душу эмоций, потому что Маша сжалилась.

– Он похож на рыжего поросенка, – утешила его она. – Носит розовые рубашки и туфли со слегка загнутыми носами – знаешь, такой привет от Маленького Мука.

– Кто ж тебя знает… – угрюмо сказал Андрей, забрасывая ее чемодан в багажник своего старого «Форда». – Может, это у тебя с детства любимый персонаж?

– Мой с детства любимый персонаж – Шерлок Холмс, – улыбнулась Маша, щелкнув его по носу. – А по поводу клиента – не переживай. Он таких, как я, синих чулков не отражает в принципе. Вот если бы у меня была грудь третьего размера и, к примеру, копна белоснежных кудрей и силиконовые губы…

– То я бы никогда не подвозил тебя в своей машине, – продолжил уже явно развеселившийся Андрей, отказываясь представлять Машу в силиконовых грудях и губах.

– Ха! – устроилась она на сиденье рядом и взяла его руку в свою. – Подумаешь! Села бы я тогда со своими грудями и губами в твою консервную банку! Я, раз уж такое дело, передвигалась бы на каком-нибудь кабриолете!

* * *

Они просидели еще час перед вылетом в кафе в Шереметьево и ни о чем, что было для него важно на самом деле, не говорили. Маша рассказывала о своей уникальной бабке и о ее эксцентричных, но безмерно трогательных подружках. О господине Ревенкове и особняке в Царском Селе, куда забрался страннейший вор. Она даже показала ему копии, снятые с изразцов, – ничего такие, повертел их рассеянно в руках Андрей. Снимки были черно-белые, но Маша объяснила, что рисунок на плитке синего цвета.

– На нашу гжель похоже, – заметил он, возвращая ей копии. – Только у нас – цветы и птицы, а у голландцев, вишь, дети.

– Получается, у наших в деревнях все мысли испокон веков – только о райских кущах да райских птицах. Такая, видать, веселая жизнь, – задумавшись, сказала Маша.

– А голландцы что видят, о том поют? – улыбнулся Андрей, перебирая на столе Машины пальцы с коротко остриженными ногтями.

Она пожала плечами, мельком улыбнулась:

– Наверное. Надо будет узнать по приезде в Брюссель. Встретиться со специалистами.

И он уже совсем собрался спросить: а когда обратно? Когда ты вернешься? Сюда, в Москву? Ко мне? Как вдруг яростно и с особенно отвратительным перезвоном залился в кармане мобильный, и старлей Камышов возбужденно прокричал в трубку, что у них опять пожар. И опять труп.

– Где? – сквозь зубы спросил Андрей, уже снимая куртку со спинки стула.

– Гостиница «Метрополь», – со скрытым восторгом объявил рыжий, и Андрей скоро понял почему. – Это тебе не в Южное Бутово кататься. Нам уже тут сервировали от капиталистических щедрот кофе с бутербродами. С красной икрой! В общем, давай приезжай!

Андрей повесил трубку, поглядел на Машу. Она кивнула. Но не стала ничего спрашивать. А он – ничего рассказывать. Пусть летит, выясняет про «играющих человечков», про старую плитку, гуляет по Брюсселю, решил он. Пусть будет подальше от этого. И если это значит быть дальше от него – что ж. Он смирится с ее решением. И Андрей как-то совсем по-товарищески крепко ее обнял, понимая: это объятие – последнее из приятного, что грозит ему на сегодняшний день.

– Счастливого пути, – только и сказал он и вышел из здания аэропорта. И машинально принюхался, садясь в свой «Форд»: ему показалось, что здесь уже стоит сладковатый трупный запах, который не забить даже красной икрой, как ни старайся.

Он

Рыба, табак.

Цветочные луковицы (тюльпаны, конечно же!).

Голландские сыры – огромные головки в восковой оболочке размером с каретное колесо.

Кофий – божественный напиток, лекарство против «надмений и главоболений».

Белила немецкие, умбра, сурик, лазорь, черлень английская – давно окрасившие балтийские воды.

Лионские пламенеющие шелка. Тафта «помпадур» – легкая, на летние платья. Индийский вощеный ситец – не только на туалеты дамам, но и для интерьеров.

Сервиз мейсенского фарфора – весь в цветах и пасторалях. Золотые табакерки – одарять ими достойных. Золоченая же карета.

И много чего другого, но для мальчишеского воображения хватало и этих сокровищ, плывших на борту «Святого Михаила» и похороненных в 1747 году близ Науво, городка в южной Финляндии. А совсем рядом – знаменитая «Фрау Мария» с грузом бесценных полотен, заказанных императрицей для Эрмитажа и Царского Села, каждое запаковано в свинцовую колбу и залито воском. Мастера «золотого века» – Ван Бален, Герард Терборх, Ян ван Гоен, Андриан ван де Вельде, Брейгель и, возможно, Рембрандт и Вермеер – с еще не потемневшими красками, такими, каких уже не увидишь ни в одном музее мира: яркими, как в день творения. Вот что почти три столетия лежало на дне морском в потерпевшем крушение двухмачтовом флейте.

Те корабли были первыми в длинном мальчишеском списке, что не давал ему спать по ночам. Советское детство с его весьма ограниченным спектром развлечений отдавало все дождливые (и какие дождливые!) ленинградские дни на откуп чтению «Библиотеки приключений» и мечтаниям. Он уже не помнил, где прочел впервые про «Марию» и «Михаила», но долгое время эти имена отзывались загадочным эхом в ушах. По случайности ли, но его лучшим другом долгое время был Мишка Постник, а первой любовью – Маша Орехова. Он даже думал так назвать своих детей. Если, конечно, они у него когда-нибудь будут.

Родителей он почти не помнил – они погибли в автомобильной аварии: отец как раз выиграл в лотерею новый «жигуленок» и, несмотря на материны уговоры, не продал, а решил сам стать автомобилистом. Через неделю после того, как папа с приятелями обмыли права, машина вылетела в кювет, оставив мальчика круглым сиротой. Вся эта история, начавшаяся как большая удача и обернувшаяся трагедией, долгое время казалась издевательской ухмылкой судьбы, преследующей его всю жизнь.

Бабка с дедом с материнской стороны забрали мальчика к себе не без боя – отцовские родичи тоже хотели взять заботу о внуке на себя, но жили в Петрозаводске, и дед с легкостью их убедил, что парню следует воспитываться и получать образование в городе на Неве, а не в провинции мошкару собой кормить. Дед был прорабом – застраивал новьем снесенные деревни вокруг Питера и часто приносил домой найденные в земле старинные монетки. Мальчик рассматривал их с любопытством первооткрывателя: медные копейки, серебряные «чешуйки» и советские полтинники 20-х годов с кующим светлое будущее рабочим. Так, ближе к подростковой поре, у деда появился план, как отстрастить его, безотцовщину, от дворовых неприятностей. Парню нужно было хобби, и дед попросту заразил его своей болезнью – кладоискательством. Каждые выходные под бабкино ворчание они пускались на поиски сокровищ: летом – в турне по деревням Ленобласти, в межсезонье и зимой – исследовать старые чердаки.

К каждому мероприятию внук должен был подготовиться: узнать судьбу дома, который они собирались «навестить». Кто жил, когда. Предпочтение отдавалось, понятное дело, состоятельным семьям, бывшим обитателям «старого фонда». И пусть мальчик с дедом пробирались туда далеко не первыми, но находок было не счесть: тусклые самовары, побитая посуда, семейные альбомы с объеденными крысами уголками; пожелтевшие документы с «ятями»; книги с золотым обрезом и картинками, прикрытыми полупрозрачной восковой бумагой… Мальчик обожал такие походы, ждал их, всю неделю читал «по теме» и даже записался в исторический кружок при Дворце пионеров. Набрав «рухляди» – как называла это бабка, – они терпеливо ждали наступления темноты, чтобы вынести свои находки незамеченными. А разбирали, мыли и изучали их уже дома. Зимой – несмотря на бабкины вопли – прямо в комнате мальчика. Летом – в дедовом гараже. По ходу дед рассказывал ему, что вычитал о той или иной эпохе. Бывало, что найти ничего не удавалось, и тогда дед с ухмылкой говорил: что ж, НКВД постарался. Были, говорил он, люди в спецотделе, которые, кроме как поиском кладов, ничем и не занимались. Прежде нас прошлись… И все же, все же – мальчик никогда не забудет найденный им самим золотой портсигар и серебряную пудреницу в мелких камушках. Дед забрал их и отнес знакомому барыге, купив на вырученные деньги пару настоящих «левайсов» и новенький японский кассетник. Впрочем, как ни рад был мальчик подаркам, портсигара с гравировкой Ad vitam aut culpam – «На всю жизнь или до первой вины» («Видно, барышня какая ревнивая подарила», – прокомментировал дед) было все равно жаль.

Вот так и вышло, что к поступлению в вуз жребий был уже брошен и накоплены знания в самых неожиданных исторических закоулках, – и он отправился на факультет истории пединститута. Мальчика, столь редкую птицу в том девическом вузе, приняли безоговорочно. Учился он средне, романов не крутил, хоть выбор был огромен, а все свободное время посвящал тому же – поиску. Только теперь у него был доступ в научные библиотеки и архивы, а у деда, как раз вышедшего на пенсию, – уйма нерастраченной энергии. Квартира их беспрестанно пополнялась красивыми вещами, которые они хранили некоторое время, прежде чем отнести к «барахольщикам», как их называл дед.

Однако с приходом 90-х «работать» в городе становилось все сложней. Чердаки выкупались и преображались в мансарды, подвалы ремонтировались, и в них окапывались мелкие конторы. Внук с дедом частенько отправлялись в «походы» по селам и весям, и все чаще он на деда раздражался: слишком медленно тот шел, слишком быстро уставал. Но все равно у них бывали удачные дни, когда получалось откопать под домом кубышку с монетами (счастливого деда пришлось отпаивать корвалолом… А бабке с находки поставили новую челюсть). Он потихоньку умудрился собрать у себя неплохую коллекцию холодного оружия: кортики, кинжалы, шпаги, палаши… Правда, и ее пришлось распродать «на лекарства», когда дед сначала занедужил, а потом слег, как-то мгновенно усох и еще месяцем позже помер. Сделав на остаток денег, вырученных за оружие, ремонт в их с бабкой квартире, он официально устроился работать на полставки учителем в районной, ничем не примечательной школе. И, тихо ненавидя свою профессию, продолжал посвящать все свободное время истинной страсти – кладоискательству.

Однако со смертью деда удача, казалось, от него отвернулась. Кубышки, найденные в поле, оказывались уже разбитыми, а монеты растасканы мелкими грызунами; во время отпуска, что он решил провести за раскопками украинских курганов, на него наехало местное казачество и, избив, заказало «москалю» путь назад. Случилась и совсем страшная история в старом склепе, куда он сунулся уже с отчаяния и где повстречал настоящее привидение – голую бабу в длинных волосах. А вылезши поседевшим от ужаса, поклялся себе больше по могилам не шастать.

Тем временем Интернет полнился волшебными историями о чудесных находках: «рыбаки» обнаруживали на речном дне, вблизи старых мельниц, кожаные мешочки, полные николаевского золота; «кладбищенские» рассказывали о мумифицированных трупах в золотых браслетах и серьгах с каменьями; «чердачники» откапывали под слоем хлама коллекцию античных монет времен Александра Македонского… Но все это доставалось не ему! Не ему! И он тихо сходил с ума, сидел как приклеенный перед экраном компьютера и, читая хвастливые истории тех счастливчиков, худел и мучился желудком.

И вот тогда бабка решила взять дело в свои руки…

Маша

Аэропорт Завентем был тих и пустынен в это позднее время суток – ничего общего с Шарлем де Голлем или Кеннеди, где в любой час по терминалам бегали толпы туристов. Брюссель так и не стал настоящей столицей, хоть и приютил у себя Европейский парламент. Да и вся Бельгия, небольшой по российским меркам кусок земли, зажатый между Германией, Францией, Голландией и Северным морем, казалось, еще не определилась с гражданством. Половина ее жителей мечтала присоединиться к Франции и отличалась поистине средиземноморским разгильдяйством. А другая половина – Фландрия – ощущала себя частью Голландии и ей же культурно принадлежала: и языком, и старинными городами Брюгге, Антверпеном и Гентом. И, что самое главное, трудолюбием и флегматичным темпераментом. Пометавшись от Габсбургов к Франции времен Французской революции, Бельгия была создана лишь в XIX веке – смешной срок для государства. Очевидно, подумала Маша, стоя в короткой очереди к такси, потому здесь и решил обосноваться Европейский парламент. На этой территории, лишенной сильного национального колорита, иным странам – с древней историей и ярким самосознанием – легче договориться между собой.

Таксист-марокканец, услышав адрес отеля, подмигнул Маше маслянистым карим глазом, мол, знаю, и минут за двадцать домчал до центра города – площади Гранд Саблон. Гостиница, которую Маша зарезервировала через Интернет, находилась в самом начале узенькой улочки, отходящей от площади, и оказалась зажата между баром и галереей современного искусства. Оба заведения ввиду позднего времени были уже закрыты. Свет горел только за стойкой отеля, где сидел и читал седой мужчина средних лет. Заметив такси, он отложил книжку и вышел встречать припозднившуюся постоялицу. Таксист играючи вынул Машин чемоданчик из багажника, вспыхнул на прощание белозубым оскалом и, дав задний ход (на улочке было не развернуться), исчез в прохладной мартовской ночи. А служащий отеля – Седрик, представился он, – забрал Машин багаж и проводил ее на последний, третий этаж по узкой винтовой лестнице («Лифт не работает, мадам, но техник обещал прийти завтра»).

Комната оказалась под скатом крыши, с выступающими из потолка темными от времени балками. Беленые стены, льняные темно-синие занавески… Маша кивнула Седрику, дала чаевые и уже собралась закрыть за ним дверь, когда он вдруг замер на верхней ступеньке и с виноватым лицом обернулся:

– Совсем забыл, мадам. На ваше имя пришел конверт.

– Конверт? – переспросила Маша, не будучи уверенной, что правильно его поняла. – От кого?

– Обратного адреса нет. Но почта срочная. Сейчас принесу.

Маша успела вынуть зубную щетку и разложить по полкам встроенного шкафа пару свитеров и джинсов с футболками (неизменную базу своего гардероба), когда он вернулся и передал ей темно-коричневый конверт размером чуть больше обычного письма. Обратного адреса действительно не было. Но почтовая печать не оставляла сомнений: письмо прилетело из Москвы.

Маша вскрыла пакет и заглянула внутрь: вначале ей показалось, что в конверте с воздушно-пузырчатой пленкой внутри ничего нет. Она перевернула его и потрясла. И тут на прикроватный коврик упал маленький черный предмет – флешка. Маша подняла ее, на всякий случай еще раз пошарила рукой внутри конверта – пусто. Никакой объяснительной записки. Никакой подписи. Нахмурясь, Маша повертела в руках флешку. Надо узнать, что на ней. Причем желательно сейчас же. Иначе она не сможет заснуть остаток ночи. И, вздохнув, Маша вновь спустилась вниз.

Седрик сидел на своем месте все с той же тяжелой книжкой («История Фландрии» – мельком прочла Маша) и с удивлением поднял на нее глаза. Маше стало неудобно.

– Интересная? – кивнула она на книжку.

– Не очень, – признался Седрик. – Один из постояльцев оставил в номере. Я часто читаю оставленные книги. Практикую английский. Вы что-то хотели?

Маша кивнула:

– Мне нужен компьютер.

– И Интернет?

– Еще не знаю, – призналась Маша.

– Хорошо. – Седрик встал. – У нас тут есть бизнес-центр. – Он открыл дверь прямо за ресепшен.

«Бизнес-центр» оказался маленькой комнаткой с тремя допотопными компьютерами и одним принтером.

– С вас пять евро за час. – Он включил компьютер, быстро ввел пароль доступа и вышел, тактично прикрыв за собой дверь.

Маша же дрожащими от нетерпения руками вставила флешку и стала ждать, пока ее содержимое – двадцать файлов – загрузится. Файлы оказались картинками. И тяжелыми. Видимо, высокого разрешения. Она тронула мышью первую из них и кликнула. На экране медленно, сверху вниз, раскрылась первая фотография. Маша сглотнула – она уже видела это изображение. И следующее видела, и то, что за ним…

– Можно я воспользуюсь вашим принтером? – крикнула она на ресепшен Седрику и, не дожидаясь ответа, поставила документы на печать.

«Но как?! – стучала у нее в голове мысль. – Как это возможно?!»

Андрей

Когда он приехал в «Метрополь», бутербродов с икрой уже не осталось. Но труп для него сохранили – черный, страшный, обгоревший до неузнаваемости. Кроме того номера, который послужил «местом преступления», выгорело еще несколько – к счастью, никто больше не пострадал. Андрей кивнул, разрешая унести тело, привычно достал протокол и приготовился записывать. Впрочем, информации оказалось – кот наплакал. Клиент не просто заснул с сигаретой – это был явный поджог, и поджог профессиональный. Все же в отеле такого уровня с пожарной безопасностью было очень неплохо, однако смесь, в большом количестве принесенная убийцей, оказалась крайне горючей, а сигнализацию и распылители вывели из строя мастерской рукой. Пожарные уже обнаружили несколько очагов возгорания, на обугленных стенах лежал слой сажи. Пахло жареным мясом.

По словам администрации, в номере проживал некий Ван дер Пютен, голландский математик и шахматист, приехавший на проходящий в это время в Москве средней руки шахматный турнир. Приехал совсем недавно, всего пару дней назад. Завтракал в отеле, обедал и ужинал в городе. Возвращался навеселе, но еще вполне пристойно держась на ногах. На чаевые, как и все голландцы, был не щедр. Мальчик-портье – чуть раскосый, тщедушного сложения, от чего униформа отеля на нем скорее висела, – сообщил Андрею под большим секретом, что голландец в день приезда имел расширенные зрачки.

– Нос, ну, то есть ноздри, покрасневший, и губы облизывал, – возбужденно расписывал пацан. – Как пить дать кокаинит!

Андрей записал «раздраженные слизистые» и вздохнул: кокаинист. Наркотики. Иностранец. Тьфу! Просто-таки весенний букет приятностей. А самое неприятное, что еще и нет никакой уверенности, Ван ли это дер Пютен или кто другой, трагически сожженный в его номере.

– С родственниками связались? – устало спросил он у Камышова.

Тот довольно кивнул: помогла хорошенькая блондинка-администратор. Голландец был из Гааги. Тамошняя полиция нашла адрес, супругу. Женщину уже попросили найти зубную карту мужа. Должны выслать прямо на Петровку: Камышов дал им мейл Андрея.

– Ишь как! А самому слабо?

– Я по-английски плохо, – насупился Камышов.

– Ничего не знаю, – отрезал Андрей. – Выясни номер жены, дозвонись – в лучшем случае ее муж пропал. В худшем – он и есть труп. В любом из вариантов надо узнавать, каким ветром голландца занесло в Россию, преследовал ли он какие другие цели, кроме как сыграть в шахматишки, не вел ли себя «нетипично» в последнее время…

– Я вызову переводчика, – буркнул Камышов.

Андрей кивнул:

– Вызывай. И к вечеру подготовь отчет.

– А сам куда?

– Съезжу на турнир – может, оттуда ноги растут? – Он повернулся к выходу и кинул уже на ходу: – Кстати, мог бы оставить мне парочку бутербродов, эгоистичная ты свинья!

И вышел из гостиницы, не слушая жалких камышовских оправданий.

На турнир он, впрочем, так и не попал: стоял за закрытыми дверьми и смотрел в конференц-зал «Кемпински», где за многочисленными столами сидели парами, склонившись над шахматными досками, игроки. В основном лысеющие мужчины. Впрочем, имелось и несколько дам. Сбоку на стульях, напротив каждого из поперечных рядов с шахматистами, располагались, как понял Андрей, независимые наблюдатели. Одного из них он, усмехнувшись, засек за задумчивым ковырянием в носу.

Пользуясь временем, оставшимся до конца партии, Андрей прошел к администратору турнира – мужчине, похожему на мелкого грызуна, в круглых очочках, с зачесанными назад прилизанными волосами. Представившись и показав ксиву (администратор нервно вскинулся и часто закивал: окажем, мол, всевозможное содействие), попросил список участников. В «Метрополь» Ван дер Пютен заселился один, но, возможно, у него были знакомцы среди играющих. После они с Камышовым пройдут по ним частым гребнем, но сейчас Андрей искал возможного приятеля, способного пролить свет на всю эту историю со внезапным сожжением представителя столь мирной профессии.

«Алоис Вейерен, Амстердам», – прочел он и удовлетворенно кивнул. А вот, похоже, и его человек.

– Вы не могли бы оказать следствию посильную помощь? – вкрадчиво спросил он парня с зачесом. – Перевести пару вопросов?

Администратор вновь испуганно кивнул. Через десять минут шахматисты группками и по одному начали выходить из зала. Андрей внимательно присматривался к бейджикам с именами. И наконец увидел Алоиса – высокого нескладного блондина в коротковатом для него костюме. Андрей представился, и Алоис, близоруко сощурившись на капитана, осторожно протянул ему длиннопалую сухую ладонь.

– Вы, случайно, не знакомы с вашим соотечественником, господином Ван дер Пютеном? – рванул с места в карьер Андрей, и администратор залопотал, переводя с ярко выраженным американским акцентом, явно заимствованным из штатовских сериалов.

Вейерен молча кивнул и настороженно уставился на Андрея.

– Когда вы видели господина дер Пютена в последний раз?

– Вчера. На турнире. А что случилось?

– Мы еще не знаем, – уклончиво ответил Андрей. – Но ищем. Не в курсе, у него имелись друзья или, может, знакомые в Москве?

Алоис пожал плечами:

– Насколько я знаю, нет. Мы с ним вместе состоим в шахматном и историческом клубах. Общаемся на турнирах и в Сети. Но близко я с ним не знаком. Вам лучше спросить у жены.

– Спросим, – кивнул Андрей. – А в Москве вы общались?

– Да. Как приехали. Я снял более скромный отель, подальше от центра, – смущенно пояснил Вейерен. – Мы встретились тем же вечером и пошли есть щи и пельмени в русский ресторан. (Вейерен произнес это как «счи» и «пильмэни».)

– Выпили? – сощурился Андрей.

– Да, – признался голландец и чуть покраснел. – Я – больше. Петер много пить не мог – он простудился, подхватил вирус в самолете, принял лекарства.

«Значит, вирус, а не кокаин, – усмехнулся про себя Андрей. – Уже хорошо. А мальчик посыльный, похоже, начитался дешевых боевиков в мягких обложках. Там сейчас кокаин – главный спутник разнообразных пороков».

– Вы, случайно, не в курсе, у господина Ван дер Пютена были какие-то связи с Россией? Может быть, профессиональные?

Голландец выслушал перевод и на несколько секунд задумался.

– Нет, – сказал он наконец. – Мы говорили в самолете: Петер первый раз летел в Москву, даже не знал, что в Россию нужны визы, чуть не опоздал с оформлением. Рисковал не приехать.

– Ясно. – Андрей кивнул, порылся в кармане и достал помятую визитку. – Вот. Если что-то вспомните, позвоните.

Голландец, сощурившись, растерянно уставился на кириллицу. Андрей вздохнул, вынул из кармашка администратора ручку и размашисто приписал: Andrey Yakovlev. Голландец облегченно улыбнулся, показав редкие, длинноватые, как у кролика, зубы, и аккуратно спрятал карточку в еженедельник, который держал в руках. Они вновь пожали друг другу руки, кратко, как после шахматного спарринга, и – разошлись. После чего Андрей решил чуть-чуть пройтись и чуть-чуть подумать.

Погода стояла для марта отличная, просто волшебная стояла погода. И думать не хотелось. А хотелось сесть в сквере на лавочку, бессмысленно потаращиться в высокое голубое небо и покурить. Он вздохнул и почувствовал вибрацию мобильника в кармане куртки. Взглянул на экран – Камышов. Лейтенант подтвердил, что копии зубных карт Ван дер Пютена пришли и были прямиком отправлены патологоанатому Паше, а сам он через переводчика не меньше получаса терзал по телефону потерянную молодую жену шахматиста на тему возможных связей последнего в России, в том числе любовных. Жена дрожащим голосом уверяла, что никаких отношений, ни деловых, ни дружественных, ни, боже упаси, интимных с Российской Федерацией у голландца не было. Но даже лучшей из жен свойственно ошибаться, мало ли? На этой вопросительной ноте они завершили беседу, и Андрей решил, что все-таки посидит, как собирался, в скверике: что он, обеда не заслужил? И, купив себе в забегаловке на Тверской пару сэндвичей, он дошел до Патриарших и сделал как собирался: сел на лавочку, вытянул ноги и даже покидал крошек уткам – лебеди его игнорировали. «Что же, – думал он, пытаясь бросить угощение в самую птичью гущу, – мог такого наделать вполне невинный на первый взгляд голландский шахматист (если это, конечно, был именно он, а не какой-нибудь еще не известный следствию труп), чтобы заслужить такую мучительную смерть?» Он вытащил из внутреннего кармана копию паспорта иностранца – даже в мини-формате паспортного фото лицо казалось скучным до зевоты: вытянутое, высоколобое, нос крупной дулей. «Что ты мог натворить, а? – вопрошал его Андрей, запивая колой сэндвич. – Не было у тебя русской любовницы – иначе вряд ли бы ты пошел ужинать с приятелем в первый же вечер. Да и, судя по твоей честной физии, у тебя даже интернетной какой связи и то не имелось. У тебя были шахматы и какой-то исторический кружок». В кармане вновь ожил мобильный – звонили из лаборатории.

– Андрюха, с-с-слышь, – начал, не здороваясь, криминалист Юра Попов. Он заикался, но говорил хоть и с дефектом, зато всегда по делу и кратко. – Тут результаты анализа есть. По поводу шахматиста твоего. Сказали, надо с-с-срочно – иностранец.

– О! Отлично! – порадовался Андрей внезапной оперативности коллег.

– П-п-получилось быстрее, чем ожидали. И з-з-знаешь, п-почему?

– Нет… – насторожился Андрей.

– А у нас есть уже аналогичное заключение. П-п-помнишь антиквара?

– Ну. – Андрей замер, занеся руку с последними крошками.

– В-в-вот. Состав запала для п-п-поджога и горючая субстанция одна и т-т-та же. Так что, м-м-может, это – один чувак, п-п-понимаешь?

– Ага, – только и смог сказать Андрей.

– Н-н-ну, давай, пока. Не г-г-грузись! – ободрил его, прощаясь, Юра. – У т-т-тебя, выходит, один п-п-плохиш вместо двух. Хорошо, н-н-нет?

Маша

Маша проснулась рано, за окном стоял предрассветный сумрак, но в нем уже проступали слой за слоем хребты покатых черепичных крыш, а чуть дальше, на фоне светлеющего неба, выглядывал темный шпиль какой-то церкви. Она скосила глаза на беленую стену, которую украсила вчера распечатанными страницами. Рисунок на них казался серым, но Маша помнила: он синий, кобальтовый. На прежде белой, а теперь чуть потемневшей от времени, в мелких трещинках фаянсовой основе. Дети. Катящие серсо, бегущие с удочками, стреляющие из лука, пускающие юлу…

Маша, по-девчачьи сложив ладони под щеку, переводила глаза с одной картинки на другую. Занятно, как мало изменений произошло в детских играх за четыреста лет. Вот, к примеру, двое мальчишек кладут палочку на доску, лежащую на камне. Сейчас один из них с силой ударит по своему концу доски, а второй убежит поднимать палочку… О чем-то подобном ей рассказывала бабка, ностальгируя по детским довоенным дворовым играм, – эта забава среди ребятишек, живших в коммуналках на Лиговке, на месте бывших доходных домов, называлась «Двенадцать палочек». Еще были лапта и чижик. И ножички. В них, бывало, даже Маша играла с дачной компанией. Вчера, обнаружив фотографии на флешке из анонимного конверта, она долго не могла заснуть. «Откуда?!» – мучила ее мысль. Ведь ей достались только совсем мелкие картинки, где едва ли возможно было разглядеть детали. Антиквар обещал помочь, но погиб. Тогда – кто?! Кто еще мог достать эти фото?! Тот, кто украл изразцы? Или тот, кто убил Гребнева? И наконец, кому, кроме разве что Андрея и ее работодателя, было известно, в какой отель она направится?! Впрочем, подумала Маша, взломать ее электронную почту не составило бы никакого труда. Пароли она выбирала всегда самые элементарные и не подозревала, что кому-то может быть интересно прочесть ее мейлы. Положим, фотографии сделал тот, кто украл изразцы, размышляла Маша. Но зачем посылать их ей? Что это, издевка? Очередная загадка? Вчера в ночи она позвонила в московскую службу почтового перевозчика, что доставил ей крафтовый конверт. Ей удалось узнать, что отправка была сделана непосредственно в одном из центральных отделений, оплата произведена наличными… Концов не сыскать.

Маша обняла руками подушку и попыталась закрыть глаза, чтобы через минуту снова поймать себя на том, что вглядывается во все более прибывающем утреннем свете в подробности сюжета. Вокруг центральной темы – играющих детишек – поднимался городской пейзаж той поры: дома, кусочек церкви, улочки. Маша вздохнула: нет, спать не получится! Рывком выдернула себя из теплой постели и отправилась в душ. Выйдя из ванной, она быстро натянула невыразительные джинсы с футболкой и – не выдержала, нашла смс от клиента, которое тот сподобился ей выслать только вчера, по прибытии в Брюссель, набрала прямо из номера телефон дер Страата – антиквара, продавшего изразцы Гребневу. «Добрый день! Я на выставке в Намюре. Галерея будет закрыта до двадцатого марта. Будьте добры оставить сообщение». Маше пришлось прослушать сообщение на всех трех языках – английском, французском и даже на незнакомом ей фламандском, чтобы понять: ни сегодня, ни завтра увидеть антиквара не удастся. Она взглянула на число на экране мобильника – до двадцатого еще четыре дня. Настроение испортилось. Даже если она отыщет дер Страата на выставке, поговорить по-человечески у них не получится. Выставка для профессионала – момент стахановского труда. Нарабатывание контактов и активных продаж. Придется подождать до двадцатого. И подумать, чем занять себя до возвращения антиквара. Она вздохнула и, засунув мобильник в карман джинсов, спустилась к завтраку.

Завтрак в отеле сервировался на террасе, в застекленном садике, примыкавшем к зданию с заднего двора. Обслуживали немногочисленных постояльцев (французскую пару и английского, судя по выговору, бизнесмена) вчерашний Седрик и незнакомый молодой официант. Маша сдуру попросила капучино и сейчас с грустью смотрела на кофе со взбитыми сливками, который ей принесли вместо божественного италийского нектара. «А нечего было выпендриваться, – сказала себе Маша. – Чай, не в Италии». Молодой официант тем временем выпытал у Маши, откуда она будет, и поделился прогнозом погоды на ближайшие дни – здесь, в Бельгийском королевстве, как и в королевстве английском, хорошая погода была редкостью и потому подробно обсуждалась за завтраком. Маша узнала, что ей повезло – сегодня не будет дождя, поэтому он советует ей прогуляться по городу. А завтра… Завтра все будет как обычно. И завтра мадемуазель лучше оказаться под крышей музея Магритта, к примеру, это здесь, за углом. Маша согласно кивнула – Магритт так Магритт. И спросила, что он ей порекомендует для туристической прогулки. Официант улыбнулся еще шире.

– Есть «нижний город», – пояснил он. – Место официального выгула туристических табунов и дешевых едален. Там же – неясно, чем столь привлекательный для приезжих «Писающий мальчик» (тут он скривился) и Гран-плас – одна из самых красивых площадей в Европе. Но он лично любит именно этот квартал – Саблон. Здесь жил Брейгель, здесь стоит прекраснейшая из церквей пламенеющей готики – брюссельский Нотр-Дам. Раньше на площади был конный рынок, а теперь по субботам – сборище мелких антикваров и букинистов. Пытаясь привлечь жителей столицы и туристов, они раскладывают свой товар утром, а вечером прячут нераспроданное добро и тенты в багажник машины и идут выпить пива с коллегами в один из многочисленных баров по соседству. Настоящие же «профи» в антикварном мире владеют магазинами на улочках, ведущих к площади. Для любителя старины этот квартал – непременный источник вдохновения: достаточно прогуляться мимо витрин, чтобы увидеть выставленные вещи, часто достойные лучших музеев мира. Но в отличие от музеев их можно потрогать и прицениться. Маша кивнула: она слышала о Саблоне и о сокровищах, которые здесь может найти охочий до старины турист. Не в последнюю очередь потому, что сюда со всей Европы стекались ценности, официально считающиеся утерянными или украденными. Антиквары продают их из-под полы, а затем сокровища оседают в закрытых частных коллекциях… Впрочем, беседа была Машей аккуратно срежиссирована, чтобы подойти к главному вопросу. Маша улыбнулась как можно обаятельней: все это ужасно интересно! А не знаком ли он с кем-нибудь из антикваров, специализирующихся на изразцах? Официант пожал плечами: специалистов надо бы искать в Дельфте, изразцы – это их «конек», но он знает одного и в Саблоне. Сейчас…

Юноша вышел и вернулся с туристической картой и карандашом.

– Это совсем рядом. Как выйдете из отеля, первая улочка направо. Третий дом по той же стороне. – Он поставил карандашом на карте жирный крест. Маша поблагодарила и быстро допила остывший кофе. Ей уже не терпелось взяться за дело.

«Лоертс Гэллери» – Маша сверилась по карте – занимала два узеньких, в одно окно шириной, типичных для исторического центра дома. Витрин было также две, и выбор предметов весьма эклектичен. Мебель, потемневшие картины и прямо на бюро эпохи Регентства выложенные изразцы – пейзажи. Мельницы и холмы, море и кораблики. Маша решительно толкнула выкрашенную черной краской дверь, тихо звякнул в глубине колокольчик. Внутри магазина пахло табаком и пылью. Навстречу ей из подсобного помещения вышел пожилой полный мужчина в сопровождении неясной породы лохматой собачки с седеющей мордой.

– Чем могу быть полезен? – Он стряхнул с несвежей рубашки сигаретный пепел.

– Ваши изразцы… – начала Маша. – На витрине. Можно на них взглянуть?

Мужчина кивнул, не без труда пролез в витрину, собрал изразцы и разложил их перед Машей уже на прилавке. Она аккуратно взяла один из них в руку – он был сантиметра два в толщину, с неровными отбитыми краями. Глазурь немного потрескалась, но в формат плитки – идеальный квадрат – идеально же вписывался пейзаж. Ничего особенного: деревце рядом с домиком с покатой крышей, вездесущая мельница, водная гладь, обозначенная одним широким мазком кисти, и два парусника на горизонте. На каждом из углов – орнамент. Что-то вроде простейшего цветка с четырьмя лепестками. Маша перевернула плитку – на оборотной стороне, серой и шершавой на ощупь, был приклеен ценник в сто евро и обозначен год – 1680. Маша достала кошелек, вынула кредитку, но пожилой антиквар покачал головой. Он предпочел бы наличные. И готов снизить цену до девяноста. Маша улыбнулась, вынула две купюры по пятьдесят – ей не нужна скидка. Антиквар непонимающе нахмурился: не нужна скидка? Но никак не прокомментировал ее странный поступок. Аккуратно завернул изразец в несколько слоев газетной бумаги и передал Маше.

– Можно еще один вопрос? – Она бережно убрала изразец во внутренний карман сумки.

Лицо антиквара разгладилось, он понял: за десять евро клиентка хотела попросить совета. Что ж…

– Мне необходимо ваше мнение по поводу нескольких дельфтских изразцов XVI века… – сказала Маша.

– Хотите их продать? – поднял седую бровь антиквар.

– Нет, я хотела бы узнать, есть ли в них что-нибудь особенное… – Она смущенно улыбнулась, сама понимая, как нелепо звучит ее вопрос.

Мужчина усмехнулся в ответ, кивнул:

– Покажите ваши изразцы. Может, что и скажу.

– У меня с собой только фотографии, – стала оправдываться Маша, вновь залезая в сумку, куда сложила распечатанные листы.

Антиквар взял их, разложил на прилавке, с любопытством переводя взгляд с одного на другой, а потом поднял глаза на Машу и пожал плечами.

– Типичный сюжет. Я много таких нахожу, когда сносят старые дома или просто ломают камин. Ничего особенного. Подобные им можно найти евро за сто – сто пятьдесят за штуку. Век действительно XVI. Единственное… – Он помолчал, а Маша затаила дыхание. – С точки зрения эстетики той поры тут слишком много сюжетов.

– Что вы имеете в виду? – нахмурилась Маша.

– Сейчас объясню. – Он наклонился, чтобы выдвинуть ящик, и достал еще два изразца. На одном по центру гарцевал некто, по Машиным понятиям, похожий на мушкетера. На другом пускала фонтан в небо рыба-кит.

– Видите? – спросил антиквар Машу, но она только пожала плечами: нет. Он вздохнул: – Голландские изразцы имеют множество более или менее канонических тем, некоторые типичны для своей эпохи. Животные, морские и земные, птицы, цветы, корабли… Пейзажи, оживленные или нет человеческим присутствием, обычно пастухом или рыбаком. Персонажи крупным планом: пехотинцы и всадники, водовозы, пьяницы и горбуны. Наконец, играющие дети. Но всегда центральная тема одна. А здесь у вас – посмотрите!

Маша вновь вгляделась в изразцы. Она поняла, что имеет в виду антиквар: пейзаж вокруг детей казался столь же существенным, как и дети. По сравнению с плиткой, выложенной на прилавке, изображение казалось избыточным.

– Слишком много деталей, – будто прочел ее мысли антиквар. – Глаз разбегается.

Маша кивнула.

– И еще. – Антиквар приблизил к глазам один из листков. – В углу виньетка. Так называемый угловой мотив, видите? Есть несколько самых распространенных его вариаций: «голова быка» с двумя будто бы рогами. – И он ткнул пальцем в изразец с мушкетером. – Или вот. – Он показал на плитку с китом, – «головка паука» с тонкими усиками, или цветок лилии. Но в случае ваших изразцов…

– Похоже скорее на герб, нет?

Андрей

Копия зубной карты, присланная по мейлу, подтвердила, что в комнате «Метрополя» погиб-таки шахматист. Еще пару часов назад Андрей вышел из морга, где Паша обрадовал его другой новостью, касаемой Гребнева Ивана Николаевича, антиквара. Ивана Николаевича пытали. Ногти были выдернуты, и руки – Паша кивнул на кисть руки трупа – обожжены намного больше, чем все остальное тело. Да так прицельно! Неизвестно, что такого знал Гребнев, из-за чего его имело смысл пытать. Неизвестно также, рассказал ли он то, что знал, чем и заслужил свою относительно безболезненную (по сравнению со смертью в огне) кончину. Но подобного рода вопросы были банальностью, как и смерть людей с официально невинными профессиями – антикваров и шахматистов. Любопытно было другое: оба, с перерывом в пару дней, погибли в огне. И что там сказал Юра про один тип горючего вещества?

– П-п-погляди в заключении, – буркнул криминалист, когда Андрей до него дозвонился уже из кабинета на Петровке.

– В заключении я уже смотрел, – парировал Андрей. – Но ты говорил про почерк. Ты что имел в виду?

– Твое ГВ, г-горючее вещество, весьма з-з-заковыристо и сделано явно специалистом. Шансов, что два человека сподобились на одинаковый рецепт, немного. Вот у меня тут под боком коллега говорит: готовил спец. П-п-профи.

– Ясно, – сказал Андрей, хотя ему было ничего не ясно. На том конце трубки он услышал чью-то неразборчивую речь.

Юра «перевел»:

– Вот Олежка г-г-говорит, что это человек, п-п-привыкший обращаться с огнем. Может быть, химик. Или п-п-пироман со стажем.

– Этот твой Олежка, он что, спец по пироманам?

– Он-то? Да нет. Но если хочешь, свяжу тебя с одним. Из завязавших, – усмехнулся Юра. – Инженер-электрик. Г-г-гоша такой. Консультирует нас при необходимости.

– Было б неплохо. Поделишься телефончиком?

– Сейчас, – в трубке что-то зашуршало, и Юра продиктовал номер мобильника.

Андрей поблагодарил и, не откладывая дело в долгий ящик, перезвонил неизвестному Гоше. И услышал тихий, крайне интеллигентный голос:

– Я слушаю.

Поздоровавшись и представившись, Андрей не стал ходить вокруг да около.

– Гоша, вы пиво пьете? Например, сегодня?

Они встретились в полуподвальной пивной недалеко от Пушкинской площади. Андрей сразу его узнал по описанию – до вечера они успели обменяться парой мейлов (Андрей выслал инженеру все уже имеющиеся данные по анонимному поджигателю). Гоша, в растянутом темном свитере, тщедушный, лысеющий, тяжелые очки на крупном носу картошкой, сидел в самом дальнем углу и потягивал пиво. Блюдечко с орешками, стоящее перед ним, было уже пустым. Андрей опустился рядом, пожал протянутую безвольную ладонь и заказал девушке в баварском костюмчике пиво и гуляш.

– Может, поужинаешь? – предложил он Гоше.

Но тот покачал головой:

– Меня дома мама ждет.

Андрей кивнул, присмотрелся: да, парень вполне тянул на маменькиного сынка. Сколько ему лет? Тридцать? Тридцать пять? Впрочем, какая разница?

– Спасибо, что согласился со мной так быстро встретиться… – начал Андрей.

Гоша неопределенно мотнул головой – мол, не за что.

– Юра мне сказал, что ты – спец по пироманам? Консультируешь наших криминалистов?

Тот осторожно кивнул:

– Так получилось.

– Сам баловался по молодости лет? – подмигнул Андрей.

Гоша посмотрел в сторону, ничего не ответил.

– Извини. – Андрей почувствовал себя неуютно.

Инженер-электрик снова перевел на него глаза, попытался улыбнуться:

– Да ничего. Развлекался, когда был подростком. Мама и отец у меня учителя. Строгие. Когда я что-то делал неправильно, не ругали – считали непедагогичным, а объясняли, почему я поступил именно так, то есть плохо. – Он усмехнулся, отпил из кружки. Тут как раз подоспела официантка с Андреевым пивом. Андрей чокнулся со странным Гошей, глотнул – тяжелый день начал отпускать его.

– И что?

– А то, что сложно жить в мире, где все расставлено по полочкам. Я потом читал одну статью на эту тему. – Гоша спрятал глаза, и Андрей понял, что статья была вовсе не одна. – Там говорилось, что детям и подросткам надо выплескивать свои эмоции. И если этого не делать нормальным способом, то…

– То они начинают поджигать?

– Да, – кивнул Гоша. – Огонь – это сила. И притом малоуправляемая. Огня все боятся. В детстве кажется, что часть этой силы переходит в тебя, понимаете?

– Понимаю, – медленно сказал Андрей, вглядываясь в своего собеседника. Лицо Гоши оживилось, глаза заблестели. И дело тут было явно не в пиве. Он просто говорил на свою любимую тему. Андрей догадался, почему Гоша так быстро согласился с ним встретиться.

– И не только в детстве… – продолжал возбужденно его собеседник. – Ведь что получается? Поджог – это самый простой способ продемонстрировать свою мощь, внушить страх. Уволили с работы? Подожги предприятие, чтобы отомстить начальству. Но тут не только месть.

– Нет?

Гоша покачал головой:

– Ученые говорят, что пиромания – это лишь часть диагноза, вроде шизофрении. Что пироманы испытывают кайф, когда смотрят на огонь. Или облегчение, как после сексуального акта. Но я думаю, дело тут совсем в другом. – И он впервые с вызовом поднял на собеседника глаза, едва различимые за стеклами с сильными диоптриями.

Андрей с удовлетворением заметил, что инженер почти прикончил свое пиво и сделал знак официантке повторить. Парень, очевидно, не был записным выпивохой, а раз так, сейчас разговорится еще пуще.

– И в чем же? – задал он ожидаемый вопрос.

– Вот скажите, а вы сами никогда не играли со спичками? – ответил Гоша вопросом на вопрос.

– Было дело, – согласился Андрей.

– И костер разжигали, и обожали смотреть на огонь свечи, когда дома отключали электричество, верно?

– Верно. – Андрей улыбнулся и ненавязчиво пододвинул собеседнику вторую литровую кружку с пивом.

– Никогда не задумывались почему?

– Да как-то не приходилось.

– А мне приходилось, – с нажимом заявил Гоша. – И я уверен, это в нас еще с доисторических времен. Когда огонь был равен жизни и смерти, приносил тепло, обрабатывал еду, но и убивал в пожарах. Огонь – это волшебство. Одно из немногих, которые мы можем наблюдать в каждодневной жизни. Почему огонь полон для нас такой неизъяснимой прелести? Что влечет к нему и старого, и малого? – Гоша вынул из кармана зажигалку, щелкнул и оставил гореть язычок пламени. Андрей поймал себя на том, что с трудом может отвести от него взгляд.

А инженер продолжил:

– Огонь – это вечное движение. Или почти вечное. Если ему не препятствовать, он бы горел, не угасая, в течение всей нашей жизни. И все же что такое огонь? Тайна. Загадка! Ученые что-то лепечут о трении и молекулах, но, в сущности, они ничего не знают. А главная прелесть огня в том, что он уничтожает ответственность и последствия. Если проблема стала чересчур обременительной, в печку ее!

Гоша потушил огонек зажигалки, улыбнулся одними губами, и Андрей будто очнулся:

– Красиво сказано!

– Увы, не мной! Это из Брэдбери, «451 градус по Фаренгейту». Но я добавлю: огонь красив. Это единственная форма энергии, которую мы можем видеть. И до некоторого предела – управлять ею.

– Значит, пиромания замешена на власти?

– Ну, либо ее отсутствии, когда хочется кому-то что-то доказать. Как Герострату, сжегшему одно из семи чудес света – храм в Эфесе. Сартр писал, что никто не знает имени его архитектора, но все помнят пиромана Герострата.

– Сартр? – Андрей иронично поднял бровь, но «Остапа уже понесло».

– Нерон, по словам Тацита, поджег вечный город, Рим. Доказательств нет, но…

– Ну, так мы до того договоримся, что и Москва, «спаленная пожаром» в 1812 году, была подожжена пироманами… – недоверчиво ухмыльнулся Андрей.

Гоша в ответ спокойно пожал плечами:

– Конечно. Графом Ростопчиным. Нет и не могло быть иных причин, кроме как легкое безумие, чтобы поджечь целый город… А вы знаете, к какому году относится первое официальное упоминание о пиромании как болезни? К 1895-му.

– Что, судили потомков Ростопчина? – попытался неудачно пошутить Андрей, но инженер его шутку не поддержал.

– Да нет. Судили крестьянина, некоего Ботова, и его зятя. Дело слушалось в Самаре. Парочка попалась на поджоге шестого по счету дома. При этом четвертым они сожгли свой собственный. Представляете, как повезло Ботову! Сам пироман, и дочка выбрала такого же безумца… Но, честно говоря, к этому времени французы уже полстолетия как определили пироманию как болезнь и…

Тут Андрей тактично кашлянул, и Гоша резко замолчал, снял очки и надавил пальцами на глазницы.

– Простите. – Он снова надел очки. – Как-то я увлекся. Что конкретно вас интересует?

– Честно говоря, я думал, вы сможете помочь мне в поиске убийцы…

– Да. Понимаю. Я прочитал ваш мейл и досье на предполагаемого преступника. Видите ли, вы, наверное, уже в курсе: у каждого опытного пиромана есть свои предпочтения в горючих смесях. Свои «фишки», рецепты, понимаете? Скипидар, положим, с ацетоном. Или бензин с тем же скипидаром и мазут. Или варианты с маслом, бензином и растворителем. Люди творческие.

Андрей мрачно кивнул:

– Ясно.

Только творческих людей ему и не хватало.

А Гоша задумчиво провел тонкими чуткими пальцами по столешнице и продолжил:

– Я бы посоветовал посмотреть в имеющихся у вас архивах. Вдруг будет совпадение? Это, знаете, почти как отпечатки пальцев. В суде с этой информацией засмеют, но на человека выйти поможет. Редко, но бывает, что пироманы используют свою страсть в корыстных целях – чтобы замести следы после совершенного убийства или кражи. – Он помолчал. – И мне кажется, ваш пироман из таких – не мечтателей-идеалистов, заглядевшихся на красоту огня, а именно использующих его силу. Опять же, наверняка он делает это не в первый раз.

– Может быть, есть какие-то «пироманские» характеристики исходя из специфики преступлений? – Андрей достал блокнот: он уже понял, что ему повезло напасть на настоящего специалиста.

Гоша махнул рукой:

– Они есть, но у нас в полиции так глубоко обычно не копают.

– Ну а все же?

– Вседозволенность в детстве или, напротив, как в моем случае, очень строгие родители. Иногда – насилие в семье. Проблемы с потенцией. Сексуальное насилие. Энурез.

Андрей старательно записывал, хоть и понимал: инженер, к сожалению, прав, такие досье у нас составляются мало на кого.

– Жестокость к животным… – продолжил Гоша.

– Стоп. – Андрей замер, подчеркнул энурез и жестокость к животным. Поднял глаза на Гошу.

– Да, – кивнул тот. – Вместе с пироманией эти три пункта составляют «триаду Макдональда», свойственную серийникам. Ну, так это и логично. Более того, если вынести за скобки тех, кто просто любит смотреть, и тех, кто поджигает из чистой агрессии, остаются только пироманы-извращенцы. И они более чем кто-либо близки по профилю к серийным убийцам. Добавьте к этому страсть к известности, желание прочесть о своих успехах в газетах и услышать по радио и телевидению – а подобного внимания удостаиваются в основном преступления с жертвами… И вы получите не просто серийного, а массового серийного убийцу.

– Отлично, – сглотнул Андрей и отодвинул от себя недоеденный гуляш. – Просто замечательно.

Гоша пожал плечами – мол, все так, извини, что испортил аппетит. Взглянул на часы.

– Прости. Мне пора.

Он встал, достал было кошелек, но Андрей остановил его жестом, протянул руку:

– Спасибо. Ты мне очень помог.

– Пожалуйста. Рад был оказаться полезным. Хоть какой-то плюс от ошибок молодости. – Гоша пожал Андрею руку. Ладонь, вялая и прохладная в начале их встречи, стала сухой, горячей. Рукопожатие – крепким. Андрей еще раз пригляделся к инженеру. И не выдержал, задал вопрос:

– Тебя же больше не тянет?..

Тот криво усмехнулся:

– Мы, пироманы, как наркоши. Говорить о таком не принято… Но… Можно завязать. На год, на два. А потом сорваться. Просто поругавшись с кем-то. Или увидев красивый пожар по телевизору.

– Тебе в пожарные надо было пойти! Вот и удовлетворил бы свою страсть «посмотреть», – пошутил Андрей.

– А я и хотел, – кивнул грустно Гоша. – Только тест не прошел. Таких, как мы, они сразу вычисляют. И – отказывают.

Он

Бабка ходила в какой-то хор при ДК. Прибежище одиноких душ. В основном женского пола. Там она и выловила фрау Мюллер, как он ее называл. И в один из субботних вечеров, не спросив его, пригласила к чаю. Фрау Мюллер – на самом деле ее звали Фишер – была немкой. Вся семья обрусела и осела в Питере еще в XIX веке. Первую мировую они еще как-то пережили, несмотря на антинемецкие настроения в Петрограде, но во время Великой Отечественной их выслали. В Казахстан. В Ленинград сумела вернуться только одна девочка из многодетной семьи – поступать в Торговый институт. В момент, когда ее «выловила» бабка, Людмила (а именно так звали фрау Мюллер) уже почти поставила крест на своей женской судьбе – ей было тридцать два. Работала Люда товароведом в «Московском» универмаге – должность хлебная, позволяющая носить дефицитный финский ширпотреб. Но даже он не спасал, больно уж бульдожья челюсть была у фрау и приплюснутый, как у мопса, нос. Да и щиколотки – полные и широкие. Но бабка увидала и вычислила в Миле главное: основательность, серьезность, общую «положительность» облика. На первое чаепитие Мила принесла с собой собственноручно испеченный пирог, который торжественно водрузила на стол рядом с покупным тортом в розочках. Пирог символизировал новую жизнь, которую они смогут начать, если пустят к себе в двухкомнатную сталинскую квартиру Людочку. Бабка была на распутье: и опасалась, но и желала прихода хваткой барышни. Она устала убирать и пытаться малыми силами придать квартире пристойный вид. Устала от вечно то витающего в облаках, то депрессивного внука. Хотела сидеть в чистом и смотреть в окно, как другие старушки. В крайнем случае вязать. Для возможных внуков. Людочка тоже приглядывалась к этому семейству с интересом: внук был странноват, но не подпорчен ни бывшими браками, ни довеском в виде детей. «Не алкоголик, скорее безобидный ботаник», – решила она для себя. Что ж. Хваткости в ней достало бы на двоих. А ребенка пора уже было заводить. Единственным, кто оказался совершенно не заинтересован в далекоидущих планах обеих дам, был сам внук. О чем он без экивоков и заявил бабке после ухода Милы и ее осторожных заходов: «Неплохая девушка, присмотрелся бы…» Он также отклонил пару Милиных приглашений в кино и в Театр комедии… Однако, как известно, как бы ни были сильны мужские желания, миром правят женщины. И, воссоединившись, Люда с бабкой рано или поздно сломили бы его решимость. Но все случилось еще и лучше для Людочки. Бабка померла. И, узнав о ее смерти, Людочка явилась скорбным ангелом – заниматься и организацией самих похорон, и последующими поминками. Именно тогда, после ухода всех гостей, пьяненький внук, как спелое яблочко, упал в ее цепкую наманикюренную розовую ручку. Они тихонько расписались и начали активно пытаться делать детей – с подачи Людочки (ему, честно говоря, на детей было абсолютно наплевать – навидался в школе). Где-то в это время Людочка поняла, что кладоискательство было не невинным хобби, как представляла дело бабка, а болезненной страстью, заменяющей страсть супружескую. И решила справиться с напастью, заодно реализовав следующую свою мечту. А именно – эмиграцию в Германию. Возвращение, так сказать, на землю предков. Она учила немецкий и заставляла учить язык и мужа. Обиднее всего было то, что Мила, с приложением много больших усилий, говорила, даже по приезде, коряво. А он «левой ногой», по ее словам, приобрел за первые несколько месяцев в Кельне прекрасный хох дойч акцент. И этот-то отличный немецкий был ему оправданием: пока Милочка честно ходила искать работу – любую, какая б ни подвернулась, – супруг лежал на диване, читал исторические тома и ждал предложения, достойного его талантов и уровня владения языком. Стоит заметить, что на родине Гейне его подстерегал серьезнейший удар: втайне от жены мечталось, как древняя земля Германии приоткроет для него свои секреты и тут сможется то, что не удавалось там. Найти наконец свой клад. Однако с сокровищами не задалось и тут: богатая на историю земля, которую кто только не бороздил столетье за столетием, была очень четко поделена на свое-чужое. Сплошной частный сектор, да и в госсекторе с металлоискателем особенно не побродишь – сразу задают интеллигентный вопрос: «Вы каких будете?» На поиск кладов полагалось разрешение, разрешение стоило денег. А лишних денег в семье не было – жили они на одно пособие. Милочке стыдно было сидеть «на шее у государства», да и ужасно хотелось «интегрироваться», как она это называла, то есть не затеряться среди российских эмигрантов-нищебродов, а влиться в немецкое житье-бытье и стать там своей. И однажды ей повезло – она нашла место секретарши в компании, занимающейся продажей сельхозтехники на российский рынок.

– Конечно, – говорила она лежащему на диване мужу, – это не то, о чем мечталось ведущему товароведу одного из лучших универмагов города на Неве, но с чего-то надо начинать.

Он не спорил – секретаршей так секретаршей. Только пусть уходит из дома и даст ему пожить спокойно. Но дальше у судьбы был заготовлен на его счет новый финт ушами. Не прошло и пары месяцев, как жена наконец забеременела. Чем ввергла его в нервозное беспокойство: «Ну вот зачем это сейчас-то?» Но Люда быстро супруга утешила: ребенок был не от него, а от оптимистичного бюргера, чьей секретаршей она служила. Бюргер был парень разведенный, не слишком горел желанием жениться снова, но раз уж так вышло… В общем, повел себя как честный человек. Даже, по словам Милы, хотел приехать к ним домой и извиниться. Все новости: у меня будет ребенок – ребенок не от тебя – я ухожу и развожусь – ты можешь пока остаться в этой квартире – посыпались на него, как яблоки на Ньютоново темечко: шмяк, шмяк, шмяк. И вот он один на диване, а Милочка, чужая, счастливая, с намечающимся животом – уже полностью, так сказать, интегрированная, – приходит забрать последние вещи. Нельзя сказать, что он был сильно расстроен ее уходом – ужас от намечающегося отцовства перевешивал остальные эмоции. Поэтому первые пару месяцев он чувствовал некое облегчение, а потом призадумался: пособия ему, никогда не сражавшемуся с бытом, едва хватало. Готовить он не умел. Да и вообще жить не умел (не зря все ж таки бабка нашла ему в свое время Милочку!). Ему нужна была женщина. И не в сексуальном плане (тут как раз он был достаточно спокоен), а в плане организации вокруг него хоть какого-то витального пространства. Идея родилась из навязчиво мигающей рекламы в углу экрана: русский сайт знакомств «Татьяна» предлагал свои услуги. Серьезные знакомства. В Германии и Северной Европе. Он кликнул на фотографию брюнетки в неглиже и попал в чудесную страну, где с помощью нескольких простейших операций вышел напрямую на женщин, живущих одиноко и, главное, недалеко.

Леся жила в самом центре Брюсселя, в муниципальном жилье, полном, как и она, эмигрантов из Восточной Европы, из Северной Африки и бывших азиатских республик. Сама она была из Белоруссии, из многодетной семьи. Нищета, из которой она вырвалась, оказалась неплохим подспорьем в ее нынешней жизни: тяжелее, чем ТАМ, ТУТ быть не могло. Леся служила домработницей, и каждый ее час был расписан. Хозяйки, у которых она убирала, нарадоваться на нее не могли: плохой французский язык компенсировался быстротой и качеством, с которым Леся надраивала чужие полы. Получая за это по «тикету» в час девять евро, а еще оплаченную дорогу и подарки на Рождество. Правда, католическое. Православным ее своеобразием здесь никто не интересовался. Лесю затащила на сайт «Татьяна» подружка, нашедшая себе там бойфренда из Ташкента. На его фоне наш герой казался чудо как хорош: питерский, интеллигент, непьющий опять же. Ну не работает, так у нее у самой пока руки есть и здоровье позволяет – что ж! Так он переселился от Люды к Лесе и из Кельна в Брюссель. Стал изучать французский. Район был не «ах!», но сама Леся на фоне Милы очень даже выигрывала: лучше готовила и относилась к лежащему на диване супругу с придыханием. Да, жизнь откровенно налаживалась, когда однажды Леся спросила, может ли у них пожить ее младшая сестра. Она проездом: устроилась было сидеть с детьми к паре нидерландских профессоров-славянофилов, желающих сызмальства приобщать детей к русской культуре, но не срослось. Младшая сестра, конечно, сама доберется от вокзала, да и спать будет на кухне – там у них есть мягкий «уголок» – и никого не затруднит… Он не помнил, что тогда проворчал. Но, слава богу, согласился. Однако, зачитавшись в тот день очередным учебником Арзакяна («История Франции»), не сразу понял, кто в столь неподходящее время и столь бесцеремонным образом трезвонит в дверь. На всякий случай пригладил волосы и заправил футболку в отвисшие на коленях джинсята. Не спросив кто, распахнул дверь. И пропал.

Маша

Маша теребила в руках бумажку с телефоном – цифры, написанные четким почерком немолодого человека, еще не испорченного общением с клавиатурой компьютера. И имя: Константэн д’Урсель. Еще и с титулом: граф. Ей пришлось купить парочку дополнительных изразцов, уже без предложенной скидки, чтобы антиквар расщедрился на этот номер. Оно и понятно: д’Урсель был его «золотым запасом»: старая аристократия и постепенно убывающая в количестве – спасибо драконовым налогам на недвижимость, подкосившим владельцев родовых вотчин. Кому, как вы думаете, звонят в первую очередь, когда хотят продать очередной дом или, еще лучше, замок, полный сокровищ в виде мебели, громоздких картин и огромных люстр, предназначенных для одиннадцатиметровых потолков, люстр, которые не влезут ни в одно помещение, построенное по современным стандартам? Не знаете? Лучшему другу семьи – антиквару. Он прохаживается по пыльным помещениям, стреляя острым взглядом вправо-влево, обсуждая возможную цену, по которой можно пристроить тот или иной предмет – «если для Ее и Его Светлости он не представляет сентиментальной ценности, конечно!». Поэтому телефон продавец изразцов дал Маше с оглядкой и, как поняла Маша по последней сказанной им фразе, не только по причине его сомнительной щедрости.

– Развлечете старика. И не забудьте повосхищаться его парком…

Маша честно пообещала повосхищаться, а теперь вдруг оробела с бумажкой в руках. Немолодой человек. К тому же граф… Но потом вновь взглянула на распечатанные листы с фотографиями изразцов и – решительно набрала номер.

– Д’Урсель, – ответил почти сразу сухой голос на другом конце.

– Добрый вечер. – Маша представилась. – Ваш телефон мне дал месье Лоертс. Он сказал, что, возможно, вы сможете мне помочь с определением семьи, которой принадлежит герб…

– Приезжайте, – прервал ее д’Урсель. – Как добраться, знаете?

– Я найду.

– Вот и отлично. Тогда жду вас около пяти. Если не отвечу на звонок в дверь, ищите меня на задней аллее, договорились?

Маша хотела было спросить, что за аллея, но голос продолжил:

– До встречи, мадемуазель.

Раздались короткие гудки. Сглотнув, Маша повесила трубку. Уф! Теперь осталось выяснить у Седрика дорогу в Осткампф – маленький городишко под Брюгге, где обитал мужчина с четким голосом и графским титулом.

* * *

Пригородная электричка довезла ее до Осткампфа часа за полтора, муторно останавливаясь на каждом бельгийском полустанке. Маша вышла из поезда и глубоко вздохнула: небо, безнадежно испорченное ватой плотных серых туч в Брюсселе, здесь казалось чуть выше и даже с голубым проблеском в некоторых местах. Зато ветер дул сильнее, будто подталкивая ее холодной влажной лапой в спину. Маша сама себе кивнула: ничего удивительного, Северное море было уже совсем близко, максимум в получасе езды на машине. Она спустилась с перрона и потихоньку двинулась вперед, сверяясь с картой, вдоль по улочке, уставленной на удивление уродливыми современными домишками из традиционного в этих местах коричневого кирпича. Перед каждым домиком был разбит садик, зеленел с прошлого года газон. Кое-где проклевывались крокусы, белые и фиолетовые. Людей видно не было. Совсем.

Через некоторое время она дошла до перекрестка, за которым углом расходились из потемневшего же кирпича, но явно совсем другого качества и эпохи старые стены метра в четыре высотой. Различить, что за стеной, не представлялось никакой возможности, но чуть подальше виднелись подъездные ворота. И когда Маша добралась до них, то удивилась: арка с двумя островерхими готическими башенками сохранилась, а самих ворот не было вовсе – выходит, любой при желании мог без труда проникнуть за кажущиеся такими неприступными стены.

Маша прошла по мощеному въезду внутрь – справа стоял домик привратника, в котором тоже никого не наблюдалось, а прямо перед ней громадой дыбился сам замок, который в «Желтых страницах» городка значился под таким же демократическим номером, как и прочие домики на этой улице. Замок стоял торцом к воротам, туда же выходило крыльцо с дубовой дверью и прислоненным к ней ржавым велосипедом с плетеной корзиной у руля. Осторожно по скрипящему под туфлями гравию Маша обогнула замок слева. И вышла к «зеркалу» – пруду, в котором отражался замок: вся трехэтажная махина в неоготическом стиле с высокой покатой крышей. Как раз посередке фасада высилось другое, высокое крыльцо, уже явно парадное. Большая арочная дверь в обрамлении тяжеловатого орнамента из серого камня. Из того же серого камня были выполнены и высокие ступени, ведущие к двери, и тритон, взмывающий со своей витой трубой-раковиной по центру «зеркала». Маша воззрилась на парадную дверь в некотором замешательстве: стоит ли ей постучаться сюда или позвонить в колокольчик в дверь более скромную, похоже, для прислуги? Но, приглядевшись к парадному входу и не заметив ни колокольчика, ни даже какого-нибудь архаичного дверного молотка, она вернулась назад, к более скромному входу, и с облегчением обнаружила сбоку вполне современную кнопку звонка.

В глубине дома раздалась яростная, совсем не мелодичная трель. Маша испуганно отпрянула от звонка, но потом себе же кивнула: очевидно, трель более нежного толка вряд ли достигла бы слуха обитателей верхних этажей. Послышались тяжелые шаги, и дверь открыла женщина в сером рабочем халате с квадратным и очень румяным лицом.

– Годен даг, – сказала женщина басом, и Маша вспомнила: она во фламандской зоне. Где терпеть не могут франкоязычных валлонцев – жителей юга страны, граничащего с Францией. До такой степени, что Седрик посоветовал ей по возможности объясняться по-английски, поскольку даже те, кто знал французский, отказывались на нем разговаривать. Но мгновенно перестроиться на английский она не сумела.

– Я бы хотела видеть графа д’Урселя… – начала она, и женщина сухо кивнула, вышла на крыльцо и показала рубленым жестом ладони куда-то за замок («Задняя аллея!» – вспомнила Маша), откуда доносился шум тарахтящего мотора. После чего развернулась и захлопнула дверь прямо перед самым Машиным носом.

– Спа… сибо, – только и успела сказать Маша почему-то по-русски в широкую спину.

И пошла на звук мимо парадного крыльца к воздушной, держащейся на кружевных деревянных балясинах террасе, пристроенной к противоположному торцу замка.

Дальше начинался парк. С одной стороны – открытое пространство газона с беседкой, построенной в круг старого мощного дуба, с другой – аллея из ровно подстриженных тисов. Газон перед замком естественно переходил в луг, а за лугом деревья создавали что-то вроде широкого многослойного коридора: взгляд терялся между зелеными кущами, как театральным занавесом, то приоткрывающим, то прячущим дальнее поле.

– Летом там пасутся лошади, – услышала Маша над ухом мужской голос и, вздрогнув, обернулась.

За ее спиной стоял высокий старик в зеленой драповой куртке. На носу у него сидели прозрачные очки без оправы, а под носом распускались совершенно дивные усы – огромные, белоснежные, лихо закрученные кверху. Маша ахнула про себя: такие усы ей встречались только на черно-белых дагерротипах позапрошлого века, изображающих старых вояк. Лысина неизвестного, по-детски розовая, блестела на прорвавшемся через облака солнце, а вокруг нее вздымались седым пухом волосы. Старик протянул Маше обвитую синими венами костистую руку, всю усыпанную коричневыми пигментными пятнами.

– Д’Урсель, к вашим услугам.

– Каравай, Мари, – представилась она.

– Вы, Мари, наверное, любите природу? – спросил ее вдруг д’Урсель, устремляясь взглядом вдаль – туда, куда она только что смотрела сама.

– Э… да, – осторожно сказала Маша.

– Видите ли, этот парк, как выяснилось, самое дорогое, что осталось у меня в моей девяностолетней жизни. – Он вздохнул и выдержал театральную паузу. Это неожиданное вступление явно было отрепетировано множество раз. – Услада для глаз. А вовсе, – он пренебрежительно махнул кистью руки в сторону замка, – не этот уродец…

– Почему же уродец? – Маша заметила, что улыбается. – По-моему, очень даже красивый…

– Нонсенс! – безапелляционно прервал ее граф. – Парку не повезло! Мой отец решил отстроить себе замок в момент расцвета неоготики, стиля нелепого и претенциозного. Подождал бы еще лет пять – вступило бы в свои права ар-нуво, было бы совсем другое дело… Но сам парк! Ему-то уже лет четыреста, как и тем подъездным воротам, через которые вы вошли, и как раз в момент строительства замка, когда у семьи еще были средства, парк был на пике своей славы! Отец пригласил прекрасного пейзажиста, тогда еще не выродились настоящие мастера своего дела – к ним записывались в очередь. Отец хотел именно английский вариант – тот, что не навязывает себя, а развивает данное природой, доводя до совершенства. Вот, к примеру, эта перспектива, которая так вас сразу увлекла, – она кажется естественной, но ею не является. Все продумано: природное движение глаза, чередующаяся высадка деревьев с более темной или светлой листвой. Открытое пространство, сменяющееся тенистыми аллеями, за которыми весь год – по очереди – цветет кустарник: спирея, рододендроны, люцеус… – д’Урсель любовным взглядом обвел пейзаж и вздохнул. – Во времена моего детства этим великолепием занималась целая армия садовников. Одни специализировались на стрижке изгородей; другие мели дорожки, следили, чтобы было достаточно гравия и не пробивались сорняки; третьи ухаживали за розарием вокруг беседки, что рядом с террасой, – мама любила букеты в доме с душистыми «старыми» сортами роз. Этим розам сейчас больше ста лет, а они все еще цветут… – Он опять вздохнул. – Но заботиться о них у меня уже нет сил. Мне девяносто три, и я ухаживаю за парком практически в одиночку, только иногда вызываю подмогу – мальчиков из садовой фирмы. Для крупных работ.

Маша была впечатлена: девяносто три! И никакой дряхлости, вязкости речи, свойственной старикам. Сам ухаживает за парком – с ума сойти!

– Вы в отличной форме! – заметила она, и д’Урсель без лишнего кокетства кивнул.

– Да. Учитывая мой почтенный возраст. Нас, знаете ли, шестеро братьев и сестер. Старшей – 96. Младшему – 85. Все живы. И относительно здоровы. Такая уж порода… – Он улыбнулся с явным удовольствием. – Что ж. Пойдемте, прокачу вас обратно к замку – мне нужно подрезать ветви пары тополей рядом с «зеркалом».

И он широкими шагами прошел вперед, под свод тисового кустарника, туда, откуда еще недавно доносилось тарахтение мотора.

* * *

К замку Маша подъехала, восседая рядом с графом на трясущемся ярко-красном мини-тракторе. Ее спутник заглушил мотор, слез и даже галантно подал ей руку. В дом они вошли через ту же дубовую дверь для прислуги. Прямо у входа стояла длинная, потемневшая от времени простая деревянная скамья, под которой выстроились рядком пар двадцать разнокалиберных сапог. Д’Урсель снял куртку и повесил ее на крючок рядом с десятком слегка пахнущих нафталином плащей и курток – всех эпох и стилей, но приобретенных явно не позже 80-х. Маша аккуратно пристроила рядом свою.

– У вас, наверное, гости? – смущенно сказала она.

Д'Урсель, усмехнувшись, кивнул на боты и плащи:

– Это вы о них? О нет, барышня. Тут обувь и куртки, так сказать, «общего пользования». У меня большая семья. И нередко навещают друзья. А погода в наших местах меняется весьма часто. Да и слякотно почти весь год. Нужно иметь резиновые сапоги всех размеров. И куртки – на случай дождя. Пойдемте! – И он толкнул очередную высокую тяжелую дверь.

Переступив через порог, Маша тихо ахнула: широкий сумрачный коридор, вымощенный черно-белой мраморной плиткой, уходил вдаль. Стены, не меньше восьми метров в высоту, в темных дубовых панелях, были густо увешаны картинами в мощных, барочного размаха, рамах. Она медленно пошла вперед, зачарованно вглядываясь в сюжеты: сцены охоты с гончими; корзины, переполненные оранжевыми карпами, лоснящимися угрями и серебристыми устрицами; дамы в сияющих шелках и буклях париков; мужчины с тяжелыми взглядами и в тяжелых же латах. Вдоль стены стояла мебель: секретеры в восточном стиле с инкрустацией из перламутра, чуть посверкивающие в полутьме, тяжелые стулья с высокими спинками. И двери, двери, бесконечная полуобморочная череда закрытых дверей с обеих сторон.

Наконец они дошли до массивной мраморной лестницы на второй этаж, как раз напротив виденного ею по прибытии парадного входа. Тут было уже не так сумрачно: поток дневного света изливался через большую арочную дверь, за которой трубил в свою витую раковину тритон, выныривая из водяного зеркала. Справа пугал своими размерами огромный зев мраморного камина с каменными львами, слева находилась очередная дверь. Ее-то и толкнул д’Урсель – и Маша вновь резко выдохнула от неожиданности. Они оказались на чистой и светлой, но очень маленькой кухоньке, обставленной дешевой старой мебелью: парочка шкафов, облицованных шпоном, квадратный деревянный столик со следами от чашек… На полу лежал местами отходящий, протертый линолеум.

– Чай будете? – Ничуть не смущаясь антуража, д’Урсель поставил чайник на газовую плитку.

– А? – очнулась Маша от контраста. – Да, спасибо.

Четкими сухими движениями старик выставил на поднос две чашки в мелкий цветочек, колотый сахар. Достал из пузатой банки толстого стекла с плотно пригнанной каучуковой крышкой вафли, а из буфета – пакетик с чаем.

– Позвольте, я вам помогу… – опомнилась Маша.

Граф усмехнулся:

– Думаете, мы, бельгийцы, не умеем заваривать чай? Впрочем, так оно и есть. Прошу! – Он протянул ей чайник. – А я пока отнесу поднос.

И он толкнул дверь без ручки в противоположной части кухни. Маша старательно – ошпарив чайник кипятком – заварила чай и открыла ту же дверь.

Д’Урсель ждал ее на диване в небольшой гостиной, перед ним стоял журнальный столик, на который и был поставлен поднос. Сама комната, как поняла, оглядевшись по сторонам, Маша, в свое время была частью куда большего помещения.

– Бывшая парадная гостиная, – услышал ее немой вопрос старик, наливая чай себе и гостье. – Лет десять назад, когда отапливать всю махину мне стало не по карману, я попросил местного молодого архитектора превратить эту комнату – некогда мою любимую – в квартиру. Восемь метров под потолком, как видите, обеспечили меня мезонином, который я использую как кабинет. – И он указал головой куда-то вверх.

Маша обернулась и увидела витую лесенку, ведущую на второй этаж – внутри этажа первого. Там стоял современный деловой стол с компьютером и полки, набитые книгами. Лестница же служила границей между условным салоном с камином (много более скромных размеров, чем на входе) и условной же спальней. Маша сейчас же поняла, почему эта комната была любимой у маленького Константэна: два больших арочных окна – одно, пришедшееся на сам салон, второе – в выкроенной из салона спальне – смотрели в парк. «Свои любимые деревья – вот что он видит, едва открывает глаза», – подумала Маша и вдруг остро заскучала по бабке. Прожившей жизнь, столь отличную от жизни бельгийского аристократа, но сохранившую, как и он, светлую голову и острый интерес к жизни. «Вот бы их познакомить… – подумала она. И сама же беззвучно фыркнула. – А лучше и поженить – чем не пара?»

– Итак, – прервал ее размышления д’Урсель, улыбаясь в белоснежные усы. – Откуда вы приехали, мадемуазель? Я так понял, из России, а точнее?

– Москва.

Д’Урсель кивнул:

– Я был там с группой туристов еще в 70-х. И в Ленинграде. Там сейчас, наверное, все переменилось?

– Еще как! – улыбнулась Маша.

– Ну, Кремль, надеюсь, еще стоит?

– Кремль – да, – успокоила она графа.

Он кивнул и после паузы перешел к делу:

– Так о чем вы хотели со мной поговорить? – Пригубив чай, он одобрительно качнул головой. – Кстати, отлично заварен.

– Спасибо. – Маша деловито переместила свою сумку со старого, благородных расцветок, ковра к себе на колени. – Мне порекомендовали вас как специалиста по геральдике. У меня вопрос именно по гербу: хотелось бы определить, какой он принадлежит фамилии… – Она полезла было в сумку за распечатками, но вдруг передумала. – Можно я воспользуюсь вашим компьютером? Тут, как мне кажется, важны детали, а у меня не очень сильное увеличение…

Граф отставил чашку.

– Конечно, пройдемте.

Они поднялись по винтовой лестнице наверх, д’Урсель придвинул Маше второй стул, а сам сел перед монитором. На столе близ ноутбука стояла фотография хозяина, еще вполне молодого мужчины, но уже в усах (судя по фото, в молодости Константэн был блондином), рядом с господином с темными живыми глазами и крупно вылепленным лицом, показавшимся Маше знакомым. Пока загружался компьютер, она все пыталась вспомнить, кто это. И только когда одна из фотографий с изразцами появилась на экране, поняла – то был Пикассо. Но вопрос задать не решилась, а несколько раз кликнула мышкой, увеличивая краешек картинки с вензелем, похожим на герб. Д’Урсель, склонив голову набок, смотрел на экран и молчал.

– Это… герб? – наконец, обеспокоенная его молчанием, спросила Маша.

– О да, – качнул усами граф. – И прелюбопытный.

Андрей

Жизнь несправедлива к пацанам, мечтающим стать сыщиками. В туманной дали видятся погони, перестрелки, в крайнем случае – борьба один на один с разнообразными Мориарти на краю Рейхенбахского водопада или другого какого живописного местечка. А что на деле? Андрей потянулся, потер глаза и откатился на стуле от стола с компьютером: все, перекур! Бесконечные дела, связанные с поджогами: поджоги автомобилей, сезонные поджоги в лесу – дело рук развеселых грибников, поджоги квартир с пьяными сожителями, поджоги изб с целью получить страховку… Жертвы – задохнувшиеся в дыму дети, о которых попросту забыли; старики, паникующие и сваливающиеся тут же с сердечными приступами. И ожоги: жуткие обугленные пальцы, пузыри. Черное и нестерпимо алое. Андрей вспоминал, просматривая картинки, как однажды беседовал с одним хирургом. «Ничего страшнее ожогов не существует, – сказал тот. – Ничего болезненнее. Самая лютая смерть». Глядя на фотографии жертв с мест пожаров, Андрей несколько раз тянулся за сигаретами и наконец не выдержал – выбежал в коридор в курилку. Он был крепким парнем, капитан Яковлев, но даже для такого крепкого парня эти фотографии стали перебором. Пироманы, мать их! Тацит, Нерон! Герострат, Ростопчин, Сартр! Садисты, мерзейшая человечья порода! И Андрей затянулся, чуть успокоившись и задумчиво глядя на выкрашенную в серо-зеленый цвет казенную стену. Пусть ужасающие и страшные, эти фотографии были теорией. А Андрей чувствовал – нужно разговаривать с людьми. И не с Гошей, больным на всю голову, как он теперь понимал, а с профессионалами «с другой стороны баррикад». Он слышал, что в Штатах выделяют в особую категорию сыщиков, специализирующихся на «поджоговых» делах. Но в России все они – специалисты широкого профиля. «Значит, – решил Андрей, – надо найти того, кто на этих извращенцах собаку съел».

– Ты что, сам с собой беседуешь? – услышал он над ухом голос Камышова. Андрей оглянулся – так и есть: старлей уже выкурил полсигареты, а Яковлев его даже не отразил. И – да, он, похоже, действительно разговаривает сам с собой.

– Хоть иногда с умным человеком побеседовать? – хмыкнул Камышов.

– А что, с тобой, что ли, лясы точить? – усмехнулся в ответ Андрей.

Камышов привычно отмахнулся от начальницкого сарказма:

– А почему бы и нет? Я тут, кстати, вот чего подумал. – Камышов смешно сморщил нос в веснушках. – Надо бы нам со Степановной погутарить.

– С кем? – Андрей выкинул сигарету, потянулся.

– Ну, Чугуновой. Она же, помнишь, все дела о массовых поджогах расследовала…

– Я не помню, – нахмурился Андрей. – А ты-то откуда помнишь, салага?

– Так она к нам в школу милиции приходила, рассказывала. Активная такая. Рано на пенсию вышла. Говорят, у нее дочь тройню родила, представляешь? Ну, она все и бросила, как ее ни уговаривали, в Москве квартиру продала, дом в деревне купила с садом…

– Стоп. В какой деревне?

– Не знаю, – сбился Камышов.

– Так иди узнавай! И адрес мне на стол. В течение получаса, – коротко бросил Андрей таким строгим басом, что Камышова буквально сдуло из курилки, а еще через пять минут он уже положил на стол шефу листок с адресом.

* * *

Силантьино в летний сезон было вполне себе цивильным поселком недалеко от водохранилища. Но в марте Андрею пришлось до него добираться через грязевую кашу, чертыхаясь и молясь, чтобы его древний «Форд» выдержал и это нелегкое испытание. До Нины Степановны Чугуновой он дозвонился сразу, и интонации по телефону были такими, будто полковник Чугунова – а «Степановна» ушла на пенсию полковником – сидела не в деревне с внуками, а в кабинете этажом выше на Петровке.

– Приезжайте, – сказала она. – У внуков режим, поэтому с часу до трех я свободна – послеобеденный сон.

И вот сейчас Андрей подъезжал к большому, без изысков дому из белого кирпича, стоящему на пригорке. С одной стороны шумел голыми ветвями еще не вырубленный лес. А из окон наверняка открывался вид на водохранилище. Андрей позвонил в глухие железные ворота, и те с легким писком медленно распахнулись.

– Поставьте машину справа. – Чугунова, корпулентная блондинка лет 55 в темно-синем спортивном костюме, вышла на крыльцо и показала, где ставить машину. Андрей послушно припарковался, вылез из автомобиля и прошел к дому. Участок был небольшой, и слежавшийся снег весь испещрен следами маленьких ботинок. «Трое, – вспомнил Андрей. – Надеюсь, полковник умудряется их строить».

– Здравствуйте. – Он пожал небольшую, но крепкую руку. – Капитан Яковлев.

– Нина Степановна. Да вы заходите, заходите, дом мне не выстуживайте!

Андрей все же тщательно вытер ботинки о коврик у двери и, поймав на себе одобрительный взгляд полковника, прошел по разноцветному коврику-дорожке в большое светлое помещение с веселыми занавесками на окнах. Комната была радостной: вся в яркую полоску, цветочек и клеточку. По идее, они не должны были сочетаться между собой – насколько Андрей понимал в интерьере (а понимал он, прямо скажем, не ахти как), но почему-то сочетались. В этом доме хотелось улыбаться: виду из окна – на еще не сошедший с водной глади лед, детским рисункам на стенах и детским же фотографиям, запечатлевшим чугуновских малышей за разнообразными занятиями – от купания до ваяния шедевров из пластилина. Чугунова указала ему на диванчик, прикрытый красным в клетку пледом. Перед диванчиком стоял стол светлого дерева, а на столе уже дымилось в глубокой тарелке одуряюще пахнущее рагу с картошкой. Рядом, прикрытая льняной салфеткой, располагалась хлебница.

– Ну что вы… – начал Андрей и сглотнул подступившую слюну. – Это лишнее.

– Это, – отрезала полковник голосом, не терпящим возражений, – никогда не лишнее при нашей собачьей работе. Давайте, давайте, начинайте. Я и разговаривать с вами не буду, пока не покормлю.

Андрей кивнул. Спорить смысла не имело, да и не хотелось. Он взял из хлебницы ржаную горбушку и принялся за еду. Нина Степановна с добродушной усмешкой смотрела на него из кресла напротив.

– Знаете, – вздохнула она, – я ведь и готовить-то не умела, пока бабкой не стала. Дочка моя, бедняга, все по кулинариям питалась. Заброшенный был ребенок совершенно: матери, бывало, и в десять вечера дома не сыщешь. Отсюда и самостоятельность. Уроки – всегда сама. На собрания родительские я ни в жизни не ходила. Не до того было – все преступников своих ловила. Поступать ей тоже не помогала. По душам поговорить – некогда. Поэтому и узнала последняя, что дочь беременная. Та как на УЗИ увидела, что их трое, в истерике валялась! Отца-то – такого же, видать, юнца, как она, уже и след простыл! А я ей сказала: «Ша, Наташка! У меня перед тобой должок. Как раз на троих мелких щенят и накопился. Рожай давай, полгода корми, а потом – обратно учиться». Ну и вот. А у меня, – кивнула она на фотографии и рисунки, – своя учеба началась. Школа для бабушек. Хотя они мне скорее как дети. Своей-то детство я упустила. Готовить вот выучилась, с нуля. Как вам?

– Очень вкусно, – преданно, наподобие Раневской, вскинул на нее глаза от почти уже опустошенной тарелки Андрей. И ничуть не солгал.

– У меня хорошо выходит, – самодовольно повела плечом бывшая полковница. – Я тут пару месяцев назад за пироги взялась. Весь Интернет перелопатила, подошла по-научному.

Андрей ухмыльнулся про себя: «Как иначе-то? Методичная натура. Как преступников ловила, так теперь управляется с рецептами. Аккуратно, вдумчиво».

– Ну, не буду хвастаться. У нас еще чай впереди! – вскочила полковница и исчезла за дверью. Андрей сыто откинулся на спинку дивана и чуть осоловевшим взглядом оглядел важную сороку, качающуюся на ветке перед окном. Чугунова тем временем накрыла чайный стол: плюшки с сахаром и чашки с янтарным чаем. Села напротив, по-купечески отставив палец, отпила, степенно поставила чашку на синее блюдце с золотой каймой.

– Ну-с, так зачем вы ко мне пожаловали?

Андрей с видимым усилием отложил уже надкушенную плюшку, отряхнул с пальцев сахарную пудру и полез в портфель за папками с делами.

Нина Степановна, нахмурившись, покачала головой:

– Ладно вам. Давайте-ка сами, кратко.

– А не кратко и не получится, – послушно отложил портфель в сторону Андрей. – Два преступления в центре Москвы. Две жертвы. Первая – антиквар. Вторая – шахматист. Иностранец. У одного было что красть, но ничего, кроме журнала с записями, не украдено. У второго красть особенно было нечего, да и сжигать было незачем, поскольку никаких связей в России обнаружить до сих пор не удалось.

– Хотите сказать, между жертвами – ничего общего?

– Хочу. Ну, то есть ничего, кроме способа убийства. Поджога. С разницей в несколько дней.

– Ищете странность, – усмехнулась Степановна понимающе, и Андрей кивнул в ответ: да, оно самое.

Это сыщицкое, безнадежное: когда нет ни фактов, ни версий, ни улик, ищите странность. Какое-то непопадание, которое, как фальшивая нота, вырывается из контекста убийства. Тут странностью был огонь. Зачем было поджигать номер в отеле? Посеять панику? Замести следы? Зачем сжигать после расправы бедного антиквара? Все ж таки центр города. Огонь, как ничто другое, привлекает зевак.

– А зеваки – потенциальные свидетели, нет? – Андрей и не заметил, как проговорил последнюю мысль вслух.

– Да, – согласилась полковница. – Но в толпе легко затеряться…

– Какие они, Нина Степановна? – Андрей все-таки не выдержал – схватился вновь за плюшку.

Чугунова задумчиво отвернулась к окну:

– Про пироманов многое говорят. Что они недоразвиты умственно, что не могут оценить опасность, что поджог для них – способ высвобождения сексуальной энергии, вроде онанизма… – Она покачала головой и снова посмотрела на Андрея. – Но вот что я тебе скажу: все по-разному. Видала я и очень умных поджигателей. Умных и хитрых. И садистов хуже них нет. Подсаживаются на свою огненную иглу, как наркоманы, и плевать им на то, что люди без дома остаются и погибают в огне.

– И как? Как вы их ловили?

– По-разному, Андрей. Тут главное – вычислить серию. Среди множества пожаров, еженедельно полыхающих в большом городе, узнать «свои».

– Умышленные?

– Нет, своего поджигателя. Того, кто уже в этом месяце старушку спалил, а в предыдущем развлекся с офисом в рабочее время… Это непросто: улики сгорают, от жертв чаще всего тоже мало что остается. Свидетели плохо видят в дыму и угаре. Вот, к примеру, лет восемь назад в Подмосковье летом, в самую жару, сгорел целый поселок. Двадцать домов! Причем, заметь, не изб каких-нибудь, а вполне себе современных коттеджей. Там что-то вроде гостиничного комплекса построили. Летом – самый сезон, домики были заполнены под завязку. Полыхать начало внезапно, несколько человек погибли, в том числе трехлетний малыш. Через два дня – снова пожар, но уже в городе: бывший кинотеатр, переоборудованный в конференц-зал. Слава богу, в тот момент не проводились конференции, администрация успела вовремя выйти из здания. Но пожарные сразу нас вызвали. Очень уж был похожий почерк: несколько очагов возгорания, оба эпизода завязаны с проводкой и горючим веществом, которое уж никак не могло там оказаться случайно. В то время еще не было принято снимать на мобильные устройства всякую фигню и выкладывать ее в Интернет. А жаль – подобного рода активисты могут стать большим подспорьем со своими случайными фото и видео… Но – повезло: на второй пожар попал фотограф «Вечерки» и хорошо отщелкал все место действия. В том числе и публику. А как ты знаешь, этих ребят хлебом не корми, дай поглядеть на то, что получилось. Они ж, как маньяки, любят приходить на место действия, еще и покричать в общем хоре: какой ужас, мол, пожарные не предотвратили трагедии, полиция бездействует, куда катимся! В общем, попросила я у редакции все снимки и выбрала лицо, показавшееся мне подозрительным. Блеклый блондин, почти альбинос, тщедушненький такой, стоял в первом ряду, всегда в профиль, но глазом косил с ненормальным интересом. Мы обвесили весь район фотографией: мол, ищем свидетеля преступления, просим прийти или сообщить, коли вам такой знаком. Даже показали пару раз по кабельному каналу – там моя приятельница тогда редактором работала, оказывала помощь следствию.

– И как, нашли?

– А то! Евгений Чешкин, повар по профессии. Стали его, как водится, разрабатывать. Ну и выяснилось, что наш Евгений вполне себе пироманит, но поджигает все по мелочи – где сарай какой, где помоечные баки. В общем, салага. Совсем на нашего не похож – масштаб не тот. А тут еще обнаружилось, что у Чешкина есть алиби. Он что-то там то ли пересолил, то ли пережарил и накормил этой отравой лучшего клиента. Клиент возмутился, хозяин ресторана вызвал Чешкина к себе в кабинет – таскать за вихры. В общем, никак не мог он оказаться в момент поджога в нужном месте. Через полчаса на пожарище посмотреть прибежал, а самому всю эту бодягу затеять не было у него никакой возможности. И тогда… – мечтательно сказала Чугунова и устроилась поудобнее на софе.

– И тогда? – с улыбкой подхватил Андрей, понимая, что сейчас пойдет рассказ «на бис».

– И тогда я стала изучать историю вопроса – в Москве такие пожары уже случались. Год назад. И два года назад. Тютелька в тютельку. И что бы ты думал?

– Что поджигатель не живет в Москве?

– Именно. А приезжает раз в год и устраивает себе, так сказать, бенефис.

– Только в Москве? Из провинциального комплекса и ненависти к столице? – сощурился Андрей.

Полковница усмехнулась:

– Молодец, капитан, зришь в корень!

Маша

– Видите ли, Маша, – откинулся на стуле д’Урсель, – я в некотором роде считаю себя герольдом. Хотя моим предкам, известным с XII века, вряд ли бы понравилось такое сравнение. – Он улыбнулся в усы. – Герольды часто были пьяницами, да и вообще трубадурного типа личностями, ленивцами, понимающими толк лишь в гербах и знатных семействах. Они путешествовали за рыцарскими турнирами и зарабатывали себе на жизнь исключительно этими своими познаниями. Ведь обычно собственно турниру предшествовала продолжительная, как бы сказали сейчас, презентация. Участвующих в соревнованиях рыцарей представляли глашатаи, делая рекламу их разнообразным достоинствам – от военной удали до древности рода. Да и вообще гербы изначально были связаны с хорошей дракой: во времена крестовых походов, когда они, собственно, и появились, лица было не разглядеть за забралом, и только по щиту с гербом да попоне определенных цветов на лошади можно было понять, с кем, собственно, имеешь честь биться. Вроде того, как сейчас на конференции пришпиливают бейджик с именем и фамилией. Поэтому я так и люблю самые древние гербы – они лаконичны, как ваш черный квадрат Малевича. Их должно было быть видно издалека, чтобы не ошибиться в противнике. Это потом уже стали усложнять и по металлу, и по финифтям…

Маша подняла на графа растерянный взгляд:

– Финифти?

– Простите, так в нашем деле зовутся цвета на гербах. Изначально их было всего пять и два металла – золото и серебро. Ну и меха…

Маша опять сконфуженно взглянула на него, и он кивнул, поясняя:

– Горностаевый и беличий. У каждого – своя символика. Но вашего конкретного герба это не касается.

– А что с ним?

– О! Он вполне хорош, на мой вкус. Лаконичен: два цвета…

– Но ведь это изразцы, – нахмурилась Маша. – Тут всего два цвета и есть. Точнее, один. Синий. И фон. Разве нет?

Д’Урсель усмехнулся:

– Нет. Цвета в геральдике не обязательно передавать красками, да и не всегда была такая возможность. Как, например, когда герб помещали над воротами замка – в скульптурном, так сказать, варианте. Или при черно-белой печати, да и в переписке…

– Тогда как же? – удивилась Маша.

– Штриховкой. Лазурь, к примеру, обозначается горизонтальными чертами, а червлень, красный, – вертикальными.

– Значит, здесь…

– В вашем гербе глава – так мы называем верхнюю часть – лазоревая. А все остальное поле – металл. Серебро. Его традиционно не штриховали никак. Иными словами, ваш герб читается так: в серебре лазоревая глава, а…

– А дерево? – перебила его Маша. – Ведь это же дерево? – показала она пальцем в центр герба.

– Дерево, – склонил голову старик. – Еще точнее – сосна. И расположена в месте, которое мы, геральдики, называем сердцем.

– Сердцем… – повторила Маша. – Значит, оно очень важно?

– Все в гербе может быть важно… И неважно одновременно… – философски заметил д’Урсель.

– Простите, но я не понимаю, – нахмурилась Маша.

– Ну это же не математика, Мари! Были те, кто выбирал себе на герб собаку, потому что у них была фамилия де Шьен – Собакин. Или использовали льва, потому что это символ отваги и власти суверена. Но были и такие, что просто выбирали цвета – по принципу красоты и яркости. Не стоит увлекаться символизмом.

– Хорошо, – подвела итог Маша. – Значит, у нас серебряный герб с синим верхом…

– Лазоревой главой, – поправил ее д’Урсель.

– Да. По лазоревой главе идут три непонятные запятые, а в сердце, крупно – сосна?

– Только это не запятые, Мари. Увеличьте-ка еще чуть-чуть…

Маша еще раз кликнула по картинке, боясь, что разрешение будет недостаточным, но неизвестный действительно постарался сделать качественную фотографию. Вблизи три запятые, идущие через равные интервалы по всему верхнему полю, оказались…

– Похожи на меч, – задумчиво озвучил ее мысль д’Урсель. – Но не меч.

– Не меч? – обескураженно посмотрела на него Маша.

– Нет. Видите, и рукоятка, и клинок будто смотрят в одну сторону.

– Возможно, потекла краска? – предположила Маша, чуть склонив голову, чтобы лучше рассмотреть «запятые».

Граф скосил на нее ироничный голубой глаз:

– Милая Мари, в те времена, когда делался этот рисунок, краска сама собой никуда не текла.

– Но изображение слишком мелкое… – начала оправдывать неизвестного мастера Маша.

– И потому его, скорее всего, рисовали под лупой, как и детали фламандских пейзажей на картинах, – строго прервал ее граф. – Но никаких подтеков быть не может.

– Тогда, может быть, это сабля? Кривая такая?

Д’Урсель сощурился, наклонился еще ближе к экрану:

– Возможно. Но не думаю.

– Тогда что это может быть? – подняла на него растерянный взгляд Маша.

Граф пожал плечами:

– Например, какой-то предмет, известный только этой семье. Поверьте мне, на гербах порой встречаются самые странные изображения. Взять хоть одного аптекаря эпохи Возрождения, поместившего на свой герб ночной горшок и три клистира. Очевидно, он был специалистом по промыванию желудка.

– Разве у аптекарей мог быть свой герб? – улыбнулась Маша.

– О! Еще как мог! Это только поначалу, в XIII веке, гербы были исключительно у военной знати мужеского пола. А потом ими обзавелись и дамы, и церковники, и буржуа. И даже крестьяне. И если аристократы и богатые бюргеры использовали их на попонах, знаменах, камзолах, мебели, посуде, то средневековые крестьянские гербы, выгравированные на печатях, служили своим обладателям подписью.

– Хорошо, положим. А дерево?

– Дерево тут, несомненно, главное изображение, и по размеру, и по нахождению в сердце герба. А то, что это сосна, тоже многое объясняет. Но это только если вы, Мари, все-таки хотите углубиться в символику.

– Хочу, – с готовностью подтвердила Маша.

– Дерево обозначает свободу. А конкретно сосна – индивидуальность. Синий цвет, при множестве значений, имеет еще и такое – настойчивость и лояльность.

– Есть еще и другие?

– О, сколько угодно! Мир, созерцание, небо и небесные сферы. Честность и интеллект.

– А серебро?

– Серебро символизирует чистоту, надежду и справедливость. Получается, владелец герба был – или считал себя – человеком незаурядным, свободным, честным и неглупым. Что, согласитесь, отличное сочетание.

– Если только он правильно себя оценивал, – улыбнулась Маша. – Что ж, осталось узнать, кто же он.

Д’Урсель помолчал.

– Мари, – наконец вздохнул граф, – боюсь, что я не смогу вам помочь… – И на молчаливый вопрос Маши продолжил: – Дело в том, что данный герб не принадлежит ни одному из известных мне европейских родов…

Андрей

Андрей привычным жестом вскрыл банку «Педигри» и вывернул неаппетитное на первый взгляд содержимое в миску прожорливой твари. Раневская рванул к «Педигри» так стремительно, будто не был отменно кормлен сегодня утром просроченной «докторской» колбасой.

– Сволочь лохматая! – нежно сказал Андрей, потрепав пса по сухой серой спине. – Так однажды снесешь меня с места, упаду я, ударюсь головой о какой-нибудь острый угол. Помру. Стану лежать тут, плохо пахнуть. И кормить перестану, что делать-то будешь?

Раневская ничего не ответил, сжирая «Педигри» с бешеной скоростью и отвратительным чавканьем. Хвост в порядке благодарности бешено бил Андрея по бедру.

– Меня сожрешь, наверное, – хмыкнул Андрей и пошел готовить еду себе, любимому – прекраснейшее рагу, скормленное сегодня чудеснейшей Ниной Степановной, успело уже забыться желудком. Для крепкого сна следовало закинуть туда хоть бутерброд с сыром…

Впрочем, Андрей все еще надеялся на «деревенских гномов». Он вышел на крыльцо и вздохнул с чувством глубокой благодарности и облегчения – так, наверное, даже Раневская не вздыхал (но что с него взять, с неблагодарной твари?). Гномы приходили. На крыльце, приятно контрастируя с холодильником, в котором, кроме куска обветренного сыра, ничего не имелось, стоял судочек. Голубенький такой. Славный. Андрей в сладком предвкушении открыл крышку: пара отбивных и рис. Ничего изысканного, но вполне себе съедобно. Он знал, что это постаралась железнодорожная кассирша в благодарность за прошлые заслуги по спасению единственной дочери. Претендентом на роль зятя он был, прямо скажем, никудышным. Но, к счастью, оказался не самым плохим сыщиком. Отсюда – регулярно поступающая еда. Традиция, начатая дочерью и продолженная матерью: уже без далекоидущих матримониальных планов, когда дочь снова уехала в Москву.

И на этот раз он принимал благодарность едой просто потому, что… Просто потому, что приходил вечерами совсем уж усталый и голодный. И еще – потому что Маши с ним не было, чтобы пожурить за недостойное поведение. Но Андрей уже привычно запретил себе думать о Маше и заставил себя сосредоточиться на том, что ему рассказала двумя часами ранее полковник Чугунова.

Итак, следовательница послала запрос по крупнейшим городам-миллионникам: ей были интересны умышленные возгорания крупных объектов. Возможно, повлекшие за собой смертельные исходы. Не сразу, но информация с копиями дел легла на ее стол на Петровке. Результаты оказались впечатляющими: дважды в году пожары вспыхивали в Екатеринбурге, Нижнем, Новосибирске, Омске, Уфе, Волгограде… Чугунова сравнивала даты, ставила флажки на карту… Но и так стало ясно: преступник передвигается. Приезжает в следующий город, совершает поджог и перемещается дальше… Но кто он? Водитель-дальнобойщик? Проводник поезда дальнего следования? Коммерсант, объезжающий торговые точки по всей России?

Чугунова привлекла к работе РЖД и выяснила: людей не перекидывали так скоро на столь разные направления; проверяла карту автомобильных трасс – в следовании пиромана не было никакой логики доставки груза. Нет, он путешествовал на самолетах. Однако в случае перелетов разброд в датах предполагал несколько «свободных» дней между поджогами. Плюс к тому преступник мог летать прямыми рейсами, а мог стыковочными. А мог и вовсе быть пилотом «Аэрофлота»…

Андрей разогрел мясо с гарниром в единственной имеющейся сковороде и сел за круглый стол, покрытый истертой клеенкой, собираясь вкушать ужин прямо из сковородки. А запивать чаем из еще утренней кружки с засохшими следами от кофе. Зачем стараться казаться лучше, чем ты есть, если Каравай все равно нет рядом? Он залил кипятком заварку, глотнул: кофе не чувствовался. Впрочем, чай тоже. Язык он обжег. Пошевелив им во рту, Андрей мрачновато взялся за вилку.

Итак, Чугунова придумала новый способ выловить преступника на основе способа старого. Она составила список пожаров, которые, по ее мнению, были делом рук одного и того же человека и происходили в людных местах, преимущественно в центре города. Затем обзвонила редакции местных газет и даже каналов телевидения. Ей нужны были все фото– и видеорепортажи с мест происшествия. Пресса откликнулась – в обмен на обещания эксклюзивного интервью. Степановна пообещала. Ей было не жалко. Две недели она обрабатывала присланный материал: увеличивала лица с фото, высветляла или, напротив, просила сделать их контрастнее. И сопоставляла, сопоставляла, сопоставляла толпы, пришедшие поглядеть на пожар в Екатеринбурге, Нижнем, Новосибирске, Омске, Уфе, Волгограде. Она искала одно лицо. Одно-единственное совпадение. И нашла.

– А это тебе не баран начхал! – сказала она Андрею с явной гордостью. – Они ж там, понимаешь, не как на фото класса, вытянувшись, анфас стояли. А то профилем, выглядывая из-за спин других зевак, то в шляпе, то покуривая – а рука с сигаретой заслоняет низ лица. Но у меня благодаря активности этой сволочи много материала накопилось… Они мне снились, эти лица. На фоне новостроек, кинотеатра «Ударник», сквера в центре города, церкви на пригорке. И однажды, не поверишь, как Менделееву его таблица, приснился Он. Он стоял перед пожарищем один-одинешенек и улыбался так ласково, мол, вот же он я, дура! Чего не ловишь? Я проснулась с криком и, не дожидаясь утра, накинула пальто на ночнушку, спустилась вниз, поймала частника и рванула на Петровку…

Она не была уверена, что это лицо, скуластое, простое, с типично среднерусским носом-картошкой, не было просто ее ночным кошмаром. Она торопилась, пока оно еще оставалось в памяти, пока она могла, лишь прикрыв глаза, вызвать его образ из той части мозга, которая ведает сновидениями и безумием… Она пробежала по темному пустому коридору, влетела в кабинет, где теперь вся стена была увешана фотографиями с мест пожаров, и сразу его узнала. Дрожащим от волнения пальцем она водила от снимка из Екатеринбурга к снимкам в Нижнем, Москве, Омске и дальше, дальше – он был там повсюду! Высокий мужчина в добротном темном пальто и красном шарфе стоял и смотрел на огонь.

После началась кропотливая работа с уличными камерами: Чугунова искала те, которые находились в непосредственной близости от пожара. Одна из них запечатлела интересующего ее мужчину входящим в отель на Садовом кольце в Москве. Там же сохранилась копия паспорта Станислава Сидюхина, проживающего в городе Екатеринбурге на улице Ленина. Тридцати восьми лет, отца двух девочек. Аудитора. Именно с аудиторскими проверками он и путешествовал по городам и весям. Впрочем, нет, в Москве он оказался на международной конференции по обмену опытом с западными аудиторскими компаниями.

Чугунова подняла на Андрея взгляд, в котором читалось явное удовлетворение:

– Я посадила этого живодера, хоть он и нанял отличного адвоката и перед присяжными выступал этаким душкой. Да и вообще умел понравиться. Даже со мной заигрывал на допросах. Только я его змеиную душонку за версту чуяла. – Она хмыкнула. – На него не было ни одного отпечатка «пальчиков» – и немудрено: подушечки пальцев этот засранец себе спалил еще в молодости, чтобы не «спалиться», прости за каламбур. Они у него оказались розовые, гладкие, что попка у младенца. Но мы его таки прижали – догадайся, как? – И, не дожидаясь ответа Андрея, полковник с довольным видом продолжила: – Та смесь, которая взрывалась и так отлично горела, сжигая живыми детей и женщин, она у него была «фирменная» и прослеживалась, как крошки Мальчика-с-пальчик в темном глухом лесу. Огненный след убийцы. Его посадили на двадцать лет.

Андрей нахмурился: кто-то совсем недавно говорил ему нечто похожее. Про смесь, которая как почерк… Он снова вынул из портфеля документы, перебрал, достал криминалистическую экспертизу и выложил на стол, рядом с пустующей уже тарелкой от плюшек.

– Вот, – сказал он Чугуновой. – Не похожа? – И понял, почему в начале встречи Степановна отказалась читать материалы.

– Сейчас, – сказала она несколько смущенно, – схожу за очками.

Следовательница ушла, а Андрей терпеливо ждал, наблюдая сквозь оконное стекло, как спускаются на деревню еще по-зимнему ранние мартовские сумерки.

А Чугунова тем временем вернулась с очками в крупной оправе, водрузила их на нос, пробежала глазами заключение… Втянула и резко выдохнула воздух. Отложила бумагу, задумчиво сняла очки и молча подняла соответствующий фамилии тяжелый, «чугунный» взгляд на Андрея.

– Что? – замер тот, чувствуя неладное.

– Это она, капитан. Славикова смесь.

Маша

Маша ехала в Антверпен со смешанными чувствами. Она честно проштудировала с д’Урселем пару томов Ars Heraldica – «Ремесло Герольдов», чтобы убедиться, что память старика не подвела. Ни один известный род не имел подобного герба, и, значит, все надежды, связанные с определением семьи, для которой изготовлялась плитка, ушли в песок. Маша приуныла и мрачновато допивала чай с вафлями, когда д’Урсель вдруг ударил себя по лбу.

– Ну конечно! Вот я старый идиот! Простите меня, мадемуазель! Все-таки девяносто три… – улыбнулся он кокетливо. – Имею право соображать медленнее, чем в молодые годы. Смотрите, о чем мы с вами говорили: гербы бывали не только у благородных господ. Каким веком датируются ваши изразцы?

– Шестнадцатым, – осторожно ответила Маша, аккуратно поставив чашку на стол.

– Вот! – Граф поднял вверх чуть искривленный артритом палец. – Золотой век для Нидерландов. Расцвет буржуазии. А синий цвет и вошел-то в моду в геральдике, перегнав ранее столь популярный пурпур, за счет применения его в гербах простолюдинов. Ведь он обозначал еще и честность. А честность для торговца – основа репутации. Я знаю, где вам нужно искать эту семью! – Он сделал паузу, наслаждаясь Машиным вопросительно-умоляющим взглядом, и, торжествуя, закончил: – В городских архивах крупных в то время городов.

– Брюгге? – подняла Маша бровь.

– О нет, прежде всего в Антверпене. Туда в XVI веке переехали основные торговые дома. Антверпен стал перевальным пунктом для ост-индских колоний, и зарабатывала на нем испанская империя в семь раз больше, чем на обеих Америках – можете себе представить?!

Маша задумчиво покачала головой: нет, такого представить она не могла.

– Езжайте в Антверпен, – убежденно заключил д’Урсель. – Это был очень космополитичный город, полный купцов из Венеции, Рагузы, Испании, Португалии. Они наживали огромные деньги на сахаре, перце, тканях, севильском серебре. Да что там! Антверпен представлял сорок процентов мировой торговли! Где-то среди этой торговой аристократии и прячется ваш независимый умник, любитель лазоревого на серебре!

Вот так Маша отправилась в Антверпен. И попросила таксиста близ Центрального вокзала отвезти ее в порт: как выяснилось, городской архив располагался в здании старого склада. Склады Синт-Феликспаркхюис («Какой все ж таки славный язык!» – усмехнулась про себя Маша), иными словами, склады Святого Феликса, представляли собой внушительное здание из красного кирпича на шесть этажей. Где первые два, под высокими арками, в свое время служили собственно для хранения товаров. А верхние, очевидно, находились в распоряжении портовых чиновников. Совсем рядом плескались грязноватые воды старого порта, где нынче вместо торговых судов стояли на приколе белоснежные яхты и носились с истошными криками чайки.

Войдя, Маша ахнула: центральный коридор имел только одну крышу – на высоте тех самых шести этажей из сверкающего стекла, откуда лился щедрым потоком дневной свет. Старая кирпичная кладка, выкрашенная белой краской, чередовалась с ультрасовременными вставками из прозрачного пластика. От основного коридора вглубь уходили проходы, уставленные папками. Всего два отдела: «современный» – с конца XVIII века и до наших дней, где век XX был почти полностью компьютеризирован, и архив старого режима (со Средних веков и до так называемого французского периода 1795 г.). Маша вздохнула и спросила милую голубоглазую девушку-архивиста, где можно получить сведения по гербам неблагородного сословия – ремесленников, крестьян, буржуа.

– Меня интересует шестнадцатый век, – уточнила она.

Девушка наморщила лоб, секунду подумала:

– Ремесленники регистрировали свои гербы в гильдиях, буржуа – в мэрии, а вот крестьяне… Даже и не знаю.

– Давайте я начну с ремесленников, – вздохнула Маша.

Девушка посмотрела на нее сочувственно:

– Да, там много материалов. Ну, пройдемте.

Маша без труда одолела полностью автоматизированную процедуру регистрации и была допущена в читальный зал: просторное помещение с высокими окнами, схожее размерами с бальной залой, только заставленное длинными столами. Людей было немного: явные студенты и научные работники (контингент, впрочем, близкий тому, который окопался в архивах и на ее родине), склонились над историческими источниками.

На нее, девушку со строгим хвостом и – как большинство здесь присутствующих – в обуви без каблуков и без грамма косметики на лице, никто даже не взглянул. И она сосредоточилась на лежащих перед ней массивных книгах – записях регистрации по гильдиям города Антверпена: тут были нотариусы, суконщики и гобеленщики, пивовары и виноторговцы, живописцы и строители, каменщики и плотники, лекари и аптекари, носильщики и извозчики, лодочники и перевозчики…

К счастью для Маши, ей не нужно было вчитываться в готические буквы манускриптов. Только пробегать глазами гербы: в серебре – червленые столбы, в золоте – лазоревые пояса, гидры, грифоны, гарпии, мыши и кабаны, розы и сосновые шишки… Даже при таком поверхностном взгляде у нее рябило в глазах, но она честно продолжала: аккуратно переворачивала тяжелые страницы, откладывала том и просила принести новый. И так – без продыху, пока дневной свет из окна не сменился электричеством и зал архива не опустел.

Маша огляделась и, осознав, что осталась одна, решила на сегодня закончить. Работы было все равно не на один день… А она даже не была уверена, что справится в одиночку с такими объемами информации. Ей нужно было сузить область поиска. Понять наконец, почему именно эта сосна. Что, черт возьми, за запятые. Маша вздохнула и вышла под моросящий дождь. Зонт у нее по настоянию мудрого Седрика теперь всегда был с собой. Чтобы дать отдых глазам, она подошла ближе к пирсу и постояла так, бесцельно глядя на маслянистую черную воду, в которой плескались огни пришвартованных яхт, пока не замерзла.

В такси ее настиг звонок от Ревенкова: бизнесмен был в отличном расположении духа и хотел от нее новостей, чудесных и удивительных. Маша кратко отчиталась.

– Значится, хотите найти хозяев дома, в котором был камин? – заинтересовался он. – Думаете, в этом все дело?

Маша пожала плечами в полутьме такси, но вспомнила, что Ревенков ее не видит.

– Мы пока не знаем, в чем дело. Тематика изразцов распространенная. Единственное, что их отличает – это обилие деталей и герб, что говорит о частном заказе. Отсюда и мои поиски семьи, которой этот герб принадлежал.

– Короче, найдем семью, пороемся в их родовых тайнах и типа поймем, что ж в них такого ценного?

– Примерно так.

На другом конце трубки воцарилось молчание. Маша вздохнула: след, по которому она шла, был настолько иллюзорен и так далек от ограбления в Царском Селе, что она не удивилась бы, если бы ее клиент решительно объявил, что сейчас же прекращает бессмысленную трату денег на выискивание каких-то фламандских семейных секретов. Да еще и четырехвековой давности.

– Ну-ну. Тема, в натуре. Очень любопытно, – вместо этого заявил Ревенков. – Вы это… Держите меня в курсе.

И отключился. Маша с удивлением откинулась на спинку сиденья и, улыбнувшись, набрала другой питерский номер.

– Добрый вечер, – произнес голос ее бабки так ясно, будто она сидела рядом в такси.

– Любочка! – вскричала Маша в трубку, вдруг от одного звука этого голоса поняв, как она соскучилась. – Как ты?

– Да жива еще, что мне, старой карге, сделается! – ворчливо ответила бабка и тут же перевела беседу на внучку: – Как сама-то, Машенция?

– О! Познакомилась вчера с очень интересным мужчиной! – улыбнулась Маша.

– Кто он? Чем занимается? – боевито начала допрос Любочка: тема поклонников была у нее из любимейших.

– Ммм… Граф. Со свободным графиком. Специалист по геральдике и парковой архитектуре, насколько я могла понять, – улыбнулась Маша.

– Хм, граф – это, конечно, хорошо, – размышляла вслух бабка. – Но геральдика… Как-то это неосновательно.

– Согласна. – Маша была предельно серьезна, даже покивала в темноте такси. – Но подозреваю, у него нет необходимости зарабатывать себе на жизнь.

– Это тоже плохо. Мужчина должен работать! – постановила бабка. – А лет ему сколько?

Маша взяла паузу, а потом сказала с преувеличенной серьезностью:

– Он не молод, но…

– Сорок? – перебила бабка.

– Нет, чуть побольше.

– Ближе к пятидесяти? – в голосе Любочки уже слышалось явное разочарование. – Все-таки большая разница, Машенция, на долгой дистанции не очень хороша для брака…

– Любочка, боюсь тебя расстроить, но он старше, – с легким вызовом продолжила Маша.

На другом конце трубки послышался скорбный вздох:

– Что ж, в конце концов, если человек хороший… Ну не томи же!

– Де-вя-носто три! – торжествующе заявила Маша, и тут таксист, ругнувшись по-фламандски, резко затормозил, а она чуть не выронила телефон.

– Простите, мадемуазель, – пробормотал он по-французски с сильным акцентом, – ближе к вокзалу мне подъехать сложно – дорога ремонтируется. Въезд перекрыт. Дойдете пешком или хотите, чтобы я повез вас в объезд? Сильно ближе подобраться все равно не получится…

– Не надо в объезд, – сказала Маша и попрощалась в трубку: – Это была шутка, если что. Прости, пожалуйста, мне надо идти. Я перезвоню завтра. Спокойной ночи, – и протянула мелкую купюру таксисту: – Сдачи не надо.

– Благодарю. А вам теперь прямо и налево, – пояснил он, деловито пряча деньги в карман рубашки.

Маша кивнула и вышла из машины, на ходу раскрывая зонт. И не сразу поняла, что оказалась в еврейском районе – достопримечательности города: от вокзала справа, вокруг так называемого алмазного квартала с алмазной же биржей.

Тут повсюду сновали на велосипедах мужчины в черном, в шляпах и с пейсами; семенили женщины в длинных юбках и с выводками многочисленных детей; горели огни лавок с вывесками на иврите. Маша с любопытством вертела головой – ей казалось, будто она очутилась где-то в Тель-Авиве. Хотя нет, поправила себя она, с удовольствием вдыхая запах выпечки из ближайшей булочной, Тель-Авив – светский город. Здесь скорее Иерусалим с его уважением к религиозной традиции.

Маша на секунду замерла перед витриной – рулеты с маком, яблочный штрудель… Она сглотнула голодную слюну. В теплом свете булочной крупная женщина с медными тяжелыми волосами, собранными на затылке, выкладывала свежий хлеб. Маша уже было толкнула дверь, чтобы зайти и купить себе булочку с маком в поезд, как вдруг, вздрогнув, застыла: в витрине отражался красный меч с кривым клинком и однобокой рукояткой. Точно такой же, как на гербе, который она тщетно искала все сегодняшнее утро, только рукоятка смотрела не влево, а вправо. Маша обернулась и выдохнула: нет, ошибки не было – перевернутым оказалось отражение, а оригинал, горящий над магазином напротив, смотрел в ту же сторону. Только теперь стало понятно: этот знак – не запятая и не меч. А что он мог значить, Маша понятия не имела. Но, в конце концов, если ей не смогут помочь здесь, то где же?

В лавке напротив сидел бородатый старик в ермолке, сером, лоснящемся от старости пиджаке и мешковатых брюках и просматривал газету. Маша нерешительно постучала в стеклянную дверь, старик поднял глаза, кажущиеся огромными за толстыми линзами очков. В глазах читалось легкое удивление: Маша явно не походила на обычных его покупателей, но он с готовностью приоткрыл дверь и что-то спросил ее по-фламандски.

Помня, что с фламандцами ни в коем случае нельзя говорить по-французски, Маша перешла на английский.

– Добрый вечер. Простите, пожалуйста, вы не подскажете, что это? – спросила она, вновь отступая и не очень любезно показывая пальцем на «запятую», горящую над входом. Старик, нахмурившись, вышел, прихрамывая, вслед за Машей на улицу и проследил за пальцем.

– Это? Это буква «зайин», мадемуазель, – наконец сказал он.

– Просто буква? – упавшим голосом повторила Маша. Старик кивнул. Седые локоны пейсов, обрамляющих узкое морщинистое лицо, чуть покачнулись.

– И она… – начала Маша, понимая, как глупо звучит ее вопрос, но все же продолжила: – Она ничего не значит?

Старик хмыкнул и смерил Машу с ног до головы:

– Это иврит, мадемуазель. В нем каждая буква чего-нибудь да значит. Иначе не существовало бы учения Каббалы.

Маша почувствовала горячий толчок в сердце: спокойнее… Может быть, и это пустышка.

– А вы… Не могли бы… – замялась она.

Старик понял и улыбнулся, обнажив редкие желтоватые зубы:

– Заходите, барышня. А не то я подхвачу простуду из-за вашего любопытства.

Маша переступила порог лавки и почувствовала запах детства: обувного клея, кожи. Это оказалась мастерская по починке обуви, совмещенная с чем-то вроде обувного секонд-хенда. Старик вернулся на тот же табурет перед окном, где сидел до того, и поднял глаза на Машу:

– Что конкретно вас интересует?

– Все! – не задумываясь, выпалила Маша.

– Всего я не знаю, – снова улыбнулся старик.

– Тогда – основное, – извиняющее улыбнулась Маша в ответ.

– Буква «зайин». – Старик взял с рабочего стола карандаш и оторвал от газеты, лежавшей там же, поле. Нарисовал. Маша кивнула: да, это была она, та самая «запятая». – Это пиктограмма. Вы знаете, что такое пиктограмма, барышня?

– Схематическое изображение? – пожала Маша плечами. – Значок, отражающий предмет.

– И на что похож этот значок? – кивнул старик.

– Меч?

– Браво. Буква «зайин» обозначает оружие.

– Символ воина?

– Нет, – покачал головой обувщик. – Символ мужчины. И борьбы, скорее, с самим собой. Самой важной борьбы в жизни каждого человека.

Маша задумчиво взглянула на букву, нарисованную на клочке газеты. Андрей сейчас сыронизировал бы, что она символизирует борьбу Маши за другую профессию, а значит, судьбу.

– Но и это еще не все, – продолжил обувщик.

– Нет? – вскинула Маша глаза на обувщика.

– Зайин – седьмая буква в алфавите.

– Символ удачи? – предположила Маша.

Старик поморщился:

– Мадемуазель… Оставьте ваши нумерологические игры. Мы говорим о древнейшем алфавите, на котором записан Ветхий Завет. Впрочем, Новый Завет тоже, только об этом не все помнят. – Он печально посмотрел на Машу и покачал головой.

– Семь дней творения? – рискнула еще раз Маша и заслужила еще один благосклонный взгляд.

– Все верно! И еще. Все материальное в нашем мире ориентировано на шесть сторон, барышня.

– Четыре… – осторожно поправила его Маша. – Запад, восток, юг, север.

– Верх, низ, – флегматично добавил старик. – Мы же сейчас не о географии беседуем. А центром является седьмая точка – так шесть дней творения мира завершились седьмым днем – субботой. И потому у нас число семь символизирует душу и связано со всем, что означает святость. Буква «зайин», как меч, отделяет мир материальный от духовного.

Маша переваривала информацию.

– Это все? Я хотела сказать – все значения?

– О нет, – усмехнулся старик. – Есть еще неприличный сленг. Но, думаю, вам для начала хватит. А мне пора закрывать мою лавочку. Прошу прощения, мадемуазель.

Маша встала, в задумчивости вышла обратно на мощеную мостовую. И, не выдержав, обернулась. Старик стоял в дверях и будто ждал ее последнего вопроса.

– А если… Если человек изображает эту букву на своем гербе? Да еще и три раза подряд?

– Я не специалист, мадемуазель, но подозреваю, это значит лишь то, что эта буква была очень важна для него. И еще, – он улыбнулся, – что, скорее всего, он был евреем.

Он

– Я полы мыть не буду! – говорила ему Марина, покачивая обтянутой дешевыми колготками в зацепках ногой. Впрочем, сама нога была качества высочайшего. Как и вся Марина. Удивительно, как из единого генетического корня могли произрасти две столь разные женщины! Он переводил недоуменный взгляд с гражданской жены на свояченицу. Яркая, чудная птица: огромные карие глаза, копна волос, изуродованных высветленными прядями, но прекрасных, густых, цвета темного каштана. Все в ней вызывало ошеломленное восхищение: маленькая ступня, потерявшаяся в старых тапках, что он выдал ей в прихожей, округлое плечо, которым она столь царственно поводила, рассказывая ему о своих злоключениях.

– Я чего рванула-то? Я детей-то не очень… Ну, люблю. Они просто фотографии выслали: домина шикарный, с бассейном. И они в зале на тахте сидят: малой их, значит, весь в мамашу – ни рыба ни мясо, потом сама мадама – бледная спирохета, страшна как моя жизнь, ну и папашка – глаз не оторвать! Высокий, голубоглазый, как с рекламы пены для бритья. Ну, думаю, никуда ты от меня, красавчик, не денешься, будешь бриться у меня в ванной. Поехала. С мальчонкой быстро разобралась – перед телеком сажаешь, пока его предки не пришли, и все дела. Сама марафетилась, как подорванная, кажинный день тряпки меняла. И что ты думаешь?

– Что? – Он смотрел на нее во все глаза.

– Он со мной вроде любезно так беседовал – по-русски-то. Узнавал про маму с папой, про бытье наше в Беларуси. Ну, мне чего: расписала, как могла. На жалость давила. А сама подсаживалась поближе, на подлокотник, значит, канапе и в глаза заглядывала. А пару дней назад приходит раньше времени, еще пяти не было. Ну, думаю, срослось: не просто же так раньше супруги явился! Встречаю его, значит, за руку беру… А он руку вырывает и бежит в детскую. – Она сокрушенно вздохнула. – А там малой боевик смотрел. И вот ведь непруха какая – как раз, когда главный герой главную героиню… того самого. Ну, тот тогда покраснел, что твой борщ, и говорит: «Собирайте вещи, вы уволены!» Представляешь? Жена пришла вечером, офигела, как мой чемодан в прихожей увидала. Так он с ней заперся и уговаривать стал! – Она махнула наманикюренной ручкой. – В общем, слава богу, оттуда поездом можно напрямую до вас. Я тут перекантуюсь, ты ж не против?

Он молча покачал головой: нет.

– Ладно. – Она легко улыбнулась, встала и потянулась, как кошка.

Он на секунду перестал дышать. А в следующую минуту она уже удалилась в ванную, где плескалась до прихода Леси. Леся же первым делом выдала сестре по первое число за то, что так неэкономно распоряжается водой и электроэнергией, греющей бойлер. А потом принесла ей свой старый халат, и они обе встали у «станка»: Леся готовила немудреный ужин, а Марина мыла посуду, ни на секунду не закрывая рта. Он сидел в комнате, делая вид, что читает, а на самом деле смотрел, не отрываясь, на кухню. Через приоткрытую дверь был виден лишь обтянутый протертой фланелью упругий круп, но ему и этого хватало. Сквозь шум льющейся воды и стук ножа о разделочную доску он пытался не упустить ни слова из ее монолога.

– Тут главное, – убеждала Лесю Марина, – не сдаваться. Мужиков богатых в Европах – пруд пруди. А бабы у них – ты видела какие?! Поэтому они у нас на брачных сайтах и шарятся. Мне многие пишут, я там такие фотки выставила – закачаешься, но толку мало, нужно встречаться, все дела. Из нашей дыры не наездишься. А отсюда в любой конец – час-два и долетел, верно? Я бы в Италию, конечно, хотела. А что? Мужики там с темпераментом, с деньгами… Или Вена – красивый город, и австрияки, как немцы, все высокие, видные. Голландцы тоже ничего, но жадные…

Он перевел глаза на овальное зеркало, висящее над кроватью: он был не темпераментен, не высок, не виден, денег у него тоже не было. Сплошные «не». И почему-то он был уверен, что на его питерские корни и интеллигентность во втором поколении Марине было решительно наплевать. За ужином он молчал, смотрел только в тарелку, потому что боялся, лишь взглянув в ее сторону, выдать себя с головой.

– Марина хочет у нас остаться на некоторое время… – осторожно начала Леся, когда они уже ложились в постель. – Ты не против?

– Нет, – буркнул он, отворачиваясь к стене.

– Правда? – не поверила жена.

– Правда. Она же твоя сестра, так?

– Так, – нежно подтвердила Леся и благодарно погладила его по плечу.

Следующие месяцы были для него сплошной мукой. Интернет-сайт выдавал Марине все новых претендентов. Обменявшись с каждым парой писем и поболтав по скайпу, одетая сверху в смелое декольте и с тщательным макияжем, оставив под столом вне зоны видимости треники и тапки, она улетала то в Рим, то в Берлин, то в Барселону, счастливая, победоносно улыбаясь. Он провожал ее в аэропорт с жалкой ухмылкой: мол, доброго пути, сам корчась от ревности и убежденный, что больше никогда ее не увидит.

Но проходила неделя, максимум две, и она заявлялась обратно: зареванная, с кругами под глазами. Очередной «жених» оказывался или скаредой, или «тем еще извращенцем». Или у него плохо пахло изо рта и росли волосы из ушей, а голова, напротив, была лысой, как коленка. Он сочувственно выслушивал нелестные отзывы, а сердце его пело: она тут, рядом, снова с ним!

После одного из таких возвращений он впервые устроился на работу: она была такой жалкой и оттого столь трогательной, что сердце щемило и хотелось сделать все, что не сумели или не захотели сделать ее бездарные женишки европейского замеса – отвести в дорогой кабак, купить новые туфли – эх!.. Леся примерно в это же время тоже устроилась, но уже на вторую работу – сидеть с состоятельной старушкой в Альцгеймере. Старушка обитала в зеленом пригороде, возвращаться оттуда было далеко, и они с Мариной вполне успевали сходить в ресторан. Его совершенно не смущало, что саму Лесю он в ресторан не водил ни разу. Марине нужно, необходимо было поесть лобстера с шампанским, а Лесе… Лесе было все равно, что в себя запихнуть после тяжелого рабочего дня.

С шампанским, кстати, он переборщил – от волнения в него не лез даже дорогущий лобстер, голова кружилась. Марина казалась еще краше, чем обычно – пусть даже сидящие вокруг дамы в пастельных туалетах чуть брезгливо косились на леопардовое мини-платье в обтяг.

– Они просто завидуют, – шепнул он ей на ушко. – Не обращай внимания.

– Зато мужики смотрят, – так же заговорщицки шепнула ему она, обдав горячим дыханием. – Видишь?

Он со злобой посмотрел вокруг, кивнул:

– Верно. А как на тебя можно не смотреть? Вообще непонятно, что у твоих женишков в голове. Как можно тебя отпустить, а?

Она прикусила губу, отвернулась:

– Да так вот…

– Я бы вот не отпустил, – сказал он, уставившись на нее тяжелым взглядом.

Она заерзала на стуле:

– Скажешь тоже!

– Думаешь, шучу? – Он накрыл ладонью ее руку на белой хрустящей скатерти.

– Не думаю. – Она попыталась выдернуть руку, но он себя уже не контролировал, прижал ее кисть к столу, как пойманную птицу.

– Отпусти, – тихо и с ожесточением сказала она. – Отпусти сейчас же!

– Пойдешь за меня? – Он побелел, как та скатерть.

– Нет! – Она вырвала руку. Тяжелая серебряная вилка со звоном упала на паркет. Официант принес чистую. Они помолчали. Наконец она взяла вилку и стала ковырять подостывшего лобстера.

– Ты что это думаешь? – спросила она шипящим шепотом. – Что я Леську так подставлю?! И ради кого?! Ради тебя, лодыря?! Она, значит, пашет, полы моет, а ты на диване лежишь пузом кверху и жопу наращиваешь?!

Он откинулся на спинку стула: вот как, получается, она его видит?

– Или, думаешь, мне дело есть до твоих книжечек исторических?!

– Между прочим, с их помощью тоже денег заработать можно! – попытался он защититься, но сам понял, как смешно это звучит.

– Вот когда заработаешь, – жестко сказала она, – тогда и подкатывай! Карамзин, блин, нашелся!

И, быстро прикончив бокал шампанского, встала и, еще сильнее, чем обычно, покачивая бедрами, вышла из ресторана, оставив его в одиночку разбираться со счетом и со своей несчастной любовью. Он мрачно попросил водки и, дождавшись, опрокинул в себя сто граммов отвратительной «Смирнофф» комнатной температуры. От теплого пойла его передернуло, но учить халдеев, какой надо подавать водку, он не стал. Не было сил.

Он едва помнил, как вышел, тоже чуть покачиваясь, но вовсе не так эротично, как получасом назад Марина. Зато крепко держал в памяти ту единственную мысль, тяжелым набатом бьющую в шумящей от смеси алкоголя голове: он заработает! Она должна стать его женой, и быстро, иначе, он был в этом уверен, кто-нибудь другой отнимет ее, и будет поздно! Слишком поздно! Ему нужно срочно отыскать свой клад!

Андрей

Андрей с традиционным командировочным портфелем (две рубашки и две пары носков – больше двух дней он в Екатеринбурге задерживаться не собирался) вышел на привокзальную площадь перед зданием аэропорта Кольцово. Здание было современно безличным, спасал лишь ВИП-терминал, так называемый Шпиль, относительный шедевр еще сталинской архитектуры. Молодой курносый сержант, чернобровый, кареглазый, стриженный под ноль, ожидавший его в служебной машине, представился: «Сержант Котов» – и, узнав, что приезжий капитан собирается сразу в места не столь отдаленные, расстроился.

– Думал, город вам покажу, пообедаем как люди… – попытался вернуться он к первоначальному плану.

– Как-нибудь в другой раз, – сухо сказал Андрей – в самолете он наелся некоего подобия макарон по-флотски и мечтал как можно быстрее съесть еще одну порцию – уже на обратном пути. Но, увидев расстроенное лицо сержанта, сжалился: – Или вечером.

Сержант радостно вскинулся, что твой щенок, закивал:

– Можно и вечером! Я ж холостой, никуда торопиться не надо. Мы вам и номер взяли в ведомственной гостинице, оттуда до центра города – два шага. Там недавно ресторан открыли, «Венеция» называется, слыхали?

Андрей покосился на сержанта, втопившего под сто – машина, немолодой уже «Фольксваген», старчески подрагивала.

– Нет, не слыхал, – наконец ответил он. – А вот про ИК-51 я бы послушал.

– Так это… – явно удивился сержант вопросу. – ИК как ИК, все на месте: километрах в пяти от Серовского тракта, деревня Верхние Ляли – смешное название, да? Там автобус ходит, от автостанции до зоны. Ну и поездом можно. Строгий режим. Там всех тварей по паре – и убийцы, и насильники, и ворье-рецидивисты. Начальник – полковник Анищенко, врать не буду, лично не знаком. Но у нас тут, на Урале, тюрем… – Он махнул рукой. – Еще с пересыльно-каторжных времен. Мало кто не сидел, а если сам не сидел, то в семье-то точно… Что еще? «Промка» – там, где зэки работают, большая, как на 12-й в Тагиле, – там и столовка имеется для зэков трудящихся. От жилой зоны – «жилки» – КПП отделена, как положено. В жилке – столовая, баня, медсанчасть, ну и бараки, конечно. Они еще между собой поделены, чтобы особенно не пересекались, между ними тоже КПП с охраной. В бараке по отряду – человек сто двадцать – сто пятьдесят.

– Чем они в промзоне занимаются? – Андрей смотрел на безрадостный пейзаж, проплывающий за грязноватым окном. Из города они уже выехали, индустриальный ландшафт сменился лесом, но прелести большой не приобрел – повсюду еще лежал не осевший, как в Москве, а все еще в силе, будто и не мартовский, снег. В Сибири стояла зима без намеков на весеннее баловство в виде солнца и ручьев с капелью.

– Да чем? Ширпотребка по деревяшкам, что-то вроде автосервиса, ну и так, по железякам малость. Дохода не приносит, так что иски, если подают, платят из маминого кармана.

– И многие выходят по условно-досрочному? – заинтересовался Андрей.

– По УДО-то? Не… Так из этой колонии и выйти практически невозможно. Ну, или если только ты законченный «козел», или подвязки неплохие на свободе имеешь. Или бабла, на худой конец, ну, в смысле, на адвоката.

– Ясно, – кивнул Андрей, глядя на кривые узловатые ветви сосен, тянущиеся, как нищий за податью, к грязной дороге в разломах асфальта.

Он вспоминал рассказ полковника Чугуновой – «огненного Славика», садиста-пиромана, кочующего аудитора, посадили пять лет назад. Сидеть ему еще в этой колонии и сидеть – убить антиквара и шахматиста он явно не мог.

– Но ты не поверишь! – сказала ему тогда Чугунова, провожая к дверям, а этажом выше уже проснулись тройняшки и, судя по звуку, с яростным ором бросались на стены. Да так, что выглядевший поначалу вполне солидным дом, казалось, сейчас развалится к чертовой матери. Однако полковник и бровью не вела. – Про Славика стали писать журналюги. Парень-то был – не придерешься, не парень, а мечта девушки на выданье. Положительный, денег много домой приносил, с дочками возился, не пил, не курил даже! Никто и заподозрить не мог, что у него было за хобби в придачу к престижной профессии. На суде вел себя, надо сказать, достойно: не истерил, не оправдывался, не рыдал, пытаясь вызвать жалость присяжных, и то, когда показали фото сгоревших детей и старух, вряд ли это сработало бы. А он умный был, сволочь, зря энергию не расходовал! – Чугунова нахмурилась, помрачнев. Андрей, держась за ручку двери, ждал продолжения. – Так вот, из-за газетной шумихи парень стал вроде как героем для этих, головой страдающих, – пироманов. Сайт ему посвятили, в чате делились способами «от Славика», как это дело проворачивать, как сделать так, чтобы ярче горело да громче взрывалось. Пожары ему посвящали – тьфу! Даже вспоминать противно. Правда, постепенно все утихло. Но, знаешь, может, остался у него какой особенно стойкий фанат? Что тебе теперь жить не дает? Ты бы съездил к нему, к Славику-то? Побалакал – может, с ним переписывался кто или приезжал даже? Он же, если выгоду для себя увидит, продаст их, убогих, за здорово живешь, это я тебе обещаю!

И Андрей поехал. А что ему оставалось делать? Разрабатывать связи шахматиста отдал на откуп Камышову. Но тот, уж на что был дотошный малый, к моменту Андреевой командировки так ничего и не наковырял. Кроме того, он и сам себе не хотел признаться: в Москве с отъездом Маши в сторону Европы ему стало совсем тоскливо. И не просто потому, что она уехала. А оттого, что понимал: наличие Европы в Машиной жизни было естественным. Европа Маше подходила, а он, Андрей, нет.

«Найдет себе, – мстительно заявлял он Раневской по утрам, – пса благородной породы – борзую или там чихуахуа. И забудет тебя, дурака, вот!»

А Раневская, казалось, смотрел на него с сочувствием – мол, не дрейфь, хозяин! Не найдет твоя Маша никого – ни мне на замену, ни тебе!

Но Андрей все равно боялся. С самого начала все понимал и с самого начала боялся, поэтому и связываться не хотел с этой столичной штучкой. Но ведь связался и ни разу не пожалел, даже сейчас, когда с тоски сбежал со своей дачки и от своего Раневской. И куда, в какие, понимаешь, райские кущи?

Он вздохнул, глядя на открывающиеся ворота исправительного учреждения. За ними виднелось трехэтажное здание с подслеповатыми окнами. Рядом со зданием были свалены бетонные плиты, похоже, завезенные для какой-то перестройки, а теперь навечно забытые, и стояли столбы с обвисшими проводами. Еще дальше торчали покатые длинные крыши бараков и караульные вышки. «Смотри, вот она какая, твоя жизнь, никакого гламура», – сказал себе мрачно Андрей.

Основной цвет здесь был серый, будто возведенный в принцип бытия: серые здания, серые бревна забора, серое небо, серый снег, серая, пучками проглядывающая из этого снега сухая трава. Ветер гнул ее, качал провода, перебирал голые ветки тонких блеклых берез, высаженных рядом с начальническим корпусом. Андрей попытался представить этот ландшафт, облагороженный летней зеленью, – и не смог.

Охранник тем временем проводил их в кабинет начальника лагеря – полковника Анищенко, чье лицо было, пожалуй, единственным светлым пятном в этом сером царстве. Точнее, пятном розовым. Чуть лоснящимся, радостно румяным и в целом доброжелательным.

– Значит, московские гости? – потряс он Андрею руку, с трудом высвобождая из-за стола объемный живот. – Чудесно-чудесно, присаживайтесь! Чаю будете?

Андрей помотал головой:

– Спасибо, мы ненадолго. Хотелось бы сразу побеседовать с одним из ваших заключенных.

– Как величать? – улыбнулся полковник.

– Станислав Сидюхин.

– Статья? – бодро спросил Анищенко.

– Сто пятая.

– Подождите-ка. – Лицо полковника омрачилось. – Станислав… «Огненный Славик», что ли?

– Что ли, – кивнул Андрей.

На лице лагерного начальства отразилось искреннее огорчение.

– Что-нибудь не так? – нахмурился Андрей.

– Вот же растяпы! Неужели в документах не исправили?

– Не исправили что?

– Заставили приехать человека аж из Москвы! – Полковник сокрушенно покачал головой.

– Что случилось? – заледенел лицом Андрей.

– Да нет Славика-то! Уже год как.

– Перевели в другую колонию?

Анищенко покаянно развел пухлыми руками:

– Нет, в смысле – погиб он.

Андрей опустился на стул:

– Как погиб?

– При пожаре… Жуткая история! Ее даже наши местные газеты освещали – мол, пироман-поджигатель сам погиб в огне! Ну, да вы нашей местной прессы не читаете!

Андрей ошарашенно помотал головой – нет, мол, не читаю. А Анищенко смущенно кашлянул.

– Тут у нас такая неразбериха случилась – погиб-то не только Славик! Ведь он за собой весь барак утащил! Двери были заперты изнутри, а пожарная часть наша – на промзоне которая – вышла из строя: ни запаса воды, ни пожарных рукавов, ни один огнетушитель не сработал.

Андрей тупо смотрел в расстроенное лицо полковника. Зря. Он прилетел через всю страну зря. Потому что какой-то придурок поленился сделать правки в списках. Андрей крякнул, встал.

– Может быть, у него были какие приятели на зоне? Я бы хотел с ними поговорить.

– Сейчас позвоню, – с виноватой готовностью потянулся к телефону полковник. – Но если и были в его отряде, то сгорели ж все живьем. Если б вы слышали, как они орали… И запах этот… – Анищенко сглотнул, лицо из розового стало серым – в тон остальному местному колору. – Месяц не мог выветриться – над лагерем, как облако, стоял. Ничего ему не делалось…

* * *

Получасом позже Андрей сидел в комнате для свиданий наедине с Синеньким – мелкой зэковской сошкой, парнем с сизым носом, внушительной дулей свисающим до верхней губы. От дули, философски прикинул Андрей, очевидно, и пошло прозвище. Синенький вызвался поговорить со столичным следаком, поскольку, по его словам, именно он на «промке» приятельствовал со Славиком. «Очевидно, – подумал Андрей, – начальник лагеря, чувствуя свою вину за общее разгильдяйство, пообещал Синенького поощрить в обмен на сотрудничество».

– Прикурить не дашь, начальник? – отлаженной фразой начал Синенький вместо «здрасте» и, ловким жестом заложив предложенную сигарету за ухо, вновь вопросительно поглядел на Андрея.

Тот усмехнулся, молча вынул пачку, положил на стол:

– Угощайся.

– Вот это спасибочки! – Синенький оживился, прикурил, держа сигарету цивильно – между указательным и средним пальцем. Выглядело это крайне светски, учитывая траурную кайму вокруг плоских, наполовину изъеденных грибком ногтей и сами весьма заскорузлые пальцы. – Так что вы про Славика знать-то хотите?

– Все, что вспомнишь, – кивнул Андрей.

– А я много помню, – усмехнулся Синенький. – Мы по первой в ШИЗО столкнулись – штрафной изолятор по-нашему. Я – за драчку попал, а он – уж не знаю. Он вообще тихий был, Славик. Только к нему все равно никто не лез.

– Почему? – сощурился Андрей.

– А страшноватый он. Вот даже и не знаю, как описать. – Синенький глубоко затянулся. – Вроде не быковал и на зоне в первый раз, а сразу видно. Такой – как заиндевевший. Говорит тихим голосом, но ты сразу тон сбавляешь, чтобы прислушаться. На корнечистку никогда не ходил.

– Что за корнечистка? – Андрей сам затянулся, откинулся на колченогом стуле.

– А это, начальник, когда шнырь ходит и добровольцев зовет на кухню – картошку, моркву и прочую ботву чистить.

– И?

– Всегда находятся добровольцы-то. Приходишь, значит, на кухню, начинаешь чистить, но сожрать ни полморковки не дадут: «вязаные», ну, активисты из зэков, за всеми наблюдают, сунешь что в рот – киянками измордуют. Но очистки-то можно, – улыбнулся он Андрею. – Вот мы и лопаем их прямо с грязью, не отрываясь, так сказать, от процесса…

– И что потом?

– А потом, начальник, уже ночью, нам за это дело каши дают – перловки «девятку». – И, увидев непонимание на лице столичного следака, Синенький добавил: – Девятилитровую кастрюлю, ну, ведро считай, на двоих. Каша, начальник, ты такой жрать, небось, не будешь – как клейстер. Без хлеба. Ну а мы с голодухи-то до донышка скребем, а потом в барак возвращаемся, и тут… – Синенький внезапно замолчал.

– Да?

– И тут пучить нас начинает, что! Понос, все дела. Но отказаться от этого все равно никто не может – как можно от жратвы отказываться-то!

– А Славик тут при чем?

– А при том, начальник, что Славик – единственный на корнечистку никогда не вызывался. Как бы голодно ни было.

– Гордый? – усмехнулся Андрей.

– А леший его знает, – повел острыми плечами Синенький. – Странный. Ну и с крысой эта история…

– Какая история?

– А! – махнул рукой Синенький, пепел упал на казенные штаны, и он его стряхнул ребром ладони. – Крыска у нас тут жила в четвертой камере, мы ее Лариской звали. Их тут везде полно, и в бараках тоже. Все привыкли. Но Лариска эта почти ручная была. Когда зимой дубак совсем, она под одеяла к зэкам погреться забиралась. – Синенький ласково улыбнулся. – И на всю зону славилась вот еще чем: с ней надо было обязательно пайкой делиться. Не поделишься – утаскивает из заначек сигареты с чаем. Так это, все про то знали и всегда оставляли дуре хлебца там или кашки, – и, увидев нетерпение на лице Андрея, быстро продолжил: – А Славик – он чифирем не баловался, да и не курил, но Лариска-то не в курсе. И однажды в феврале, он тогда только у нас объявился, она к нему забралась – ну, Славик от неожиданности в крик. Все ржут: мол, Лариска хахаля себе нового нашла! А Славик, значит, как понял, в чем дело, замолчал. Никому ни слова. Лег обратно спать. А на следующий день поджег.

– Что поджег? – не сразу понял Андрей.

– Так Лариску! Уж не знаю, как он ее поймал – ее днем-то не видно было, и как поджечь смог, но все поняли: его рук дело. Она ж, что тебе маленький факел на лапках, носится кругами по бараку и орет, бедолага, так, что сердце разрывается. Уж на что у нас здесь святых нет, но тут все рванули, кто шапку, кто ватник сверху бросает, чтобы, значит, пламя сбить! А она, дура, под койки и плачет, кричит, как ребенок. Наконец один поймал ее в тельник, потушил, значит, только поздно уже. Сдохла крыска-то. Мы стоим все вокруг – тельце-то у нее маленькое, а когда сгорело, так совсем ничего. Страшное: черное и красное. Глаза вытекли, кость… – Синенький горько махнул рукой и опять уронил пепел на штаны. Втянул громко носом воздух.

Андрей вспомнил рассказы о зэковской сентиментальности, кивнул, дал уважительную паузу.

– А Славик что?

– Славик-то? Стоял себе где стоял. С лицом таким, непроницаемым, значит. А в глазах – презрение к нам, с нашими шапками да ватниками. А потом молча повернулся и пошел на построение. И все как замерли – ни слова не сказали. А потом выкинули Лариску в парашу – и вся история. Только с тех пор к Славику никто не приближался, будто прокаженный он, что ли.

– А ты что же? – усмехнулся Андрей.

– Да не брезгливый, видать, – пожал плечами Синенький. – Любопытный с детства. А Славик занятный был. Что в голове, не понять.

– Писал ему кто-нибудь? Жена, дочери?

– Это нет. Жена развелась с ним, он сказал. А дочери маленькие еще были, чтобы что-то понять и письма папке на зону писать.

– Может быть, друзья с воли?

– Не-а. Одно время ему писали, в самом начале: Славик у них типа гуру был. Но не похоже было, чтобы он отвечал кому. Кроме одной девки.

– Какой девки? – вскинулся Андрей.

– А… У начальства спросите графики посещений – они вроде как пожениться решили. Просили официального свидания перед свадьбой. Но до свадьбы дело не дошло. Она здешняя, из Ебурга. Тоже двинутая, похоже. Но из приличных, сразу видно. И имя такое, библейское… Вот же, из головы вылетело!.. Первая женщина, типа.

– Ева? – бросил Андрей, собирая записи в портфель.

Маша

На следующее утро Маша отзвонилась и отчиталась перед заказчиком. Ревенков в кажущемся совсем далеким Питере был неожиданно мягок.

– Вы, Мария, прям молодец! – сказал он, перекрывая музыку какого-то, похоже, едального заведения. – Бодро так! По ходу, движетесь вперед. Скоро антиквар тамошний вернется, сможете с ним побазарить, покопаться, типа, в современной истории. Но ваша заварушка с изразцами еще любопытнее будет, ага.

– Да, – кивнула Маша. Но в голосе ее звучало сомнение.

– Не согласны? – удивился Ревенков.

– Согласна, только…

– А… Только, думаете, зря деньги мои тратите? – усмехнулся бизнесмен. – Кофе двойное, свари, друг!

– Что? – переспросила Маша ошарашенно.

– Это не вам. А вы, Маша, много – как это? Рефлексируете, ага. Это у вас от интеллигентных корней. Достоевщина, так сказать. Так вот, вы это дело бросьте! У меня, Маша, в жизни все налажено. С деньгами. А вот загадок таких, по ходу, еще не было. Так что вы копайте давайте, не сомневайтесь. Вы ж понимаете: как врубимся, что ж в них такого, типа, замечательного, так сразу поймем, почему их решили у меня стибрить. И даже, возможно, кто. Верно я говорю?

Маша опять кивнула.

– Верно? – повторил нетерпеливо Ревенков, и Маша в этот раз озвучила:

– Верно.

– Вот и лады! – явно довольно улыбнулся на том конце трубки Машин клиент. – Короче, буду с нетерпением ждать от вас новостей! Удачной охоты!

Он отключился. А Маша вздохнула: Ревенков был, конечно, прав. Но история флешки с фотографиями изразцов… Флешки, возникшей ниоткуда в ее гостинице, словно черный человек, заказавший у Моцарта его «Реквием», Машу сильно смущала. И чем дальше, тем больше. Однако, сказала себе Маша, как верно заметил ее клиент, единственный для нее путь заключался в попытке разгадать, что же такого необыкновенного есть в тех изразцах. А она, та еще сыщица, пока даже не способна выяснить, что за семья решила облицевать себе стену или камин играющими детьми. Но сегодня в ночи у нее появилась идея, и, пока Ревенков радовал себя где-то там, на родине, ранним обедом, она спустилась к позднему отельному завтраку.

На этот раз Маша оказалась последней из постояльцев – прочие туристы явно более практично распоряжались своим временем в бельгийской столице. Плюс к сиротливо-пустому обеденному залу минор наводил дождь за окном. Площадь Саблон была пуста: антиквары разъехались, а на их месте образовалась парковка. Машины, впрочем, не перекрывали вид на узенькие домики, зябко сгрудившиеся напротив, беленые и красного кирпича. Но и милейшая площадь, и даже недавно отреставрированная, жемчужная, будто вырезанная из слоновой кости церковь Нотр-Дам де-Саблон – все терялось под угрюмыми, абсолютно питерскими, серыми небесами. «Однако, – сказала себе Маша, – в Питере даже под дождем есть обзор, пространство для глаза, раздолье Невы и перспектива каналов». Тут же казалось, будто кто-то сверху накрыл город крышкой – выходить на улицу решительно не хотелось. Хотелось спать или, на худой конец, пить горячий шоколад в одной из шоколадных лавок, которыми так славится Брюссель.

– С сегодняшнего дня здесь можно будет разве что по музеям ходить, – словно извиняясь за свой город, произнес Седрик, ставя перед ней чашку кофе и круассаны. – Вы уже побывали в Королевском музее изящных искусств?

– Нет, – покачала головой Маша. – Но обязательно схожу!

– Сходите! Там у нас такой Брейгель! И Босх! И Мемлинг! Ну, это если вы любите фламандскую живопись, – сбился он, застеснявшись собственной пылкости.

– Люблю. Очень, – уверила его Маша. – Даже не знаю почему. Успокаивает нервы, наверное.

– О нет! – Седрик обернулся, бросил взгляд на пустой зал и, убедившись, что никому не нужен, кроме этой странной русской туристки, показал на стул: – Вы позволите?

Маша кивнула:

– Конечно.

– Пусть у нас нет выдающейся музыки, да и выдающейся литературы, как у вас, русских. Но у нас выдающаяся живопись! На мой взгляд, даже лучше итальянской! – Он покосился на Машу, ожидая от нее, очевидно, выпада на спорное утверждение, но Маша с неясной улыбкой пила кофе. Она тоже предпочитала малых голландцев с их фотографической точностью и лиризмом итальянцам – более ярким, драматичным, но куда менее обаятельным.

– А знаете, что отличает наших художников от всех прочих? – ободренный ее вниманием, продолжил Седрик.

– Да? – И Маша, вздохнув – стоит, не стоит? – все-таки взяла второй круассан.

– Те, другие, – махнул он рукой в неопределенном направлении, – рисовали библейские и мифологические сюжеты, панорамные исторические полотна… А фламандцы просто изображали свой быт – ничтожные, казалось бы, каждодневные события. Но мы относимся к ним с глубочайшим вниманием, чтобы показать: такова наша жизнь. И она так же, а то и более важна, чем подвиги Геракла или, положим, снятие Иисуса с креста. Все эти пирушки, сцены на кухне между служанкой и хозяйкой, играющие дети…

Маша вздрогнула:

– Что с играющими детьми?

Седрик пожал плечами:

– В них часто больше смысла, чем в больших полотнах на религиозные темы. – Он встал, забрал у Маши пустую тарелку. – Сходите в музей. Не пожалеете.

И ушел на кухню. А Маша залпом допила почти холодный кофе и вышла под дождь.

* * *

В музее было два этажа. На первом – современная живопись и скучнейший XIX век. На втором она сразу «напала» на Мемлинга. Но не стала задерживаться – что-то, обрывок мысли, осколок памяти, то, что англичане называют «колокольчиком», звякнуло в голове, когда Седрик говорил о детях. И имя всплыло, любимейшее имя: Питер Брейгель. Родоначальник живописной династии, где каждый последующий – сын, внук, правнук – оказывался все менее одаренным. Питер был просто гением. Жил в Антверпене и еще тут, в Брюсселе, совсем недалеко от ее отеля на площади Саблон, во времена испанского владычества. Вокруг царил террор, герцог Альба вешал фламандцев тысячами, а Брейгель как будто и не замечал его, паря в своей живописи на высоте птичьего полета. Только иногда иносказательно, намеками все-таки подгаживал «правящему режиму»: то рисовал герцога в виде Ирода на картине об избиении младенцев, где все действие разворачивалось в типичной фламандской деревне, то изображал сороку на виселице, как символ сплетников и доносчиков, по чьим наветам хватали людей.

«Символы, ищи символы», – сказала себе Маша, оказавшись в небольшом квадратном зале, почти полностью посвященном Брейгелю, и выдохнула от полноты чувств. Вот они – зимние пейзажи, домики со ступенчатыми крышами, голые деревья, замерзшие пруды, галки, курицы и ослы, крестьяне, нищие, калеки и дети, катающиеся на коньках и в корыте, приспособленном под санки. Но это были не те дети – и Маша, нахмурившись, покинула зал, прошла, не глядя, мимо Босха и Ван дер Вейдена, спустилась к выходу.

– Простите, пожалуйста, – обратилась она к проверяющему билеты высокому молодому человеку с неровно растущей бородкой. – У вас же есть при музее бутик?

Молодой человек кивнул:

– Пройдите направо. Там будет и магазин, и музейное кафе.

Маша поблагодарила и, переступив порог магазина, удовлетворенно кивнула: прославленному земляку тут были посвящены и постеры метр на метр, и магнитики на холодильник.

– Я ищу книгу про Брейгеля, – сказала она совсем юной улыбчивой продавщице, явно из студенток.

– Конечно, – кивнула та и выложила на прилавок несколько изданий. В одном – сплошные картинки, в другом – смесь из картинок и крупного текста. И еще один том, явно серьезная монография, с минимумом иллюстраций и мелким шрифтом.

Маша кивнула и взяла первую – с большими изображениями и толстую – в надежде вычитать что-нибудь важное. Расплатилась и через боковую дверь вошла в кафе при музее. Здесь, несмотря на непогоду на улице, было светло: высокие окна выходили на Королевскую площадь, где с ровным усыпляющим шумом продолжал литься дождь, поливая старинную мостовую и позеленевший конный памятник какому-то величеству в наряде крестоносца. Зачем идти искать другое кафе? И Маша, с удовольствием оставив тяжелый зонт на входе, заказала шоколад, развесила влажный плащ на изогнутой спинке стула и выложила на белоснежную скатерть, рядом с быстро прибывшей толстостенной фарфоровой чашкой с горячим шоколадом, книжки из пакета.

Для начала она взялась за ту, что с картинками: продавщица обещала полное собрание живописных полотен «под одной обложкой». И замерла, перевернув очередную глянцевую страницу: вот они!

Играющие дети Брейгеля, так схожие с ее изразцами! Трактир, огражденный забором, напротив маленькой сельской церкви, как раз на углу улицы, уходящей вдаль. И повсюду: на улице, на площади перед церковью, на церковном крыльце, на берегу илистой речки слева и во дворе трактира – повсюду играли дети. Картина буквально кишела детскими фигурками: выдувающими пузыри, висящими на брусьях, играющими в лошадку и серсо. Это был странный мир, где не было места взрослым, но дети играли, не улыбаясь и не смеясь, с серьезными лицами. И от этого становилось чуть жутковато. «Где их родители? – думала Маша, разглядывая оборванные детские фигурки. – Куда они смотрят, чем заняты, пока брейгелевский городок захвачен страшноватой детворой? Чем могут закончиться эти бесконтрольные игры?» Маша прочитала краткий комментарий к репродукции: оказалось, кто-то подсчитал эту ребячью толпу – получилось двести детей, играющих в восемьдесят разных игр. Была отмечена и детская неулыбчивость – автор искал причину в жестокой эпохе, которую детям пришлось наблюдать: ранние смерти, эпидемии, испанские виселицы, костры инквизиции. Маша поморщилась: глупости! Дети умудряются радоваться жизни даже тогда, когда внешних причин к тому не наблюдается. На то они и дети. Но эти мрачные человечки – кто они? В памяти вдруг всплыла фраза из любимой, зачитанной до неприличия книжки: «Вот передо мною эти забавные рисунки, которые могли бы вызвать улыбку, если бы не оказались предвестниками столь страшной трагедии…» О чем там дальше?.. В детстве у нее была неплохая память.

Пытаясь вспомнить, Маша повернула голову к окну, за которым впервые за утро выглянуло солнце, отражаясь в обилии мокрых предметов: влажных кровлях домов, морде бронзовой лошади и даже в блестящих от только прошедшего дождя тяжелых темно-серых булыжниках мостовой.

«Я превосходно знаком со всеми видами тайнописи и сам являюсь автором научного труда, в котором проанализировано сто шестьдесят различных шифров, однако я вынужден признаться, что этот шифр для меня совершенная новость. Цель изобретателя этой системы заключалась, очевидно, в том, чтобы скрыть, что эти значки являются письменами, и выдать их за детские рисунки…» – всплыли из далекого прошлого слова Конан Дойля. Рассказ «Пляшущие человечки». А что, если?..

И Маша лихорадочно стала листать страницы серьезной монографии по Брейгелю. Вот! «Детские игры», 1560 год. Она быстро пробежала глазами текст: «Самая загадочная картина великого мастера… Не существует никакой информации ни о заказчике картины, ни о том, как продвигалась работа художника по ее написанию. Не осталось ни эскизов, ни записей… В полотне наличествует четкая композиция, будто направляющая взгляд будущего зрителя… И при этом нет никакого основания думать, что художник хочет рассказать нам какую-то последовательную историю – игры детей в центре картины, на площади, не кажутся более важными, чем игры в дальнем конце улицы…» Маша вынула из сумки блокнот для записей и ручку: в блокноте уже было занято несколько страниц – сведениями об изготовлении изразцов, почерпнутыми из Интернета перед поездкой; основными темами фламандской плитки, о которых ей поведал антиквар; схематичным рисунком неизвестного герба со стрелочками – какой знак что символизирует, от графа д’Урселя. Написала крупно: «Детские игры», Питер Брейгель-старший. Пункт первый – четкая композиция, смысл которой неясен. И вернулась к книге: «Картина породила множество интерпретаций знатоков живописи и исследователей творчества…» Ну же! Маша с досадой вчитывалась в заумный текст на английском: «Исследователи детского фольклора и этнографы нашли в ней богатейший источник…» Мимо, мимо!

Подошла официантка, Маша оторвалась от страницы, посмотрела на нее безумными глазами.

– Еще шоколада? – спросила девушка, возвращая ее обратно в реальность из затягивающего кошмара брейгелевской картины. Маша облизнула губы, обернулась: кафе начало наполняться работниками музея и клерками из соседних офисов. Наступало время ланча. Маша помотала головой – после сладкого густого шоколада ее мучила жажда. Больше шоколада она не будет. Но останется пообедать. И узнав, что сегодня за блюдо дня, кивнула: тыквенный суп так тыквенный суп. Прямо скажем, не самое любимое блюдо. Но тратить время и силы не хотелось – не только на поиск нового места для обеда, но даже на чтение меню.

Маша вернулась в 1560 год. «Попытки найти аллегории возраста, как в «Четырех возрастах человека», или аллегории времен года не увенчались успехом. Игры, в которые играют дети, не относятся к какому-либо из сезонов». Маша записала в блокноте – «нет аллегорий». «…Ученые также искали способ «расшифровать» игры детей, подозревая, что это популярные в ту эпоху ребусы, пришедшие в Нидерланды из Франции». Популярные в ту эпоху! Но эпоха у Брейгеля и у неизвестного ремесленника, рисовавшего сценки на дельфтской плитке, одна и та же – XVI век. Значит, популярны? Маша сама себе кивнула. «В 1582 году в той же Франции выходит в свет первый печатный сборник ребусов, очень распространенный среди образованных людей своего времени». «Вряд ли его читал тот, кто рисовал картинки для камина, – подняла Маша глаза от книги. – Но вот заказчик, тот самый неизвестный с загадочным гербом, был явно образован и вполне мог прочесть книжку про ребусы…» «Мода на ребусы стала повсеместной – шутливыми ребусами обменивались в письмах и любовных записках, рисунками-ребусами зазывали вывески харчевен. В Лондоне ребус украшал крышу одной из часовен Вестминстерского аббатства. Пришли ребусы и во фламандскую живопись. Особенно популярна стала тема пословиц. Знаменитая картина Брейгеля «Фламандские пословицы» очень схожа с «Детскими играми»: тот же размер, тот же знаменитый взгляд с высоты птичьего полета, множество разбросанных по полю картины фигурок. Ученые пытались «прочитать» «Детские игры» так же, как и «Пословицы». Там мужчина, кусающий колонну, означал религиозное ханжество, а рыцарь, вешающий колокольчик на кота, – совершение опасного и неразумного поступка. Некоторые фигурки, казалось, оправдывали эту теорию: так, ребенок, надувающий мыльный пузырь, означал «быстротечность бытия», а двое мальчишек, катящих обручи на переднем плане, – «тщетность усилий». Маша нахмурилась, посмотрела опять в книжку с репродукциями, вздохнула. Может, и тщетность усилий… А может, круговорот жизни в виде обруча.

Все это казалось ей притянутой за уши искусствоведческой спекуляцией на тему. Она захлопнула монографию, придвинула к себе уже почти остывший суп и стала есть, мрачно глядя на картину – ровесницу ее изразцов. Ничего не понятно: ни с Брейгелем, ни с таинственно пропавшей плиткой. Ничего общего, кроме играющих детей. Даже если это хитроумный ребус, его разгадку нужно искать не здесь. Пора было возвращаться к исходной точке – к гербу с буквой в форме меча.

Андрей

И не то чтобы Андрею сильно хотелось увидеть эту Славикову невесту. Но раз уж он проделал зря такой путь, следовало выжать по максимуму из дурацкой командировки. В конце концов, Славик, точнее, его последователь, был на данный момент единственной его зацепкой. Соответственно, все, что с ним связано, могло представлять для Андрея определенный интерес. Найти адрес Евы Прокловой, названой невесты знаменитого пиромана, удалось без труда. Уктусская улица, она же переулок. Тихое, вполне себе приятное местечко для жизни. Особенно после визита на зону. Или это послеполуденное солнце так преобразило пейзаж? Андрей пригляделся: судя по качеству машин рядом на парковке, барышня живет в приличном доме.

Оставив сержанта дожидаться его в автомобиле, Андрей поднялся на последний этаж и нажал кнопку звонка. Дверь, серьезную, стальную, открыла сама Ева – тощая сутулая девица в белой футболке и выцветших голубых джинсах. Половину Евиного лица скрывали большие темные очки, делавшие девушку похожей на стрекозу. На том, что оставалось доступным взгляду, Андрей разглядел маленький невыразительный нос и невыразительный же тонкий рот. Каштановые, явно давно не мытые волосы забраны в небрежный хвост. И на что тут «запал» огненный гуру Славик? Впрочем, сказал себе Андрей, в колонии его выбор сильно подсократился.

– Капитан Яковлев, – представился Андрей. – Это я вам звонил.

– Я узнала голос, – кивнула Ева и, развернувшись, шагнула обратно в квартиру. Андрей проследовал за ней.

Квартира была наполнена радостным мартовским солнцем, пахло мастикой от свеженатертых полов. В большой комнате стояло мягкое кресло в крупный цветок – привет из 90-х – и раскладной диван с неубранной постелью. На низком журнальном столике тихо шелестело старое радио с большими кнопками: Андрей напряг ухо – Ева слушала что-то из попсового репертуара. Но тихо, очень тихо. Ни телевизора, ни книг, ни газет. Андрей сам себе кивнул: ну да, конечно.

– Присаживайтесь, – светски сказала Ева, опустившись сама на диван. Перед тем как сесть, она ощупала и отодвинула простыню с одеялом. – Что вы хотели узнать?

– Как давно вы не видите? – вдруг спросил Андрей, с жалостью наблюдая за ее манипуляциями с бельем.

– Два года. – Ева вскинула подбородок. – Взрыв некачественной видеотехники. Как результат – термический ожог роговиц обоих глаз с множественным попаданием инородных тел, – проговорила она без запинки свой диагноз.

– Взрыв, который вы сами и организовали, верно? – Андрей не спрашивал – он знал ответ, читал досье Прокловой: там кроме сводок о пожарах и поджогах значилось, что Проклова – девочка из вполне приличной семьи средних, на уровне местной мэрии, чиновников. Родители регулярно отмазывали единственную дочь от последствий ее огненных забав. От родителей же, понятное дело, и эта ухоженная квартирка в неплохом районе.

– Верно! – огрызнулась Ева, нащупала на столике пачку сигарет, вынула одну, потянулась за зажигалкой.

Андрей ее опередил: поднес огоньку. Ева с явным удовольствием затянулась.

– Ишь ты, джентльмен, – улыбнулась тонкими губами, не показывая зубов. – Ну и зачем пришел?

– Я хотел расспросить вас о Славике. – Андрей вынул из кармана свою пачку и тоже закурил – раз уж тут курят.

– Славик хороший, – опять неопределенно улыбнулась Ева.

– Человек хороший? – усмехнулся Андрей.

– Нет, конечно. Хороший в нашем деле.

– Пироманском?

– Если угодно.

– Ты тоже, судя по досье, ничего. – Андрей поймал себя на том, что пытается смотреть ей в глаза, точнее, туда, где они должны были находиться за непроницаемыми стеклами очков. Интересно, какого они у нее цвета?

– Я любительница. – Она равнодушно пожала плечами. – А Славик гений. Все наши это понимали.

– «Наши»? – переспросил Андрей, хоть и понял, о ком речь.

– Ну да. Пироманщики. Он же, когда с аудитами ездил, встречался с ними, по Интернету списывался, находил по сайтам и форумам «по интересам»… И они за ним шли, как крысы за дудочником. Все они, конечно, головой ударенные: пожарные, цирковые – знаете, глотатели огня, газовщики… Все как один – чуть-чуть убогие, ну а Славик был их Мессией. Рядом с ним они чувствовали себя всесильными, понимаете?

– Понимаю. – Андрей только пока не рискнул поинтересоваться, зачем они-то, такие убогие, нужны были Славику? Неужели тщеславие?

Но Ева будто услышала его вопрос:

– Они ему, конечно, на фиг были не нужны. Он просто прикрывался их тушками – знаете, на случай расследования. – Ева хмыкнула. – И, надо сказать, они длительное время исправно выполняли свою функцию…

Андрей кивнул – он вспомнил, как долго Чугунова искала на фотографиях с места происшествия среди прочих пироманов то единственное лицо.

– А когда Славик за решеткой оказался, писали, сувениры слали такие, «со значением». Но ни у кого пороху не хватило доехать до лагеря. – Она хмыкнула. – Постеснялись, наверное.

– А ты, значит, не постеснялась. Декабристка? Или большая любовь?

– Второе, – кивнула Ева, ничуть не смущаясь. – Пепельницу на окне не возьмете?

Андрей послушно встал, наткнулся на стул и подошел к окну, где на подоконнике стояла выточенная из дерева тяжелая, чуть обугленная пепельница. Поставил на журнальный столик перед Евой, и она безошибочным жестом сбросила пепел туда, откуда донесся звук. Андрей, заметив, что худая кисть покрыта шрамами от ожогов, вздохнул.

– Он был настоящий мужик, Славик. Похожий на… – Она мечтательно задумалась. – На загадочное подземное озеро. Абсолютно прозрачное. В абсолютной темноте. Смертельное.

– Значит, романтический герой, – кивнул Андрей, забыв, что она его не видит.

– В некотором роде. Такой весь в черном, окруженный пламенем.

– Ясно. А что-нибудь… Менее иносказательное?

Ева неопределенно пожала острыми плечами под тонкой футболкой:

– Слава отличался от всех пироманов, которых я знала, а я была знакома со многими.

– Чем, например?

– Он был умнее, это во-первых. И практичнее – это во-вторых и в-главных.

– В каком смысле – практичнее?

– В прямом. Часто цитировал Гиппократа: «Чего не излечивает лекарство, излечивает железо. А чего железо не излечивает, излечивает огонь. А чего огонь не излечивает, то должно считаться неизлечимым».

– Хочешь сказать, он «излечивал огнем»? Воспринимал его как лекарство?

Ева вдруг высоко, совсем по-девчоночьи рассмеялась, откинув голову. В тоненьком белом горле смех бился, как трель у певчей птички:

– Да нет же! Я ж говорю – в практическом смысле. Огонь убирает все следы. Он им пользовался как инструментом. Пожар не был его конечной целью – лишь возможностью добиться своего. Мы же все на нем помешаны, молимся ему, вроде как жертвы приносим. А он… относился к огню без всякого почтения. Мне однажды даже стало обидно: как же так?!

Она замолчала, склонив голову, будто вспоминая.

– И как же? – не выдержал Андрей.

– Он ответил, что относится к огню как к женщине. Влюбленной, страстной и послушной. Но способной все разрушить на своем пути, если ее обидеть. Вот поэтому я и хотела быть с ним. – Ева было покраснела, но потом вновь вскинула голову. – Я имею в виду, спать с ним. Тогда получалось, что мы с огнем в одном положении, на одной ступеньке…

– Только вот твоего «огненного Славика» сожрала его пламенная любовница.

– Это вы о его смерти? – Ева вновь улыбнулась одним тонким ртом. – Так он и не умер.

– Умер. – Андрей посмотрел на слепую с жалостью. – Там никто не выжил. Ни один человек из того барака не спасся.

– А Славик и не совсем человек.

Андрей заметил, что Ева скинула мягкие розовые тапки в форме кошачьих мордочек, совершенно не подходившие ее вполне аскетическому образу, и по-девчоночьи болтала ногами. Узкие ступни тоже были в старых шрамах, а на ногтях – ярко-красный педикюр.

– Не совсем человек? – переспросил ошарашенный Андрей, уставившись на этот педикюр: а не повредилась ли она умом сослепу-то?

– Не-а. Как, знаете, греческие герои: дети прекраснейших женщин и богов-олимпийцев. Или человек-амфибия: наполовину человек, наполовину рыба. Ну, то есть, – серьезно поправилась она, – в его случае, конечно, саламандра – дух огня.

– Конечно. – Андрей вздохнул: точно. Сбрендила. Он потер лицо – хотелось спать. И есть. Очередная бессмысленная поездка. – Вы меня не провожайте, – сказал он Еве. – Я сам дверь захлопну.

И пошел было к выходу.

– Он ко мне приходил после того пожара! – услышал он голос Евы и резко затормозил. – Ночью. Грязный, мокрый, замерзший. Ванну принимал – часа два, наверное. Я ему выдала одежду – у меня тут были отцовские свитера и брюки старые. Мы распили бутылку коньяка и…

Андрей вернулся в комнату. Ева сидела на том же месте и все так же болтала ногами.

– Как вы можете быть уверены, что это был именно он? Вы же его не видели?

– Мне и не нужно было видеть. Мы занимались любовью. Я помню все его шрамы, все рубцы от ожогов. Еще по комнате свиданий в лагере. Ошибки быть не может.

И она просияла настоящей, искренней и обаятельной улыбкой:

– Это был точно он.

Маша

Маше пришлось еще раз зря скататься в антверпенский архив. Точнее, почти зря. Когда она изложила свою проблему дежурному архивисту, на этот раз – молодящейся даме лет пятидесяти в потертых джинсах, с пирсингом на брови и с неестественно яркими аквамариновыми глазами («Линзы!» – не сразу поняла Маша), та посоветовала обратиться напрямую в Еврейский музей.

– Возможно, документы и дублируются, мадемуазель, – сказала она, заправив за ухо фиолетовую прядь, – но если семья, которую вы разыскиваете, еврейская, есть большая вероятность, что вы найдете ее там. У них есть архивы только по своим – так просто быстрее найдете.

Дама подергала мышкой: плоский экран на ее столе зажегся разноцветной психоделической картинкой. Она быстро вписала что-то в поисковик и открыла карту.

– Музей находится в Брюсселе, улица Миним, двадцать один.

Маша с досадой вздохнула, взглянув через плечо архивиста в карту на экране: улица Миним была в пяти минутах ходьбы от ее отеля. Но совет ей был дан здравый: поле поиска сузилось, появилась надежда отыскать хозяина странного герба чуть пораньше морковкиного заговенья. Вернувшись следующим поездом обратно в Брюссель, она в тот же день дошла до невыразительного серого здания в окружении антикварных лавок. Маша глянула на фасад музея: окна были закрыты пожелтевшими от солнца, большими черно-белыми фотографиями: могильный камень в истершихся буквах на иврите, какой-то древний подсвечник, два испуганных мальчика лет восьми со звездой Давида на рукаве – явно военная хроника. Маша отвела глаза и зашла под арку – в глубине виднелся маленький дворик, уставленный вечнозелеными растениями в кадках. Справа – пара ступеней и вход в музей. Наглухо закрытая дверь: музей работал до 17 часов.

Маша вынула из кармана джинсов мобильник, взглянула на время. Без пятнадцати пять. Что ж за невезенье-то сегодня такое! Музей был маленький, почти игрушечный. Сколько там могло быть посетителей за день? Вот и закрылся пораньше. Мало на что надеясь, Маша с досадой надавила на кнопку звонка.

– Иду! Иду! – вдруг раздался мужской голос с другой стороны дубовой двери. Послышался звук отпираемого замка, дверь открылась. В проеме появилась крупная фигура, судя по сильному развороту плеч под отличным темно-синим пиджаком, явно спортсмена. И еще, подняв глаза, убедилась Маша, откровенного красавца восточного типа: смуглая кожа, яркий рот, большие темно-карие глаза, волосы, вьющиеся крупными кольцами.

– Вы что-то хотели? – спросил молодой человек и улыбнулся, от чего стал еще краше.

Маша с непривычки даже несколько смутилась:

– Да. Мне посоветовали обратиться в ваш музей в антверпенском городском архиве. Дело в том, что я ищу одну семью…

Дверь резко распахнулась:

– Проходите. – Он пропустил ее в небольшую квадратную комнатку.

Маша огляделась: стол с кассой (вход – 5 евро); на стенах – черно-белые фото, она узнала улицу на левом берегу в Париже; плакаты антинацистского толка… Огромный яркий ковер петчворк: Моисей со скрижалями. Вертушка с открытками и прозрачный ящик для пожертвований.

– Значит, вы ищете свою семью? – спросил юноша уже по-английски, глядя на нее с явным сочувствием.

Маша помотала головой:

– Нет, я…

– Родственников, пропавших во время Холокоста? – перебил ее молодой человек.

– Нет, вы неправильно поняли. Я… Я не еврейка. – Маша увидела, как тот непонимающе нахмурился, и поспешила продолжить: – Дело в том, что я сейчас работаю над неким… искусствоведческим исследованием.

Юноша нахмурился еще больше:

– Искусствоведческим?

– Да, – смущенно кивнула Маша. – Я действительно ищу одну еврейскую семью. Богатую, скорее всего, из Антверпена.

Молодой человек чуть брезгливо усмехнулся:

– Если это касается произведений искусства, экспроприированных у евреев нацистами во время Второй мировой…

– О нет. Ко Второй мировой это не имеет отношения. Скорее, – улыбнулась Маша, – к войне восьмидесятилетней. 1555 года.

– Ого! – Юноша поднял бровь. – И что же с этой семьей случилось такого… достойного искусствоведческого исследования?

Маша растерянно пожала плечами:

– Увы, не знаю. Знаю только, что они были достаточно состоятельны, чтобы, с одной стороны, иметь свой герб, а с другой – собственность. И сложить камин из… – Маша порылась в сумке и дала юноше уже чуть потрепанные копии фотографий, – вот этих изразцов.

Молодой человек, смешно сморщив нос и склонив голову набок, перебрал листки и передал их обратно Маше.

– Чего конкретно вы хотите?

Маша показала пальцем на герб в углу изразца:

– Вот он, герб. И это моя единственная зацепка, потому что неизвестно, где он находился, тот самый камин. Я только смогла датировать сами изразцы: они выполнены примерно в середине XVI века.

Юноша кивнул, чуть нахмурившись:

– Я понял задачу. В нашем музее действительно есть материалы, связанные с евреями Бельгии: реестры семей, проживавших тут во время оккупации, перечень жителей иудейского вероисповедания в девятнадцатом и начале двадцатого века. Есть даже один 1756 года… Но глубже XVIII века, а уж тем более XVII… – Он развел руками. – Все крайне хаотично.

– Конечно, я все понимаю, – попыталась придать своему голосу оптимизма Маша.

– Не думаю, что на самом деле понимаете. – Юноша посмотрел на Машу и грустно улыбнулся. – В Бельгии имеются прекрасные упорядоченные архивы в том же Антверпене… Но конкретно наша, еврейская история – погромы, пожарища, бегство из одной страны в другую… Как бы вам сказать? Не способствует строгой организации материалов.

Маша грустно улыбнулась в ответ, кивнула:

– Революции, войны, миллионы погибших от репрессий. Видите ли, я сама не из той страны, которая способствует сохранению архивных данных. Но попытаться все равно стоит.

Молодой человек кивнул, будто принял ее в свой клуб, подал руку:

– Симон.

– Мария.

– Вы правы. – Он осторожно пожал Машину ладонь. – Давайте искать, Мария. Но все ж таки должен вас предупредить: эпоха, которая вас интересует, особенно… неприятная.

– Неприятная? – нахмурилась Маша. – В каком смысле?

Он указал ей на стул:

– Присядем?

Маша послушно села и подняла глаза на красавца, облокотившегося рядом на стол с кассовым аппаратом.

– В еврейской истории, и так изобилующей трагическими событиями, есть три самых страшных периода. Первый – разрушение и поджог Второго храма в Иерусалиме. Ну, вы, наверное, в курсе: огромный храм пылал десять дней, сам город был превращен в руины, а в восстании против римлян погибло более миллиона человек – колоссальная по тем временам цифра. Второй…

– Холокост, – кивнула Маша.

– Да. Шесть миллионов погибших. Истребленный язык – идиш. Об этих двух фактах знают все…

(Маша тактично промолчала: про разрушение Второго храма она помнила весьма смутно. Впрочем, кому интересна чужая, тем более столь древняя история?)

– Но есть еще и третье кровавое событие: Священная война против евреев, развернутая в испанском королевстве христианнейшими монархами Фердинандом и Изабеллой. В 1492-м они приняли в Альгамбре эдикт об изгнании. А дальше… Поднялась и набрала силу волна резни, погромов и насильственного крещения. Родилось в кострах и пытках чудесное предприятие, наводившее до XIX века страх на всю Европу.

– Священная инквизиция? – тихо уточнила Маша.

– Она самая, – кивнул Симон. – И те, кого не успели сжечь, тысячами стали покидать свои дома. Кто отправлялся в Турцию и Африку… А кто – искать место в Европе, где возможно было выжить. «И шли обессиленные пешком триста тысяч, в числе их был и я, весь народ – отроки и старцы, женщины и дети; в один день из всех областей королевства… Куда погнал их ветер изгнания…» – процитировал музейщик, прикрыв глаза, и Маша постеснялась спросить кого.

А Симон открыл глаза и добавил чуть смущенно, уже совсем другим тоном:

– Как ни грустно, гонение на евреев пришлось на прекраснейшую эпоху Ренессанса, расцвет искусств и наук.

Маша посмотрела на него без улыбки – чем-то, то ли разлетом плеч, то ли явной подкованностью в истории, он напомнил ей друга детства Иннокентия[3].

– Странно… И как вы думаете, почему? – спросила она.

– У меня есть одна мысль, – оживился Симон. – Понимаете, в эпоху Возрождения человечество стало вновь изучать античные тексты. И совсем рядом оказались другие тексты – еще более древние еврейские книги Талмуд и Тора. Но если от покрытых пылью веков античных текстов можно было не ждать беды, то тексты иудейские были слишком близки христианству и потому опасны. Многие монахи-доминиканцы, взявшиеся в ту пору читать Талмуд, чтобы участвовать в диспутах (да-да, было и такое развлечение в XIII веке в Арагоне, и все с целью доказать превосходство христианства!), сами перешли в иудаизм. И закончилось это для них плохо.

– Как именно? – спросила Маша, уже зная ответ.

Симон пожал плечами:

– Да как обычно в ту пору – их сожгли. Но священные еврейские книги с тех пор имели право издавать только на иврите – а на нем говорил и читал мало кто даже из самих евреев. Это с одной стороны. А с другой стороны, в Европе шестнадцатого века появилась другая «зараза», вредоносная для папского престола: лютеранство. Кстати, Лютер поначалу евреев очень даже любил: был уверен, что стоит им «узреть истинного Бога», как они станут его союзниками против католиков. Однако наши и в протестанты обращаться особо не торопились и умело лавировали в теологических войнах, сохраняя нейтралитет. Проблема в том, что ни Лютер, ни папа римский не были готовы простить нам такую политику невмешательства… И иудеев выгоняли то с одного, то с другого насиженного места. То тут, то там выходил эдикт какого-нибудь принца, позволяющий им селиться на своих землях (в обмен на серьезное финансирование очередной военной кампании, естественно). Но под давлением папы князек постепенно скисал и издавал следующий «запрещающий» указ. Обрадованные лавочники срывались с цепи и устраивали погромы в еврейских кварталах, и бедолаги вновь собирали пожитки, снова прощались со своими могилами и отправлялись в путь…

Симон взглянул на Машино серьезное лицо и вдруг улыбнулся:

– Впрочем, в этом кошмаре были и свои плюсы.

– Даже так? – Маша недоверчиво подняла бровь. – Это какие же?

– О! Умение увидеть плюсы даже в такой патовой ситуации – чисто еврейский конек! – сверкнул белоснежными зубами Симон. – Бегущие от инквизиции евреи добрались до Северной и Восточной Европы, с одной стороны, и до Константинополя и Леванта – с другой. Они принесли туда культуру и умения, до тех пор существовавшие лишь в Италии и Испании. Там они торговали, управляли землями, благодаря своим знаниям занимали ведущие посты и с Балкан, к примеру, могли даже влиять на европейскую политику. Но главное – они на несколько столетий усвоили главный урок.

– Какой? – спросила Маша.

Симон вновь улыбнулся, но глаза оставались грустными:

– Не смешиваться. Никогда не забывать, кто ты. – Он выдержал паузу и закончил: – Вот почему интересующий вас период так сложен. Это момент большого переселения, гонения через всю Европу. Существует серьезная вероятность, что семья, которую вы разыскиваете, оказалась в шестнадцатом веке во Фландрии после изгнания из Испании и Португалии, скрываясь там от «выкреста» Торквемады и инквизиции…

Андрей

Андрей молча сел в машину.

– Куда поедем? – Бедняга сержант все еще надеялся хотя бы на ужин в пристойном кабаке.

Андрей только покачал головой:

– Подожди. Дай подумать.

Он достал папку с досье по Славику. И, листая прошитые страницы, принялся размышлять.

Представим себе на секундочку, что слепая невеста Славика не соврала. Андрей не раз слышал, как у слепых за счет отсутствующего зрения обостряются прочие органы чувств – слух там и всякая прочая тактильность. С одной стороны, у пиромана с опытом тело действительно покрыто шрамами, по которым его можно опознать. С другой – даже если запросить официальный отчет по лагерному пожару, вряд ли ситуация коренным образом прояснится. Андрей представил дымящиеся останки барака, зэков, выносящих обугленные трупы… Полковник сказал, что никто не выжил, значит, погибших было минимум человек тридцать. Имелась ли возможность опознать каждого? Вряд ли. Допустим даже, что лагерное начальство недосчиталось одного трупа. Стали бы они поднимать бучу? Это при том, что в лагере не только случился пожар, но и пожарная часть оказалась неисправна, а дверь заблокирована. Впрочем, никто не выжил, значит, и рассказать ничего не может. Однако ЧП вышло межлагерного масштаба! Да что это он? Ему же даже не сообщили, что Славик – покойник! По официальным документам, которые якобы не успели выправить, он был еще живее всех живых. Имеет ли смысл возвращаться в Верхние Ляли, чтобы потрясти начальника ИК? Андрей на секунду задумался и сам же себе ответил: не имеет. Улетает он завтра, первым же самолетом, и лучшее, что он может сделать со своим временем, это выяснить, не наведывался ли Славик к кому-нибудь из близких. Андрей заглянул в папку: Сидюхина Кира Леонидовна. Тридцать пять лет. И координаты с телефоном.

Андрей протянул папку сержанту:

– Далеко отсюда?

Сержант глянул на адрес и расстроенно мотнул круглой бритой головой:

– Не-а. На машине – минут двадцать от силы.

Андрей кивнул и набрал номер бывшей жены Славика.

* * *

Жена была чем-то похожа на любовницу – очевидно, подумал Андрей, Славика привлекал один женский типаж. Худые брюнетки с относительно правильными чертами лица. Минимум косметики. Сидюхина, правда, была явно дамой с большими возможностями – это было видно и по отлично обставленной, полной книжных шкафов трехкомнатной квартире, и по отлично же сидящему костюму, в котором она его встретила. Приближалось время ужина – из-за закрытой двери кухни доносились высокие девчоночьи голоса. («У Славика – две дочки-школьницы», – вспомнил Андрей.) Девочки явно ссорились. Сидюхина извинилась перед Андреем, заглянула в кухню и что-то тихо сказала, от чего перебранка мгновенно закончилась, а на стоящего в коридоре Андрея пахнуло запахом рыбы с домашним пюре. Андрей уважительно поднял бровь – серьезная дама Кира Леонидовна, по крайней мере детей умудряется держать в узде.

Сидюхина проводила Андрея прямиком в гостиную, усадила в низкое кресло – одно из трех, стоящих вокруг телевизора, – сама села напротив, деловито кивнула, серьезно взглянув из-под ровной челки: мол, слушаю. Андрею пришлось уговаривать ее на встречу, и он обещал занять минимум времени, если она примет его сейчас же, поэтому он хотел было сразу приступить к делу, но задумался: как задать вопрос? «Не встречался ли вам, случайно, в последнее время покойный супруг?»

Он запнулся и в результате попросил:

– Вы не расскажете про своего бывшего мужа?

Сидюхина нахмурила тонкие высокие брови:

– Зачем это вам? И потом, я вроде все уже рассказала вашим коллегам во время следствия…

– Расскажите, пожалуйста, еще раз, – попросил Андрей, попытавшись как можно обаятельнее улыбнуться. – Кратко. Что он был за человек? Какой муж и отец?

Сидюхина подняла на него внезапно потяжелевший взгляд.

– Какой он был человек, я вам сказать не могу. Думала, что знаю его, но, как видите, основное пропустила. – Она горько усмехнулась. – А отец он был неплохой: когда дома был, и на кружки девчонок водил, и в театр, и в походы… – Она запнулась. – Костры жечь. Книжки перед сном читал, уроки проверял – все как положено. Только… – Она заколебалась, пытаясь подобрать слова.

– Только? – переспросил Андрей.

– Только как-то отстраненно. Будто повинность какую выполнял, понимаете? – Она пожала плечами, поглядела в слепой прямоугольник плоского телевизионного экрана, словно видела там своего бывшего мужа. – Но это я уже потом додумала, наверное. Когда все выяснилось. А пока жили, в такие детали не вникала: занимался девочками – и слава богу. – Сидюхина усмехнулась. – Чего копаться, мужик на престижной работе работает, зарабатывает хорошо, не пьет, с детьми возится и даже в командировки регулярно ездит – от себя отдохнуть дает. Не муж – сокровище!

– Подруги завидовали? – понимающе спросил Андрей.

Она кивнула с какой-то злой веселостью:

– А как же! От зависти и нашептывать стали: мол, слишком часто по делам укатывает, мало ли, кого на стороне отыщет – такой весь из себя представительный и одет с иголочки. Ты, Кира, с ним поосторожнее: вот найдет себе по зазнобе в каждом из облцентров, куда с аудитом ездит, а то еще и в самой Москве какую цацу и – фьють!

– А вы что?

– А я – как обычно. – Она пожала плечами. – Сначала не слушала, потом стала телефон проверять на наличие нестертых эротических СМС и звонить в гостиницы вечерами – проверять, там ли.

– Ну и как?

– СМС не нашла, – снова усмехнулась Сидюхина. – Но это и неудивительно: он у меня был парень аккуратный – не зря всю жизнь с цифрами дело имел. А вот со звонками в гостиницы вышла накладка: его действительно часто вечерами на месте не было. Звоню – а там длинные гудки.

Андрей улыбнулся:

– И вы решили, что у него есть любовница?

– Да. Даже несколько. Сильно расстраивалась. Зря, как выяснилось, – улыбнулась она в ответ. – Он не гулящий был, мой Славик. А просто маньяк-убийца. Прям от сердца отлегло…

И Кира снова повернулась к экрану, словно видела на нем какое-то свое, личное кино. Они помолчали.

– Девочек жалко было очень, – сказала она наконец совсем другим, не ерническим, тоном. – Все эти газетные передовицы с его фото и хроникой пожаров, передачи по местному телевидению… Они очень переживали. Мне пришлось взять девичью фамилию, перевести их в другую школу… Я ведь, знаете, из хорошей семьи: прадед ссыльный, из эсеров. У нас всегда и книжек много дома было, и картин. Славик по молодости – а мы с ним с пятого курса вместе были – совсем в этом не понимал, а потом ничего, пообтесался. Даже когда в командировки ездил, по музеям, по выставкам ходил. Потом мог мне с гордостью рассказывать, как глядел в Москве на прерафаэлитов… – Она махнула рукой. – Не знаю, это ли вас интересует?

Андрей замялся. Про прерафаэлитов ему было правда не очень интересно: он, честно говоря, и не знал, кто они такие.

Он попытался поспрашивать «ближе к делу»:

– Скажите, не появлялся ли в последний год ваш бывший муж где-нибудь поблизости от вас или детей?

Сидюхина, казалось, совсем не удивилась вопросу:

– Нет, мы уже полгода как вместе не живем. Он переехал обратно в Первоуральск, там у него все родные.

И, заметив удивленное лицо Андрея, нахмурилась:

– Вы же про второго супруга спрашиваете? Я снова замуж вышла. Два года назад.

– Поздравляю, – невпопад сказал Андрей.

– Не с чем, – усмехнулась Сидюхина. – Не срослось у нас. У первого подозревала любовницу, а он оказался убийцей. А тут второй стал поздно ночами возвращаться – ну, думаю, помогу следствию, изобличу очередного маньяка, раз они на меня такие падкие…

– И что оказалось? – поднял бровь Андрей.

Сидюхина повела плечами:

– Да банально все оказалось, слава богу, без пожарищ и трупов. Блондинка, вполне себе живая, лет двадцати пяти. И я решила – завязываю с этим делом. Это я о супружестве и семейной жизни. Есть во мне теперь благодаря Славику некая деформация: спокойно жить уже, наверное, ни с кем не смогу.

И, вновь переведя взгляд на серый экран, она поежилась:

– Знаете, что самое страшное? Обыденность нашей с ним жизни. Не особенно счастливой, но и неплохой, без выяснений отношений, ровной. Общие дети, общая постель, общие семейные ужины. Спокойная близость – когда знаешь уже все родинки на теле, и он тебя раздражает, конечно, но в меру. А потом… – Она склонила голову на плечо, и Андрей понял, что она видела в плоском телеэкране – свое собственное отражение. Себя саму, как Алису в Зазеркалье. Серую Алису в бесцветном, мертвом Зазеркалье. А Сидюхина продолжила: – Потом вдруг понимаешь, что жила все это время с монстром, который не просто убивал, а наслаждался зрелищем чужой смерти. В свободное от семейной жизни и аудита время. От этого можно сойти с ума, и я точно сошла бы, если бы не девочки. Банальность зла… – Она покачала головой и добавила тихо и четко: – Слава богу, что он умер! И не является теперь мне даже в кошмарах.

Андрей кивнул: не подставляя себя под еще хрупкую версию возможного воскрешения, он получил всю информацию. Но на всякий случай спросил:

– А с друзьями его вы еще общаетесь? Может быть, с родителями?

Кира пожала плечами:

– Друзья у нас были «семейные», скорее, мужья моих подруг, чем лично его. Родители, к счастью для них, умерли уже: мать лет пятнадцать назад, от рака. А отец – сравнительно недавно, но до того, как все вышло наружу. Надо бы сдать их квартиру – она девочкам перешла по наследству. Но у меня сил нет даже войти туда, убраться… Мы же в ней месяцами жили в молодости, когда родители летом на дачу уезжали. Знаете, слишком много воспоминаний…

Андрей задумчиво посмотрел на нее и – решился:

– Не одолжите ключи? Я бы хотел там все осмотреть. На всякий случай. А ключи мы вам вернем. Самое позднее – завтра.

Кира удивленно на него взглянула: откуда вдруг такой интерес к покойнику? Но через пару минут вынесла из другой комнаты ключи на тонком ремешке. И адрес написала на листке в клеточку, явно вырванном из дочкиного черновика. Потом подумала и приписала еще фамилию: Грибоедов.

– Кто это? – повертел листок в руках Андрей.

Кира отмахнулась:

– Да на всякий случай. Раз уж вы так глубоко копаете… Это Славиков учитель по литературе. Славик был с ним очень близок. Вот вы спрашивали про друзей, а Сан Саныч не другом был, а как бы это назвать? Наставником? В общем, у меня создавалось иногда такое впечатление, что Слава перед ним отчитывается, что ли. Он и домой иногда к нам приходил, девочкам всегда книжки приносил из списка внеклассного чтения. – Она улыбнулась. – Долго не сидел. Чаю попьет, задаст пару вопросов, будто беспокоится о чем-то… Одним словом, тут случилась странная история. Я, как вам уже говорила, после ареста и суда над Славой поменяла квартиру. И тут в супермаркете встретила старика Грибоедова – фамилию я его всегда помнила отлично, уж больно забавно, что у преподавателя литературы фамилия, как у русского классика. Так вот, обычно я сама от знакомых из прошлой жизни хоронюсь. А тут он, очевидно, заметил меня первым и неловко попробовал улизнуть, но свернул по дороге какую-то банку железную с карамелью, и она покатилась по полу прямо мне под ноги. Тогда он сделал над собой усилие и поздоровался, спросил, как дела у девочек. Сказал, что живет поблизости… Но удивило меня не это, а выражение его лица. – Она на секунду замялась, явно подбирая слова. – Оно было очень виноватым. Очень!

Маша

Маша не верила глазам: вот он, ее герб! Лазоревый и серебряный, чудесный в своей простоте. Она взяла лежащий на столе телефон и набрала номер Симона: пару часов они работали вместе, просматривая реестры со списком всех еврейских семей, но около семи он взглянул на часы и вдруг вскочил, покраснев, и не без смущения сообщил, что ему срочно пора на ужин. Впрочем, тут совсем близко, площадь Гран Саблон. «Свидание, – решила про себя Маша. – Ну еще бы! У такого, как он, свиданий должно быть по дюжине в неделю. Удивительно только, что он еще умудряется смущаться».

– Я оставлю вам свой номер, – торопливо проговорил Симон, застегивая идеально сидящий пиджак и приглаживая кудри, и так лежащие совершенной волной. – И поставлю входную дверь на сигнализацию – на всякий случай. Если что-нибудь найдете, сразу же звоните! Если ничего не найдете, тоже звоните! Я приду, сниму сигнализацию, дам вам выйти и запру музей.

Маша кивнула:

– Конечно, не беспокойтесь. Идите, Симон.

Хлопнула дверь, и Маша осталась одна в маленькой комнатке, единственное зарешеченное окно которой выходило во внутренний дворик, где и днем было немного света, а вечером только и видно, что белеющие в полутьме кадки под вечнозеленые кусты. Стены комнатки-кабинета директора (матери Симона, дамы, судя по всему, весьма светской, укатившей куда-то в Португалию, на побережье, отдохнуть и оставившей музей на попечение сына, в обычное время – студента одного из старейших в Европе Лёвенского университета) были увешаны крупными черно-белыми фотографиями. В перерыве между уже отсмотренным томом реестров и последующим Маша с любопытством их разглядывала. Это были изображения синагог со всего мира: римская, пражская, нью-йоркская, тель-авивская и даже питерская. Совсем разные здания разных эпох: одни горделиво возносят к небесам ребристые купола, другие тайные, спрятанные внутри стен гетто, больше похожие на пещеры, третьи абсолютно современные, из стекла и бетона.

Порадовавшись присутствию питерского колорита, Маша сняла с полки еще не обработанный том и, открыв его на первой странице, невольно задержала дыхание: подпись в виде герба, поставленная на изразцы четыреста лет назад, наконец обрела хозяина. Копия реестра была черно-белой, а текст – на фламандском и испанском языках, но ошибки быть не могло. Она нащупала телефон в кармане куртки.

– Да? – произнес Симон, в трубке слышался звук столовых приборов, тихая музыка. Маша смутилась. У молодого человека романтическое свидание, а тут она… Но радость от находки пересилила чувство вины.

– Симон! Я нашла его! Хозяина герба! Его зовут Абрахам бен Менакен! А все остальное я перевести не могу. Тут все малочитабельно, готическим шрифтом и…

– Подождите, Мария. – Он что-то быстро сказал на нидерландском, Маша услышала женский голос, а потом объявил: – Ждите нас! Мы сейчас будем!

И отключился.

Они появились в дверях музея действительно через пять минут: Симон и неизвестная высокая девушка в черном облегающем мини-платье, открывающем ослепительные ноги. К сожалению, лицо у девушки было длинным, чуть лошадиным, но только Маша это отметила, как она улыбнулась, и Маша поняла, почему Симон так волновался перед свиданием: улыбка оказалась чудесной, освещала все лицо и не оставляла возможности для критики.

– Вы очень красивая пара, – не выдержала Маша, и оба очень мило переглянулись и покраснели.

– Каролин, – представилась девушка и по-приятельски поцеловала Машу в щеку. – Симон меня заинтриговал: сказал, что вы расследуете загадочную историю.

– Да! – Маша развернулась и первая по-хозяйски прошла по коридору обратно в кабинет. – Вот смотрите!

И она протянула Симону и Каролин том, открытый на странице с гербом. Оба склонились над текстом и зашевелили губами. В какой-то момент смысл явно был двояким, и парочка, нахмурившись, кратко обсудила его между собой по-фламандски.

А потом Каролин вновь обратилась к Маше:

– Тут сказано, что огранщик диамантов и ювелир Абрахам бен Менакен приехал в Антверпен из Венеции!

– Ха! А туда он явно сбежал из Испании! – перебил ее Симон, но Каролин на него шикнула.

– Это реестр недвижимости, копия того, который должен находиться в антверпенском архиве. Здесь говорится, что у Менакена есть в собственности несколько домов в еврейском квартале в Антверпене. И один – в Брюгге.

– Я должна сделать ксерокс и еще раз съездить в архив, – возбужденно сказала Маша. – Изразцы наверняка родом из одного из этих домов.

– Подождите, Маша, – тронула ее за руку Каролин. – Я вам советую обратиться на алмазную биржу. Судя по обилию нажитого имущества, ваш Менакен был очень талантливым огранщиком. А при бирже существует библиотека по истории алмазной огранки.

– Что за алмазная биржа? – подняла голову от страницы с гербом Маша, а Симон и Каролин снова переглянулись.

– Мари, – ухмыльнулся Симон, – Антверпенская алмазная биржа – это наипервейшее место для любого огранщика и продавца камней. Она «материнская», объединяет чуть ли не тридцать подобных же бирж в Мумбае, Бангкоке, Нью-Йорке и даже Австралии. Плюс крупнейшая в своем роде, существует с 1947 года.

Каролин кивнула:

– У них оборот более пятидесяти миллиардов долларов. Там ежегодно обмениваются и покупаются сотни тысяч ограненных и неограненных камней.

– А огранка камней всегда была еврейским бизнесом, – подмигнул ей Симон. – Без рекомендации вас вряд ли туда пропустят, но моя мать, как основательница этого музея, имеет некоторые связи. Думаю, я смогу найти кого-нибудь, кто сумеет вас проконсультировать.

* * *

Едва ступив на улицу Пеликанстраат, охраняемую с двух сторон постами полиции, Маша поняла, что попала в другой мир. Пешеходная улочка была совсем коротенькой, голой, без единого деревца, застроенной современными серыми зданиями, и населяли ее явно особенные люди. Евреи с пейсами, индусы в чалмах и немногочисленные рыжие фламандцы быстро переходили от одного дома к другому, держа в руках черные кейсы (иногда пристегнутые наручниками к кисти).

Совсем рядом с Центральным вокзалом вдоль железной дороги грудились лавки, где продавали бриллиантовый «товар»: кольца, цепочки, серьги с разнокалиберными камнями зазывно блестели под яркими витринными лампами. Но лавок было так много, а драгоценности в них столь однообразны, что они казались ненастоящими. Маша, далекая от ювелирного мира, недоверчиво оглядывала ценники. И не испытала никакого девичьего трепета, вызванного желанием обладания.

Однако тут, на Пеликанстраат, все было иначе. Пугающе серьезно. За пуленепробиваемыми дверьми, ведущими во внутренние офисы, стояли неулыбчивые охранники, и по ним было сразу заметно: они здесь совсем не для декора. Мужчины с кейсами исчезали внутри, и все действо было окружено таинственностью и внушительностью. Сделки за теми дверьми проводились на миллионы долларов, а результаты этих сделок, выложенные в пластиковые коробочки, перетянутые банальными резинками, помещались в сейфы или в кейсы и отправлялись дальше по всему миру – в Сингапур, Тель-Авив, Париж, Лондон, Бомбей…

От Маши, позвонившей на входе, потребовали паспорт и сфотографировали в фас и профиль, после чего просканировали и ее саму, и ее сумку. Железный лифт захлопнулся, как сейф, и Маше показалось, что она сейчас задохнется. Но на нужном этаже дверь, к счастью, медленно раздвинулась. За стеклянной перегородкой ее ждал невысокий мужчина с крупными чертами лица: большим носом, большим же ярким ртом и темными живыми глазами чуть навыкате. Он пальцем указал ей на кнопку, установленную снаружи, у лифта. Маша нажала на нее, и две камеры с тихим жужжанием уставились прямо ей в лицо. Дверь со щелчком открылась, и мужчина подал ей полную руку:

– Самуэль Плаченик. Очень приятно.

Маша сделала шаг вперед и услышала еще один тихий щелчок: это за ее спиной закрылась дверь. Плаченик прошел вперед по коридору, одна стена которого оказалась тоже из толстого стекла. За стеклом располагался офис – несколько человек сидели над микроскопами. На разложенных рядом листах кальки сверкали под ярким светом простых «архитекторских» ламп на длинной коленчатой ножке камни разной величины. Осмотрев каждый, работники бриллиантового труда клали их пинцетом обратно, быстро заворачивали эдакой папильоткой и что-то писали простым карандашом…

– Завораживает, не правда ли? – произнес над ее ухом Плаченик и вздохнул. – Конец прекрасной эпохи…

Маша оторвалась от картинки за стеклом:

– Почему конец?

– А, – махнул рукой Плаченик. – Индийцы! Полностью перехватывают бизнес. Конечно, огранка в Азии стоит много дешевле. Сюда теперь везут гранить только очень крупные камни. Да и сама биржа зачахла! Это раньше Антверпен был пересечением крупнейших морских путей, а теперь – конкуренция. И Тель-Авив, и китайцы… – Он расстроенно вздохнул. – Впрочем, не буду забивать вам голову. Мальчик Мириам сказал, что вы интересуетесь Менакеном, так?

Маша не сразу поняла, что под «мальчиком Мириам» он подразумевает Симона, но кивнула: она действительно интересовалась Менакеном.

– Присядем. – Плаченик сделал приглашающий жест в кабинет, похожий на аквариум: две стены в нем были также стеклянные.

Маша осторожно присела на стул, обтянутый старым кожзамом. По центру стула виднелась дырка, явно от сигареты.

Плаченик заметил ее пораженный взгляд и кивнул:

– Мы не продаем здесь люкса, мадемуазель. Люкс – это в Париже, на Вандомской площади. Это там – ювелирные украшения, бархат и деревянные резные панели эпохи Людовика XVI. А у нас тут – исходный материал, полезные ископаемые, которые, как нефть, имеют свой мировой курс. Наше дело – их выгодно купить у основного мирового поставщика – де Бирса, правильно огранить, чтобы при максимальной чистоте камня достигнуть максимального же веса, и – продать. Тем самым ювелирам. Другое дело, что огранка бриллианта – это большое искусство. Вы пришли спросить про бен Менакена, так вот тот Менакен понимал в огранке больше всех из тогда живших огранщиков.

– Вы знаете бен Менакена? – не поверила своим ушам Маша.

– Все в моей профессии слышали о Менакене, – ворчливо подтвердил Плаченик. – Вы могли отыскать про него информацию в Интернете, и не нужно было бы сюда приходить. Но раз уж пришли, скажу. Мало кто из людей рождается гением. Чуть больше на этом свете настоящих трудяг. Так вот, бен Менакен был гениальным трудягой. Мы знаем, что его изгнали с Иберийского полуострова. Возможно, он был марраном…

Маша смущенно улыбнулась, и Плаченик вздохнул, поясняя:

– Марран – прозвище, данное в Испании насильно крещенным евреям. Отсюда и термин «крипто-еврей», по аналогии с первыми «крипто-христианами», обозначающий иудеев, исповедующих свою религию тайно. В общем, мы в курсе, что несколько лет он провел в Венеции, в первом в Европе гетто: Венеция активно торговала с Индией, и именно туда привозили ценнейшие алмазы с голкондских месторождений. Сейчас они давно уже опустошены, а тогда стали известны благодаря раджам, отбирающим для себя любимых самые лучшие камни. Вторые же по качеству алмазы отправлялись в Европу, где узловым городом на их пути и была Венеция. Так что место жительства он выбрал себе более чем логично. Только какая огранка существовала в шестнадцатом веке? – Плаченик сделал паузу, которую Маша должна была заполнить демонстрацией своих глубоких познаний, но она лишь смущенно покачала головой: мол, не в курсе.

– Кабошон, – вздохнул над Машиной серостью Плаченик. – Так называемый округлый полиссаж, без граней. Неплохо подходящий для сапфиров или изумрудов, но совершенно неинтересный для бриллианта. А почему? – И, не ожидая уже от Маши ответа, продолжил: – Потому что бриллиант требует граней, чтобы преломлять свет и посылать его обратно в удесятеренном виде. Тем и знаменит.

– А как же «царапающие камни»? При дворе Елизаветы Английской? – вдруг вспомнила Маша байку от друга детства историка. – Когда в кольцо вставляется камень, ограненный в виде октаэдра – с выступающей острой вершиной. И этой острой вершиной, как карандашом, пишут признания на окнах дам?

Плаченик впервые взглянул на Машу с неким подобием уважения и кивнул:

– Так-то оно так, но ни тот, ни другой вариант к современной огранке не имел никакого отношения. Сами огранщики камней представляли собой ремесленную популяцию, не объединенную в гильдии, и потому в нее допускались евреи. Оттого-то мы по сию пору являемся лучшими специалистами в этой области. Так вот, бен Менакен был гением, поскольку именно он придумал, рассчитал и воплотил в жизнь первую настоящую огранку – «розу». В ней было двенадцать граней, и она, конечно, не блестела так, как современные бриллианты, но худо-бедно распространилась по всему миру, просуществовав до конца XIX века. И сделав Менакена очень богатым человеком. Таким богатым, что он уже мог решать, где он хочет осесть после изгнания из Испании и отъезда в 1550 году из Венеции, которая показала тогда всем странам-соседям «отличный» пример, отселив «своих евреев» в первое гетто. В ту пору экономика качнулась от Средиземноморского бассейна к северным морским путям: Брюгге, Антверпен и Париж стали центрами огранки в Европе. Абрахам выбрал Антверпен – космополитический город, известный своей терпимостью к евреям и протестантам, где еще не боялись инквизиции. Он обосновался здесь, богател, приобрел недвижимость, но тут грянула 80-летняя война с Испанией, и в ноябре 1576 года испанская солдатня ворвалась в город, убив восемь тысяч человек и спалив 800 домов. Тот день вошел в историю под именем «испанской резни». Но это для фламандцев испанская резня была в новинку… Евреи уже знали, каково это, когда ночью вас окружают и, безоружных, предают огню и мечу. И Абрахам понял: не стоит ждать лучших времен. Надо опять бежать. Он распродал все, что имел, и исчез, растворился, не оставив никаких следов.

– Откуда вы это знаете? – с изумлением спросила Маша.

Плаченик пожал плечами:

– Я догадываюсь. Пытаюсь понять, как могла функционировать его умная голова после того, что пережила его семья в Испанском королевстве.

– И как вы думаете, куда они могли уехать? – спросила Маша.

Плаченик развел руками:

– А куда все. В свободный город Амстердам или протестантский Лондон, который вскоре сам пошел войной против испанской короны. Больше некуда.

Он

Несколько дней он пил, не просыхая. Пожалуй, впервые в жизни. Подобное поведение могло бы сильно удивить его покойную бабку, но совсем не смутило Лесю – в ее окружении все мужчины пили, и она сказала себе, что это только вопрос времени и надо просто переждать. Алкогольный дурман позволял не замечать брезгливых взглядов свояченицы, а главное – не вспоминать о той беседе в ресторане. И о ее презрении.

Когда он протрезвел, ее уже не было в квартире. Леся объяснила, что сестра опять рванула, теперь уже в Вену – там нашелся очень интеллигентный, пусть и немолодой уже мужчина, любитель классической оперы и классического же джаза. Леся даже показала ему фотографию: серое добротное пальто, белый шарф, лицо, как у шарпея, все в складку. Нетрезво вглядевшись в это лицо, он почувствовал приступ тошноты и едва успел добежать до сортира.

А через два дня устроился разнорабочим в бригаду, состоящую почти на сто процентов из поляков. Ездить нужно было из Брюсселя аж в Брюгге, зато сам объект находился в живописном месте, на канале: дом коричневого кирпича со ступенчатой крышей, зажатый между двумя уродливыми современными зданиями – из того же кирпича, но навевающими жуткую тоску.

Дом был странным, это он почувствовал сразу. Будто был построен не для жизни, а только чтобы сохранить какую-то только ему известную тайну: малюсенькие оконца, низкие потолки. Новые хозяева хотели все перестроить: увеличить окна, сделать из пяти крошечных комнат две приличного размера. Убрать потолок, чтобы открыть глазу темные, красиво состарившиеся балки на чердаке. Официально здание не представляло исторической ценности, и мэрия, хоть и не сразу – все же XVI век, – дала добро. Хозяева наняли для черной работы по слому бригаду дешевой рабсилы из Восточной Европы, и – понеслось. Едва войдя, он увидел камин, точнее, каминище. Его и нельзя было не заметить – он царил в центральной комнатке, совершенно ей несоразмерный, белый с синим, величественный. В обеденный перерыв поляки ели свои сэндвичи, скучившись на лавке на берегу канала, а он захотел побыть один. От непривычной работы ломило спину, он сел прямо на пол и, прислонившись к стене, развернул бутерброды, приготовленные верной Лесей даже с некой претензией на изысканность: кружочки огурца на сыре с горчичными зернами.

Он ел, не замечая, что ест, и от нечего делать рассеянно оглядывал камин. По бокам – простенькие копеечные изразцы с рисунком из розочек, а по центру – играющие дети. Ему показалась занятной разница между ними. А она была огромной. Цветы явно рисовались левой ногой в доме для бедных. Дети же и окружающий их пейзаж казались выписанными с величайшим вниманием к деталям. Их можно было разглядывать бесконечно, такая плитка сгодилась бы и для царских палат, вроде того же домика Петра Первого в Летнем саду. Контраст был так явственен, что он было решил, что изразцы принадлежат к разным эпохам, но, встав и приглядевшись к паре отколотых краев, понял – вряд ли. Та же толщина и патина, тот же угловой орнамент. Одна серия.

Он сел обратно и закинул в рот последний кусок бутерброда. Любопытный дом. Любопытный камин. И забыл об этом. До тех пор, пока однажды не прикатил на работу зря – был какой-то их католический праздник, который поляки истово соблюдали, а он оказался не в курсе и ткнулся носом в закрытую дверь. Посреди дня возвращаться обратно домой не хотелось. На минуту задумавшись, глядя на подслеповатые окна странного домика, он решил удовлетворить свое любопытство и узнать-таки, когда и для кого он был построен. Фламандцы все ж таки четкие ребята – не прошло и двух часов, как в архивах реестров по недвижимости он увидел год постройки – 1578 и первого владельца – какого-то еврея. Абрахама бен Менакена. Абрахам так Абрахам.

Вечером, наевшись Лесиных знатных щей – родную кислую капусту она покупала в русском универсаме, а грибы под страхом штрафных санкций собирала в парке прямо в центре города, – он сел перед старым гудящим компьютером и набрал имя странного еврея в Гугле, ничего особенного не ожидая. И ошибся. Менакен оказался широко известным парнем, но только в узких кругах. Он первый, как писал один профессиональный геммологический сайт, смог извлечь из алмаза его истинное сияние, сделавшее этот камень столь популярным. Доминиканские монахи считали Менакена колдуном и не сожгли только потому, что никто другой не владел волшебным искусством, а носить новые сверкающие бриллианты хотели все – от принцев до состоятельных буржуа. Абрахам и сам был богат, как принц: снаряжал на собственные средства корабли для отправки за исходным материалом – голкондскими алмазами, покупал дома и земли. Но, когда Фландрия начала затянувшиеся на восемьдесят лет кровавые разборки с испанской короной, все распродал, кроме одного-единственного домика на канале, и пропал. Причем с огромной по тем временам суммой денег…

Он замер перед экраном компьютера, как пойнтер, почуявший след. Неужели? Возможно ли, чтобы после всех этих долгих лет судьба наконец улыбнулась ему победительной улыбкой? Ему показалось, бриллиантовая пыль задрожала в воздухе, оставляя едва заметный сверкающий след сквозь века, след, который смог увидеть только он своим натренированным в бесконечных поисках глазом. Наконец-то!

«Итак, – размышлял он целыми днями, пока руки его были заняты сломом внутренних стен домика на канале, – наученный горьким опытом Менакен решает снова бежать, на этот раз из ставшего небезопасным Антверпена. У него очень много денег, и с собой их брать слишком рискованно в условиях неспокойных дорог военного времени. Он продает все, кроме этого домика. Почему? Что в нем такого, в конце концов?!»

Он умолил прораба – дюжего красномордого парня – оставить его ночевать на объекте. Придумал историю, что поссорился с женой и та не пускает его в квартиру. Прораб, сам убежденный холостяк, по-мужски ему посочувствовал и отдал ключи: в домике брать все равно было нечего, но от бывших хозяев, пенсионеров, остались железные кровати и старые, пахнущие сыростью матрацы. Почти две недели, едва дождавшись, пока поляки закончат работу, он спускался вниз и, вытащив всю накопившуюся за века рухлядь, долбил пол и обстукивал стенки. Безрезультатно. Уже на рассвете валился в постель и засыпал тяжелым сном без сновидений. А в течение дня, работая вместе с коллегами, внутренне клял себя за недогадливость: ему приходили в голову новые и новые места, где мог оказаться клад, и на следующую ночь он опять стучал, прислушивался, сверлил… А утром, потеряв надежду, возвращался на свой влажный продавленный матрац. И полякам приходилось кричать и колотить тяжелыми башмаками в дверь, чтобы его добудиться. Так, на исходе второй недели, когда почти все некапитальные стены были уже разрушены, он, с трудом встав с постели, спустился, качаясь, на первый этаж и вновь, будто впервые, увидел его. Камин. Теперь он стоял посреди дома со сломанными перегородками, будто широкая белая колонна, и приглушенно блестел в утреннем свете.

И он вдруг как выпрыгнул в другую реальность, получив удар сильнейшей адреналиновой волны под дых – ну конечно! Старый дом действительно был как сундук, выстроенный с одной целью: спрятать этот огромный, несуразный в своем величии по отношению и к малюсенькой комнатушке, да и ко всему остальному жилищу камин! А сам камин был запрятанной в сундуке бело-голубой драгоценной шкатулкой, в которой хранятся сокровища. Он стоял так некоторое время, пока не очнулся от матерных криков поляков с улицы и не поспешил открыть дверь. Бригада ввалилась внутрь, честя его на чем свет стоит, а прораб сказал: «Сегодня отколупаешь изразцы. А завтра разберем камин». Он вздрогнул: уже?! Но по крайней мере на сегодня камин был в его распоряжении, и он как можно бережнее отделял плитку от основы. Прораб, оглядев скромные результаты его трудов перед обеденным перерывом, недовольно крякнул. Но он пообещал закончить вечером один, и прораб согласно кивнул: раз так, ладно.

Вечер тянулся до бесконечности, он не мог дождаться, когда рабочие во главе с прорабом покинут стройплощадку. И выдохнул, казалось, впервые за день, лишь закрыв наконец за ними дверь. А потом медленно обернулся, чтобы взглянуть на серый, с остатками крепящего раствора и кажущийся голым за отсутствием изразцов камин. Перед ним была целая ночь вместе с его будущим богатством, ведущим к совсем иной жизни, полной счастья и любви.

Сначала он простукал весь камин по окружности. Потом, так и не расслышав более глубокого звука, который должен был указать на тайник ювелира, решил просто-напросто разобрать монстра, что оказалось нелегко: старинная, редкостного качества кладка поддавалась с трудом, особенно сильно бить он не решался – можно было попасть в нечто хрупкое и крайне дорогое. Полная луна взошла на небо, потом побледнела, и ее сменил золотисто-розовый восход…

А когда на следующее утро прораб вошел в дом, он увидел покрытый густой красной пылью пол, груду старых кирпичей на месте камина и лежащего на этой груде человека с воспаленными глазами в грязной и потной одежде. Человек не поздоровался. Казалось, он вообще не увидел начальства: с трудом встал и, покачиваясь, вышел из дома. И, несмотря на неоднократные оклики, медленно, неровным шагом ушел по залитой утренним светом улице, где с одной стороны горделиво выставляли ровненькие фасады узкие фламандские домики, а с другой плескалась еще не освещенная солнцем сонная вода канала. Прораб пожал плечами – вернется.

Жена, увидев его на пороге, охнула и долго, как пятилетнего, отмывала в душе, где он спустился по мокрой, нагретой горячей водой кафельной стене. И надеясь, что вода, текущая по лицу, сможет скрыть истерику, плакал. Жена, в напрочь промокшем халате, нашептывая что-то нежное, мылила ему голову, потом ополоснула ее, смыв с пеной и слезы, и уложила в постель. А он бессмысленно таращился вверх и думал, что все кончено. Марина, качая бедрами, уходила от него прямо по плохо побеленному потолку, и в этом маятниковом раскачивании был не призыв, а напротив, отрицание: нет-нет-нет. Никогда нам не быть вместе, никаких горячих ночей в пятизвездочных отелях и завтраков на террасе с видом на Женевское озеро, никаких лобстеров с шампанским. Нет-нет-нет, жалкий неудачник. Табуретка и крепкая веревка – вот и все, что тебе нужно, дурачок.

– Детишек бы нам завести, – вдруг сказала жена.

Он вздрогнул – думал, что она уже давно ушла на кухню, а она, оказывается, все еще сидела рядом, да еще и держала его за руку.

– Чего?

– А что? На двух работах если, то можно квартиру побольше снять. Наши матери, вон, и не в таких условиях рожали. Будут бегать вокруг, играть…

– Играть? – как очнулся он.

– Ну да. – Обрадованная его внезапным вниманием, она тихонько погладила мужа по руке. – Можно и на первом этаже снять, с садиком. Подороже выйдет, зато детям – свежий воздух.

– Господи! – Он вскочил и начал, прыгая, как в водевилях, на одной ноге, пытаться попасть в брюки. Ну конечно! Он не ошибся! Он просто пропустил один этап! Играющие на воздухе дети! Рисунки на изразцах, неподвластные двум страшнейшим бедам того времени – пожарам и частым на низких фламандских землях наводнениям! Волшебное письмо, посланное через века, возможно, все же отправлено по его, именно его адресу!

– Ты куда? – Жена остолбенело смотрела, как он натягивает свитер, пальто, сует голые ноги в ботинки…

– На работу! – выкрикнул он, распахивая дверь.

– Носки! Надень носки! – попыталась она его остановить. Но он уже не услышал, кубарем скатываясь вниз по лестнице.

Однако в Брюгге его ждало еще одно разочарование. На его горячечное: «Где, где изразцы?!» – прораб лишь развел руками. Он уже продал плитку по бросовой цене некоему антиквару – они-де уже много лет работают в слаженном тандеме. Все, что один находит более-менее стоящего в ремонтируемых или сносящихся домах, другой покупает, а потом перепродает с выгодой для себя.

– Дай мне его адрес! Пожалуйста! Очень надо! – судорожно сглотнув, просил он поляка. И тот, покачав головой – сумасшедший, форменный сумасшедший, правильно ему говорят, не брать русских, работать только со «своими», – написал адрес на клочке бумаги и молча протянул этому безумному парню.

А тот схватил листок и, как шпион в советских детективах его детства, вчитывался с усилием в непроизносимое название улицы, где жил антиквар. Он был готов сейчас же бежать туда, чтобы умолить, упросить отдать ему старую плитку с резвящимися на совсем ином воздухе, в совсем ином столетии детьми.

Знал бы он, куда заведут его те играющие дети, бросил бы их игры в самом начале. Но, к несчастью, мы редко можем предвидеть свое будущее.

Андрей

Старик Грибоедов действительно жил поблизости. Однако если экс-Сидюхина обитала в современной башне из стекла и бетона, то школьный учитель знаменитого пиромана ютился на первом этаже хрущевской пятиэтажки. От одного дома до другого было максимум три минуты пешком расслабленным шагом, и Андрей решил пройтись, несмотря на недовольную физиономию сержанта, чей ужин в местной «Венеции» откладывался на неопределенное время.

Сержант смотрел в сторону, явно считая столичного следака больным на всю голову, да и сам Андрей совсем не был уверен в том, что делает. Понятно, что дома он нашел бы чем заняться, кроме как бессмысленно вгрызаться в древнее черствое дело. Но он был в тысячах километров от столицы, и вечер в ресторане, где за почти московские деньги ему подадут размороженных креветок под Solemio, его не сильно прельщал. Да и старый учитель по телефону был хоть и насторожен, но встретиться согласился сразу – и, пройдя за стариком внутрь квартиры, Андрей понял почему.

Все стены квартирки были увешаны фотографиями классов – сначала черно-белыми, потом цветными. По центру ребячьей компании стоял сам Сан Саныч, в черно-белом варианте еще интересный высокий брюнет, а в цветном – все более ссыхаясь и обретая укрупняющуюся лысину и острую седую бородку на манер дедушки Калинина. На полках, плотной лесенкой развешанных по стенам, стояли книги: классика из школьной программы, методички, учебники по детской психологии. Круглый пыльный стол в центре был облагорожен салфетками с мережкой (подарок благодарных учениц). На столе стояла большая кружка с недопитым чаем и тарелка с крошками – очевидно, остатки немудреного бутерброда, послужившего учителю ужином.

Грибоедов предложил чаю и Андрею, но он отказался, присел на продавленную, прикрытую пледом тахту. Смущенно улыбнулся старику – тот встретил капитана в домашней вязаной кофте, из-под которой виднелся мятый воротничок пожелтевшей от времени рубашки, и мешковатых брюках с двойными стрелками. «Живет один», – подумал Андрей.

А старик развел руками, тут же подтвердив Андрееву гипотезу:

– Прошу прощения за беспорядок. Я старый холостяк.

Андрей улыбнулся:

– Ну что вы.

И замолчал. С чего начать?

– Вы, видимо, пришли спросить про Славу Сидюхина? – помог ему Грибоедов. – Вам, наверное, это нужно для вашей криминологической теории? Массовые убийцы, пиромания как вид садизма… – покивал головой учитель. Андрей не стал спорить. Старик Грибоедов был явно расположен к беседе. И Яковлев приготовился слушать.

– Я, знаете ли, изучил этот вопрос. Уже после того, как… – Старик поерзал на стуле. – Слава Сидюхин был очень специфическим ребенком, м-да. Я был его классным руководителем и учителем литературы. Школа-то у нас математическая, поэтому дети, конечно, были больше одарены в точных науках, чем в литературе. Но я старался. Был полон идеалов, знаете, о гармонично развитом человеке? И часто у меня получалось, просто потому, что детишки в школе учились изначально неглупые и склонные к приобретению знаний. Но Славик… Это был отдельный случай. Видите ли, он литературы не чувствовал. Вообще.

– Что вы имеете в виду?

– Наверное, я неточно выразился. Я хочу сказать, что он не то что не чувствовал авторскую стилистику, а скорее, не улавливал эмоциональной мотивировки персонажей: почему герой действует тем или иным образом, понимаете? Что им движет? Какая-то полная глухота души на фоне блестящих математических способностей. Я сначала, грешным делом, подумал, что это вид аутизма. Вызвал в школу родителей, чтобы, так сказать, совместными усилиями… Но… – Старик обернулся к одной из школьных фотографий и вздохнул.

– У родителей поддержки вы не нашли, я так понимаю? – Андрей скосил взгляд на снимок. Лица на старой черно-белой фотографии были слишком мелкими. Но Грибоедов, очевидно, помнил их наизусть.

– Не совсем. Отец был таким… Нервно-оптимистичным. Мол, у Славы все хорошо, даже отлично. Нельзя же успевать по всем предметам одинаково, верно? А математика для мальчика важнее мучений Раскольникова. Мать же молчала и глядела в пол. Я понял: проблема глубже, чем мне казалось, и в следующий раз попросил прийти одну мать. Реакция оказалась неожиданной… Помню, был чудесный майский день, пустой класс, открытые окна, на школьном дворе мальчишки играют в футбол – до нас доносились радостные крики, удары по мячу. А рядом со мной за первой партой сидела маленькая белокурая женщина в темно-синем скромном костюме, которая еще до того, как я произнес первую фразу, начала рыдать. Я, честно говоря, испугался. Сел рядом, стал, как идиот, похлопывать ее по плечу и говорить, что все не так страшно, ну подумаешь, литература! И сам не сразу понял, что говорю с интонациями отца Сидюхина: тем же нарочито бодрым тоном и даже употребляю те же обороты. Наконец она взяла себя в руки, пошла умылась в школьном туалете холодной водой. А вернувшись, сказала: «Я вижу, вы хороший человек и настоящий учитель. Но не думаю, что у вас получится помочь этому мальчику. Когда ему было пять, он поджег нашу кошку – ту, которая росла вместе с ним, мы взяли ее котенком. Уж не помню причины – мы ему что-то не купили, чего он хотел. Возможно, мороженого. Кошку мы спасли, но она очень мучилась. Славик сказал: «Папа, мама, она такая страшная, ее надо усыпить». Мы и усыпили – просто потому, что не могли видеть каждый день перед собой свидетельство бессмысленной жестокости единственного сына. Потом, на даче, меня вызвала поговорить свекровь: она застала мальчика за забавой: он отрезал ножницами лапки пойманным ящерицам, препарировал лягушек и ежей. На вопросы бабушки отвечал просто: мне нравится. А затем с соседних дворов стали пропадать собаки и кошки… Свекровь подозревала, чьих это рук дело, но Славик все отрицал. Только в августе нашли пару обугленных трупиков в лесу, неподалеку от дома, и его дачный приятель, Колька, местный мальчик, сознался, что помогал ловить животных… Но смотреть, как Славик их убивает, не смог – зажал уши и убежал домой. Узнав об этом, родители Коли чуть его не прибили. Мне же муж говорил: нельзя бить! Надо действовать убеждением. Однако убеждением не получалось. В детсаду он щипал и толкал других детей. Его наказывали – и он стал обижать, обзываться. За группой, в которую ходил Славик, закрепилась дурная репутация: детишки там много плакали и с криками просыпались ночью. В лето перед школой произошла трагедия. – Мать Славика запнулась, но все-таки продолжила: – Сгорела дача, а в ней задохнулись бабка с дедом. Мальчик в это время якобы гулял в лесу. «Я уверена, – сказала Сидюхина, поглядев на меня сухими глазами, – что это сделал Слава. Видите ли, свекровь первая поняла, что ее внук – монстр».

Грибоедов прокашлялся и поднял выцветшие голубые глаза на Андрея.

– Я тогда, конечно, подумал, что она преувеличивает: да, ребенок глух эмоционально. Да, очевидно, склонен к садизму. Но убийство… А мать Славика вдруг спросила: «А вы заметили, как он общается с другими детьми?» Я покачал отрицательно головой – Славик, как мне казалось, пользовался популярностью у одноклассников. «Да, – подтвердила Сидюхина. – Другие дети к нему тянутся. Поначалу. Он неглупый. У него повадки лидера. Но он продолжает линию, начатую еще в детсаду, просто с возрастом стал изощреннее… Выбирает жертву и начинает организованную травлю. Сколько Слава учится в вашей школе? Всего пару месяцев… Первый месяц он, как сумасшедший, накинулся на математику – отец был счастлив. Собственно, мы для этого его к вам и привели. Чтобы отвлекся от своих паскудств. Мы это уже проходили. С детства покупали ему все, что душе угодно: фотоаппарат и все к нему растворители, потом конструкторы, набор «Юный химик»… Но надолго его не хватит, я знаю. Уверена, что половина класса его уже ненавидит. Скоро возненавидит и вторая. Максимум в ноябре нам снова придется менять школу. – Сидюхина кивнула обреченно, явно своим мыслям. – Не тратьте на него время, – закончила она. – Поверьте мне, я все перепробовала. И била его, когда отец не видел, и кричала, и плакала, и умоляла. Все без толку…» Она ушла. А я, знаете, в те годы еще верил в воспитательный процесс… – Грибоедов развел руками.

Андрей спросил:

– А что, не стоит?

– Почему же? Воспитание – отличная штука. Но генетика перебьет любую педагогику, вы уж мне поверьте. У меня сорок лет опыта…

– Так чем же дело кончилось с Сидюхиным? – поторопил его Андрей: на часах было уже десять вечера, и он очень устал.

А Грибоедов вдруг будто сжался в размерах и опустил глаза.

– Я очень виноват, – сказал он.

Андрей выпрямился на стуле: вот оно, ради чего он сюда пришел!

– На следующей неделе после того, как я поговорил с матерью Славика, ко мне заявилась математичка, женщина лет сорока, отличный специалист, сухая, строгая, знаете, старой закваски. Она объявила, что хочет уйти из школы, и виной всему – Слава Сидюхин. Что-то такое он ей сказал – математичка отказалась поделиться, но, очевидно, на тему женской ее невостребованности… Настолько болезненное, что довел до слез. Это ее-то! Которую мы держали за самого жесткого педагога на всю школу! И я понял: надо действовать. Пару ночей не спал, решая, как приступить к задаче. Ведь мать действительно, наверное, все перепробовала. Но сердечная тупость… А с другой стороны, явный потенциал в точных дисциплинах… В общем, я начертил пару графиков, которые и представил Сидюхину после уроков. Он ожидал от меня критики, а я был расслабленно прохладен. Ни слова о математичке. На одном графике я начертил его эмоциональное развитие, на другом – интеллектуальное. «Видишь, – сказал я ему, – по второму показателю ты один из лучших в классе. А по первому тебя может обогнать любой первоклашка. Ты откровенно недоразвит». Он, помню, поглядел на меня искоса, ухмыльнулся: «А мне и так хорошо». «Это пока, – кивнул я. – Пока ты не начал интегрироваться по-взрослому в социум. Ты же не собираешься жить на Северном полюсе? Любишь вкусно поесть, хочешь попутешествовать?» – «Ну», – нахмурился он. «Для этого нужно зарабатывать деньги. А работать тебе придется в коллективе. Понимаешь, к чему я клоню?» – «Я должен подтянуть эмоциональное» развитие?» – «У тебя не выйдет», – сказал ему я. «Это почему же?» – «Не хватает ферментов в твоей умной башке, очевидно. Что-то врожденное». – «И что же делать?» Он расслабленно качал ногой, но я понял, что смог его заинтересовать. «Компенсируй эмоции за счет ума». – «Как это?» «Ты вот не понимаешь метаний Раскольникова, это действительно трудно, если ничего не чувствуешь. Но ты можешь понять, как расположить к себе людей». – «В смысле?» – «Что нужно сделать, чтобы от тебя не шарахались при ближайшем знакомстве, как от слизняка?» Он задумался: «Что?» – «Помогать. Говорить приятное. Показывать свое участие. Наконец, просто слушать…» – «Это все?» – «Нет. Но для начала, в качестве тренировки эмоционального мускула, вполне достаточно. Попробуй решить такую задачку и посмотри… Понравится ли тебе нравиться?»

Грибоедов снова замолчал, а потом закончил, уже очень тихо:

– Ему понравилось. Даже очень. В следующем году он стал любимчиком учителей и самым популярным мальчиком класса, что, согласитесь, редкое для школы сочетание. Он подтягивал неуспевающих, расточал комплименты, вступался за тех, кого совсем недавно травил. И я был очень горд своим вмешательством, старый дурак. Мы с ним были даже близки – как, знаете, Пигмалион со своей Галатеей. Он звонил мне, чтобы поделиться своими успехами: вот он прошел собеседование в престижную компанию и отлично продвигается по службе, вот влюбил в себя девочку из хорошей семьи, а вот какой он отличный отец. Но со смертью его матери… я стал чувствовать свою ответственность, что ли. Видите ли, я остался единственным, кто знал его истинное лицо. Знал, но молчал. Более того, способствовал тому, чтобы он спрятал его под приятной, вполне человеческой маской. И когда его преступления вышли наружу, все эти страшные смерти в огне, я понял, что это всё – моя вина. Если бы не я, он бы выдал себя раньше. Его удалили бы от общества, и он не смог бы совершить того, что совершил, понимаете? – Старик поднял на Андрея виноватые близорукие глаза.

И Андрей не знал, как его успокоить.

– Вы не могли бы дать мне фотографию класса, где есть Славик? – спросил он вместо слов утешения, которых так ждал старый учитель.

* * *

Он вошел в квартиру вместе с сержантом, пообещав ему, что это последний этап перед походом в ресторан. Котов хмуро кивнул: последний-то последний, только кухню закроют – и все, так и не придется с шиком отужинать. Весь день он провел в машине, разъезжая со странным московским капитаном по следам покойника, и, по его словам, отсидел себе пятую точку.

Поэтому Андрей решил, что в квартиру родителей Сидюхина может пойти вместе с молодняком. На лестнице разъяснил Котову задачу: официально квартира давно пустовала. Их цель – найти возможные следы недавнего пребывания там…

– Почившего пиромана? – поддел его сержант, а Андрей невозмутимо кивнул:

– Или еще кого.

– Ладно. – Сержант послушно поплелся за ним по заплеванной лестнице.

Облупленные стены, выкрашенные зеленой краской, были украшены множественными надписями. На каждой лестничной площадке за хлипкими дверями – район был скверный, окраинный – гундел телевизор. На нужном этаже Андрей проверил замок. Дверь квартиры, обитая дерматином, явно не вскрывалась насильственным путем.

Отворив ее, Андрей нащупал в темноте выключатель – под потолком загорелась слабая лампочка в желтом абажуре. Пол коридора в елочке дешевого паркета был пыльным, воздух затхлым. Сержант выразительно посмотрел на Яковлева: мол, что я говорил?

Но Андрей упрямо прошел вперед:

– На тебе кухня и туалет с ванной. На мне – комнаты и коридор.

Он включил свет и огляделся: комнаты были чисто прибраны, кровати аккуратно застелены. На стене – ковер с оленем и черно-белая фотография в рамке. Семейная пара: отец и мать Сидюхины. У отца на губах блуждает улыбка («нервная» – вспомнил он школьного учителя), мать сурово смотрит в объектив, и глаза у нее не просто уставшие – это глаза неизлечимо больного человека. Андрей провел по подоконнику рукой – на ладони собралась легкая пыль. От стоящих в горшках растений торчали лишь сухие остовы. Яковлев распахнул платяной шкаф и чуть не задохнулся от застарелого запаха нафталина – в полутьме мертво висели серые пиджаки эпохи 70-х, пара цветастых платьев. На Андрея накатила тоска: что он тут делает? За каким призраком, в самом деле, гонится? Пора, пора доставить радость сержанту и этаким московским франтом заявиться в ресторан «Венеция», а там уж накатить водочки от души – под пиццу и пойти спать, чтобы завтра оказаться дома, на своей дачке, со своим верным Раневской.

– Шеф! – вдруг услышал он голос с другого конца квартиры. – Гляньте-ка!

Андрей в два шага пересек коридор и замер как столб в дверях малюсенькой ванной в голубом и бледно-желтом кафеле. Сержант стоял на коленях с перочинным ножом в руках. А пара плиток, облицовывавших саму проржавевшую ванну, была отколупана.

– Я тут это… Умыться решил, – стал оправдываться сержант, увидев на лице столичного начальства удивление. – И на пол наплескал. Ну и заметил – глядите, вот тут, на стыке пола и ванной, вода мгновенно ушла, будто всосалась. Я и ковырнул ножичком-то. Оно само и отошло. А там, вон, вроде есть что…

В темной дыре, куда падал яркий свет от лампочки, действительно виднелось что-то серебристое.

Андрей сглотнул:

– Молодец, сержант. Продолжай ковырять.

– Ага. – Тот послушно кивнул, поддел еще одну плитку, выдернул, как шатающийся зуб. Потом – ту, что сверху. И вытянул на свет божий нечто, похожее на металлическую коробку.

– Вроде тех, в которых раньше шприцы кипятили, да? – сказал почему-то шепотом сержант, проявив недюжинную осведомленность. – Только размером побольше.

И сдул осевшую – явно за многие годы – тяжелую, белую, совсем иную, чем во всей остальной квартире, пыль.

– Открывай, – сказал ему севшим голосом Андрей.

Он

Он увидел ее, девушку в узком черном пальто и узких же джинсах, почти сразу. В большом архивном зале их и сидело-то всего трое: он, она и молодой вихрастый студент. Пути судьбы, скок-поскок игральной кости – они одновременно подошли к архивариусу.

– Только после вас. – Он был галантен и приходил сюда уже не первый раз.

Девушка поблагодарила его по-французски и мимолетно улыбнулась. Улыбка подтвердила первое впечатление: незнакомка была не в его вкусе – слишком серьезная. Скуластая, темно-русые волосы затянуты назад в хвост, ненакрашенные губы. Правда, большие, почти прозрачные глаза в обрамлении темных ресниц были хороши, но… В любом случае в его вкусе была только Марина.

– Я ищу список собственности одного человека, – поздоровавшись, сказала архивистке девушка, и он услышал легкий акцент. – Его зовут Абрахам бен Менакен. Шестнадцатый век.

На секунду остановившись, сердце галопом рвануло вперед, норовя выскочить из грудной клетки. Он схватился за край стола, ледяные ладони стали скользкими. Этого не может быть! Или может?! Кто она?! Кому еще понадобился старый хитрый еврей?!

Архивистка уставилась в списки на экране своего компьютера, а он успокаивал себя: не нервничай. В конце концов, Абрахам был не последним огранщиком, его носатый профиль присутствует во многих энциклопедиях, посвященных ювелирному делу… И он внимательно пригляделся к девице. Ни колечка, ни кулончика, ни сережечки. А что? Вполне может быть, дочь крупного ювелира, которой папочка дарил лучшие, самые прозрачные камешки на каждый день рождения и которая уже видеть не может бриллиантов. А сейчас родитель отправил крошку в какую-нибудь прославленную геммологическую школу. Пусть поучится уму-разуму, напишет диплом по Менакену, да и продолжит семейный бизнес. Через полчаса он уже почти себя в этом убедил, когда мелкими шажками просеменил мимо стола, за которым сидела неизвестная. Кося глазом, он увидел сначала изрядно заполненный выписками блокнот и кипу ксерокопий и бумаг, торчащих из открытой сумки рядом на стуле. И вновь замер, похолодев: один листок торчал из пачки чуть больше остальных. На нем, кобальтом на белом фоне, красовался герб семьи Менакенов. Герб, вырисованный в каждом углу той плитки, что уже год как снилась ему ночами. Он ничем себя не выдал. Просто вернулся на свое место и стал ждать – играющие дети научили его терпению. Прошло часа три – девица не вставала со стула, погруженная в фолианты, выданные ей под паспорт архивариусом. Он усмехался про себя: все те фолианты, что были уже им проштудированы от корки до корки. Наконец естественная надобность погнала его в заведение в конце коридора. Он отлучился буквально на пять минут, однако по возвращении девушки в черном на месте уже не обнаружил. Он рванул к выходу, выбежал под мелкий сумеречный дождь на улицу, повертел бессмысленно головой – никого! Выдохнув, стараясь не умереть от ярости на самого себя и обиды на судьбу, вернулся обратно в читальный зал.

– Прошу прощения, – начал он ласково, глядя преданно в невыразительные глаза архивариуса, дамы с пучком редких волос на затылке и розоватыми кроличьими глазками (конъюнктивит у нее, что ли?) почти без ресниц. – Мне показалось, что я видел выходящей отсюда свою первую любовь.

Архивариус нахмурилась, очки, отодвинутые на лоб, чуть дернулись.

– Дело в том, что я русский, – произнес он тихо, будто сделал бог весть какое признание. – И встретить ее столь далеко от родины…

– Вы выглядите много старше нее. – Архивариус окинула его недоверчивым взглядом.

Он развел руками:

– Это правда. Я влюбился, когда она была еще девочкой, а мне было двадцать пять. Я ждал ее совершеннолетия. А пока ждал, мы стали большими друзьями.

Архивариус все так же хмурилась.

– Больше я так никогда и не смог влюбиться… – Он понимал, что порет полную чушь, но решил идти до конца. – Мы долго не виделись, и тут – такое удивительное стечение обстоятельств, как в романах…

«Ну же, старая курица! – молился он про себя. – Неужели ты не читала ни одного романа?! Хотя бы «Войны и мира»?! Ты же знаешь, мы, русские, сама романтичность!»

Так и не прекратив хмуриться, архивариус посмотрела в свои записи:

– Ее зовут Ка-ра-вай. Мария.

Он мелко закивал – мол, она, она! А вслух спросил:

– А адрес?

– Не положено, – отрезала вредная баба, будто не в Антверпене сидела, а в справочной какой в Ленинграде 70-х. И добавила, сама смутившись собственной строгости: – Она на завтра книжки заказала. Так и увидитесь.

Он кивнул: ну конечно! Как же он сразу не догадался!

И с нежностью улыбнулся архивариусу:

– Большое спасибо! Только вы уж про меня не рассказывайте! Хочу сделать ей сюрприз.

Та осклабилась в ответ:

– Обещаю. (Видно, пару романов старая дева все-таки прочитала!)

Он вышел из архива и направился к вокзалу. Но не выдержал, увидев по дороге вывеску дешевой гостиницы. Зашел и попросил воспользоваться компьютером, дав прыщавому юнцу, сидевшему на ресепшен, десять евро – буквально пять минут. Вбил замерзшими на вечернем мартовском ветру пальцами: Мария Каравай. Ничего на латинице. Значит, у неизвестной нет странички в соцсетях. Удивительное по нынешним временам создание. Он вывел на экран русскую клавиатуру и добавил те же имя и фамилию в кириллице. И тут ему повезло: Мария Каравай фигурировала в некой прошлогодней статье в интернет-издании желтого толка. Речь шла о расследовании дела о маньяке, терроризировавшем всю Москву. Мария Каравай, сфотографированная на выходе из Петровки, 38, говорила о том, что закрытое дело комментировать никак не будет. На фотографии она выглядела как сейчас: тот же хвост и черное одеяние. Что ж, он встал из-за компьютера чуть более спокойным. Какая-то информация у него появилась. Девушка из архива была профи. Стоило узнать, что такого она могла накопать, чего не смог накопать он сам?

Андрей

Набор детских сувениров. Многозначительный, особенно если знать характер малыша, так сказать, в развитии. Машинка пожарника, еще из тех, железных, советских, почти сорокалетней давности. Маленький обугленный череп – судя по всему, какой-то птицы или грызуна. Рисунок: на заднем плане – домик, как его обычно изображают дети – треугольная крыша, квадратные окошки. А на переднем – три схематично изображенные фигуры: две большие (родители? бабушка с дедом?) и одна маленькая (сам Славик?) держатся за руки. И все бы хорошо, но у взрослых лица пустые – ни глаз, ни даже приблизительных черт лица. А вот у Славика есть и глазки, и носик. И большая, в пол-лица, улыбка. Андрей сглотнул и отложил рисунок в сторону.

Последней в коробке оказалась любительская фотография (ах да, фотоаппарат, купленный мальчику, чтобы отвлечь от других, мрачноватых хобби): Андрей не сразу понял, что на ней, а когда понял, скривился: мальчишеская рука то ли с бородавкой, то ли с родинкой между пальцами держала замученную мертвую кошку. Андрей отвел глаза, чтобы не вникать в детали экспериментов, но набор «Юный химик» явно пришелся пареньку по вкусу. Первые горючие смеси. Первые обугленные жертвы. И зачем ему это? Он вздохнул, кивнул ошеломленному находкой сержанту. Пора было выполнять обещание и вести парня ужинать. Однако аппетита у обоих явно поубавилось.

– Я заберу фотографию, – сказал Андрей.

– А остальное? – кивнул сержант на птичьи останки и детский рисунок.

Андрей на секунду задумался:

– Оставь здесь. К делу это все равно не пришьешь.

* * *

Он хотел улететь первым самолетом, но опоздал. Пришлось коротать пару часов в буфете Кольцова. Голова после вчерашних возлияний раскалывалась: сержант оказался настоящим уральским парнем и алкогольный удар держал на «отлично». А напиться хотелось обоим – на душе после найденной коробчонки было муторно. Сдуру он решил набрать начальство – отчитаться, так сказать.

– Анютин, – ответил полковник.

– Как у вас там, в столицах? – начал Андрей.

– В столицах у нас дураки и пробки, что на Уральщине? – живо откликнулся шеф.

– Воскресшие из мертвых, – мрачно сказал Андрей.

– Ты что, пил? – подозрительно спросило начальство и даже по привычке шумно втянуло воздух, пытаясь учуять угарный дух.

Андрей усмехнулся: начальство у нас, конечно, вездесуще, но даже оно вряд ли сможет что унюхать на разделяющем их расстоянии в тысячи кэмэ.

– Нет. Точнее, да, но постфактум, так сказать. Помните, пироман? Огненный Славик?

– Ну. Допросил? Нашел пламенного – прости за каламбур – последователя?

– Нет, – буркнул Андрей. – Славик-то, оказывается, по официальным данным, год как покойник. Пожар на зоне.

– Даже так?

– Да, так. Бедствие, согласитесь, в чисто пироманской стилистике. Народу погибло много, и тела опознавали наверняка поверхностно, даже документы как следует не выправили…

– Ладно, давай короче, – поторопил его полковник. Андрей услышал, как на другом конце трубки хлопнула дверь: кто-то вошел с докладом. Он живо представил себе, как полковник, придерживая трубку полным плечом, делает знаки, чтобы вошедший присел на ближайший к начальницкому креслу стул за длинным столом.

– Одним словом, после массовой гибели зэков в пожаре Славика видела невеста. Точнее, не видела, а…кхм… ощущала.

– Чего?!

Андрей торопливо продолжил:

– Она потеряла зрение, но тактильно очень хорошо его помнит, у них там случилась ночь любви, так вот она заявляет, ошибки быть не может…

– Ошибки быть не может? – прервал его ласковым голосом Анютин, а Андрей и сам не заметил, как рефлекторно втянул голову в плечи. – Ты что, Яковлев, – заорала трубка, – паленой уральской водкой траванулся?! Ты чего несешь? Какая, на хрен, невеста?! Что она там, на хрен, ощущала?! Да еще тактильно?!

– У слепых обычно… – начал Андрей, но полковника было уже не остановить.

– Призраков ощущают! Истеричные барыньки в период климакса! Или у тебя теперь такое ноу-хау?! Как ни расследование, так восставший из мертвых?

– «Хау ноу», – мрачно ответил Андрей, сдаваясь. – Ладно, шеф. Пошел я. У меня посадка скоро.

– Да. И давай, отоспись в самолете-то! Чтоб в Москву мне приехал уже без видений, понял?!

Анютин отключился без «до свидания», а Андрей прикрыл глаза – в башке гудело. И внезапно снова их распахнул, уставившись на стойку кафе. Что-то не сходилось в этой истории с невестой… Он нахмурился: вспомнил свою неловкость, когда пошел тогда за пепельницей, нежную кожу вокруг глаз, незащищенную очками, когда она поворачивалась в профиль, руки… И вдруг вскочил, схватил зимнюю куртку со спинки стула и быстрым шагом направился вон из аэропорта, на ходу набирая номер на мобильнике.

– Нужна помощь, – сказал кратко, услышав слабый стон вместо приветствия и с удовлетворением заметив, что молодняк держит алкогольный удар все-таки хуже старой гвардии в его лице.

* * *

На этот раз они поднялись в квартиру на Уктусской улице вместе. Еву решили не предупреждать, рассчитывая, так сказать, на эффект неожиданности.

– Кто? – спросил хриплый со сна голос за дверью.

– Свои, – ответил Андрей.

– Свои в это время еще досыпают, – недовольно произнесла Ева, но дверь открыла.

– Привет, – сказал Андрей, глядя на сутулую фигурку с небрежно зачесанными назад сальными волосами. – Прости.

– За что? – над темными очками показалась удивленно приподнятая бровь.

– А вот за это. – Андрей сдернул очки с тонкого носа.

– Ой! – Ева быстро прикрыла ладонями глаза. Но было поздно.

– Так я и думал. – Андрей удовлетворенно кивнул. – Покалякаем?

Ева мрачно посторонилась, пропуская их внутрь. Андрей на секунду замер: может, сразу отвезти на допрос? Но передумал: пусть этим займется сержант – и ему в радость, и Андрею – экономия времени (следующий рейс на Москву был через три часа, и он надеялся на этот раз таки оказаться на борту аэрофлотовского самолета).

Ева же прошла в комнату и села, подобрав под себя ноги, на так и не застеленную со вчерашнего дня тахту. Подняла глаза на Андрея – они у нее оказались вполне выразительными: серыми и очень неглупыми.

– Как вы поняли? – тихо спросила она.

– Вот. – Он показал на стул, опрокинутый им вчера. – Слепые организовывают свое пространство таким образом, чтобы ни на что не натыкаться. Но тебе, казалось, было все равно, что стул стоял по дороге к твоей пачке сигарет и форточке. Плюс – твои руки.

Ева вытянула вперед кисти, оглядела с отстраненным любопытством:

– А что в них не так?

– У тебя шрамы – только от ожогов. Но ты же недавно стала слепой, да и живешь одна… Получается, должны быть и синяки, и следы порезов. А их нет.

Ева хмыкнула. Медленно, не без грации встала, сама взяла сигареты, молча предложила Андрею и подпиравшему стенку сержанту. Оба отрицательно помотали головами.

– И еще, – Андрей дотронулся до кожи на виске, – когда ты села на диван вчера, повернувшись к окну, у тебя чуть дернулась кожа… вот здесь, у глаза. Была б ты слепой, мускулы бы не сократились, реагируя на свет.

Ева затянулась, усмехнувшись:

– Не повезло. Напала на столичного шпика. Наши-то, местные, всю историю скушали, не подавились.

– Ну, это, положим… – заступился за своих сержант, но Ева и бровью не повела.

– Мой коллега, – с нажимом поддержал честь мундира Андрей, – указал мне вчера на то, что ваши родители служат в мэрии. Значит, имеют связи. Не так сложно подкупить окулиста и выписать липовое свидетельство. Особенно над созданием мизансцены «внезапно ослепшая дочь» они не работали – были уверены, что и так сойдет. Очки, белая трость – вот и весь антураж. Даже не предложили переехать к ним, что было бы естественно, ослепни ты на самом деле. Но я не мог понять, зачем это все, поэтому попросил сержанта Котова поднять дела по поджогам за последние месяцы. И вот что выяснилось: в твоем районе было взорвано пять машин. Все автомобили старые, так что никто особенно шума не поднимал. Но случилась неприятность: рядом с последней машиной проходила Астафьева Варвара Григорьевна восьмидесяти лет – старушка вечерами привыкла кормить местных бродячих кошек. И от взрыва кроме множества мелких ранений получила инфаркт. Скончалась на месте. Это грозило тебе уже не только штрафом или парой показательных дней в камере. Это, Ева, уже убийство, хоть и непреднамеренное. Тут можно огрести приличный срок, учитывая, что ты со своими пироманскими шалостями стоишь на учете лет с пятнадцати. Вот тут-то и пришлась кстати слепота: зрячая ты вполне могла организовать этот взрыв, но слепая – уже нет, верно? Поэтому в твоем направлении и копать не стали.

Ева пожала плечами, но промолчала.

– Быть слепой оказалось очень удобным. Можно без опасений предаваться своему хобби. Можно даже напустить еще больше туману, «оживив» бывшего жениха и маньяка. Пусть гоняются за покойником и не трогают бедного инвалида по зрению.

Ева отвела глаза, а Андрей кивнул уже своим мыслям. Несмотря на полный восхищения взгляд сержанта, он чувствовал себя круглым идиотом.

– Забирай ее, – сказал он, на прощание пожав руку Котову. – Я на такси до аэропорта доберусь.

И, больше не взглянув на Еву, вышел из квартиры.

Маша

Маша возвращалась усталая, но довольная после очередного дня, проведенного в архиве. Она накопала адрес того единственного дома, что не продал Менакен, прежде чем навсегда исчезнуть в неизвестном направлении. Завтра, говорила она себе, открывая тяжелым ключом дверь в свой номер, она поедет в Брюгге. И то давно пора – жемчужина, как говорят, европейской архитектуры. Именно Брюгге, а вовсе не Питер называют у них тут Северной Венецией. Маша щелкнула выключателем и – замерла на пороге. Что за черт?!

На постели, накрытой бордовым покрывалом, были разложены, по пять в ряд, изразцы. Она сделала шаг им навстречу. Моргнула. Перевела взгляд на темно-серое небо за окном. Обратно на бордовое покрывало. Это были они. «Ее» дети. Играющие в волчок, бегущие ловить рыбу, бросающие мяч. Маша сглотнула, подошла к постели и медленно вынула листы-копии. Просмотрела их один за другим, сверяя. Все были тут. Только теперь настоящие, благородно поблескивающие белым фаянсом в свете электрических ламп, с синим рисунком, выполненным легкой порхающей кистью профессионала. Маша протянула руку, недоверчиво дотронулась до прохладной гладкой поверхности. Ну, здравствуйте, дети. Где же вы были? Кто вас принес? Впрочем, что за глупый вопрос? Их принес тот, кто украл. А вот что по-настоящему любопытно: зачем? Она посмотрела на стену, увешанную по привычке записями, картинками, фотографиями. Кто бы ни был тот человек, что вернул изразцы, он знал, над чем она работает.

В кармане завибрировал мобильник – звук она убрала еще в архиве и забыла включить обратно. Номер был незнакомый, местный.

– Да? – сказала она в трубку.

– Мадемуазель Каравай? Добрый вечер, – ответил вкрадчивый мужской голос. – Меня зовут Антон Ван дер Страат. Вы мне звонили, оставили сообщение неделю назад.

Маша на секунду замерла, вспоминая.

А голос продолжил:

– Что-то по поводу изразцов, купленных вашим русским клиентом.

Маша вспомнила: ну конечно! Тот самый антиквар, что продал плитку погибшему в огне Гребневу.

А дер Страат уже пояснял извиняющимся тоном:

– Я не перезвонил сразу – был на профессиональной выставке в Намюре, и мой автоответчик…

– Ничего страшного, – прервала его Маша. – Они нашлись, – и, кратко попрощавшись, набрала другой номер.

– Ревенков, – сухо сказала трубка.

– Добрый вечер. Они нашлись. – Маша продолжала задумчиво оглаживать кончиками пальцев мальчишек на плитке. На ощупь она была совершенно гладкой.

– Кто? – спросил Ревенков, а потом понял. – Да ладно!

– Это совершенно не моя заслуга, – честно призналась Маша. – Я вернулась из архива, а они лежали в моем номере. – И, поскольку трубка хранила озадаченное молчание, продолжила: – Прямо на моей постели. Отель тут небольшой. Очевидно, тот, кто вернул изразцы, дождался, пока молодой человек с ресепшен уйдет, к примеру, проводить клиента, взял мой ключ, проник в номер, а потом вернул ключ на место.

– Сколько их? – спросил Ревенков, голос его звучал глухо и удивленно.

– Сколько и было – двадцать. – Она помолчала. – Что ж. Будем считать, что расследование завершено. Хоть и без моего непосредственного участия.

Ревенков на другом конце трубки не реагировал. Видно, был еще под впечатлением от новости.

А Маша продолжила:

– Я постараюсь довезти их вам в целости и сохранности. Думаю, зайду завтра к местному антиквару, чтобы он помог мне их правильно завернуть, и… – И тут Маша сама запнулась, задумавшись. Как же так! Неужели все это было всего лишь ради двадцати старых кусочков фаянса?

– Чего? – переспросил ее Ревенков, и Маша поняла, что сказала последнюю фразу вслух.

– Ведь дело же не в изразцах! – выпалила Маша с неожиданной для себя пылкостью. – Понимаете, они, эти играющие дети, всего лишь отправная точка. Ключ. Мы же так и не разгадали, почему их у вас украли! Но я чем дальше, тем больше хочу понять. Зачем украли? Отчего вернули? Что там вокруг них за история? Неужто вам самому не любопытно?

– Любопытно, – медленно ответил Ревенков. – А вы, по ходу, сами заразились этими плиточками, нет?

Маша виновато посмотрела на играющих на покрывале мальчишек из XVI века. Да. Она действительно подцепила этот вирус. Но оторваться от расследования сейчас, когда у нее в руках наконец оказались настоящие изразцы – прохладные на ощупь, в мелкую трещинку по белому полю и с кобальтовым, ничуть не выцветшим за прошедшие века рисунком, – не было сил. Она хотела идти дальше и узнать больше.

– Дайте мне еще десять дней! – сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал не слишком умоляюще. – Еще десять дней, и если у нас не будет никаких подвижек, то…

– Ладно. – Где-то там, в Питере, Ревенков выдул дым. – Будь по-вашему. Если, по ходу, за ближайшие десять дней ничего не узнаете, возвращайтесь в свою Москву. Расходы я без базара беру на себя.

– Спасибо! – благодарно выдохнула Маша.

– Да не за что. – Ревенков со вкусом зевнул, уже явно потеряв интерес к беседе. – Думаете, там и правда сокровище, а? Тогда процент получите, чем плохо?

Положив трубку, Маша еще некоторое время смотрела, задумавшись, на изразцы. У нее впереди было целых десять дней. Всего десять дней.

Она опять схватила телефон и позвонила по предпоследнему номеру:

– Месье дер Страат? Это Мария Каравай. Не могли бы вы все-таки уделить мне час своего времени?

* * *

Маша остановилась на разводном мостике, чтобы насладиться открывающейся картиной. Дом дер Страата стоял на берегу канала, уже за официальными пределами города. Мимо проходила дорожка, по которой в любую погоду было налажено движение велосипедистов в сторону моря. Спортсмены, одетые в профессиональные обтекаемые костюмы, низко склонившись над рулем, и белобрысые фламандские семейства на разнокалиберных великах проезжали мимо кирпичного домика с высокой крышей и большими, забранными в частый переплет окнами. И – не обращали на него ровно никакого внимания. Очевидно, те, кто заворачивал к дер Страату, не были случайными визитерами. Вокруг дома, на едва начавших нежно зеленеть полях, паслись толстые коровы цвета карамели и кучно росли деревья, протягивающие бледным голландским небесам купированные узловатые ветви, уже дающие первые побеги.

Маше показалось, что время застыло, предлагая ее глазу картинку из «малых голландцев»: перед ней простирался заниженный горизонт, от чего так по-особому преломлялись утренние лучи, создавая волшебную наполненность воздуха. Тот самый знаменитый золотистый свет, льющийся с полотен старых фламандских мастеров. Ничего не было ими выдумано, все так и существовало тут, как в застывшем янтаре, многие столетия: низкие земли позволяли раздаться пространству небес, и небеса становились вместе с армадой облаков главным героем ландшафта.

Проехала очередная семейная компания на велосипедах. Маша подошла к двери под скромной вывеской Antiek и дернула проржавевший колокольчик с надписью Welkom, внутренне ожидая, что на порог выйдет герой Хальса с трубкой и в лоснящейся шляпе с обвисшими широкими полями. Однако увы! Открывший ей дверь дер Страат оказался вполне современным, впрочем, весьма приятным седеющим мужчиной с тонкими чертами лица, в очках в квадратной оправе и бледно-голубом кашемировом свитере под горло. Ногой в красных вельветовых брюках он отодвигал от двери дружелюбного пса-лабрадора, рвущегося облобызать посетительницу, и уже протягивал для рукопожатия узкую сухую ладонь.

– Welkom! – с улыбкой повторил он написанное на дверном колокольчике приглашение. – Добро пожаловать! Проходите!

Беседовали они прямо в салоне дома, приспособленном под выставочное помещение, – дер Страат указал Маше на плетеный стул за длинным крестьянским, покрытым благородной восковой патиной столом.

– Хотите кофе?

Маша кивнула. Она уже гладила собаку, притулившуюся у ее ног (как там поживает ее Раневская?), и завороженно смотрела в окно, где отражался задний двор дома. Пустые конюшни, нынче, судя по тому, что она успела заметить через приоткрытую дверь, служившие складом для старой мебели; за ними – поросшая плющом полуобвалившаяся каменная стена, которую никто не собирался чинить ввиду ее необыкновенной живописности… Очередная живая картина, вставленная в оконную раму. Дер Страат колдовал над антикварной же медной туркой, и Маша, почувствовав аромат, одновременно услышала, как кофе с шипением выливается на плиту, а хозяин дома тихо ойкает, явно ухватившись в спешке за обжигающую ручку.

Наконец она получила свою маленькую толстостенную чашечку в мелкий цветок и, отпив первый глоток и удовлетворенно вздохнув, спросила:

– Месье дер Страат, как у вас появились эти изразцы?

– Обычно, – пожал он сухими плечами. – Я работаю с несколькими компаниями, занимающимися ремонтом или сносом старых домов. Мне позвонил один из прорабов: они сносили стены дома, чтобы увеличить внутреннее пространство, и…

– И там был камин, – тихо сказала Маша.

– Наверное, – кивнул дер Страат. – Я купил у него по бросовой цене все изразцы – около двухсот. Большинство – дешевенькие, эдакий второсортный продукт эпохи. Но двадцать – отличная серия. Выполнено явно с любовью к деталям и хорошим мастером, хоть сама тема и банальна.

– Играющие дети.

– Да. Но, мне думается, вы их уже видели.

Маша полезла в сумку и вынула уже весьма измятые копии фотографий.

– Эти?

– Они. – Антиквар мельком просмотрел пару первых страниц. – Я их запомнил, потому что у меня почти сразу нашелся на них покупатель… Кхм. Без денег.

– В смысле? – нахмурилась Маша.

– Пришел некий мужчина. Спросил о цене. Его интересовали только эти двадцать изразцов. Я знал, что у меня впереди – Салон антиквариата в Брюсселе, где они легко уйдут. Поэтому и цену запросил достаточно высокую – по двести евро за плитку.

– Получается четыре тысячи, – кивнула Маша.

– Именно. Такой суммы у мужчины не было. Тогда он попытался сторговаться, но предлагал так мало, что я ему отказал. И он уж было ушел, в раздражении хлопнув дверью, но почти сразу вернулся. Умолял меня отложить плитку и никому не продавать. Обещал найти деньги.

– А вы?

– Мне стало его жалко, – пожал плечами дер Страат. – Я дал ему время до выставки.

– И он сумел собрать нужную сумму?

– До выставки – нет. Но на самом Салоне подошел ко мне в сопровождении хорошо одетого мужчины и попросил показать им плитку. Я понял – этот второй мужчина и есть тот, на кого он рассчитывал в плане денег. Но мужчине плитка не понравилась, он оглядел ее без интереса, хоть тот, первый, и тараторил что-то на своем языке, уговаривал, как мог.

– Русском? – уточнила Маша, хотя уже знала ответ.

– Точно сказать не могу, к сожалению, совсем не владею языками. Но скорее всего.

– И что же случилось потом?

– Это все. В тот же вечер мне позвонил ваш соотечественник и мой коллега Жан, Иван Гребнев. Он сказал, что его клиент хочет отделать камин в загородном доме старинной плиткой. Нет ли в моих «закромах» чего подходящего? Я сказал, что у меня – вот удача! – есть подходящие изразцы. Мы договорились о цене, и я отослал плитку по адресу его магазина в Петербурге. – Антиквар развел руками. – Как звали клиента, я не в курсе.

Маша невесело улыбнулась:

– Это-то как раз я знаю.

– Русский, тот бедный русский, приходил еще раз. Он вроде как нашел деньги. А когда узнал, что изразцы уже проданы, очень расстроился, чуть не плакал. Спрашивал, кто купил. И когда я рассказал о коллеге в России, аж лицом потемнел. Ничего уже больше не говорил, едва попрощался и ушел.

Они помолчали. Антиквар – явно вспоминая странного русского, а Маша – переваривая информацию.

А потом опрокинула в рот остатки крепкого сладкого кофе и встала:

– Что ж. Спасибо за помощь. Не могли бы вы на всякий случай дать мне координаты того прораба?

– Конечно. – Дер Страат достал из кармана брюк мобильный, нашел номер и продиктовал его Маше.

* * *

А Маша, прежде чем встретиться с прорабом, решила погулять по Брюгге и сама найти тот самый дом. Единственный, который бен Менакен решил не продавать из всех своих обширных владений.

Брюгге очаровал мгновенно – как опытный ловелас юную провинциалку. Он принадлежал к тем немногим городам мира, что выполнены в одной краске. И если в Париже это серый, так и называемый парижским, камень, то в Брюгге царствовал Его Величество кирпич. Более воздушный, чем камень, он господствовал на этих легко затопляемых болотистых землях, впрочем, как и в Венеции. Только итальянцы покрывали свои соборы и дома слоем разноцветной штукатурки, а суровые фламандцы обходились без прикрас. В этом, казалось, заключалась суть их характера. Три главные вертикали города – башни церкви Богоматери, собора Христа Спасителя и сторожевая башня Беффруа – гордо преподносили себя небесам и позволяли легко ориентироваться в уютном, ограниченном кольцевым каналом пространстве. Маша гуляла по узким мощеным улицам, где за каждым углом ее поджидало чудо в виде перспективы канала с плавающими в нем лебедями и немецкими туристами (последние – на катерах), и думала, как нарядно смотрится коричневый на фоне голубого. Будь сегодня погода похуже, у нее бы не случилось такой радостной весенней прогулки: коричневый и серый – отвратительное сочетание. Богатейший Брюгге, вспомнила она обрывок беседы с д’Урселем, быстро пришел в упадок, когда обмелел местный порт. Но внезапно настигшая город бедность обернулась большой удачей несколько столетий спустя: не имея денег на новое строительство, жители сохранили свой город почти таким, каким он был в Средневековье. Маша, умиляясь, разглядывала видовые картинки, каждую из которых хоть сейчас помещай на сувенирную открытку: пряничные домики, как положено, узкие, но с большими окнами; изгиб канала, над которым склонилась плакучая ива; трогательные лохматые лошадки, развозящие в колясках особенно ленивых приезжих по достопримечательностям. Народу было немного – до сезона еще далеко, но у пары ресторанчиков уже выставили столики снаружи, и Маша пообещала себе, что обязательно сядет за один из них, погрузив очарованный взгляд в эту игрушечную, волшебную красоту. Но сейчас ей нужно было найти «тот самый» дом, и она показывала бумажку с адресом прохожим до тех пор, пока не нарвалась на местного. И тот, кратко рубя широкой ладонью воздух и перемежая английский голландским, объяснил, куда поворачивать и как долго идти.

Она узнала его сразу – и потому, что он стоял в редком здесь обрамлении из уродливых современных зданий, только подчеркивающих его красоту, и по толчку в сердце: это был он. Дом Менакена. Окна невелики, но по здешней традиции без занавесок и совсем недалеко от земли. Преодолев стеснительность, Маша смогла заглянуть внутрь и – с трудом сдержала вздох разочарования. Домик, кажущийся снаружи изысканной табакеркой, внутри напоминал одну из многих современных квартир – с большим пространством, полным яркой, но безвкусной мебели. Никаких следов камина, что и логично. Ничего не поделаешь. Она вынула телефон и набрала номер, данный ей дер Страатом.

Они договорились встретиться неподалеку отсюда – прораб по имени Збигнев сказал, что уже отобедал. И, порекомендовав Маше «приличное заведение» для ланча, обещал подойти через полчаса – на кофе. Добравшись до ресторана, снаружи больше напоминавшего столовку, Маша с грустью поняла, что ее желание поесть в живописном уголке накрылось медным тазом. Впрочем, само место, жаркое и длинное, как кишка, пусть и полностью лишенное средневековой экзотики, было под завязку набито местными. А это был хороший знак. Суп, который она заказала наобум по нечитабельному меню на фламандском, оказался фасолевым – густым, вкусным и дешевым. А Збигнев, прибывший в синем рабочем комбинезоне как раз к самому концу трапезы, – приземистым парнем с бычьей шеей и широким добродушным лицом.

Впрочем, беседы у них не вышло. Маша заказала кофе для обоих и стала расспрашивать про дом. Это правда, положив в кофе пару ложек сахара «с верхом», подтвердил Збигнев, в доме был камин, что твой корабль. Занимал половину первого этажа и почти всю комнатушку, в которой стоял. Он, Збигнев, всегда сбивает плитку, если находит, – для перепродажи. Иногда попадается и мебель на чердаке или в подполе, из старья, но на нее не всегда есть спрос. Впрочем, дер Страат – мужик хороший, берет почти все. А сколько уж он потом на этом барахле наваривает, не его ума дело.

– А сам камин? – Маша попробовала кофе, но он тут оказался много хуже супа. И она незаметно отодвинула чашку.

– А что с ним? – пожал плечами прораб.

– Что в нем было такого особенного? Кроме размера?

– Да ничего. – Збигнев воззрился на нее в удивлении. – Только этот… Как с ума сошел.

– Этот? – переспросила Маша. – Кто?

– Да, – неопределенно махнул рукой прораб. – Один из рабочих.

– Русский? – уточнила Маша и вдруг увидела, как напрягся прораб.

– Нет, – ответил он, отводя глаза. – Русских я редко беру на объект. У них нет права на работу.

– Послушайте. – Маша постаралась быть убедительной. – Я никому не скажу. Мне просто нужно его имя. Вот и все.

– Это не русский. – Збигнев осторожно высвободил свою тушу из-за стола. – Говорю же. Фламандец. Всегда был не в себе. А тут совсем двинулся. Развод у него. Все дела.

И, предвосхищая последующие вопросы, Збигнев торопливо пожал ей руку своей огромной лапищей и почти бегом вышел из ресторана.

Маша задумалась, передвигая по столу чашку с уже остывшим кислым кофе. Збигнев явно врал. И даже ясно почему. Боялся проверок из Министерства труда и налоговой. Брать нелегалов здесь было опаснее, чем в Москве. Что делать?

Впрочем, тут у Маши возникла одна идея, и за неимением прочих, более удачных, следовало ее опробовать.

Андрей

Андрей привычно, будто никуда и не уезжал, влился в московские пробки. Весь екатеринбургский эпизод хотелось выкинуть из головы – бездарная потеря времени и сил. Впрочем, попытался приободрить себя он, все-таки одну преступницу на чистую воду вывел, и красиво так, элегантно. Жаль, что свидетелем этой антрепризы стал уральский сержант, а не… А не Маша… Не о Маше, дурак, сейчас нужно думать, говорил себе он, а о работе. Тем более что думать о Маше – занятие бессмысленное, хотя они и продолжали, будто уже скорее из вежливости, а не по насущной необходимости, регулярно созваниваться. Вот и перед вылетом из Екатеринбурга он честно рассказал ей о своих бесславных сибирских приключениях. Но Маша была далеко и вся в европейской истории, искусстве да антиквариате. Он вздохнул: слишком далеко от колоний строгого режима, зэков, грязного снега и грязных же пироманских игр. Каждому свое в этой жизни. И потому, каким бы безрезультатным ни казалось его хождение по кругу в этом деле, необходимо снова открыть досье по шахматисту и искать новые зацепки, возможно, никак не связанные с покойным антикваром Гребневым. Да и с покойным Славиком не связанные. А в том, что Славик все ж таки оказался покойным, было что-то бодрящее, поскольку, судя по отзывам очевидцев и по трупам, которыми тот усеял свой жизненный путь, существом он был страшноватым. «Надо работать!» – уговаривал себя Андрей. Но на душе было тоскливо, и делать ничего не хотелось, хоть плачь.

Ближе к вечеру пришел Камышов и присел напротив – на бывший Машин стул – со значительным выражением на лице.

– Чего? – спросил Андрей, внутренне поморщившись. Что, трудно было выбрать какое другое место для своей тощей задницы?

– Есть новости. Но, блин, все еще больше запутывается.

– Валяй, – устало вздохнул Андрей. – Куда уж больше-то?

– Пока тебя не было, – зашептал, очевидно, для пущей таинственности рыжий лейтенант, – тебе на рабочий звонил шахматист, Вейерен – ну, тот, который типа дружбан нашего. Сгоревшего. Я как раз взял трубку.

– Ну и?

– Сказал, что вспомнил кое-что.

Андрей выразительно на него взглянул: мол, рожай давай! А Камышов понял и уже без драматических пауз продолжил:

– Погибшего Ван дер Пютена и Вейерена объединяли не только шахматы. Кроме шахматных затей, они вместе состояли на своеобразном интернет-ресурсе «Энигма».

– Что-нибудь порнографическое? – скучающе спросил Андрей.

Рыжий замотал головой: вовсе нет. Сайт интеллектуалов, вроде закрытого клуба для посвященных, любителей разгадывать разнообразные ребусы: от математических задач до исторических загадок. Андрей поднял на Камышова глаза: и чего?

– А того, – пояснил Камышов, – что пару месяцев назад кто-то зашел на их чат и предложил решить головоломку, заключенную в каких-то изразцах…

– А? – Андрей вытаращился на него и почувствовал, как гулко забилась толчками кровь, прилив к голове и застучав в висках.

– Так вот, тот, кто предложил загадку, был русским, представляешь? И наш Ван дер Пютен очень заинтересовался этой историей, предложил тому русскому выслать детали загадки…

– Что за изразцы? – медленно произнес Андрей, уже понимая, что таких совпадений не бывает.

– А фиг их знает, голландцев. Голландские, наверное. Ну так вот…

– Срочно… – прервал его Андрей, поднимаясь. – Мне срочно нужны данные с компьютера этого Пютена.

– Так они там, в Голландии, поди… – начал задумчиво Камышов.

– Срочно! – взревел Андрей, хлопнув ладонью по столу. – Пусть вышлют жесткий диск по почте, предупреди наших в айти-лаборатории. Мне нужно все, что как-то касается этого клуба. Пусть взломают сайт. Найди переводчика с голландского… – Он выдохнул и, глядя на застывшего в удивлении Камышова, рявкнул: – Бегом!

* * *

Через час они уже сидели в лаборатории с переводчицей: голландского не понадобилось – посетители сайта переговаривались по-английски. Но свободно в отделении языком никто не владел, кроме Маши. Только она была далеко, и от одной мысли о ней Андрея начинало снедать беспокойство: следовало ей позвонить, но он ждал хоть какой-то зацепки, хоть каких-то новостей по делу. От былой апатии не осталось и следа, Андрей бегал по Петровке как подстегнутый. За прошедший час айтишники по его просьбе не только получили разрешение на доступ к информации сайта «Энигма», но еще и через свой поисковик обнаружили все единицы текста, в которых встречалось слово «изразцы».

Переводчица быстро проглядывала текст с картинками на большом экране:

– Тут один неизвестный под ником Фаундер выложил пару фотографий с плиткой онлайн. Вот, посмотрите, одна – с мальчишками и волчком, другая – с мальчишками и удочками.

Андрей нетерпеливо поерзал на стуле: ну, удочки, ну, волчок. А дальше-то что? Переводчица, дама лет пятидесяти, высокая, в строгом сером костюме, похожая на удалившуюся от дел учительницу престижной спецшколы, покосилась на него с легкой опаской: это был ее первый опыт предоставления услуг Петровке, 38. Она попыталась перевести весь последующий обмен репликами как можно точнее. Но никакой ясности все равно не получилось.

Все участники клуба, демонстрируя познания в криптоанализе, решетке Кардано и таблице Виженера, высказывали разнообразные предположения. Андрей едва зубами не скрежетал от их высоколобого переливания из пустого в порожнее. Но терпел. Постепенно, впрочем, дискуссия завяла – умники перешли на другие ветки чата, где обсуждалось, чем «Трактат о шифрах» Габриэля де Левинды сильнее книги Симеоне де Крема 1401 года. Только спустя полгода на имя Фаундера пришло сообщение от дер Пютена. «У меня появились некие мысли, касаемые ваших изразцов. Но нужна дополнительная информация. Если вы готовы мне ее предоставить, пишите на мейл…» – далее следовал мейл шахматиста.

– Все? – спросил Андрей, глядя тяжелым взглядом на переводчицу.

– Все, – кивнула она чуть испуганно.

– Ясно. Спасибо. – Он осторожно пожал «учителке» руку и попросил Камышова проводить ее до проходной.

А сам повернулся к Сане-программисту, узкоплечему юноше с русой бородой и длинными, забранными в хвост волнистыми волосами, делавшими его похожим со спины на сутулую девушку.

– Ты помнишь, что у голландца было с компом? Я имею в виду, он с собой ноутбук привез?

Саня пожал плечами:

– Может, и привез. А толку-то? Что от него после взрыва осталось-то?

Андрей хмуро кивнул. Но все-таки прошерстил досье – ни слова об обугленных остатках лэптопа. Он не стал дожидаться Камышова и, вернувшись в кабинет, нашел номер вдовы покойного. Потом на Гугле перевел вопрос, который хотел задать, на английский, пару раз прочитал для верности, чтобы не опозориться, и набрал номер в Гааге.

– Халло! – сказала трубка вполне жизнерадостно, но после представления Андрея и заданного вопроса сникла.

– Нет. – Вдова была абсолютно тверда в своих телефонных показаниях. – У мужа был ноутбук, с которым он не расставался. У нас у каждого было по лэптопу. Со своим муж и полетел в Москву.

Андрей поблагодарил и попрощался. Вздохнул, глянул в окно на сумеречное небо, покачал задумчиво ногой: значит, вполне возможно, что до того, как учинить пожар, убийца забрал из номера «Метрополя» ноутбук. У антиквара же Гребнева не было привычки хранить информацию в компьютере – он записывал все в свой кондуит, и этот кондуит тоже украли.

«Получается, тот, кто убил, – думал Андрей, – и кто украл, искал какие-то сведения. И, надеюсь, нашел. Потому что если убийство для него – наработанный способ получить информацию, то он станет убивать снова и снова».

И набрал, наконец, Машин номер. Длинные гудки, потом щелчок и – «Привет, это Маша, оставьте сообщение, и я вам…». Он не был уверен, что она может слушать за границей свой автоответчик, поэтому отключился и стал писать эсэмэс, раздраженно тыкая пальцами в клавиши. Получилось следующее: «Маша, твои изразцы связаны с моим двойным убийством. Позвони мне как можно быстрее». Андрей снова покачал ногой и добавил: «Прошу тебя, будь осторожнее».

И, отправляя сообщение, почувствовал, как все внутри сжалось.

Маша

Маша стояла, замерев, на мосту и не слышала вибрации мобильного в кармане. Ей казалось, что она попала в сон. И этот сон был кошмаром. Той картинки, полной волшебного золотистого сияния, что заворожила ее сегодня утром, больше не существовало. Свет, уже вечерний, не мог пробиться сквозь дымовую завесу. Дом антиквара пылал, языки пламени вырывались через крышу и окна. От дыма даже тут, на мосту, щипало глаза. Вокруг собиралась толпа, с истошным воплем сирены приехала пожарная машина, из нее высыпались пожарные в песочного цвета форме с желтыми полосами, часть из них, взломав дверь, исчезла внутри, часть начала разгонять народ и огораживать территорию. Еще через минуту с тем же воем сирены подъехала «Скорая помощь». Маша продолжала стоять без движения – прошло полчаса, пламя потушили, но дым, едкий, пахнущий горелым деревом и какими-то химикатами, продолжал стелиться по лугу вокруг и над каналом, будто ядовитый туман. Медбратья внесли в машину «Скорой» носилки, прикрытые простыней. Один из пожарных вытащил через обугленное окно что-то в черном пластиковом мешке – собака, поняла Маша.

«Третий пожар, – сказала себе она. – Не отводи взгляда, не уводи мысли в безопасном направлении – искусство, изразцы… Вот он – труп человека, который погиб страшной смертью в огне и только что в скорбном молчании отбыл на машине «Скорой». Спасать уже некого».

Она с болезненно сжавшимся сердцем представила, как открывает дверь этот доброжелательный человек в небесно-голубом свитере под цвет глаз и, отодвигая нетерпеливого пса, улыбается незнакомцу, стоящему в дверях и заслоняющему в Машином воображении еще несмелые лучи мартовского солнца… Убийце. Но незнакомцу ли? – подумалось ей. Что рассказывал ей Андрей про последние дела? Антиквар Ревенкова, потом некий шахматист… Смерти, связанные только «крещением огнем», – она тогда не очень внимательно слушала. Разговор о работе был лишь дымовой завесой – она мрачно усмехнулась, поймав себя на бездарном каламбуре, но – да, именно дымовой завесой, чтобы не говорить о том, что для них было действительно важно. И вот теперь она расплачивается за свою невнимательность. Надо позвонить Андрею, он, наверное, уже вернулся из поездки. Нужно узнать, какие там новости… Она повернулась и медленно пошла обратно, на ходу доставая мобильник. Увидела эсэмэс и, не читая, сразу набрала его номер.

– Маша. – Голос Андрея звучал глухо. – Прошу тебя, отнесись к тому, что я тебе скажу, серьезно.

– Отнесусь, – пообещала она. И добавила сухо, без выражения: – У меня тут еще один пожар.

– Кто? – быстро спросил Андрей.

– Антиквар. Тот, что купил у здешнего прораба изразцы из ремонтируемого дома и продал их Гребневу в Россию.

– Что он знал?

– Да ничего, похоже. Кроме одного русского, который дважды приходил, чтобы умолить продать изразцы.

– Что за русский?

– Хороший вопрос. Он не знает. – Запнувшись, Маша поправилась: – Не знал. Но предположил, что этот русский работал в доме, где и стоял камин.

– Кто еще может его знать?

– Я предположила, что прораб. Он сбывал антиквару изразцы из ремонтируемых или сносимых домов. Но тут – пустышка. Прораб заявил, что никакой русский у него на объекте не трудился. – Маша помолчала. – Думаю, он врет. Очень даже трудился. Только вчерную и зарабатывал налом, с которого не платил налогов ни прораб, ни сам русский. Только я не знаю, как мне его прижать.

– Что ж, – мрачно хмыкнул Андрей, – теперь у тебя есть что ему сказать.

– Да, – кивнула Маша, забыв, что видят ее только редкие прохожие на сумеречной улице. – Что он покрывает возможного убийцу, по крайней мере, трех человек. Один из которых – его приятель дер Страат.

– Ну, примерно. И что за него, ежели что, возьмется Интерпол. И тогда одним штрафом за использование труда нелегального населения не отделаешься.

Маша нащупала в заднем кармане джинсов плотный прямоугольник картона – карточку Збигнева, протянутую при знакомстве в кафе, чтобы иностранке было проще прочитать имя с фамилией. Фамилия у Збигнева была действительно заковыристая – Брзевшикскевич. Внизу – телефон и адрес. Маша начала было набирать номер, но передумала. Она собиралась сообщить грустные новости и задать серьезные вопросы. Такие вопросы надо задавать лицом к лицу. Маша остановила такси и показала карточку водителю: далеко ли?

– Асеброк, – кивнул седой таксист. – Это за пределами города. – И прежде, чем Маша успела испугаться, добавил: – Минут пятнадцать. Рядом с кемпингом Мемлинга.

– Отлично. Довезете? – и, не дожидаясь ответа, села в машину.

Таксист высадил ее ровнехонько через пятнадцать минут перед угловым домиком из белого кирпича – уродливым, но окруженным мини-газоном. Маша прошла по выложенной серой плиткой дорожке и позвонила в дверь. Ни шагов, ни оклика, ни звука. Она подождала еще чуть-чуть и решила, обойдя, постучать в окно. Чуть опасливо взглянула на соседский дом – столь же уродливый, но уже из кирпича коричневого: а ну как примут за воровку? У соседей горел свет, слышались детские голоса и звон приборов – там уже садились за ранний ужин. Маша зашла, осторожно ступая по газону, за угол, где действительно имелось широкое окошко с парой горшков на подоконнике. Свет не горел, но в комнате еще не было темно – в ней царил сумрачный, последний перед полным угасанием дня свет.

Она уже занесла руку, чтобы постучать, как вдруг замерла, так и не коснувшись холодного стекла. По центру гостиной, между парой громоздких кожаных кресел и большим плоским экраном, на котором застыло на ярко-синем поле программное меню, висело тело прораба Збигнева, схожее с боксерской грушей. Потолки в доме оказались невысокие, а прораб был крупным мужчиной, и потому удавка казалась совсем коротенькой. Збигнев висел к Маше спиной, но она могла видеть темный от прилившей крови загривок под белобрысым ежиком волос. Маша сглотнула и почувствовала, как ногти впились в ладони.

– Спокойно. Надо позвонить в полицию, – прошептала она голосом, в котором должен был звучать сухой профессионализм, а звучал лишь ничем не прикрытый ужас. Она начала отступать задом и чуть не упала, наткнувшись на близкий соседний забор. – Соседи, – сказала себе она.

И побежала, поскальзываясь на влажной траве, к соседской двери.

* * *

Тремя часами позже Маша вышла из полицейского участка. Она так устала, что уже не чувствовала голода. Голова была тяжелой, ноги подкашивались. Не осталось сил даже дойти до железнодорожной станции. Маша растерянно огляделась по сторонам: такси поблизости не наблюдалось. Кофе с сахаром. Или кока-кола. Вот что ей нужно выпить, чтобы хоть чуть-чуть очухаться и донести себя до вокзала, а потом и до отеля в Брюсселе. Смутно помнились круглые доброжелательные лица соседей, которые открыли ей дверь, и как, по мере того как она пыталась с ними объясниться, истаяли улыбки и их сменило беспокойство, а потом и страх. Полиция приехала мгновенно. Машу отвезли в отделение, где она честно все рассказала – с самого начала. Неудивительно, что маленький щуплый полицейский, фиксируя ее показания, выглядел абсолютно растерянным: история и самой Маше казалась абсурдом. Будто босховское полотно с множеством разнообразных странных персонажей. И никакой логики. Никакого ясного следа. Маша с тоской смотрела на горящие окна редких кафе – люди заканчивали ужинать, смеялись, разговаривали. И ей чудилось, что она находится за много более толстым стеклом, как будто смотрит на них из Зазеркалья, из другой эпохи. Она не могла себя заставить переступить порог какого-либо заведения и поесть. От одной мысли об этом перед глазами вставал чуть покачивающийся, словно на каком-то фантомном ветру, висельник. Висельник, с которым они только сегодня пили кофе совсем недалеко отсюда. Нет, пожалуй, кофе пить она тоже не будет…

Маша еще раз огляделась: на остановке автобуса стоял автомат, продающий напитки, чипсы и шоколадки. Она вынула из кошелька мелочь и по одной забросила монетки в агрегат, уговорив себя на колу и какое-то печенье в шоколаде. Банка с грохотом выкатилась вниз, а печенье застряло. Плюнув на печенье, она открыла колу и, сделав несколько животворящих глотков – сплошные калории для придания сил, уточнила под уличным фонарем по карте, как ей двигаться к вокзалу. Свернула на узенькую улочку, потихоньку пошла вперед. «Забавно, – говорила она себе, – как в маленьких городках вечером становится пусто на улицах. Никакого тебе московского мельтешения, гудков машин, громких разговоров, обрывков музыки. Тишина, пение городских птиц. Где-то совсем недалеко – плеск воды в канале, – Маша остановилась, глотнула еще из банки и посмотрела на часы в мобильнике, – а ведь еще даже нет одиннадцати».

И вот тут она их услышала – шаги. «Какой-то припозднившийся житель Брюгге возвращается в свой сказочный кирпичный домик с островерхой крышей. К своему камину и к книжке, – успокоила себя она. – Какому-нибудь Диккенсу». Маша улыбнулась: уж больно уютная получилась картинка. После сегодняшнего дня ей самой не помешал бы Диккенс – для успокоения нервов. Маше вдруг ужасно захотелось побыстрее оказаться подальше от этого тишайше-приветливого города, где за один день она насмотрелась такого, чего и в Москве не покажут. Она прибавила шагу. Неизвестный за ее спиной тоже. Маша похолодела и тут же себя осадила: «Ну что за глупости! Кто там за тобой гонится? Да и что с тебя взять? Что ты такого знаешь? Перестань трусить!» Она попыталась идти размеренно и выровнять дыхание. Но поняла, что не может, не способна себя контролировать – слишком тяжелый выдался день. Пусть ее держат за идиотку, пусть! И, бросив в урну еще почти полную банку, Маша сорвалась с места и побежала. Она бежала по старой неровной кладке мостовой, мимо темных, ставших угрожающими в сумерках фасадов и только волевым усилием держалась, чтобы не закричать. Но даже банальное «на помощь!» по-французски вылетело у нее из головы. Кровь стучала в ушах, адреналин гнал ее вперед, вперед, к свету, к людям, безопасности! В какой-то момент, завернув за угол, она заставила себя остановиться и прислушаться. Бешеные толчки крови в висках и перехваченное горло мешали сосредоточиться. Она выдохнула – ей показалось, что шаги стихли. И только Маша сказала себе: «Видишь, дурочка, тебе все померещилось…», как она услышала их снова: тяжелые, уверенные, как шаги Командора. Она всхлипнула от накрывшего ее совершенно необъяснимого ужаса. «К каналу!» – приказала себе Маша. Там туристы, прогулочные катера и поздно закрывающиеся рестораны. И вновь побежала. В воздухе повеяло сыростью, на узкую улочку с воды вползал туман. Перед глазами у Маши поплыли красные пятна, закололо в боку, но она не оглядывалась по сторонам и больше не рисковала остановиться, чтобы прислушаться. Она была уверена: убийца идет за ней. Он не потеряется в лабиринте улиц, он торопится доделать свое дело. Что-то она знает, что-то, заслуживающее смерти, хоть и сама еще не понимает что.

Наконец она выбежала на канал и, повертев головой, как испуганная птица, чуть не застонала: она ошиблась направлением и оказалась на самой окраине города. Здесь не было ни поздних трактиров, ни корабликов. Только темная холодная мартовская вода, только сумрачные фасады домов, почти сливающиеся с небом, только скользкие камни мостовой, на которых так легко оступиться и упасть в этом вязком тумане, и тогда – уж точно – ее ничто не сможет спасти! Вдруг, чуть левее, она увидела лестницу, ведущую к самой воде. Ступени, схожие с теми, гранитными, что спускались к Неве где-то далеко, в городе, который казался сейчас несуществующим… Спрятаться! Ей надо спрятаться, как той Машеньке из страшноватой детской сказки, которую укрыла бережком речка с кисельными берегами. Не бежать больше в неясном направлении, попытаться отдышаться, понять, что делать дальше…

Ступеньки оказались не гранитными, а деревянными и переходили в понтон – нечто вроде пристани для частной лодки. Только лодки не было, а сверху, с набережной, свешивала свои грустные ветви плакучая ива. Маша забралась за занавес из веток, села на корточки, обхватив колени руками. Ее колотило. Голые зимние ветки не могли служить прикрытием, ветер чуть шевелил их, от чего они глухо и тоскливо постукивали; совсем рядом легонько шлепала о столбы понтона темная вода. Туман тут, внизу, вставал во весь рост – промозглый, он медленно, как призрак канала, поднимался вверх, чтобы просочиться по всему городу. Маша, дрожа, ждала, как из него появится темная фигура ее преследователя, и напрягала ухо, чтобы уловить сквозь плеск воды и стук веток звук приближающихся шагов.

И услышала – кто-то вышел на набережную и остановился. Закуривает? Оглядывается по сторонам, чтобы понять, в какую сторону она побежала? Маша замерла: догадается ли он подойти к ступеням? Неизвестный сделал еще несколько шагов – ей показалось, он встал рядом с деревом и всматривается в темноту внизу. Ужас, вязкий, как туман, настиг ее. Ей захотелось исчезнуть, самой броситься в воду канала, только чтобы не длить этот кошмар!

«Встань, – сказала она себе. – Хватит прятаться тут, как испуганное дитя. Если это убийца, то он все равно убьет тебя. Он сегодня убил уже двоих – и это были сильные мужчины. С тобой ему ничего не стоит справиться. Но это последнее унижение – оно твое, не его. Вставай. Пусть он не застанет тебя скорчившейся в животном страхе, когда от тебя не остается уже ничего человеческого».

Она облизнула губы и, опершись рукой о влажную, покрытую мхом стену, начала подниматься. Как вдруг услышала звук приближающегося автомобиля и голубоватый отблеск проблескового маячка. Маша в два шага преодолела несколько ступеней вверх и бросилась под колеса машины. «Полиция» – было написано на двери автомобиля с крутящимся беззвучно маячком, патрулирующего тихий квартал. Машина резко затормозила, в ней сидели двое молодых полицейских – юноша и девушка, похожие в одинаковой синей форме на близнецов. Девушка выбежала к Маше, взяла ее под руку, что-то произнесла на фламандском.

Маша сглотнула, улыбнулась неживой улыбкой.

– Туристка, – произнесла она бледными холодными губами по-английски. – Потерялась. Вы не подскажете, где здесь вокзал, чтобы доехать до Брюсселя?

Андрей

Телефон ожил на следующее утро. Андрей оставил мобильник на веранде, и потому первый звонок только разбудил его. Он на ощупь попытался найти трубку в ворохе одежды, лежащей рядом с кроватью, но ничего не нашарил. Андрей плюнул, натянул одеяло на подмерзшие плечи и нахлобучил вторую подушку на ухо. Но мобильный залился по новой, и одновременно со звонком требовательно залаял запертый на веранде голодный и невыгулянный Раневская.

Андрей мрачно снял с уха подушку, завернувшись в одеяло, вышел на залитую мартовским солнцем веранду, ногой отодвинул ластящегося к ногам Раневскую и взял трубку: номер был местный. Саня-программист. Вверху высвечивался час – ближе к обеденному. Что и неудивительно – вчера они допоздна беседовали с Машей. Преследователь в тумане мог оказаться плодом девичьей фантазии, но пожарище в доме очередного антиквара… Но не вовремя повесившийся дюжий прораб, явно не склонный к суицидальной рефлексии… Так что, слава богу, профилактический полицейский патруль вовремя подобрал ее и благополучно довез до вокзала, откуда Маша уже предпоследним поездом добралась до Брюсселя. Они проговорили до часу ночи, и Андрей убедил ее связаться от его имени с местной полицией – надо узнать, что там выяснили по поводу пожара в доме дер Страата. Необходимо сравнить данные с теми, что имеются у них в Москве на пожары в «Метрополе» и на Патриарших. Не мог же поджигатель не совершить ни одной ошибки, не супермен же он, в конце концов!

– Отвянь! – цыкнул Андрей на Раневскую так, чтобы тот понял: первым делом – самолеты. А наглые голодные псы ждут своей очереди.

– Саня, – сказал он в трубку, перенабрав программиста, – здоро́во. Ты мне звонил.

– Да. У меня для тебя неутешительное по интернет-клубу.

– Чего? – не сразу понял спросонья Андрей, плечом придерживая трубку и параллельно открывая дверь на крыльцо, куда кубарем вылетел истосковавшийся по справлению простых собачьих надобностей Раневская.

– Помнишь клуб невеселых, но находчивых? Ну, интеллектуалов европейских. Специалистов по историческим ребусам.

– А… Помню. Так что с ними неутешительного?

– Вопрос от неизвестного по поводу изразцов пришел год назад из интернет-кафе. То есть анонимно. Отследить – никак.

– Ясно. – Андрей мрачно покосился через ромбовидные стекла веранды в сад, где пес в счастии обегал, систематически поднимая заднюю лапу, все шесть соток Андреева участка.

– Но это… Где кафе находится, мы вычислили.

– Центр Москвы? – Андрей засыпал кофе в ковшик, залил водой из чайника. Чиркнул спичкой и попытался оживить старую конфорку газовой плитки.

– Ну, как тебе сказать, – в голосе Сани послышалось некоторое довольство. – Центр-то центр. На центральной, я бы даже сказал – королевской площади города Брюсселя. Во как!

Спичка, догорая, обожгла Андрею пальцы.

– Где? – переспросил он, хотя прекрасно слышал. – Где?!

– Брюссель. Столица Бельгии, – пояснил Саня, явно приняв его за идиота.

– Понятно. – Андрей оперся кулаком о кухонный стол, прикрытый клеенкой. – Спасибо. Пока, – и отключился, не дожидаясь ответа.

Черт, черт, черт! Вот как ей это удается, а?! Вечно влипать в такие истории?! Впрочем, если задуматься, ничего удивительного нет. Маша охотится за изразцами. Точнее, за тайной, которую они скрывают. Убийца, похоже, охотится за той же тайной. Маша в Брюсселе. Убийца – оттуда же. Знал бы Андрей об этом заранее, костьми лег, но задержал бы ее в Москве…

Он свистнул Раневскую из сада и, мрачно поглядев на ковшик с будущим кофе, стоящий на так и не зажженной конфорке, решил, что ждать дома не может – выпьет кофе на работе. Быстро нашел в шкафу одинокую майку – последнюю из чистых, свитер – вчерашний, вечные свои джинсы. И рванул на Петровку.

Включив компьютер, он обнаружил в почте чудесный сюрприз – мейл от Маши, без любовных признаний (не до них!), но с координатами центрального полицейского управления города Брюгге. «Я им дозвонилась и рассказала про московские пожары и связь через голландского шахматиста с изразцами, – писала Маша. – Там ждут твоего звонка».

Андрей вздохнул: ему опять предстояли лингвистические муки, но вся эта история начинала уже по-настоящему капитана нервировать. Он приготовил отчеты от пожарных и криминалистов по обоим пожарам и набрал номер, присланный Машей. Разговор вышел скомканный, но не безрезультатный. Андрей вскоре получил по факсу документ с места пожара на фламандском языке и, подгоняемый страхом за Машу, засел за текстовый переводчик в Интернете и сумел-таки перевести основное: поджог осуществлен через систему электрокоммуникаций, состав запала… Он сравнил зажигательную смесь из «Метрополя» и из офиса Гребнева. Похожа, но не совсем то. Тот ли это человек? Или его подельник? Выбор зажигательных смесей обусловлен возможностями местных хозяйственных магазинов или варьируется в зависимости от места поджога и горючести строительных материалов? Андрей почесал в затылке. Ему нужен был консультант – и логичнее всего обратиться к тому парню, странноватому инженеру Гоше. Но у Андрея не было никакого желания в создавшихся обстоятельствах слушать по второму разу разглагольствования с цитатами из Брэдбери и Сартра. Кроме того, Гоша уже давно удалился от дел. Нет, – поморщился Андрей, – нужен кто-то, кто до сих пор мешает это пироманское варево, кто-то знакомый с огненной Славиковой кухней. «Ева!» – всплыло в памяти бледное лицо. Ну конечно! И сидит она сейчас в СИЗО в Екатеринбурге – развлечений там не сильно много. Плюс к тому – не стоит сбрасывать со счетов банальное желание сделать приятное родным следственным органам в обмен на послабление с их стороны. Андрей выдохнул и снова набрал номер.

– Котов, – солидно сказала трубка, и Андрей аж обомлел, настолько бас по телефону не соответствовал уральскому сержанту.

– Кхм. Андрей. Яковлев. Здорово.

– О! Здорово! – голос сержанта мгновенно взлетел до баритона и уже больше ассоциировался с парнем, с которым Андрей выпивал в ресторане «Венеция».

– Нужна услуга, – сказал Андрей и коротко изложил суть дела.

– Не вопрос. Даже, если хочешь, устроим вам очную ставку. – Котов был полон энтузиазма.

– Не. – Андрей покачал головой. – В Екатеринбург больше не поеду.

– Да я не об этом. Можно же по скайпу поговорить – у нас в СИЗО Интернет провели, ну, для начальства. Я свой ноут возьму и соединюсь там.

– Ого! – впечатлился Андрей. – А давай! Хотя мне и не обязательно на нее смотреть – достаточно телефонной беседы. Документы я тебе по мейлу пошлю сейчас же, а перезвоню утром. Так что у девушки будет время подумать.

– Ладно. Давай часов в восемь по Москве. У нас как раз десять будет.

– Не положено. – Анютин смотрел в сторону, куда-то в стену между двумя окнами. – Сам знаешь, обстановка неоднозначная. Внутриведомственный приказ, все дела. Никаких выездов в Европу для личного состава, тем более по личным мотивам.

– Да какие личные-то! – взорвался Андрей. – У нас дела связаны! Я же вам объясняю…

– Слабо связаны! – шмякнул ладонью по столу Анютин, явно раздражаясь не столько от Андреевой просьбы, сколько от собственной беспомощности. – Набегаешься доказывать. Это раз. А два – думаешь, тебе сейчас Шенген дадут с полтычка?!

Андрей молчал. Он ни разу не запрашивал визу, но собирался сегодня же заявиться в бельгийское консульство – пусть только попробуют не дать! Однако сам понимал: еще как попробуют. Он – представитель силовой структуры, военнообязанный. Никаких предыдущих выездов за границу. Темная лошадка, расследующая темные же делишки.

– То-то, – правильно истолковал смену выражения на лице Андрея полковник. – Работай давай быстрее и либо сам лови своего маньяка, либо базу мне накопай, с которой я смогу к начальству пойти, не краснея. Понял?

– Есть работать, – сухо ответил Андрей, повернулся и вышел вон на деревянных ногах.

Надежда, которой он, оказывается, тешил себя, пропала. Исчезла иллюзия, что брезжила где-то в подсознании, о возможности встречи где-нибудь на полпути между уральской зоной и бельгийским шоколадом. И исчезла именно тогда, когда ему так нужно было находиться рядом с Машей, чтобы защитить и подставить плечо!

Мир окончательно поделился на тот, где была она, и тот, где был он. И пропасть, разделявшая его с ней, казалась непреодолимой для всех. Для всех, кроме их маньяка.

* * *

Ева в следственном изоляторе выглядела примерно так же, как и у себя дома, – те же длинные жирные волосы, то же бледное лицо без косметики. А одета была – на удивление – даже приличнее, чем дома (видно, мама выбирала, что передать дочке). Но Андрей решил удержаться от комплиментов. Она спокойно поздоровалась и, сев на ободранную табуретку, попросила сигаретку у стоящего рядом Котова, который, дав ей закурить, чуть смущенно поприветствовал столичного сыщика.

– Пусть он выйдет, – сказала Ева, глядя с экрана прямо Андрею в глаза.

– Не положено, – раздался бас на заднем плане кого-то из сизошного начальства.

– Тогда не буду разговаривать. – Ева затянулась и медленно выдула дым в сторону – весьма светским манером, если помнить, где она находилась.

Андрей попросил к экрану Котова.

– Ничего страшного не произойдет, – пообещал он ему негромко. – Наденьте на нее наручники, оружия в комнате нет. Окна зарешечены. Если что случится, в том числе со связью, я параллельно наберу тебя по мобиле. Давай, мне правда надо с ней поговорить. И быстро.

Котов бросил сомневающийся взгляд куда-то вбок, где, очевидно, сидел более крупный чин, приютивший их в своем кабинете.

– Василий. – Андрей впервые назвал сержанта по имени и продолжил еще тише: – У меня любимая девушка подставляется под удар из-за этого дела, понимаешь?

Котов вытаращил глаза, но быстро кивнул:

– Ладно, понял.

Он надел на Еву наручники, приказал сидеть паинькой и вышел вместе с начальством, плотно прикрыв дверь. Ева проводила обоих взглядом и вновь повернулась к Андрею.

– Послушай, – произнесла она и на секунду замолчала. – Я знаю, ты мне не веришь. И имеешь право; я тогда, в первый раз, тебе кучу лабуды наговорила.

– Наговорила, – кивнул Андрей, с трудом сдерживаясь, чтобы не закурить со своей стороны экрана.

– Я врала тебе по поводу слепоты. И по поводу того, что Славик ко мне заявился после тюряги – он никогда бы этого не сделал, потому что он…

– Мертвый? – подсказал Андрей.

Ева двумя руками в наручниках затушила остаток сигареты в пепельнице рядом. А потом подняла на него очень серьезные глаза:

– Я думала, что он мертвый. Но он живой, Славик.

– Это я уже слышал, – усмехнулся Андрей. Ему уже начала поднадоедать эта история. – Не надо больше сказок, Ева. Я попросил твоей помощи совсем не для этого. Мне нужно, чтобы ты проанализировала имеющиеся данные по трем пожарам…

– Я поняла, что тебе нужно, – в голосе Евы тоже послышалось легкое раздражение. – И я это сделала. То, что я пытаюсь тебе сказать, и есть мой вывод.

Она помолчала, побарабанив сведенными наручниками тонкими пальцами рук по столешнице.

– Когда мы встретились первый раз в Ебурге, я приплела Славика, потому что он прикрывал мои собственные дела. Напускала туману. Но теперь я уверена: это его поджоги. Его почерк. Его манера. Яркая, жестокая. Чтобы горело медленно, но верно. Чтобы человек, попавший в огонь, как в капкан, мучился и не смог спастись. И еще: это использование огня как своей шестерки для уничтожения улик. – Она задумалась. – В том числе – уничтожения людей КАК улик.

Андрей молчал, и она вновь взглянула на него, почти умоляюще:

– Пожалуйста, поверь мне!

– Я тебе не верю, – сухо сказал Андрей и нажал кнопку отбоя, не попрощавшись.

Да за кого она его держит?! За деревенского идиота?! Славик выжил?! Ха! Андрей машинально перекладывал-переставлял вещи на рабочем столе, пытаясь взвинтить собственное раздражение еще выше, разозлиться на пироманку, которая посмела над ним – столичным опером! – куражиться! Да и сам он тоже молодец! Прав был Анютин, когда…

Но, на секунду приостановив лихорадочные движения рук, он понял, откуда взялась эта неискренняя злость. Злость как ширма. Раздражение как прикрытие истинного чувства. Страха. Влажного, тоскливого. Андрей мотнул головой, пытаясь отогнать его, как слепня. Но поздно. Страх уже был тут. Ведь одно дело – допускать существование живого Славика в деле о никак его лично не затрагивающих антикваре и шахматисте. И совсем другое – понимать, что от восставшего из мертвых Славика, некогда странного мальчика, решившего обернуться человеком, но, как те монстры из фантастических фильмов, таящего в глубине свое настоящее осклизлое нутро, до Маши – его Маши! – осталось всего два шага. И более того, эти два шага он может сделать где-то в Европе, далеко, там, где Андрею ее никак не защитить. Он потянулся к телефону, но тот опередил его, взорвавшись резвым звонком прямо под ладонью, да так неожиданно, что Андрей вздрогнул. «Нервы лечи!» – сказал он себе зло, а вслух произнес сердито:

– Да!

– Капитан Яковлев? – услышал он в трубке женский голос. – Это вас беспокоит Антонина Семеновна, – и, не услышав радостного крика узнавания, добавила: – Референт… бывший референт господина Гребнева…

«Ну конечно! – наконец вспомнил Андрей. – Секретарша, дама лет пятидесяти!» В памяти всплыли размазанный макияж, тайная влюбленность в молодящегося шефа, погибшего антиквара.

– Здравствуйте, Антонина Семеновна. Я вас слушаю.

– Вы мне дали свою карточку, – неуверенно начала она. – Сказали звонить, если…

– Если вы что-нибудь вспомните, – подхватил Андрей. – Разумеется.

– Я вспомнила, – просто сказала Антонина Семеновна. – Помните, я говорила, что перед смертью к Ивану Николаевичу приходил один человек, Иван Николаевич еще очень разозлился?

– Да, – осторожно подтвердил Андрей. Хотя помнил смутно.

– Иван Николаевич еще велел выпроводить его, а сам вернулся в кабинет – звонить кому-то. И вот, понимаете, тот человек ушел. Но я помнила, что он представился – я тогда его имя сразу забыла, да и тут еще такие трагические события… – Секретарша всхлипнула, и Андрей быстро постарался вернуть ее в русло беседы.

– Значит, у вас получилось вспомнить?

– Чистая случайность, – запричитала Антонина Сергеевна, – тут по второму каналу показывали выступления «Песня года», знаете, еще восьмидесятых. Выступал Валерий Леонтьев, пел старую песенку о «Зеленом свете», и…

– Его звали Валерий Леонтьев? – прервал ее Андрей.

– Нет! Его фамилия – Леонтьев. А зовут Николаем, по-моему.

Андрей записал имя и фамилию на клочке бумаги.

– Не припомните, сколько ему было лет?

– Лет сорок – сорок пять.

Возраст Славика, подумал Андрей, а вслух сказал:

– Огромное вам спасибо, Антонина Семеновна. Вы оказали неоценимую помощь следствию.

И, быстро распрощавшись, залез в базу данных по Москве. Николай Леонтьев 1970 года рождения действительно существовал. И обитал в часе езды по нынешним пробкам от центра.

– Отлично, – сказал вслух Андрей, надевая куртку и, после краткого размышления, доставая из сейфа пистолет. – Просто отлично!

Он

Он больше не мог жить с женой. Нет, скорее так: он не мог жить и с женой, и с Мариной. Даже если «жить с Мариной» означало жить мечтами о ней. Прежде чем уйти, он без стука открыл дверь в ванную, где Марина, только выйдя из душа, щедро мазала лицо жирным кремом из сестринских запасов. И, старательно глядя ей в глаза, а не на иные части тела, едва прикрытые нежно-розовым полотенцем, объявил, что теперь, как никогда в жизни, близок к цели. Она же, казалось, ничуть не смутилась. А усмехнулась и, не прерывая массажа лица, спросила, что за цель-то. Но он мотнул головой: он расскажет потом, потом, когда все получится! Да только боится ее бабской глупости на последнем победном излете: вдруг, сделав предложение, получит отказ, потому что «муж сестры»? Она усмехнулась: какие же все мужики идиоты! Но ничего не ответила.

А дурачок кивнул своим мыслям и тихо вышел из ванной. Марина не знала, что он там наплел Леське, да и не вдавалась – съехал и съехал, без его собачьих преданных взглядов и попыток остаться с ней наедине в квартире сразу стало легче дышать. Основные деньги все равно зарабатывала Леська, плюс к работе уборщицы устроившись сиделкой к богатой старухе. Поэтому дома почти не бывала. И Марина в ее отсутствие в кайфе лежала на продавленном диване и просматривала сайты знакомств – бесконечную череду мужских лиц. По одним сразу становилось ясно, что башкой двинутые, а с другими достаточно было пойти хотя бы на одно свидание, чтобы та же картина стала очевидной. Но свидания и приготовления – макияж, маникюр, укладка – требовали времени и напряжения жизненных сил. И Марина приходила за полночь и валилась в постель, как будто не сестра, а сама она батрачила весь день на чужих людей. Но не сдавалась – «не из таковских», хотя дешевый алкоголь, принятый накануне, часто вызывал нешуточную мигрень. Вот и сегодня она лежала с мокрым холодным полотенцем на лбу, не способная даже взглянуть на экран компьютера, когда разом затрезвонили и телефон, и звонок входной двери. Марина со стоном поднялась и поплелась в прихожую открывать.

Открыв же, резко почувствовала, что халат у нее – с сестринского плеча, старый и выцветший от бесконечных стирок, ноги бледные и давно не бриты, а тапки огромного размера, с идиотскими щенячьими мордами.

– Э… Вам кого? – спросила она, пытаясь втянуть живот, распрямить спину и застегнуть пуговицу на халате – и все это одновременно. Мужчина, стоящий перед ней на лестничной площадке их дешевого панельного дома для бедных эмигрантов, казался инопланетянином. Марине сразу захотелось с ним большой и чистой любви, потому что она была уверена: с ним это может произойти только на вилле где-нибудь на Лазурном Берегу, не меньше. Но он посмотрел мимо нее прохладными голубыми глазами и спросил, дома ли муж.

– Муж? – не сразу поняла она. А поняв, рассмеялась: она знала, что хорошо смеется – мужики на ее низкий смех велись на раз. Но не этот – он только спокойно смотрел на Марину и ждал, когда она ответит. – Не мой, моей сестры муж. – И добавила, уже от полной безнадеги, кокетливо: – Хотя моим быть не отказался бы!

Мужчина повел плечами в хорошо сидящем пальто и впервые взглянул на нее со вниманием.

– Вы обедали? – спросил он, и Марина сразу засуетилась, все поняв.

– Нет, еще нет! Вчера поздно пришла и…

– Десять минут вам на сборы. Жду внизу, – сказал он, даже не поинтересовавшись, хочет ли она с ним обедать.

Да и чего тут интересоваться? Как с таким – да не хотеть? Она поскакала обратно в комнату и, роясь в колготках (ну где же, где целая пара?), бегом стала одеваться. Почему-то Марина сразу поняла, что в устах конкретно этого мужчины десять минут – это ровно десять минут. А не полчаса, к примеру. Конечно, полного марафета за такой срок организовать нельзя, но! Надеть юбку и каблуки, а также накрасить губы и ресницы, как оказалось, вполне возможно. Мужчина, когда она спустилась, был не на машине, что ее несколько разочаровало – она-то рассчитывала прикинуть его стоимость по шикарному авто. Да и поесть он ее отвел в первый попавшийся по дороге кабак – греческую забегаловку, ободранную и обваливающуюся, как их же античные руины. Обидно, конечно, но еще не вечер, сказала себе Марина. И, заказав самое дорогое в меню, приняла завлекательно-расслабленную позу: нога на ногу, откинувшись на спинку стула.

Жаль, нельзя было для полноты картины закурить сигарету. Мужчина же с интересом оглядел ее с ног до головы и улыбнулся – но явно не ей, а каким-то своим мыслям. Отпил из бокала – он заказал только воду, а она взяла себе вина – и от мигрени, и для храбрости.

– Значит, он в вас влюблен? – спросил мужчина, покачивая ногой в узком дорогом ботинке. – Тяжело, наверное?

Марина повела плечами, встряхнула эффектным жестом копной волос:

– Ну, ему, может, и тяжело. А мне-то по барабану.

– А вашей сестре? – усмехнулся он.

– Леське-то? Да я вас умоляю! Она и не видит ничего. Даже не поняла, почему он съехал.

– Съехал? – нахмурился мужчина.

– Ну да, – кивнула Марина. – Сказал, типа, вернется на коне, когда, ну, много денег заработает.

– И когда же, кхм, собирается возвращаться? На своем коне?

Марина пожала плечами и с аппетитом взялась за принесенный пожилым греком, хозяином ресторана, дзадзыки:

– А пес его знает. Думаю, никогда. Но пусть постарается, хоть раз в жизни лапками побьет, правильно я говорю?

Мужчина кивнул и задал следующий вопрос:

– Наверное, он вам звонит, сообщает об успехах?

– Не-а. Затихарился, – хихикнула она. – Видно, сюрприз хочет сделать: алле-оп! Вот он я, уже миллионер! – и она еще отпила вина, кислого, но ничего лучше здесь не подавали. – А вам-то он зачем сдался?

Мужчина рассеянно посмотрел в окно, за которым с глухим шумом пошел дождь:

– Низачем. Старый друг.

Марина кивнула: она поняла, что мужчина врет. Не могут они быть друзьями – не то что не одного поля ягоды, а прям поля эти, ягодные, на разных континентах находятся. Ну да ей-то что за печаль? Не хочет рассказывать, какие у них там терки, пусть не рассказывает. Только бы на свидание пригласил, лучше бы прямо сегодня…

– А где живет, не знаете?

Марина, оторвавшись от своих мыслей, покрутила головой:

– Да вроде снял комнату в пригороде. Один раз позвонил, сказал, делит квартирку махонькую с каким-то марокканским парнем. Говорит, они с ним практически не пересекаются: тот ночами бодигардом в клубе со стриптизом подрабатывает, а наш уж не знаю, чем занимается. Видно, деньжищи свои заколачивает.

– А что за деньжищи, вы не в курсе? – спокойно и внимательно посмотрел ей в глаза мужчина, а она врать не стала: чего скрывать-то?

– Да фигня какая-то. Клад там, что ли, ищет. Сокровища, типа. Совсем из-за них умом тронулся. Ну, – тут она опустила глаза долу, – или из-за меня.

А мужчина побарабанил пальцами по столешнице, явно размышляя.

– Я бы хотел с вами еще раз встретиться, – наконец произнес он. Маринино сердце затрепетало – вот оно! – Но, конечно, не в таких, – он чуть презрительно обвел ресторан сощуренным глазом, – условиях.

Она часто закивала – конечно, не в таких!

– Давайте сделаем так. – Он склонился к ней, и она тоже подалась вперед. – Как только он вам в следующий раз позвонит, вы узнаете, где он обитает. Ненароком, конечно. Впрочем, не мне вас учить. А я устрою нашему другу сюрприз.

Он подмигнул ей и откинулся на стуле. Марина чуть нахмурилась: она не была уверена, что сюрприз обязательно будет приятным. Впрочем, ей какое дело? В сокровища она не верила, а вот в этого хорошо одетого мужика – очень даже. И если это будет условием для будущего свидания, то…

– А мы с вами, Марина, как только я увижусь с нашим общим другом, обязательно сходим куда-нибудь вечерком, – будто услышав ее мысли, добавил он. – Побеседуем уже как старые знакомцы.

И она, расплывшись в довольной улыбке, мелко закивала:

– Это с удовольствием. Телефон-то дадите?

Мужчина на секунду замер, а потом, улыбнувшись в ответ, взял бумажную салфетку, вынул из внутреннего кармана пиджака золотое перо и написал номер. Марина аккуратно спрятала салфетку в карман сумочки – у кого сокровище, а у нее вот она, реальная возможность выпрыгнуть из этой жизни в другое измерение! И не с каким-нибудь красномордым немцем, или мелким итальяшкой, или жадиной-голландцем, а со своим, российским мужиком, у которого денег явно куры не клюют.

Тем временем мужчина вынул из кармана сто евро и бросил на стол, не дожидаясь своего блюда:

– Простите меня, Мариночка, дела.

И после легкой паузы изящно склонился над ее рукой в поцелуе – Марина аж вздрогнула от удовольствия и еще порадовалась, что недавно сделала маникюр – и не какой-нибудь, а со стразиками. Впрочем, неясно, успел ли он во время поцелуя разглядеть такую красоту. Но для Марины этот поцелуй стал отправной точкой: заплатив за обед из своих копеек, купюру незнакомца она припрятала, чтобы вложить ее в будущее с ним же свидание: стрижку и новую кофточку, к примеру. И стала ждать. Ждать звонка шурина, как никогда еще раньше не ждала. Неделю она первая бросалась к телефону и, наконец услышав его голос, радостно воскликнула:

– Ты?! Ну, слава богу!

Андрей

Странный посетитель антиквара Николай Леонтьев жил в районе Владыкино, неподалеку от Гостиничной улицы, в зеленом дворе. Не люкс, но вполне прилично. Андрей решил не предупреждать его о своем приезде – мало ли? Леонтьев долго не отвечал на звонок, в результате отворилась обшарпанная дверь напротив и старушечий голос посоветовал «стучать пошибче».

Андрей, поздоровавшись и поблагодарив неясную тень за дверью, получил за проявленную вежливость, окромя совета, еще и допинформацию: Леонтьев работает в центре, официантом, приходит часа в два ночи (старушечий сон чуток). Не пьяница, девок водит, но редко – постоянной нет. А чего ему постоянную-то заводить? Парень еще молодой, а погулять-то всем хочется, правда? Андрей кивнул и стал стучать – сначала кулаком, параллельно не отрывая пальца от кнопки звонка, а потом и ногой, на что соседка взглянула неодобрительно, но никак не прокомментировала и вновь исчезла в своей квартире. Наконец за дверью послышалось шарканье, и на пороге появился Николай – дюжий парень со скучным, будто смазанным лицом. В трениках, старых тапках, сквозь которые просвечивали большие пальцы ног, и с голым, потихоньку оплывающим вокруг талии торсом. Андрей критически взглянул в небольшие глазки под набрякшими веками, потом на лоб в глубоких горизонтальных морщинах – молодым человеком Леонтьева можно было назвать с большой натяжкой.

– Вам чего? – спросил Николай сиплым со сна голосом.

– Мне вас. – Андрей раскрыл перед его носом корочки. Николай шумно сглотнул. – Можно? – Андрей сделал неопределенный жест рукой, и Леонтьев нехотя посторонился, пропуская его внутрь. Квартира была замызганной: ободранные обои, рассохшийся дешевый паркет под ногами, окна в грязных разводах. Пахло несвежим телом и холодным табаком. Андрей, мельком заглянув в единственную комнату, на кровать со сбившейся простыней и несвежей подушкой и огромный плоский экран телевизора, прошел на кухню. Николай, на секунду замешкавшись, поднял с пола и натянул на себя мятую черную майку с надписью «Крутой парниша» и поспешил за опером. Кухня, как понял сразу Андрей, явно не была приспособлена для кулинарных изысков. «Питается, наверное, по месту работы, в ресторане», – подумал Яковлев, а вслух спросил:

– В каком заведении работаете?

– Кафе «Пушкин», – хмуро ответил Леонтьев.

– Ого! – присвистнул Андрей и по-свойски опустился на единственную табуретку рядом с обеденным столом. Николай же прислонился спиной к буфету производства белорусских мебельщиков эпохи начала нулевые и попытался придать себе вполне независимый вид. Но скрещенные на груди руки… Но чуть подрагивающая нога в рваном тапке… «Нервничает», – отметил Андрей. Ну так это вполне себе естественно, если тебя вдруг с утреца поднимает с постели опер с Петровки.

– Я к вам по делу погибшего антиквара Ивана Гребнева, – не стал ходить вокруг да около Андрей.

– Какого антиквара? – дернул кадыком Леонтьев.

«А вот тут ты врешь, милок», – подумал Андрей и улыбнулся – почти ласково:

– У вас так много знакомых антикваров?

Николай повел неловко шеей, будто ему мешал слишком тесный накрахмаленный воротничок рубашки:

– А… Этот. Который на Патриарших?

– Этот, этот. Который очень мертвый.

– Убили? – в глазах Леонтьева промелькнуло что-то вроде настоящего ужаса и снова исчезло в их невыразительной глубине.

– Да, – подтвердил Андрей, продолжая отслеживать реакции собеседника. – Вы приходили к нему за день до смерти. Зачем?

Леонтьев потупил глаза, явно судорожно соображая, что б придумать.

– Послушайте, Николай, – начал Андрей своим самым доверительным тоном, – речь идет о жестоком убийстве. Стоит рассказать мне правду.

Леонтьев поднял на него глаза, полные решимости:

– Я хотел у него кое-что купить.

– Да? – Андрей нарочито медленно оглядел убогую кухню. – Что-нибудь для интерьера, я полагаю?

– Ну. – Леонтьев упрямо выпятил вперед подбородок, и Андрей понял: правду тот решил не говорить.

– Картину? – с досадой спросил капитан. – Кресло эпохи Луи какого-нибудь? Или, может, желали полностью закупить содержимое Петродворца, чтобы уж сразу обставить хоромы?

Леонтьев покраснел, но молчал. Андрей зло махнул рукой и поднялся: бить ему его, что ли? Что бы леонтьевское убогое воображение ни родило сейчас в муках в ответ на его вопросы, проверить его уже нельзя. Гребнев погиб. Его кондуит – с информацией по клиентам – украден. Надо искать иной способ прищучить халдея. Он вышел в мини-прихожую. На вешалке висели куртки: одна дешевая, зимняя, типа «пилотки» – Андрей сам такую когда-то носил. А вторая – явно новая, вкусного шоколадного цвета, из замши, при приближении одуряюще пахнущая хорошей кожей. Андрей посмотрел вниз. На полу, в подсохшей грязи, принесенной с мартовской улицы, стояли две пары ботинок, также весьма различных меж собой: старые, дешевые, в солевых разводах, и новые, блестящие, благородного вишневого оттенка. Размер совпадал, значит, скорее всего, они принадлежали одному человеку, стоящему сейчас в ожидании за его спиной. «Что-то изменилось в его жизни в финансовом плане. Причем совсем недавно. И, – вспомнился плоский экран в комнате, – вряд ли это просто щедрые чаевые». Он уже вышел на площадку, когда сзади раздался неуверенный голос.

– Гребнев этот…

Андрей обернулся:

– Да?

– Как его убили?

– Его пытали. И попытались сжечь.

– Сжечь? – Андрею показалось, что Леонтьев чуть покачнулся, крупные руки в карманах спортивных штанов сжались в кулаки. – Ясно, – глухо сказал он и захлопнул дверь.

А Андрей в большом раздумье начал спускаться вниз по заплеванным ступенькам. Тот ужас в полутьме лестничной площадки… Ужас, что второй раз за их краткую встречу лох-несским чудовищем поднялся на поверхность из глубины леонтьевских глаз, привиделся ли он ему? Или все-таки нет?

Маша

– Отстань. Хватит, – сказала она Андрею, глядя на близкий шпиль церкви Нотр-Дам-де-Саблон за окном. – Ты не можешь постоянно меня опекать.

– Постоянно – не могу. Хоть и хотел бы. Но сейчас…

– Сейчас мы выяснили только два факта. Первый: твои убийства и мои изразцы как-то связаны. Второй: за мной кто-то ходит. – Она поежилась, вспомнив липкий ледяной туман на ночной набережной.

– Ты забыла еще очень важное… – Андрей где-то там, в подмосковной деревне, трепал по спине Раневскую – явно, чтобы успокоить нервы. «Шкварк, шкварк», – раздалось в трубке. Маша с нежностью вспомнила, какая жесткая у Раневской шерсть и большая лобастая голова с висящими ушами. И еще бровки! Складывающиеся в абсолютно человеческое страдальческое выражение, когда пес считает себя незаслуженно обиженным.

– Тот человек, что шел за тобой, – прервал ее воспоминания Андрей, – и которого бельгийская полиция по нашей просьбе отыскала на записях с ночных камер наблюдения, нигде не числится.

– Ни в наших, ни в интерполовских архивах, – упрямо возразила она.

– Включая документы типа водительских прав, – не отступал Андрей. – На самом деле ни одна идентифицирующая программа ни у нас, ни в Европе его не опознала.

– Может, это и хорошо? Значит, он точно не преступник, – примирительно сказала Маша.

– Ничего подобного это не значит! – зло прервал ее Андрей. – Хватит вести себя как неразумный ребенок! Это говорит лишь о том, что твой преследователь ни разу не попадался! И как следствие, он умный! И для нас – абсолютно неизвестный. Фантом, призрак! Как я смогу защитить тебя, когда мы ни хрена не можем выяснить ни про него, ни про возможного убийцу тут, в Москве?!

«Шкварк, шкварк», – раздалось в трубке. Маша вздохнула. Раневская там небось кайфует. А ей отдуваться.

– Тупик? – сочувственно спросила она.

– Тупик, – выдохнул Андрей. И добавил уже почти умоляюще: – Пожалуйста, возвращайся!

– Андрей. – Маша натянула одеяло повыше. Снаружи снова полил дождь, и ей почудилось, что, несмотря на закрытые ставни, в комнате потянуло сыростью. – Положим, это действительно так. Изразцы связаны с преступлением. Тогда, возможно, мой путь – единственный, чтобы найти преступника. Ты же хотел, чтобы я вернулась обратно на Петровку? Вот. Считай, что я сюда командирована, чтобы разрабатывать «искусствоведческую» линию. Все равно от меня здесь будет больше толку.

– А я не… – начал Андрей, вновь раздражаясь, но Маша его перебила:

– Надо пользоваться такой возможностью. Пока мой работодатель готов оплачивать расследование. Что на самом деле меня уже даже несколько смущает. Но я выбила себе еще десять дней. И на данный момент ты – на своей Петровке и я – с моим клиентом идем в одной упряжке. Пойми же, в этом ребусе изразцов – разгадка всех убийств: и тут, и в Москве.

– Значит, тебя больше не смущает, что за тобой ходит неизвестный, который, возможно, уже поджег одного человека и инсценировал повешение второго? – Маша услышала, как в голосе Андреея вновь нарастает раздражение.

«Он чувствует себя абсолютно беспомощным, бедняга. Вот и злится», – подумала Маша и сказала примирительно:

– Мы еще ничего точно не знаем про этих двоих…

– Маша! Достаточно! Ты прекрасно понимаешь, что таких совпадений быть не может! – взорвался он.

«Шкварк, шкварк, шкварк!» – раздалось в трубке.

Маша пожала плечами в застывших в комнате сумерках:

– Может. Но это неважно. Все равно надо продолжать. И не спорь со мной. Это бессмысленное занятие. Лучше расскажи мне про Раневскую, а?

Андрей вздохнул. Раздражение схлынуло, остались только усталость и страх за нее. И – нежность.

– Раневская жрет что твой бегемот… – начал он голосом, которым замотанные за день родители рассказывают детям сказки на ночь. А сам продолжал думать о своем.

…Два дня назад она позвонила ему ночью в панике, и он поднял на ноги коллег из российского отделения Интерпола, чтобы проверить, действительно ли за Машей ходит ее «Командор». Честно говоря, он не сильно доверял ее рассказу, да и сама она признавалась, что в ее «бабьем» страхе больше интуиции, чем реальной угрозы. Но это была Маша. Его Маша. И люди из Интерпола в свою очередь поставили на уши бельгийскую полицию.

А те проверили камеры наблюдений там, где она часто ходила: рядом с отелем, на остановке такси и даже на ночном вокзале. Камера честно зафиксировала Машу в традиционных для нее черных джинсах и свитерах, со строго забранными назад волосами и большой сумкой через плечо. Вокруг Маши теснилась разноцветная европейская толпа, и у Андрея даже сердце сжалось, на нее глядючи, – так одиноко она смотрелась. Но в следующую секунду Андрей понял: не зря он переживает. Маша вовсе не была одинока. За ней, метрах в трех позади, следовал человек. Неизвестный не сокращал и не увеличивал дистанцию, но он неизменно находился поблизости – и на вокзале, и рядом с отелем, и на площади перед этим самым отелем. Человек был небольшого роста, носил кепку и темные очки даже в пасмурную погоду. «Шпион несчастный!» – выругался Андрей, поймав себя на том, что вытягивает шею, пытаясь заглянуть под козырек кепки, увидеть то, чего не увидела камера. Но чуда не произошло – человек продолжал оставаться «инкогнито в кепке», он шел следом за Машей, а рядом, совсем рядом, убивали людей одного за другим.

И как ни боялся Андрей за Машу, но с ней трудно было не согласиться. Ведь чем больше становилось жертв – и там, и в Москве, – тем увеличивалась вероятность того, что единственным связующим звеном между русским и бельгийским антикварами, польским прорабом и голландским шахматистом являлись играющие дети на изразцах четырехсотлетней давности. И он знал, что никто лучше Маши не решит этот пазл. И это-то знание и злило его больше всего!

– Я хочу, чтобы ты вернулась обратно в Москву! – повторил он упрямо, прервав на середине слова сказочку про Раневскую.

– Чтобы что? – совсем, казалось, не удивилась этому переходу Маша.

– Чтобы я мог за тобой присматривать!

– Перестань играть в домашнего тирана, – улыбнулась Маша, щелкнув выключателем и взглянув на разложенные на подоконнике изразцы. – Ты и так за мной присматриваешь – видишь, мы выяснили, что за мной действительно кто-то следит.

– И видишь, как нам сразу от этого полегчало, – язвительно отозвался он.

Маша вздохнула:

– Послушай. Кто бы он ни был, убивать меня никто не собирается.

– Да что ты? И откуда такая уверенность?

– Он ходит за мной уже неделю минимум, – сказала Маша твердо, – и у него было много возможностей со мной расправиться. Но он же этого не сделал, так? Значит, он хочет не моей смерти, а…

– А чего?

– Не знаю. – Маша медленно переводила взгляд с одного изразца на другой, внимательно вглядываясь в знакомые – кажется, закрой глаза и увидишь, – рисунки. – Но обязательно выясню.

* * *

Маша решила ехать в Брюгге опять копаться в архивах. Никаких новых мыслей у нее не появилось, все нити оборвались и тоскливо висели в воздухе. Маша, конечно, храбрилась перед Андреем. На самом деле ей было страшно, и потому всю дорогу на вокзал она шла, не оборачиваясь.

В Брюсселе опять царила поздняя осень вместо ранней весны: дождь шел ровно, без перерыва, с ночи. Седрик традиционно выдал ей отельный зонтик, громоздкий и тяжелый, но зато действительно защищающий от этого бесконечного потока. Сам воздух был так насыщен влагой, что Маша, хоть и в двух свитерах и высоких сапогах, чувствовала себя до костей пропитанной этой сыростью.

«Куплю горячего шоколада на вокзале», – посулила она себе бонус и десятью минутами позже, войдя под своды Центральной станции, честно выполнила данное себе обещание в баре под выразительным названием «Терминал». Она увидела его отражение в полированном стальном подносе, который официант держал под мышкой, принимая ее заказ. И замерла.

– Простите? – Официант нахмурился. Странная клиентка на середине фразы будто потеряла дар речи.

– Шоколад, – медленно и четко произнесла Маша, не отрывая взгляда от подноса. – И круассан.

– Хорошо. – Официант ушел, унеся с собой смутное отражение неизвестного в очках. В темных очках, несмотря на проливной дождь.

Маша задеревенела спиной, помешивая горячий шоколад в большой белой кружке и просчитывая возможные варианты поведения: позвать полицию, вернуться в отель на такси… Но, аккуратно положив ложечку на блюдце и маленькими глотками поглощая свой шоколад, решила: она не будет менять своих планов. А попробует проследить за тем, как он следит за ней. Держась при этом людных мест. Может быть, он позвонит кому-то отчитаться? Или передаст слежку кому-нибудь третьему, и этого третьего можно будет высчитать? Маша оставила на круглом шатком столике мелочь за шоколад с круассаном и вышла на перрон, где уже стоял в готовности серый поезд с красной и синей полосами под окнами. Она заскочила в ближайший вагон, но не села, а прошла дальше и, толкнув дверь, оказалась сначала в грязноватом тамбуре, а затем в следующем вагоне. Народу в поезде было немного – будний день, не час пик. Дождь отвесно стекал по двойным стеклам, отчего в вагоне, несмотря на дневной час, было сумрачно и неуютно.

Через три вагона она остановилась и села напротив лысого толстяка в очках и растянутом свитере. Толстяк оторвался от телефона и мимолетно улыбнулся – Маша столь же незначительно улыбнулась в ответ. Села, вытянув ноги, сползла как можно ниже на сиденье, чтобы не быть сразу замеченной от двери. И приготовилась ждать. Поезд медленно тронулся, постепенно набирая скорость, струи воды, перестав падать отвесно, сместились в диагональ. За окном поплыли жутковатые, покрытые гарью и тэгами дома городского предместья, похожие на «квартал красных фонарей» в Амстердаме и еще более депрессивные на фоне безнадежно серого неба. Потом мимо побежали поля с редкими деревьями, и небо будто стало чуть светлее и выше. Маша мельком отмечала смену пейзажа. В висках у нее стучало, и полуприкрыв будто бы сонные веки, она ни на секунду не отрывалась взглядом от двери. Наконец та отъехала в сторону.

Он стоял на пороге, в легкой куртке и неизменных черных очках. Маше он показался невысоким, даже каким-то тщедушным. Небольшая круглая голова на жилистой тощей шее повернулась вправо, влево, изучая «содержимое» вагона. Маша сдвинулась еще на пару сантиметров вниз. Человек в кепке медленно пошел по вагону, Маша зажмурила глаза, притворяясь спящей: идиотка, дура набитая! Почему она не послушалась Андрея?! Кто помешает ему расправиться с ней сразу, сейчас, прямо на глазах у обалдевшего толстяка? Стук поезда заглушал шаги. Он должен был быть уже совсем рядом.

И Маша не выдержала – распахнула глаза. Он проходил мимо нее: ноги в мятых джинсах, насквозь мокрые кроссовки.

– Стой! – вдруг выкрикнула она по-русски.

Толстяк напротив испуганно вздрогнул. А неизвестный бросился вон из вагона. Маша вскочила и побежала за ним. Он распахивал двери между вагонами и мчался вперед, скользя на пластиковом полу и нелепо размахивая руками, и Маша, которая тоже бегала плохо, чувствовала, что вопреки всему умудряется его нагонять. При этом, глядя на свою погоню глазами удивленных пассажиров поезда Брюссель – Брюгге, она понимала, что бегут они как в плохом боевике, или даже нет – в комедии, пародии на боевик. Но в последнем усилии, между двумя вагонами, все-таки исхитрилась сделать, как в боевиках: толкнула его на чуть раскачивающуюся в такт движению стену рядом с дверью туалета.

– Зачем вы за мной ходите? – закричала она, задыхаясь.

Мужчина медленно, так же тяжело дыша, обернулся, поморщился и снял темные очки – за ними оказались карие, чуть навыкате глаза.

– У вас мои изразцы, – просто сказал он на чистом русском.

– Что? – Маша нахмурилась.

– Это я отбил их в том доме в Брюгге. Я узнал про Менакена. И я же принес их вам в отель.

– Но… Зачем?

– Я был у вас в номере, видел ваши записи. Я знаю, кто вы. И как далеко продвинулись. Я… Хотел вам предложить искать вместе. – Неизвестный смотрел на нее почти умоляюще. – Вы же профессионал, верно?

Маша неверяще качнула головой:

– Вы, убийца, предлагаете мне искать вместе с вами?

– Убийца? – Он, казалось, искренне удивился. – Бог с вами, Мария! Я учитель истории средних и старших классов. – И он протянул ей небольшую сухую руку: – Шарниров. К вашим услугам.

Он

После встречи в поезде он понял, что не может так долго ждать. Как бы ни закончились их поиски с Марией Каравай, Марина туго сидела в его сердце, никого туда не пуская. Ночами, лежа на бугристом матраце в убогой съемной комнатушке, он вел с ней бесконечные беседы, сплошные монологи. Да он и не представлял, что бы она могла сказать в ответ, кроме чего-нибудь оскорбительного, как в тот раз, когда они вышли вместе в ресторан. Но вспоминать о прошлом унижении не хотелось, поэтому Марина в его беседах занимала пассивную позицию – она только внимала, не отвлекаясь, всему, что он рассказывал. Про свою жизнь, про деда с бабкой, про поиски сокровищ… И ему хватало воображаемого общения. Но их последний телефонный разговор, когда она, казалось, была так рада его слышать, разбередил в душе желание увидеть ее, пусть мельком, взять за руку, почувствовать ее запах – смесь недорогого парфюма и шампуня с вишневой отдушкой…

Они с Машей еще ни о чем не договорились, но главное он понял: что на сей раз не ошибся. Эта бывшая оперша была именно тем, кто ему нужен. Та же смелость, которая отличала Марину в ее брачных похождениях, была свойственна и Каравай, но в данном случае – только ее интеллекту, заточенному, как опасная бритва его деда. «С такой, как она, не страшно пуститься в авантюру сквозь столетья», – думал он, скатываясь от радости в чуть возвышенный «штиль» и легким шагом направляяясь в сторону своего дома. И если есть хоть малейший шанс узнать, вокруг какого такого сокровища играют те самые дети, она его использует. Правда, неясным оставался вопрос с убийствами, но прораб Збигнев, хоть и не был похож на человека в депрессии, вполне мог покончить жизнь самоубийством: Бельгия по числу суицидов была чуть ли не первой страной в Европе. Что же касается антиквара и пожара, то пожар не значит поджог, говорил он себе успокаивающе, думая, как представит это дело Маше. Ее нужно отвлечь от этих смертей, чтобы она снова взялась за изразцы. Пусть полицейские занимаются гибелью в огне, а они…

И тут он втянул носом воздух, и в первую секунду ему показалось, что реальность нашла точку соприкосновения с мыслями, теснящимися в его голове, – в воздухе пахло гарью. Шарниров поднял глаза: в небе, в той стороне, где находился его бывший дом, висел густой серый дым. Он услышал крики, еще далекий, но быстро приближающийся звук пожарной сирены. И тогда он побежал – осталось всего-то метров триста до перекрестка, откуда открывался вид на широкий зеленый газон, за которым стояло современное, ничем не примечательное здание, где жили его жена и свояченица. Но еще не добежав, он согнулся от боли и закашлялся: у него резко закололо в боку и запершило в горле, слезы поднялись к глазам – он понял, что случилось непоправимое. Он заигрался, заигрался в прятки с играющими детьми и – упустил самое важное. Он добрался до перекрестка и остановился, тяжело дыша и держась рукой за ноющий от бега бок. Из окон его дома широким шматом вырывалось пламя, будто ему было тесно в их маленькой квартирке. Дым, ставший черным, жутким, тяжелыми густыми клубами поднимался в небо. Шарниров рванул к своей парадной, но вход был заблокирован. Кто-то, может, сосед, подошел, чтобы объяснить, что это для его же безопасности. Но Шарниров ударил его кулаком в грудь и снова начал в полном беспамятстве тянуть на себя дверь. В этот момент уже прибыли пожарные, и его под белы руки отвели на другую сторону улицы, говоря что-то успокаивающее на смеси французского и фламандского, потому как было неясно, какой из двух языков понимает этот безумец. А он не понимал никакого, а только смотрел на окна, в которые теперь щедрой струей лилась пена из пожарных брандспойтов. Улица была перекрыта, людей отвели за ограждение. Он сидел прямо на сырой земле, обхватив голову руками. Крики, треск, шипение огня – страшный шум пожара доносился до него словно из глухого тумана. Он ждал. Ждал, когда, поднявшись в квартиру, они вынесут оттуда тело. Или два. Он говорил себе, что Марина не так часто вечерами бывает дома, что у нее – наверняка же! – уже с кем-то назначено свидание! То, что доставляло раньше такую боль, сейчас оказалось единственной надеждой. Наконец из двери вышли пожарные с носилками в руках и понесли их в сторону машины «Скорой помощи». На носилках лежал закрытый наглухо мешок, что могло означать только то, что ни «Скорая», ни какая-либо другая помощь пострадавшему уже не нужна. Он рванулся вперед, перескочив через ограждение с криком: «Это моя жена! Это моя жена!» Кто-то в белом халате, вылезший из «Скорой помощи», попытался взять его за руку, но он вырвался и, подбежав к носилкам, дернул вниз молнию на мешке. Он приоткрыл всего-то десять сантиметров… Ничего ужаснее ему видеть в жизни не приходилось. Сглотнув, он попытался понять: которая из двух? И вдруг, глухо охнув, закрыл глаза. Он узнал в расплавленном куске пластмассы на страшном обугленном черепе красную заколку со стразами, которой она подкалывала свою гриву дома, чтобы волосы не лезли в глаза. Заколки, помнится, вечно не хватало на эту густую роскошь, и одна или две темные пряди всегда выскальзывали из узла на затылке, струились вдоль молочно-белой шеи. Молочно-белой шеи…

– Марина, – прошептал он и медленно стал оседать прямо на руки успевшему подбежать доктору.

Но за секунду до того, как провалиться в блаженное небытие, он увидел в толпе, собравшейся поглазеть на пожар, его лицо. И все понял.

Маша

Зазвенел телефон, и Маша оторвалась от своих записей.

– Мария? – Голос в трубке, глухой, испуганный, был ей не знаком.

– Да, – осторожно подтвердила она.

– Это Шарниров. Ничего не говорите, просто слушайте. Я звоню вам из больницы.

– Что?..

– У меня подожгли квартиру. Я не обгорел, просто шок, они мне вкололи успокоительное, забрали на «Скорой». Там… – Шарниров замолчал, а потом продолжил все тем же «не своим», сдавленным голосом: – Долгая история. Меня тут обязаны продержать еще сутки, что к лучшему, потому что я… В общем, неважно. Я хочу вам сказать вот что: я знаю, кто убийца. Слышите? И знаю, почему он убивает. Маша, вам надо срочно бросать это дело. Возвращайтесь в Москву, слышите?

– Я не понимаю… – начала Маша, но он снова ее прервал:

– Обещаю, что все вам расскажу. Завтра, как только меня выпустят из больницы, сразу приеду к вам в гостиницу: идти мне больше все равно некуда. А вы пока возьмите билет обратно, пожалуйста! Я не думал, что он… Господи, да как это вообще можно было себе представить?! – Голос перешел на сбивчивый шепот.

– Что представить? – не удержалась Маша, а на другом конце трубке раздался требовательный женский голос, что-то выговаривающий по-французски.

– Мне больше нельзя говорить: тут, в больнице, с этим строго, – торопливо зашептал Шарниров. – Обещайте, что никуда не будете выходить из отеля? Обещаете?!

– Хорошо, – согласилась Маша. – До завтра.

– До завтра, – раздались короткие гудки. Маша растерянно положила трубку, и телефон тут же зазвонил снова.

– Привет. – Это оказался Андрей. И он тоже был в явном беспокойстве. – Есть новости. По твоему Шарнирову.

– Он не мой. Но давай новости.

– Я пробил его: он действительно учитель истории, эмигрировал десять лет назад в Германию – по немецкой линии.

– Судимости?

– Никаких. Но есть кое-что, что меня волнует много больше прошлых судимостей.

– А… Так я и думала, – улыбнулась Маша.

– Что это? – насторожился Андрей.

– Будешь меня сейчас пугать…

– И буду! – Андрей пошелестел где-то у себя страницами. – Смотри, что у нас получается. Твой Шарниров был в России, когда убили антиквара. И когда убили шахматиста, тоже был. Он вообще тут пробыл около двух месяцев, спрашивается: с какой целью? Вывод: он помешан на изразцах и выслеживал тебя. Он мог совершить все четыре убийства – и в Москве, и в Брюгге, он…

– Он признался мне, что изразцы в моей комнате – его рук дело. Но вот фотографии – те, на флешке, полученные мной анонимным письмом в первый же день приезда, прислал не он…

– Он врет как дышит, только бы откреститься от убийства и убедить тебя работать вместе с ним! А когда ты используешь во славу его загадки свой интеллект, он расправится с тобой, как и с остальными!

– Он сейчас лежит в больнице, Андрей. И позвонил мне, чтобы сказать, что знает убийцу. А также умолял уехать из страны как можно скорее.

– Знает убийцу? – хмыкнул Андрей. – А что ж сразу не сказал? Бред это все, Маша. Ловушка для дурочки. Хотя в одном я с ним согласен: тебе пора возвращаться.

– Сначала я все-таки с ним встречусь. Согласись, это очень странно. Кого он должен был так испугаться, чтобы мгновенно захотеть свернуть поиски изразцов, на которых, как ты правильно заметил, помешан? Почему ему подожгли квартиру…

– Что? Что ты сейчас сказала?

– Я сказала, что у него тоже случился пожар.

Произнеся последнюю фразу, Маша замолчала – история про убийцу перекрыла в ее голове эту информацию.

– Там были жертвы?

Маша молчала.

– Маша, там были жертвы? – повторил Андрей. – Потому что вокруг тебя очень много чего горит в последнее время и в основном с трупами. И если этот твой Шарниров – убийца, то все сходится.

– Что сходится, Андрей?

– Модус операнди. Заметание следов. Я не хочу, чтобы ты встречалась с ним наедине, слышишь? Если он говорит правду и существует еще кто-то, то он не откажется встретиться с тобой в отделении полиции в присутствии полицейского. Выслушай его и переведи все тамошним следакам. Обещай мне, что не будешь…

– Что-то все сегодня требуют с меня обещаний. – Маша почувствовала, как дрожит под тонким гостиничным одеялом. – Хорошо.

– Что хорошо? – строго переспросил Андрей.

– Я не буду встречаться с ним наедине, гражданин начальник.

– То-то. Умница. – И Андрей, пожелав ей спокойной ночи, с явным облегчением закончил разговор.

Андрей

Андрей положил трубку и вздохнул. Чем дальше в лес, тем тяжелее ему было говорить с Машей о чем-то, не завязанном на убийствах. Он усмехнулся: кто бы мог подумать, что он когда-нибудь захочет сам поговорить об «отношениях» – на тему, которую всегда избегал, и к тридцати с лишним годам, как всякий уважающий себя мужчина, достиг в этом искусном увиливании больших высот. Наказание настигло героя – теперь он был бы и рад перейти к крайне волнующему его вопросу: что будет дальше с ними, с их отношениями, черт возьми?! Но вот как это сделать, не представлял. Впрочем, он уже понял, что напал на редчайший женский типаж: Маша, похоже, меньше него самого любила и умела выяснять отношения… И еще: он очень за нее боялся, и новости с заморских берегов только растравляли его страх. Но что он мог сделать? Тайно пересечь границу в трюме какого-нибудь торгового судна, прибывающего в Антверпен, чтобы потом просто ходить с ней рядом, подобно верному оруженосцу? Мысль бредовая, но Андрей склонялся к ней тем сильней, чем глубже увязало расследование. С горя он даже решил позвонить женам Шарнирова – первой, официальной, в Германии. И второй, гражданской, в Бельгии. И начал со второй. Однако к телефону никто не подходил. «Пожар, – вспомнил он. – Может, ее и в живых-то уже больше нет». И Андрей, крякнув, набрал номер мадам Шарнировой номер один, ставшей фрау Хартман.

– Я бы хотел поговорить о вашем бывшем муже, – начал он, пытаясь перекричать детский крик на заднем плане.

– Об Аркаше? – удивилась фрау и что-то рявкнула дитяте по-немецки. – Извините, а вы кто?

– А я – старший оперуполномоченный Московского уголовного розыска. Капитан Яковлев, – отрапортовал он, невольно вздрогнув на немецком пассаже, а привыкший к дойчу ребятенок в ответ разорался еще пуще.

– Что он натворил? Я имею в виду бывшего мужа? – Фрау вышла в другую комнату и прикрыла дверь – детский ор стал поглуше.

– Пока ничего. Просто профилактический звонок.

– Ну конечно. Мы уже лет пять как в разводе – и вы мне звоните в Кельн, хотя ничего не произошло. Да ладно, что уж. Задавайте ваши вопросы.

– Вопросов конкретных пока нет. Расскажите, как давно вы его знаете, что он за человек? – И Андрей вдруг вспомнил, как сидел напротив другой бывшей жены – в Екатеринбурге.

– Да. Ясно, – произнесла бывшая жена, еще больше насторожившись. – Хороший человек, но слабохарактерный. На убийство не способен, если только речь не идет о его рухляди.

– Какой рухляди?

– А какой угодно. Старья, за которое он надеется выручить сумасшедшие деньги. Мы с ним с тоски сошлись, не по любви. Но я тогда думала, Аркаша просто такой инертный. А он инертный-то инертный, а как речь о кладах заходит, бешеный становится. Больше-то его в жизни ничего не волнует. Даже работать когда устраивался гидом-переводчиком – у него к языкам способности, – то на всякие выставки антикварные бегал толмачом.

– А что за выставки? – заинтересовался Андрей.

– Ну, не знаю. Мюнстер там, Брюссель, Маастрихт. Думал встретить там крупную рыбу – богатенького Буратино, чтобы вместе искать свои сокровища. Тот, значит, вкладывает деньги, а наш – знания и умения.

– И как? Встретил?

– А я почем знаю? Мы с ним давно не общаемся. У каждого своя жизнь… – Она помолчала, а потом хмыкнула: – Но если вы мне звоните, то, наверное, встретил. Только не тунца видать, а акулу.

* * *

На следующее утро Андрей проснулся поздно. Раневская, как большой, сам выбежал прогуляться – это означало, что вчера он забыл закрыть дверь. Откуда в комнате и стоял такой ледяной холод. Андрей довольно улыбнулся еще сонными, твердыми губами: вчера его на крыльце ждала кастрюлька с борщом – честным, наваристым, с большими кусками мяса, вкусно отстающими от сахарной кости. Кости достались счастливому Раневской, и они оба легли в постель в относительно благостном расположении духа. Раневской хватило для благостности костей с мясным придатком, а Андрей достал из морозильника запотевшую бутыль и налил себе рюмочку под борщ. От чего тот стал еще аппетитнее, сон – крепче, а пробуждение – радостным, как в детстве. Андрей вышел из комнаты и потянулся с явным удовольствием: сквозняк из приоткрытой Раневской входной двери выдул весь вчерашний сытный борщовый дух. Веранда была залита золотистым утренним светом, лучи преломлялись в разноцветных ромбах в верхних стеклах, и яркие цветные отражения ложились на противоположную стену и стол, украшая собой протертую клеенку. Он поежился от холода, насыпал молотого кофе и поставил на конфорку кастрюльку, пообещав себе (в который раз!) отыскать в кухонном шкафу кофеварку – итальянскую модель, оставшуюся от тех времен, когда он еще хотел обаять Машу (и ему даже какое-то время казалось, что все получилось). Вспомнив о Маше, он поморщился как от зубной боли: что ему с ней делать? И, как ответ на вопрос, зазвонил мобильник, оставленный у постели.

– Да! – рявкнул в трубку Андрей, традиционно отбирая из кучи вещей, сваленных на прикроватном стуле, более-менее свежую футболку и носки на сегодняшний день.

– Э… Андрей, тут у нас новости по твоему клиенту, – раздался голос Камышова.

– По какому из? – Придерживая трубку плечом, он уже залезал в джинсы.

– Ну, помнишь, ты еще полицию бельгийскую тягал по его поводу?

– А? – замер Андрей с руками на незастегнутой ширинке.

– Шарниров. Аркадий. Ну, вспомнил?

Андрей сел на диван:

– Так. И что с ним?

– С ним хана, капитан. Вчера выловили в канале.

– В Брюсселе?

– В Брюгге.

Андрей выдохнул:

– Ясно. Есть первые результаты осмотра?

– Никаких следов насильственной смерти. Но не поплавать же он решил в канальце в марте-то месяце?

С этим сложно было не согласиться. Андрей почувствовал, как из него мгновенно выветрился благостный дух.

– Ладно, ждите. Сейчас приеду, – бросил он и отключился, чтобы снова набрать номер – уже Машин.

Но номер не отвечал.

Маша

Маша выключила мобильник, спускаясь вниз на встречу с инспектором. Абсурд ситуации заключался в том, что она оказалась первой, на кого смогла выйти полиция в связи с обнаруженным телом. Мобильный, проведший в кармане Шарнирова несколько часов под водой, как и его хозяин, не подавал признаков жизни. Документов при утопленнике тоже не оказалось. Однако в кармане брюк обнаружилась визитка гостиницы, в которой обитала Маша. И ее имя, почти смытое водой. Краткая беседа полиции ранним утром с Седриком подтвердила – в отеле действительно проживает некая Мария Каравай. Поэтому в семь утра Машу разбудил приятный мужской голос: представившись инспектором Хендриком, он попросил ее спуститься вниз. Маша спустилась ровно через две минуты – именно это время потребовалось для умывания и быстрого натягивания джинсов и очередной черной футболки. Хендрик, высокий, с нарождающейся лысиной и глубокими длинными морщинами, пересекающими сверху вниз щеки, пил кофе рядом с туристами, принимавшими ранний завтрак. Увидев Машу, он встал и аккуратно пожал ей руку. Потом вынул из внутреннего кармана серьезного размера плоский мобильный, вывел на экран фотографию Шарнирова и показал Маше. Она с тяжелым сердцем вглядывалась в экран. Все их с Андреем подозрения были неверны: Шарниров оказался просто мечтателем, абсолютно по-детски верящим в клады и внезапное обогащение. «Лучше бы ты покупал лотерейные билеты», – подумала она с жалостью и смутным чувством вины. Да и что она могла сделать? Приехать к нему в больницу и допросить о подозрениях? Она вздохнула и вновь посмотрела на фото: лицо Шарнирова, с закрытыми глазами и чуть приоткрытым ртом, было бледным и печальным. На ровном темно-зеленом фоне. «Видимо, брезент: сфотографировали сразу после того, как выловили», – подумала она и спросила:

– Как вы его нашли?

– Это близкий вам человек? – сочувствующе поинтересовался Хендрик, и Маша поняла, что они понятия не имеют, кого выловили. И медленно покачала головой, отдав мобильный обратно инспектору.

– Нет. Мы познакомились два дня назад. Его зовут Аркадий Шарниров. Родом из Петербурга в России. Живет со второй женой в Брюсселе. Первая жена обитает в Германии. Детей нет. Возраст – сорок два года.

На лице Хендрика отразилось легкое сомнение:

– Вы только что сказали, что едва его знаете.

Маша вздохнула, взглянула в явно неглупые глаза инспектора:

– До вчерашнего дня я подозревала, что он хочет меня убить, – и, прочтя легкий испуг на его лице – а не с больной ли на всю голову он говорит? – продолжила: – Я сообщила о том, что меня кто-то преследует, моему… другу в Москве. Он занимается особо тяжкими преступлениями, и он же связался с вашими коллегами здесь, в Брюсселе.

Хендрик нахмурился и откинулся на стуле:

– И что же выяснил ваш друг?

– Что за мной действительно следили. Точнее – следил. Именно он, Шарниров. Другое дело, что мотивы его были далеко не так кровожадны.

– Почему вы так уверены?

– Иначе бы вы не нашли его сейчас плавающим в канале в Брюгге, – пожала плечами Маша.

– Есть еще что-то, что вы хотели бы мне рассказать? – Хендрик постучал пальцами по столешнице.

– Думаю, вам надо сначала поговорить с вдовой. Я… – Маша смутилась. – Я тут занимаюсь неким искусствоведческим расследованием. И мне кажется, оно может иметь отношение к смерти господина Шарнирова, но начать вам следует все-таки не с него…

Хендрик задумчиво молчал.

– Просто это очень долгая и запутанная история, – добавила Маша быстро, опасаясь, как бы инспектор не заподозрил ее в том, что она пытается учить его профессии.

Но Хендрик кивнул, встал и сделал жест официанту, чтобы расплатиться за кофе.

– Спасибо за помощь, Мария. Возможно, я еще раз попрошу вас о встрече. Как долго вы еще останетесь в Бельгии?

Маша пожала плечами – она тоже поднялась, глубоко засунув вдруг озябшие руки в карманы джинсов.

– Еще не знаю. Но буду рада вам помочь… В обмен на небольшую услугу с вашей стороны.

Инспектор взглянул на нее удивленно, да Маша и сама понимала, что для свидетеля ведет себя нетипично.

Она неловко улыбнулась ему снизу вверх, и он спросил:

– Что за услуга?

– У господина Шарнирова в доме случился пожар. Возможно, это как-то связано с его смертью. Я не знаю, погибла ли в том пожаре его жена. Если она жива, то сейчас ее, наверное, приютила какая-нибудь приятельница. Вам будет проще ее отыскать, чем мне. А я хотела бы задать ей несколько вопросов относительно моего дела… – Инспектор молчал, и она добавила: – Совершенно неофициально, как его знакомая.

– Недавняя? – переспросил он, покачиваясь в раздумьях на носках ботинок.

– Недавняя, – кивнула уверенно Маша. – Это может быть очень важно.

– Хорошо. – Он вновь вытащил из кармана свой огромный мобильник. – Давайте ваш телефон. Вышлю данные СМС.

– Спасибо! – И Маша быстро продиктовала номер.

СМС пришло в конце следующего дня. Жена Шарнирова обитала у некой мадам Воольтон. Маша показала адрес Седрику, и тот уважительно кивнул – квартал, по его словам, был хоть и далекий от центра, но безумно престижный.

– Насколько далекий? – деловито спросила Маша.

– Сейчас – минут тридцать, – ответил он после секундного размышления. – А днем – часа полтора.

Маша задумалась, пристойно ли приходить к вдове на следующий же день после убийства. И вздохнула. Ответ был однозначным: непристойно. «Но, – сказала она себе, – завтра и послезавтра это тоже будет не совсем прилично, а чем больше мы отдаляемся от времени совершения преступления, тем меньше у меня будет шансов раскопать что-нибудь для Андрея». И она решилась – позвонила, представилась и попросила о встрече.

– Приезжайте, – сказал равнодушный голос. – Я ложусь поздно.

Седрик выбежал с зонтом под дождь, чтобы поймать для нее такси. Ей повезло: в такой ливень найти свободную машину было непросто, но через пять минут она уже садилась в темный «Ситроен» и называла адрес. Вырулив из центра, машина поехала замызганными окраинами – уродливыми, грязными, с разрисованными непристойными рисунками полуразрушенными зданиями. Тротуары были усеяны мусором, на улицах, впрочем, не сильно многолюдных, не было видно ни одного европейского лица: женщины ходили в чадре, мужчины – в окладистой бороде, лица их были угрюмы. Маша облегченно вздохнула, когда они перебрались через окружную дорогу и постепенно въехали в совершенно, казалось, иной город, где даже дождь потихоньку сошел на нет. Приспустив стекло, Маша с любопытством оглядывала тихие улицы, усаженные пятнистыми платанами, прислушивалась к пению невидимых птиц. За невысокими изгородями из дрока высились солидные дома, увитые плющом. У подъездных дорожек стояли дорогие автомобили, газоны были ухоженными, иногда на них попадались дети – сплошь светлоголовые, и собаки – сплошь лабрадоры. Маша с интересом вглядывалась в эту пастельную пастораль: так жила состоятельная европейская буржуазия. Это была «уходящая натура» – теперь, в начале двадцать первого века, вовсе не люди в чадре и в бородах обитали в своих огороженных гетто. Теперь, думалось Маше, все с точностью до наоборот. Небольшие предместья – оазисы стабильного европейского бытия, а вокруг расползается абсолютно североафриканская жизнь.

Но здесь, здесь еще была Европа, и наличие денег и некоторого вкуса у обитателей предместья делали его если не равным старинным шедеврам средневекового и ренессансного зодчества, то очень приятным для глаза. Внезапно улица кончилась: перед ними стояла почти трехметровая непроницаемая стена из вечнозеленого кустарника, в которую были встроены ворота той же высоты. Мгновенно стало ясно, что за этой изгородью прячется уже не просто средний класс, а по-настоящему большие деньги.

– Вот ваш адрес, – произнес шофер, с сомнением взглянув на Машу, внешне явно не соответствующую здешним хоромам. – Вас подождать?

– Да, спасибо, – кивнула Маша. – Я могу задержаться где-то на полчаса.

– Без проблем. – Он вынул газету из бардачка. – Мне есть чем заняться.

А Маша, выйдя из машины и с наслаждением вдохнув прохладный, пронизанный вечерним золотистым светом, чистейший воздух, нажала почти незаметную кнопку звонка сбоку от ворот. Створки из темного дерева медленно и торжественно открылись. Почти от самых ворот шла дорожка, затененная старыми липами. Ближе к большому дому из серого камня она расширялась: в центре площадки находился тихо журчащий фонтан. Сам дом больше был похож на классическое поместье – два двухэтажных крыла и центральный вход под треугольной крышей. Ничего лишнего. На пороге дома ее уже ждала невысокая плотная женщина в черной прямой юбке ниже колена и черной же кофте, с мягким лицом абсолютно славянского типа. Трудно было придумать персонаж, менее подходящий этому дому и саду.

– Здравствуйте. Вы Елена Шарнирова? – осторожно спросила Маша.

Женщина кивнула головой с ранней проседью, и Маша заметила, что глаза ее заплаканы.

– Проходите, что на пороге стоять? – сказала она с легким южным акцентом и посторонилась.

Маша вошла в огромный холл и собиралась уже с любопытством оглядеться по сторонам, но Шарнирова быстро поманила ее куда-то под лестницу, ведущую на второй этаж, и Маша послушно последовала за ней. Под лестницей оказалась комната, вполне приличных размеров, с большим французским окном-дверью, выходящим в сад. Но, приглядевшись, Маша заметила в обстановке некоторую казенность: большая кровать гладко застелена темно-зеленым покрывалом, такого же цвета коврик. Два стула, трельяж с овальным зеркалом, простая белая раковина в углу. Все добротно, но без малейших излишеств и намека на индивидуальность.

– Это комната для компаньонки, – пояснила Шарнирова, присев на край постели и огладив покрывало, на котором не было ни единой морщинки, профессиональным жестом хорошей горничной. – Я тут присматриваю три дня в неделю за бабушкой. Хозяйкой, – она сделала неопределенный жест рукой, – всего этого. Нас тут четверо – сменяемся. Кто ночами работает, кто в выходные, кто на неделе. Аньес… – Она запнулась, посмотрела в сад, украшенный аккуратными клумбами с цветами, вовсю цветущими, несмотря на прохладный март. Анютины глазки, нежные гиацинты, кричаще-яркие – белые, желтые, оранжевые – первоцветы… – Аньес узнала, какое у меня горе, и предложила пока пожить у нее. Не знаю, как бы я справилась, если бы не она. Аньес вызвала своего доктора, он мне прописал снотворное. Сказала еще, что мне надо работать, иначе свихнусь. У ней муж помер лет уже пятьдесят назад. И невестка погибла с внуком. Так она говорит, самое тяжелое было – отсутствие занятий…

Маша нахмурилась:

– Кто такая эта Аньес?

Шарнирова глянула на Машу и пояснила с неожиданной гордостью:

– Она у меня миллионерша, Аньеска-то. Сто три годочка в ноябре стукнуло. Вредная старуха, да и в маразме легком, чего греха таить. Одна я к ней подход нашла. Знаете какой? – Маша отрицательно покачала головой, а Шарнирова продолжила: – Ела самое дешевое в холодильнике. Не то что Ольга с Беатой – это другие девушки. Они всё пытались попробовать, а у нее в холодильнике и лобстеры водятся, и фуагра домашнего приготовления – все кухарка старается. А я говорю: сварю себе макароны, мадам, вы не беспокойтесь! Потом предложила ей подшить одно покрывало – и подшила маминым стежком. Аньеска чуть не прослезилась – мол, моя мать тоже так шила. Так теперь она в меня чего только не пихает, а Беатку уволила.

– Елена, я пришла к вам по поводу вашего покойного мужа… – попыталась прервать поток речи Маша, но Шарнирова, казалось, не слышала, и Маша поняла, что та не хочет, а скорее, не может еще говорить про погибшего супруга.

– А у Аньески племяшок есть – тот еще хмырь! – перебила она Машу. – Нигде не работает, типа музыкант. Кучу теткиных денег на выпуск своих дисков потратил, еще в семидесятых. Только, видно, популярностью не пользовался. Ну, Аньеска ему положила годовое содержание, но этому все мало – самому уже шестьдесят, лет сорок ждет, поди, как тетка помрет. – Она хихикнула, и Маше вдруг стало ее ужасно жалко. – А в результате сам первый окочурится!

Она внезапно замолчала, и в комнате стало очень тихо.

– Сначала Маришка, сестра моя непутевая, – наконец сказала Шарнирова совсем другим голосом. – Пожарные сказали, задохнулась. Горела уже мертвая. Я тоже должна была в тот вечер дома быть. Но меня Аньеска вызвала – как раз Беату уволила, с ней сидеть было некому. Пообещала двойной гонорар. А я что? Мне же теперь ждать было некого. Аркаша ушел от меня, вы же знаете…

Маша покачала головой. Она не знала ни про Аркадия, ни про смерть сестры, иначе не осмелилась бы прийти задавать вопросы.

– Ушел, – кивнула буднично Шарнирова. – Ну да это ясно было с самого начала, что уйдет. Слишком хорош был для меня – интеллигент, вроде вас, – кивнула она на Машу беззлобно, протянула: – Из Петербу-у-урга. Но я думала: чего не бывает? У нас, русских-то, которые за границу уехали, все мешается, кто только с кем не сходится. Так старалась, чтобы ему хорошо было… Но не удержала, другую нашел.

– Почему вы так думаете? – не выдержала Маша горестного выражения ее лица.

Шарнирова безрадостно усмехнулась:

– Да уж как-нибудь. Тоже не дура. Ушел бы мужик из тепла да от еды вкусной один жить, если б не влюбился в кого?

А Маша вдруг сказала:

– И вовсе нет!

Шарнирова посмотрела на нее удивленно, а Маша, смущаясь, заговорила быстро-быстро, будто шаманила над ее горем:

– Ему просто нужно было остаться одному, чтобы подумать, понимаете? Он был очень увлечен одной загадкой. Исторической загадкой. Но надеялся, что это сможет ему принести денег, много денег! – Глаза у Шарнировой становились все больше от удивления, но Машу было уже не остановить. – Он так хотел отплатить вам за все хорошее, что вы для него сделали! Ему стыдно было продолжать пользоваться вашей добротой!

– Он так сказал? – тихо спросила Шарнирова.

Маша энергично кивнула:

– Да. Поэтому и пришел просить меня о помощи…

Шарнирова вдруг жалко усмехнулась и отвернулась к стене. Маша замолчала, не зная, что еще сказать, как утешить. И, чтобы не видеть трясущиеся под копеечной хлопковой кофточкой плечи, стала смотреть в окно на постепенно растворяющийся в сумерках сад – в серебряном мерцании уже угасшего, но еще не исчезнувшего окончательно в ночной темени дня даже первоцветы обрели какую-то благородную приглушенность цвета. Пели, перекликаясь, невидимые птицы.

– Спасибо, – услышала она за своей спиной и обернулась с неловкой улыбкой. – А то я уж себе напридумывала всякого. Он же не объяснил ничего. Ушел – и поминай как звали. А про сокровища его я мало что знаю – знаю только, что он деньги у одной моей подруги просил: она на квартиру копила. Я ее уговорила, обещала – сама отдам, если у него не получится. Но он вернул все до копеечки, сказал, что не понадобились.

– Так он… – нерешительно продолжила Маша, – ничего не говорил вам про изразцы?

Шарнирова покачала головой:

– Нет. Но тот человек, он, наверное, тоже ими интересовался…

– Какой человек? – вздрогнула Маша. Шарнирова пожала плечами:

– Да тот, который к Маришке клеился. То есть это она думала, что клеится. На самом деле он про Аркашино дело выведывал. А ее обещал в ресторан сводить – так она как с цепи сорвалась. Болтала без умолку: ты, Леська, не представляешь – он такой, такой! Говорила: я именно такого искала, все заграницы объездила, а он, оказывается – вон оно как, – нашим оказался! Не мальчишка, не старик какой. Спокойный, уверенный в себе, умный и – богатый. Это для нее важнее всего было.

– А как он выглядел? – напряглась Маша.

– Да не знаю, Маришка больше его костюм дорогой описывала, все успокоиться не могла. Господи! Дура-то какая!

Шарнирова опять отвернулась и всхлипнула. Маша поняла, что пора уходить, и встала со стула.

– Спасибо, что согласились со мной встретиться.

Та, не оборачиваясь, махнула рукой:

– Вам спасибо! Так я мучилась, а вы вот рассказали, как на самом деле все было-то, и полегче стало.

Она шмыгнула носом и тяжело встала, чтобы проводить Машу. А открывая дверь, вдруг сказала:

– А про Тритемия вы слыхали?

– Про Тритемия? – нахмурилась Маша. – Нет.

Шарнирова кивнула:

– А я было подумала, что, может, как-то связано…

И на вопросительный взгляд Маши продолжила:

– Это мне из полиции звонили. Сказали, на руке Аркашиной было написано. Вот тут. – Она показала на запястье. – Шариковой ручкой – была у него такая, еще со школы, привычка – чтобы не забыть.

– Что конкретно было написано? – пытаясь говорить спокойно, спросила Маша.

Но Шарнирова услышала напряжение в ее голосе, удивленно на нее взглянула:

– Да так и написано: Тритемий.

– Кто?

– Три-те-мий.

– Вы его знаете? – спросила Маша.

Шарнирова отрицательно покачала головой.

– И все?

– И все, – пожала плечами вдова.

А Маша кивнула своим мыслям и вышла за дверь.

Андрей

Мертвый подозреваемый – неправильный подозреваемый. Машу не преследовал убийца, и не с убийцей она познакомилась в пригородном поезде, но это не значило, что убийцы не существовало. Более того, после разговора с первой женой Шарнирова Андрей уверился – все началось именно с него, Аркадия. С него и его мальчишечьей тяги к сокровищам, которую тот не перерос, как положено, зачитав до дыр Стивенсона. Надо было ехать в Питер, который втайне от Маши Андрей активно не любил – уж больно прихотливо в этом городе состыковались отвратный климат, болотистая местность и страшная блокадная история. Имелась, впрочем, еще одна причина, и Андрей, собираясь в Питер, озвучил ее только Раневской (приказав, чтобы блудный пес держал эту информацию в секрете): Петербург, еще не полностью разрушенный подкупными чинушами, внушал ему откровенное чувство собственной провинциальности. Он вспоминал единственный свой визит в Эрмитаж в зимние каникулы классе этак в шестом: «А теперь, дети, посмотрите налево – стиль гризайль, как вы, конечно, знаете, имитирует рельеф. Или, как вы видите в данном случае, барельеф». Маленький Андрей крутил почти наголо бритой головой – любила его мама, такую, почти солдатскую прическу на сыне, – и ему казалось, что толстая экскурсоводша с очками на цепочке, вольготно разместившимися где-то в районе живота, просто над ним стебется. Он не знал, что такое гризайль, и чем рельеф отличается от барельефа, тоже не знал. Не знал до сих пор. И не хотел, чтобы Маша видела его комплексы. А также заметила его, Андрееву, общую серость на фоне шедевров от Растрелли и Монферрана. Потому и не навестил ее у бабки. Кроме того, он был почему-то уверен в том, что Машина бабка, лишь взглянув на него, подымет удивленно свой лорнет (а представлял он ее именно с лорнетом и с высокой взбитой белопенной кичкой) и скажет что-нибудь вроде: «Внученька, как ты, конечно, видишь, этот юноша тебе не пара». И ангелочки в стилистике гризайль, украшающие – как без них? – ее изысканное жилище, уверенно кивнут, порхая: «Ой, не пара!»

Но теперь визит в Питер стал необходимостью: покойный Шарниров запросил для прибытия в Россию российскую же визу, поскольку при принятии немецкого гражданства был вынужден отказаться от всех прочих. Для получения визы Шарнирову, к счастью для Андрея, требовалось заполнить графу «место жительства», и это место оказалось не гостиницей, а домом некоего Смирнова Ильи Николаевича. Вот с этим-то Ильей Николаевичем Андрей и желал побеседовать, причем лично, поскольку тема для беседы наклевывалась серьезная и ему очень хотелось увидеть лицо собеседника.

Вот почему Андрей, клятвенно пообещав Раневской вернуться как можно скорее и – если повезет! – даже привезти ему гостинцев из Северной столицы в виде, кхм, серьезного куска мяса с костью от какой-нибудь ленобластной коровки, начал быстро собирать сумку. Раневская же, выслушав Андреевы обещания, грустно, по-бабьи, вздохнул, поднял трагические свои бровки: мол, езжай, хозяин, езжай! Только «Педигри» не забудь насыпать в миску и воды налить. Андрей потрепал его на прощанье по лобастой башке и отчалил в Шереметьево, на субботний рейс. Со Смирновым он уже созвонился, и тот сказал, что будет ожидать по домашнему адресу: улица Благодатная, дом пять.

Улица Благодатная, вопреки благостному названию, оказалась шумной и грязной. Московский проспект, на который она выходила, еще демонстрировал чистоту сталинского стиля, но когда такси с Андреем свернуло собственно на Благодатную, мимо стали проплывать вполне себе хрущевские, вовсе не торжественные здания. Отыскав нужную парадную, Андрей позвонил в домофон и поднялся на пятый этаж без лифта. Смирнов с сигаретой ждал его на лестничной площадке: тощий, длинный, с огромным носом-уточкой на сухом скуластом лице.

– Здрасте. – Он пожал Андрею руку, быстро затушив сигарету в предусмотренной для этих целей железной банке. – Это вы, значит, по Аркашину душу? Из Московского уголовного розыска?

Андрей кивнул, и Смирнов пропустил его в квартиру, сумрачную и неопрятную. Едва Андрей успел подумать, что, очевидно, Смирнов живет по-холостяцки, как из туалета, сопровождаемая шумом сливного бачка, выплыла мадам Смирнова в цветастом байковом халате. Кинув на Андрея заспанный взгляд маленьких серых глазок, она, едва поздоровавшись, исчезла на кухне.

– Может, чаю? – явно смутившись поведением супруги, спросил Смирнов.

Андрей обвел взглядом небольшую, давно не ремонтированную комнату, стол с крошками, над которым еще витал запах вчерашнего ужина (жареная колбаса с луком?), и отказался.

– Что ж. – Смирнов сел на стул. – Понимаю – дело есть дело. Спрашивайте.

Андрей улыбнулся, вынул папку, чистый лист.

– Начнем сначала: откуда вы знаете Аркадия Шарнирова?

– Так это… Однокашник мой. Тут, совсем поблизости, вместе в триста восьмую ходили.

– Лучший друг?

– Да не особо. Так, после института пару раз собирались пиво попить.

– Тогда почему именно у вас он поселился в этом году, когда приехал из Германии?

– Так где ж? Свою квартиру он продал, денег особо, как я понял, ну, на гостиницу приличную, не накопил. Вот. Попросился дня на четыре.

– Всего на четыре?

– Ну да, – нахмурился Смирнов. – Ритка моя на даче была, я подумал: чего мне, жалко, что ли? Посидим, вспомним молодость…

– И как? – прищурился Андрей. – Вспомнили?

– Да какое! – махнул рукой Смирнов и глянул на Яковлева с явной обидой. – У него только девки были на уме! Седина в бороду!

– У него был роман? – нахмурился Андрей.

– Да какое! – повторил Смирнов. – По ночным клубам колесил всю ночь, вот и все!

– А по каким клубам, не в курсе?

Смирнов пожал плечами:

– Да на что мне? Знаю только, что клубы были вроде за городом.

– За городом? – замер Андрей. – А где конкретно, не знаете?

– Знаю, – иронично прищурился Смирнов. – Потому что мне штраф потом выписали. На две тыщи!

– Ого! – посочувствовал Андрей. – Значит, он брал вашу машину?

– Да какая машина! – снова махнул рукой Илья. – Название одно! «Жигули» старые!

Андрей почувствовал, что в голове наконец что-то начало срастаться.

– Так что за пригород?

– Да Пушкин. Знаете?

– Знаю, – медленно ответил Андрей.

– Вот. Я-то уже, конечно, от ночной жизни оторван, но…

– Скажите, пожалуйста, – перебил его Андрей, – а куда он потом уехал? В Германию?

– Да нет вроде, – почесал бровь Смирнов. – В Москву. Там у него встреча была назначена… Что-то с турниром связано. Шахматным вроде.

– Шахматным, – подтвердил Андрей. – Не покажете мне, каким числом датировался ваш штраф?

Смирнов послушно полез в сервант с пыльным хрусталем образца начала восьмидесятых. А Андрей думал о том, что надо позвонить Маше, чтобы обрадовать: скорее всего, они нашли вора, залезшего в особняк ее клиента в Пушкине и выкравшего двадцать изразцов. А также того самого русского, с которым должен был встретиться голландский шахматист.

Но если даже представить, что именно он расправился и с голландцем, и с антикваром, остается большой вопрос: кто расправился с ним самим?

Маша

«Образованнейший человек своего времени, монах-бенедиктинец Иоганн Тритемий, – читала Маша с чуть светящегося в полутьме бизнес-центра экрана. – Считается одним из отцов современной криптологии. Родился в 1462 году в городке Тритенхайм, что на берегу Мозеля, в простой семье и в пятнадцать лет едва умел читать. Но, влекомый неуемной жаждой знаний, вырвался из лап поколачивающего его отчима и отправился в университет Гейдельберга». «Прям немецкий Михайло Ломоносов», – подумала Маша и вернулась обратно к экрану. «В университете, – гласила статья, – обогатился многими знаниями, в том числе в древнееврейском языке, и друзьями из числа каббалистов». «Каббала» – записала Маша в блокноте. «Однажды, во время снежной бури, юноша укрылся в монастыре в Спонхейме. Приняв метель за знак Божий, он остался в монастыре, где вскоре стал аббатом». Маша нетерпеливо пропустила пару пассажей. А, вот: «Увлекался астрологией, магией и оккультизмом. Однажды на приеме у императора Максимилиана I вызвал дух его почившей супруги, принцессы Марии Бургундской. Говорят, император даже смог нащупать бородавку на затылке у принцессы, о которой знал только он… – Маша хмыкнула и продолжила: – В книге «Полиграфия», изданной в 1518 году, он описал шифр, в котором каждая следующая буква шифруется своим собственным шифром сдвига. Кроме того, Тритемий первым заметил, что шифровать можно и по две буквы за раз – биграммами. Один из его последователей, иезуит Кирхер, создал на основе его шифра «полиглотический код на пяти языках», который мог использоваться для шифрования и передачи сообщений на латинском, итальянском, французском, испанском и немецком языках, при этом декодирование могло производиться на любом из указанных языков…» Далее следовало подробное описание шифра в разнообразных таблицах, через которое Маша пробралась с мукой, поскольку время было уже позднее, а день тяжелый. И, поняв, в чем суть, расстроенно откинулась на стуле. «Все это здорово, – подумала она, – но совершенно не подпадает под нашу историю с изразцами». Она встала и выглянула наружу – на стойку рецепции, где сидел с очередной оставленной постояльцем книгой Седрик. В этот раз книга была с кинжалом на обложке и с силуэтом человека в черном, уходящего вдаль. Седрик оторвался от книжки, вопросительно улыбнулся Маше: все ли в порядке? Она кивнула и снова села перед компьютером – статья оказалась бесконечной.

«Самая известная работа Тритемия – «Стенография» – была написана в 1499-м, а издана во Франкфурте более чем столетие спустя. В «Стенографии» – солидном научном труде по изучению ангелов (ангелологии) – под серьезным влиянием Каббалы был закодирован другой текст, касаемый шифров. Так родилась стеганография – вид шифрового сообщения, которое притворяется совсем иным».

Маша вновь откинулась на спинку стула. Это было уже интереснее просто кодов! Коды шифровали некое сообщение. Стеганография же скрывала сам факт этого сообщения: так, предмет, что вы держите в руках, может казаться просто картинкой, колодой карт, яйцом или банальным списком покупок. Иными словами, огромное преимущество изобретения Тритемия над чистой криптографией заключалось в том, что эти предметы никак не привлекают к себе внимания. Маша вспомнила рассказ Шарнирова, как он впервые задумался о двойной сути изразцов: маленький дом с огромным камином, которому под силу было отопить бальную залу во дворце. Дом, похожий на сундучок, в котором лежит шкатулка – камин. Он искал сначала в камине, по русской традиции: та игла в яйце, то яйцо в утке, та утка в зайце, тот заяц в сундуке, а сундук стоит на высоком дубу… Но понял, что это только полпути…

Маша опять вывела на экран фотографии высокого разрешения, которые – она теперь точно знала – прислал ей убийца. И стала листать картинки, изученные уже досконально. Геродот, вспомнилось ей из курса истории на юрфаке, писал о древнегреческих полководцах, что записывали послание на обритой голове раба. Подождав, пока волосы отрастут и скроют сообщение, его отправляли к адресату. Там несчастного снова брили, чтобы прочитать доставленное сообщение. Профессор рассказывал также историю о микроточках – они активно использовались во время Второй мировой англичанами, вклеивавшими микроскопические фотоснимки в текст трепетных писем с фронта. Если детали, думала она, столь ничтожны, что видны только при очень сильном увеличении, ей нужно будет сфотографировать каждый из изразцов несколько раз, разделив их, положим, на четыре части. Таким образом, увеличив каждый из снимков и сложив их вместе, как головоломку, она сумеет… «Стоп! – Маша замерла на стуле и нахмурилась. – Возможно, зашифрованная в изразцах информация считывается по-разному». Для герба ей нужно было увеличить уголок изразца. Но что, если все изображение является не микро-, а макроточкой? Не давая себе времени на здоровый скепсис, Маша стала шаг за шагом уменьшать изображение изразца на экране. Играющие дети становились все меньше и меньше, будто выпили странного содержимого волшебной бутылочки в «Алисе в Стране Чудес». Вот уже слились с элементами архитектуры гербы в уголках плитки, вот уже стало не разобрать, во что такое играют дети, а Маша все нажимала на кнопку.

И вдруг – остановилась и, ошеломленная, громко вздохнула.

* * *

Маша проснулась поздно. Вчера, взбудораженная своим открытием, она долго не могла заснуть. За окном стоял густой туман – такой плотный, что видна была лишь ближайшая черепичная крыша, покрытая то ли росой, то ли изморозью. Она взглянула на изразцы, выстроенные в ряд на подоконнике. В подступающем из-за окна тумане детали сглаживались, уходили на второй план. А на первом оказывались движения детских рук и ног, схематичные, они складывались в буквы. О, ее играющие человечки! Разгадка была настолько близка, что казалось странным, как она не додумалась до этого с самого начала. Машу попутали дорогие сердцу каждого фламандского художника детали – в них хотелось копаться, изучать. Поймать тайну их обаяния. Но тайна была не в деталях, а в том, что эти детали формировали вкупе: движущиеся дети на определенном расстоянии превращались в знак, букву. И букв этих было по количеству изразцов – двадцать. Она бы не узнала их, если бы не видела совсем недавно. Эти буквы не были ни латиницей, ни греческим алфавитом. Это был язык, появившийся в XIII веке до нашей эры, язык Ветхого Завета и Каббалы. Язык, в котором Маша, к несчастью, не понимала ровным счетом ни шиша. Ей нужна была помощь. И она знала, где ее найти.

– Привет! – сказала она чуть сконфуженно, услышав в трубке красивый мужской голос. Красивый, как его обладатель. На заднем плане гудело праздничное многоголосье. Беспокоить Симона было крайне неудобно. – Это Мария Каравай, помните? Мы еще нашли с вами вместе герб бен Менакена…

– Мария! – Интонация мгновенно сменилась на ласковую. – Конечно! Как продвигается ваше расследование?

– По-разному, – уклончиво ответила Маша, вспомнив плавающий в канале Брюгге труп Шарнирова, горящий дом антиквара и прораба, качающегося в петле, как уставший маятник. – Но есть некоторый положительный сдвиг, и мне нужен ваш совет.

– Конечно, слушаю.

Маша услышала, как он вышел из шумного помещения и закрыл за собой дверь.

– Я хотела бы, чтобы вы перевели мне несколько слов на иврите…

– Без проблем. Я сейчас за городом, на свадьбе у друга. Но могу подойти к вашему отелю. – Он вдруг смутился. – Только это будет поздно. Или завтра, но…

– Это не страшно, если поздно, – быстро перебила его Маша. – Я буду ждать.

Она повесила трубку, и взгляд, как намагниченный, снова вернулся к смутно поблескивающим на подоконнике плиткам. И тут же ее пронзила мысль еще более элементарная: а как же порядок букв? На камине они явно шли в определенной последовательности, составляющей, как она надеялась, слова. Но отбитые Шарнировым и несколько раз перепроданные, изразцы, конечно же, смешались… Маша приуныла, но потом пошире распахнула шторы и начала выкладывать плитки прямо на покрывале. Она пыталась вспомнить, как они лежали тогда, когда ей их анонимно принес Шарниров: четыре ряда по пять или пять рядов по четыре? Маша задумалась, поменяла плитки местами – да, скорее чуть более длинный и узкий вариант. Пригляделась: мальчишки явно играли на одной и той же улице, но на самом краю изразца всегда оставалась частица детали архитектурного обрамления или пейзажа: это мог быть край стены, или камешек с пучком травы у дороги, или поставленное набок колесо, от которого на плитке недоставало правой трети. Маша терпеливо просматривала ряд за рядом и вдруг победно усмехнулась и хищно дернула рукой, чтобы поменять изразцы местами – часть камушка нашла свою половинку, колесо стало целым, а в пучке травы затерялся на другом изразце какой-то мелкий цветок. И одновременно крупные детали начали складываться в более общую картину – так стало понятно, что поверху изразцов на фоне изящно намеченных облачков выделяется островерхая крыша с круглым окном, за ней – башня в готическом стиле. Маша, склонив голову на плечо и прикусив губу, всматривалась в детские игры, когда вдруг громкой трелью взорвался телефон в номере. Маша вздрогнула и взяла трубку – это был Симон.

– Я внизу. Смог вырваться пораньше. Спускайтесь со своим ивритом.

– Ммм… Не могли бы вы лучше подняться ко мне? – смущенно попросила она. – Мой иврит записан на более тяжелых носителях, чем бумага.

– На скрижалях? – хохотнул Симон и добавил: – Ладно, говорите номер комнаты.

Через пару минут он появился в дверях: такой же красавец, каким Маша его запомнила. Только теперь еще несколько нетрезвый красавец, что ему даже шло: щеки порозовели, темные глаза смеялись, когда он переступил порог ее номера, где сразу же стало тесно.

– Ну и где ваши скрижали? – спросил он и сразу осекся, увидев разложенные на кровати плитки. – Ага. Вот оно какое, ваше искусствоведческое исследование. Дайте-ка поглядеть… – Он подошел к кровати и внимательно осмотрел мерцающие на покрывале плитки.

Маша молча стояла за его спиной.

– И где ж тут иврит? – с улыбкой поднял голову он.

– Здесь, – кивнула Маша на кровать. – Сейчас я вам покажу. – И она полезла в сумку за уже второй распечаткой фотографий. Только теперь каждая плитка представляла собой десятую часть своего обычного размера, и все они уместились на одном листе.

Симон взял страницу в руки, прищурился и с восхищением воззрился на Машу:

– Браво! Это действительно иврит.

Он перевел взгляд обратно на изразцы. Медленно прочел: «Дом Розалинды. Подпол. Вторая четверть».

Он вопросительно поглядел на Машу, но она ошеломленно молчала, переваривая информацию, к которой ей пришлось идти столь окольными, трудными и опасными путями.

– И все? – спросила она.

Симон кивнул:

– Ну да.

– А улица? – умоляюще посмотрела на него Маша. – Где находится этот самый дом Розалинды?

Симон пожал плечами.

– Не знаю. Больше тут ничего нет. Может быть, существовали другие изразцы? Просто затерянные во времени и пространстве? Все-таки больше четырех столетий прошло.

– Нет, – покачала головой Маша. – Я почти уверена, что других изразцов этой серии не существует.

Симон ободряюще ей улыбнулся:

– Знаете, такой результат – это уже победа. Думаю, вы справились с заданием.

Маша бледно улыбнулась в ответ – обида жгла ее изнутри: неужели это конец?! Тот финиш, ради которого она пересекла пол-Европы, потеряла кучу времени и сил? Все, ради чего, возможно, убивали этих несчастных в Москве и в Брюгге?

Разочарование так ясно было написано на Машином лице, что Симон приобнял ее за плечи, пытаясь утешить.

– Хватит, Мари! Уверен, на площади Саблон найдется бар, который сможет вас, кхм, подбодрить.

– Я не знаю, – мрачно ответила Маша.

– Это был риторический вопрос, – подмигнул Симон. – Как раз-таки тут такой и имеется. Гран-де-Сель – слыхали? Ну конечно же, нет. – Он неумолимо увлекал ее к двери. – Вы же, кроме своих архивов, небось ничего в Брюсселе-то и не видали. На «Писающего мальчика» хоть ходили поглазеть?

Маша помотала головой.

– Вот и славно. Возле Гран-де-Сель писающих мальчиков после полуночи – хоть отбавляй! А все от нехватки общественных туалетов. Пойдемте, Мари, зальем вашу грусть по-бельгийски.

– Это как? – спросила Маша, уже выходя на прохладную, дышащую недавним дождем площадь перед темнеющей громадой церкви.

– Это пивом, – доверительно шепнул ей Симон. – Хотя вы, конечно, можете сделать это и по-вашему, водкой. Какая-нибудь вариация на водочную тему там точно найдется!

И он торжественно толкнул стеклянную дверь, за которой было тепло, звучал протяжный голос Пресли, а вокруг барной стойки, перекрикивая друг друга, толпились многочисленные любители ежевечернего пития в приятной компании.

* * *

Маша поднялась в свою комнату в отеле только к часу ночи – с горя она справилась с огромной кружкой нелюбимого ею пива, и голова от усталости и алкоголя казалась тяжелой, как та самая кружка. Она рухнула в постель, но в бока впилось что-то острое. Ах да! Изразцы.

Маша села и стала собирать плитку, сложила ее в несколько стопок на подоконник. Качаясь, вернулась обратно в постель и мгновенно уснула. Проснулась она так же внезапно и широко распахнула в полной темноте глаза. Что-то важное только что пронеслось в ее голове – то ли сон, то ли воспоминание, настолько существенное, что силой вырвало ее из объятий Морфея. Маша вспомнила свой первый день в Брюсселе, прогулку по кварталу Саблон, антикварную лавку и самого антиквара недалеко от бара Гран-де-Сель, где они только что с таким удовольствием провели время с Симоном… Что он тогда сказал про ее изразцы? С точки зрения эстетики той поры на них слишком много сюжетов: изразцы обычно лаконичны, заявил антиквар, либо персонажи, либо пейзажи, либо звери… Но у нее на изразцах городской пейзаж был так же существен, как и играющие дети. Маша нащупала в темноте выключатель – комнату залил слабый электрический свет. Не без труда выбравшись из постели, она села на прикроватный коврик и стала выкладывать давешнее панно из изразцов, но уже на полу. А разложив, легла обратно в постель и, подложив ладонь под щеку, несколько минут внимательно оглядывала картинку в целом, впервые не отвлекаясь на детей, а сконцентрировавшись на том, что их окружало. Эти дома, крыши, колокольня, церковная кровля с круглым витражом не были плодом воображения неизвестного художника, поняла она. Это была улица. Конкретная улица в конкретном городе. Где стоял дом Розалинды.

Андрей

Иногда достаточно сойти с поезда под звуки бравурного «Москва – златые купола», как телефон начинает истошно трезвонить в кармане с хорошими новостями.

– Привет! – Голос Камышова звучал приглушенно. – Хорошую новость хочешь?

– Кто ж ее не хочет. Валяй.

– Помнишь, ты перед отъездом велел мне покопаться в прошлом некоего Леонтьева Николая? Ну, официанта из «Пушкина», вдруг заинтересовавшегося антикваром.

– Ну. – Андрей, придерживая трубку плечом, спешно закуривал: в поезде он решил не курить и уже сто раз пожалел, что не полетел обратно самолетом, пусть бы это и стоило ему многочасовых пробок из Шереметьево.

– Вот как у тебя это получается? – Камышов завистливо шмыгнул носом.

– В смысле? – Андрей вдохнул в себя первую порцию никотина, и его несколько отпустило.

– Быть правым! Ведь когда ты на Петровке гнал про этого пиромана, который до сих пор жив, над тобой кто только не ржал!

– Да? – нахмурился Андрей. А он-то был и не в курсе, что служил местным клоуном. – И что?

– А то, что твой Леонтьев покончил с собой! – торжествующе заявил Камышов.

Андрей после выразительной паузы поинтересовался:

– И это твоя хорошая новость?

– Э… – несколько смутился Камышов. – Для Леонтьева, прямо скажем, не очень хорошая, но для твоей версии…

– Так при чем здесь огненный Славик?

– А при том, что Леонтьев – это он и есть! Он оставил записку – мол, так и так, в моей смерти прошу никого не винить. Стыдно за прошлое, то-се.

– С чего бы это ему вдруг стало стыдно за прошлое? – недоверчиво переспросил Андрей, уже махнув рукой частнику и коротко назвав адрес, по которому его нужно везти: Петровка, 38. Тот кивнул, даже не пытаясь торговаться.

– Ну, не знаю. – Рыжий лейтенант стал задумчив. – Мало ли. Может, какой предел есть в преступлениях, за которым…

– Все автоматически начинают каяться? – усмехнулся Андрей. – Шиш тебе, старлей. А может, это вовсе не он? А просто один из его мозгами двинутых последователей?

– Да он это, он! – оскорбленный недоверием, возмутился Камышов. – В записке описал, как из тюрьмы сбежал – лаз прорыл с зоны до ручья, даже точное место называет, где на поверхность выбрался. Пока все там метались в пламени, орали, а лагерное начальство пыталось потушить пожар, он уже далеко убёг!

– Ладно. – Андрей знаком приказал водителю припарковаться к обочине. – Пришли мне эсэмэс адрес Леонтьева, у меня его нет при себе. И дуй туда же.

– Есть дуть туда же!

– Стоп. Это еще не все. Найди телефон полковника Анищенко – начальника лагеря в Верхних Лялях. Объясни ему, как сбежал Славик. Пусть подтвердят нам наличие лаза, если уж он нам даже точное место оставил. Скажи, что это срочно. Все, теперь отбой. – Андрей повернулся к терпеливо ожидающему «леваку»: – Смена курса, командир. Нам надо во Владыкино.

* * *

Тело Леонтьева ночью отвезли к Паше на аутопсию, квартира была опечатана, и в нее, съемную, еще не пускали хозяев: ждали приезда Андрея и результатов работы криминалистов. Андрей молча обошел ее всю – Камышов, почувствовав настроение шефа, тоже не болтал, безропотно следовал по пятам, значительно шмыгал носом, усеянным с первым весенним солнцем новой россыпью веснушек. Андрей с пристрастием оглядел крюк от люстры в комнате, на котором повесился бедный Леонтьев, содержимое шкафов и книжных полок. Его не покидало то же ощущение, что и в первый приход сюда, – будто здесь жили два разных человека. Впрочем, сказал он себе, это вполне логично – тут обитали официант Леонтьев и пироман огненный Славик. Один жил скромно: одевался дешево, ел дешевую еду. Для другого был шкаф с новой одеждой, новый телевизор и новый автомобиль под окнами. «Сходится?» – спрашивал себя Андрей, открывая шкафы на кухне и наталкиваясь на приметы убогой кухонной утвари. Он выгреб все из тумбочки рядом с кроватью: документы на машину, рекламные брошюры, дешевые боевики в мягких обложках… И вдруг нащупал в глубине ящика более тяжелую книгу в твердом переплете. Он вытянул ее на свет, это был добротно переплетенный еженедельник и телефонная книжка под одной обложкой. Андрей открыл еженедельник на первой странице: несколько колонок, исписанных четким почерком хорошо образованного человека: фамилии, наименования предметов, их происхождение… Он вчитался. Столик туалетный, Англия, орех, XIX век. Бронзовый подсвечник, ар-нуво, Франция, хрусталь, бронза. Зеркало, барокко, XVIII век, дерево, позолота, Италия.

Андрей поднял неверящие глаза на тихо стоящего рядом Камышова:

– Ты хоть понял, что это?

Камышов насупился:

– Список какой-то.

– Это не список, дурья твоя башка, это тот самый гребневский кондуит! Единственное, что тогда украли у антиквара!

Андрей проглядывал кондуит, пока не дошел до окончания тома, и – замер. В конце недоставало нескольких страниц – они были грубо вырваны, факт их исчезновения явно не пытались скрыть. Андрей провел пальцем по рваным краям.

– Так чего? – Камышов смотрел в ожидании. – Он, нет?

Андрей молчал. Все сходилось: значит, именно Славика-Леонтьева встретил незадачливый любитель кладов Шарниров на одной из выставок, про которые Яковлеву поведала первая жена Аркадия. У Шарнирова нет денег. Он рассказывает Леонтьеву про изразцы и предлагает сделку: один вкладывает информацию – про Менакена и его сокровища, второй – башляет, чтобы приобрести изразцы. Однако ребята не успевают провернуть задуманное: изразцы покупает случайный человек, Машин клиент Ревенков. Андрей встал и, молча надев куртку, направился к выходу. «Что происходит дальше? – размышлял он, спускаясь по лестнице. – Дальше Леонтьев пытается найти через Гребнева того, к кому ушли изразцы. Пытает антиквара, а потом инсценирует пожар. Из кондуита или от несчастного Гребнева он узнает имя Ревенкова и его адрес и поручает Шарнирову выкрасть плитку. Что тот и делает, пока Леонтьев сжигает шахматиста, которому Шарниров проболтался про изразцы. Нет, – Андрей затормозил на лестнице. – Не получается. Сначала выкрали плитку. И только потом убили антиквара. Значит, Гребнев проговорился раньше. А потом? Захотел свою долю с сокровища? Сейчас уж не узнаешь. Ясно одно: после его смерти между Леонтьевым и Шарнировым возникают трения. Потому что один возвращается в Европу с изразцами и во время поисков информации по давно почившему ювелиру Менакену сталкивается в архивах с Машей. Изразцы уже у него… Шарниров… – продолжал думать Андрей, молча садясь в машину лейтенанта, и, видно, лицо его было настолько сосредоточенным, что тот не решился ничего сказать, а без звука порулил на Петровку. – Шарниров решает, что Леонтьев ему больше ни к чему. Лучше заключить новую сделку – уже с Машей. Маша умная и скорее найдет клад. Однако Шарниров думал, что облапошил официанта, чье единственное достижение – большие чаевые. Кому могло прийти в голову, что тот официант на самом деле массовый убийца и что ему убить Шарнирова, а заодно сжечь его дом вместе со свояченицей – раз плюнуть? Шарниров попался на том, что посчитал себя самым хитрым… Да, все сходится. – Андрей хлопнул дверцей машины, пересек внутренний двор и толкнул дверь проходной. – Единственное, выходит, пожар в Брюгге и смерть тамошнего антиквара, а также самоубийство прораба – просто совпадение. Так же как совпадением является то, что Леонтьев, как и прораб, решил покончить с собой через повешение. Странное совпадение? Есть чуть-чуть. Но старые дома легко горят, а вешаться – один из самых простых способов расстаться с жизнью…»

Андрей вошел в кабинет под оглушительную трель городского телефона.

– Слушаю, – взял трубку Андрей.

– День добрый. Полковник Анищенко беспокоит.

Андрей узнал повелительный бас начальника лагеря.

– Есть новости? – сразу перешел к делу Андрей.

– Есть. – Голос полковника звучал несколько смущенно. И Андрей понял почему. – Мы нашли лаз. Он действительно выходит к ручью. Не думаю, что этот гад смог бы выкопать его в одиночку. Очевидно, он использовал труд сокамерников, а когда проход был готов, устроил пожар и поджег к черту подельников, чтобы бежать одному и замести следы. Сволочь, нет?

– Он мертв.

– Мертв? – недоверчиво переспросил полковник. – Уверены?

А Андрей зашелестел страницами предварительного заключения пост-мортем от Паши, вспоминая рассказ полковника Чугуновой в доме у водохранилища. И наконец нашел то, что искал: «Подушечки пальцев сожжены. Отпечатки пальцев отсутствуют».

– Уверен, – подтвердил он.

Маша

– Простите, пожалуйста. – Было около восьми утра, неприличная рань для звонка едва знакомому человеку. Но она знала, что бизнес в Алмазном квартале начинается рано. – Вас беспокоит Мария Каравай. Я приходила к вам…

– Побеседовать про Менакена, – перебил ее бодрый голос. – Я помню.

– О! Спасибо. Я хотела спросить, в нашу первую встречу вы упомянули, что Менакен мог сбежать из Антверпена только в два места.

– Я от своих слов не отказываюсь.

– Лондон и Амстердам?

– Лондон и Амстердам. Два города в расцвете торговли, куда приходили суда с сырьем – я имею в виду алмазное сырье. И где в то время не было гонений на евреев.

– Вы уверены, что больше вариантов не существовало?

На другом конце трубки установилась пауза:

– Я не могу быть стопроцентно уверен, мадемуазель. Мы исходим из основных возможных мотиваций: спокойной жизни и удобства для работы. Но, в конце концов, этот век рассеял наш народ по всему свету. Дайте-ка подумать… Он мог отправиться дальше на север, в Речь Посполитую, куда-нибудь в сторону современной Польши. Туда доехали многие из наших – ленивая шляхта с удовольствием отдавала евреям управление своими земельными владениями. Однако, как мне кажется, смена климата для бывшего жителя Кастилии, уже немолодого человека, была бы слишком резкой. Да и суда из ост-индийских колоний в ту глушь не доплывали. Он также мог бы отправиться в Константинополь: султан ценил иудейскую хватку в делах и даже защищал евреев перед Венецией.

– Нет, это вряд ли. – Маша параллельно беседе рассматривала изразцы. – В нужном мне городе есть готическая церковь с круглым витражом-розеткой. Думаю, это Европа…

– Что ж, тогда вы сами ответили на свой вопрос. – Плаченик громко чихнул. – Держите меня в курсе, если выясните что-нибудь про этого уникального человека!

Пообещав и поблагодарив, Маша повесила трубку и задумалась. Бессмысленно бродить по Всемирной сети в поисках похожего собора. Ей нужен либо многотомный труд с изображениями всех крупных церквей эпохи в Амстердаме и Лондоне, либо…

Она бегом спустилась вниз по лестнице, кивнула Седрику и прошла сразу к компьютеру в бизнес-центре. Интернет, возможно, сможет ей кое в чем помочь. Маша быстро открыла поисковик, набрала Музей города в Амстердаме и Музей города в Лондоне. Амстердамский располагался в здании бывшего приюта, построенного как раз в интересующую ее эпоху. Лондоский – в нем Маша однажды даже побывала – занял современное строение рядом с Барбикан-центром. Исходя из имеющихся у нее воспоминаний, она решила сначала позвонить в Лондон. И набрала номер музея.

– Здравствуйте, – сказала она ответившей даме. – У меня вопрос по исторической городской застройке. Есть ли в вашем музее специалист, к которому я могу обратиться?

– Соединяю вас с отделом, – произнесла дама.

Раздалась нежная музыка Перселла, и через полминуты ей ответила другая дама, с голосом много более низким и внушительным. Маша, стесняясь, изложила свою просьбу: она хотела бы узнать название готического собора, находящегося, предположительно, в Лондоне. Может быть, мадам сможет порекомендовать ей литературу по теме?

Дама хмыкнула:

– Присылайте изображение вашего собора, мисс, – и продиктовала мейл.

Маша птицей взлетела обратно в номер и, сфотографировав созданное ночью изразцовое панно на мобильник, с телефона же отослала в Музей Лондона. Вновь спустившись, она, стараясь не смотреть на часы, выпила чашку кофе, побеседовала с Седриком о погоде и, не выдержав и тридцати минут, снова набрала Лондон.

– Да. Я изучила вашу фотографию, мисс, – в голосе музейщицы звучало явное удовлетворение.

– Вы смогли опознать ее? Она действительно находится в Лондоне? – задержала дыхание Маша.

– Нет, – мягко произнесла дама. – Такой церкви в Лондоне больше нет.

– Нет? – упавшим голосом переспросила Маша.

– Я сказала – больше нет, – с плохо скрытым торжеством возразила дама. – Но она существовала. И опознать ее было не очень сложно. Дело в том, что это собор Святого Павла, главный собор Лондона.

Маша чуть не застонала: на кого она умудрилась напасть? Да и в музей ли вообще попала?

– Я знаю собор Святого Павла, – сказала она тихо. – Это барочный собор с огромным куполом. А то, что изображено у меня на изразцах…

– Это четвертый собор, известный также как «Старый» Сент-Пол. Он был заложен в 1087 году и освящен в 1240-м, – насмешливо перебила ее дама. – Крупнейший собор Европы того времени. Однако, как я сказала, его больше не существует: собор сгорел в 1666 году, во время Великого лондонского пожара. Тот же собор, который вы знаете, с большим куполом, построен по проекту архитектора Кристофера Рена между 1675 и 1708 годами. Его еще называют «Пятым» собором, мисс.

Маша смущенно поблагодарила и, попрощавшись, медленно положила трубку. А потом снова набрала номер, но уже на своем мобильнике.

– Я знаю, где находится дом Розалинды, – сообщила она своему клиенту после краткого рассказа о вчерашних открытиях. – Думаю, мы сможем его найти.

Андрей

Андрей прикрыл дверь в кабинет начальника с тяжелым сердцем. Хотя, казалось бы, случаи, когда полковник удостаивал его работу комплиментом, можно было пересчитать по пальцам рук. Точнее, руки. Одной.

– Молодец, капитан! – пророкотал довольный Анютин. – Я вот, старый дурак, тебе не верил, а ты, смотри, гнул свою линию! Потому и на Леонтьева вышел, и понял сразу, кто он такой и за чем охотился. Куш-то там большой?

Андрей равнодушно пожал плечами:

– Пока не ясно. Но Маша сегодня выезжает в Лондон, и я так понял, что это уже последнее звено.

– Ишь ты! Лягушка-путешественница! – беззлобно хмыкнул Анютин. – А ты небось расслабился наконец, что за твоей зазнобой маньяк больше не бегает, трупы не рассыпает и не поджигает ничего лишнего?

Андрей чуть покраснел и кивнул – его действительно отпустило. «Бдить» за Машей на расстоянии было сложновато.

– Как думаешь, – полковник кашлянул и взглянул на него поверх кипы бумаг чуть смущенно, – вернется?

Андрей посмотрел в окно, на небольшом, доступном взгляду пространстве поверх домов летели гонимые бодрым мартовским ветром облака.

– Не знаю, – наконец ответил он. – Думаю, нет.

Это было впервые, когда он сам себе в этом признался.

– Что ж, – вздохнул полковник. – Жаль. Очень жаль. Смышленая была девочка. И есть, – поправился он. – Только не про нашу честь. Будет проявлять смышленость в других местах. В адвокатуру уйдет? Или частно?

Андрей опять пожал плечами, на душе было тоскливо:

– Как получится, наверное.

– У нее-то? У нее все получится! – оптимистично закончил полковник. – Ну, давай, иди работай. У тебя-то это дело, чай, не последнее, и в адвокатуре не ждут! – Анютин сделал выпроваживающий жест рукой, и Андрей вышел из кабинета.

«Все верно, – говорил он себе, сбегая по лестнице на свой этаж. – Пора браться за многочисленные папки с еще не разрешенными делами». Но эта история с Николаем-Славиком не отпускала, точка не ставилась. Может, думал он, дело тут просто в том, что он не хочет расставаться с делом, связанным с Машей, чтобы не отпускать саму Машу? Пусть увязанная с криминалом, но ниточка вилась из его кабинета на Петровке к ней, в ее гостиницу в европейских столицах. «Все ниточки, – безжалостно заметил он себе, – что тянутся между нами, привязаны к этому самому криминалу и совместной работе. Ничего иного у нас нет. Как только порвется эта нить, уйдет и все остальное».

И, выдохнув, он спокойно и методично стал разгребать рабочий стол: часть папок отправилась на Машину девственно чистую с момента ее ухода половину, и вскоре воображаемая разделительная черта исчезла, и стол стал исключительно его, Андрея. Только без обычного для него бардака. Яковлев сел и мрачно уставился перед собой, когда вдруг зазвонил мобильник – номер был Машин, и сердце его радостно ухнуло вниз: она ему звонит, звонит же!

– Привет, – сказал он негромко в трубку и оглянулся на сидящих вокруг коллег, никто из которых не обращал на него ровно никакого внимания.

– Привет. – Где-то там, рядом с Машей, он услышал металлический женский голос с объявлением по громкоговорителю. – Я уже в поезде. Вчера не без помощи местной полиции срочно сделала себе визу и заказала гостиницу рядом с Гайд-парком. Там сейчас буйство английского садоводства – обещают нарциссы и магнолии!

Андрей молчал.

– А у вас что? – спросила Маша после паузы.

– Ни нарциссов, ни магнолий, – усмехнулся Андрей. – Переменная облачность. Спасибо, хоть без слякоти.

– Что-то у тебя, похоже, плохое настроение, – в Машином голосе не было вопроса.

Андрей поглядел на «ее» часть стола, теперь уже окончательно похороненную под его бумагами. Вздохнул: «Что сказать? Я скучаю по тебе? Ты нужна мне рядом, приезжай, пожалуйста?»

– Я не верю в это самоубийство Леонтьева. И не верю в Славика, – наконец произнес он.

– Поясни. – Он почти увидел, как Маша нахмурилась, сидя в своем Евростаре.

– Ну с чего он вдруг будет убивать себя, сама подумай? Если он следит за тобой и убивает всех, кто может дать ему информацию или просто этой информацией владеет? Даже если допустить, что твой прораб действительно решил покончить с собой – этакое весеннее обострение, бывает. И антиквар, что в Брюгге, сам неловко обошелся с проводкой – никаких доказательств поджога пока не нашли… Но Маша, Шарниров со свояченицей, Гребнев и убийство шахматиста в «Метрополе» – его рук дело! Свояченица – фигура случайная, Шарниров слишком много знал и, возможно, на него работал. Гребнева он убил, чтобы получить от него кондуит, из которого вырваны несколько страниц, подозреваю, связанные с его визитом, и фотографии изразцов с высоким разрешением…

– Которые он потом выслал мне… – медленно сказала Маша.

– Да! А для чего, позволь спросить?

– Он верил, что у меня лучше получится их отыскать?.. Как впоследствии и Шарниров?

– Ну, положим. Тогда почему именно в тот момент, когда ты почти у цели, он решает свести счеты с жизнью?

Маша что-то хотела сказать, но он перебил ее:

– Знаешь, откуда настоящий Леонтьев родом? Из деревни в тридцати километрах от Екатеринбурга. Допустим, Славик убил его, сделал необходимые изменения во внешности, чтобы походить на фотографию в паспорте, и действительно уехал в Москву, чтобы затеряться в невыразительной профессии официанта…

– Не такой уж невыразительной, – возразила Маша.

– В смысле?

– В смысле – есть другие, много более уединенные занятия для беглого преступника. А тут? Каждый день тебя видят десятки людей, ты их обслуживаешь, они имеют возможность к тебе присмотреться, разве не так?

Андрей кивнул – своим мыслям, понятное дело, а не Маше:

– Вот я тебе о том и говорю. Странная профессия, странное сочетание дешевых и дорогих вещей в доме, будто бы он… Ну, не знаю, в лотерею выиграл. И потихоньку решает потратить свалившиеся на него деньжищи. И это самоубийство… Славик был монстром. Холодным и расчетливым чудовищем, Маша. И его последние убийства это подтверждают. Тогда с чего вдруг такой прилив чувства вины?

– Почему чувства вины? – не поняла Маша. – Разве для самоубийства нет других причин?

– Несчастная любовь? – усмехнулся Андрей.

– Не знаю. – Маша помолчала. – Неизлечимая болезнь, к примеру. Есть люди, которые так боятся медленного умирания, что предпочитают быструю смерть, которой могут управлять сами. Кстати, это объясняет и то, что ему стали уже неинтересны и я, и возможное получение сокровища…

– Это действительно мысль. Надо бы позвонить Паше-патологоанатому, пусть поглядит, что там у парня не так…

– Давай, звони. Потом мне расскажешь, – в Машином голосе угадывалась улыбка. – Первым делом, первым делом самолеты. Ну а мы, девушки, конечно же, потом…

– Ничего подобного, – стал оправдываться Андрей и, сделав вид, что эта мысль пришла ему в голову только что, с деланой легкостью добавил: – И, кстати, о девушках: ты куда рассчитываешь вернуться после своих поисков? Я имею в виду – в Москву или?..

– Или, – смущенно подтвердила его опасения Маша. – У меня обратный билет до Питера, да и клиент только что позвонил, сообщил о своем приезде, дабы, так сказать, поддержать меня на финальном этапе поисков. Ну и, конечно, чтобы быть уверенным в том, что я не попытаюсь прикарманить его неизвестное сокровище… В общем, думаю, мы вернемся в Питер вместе, а потом…

Что будет потом, Андрей так и не узнал. Звонок прервался, и, перезвонив, он попал на «абонент выключен или находится вне зоны действия сети». «Села батарейка», – подумал он и даже обрадовался. Почему-то он был уверен, что ничего хорошего лично для него, Андрея, это «потом» не несет. «Хватит об этом уже думать!» – сказал он себе, одновременно перебирая имена в адресной книге мобильника. И, найдя Павла, нажал на кнопку дозвона. Было бы неплохо получить ясность хоть по этому вопросу, если уж не удается понять, что творится в сердце у Марии Каравай.

– О! Здорово! – услышал он радостный Пашин бас. – Как ваше ничего?

– Не отвлекаю? – спросил Андрей – ему послышалось, что Паша жует.

– Ха! Отвлекаешь! От позднего обеда – купил себе курицу-гриль в ближайшем супермаркете. И салат. Салат – жуткая дрянь, но курица – вполне себе, ежели с голодухи и в хорошей компании, я имею в виду моих подопечных из морга…

– Слушай, – прервал его Андрей. – У меня к тебе будет просьба.

– Ну, конееечно, – хрустнула в трубке куриная косточка. – Нет чтобы позвонить и просто узнать, как там Пашечка, кормленый или…

– Ты жуй, а я изложу. К тебе пару дней назад прибыл труп. Некоего Леонтьева.

– Висельник, что ли?

– Что ли. Ты не взглянешь еще раз, у меня тут есть кое-какие…

– Уже взглянул, – хмыкнул Паша. – Сначала думал, повесили парня. Не сам он. Проверил на тему алкоголя – по этому делу часто вешаются, особенно психи. Но нет – алкоголя совсем мало. И еды в желудке – всего ничего. Но странгуляционная борозда замкнутая, жесткая, явно, судя по серпации мягких тканей, прижизненная, то есть никто твоего Леонтьева до того, как подвесить, не удавил. А те синяки и царапины, которые есть, похоже, просто от того, что бился парень во время судорог о расположенные поблизости твердые предметы…

– Ну, это еще бабушка надвое…

– Никакой бабушки, это я тебе как почти дедушка заявляю, – сыто рыгнул Паша. – Разве что на твоего Леонтьева, сонного, к примеру, накинули петлю сзади, но это…

– Теперь уже фиг докажешь, – закончил за него Андрей. – А болячки какие-нибудь? Ну, не знаю, раковые клетки там, опухоли…

– Я ничего не разглядел. Но это ни о чем не говорит – есть много в этом мире, друг Горацио, что даже мне не снилось – и это после тяжелого рабочего дня.

– Подожди! – внезапно закричал Андрей. – Подожди у трубки две минуты!

– Да бога ради, – флегматично протянул Паша.

А Андрей вскочил на ноги: мысль, мухой крутящаяся у него в голове во время всей беседы, вдруг обрела очертания. У него был еще один способ увериться в том, что Славик мертв. Он рванул к себе досье с делом Славика, потряс машинописные страницы. На стол выпала старая черно-белая фотография – та самая, из металлической коробки мальчишеского сокровища, найденного на квартире у Славиковых родителей в Екатеринбурге. Ничего тогда из прочих мрачноватых сувениров он не взял. А вот фото прихватил – на всякий случай. Рука юного фотографа, гордо держащая перед объективом трофей – замученную кошку. Несчастное животное – вот на что вы обращали внимание в первую очередь. Но теперь Андрей смотрел не на кошку – взгляд его был прикован к руке и большой то ли бородавке, то ли родинке между пальцами.

– Паш, – сказал он, снова взяв трубку, – мне очень нужно, чтобы ты спустился вниз, к «холодильникам», и проверил, есть ли у нашего трупа бородавка или родинка между указательным и средним пальцем левой руки.

– Ладно, – ворчливо сказал Паша. – Сейчас спущусь. Но с тебя бутылка.

– Однозначно.

Паша отключился, а Андрей продолжал держать трубку в руке, другой рукой перебирая бумаги в пачке, и, вынув протокол вскрытия, снова пробежал глазами: так… мышечное окоченение, наружный осмотр, кожа… Телефон заиграл в его руке, и Андрей мгновенно нажал кнопку.

– Да?

– Востёр! – буркнул Паша. – Так, смотрю. Какая рука, говоришь?

– Левая. – Андрей, замерев, ждал.

– Ну, есть.

– Точно? – выдохнул Андрей.

– Ну, то есть не сама родинка, а следы, которые от нее остались – кожа тут, между пальцами, очень нежная…

– Спасибо, – с чувством ответил Андрей.

Только сейчас по резко улучшившемуся настроению он понял, как придавливала его после самоубийства Славика эта неуверенность – кто все-таки висел на крюке от люстры в квартире Леонтьева? А это подтверждение, последнее, было как…

– Похоже, что и родинку, и кончики пальцев жгли все тем же азотом, – заметил Павел, с грохотом задвигая поддон с трупом обратно в холодильник. – Только родинку давно, а пальцы совсем недавно…

– Что? – не расслышал Андрей.

– Я говорю, сжег себе кончики пальцев, а воспользоваться отсутствием отпечатков для своих криминальных нужд вряд ли успел – сразу повесился. Где логика?

Маша

Связь вернулась, как только они выехали из туннеля под Ла-Маншем на свет божий, и у Маши снова завибрировал телефон.

– Андрей? – спросила она, не взглянув на экран.

– Увы! – раздался веселый бабкин голос. – Это совсем не он. А я, твоя дряхлая старушка.

– Привет, Любочка, – смутившись, поздоровалась Маша. – Прости, что не звонила с прошлой недели.

– А. – Бабка усмехнулась. – Дело молодое. Приходится самой напоминать о себе. Так как он?

– Кто? – сделала вид, что не поняла бабкиных инсинуаций, Маша.

– Не притворяйся! Этот Андрей. Мы тут с Тусей побеседовали и…

Маша вздохнула: мать ее Андрея не переваривала. Нелюбовь эта была иррациональна, как всякое настоящее чувство. Оно прикрывалось шаблонным: горшок котлу не товарищ, сапог лаптю не брат, не по Сеньке шапка (то есть Машка). Но Маша понимала, что Андрей в материнском подсознании всегда будет связан с прошлогодним ужасом и смертями…

– И я совершенно не согласна с тем, что она говорит! – прервала ее размышления бабка весьма решительным тоном.

– Да? – Маша даже не знала, что и сказать. – А… почему?

– Наталья уверена, что он на тебя дурно влияет, иначе говоря, профессионально влечет в совсем иную, чем нужно, сторону.

– И? – мрачно спросила Маша, которая уже наизусть знала материну аргументацию. – С чем конкретно ты не согласна?

– Я не согласна, что влечет в другую, чем надо, сторону. И не согласна с тем, что только он на тебя влияет – так не бывает.

– Да? – растерялась Маша.

– Да, – строго подтвердила свою мысль бабка. – Сейчас все везде только и говорят, как важно найти хорошего мужчину, мол, это определяет всю последующую судьбу.

– А что, неправда? – усмехнулась Маша.

– Правда. Но только правда и обратное. Очень важно найти достойную женщину, так как это тоже определит всю твою жизнь, а еще генетику и воспитание твоих детей. Вот почему вопрос, кто на кого больше влияет, оставляем открытым. Ты сама хотела прийти в эту профессию – и пришла. Абсолютно логично, что именно в ней ты встретила подходящего тебе молодого человека. Может быть, ты вернешься к работе на Петровке, а может, напротив, утянешь его за собой на вольные хлеба. Прелесть жизни, Машенция, в том, что она не дает гарантий. Потому до определенного времени в отношениях с противоположным полом можно слушаться только своих чувств, и в этом, я бы сказала, основное преимущество юности.

– А что дальше, Любочка? – Маша с неясной улыбкой смотрела на проносящийся мимо английский пейзаж. – Когда уже нельзя будет их слушаться? Этих самых чувств?

На другом конце трубки бабка звякнула блюдцем:

– Это же очевидно, Машенька. С момента появления детей. А пока – следуй за чувствами, если они у тебя есть. Ведь они у тебя есть? – строго переспросила Любочка.

– Да. Есть, – тихо призналась Маша, прислонившись лбом к холодному стеклу.

Вокзал Сент-Панкрас встретил ее высоченными сводами прозрачных потолков и медовыми кирпичными стенами, будто впитавшими в себя потоки света. Единственный свой чемодан – купленный в Брюсселе специально под изразцы и изразцами же наполненный – Маша оставила в камере хранения, а потом вышла на шумную улицу с одной дорожной сумкой и махнула рукой типичному английскому кебу, лаково-блестящему, черному и такому неожиданно просторному внутри. Кеб высадил ее на углу с Гайд-парком – и, даже не заходя за ограду, Маша увидела то, ради чего сняла отель здесь, а не рядом с собором Святого Павла, откуда было бы логичнее начать поиски. Повсюду на уровне колен парк переливался золотым и белым – цвели нарциссы. Вечерело. Мимо бегали девушки в спортивных костюмах и с плейерами, на скамейках сидели черные няньки с колясками, и никто не обращал внимания на это сияющее в жемчужных сумерках чудо. Маша мечтательно улыбнулась и пообещала себе завтра пройтись до станции метро через парк – по центральной ветке от «Марбл Арч» до станции «Сент-Пол» рядом с собором было по прямой. И, оглядев напоследок цветущее за оградой великолепие, поднялась по ступеням высокого крыльца в отель. Холл на ресепшен впечатлял темными дубовыми панелями, впрочем, не только ими. Все было на месте, чтобы потрафить досужему туристу англицким классическим стилем: мраморный камин, портреты почти в натуральный рост красавиц из XIX века, кожаный диван. Но, зайдя в свой номер в конце коридора, Маша запечалилась: в малюсенькой комнате едва можно было протиснуться от кровати к окну. Зато, утешила себя Маша, отодвинув тяжелые шторы, само окно выходило прямиком на парк. Рамы были тройные – ни звука не проникало в номер с улицы, и, с большим трудом пробравшись мимо кровати в ванную комнату, Маша быстро умылась и так же быстро заснула на крепко накрахмаленных английских простынях.

Проснувшись, она не сразу поняла, где находится: напротив была покрытая темно-синей тканью стена, сквозь оставленную вчера щель в занавесях тек серый дождливый свет. Однако вместо уже привычных брюссельских крыш зеленели английские газоны. Маша потянулась. Настроение было отличное: убийца умер, и с ним где-то на московских просторах растворилась исходящая от него угроза. А разгадка была уже рядом, это Маша чувствовала, как гончий пес – близость следа. Она сбегала под душ, облачилась в привычную униформу – чистую футболку и джинсы. И, сразу захватив плащ и сумку с тетрадкой с записями, вприпрыжку спустилась к завтраку, накрытому в полуподвале. Завтрак был не чета европейскому: круассаны для изнеженных французов предусматривались, но были явно факультативны по отношению к яйцам, бекону и дымящимся бобам. Маша решила следовать традиции: презрев круассан, взяла себе яичницу с беконом. Однако на бобы с сосисками не отважилась, завершив трапезу чашкой кофе и стаканом свежевыжатого апельсинового сока. И, прихватив из посеребренного ведерка на выходе зонтик для постояльцев, отправилась под мелким дождем через парк к метро. «В наших ощущениях от города всегда присутствует толика субъективного восприятия», – думала Маша, с удовольствием оглядываясь по сторонам. В Лондоне ей было комфортно, а попробуй понять отчего. Огромный, запруженный машинами, часто откровенно некрасивый город. А вот поди ж ты… То ли дело в этих огромных садах в центре – блестящая идея для экологически проблемного мегаполиса, но кто в 1536 году, когда Генри VIII выделил для города эти земли от своих охотничьих угодий, думал об экологии? И как было бы здорово, мечтала Маша, быстрым шагом пересекая английские лужайки, если бы внутри Садового кольца у нас тоже был бы свой Гайд-парк, помогающий продышаться в московском смоге! Зато наше роскошное метро, утешила себя Маша, спустившись под землю, много лучше лондонского примитива: ни скульптур тут тебе, ни мозаичных панно. Сплошная функциональность.

А выйдя через полчаса на улицу, она порадовалась и своему выбору гостиницы: кругом стояли офисные здания безрадостного серого колера – никакого сравнения с ее нежнейшим, кремового цвета, отелем близ Гайд-парка. Сверившись с планом, Маша достигла внушительного крыльца с уходящими ввысь колоннами. Сент-Пол. Задрав голову вверх, она попыталась окинуть глазом весь ансамбль – с портиком и куполом. И не смогла. Невы на них нет, невского простора, дающего глазу возможность оценить барочное купольное великолепие! Ну да ладно. Она здесь не ради Сент-Пола нынешнего. Маша достала из сумки и развернула копию литографии погибшего в пожаре четвертого, готического собора. Рядом она аккуратным почерком лучшей ученицы написала размеры: старый собор был выше нового на целых девять метров, и это ей следовало держать в голове, но развернут он был в ту же сторону, что и Сент-Пол пятый и любая другая церковь в мире. На Восток – туда, где каждый день восходит солнце, символизируя вечное Христово воскресение. Итак, у нее имелась картинка с частью церковной крыши и шпиля, с узкими стрельчатыми окнами и лесом устремленных вверх башенок пинаклей. На изразцах был заметен еще кусочек крыльца, и, рассудила Маша, стоя на том же самом месте, но под уже иным портиком, территория ее поисков не так уж велика – в сторону Нью-Гейта и Чипсайда. Она отметила карандашом улочки, которые подлежали обязательному осмотру, и, преисполненная оптимизма, тронулась в путь.

Оптимизм, впрочем, несколько повыветрился, когда после двухчасового обхода она вернулась обратно к точке отсчета – собору и услышала краем уха фразу английского гида: «Великий лондонский пожар 1666 года уничтожил не только собор, но и весь средневековый Лондон внутри городских стен, построенных еще римлянами, сровняв с землей все постройки от лондонского Тауэра до Вайтхолла». – «Черт, – расстроилась Маша. – Про Великий пожар я совсем забыла…» Ее шансы найти дом Розалинды нетронутым стремились к нулю… Но ведь есть еще и подпол, который мог сохраниться и под современным тротуаром… И Маша упрямо, хоть уже почти отчаявшись, отправилась осматривать очередной интересующий ее квартал в Чипсайде. Да, застройка улиц после пожара повторяла ту, что была изначально. Но главного ориентира – собора – уже не существовало. И упования на новый собор примерно тех же размеров, выстроенный на его месте Кристофером Реном, тоже не оправдались: офисные здания заслонили его, обступив со всех сторон, так что не было никакой надежды уловить в просвете между домами отзвук того самого, запечатленного на изразцах городского пейзажа, где вечно играли давно умершие дети… Ничего уже не осталось от той поры, и все Машины надежды на англичан, трепетно относящихся к памятникам старины, оказались тщетными. Она ориентировалась на призрак собора среди домов-призраков и только теряла время, накручивая километры по загазованным серым улицам. «Дурочка, почему ты была так уверена в результате? – спросила она себя, опустившись без сил на шатающийся пластмассовый стульчик уличного кафе. – Потому что тебе так легко удалось определить, где находится церковь на изразцах? Это была лишь мимолетная удача, заманившая тебя иллюзией быстрого успеха. Как, где среди этого стекла и бетона ты отыщешь дом Розалинды? Под какой давно заасфальтированной мостовой найдешь подпол? Лондон – это тебе не тихий провинциальный Брюссель и даже не Антверпен с Амстердамом…» Кофе показался Маше отвратительно кислым, и, не допив его, она оставила деньги на липком столике и вновь вышла на недружелюбную шумную улицу. Ноги гудели. «Езжай обратно в отель. Звони клиенту и говори, что приезжать пока не стоит. А возможно, вообще не стоит». Маша мрачно воззрилась на супермаркет «Теско», из которого выходили с продуктовыми пакетами банковские служащие, закупившие себе снеди на ужин, и чуть не расплакалась от обиды. Столько усилий, и все зря! Она глубоко вдохнула и выдохнула, обреченно вынула карту – ей теперь было ближе добраться до метро «Банк», чем идти обратно к станции подземки рядом с Сент-Полом. Что ж, прогуляется. Спрятав карту обратно в сумку, Маша с тоской подняла глаза. Напротив, между магазином недорогого готового платья и ремонтируемым домом, проходила узенькая улочка. «Олд Джюири» – гласила табличка. «Старая еврейская», – перевела Маша на автомате и пошла себе дальше мимо автобусной остановки, на которой собралась толпа туристов и местных клерков. Но через несколько шагов застыла. «Откуда может взяться Старая Еврейская улица в старом же центре?» – спросила она себя и, резко развернувшись, вернулась обратно.

Улица была не только узкой, но и куцей – через пару минут Маша вышла уже с другой ее стороны на Грэхэм-стрит. Никаких признаков еврейства на ней не наблюдалось: офисы корейского и китайского банков, ботинки марки «Браун». Спросить об этимологии явно не у кого, нужно найти Интернет, и лучше бы в гостинице, потому что сил больше не осталось. Маша уже почти добралась до станции метро и тут увидела его – двухэтажный алый туристический автобус, показавшийся ей алыми парусами. И откуда только взялась энергия! Она бросилась к остановке и успела подбежать прежде, чем двери автобуса захлопнулись за особенно корпулентной американской парой.

– У вас нет билета! – строго сказала девушка на входе.

– Я куплю, – послушно закивала Маша.

– Билеты продаются только на специальных остановках и по Интернету! – Девушка смотрела очень строго, и Маша растерялась.

– Вот, берите наши, мы сегодня уже улетаем!

Маша обернулась: толстяк-американец протягивал ей свой билет, за его спиной улыбалась толстуха:

– Он действителен до конца дня! Хороших вам лондонских каникул!

– Спасибо. – Маша взяла билет и, помахав рукой американцам, залезла в автобусное нутро и поднялась на второй этаж без крыши. Гид – молодой прыщавый парень со скучающим лицом – сидел здесь же, держа в руках микрофон.

– Следующая остановка – «Монумент», – протяжно, с акцентом истинного кокни проговорил он. – Воздвигнутый в 1671 году в память о Великом лондонском пожаре в честь восстановления Лондона. – Парень замер, тоскливо глядя куда-то в сторону, и Маша решилась.

– У меня есть вопрос.

– Да? – Парень взглянул на нее без особенного интереса.

– На Чипсайд выходит улочка – Олд Джуири. Вам что-нибудь известно о ее происхождении?

Гид втянул носом воздух, неопределенно повел плечами:

– Не-а. Но, судя по названию, еврейское местечко.

«Болван! – подумала Маша. – Это я и без тебя знаю!» Видимо, эта мысль столь явно читалась на ее лице, что парень поспешил исправиться:

– Ну, я имею в виду, что-то вроде гетто. Там же рядом и синагога была, потом в церковь переделанная, и кладбище единственное, где евреев можно было хоронить… Ну и Чипсайд, ясное дело.

– Что такого ясного в Чипсайде? – нахмурилась Маша.

– Так это… – Парень почесал за ухом. – Шикарная была в свое время улица, золотых дел мастера, серебро, драгоценности, все дела… – И он испуганно покосился на замершую Машу. – Ведь это… еврейский бизнес, нет?

* * *

В 9 утра Маша уже сидела в приземистом здании по адресу Нортхэмптон, 40, напротив Спа-Филдз-парка – там, где в Лондоне располагались городские архивы. Для начала она попросила все, что касалось Чипсайда в интересующую ее эпоху. Материалов оказалось много. Прежде всего, потому, что Чипсайд, несмотря на название, связывающее его с чем-то дешевым, был в тюдоровской Англии одной из богатейших и оживленнейших улиц, оккупированной гильдией ювелиров, которые торговали кроме украшений серебряной и золотой посудой. Выходящие на улицу витрины в XVI веке блистали драгоценными камнями, украшались шелками и гобеленами – по словам очевидцев, ни Париж, ни Флоренция того времени не являли взору такого изобилия. Немудрено, что торжественная процессия при вступлении на престол очередного монарха, отправляясь с большой помпой от Тауэра к Вестминстерскому аббатству, проходила именно по этой улице. Маша задумчиво смотрела на копию гравюры 1547 года, запечатлевшей Чипсайд во время коронации Эдварда VI. Даже если допустить некую художественную вольность, картинка впечатляла: по улице двигались всадники на лошадях в богатых попонах, за ними – лучники. Простой люд, пришедший поглазеть на процессию, толпился вдоль дороги. А у входа в каждую ювелирную лавку гордо стоял владелец в берете с пером, бархатном камзоле и широких штанах-буфах, изрядно набитых ватой. Витрины, явно еще более украшенные для такого случая, ломились от богатых товаров; с балконов, заполненных дамами, свисали ковры и стяги; а еще выше, цепляясь за скаты крыши, сидели мальчишки-подмастерья. Маша вспомнила, что в России в том же году короновался свой монарх – первый царь всея Руси Иван Васильич. Итак, подумала она, разбирая торговые бумаги, принадлежавшие гильдии ювелиров, среднестатистическая ювелирная лавка в те времена выглядела как длинная кишка метра два в ширину и метров десять в длину, иногда изогнутая в форме буквы L. Главная ценность – окно – служила двум целям: торговой, в качестве витрины, и рабочей – так как ценнейший дневной свет был необходим ювелирам и огранщикам камней. Все же остальное пространство тасовалось и делилось на многочисленные отсеки, часто между несколькими семьями: пара этажей, мансарда, подвал… Внутренний двор, узкие проходы, выходящие на боковые улочки. Гильдия старалась по возможности честно руководить этим муравейником, сдавая помещения в аренду только «своим» (членам гильдии) от двух до пяти фунтов в год и запрещая пересдавать лавки третьим лицам… Все дрязги лавочников были подробно задокументированы и сохранены в архивах, и, прочитав парочку («В апреле 1600 года мистер Джорж Ландэйл, к вящему неудовольствию своих коллег, устроил печь на чердаке, проведя дымоход через соседей…»), Маша поняла, что ювелиры той поры мало отличались от жителей коммунальных квартир, разве что роль ЖЭКа выполняла гильдия. Все списки по аренде были заключены в книги почтенной корпорации, организованные по годам, и Маша медленно вела пальцем по столбцам, вникая, кто, с какого и по какой срок арендовал ту или иную лавку и по какой цене… Почерк необыкновенной красоты был сам по себе произведением каллиграфического искусства – необходимые в ту эпоху завитки сочетались в нем с бухгалтерской четкостью: Вильям, Джон, снова Джон, Эдмунд, Уолтер, еще раз Джон. Вдова Вильяма, сын Джона… В среднем лавка сдавалась на 30 лет, и, если учесть продолжительность жизни в ту эпоху, аренда легко могла захватить три поколения. Маша решила, что должна отсмотреть арендаторов с 1576-го – года испанской резни в Антверпене, когда оттуда предположительно уехал Менакен, – и до 1600-го. Она нашла несколько лавок, где рядом с именами ювелиров обозначалось: почил, контракт аренды передан вдове, но нигде не фигурировало имя Розалинда. Тогда Маша выписала все дома, где бизнесом после смерти супругов стали управлять их жены. За интересующий ее период таких оказалось восемь. И снова погрузилась в многочисленные списки дрязг, отслеживая теперь исключительно «свои» дома. И дождалась: в 1571 году некий Адриан Брокенпотте, чужестранец, судился с местными ювелирами на тему ставен. Как поняла Маша суть конфликта, гильдия запрещала не ее уважаемым членам работать на виду у прохожих. Хорошо работающий иностранный мастер привлекал внимание и – покупателей. Отнимая, таким образом, гипотетическую выручку у своих английских коллег. По решению суда Адриан был обязан поставить на свои окна решетку, но не успел, так как помер. Вдова, Розалинда, урожденная Эндрюс, настояла на том, что оставит окна не забранными решеткой, чтобы распродать товар мужа и «иметь возможность поднять восьмерых детей». Вернувшись к «арендным книгам», Маша удостоверилась, что миссис Эндрюс распродавала свой товар еще лет двадцать. Дети, похоже, были благополучно выращены. Но, чтобы продержаться на плаву в таком конкурентном месте и защитить свои окна от притязаний соседских лавочников, нужно было обладать недюжинным характером, силой воли и, возможно, красотой, во все века упрощающей жизнь ее обладательницам. Всеми теми качествами, которые позволяли в ту эпоху чужестранцу найти дом не по адресу, а по его прозвищу: «дом Розалинды»… Маша подняла красные глаза от архивных документов. Осталось немного: наложить нынешнюю нумерацию на нумерацию лавок в XVI веке. Маша достала современную карту: лавка Розалинды находилась между Гаттер и Фостер Лейн. По Машиным подсчетам, получался дом 30 или 32. Там, где сейчас в огромном стеклянном здании располагалась марка недорогой мужской одежды, а напротив – забегаловка быстрого питания. Маша вспомнила это здание – она проходила мимо него вчера. Совсем рядом высился шпиль церкви Мари ле Боу, построенный уже после страшного пожара и не тронутый немецкими бомбежками в 1940-м. А если развернуться в сторону Тауэра и посмотреть чуть левее… Маша прикрыла веки и представила себе дома с деревянными перекрытиями, высокие трубы, мостовую и – наискось – громаду старого Сент-Пола, его высочайший в Европе шпиль, вздымающийся над средневековым городом, как символ победы духа над мирским: массивные каменные стены, стрельчатые окна, пламень цветных витражей… Маша распахнула глаза: теперь она знала, где играли фламандские дети с ее изразцов. «Впрочем, похоже, это были английские дети», – с улыбкой сказала себе она. Время было уже позднее – архив закрывался через пятнадцать минут. Посетителей попросили сдать документы. Маша послушно собрала бумаги и подошла к архивариусу – даме с коротким светлым каре, прозрачной фарфоровой кожей и ярко-синими глазами. «Английская роза!» – вспомнила Маша типичный комплимент для британских красавиц. А вслух сказала:

– Я бы хотела заказать на завтра всю имеющуюся в архиве документацию по домам 30 и 32 по улице Чипсайд. Точнее, по тому, что было на их месте…

Дама подняла на нее глаза и понимающе улыбнулась:

– Вы, наверное, пишете реферат по Чипсайдскому кладу?

Андрей

– Послушай, – сказал Паше Андрей, стараясь говорить спокойным тоном, – ты не ошибся? Парень сжег себе пальцы еще до тюряги, лет пять назад минимум.

– Андрюша, – протянул Паша, – не учи ученого. Я никогда не ошибаюсь, а уж тем более в таком элементарном вопросе. Ожоги химические третьей степени, некроз ткани. Свежак.

– Ладно. – Андрей нащупал в кармане сигареты. – Прости за недоверие. И спасибо за помощь.

– Всегда пожалуйста, – проворчал Паша. – Про бутылку не забудь.

Положив трубку, Андрей вышел в курилку, где, к счастью, никого не оказалось. Ему нужно было подумать. Итак, у нас есть труп. Для чего нужно было сжигать ему кончики пальцев перед смертью? А для того же, для чего подкидывать все остальные улики: информацию о побеге, кондуит Гребнева… Чтобы еще раз доказать: это труп Славика. Тут и двух мнений быть не может. Каковы были шансы, что кто-то решит уточнить давность ожога, обозначенного в заключении? Нулевые. Потому что даже Андрей об этом узнал случайно. Интересуясь родинкой. Родинка – вот что не давало ему покоя. Если труп все-таки не пиромана, то откуда след от выведенной родинки между пальцами? Никто не знал об этой родинке, кроме Андрея, отыскавшего мальчишеский тайник в железной коробочке. И потому она была единственным реальным доказательством, что Николай Леонтьев и есть настоящий Станислав Сидюхин, пусть Андрею до сих пор не верилось, что такой, как Славик, способен покончить с собой. И еще: Андрей не мог забыть испуга, взметнувшегося в глазах Леонтьева, когда он сказал ему, что Гребнева сожгли. Этот испуг и недавно сожженные пальцы противоречили официальной версии, а вот родинка, напротив, идеально в нее вписывалась. Черт, черт, черт! Да когда же кончится эта история! Андрей затушил сигарету и решил сам заглянуть к программистам: ему в голову пришла еще одна мысль, но проверять ее вручную было бы непростительно долго. Саня-программист сосредоточенно сидел за компом и, судя по тому, как мгновенно он свернул все содержимое экрана, либо играл, либо смотрел порно. Андрею это было на руку – он напустил на себя суровый вид.

– Есть срочная работа, – сказал он строго и, не дав Сане вставить ни слова против, продолжил: – Надо написать программку. Элементарную, на совпадение фамилий и дат. Смотри. – Он вытянул из стоящего рядом принтера чистый лист и, нависнув над Саней, принялся писать даты.

Первая: 24 января – открытие БРАФА, крупнейшей антикварной арт-выставки в Брюсселе, где выставлялись изразцы. Рейсы: Москва – Брюссель. Выставка закрылась 1 февраля. Вот тебе и вторая дата. Смотри рейсы уже из Брюсселя обратно в Москву. Дальше: с 17 по 21 марта. Смерть антиквара и прораба в Брюгге. Утопший Шарниров, пожар и гибель в огне его свояченицы. Четыре возможных убийства, уместившихся в неделю. Опять же рейсы из Москвы в Брюссель с 15 по 16-е. И обратно – 21 и 22 марта.

Саня молча смотрел на лист, заполняющийся датами.

– И чего? – спросил он наконец, подняв глаза на Андрея.

– Я хочу знать, летал ли в это время в столицу Евросоюза некий Николай Леонтьев. Был ли он в Брюсселе на выставке. Имел ли возможность совершить преступления в Брюгге.

– Все? – нахмурился Саня.

– Нет, не все. Видишь ли, проверить Леонтьева будет просто. Но, положим, он путешествовал по чужому паспорту. Тогда нам нужно найти людей, которые летали из Москвы в Брюссель и обратно конкретно в эти даты. Выявить все совпадения и проверить каждого из списка. Сможешь написать программку?

– Фигня вопрос.

– Только это срочно.

– Да понял я, понял.

– Через сколько справишься? Данные по авиакомпаниям я запрошу.

– Дай мне два часа, – буркнул Саня.

– Позвони, как только… – начал Андрей, но Саня поднял на него выразительный взгляд. Андрей кивнул – мол, прости, не буду мешать. И вышел.

* * *

Вместо звонка Саня выслал ему мейл – двух часов еще не прошло, но Андрей уже накалился от нетерпения и отложил попытку заниматься другими делами, потому что в голове прокручивалось бесконечным мультфильмом: замученный Гребнев, сожженный номер «Метрополя» с обгоревшим трупом, испуганный Леонтьев, фотография из железной коробки, лица Евы, лагерного начальства в Верхних Лялях, учителя литературы с говорящей фамилией Грибоедов… Появление в рабочем ящике мейла от Сани стало избавлением от мучительного кино. Он распечатал таблицу имен. Их было не так уж много – человек двадцать летали между Брюсселем и Москвой во все подходящие даты. Из них половина – женщины. В другой, мужской половине, фамилия Леонтьев не фигурировала. Впрочем, Андрея это не удивило. Но глаз, просматривая список, зацепился за другое имя. Сердце ухнуло вниз. «Этого не может быть», – сказал он себе, а сам уже набирал Санин номер.

– Чего? – нелюбезно откликнулся программист.

– Проверь для меня еще одну дату, – попросил Андрей, и что-то было в его голосе такое, что Саня даже не попробовал отвертеться от задания.

– Опять Брюссель?

– Нет, теперь внутренний рейс в Москву. – Андрей назвал даты, предшествующие убийству Гребнева и шахматиста. – Меня интересует последняя фамилия в посланном тобой списке. Мне нужно знать, прилетал ли этот человек сюда в этих числах.

– Ладно, сейчас. Выясню – позвоню. – Саня повесил трубку.

Но Андрей не выдержал ожидания и сам бросился вниз, в отдел к программистам. Он распахнул дверь, и Саня обернулся, будто ждал его:

– Ну, есть этот чувак. Летал. Через пару дней вернулся обратно. И чего теперь?

Андрей ничего не ответил, но похолодевшими руками вытащил телефон и набрал Машин номер.

Маша

Маша недоверчиво смотрела на пожелтевшие страницы английских газет вековой давности: «Дейли Телеграф», «Геральд Трибьюн», «Ноттингхем Гардиан». 19 марта 1914 года. Все они сообщали одну и ту же новость. В 1910 году Леопольд Розенталь, обувщик, Джон Бромвич, продавец шелка, Альфред Хобрафт, часовщик, и Аллан Мак Кау, производитель носовых платков, получили уведомление о том, что их магазины на углу Чипсайд и Фрайдей-стрит будут снесены. И то сказать, дома, возведенные ровно через год после Великого лондонского пожара, в 1667 году, уже не отвечали не то что санитарным нормам, но даже элементарным требованиям безопасности. Здания, по-прежнему принадлежащие Гильдии ювелиров, необходимо было снести и отстроить новые. К середине июня рабочие начали рыть котлован, для чего требовалось разобрать старую подвальную кладку. Именно в этот момент один из них заметил среди пыльных кирпичей нечто блестящее. Отодвинув кирпичи и сдув земляную пыль, он вытащил золотую цепь, украшенную рубинами и бриллиантами. За ней последовали изумрудная брошь в виде саламандры; многоярусные серьги из жемчуга и хризолитов; перстни с розовыми сапфирами; золотые пуговицы с крупными алмазами, несомненно выигрышно смотревшиеся на черном бархате камзолов; флаконы для парфюма из опалов, охраняющих, по преданию, как и сами духи, от холеры – их следовало, по моде того времени, носить как кулон… А еще – ажурные подвески из крупного жемчуга; длинные булавки для волос, способные удержать высокую прическу, изукрашенные бирюзой и турмалинами; драгоценные пряжки для беретов; зеркальца в ювелирной оправе, предназначенные для ношения на дамском пояске; изумительные часы, выточенные внутри крупного изумруда; древнеримские камеи… Всего более пятисот предметов эпохи Тюдоров и первых Стюартов. Плюс бирманские рубины, афганские лазуриты, бахрейнский жемчуг, персидская бирюза… Голкондские алмазы, в том числе новейшей по тем временам огранки – «розы». Далее следовала еще одна история – битвы за «Чипсайдский клад», или «Пещеру Аладдина в центре Лондона», как ее называли газеты. В этой битве лишь четыре года спустя победил Музей Лондона, отдав часть клада музею Виктории и Альберта. Но это была уже совсем другая история, не Машина. История же изразцов заканчивалась для Маши на мозолистых руках чернорабочего, отыскавшего в вековой пыли остатки деревянного ларца, хранившего сокровище более 350 лет…

Маша хотела бы оказаться на его месте, ведь она так упорно к этому шла, разгадала все загадки и мечтала быть первой. Но случилось так, как случилось. И теперь она любовалась изумрудами в серьгах, выточенными в форме виноградной кисти, и крестом с лунным камнем в обрамлении тончайшей эмали… И одновременно бросала взгляд на своего нанимателя, замершего перед той же витриной. Он прилетел в Лондон, как только она сообщила, что нашла сокровище. Она и нашла его – здесь, в зале Музея Лондона. Ревенков был бледен и явно расстроен.

– Знаете, это похоже на историю с 12 стульями, – сказала ему Маша. – Мы искали то, что уже давно было найдено. И стало украшением музейных коллекций и гордостью Англии.

Ревенков продолжал разглядывать сверкающие камни под толстым стеклом.

Маша вздохнула:

– Зато у нас есть кое-что, чего ни у кого пока нет.

– Да? – усмехнулся он и наконец посмотрел на нее.

– У нас есть потрясающая история про загадку в изразцах. Можем загнать ее в Голливуд. А можем поделиться с местными искусствоведами, которые продолжают высказывать разные догадки, и – войти в историю и серьезные монографии.

– Лучше уж в Голливуд, – подмигнул ей Ревенков. – Пусть меня играет какой-нибудь мускулистый красавец типа Брэда Питта, а вас…

– А меня актриса с нетипичной внешностью, – засмеялась Маша. – Так сказать, характерная.

У нее отлегло от сердца: клиент, слава богу, чуть отошел от первого шока, вызванного ошеломляющим известием. «Наверное, действительно рассчитывал найти клад, – виновато подумала Маша. – А тут – на тебе, пожалуйста, все уже за пуленепробиваемой витриной в музее. Он же бизнесмен – рассчитывал на доход от инвестиций, а не просто играл на интерес…»

– А не отметить ли нам это дело? – внезапно спросил ее бизнесмен и широко улыбнулся, как тогда, в пирожковой близ Мойки, где она согласилась на эту аферу.

– Давайте! – улыбнулась в ответ Маша, у нее отлегло от сердца. – Причем в чисто британском режиме – в пабе. Как вам?

– Ну надо же! – Ревенков явно оживился. – Не думал я, что вы…

– Готова ходить по пабам? И зря! С моим-то брюссельским опытом! И потом, везде надо соответствовать стилистике.

– Придется вам рассказать мне поподробнее о своем брюссельском опыте! – вновь подмигнул ей Ревенков. – Но мы, я уверен, его переплюнем!

Маша храбро кивнула – в конце концов, она чувствовала себя обязанной: ей поиски принесли явное удовольствие от самого процесса, а ему? Так что, если, чтобы подбодрить парня, нужно выпить некоторое количество алкоголя, что ж, пусть последний вечер на английской земле пройдет для нее в английском же пабе!

Маша с Ревенковым («Зовите меня Алексеем, хорошо?» – попросил он уже через пять минут) начали свое турне с «Зала пивоваров» в ста метрах от музея. Но заведение в деревянных панелях и с литографиями на стенах показалось им слишком пафосным, и, запив карри из цыпленка «Пильснером», они решили на будущее выбирать места попроще. И дальше выпивали уже, стоя на улице и подпирая стену паба, в толпе таких же любителей пива, потому что в самом пабе было не протолкнуться. А потом – в полуподвале в рыцарском стиле, примостившись на лавке, уже из каких-то огромных кружек. И Ревенков пытался рассказать ей что-то про английское пиво, но шум стоял такой, что Маша только кивала и улыбалась. Уже около девяти вечера они каким-то образом оказались рядом с ее отелем.

– Тут, что ли, живете? – спросил, качая пальцем, Ревенков.

– Да, – чуть смутилась Маша. Отель был не из дешевых. Но дешевых отелей в центре Лондона не бывает.

– Покажете?

Маша на секунду замялась.

– Обещаю вести себя прилично, – нетрезво хохотнул Ревенков, и она вежливо улыбнулась в ответ. Пусть посмотрит. На что там смотреть-то?

Оказалось, на содержимое мини-бара.

– Та-ак, что тут у нас… – Бизнесмен по-хозяйски перебирал мини-бутылки. В ее мини-комнате он казался огромным, как медведь. Маша тем временем вытащила из сумки мобильник – он давно уже разрядился – и поставила подзаряжаться в углу, на столике под висящим над головой телевизором. Бросив через плечо взгляд на бывшего работодателя, она призадумалась. Ну и как теперь его интеллигентно выставить из номера? Пьяно щурясь, Ревенков с видом сельского знатока смешивал из разномастных бутылочек одному ему известный коктейль. Маша вздохнула. Может, предложить ему продолжить экскурсию по пабам? Или сказать, что у нее болит голова? Она, кстати, у нее и правда болела, хоть пила она много меньше своего заказчика. Или что ей завтра рано вставать на самолет?..

– Вот же черт! – Ревенков резко взметнул ладонь. Один из стаканов для коктейля опрокинулся – по полированной столешнице и разложенным там еще со вчерашнего дня бумагам расползлось липкое алкогольное пятно. – Сорри, как говорится!

Ревенков попытался было быстро отодвинуть листы в сторону, но вместо этого перевернул второй бокал.

– Ничего не трогайте! Я сейчас! – Маша бросилась в ванную, схватила рулон туалетной бумаги, полотенце, бегом вернулась обратно. Мешая друг другу на малюсеньком пятачке перед столом, путаясь руками, они пытались промокнуть жидкость, откладывая уже, казалось, вконец испорченные записи.

– Я сам, я сам! – старался загладить свою вину Ревенков, отрывая длинные хвосты туалетной бумаги, чтобы вытереть клейкие лужицы под стаканами.

– У вас сейчас ладони склеятся от коктейля века! – улыбаясь, сказала ему Маша.

– У «тебя»! – поправил он, подмигнув. – Ты забыла, что мы уже на «ты»? – и бросил взгляд на комки туалетной бумаги, раскиданные по полу. – Извини за бардак. Ты права, пойду помою руки.

Он вышел в ванную комнату, а Маша собрала с ковра мусор, мельком улыбнулась, услышав, как он включил воду. Занятно, за весь сегодняшний вечер он ни разу не употребил слово «по ходу». Она сложила свои записи в относительно аккуратную стопку на столе, отодвинув высокие стаканы с остатками коктейльной смеси… И вдруг – замерла. Что-то было не так. Что-то было совсем не так! Маша, нахмурившись, медленно переводила взгляд с бокала на захватанные их липкими пальцами листки. Отпечатки! Вот следы ее пальцев – папиллярный рисунок, чуть смазанный, но абсолютно читаемый – и на прозрачном стекле, и на некогда белых полях бумаги. А вот более крупный след ревенковских пальцев, схожий с однотонным пятном. Абсолютно гладким. Секунду она стояла, тупо уставившись на это пятно, а потом подняла глаза на черный экран телевизора, висящий над столом. В нем отражалась Маша, маленькая и беззащитная. Со смертельно испуганными глазами. Она вспомнила кое-что еще: палец, который поднял вверх ее добродушный клиент перед входом в отель. Подушечки были покрыты розовой натянутой кожей. Защитный эпидермис на месте старого ожога. Маша тихо охнула и, почувствовав внезапную слабость в ногах, села на край кровати. Огненный Славик. Он был жив. И находился сейчас в ее ванной. Как же можно было оказаться такой слепой?! Нет, не слепой, а на самом деле одержимой тайной четырехсотлетней давности? Смотреть прямо перед собой на играющих детей, не замечая темной волчьей тени за спиной?

Не было, не было у Шарнирова никакого богатого покровителя, который хотел купить изразцы! Ревенков и был тем человеком, с которым он поделился своими соображениями по поводу возможного клада, не подозревая, с кем связывается. А Славик решил «кинуть» безработного историка и через посредничество Гребнева перекупил плитку. Получается, Шарниров просто вернул себе то, что, как он считал, ему причиталось по праву… Мысли испуганными птицами метались у Маши в голове: Ревенков убил Гребнева, потому что тот слишком много знал. И, достав флешку с фотографиями, переслал ее Маше в отель. А она-то все не могла понять, откуда кому-то мог быть известен ее адрес в Брюсселе! Да, Маша сама поставляла ему всю информацию, рассказывая шаг за шагом о своем расследовании! Славик же давал ей возможность получить нужные сведения, а потом спокойно убирал лишних свидетелей – тех, кто мог пойти по тому же пути. Он сжигал за ней все следы – за Машей, ее тропинкой в глубь веков в поисках смысла в детских играх, полыхало пламя почище Великого лондонского пожара… А она будто не чувствовала его жара! Получается, это она вывела его на Шарнирова… А теперь, когда искать уже нечего и его сокровища оказались найдены, и, увы, не им, у Ревенкова все равно остался главный свидетель – Мария Каравай. Которой только внезапное помутнение в голове, вызванное поисками клада, не позволило сложить два и два. И понять, кто должен оказаться последней жертвой в этом пазле. Маша прижала ладонь ко рту, чтобы не застонать.

– С вами все в порядке? – Ревенков вытирал руки, стоя в дверном проеме. На груди и на штанах расплывалось по большому пятну, и Маша уставилась на них как завороженная. Ревенков смущенно потрогал пятно на груди: – Вот, решил замыть, пока свежее.

Маша сглотнула. Надо быстро прошмыгнуть в коридор, а оттуда на ресепшен. Коридор длинный, но, если он ее там настигнет, ее крики точно услышит кто-нибудь из постояльцев. Она вздрогнула, вспомнив тройные рамы в номере – полную звукоизоляцию. Бежать по коридору надо будет быстро… А Ревенков, все еще критично оглядывая свои брюки, сел на кровать, сразу оказавшись между нею и дверью, и снова открыл уже пустоватый мини-бар. Теперь, чтобы выбраться, ей нужно было бы перепрыгнуть через его колени. Крошечный номер стал мышеловкой. А она оказалась один на один со страшным серым волком! В ту же секунду в номере залился мобильник. Телефон! Маша вздрогнула и схватила трубку – это была мама. Маша судорожно соображала: у нее было несколько секунд, чтобы позвать на помощь. Несколько секунд, прежде чем он, поняв, что она обо всем догадалась, вырвет у нее трубку. Она медленно нажала на кнопку:

– Привет, мама.

– Что у тебя с голосом? – сразу обеспокоенно спросила Наталья. – Ты охрипла? Я тебя предупреждала, что март месяц хоть у нас, хоть в Европе – вовсе не повод не носить шарф…

Маша скосила глаза на Ревенкова: он смотрел на нее, ухмыляясь. А она вдруг поняла, что может сделать: она вспомнила старый рассказ, читанный в молодости у Агаты Кристи. Влажным от испуга и еще чуть липким от неудавшегося коктейля пальцем она нащупала кнопку под клавиатурой – о счастье, у ее древнего, совсем не модного мобильника с настоящими, не тактильными кнопками имелась клавиша отключения звука. Теперь следовало максимально сосредоточиться и держаться как можно более естественно. Она смущенно улыбнулась Ревенкову:

– Это мама! Две минуты! – и нажала на кнопку. – Вечно я забываю его надеть! Если бы ты знала, как меня за это Андрей ругает! (она отпустила кнопку.) Убить меня готов! Прямо на месте! (Маша снова нажала на кнопку.) Сам мне и шарфы презентует, и варежки, говорит, что я – (отпустила кнопку) тут убийца (нажала на кнопку) собственного здоровья!

– Что ты говоришь? – Испуганный голос матери дрожал, как натянутая струна.

Маша нажала на кнопку и как можно естественнее рассмеялась:

– Не парень (отпустила кнопку)! Огонь! Спалит (нажала кнопку) своей страстью!

– Доченька, где ты? – Мать говорила тихо, но Маша почувствовала ее внутреннюю истерику – и снова нажала на кнопку. – Не говори ему, что (отпустила кнопку) я в отеле «Граунд». Андрей поймет и (нажала кнопку) будет меня доставать своими советами (отпустила кнопку)! Пока, мамочка, позвони Андрею, хорошо? – и, не дожидаясь следующего вопроса, дала отбой. А потом медленно повернулась к убийце.

Ревенков стоял, чуть покачиваясь, в проходе, протягивая ей два бумажных стаканчика, захваченных из ванной.

– Маша, только не пугайся! Это отличный коктейль! – объявил он. – Осталась только одна бутылочка виски и кола. Практически классика!

Маша осторожно, как загипнотизированная, поднесла коктейль ко рту.

– Э, нет! – вновь погрозил ей пальцем Ревенков, но на этот раз она отвела взгляд. – Сначала тост! За что выпьем, Мария? За окончание долгого пути?

Маша заставила себя поднять на него глаза и столкнулась с холодным немигающим взглядом рептилии. Он продолжал растягивать губы в улыбке, но это была уже совсем иная улыбка. В ней не было притворства, но от этого она казалась еще более страшной.

– Вы себя выдали, Мария, – сказал он спокойно. – Слишком старательно не смотрели на мои руки. – Он протянул ей ладонь, и Маша уставилась на младенчески-розовые обожженные кончики пальцев. А Славик пошевелил ими и тихо рассмеялся.

А потом сделал шаг в ее сторону.

Андрей

Андрей проверил фамилию Ревенкова на самолетах, вылетающих в Лондон. Славик уже был там, рядом с ней. Он снова набрал Машу – и снова ее мобильник не отвечал. Андрей чертыхнулся: вечная история! Ну почему так сложно зарядить мобильник ночью?! Чтобы утром получить функционирующий весь день аппарат? Или еще классика в исполнении Марии Каравай – зарядить, но забыть дома. Как будто мировой прогресс, изобретающий все более многофункциональные устройства, обошел ее стороной, как будто… Он возмущался, но чувствовал, как под притворным раздражением поднимается страх. Где она? Как предупредить ее об опасности? Он уже поднял руку, чтобы позвонить Анютину, как затрезвонил, сотрясаясь мелкой вибродрожью, его собственный мобильник. И надеясь, что это Маша, он схватил трубку.

– Андрей? – услышал он женский голос и не сразу узнал его обладательницу. – Это мама Маши, Наталья Алексеевна.

А он даже не знал, что у ненавидевшей его Машиной матери есть его номер.

– С Машей беда, – сказала Наталья дрожащим голосом. – Я только что с ней разговаривала, и она… – Андрей с похолодевшим сердцем услышал, как Наталья зарыдала.

– Наталья Алексеевна, что случилось?

– Она сказала, что рядом убийца. Еще что-то про огонь, что он ее спалит.

– Где она?! – заорал Андрей.

– Отель «Граунд», – всхлипнула, задыхаясь от ужаса, Наталья. И еще что-то добавила, но Андрей уже не слышал. Он звонил по номеру Интерпола.

Маша

– Подождите! – Она подняла руку. – Кто такой Леонтьев?

– Вы и про это знаете? – Он с улыбкой покачал головой. – Очень дотошный официант. Друг детства. Мы с ним на даче… – он закатил глаза, – увлекались экспериментами и, кхм, фотографией. Видите ли, он меня узнал, когда обслуживал – я «исправил» себе нос, но полной коррекцией внешности не заморачивался: сменил прическу, перекрасил волосы, стал носить линзы вместо очков. Но Колька… Колька сказал, что «срисовал» меня по глазам. Проследил за мной до офиса Гребнева. Дальше не мог – вернулся на работу. Потом заявился к Гребневу. Стал задавать вопросы. Тот, понятное дело, сразу мне отзвонился. Пришлось убрать и антиквара, и этого дурака, который вздумал меня шантажировать. Я даже выплатил ему первый взнос, пока разведывал территорию: с кем живет и где. – Он поболтал в воздухе обожженной кистью. – А потом решил одним ударом убить двух зайцев, так сказать… Никто же не знал, какие я сделал пластические операции, правда?

Маша кивнула: правда. И подняла на него темные от испуга глаза:

– А ваш дом в Царском Селе? Откуда у вас такие деньги после побега из тюрьмы?

Ревенков хохотнул:

– Это было частью плана. Видите ли, моей целью было выйти именно на вас. Поэтому я снял особняк и обставил все таким образом, как будто только что сделал в нем ремонт. Ни Гребнев, давший мне «посмотреть в интерьере» люстру муранского стекла и какой-то гобелен, ни подруга вашей бабки, ни вы сами не вздумали проверять мое право на собственность, да и с чего бы? – Ревенков вздохнул. – Увы, я не мог бы позволить себе такую недвижимость. После тюрьмы деньги нашлись только на свежий диплом – на этот раз столичного университета, – и я продолжал трудиться скромным аудитором. На съем квартиры, хорошую одежду и еду хватало, но не более того. Поэтому мне и нужен был этот клад. И вы – ведь никто, кроме вас, действительно не докопался бы до сути… – Он одобрительно усмехнулся. – Вы, Маша, молодец! Ну что? Все? Больше нет вопросов?

Славик был сама любезность, но беседа явно подходила к концу. Маша могла бы еще спросить, как утонул в стылом мартовском канале в Брюгге Шарниров или как он сумел повесить дюжего прораба… Но почувствовала его нетерпение, подспудную дрожь – время было не для досужих разговоров. Время было убивать. Славик – убийца безо всякой рефлексии и часто – без повода. А ей надо было протянуть в живых хотя бы еще полчаса, если, конечно, мама успеет связаться с Андреем, а Андрей…

– Забавно, – сказала она сухо, делая усилие, чтобы не забиться в угол. – Мы с вами в некотором роде коллеги.

– Коллеги? – Он замер, а Маша, кивнув, продолжила: – Или вы правда решили, что я раскрыла настоящего убийцу в том, первом своем деле?

Ревенков ухмыльнулся:

– Я вам не верю.

Маша пожала плечами – она чувствовала себя актрисой, борющейся за «Оскар» и каннскую «Пальмовую ветвь» одномоментно. Тоньше, филиграннее, никаких лишних движений. Маньяк встретился с маньяком – уникальное совпадение, игра случая.

– Конечно, не верите. – Она улыбнулась почти вежливо, одними губами. – Никто до сих пор и подумать не может. Проще поверить, что юная выпускница МГУ обладает уникальными способностями, чем допустить, что на самом деле эти способности лежат в сфере неназываемого. Видите ли… Считается, что женщин-маньяков по сравнению с мужчинами крайне мало. Но это не так. Нас просто меньше ловят. Присядем? – Она светски показала ему на единственное кресло, стоящее в противоположном углу, а сама села на край кровати.

Славик несколько секунд пытливо глядел на нее, а потом все-таки опустился в кресло. Маша выдохнула – она смогла захватить его внимание. Теперь главное – не ошибиться в том, что она будет нести. На телевизоре таймер показывал время – прошло восемь минут с того момента, как она положила трубку, поговорив с матерью, а он отнял у нее телефон и сразу его отключил.

– Почему? – спросил Славик, склонив голову на плечо.

– Почему нас реже ловят? – Маша тихо, почти кокетливо рассмеялась. – Хотите выведать все женские секреты? Хитрец! Ну да ладно. Слушайте. Мы слабее физически, поэтому вынуждены действовать более обдуманно и дольше готовиться к операции. А как известно, главное в нашем деле – не проколоться. Так у полиции не будет никакой возможности вычислить нас среди прочих, вполне законопослушных, граждан. Мы – тихие серийные убийцы. Никаких ваших взрывов, – она презрительно повела плечом, – языков пламени и прочей театральщины. Методичность и осторожность. Мы больше думаем головой, а не членом, вы понимаете? Есть, конечно, убийства на почве страсти… Вы насилуете нас, а потом из изнасилованной школьной учительницы вырастает маньяк-убийца, убивающий мужчин с тем же базовым набором признаков – к примеру, нетрезвых и немолодых…

– Но ведь вы, Мария, не такая… – Он подался вперед, а Маша вспомнила, что ей рассказывал Андрей про свой визит в Екатеринбург.

– О нет. Мне, чтобы убивать, не нужен повод. Знаете, врожденное расстройство психики, проблема с эмпатией. Мне необходимо было громкое дело, чтобы сделать карьеру на Петровке. А если громкого дела нет, то…

– То? – качнул ногой Славик, подталкивая ее рассказ вперед, будто речь и правда шла о чем-то светском вроде выбора шляпки на королевские скачки в Аскоте.

– То – создай его сам. Я сама создала своего маньяка, придумала ему мотивацию, свой стиль. – Она снисходительно улыбнулась. – Все достаточно шаблонно. Нужно было что-то яркое, возбуждающее воображение обывателя. То, что точно попадет в газеты: знаете, начальство на Петровке очень чувствительно к прессе. – Ей показалось или за окном с тройными рамами промелькнула фигура в черном? – Так сказать, сам себе режиссер. Сам убиваешь, сам расследуешь. Двойное удовольствие и польза.

– Но ведь… – сощурился Славик, и Маша впервые прочла в его глазах настоящий, жгучий интерес – так один выходец с иной планеты, закамуфлированный в человеческом обличье, встречает другого, узнавая соплеменника по мельчайшим деталям: вертикальным зрачкам, слегка раздвоенному языку, ядовитому дыханию, – в этой истории погибли ваши близкие?..

Маша сглотнула – только бы не выдать себя ни дрожью пальцев, ни внезапной влагой в глазах:

– Близкие? Разве у таких, как мы, есть близкие?

Славик задумчиво кивнул, склонив голову и не отводя от нее взгляда: это был правильный ответ, но что-то не давало ему расслабиться.

– Что использовали? – наконец спросил он. Маша нахмурилась.

– Где?

– Ну, вы же подожгли одного, разве нет? – Славик улыбнулся, почти доброжелательно. – Что было в запале: бензин, скипидар, мазут?

– Что? – откликнулась слабым эхом Маша. Не подозревая о том, что проверяет ее совсем не на наличие технических знаний, Славик ударил туда, где было всего больнее. Секунду Маша продолжала смотреть в его небесно-голубые глаза. А потом не выдержала – закрыла лицо руками. О господи! Все кончено, она проиграла – она не может больше, это выше ее сил!

– Ясно. – Славик усмехнулся, лениво потянулся и встал. – Ну что ж, пора?

Маша мгновенно вскочила и забилась в угол рядом с окном.

– Не подходите ко мне! – сказала она тихо, дрожащим голосом, окончательно сбросив личину бывалой маньячки.

Он хмыкнул:

– Мда… Ну надо же… А я даже в какой-то момент засомневался.

Он схватил ее за шею и бросил в кресло – руки у него были сильными, теплыми. А глаза – ледяными. Маша подняла на него пустой от ужаса взгляд: спокойным хозяйским жестом он вынул из кармана куртки рулон скотча. «Наверное, такой же, что использовал, чтобы привязать и пытать Гребнева», – подумала Маша и скосила глаза на ручки кресла в своем мини-номере: темного дерева, неширокие, очень удобные… Славик тем временем сосредоточенно искал кончик бесцветной клейкой ленты, а найдя, поддел его коротко остриженным ногтем. Маша же от липкого ужаса впала в состояние, близкое к сну или гипнозу – все действия Славика казались ей замедленными, и в том же замедленном темпе она осознала, что впервые с того момента, как он вышел из ванной, она оказалась ближе него к двери. «Сделай это! – приказала себе она. – Сейчас, пока его внимание занято скотчем, или будет поздно!»

Она резко выдохнула, будто вынырнув на поверхность, и с силой ударила Славика двумя ногами в пах. От неожиданности он сделал шаг назад, но в мини-номере не было места, за его спиной находилась кровать, на которую он и повалился. В ту же секунду Маша вскочила, в один прыжок преодолела расстояние, отделяющее ее от двери, распахнула ее и… Упала на руки вооруженного человека в черном камуфляже. Другой человек с грохотом ввалился в окно. Третий и четвертый вбежали в номер, прижав Славика к кровати. Но Маша уже не видела их. Она была в глубоком обмороке.

Андрей

Наталья позвонила ему, когда он закрывал дверь кабинета – время еще оставалось, поздним вечером можно было не опасаться пробок, но он мечтал оказаться за рулем своего старенького «Форда», чтобы ехать как можно быстрее в Шереметьево, навстречу нестерпимому желанию видеть Марию Каравай.

– Андрей, – тихо сказала Наталья. – Вы не заедете за мной? Я бы тоже хотела встретить Машу, но… боюсь сейчас садиться за руль.

– Конечно. – Андрей с трудом сдержал вздох разочарования. Он надеялся увидеть Машу первым и желательно тет-а-тет, но ведь вполне естественно, что после происшедшего мать тоже как можно скорее захочет обнять дочь… Он доехал до Машиного дома, связанного для него с таким многообразием воспоминаний, и, отзвонившись Наталье – мол, я тут, – хотел было выкурить сигарету. Но не успел даже пару раз затянуться, как Наталья спустилась вниз. Галантно открывая перед ней дверь своего замызганного авто (пусть не держит его совсем уж за вахлака!), он вскользь подумал, как Маша, наверное, страдала в девчачьи свои годы, что не похожа на маму – Наталья до сих пор оставалась откровенной красавицей: темные гладкие волосы в длинном каре, светлые глаза, чуть удлиненное лицо. Ничего общего с дочерью, которая явно переняла отцовскую генетику. Но, трогаясь и выезжая со двора, Андрей сам себе же и возразил: да нет, вряд ли Маша страдала по поводу внешности. У нее в голове всегда были мысли поинтереснее. Он вздохнул, смущенно глядя прямо перед собой: даже при том, что сегодня произошло, он не знал, о чем говорить с Натальей. О светском не хотелось, да Андрей и не мастак был поддерживать светский треп, а нормального человеческого разговора у них отродясь не было. Наталья его не любила, и Андрей с этим уже смирился и просто добросовестно выполнял роль таксиста, довозя ее до аэропорта. Машина мать тоже не делала никаких попыток заговорить, а смотрела в окно на развертывающуюся перед глазами перспективу Ленинградки. И вдруг глухо произнесла:

– Простите меня, Андрей.

Андрей аж затормозил от неожиданности – к счастью, тут как раз подоспел красный светофор. Нахмурившись, он скосил глаза на Наталью, все так же сидящую к нему затылком.

– За что, Наталья Алексеевна? – только и смог спросить он.

– Я была к вам несправедлива, – так же глухо ответила она и повернула к нему бледное, кажущееся призрачным на фоне ночи за окном лицо. Глаза ее были лихорадочно-сухими, и, опустив смущенный взгляд, Андрей заметил, что тонкие пальцы, держащие на коленях сумочку, чуть дрожат.

«Еще не отошла от шока, – кивнул сам себе Андрей. – Что и не удивительно. Всего несколько часов назад ее дочь была в руках у маньяка, и она рисковала потерять и ее. После всех остальных, которых уже потеряла». Да что Наталья – он сам пока еще не мог окончательно унять в себе отвратительную дрожь. И звонок из Лондона с сообщением, что с Машей все в порядке, ее осматривают врачи «Скорой помощи», но от госпитализации она решительно отказалась, проблему эту решил только частично…

А Наталья сделала явное усилие, чтобы продолжить:

– Вы всегда заботились о ней и не в первый раз спасаете ей жизнь.

«Зачем она говорит все это?» – тоскливо подумал Андрей. К чему сейчас-то, когда между ним и Машей уже все кончено?

– Не надо, – сказал он буднично. – Я все понимаю.

– Надо. – Наталья снова отвернулась к окну. – Я уже давно хотела вам это сказать. Вы не стесняйтесь, заходите в гости. Можете пожить у нас, пока… – Она осеклась. – В общем, мне кажется, лучше нам в ближайшее время держаться семьей.

Андрей нахмурился, но ничего не ответил. Через полчаса они уже были в Шереметьево, и еще час, оставив Наталью в кафе, он бесцельно бродил мимо киосков, выходил покурить к стоянке такси и даже решил купить какие-то средней паршивости розы… Наконец объявили посадку, и Андрей вдруг понял, как сможет остаться с Машей наедине. Он вынул из кармана телефон, набрал номер. Ему ответил хриплый со сна голос:

– Кирилл.

– Привет, – неловко сказал Андрей. – Ты не на дежурстве?

– Не-а. А кто это?

– Андрей. Яковлев.

– А… Опер. Здорово. Чего нового?

– Да вот, стою, жду свою девушку в аэропорту. Может, попросишь кого из своих – хочу сделать ей сюрприз – встретить, так сказать, у трапа самолета…

– Да без проблем. – Знакомый пограничник зевнул. – Сейчас к тебе выйдут – проводят.

И действительно, минут через пять его вышел встречать усатый Кириллов коллега. Представившись и пожав Андрею руку, он без труда провел капитана через пограничный контроль и оставил уже у рукава-коридора, присоединенного к самолету. Андрей встал как дурак, с розочками наперевес и, неловко улыбаясь снующим туда-сюда девушкам в форме «Аэрофлота», стал ждать.

Первыми из самолета вышли пассажиры бизнес-класса, за ними – деловые мамаши, торопящиеся уложить своих отпрысков… Затем солидные супружеские пары, старики… Поток стал редеть, а Маши все не было. И тогда он двинулся ей навстречу и, показав удивленной стюардессе удостоверение, прошел внутрь.

Маша сидела у окна в середине салона самолета и не двигалась. Он молча сел рядом, положил ненужные розы на кресло с другой стороны, заглянул ей в лицо. Она тихо плакала. Слезы текли по щекам, рот кривился в жалкой усмешке. Андрей вздохнул, откинул поручень, отделяющий два кресла, придвинулся поближе и обнял ее. А она положила ему голову на плечо и прижалась так тесно, как могла, спрятав ему под свитер холодные ладони. Так они сидели, впечатавшись друг в друга, Маша – закрыв глаза, а Андрей – глядя, как снаружи, на летном поле, дюжие грузчики выкидывают из нутра самолета чемоданы и забрасывают на грузовичок-тележку.

– Ш-ш-ш… – шептал он в розовое мокрое Машино ухо, куда закатились несколько слезинок. – Ш-ш-ш… Все будет хорошо, любимая. Все будет хорошо.

Эпилог

«Все будет хорошо, – говорил он себе. – Все будет хорошо». Они все поймут, его сыновья, вернувшись с камнями из снаряженной им в Ост-Индию экспедиции. Они догадаются – они с детства любили разгадывать ребусы. Это он чуть было не опоздал, старый болван, пригревшийся под бледным антверпенским небом.

Сам климат в этой земле будто намекал: все страсти, бушевавшие под нещадным кастильским солнцем, позади. Все смерти остались там, в Толедо, всю кровь смыло вкрадчивыми водами Тахо, никаких кастильских плоскогорий, никаких впивающихся в высь, в небесную мякоть, агрессивно-острых готических шпилей. Только эта низкая, невыразительная, плоская земля, что вся как на ладони с ее пастбищами, лениво текущими каналами и рядами мельниц, отгоняющих морскую воду от этих пастбищ прочь, обратно в море. Мирные бюргеры, околдованные пылкими речами Лютера. Сам Лютер, заигрывавший с иудеями в попытке перетянуть их на свою сторону. Но война, но наступающие с юга испанские фанатики… Но сам Лютер, взбешенный – как и все они – еврейским тихим, но стойким непослушанием. Вечным непослушанием. «Когда же это кончится? – спрашивал он себя и отвечал себе же: – Никогда. Мы опасны, как чума, для любого устоявшегося миропорядка – будь то фараоны, вечно опаздывающие достроить свои пирамиды, для которых Шаббат – День Господень, в который не положено трудиться, стал прямым вызовом. Или запрет на рабство в иудаизме – вызывавший ярость древних римлян, пригоняющих рабов со всех концов своей необъятной империи. Или слова Торы о том, что земля не принадлежит человеку, а лишь Богу – да как после этого могут относиться к евреям папы – крупнейшие землевладельцы в Европе? Они пользуются нашей Торой, переименовав ее в Ветхий Завет, – горько подумал он. – Они взяли от Авраама единобожие, а от Моисея – скрижали. Но они забыли о корнях, что питают их религию. Они хотят даже забыть о том, откуда родом их Иисус! Сколько будут они гнать нас по свету, прикрываясь его иудейским именем?» Он вздохнул и взглянул на удалявшийся в утренней дымке жемчужный Кале. Ему пришлось плыть отсюда, а не из антверпенского порта: слишком многие его там знали, слишком многие могли выследить. Он выехал из Низких Земель ночью и через сутки добрался сюда, в этот город, где гордо возведенные белые стены защищали от захватчиков слишком доступный берег. Кале был точкой континента, ближайшей к Английскому королевству, лишь недавно отвоеванной Франсуа де Гизом, герцогом Лотарингским, у шотландки Марии Тюдор. У Менакена здесь промышлял знакомый еще по венецианским временам арматор – родом из Сан-Мало, предложивший воспользоваться его судном. Все, что Абрахам хотел перевезти в дом Розалинды, он уже перевез и потому, путешествуя налегке, с благодарностью принял предложение арматора плыть на его фрегате, но отказался от охраны – каких-то бывших головорезов из числа корсаров. Да и какое тут путешествие? По водному пути – не более семи миль, при хорошей погоде с крепостной стены видны скалы Альбиона.

Фрегат тем временем резво прыгал с волны на волну, матросы бодро карабкались вверх по выбленкам. Серо-зеленый Ла-Манш празднично переливался под осенним солнцем. Смуглое лицо его порозовело, Менакен с наслаждением вдыхал йодистый воздух и чувствовал себя… Боже Всемогущий, неужели свободным?

– Надвигается шторм. – Он вздрогнул и повернулся к боцману, дюжему бургундцу с седыми висячими усами. – Надо бы повернуть назад.

Абрахам перевел взгляд от удалявшегося в перламутровой дымке города к тому, что происходило прямо по курсу, и похолодел: небо, почти без перехода, из розово-золотистого становилось угрожающе чернильным. Тьма шла из Англии, будто предостерегала его от чего-то.

– Нет, – только и сказал он. И этой тьме, и предостережениям. Он не вернется ни во Францию, ни обратно под пяту испанцев – в Антверпен. Не было ничего дороже того острого, волшебного чувства свободы, только что охватившего его тут, на палубе.

– Нет, – повторил он боцману. Он не был владельцем, но был важным гостем владельца. И потому боцман, раздраженно сплюнув себе под ноги, развернулся и пошел вразвалочку обратно к капитанской рубке.

А Менакен закутался поплотнее в плащ и, отвернувшись от черной громады туч, которая угрожающе высилась по курсу, вновь стал смотреть туда, где небо было еще девственно чистым и зарождался свежий новый день.

notes

Сноски

1

Подробно об этом читайте в романе Д. Дезомбре «Портрет мертвой натурщицы», издательство «Эксмо».

2

Дом ленинградской торговли.

3

История дружбы Маши и Иннокентия рассказана в романе Д. Дезомбре «Призрак Небесного Иерусалима», издательство «Эксмо».

Table of Contents

Дарья Дезомбре Тайна голландских изразцов

Пролог

Маша

Андрей

Маша

Андрей

Маша

Андрей

Он

Маша

Андрей

Маша

Андрей

Он

Маша

Андрей

Маша

Андрей

Маша

Он

Андрей

Маша

Андрей

Маша

Андрей

Маша

Он

Андрей

Он

Андрей

Маша

Андрей

Маша

Андрей

Он

Андрей

Маша

Он

Маша

Андрей

Маша

Андрей

Маша

Андрей

Маша

Андрей

Маша

Андрей

Маша

Андрей

Маша

Андрей

Эпилог

Сноски

1

2

3