Annotation

Говорят, Наполеон утверждал, что страна, которая не хочет кормить свою армию, будет кормить чужую. Как будто бы это утверждение правильно, Но разве советский народ плохо кормил армию СССР? И где теперь Советский Союз? Разве перед Великой Отечественной войной советское правительство плохо содержало кадровое офицерство Красной армии? Тогда почему же немцы дошли до Волги и до Кавказа? Почему советскому народу пришлось самому изгонять захватчиков?

В своей новой книге Юрий Мухин объединил взгляды на войну тех, кто до войны кормил Красную армию, надеясь на защиту, а в результате сам был вынужден надеть шинели, чтобы освободить свою Родину.

- Юрий МУХИН

- Не в коня корм

- Вне критики

- «Один к полутора — не в нашу пользу»

- Вшивая Европа

- Народ и Сталин

- Солдаты и офицеры

- Вязьма

- Но все же…

- З. К. Некрутова-Кетько

- Учительница

- Война

- Солдат есть солдат

- Первый бой

- Снайпер

- Жить я все равно буду!

- Витя

- Я дома…

- Хочу брать Берлин

- Слезы радости и победы

- Мой генерал

- Мир, дом, семья

- Мой муж — Миша

- АМЗ

- Свердловск-Колыдово

- Германская Демократическая

- Дома

- Рыбалка, Черемшанка

- Однополчане

- Большая семья

- Два друга

- Молодые друзья

- А.В. Невский

- Финская кампания

- Начало

- 2-я стрелковая дивизия

- Первый бой

- Передышка

- Болотные солдаты

- Быт

- Люди

- Женская рота

- Командиры

- Хозяйство

- Наступательные операции от р. Волхов

- Трусость начальника штаба

- Кадровое офицерство

- К Нарве

- Бои за Нарву

- Бои под городом Нарвой

- Орден

- Польша

- В Восточную Пруссию!

- Мазурские болота

- Комдив Перевозников

- Подвиг без награды

- Мой батальон

- Пруссия

- Штурм Кенигсберга

- Капитуляция Кенигсберга

- Конец войне!

- Н. И. Близнюк

- Что ни делается, все к лучшему

- Призыв

- Иран

- Первый бой

- Война и вдовы

- Первая зима

- Дважды похороненный

- Большое отступление

- Большое наступление

- Ранение

- Хочется отметить несколько запомнившихся эпизодов

- На фронт

- «Тигры»

- Днестр

- В Румынии, Польше и Пруссии

- Судьба Генки-наводчика

- Ю.И. Мухин

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

Юрий МУХИН
По повестке и по призыву

Главный редактор газеты «Дуэль», яркий, нестандартный публицист, делающий неожиданные выводы из тривиальных предпосылок. Книги и статьи Мухина обладают стойким дезомбирующим эффектом не только благодаря информационному наполнению, но главным образом из-за парадоксально свежего и нештампованного хода мысли Юрия Игнатьевича

Не в коня корм

Вне критики

С год назад я написал книгу «Отцы-командиры» в соавторстве с Александром Захаровичем Лебединцевым, полковником в отставке и по жизни очень активным человеком, дай бог ему здоровья и энергии. Он, работая над описанием боевого пути своей 38-й стрелковой дивизии, достаточно много времени провел в архивах и обратил мое внимание на характерный принцип засекречивания советской истории, введенный хрущевцами, — из любых боевых документов Великой Отечественной войны, тогда 40-50-летней давности, можно было выписывать все, кроме негативных поступков офицеров и генералов. Сложилась интересная ситуация: прошла тяжелейшая, с огромными потерями война, которую провели офицеры и генералы, но историки обязаны были представлять их советскому народу исключительно как умных и храбрых героев, среди которых не было ни трусов, ни подонков, ни предателей. Офицерам и генералам, естественно, очень нравилось это положение жены Цезаря, которая, как известно, всегда вне подозрений, но возникал вопрос, а кто же тогда виноват в наших огромных потерях той войны? У хрущевцев ответ был готов — Сталин. Это он не поднял по тревоге наших умных и храбрых офицеров и генералов, это он не обеспечил их «современным» оружием, это он провел все неудачные операции Красной Армии, а наши храбрые и умные офицеры и генералы, соответственно, провели все удачные операции вопреки Сталину.

С перестройкой добавился еще один виноватый — советский народ. Это он, оказывается, был ленивым, тупым и трусливым, а посему храбрые и умные цивилизованные немцы били Красную Армию как хотели — пачками. Вот, скажем, советский ас А.И. Покрышкин воевал с 22 июня 1941 года и сбил всего 59 немецких самолетов, а немец Эрих Хартманн воевал с 1943 года, но сбил аж 352 самолета. В результате «демократическая общественность», захлебываясь соплями от восторга, уже насчитала, что «цивилизованные» немцы убили в боях 30 млн. советских солдат, а сами потеряли чуть больше 3 млн.

В книге «Отцы-командиры» я комментировал воспоминания самого А.З. Лебединцева и постарался показать, что наши огромные потери в той войне в очень большой степени определились низкими профессиональными и, что обидно, моральными качествами тех, кого Родина кормила для своей защиты, — кадровых военных Красной Армии. Однако у меня сложилось впечатление, что мой соавтор меня либо не понял, либо со мной не согласен, поскольку продолжает в своих статьях в «Дуэли» или «Независимой газете» отстаивать позицию, что наши значительные потери в той войне определили высокая «цивилизация» немцев и наша «бедность» и «малограмотность». Получается, что А.З. Лебединцева не убедили в моей точке зрения даже его собственные воспоминания, а поскольку не он один такой, то я счел полезным даже не написать, а подготовить данную книгу с откровенными воспоминаниями тех, кто не должен был воевать, но кому пришлось это делать.

Но сначала мне хотелось бы обсудить последний материал А.З. Лебединцева, который он на момент написания этих строк принес в газету. Александр Захарович высказал следующие соображения о причинах наших потерь.

«Один к полутора — не в нашу пользу»

«НЕЮ» в № 36 (29 апреля — 12 мая 2005 г) в своем праздничном выпуске опубликовало очерк В.И. Ломакина-Румянцева «Великая Победа — одна на всех, и правда в ней одна» — инвалида войны, в 1944 г. — младшего лейтенанта, заместителя командира батареи САУ «СУ-76» 1001-го полка самоходной артиллерии 1-го гвардейского Донского танкового корпуса, заместителя директора Центра социальных и культурных программ и технологий Российского института культурологии, заслуженного работника культуры России, почётного члена Всероссийского общества инвалидов.

Эта статья, размером на три четверти 4-й полосы, в номере помещена под рубрикой «Великая Отечественная». Подзаголовок пояснял, что «Накануне юбилея активизировались попытки судить победителей и принизить их роль в мировой истории». Вставка в тексте в виде «форточки-девиза» гласит: «Впечатление такое, что мы справляем не 60-летие Победы, а 60 лет штрафбатов и заградительных отрядов». Попытаемся разобраться в некоторых утверждениях автора и высказать свои соображения по затронутым вопросам.

Прежде обратимся к русскому классику, создателю всемирно известного романа «Война и мир» Л.Н. Толстому, который написал такие слова в год празднования столетия победы над Наполеоном: «Мне стыдно было писать о нашем торжестве в борьбе с бонапартистской Францией, не описав наших неудач и нашего срама. Кто не испытывал того скрытого, но неприятного чувства застенчивости и недоверия при чтении патриотических сочинений о 12-м годе». Как видите, даже этот гений считал за великий стыд и бахвальство приукрашивание и вранье, даже в победе над Наполеоном. Неужели правда о цене нашей победы над поверженной Германией должна созреть только к вековому юбилею? Я надеюсь на это, хотя никто из нас, участников, не доживет до тех торжеств. Лев Николаевич понял это, видимо, из собственного опыта работы над «Севастопольскими рассказами». И написал о том. что видел своими глазами.

В названную статью включен снимок наших двоих пехотинцев, атакующих с русскими трехлинейками, и поддерживающим их расчётом ручного пулемета, второй номер которого тоже ведет огонь из самозарядной винтовки системы «СВТ-40». Эти винтовки системы Токарева, образца 1940 года, в 1942 году были скоропостижно заменены у фронтовиков на прежние трехлинейки. Это наводит на мысль, что снимок был сделан не в боевой обстановке, а в тылу на занятии. Ботинки с обмотками тоже подтверждают то, что это были не кадровые вояки, которые до войны ходили хоть и в кирзовых, но — сапогах. Я не верю в военное происхождение многих наших снимков, которые выдаются ныне за фронтовые — хотя бы потому, что всем известная фотография старшего лейтенанта с пистолетом «ТТ» в руке, ведущего в атаку батальон, тоже «липа». Снимок именовался «Комбат». Это чистая фальшивка, отснятая эффектно, но на занятии. Почему? Да потому, что уже в первый день войны все строевые командиры и начальники, тем более идущие в атаку при боевых портупеях и в повседневных знаках различия, становились самой престижной целью для немцев, имевших в каждом отделении снайпера. А выводились из строя прежде всего командиры. Это — закон войны во всех армиях.

Мы были слишком бедны в те годы, чтобы разводить такое «баловство», как фотохроника, фотожурналистика и фотодокументалистика. У нас на всю дивизию имелся один фотограф для производства снимков только для партбилетов. А ведь тогдашняя фотокамера «ФЭД» была не зажигалка для прикуривания. Но даже и её производство не было налажено до самого конца войны. Наши солдаты часто пользовались, как в каменном веке, «катюшей» — огнивом, что даже нашло отражение в нашем окопном плакате под таким названием. Вспомните, ветераны, наши стираные перевязочные бинты, стеклянные фляги с 1943 года. Отсутствие на фронте не только карманных фонарей, но и стеариновых плошек для освещения в землянках-блиндажах, было не исключением из правил, а самым обыденным явлением. Даже «Красноармейскую книжку» изготавливали из газетной бумаги, которая вскоре распадалась от потливости бойца. Ведь об этом все знали. А командирские удостоверения личности вообще не выдавали всю войну, полагаясь, видимо, на их партийные билеты. Все командиры были тогда сынами большевистской партии.

Сразу оговорюсь и скажу честно, что по сравнению с немцами и к их зависти, мы в морозы имели валенки, шапки-ушанки, полушубки или телогрейки и ватные брюки. А «фрицев» и «гансов» зимы заставали в пилотках, тонких «демисезонных» шинелях и сапогах с шипами. Но зато они всегда имели пакетик дуста, для борьбы с вшивостью! А мы получали это средство от них только после войны, в счет репараций, и покончили в 1947 году с извечной вшивостью в нашей деревне, принудительно проводя в селах эту санобработку на людях и домашних животных. На фронте мы вели борьбу с насекомыми с помощью «бучила», но оно было мало эффективно. Напомнил об этом потому, что не встречал об этом описаний в нашей исторической и художественной литературе. Так из нашей истории мог выпасть целый жизненный «пласт» ее тогдашнего быта. Хотя благодаря нашей медико-санитарной службе нам удалось избежать тифозной эпидемии, как было в годы Гражданской войны. Это тоже положительный факт истории.

С одной стороны, мы выстояли в Курской битве и погнали врага до самого Днепра, одержав впервые победу в летнюю пору. Мы с большой помпой отметили 60-летний юбилей этого сражения танков и пехоты. А с другой — военные историки нашли массу новых обстоятельств этих боёв. Имея накануне вражеского наступления двойное наше превосходство в живой силе, артиллерии, танках и авиации и обороняясь, а не наступая, мы потеряли в людях в четыре раза больше, чем наступающие немцы, и понесли вдвое больше потери в танках, авиации и артиллерии. Об этом писалось неоднократно, со ссылками на архивные документы.

Это показалось странным даже самому Верховному главнокомандующему, и он послал комиссию ЦК во главе с Маленковым для расследования этого факта. А так как выводы той комиссии до сих пор не рассекречены, то нынешние учёные историки только строят догадки. Да постепенно и сам Верховный забыл об этом случае, так как наши войска всё же начали развивать стремительное наступление, и с ходу захватили несколько плацдармов на Днепре — самой крупной водной преграде. Это для нашего Верховного командования было большой неожиданностью.

Про огромные потери на Курской дуге забыли. Но ведь там не было осуществлено немцами окружение. А вместе с тем 23 тысячи наших воинов оказалось в плену, а немцев в нашем плену — только 68 человек. Почему так получилось, кто в этом виноват? Ни Ватутин, ни Конев на этот вопрос уже ответить не смогут, а акт комиссии до сих пор не рассекречен. А может, и в нём нет на него ответа. Только некоторые командиры дивизий и полков могли бы рассказать, но и их уже нет в живых. А если и найдутся очевидцы, то они уже мало что помнят. Да они и тогда не знали, как это получилось. Я не могу дать характеристику укомплектованности тех стрелковых дивизий, которые оборонялись на южном фасе дуги Воронежского фронта. Думаю, что они имели к тому времени нормальную численность по штатам военного времени, в основном уже хорошо обстрелянных воинов и более-менее опытных командиров. Что же касается стрелковых дивизий Степного фронта, то здесь следует сделать пояснения на примере нашей 38-й стрелковой дивизии третьего формирования, вступившей в бои на заключительном этапе этого сражения. Обратимся к архивным цифрам по нашей 38-й стрелковой дивизии. Штаб 40-й мотострелковой бригады прибыл с кавказских перевалов, имея только офицерский состав. Численность бригады была значительно меньше, чем в дивизии. Одновременно с пополнением личного состава поступало много младших лейтенантов с ускоренных трехмесячных курсов, которых назначали на взводы. Вчерашние взводные становились командирами рот. Комбатами назначались бывшие заместители командиров батальонов, капитаны и даже старшие лейтенанты. В архивных делах приведена ведомость укомплектованности дивизии по национальному составу, которая представлялась через полгода на 1 января и 1 июля в вышестоящие штабы. Вот как это выглядело в числовых величинах. На формировке, во время развода рот на занятия часто приезжал командир дивизии полковник Скляров, который обращался к строю: «Здравствуйте бойцы!» Отвечали только офицеры и сержанты. А рядовые — «не бельме». А ведь Генеральный штаб и разные там нижестоящие штабы и политические органы считали боеспособность по едокам, комплектам обмундирования и сутодачам продовольствия. Было «благополучно» (?). Тем более у нас никогда не задумывались и не соотносили нашу пехоту с немецкой. А это была первоклассная, современная и обученная армейская пехота, все воины которой имели дело с техникой с самого детства, давно пользовались машинами, электричеством, радио, телефоном. А наши сельские воины, кроме конской упряжи и плуга, не видели даже «лампочки Ильича», многие впервые увидели железную дорогу, когда их в «телячьих» вагонах призывали на службу. Только с вступлением в пределы Западной Европы наши воины смогли убедиться в огромной разнице их и нашего быта, энерговооружённости и технической оснащённости. Мне приходилось слышать, когда их пулемётчики — бывшие телеграфисты — очередями из пулемётов «переговаривались» по азбуке Морзе. Видел, как фельдфебель выводил роту на переднем крае на физзарядку, веря в неустрашимость. Бывало и такое. Наша сторона даже не всегда открывала огонь. А когда я скомандовал залповый огонь по нахалам, то они потом сутки мстили нам шквальным огнём артиллерии и миномётов, за что я прослыл нарушителем спокойствия от всей своей пехоты в зиму 1941/42 гг. Этого никто не учитывал. Впрочем, французы имели примерно одинаковый уровень развития с немцами, неплохое вооружение, технику, и то капитулировали на сороковой день войны. Слишком много слагаемых на войне, которые нужно принимать во внимание. Но бесспорно и то, что главную роль играл их командный состав на всех уровнях, даже при условии, что у них в пехотной роте командовали взводами по штату унтер-офицеры. В высших инстанциях даже допускалось командование армией генерал-фельдмаршалом. У нас маршалы были только в Верховном командовании, да на заключительном этапе войны командовали войсками фронтов. У них фельдмаршалы и высший генералитет происходили из юнкерских, профессиональных, военных семей. У Клейста в роду было три фельдмаршала, 31 человек были награждены орденом «За заслуги» в генеральских чинах. А у нас, даже с учётом и послевоенного присвоения маршальского звания, из 41 человека, получивших это высшее звание, 26 человек были из крестьянского сословия, 5 из рабочих, 3 из служащих, 2 не указали, 2 из семей священнослужителей, и по одному из дворян и торговцев. Я не думаю, что кто-то из читателей заинтересуется тем, сколько было из 19 генерал-фельдмаршалов Германии крестьянского происхождения.

Обратите внимание, что после понесенных потерь нашей пехоты, как зло шутили тогда — в «наркомзем» и «наркомздрав», таджики, узбеки и азербайджанцы даже не возвращались больше из лечебных учреждений. Знал ли Конев, какие он ведет в очередное сражение стрелковые дивизии? Видимо, знал. Узнал позднее и наш Верховный ГК, т. к. не отстранил от командования ни Ватутина, ни Конева за такие огромные потери убитыми, ранеными и, особенно, сдавшимися в плен. Ведь это лето мы не бежали и не допустили вражеского окружения. Ни Ватутин, ни Конев так и не поняли тогда, в чём была причина начала вражеского отступления с Курской дуги. Хотя, отступая, немцы наносили нам на каждом выгодном рубеже тяжёлые потери в живой силе, танках и артиллерии до самого Днепра. Они были искусны и в обороне, заранее готовя выгодные рубежи. А мы по-прежнему панически боялись оставить иногда совсем невыгодный к обороне рубеж, под пресловутым приказом: «Ни шагу назад». Хотя и после этого знаменитого приказа драпали до Волги и Эльбруса.

Только командующий группой армий генерал-фельдмаршал Манштейн, первый и единственный понял причину их неудачи, которая заключалась в том, что немецкий вермахт утратил свою мобильность резервов. Их армия потеряла очень много автотранспорта, собранного со всей Европы, и теперь ничем не могла его восполнить. Когда на северном фасе дуги Рокоссовский после обороны перешёл в наступление, то у Манштейна не на чем было перебросить туда резервы. Поэтому он, как командующий группой армий, признал поражение в стратегическом летнем наступлении 1943 года. Но это только одна причина.

Второй фактор заключался в том, что мы вступили на территорию Украины. Где почти в каждом сельском дворе был потенциальный солдат, из тех, что миллионами оставались в окружении летом 1941 года и весной 1942 года были окружены под Харьковом, да за два года подросли и новые призывники 1923 и 1924 годов рождения. Обратитесь ко второй строке таблицы, и вам станет ясно, как увеличивался процент укомплектования военнообязанными украинской национальности только в одной нашей дивизии — с 8 % на формировке до 63 % уже в 1944 году. А их было четыре Украинских фронта и сотни дивизий в них. Конечно, этих военнообязанных нельзя было сравнить по боеспособности с безграмотными, необученными и даже ни слова не знавшими по русски с таджиками, узбеками и азербайджанцами. Неужели это было не ясно тогдашним крупным военачальникам и нынешним нашим военным историкам?

Исследуя причины наших поражений, надо изучать и высказывания противной стороны. Особенно если они принадлежат таким именам, как генерал-фельдмаршал Манштейн, о котором Гитлер, давая характеристику своему генералитету, выразился так: «Возможно, что Манштейн — это лучшие мозги, какие только произвёл на свет корпус Генерального штаба»,

Наши командиры радовались более понятливому пополнению, которое регулярно стало поступать взамен выбывавших безвозвратных и по ранению военнослужащих. Теперь пехота становилась более боеспособной и выносливой в зимних условиях. Однако сдача в плен, как неизбежное зло, имело место даже в боях при освобождении стран Европы, когда исход войны был предрешён. Как и членовредительство тоже. Многим не хотелось погибать.

На боеспособность наших войск имело большое влияние и более регулярное снабжение боеприпасами, появление в войсках высокопроходимого на наших дорогах американского транспорта в качестве тягачей орудий и для перевозки личного состава в механизированных частях. Наши союзники своими «звёздными налётами» на промышленные центры Германии выводили из строя крупнейшие авиационные заводы, предприятия по производству боеприпасов, танков. Да, Германия гораздо больше понесла потерь в живой силе от тех бомбёжек, чем мы смогли нанести им боевых потерь на полях сражений. Но и нам не следует раздувать эту версию, когда из 26,6 миллиона безвозвратных потерь мы имеем 18 миллионов гражданского населения и только 8,6 миллиона военных. Вот и рассчитали наши историки, что в этой самой кровопролитной войне соотношение наших боевых потерь «Один к полутора — не в нашу пользу». Чему не поверит ни один даже школьник начальных классов. Это кощунственно перед прахом всех наших павших воинов!

А.З. ЛЕБЕДИНЦЕВ

Вшивая Европа

Меня и раньше раздражало какое-то болезненное низкопоклонство моего соавтора Александра Захаровича Лебединцева перед немцами и Западом, которое ему самому кажется «правдой о войне». Но это не правда, Александр Захарович, это низкопоклонство, и этим низкопоклонством Вы правду о войне скрываете. Я бы об этом промолчал, но Вы, сами этого не понимая, уже не просто низкопоклонствуете, Вы уже начали оскорблять моего отца. Но об этом ниже, а сейчас о Вашей любимой «цивилизованной» Европе.

Начнем, пожалуй, со вшей. Вот Вы из работы в работу стонете о том, что у Вас на фронте не было дуста, чтобы бороться со вшами, а у цивилизованных немцев он был. А я вспоминаю такой случай. Где-то после, пожалуй, второго класса родители отправили меня на лето к дяде в село Златоустовка Криворожского района. У дяди Феодосия огород плавно сходил в низинку, в которой был длинный и мелкий ставок (пруд), за ставком местность поднималась, и по хребту возвышенности шла дорога. Теперь я понимаю, что это была идеальная местность для занятия немцами обороны «за обратным скатом». Между огородом и ставком в земле была видна уже заросшая кольцевая выемка, дядя Феодосии пояснил, что это немецкий окоп под пулемет, а окопы стрелков были чуть выше — немцы их выкопали поперек огорода дяди, и когда их выбили, то дядя стрелковую траншею зарыл. И созрела у меня мысль, что дядя мог в траншее не досмотреть что-нибудь интересное, например, пистолет, и если я откопаю эту траншею, то смогу найти что-нибудь полезное. Дядя понял мои намерения, когда я начал просить его указать мне точно, где были окопы, и уверил, что он из окопов все забрал и закопал только дуст. Что такое дуст, я знал, поскольку отец смешивал его с медным купоросом, когда опрыскивал деревья, для меня дуст интереса не представлял, и я отказался от идеи перекопать дяде картошку. Вы, Александр Захарович, пишете, что благодаря дусту — этому подарку «цивилизованных немцев», мы, русские, «покончили в 1947 году с извечной вшивостью в нашей деревне», а мой дядя, который в безлесной части Украины использовал: кабину немецкого грузовика под туалет, стволы винтовок и колючую проволоку под ограду, немецкие каски под голубиные гнезда, гильзы артвыстрелов для оформления входа в погреб, — Ваш любимый дуст закопал, как только похоронил убитых немцев с их вшами.

Не знаю, может быть, в той деревне, в которой жили Вы, Александр Захаровач, была «извечная вшивость», но я помимо упомянутого села подолгу жил в селе Новониколаевка Новомосковского района и в селе Гуппаловка на границе с Полтавской областью и до отъезда в Казахстан всю жизнь прожил в частном доме без удобств, построенном отцом в 1948 году. Так вот, в «нашей деревне» я ни разу не видел не только вшей, не только клопов, но я не смог увидеть даже таракана, о котором читал в стишке Чуковского. Первого таракана в своей жизни я увидел на 24-м году своей жизни в общежитии в Казахстане, там же, переселившись в комнату, из которой выселился алкаш, увидел и клопов. Потом, много лет спустя, кто-то из моих детей лежал в больнице и принес оттуда вшей. Я перепугался и предложил жене остричь их наголо, жена покрутила пальцем у виска и несколько вечеров старательно мыла детям голову, вычесывая вшей и давя гнид. И на этом все окончилось.

Возможно Вы Александр Захарович, сильно удивитесь, но от вшей, клопов и тараканов очень хорошо помогает не дуст, а чистота. А с этим делом у русских было так.

Еще по хроникам XVI века быт русских крестьян был таким. В субботу женщины обязаны были выстирать белье, вымыть избу, причем полы, лавки и столы отдраить дресвой — аналогом наждачной шкурки. В воскресенье все шли в баню, а в русской бане температура около 100°, а белок, из которого состоит тело вши и ее яиц-гнид, сворачивается при 70°, посему в бане у вшей нет шансов выжить. (А дуст гнид не берет.) В безлесной Украине бани тоже были (в Новониколаевке была общая), но при их полном отсутствии еженедельно мылись в корыте, а парились в русской печи — топили ее, выгребали жар, стлали на под соломку и залезали внутрь. Да, в печи париться неудобно, но что поделать, если на баню денег нет, а мыться — это наш русский варварский обычай? Вот в выпущенной в 1915 году издательством И.Д. Сытина «Географии России» даже о Московском промышленном районе, не безлесном, пишется: «Избы в селениях стоят правильной улицей в один или два «порядка», напротив изб или на задах идут амба-ры, свиные сараи, кладовые, овины; бань мало, больше моются в печах».

Это Вам с немцами, Александр Захарович, «цивилизованным», дуст нужен. А русским-то он зачем? Они же варвары некультурные — они мыться привыкли.

У меня есть панегирик немецкой пехотной дивизии, выпущенный издательством «Tornado», в нем о немецкой пехоте написано все: и сколько чего, и кто чем, и кто за что, и откуда куда. Ну, скажем, помимо хлебопекарной роты, в каждой немецкой дивизии был механизированный передвижной мясокомбинате коптильным цехом и машинами по механизированному изготовлению сосисок. Но в немецкой дивизии и намека нет на то, что обязательно было с советской дивизии, — там и намека нет на какой-либо банно-прачечный отряд или отрядик. А зачем он им? Они же цивилизованные. Зачем им тратить время на мытье и стирку, если они дустом себя посыпали — и готово!

Вы с завистью пишете о том, что «только с вступлением в пределы Западной Европы наши воины смогли убедиться в огромной разнице их и нашего быта». Это так. Но только увидели разницу все по-разному. Мне приходилось читать воспоминания девушки, вывезенной немцами в Германию и работавшей у немецкого культурного крестьянина служанкой. Приехал с фронта в отпуск сын хозяев, утром на кухне мать готовит завтрак, служанка чистит картошку, проснувшийся сын входит на кухню, вынимает член и мочится в кухонную раковину. Девушку возмущало, что он делал это при женщинах, пусть даже одна из них его мать, а Вам, Александр Захарович, наверное, нужно восхититься — какая цивилизация! Русский бы варвар одевал полушубок, обувал бы валенки, шел бы куда-то на скотный двор в нужник, а у цивилизованного немца таких проблем нет — отодвинул в раковине посуду и помочился. Кстати, о нужниках — это же тоже русское варварское изобретение.

Один мой товарищ был в Лувре — бывшем дворце королей Франции — и там в зале гобеленов обратил внимание, что гобелены как-то странно, как бы это помягче сказать, пахнут. А гид объяснил, что у французов много веков нужников не было: днем Его Величество и двор оправлялись под окнами дворца, вечерами — по темным уголкам залов, в утром слуги все это добро из дворца убирали. Вот гобелены и пропитались многовековым запахом цивилизации. Русские изобретали нужники на улице, а они — ночные горшки. Как удобно! Слезе кровати, сделал дело, горшок под кровать и снова спи. Цивилизация! А что касается вони, то французы изобрели для этого парфюмерию. Не нравится эта вонь, побрызгайся духами и будешь вонять по-другому.

Как-то читал описание летописцем переезда киевского князя в Новгород, и, чтобы подчеркнуть богатство князя, летописец упомянул, что на несколько дней впереди свиты князя ехали плотники, которые на месте будущей ночевки князя рубили новую баню, т. е. в уже готовых банях такому богатому князю вроде и срамно было париться. Варвар! А вот французские короли хвастались, что они мылись два раза в жизни: их обмывали сразу после родов и перед тем, как в гроб класть. Это же сколько времени варварские русские князья тратили на то, чтобы раздеться, помыться, одеться, а французский король кружева нацепил, одеколоном спрыснулся — и порядок! Цивилизация-с! Некоторым нашим русским очень завидно…

А каков итог? Вот Лебединцев как о недоразумении упоминает, что, несмотря на нашу русскую бедность и тупость, несмотря на отсутствие вожделенного дуста, в Красной Армии не было эпидемий. Получается у него прямо по формуле «дуракам везет». А как обстояло дело с немцами — со счастливыми обладателями дуста?

Уместно вспомнить эпизод из воспоминаний самого Александра Захаровича, касающийся их труднейшего похода по Украине в зиму 1943/44 годов. «Отогревшись, пленный начал время от времени судорожно дергать плечами, чувствовалось, что у него в белье, как и у нас, немало вшей. Собрав все свои познания в немецком, я спросил: «Вас махен зи?» Пленный вскочил и доложил: «Партизанен!» Немецкая шутка, давшая вшам название «партизаны», понравилась всем». У советских солдат дуста не было, и наличие у них вшей после длительного похода понятно, но ведь, к зависти Лебединцева, у немцев дуст был, откуда же и у них «партизаны»?

А вот уже профессиональный историк, исследующий фронтовой быт, пишет в альманахе «Военно-исторический архив», № 8: «Что касается Великой Отечественной войны, то для нее было характерно особое внимание к санитарно-гигиеническому обеспечению в действующей армии, в чем проявился учет жестокого опыта Первой мировой и особенно Гражданской войн. Так, 2 февраля 1942 г. Государственный Комитет Обороны принял специальное постановление «О мероприятиях по предупреждению эпидемических заболеваний в стране и Красной Армии». В целях профилактики в тылу и на фронте регулярно осуществлялись мероприятия по санитарной обработке и дезинфекции, в армии активно действовала разветвленная военная противоэпидемическая служба. Причем на разных этапах Великой Отечественной перед ней стояли различные задачи: в начале войны — не допустить проникновения инфекционных заболеваний из тыла в армию, а затем, после перехода наших войск в наступление и контактов с жителями освобожденных от оккупации районов, где свирепствовали эпидемии сыпного тифа и других опасных болезней, — от проникновения заразы с фронта в тыл и распространения ее среди гражданского населения. И хотя случаи заболеваний в наступавших советских войсках, безусловно, имели место, эпидемий благодаря усилиям медиков, удалось избежать.

В то же время немецкая армия в течение всей войны была огромным «резервуаром» сыпного тифа и других инфекций. Так, в одном из секретных приказов по 9-й армии (группы армий «Центр») от 15 декабря 1942 года констатировалось: «В последнее время в районе армии количество заболевших сыпным тифом почти достигло количества раненых». И это не случайно: основными переносчиками сыпняка являются вши, а жилые помещения противника буквально кишели этими паразитами, о чем оставлено немало свидетельств. «Во время наступательного марша мы изредка в ночные часы использовали немецкие блиндажи, — вспоминал СВ. Засухин. — Надо сказать, немцы строили хорошие блиндажи. Стенки обкладывали березой. Красиво внутри было, как дома. На нары стелили солому. В этих-то блиндажах, на нашу беду, мы и заразились вшами. Видимо, блиндажный климат создавал благоприятные условия для размножения насекомых. Буквально в несколько дней каждый из нас ощутил на себе весь ужас наличия бесчисленных тварей на теле. В ночное время, когда представлялась возможность, разводили в 40-градусный мороз костры, снимали с себя буквально все и над огнем пытались стряхнуть вшей. Но через день-два насекомые снова размножались в том же количестве. Мучились так почти два месяца. Уже когда подошли к городу Белому, нам подвезли новую смену белья, мы полностью сожгли все вшивое обмундирование, выпарились в еще уцелевших крестьянских банях и потом вспоминали пережитое, как страшный сон». А этот страшный для русских сон и есть «европейская цивилизация».

Лебединцев забыл упомянуть в этой статье, что кроме пакетика с дустом немецкие солдаты носили и запасец презервативов. Но если бы они ими пользовались! А то ведь, насилуя наших женщин и девушек, они забывали их надевать и в результате заразили сифилисом и гонореей все оккупированные ими области, заразили до такой степени, что это стало проблемой и для наших войск при освобождении этих территорий. В1943 году ГКО был вынужден отвлечь от обороны дефицитнейший каучук для резкого увеличения производства презервативов, теперь уже и для Красной Армии.

А уж как в самой Германии немецкие женщины своим бактериологическим оружием отомстили нашим бойцам за взятие Берлина! Бывший советский военнопленный Ф.Я. Черон, сбежавший после войны в американскую зону оккупации, издал в Париже воспоминания, в которых описывает советское варварство по отношению к венерическим больным в Германии в 1945 году: «Не помню точно месяца, мне кажется, что это было уже в конце июня, — был отдан приказ: никого с венерической болезнью на родину не пускать. Это касалось в первую очередь военных, как солдат, так и офицеров. Но скоро этот приказ был распространен на всех, включая остовцев и военнопленных. Для лечения этих болезней созданы были специальные лагеря, потому что речь шла о тысячах людей… Один из таких лагерей находился недалеко от Ризы в лесу. В этом лагере все перемешалось. Там были полковники, и младшие офицеры, и солдаты, и остовцы, и военнопленные».

Между тем во Франции гонорею называют всего-навсего «мужским насморком», в англо-русском словаре как-то наткнулся, что английское слово «chordee» на жаргоне означает «воспаленный эрегированный пенис, изгибающийся вниз в результате гонореи». Смешно! Бездна цивилизованного юмора. А у нас, бедных и необразованных варваров, Сталин больных гонореей на родину из вшивой Европы не впускал, пока не вылечатся, — вот тиран!

Народ и Сталин

Но, собственно говоря, оскорбился я не поэтому, ведь нашему народу сидящая у него на шее интеллигенция уже пару веков вдалбливает в голову, что мы — варвары, а Европа цивилизованна, так что за подобные вещи уже как-то и обижаться не приходиться. Обидно другое. Вы, Александр Захарович, все время пишете от имени всех — «мы». «Мы» не имели дуста, стеариновых плошек, алюминиевых фляг, хорошей бумаги, кроме этого, «мы» были безграмотны, «мы» не имели солдат, которым Вы могли бы дать команду на знакомом Вам языке, и.т. д. и т. п. И только в этом причина наших больших потерь. Но одновременно Вы навязчиво всех информируете, что «с младых ногтей» пошли на службу в армию и служили в ней до пенсии, то есть Вы кадровый офицер.

В своих воспоминаниях Вы, на стр.77, пишете, что на вопрос родителей, почему Вы поступили в военное училище и решили стать кадровым военным, ответили так: «Я пояснил, что курсантом буду получать в училище 40 рублей в месяц, а по выпуску самый минимальный первоначальный оклад будет 600 рублей. Даже эти деньги казались огромными, так как учителя в старших классах получали не более 400–500 рублей при полной нагрузке с институтским дипломом». И, наверное, не Вы один, а и сотни тысяч Ваших коллег становились кадровыми офицерами только для того, чтобы получать эти «огромные деньги».

Но ведь кадровые офицеры не делают дуст, не делают стеарин, не делают бумагу, они не преподают в школах русский язык. Соответственно получается, что Вы-то, профессиональный, кадровый военный, — хороший и не имеете ни малейшего отношения к большим потерям той войны. Тогда кто в этих потерях виновен, если вы, кадровые военные, невиновны? Методом исключения получается, что виновны Сталин и мой отец с матерью. Поясню.

В1937 году мой отец окончил срочную службу старшиной (какой же хохол без лычки?). Но в связи с этим его еще раз призвали в 1939 году и направили в Школу красных старшин в г. Янове Киевской области, и после этой школы он в числе трех курсантов получил звание не «младший лейтенант», а сразу «лейтенант». Он, Александр Захарович, не дурак и тоже прекрасно знал, что командир взвода получает вдвое больше, чем учитель, но ему почему-то получать такие деньги не захотелось, он отказался от кадровой службы и вернулся на Днепропетровский завод им. Артема, к своей работе мастера котельно-кузнечного цеха. Между прочим, этот завод строил бумагоделательные машины, следовательно, в том, что у Вас на фронте не было отличной бумаги, виноват мой отец. А кто же еще? А моя мать была учительницей, а казахов и узбеков не выучили говорить по-русски учителя, следовательно, моя мать виновата в том, что Вам под команду дали солдат, с которыми Вы не умели объясниться. А кто же еще виноват? Вы же, кадровые военные, на себя за это вину не примете, но раз у вас чего-то не было, то кто-то же в этом виноват!

Вот поэтому я и вынужден оправдаться перед Вами за свою покойную мать и за своего престарелого отца, которые, как Вы настаиваете, и явились виновниками тех страшных потерь.

Конечно, Александр Захарович, мой отец мог бы сделать для Вас, кадровых военных, алюминиевые фляги (да он их и сделал), а моя мать смогла бы выучить таджиков говорить по-русски, но ведь вы, кадровые военные, с 22 июня 1941 года начали в массе своей удирать от немцев, как Вы нам объясняете, потому, что у вас не было дуста и презервативов, а остальное вам, кадровым военным, как выяснялось, было не нужно. И вы, кадровые военные, бросили немцам как ненужную чепуху то, что мой отец (давайте считать его символом работников промышленности) вам, кадровым военным, перед войной сделал. Возьмем, к примеру, только артиллерию и только кое-что из нее: только в 1941 году вы бросили немцам 11 704 батальонные 45-мм пушки из 14 621 поставленной вам перед войной, вы бросили немцам 7450 полковых 76-мм пушек из 6960, поставленных перед войной. Не удивляйтесь такой разнице, мой отец их вам поставлял и после начала войны, а вы, кадровые военные, все равно бросали их немцам. Вы, кадровые военные, бросили им 23 434 батальонных 82-мм миномета из 14 450 поставленных вам перед войной, вы бросили немцам 6833 полковых 120-мм миномета из 3983. Ну как же было вас, кадровых военных, снабдить, чтобы вы были довольны?

Мало этого, вы, кадровые военные, бросили на оккупированной территории мою мать, бросили завод моего отца, так на чем же ему было делать для вас зажигалки? Вот Вам, бедному, и приходилось пользоваться кресалом. Более того, 150 тысяч командиров Красной Армии, в основном кадровых, сдалось немцам в плен в 1941 году с наглой уверенностью, что они войну пересидят в плену, а уж мой отец как-нибудь немцев разобьет. Ну и что же, Александр Захарович, оставалось делать моему отцу, чтобы освободить от немцев свою беременную жену? Правильно! После того как он перед войной снабдил вас, кадровых военных, всем необходимым, ему теперь пришлось идти и воевать самому. Так когда же ему было делать для Вас стеариновые плошки?

У моего отца и у солдат Красной Армии был Верховный главнокомандующий — И.В. Сталин. В конце июля 1942 года он в приказе 227 открыто сообщил вам, кадровым военным: «Территория СССР, которую захватил и стремится захватить враг, — это хлеб и другие продукты для армии и тыла, металл и топливо для промышленности, фабрики, заводы, снабжающие армию вооружением и боеприпасами, железные дороги. После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории, стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас нет уже теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину».

Более того, он пытался призвать вас, кадровых военных, к вашей совести: «Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию, а многие из них проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама бежит на восток».

Ну и как вы, кадровые военные, отреагировали на этот приказ Сталина? Вы, Александр Захарович, об этом пишете честно — в этом Вам не откажешь — вы, кадровые военные, «..и после этого знаменитого приказа «драпали» до Волги и Эльбруса». Вот это Вы о кадровых военных очень правдиво написали. Интересно, что народ- солдаты — хорошо видел, кем вы, кадровые военные, являетесь. Вот строки из донесения начальника политуправления Волховского фронта в Москву 6 августа 1942 года (выделено мною):

«Докладываю о ходе выполнения приказа № 227по состоянию на 7.00 6 августа…

… При разъяснении приказа в отдельных частях были допущены грубые ошибки. Например, в 1246-м полку 374 сд 59-й армии был такой случай. Комиссар полка батальонный комиссар Мухалев и начальник отделения агитации и пропаганды подива ст. батальонный комиссар Джероян проводили беседу. Некоторые красноармейцызаявили, что такой приказ надо было издать раньше, это предупредило бы отступление на Южном фронте.

Мухалев и Джероян, не сказав ничего о приказе Ставки, невразумительно ответили: «Раз приказ подписан Сталиным — значит, правильно».

.. В 228 сд 4-й армии 3 августа во время беседы беспартийный красноармеец Черкасов сказал: «Зря для бойцов вводят такие суровые меры. Бойцы не виноваты, все зависит от командиров». В подразделении ограничились разъяснением приказа Черкасову. Мною (предложено) начпоармуи уполномоченному особого отдела взять Черкасова под наблюдение…»

Солдаты и офицеры

Вот Вы ставите в пример нашим маршалам немецкого фельдмаршала Манштейна, потомственного вояку, и свято верите всему, что он написал. Это опрометчиво. Манштейн действительно прекрасно чувствует военное дело, его анализ военного дела очень интересен, но у него есть дефект — его побил мой отец под руководством Сталина. Посему, когда, касается итогов операций с участием Манштейна, эта битая собака брешет как сивый мерин. АВы, кадровый военный, к его брехне добавляете свою, причем такую, на которую и Манштейн не решился.

Вот Вы написали: «Про огромные потери на Курской дуге забыли. Но ведь там не было осуществлено немцами окружение. А вместе с тем 23 тысячи наших воинов оказались в плену а немцев в нашем плену только 68 человек».

Как ни странно, в число «23 тысячи наших воинов» я поверил, читая Вас. Ну в самом деле, что стоило немцам нахватать 23 тысячи пленных из тех; кто «драпал до Волги и Эльбруса»? Но вот в число «68 человек» немецких пленных не верю, поскольку не только вы, кадровые военные, были на Курской дуге. Там был, к примеру, инженер 120-го стрелкового полка 69-й стрелковой дивизии 65-й армии старший лейтенант Мухин Игнат Федорович, и он, «неграмотный», заложил радиоуправляемое минное поле перед фронтом полка и взорвал его под немецкой атакой на глазах командарма П.И. Батова. А через несколько не-

дель в атаках на город Севск мой отец был тяжело ранен, но Манштейну Курская дуга досталась ой как недешево! Манштейн наступал на Курск с юга с 5 по 24 июля. Так вот, в своих мемуарах, на стр. 545, он сообщает состав своих сил: «Поданным на 17июля 1943 года, 29 пехотным и 13 танковым и мотодивизиям группы…» — то есть у него было в сумме 42 дивизии. А на стр. 546 он сетует: «К концу августа только наша группа потеряла семь командиров дивизий, тридцать восемь командиров полков и двести пятьдесят два командира батальонов!»

Александр Захарович! Что должно было остаться от немецких пехотинцев и танкистов, если в боях на Курской дуге выбыл из строя каждый шестой немецкий генерал и почти половина комбатов? Вы ведь в мемуарах, перечисляя огромные солдатские потери своей 38-й дивизии, ни разу не упомянули о потерях командиров дивизии. Они в тех боях, кровавых для советских солдат, оставались целехонькими!

Немецкие генералы сообщали Гитлеру заниженные («оперативные») данные о потерях своих войск, а потом «уточняли» их для генштаба. До 24 июля немецкая группа армий «Юг» только наступала, поэтому все поля боев оставались у немцев и подсчитать потери им ничего не мешало. Тем не менее 20 июля Манштейн сообщил Гитлеру, что у него в группе с 5 июля общие потери около 35 тысяч человек, из которых 1203 человека «без вести пропали». А это значит, что большую часть из этих 1203 немцев наши солдаты угнали с собой в плен, отступая! А что же тогда было, когда они начали наступать? А сколько немецких пленных было у Рокоссовского, который на северном фланге Курской дуги громил войска генерала Моделя? У какого урода Вы взяли «68 человек» пленных?

Повторю, Мантшейн брехун, когда речь идет о его заслугах, но он точен в своих военных размышлениях. Вы, Александр Захарович, пропустили его размышления о том, что является основой силы армии, а напрасно. Вы считаете, что когда Вашу дивизию укомплектовали таджиками и узбеками, то это были очень плохие солдаты. Тут два аспекта.

Первое. Вам, кадровым офицерам, бросившим под немцами 70 миллионов советского населения, нужно ноги целовать этим, тогда братским, народам, вставшим между вами, кадровыми офицерами, и немцами, и освободившим Украину.

Второе. Это были в основном крестьяне. А как солдаты, крестьяне всегда были сильнее горожан. В послевоенном СССР москвичей, к примеру, не посылали служить в те гарнизоны, в которых служба была особенно тяжела, — с ума сойдут от трудностей, болезные.

Манштейн, к примеру, обсуждая причины слабости румынской армии, тем не менее написал: «Правда, румынский солдат, в большинстве происходящий из крестьян, сам по себе непритязателен, вынослив и смел». Возникает вопрос, почему же вы, кадровые офицеры Красной Армии, не использовали то, что Манштейн считал достоинством, — то, что советские солдаты — русские, украинцы, белорусы, казахи, таджики, узбеки и т. д. — тоже происходили из крестьян, более того, из таких крестьян, которые, благодаря советской власти, по грамотности намного превосходили тех же румын?

Обратите внимание, Александр Захарович, что Вы, объясняя причины наших больших потерь крестьянским происхождением солдат Красной Армии, объявляете недостатком то, что Манштейн считал достоинством любой армии. Только вот почему-то в Ваших руках — в руках кадрового офицерства Красной Армии — это достоинство не сработало. Почему? Может, причина больших потерь кроется не в качестве солдатской массы, а в вас — в кадровых офицерах, соблазнившихся службой в армии только потому, что там уже первая должность давала зарплату, вдвое превышающую зарплату на гражданке? Ведь это очень важный вопрос — для чего кадровое офицерство шло в Красную Армию — Родину защищать или большую зарплату и пенсию получать? Это вопрос кардинальный, поскольку если офицерство шло в армию деньжат зашибить, то где же ему тогда было с немцами воевать? Тогда конечно, тогда понятно, почему кадровое офицерство, невзирая на приказ Сталина «Ни шагу назад», «драпало до Волги и Эльбруса». Ведь если немцы убьют, то как же тогда пенсию получить?

Давайте рассмотрим такой пример. В ходе той войны на советско-германском фронте немецкие армии трижды попали в окружение советских войск: под Демянском около 100 тысяч немцев попали в окружение в январе 1942 года и больше года (до февраля 1943 года) сражались в окружении или полуокружении, пока не прорвались из кольца; в ноябре 1942 года 6-я немецкая армия попала в окружение под Сталинградом и больше двух месяцев сражалась как единое целое; под Корсунь-Шевченковским в январе 1944 года были окружены около 90 тысяч немцев, которые три недели сражались как единое целое, а затем пошли на прорыв и частично прорвались.

Немцы окружали армии Красной Армии по моему счету восемь раз: под Минском, под Смоленском, под Уманью, под Киевом, под Вязьмой в 1941 году; 33-ю армию в ходе Ржевско-Вяземской операции, войска Южного и Юго-Западного фронтов под Харьковом, и 2-ю ударную под Ленинградом в 1942 году.

И только 33-я армия генерала Ефремова сражалась в окружении 3 месяца и 2-я ударная три недели. Во всех остальных случаях как только немцы окружали наши войска, кадровое офицерство практически немедленно прекращало управление ими, бросало солдат и сдавалось в плен либо пыталось удрать из окружения самостоятельно — без войск. Такие исключения из этого правила, как генерал Ефремов, отказавшийся бросить армию и вылететь из окружения, как генерал Сандалов, комиссар Поппель и другие, не бросившие своих солдат и продолжавшие с ними сражаться и в окружении, только подчеркивают правило.

А немецкие офицеры своих солдат не бросали ни при каких обстоятельствах! Вот Пауль Карелл описывает отступление немецких войск после Сталинградской битвы. «Они уже не являлись подвижными войсками, хорошо оснащенными моторизованными частями, это были лишь ослабленные маленькие танковые части 13-й танковой дивизии, а в основном — пехотные, стрелковые части, горные подразделения и артиллерия на конной тяге, которые за четыре недели прошли расстояние в 400 километров без машин, располагая только вьючными животными и лошадями, чтобы тащить орудия и снабженческие подводы. На большей части пути им приходилось вести бои. С ледяных склонов Эльбруса, Клухора и Санчара, из топей долины Гунайки они спустились в Кубанскую степь и повернули на северо-запад к «Голубой линии», последнему бастиону перед Кубанским плацдармом.

Это отступление тоже представляет собой подвиг, практически не имеющий аналогов в военной истории. Этот период войны отмечен геройством, верностью долгу и готовностью к самопожертвованию со стороны офицеров и рядовых, и не только с оружием в руках, но и с лопатой, рядом с лошадьми и мулами.

Здесь больше, чем когда-либо немецкий Вермахт пожинал плоды своей прогрессивной, современной структуры, отсутствия социальных барьеров и классовых предрассудков. Германская армия была единственной армией в мире, в которой офицеры и рядовые ели одинаковую еду Офицер был не только командиром в сражении, но также и «бригадиром», «солдатом в погонах», который, не колеблясь, брал на плечи груз или вытаскивал застрявшие машины, подавая пример, помогающий превозмогать усталость. Никаким другим образом успешно осуществить это великое отступление было бы невозможно».

Вязьма

А теперь давайте с этой немецкой точки зрения на командиров рассмотрим окружение немецкими войсками советских армий под Вязьмой в описании участников этого события генерал-полковника А.Г. Стученко, тогда полковника, командира 45-й кавалерийской дивизии, и генерал-лейтенанта И.А. Толконюка, в то время капитана, служившего в оперативном отделе штаба 19-й армии. Думаю, что Толконюк первый, кто обратил внимание на позорнейшее поведении командиров Красной Армии.

Итак, 7 октября 1941 года немцы замкнули кольцо окружения четырех советских армий (19-й и 20-й Западного фронта и 24-й и 32-й Резервного фронта). Через 5 дней Ставка дает приказ командарму -19 генералу Лукину возглавить все четыре армии и прорываться с ними к Москве. Но сначала дадим вспомнить о поведении генерала Лукина командиру 45-й кавалерийской.

«8 октября мы получили приказ командующего фронтом пробиваться из окружения. Войска сделали несколько попыток — ничего не получилось. 45-й кавалерийской дивизии приказано находиться в резерве командующего армией. Разместили нас в кустарнике к северу от Шутово. Расположив там дивизию, я утром 9 октября прибыл на хутор у Шутово. В крайней просторной избе за столом сидели генералы Лукин, Вишневский, Болдин и группа штабных командиров. Выслушав мой доклад, генерал Лукин приказал быть при нем. Сев на скамью и вслушавшись в разговор, я понял, что идет выработка решения на выход из окружения. Командармы решили в 18.00 после артиллерийской подготовки поднять дивизии в атаку Прорываться будем на северо-запад на участке 56-го моторизованного корпуса. Наша 45-я кавалерийская дивизия будет замыкать и прикрывать войска с тыла.

Вечером после короткой артиллерийской подготовки над перелесками прозвучало мощное «ура», но продвинуться наши части не смогли. Повторили попытку на следующий день — результат тот же. Люди были измотаны, боеприпасы подходили к концу.

Автомашины, тягачи и танки остались без горючего. Чтобы боевая техника не досталась врагу, много машин и орудий пришлось уничтожить. Подрывая их, бойцы не могли удержать слез.

В 19-й армии полностью сохранила свою боеспособность, пожалуй, только одна 45-я кавалерийская дивизия. Я убедительно просил командарма Лукина разрешить мне атаковать противника и этим пробить путь для всей армии. Но он не согласился:

— Твоя дивизия — последняя наша надежда. Без нее мы погибли. Я знаю, ты прорвешься, но мы не успеем пройти за тобой — немцы снова замкнут кольцо.

Этот довод, возможно, и был справедлив, но нам с ним трудно было согласиться. Мы, кавалеристы, считали, что можно было организовать движение всей армии за конницей. А в крайнем случае, даже если бы это не удалось, то сохранилась бы боеспособная дивизия для защиты Москвы».

Давайте оценим действия генерала Лукина. Немецкие дивизии, окружившие четыре наших армии под Вязьмой, сами стали на грань окружения и разгрома, если бы эти наши армии не ставили себе целью убежать от немцев, а ударили под основание немецких клиньев. Но у Лукина и мыслей таких нет, узнав, что он в окружении, у него одна цель — удрать! Но и это он делает странно.

Для того чтобы «выйти из окружения», нужно было пробить еще не организованный фронт немецкого кольца. А для прорыва любого еще не организованного фронта всегда используются наиболее подвижные войска, немцы для этого использовали танковые и мотопехотные дивизии. Смысл в том, что если в месте прорыва противник окажется готов к обороне и неожиданно силен, то быстро переместиться в другое место — быстро найти такой участок, где противник слаб, с тем чтобы прорвать фронт с минимумом потерь, ввести в прорыв свою пехоту и поставить противника перед необходимостью самому атаковать эту пехоту, чтобы закрыть прорыв. Это главная оперативно-тактическая идея немецкого «блицкрига». Причем немцы позаимствовали эту идею у Буденного, изучив его опыт войны с Польшей в 1920 году, но Буденный делал полякам «блицкриг» кавалерией!

Вот и объясните, зачем Лукин самое подвижное соединение своей армии назначил в арьергард, т. е. поставил ему задачу, которую всегда ставили только пехоте как наиболее устойчивому в обороне роду войск.

Вот и объясните, почему Лукин считал, что если 45-я кавдивизия прорвет немецкое кольцо, то это плохо, так как 19-я армия может не успеть удрать из кольца в этот прорыв, а если не делать прорыва, то тогда будет лучше. Чем лучше? Для кого лучше?

Стученко над этими вопросами не задумывается, но дальше вспоминает следующее.

«Мысль о спасении дивизии не давала мне покоя. На свой страх и риск решил действовать самостоятельно. Так как северо-восточное направление уже было скомпрометировано неудачными атаками армии, было намечено другое — на Жебрики, почти на запад. К рассвету, расположившись вдоль опушки леса возле Горнова, дивизия была готова к атаке. Впереди конных полков стояли артиллерия и пулеметные тачанки. План был прости рассчитан на внезапность: по сигналу на трубе «В карьер» пушки и пулеметные тачанки должны были галопом выйти на гребень высоты, прикрывавшей нас от противника, и открыть огонь прямой наводкой. Под прикрытием этого огня сабельные эскадроны налетят на врага и пробьют дорогу. Штаб дивизии, командиры, политработники разъезжали по полкам, проверяли их готовность, беседовали с бойцами, поднимая их боевой дух. Нужно было в каждого вселить твердую решимость прорваться или умереть — только в этом случае можно было надеяться на успех. Объехав строй дивизии, я обратился к конникам:

— Товарищи! Через несколько минут мы ринемся на врага. Нет смысла скрывать от вас, что не все мы пробьемся, кое-кто погибнет в этом бою, но остальные вырвутся из кольца и смогут сражаться за нашу родную Москву. Это лучше, чем погибнуть всем здесь, не принеся пользы Родине. Итак, вперед, и только вперед! Вихрем ударим по врагу!

По лицам всадников было видно, что они понимают меня, что они пойдут на все. Подан сигнал «Пушкам и пулеметам к бою». Они взяли с места галопом и помчались вперед на огневую позицию. После первых же их залпов у врага началось смятение. В бинокль можно было наблюдать, как отдельные небольшие группы противника побежали назад к лесу. По команде, сверкая клинками, дивизия перешла в атаку. До наших пушек осталось всего метров двести, когда мы увидели, что наперерез нам скачут на конях М. Ф. Лукин с адъютантом. Командарм что-то кричал и грозил кулаком. Я придержал коня. Полки, начавшие переходить уже в галоп, тоже придержали коней. Лукин подскакал ко мне:

— Стой! Именем революции, именем Военного совета приказываю остановить дивизию!

Чувство дисциплины побороло. Я не мог ослушаться командарма. А он боялся лишиться последней своей надежды и данной ему властью хотел удержать дивизию, которая армии уже не поможет, ибо армии уже нет… С тяжелым сердцем приказываю трубачу играть сигнал «Кругом». А немцы оправились от первого испуга и открыли огонь по нашим батареям и пулеметам, которые все еще стояли на открытой позиции и стреляли по врагу. От первых же снарядов и мин врага мы потеряли несколько орудий и тачанок. Снаряды и мины обрушились и на эскадроны, выполнявшие команду «Кругом». Десятки всадников падали убитыми и искалеченными.

Я с раздражением посмотрел на командарма и стал себя клясть, что выполнил его приказ. Не останови он дивизию, таких страшных потерь мы не понесли бы, и, безусловно, прорвали бы вражеское кольцо. От близкого взрыва нас обсыпало землей и осколками, кони в испуге шарахнулись в сторону, а лошадь моего адъютанта повалилась с перебитыми ногами.

Полки на рысях уходили в лес, за ними тронулись и мы с командармом. М. Ф. Лукин продолжал доказывать мне, что так надо было, что он не мог лишиться нашей дивизии.

Подбираем раненых, хороним убитых. Надо скорее покидать этот лес, по которому уже пристрелялся противник. Дивизия «под конвоем» командарма Лукина и его штаба перешла на старое место — к хутору у Шутово. Вечером на командном пункте Лукина собрались работники штаба, политотдела, трибунала, прокуратуры, тыла 19-й армии и штабов других армий. Здесь же были командарм Вишневский и Болдин. Командный пункт, по существу, уже ничем не управлял. Связи с частями не было, хотя переносные радиостанции действовали в некоторых частях (мощные радиостанции пришлось уничтожить)».

А теперь прервем Стученко и прочтем воспоминания тогда капитана Толконюка. Напомню, что в этот день, 12 октября 1941 года, Ставка приказала генералу Лукину возглавить все четыре советские армии, попавшие в окружение. И.А. Толконюк пишет (выделено мною):

«… Генерал-лейтенант М. Ф. Лукин, получив указание, что на него возлагается руководство выводом всех четырех армий из окружения, собрал совещание командующих армиями, с которыми не было никакой технической связи, и прибыли не все для обсуждения положения и выработки решения. На этом совещании, проходившем в условиях строгой секретности и сильно затянувшемся, присутствовал и генерал-лейтенант И. В. Болдин. В результате родился приказ, исполнителем которого был начальник оперативного отдела полковник А. Г Маслов. После неоднократных и мучительных переделок и поправок, вызывавших нервозность, приказ был подписан командармом и начальником штаба. Этот последний, отданный в окружении приказ имел важное значение, ибо он определил дальнейшую судьбу окруженных армий. Кстати сказать, решение, выраженное в приказе, не было сообщено в Ставку. Думается, что это случилось потому, что руководство окруженными войсками не ожидало его одобрения. Следует к тому же заметить, что на последние запросы Ставки командование почему-то вообще не находило нужным отвечать.

В приказе давался краткий и довольно мрачный анализ сложившейся обстановки и делалась ссылка на требование выходить из окружения во что бы то ни стало. Войскам приказывалось сжечь автомашины, взорвать материальную часть артиллерии и оставшиеся неизрасходованными снаряды, уничтожить материальные запасы и каждой дивизии выходить из окружения самостоятельно.

В этот день я был оперативным дежурным, и приказ, размноженный в нескольких экземплярах для 19-й армии, попал ко мне для рассылки в дивизии. Передавая его мне, полковник А.Г. Маслов был крайне расстроен: он, стараясь не глядеть никому в глаза, молча передал документ, неопределенно махнул рукой и ушел. Чувствовалось, что полковник не был согласен с таким концом армии. Через некоторое время он сказал мне по секрету: «Из всех возможных решений выбрано самое худшее, и армия погибла, не будучи побежденной противником. Правильно говорится, что армия не может быть побежденной, пока ее командование не признает свое поражение. В нашем случае командование признало себя побежденным преждевременно и распустило армию, предоставив ее непобежденным бойцам самим заботиться о своей участи».

… Приказ был незамедлительно доставлен в дивизии нарочными офицерами. А когда его содержание довели до личного состава, произошло то, что должно было произойти. Нельзя было не заметить, что задача понята своеобразно: спасайся кто как может. Офицеры штаба, проверявшие на местах, как доведен и понят приказ, наблюдали неприглядную картину, поправить которую уже возможности не было, да никто и не пытался что-либо изменить. Всякая связь штаба армии с дивизиями прекратилась, вступили в свои права неразбериха и самотек. К вечеру 12 октября командование и штаб армии сложили с себя обязанность управлять подчиненными войсками. Командиры дивизии поступили так же. Командиры многих частей и подразделений выстраивали подчиненных на лесных полянах, прощались с ними и распускали. На местах построения можно было видеть брошенные пулеметы, легкие минометы, противогазы и другое военное снаряжение. Солдаты и офицеры объединялись в группы различной численности и уходили большей частью в неизвестность. В некоторых соединениях личный состав с легким ручным оружием начал поход в составе частей и подразделений, но с течением времени, встретившись с трудностями, эти части и подразделения также распадались на мелкие группы.

… Это невольно способствовало тому, что из 28 немецких дивизий, первоначально окруживших наши войска, к началу второй декады октября было оставлено здесь только 14, а 14 дивизий смогли продолжить путь к Москве. Расчет нашего командования на то, что окруженные армии организованно прорвутся из окружения и будут использованы для непосредственной защиты столицы, не оправдался. Эти войска вынуждены были оставить в окружении всю материальную часть, все тяжелое оружие и остававшиеся боеприпасы и выходили из окружения лишь с легким ручным оружием, а то и без него. В итоге всего сказанного и многого не сказанного, группировка из четырех, хотя и обескровленных армий, насчитывавшая сотни тысяч человек, с массой артиллерии, танков и других боевых средств, окруженная противником к 7 октября, уже 12 октября прекратила организованное сопротивление, не будучи разгромленной, и разошлась кто куда. Она, следовательно, вела бои в окружении всего каких-то 5–6 дней. Это кажется невероятным, этому трудно поверить. И тем не мене это так.

… В продовольствии нужды не ощущалось, потому что в окруженном районе продовольствие могло быть получено из местных ресурсов: местность была запружена угнанным из западных районов советскими людьми скотом, и созревший урожай, при определенной организации, мог обеспечить питание личного состава длительное время. К тому же не были полностью использованы и продовольственные запасы, находившиеся на складах и в железнодорожных эшелонах, которыми были переполнены железнодорожные станции. В общем, у нас не было крайней нужды в продовольствии. В боеприпасах ощущалась некоторая нужда, но и их мы полностью не израсходовали, вплоть до прекращения организованного сопротивления. Нужда ощущалась в горючем для машин, а главное — в эвакуации раненых. Так что не в материальном обеспечении в первую очередь нуждались окруженные войска. Они нуждались прежде всего в квалифицированном, твердом и авторитетном руководстве, чего, по существу, не было».

Ну потом, как в тот же день, 12 октября, высокопрофессионально и талантливо распорядился Лукин 45-й кавалерийской дивизией, вспоминает Стученко.

«Лукин не отпускал меня от себя ни на шаг. Собрали скудные свои запасы, принялись за ужин. В это время в хату с шумом ворвался какой-то подполковник и доложил, что стрелковый полк, прикрывавший район Шутово с запада, атакован немцами. Все вскочили. Лукин приказал мне остановить немцев, не допустить их продвижения к командному пункту.

Вскочив на коня, я помчался к дивизии. Эскадроны сели на коней и на ходу стали развертываться для атаки.

Став перед 58-м кавалерийским полком (он был в центре), я подал команду «Шашки к бою!» и, не видя еще противника, повел дивизию рысью, выбросив вперед разъезды. Километра через два мы встретились с нашими отходящими стрелковыми подразделениями. Приказываю командиру резервного 52-го полка разомкнуть один эскадрон в одну шеренгу, остановить и собрать пехотинцев. В полукилометре от нас горел хутор. Особенно ярко пылал сарай, по-видимому, с сеном. Высокий столб пламени зловеще озарял окрестность. И тут мы увидели немцев. Шли они беспорядочной толпой, горланили что-то и не целясь палили из автоматов.

При виде наглого, самоуверенного врага, поганящего нашу землю, убивающего наших людей, знакомое уже чувство страшной ненависти охватило нас. Командую полкам: «В атаку!» Конники ринулись навстречу фашистам. Те увидели нас, но было уже поздно. Мы врезались в их толпу; удар был настолько неожидан, что гитлеровцы и не отстреливались, кинулись к лесу, начинавшемуся за догоравшим хутором. Немногим посчастливилось спастись, и то потому, что уже стемнело и гоняться за отдельными солдатами в темноте, да тем более в лесу, не имело смысла.

Надо было как можно быстрее организовать оборону Сигналами «Стой» и «Сбор» приостанавливаю атаку Командир резервного полка доложил, что собралось около 200 человек пехотинцев. Мы покормили их из запасов пулеметчиков (у них в тачанках всегда кое-что припрятано «на черный день») и помогли закрепиться у хутора.

В 23.00 дивизия получила приказ командующего армией: держать фронт до четырех часов утра, после чего отходить на юг, прикрывая войска, которые будут с рассветом пробиваться в район Стогово (южнее Вязьмы) на соединение с 20-й армией генерал-лейтенанта Ершакова.

Штабом посланы разъезды, чтобы связаться с соседями на флангах. Они вернулись с тревожной вестью: ни справа, ни слева наших частей нет, и противник обходит нас на обоих флангах. В ночной темноте не стихает треск немецких автоматов; спереди, справа, слева, сзади взвиваются осветительные ракеты. Пытаюсь связаться со штабом армии, но разъезды теряют людей, а пробиться не могут.

Подходя к делу формально, мы могли бы спокойно просидеть на месте до четырех часов утра. Но нас мучила мысль: что с командным пунктом армии? Может, командарму и штабу нужна наша помощь?

А разъезды все возвращаются ни с чем.

— Дай я попробую, — сказал комиссар дивизии А.Г.Полегин.

Обмотав копыта лошадей тряпками, Полегин и его товарищи скрылись в темноте. Я провел немало тревожных минут. Наконец послышался приглушенный топот и показались силуэты всадников. Комиссар все-таки пробился на хутор, где размещался штаб армии. Там уже никого не было. Удалось выяснить, что еще в полночь оба командарма и Болдин, собрав своих штабных работников и сколотив отряд, насчитывающий человек шестьсот, взяли радиостанцию и ушли в неизвестном направлении. Итак, мы уже около четырех часов сидим здесь неизвестно для чего, неизвестно кого прикрывая.

В пятом часу утра полки по моему приказу бесшумно снялись с места. Держа коней в поводу, конники начали движение на юг, как приказал нам еще вечером командарм.

На рассвете 13 октября дивизия подошла к деревне Жипино. Разъезды, высланные нами, были встречены огнем: в деревне враг. Чтобы избежать ненужных потерь, я решил обойти ее с северо-запада и на рысях повел дивизии через лес на деревню Вуханово. Но до нее мы не дошли. У узкого ручья головной эскадрон попал под ураганный автоматно-пулеметный огонь».

Добавлю, что доблестный генерал Лукин сдался немцам, будучи раненым, и прямо им не служил — его заслуги перед немцами уже были достаточны. А его начальник штаба генерал В.Ф. Малышкин уже в ночь на 13 октября перебежал к немцам и служил им, надо думать, лучше, чем выкормившему его советскому народу.

Но все же…

Так вот, фельдмаршал Манштейн, высоко оценив выносливость и смелость румынского солдата, причины слабости румынской армии (помимо подготовки и оснащения) видел в том, что (выделено мною): «значительная часть офицеров, в особенности высшего и среднего звена, не соответствовала требованиям к военным этого уровня. Прежде всего не было тесной связи между офицером и солдатом, которая у нас была само собой разумеющимся делом. Что касается заботы офицеров о солдатах, то здесь явно недоставало «прусской школы». А что имел в виду Манштейн под «прусской школой», давайте рассмотрим на вот каких двух примерах.

А.В. Невский был участником приема капитуляции немецких войск в Кенигсберге. Немцы шли сдаваться нашим генералам колоннами в составе своих частей и подразделений. «Когда немецкие офицеры получили приказ М.И. Перевозникова построиться отдельной колонной, началось прощание немецких офицеров со своими солдатами. Все они целовались и плакали», — вспоминает А.В. Невский.

А как прощались со своими солдатами кадровые офицеры Красной Армии, можно узнать из докладов работников НКВД о положении на оккупированной территории Московской области: «7. 1–2 ноября вышедшие из окружения красноармейцы заявили, что в окружении в районе г. Вязьмы они были предоставлены сами себе. Находившиеся с ними командиры буквально приказывали, ругаясь матом, оставить их, командиров, одних и с ними не идти, предлагая им пробираться самостоятельно».

Да, вырастил советский народ кадровое офицерство на славу. А теперь это офицерство старательно нас уверяет, что немцев победили они — кадровые, а большие потери советского народа произошли потому, что: кадровыми офицерами командовал плохой главнокомандующий И.В. Сталин и вообще начальники были плохие; у них, у кадровых офицеров, были плохие солдаты из крестьян; у них, у кадровых офицеров, был плохой советский народ, который не обеспечил их во время войны тем, чем им хотелось.

Все это, конечно, в среднем. И среди немцев было достаточно офицеров и генералов (и сам Манштейн в том числе), которые не так хороши, как Манштейну хочется их нам представить. И среди советских генералов и офицеров были герои, добросовестно и беззаветно исполнявшие свой долг. Но все же…

* * *

В этой книге я даю опубликованные в газете «Дуэль» воспоминания тех, кто не получал от Родины деньги под обещание защитить ее, если придется, но кто ее защитил, когда пришлось. Оцените их взгляд на войну и, в том числе, оцените то, что они пишут о кадровом офицерстве.

Я давно обещал эту книгу Зое Кузьминичне Кетько, но не смог вовремя исполнить обещанное. Приношу ей свои извинения, если она их примет. Ее воспоминания литературно обработал ее сын Сергей Михайлович Кетько. Александр Васильевич Невский умер в 1981 году, его воспоминания переслал в газету его сын, а литературно обработал их М.В. Виноградов. Воспоминания Н.И. Близнюка обработал я сам и в конце книги исполняю свою сыновнюю обязанность — даю воспоминания о собственном отце.

З. К. Некрутова-Кетько
Мой ослепительный миг

Предисловие сына

Тепло дома и самой бабушки Федоры, мудрость дедов Ивана Пантелеевича и Никиты Федоровича, тетечки Катечки, всей родни незабываемы. Счастье, охватившее меня по приезде в Челябинск, когда наша семья стала жить вместе, когда мой родной отец стал рядом, оставалось в душе долго. Волнение возникает вновь, стоит только заехать в Волчиху или появиться на АМЗ. И пусть эти ощущения не будут непонятными или обидными для тех, кто их не испытал. Поверьте, если это так, то мне больно за вас, и больнее, чем вам, тем, кто этого недополучил, именно потому, что этих переживаний у вас нет.

Мама рассказывала мне, сестре, моим двоюродным братьям и сестре Вере о предках, об истории, о войне, о труде и подвигах товарищей. О себе говорила меньше и то, что она воевала за брата и за Родину, и то, что делала, это за них, а не для геройства…

Апрель 2003 года. Я помогаю принимать экзамен по Истории Отечества у курсантов военного института.

— Какой у вас вопрос?

— Послевоенное время.

— Какой войны, кто воевал, когда закончилась?

— Второй мировой. Закончилась в 1904 году, а воевали японцы…

— А когда была Великая Отечественная война?

— В девятнадцатом… с французами…

— Хорошо, а когда родилась Ваша мама?

— Где-то в 1964 или 1965 году…

Больше вопросов у меня к этому мальчику не было.

Жизнь моей мамы, конечно, неординарна. Война, подвиги — это показательно и замечательно. Но я бы хотел, чтобы в ее судьбе читатели, особенно юные, увидели жизнь женщины, матери, бабушки и уже прабабушки, которая жила, училась, трудилась, воевала во имя жизни… Чтобы и они в своих отцах и матерях увидели то, что видно в каждом деятельном человеке — вечность, бессмертие, продолжающееся в потомках. Другого бессмертия нет, как в связи поколений. Если плохо помнят о тебе — это Ад. Если не помнят вообще — Забвение, Смерть. Понимание этого важнее всего!..

Сергей КЕТЬКО

Учительница

Детство мое прошло в деревне Волчиха Алтайского края, на берегу моря. Да, моря, но древнего и ушедшего миллион лет назад. Остались пески, речка, солончаки и красивые ленточные боры. Деревня большая и при Советской власти стала рабочим поселком и районным центром. Построена она давно, еще в позапрошлом веке.

Мама моя, Федора Марковна, девичья фамилия — Морозова, была необыкновенная оптимистка, веселая, смелая. Она много рассказывала о себе, и я восхищалась ею.

Через дорогу от нашего дома было кладбище, где прошел страшный бой наших партизан — красных мамонтовцев с колчаковцами. Мама ночью выносила на себе раненых к себе домой в подпол, отварами трав промывала раны и перевязывала. Один из них был партизан Чуев Григорий — муж маминой сестры. Спина и лицо его были изрублены шашками. Мама прилепила, как смогла, разрубленный нос, наложила листья подорожника и забинтовала. А как только беляки ушли, позвала единственного на всю округу медика, фельдшера Мочалова, который всех лечил, мог и зуб удалить, и роды принять. Он долго работал не только в Волчихе, он пользовался авторитетом во всей округе и умер уже после Отечественной войны, оставив о себе добрую память. Но нос у дяди Григория прирос, так как прилепила его моя мама, криво, и он потешался над ней, мол, что же ты, Марковна, испортила всю мою красоту, прощаю лишь по случаю, что уже женат на твоей сестре.

До революции дядя Григорий был на золотых приисках в Златоусте, Челябинского уезда, где подружился с моим будущим отцом Некрутовым Кузьмой Филипповичем. Он был челябинцем, городским человеком, не приспособленным к сельскому труду. И когда он приехал с дядей Григорием, то посватался к моей маме, женился, но все решения по хозяйству пришлось брать на себя моей маме. Родилось у них семь детей, трое из них умерло. Остались, дожив до зрелого возраста, только старшая сестра Екатерина, брат Алексей, сестра Мария и я — Зоя, младшая. Отец умер от брюшного тифа, когда мне был один годик. Мама волевая, трудолюбивая, в голодный год променяла золотые серьги и обручальное кольцо на продукты питания, и мы все выжили. Через год в нашу семью пришел человек на 20 лет старше ее, оставив свою бездетную жену («старушку», как мы ее звали), но он не оставил ее без заботы, и я ходила к ней в гости как к родне. Он же, Иван Пантелеевич, стал мне родным человеком, и я верила, до получения документов по окончанию семилетки, что он мне родной отец. Я была очень огорчена, что я не Гриднева, а Некрутова. Опечален был и отец, Иван Пантелеевич, плакал, все его успокаивали. Он же для меня был и остался идеалом, ведь воспитывал меня и учил всему хорошему. Он почти не ругался. Сердился, когда поминали черта, самыми резкими выражениями были: «яхни тебя», «якорь тебя», «ясное небо», и все.

Вот что рассказал однажды про свою молодость отец.

«Жил я в Усть-Волчихе, делал для людей балалайки и другие музыкальные инструменты, молод был, все ходили до свадьбы без штанов, в длинных холщовых рубахах, и вот пришли в мастерскую мать с отцом, увели меня в дом, надели штаны, подпоясали и повели сватать к девушке, которую я не видел никогда. Так мы и прожили не по любви и не родили детей».

Мастер на все руки, он построил нам хороший дом (пятистенок), который простоял до конца двадцатого века, мебель, сделал мне коньки, гитару, с которой я ходила в школьный струнный оркестр. Корове сделал ярмо, и мы ездили с ним на сенокос и на рыбалку. Лодку для рыбалки он сделал тоже сам, сплел сети. Знал, где брать грибы и ягоды в лесу, другие съедобные и лечебные растения. Учил ориентироваться на местности, искать воду, разводить костры, доить корову, варить кашу прямо в лесу. С тех пор я люблю лес.

Со всей округи везли ему муку-крупчатку даже из Семипалатинска, Славгорода, других мест Алтая и Казахстана, и он, умелый хлебопек, делал крендели и сушки, в печи. А около нее он сделал все удобства: яму, чтобы не наклоняться, полки для полуфабрикатов и готовых изделий. По времени договора приезжали заказчики и забирали товар. Потом его пригласили, и он работал в общественной пекарне. Выделывал он овчины, красил их, кроил и шил шубы. Трудно представить дело, которое бы он не мог бы делать или освоить. Я была всегда с ним рядом и все запоминала, как и что делается. Это великая истина — ребенка воспитывать своим примером через обучение труду с самого раннего детства. Никогда не надо отталкивать ребенка от себя, когда он интересуется тем, что выделаете.

Старшая сестра Катя, 1908 года рождения, работала в колхозе «Новый путь» няней в яслях, потом она окончила курсы материнства и младенчества в г. Новосибирске. По их окончании работала заведующей дошкольными учреждениями всю свою жизнь, только во время войны с 1941 по 1945 год работала инструктором в райкоме ВКП (б).

Мой брат Алексей, 1910 года рождения, никак не хотел учиться, окончил только 4 класса, но страстно любил лошадей. Как рассказывала мама, пойдет он в школу, а сам уйдет в нашу конюшню, сядет неприметный в уголок и глядит на нашу лошадь, а когда образовались колхозы, стал конюхом, чтобы быть рядом с любимицей. А когда нашу лошадь по возрасту передали из колхоза в школу, он ушел конюхом в школу. В 1935 году он женился, в 1936 году родился у него сын Виталий, в 1938-м — Владимир, в 1940-м — дочь Вера. Воевал в Финскую войну. Когда он вернулся с нее, много рассказывал, а больше всего меня поразило, и чему я не поверила, это то, что ему приходилось спать на снегу, только когда сама научилась этому и многому другому солдатскому делу, только тогда и поверила. Он добровольно, с благословения мамы, пошел в 1941 году на фронт и пропал без вести, мама с папашей взяли на себя всю тяжесть заботы о его семье. Жена его, Шура, работала уборщицей и не смогла бы осилить прокормить, одеть и обуть троих детей. Помогала в этом и моя сестра Катя. Семья была дружной, воспитанной. Кто тогда говорил о гуманизме и правах человека? Наверно, не говорили, потому что гуманизм реально жил в душах людей, общинных по своему устройству. Говорят всегда о том, чего у самого не хватает. И права тогда брали себе те, что соответствовали своим обязательствам.

Сестра Мария, 1916 года рождения, окончив в Волчихе школу крестьянской молодежи, по направлению колхоза поступила в медицинский институт в г. Омске. Затем там же вышла замуж за лезгина Муратханова, которого мы звали не иначе какЖеня, не окончив института. Это был очень порядочный человек. Она уехала с мужем в Алма-Ату. А потом они переехали в Кисловодск к его матери, где она и прожила до августа 2002 года.

Я же в семье была самой маленькой, все меня так или иначе баловали. Росла я своенравной девчонкой. Маленькую меня баловал особенно брат, который каждый вечер со мной занимался физкультурой (если это можно назвать так). Изгибал меня всячески, я лежа могла загнуть ноги за голову, делать мостик, стоять на руках, и в школе, когда делали пирамиды, на моем животе стояли другие дети с флажками. Это оказалось в моей жизни не лишним. Нам ничего не стоило бегать по зимним улицам босиком, и вроде не болели. Характер был настойчивый, всегда добивались своего.

Вспоминается один случай. Родители на корове поехали в другое село в гости к дяде, которого я очень любила, а родители меня не взяли, поехали без меня, а я вслед бегу и реву, со зла вслед кричу: «черти!», «черти!». Ну а это в нашей семье не только не позволялось, но и строго наказывалось за слово «черт». Мама за это сказала: «Снимай новое платье, будешь ходить голой». Конечно, платье-то было новое, жалко было снимать, но я его сняла, бросила на дорогу и голая бежала за ними и ревела до заикания. А было мне всего 4–5 лет. Родители остановились, подняли платье, а я даже разговаривать не могла, но радости не было конца — ведь взяли! Добилась! Вот я тогда и поняла (ребенок!), что если захочешь, то всего можно добиться. Зато какая радость, по приезде к дяде меня ждал сюрприз. Дядя Гриша меня взял на руки и понес в сарай, а когда мы вошли, на его плечо сел филин, но небольшой, его дядя подобрал с больной ножкой и вылечил. Я была в восторге. А про себя думала: вот не взяли бы — я и не увидела бы филина. С этим я вошла в сознательную жизнь. В эти же годы или чуть старше я умудрилась сходить в школу с инспекцией успеваемости моей сестры Марии. Так и было, зашла в класс, учитель спрашивает:

— Что девочка тебе? Учиться пришла?

— Нет, — отвечаю, — я пришла спросить о том, как наша Манька учится.

Жили не так, как сейчас. Керосин привозили, не всегда давали всем, только членам потребкооперации понемногу. Чаще мой брат щипал лучину, и под этот свет мама пряла пряжу. Потом уже стали давать электрический свет на 2–3 часа по вечерам. Потом добавили еще час, еще час… Затем и радио провели. Вот тут народ воспрянул, даже тот, кто не верил Советской власти, убедился, что эта власть — для людей. Но были люди, которые по своему характеру или по своему интересу вредили хорошим делам. Репрессированный в те годы — сейчас герой. И он, и его дети получают больше привилегий, чем дети моего брата, погибшего в войну.

А они дети и внуки тех кулаков и подкулачников, что явно мешали строительству социализма, подъему качества жизни и культуры народа. А ведь и так они получили образование, жили как все, а кое-кто, как началась война, перебегали к немцам, пользуясь прошлым дедов и отцов. Я это доподлинно знаю.

Вот один пример.

Всоседяху нас жили Лопины. Отец был председателем колхоза «Новый путь», считался партизаном Гражданской войны. А моя мама говорила, что он не воевал, а, пользуясь своим положением, растащил добро купца Чернова, который держал большой магазин (здание и сейчас цело), склады кирпичные. Итак, Лопин был председатель, Чупахин — заместитель, а Кощин, наш сват, был счетоводом. Они вели двойную бухгалтерию. Так, они не все трудодни засчитывали при выдаче. Моя сестра Мария тогда работала в колхозе, а учитывали лишь 50 % трудодней. Вот эту тройку и осудили как врагов народа, репрессировали. Мне было тогда лет 14–15, а Зоя Лопина была мне подружкой (и сейчас осталась). Зимой я пришла к ней, она сидела на печи, и я залезла к ней. Она мне рассказала, что ночью приходили энкавэдэшники, описали все и скоро должны приехать забирать. А в горнице сложены посуда-хрусталь, синяя посуда (потом узнала, что это «кобальт»), шубы дорогие, шапки, овчинные шубы, большие рулоны ткани и т. д. Приехало много подвод, розвальни, и из завозни стали грузить мешки с мукой и еще с чем-то, не знаю, квадратные куски мороженого мяса, сала, пакеты масла и т. д. Вот так они жили, а люди недополучали по трудодням, да и от государства они прятали. А сейчас такие и их дети с пеной у рта кричат о ГУЛАГе.

Да если бы не очистили перед войной страну от этих подонков, мы бы не только не победили, а просто бы перемерли. А страна уже тогда бы престала быть великой державой, а стала бы как сейчас, распроданной и расчлененной усилиями бухариных, Зиновьевых, блюхеров, предков Горбачевых, ельциных, Шапошниковых и иже с ними хакамад.

Спасибо тов. Сталину!

И я продолжала расти, развиваться, понимать «что такое хорошо и что такое плохо».

О духовности. Сейчас говорят, что революция 17-го года уничтожала и закрывала церкви. Неправда! У нас была хорошая церковь, и я маленькой, и потом, став побольше, ходила в нее, мне нравилось смотреть на вышивки и оклады вокруг икон. Выпрашивала у родителей нитки и старалась воспроизвести всю эту красоту. Я очень рано вышивала, рисовала и вязала. Мне отец сделал маленькую прялку, и я была в восторге, стараясь вместе с мамой прясть, не всегда получалось, но я старалась. Мама посещала церковь, и я с ней. А отец был против попов. Говорил маме: «Бог везде, молись, исполняй добрые дела, он все зачтет, но деньги, которые я потом зарабатывал, носить долгогривому пьянице-попу не смей!» Сам он верил в бога, молился дома до обеда и после. Меня учил «Отче наш…», «Сею, сею, просеваю, с новым годом поздравляю!» Приход в церкви стал уменьшаться, поп бросил церковь. Здание было просторное, и сделали в нем столовую. Духовность- в добрых деяниях.

К этому времени я училась в 9-м классе. С первого класса мы вместе учились и дружили с Раей Русаковой. В конце учебного года приезжают из Рубцовска агитаторы и приглашают туда на курсы учителей и медсестер. На учителя начальных классов нужно было учиться 3 месяца, на медсестру дольше. Я записалась на курсы учительниц, Рая — медсестер. Я закончила их и стала учить людей, даже старше себя, грамоте в начальных классах.

Война

В начале летних каникул 1941 года мы с мамой поехали в город Алма-Ату к моей сестре Марии. Летом всякий город красив, но Алма-Ата-особенно. В любую жару там прохлада от арыков, фруктовых деревьев, цветы необыкновенной красоты благоухают. Прекрасный город и много русских, впечатление такое, что это город русский (прежде Алма-Ата — русская крепость Верный, аванпост России против английской колонизации Средней Азии), а казахи, как друзья — добрые гости в нем, да и народ казахи дружелюбный.

22 июня 1941 года утром моя сестра пригласила меня в центральный городской парк поразвлекаться, а мама в это время приболела и лежала в больнице. Мы поехали трамваем. Приехали в этот чудесный уголок города. Все для меня было необыкновенным, я впервые в жизни видела обилие цветов, причудливые деревья, необыкновенных животных и птиц. И вот заметили, что музыка, не теперешняя какофония, а мелодичная, очень гармонировавшая с природным благолепием, стихла, мы прошли по аллее и увидели толпу людей у столба с репродуктором. Стали слушать… «Война!» И люди, ранее выглядевшие счастливыми, веселыми, стали строгими, посерели и толпой пошли к выходу. Мы тоже пошли за толпой молча, только ишаки, нарушив всеобщую тишину, вдруг заревели в один голос «И-а, и-а!», было 16 часов, их время…

Пошли к маме, и ей мы не хотели говорить о войне, но она уже знала. Стала она проситься домой в Волчиху, где был ее сын и его трое малых детей. А она знала, что отсиживаться в тылу он не будет, хоть и повоевал уже в Финскую кампанию. Через неделю мы с мамой поехали в Волчиху, а Алеша уже ушел на фронт добровольцем в первые дни. Потом из-под Москвы написал маме письмо, врезались в память слова «мама, береги моих детей». Было ему 31 год, детям 5,3 и 1 год. Родители и старшая сестра взяли на себя весь груз, помогал воспитывать детей и сын старшей сестры Кощин Вася, 1928 года, катал их на санках в ясли и обратно.

По приезде из Алма-Аты меня взяли на работу в РайОНО инспектором политпросветработы. Здание находилось рядом с домом культуры.

Пришла весна 1942 года. Ко мне зашла секретарь райкома комсомола Завгородняя Матрена Емельяновна, и мы вместе пошли в клуб, а в клубе заседала комиссия военкомата, шел набор девушек в армию. Одна из девушек не хотела идти на фронт и плакала. Я попросила военкома взять меня вместо нее, а он мне:

— Ты же не окончила курсы сандружины.

— Я смогу, — говорю, — перевязать, вытащить с поля боя раненого, да и подруга моя здесь, Рая Русакова, она мне поможет, умоляю, возьмите.

— Пиши, — сказал военком, — заявление, а секретарь райкома пусть заверит.

Итак, меня зачислили, и завтра утром сбор у военкомата. Я на крыльях вылетела из клуба, мне встретилась моя сестра Катя, я ей сообщила новость.

— Ты с ума сошла! — услышала от сестры.

— Ты коммунист и не имеешь права так говорить, весь народ сходит с ума и рвется защищать свою Родину, — такой был мой ответ.

— А как же мама? — говорит она.

— Я ей скажу, что еду на военный завод. Так и заключили договор-заговор и уговорили маму. В этот вечер у Раи Русаковой была истоплена баня, и мы мылись, и с нами мылись двое девушек, которые шли уже вторично, после ранения, и рассказывали фронтовые страсти, а у меня в глубине зародилось и окрепло: «Вы же живые остались, не всех же убивают, и мы выживем».

Солдат есть солдат

Вот уже утро, 12 апреля, днем уже хорошо подтаивало, а с утра подморозило, мы явились. Собрались и родные, меня провожали мама и сестра. Собрались все. Военком сказал нам напутственное слово, пожелал возвращения с победой, моя мама здесь поняла, на какой я завод еду, на фронт. Но все равно благословила.

Подъехал на розвальнях дядя Федя, детдомовский конюх, сложили мы свои пожитки в сани и пошли за повозкой, лошадка одна, а нас много: Рая Русакова, Ира Мирзунова, Надя Лог, Лиза Земенкина и другие со мной. Путь лежал на станцию Кулунда через Ключи (районное село). Идти было тяжело, а поэтому по очереди все же садились и на сани. Так добрались до Ключей, сани поменяли на телегу, к нам присоединились Зоя Немцова, Тамара Несина и еще несколько девушек. Забыла фамилии. Добрались до Кулунды. Здесь на вокзале нас распределили прямо по полкам, стоявшим на разных станциях, а некоторых в Славгород, там был штаб нашей теперь, 312 стрелковой сибирской дивизии и санитарный батальон. Мы с Раей, Тамарой, Ирой, Лизой, Надей и другими девушками попали в 1083-й стрелковый полк. Прибыли на станцию Бурла, где находился этот полк, поселили в какой-то избе, мы поспали, на второй день переодели и отправили наши вещи домой. К нам присоединились еще девочки Валя Быкова, Маша Саблина, Клава Кряжева.

Пришел комиссар полка Носенко Емельян Иванович. Душа полка, так звали его солдаты, и он стал нашим советчиком и заступником. Вначале построил, познакомился, объяснил ситуацию и предназначение санинструктора роты, батальона, где расположены они по отношению к врагу. Прямо было сказано, что будем участвовать в боях, а поэтому: «Прошу вас, — сказал он, — сначала подумайте и сделайте шаг вперед, кто хочет в роту?» Я сорвалась первой, за мной Рая, Ира, Тамара и все остальные, никто не струсил. Отобрали для роты, остальных распределили в батальоны. С Раей мы были разлучены, отправлены в разные роты, но часто виделись. Я солдат, она — сержант, как медсестра. Солдатам платили, как помню, 10 рублей (на базаре столько стоило одно яйцо), ей, наверно, намного больше, так как она все время деньгами делилась, а кушать все время хотелось.

Закончили формирование в июне, погрузились в эшелоны и поехали в село Данилово Ярославской области, поселили в какой-то дом. К нам приехал комиссар Носенко Е. на красивом белом коне, ая с детства люблю лошадей, от брата это. И осмелилась попросить прокатиться на нем, и он разрешил. Я, затаив дыхание, каталась на этом красавце, да за деревню, а там галопом, высота блаженства… И потом, как только приезжал он к нам, хитро улыбался мне и говорил: «Что, еще покататься?» Я молча, утвердительно качаю головой. И опять несколько минут на коне, это было что-то…

А однажды у меня распух палец на ноге, его разрезали, перебинтовали, нашли какую-то галошу, и я так и сидела, старшина же назначает меня дневальной. Ходить я не могу, а девчонки собрались к уже знакомым парням. Они меня уговорили отпустить их на свидание, сказав места, где будут сидеть, чтобы я могла их предупредить, если проверка… И вот сижу я на крылечке, дневалю со своей больной ногой, не дневалю, а прямо дремлю-ночую, и над ухом дежурный как заорет:

— Дневальный где?!

— Я-дневальный!

— Какой ты, мать твою, дневальный! Где личный состав?

Девчонки были недалеко и быстро начали сбегаться, он их построил и давай ругать таки-и-и-ими словами. А меня — на гауптвахту. Гауптвахта — комната при штабе. И вот через дверь я слышу, как комиссар отчитывает этого дежурного за его всякие нехорошие слова:

— Да как вы могли девочкам говорить такие слова?! Они ведь только что от маминой сиськи, они таких слов, что вы наговорили, и не понимают еще. Не могу приказать вам извиниться, но ваша совесть должна это сделать. А дне-вальную сам отпусти. Мне не положено, я не арестовывал. Так я побывала на гауптвахте. Что ж, солдат есть солдат.

Затем мы прибыли на окраину города Солнечногорска. Меня удивило, что вокруг Москвы деревни с банями, которые топятся по-черному, и есть дома вообще без бань, и парятся, и моются прямо в русской печке (село Данило-во). Крыльцо дома под навесом вместе с коровником, и сами жители с крыльца оправлялись. Для нас, сибиряков, было дико и неприятно. У нас баньки беленькие, скобленые, а туалеты, хоть и на улице, да в отдалении от жилья, как и коровники. А мы-то думали, раз Москва, то… Не думали, что может здесь быть беднота.

Затем нас отправили на Калининский фронт, в бой не вступили, отправили на смоленское направление, благо ноги ходили. А были такие марши, что идем почти сутки, да в основном ночью, спать охота, невмоготу. И научились спать даже на ходу, правда, для этого нужно, чтобы один спал, а другой его держал, а то иногда идем и смотрим — выходит солдат из строя и пошел в сторону, и в поле, в никуда. Это значит, он уснул, и никто этого не заметил. Я шла все время с Клавой Кряжевой, она старше меня была на 4 года и все время меня опекала. Марши были тяжелые, не по асфальту, по 40–50 км с полной выкладкой. Шли дожди, только днем на привалах жгли костры и подогревали мокрую одежду, высыхать она не успевала, ну мы у костра и не сушились, а спали. Просыпаешься оттого, что горячо и нога сжата сапогом, который съежился от тепла, да и шинель прожжена. А тут подъем, снова идем, идем, вот солнышко вышло, деревня, нам разрешили побывать в избах, обсушиться и поспать: рай, все с себя развесили на заборе, а хозяйка одела нас в свою одежду. Мыс Клавой залезли на русскую печь и утонули в блаженстве, в сухом и теплом месте, и выспались. Опять подъем, опять в поход, и ночью где-то идем по болоту, и нам объявили привал. Привал среди кочек. Мыс Клавой стянули до земли несколько мелких березок за верхушки, на них одну шинель, под себя, с головой сверху — другую, надышали и уснули, а березки наши прогнулись, подломились, и мы оказались в воде. Опять мы мокрые, ночь, холодно, отжали то, что называ-

лось шинелями, оделись, и как раз приказ «шагом марш». Вышли из болота на рассвете, идем по лесной дороге и выходим лесом к городу и железнодорожной станции Кар-маново, Смоленской области.

Первый бой

Первое боевое крещение я получила, как и весь полк и дивизия, 20 августа 1942 года в наступлении на немцев, располагавшихся на опушке леса. До этого еще боя погибла моя лучшая подруга детства Рая Русакова. Ее рота попала в засаду и была обстреляна немецкими автоматчиками, прямое деревьев, их и называли «кукушки». Сейчас фильм «романтический» сочинили про таких. Рая сразу же приступила к своим обязанностям и перевязывала раненых прямо под обстрелом. Немец, которого сейчас призывают простить, прошил очередью из автомата ее и раненого, которому она оказывала помощь. Посмертно она награждена орденом Отечественной войны I степени. Фронтовой поэт написал в газете:

Встало утро раннее
Над простором боя.
Кто склонился, раненый,
Нежно над тобою?
У виска пружинится
Завиток шелковый,
Над тобой дружинница —
Рая Русакова.
Перевязка сделана.
Жизнь, боец, с тобою —
Патриотка смелая
Вынесет из боя.
Раненых носила,
Вновь в огонь ходила,
Где ты только, Рая,
Силы находила.
Враг свинцом щетинится.
Чует: в землю ляжет.
Обожгло дружинницу
Подлой пулей вражьей.
Посмотрела Рая
В небо голубое:
«Я и умирая Не уйду из боя».

Нам же предстоял еще страшный бой. Бомбовые удары пикирующих бомбардировщиков, по 30–50 самолетов за налет, следовали один за другим. Несмотря на это, к исходу 21 августа 1942 года мы очистили лес от немцев и вышли на южную опушку леса у станции Карманово. Мы, ротные сандружинницы, вылазили с опушки на открытое место, искали раненых, привязывали к лямкам и тащили в лес, а там другие эвакуировали их дальше, пули свистели рядом, рвались снаряды, но крики раненых указывали долг. Иногда подсунешься под убитого, послушаешь стоны, куда ползти, и лезешь, лезешь за очередным. Стояла жара, воздух пропитался испарениями крови, лившейся рекой. В горле от этого запаха першило. Долго это ощущение не покидало меня, и не хотелось, чтобы кто-то еще испытал такое. Курить тогда стала, чтобы отбить восприятие этого тошнотворного запаха, а не как сейчас курят от развратной моды. Страшный, страстный, страдный, страда, труд-все эти слова русские однопонятные. Страх — не трусость:

Со значительными потерями дивизия освободила город Карманово от немцев.

23 августа поступает приказ наступать на Гусаки-Субботино. Сильное сопротивление противника, огневые налеты артиллерии и атаки танков принесли дополнительные потери в людях и технике, вынудили остановиться и прекратить атаки. Начальник политотдела Горемыкин Михаил Григорьевич, находясь в боевых порядках батальона 1079-го полка, личным примером поднял в атаку красноармейцев: «Коммунисты, за мной». Приказ о взятии Гусаки-Субботино был выполнен. Наш полковой комиссар Носенко Е. И. был тяжело ранен, я его вытаскивала и так ревела, думая, кто же теперь будет нас, девчонок, защищать?

Когда шли решительные бои, коммунисты и их вожаки, как наши начальник политотдела дивизии и комиссар полка Носенко Емельян Иванович, а особенно политруки, такие, как наш ротный политрук Малошик, батальонный комиссар Заболотный, всегда шли вперед и вели за собой бойцов, призывая: «Вперед, за Родину! За Сталина!»

После боя за Гусаки-Субботино мы с Верой Бердниковой подали, как и многие бойцы, заявление о приеме нас в ряды ВКП(б). Написали, как и все: «Если погибну, прошу меня считать коммунистом». В феврале 1943 года нас приняли в члены партии.

* * *

Я часто думаю о том неизвестном солдате, останки которого лежат у Кремля, у Вечного огня. Я уверена, что он тоже писал такое заявление. И когда к его могиле подходят и подносят венки подонки, которые предали и порушили его мечты, у меня до боли сжимается сердце. Ведь мы, дети многих народов СССР, этот солдат, его командиры и комиссары, комсомольцы и беспартийные защищали в боях и труде нашу великую Родину, единственную в мире, где строили и состоялся социализм. Мы воевали, проливали кровь, в тылу отдавали пот и последние сбережения за справедливость, свободное и счастливое общество во всем мире, за социализм против агрессии капитализма. Люди при капитализме звереют, за прибыль, за один доллар убивают враг врага внутри страны, а уж тем более капиталистические страны не могут жить без войн. Общий их враг СССР сдерживал их агрессивность. Но вот пришли оттепель Хрущева, мягкость застоя, либерализм Горбачева. Сначала одурманили нас Чумак и Кашпировский, создав из телевизора гипнотическое средство для недоумков. План ЦРУ, директива Даллеса выполнены, они оклеветали и уничтожили порядочных руководителей, нашли в нашей стране подонков среди высшего руководства, таких как слизняка Горбачева и пропойцу Ельцина, готовых за 30 зелененьких для своих отпрысков продать все. Эта группка, которую мы допустили к власти, расчленила дружный и великий Союз, а великая тяга к мелкому снобизму суверенитета породила президентиков, которые стали жить-поживать, народное добро проживать. Люди, ждавшие свободы и процентов от МММ, как та старуха, оказались у разбитого корыта. Горько нам, ветеранам, видеть, слышать и осознавать это все происходящее.

* * *

6 сентября 1942 года немцы окопались, и мы заняли оборону на рубеже Емельянов — Субботино. Потери были такие, что на охранение не хватало людей. Ставили всех, кто остался жив. И вот я стою на посту… и чувство такое, сердце замирает: впереди враг, а позади Москва, вся Россия и в Кремле товарищ Сталин. Все, наверно, спят… Пусть спят, я их защищу, у меня ведь пулемет, противотанковое ружье, автомат, гранаты, я же до зубов вооружена. Смешная девчонка, немец-то тоже стоит в сотнях метров от тебя, также один на 2 километра фронта и до зубов вооружен.

Снайпер

Стало прибывать пополнение, уже стало спокойнее. Мы не дергаемся, и немец стоит. Хорошо, видно, пощипали друг друга. Командование полка решило проверить стрелковую подготовку бойцов. И когда закончилась проверка, меня вызвал командир полка Борис Исаевич Гальперин. Он объявил, что я самый лучший стрелок в полку, и вручил мне снайперскую винтовку и поставил мне новую задачу. Я ответила: «Служу Советскому Союзу», и так я стала снайпером.

Сначала я охотилась из траншеи. И вот однажды шла в свою роту, а между стыками рот увидела, что на нейтральной полосе к подбитому танку гуськом, один за другим, пробираются немцы. Я вскинула на бруствер винтовку и стала брать их на мушку. Первый выстрел был удачный и вызвал у них замешательство и тревогу. Немцы залегли и по-пластунски потащили своего товарища. Затишье. Следующий немец броском попытался приблизиться к танку, я на лету его сразила, и он с вытянутой, вооруженной автоматом рукой, распластался на земле. Его тоже утащили. Опять затишье. Вижу, повернули все назад. Но нашелся еще смельчак. Сначала дал очередь по брустверу моей траншеи, но в меня не попал, ринулся к танку, но не дотянулся, я его срезала. Жду, села на корточки на дно траншеи, как обычно мы сидели. Вижу, ко мне подбегает капитан, адъютант командира дивизии Моисеевского Александра Гавриловича.

— Это ты стреляла? — спросил он.

— Ну я, а что? — ответила.

— Да ничего, это комдив наблюдает за тобой в бинокль, и меня послал узнать, кто стрелял, и просил привести тебя.

— Да уж пока не могу, может, еще пойдут.

— Ну что ж, я тоже подожду — ответил он. Подождали, движение у немцев затихло пока, и мы пошли. Прихожу в землянку, где находился комдив, я докладываю о себе.

— Ну, садись рядом — и вытаскивает папиросы Казбек, — Куришь? — спрашивает.

— Курю-ю-ю, — врастяжку и стыдливо отвечаю ему.

— Вот губы бы тебе оборвать — строго сказал он, — да ладно, заслужила, на, бери мой Казбек. Я вот прошел по траншеям и спрашивал постовых: «Стреляете?» А они мне отвечают: «Да вот Зоя у нас идет по траншеям и стреляет со всех видов оружия». Так вот кто у нас главный стрелок, молодец.

А уж потом за все эти деяния получила я медаль «За отвагу».

С командиром дивизии меня не раз сводила судьба.

После командира полка Гальперина Б.И. пришел Тонконогов, я и не запомнила даже его инициалы. И стал свои порядки устанавливать. Прежде он стал вызывать поодиночке девочек и стал их склонять к сожительству. Меня вызвал, а я ему нахамила. Он отобрал у меня снайперскую винтовку и выгнал, но одну нашел, Шатохину Наталью. Я была разгневана тем, что винтовку он у меня отобрал. Написала комдиву письмо: «Пишу не как солдат, а как девушка, защищая честь и права свои и своих подруг, и т. д.» Отправила с нарочным. Это было зимой. Вызывают меня в штаб полка, а около него стоят сани-розвальни, мне сказали садиться и тулуп раскрыли, чтобы на дорогу укрыть. Я села, рядом в другом тулупе сидел командир полка Тонконогов. Едем молча. Морозец. Куда, зачем везут, не знаю… извозчик везет. Приехали к командиру дивизии. Его адъютант, мы с ним уже знакомы по траншее, провел меня в кабинет комдива. Это очень большая землянка — блиндаж. Ухоженная, с большим, длинным столом. Командир дивизии дружелюбно встретил, усадил и стал расспрашивать обо всем. Я все рассказала.

— А может, тебя перевести в другой полк? — спросил он.

— Нет, не могу уйти от боевых друзей, мы вместе приняли боевое крещение, а это как кровная клятва.

— Да, ты молодец, командиры могут меняться, а солдаты — монолит нашей части, боевой дружбы. Хорошо, пройдите к моей жене на кухню, она вас ждет.

Я захожу на кухню, меня встретила высокая, красивая женщина в форме капитана и в фартучке. На столе супчик, котлеты, компот. Вот такого я не ожидала. А котлеты-то я и дома не ела, все пельмени стряпали. А когда я уходила, она положила мне в карман три плитки шоколада. Командир дивизии, пока я угощалась, разговаривал на повышенных тонах с Тонконоговым. Потом распрощались и поехали в свое расположение.

Приехала, разбудила в землянке девчонок, разделила шоколад, сидим едим. Прибегает связной, сообщает, что меня вызывает командир полка. Я прибыла, он сидит за столом, на столе пистолет, сам пьян, ну, думаю, труба. Что можно взять с пьяного дурака? А мне так хочется жить. Лучше погибнуть в бою, а не перед этим подонком. Конечно, здесь я струсила.

— Кто здесь командир, ты или я?! — закричал он.

— Вы… — мямлю я.

— Ты что себе позволяешь? Жаловаться на меня? Да я тебя одним хлопком… ты, букашка, сотру с лица земли, а потом жалуйся!

Это происходило в его землянке.

Слева от меня было окно, продолговатое как во всех землянках, не высокочишь. Он соскочил с табурета, глаза как у бешеной собаки, схватил пистолет и заревел:

— Встать!!!

И тут заскочил в землянку Заболотный М.В., парторг батальона. Выхватил у него пистолет, позвал часового, стоявшего у двери. Связали командира и уложили в постель. Меня же перед этим выгнали из землянки. А Заболотный М.В. рассказал мне потом, что батальон подавал два раза на награду меня медалью «За отвагу», а командир полка переписывал представления на Шатохину Н., которая ранее дала согласие жить с ним. Меня награды не волновали, взволновала несправедливость.

На второй день меня, Тамару Несину, Клаву Кряжеву отправили в армейскую прачечную стирать белье. Нас было по три девочки с каждого полка. Старшей назначили меня, ефрейтора. Расположились в доме в деревне, не помню названия. В отдельном помещении стояло два больших чана, топка, котел и другие средства для стирки. Стирали на стиральных досках. Привезут грязное белье, в крови, мы его в чанах замачивали, а потом, слоем в несколько сантиметров, всплывали вши, мы их собирали ковшом и в топку. Затем стираем, потом долго кипятим, сушим, проглаживаем. Белье, постиранное нашим отрядом, считалось в армии лучшим. О нас написали в армейской газете, обо мне как о старшей группы.

Командир дивизии прочел заметку и послал адъютанта, узнай, дескать, не наш ли там снайпер так хорошо стирает белье. Конечно, адъютант приехал и спросил меня, за что ты здесь находишься, а я ему — «за непочтение, родителям». На другой день приехали за нами и забрали в полк. Но на следующий день нас отправили в тыл дивизии чинить мешки. Ну, мешки так мешки. Хоть вшей нет. Итак, штопаем мешки второй день, к концу дня прибегает солдат, и меня с Тамарой вызывают к тыловому начальству.

Мы являемся в землянку, сидят два подполковника, стол накрыт по-царски, бутылки и всякая изысканная снедь. Они галантно приглашают нас за стол. Конечно, сразу подозрительно все это было, можно было сразу развернуться и уйти. Но… какой соблазн, мы такого не только не едали, но и не видали. Кормили нас в пехоте незаслуженно плохо. Помнится, как-то по ошибке на походе нас покормили в столовой по летной норме, вот это была еда… да. Сейчас я понимаю, что так и нужно было кормить летный состав, а тогда немного зло взяло. Нас-то кормили несколько иначе. Подмороженную картошку, к примеру, чистить не надо, положи в воду, чуть отогреется, разморозится, нажмешь на нее, и она выскакивает из кожуры, как пуля из гильзы. А вареную картошку с пшенкой заправляли лярдом, такой вонючий американский комбинированный жир, пусть бы они его сами жрали.

А вот тыловые чины себе позволяли такую не всегда заслуженную роскошь. Ну что ж, пора бы и нам попробовать-то, чем питаются наши «кормильцы». Сели, поели, пить отказались, встали, сказали спасибо и направились к выходу. Я первая, Тамару за руку, нам преградили дорогу: «Так не пойдет, надо расплатиться». Какой стыд!! Я говорю, что нечем нам расплачиваться, кроме своей чести, и плохо то, что вы свою офицерскую честь теряете, и я сейчас буду так кричать, что все часовые сбегутся. Нам открыли дверь и чуть не вышвырнули. А на следующий день, к нашей радости, нас выгнали в полк. А главное, в полку вернули мою снайперскую винтовку. Это был для меня праздник.

В течение всего описанного периода моих небоевых приключений наша дивизия вела бои и понемногу продвигалась на запад. По прибытии из тылового обеспечения мы сразу вступили в бои, шедшие с переменным успехом.

Однажды, наверно в марте, движемся, преследуя немцев, авангардом: разведчики и я с ними. Подходим по лощине к одной деревне, а из нее бежит нам навстречу мальчишка, подросток, и кричит: «Немцы! Немцы!» И упал, сраженный вражеской пулеметной очередью. Спас нас. Мы отошли в лощину, ребята пошли справа, а мне сказали остаться на месте и ждать команды. Слышу, шум необычного мотора, оборачиваюсь, а это аэросани комдива, и направляются к немцам. Я вскочила и наперерез, машу, кричу, немец начал минометный обстрел меня и аэросаней, они разворачиваются, аж на месте закрутились, и ко мне. Вышел из аэросаней командир дивизии приказал водителю заехать в лощину и спросил меня: «В чем дело?» Я ответила, что в деревне немцы. А рядом была копенка соломы, сели на нее, он поблагодарил, угостил «Казбеком» и начал расспрашивать, как я занималась стиркой и почему туда попала. Я ему все рассказала, что Тонконогов меня туда отправил, после нашего с вами разговора, за то, что я на него нажаловалась. Он молча встал, и пошел.

Подтянулась пехота, и мы пошли в наступление на эту деревню. На краю деревни, у большака, начал стрелять пулемет. Пришлось и мне по-пластунски подползти и уничтожить эту огневую точку. Немца выбили, это было немецкое прикрытие отхода их основных сил.

Иногда деревни были пустые, без немцев. Так, однажды вошли мы в деревню, где уцелела одна банька, вошли в нее, открываем дверь, а на полке спят два друга-немца, уснули, бедолаги, и проспали отход своих войск, нечаянно или специально, чтобы сдаться в плен, не знаю…

Обычным делом, когда шли ночью, впереди вдали сияли огни как бы большого города. А оказывалось, что это совсем недалеко светились угольки домов спаленной немцами деревни. И все это на Смоленщине после войны было восстановлено, поэтому там и в Белоруссии и сейчас ценят советскую власть и патриоты еще не все перевелись.

К исходу дня 19 марта 1943 года все части дивизии выходят на рубеж реки Осьма. На противоположном берегу занял оборону противник. На этом рубеже 24 марта дивизия заняла оборону. Находясь в обороне, части и подразделения учились боевому мастерству, задача была одна — подготовиться к освобождению Дорогобужа и Смоленска. При штабе дивизии нас, снайперов, собрали научения. В дивизии я снайпер-девушка была единственная. Командовал сборами капитан Кащенко, очень строгий и справедливый командир. Учил до седьмого пота стрелять по движущимся, светящимся, по сверкающим целям, по щелям танков, в поворотные места их башен. Сверкающие цели — это оптика либо командиров и наблюдателей или снайперов. Однажды к нам на сборы приехал комдив, а у меня левый глаз забинтован, получила «ранение» при пришивании подворотничка. Подходи он ко мне и говорит с улыбкой:

— Наверно, все мимо и мимо с завязанным глазом?

— Нет, товарищ комдив, — вступился Кащенко, — у нас их двое, которые мимо не стреляют: Некрутова и Лупарев.

— Ну, так проверим, — сказал комдив, пошел и поставил свой портсигар на бруствер траншеи движущихся целей.

Я, конечно, волновалась, но мишень была хорошей, яркой и я ее прострелила в верхний правый угол. Он сам пошел, принес портсигар и подает мне:

— Эх, зачем ты испортила вещь, хочется и мне ее взять на память, но я его отдам тебе. Зачем он мне с дыркой, а ты ведь все еще куришь?

И отдал его мне. Я его берегла и считала наградой. Комдив ушел, а мы продолжали стрелять, у нас шел экзамен, и мы с Гришей Лупаревым лидируем, двое отличников. Отстрелялись, построились, пошли в расположения своих частей. Погода хорошая, настроение прекрасное, и вдруг, откуда ни возьмись — тучка, а с ней — шквал и ливень, промокли до нитки, а идем с песней. Входим в расположение части и слышим из рупора передвижного радиоузла: «По заказу для отличников-снайперов Зои Некрутовой и Гриши Лупарева исполняется песня «Синий платочек». Были как мокрые курицы, а приятно было слышать песню в свою честь.

Прибыв в расположение своего подразделения, Константин Кащенко вошел в мое неординарное положение и помог мне. Вынес из своей землянки и вручил мне свой свитер и брюки, я пошла в землянку, переоделась. Отжала свое обмундирование, развесила его сушить, благо, опять выглянуло солнышко, я взяла газету, села на скамеечку, сижу, читаю. Кто-то подходит, я специально не поднимаю головы, а боковым зрением вижу хромовые сапоги. По натуре я ежик, и мне противны всякие приставания. Слышу командный голос: «Встать!» Ну, думаю я, это уж слишком. Я же не по форме, без погон, вне строя, и ко мне не может быть претензий. Я выдавливаю реплику: «Пошел отсюда!» И он пошел. Пошел к моему командиру, капитану Кащенко. Затем подходит ко мне командир:

— Ты знаешь, кто к тебе подходил?

— Нет.

— Это был полковник Мармитко, заместитель комдива по строевой части. Объявил тебе взыскание: десять суток строгого ареста. Я попытался ему объяснить ситуацию, что идут экзамены и что ты и Гриша — отличники, тогда он велел передать в полк его приказ, чтобы по прибытии в свой полк тебя посадили.

Что делать? Заслужила — получи.

К этому времени командиром полка стал майор Коростылев А.Н… Я и прибыла к нему по его приказанию. Доложила командиру, что прибыла по его приказанию. А погода… зелень, красота, солнышко, а мне светит «губа». Этого командира я видела впервые, но показался он мне пожилым и добрым.

— Вот что. Пока немного сделаем отступление от приказания вышестоящего командования. Вас ждут корреспонденты, займитесь с ними, потом ко мне вернетесь.

На сборах нас с Гришей Лупаревым уже фотографировали, вместе. Сказали, что для истории дивизии. Здесь меня начали фотографировать лежа с винтовкой, для газеты. Сфотографировали и уехали. Я прибыла к командиру в землянку. Его ординарец снял с меня погоны, ремень, винтовку и гранату. (Лимонка была всегда со мной.) Ая думаю, куда же меня посадят здесь, в лесу? Нашли все-таки, железный квадратный ящик, примерно два на два метра, очень массивный, и сверху круглое отверстие. Приподняли этот ящик, и я влезла под него внутрь. Через отверстие мне подали кружку воды и сухарь, такой, какой давали перед боем. Я улеглась на травку и стала обдумывать происходящее… Обидно до слез, но что сделаешь с таким моим характером, наверное, еще горя не раз хлебнешь. Старшиной санитарной роты был Идрисыч, маленький, черненький и добрый человек. Каждый день он подходил к моей гауптвахте, приносил воды и сухари, иногда кусок мяса и даже, однажды, котлетку. В общем — курорт. Вот только днем этот проклятый ящик накаляется, а ночью остывает, и холодно. Сижу уже третьи сутки, приходит Идрисыч и в мое окно подал газету:

— Читай, Зоя, чтобы не было скучно.

Смотрю я, в газете наша с Гришей фотография: стоим бодрые, счастливые, отличники. Немного погодя меня освобождают из-под ящика и ведут к командиру полка. Он мне показывает газету, я не выдаю, конечно, Идрисыча, его газета у меня в кармане. Читаю ту, что дал командир. Командир говорит:

— Возьми себе, и вот что, мы договоримся с тобой, если Мармитко или кто еще спросит еще о твоей отсидке, говори, что отсидела все десять суток, некогда сидеть, немцы нагло бродят по траншеям и даже садятся на бруствер и зовут наших солдат выпить шнапс, пора их проучить. Ты теперь командир отделения снайперов, и твоему отделению пора выходить на охоту.

Я надела погоны, ремень, стала обуваться, а у сапог подошва оторвана, привязана проволокой. Командир увидел это безобразие и велел вызвать старшину. И говорит:

— Не стыдно вам, старшина?! Не можете найти бойцу, отличнику, да еще и единственной девушке-снайперу в дивизии, порядочные сапоги?.

Старшина принес сапоги, и я пошла в свой второй батальон. Пришла, и пока я сидела в ящике, мне построили отдельную маленькую землянку, рядом с землянкой моих снайперов. Захожу в свою землянку, чисто, пахнет травой, которую разбросали по полу, вместо ковра, а на столике из березового чурбака в вазе, сделанной из гильзы сорокапятки лесные цветы. Это мальчики меня ждали, и я была тронута их вниманием.

Итак, стали мы снова ходить на охоту. Рано утром, до рассвета, вылазили на нейтральную полосу, а поздно вылазили обратно. Целый день мы лежали на нейтральной полосе, меняли позиции, нас ведь тоже засекали, но было лето, тепло, не то что зимой, в снегу целый день, иногда и пристынешь, еле отдерешься, если часто не меняешь позиции. А уж панораму немецкой передовой настолько изучишь, каждый бугорок, каждую веточку запоминаешь. Разведчики всегда к нам обращались за информацией об обстановке на ближайшей части обороны противника, и я им по памяти рисовала. Однажды прихожу с охоты, а мне часовой говорит:

— Зоя, ты вот ходишь, выслеживаешь немца, а к тебе в землянку сам немец пришел.

Я захожу в землянку, правда, сидит немец с нашим солдатом, потом я узнала, что его возят по подразделениям, и он через усилитель агитирует своих немцев сложить оружие и сдаться. Сопровождающий его солдат знал немецкий, и мы познакомились. Его звать Вилли, он показал фото с женой и с сыном, что до войны работал пекарем и очень переживает, сказал что его агитация отразится на семье. Его увезли, а я и задумалась, сколько же их, солдат, может, и невинных, под пятой Гитлера погибает, и я в этом тоже участвую. Нет, подумала, я буду их просто выводить из строя, бить в плечо, в живот и так далее.

Меня однажды вызвали на партбюро, задали вопрос: почему не указываешь количество убитых? Я ответила, что не указывала и не буду указывать, я же не знаю, убила я его, или он отлежался и удрал. А то ведь еще в конце 1942 года к нам прибыло отделение армейских снайперов, я их водила на охоту. Все в орденах и медалях, звали меня с собой: «У нас Героем Советского Союза будешь». А я ответила, что я со своим батальоном приняла боевое крещение и, если нужно, погибну со своими боевыми друзьями. А награды не нужны, не за ними поехала на фронт, особенно такие, как у вас. Ведь вы за три дня поубивали столько, что наша пехота может встать и идти вперед, не сгибаясь, ведь по количеству заявленных вами убитых там нет немцев. Обескураженные, они отправились восвояси, а мы продолжали исполнять свои обязанности.

Жить я все равно буду!

Опять, прихожу я с охоты, а ко мне прибыл корреспондент и писатель Ноздрин Александр Сергеевич. До войны он написал роман «Ольга Белокурова», о метростроевцах, и стихи. Высокий, интересный, на вид 30–35 лет. Познакомились. Его интересовало все о моей жизни. Задал вопрос:

— Когда-нибудь дома стреляли?

Да, однажды, в выходной день девчата и ребята, школьники, пошли в бор, так называли мы свой лес, за подснежниками. Ребята прихватили с собой ружье. Вася Бражников предложил мне выстрелить и бросил вверх фуражку, в надежде, что я промахнусь. А оказалось, что от фуражки осталось решето. Он взял фуражку, сел на землю и заплакал. Ведь дома его ждала порка.

Далее он поинтересовался моей охотой. И я ему предложила пойти со мной и самому ощутить близость к немцам. Он согласился. Утром, до рассвета, мы отправились. Я же всегда ходила по стыку между ротами, а там часовых

не было, но заминировано. Я же все местечки знала и ходила туда потому, что там были кусты с черной смородиной. Я наедалась и приносила с собой — витаминов-то не хватало. Я предложила пойти по этому месту и наступать там, где я наступаю, иначе обоим будет худо. Он не струсил, пошли, подошли к смородине, она крупная, черная, он вынул из кармана кусочки сахара, но я отказалась, я привыкла есть без сахара. И вот он легким движением руки обнял мою талию. Я отвела его руку и сказала, что еще одно такое движение, и я вас оставляю, уйду и выбирайтесь как хотите. Он попросил прощения. Я простила.

Я ходила на передний край, на нейтральную полосу в маскхалате, а мой новый «напарник» в форме офицера, без халата. Рисковать его жизнью я не могла и приняла решение пройти по траншее. Немного пришлось немецким снайперам погоняться. И когда солнышко обнаружило оптику немецкого снайпера, я выстрелила, игра прекратилась. Нам повезло, что солнышко нам подыграло. Итак, вечереет, мы вернулись в расположение, пришли, распрощались, он взял мой домашний адрес, сказал, что после войны, если будем живы, будет писать обо мне. Когда я прибыла на Родину после ранения, он писал мне письма. И в одном письме написал небольшой стих.

Вы не хотели поцелуя,
За ту смородину, ну что ж,
За ту смородину пишу я
Стихи, цена которым грош.
Бывает так, бывает всяко,
Белеет камушек, а с ним
Сверкает жемчуг, и, однако,
Поднимешь камушек один…
Дальше не помню, и письма многие не сохранились.

Ноздрин уехал, а жизнь наша продолжалась своим чередом. Стоим на опушке большого леса. Охоту пока прекратили. Явно готовились к большому наступлению. Подтянули артиллерию всяких калибров, замаскировали, стоиттишинавлесу, погода солнечная. Я пошла с котелком на кухню. Повар был Коля-грузин, все мы его так звали. Полный, рыжий, добрый и смешной. Мне всегда много галушек и мяса накладывал в котелок. Вот я пришла к нему за обедом, а он мне вручил хромовые сапожки, сказал, что ребята-разведчики взяли где-то заготовку и попросили сшить для меня сапожки. На гражданке он был сапожником и сшил мне сапоги. Я надела, такая счастливая: что солнышко, птички поют и меня наши мальчики любят, так все прекрасно, и пошла по тропинки восвояси. Иду, и вот сидит на краю тропинки солдат и перематывает обмотки. Глянул на меня, вскочил и сказал:

— Пуляка! Ты откуда?

Это был Саша Суколин, учились вместе в школе, и он прозвал меня «пулякой», когда играли в волейбол, и я, не помню причины, пригрозила «как пульну». Встреча была радостной. Мы оба как будто в Волчихе, дома, побывали. Это было 6 августа 1943 года. А седьмого, утром, мы пошли в наступление. Снайперы и разведчики были в землянке командования, ждали особых заданий. Началась артподготовка, над нами снаряды пролетали, и такой гул шел от них, что нам пришлось широко открыть рты, ощущение такое, что вот-вот лопнут перепонки. И тишина. Грянул Интернационал. У меня, да и, наверно, не только у меня, мурашки по телу. Мы все вышли по команде по рупору: «Вперед!» И мы пошли почти без сопротивления километра два-три. Задача была прорвать сильно укрепленную полосу обороны противника в районе Секарева, с выходом на реку Осьма, а затем овладеть городом Дорогобуж. 8 августа мы вклинились в оборону противника, а вот вроде и небольшая горка, но оттуда пулемет не давал поднять головы нашей пехоте. Меня позвали к телефону, приползла, слышу голос командира полка Коростелева:

— Доченька, бери своего напарника и надо пулеметную точку подавить.

И мы с Гришей отправились то по-пластунски, то перебежками, пробираемся вперед. Обстреливают. Мы взяли вправо, решили по одному. Гриша решил пробежать перебежкой, десяток шагов сделал — и «бах!», снаряд мелкокалиберный прямо в Гришу, вижу, разлетелись осколки винтовки. Я в шоке. Во-первых, жалко Гришу, а потом, мне одной трудно выполнить приказание. Но делать нечего, надо выполнять приказание и идти вперед. Проползла немного, и вот, видно, на мое счастье, пробежками догнали меня офицер и три солдата. Офицеру я объяснила ситуацию, он приказал держаться их. Солдаты пробежали и залегли, ждали нас, офицер перебежал, залег и махнул мне рукой. Я только приподнялась и сразу почувствовала, что через меня что-то прошло и сзади, с левого боку, полилась кровь в сапог. И я повалилась. Моя оптика меня подвела. Пока я ползала, чехольчик сполз с оптики, оптика сверкнула, день был солнечный, и немецкий снайпер целился в оптику, промахнулся сантиметров на пять. Пуля, пробив кишечник, пробила тазовую кость и разорвалась. Офицер по-пластунски ко мне приполз. Раскинул свою плащ-накидку, положил рядом со мной винтовку, я взялась руками за накидку, и он меня потащил. Дотащил меня до связиста и приказал, чтобы немедленно вызвали санитаров с носилками.

Прибежали две мои подруги, Валя Быкова и Маша Саблина. Эти добрые девочки, которые ухаживали за мной, когда стояли в обороне. Обстирывали меня. Маша была характером добрая, хохотушечка с черными веснушками на носу. Валя, наоборот, прямая противоположность ей. Но обе дружили между собой и со мной. Прибежали, ревут, положили меня на носилки и понесли, и тут нас встретила лошадь, запряженная в телегу, меня переложили в телегу и повезли. Участок дороги был устлан бревнами, место болотистое. Довезли до медсанбата. На столе мне обработали рану на бедре, где вышла пуля, а где вошла, там была только точка с горошину. Сделали укол противостолбнячный, врач говорит: «Снимите, девочки, с нее сапожки, все равно она жить не будет». Она думала, что я потеряла сознание и ничего не слышу, на нее стали ругаться, а я-то слышу и говорю:

— Снимите, девочки, сапожки, там ведь крови много, а жить-то я все равно буду.

Меня вынесли и положили в кузов полуторки, Валя положила на свои колени мою голову, подбежала к машине Галя Шевель, это подруга моей сестры Марии, они учились в Омске в мединституте вместе. Сказала, что получила от Марии письмо, и фотокарточку показывает, я гляжу, а фото расплывается, расплывается, и я потеряла сознание. По дороге, немного позже, я очнулась, увидела небо, макушки высоких деревьев, гляжу на небо, потом макушки сходятся, сходятся, и я опять потеряла сознание. Только чувствую, что Валины слезы капают мне налицо.

Очнулась я на операционном столе. Гляжу, весь живот намазан крепким раствором йода. Ну, думаю, стало быть, еще жива, спрашиваю:

— Кто мне будет делать операцию? Хирург моет руки в перчатках:

— Я, — говорит, подходя ко мне. А я ему:

— На совесть сделаешь, позову на свадьбу.

Одна из ассистенток, из нашего полка врач, сказала:

— Вот такая она и есть.

Мне дали подышать маску и велели считать, я досчитала до девяти и уснула. Больше я ничего не знала. Потом нас в палатке было 9 человек животников: восемь мужчин и я. После операции было вот что: бои были страшные, раненых было много, умерших уносили в отдельную палатку. И меня без пульса после операции понесли туда. Маша и Валя прибежали узнать, как я, живали? Им и сказали, что я умерла. А они принесли в кружке сметаны. Они вышли в лесок, сели на пенек и съели сметану, помянули меня. А потом написали моим родным: «Мы отомстим за Зою и т. д.». Похоронное отделение, когда стало выносить покойников для погребения, заметило, что я оказалась не окоченевшая, и сообщило врачам. Меня принесли обратно и стали отхаживать.

Нас, «животников», ничем не кормили привычным, а только шоколадка и немного водички. Выше колена была вставлена игла, и через нее вливали прямо в кровь больше литра чего-то. Нам сказали, что как только «по-большому» сходите, так считайте, что жить еще будете. Вот ведь, надежда какая, ею и стали мы жить. Рядом со мной лежал парень, москвич. У него осколком распороло живот, и весь кишечник вывалился на землю, он его подобрал в гимнастерку и сам пришел к санитарам. Вот такой жизнелюбивый человечище этот Витя (фамилию не помню сейчас). Вот просыпаемся, и первый его вопрос:

— Зоя, ты не сходила еще по-большому? Потом он начал шутить:

— Вот, Зоя, встретимся мы с тобой на танцах, и я тебя приглашу и сразу вопрос задам: «ты по-большому сходила? — Все смеялись, оживали.

Стали нас выносить на воздух, прямо на носилках лежим среди деревьев и кустов, птички поют…

Была у нас сестричка Верочка, миленькая, беленькая девочка. Я ее попросила рассказать, что со мной на операционном столе делали. Она рассказала, что разрезали весь живот, вынули в тазик кишечник, промыли, заштопали его в шести местах, промыли полость живота, сложили кишечник в полость живота, зашили, оставив дырочку, в которую вставили фитиль, скрученную марлю длиной с метр. По этому фитилю выходил гной. Я попросила ее написать мне домой, что я ранена в пятку (я свои большие пятки ненавидела всю жизнь). Дома, конечно же не поверили. Во-первых, они уже получили письмо от девочек, что я уже погибла, а во-вторых, письмо-то второе тоже не я писала, сестричка писала.

Хирург, который мне делал операцию, Павловский Павел Петрович, сам из города Новосибирска, а учился тоже в Омске, вместе с моей сестрой Марией и Галей Шевель, был старше меня, у него уже был сын 5 лет. На обходе закатывает одеяло, а я его обратно, он и говорит, улыбаясь:

— Ну, вот, краснеешь, стало быть, жить будешь.

В тыловом госпитале

Прошло некоторое время, нас отправляют в тыл. Пришел автобус с подвешенными носилками, нас разложили на них, и мы поехали. Прибыли на станцию, вдоль поезда стоит множество носилок с ранеными. Легкораненых поместили в теплушки, а тяжелораненых — в пассажирские, меня — аж в купе определили. Едем, и на какой-то остановке заходит ко мне в купе солдат-грузин, одна рука в гипсе, а в другой — букет полевых цветов. От сестер узнал, что в купе едет раненая девушка, и он решил навестить. Смешной, давай ругать и доказывать:

— Зачем, девушка, тебе надо было на фронт идти, зачем мы тогда, мужики, нужны? Нам же стыд-позор делаете, вы унижаете нас! — Звали его Рустам.

Эх, Рустам, знал бы ты, какие сейчас мужики-парни… Скоро российская армия сплошь будет из женщин. Молодые парни отмазываются от армии, матери же их грудью защищают, от Родины, призывающей к долгу. И у многих из них сейчас на этой груди, по моде, крестики с Иисусом, которого мать его, Мария, отдала в жертву за людские грехи. Грешницы, не о детях думают, а о своем спокойствии. А вот моя мать единственного сына от трех детей благословила на войну и мне не препятствовала. Понимала, что такое Родина и что такое мать. Рустам на каждой остановке бегал и приносил мне что-нибудь.

На какой-то станции меня высадили в операционную и стали вынимать фитиль. Это было не только больно, но просто ужасно, будто все кишки вытягивают. А я, упертая, молчала. Принесли в палату, и я была в ней с девушкой, Сашей Задорожной. Тело ее было все в бинтах, поражено множеством мелких осколков. Потом мы с ней ехали в одном купе до города Иваново. На станции Иваново объявили, чтобы легкораненые выходили к вокзалу, а тяжелораненые ждите, вас вынесут. Я же сама себе скомандовала идти, отменив прежний приказ лежать. И вот я, в нижнем мужском белье, скрючившись, швы-то не сняты, подалась по перрону, а в вагоне меня потеряли, затем догнали с одеялом-конвертом. На вокзале много женщин, пришедших угощать раненых чем-либо. И мне дали пирожок с картошкой. Я только откусила, и подбегает сестра:

— Нельзя ей этого кушать!

— Почему? — спрашивает женщина.

— Потому что у нее кишечник зашит, — отвечает сестра. А так хотелось мне этого пирожка от этой доброй тети.

И унесли меня. Развезли по госпиталям. Мы с Сашей в одной палате, еще мы подружились с Женей Осиной и литовкой Данной, она была пулеметчицей, и у правой руки оторваны пальцы, кроме мизинца и безымянного.

Сняли с меня швы, но вставать не разрешили, немного температурила. Но я решила все-таки встать. Встала, дошла до стола и упала в обморок. Очнулась уже на кровати. Но я ведь по натуре непоседа и стала пока сидеть подольше, потом ходить понемногу. И так пошла. А из швов на животе выходили лигатуры, нитки, и я их наловчилась сама вытаскивать, за что мне попадало.

Женя Осина, подружка моя по госпиталю, была мне еще землячкой, она была из Барнаула, у нее было легкое ранение, и мы были с ней огорчены, когда ее выписали снова на фронт, я же еще оставалась в палате. Она мне написала стихи:

Я сегодня вновь на запад еду,
В дальние, суровые края,
Где грохочет бой, не умолкая,
Выйдь, родная, проводи меня,
Ты туда навряд ли вновь вернешься,
Путь лежит твой на восток, в Сибирь.
На Алтае, в старом городишке,
К моей маме в домик загляни.

Потом уже, после войны, когда работала в крайкоме комсомола, я посетила дом на привокзальной площади, но ее мамы там не оказалось, дом она продала и уехала.

Палатным врачом была у нас Мария Николаевна, такая добрая, тепленькая, и она мне напоминала чем-то маму. Другим давали сырую капусту, и мне ее так хотелось, и я все ее просила, но…

И вот на одном обходе Мария Николаевна говорит мне:

— Сегодня я видела во сне тебя, Зоя, ты так плакала, просила капусту, что ж, я прописываю ее тебе.

Уж я рада была.

Как-то мы, девчонки, скопили хлебушка, дернули через забор госпиталя на базар и обменяли хлеб на морковь и репу. Съела я морковку, и через 2–3 часа стало мне плохо с кишечником. Девочки заметили неладное, вызвали дежурного врача, им оказалась Мария Николаевна. Я же ей не призналась, что мне плохо. Не знала, чем может это обернуться, и вот я не пошла на ужин, вот все спать легли. А мне все хуже и хуже. Скрутило живот так, что не могла даже встать. Скатилась с кровати на пол, ползком доползла до перевязочной, где была Мария Николаевна. Она вызвала хирурга по телефону, профессора Елену Ивановну. Она быстро приехала, а я на полу, и лежу, скрюченная, пошевелиться невозможно, так больно. Она, не раздеваясь, потрогала живот:

— В операционную, срочно!

Шесть часов она со мной мучилась, распутывала клубок кишечника. После операции мне было кошмарно плохо, все время рвало, нечем было, а все рвало и рвало. Мария Николаевна не уходила с дежурства, все сидела около меня. Нам приносили талоны на питание, ноя, как услышу «талоны», так у меня приступ рвоты. Мария Николаевна держала мои руки и плакала. Девочки рассказывали, что у меня тогда синели ногти и давал и что-то дышать и делал и какие-то уколы.

Выхожу из забытья, а передо мной Мария Николаевна и я ей тихо: «хочу киселя». Она чуть не бегом к старой диетсестре, та поехала домой, у нее была сушеная смородина, сварила кисель и привезла. Налили кисель в стакан, и я его с жадностью выпила. Я ощутила его как живительный напиток, мне стало легче: снова живу, и освободила Марию Николаевну от дежурства около меня. (Царствие ей небесное.) Но опять мне нельзя вставать.

Но я уже была ученая, старалась потихоньку сначала сидеть, потом вставать и стоять, затем медленно ходить. А у нас внизу была комната, вроде клуба, там показывали кино, небольшие концерты и даже танцы. Стала потихоньку посещать кино, но сидеть было тяжело, согнувшись: швы не сняты. И однажды пошла, посмотреть на танцы, стою у дверей, наблюдаю. Вдруг бегут с носилками санитары:

— Елена Ивановна приказала унести тебя в палату. Приехала, шла мимо, увидела тебя и сказала именно так — «принести».

Я мимо них рванула к себе на второй этаж и в кабинет врача. Здесь то мне и стало очень стыдно. Елена Ивановна встретила меня словами:

— Зоя, я шесть часов обливалась потом, старалась сохранить тебе жизнь, а ты? Как ты назовешь свой поступок?

— Простите, Елена Ивановна, я называю свой проступок неблагодарностью. Я просто стояла у косяка двери, смотрела танцы и слушала музыку. Простите, пожалуйста, такого больше не будет… — так вот ответила.

— Надеюсь. Двигаться надо, но в меру, иди отдыхай, — смягченно сказала она.

Пошла, легла и долго не спала, обдумывала свои поступки, стыдно мне было и перед Марией Николаевной, и перед всеми врачами и медсестрами. Что же это я, они вкладывают большой труд для нашего спасенья и здоровья, а мы думаем только о сиюминутном своем желании. Вот ведь неблагодарные…

А еще стало стыдно пред Владиславом.

Где-то в ноябре 1942 года прибыл к нам начальник химической службы лейтенант Михайлов Владислав. Ходил по траншеям, знакомился с обстановкой, я же была в траншее, и мы познакомились. Он меня расспросил, где и как я охочусь, а имя мое ему было известно и раньше. Я ему рассказала, что вылазить приходится затемно на нейтральную полосу. Он удивился, я подумала, что ему меня жалко стало. Потом я узнала, что воспитывался он в интеллигентной семье: отец — хирург, мать — врач, а сам был студентом Тимирязевской академии, а на фронт пошел добровольцем. Характером он был мягкий, добрый. Он просто предложил мне свои услуги в проводах на нейтральную полосу. А стояли мы на берегу реки Гжать. Наша землянка на восемь девчонок стояла ближе к передовой, чем другие. Дневальная затемно будит меня:

— Вставай Зоя, Слава пришел, твой провожатый.

И так он провожал меня, боялся, что меня там немцы зацапают. Вот такой был парень. А я ведь ему и письма не написала. На второй день я села и написала ему письмо. Получила ответ, такой хороший. В нем он и наконец-то объяснился, что влюблен в меня. И еще он написал адрес младшего лейтенанта Ивана Иващенко, которого мне пришлось перевязывать, перетянуть жгутом оторванную ногу и тащить с передовой, а здоровенный и тяжеленный же был. Оказывается, он тоже в Иваново. Я выбрала момент после обеда и прямо в халате рванула к Ивану.

Иду, ищу госпиталь, сколько же вокруг боеспособных мужиков… И вспомнила письмо политрука Малоши-ка, из госпиталя, которое он прислал нам, из Москвы. В нем были такие слова: «Милые девочки, сколько же еще в тылу мужского пола, которые ногтя вашего не стоят. Дорогие мои, как бы я хотел, чтобы вы все остались живы». Вспомнила, как мы на походе накапывали картошку, варили и ели до отвала, а он после этого подбадривал нас в строю: «Девочки, идем быстрее, впереди нас ждет еще более крупная картошка!»

И еще помню, как он всегда напевал свою любимую песню «Эх как бы дожить бы, до свадьбы, женитьбы и обнять любимую свою…»

Нашла госпиталь Ивана, вошла, назвалась его сестрой, иду по коридору, он выходит из палаты, бросил костыли и рванул вприпрыжку на одной ноге ко мне. Потом вошли в палату, сели на его кровать. На его тумбочке стоит фото хорошенькой девушки. Это, говорит, моя девушка из здешних, навещает меня, а остался ли кто жив из моей родни, я и не знаю, остались они на Украине.

Посидели, поговорили, ион достает из тумбочки пачку денег, не помню сколько, и отдает их все мне и говорит:

— Бери, мне ни к чему и некому их отдавать, меня заваливают местные подарками и угощениями. А ты, когда поедешь домой, тебе пригодятся. Я же наверно остаюсь в Иваново.

Да… Город невест.

Итак, мы попрощались, и я вернулась в свой госпиталь.

Витя

Примерно через неделю в наш госпиталь поступил мальчик, года 3–4, без ножки, и был он помещен в нашу палату. Мы с ним очень подружились, он от меня никуда. Сделали ему костылики, я его учила ходить, рассказывала сказки, да и сама сочиняла. Звали его Витя, а спросим его фамилию, он отвечает акая: «Калининский я». Вот и пойми, то ли фамилия такая, то ли родом из Калинина. Спать любил со мной, только просил меня:

— Закрой одеяло, а то кишками пахнет.

У меня из шва в нескольких местах выходили нитки-лигатуры.

Как только меня вызывают в перевязочную, он идет со мной. А там специальными ножницами, вводя их в рану, цепляют лигатуры и вытаскивают, больно, я постанываю и кусаю свои кулаки. Витя же сидит на полу у перевязочной и плачет. Всех от себя отгоняет. Выхожу я, и мы с ним идем на кровать, он меня целует, обнимает:

— Я тебя ни за что не пущу туда больше.

— Но ведь ты сам говорил, что кишками пахнет. Теперь будет меньше пахнуть.

После этого не стал этого говорить, а сам незаметно натягивает плотно одеяло под подбородок.

В палате стану на четвереньки, он сядет на меня и кричит:

— Битый небитого везет.

Зашла медсестра, увидела, говорит ему:

— Ну вот, Витя, теперь точно кишки из нее вылезут, если будешь на ней ездить.

Все, больше он не садился на меня. А иногда говорил мне:

— Знаешь, а у меня пальчики шевелятся, значит, вырастут?

Как больно было это подтверждать.

И вот настало расставание. Три месяца я провела в госпитале. Вызвали меня прежде всего Елена Ивановна и Мария Николаевна, вручили мне мою историю болезни с заключением, что я — инвалид войны, справку из госпиталя № 3820. Сказали напутственные слова. В частности, Елена Ивановна меня похвалила, что благодаря моему живому характеру я помогла себе, но и поругала, что чуть себя не погубила бесшабашностью, но пей сок морковный и береги себя.

Я же стала настоятельно просить, чтобы мне разрешили взять Витю с собой. Нет и нет, сказали мне. Зачем тебе, девочка, он, строй свою жизнь, а усыновление ответственное и долгое дело. Но будь спокойна, все у него будет хорошо. Как я к нему привязалась! Это я, а он?

И вот я уже одета, стою в вестибюле, а он на костыли-ках скачет ко мне с ревом, ухватился за меня, не пускает, упал, катается. Я в слезах, рыдаю, и меня тоже силком выпихивают из госпиталя. Пошла я на вокзал.

Билетов нет. Ночь. Возвращаюсь в госпиталь, иду в свою палату, а Витя лежит на моей кровати, уснул, и еще всхлипывает изредка. Я потихоньку подлезла под одеяло, он машинально меня обнял и мы уснули. Я просыпаюсь, он сидит и смотрит на меня:

— Ты не уедешь? Ты меня не бросишь?

— Нет, — соврала я с комом в горле, — не брошу. Витя, где ты? Что с тобой, какой ты?

Я дома…

Итак, я в поезде. Вагон битком набит, и все раненые. Я решила заехать в Алма-Ату к сестре. А потом уж двигаться дальше на Алтай, до станции Рубцовск, а оттуда в Волчиху. Но южной дорогой по моим проездным ехать нельзя было, но я рискнула, и благодаря защите попутчиков, раненых солдат, я доехала. Они, когда приходили ревизоры, просили их меня не тревожить, дескать, это — контуженный и его мы только что успокоили, и он уснул. Выглядела я как парень, и все обошлось. Доехала так я в Алма-Ату, до своей сестрички.

Она меня обстирала, помыла, только вот в брюках билет мой проездной постирала, но мы его высушили, выгладили, привели в норму. Она уговаривала остаться меня жить с ней, но мне не понравилась жизнь в этом уже неузнаваемом городе. Спекуляция, блатные эвакуированные и т. д. Нет, подумала я, поеду к себе в деревню, там люди совсем другие.

Провожала меня сестра. Я в каком-то магазинчике привокзальном получила по аттестату продукты на дорогу: хлеба, тушенки, 3 кг колбасы, масло, сахар. Из этих продуктов половину отдала сестре. Сестра ушла, а я осталась ждать поезд на Новосибирск, который шел через Рубцовск. Прилегла на лавку и уснула. Объявили посадку. Взяла вещмешок, сунула руку в карман, а портсигар, который мне подарил комдив, исчез. Выпал, наверное, а кто-то подобрал. Лучше бы взяли продукты, подумала я. Память-то какая пропала.

Доехала до Рубцовска и пришла к своей подружке Зое Лопиной, отца которой посадили. На второй день сходила к хирургу, так как в Волчихе в то время хирурга не было. Там мне очистили раны, повытаскивали нитки-лигатуры. День я полежала. На второй день Зоя сходила на почту, договорилась с почтальоном, женщина возила на санях почту. Другого транспорта не было. Зима, я же в бушлате и сапогах. Тетя Катя Лопина дала мне старенькие валенки, какую-то тряпку прикрыться. Но что эта тряпка в дороге, и моя почтальонша укрыла меня тулупом. 20 километров полем-степью да 70 км лесом проехали на лошадке. Вижу мою родную деревню Волчиху и не верю своим глазам, думала же, что никогда ее больше не увижу.

Вечерело, подхожу к дому. Милые наборные ворота со щеколдой, родное крыльцо, захожу в хату, стою у порога, стоит мама, глядит на меня, завернув руки в фартук, и не может вымолвить слова. Сняла я шапку, сбросила бушлат, она кинулась ко мне, обнялись, поплакали. Она меня усадила за стол, налила щей, поставила самовар. Сижу за столом, кушаю, заходит отец и ко мне:

— Здорово, служивенький!

Я к нему бросилась, целую его в обледеневшую бороду, он и заплакал.

Потом племянник Вася, сын моей сестры Кати, привез из садика на санках троих детей моего брата Алеши, погибшего под Москвой. Дети сразу давай показывать все, чему ихучили в садике. Милые детки, они веселят меня, а меня душат слезы, нет моего братика, остались только вот его частицы, три человечка, продолжение его.

И пока живу, отдыхаю. Каждое утро, просыпаясь, вижу, что около меня сидит мама. Ей все не верится, что я вернулась. Опять целуемся.

Прошло несколько дней, пошла в собес, оформила пенсию, 15 рублей. Зашла в райком партии, встала на учет. Собрались все знакомые, здесь же секретарь райкома комсомола, все та же Матрена Емельяновна Завгородняя, с ней Изотова Прасковья Алексеевна, заведующая отделом пропаганды и агитации райкома ВКП(б). Она партизанила еще с мамой, а в 1927 году она была делегатом 1 — го Всесоюзного съезда работниц и крестьянок, она подарила мне фотокарточку, где она снята с Н.К. Крупской и А.В.Луначарским.

Потом собрался райком комсомола, и меня решили избрать вторым секретарем райкома комсомола.

Одежды, кроме военной формы, у меня не было. Сшили юбку из шерстяного платка, и к ней моя гимнастерка, такая вот привилегия партийная. Но молодежь и взрослые встречали меня как героя войны. Моя сестра Катя все, что я высылала о себе с фронта: вырезки из газет, фото, боевые листки и т. п., уносила в райком. Поэтому когда я заболела, то приезжали проведать меня с гостинцами совсем незнакомые люди из дальних деревень. Когда я приезжала в какую-либо деревню и призывала вступать в комсомол, вступали все, кто слушал. А слушать мои рассказы о фронте и геройстве моих товарищей любили все, собирались в клубе и стар и млад, В тылу, в нашей деревне люди трудились так же героически, как и фронтовики, только что не было стрельбы.

Раньше я не была знакома с секретарем райкома ВКП(б) Кетько Никитой Федоровичем, до этого он был директором Заготзерна. Когда я стала секретарем райкома комсомола, наши кабинеты оказались рядом. Однажды нас вызвали вместе в Барнаул, на какое-то совещание, мы ехали сначала на лошади, а затем поездом вместе, туда и обратно. Он рассказал мне, что у него на фронте три сына, а дочь заканчивает школу. Так я узнала о нем, о его жизни, а он обо мне знал все, как положено партийному секретарю раньше. По дороге он угощал меня самосадом. И потом частенько приглашал к себе в кабинет покурить и поговорить о делах в райкоме и о положении на фронтах.

У него в кабинете висела большая карта с флажками, обозначавшими линию фронта. Фронт двигался на запад, сбылось то, о чем мы мечтали, неудовольствием, слушая сводку Информбюро, переставляли флажки. Сердце замирало от обиды, что меня там нет. И все чаще и чаще одолевало меня желание вернуться на фронт и участвовать в штурме Берлина.

Хочу брать Берлин

Я все-таки не выдержала и написала письмо командующему Сибирским военным округом, мол, я, сержант Некрутова 3. К., хочу снова на фронт, но не указала, что я инвалид.

И ответ пришел. Вызывает военком и показывает мне телеграмму: «Сержанта Некрутову З. К. отправить в г. Новосибирск, в Воронежскую школу радистов».

— Ну, что будем делать? — говорит военком. — Ты же инвалид, и мы не можем тебя отправить.

— А я и сама уеду и все, — отвечаю я.

— Так не пойдет, сейчас вызовем председателя ВТЭК, если она разрешит и снимет с тебя инвалидность, тогда — другое дело.

Председателем ВТЭК была детский врач Анна Михайловна, она дружила с моей старшей сестрой Катей. Узнав, в чем дело, она начала отговаривать. Доводом было то, что по шву были еще свищи и они сочились.

— Милая и хорошая Анна Михайловна, да отпустите же меня, я все равно уеду, снимите эту инвалидность, я же только в радиошколу.

В общем, всячески подлизалась, она здесь же написала заключение на бланке и сказала, что попадет ей от Екатерины Кузьминичны.

В апреле 1944 года уехала я в Новосибирск. Стала учиться и посещать медсанчасть на обработку ранок. Конечно, я в жизни такая, что не могла не быть первой и здесь, учась, я стала отличницей. В этой школе я была единственной девушкой, побывавшей на фронте, да еще с наградами, да с желтой полоской тяжелого ранения, да еще и в звании сержанта. Учиться мне нравилось, и я старалась. Изучали азбуку Морзе, работали ключом, в классе принимали шифры, в поле работали на радиостанциях 6-ПК (портативная, коротковолновая). Их мы звали «шесть пэкатрет бока», так как носили ее, как рюкзак, тяжелая, хоть и портативная. Проучились мы шесть месяцев, и отправили нас, кого куда. Меня и еще несколько отличников отправили в город Мытищи, в школу старшин. Я не захотела дальше учиться и возмутилась:

— Не буду больше учиться, ведь так и война кончится без меня.

Всячески старалась нарушать дисциплину и, наконец, добилась своего. Отправили в распределительную часть, там немного поработали в поле, копали морковь и собирали капусту. А потом нас отправили в 303-й особый батальон связи, при 6-м артиллерийском корпусе прорыва резерва Главнокомандования.

Нашим корпусом распоряжался Г К. Жуков и Член Военного Совета Казаков В.М. Корпусом командовал генерал-лейтенант Рожанович Петр Михайлович. Корпус формировался на окраине Минска. Радиостанции пока были опечатаны, и мы, радисты, тренировались на зуммерах.

Собрали нас, ознакомили с обстановкой и зачитали приказ о назначении по радиостанциям. Меня назначили начальником радиоузла, то есть в моем распоряжении были радиостанция с питанием, расположенная на автомашине (полуторке), шофер, техник и радист.

На следующий день установили на машине радиостанцию РСБ (Радиостанция самолетная, бомбардировщика). Укрепили, а потом решили натаскать всяких (из заборов) досок и сделали будку, то есть накрыли кузов с трех сторон. Все это хорошо укрепили. Машин с рациями было пять.

По приказу отправились по маршруту на Запад. Поступил приказ включить радиостанции, и в дороге мы вели связь, принимали и передавали шифровки.

К новому году мы вошли в Польшу. На реке Висла мы его и встретили. Я дежурила на радиостанции, ко мне прибежали мои два друга и подарили мне ручные часы. Мы дружили втроем и себя называли так: брат Ванюшка, брат Андрюшка и сестренка Зоя. Эта дружба была хорошей, чистой и до конца войны. В январе вошли в Познань, и все машины были оборудованы крытыми кузовами с дверьми. В одном из отделов будки мы хранили кадочку с салом.

В одном из населенных пунктов разрешили нам расположиться на отдых на квартирах у польского населения. Я поселилась у одной пожилой полячки. Она приняла меня добродушно, а когда узнала, что я из Сибири, то удивленно поглядывала на мою голову. И пальцами изображая на голове рога, вопросительно смотрела на меня и говорила о том, как немцы убеждали их, что сибиряки придут с рогами и нужно бежать от них.

Затем вошли в Варшаву. На протяжении всего пути на остановках приходили на нашу радиостанцию Г.К.Жуков, Казаков В. М., Говоров Л.А. и наш командир Рожанович П.М., я соединяла их с абонентами, в том числе и со Ставкой Верховного Главнокомандующего, а сама выходила. Все были хмурые, озабоченные, иногда и спасибо забывали сказать. Только Казаков В.М., член Военного совета, и спасибо не забудет, и мило пошутит, забавный седенький старикашка.

И вот мы в Берлине. Идет страшный бой. Такие страшные канонады, такие взрывы, что доходили до нас. Получила приказ, чтобы с радистом взяла радиостанцию 6-ПК и на мотоцикле стали пробираться к Рейхстагу. Напротив Рейхстага стоял собор. Ехать прямо было невозможно из-за разрушенных до мелких камней зданий. Мы взяли радиостанцию за плечи, и нас мотоциклист повел пешком по развалинам. Пока шли, стрельба шла из всех видов оружия. И по пути мы потеряли радиста, погиб мой товарищ. Но идти надо, и немедленно, там ждут связь, для корректировки огня. Дошли до собора, влезли наверх, и там артиллеристы ждали нас, я настроила рацию, отправила позывные, и капитан-артиллерист стал корректировать огонь.

Слезы радости и победы

В окно вижу Рейхстаг, а сама думаю, как же я долго шла ктебе и пешком с боями, и на машине, а сколько мы в окопах в пехоте мечтали об этом дне и сколько моих подруг и друзей не дошли. Все это и многое другое прокрутилось в голове как кинолента. И радость, и горечь охватили меня. Прибыли мы к собору первого мая, а потом ночь, зуммер работает, и мы начеку, я уже проголодалась, а с собой ничего не взяла поесть. Капитан, который корректировал огонь, дал мне сала и сухарь. Я перекусила, поздравили друг друга с праздником 1 — го Мая. Земля содрогалась от взрывов, затем на некоторое время наступило затишье. А 2-го мая снова шквал огня и снова затишье. Без конца шныряют снизу вверх и обратно пехотинцы. Принесли раненых, пришлось и медсестрой побыть. Слышим громкоговорители, предлагают немцам сдаться. Это предложение повторяли несколько раз. Мы же в полной боевой готовности, все позывные отвечают, значит, у нас полный порядок. Затем меня позвали посмотреть в окно, когда стало выходить и сдаваться немецкое командование. Мы все ждали, когда пойдет Гитлер, но его так и не увидели. Всякая болтовня была о нем: кто говорил, что он ушел, переодевшись в женщину, кто говорил, что он отравился, всякое плели. Когда пленных увел и, мы спустились вниз. На стенах Рейхстага солдаты пишут кто что хочет. Я же давай их ругать:

— Привыкли на заборах писать, бескультурье-то показывать не надо.

Мне неприятна была эта акция. Зашли мы внутрь, но кое-куда нас не пустили. И мы пошли обратно, да и некогда нам было глазеть, нужно было идти в часть и продолжать свою работу. Обратно нес рацию мотоциклист, только он знал дорогу. Пришли в расположение, и нам приказали быть на своих местах, отвечать на позывные и выполнять указания, какие будут.

Сидим, тихо, забегал командир роты, поздравил с Победой и подарил отрез на платье. Я осталась и написала на родину в райком партии своему старшему другу, с которым мы переписывались, Кетько Н.Ф., о Победе и насыпала в конверт табаку. Приписала: «Теперь с вами перекурим, победа ведь». Тогда я и подумать не могла, что он станет моим свекром. Вот так бывает. Потом приняла распоряжение о консервации радиостанций, опечатать машину.

Все, мы свободны. Вот и исполнилась моя мечта, Победа, и я участвовала во взятии Берлина. Чему свидетельство — медаль «За взятие Берлина». Единственная обязанность осталась: охранять технику и самих себя. И по всем частям корпуса начались банкеты. Для нас, радистов и телефонистов, тоже организовали на улице длинный стол с всякими закусками и по сто грамм выпивки.

В эти же дни меня и Машу Ветрову вызвали и объяснили, что мы будем помогать повару, и что он скажет, то и нужно исполнять. Повар нам сказал, что готовится банкет для высокого начальства. Ну что ж, мы взялись за работу, чистили картошку еще два бойца, а мы деликатную работу выполняли, накрывали на стол. Для меня было внове, что все должно иметь свое место, я с интересом узнавала, где должна быть вилка, где ложка, нож, что для многих вещей должны быть подставочки серебренные, похожие на козлы наши, на которых пилят дрова. Салфеточки разложить нужно правильно, салаты не просто сделать, а поставить на особое место. На нас надели передники, и мы без конца мельтешили, торопиться надо, но мы все мотали себе на ус, пригодится в мирной жизни.

Началось застолье, на нем присутствовали ПК. Жуков, В.И. Кузнецов и многие другие начальники. Первое, второе носили ребята, нам доверили подать десерт. Разносим, в зале легкая музыка, явно хмельное оживление, женские восторженно-кокетливые голоса… Тут раздается голос Жукова:

— Сержант! Подойдите сюда. Я подошла.

— Снимите фартук. Это Ваш сегодня праздник, это они должны Вам подносить, — и указал на хохочущих за столом женщин, — а не Вы, боевой сержант, да еще и отважный. (Заметил под фартуком медаль «За отвагу») Садитесь рядом.

Он говорил, а у меня слезинки сами выскакивали из глаз. Взял он мой фартук из моих рук:

— Вытри слезы, будем считать их слезами радости и победы.

Заставил меня немного выпить и покушать. Потом заказал вальс «В прифронтовом лесу», и мы пошли с ним танцевать, потом меня пригласил Василий Иванович Кузнецов, потом танцевали с командиром корпуса, с Петром Михайловичем. Я этот вальс до сих пор люблю. Вот так пришлось Победу отпраздновать.

Мой генерал

Праздник прошел, и мы продолжали исполнять свои обязанности мирной службы. А вечерами иногда около казармы, иногда на улице устраивали под баян танцы перед отбоем.

Приехал как-то раз наш генерал-лейтенант, Петр Михайлович, приглашает меня танцевать, и мы танцуем. Я сразу подумала, что генерал наш что-то осмелел ко мне, после того банкета, когда я танцевала с Жуковым. Зачастил он к нам, стал уделять мне все больше внимания, заводил беседу, встретив где-нибудь на улице.

Однажды, как-то к вечеру дело было, подъехал к казарме на машине его адъютант, капитан Чкония, вызывает меня, пригласил сесть в машину и говорит:

— Генерал меня послал к тебе на переговоры, что если ты согласна с ним поужинать, то мы сейчас поедем, если нет, то пойдешь спать.

Да… как сейчас говорят, вопрос, конечно, интересный… Я сижу думаю… думаю, а он говорит:

— Хватить думать, заводить машину?

— Не знаю.

— Поехали?.. Ну?

— Поехали.

И приехали. Стол накрыт на двоих. Сердце где-то мое в сапогах, и даже в пятках. Не могу его ощутить, что со мной, где я? Что я делаю? Себя не узнаю. Сели, стали кушать, какое-то вино (для меня все это мрак). Я ведь деревенская девчонка, все это для меня впервые, как вести себя, что говорить, все в тумане. Потом он завел музыку, мы стали танцевать, он прекрасно танцевал. Потом вышли на балкон, и там он меня поцеловал, и я не сопротивлялась. Он мне явно нравился. А потом случилось то, что должно было случиться. И он меня взял на руки, и носил, и приговаривал «Никому, никогда я тебя не отдам». Итак, я стала у него жить. Петру Михайловичу было 44 года. Первая жена, Зоя, ушла от него к другому, пока он учился в академии, и забрала сына. Он назло, спонтанно женился на той, что не любил. Детей не было, она жила в Москве, и он ее к себе не брал. Были у него повар, денщик, адъютант и 2 шофера, хотя он сам отлично водил машину. Была у него маленькая собачка, и он ее звал Кабысдох. Нас приглашали на банкеты как супругов. Чкония, адъютант, повозил меня по ателье, и меня красиво одели. Везде, даже на футбол, он не ездил без меня. Жили мы на даче Геринга. Неописуемой красоты шикарный розарий. Утром рано Петр Михайлович приносил мне розу с капелькой росы. Веранда освещалась через пол, сделанный из толстого стекла. Метров в пятнадцати от здания — мостик, водоем, карпы кишели в нем, одна забава, наберу хлеба и кормлю их. Купаешься, а они вместе с тобой купаются. Дорога лесная, но асфальтированная, и едем с ветерком. Вдруг он резко поворачивает руль в сторону леса и туту же тормозит. Но мы уже врезались в дерево, фары вдребезги, бампер помят. Петр порывисто меня обнял, бледный, шепчет:

— Прости, прости, моя милая, я хотел с тобой вместе погибнуть, я подлец, не имел я права отнять у тебя твою жизнь, которая такой ценой у тебя сохранилась. Прости, прости!

Везде стал брать меня с собой, кроме штабной работы, и оттуда обязательно позвонит. Но с этого момента во мне что-то перевернулось. Я верила ему, что он меня любит, но не до такой же степени, чтобы разбиться вместе и глупо на машине.

В июле переехали в Геру, ее брали американцы, а потом по договору она перешла к нам. Мы прибыли и удивились, что город чистенький, не разрушенный, трамваи ходят. Воттак немцы сдавались американцам, которые счи-таюттеперь, что это они завоевали Германию. Как нечестно, мы воевали, а они к нам в пай вошли.

Мы стали жить в особняке сбежавшего на Запад фабриканта, у которого было девять фабрик. В особняке два этажа, много комнат. На первом этаже кабинет хозяина с охотничьими трофеями. В стене вроде как беседка, в виде грота, стены, потолок выложены красивыми камнями, и растения свисали по стене змейкой. Течет-журчит вода в маленьких озерцах, и там рыбки плавали. Нажатием кнопки менялась вода. Посреди грота столик и два кресла из берез, не выделанных. Большая библиотека. Все это оставлено нетронутым.

Ездили мы по городу, знакомились с другими командирами, иногда заезжали в гаштет, пили пиво. Заехали сфотографировались вместе, по отдельности. И свое фото он подписал: «Зоиньке, самой лучшей девушке во всем мире» и подпись. Мы часто фотографировались и на старом месте: в розарии, на веранде вдвоем, на лужайке своей «семьей»: адъютант, повар, шофера, ординарец….

Я все чаще стала думать о доме. Сказала, что я очень скучаю по маме.

— Я вижу, что тебе скучно, — говорит он, — и даже хотел предложить работу в политотделе, а затем и звание повышать. Но давай договоримся о твоей поездке домой с условием, что ты вернешься. Во всем корпусе я всегда найду человека из Волчихи и отправлю с ним тебе документы и деньги. А я встречу тебя, только скажи мне хоть раз «ты».

Нет, и сейчас я не смогла бы назвать его на «ты», никак не могла нарушить субординацию возраста и воинского звания. Он сердился и даже начал называть на «вы». Но я не могла переломить себя. Наступило расставание. Он сам поехал до Вюнсдорфа, провожать меня. Сидим мы с ним на заднем сиденье, он обнял меня и говорит:

— Хочешь, мы повернем назад.

— Нет.

А сама плачу, наверно, чувствовала, что не увижу его. Адъютант Чкония сопровождал меня до Москвы, чтобы там посадить на поезд. А в Москве уж сказал:

— Я тебе секрет скажу. Генерал меня с доверенностью послал к жене на развод с ней, пока ты ездишь, он будет холостой.

Да… но получилось все не так. А прожила я с ним как в сказке. Может, поэтому, прошу у него прощения.

Мир, дом, семья

Приехала я в свою деревеньку, и такая она родная, теплая мне показалась, и все немецкие города с дворцами и

деревни с садами, ухоженные, ничто против моей деревеньки. Прежде всего узнала я новость, что моя сестра Катя вышла замуж за Кетько Никиту Федоровича. Я была рада этому браку так как он был мне друг и вообще хороший человек. Жена у него умерла в начале войны, а у нее муж погиб на фронте. Я немедленно решила посетить его. Прихожу в его кабинет, встретились. Он открывает ящик стола, достает табак, что я выслала, и говорит:

— Вот, давай перекурим за победу, хотя я и бросил курить.

А я тоже бросила курить, мой генерал не курил и мне не давал. Но что не сделаешь ради победы. И мы закурили.

Потом дома мы отметили встречу. Живу месяц, и из Барнаула, из крайкома комсомола, мне приходит телеграмма, просят прибыть. Я поехала, оказывается, бывший секретарь мамонтовского райкома комсомола узнал, что я вернулась, и в крайкоме решили вызвать и поговорить со мной. Вызвали, я приехала, стали предлагать мне работу инструктором общего отдела. Дали подумать ночь.

А в Барнауле жили мои фронтовые подруги Клава Кряжева и Валя Быкова, которая выносила меня раненую. Я знала, что Клава живет на улице, на которой и Анатолий. Улица оказалась очень длинной. А номера дома я не знала. И шла я, и через дом все спрашивала, где живет она, называя фамилию. И, о боже, уже почти на конце города вхожу в дом ее брата, и он повел меня к ней, а у нее горе: в гробу лежит ее отец. Дом большой, свой, и меня приютили.

На второй день я явилась в крайком и дала согласие работать. Ночь, конечно, не спала, все думала. Что меня склонило расстаться с моим генералом? Его такой непредсказуемый характер это одно, а второе — большая разница в возрасте, со временем он еще больше будет меня ревновать, и кто его знает, что у него будет на уме. Все! Решила.

Меня отпустили на две недели за вещами домой. Я с Клавиной мамой договорилась, чтобы пожить у них. Приехала домой, вижу, молодой человек сидит у нас. А это оказался сын Никиты Федоровича, Миша. Ну и пока я жила дома, готовилась к отъезду, мы с Мишей бегали в кино, дома играли в карты (в подкидного дурака), много смеялись, еще с нами была его сестренка Люба, и мы втроем дурили. Я с ними почувствовала себя какой-то свободной. Большая фотография моего генерала стояла в рамке. Миша как-то спросил:

— Кто это?

— Мой будущий муж.

— Он ведь стар для тебя.

— Зато мудр.

Миша, Люба и я бегали в клуб, к друзьям. Я все хотела познакомить его со своей подругой Ниной, но он всячески увиливал. Проводили мы Любу в институт учиться. Потом договорился Никита Федорович с попутной машиной, чтобы доехать мне до Барнаула. Напекли пирогов, картошки мешок погрузили, мама напарила тыкву. Я очень люблю это блюдо до сих пор.

Я села в кузов. Миша провожал. Был вечер, уже темно, но он мне сунул в руку письмо. До Барнаула ехать 300 км, дорога грунтовая, всякая, уснуть невозможно. Разве что подремать. И эти 300 км мне показались вечностью. Мне очень хотелось прочесть это письмо. Я догадывалась, что в нем что-то личное, интимное, но почему? Ведь мы себя вели как дети или хорошие друзья, но нам было так весело от наших шалостей. Приехали ночью, выгрузили меня, и машина уехала. Мы с Клавой на кухню, шептаться. Я прочла письмо. Конечно, о любви. Он пишет, что ему еще не было ни с кем так хорошо и просто общаться, что он влюблен и «не отвергай меня, если я навещу тебя» и многое другое….

Мой муж — Миша

Миша был кадровый военный, старший лейтенант, служил в Новосибирске. Окончил Саратовское танковое училище, а потом еще год доучивался на специалиста горюче-смазочных материалов и выпустился из училища в июне 1941 года. Старший брат Саша служил на флоте, а младший, шофер, воевал и еще не демобилизовался.

И вот я на работе… Девчонки как-то кричат мне:

— Зоя, иди, тебя вызывает какой-то красивый офицерик!

Я выхожу, на лестнице стоит Миша, и в мешочке привез тыкву от мамы. Ехал в Новосибирски сделал остановку передать тыкву. Ох уж эта тыква! Что она с нами сделала.

Я пригласила его к себе в гости. Родственник ведь… Клаве и ее маме он понравился. Клава за него. Вечером в темноте, когда уже улеглись все, а мы сидели с ним на кухне, разговаривали, вдруг мы поцеловались. Зачем я это сделала? Сама не знаю. И тогда ему рассказала:

— Знаешь, Мишенька, когда я была в пехоте, у меня была подружка Вера Бердникова, мы очень дружили, и вот она мне как-то говорит: «Зоя, давай попробуем с парнем каким-нибудь, а то нас убьет, а мы и не будем знать, что это такое», — а я ей в ответ: «Если убьет, то нам ведь будет все равно, мы же и знать ничего не будем, а если останемся жить? Какими глазами смотреть в глаза мужу?» Вера согласилась. Мы с ней вместе в партию вступили, а потом ее тяжело ранило, осколком пробило партбилет, я ее вынесла из боя, ревела и думала, вот ведь что она мне говорила, чувствовала, должно быть. Так вот, Мишенька, скажу я тебе, наверное, я берегла себя для Петра Михайловича, а если откровенно, то и не для него, а просто так вот получилось.

Он же мне ответил:

— Нет и нет, меня совсем не интересует твое прошлое, ты мне нужна такая, какой я тебя полюбил.

Мы просидели всю ночь, день прогуляли по городу, сходили в кино, а вечером я проводила его в Новосибирск. Он уехал, а я уже не находила себе места, мне его не хватало, и я почувствовала, что это, наверно, и есть настоящая любовь.

Он стал приезжать ко мне на свидания, вечером в субботу приезжает, а в воскресенье уезжает.

Однажды приехал его отец, Никита Федорович, в командировку в Барнаул. А в субботу явился Миша. Отец, конечно, догадался, почему он приехал. И Миша попросил разрешения жениться. Отец ответил, что он понимает, что нас смущает в нашем браке. Что мы вроде сводные родственники, но ведь мы в недалеком прошлом ими не были. Я человек современный, продолжал он, Зою уважаю, она давно мне как дочка. Как говорится, я вас благословляю. Мы его расцеловали. Попили чаю и на том и порешили.

На Новый год Миша ко мне приехал, а в крайкоме — елка, стол накрыт, танцы, песни, потом Миша встал и сказал, что мы женимся. Восторги, крики и т. д. Пригласили мы всех на свадьбу. А какая там свадьба. Все, кто хотел, вырезали свои талоны на спиртное, на закуску: красная рыба, хлеб, а картошка и свекла была из дома. Наделала я винегрету. Собрались у нас, а мы уже жили на частной квартире со своей фронтовой подругой Валей Быковой, которая меня, раненую, выносила. Собрались крайкомовские девчата, второй секретарь крайкома, сестра Мишина, Люба, было тесновато, но весело, и ничего, справили свадьбу.

А Миша продолжал меня навещать по выходным. Звонит отец, и потребовал, чтобы мы жили вместе. Я подала заявление на увольнение, меня уговаривает секретарь Голубков не бросать работу, мол, мы тебя запланировали на учебу в Москву в ЦКШ, да и офицеры, дескать, ненадежные люди и т. д. Конечно, перспектива в работе была, но любовь-то сильнее, да еще то, что я беременная.

Миша приехал и увез меня в Новосибирск. В маленькую комнату, где он жил с другим офицером, с Сашей, который уступил мне свое место. Жили по-холостяцки, все казенное, под соломенным матрасом — газеты на полу. Масло почему-то между газет.

Поехали они с Сашей, получили багаж, правда, не ахти какой. Но там был матрас ватный, одеяло и даже две подушки. Стали мы жить-поживать да добра наживать. В первую получку я пошла на базар, и мне понравился цветок в горшке, высотой с метр. Я его еле дотащила, а мне соседка и говорит:

— Что ж, больше ничего на базаре не продавали?

Что ж, думаю, пусть это глупо, зато красиво.

Воинская часть, где мы жили, была в Чкаловском районе. Это далеко и в лесу, транспорт не ходил. Когда я вставала на учет в РК ВКП(б), мне предложили должность инструктора, но я поблагодарила и отказалась, сославшись на то, что я беременна и ходить далеко. В части мне нашли должность замполита ВОХР, плюс заведующей клубом. Клуб небольшой, но кино демонстрировали регулярно. Была и самодеятельность.

Аживотикмойрос. Вотуже шесть месяцев. Миша как-то ушел на день рождения к другу, а я плохо чувствовала себя и отказалась. Ночью мне стало плохо, да так, что я порвала на себе рубашку, простынь на кровати, каталась по полу. Еле дождалась Мишу, он пришел, побежал за машиной, надели на меня полушубок, валенки большие — и в кабину полуторки. Привезли в «Скорую помощь», а там не знают, что со мной делать, а во флигеле жил профессор-гинеколог, его вызвали, он и сам не встречался с таким случаем. Дал команду готовить операцию и сказал, что будут удалять ребенка. Я уцепилась за кушетку руками: «не дам!».

— Вы же умрете, это же непроходимость.

— Пусть умру с ним и смерти я не боюсь, я уже умирала, не дам!

— Да что это за мамаша, хотите ребенка, возьмите малышку в детдоме.

— Нет! Хочу своего родного ребенка.

Сделали укол, и я крепко уснула здесь же на кушетке. Просыпаюсь, Миша все стоит у косяка двери, я потрогала живот, на месте. Вижу на вешалке полушубок, стоят валенки. Я ноги в валенки, Миша полушубок мне на плечи. Я ему:

— «Миша, увези меня отсюда поскорее, пока никого нет».

Увез.

Через полтора месяца у меня опять приступ, но легче, чем прежде. Миша меня опять отправил в «Скорую», там мне дали направление в роддом. И оставили в нем под наблюдением.

Миша рассказывал, что шофер, когда отвозили меня в роддом, нашел шапку и сказал, что по примете должен родиться сын. Я пролежала под наблюдением две недели, была диета, легкий массаж и т. д.

И вот 26 января родился сын. Четыре килограмма, такой бутуз, когда привозили кормить, я его сразу узнавала и не могла нарадоваться, какое прекрасное чувство материнства. Пока он сосал грудь, я ему самые сладенькие слова говорила. Был он такой обжорка, все соски оборвал, так что мне было больно. Ночью Миша его держит, сын сосет, а я плачу, слезы градом. Но потом все подлечили, и сосал он целый год. Чтобы мне помочь, как неопытной мамаше, приехала мама. Она помогала мне купать и кормить сына.

Зато он оправдал все мои муки, он самый добрый и любящий сын, Сереженька.

Мужа назначили к новому месту службы в Барнаул. Опять мы устроились на частной квартире. Хозяева баба Зина и дед Паша. Они добрые были, жили с ними дружно, пили чай, играли в карты, а сыну бабушка Зина доверяла свою шкатулку с пуговицами и другими мелочами. Однажды залез под кровать, забрался руками в банку с моченой брусникой, наелся, вылез весь в бруснике. Дружил с дедом Пашей, как проснется, кричит:

— Деда-а!

А дед ему:

— Серьга-а!

Я им помогала и по уборке, и дом обмазывала. А они с сыном иногда сидели, отпускали нас в кино. Так и жили. Потом нам дали квартиру, мы переехали, к нам приезжали мама и отец.

Мише присвоили звание капитана. К этому времени отменили карточки. Полки ломились в магазинах от всякой всячины. Икра самая разная, рыба, колбаса, мне нравились поросята заливные в баночках, буженина. Часто брала уток и запекала их с гречкой. Шли как-то по улице с Мишей, и я нашла 3 рубля, врезалось в память: на эти деньги можно было прожить неделю на молоке и хлебе. Младший офицер тогда получал что-то около 900 рублей.

Помнится, жили мы тогда в оптимизме. Отмена карточек, понижение цен и реально достаток и качество жизни у населения, а значит, и у нас, рос год от года. И я решилась родить второго ребенка. Забеременела, а у нас как раз гостила сестра Катя. Она меня стала уговаривать избавиться от беременности. Аборты тогда были запрещены, но мне врачи разрешили эту процедуру.

Миша пришел на обед, сели втроем и стали решать судьбу ребенка, Катя, конечно, боялась за мою жизнь, ведь и первая моя беременность была риском. Миша тоже колебался. А я, как сидела, вот так и потекли слезы, очень хотела дочку, а Мишина нерешительность меня раздражала, да и я еще раньше сходила в больницу и взяла направление. Оно лежало на столе. И произошло невероятное. Мой Миша, видя мои слезы, подходит к столу и рвет направление.

Я его сразу обняла и стала целовать, он совершил поступок, дал жизнь нашей дочке! Она стала расти у меня в животе…

И вот-вот мне рожать, а Миша приходит со службы и заявляет, что надо собираться. Он уезжает в Германию, а семью пока брать туда нельзя. Завтра придет машина, мы погрузимся, и он нас отвезет к родителям в Волчиху.

Погрузились, меня завезли в аэропорт, посадили в самолет, и я быстро долетела. А муж поехал машиной с сыном. Всю дорогу меня рвало, прилетели, вышла, легла на полянку и уснула. Потом знакомая девушка довела меня до дому. Это было шестого июня, машина с Мишей и с сыном приехала поздно вечером. Седьмого Миша уехал, а восьмого я родила доченьку, красавицу. В роддоме была знакомая акушерка, приняла роды, обработала ребенка и положила ее со мной. Такая маленькая, черненькая, 3,700, поэтому беременность прошла хорошо. Это чудо — рожать детей, если бы не ранение, я бы много их нарожала.

Сейчас женщины говорят, мол, время плохое, поэтому не рожают. А в войну или после войны легче было? Боитесь, что на тряпки или на жвачки в цветной обертке не хватит. А мы вот не ленились, шили-перешивали, одевались сами и одевали детей неплохо, со вкусом и, конечно, не баловали их. Зато дети выросли настоящими людьми.

Итак, моя куколка росла, сын сначала приревновал, как это, она сосет мамину сисю. Но потом ему внушили, что он старший, два с половиной года, и он должен любить ее и беречь.

Живем у мамы, мама помогает во всем.

Около дома хороший чистый песок, вся Волчиха находится на песчанике. По деревне одноименная река. Рядом бор, в нем грибы и ягоды всяческие. Если поднимется ветер, то песок бьет в глаза, по ногам, а бывали часто вихри разрушительные. В том горячем песке мы маленькими играли и мои дети играли. Хорошие были бахчи. Арбузы мы покупали машинами, уплатишь на базаре, он напротив дома, через дорогу был, завезут, мы арбузы сложим в сарае. А они тонкостенные, не очень крупные. Бывали красные и желтые-сахарные. Воду (она там жесткая) тогда, когда поспевали арбузы, не пили, а ели арбузы. Выпущу сына за ворота, он, голенький, играет за воротами, валяется в песке с соседскими детьми, прибежит, поест арбуза и снова в песок. Потеки по животу черные, грязный к вечеру. Перед сном же покупаю его, утром чистенький, а потом все то же самое.

Райком партии меня пригласил на работу редактором местного радиовещания. Мама всегда была за то, чтобы я работала. Всю заботу о детях брала на себя. Я проработала там немного, потом предложили стать заведующей районной библиотекой.

Как-то в воскресенье я выехала в наш парк со своей библиотекой, пропагандировать литературу. Была традиция у нас в деревне, в воскресенье устраивать гуляния в местном борке. Продавали там угощения, промышленные товары, устраивали самодеятельность, танцы, я раскладывала переносную библиотеку. И вот подходит ко мне секретарь крайкома комсомола Голубков и давай расспрашивать, как я живу. Замужем ли еще? Не бросил ли меня мой офицерик? Не жалею, что ушла с комсомольской и партийной работы? Я отвечаю, что не жалею, показываю на сына, дескать, как видите, живем нормально и еще дочь есть, а муж служит в Германии.

— Значит, бросил? — спрашивает.

— Нет, не бросил, — отвечаю.

Брат Миши, Алексей, зашел как-то в библиотеку, и у нас с ним зашел разговор, а до этого как-то я не догадалась поговорить. Я задала вопрос:

— Леня, я давно тебя хотела спросить, почему у тебя адрес места службы в Германии такой же, как был у меня? Где и у кого ты служил?

— Знаешь, Зоя, я давно тебе хотел все рассказать, да не хотелось тебя тревожить. У тебя детки, семья.

— А все-таки расскажи.

— Меня взял к себе шофером генерал…

— Я чувствовала это, поэтому задала тебе этот вопрос.

— Да что уж, все это в прошлом, я тебе все расскажу. Адъютант его, Чкония, мне рассказал, что генерал взял меня к себе, потому что я из Волчихи, куда уехала его девушка, на которой он собрался жениться, а меня хочет послать с документами к ней. А Чкония ездил еще раньше в Москву и оформил окончательно его развод с женой. Я и не знал, что за девушка.

Однажды получаю от вас с Мишей письмо, сижу в машине, жду генерала. Распечатал письмо, в нем была ваша с Мишей фотография, посмотрел на нее и положил на его сиденье, а сам начал читать письмо. Генерал пришел, взял фото и спрашивает: «Кто это?» Я отвечаю, что это мой брат, Михаил, со своей женой, они только что поженились. Он отдал фотокарточку, мы поехали. Вечером ординарец вызывает меня к нему. Я захожу, он ужинает и приглашает меня за стол. Я сел, он наливает вина себе и мне. Я не пил тогда, но он мне говорит:

— Выпьем, так надо. Выпьем за счастье твоего брата. Выпили.

— Так вот, молодой человек, я тебя взял к себе для дела (о котором я знал от Чкония). Передай своему брату, что ему с женой очень повезло, пусть он ее очень бережет. Они молоды, и я им желаю счастья.

А на другой день он отправил меня от штаба к черту на кулички. В такое кошмарное место, что я на тебя страшно был обижен. А когда уволился из армии, увидел тебя, детей твоих и все прошло. А он, говорят, разбился на машине. Да ты спроси у Анатолия, заведующего книжным магазином, он служил там позже меня, он расскажет подробнее.

Рассказ Алексея меня потряс. До сих пор я считаю себя виновной в том, что генерал погиб. Как я жестоко обошлась с ним, с первым, кто любил меня. Что это было? Эгоизм, легкомыслие? Боже…

Анатолий добавил немногое, что генерал вел машину сам и съехал с дороги и врезался в дерево. Был нетрезв. Да… Я понимаю его трагедию. Первая жена оставила, ушла с ребенком. Вторую не любил и развелся с ней, в надежде, что я вернусь. Стали мне кошмары сниться, я вроде бы ищу его и не могу найти, иду пешком, по лесам и болотам, прихожу в Геру, в дом, где мы жили, ищу по комнатам, а его нет. Совесть не давала мне покоя.

И только когда приехал из Германии Миша, я успокоилась, поняла, что люблю его. Три года он служил в Германии без семьи, но всем офицерам давали два раза в году по два месяца отпуск.

АМЗ

Потом нас направили служить в Челябинск. Приехал забирать семью. Я сдала библиотеку, и мы отправились сразу на квартиру в поселке Автоматно-механического завода, который был эвакуирован из Ленинграда. Воинская часть, где служил муж, была далековато, приехала моя мама и потребовала, чтобы я работала. Я сначала была заведующей клубом в части, а потом ушла на завод, заведующей библиотекой.

Начала с перестройки. Убрали печь, не положено, чтобы она была среди книг. Книги вынесли в большой читальный зал, выбили их от пыли, сделали ремонт, бухгалтерия с большим удовольствием оплатила все счета. Ведь в советское время на общественные нужды, что запросишь, запланируешь, все выделяли, только обязательно нужно освоить деньги, иначе на следующий год не запланируют. Я накупила люстр, скатерти из зеленого сукна, новых книг.

Врезался в память день смерти Иосифа Виссарионовича Сталина. Скорбь была истинная, никого так не провожали за мою память из руководителей партии и правительства. Он был олицетворением нашей дружной страны, победившей и только отстроившей мирную жизнь. Он был примером самоотвержения и служения делу.

Среднюю школу в Волчихе я не окончила, так как уехала в Рубцовск на учительские курсы, и здесь, в Челябинске, поступила и сдала экзамен за девятый класс и стала учиться в десятом. Мама помогала. Требовала, чтобы я старалась учиться, а то как смотреть детям в глаза. Провожая меня в школу, всегда говорила, ну, с богом, и чтоб пятерку принесла, а то ведь мы с детьми тебя в угол можем поставить. Сын пошел тогда в первый класс. Жили с нами в двух комнатах и мои племянники. Сначала Вася Кощин. Он отслужил в авиации бортмехаником и приехал к нам, учился в вечерней школе и работал на заводе учеником токаря. Человек он веселый, артистичный, с юмором. Его уважали и сожалели, когда он, женившись на Лене Бухариной, уехал в Волчиху. Тогда мы взяли к себе жить Витю, сына моего погибшего брата. Он тоже учился в вечерней школе, успешно играл в футбол и в хоккей. Работал он учеником слесаря.

На работе дела шли хорошо. Вышла из печати книга В. Кочетова «Журбины». Книга о заводской жизни. Я решила провести читательскую конференцию по этой книге. Мне выписали постоянный пропуск на завод. Читатели — заводские рабочие, раздала им темы, знакомила с содержанием книги. Готовилась капитально. На конференцию пришли нетолько мои читатели, был полный зал. Пришел и директор завода, секретарь парткома и председатель завкома профсоюза, само собой.

Выступающих было много, не только запланированных мною. У одного читателя, токаря по профессии, тема выступления была «Роль партийной организации на заводе». А в книге есть такой момент, когда секретарю партбюро предложили квартиру, то он сказал, что капитан с корабля уходит последним, а секретарь парткома квартиру получает последним, когда все нуждающиеся получат квартиры, тогда, дескать, и я получу. И читатель мой такую развел критику реальной жизни, увязывая ее с книгой, что конференция превратилась в собрание. Он прямо сказал в присутствии секретаря парткома:

— А наш секретарь получил трехкомнатную квартиру на двоих с женой и собакой…

Шумная получилась наша конференция. Такая, что на следующий день радио Челябинска рассказало о ней. Вообще с читателями завода контакты были отличными. Но опять переезд.

Мишу перевели в город Свердловск. Он поехал пока один, не было где жить. Я понимала, что скоро надо ехать, но как не хотелось бросить начатое дело, прекрасных заводских людей. Я их очень уважала. Очень добрые и интеллигентные, в хорошем понимании этого слова, люди, они откликались на любые инициативы. Я с удовольствием шла к ним в цеха и беседовала в перерывах, прямо на рабочих местах. И сосед наш Глебов, по профессии механик, потом старший механик, был разносторонне развитым человеком. Играл в духовом оркестре. Часто собирались семьями, приходили к нам и другие работники завода, проводили выходные, общались, играя в лото. Ездили в городской парк. Муж ходил с сыном на рыбалку на реку Миасс.

И вот наступил день отъезда. Миша приехал, получил контейнер, загрузили его, отправили, упаковали чемоданы, сидим ждем машину из воинской части. И тут нагрянули мои читатели, человек двадцать, а может, и больше, с шипучкой, которую только что привезли в магазин. Я была тронута до слез. Проработала-то всего на заводе полтора года, правда, много было сделано. Куда посадить дорогих гостей? Ничего, отвечают, мы и на полу посидим. Действительно, расселись. Соседи принесли стаканы. Выпили шипучки, попели песни. Приехала машина. Все погрузились в нее и до самого вокзала пели песни.

Вот такие люди с АМЗ, ленинградцы.

Я впервые пожалела, что вышла замуж за военного. Не моталась бы по городам, а работала бы на одном месте с полной отдачей, а энергии у меня было хоть отбавляй. Меня и звали «комок энергии». И на работе, и в компании я была в центре внимания из-за моего неуемного характера. Этот характер, наверно, и продлевает мне жизнь.

Свердловск-Колыдово

Уезжали как раз в день моего рождения. Едем в Свердловск, Миша вышел из купе, вернулся и преподнес мне коробку с набором духов «Ленинград».

Квартиры казенной пока не было, и Миша снял частную квартиру в Малом Истоке. Он бегал на работу через лес. Я ходила в школу, а мама оставалась с детьми. Витя тоже жил с нами, и мы вместе сдавали экзамен за десятый класс. Он любил моих детей, и они его, он брал часто моего сына на свои тренировки. После окончания школы его призвали в армию, и он служил в десантных войсках. Окончила я школу, и мне захотелось поступить в юридический институт, но сын возражал, он уже учился во втором классе, говорит, не надо судить людей. И я сдала экзамены в Московский, им. Молотова, библиотечный институт, на заочное отделение.

Работать стала в партийной библиотеке при политотделе Уральского управления гражданской авиации. Авиаторы отличались от рабочих завода, но по-своему с ними было интересно.

Сын учился уже в третьем классе, дочка пошла в первый класс, когда мы получили первую благоустроенную квартиру в доме, в котором и сейчас живем. Жили очень дружно. В основном на все праздники офицерские семьи собирались у нас. Совсем немного выпивали, но веселья было много. Все делали вместе: и уборку территории, и самодеятельность с участием детей, и строили большущие ледяные горки, с которых катались и взрослые. И огороды и картошку разводили все вместе. А квартиры не запирались на замки, даже когда уезжали надолго, клали ключ под коврик.

Вера, дочка моего погибшего брата, окончила 8 классов, и ее мать хотела отдать работать на кирпичный завод, больше некуда. Когда мы были в отпуске в Волчихе, мы попросили отдать нам племянницу Веру, чтобы устроить ей жизнь. На том и порешили.

Веру забрали. Устроили ее в вечернюю школу и телефонисткой на коммутатор при нашей части. Она окончила школу и вышла замуж за сержанта нашей части Шукшина Виктора. У них родилась двойня девочек. Устроила я ее на курсы телетайписток при аэропорте, она их закончила и немного проработала в аэропорту. А затем ее мужа перевели во вновь создаваемую часть в Бишкиль, Чебаркульского района, Челябинской области. Девочки выросли, вышли замуж, одна из них уже сама бабушка. А Верочка в прошлом году умерла от рака.

Германская Демократическая

Миша служит, я работаю, дети учатся, и неплохо, самостоятельно, без нашей помощи. Дочка училась в шестом классе, сын переходил в девятый, когда Мише предложили перевод к новому месту службы. Предложили Германию. Теперь можно и с семьей. Только не с сыном, нет там десятилетки. Мы подумали и решили попросить Мишиного отца приехать пожить с Сережей, а дочь мы взяли с собой. Ей там можно учиться в интернате в городе Лейпциге. Никита Федорович согласился, приехал, они с сыном остались, а мы с дочкой поехали в Германию.

Аня стала учиться в школе и жить в Лейпциге. В субботу ее привозили домой, а в воскресенье — обратно. И так она проучилась два года. Мишу назначили заместителем командира по технической части. И мы с женщинами обращались к нему, чтобы он выделил нам машину поездить по городам, по достопримечательностям, по магазинам.

О сыне я страшно скучала. Однажды, будучи в Вюнсдорфе, дозвонилась домой и поговорила с ним. Это была отдушина в разлуке с ним. Ждали летних каникул, чтобы съездить за сыном и хоть на каникулы привезти его к нам. Ехать за ним пришлось мне. Я приехала в Свердловск, и вот встречает меня у вагона и берет меня на руки высокий молодой человек, сын. Он так сильно вырос, был маленький год назад, а тут легко взял свою маму и снял со ступенек вагона.

Побывала я дома, у друзей и подруги. Оформили сыну документы, собрались и поехали в Германию. Приехали, и нас на вокзале в городе Галле встретил отец на машине. А когда мы ехали в поезде, на какой-то станции подходит старушка и пытается на ступеньку поднять ногу, а напротив нас сидели два молодых человека, они увидели старушку, выскочили, взяли ее под руки и почти занесли ее. Я подумала, что мой сын также бы поступил.

А пока я ездила за сыном, моя дочка оставалась хозяйкой, отец ее похвалил, что она его вкусно кормила, даже варениками с вишней. Такая хозяюшка оказалась, в тумбочке список покупок, деньги все аккуратно уложены. У командира части дети оказались одного возраста с нашими детьми. И они вместе проводили все лето. Наша часть стояла в красивом лесу, неподалеку от нашего дома рос граб. Это высоченные деревья, и когда идешь по этому лесу, то жуть берет от сумеречного света.

Командир части, майор Чага, предложил мне заменить продавца, пока та будет в декретном отпуске. Я сначала сопротивлялась, так как эта работа мне была совсем не знакома. Но все-таки они меня сумели уговорить. И вот я приняла магазин. И заведующая, и продавец в одном лице. Магазин небольшой, товары разнообразные, и продовольственные, и промышленные, и гражданского, и военного пользования. Это был военторговский, солдатский магазин, но которым пользовались все. Ездила за товарами на базу военторга и на немецкие базы за молоком, овощами, фруктами. В школе хоть изучала немецкий язык, а объясняться приходилось и на пальцах. Но мы понимали друг друга. Приезжаю, а все ждут: солдаты, женщины с

детьми. Я не успеваю быстро всех обслужить, а у всех время ограничено, потом придумала. Солдаты в основном приходили за водой, вафли, печенье, конфеты их интересовали. Вот я сделала для них отдельный столик, на него расставила товары, интересующие их, и коробочку под деньги. Это очень облегчило работу и сэкономило их время. Подсчитывала выручку, и всегда оказывается больше, чем по расчетам. Я записывала это. Потом за эти излишки я отсчитывала бутылки Сельтерской воды и просила солдат в их банный день отнести в помещение бани. И вот солдаты-ребята спрашивают:

— Зоя Кузьминична, почему вы нам поверили?

— Да потому, — отвечаю, — что мой сын скоро пойдет в армию и будет солдатом, а он парень честный и вы такие же мальчики.

А «дедовщины» тогда не было. Отношения происходят от людей, какие люди, такие отношения.

Так я и работаю, до прибытия Лили, продавца. Сдала ей магазин, а солдаты написали рапорта и командиру части, и начальнику военторга, чтобы оставили меня завмагом. Лиля молодая и была грубовата с ними. Я отказалась. Тогда мне предложили работу заведующей клубом и библиотекой. Это моя стихия. Мы с ребятами развернули такую самодеятельность и концерты, и небольшие пьесы. Ездили в соседние части, нас везде хорошо принимали. А в праздники я им устраивала лотереи. Однажды с активистами мы придумали и танцы. Собравшимся в зале перед кино ребятам я объявляю:

— Ребята, я для вас пригласила несколько девушек потанцевать, их немного, но вы будьте вежливы и потанцуйте по очереди.

А у меня в библиотеке переоделись несколько солдат в женские костюмы для самодеятельности, выходят они в зал и… гомерический хохот. Но танцы состоялись. А наши дети обязательно участвовали в самодеятельности. На день рождения моей дочки приезжали немецкие девочки из Кверфурта, завалили ее цветами. Вообще отношения с местным населением были вполне нормальные, хорошие.

Активность людей была тогда очень высокая, в этом отношении партийные организации и политотделы в армии работали здорово. Кроме самодеятельности бывали культурные выезды в Дрезденскую картинную галерею, в Лейпциг, в Бухенвальд и к месту рождения и жизни Гете, ездили часто и семьи офицеров, и возили солдат. Проводились соревнования по футболу, другим видам спорта. Состоялись как-то соревнования по стрельбе в Группе войск в Германии. Нужно было выставить двух солдат и женщину от каждой части. Наша команда, в составе которой я была, заняла второе место.

Когда мы ехали со стрельб, был вечер и стемнело. Заехали попить в один гаштет. Там было много народа, немцы справляли праздник урожая. Среди них был один болгарин, он говорил немного по-русски. Нас восторженно встретили. И вот всех болгарин и переводил, они говорили, что они счастливы, их кооператив богат, хороший урожай получил, многие получили премии, в том числе и ценные подарки: машины, мотоциклы, велосипеды и другое. Сидят, нас угощают, говорят что-то доброе.

Я им верила, немцы умеют трудиться, у них внутренняя дисциплина, собранность. Все дороги усажены фруктовыми деревьями, но никто не снимает урожай, а покупают в магазине. Мы же часто не покупали, а пойдем и нарвем, недалеко был заброшенный сад.

В ближайшей деревне, в Гаттерштете, часто проводили ярмарки. На этих ярмарках были тиры и много хороших сувениров и я часто стреляла, и женщины просили меня пострелять, покупали мне пульки, и я им по их желанию отстреливала призы. Немец, удивленный, недовольный, говорил восхищенно:

— О, ой… фрау!!

Женщины ему в ответ:

— Терпи, она в войну много ваших побила…

Он же не понимает, и в ответ:

— О…Я… Я! — то есть «Да, да».

Довелось нам побывать и на международной ярмарке в Лейптциге. Это было что-то. Наш отдел детской одежды… Я никогда дома не видела такого, такие шикарные шубки, одежда, обувь, все качественное. Можем ведь делать. А в немецком выставочном зале смотреть было нечего, что в магазине можно купить, то и там было выставлено. Но немцы любили покупать некоторые наши продукты, конфеты, папиросы, обувь и говорили, что это хороший товар.

Относились они к нам очень дружелюбно, на 40-летие Советской власти они привезли машину подарков для наших солдат. Не забыли и офицеров с семьями. Мужу подарили спиннинг, мне сумочку. И пригласили на банкет. Мы пришли, нас приглашают за стол, а столы пусты. Уселись. Подают супчик: вода и цветная капуста, кусочек хлеба. Затем унесли тарелки, приносят спиртное. Потом второе и по кусочку хлеба. Потом вино, десерт, танцы и т. д. Но все равно очень приветливо и дружелюбно. И встречи так и назывались — «Дружба», «Фройндшафт».

А когда мы их пригласили, столы ломились и подано было практически все сразу. Даже в этом большая разница, мы расточительны, они экономны. Наверно, поэтому так и живем. Мы широко и щедро, они размеренно и экономно. Но за нашим столом они ели и пили не меньше наших. Могут.

Осенью 1964 года я с детьми собралась домой, а Миша решил демобилизоваться, остался оформляться.

Дома

Мы приехали домой, и радость, что дома. Хорошо там жили, в достатке, но… Я никогда бы не стала там жить вообще. Мы ведь разные, мы привыкли к одному, к своему, и это нам родное, а они — к своему. Этим и интересна жизнь, разнообразием. Ато сейчас тянуться стали к «цивилизации», к американскому, европейскому, «пустите Дуньку в Европу!», а умно ли это? Вряд ли. Каждый народ должен жить своим умом и своим трудом. Вот молодежь тянется всеми силами уехать за границу, это, наверно, мы виноваты, что не дали им ума и культуры любить Родину. И случилось это в 80-е годы. Мало мы, фронтовики, выступали, скромничали, хотя были востребованы, а наше место занимали другие…. Сын рассказал однажды, потрясенный, что курсант-первокурсник не только не знает о войне, но не помнит точно, когда его мама родилась: «Где-то в 60-х годах».

Часто ходили с детьми за грибами и ягодами, идем рано, часа в 4 утра, и, чтобы скрасить длинный путь, я детям рассказывала о фронте и вообще о жизни, они меня слушали раскрыв рот и просили продолжить рассказ. А сейчас школы забыли о нас, историю дети совсем не знают, учат ее по американской указке. По телевидению, по радио, в книгах, учебниках искажают правду о войне, труде, о Родине моей, великом Советском Союзе. Воспитывают не патриотизм и трудолюбие, а потребительство, продажность, стремление к удаче, надежду на мошенничество или удачное преступление. Самое страшное, что воспитывается чувство неполноценности, что мы такие никчемные, как там хорошо и как здесь плохо. Да, у нас трудно, климат суровый, история не баловала, но ведь есть чем гордиться вдвойне из-за этого. Мы же в таких условиях вывели Россию из нищеты, защитили себя и весь мир в войне, подняли человечество в космос, показали пример того, что можно общество делать лучше… А вранье про ГУЛАГ? Он сейчас больше, вся страна.

Много на эту тему можно говорить и нужно. Но я отвлеклась от темы.

Прибыли, ребятишки стали в школу ходить. Сын в одиннадцатый класс, как раз попал в струю политехнического обучения, получил профессию авиамеханика. Дочка пошла в девятый класс. Отец Миши пока жил с нами. Через два месяца приехал Миша, уже уволенным в запас. Я снова пошла работать в свою библиотеку. Дети учатся, я работаю, таскаю на себе продукты, кормлю, обстирываю, а мои мужики сидят целыми днями вот уже второй месяц в креслах, благо их два, и запоем читают то книги, то газеты. Я не выдержала, выхватила как-то книгу из рук Михаила и сказала, что его пенсии только на него хватит, а ты все взвалил на меня, а детям еще много надо дать. Он понял все сразу. Мы какжили в воинской части, так и остались в ней. Он сначала устроился в ней помпохозом, но ему что-то не понравилось в этой работе, и он ушел в аэропорт работать сначала комендантом аэропорта, а потом диспетчером по центровке, по-простому — следить за правильной загрузкой самолетов. Потом его там избрали секретарем парторганизации.

Сергей наш школу закончил хорошо, учился еще в аэроклубе, и в военкомате ему предложили поступить в Челябинское высшее авиационное Краснознаменное училище штурманов. Поехал. Сдал экзамены без подготовки, прошел почти всю комиссию и приехал домой, сэкономив неделю. Побыл неделю и уехал.

При прохождении кардиограммы у него что-то нашли, и когда я прилетела его проведать, он лежал на обследовании, привезла кое-что вкусненькое, он мне тут и заявил:

— Мама, а я хочу домой, я не уверен, что это мое, и нам сказали, что до присяги мы можем изменить свое решение. Ты всегда хотела, чтобы я стал хирургом. Я и туда поступлю.

— Нет, мой сын, будь мужчиной, если ты решил, должен добиваться цели. Не проявляй слабости. Не хочу, чтобы сын был слюнтяем. Разве мне, девчонке, было легко в пехоте? Только армия может воспитать в мальчике настоящего мужчину, защитника.

Он меня обнял и поблагодарил за поддержку. Проводил до железнодорожной станции Шагол. Я села, ехать всю ночь, у меня была вторая полка, я взяла постель, уткнулась в подушку и проплакала всю ночь. Таким образом я боролась со своей слабостью. Жаль было расставаться с сыном. Сын же успокоился, стал учиться, мы стали получать от командиров благодарственные письма. Был активистом комсомола, играл в народном театре. На третьем курсе в день моего рождения он звонит домой, поздравляет меня с днем рождения и говорит:

— Мама, я тебе подарок приготовил, вступил в партию.

Мы с отцом его поздравили, очень были рады этому событию, так как наша семья коммунистов пополнилась.

Аннушка наша также училась хорошо. Она очень переживала за каждую оценку. Окончила 10 классов, и встал вопрос, куда идти. Она выбрала исторический факультет Уральского госуниверситета. Конкурс был там 12 человек на место. Она сдала экзамены, но ее оставили лишь кандидатом, девять кандидатов на два места. Она не прошла, так переживала, что у нее поднялась температура. И со второго семестра пришлось решать, что делать. В другой вуз она отказалась поступать наотрез. Устроилась она пока в диспетчерскую службу аэропорта. Взрослые диспетчеры относились к ней как к ребенку. Я спрашиваю, что делаешь на работе. Она мне отвечает, что дяди дали бумаги, карандаши и предложили рисовать и слушать то, что они говорят, и смотреть, что они делают.

Потом она набралась опыта, быстро вошла в курс дела, и диспетчеры стали ее хвалить.

Райком партии предложил мне работать директором только что построенного кинотеатра «Авиатор». Сначала я не соглашалась, потом уже потребовали моего согласия, и я согласилась. Кинотеатр по тем временам современный, широкоэкранный на 600 мест. Зарплата работников кинотеатров зависела от посещаемости. Два раза в месяц я ездила на просмотры кинофильмов, поступающих в прокат. Планировала их на месяц, печатала в газете расписание фильмов, и разносили по службам аэропорта. Это помогало увеличивать посещаемость. Дочка стала летать стюардессой. Я сначала была против. Она уже была на хорошем счету, стала комсомольской активисткой, даже отмечена была часами. Отвечала она за культурно-массовую работу. Однажды ей поручили встречать самодеятельность из Перми. После смотра самодеятельности ее долго не было, уже поздно, стемнело. А это она встретила своего будущего мужа. Мыс Мишей пошли искать ее, обычно она в 23 часа была дома, а уже — полпервого. Миша особенно волновался. «Идем, мать, искать дочь». Пошли. Идем по парку и видим, сидит парочка на скамейке. Дочь с молодым человеком. Конечно, для нас это было внове. Миша рванул к ним и:

— Немедленно марш домой.

Я потихоньку одернула его, дочке-то неудобно от такой сцены. Говорю:

— Давайте мы пойдем вперед, а вы за нами.

Мы пошли, они не сразу, но пошли, исполнили наше желание. Молодого человека звали Юра Шерстнев, он летал на «Ан-2» в Пермском отряде. Они познакомились, и он стал, повторяя нашу судьбу с Мишей, приезжать и прилетать в Свердловск.

Рыбалка, Черемшанка

Работа у Миши была посменная, и он в свободное от работы время ездил на рыбалку. Я была не против его поездок, хотя и приезжал он чаще без рыбы. У меня — стандартное хобби. Я свои выходные проводила в хлопотах по хозяйству. Иногда ходила за ягодами и грибами. А так, стирка, уборка, огород, шитье. Я когда-то окончила курсы кройки и шитья, и это помогало одеваться со вкусом, да и когда материально было трудно, подрабатывала этим, спрос на мое шитье был.

В одном из полетов во время пролета грозовых облаков сорвался контейнер на кухне в самолете «Ил-18» и сломал дочке ногу. Я прихожу с работы, а она- в гипсе. А тут на каникулы приехал сын. Миша его пристрастил к рыбалке с раннего детства. И они собирались на рыбалку, и нам захотелось не отставать от них. Сын придумал, как сделать. Нанял такси, и мы поехали в Заречный, на водохранилище Белоярской АЭС. Приехали, взяли лодки, и отец с сыном поплыли на рыбалку, а мы с дочкой остались на берегу. Сын поймал одного окуня. Но все равно сварил уху, и было вкусно. Посидели у костра, хороший вечер был. На второй день опять не клевало, да и дождь пошел. Решили уехать. Муж с сыном ездили еще, понемногу привозили.

Закончился у сына отпуск. А у нас с Мишей осталось несколько дней отпуска, и он пригласил меня поехать с ним на рыбалку, я согласилась, мне хоть куда, лишь бы на природу.

Приехали, взяли лодку напрокат и поплыли на Черемшанку. Так называется речушка, втекающая в реку Пышму, которая была перегорожена в начале шестидесятых годов плотиной, и от этого образовалось большое и красивое водохранилище для обеспечения водой и холодом Белоярской АЭС. Приплыли, встали, опустили в воду грузы, закрепились. Миша поймал на «малинку» (мотыль) трех небольших подлещиков и говорит мне, что чебак иногда клюет на муравья.

Я попросилась высадить меня на берег, набрала я муравьев в полиэтиленовый мешок, приплыли на свое место. Дал мне Миша летнюю удочку, а до этого ловили на зимние удочки, с борта лодки. Сидим. А как их, муравьев, насаживать на крючок, они такие маленькие? Стала насаживать по два муравья. В самый раз.

Закинула я удочку в в воду, только поплавок встал, тут же стремительно начал погружаться в воду. Подсекла, вытащила крупного чебака. И стала я их таскать без перерыва. В жизни не ощущала более восторженного удовольствия. Я поймала 62 чебака. Красивые, серебристые рыбки, я просто задыхалась от счастья. Хотя и страшно не хотелось покидать водоем, надо сматываться, иначе опоздаем на автобус. Едем в автобусе, а мне хотелось кричать всем, сколько я поймала чебаков.

А напротив меня в автобусе сидит дама, красивая, одета модно, на выход, вся в кольцах, а лицо бледное, но накрашенное. И мне хотелось ей сказать, что я намного счастливее тебя, хотя и не ношу таких колец и одежды.

Оставался еще отпуск, и уже теперь я прошу Мишу поехать на рыбалку. Дома у нас большая и разнообразная библиотека, помню, что есть книги о рыбалке и охоте. Разыскала книги о рыбалке, муж их все раньше читал. Особенное внимание уделила книге Сабанеева. Решила подготовиться к рыбалке основательно, теоретически подковаться. Особенно понравился раздел о лещах и рыбаках-лещатниках.

Закончились наши отпуска, Миша мог в свободные от смены, а я только в выходные дни ездить на рыбалку. Я изменила свой режим работы. Работала и в воскресенье, чтобы ездить на рыбалку с мужем. Готовиться стали капитально. В мелкую сетку кусок жмыха, каши, камешек для веса, все на леску и подлодку на дно. Привязываю за уключину весла. Через некоторое время приподнимаю сеточку, тряхну ее, и лещи идут на запах к мешочку, а на пути другая, более существенная еда, но на крючке. И если лещ берет ее, то поплавок у летней удочки ложится, а кивок у донной удочки поднимается. Подгадываешь момент, не раньше и не позже, подсекаешь. И тут самое главное не упустить. Идет сначала вроде легко, но тут он уходит под лодку и рвет леску, а здоровый же (под водой, пока тянешь, он кажется раза в два больше, чем на воздухе), жалко, что ушел. Но вот одного подвела к борту, а он сорвался с крючка уже почти в лодке и ушел. Нужен подсачик, да правильно подводить его. Егерь Коля научил меня, что подсачик надо подводить… да не с хвоста, а с морды, ибо заднего хода у леща, как и у самолета, нет. И стала я ловить большущих лещей.

Я вообще люблю природу. Всегда бегала за ягодами и грибами, брала с собой детей. И тут мне попала эта зараза рыбалки. Завидовала всегда тем, кто живет у воды, А тут наступает зима и Миша мне говорит:

— А как насчет зимней рыбалки?

Я не готова сразу ответить, но решимости полна, а что? Муж одел меня по-рыбацки, меховые штаны, меховая куртка, шапка-ушанка, ящик, естественно, шабалка (шумовка такая, шугу из лунки убирать) и прочее….

Зашли на лед, мне жутко интересно, здесь летом мы плыли на лодке, и я сейчас иду по этому месту. Но про это я забыла при первой же поклевке, Так здорово, кивок подрагивает, а если поплавочек нацепишь маленький на леску, то он при поклевке походит, походит, а потом как выскочит, знай, подсекай, только знай, когда. Перестало клевать, перейди и просверлись в другом месте. В первое время у меня при поклевках в одну сторону летит шабалка, в другую удочка, а где варежки, потом и найти не можешь, забываешь о них даже в мороз. Даже лунку разгребаешь от ледяной шуги голыми руками, такой азарт. Однажды так приморозила руки, что сижу на следующей рыбалке, а с пальцев свисает кожа. Подходит рыбак:

— Что с руками?

— На прошлой рыбалке обморозила.

— Ну и ну. Даты, оказывается, женщина. Впервые такое самоотвержение рыбацкое вижу, да еще от женщины.

Начитавшись Сабанеева, решила порыбачить леща зимой ночью.

Приехали с Мишей в поселок Заречный, прошли восемь километров пешком на Черемшанку, два до водоема и шесть по водоему, просверлили лунки, подкормили, посидели, поймали понемногу, потом пошли на базу, поужинали. Миша стал собираться отходить ко сну, он с ночной смены, а я решила попробовать именно сегодня ночную рыбалку. Взяла термос с чаем, коловорот через плечо, ящик на веревочку и пошла. Мороз крепче стал, под сорок градусов. Лунки наши на середине водоема, обозначены двумя шестами. Не могу найти. Поставила ящик, и пошла, искать шесты. Нашла, около них мои лунки, а где ящик? Засверлила около лунок коловорот, пошла искать ящик. Не могу найти, отчаялась, села на ледяной бугорок у лунок, налила чай, сижу. Удочки-то в ящике. Слышу хруст: ближе, ближе. Подходят четверо рыбаков и ко мне обращаются:

— Ты что, парень, сидишь, чай пьешь на водоеме, видно, Дунька тебя из постели выгнала? — И другие слова, но незлобливые…

Да… вот ситуация. Ну нет, теперь не буду выдавать себя, что я женщина. Не посрамлю женский род. Положила в рот сухарь и, изображая охрипший голос, говорю:

— Я ящик потерял, и сижу, хотел порыбачить ночью и вот…

— Слушайте, я видел, что-то чернелось у нас на пути. — Побежал один и принес мой ящик. — Ну, парень, теперь рыбачь, а мы посмотрим. Если будет клевать, мы тебя обсверлим.

Я размотала удочку, насадила малинку, оголив жало, чтобы не клевало, а то ведь точно обсверлят, да и сидеть рядом с мужиками всю ночь не резон по ряду причин. А они сидят, да травят смешные истории. Пересказать их не хватит денег на издание. А смеяться мне нельзя, выдам себя. Надоело им ждать:

— Ты, брат, зря затеял эту бодягу, сидишь не спишь, а рыбу не ловишь, иди спать, и мы пойдем.

Пошли они. Для меня тоже эта рыбалка потеряла смысл. Посмотрела им вслед, идут по направлению к моей базе. Подождала, пока хруста не стало слышно, смоталась и тоже пошла. Пришла на базу и рассказала егерю Коле, и долго он потешался над этой историей.

Прошло время, скоро егеря Колю сменили люди не плохие и не хорошие, погорельцы, но к рыбацкому делу равнодушные. А я загорелась приехать и устроиться заведующей этой базой рыбака и охотника Косулинского абразивного завода. Когда этим погорельцам завод дал жилье и они стали собираться с базы, поехала я на завод в партком и в завком и предложила свои услуги. Меня и приняли. Муж мой удивился, и хоть и не очень одобрил, но согласился. Я убедила его, ведь он — рыбак.

Уволилась с работы, хотя мое начальство было против и переубеждало меня. Страсть к рыбалке была превыше всего.

Я уехала на базу, а Миша еще не уволился, только проводил меня на водоем. Навели мы с ним порядок в комнате, где собирались жить. Миша поехал увольняться. Моей радости не было предела. Бегаю на рыбалку, ловлю рыбу и раздаю ее кому попало.

Дом, где жили, деревянный, сборный. В нашу комнату вход отдельный, с другой стороны вход для рыбаков. Там одна большущая комната, посередине большой стол, печь-плита, всего семнадцать спальных мест. Здесь готовятся к рыбалке и готовят еду, кушают, играют в карты, а кто-то уже лег спать. Освещение — керосиновой лампой. Такой отдых для рабочих завода по мне непозволителен.

В октябре я на отчетно-выборном партийном собрании высказала свое мнение, а зимой тракторами по водоему прочистили дорогу, и пошли самосвалы со строительными материалами. Завезли блоки. А летом начали работы, но завезти другие материалы невозможно, нет дороги, лес густой, корабельные сосны. И вот заехал к нам лесник на велосипеде. Я остановила его и спросила, может ли он заклеймить деревья, чтобы свалить их для прокладки дороги. Он и отвечает: — Сто грамм — и все будет.

Смех, ли, шутка, но раз так, была у меня «четушка», подаю ее. Взял.

И действительно, в этот же день отстукал Иван-лесник нужные деревья, тут же выпил, лег на травку и проспал весь оставшийся день. Приехали рабочие с завода, свалили разрешенные для вырубки деревья и за лето проделали дорогу. Заложили два дома: на десять и натри комнаты, а также котельную. А ближе к водоему поставили новый дом для нас из четырех комнат, с хорошей верандой, с которой весь берег был виден. Все это сделано было за два года. В старом доме мы прожили семь лет без света, да еще забрали к себе внучку Анюту, а потом Юрочку, дали возможность дочке работать. Но зимой и летом детям на свежем воздухе было привольно, и они не болели. А уж когда переехали в новый дом, совсем стало хорошо. В нем по моей просьбе сложили русскую печку. Я сама пекла в ней хлеб, а на печи внуки играли. А когда приезжали дети Сережи, совсем было весело.

Совместно с соседней базой УрВО был проложен кабель, и появилось электричество. Поставили телевизор, холодильник. Цивилизация. Построили баню. Сын даже до нее тротуар деревянный сделал. Сделали спортплощадки, детские аттракционы. Проложили дорожки. И стала база рыбака и охотника базой отдыха. Построили пирс.

Миша каждый год делал мостки в водоем далеко, на глубину больше полутора метров. И внуки с них ловили рыбу, да и мы довольно удачно рыбачили, место прикормленное.

Дети приезжали сами, и с друзьями, отдыхать, рыбачить, нам помочь, приезжали к нам и наши друзья, и родственники. Кроме ловли рыбы, собирали грибы, ягоды. А сын одно время катался на водных лыжах. Он построил для детей на берегу корабль из старой лодки. Зимой делал упряжь для нашего пса Пирата, и тот катал внуков Мишу и Юру. Всегда при завершении отпуска сына устраивали прощальный костер. Жгли костер, пели песни, жарили шашлык, коптили рыбу. Наряжались и разыгрывали сценки, в которых участвовали все, то актерами, то зрителями. Завершалось, если было тепло, купанием.

Был одно время у нас злющий петух, клюнул он как-то внука Мишу прямо в затылок, а им как раз уезжать. И дед Миша с отцом Сережей решили казнить петуха, изжарить в глине и съесть. Где они узнали о методе — печь дичь в глине и в перьях? Только наутро оказался он полусъеденным и кроваво-сырым. До сих пор это вспоминаем с улыбкой.

Заводские приезжали по путевкам отдыхать, а в выходные приезжали цехами, и не только пировали, но устраивали игры и соревнования. Финансировал это все завод. Своим работникам — все бесплатно, а с гостей брали рубль за все: за место — рубль, за лодку — рубль. И, что удивительно было для завкома, в сезон рыбалки наша база приносила доход.

До сих пор вспоминаем эти времена и ездим на базу, которую я назвала, и она осталась с этим названием «Черемшанка». Нас там привечает и новый егерь, Женя, с женой Наташей, и новая дирекция.

И здесь я должна сказать доброе слово о нашем директоре Смородинникове Владимире Петровиче. Воспитанник комсомола, коммунист, он всего себя отдавал своему заводу. Он любил дело для людей и людей дела. И это был умный человек, который вел себя в соответствии с ситуацией и качествами людей, которые его окружали. Его за это ценили. Когда началась дурная перестройка, с ее так называемой демократией, то нашлись на заводе люди, захотевшие захватить власть и собственность. Он выступил против того, чтобы распродать завод, а приложил все усилия для его сохранения. И на общем собрании при выборе Генерального директора Владимира Петровича поддержало 92 % работников. Вот какой он человек.

На своем рабочем месте твердый, жесткий и решительный директор, ответственный за свои решения и обязательный в делах. А когда приезжал на базу, всегда признавал, что здесь я директор, а не он. Более того, не считал зазорным наносить себе в баню воду, а он любил попариться, помочь моему сыну косить траву на сено для коровы. Он очень не хотел, чтобы я ушла с базы. А когда я напоминала о своем возрасте и что мне уже тяжело, то говорил, шутя, что завод будет еще больше помогать, и здесь тебя, Кузьмовна, похороним на берегу, и памятник поставим от завода. Я горжусь всеми моими друзьями, а его считаю не последним из них. Его жена тоже подружилась со мной, да и дети его до сих пор заезжают ко мне. Именно он раскрыл нам глаза на личность Ельцина, когда нам захотелось альтернативы бесхребетному Горбачеву. Да мало таких, как он, оказалось в партии, чтобы противостоять процессу разложения.

До сих пор я и вся моя семья вспоминаем то время. А сейчас люди заводские редко приезжают на базу отдыха. За все нужно платить. Нужны деньги на ремонт. Полы в большом доме провалились, в малом доме мест мало, да и не для всех. Цель ведь не люди, их развитие и благо, а прибыль. Правда, дух русский остался у людей и некоторая инерция у руководства на нашем заводе осталась, и люди стараются оставаться людьми.

Однополчане

Однажды на рыбалке слушаю радио. В новостях упоминается наша дивизия. 312-я Смоленская, орденов Суворова и Кутузова сибирская дивизия и наш 1083-й стрелковый полк. Я написала об этом сыну в Москву. Он учился в это время в Военно-политической академии им. В.И. Ленина. Он через Батова, Центральный совет ветеранов разыскал совет ветеранов нашей дивизии, даже подружился с председателем совета Замкиным и секретарем Кнобе-лем и прислал мне их адрес. Я стала с ними переписываться. И до перестройки каждый год мы встречались в Москве. Со всего Советского Союза собирались. Дивизия формировалась в Сибири, а служили и бились с врагом в ней все народы СССР. А когда я первый раз приехала на встречу, назвала себя, стали говорить, что как же так, ведь Зоя Некрутова погибла, умерла в госпитале. Но вот подбегает ко мне Тамара Несина, сейчас у нее фамилия Удот, мы с ней расцеловались, и все разъяснилось. Все меня давай распрашивать, я их, стали все вспоминать, как мы в прачечной воевали. А потом и Дуся Колесова, Паша Рева, Катя Крикун, те, кто остался жив, вспомнили о погибших. Рассказали, как с улыбкой в траншее погибла Маша Саблина от попадания пули немецкого снайпера прямо в лоб.

Стали мы переписываться. К каждому празднику получала я по двадцать писем и открыток. Совет ветеранов дивизии сделал альбом с нашими фотографиями. И когда я его получила, то увидела в нем фотокарточку Саши Ноздрина. Ведь когда я ушла на фронт второй раз, мы потерялись. Я узнала его адрес, написала ему, и он ответил.

«Дорогая, дорогая Зоя Некрутова!

Так обрадовался Вашему письму!.. Ведь я уже похоронил Вас в своей памяти. Но как же я мог забыть Вас?! Конечно же нет!

Поздравляю Вас и всю Вашу коммуну с Новым годом и самым крепким здоровьем на многие годы. Спасибо за поздравление, опричь спасибо за весточку о себе. Как прекрасно, что Вы выжили.

Конечно же, я все помню, и этот лес на Осьме, и наше хождение, какие-то разговоры… Что-то доброе такое и мечтательное. Наверное, о жизни говорили, а не о смерти. Я так всегда боялся за Вас…

Дорогая Зоя! Я даже было использовал все в романе, который должен выйти в 1983 году, Вы, конечно, под вымышленным именем — Вари Народиной. Конечно, кое-что ввел романическое, ибо образ литературный — это не копия с прообраза, а персонаж собирательный. Но вот какая напасть, издательство потребовало сократить рукопись до 20 печатных листов, печатный лист 25 страниц, вот и выпали главы о снайпере и ее истории. Но не пропали: написал особую маленькую повесть, которая должна войти в сборник повестей и рассказов.

А роман посвящен войне. Как выйдет, непременно пришлю Вам. А что за альбом? Издан в типографии или от руки, самодельный?

Я не получал. Но как же Вас не было на сборах в 30-тилетие освобождения Смоленщины в г. Смоленске? Мы там многие были. Теперь, наверное, соберемся в 1993 году. Думаю, что живы будем. И Вам непременно надо приехать. Спишитесь с Музеем боевой славы 312 стр. Смоленской дивизии. Адрес: Смоленск, ул. Неверовского, 11, 2-я средняя школа. В школе и находится этот музей, там мы и собирались. А к сорокалетию освобождения Смоленщины выйдет и роман «Вечевой колокол».

Бесконечно рад, что Вы все же уцелели и объявились. Мы довоевали до Эльбы! Правда, весной 1944 года, после госпиталя, я уже попал в 370-ю стрелковую дивизию, не по ранению лежал — сильно простудился, а ранение было перед Смоленском, легкое, отходили в медсанбате. После войны почти еще год работал в Германии по репатриации наших граждан, угнанных фашистами в Германию.

Потом уже пошла писательская работа, издал несколько повестей, печатал рассказы, очерки и даже стихи, представьте, ибо во время оное и начинал со стихов.

А теперь вот увяз в романах. И не хотел, а увяз. Даже о войне не думал писать, и только спустя почти 30 лет после войны вдруг что-то взыграло во мне, и написал роман.

А жизнь идет/бытовая/, наверное, как и у Вас: и дети большие, и внуки вот-вот женятся. Древнее круговращение — это и есть вечный двигатель, о коем так печется человечество, что-то изобретая техническое.

Теперь уж не будем терять друг друга из вида. Мой наказ Вашему супругу Михаилу: поберечь Вас. Мы ведь скоро станем музейными экспонатами, коль дотянем до двухтысячного года. Давайте дотянем, дорогая Зоя!

Обнимаю Вас и целую. С Новым годом!

Сердечно Ваш Александр Ноздрин».

«Дорогая, дорогая Зоя!

Письмо Ваше — как прекрасная поэма о человеческой воле. Да благословенно мужество Ваше! Оказывается, есть чудеса на белом свете — мы живы. Но я-то ладно, но Вы — вот это действительно чудо! Может быть, и существовала среди нас, фронтовиков, после войны «спячка», как Вы сказали. Вряд ли… Вот Вы вышли замуж, народили детей, есть внуки — продолжили род свой…

Какая же это спячка?! Просто всех нас житье-бытье взяло в «оборот», иногда мы барахтались, как утопающие, выплывали и вновь брались за работу.

И смешливые стихи мои запомнили. А у меня на фронте все сгорело в землянке уже на Висле, никаких старых записей не осталось. Просто храню в памяти, что врезалось.

И, конечно, помню, как Вы мне «пригрозили». Но не понимаю: зачем? Вы мне ей, богу нравились, очень. И хотел поцеловать Вас, но не ради какой-то благодарности… Видите, каюсь, как у священника под епитрахильей. Ну и ладно, бросили бы меня среди мин. Неправда, вывели бы… Вам в отместку в повести я представил все наоборот, — так и знайте!

Хорошо, что у Вас муж великолепный, иной бы не поверил нам. Вот я не могу похвастаться женой — Вам на ушко по секрету. Отсюда и затруднения мои в отношении знакомства моей Анны Ивановны с вашей сестрой. Что ж, приходится нести крест сей. Поулыбайтесь.

По русскому обычаю — мой глубокий поклон Михаилу.

Весьма трудно добраться к Вам. За приглашение благодарю. Надо бы вырваться и к сестре в Пермь вот бы и объединил.

Но ужасно завяз в большущей рукописи, даже сомневаюсь: закончу ли удобочитаемый вариант. 1200 страниц. Осталось дописать финал, эпилог романа. И вырваться из его плена не могу. А с февраля-марта начнем с редактором редактировать военный роман «Вечевой колокол». Тоже большой. Редактором у меня милейшая дочь Буденного. Думаю, что поладим, ссориться не станем.

Не знал я, что однополчане собирались в Москве: меня не известили. А может быть, сообщали, да меня не было. Летом я нахожусь на Орловщине, на родине. Без этого не могу работать над тем самым большим романом: почти все действие происходит там, прообразы моих персонажей жили или живут там. Милая Зоя, литературная работа — это кандалы, закован в них до гробовой доски и тянешь их с удовольствием. Сплошной гипноз.

Всего написать и не сообразишь, а вот поговорили бы, все всплывало бы чередом. Но я надеюсь на встречу. Пишите непременно. На днях мне прислал письмо милый человек из работников нашей фронтовой редакции, одновременно с этим письмом посылаю и ему в Одессу.

Иногда прихожу к мысли: а ведь ничего, кроме работы, не осталось, и потому отрадна она.

Обнимаю, целую, дорогая Зоя.

Ваш Саша.

26. XII. 1981»

Так мы стали переписываться. А когда вышел из печати его роман «Вечевой колокол», посвященный живым и павшим однополчанам 312-й Смоленской Краснознаменной, орденов Суворова и Кутузова стрелковой дивизии, то на ее титульном листе Саша написал: «Дорогой одно-полчанке Зое Кетько на память о встрече и боях на речке Осьме». 8 ноября 1984 года А. Ноздрин написал коротенькое письмо, что болен, собирается ехать в санаторий. И после этого, сколько я писем ни писала, ответа не было.

На одной из встреч нас нашел Слава Михайлов, это мой воздыхатель, который меня провожал рано утром на «охоту». Пришел с гвоздиками и, вручая их мне, при всех сказал:

— Я дарю их своей девушке, которую провожал и встречал не в театр или в кино, а на передний край, на нейтральную полосу, поближе к немцам, а потом думал, придется ли мне ее встретить.

Говорил он, а мои девчата-бабушки плакали.

А Слава после войны закончил свою Тимирязевскую академию, стал ученым в сельском хозяйстве и заместителем директора научно-исследовательского института. На встрече я была с внучкой Анютой, и он сказал:

— А ее глазки твои, я их помню. Скажи все-таки, для кого же я тебя берег?

— Секрет, — ответила я.

На одной из встреч были в Кремле, во Дворце съездов. Бродили, смотрели все и разговаривали втроем: Тамара Несина, командир нашего полка Гальперин Борис Исаевич и я. Командир старенький, седенький жил в Ленинграде с детьми. Бродили и вспоминали бои, а он расспрашивал нас о нашей теперешней жизни, и мы вспомнили, как звали его «Голова полка», а его комиссара Носенко Е.И. «Душа полка». Потом мы смотрели оперу «Царская невеста». Я сидела вместе с Зинченко, Дусей и Володей. Они поженились на фронте. Он стал начальником химической службы, дослужился до подполковника. Оперу мы почти не слушали, Дуся все рассказывала, как они с Володей поженились и какие у нее прекрасные сыновья. Когда Володя однажды приехал к сыну Юре в Свердловск, то они с сыном посетили меня, и Юра заснял на видеопленку нашу встречу. А Дуся болела и не смогла приехать. Юра потом уже погиб в авиакатастрофе в Иркутске.

Поехала я как-то на родину в Волчиху. А Тамара Несина жила в Ключах, соседнее районное село, менее ста километров от нас. У нее хозяйство: овцы, поросята, коровы. Она тогда еще бодренькая была. Дала она мне шерсти, и я спряла шерсть, связала теплые носки и отправила командиру Гальперину Б.И. в Ленинград в подарок. Он ответил мне благодарным письмом:

— Спасибо тебе, доченька Зоинька, за твой теплый подарочек»

После перестройки наш совет ветеранов распался. Замкин умер, Кнобель удрал в Америку, Маша Недельцина умерла. Потом уже меня нашла Валя Быкова, она жила в Смоленске, и мы недолго переписывались. Теперь только с Тамарой Несиной переписываемся.

Большая семья

Все это позже. А до этого и в процессе его произошли важнейшие события. В мае 1970 года Аня с Юрой подали заявление в ЗАГС. Это было как помолвка, и мы ее отпраздновали на Черемшанке, на рыбалке. Юра ведь вырос на Урале и был охотником. А в августе была свадьба. На ней я познакомилась со сватами. Юрина мама, Нина Ивановна, была учительницей, а отец Павел рабочий. Более того, оказалось, что он воевал со мной в одной дивизии, вот ведь как судьба сводит. На свадьбу приехало много и нашей с Мишей родни. Прилетел и ее брат, мой сын Сергей.

Юра увез Аню в Пермь, квартиры не было, и они жили у Юриного друга. И оба летали. По беременности Аня приехала к нам домой. Родилась внучка. Звонит Юра из Перми, я ему сообщаю, что дочка родилась. Он мне:

— Теперь у меня три Аннушки: самолет, жена и дочка.

Итак, родилась внучка Анютка, забирали мы их из роддома вместе со сватьей Ниной, нарадоваться не могли. Говорят ведь, что первый внучонок как последний ребенок.

И я решилась, и пошла к начальнику отдела кадров Уральского управления ГВФ, и оказалось, что для Юры есть место на переучивание. Он был не на плохом счету. Его вызвали и послали на переучивание, закончив его, он стал летать в Колыдово на «Як-40». Потом он переучился на «Ту-154» и летал на нем уже до 2003 года. Он стал самым опытным и уважаемым пилотом отряда.

Сережа, окончив в 1969 году училище, получил назначение на Черноморский флот в морскую ракетоносную авиацию, под Симферополь, в Гвардейское (Сара-буз). Летал там штурманом-оператором крылатых ракет. Потом стал штурманом корабля. А в 1971 году летом объявил, что в сентябре женится. Регистрация была назначена на 24 сентября. Мы прилетели раньше, Сергей снял уже комнату для семьи, но мы поселились во времянку его друга, так как комната не совсем была готова. Мы особо не могли помочь в организации свадьбы, так как год назад вышла замуж дочь, и только что родилась внучка Анютка. Но что делать, пришлось ехать. Приехали, увидели невестку, и сразу она нам понравилась. Регистрировались они в Симферополе. Сын приехал на регистрацию на своем мотоцикле за несколько минут до регистрации, так как был на службе, его полк готовился к серьезным учениям. А на свадьбу поехали на родину невестки Валюши, в Новотроицкое Херсонской области. Свадьба была на улице, под навесом. Народу было много, песни, танцы, веселье, шутки свадебные. К примеру, на следующий день нас с мужем катали на тележке по селу. Валю мы забрали с собой, а Сережа, отлетав на учениях, прилетел в Свердловск через неделю со сватьей Верой, и мы сыграли свадьбу и в Кольцово. Наша невестка, теперь уже дочка, училась в то время в Крымском медицинском институте. Вот ведь времена тогда были. Сватья моя, Вера Матвеевна Порицкая, одна вырастила, воспитала и дала высшее образование двум детям, сейчас такое сделать трудно. Теперь Валя врач-терапевт. И где бы сын не служил, везде и в гражданских больницах, и в воинских частях она была на хорошем счету, получала благодарности и от командующего Тихоокеанского флота, и от Главнокомандующего ВВС.

А у Ани в 1973 году родился сын, и Аня в ответ мужу назвала его Юрой. Потом уже родили еще дочку, назвали ее, скомбинировав, Ульяной. Такая получилась у дочки большая хорошая семья.

Анютка закончила училище и стала зубным техником. Вышла замуж за выпускника Челябинского училища штурманов Ершова Олега. Прекрасный парень, добрый и внимательный, я его считаю еще одним своим внуком. Особенно я их ценю за то, что они подарили мне двух прекрасных правнуков: правнучку Сашеньку и правнука Владика. Саша уже во втором классе, а Владик уже в садик ходит.

Анин сын Юра пошел по стопам отца, закончил в Челябинске аэроклуб, затем училище ГВФ и стал пилотом. Летал на «Ан-24». Окончил ленинградскую академию гражданской авиации и сейчас переучился на «Ту-154». Женился на девушке Оксане, и я надеюсь вскоре получить в подарок от них еще правнука, да не одного.

Ульяна учится на третьем курсе государственного университета, на историческом факультете. Осуществляет то, что не осуществила ее мать.

Аня, моя дочка, так и посвятила свою жизнь авиации. Летала до 45 лет, а когда ушла на пенсию, стала работать на земле в службе «Уральские авиалинии». Юра, ее муж, тоже теперь не летает, но работает также на земле в авиаотряде.

Сын продолжал служить в Гвардейском до 1974 года. Получил перевод в Саки, на сверхзвуковой самолет-разведчик. Семья же его, пока только Валя, оставалась в военном поселке Гвардейский. Она оканчивала институт в 1975 году. И вот в день получения диплома в июне 1975 года она родила нам внука. Сразу родился с высшим образованием, поэтому, наверное, учился всегда на «отлично». Назвали его в честь деда — Мишей. Он с отличием закончил Свердловский институт народного хозяйства. Сначала служил начальником финансовой службы в воинских частях в Колыдово, в том числе и в части, где служил его дед, а сейчас работает в Интерфаксе. Женился он студентом на однокурснице Гале, родом с севера Тюменской области, и они родили мне правнука Никиточку. Ему в этом году исполнилось пять лет.

В год поступления моего сына в академию у него родилась дочь Оля. Она закончила географический факультет педагогического университета, проработала, и хорошо, два года учительницей. Но ее тоже увлекла авиация, она приехала ко мне в Кольцове окончила курсы и стала летать стюардессой.

Сын после службы в Крыму учился в академии, жили в Москве на квартире. Дети их в садик и в ясли ходили. А Валя работала врачом. Сергей, окончив академию, получил распределение на Тихоокеанский флот, заместителем командира ракетоносного полка по политической части. Потом он получил язвенное заболевание и переехали они в Челябинск. Он стал преподавать в родном училище (учил и Олега Ершова), сначала политическую экономию, а затем культурологию, психологию и педагогику. Защитил диссертацию, получил звание доцента.

Два друга

Уехали мы с Черемшанки. Прожили там 13 прекрасных лет. Наверно, жизнь там продлила наши с Мишей годы. Когда мы с Мишей вернулись в наш дом в части, он стал часто болеть. У него с фронта простуженные, слабые легкие. А тут начал задыхаться, как рыба на берегу. Стал часто лежать в госпитале. Сначала раз в году, затем 2–3 раза. А потом и вообще без конца вызывали «Скорую помощь».

Потом его положили в госпиталь, сделали пункцию, отнялась нижняя часть тела, обездвижили его. Приехал сын

в отпуск и был с ним в госпитале почти все время, возил к нему меня. Дочка привозила ему гостинцы, уху варила. День рождения у него 21 сентября 1921 года. Мы все в 1999 году приехали к нему в госпиталь, дети, внуки, сын его переодел, приподнял на кровати, выглядел он празднично. Поздравили его все, в том числе и работники госпиталя, выпил он немного коньячку. Он все время просился домой. А без капельницы он уже жить не мог. Оборудовали мы с сыном дома ему место и для капельницы устройство. 29 сентября должен был вернуться внук Миша с Никитой с Севера, от сватов. И мы решили забрать деда из госпиталя. Сын поехал забирать его. Привезли на госпитальной машине, дали солдат, привезли, положили. А он уже и разговаривать почти не мог. Только обрадовался рисунку Саши, который она нарисовала ему на день рождения и повесила на стенку. Ждал он правнука Никиту, названного в честь его отца, но не дождался четыре часа. Умер через два часа, после того как привезли его домой. Приехал Никита, ему было полтора годика тогда, а его родители научили называть свою фамилию «Кетько», он так четко ее говорил, а прадеда порадовать не успел.

Похоронили Мишу со всеми воинскими почестями, рядом с моей мамой. Осталась я одна. Хотя остались мои и Мишины друзья Соколовы.

О них и о нашей дружбе следует рассказать особо. Мы жили и служили бок о бок. Семьи у нас одинаковые. Дети их, Борис и Неля, росли с нашими детьми, как братья с сестрами. Сергей и Борис одно время даже вместе ходили в музыкальную школу учиться играть на аккордеоне, таская инструменты через железную дорогу. Девочки учились на фортепиано, играли в четыре руки. Сергей с Борисом еще играли в футбол и занимались другими мальчишескими делами. Петр Васильевич был тоже рыбак. И часто ездили на рыбалку, но рыбачили втроем: Миша, Петя и я. Галя, когда ездила с нами, готовила нам ужин, кормила, убирала посуду, а мы играли в карты и беседовали. А вот теперь и Петра Васильевича не стало, тоже в госпитале умер, а мы ведь только что отметили ему и мне наши восьмидесятилетия.

Потеряла я двух своих друзей. Нет больше таких соратников для рыбалки, как они.

Молодые друзья

В молодости меня больше тянуло к зрелым людям. Со старшим поколением всегда мне было интересно. А теперь тянет к молодым. Все дочкины подружки — Л юдочка Повалишина, Галя Стремоусова, Света Исаева — они все мои подружки. Они приходят, мы играем в карты, много смеемся, шутим. Это мой допинг для жизни. Я им благодарна, что они продолжают мою жизнь.

В военном городке живу 50 лет. Здесь прослужил 10 лет мой муж Миша, он участвовал в его строительстве. Здесь выросли мои дети. Несколько лет прослужил в нем и мой внук Миша, уволился капитаном, создав в нем бухгалтерскую службу.

В дни Победы меня приглашают к солдатам. Я им рассказываю о себе, об истории нашей Родины, о войне, как трудно было в пехоте носить на себе вещмешок, скатку шинели, медицинскую сумку, лямку для вытаскивания раненых, а на голове каска, под всем этим и человечка-то не видно. В первом же бою я побросала все, кроме санитарной сумки и лямки. Бросила котелок, фляжку, ложку, думала, все равно убьют, Раю ведь убили, так что же мучиться, таскать все это. А после боя прошу Клаву Кряжеву получить на меня мою долю каши в ее котелок, поспать тоже к ней прошусь под ее шинельку. Она старше меня, поворчит, поворчит, но ни в чем не откажет. Рассказала я это ребятам, а они подарили мне котелок и фляжку. Дорог мне этот солдатский подарок.

К нам прибыл новый командир части Евгений Иванович Милованов. Узнав, что на войне я была снайпером, предложил поехать на стрельбище, пострелять из снайперской винтовки, с оптикой. Я не только согласилась, а обрадовалась. И вот звонит Евгений Иванович, что назавтра назначены плановые стрельбы личного состава и за мной заедет машина. Я же ночь почти не спала, столько лет оптическую винтовку не брала в руки. Хорошее такое волнение. А мне уже не двадцать, а восемьдесят лет. И глаза, и руки не те.

Первый выстрел в десятку. Радость, а потом такое волнение охватило, что я ничего не вижу и не ощущаю, палю куда попало. Отошла в сторону, села, успокаиваюсь. Евгений Иванович пристрелял винтовку, повесил новую мишень. Теперь из десяти выстрелов я попала: в десятку — два раза, в девятку — семь, в восьмерку — один раз. 91 из 100. Эту мишень мне подарили. Евгений Иванович написал на ней «отлично» и расписался.

Его замы, два Володи — Винниченко и Еремеев, тоже мои друзья, приходят, помогают во многом, на праздники дарят цветы. Как я им благодарна, что они скрашивают мою старость. Есть еще молодежь, которая помнит нашу историю, уважает нашу жизнь и наши идеалы, на кого можно положиться.

Каждый живущий должен дорожить своим мигом, но не только своим, но и мигом других.

В заключение хочу сказать, что я не зря прожила свою жизнь и что я счастлива ею.

Счастье мое заключается в том, что я осталась жива, вопреки всем смертям, которые сопровождали меня на фронте и после. Я потеряла в боях много боевых друзей и подруг — таких, как Раю Русакову и Машу Саблину. Они не познали радости материнства. Вечная память им.

Спасибо и низкий поклон тому незнакомому человеку, что вынес меня, раненую, с поля боя.

Счастье мое, что наша советская медицина во время войны творила чудеса.

Счастье мое в том, что на протяжении всей моей жизни встречались добрые, прекрасные люди.

Но самое большое мое счастье в том, что вопреки моему тяжелому ранению я смогла продлить род человеческий и родила двоих детей. Ныне у меня пять внуков, три правнука, и еще от трех внуков жду пополнения. А там будут и праправнуки.

Вот для кого я боролась за жизнь, им и оставляю свою исповедь.

А вот каков мой наказ им:

Дорогие мои! Будьте добрыми к людям, справедливыми, не забывайте нашу Великую Историю, любите Родину, как любили ее мы.

А.В. Невский
Мои дела военные

Служба

22 октября 1925 г. я был призван на действительную военную службу. Началась моя военная биография. Однако это было уже не первое знакомство с армейской жизнью.

Почти за два года до этого меня призвали на тридцатидневный сбор допризывников и направили в Архангельск, в казармы «Восстания», где располагался 29-й стрелковый полк 10-й стрелковой дивизии. Сама дивизия дислоцировалась в Вологде, два батальона 29-го стрелкового полка находились в Архангельске, а еще один батальон — на родине Михаила Ломоносова, в селе Холмогоры, что в 80 км от Архангельска.

По прибытии на место назначения свои продовольственные карточки мы сдали на общее котловое довольствие. Следует заметить, что в котел закладывалось гораздо больше, чем получали бы мы по карточкам. Обмундирование допризывникам тогда не выдавалось.

Занятия с нами проводили военнослужащие полка по специальной программе, а завершались сборы боевыми стрельбами на полигоне. Правда, нам выдали всего потри патрона на человека, так что практическое значение стрельбы вполне соответствовало шутливой фразе местных острословов: «Понюхать пороха и услышать гром выстрелов!».

К моменту призыва в РККА мне исполнился 21 год. Меня зачислили в полковую школу, курсантом во взвод связи. Вспоминая те дни, хотелось бы сказать несколько слов о моих первых командирах, которые приняли меня в полковой школе. Командиром взвода у нас был участник Гражданской войны старшина Панафидин. Во время Отечественной войны он был уже в звании майора, заведовал складом связи в 4-й армии под Ленинградом. Командир отделения — Носков, из вятской губернии, служака неплохой, но, к сожалению, малограмотный. Начальник полковой школы — Охотов Н.Н., деятельный, образованный, заботливый, избывших офицеров. Комиссар школы тов. Киселев пользовался большим уважением у подчиненных, культурный человек. Старшиной школы был Григорий Бочков.

Первые три месяца мы находились на карантине, нас даже за ворота части не выпускали. Да, откровенно говоря, нам и самим было бы стыдно выходить в город. Выглядели мы тогда весьма непрезентабельно: старое вылинявшее обмундирование было заштопано во многих местах и покрыто разного цвета заплатками, на ногах ношеные ботинки и обмотки в три цвета каждая.

По окончании карантина, в январе 1926 г., мы получили новые винтовки, новое обмундирование, яловые сапоги. Значительно улучшилось питание. Нас перевели в военный городок в Архангельске. Начались полнокровные армейские будни.

В нашей полковой школе числилось 250 курсантов. 60 их них были совершенно неграмотны. По вечерам я занимался с ними как с учениками первого класса, благо у меня был преподавательский опыт. В1920-1921 гг. я окончил 1 — е Советские учительские курсы (годичные) и успел поработать учителем в деревне Подборье.

Кроме того, я был членом редколлегии стенной газеты. Последняя выпускалась форматом метр на два, тексты писались жирными печатными буквами, так как далеко не все курсанты имели за плечами хотя бы по 3 класса школы.

Боевая подготовка мной усваивалась легко. В полковой школе я был одним из лучших стрелков из винтовки и впоследствии всегда проводил пристрелку оружия. Пристрелка проходила следующим образом: сначала я делал 4 выстрела из винтовки по мишени, а потом на основании результатов стрельбы составлял карточки точного боя.

Поскольку уровень грамотности курсантов был невысок, это создавало проблемы для проведения политзанятий. В связи с этим мне было поручено проводить политзанятия с комсомольцами, как с наиболее грамотными людьми. Я очень серьезно относился к этому поручению: заранее консультировался с комиссаром Киселевым, подбирал в библиотеке материал. И вот однажды ко мне в класс явились командир и комиссар полка в сопровождении начальника и комиссара школы. После занятий комиссар полка сказал: «Если бы все мои политруки так умели преподавать, я был бы на высоте». Для меня эти слова были очень высокой наградой.

После годичного обучения в полковой школе все мы были выпущены командирами отделения и получили знаки различия, по два треугольника на петлицу. Потом состоялся торжественный вечер, был зачитан приказ об окончании школы и объявлено назначение. В числе 23 командиров отделения я был направлен в Холмогоры.

По прибытии в Холмогоры я получил назначение в батальон, командиром которого был Кулагин, а комиссаром — Власов, оба весьма тактичные и скромные люди. Принял отделение связи, в котором числилось 50 человек, что было сверх всякой нормы по уставу.

Практически на следующий же день меня временно назначили начальником штаба батальона. Понятно, что на этой должности после полковой школы делать было нечего, однако это «временно» затянулось на целый год. Правда, летом был перерыв на три месяца, когда проводился территориальный сбор, на который собирались все лица призывного возраста, проживающие в районе и не проходившие действительную военную службу.

В феврале 1926 г. наш батальон получил первую радиостанцию. По тем временам это было весьма громоздкое хозяйство, к нам в подразделение ее доставили на пяти подводах. Никто из нас еще не слышал собственными ушами радио, потому интерес был огромный. Вдвоем с комиссаром Власовым мы приняли оборудование и распаковали его. Для монтажа антенн нам понадобилась проволока, которой в нашем хозяйстве не оказалось. Я решил съездить в Архангельск: вспомнил, что на чердаке казарм «Восстания» лежит колючая проволока. Привез три бухты для оттяжек к столбам. После установки репродукторов — два в казармах и один в Холмогорском клубе — и зарядки множества аккумуляторов радиостанция начала работать.

Казалось, что все устроилось лучше некуда, однако в скором времени эта история получила неожиданное продолжение. Как-то в марте сижу я в штабе один. Вдруг заходит незнакомый мне гражданин в совике, спрашивает комбата. Я отвечаю, что комбат еще не приходил, неизвестный подходит к коммутатору и берет телефонную трубку. «Не трогай, гражданин», — кричу я ему, но он и слушать меня не желает. Тогда я беру его за шиворот и выбрасываю в коридор. Человек стремительно освобождается от совика, и я вижу шинель, а потом две шпалы. Оказалось, что это был заместитель командира полка по административно-хозяйственной части.

Пришел комбат, и недоразумение уладили. А часа через два мне была объявлена благодарность за бдительность. Прошел еще час, и фортуна повернулась ко мне спиной. Наши командиры пошли осматривать хозяйство батальона. При виде колючей проволоки, которую мы использовали для оттяжек антенны, замкомполка заорал на меня благим матом. В выражениях он не стеснялся, а его кулак постоянно торчал перед моим носом. Только тогда нам стала понятна причина внезапного приезда высокого начальства. Все остатки колючки были срочно собраны и отправлены обратно в Архангельск. А мне на прощанье было сказано: «За воровство накажу». Однако никаких последствий эта угроза не имела.

Зимой 1927 г. у нас прошли полковые соревнования по лыжам. Это было серьезное испытание на выносливость, ведь пройти нам предстояло 80 км. Я занял тогда второе место.

Силами военнослужащих и жен комсостава мы поставили спектакль «Красные дьяволята». Премьера прошла успешно. С этим спектаклем связано еще одно воспоминание. В тот вечер я поздно возвращался в казармы и вдруг услышал выстрелы часового у склада с боеприпасами. Заскочил в расположение части, объявил тревогу, а сам побежал к складу. Горела двухэтажная конюшня, которая одной стеной вплотную примыкала к складу. На 2-м этаже конюшни находился сеновал, видимо, он и стал причиной пожара. Положение складывалось угрожающее, так как от конюшни стал заниматься и наш склад, а никого из командования рядом не оказалось. Пришлось в нарушение устава самому отдать приказ, подоспевшие по тревоге красноармейцы взломали замки и стали выносить боеприпасы к реке. Взрыв склада мы предотвратили.

В конце 1927 г. моя срочная служба подошла к концу. Совместно с писарем штаба Гусевым И.Ф. мы приняли участие в процессе увольнения военнослужащих в запас. Подготовили всем документы, выдали денежное довольствие и остались вдвоем. До армии мы жили в Архангельске, служили тоже в Архангельске, ничего другого в своей жизни не видели, вот и решили куда-нибудь поехать. Разложили на столе карту СССР, бросили хлебный шарик, он и указал нам путь на Омск.

До Омска добрались нормально. Денег нам выдали по 18 р. 50 коп. на брата, да своих у меня было 25 руб. Деньги, принадлежащие Гусеву, я тоже взял себе, так как Иван в свои 23 года был уже неисправимым пьянчужкой. Однако в Омске возникли проблемы. Дело в том, что в те годы везде была безработица, и мы долго не могли нигде устроиться. Проели почти все деньги, пока, наконец, нам не предложили поехать в Саргатский район Омской области. Я был принят на должность налогового инспектора, а Гусев — статистиком, оклады по 30 руб. в месяц. Приступили к работе.

В сентябре 1928 г. по Омской области была объявлена всеобщая чрезвычайная мобилизация. По прибытии в районный центр Саргатку мне дали 800 человек, множество подвод с лошадьми и приказали доставить людей в Омск. Родственники провожали своих мужчин со слезами на глазах, как на войну. До Омска мы добрались в срок и без потерь, была утрачена лишь одна дуга. Мне была объявлена благодарность, а «мобилизованным» приказали немедленно возвращаться домой. Я их уже не сопровождал, решил вернуться на родину, в Архангельск.

В первой половине мая 1932 г. Октябрьский райвоенкомат г. Архангельска направляет меня в «Ельник». Это остров на реке Северная Двина, напротив деревни Верхняя Кайдокурья Холмогорского района, в 55 км от Архангельска. Вблизи этого острова предполагалось соорудить лагерь для проведения территориальных военных сборов. Колхозы выделили мне плотников для строительства штаба, деревянного дома, склада и кухни-столовой. В соответствии с планом все это было сделано за две недели, мы даже успели разметить места для палаток. Лагерный сбор продолжался три месяца: июнь, июль и август. В начале августа 1932 г. меня отозвали в Архангельск и назначили на должность начальника снабжения в тресте Севягод-зверьпром.

Позднее я почти каждый год привлекался для прохождения лагерных сборов. В 1933 г. вновь был в «Ельнике». В 1934 и 1935 гг. — в дивизионных лагерях «Кучуба» в Вологодской области. В 1938 г. был оборудован новый лагерь в трех километрах от железнодорожной станции Исакогорка, на Черной речке. Лето 1939 г. я провел в нем же.

Во время прохождения лагерных сборов мне совершенно неожиданно стали поручать работу военного дознавателя, в дополнение к своим основным обязанностям я вел расследования по совершенным воинским преступлениям.

В 1938 г. мне было присвоено воинское звание лейтенант.

Финская кампания

30 августа 1939 г. закончился лагерный сбор, а уже через неделю, 7 сентября, я был призван на Финскую войну. В поселке Лахта (Черная речка) формировался 758-й стрелковый полк. Командиром полка был назначен полковник Щербатенко, комиссаром — Захватов, эти два человека болели душой за свой полк.

В сентябре мы были доставлены пароходом в г. Онегу и заняли оборону от Малошуйки до Летнего Наволока. 31 декабря полк вышел из Онеги на станцию Обозерская, там мы погрузились в вагоны и поехали в Архангельск. Новый 1940 год встретили на марше. Как раз в это время установились морозы в 47–50 °C. В Архангельске наш полк был погружен на пароход «Сухона». Поскольку Белое море замерзло, то продвигались мы очень медленно и высадились на лед в 20 км от г. Кемь.

Первоначально я был назначен заместителем командира роты связи по стрелковой части, но пробыл в этой должности недолго. Выяснилось, что командир взвода 1 — го батальона лейтенант Корнилов вел с красноармейцами паникерские разговоры: мол, зря едем, все равно всех убьют. Корнилов был отстранен, а тов. Щербатенко и Захватов предложили мне принять взвод. Об отказе с моей стороны не могло быть и речи. Так что в Кемь я прибыл уже командиром взвода. Оттуда полк перебросили в Кандалакшу, а затем в Куолаярви, в район боевых действий.

На этом участке фронта наступательных операций не велось. Мы усиленно тренировались в ходьбе на лыжах, занимались физподготовкой по 14–16 часов в сутки. Наш батальон обеспечивал охрану аэродрома. Были случаи, когда вражеские разведчики глубоко проникали в наш тыл, и тогда нам приходилось вступать с ними в боевое соприкосновение. Но досаднее всего было то, что какая-то финская диверсантка умудрялась скрытно выйти в наше расположение, обстрелять нас и удрать, а мы со своими лыжами на веревках не успевали даже организовать преследование. Кроме того, сказывалось отсутствие у нас автоматов.

На нашем участке фронта, где не было активных боевых действий, финны применяли тактику диверсионной войны. Они очень любили устраивать засады на деревьях, обстреливая нас сверху. Таких стрелков наши называли «кукушками». Оставляя свои селения, финны сжигали все, даже сараи.

Настроение у всего личного состава полка и дивизии было наступательное, мы знали, что 15 марта пойдем в наступление на г. Кемь с задачей перерезать железную дорогу, и готовились к этому.

11 марта я был вызван в штаб дивизии и в ночь на 13 марта остался в батальоне связи, где служили многие знакомые мне связисты, в том числе и мои ученики. Утром

старшина штабной роты вошел в землянку и объявил, что с финнами заключен мир. Его сочли за провокатора и чуть не расстреляли, насилу мы с комбатом удержали людей от самосуда.

Батальон связи был построен перед штабом дивизии. Начальник штаба зачитал приказ о прекращении военных действий, по поясному времени война на нашем участке прекращалась в 14–00 13 марта 1940 г. У большинства красноармейцев навернулись слезы на глазах от обиды, что не пришлось повоевать.

Зато наша артиллерия и авиация до 14 часов обстреливала и бомбила тылы финнов, наш 1 — й батальон помогал подвешивать бомбы к самолетам, работали чертовски дружно, с азартом, об отдыхе никто не думал.

Полк был переброшен на автомашинах в г. Онегу. Основная масса бойцов разместилась на лесозаводе № 32. Специалисты из красноармейцев работали на заводе, остальные — на переборке досок. За эту работу полк получил доски для строительства лагеря на окраине г. Онеги.

В июне ко мне приехала семья из Архангельска, я устроил ее на частной квартире. Старшему сыну Юре тогда было 6 лет, младшему Славе не было еще и трех. Я получал довольствие сухим пайком и до самого отъезда из Онеги столовался дома. 3 октября закончилась моя служба в 758-м стрелковом полку 88-й стрелковой дивизии.

По прибытии из Онеги в Архангельск меня назначили заместителем командира роты по строевой части в 611 — м стрелковом полку 88-й стрелковой дивизии. Командиром роты был старшина, а я тогда уже имел звание лейтенанта. Но это еще не все, по сравнению с моим прежним местом службы дисциплина в 611 — м полку была явно не на высоте. Такое положение меня сначала просто удивляло, но потом я стал просить командование уволить меня в запас. Сделать это оказалось не так просто, однако 22 ноября 1940 г. с помощью начальника штаба полка Ксенофонтова я уволился из армии.

Начало

Моя военная судьба оказалась тесно связанной с 2-й стрелковой Мазурской ордена Кутузова дивизией. Я был зачислен в нее 10 декабря 1941 г. во время формирования дивизии в Архангельске, а выбыл из дивизии 31 января 1946 г. в г. Нежине Киевской области во время расформирования. Вспоминать события военных лет мне помогал частично сохранившийся у меня черновик «Истории 192-го отдельного ордена Красной Звезды батальона связи», входившего в состав 2-й стрелковой Мазурской ордена Кутузова дивизии. История писалась в 1945 г. и была сдана в архив Вооруженных Сил СССР в г. Подольске Московской области.

К 22 июня 1941 г. мне уже исполнилось 38 лет и 6 месяцев, работал я тогда управляющим конторы «Главнефтеснаб», которая отгружала лес и пиломатериалы настройки Министерства нефтяной промышленности. Весь аппарат конторы состоял из управляющего, бухгалтера и четырех агентов, все — военнообязанные.

О войне я узнал в 12 часов дня, когда проходил с младшим сыном мимо детского парка. Мы поспешили домой, где и застали плачущих женщин. Первым делом я пошел на почту вызвать с линии железной дороги своих агентов, но телеграф был занят военными, и мне удалось только вызвать бухгалтера составлять ликвидационный баланс. К 22 часам баланс был закончен, прибыли агенты, и все получили полный расчет. Посылочный отдел не работал, поэтому свой баланс пришлось оставить жене Нине Ивановне, она его отправила по назначению только через полтора месяца. Повестку из военкомата получил 23 июня в 2 часа ночи, она была краткой: «Явиться с вещами к 9-00».

Военкомат направил меня во 2-й БАО (батальон аэрог дромного обслуживания) на должность заместителя командира роты связи по строевой части. Воинское звание у меня тогда было лейтенант. Наш аэродром находился в двух километрах от Архангельска, в поселке Кегостров. Комиссар БАО, — фамилии его я не помню, — установил чрезвычайно жесткий и не всегда оправданный режим на объекте. Военнослужащим не давали увольнительных даже на самое короткое время, а если приезжали родные, не разрешали свиданий. Мнительность у комиссара была на самом высоком уровне, иногда мы даже задавались вопросом, а верит ли он самому себе?

Через 10 дней мне была поручена работа военного дознавателя. Будучи внештатным следователем, военный дознаватель подчинялся только командиру и комиссару части, а также прокурору Архангельского военного округа.

Первоначально я имел дело только с лицами, побывавшими в самовольной отлучке. По законам военного времени самовольная отлучка из части считается дезертирством и относится к компетенции военного трибунала, за нее могут приговорить к расстрелу. Рассматривая такие дела, я учитывал, что по итогам моего расследования виновный мог предстать перед трибуналом. В то же время проступка могло и не быть, если бы не навязчивые страхи комиссара и его неразумная дисциплинарная политика. Поэтому для очистки совести в своих заключениях я писал: «Не подлежит преданию суду военного трибунала… взыскание — на усмотрение командира части», а командир 2-го БАО выносил свое решение: «5 суток гауптвахты».

Благодаря такой политике люди из нашего батальона не выбывали, что имело место в других частях. Дело в том, что лица, приговоренные к расстрелу, направлялись на фронт в штрафные подразделения(В 1941 г. в структуре Красной Армии еще не было штрафных рот и батальонов. Они появились только летом 1942 г. после знаменитого приказа № 227 «Ни шагу назад». Однако война вносила свои коррективы в армейскую жизнь, поэтому уже летом 1941 г. командующие фронтами и армиями стали явочным порядком создавать штрафные подразделения. Видимо, о них и идет речь. — Прим. ред.), а пополнение на их место не поступало. В результате «за применение правильной дисциплинарной политики» Военным Советом Архангельского военного округа мне было вынесено четыре благодарности за шесть месяцев моей работы дознавателем.

Но все это касалось лишь незначительных воинских проступков. Преступления, имевшие корыстный и уголовный характер, требовали самого сурового наказания.

В сентябре со склада БАО пропала 200-литровая бочка со спиртом. Я начал следствие, допросил многих лиц, исписал гору бумаги, а результаты не вырисовывались. По долгу службы каждую неделю мне приходилось бывать в военной прокуратуре Архангельского военного округа. Во время одной из таких поездок на пароходе, отходящем от пристани Кегострова, я заметил командира роты аэродромного обслуживания и начальника службы материально-технического снабжения БАО. В Архангельске я случайно заскочил в буфет-столовую и увидел этих командиров, которые сидели за столиком и разводили спирт водой. По возвращении в БАО я вызвал обоих офицеров и допросил их, однако допрос не дал мне должных результатов.

У нас в БАО был свой представитель особого отдела (военная контрразведка) в звании капитана. Он всегда держался несколько особняком, и только со мной поддерживал служебные контакты. Я ему полностью доверял, так как видел в нем опытного следователя. Капитан оказывал мне большую помощь, давал советы по работе, по составленным мною документам, делал замечания и указывал на недостатки. Вот этот особист по моей просьбе и навел справки о нашем кладовщике. Оказалось, что кладовщик имел за плечами 40 судимостей и был отпетым бандитом, неоднократно совершавшим побеги из мест заключения. Капитан порекомендовал мне заняться только кладовщиком, хотя я и допрашивал его около десяти раз.

По его совету я решил применить тактику измора, то есть беспрерывно вести допрос за допросом, хоть сутки, хоть двое, одним словом, сколько надо. Допросы продолжались 2,5 суток, больше бандит не выдержал, сдался, выдал всех соучастников. Среди них оказались начальник штаба БАО и тот самый командир роты, которого я заметил на пароходе. Всего 11 человек. Военный трибунал приговорил всех к расстрелу с заменой высшей меры отправкой на фронт в штрафные подразделения. Нашлась и бочка со спиртом, все это время она находилась в соседней деревне у одной крестьянки.

Новый кладовщик БАО тоже оказался большим специалистом по кражам. В первых числах декабря батальон получил новое обмундирование. При его перевозке с вокзала пропало двадцать комплектов. Началось следствие. Подозрение сразу же пало на кладовщика. Прокурор выдал мне два ордера: один на обыск, а второй на арест жены кладовщица, если обмундирование будет обнаружено у нее на квартире.

Я взял двух солдат, и мы отправились на ул. Суворова, где проживала жена кладовщика. Пригласили уполномоченного по дому, но осмотр квартиры ничего не дал. Тогда пошли в дровяник, и там, в поленницах дров, было обнаружено все имущество. Чем закончилось это дело, я не знаю, так как 22 декабря получил новое назначение, сдал дела и выехал в Лахту, в распоряжение командования 2-й стрелковой дивизии.

2-я стрелковая дивизия

Решение о формировании 2-й стрелковой дивизии было принято 10 декабря 1941 г., с этого момента она и ведет свою историю. Формировалась дивизия в районе Архангельска, штаб разместился вблизи железнодорожной станции Исакогорка. 13-й и 200-й стрелковые полки и 164-й артполк дислоцировались в военных лагерях «Лах-та»5 оборудование которых началось еще в 1938 г. 261 — й стрелковый полк располагался на Архбумкомбинате.

Командиром дивизии был назначен Лукьянов, впоследствии он стал генерал-майором, командовал дивизией до 7 апреля 1944 г., но был снят с должности. Начальником штаба дивизии до 13 мая 1942 г. был Дикий, затем его сменил Крицын. Начальником связи с момента формирования и до 10 сентября 1942 г. был майор Малафеев С. А.

Дивизии был придан 43-й отдельный батальон связи (комбат Бабаев Г. П., комиссар Скворцов Н. М.), обязанности адъютанта старшего батальона (начальника штаба) с 1 апреля 1942 г. исполнял я. Батальон был полностью укомплектован людьми (186 человек) и средствами связи. Кадровых военных не было, все пришли из запаса. Технику нам дали исправную, но уже побывавшую в употреблении, не хватало только катушек для кабеля. Катушки стали изготавливать своими силами. Лучшие образцы были изготовлены красноармейцем Истоминым из 200-го полка, позднее они послужили эталоном для всей дивизии.

По прибытии в Лахту меня поставили на довольствие и поинтересовались, не из местных ли я, а получив утвердительный ответ, сразу направили в Архангельск изыскивать бумагу. Я достал около 40 кг бумаги и был отправлен за керосином. Доставил бочку керосина. Пока я доставал бумагу и керосин, прошла неделя, формирование шло полным ходом, и личный состав прибывал большими партиями. Поступавшее пополнение процентов на 90 состояло из бывших заключенных, в том числе и приговоренных к высшей мере наказания, командный состав также в своем большинстве был из числа бывших заключенных.

Штаб дивизии направил меня в 200-й стрелковый полк на должность заместителя командира роты связи по строевой части. Командир роты в тот момент еще не был назначен, так что комплектовать роту пришлось мне. Из числа прибывшего в полк контингента я отбирал наиболее физически крепких и грамотных людей. Организовал обучение личного состава. Поставить дело должным образом мне помог большой опыт организационной работы и опыт участника Финской войны. К тому же я не упускал из виду и средства наглядной агитации, предусмотренная уставом документация вывешивалась для всеобщего обозрения на листе фанеры.

В конце марта в роту с проверкой прибыл начальник связи дивизии Малафеев С. А. Он познакомился с нашими делами и выразил свое удовлетворение подготовкой связистов, уровнем дисциплины и налаженной штабной работой.

Тем временем в роту прибыл новый командир. Это был абсолютно гражданский и малограмотный во всех отношениях человек. Он окончил трехмесячные командирские курсы, но был совершенно не готов командовать ротой. Новый комроты начал с укрепления дисциплины, но делал это довольно своеобразно: кричал, матерился, в гневе срывал с себя шапку и топтал ее. Бойцы недоумевали, я старался урезонивать его, но лишь слышал в ответ: «Я — шахтер!» Мне было до слез жалко людей, попадающих в лапы к этому бестолковому типу.

Забегая вперед, скажу, что в первом же бою этот самодур вообразил себя каким-то партизаном, отказался давать связь от штаба полка в батальоны под предлогом того, что «мы приехали защищать Родину, а не проволоку распутывать», построил роту и бросился в атаку. В результате от роты осталось три человека, спасшихся каким-то чудом. Все остальные погибли. А какие это были люди! Золото!

26 марта началась погрузка 200-го стрелкового полка в вагоны. В тот же день вышел приказ о моем назначении начальником штаба 43-го отдельного батальона связи. На фронт я ехал со своим полком, на ходу сдавая дела

командиру роты. Полк следовал по маршруту Архангельск — Ярославль — Рыбинск — Белоюс — Малая Вишера. От Малой Вишеры походным маршем к реке Волхов, в район селений Ямно и Арефино.

Штабы 2-й стрелковой дивизии и 43-го отдельного батальона связи прибыли на место назначения 2 апреля. Штаб дивизии разместился в землянках, а батальон связи — в шалашах на болоте. Было еще довольно холодно, особенно по ночам, однако днем снег уже таял. Передовая находилась в 7–9 км от нас. Саперы приступили к строительству бани, но помыться в ней нам так и не удалось.

Экипировка личного состава дивизии была пестрая, одни ходили в полушубках и валенках, другие — в шинелях и кожаной обуви. По сравнению с временами формирования заметно улучшилось питание, на фронте кормили по 1 — й норме, в то время как в Архангельске, видимо, по 3-й.

Распрощавшись с 200-м стрелковым полком, я отправился на поиски своего батальона связи. Вечерело, а мне еще нужно было занести в штаб дивизии кое-какие сведения. В штабе задержали, вышел из землянки, когда совсем стемнело. Ориентиров никаких, личный состав батальона связи в лицо меня не знал, если и спрашивал, где батальон связи, мне отвечали: «Не знаем». Режим секретности поддерживался на должном уровне. Стрельба на переднем крае являлась единственным надежным ориентиром, но он мало помогал мне. Так я и проблуждал всю ночь, разыскивая свой батальон. Той же ночью из батальона связи дезертировал повар, к счастью, эта потеря не отразилась на нашей боеспособности, в резерве у нас были еще два замечательных повара.

2-я стрелковая дивизия вошла в состав 59-й армии (командующий тов. Коровников И. Т.), Волховского фронта (командующий тов. Мерецков К. А.). В частях и подразделениях дивизии усиленно проводились занятия по боевой и политической подготовке.

28 апреля стрелковые полки занимают передний край, сменяя уходящую на отдых дивизию. Распутица в полном разгаре. По этой причине наш 164-й артполк к переднему краю подойти не смог и в первом бою не участвовал.

Первый бой

29 апреля дивизия принимает боевое крещение в районе села Спасская Полисть. Дивизии была поставлена задача: прорвать долговременную и сильно укрепленную оборону противника с целью помочь отдельным частям (около 30 тысяч человек) 2-й ударной армии генерала Власова выйти из окружения.

Операция проходила в условиях весенней распутицы и полнейшего бездорожья в болотисто-лесистой местности. Шоссейная дорога Селищи — Спасская Полисть просматривалась противником. Наша дивизия не располагала приданными авиацией, танками и артиллерией. Предшественники оставили нам лишь одну артиллерийскую батарею почти без снарядов и одну установку реактивной артиллерии («катюша») с запасом снарядов на два залпа. Боеприпасы для них носили артиллеристы 164-го артполка, со снарядом на плече они проходили в один конец более 9 км. Собственная, как полковая, так и дивизионная, артиллерия из-за сплошного бездорожья не смогла занять боевые позиции на линии фронта. Лошади буквально тонули в грязи, были видны лишь их головы и спины.

Экипировка личного состава также оставляла желать лучшего, многие были одеты в полушубки и валенки, хотя весеннее солнце уже растопило весь снег. Продукты доставляли верхом на лошадях, на лошадь навьючивали по два мешка с крупой. Рацион питания личного состава быя ничтожным: одна кружка пшенной каши, иногда только раз в сутки. И так продолжалось все 13 суток операции.

Расчет командования основывался на внезапности и распутице. Полагали, что немцы завязнут в грязи, но это была ошибка. Исходя из предположения, что мы будем продвигаться чуть ли не маршем, выстраивалась и концепция проводной связи, которую предложил начальник штаба дивизии подполковник Дикий. Во все полки прокладывалась лишь одна линия, даже коммутатор не был установлен. Понятно, что при такой схеме оперативная работа штаба дивизии обеспечивалась слабо. Все абоненты слышали друг друга, режим секретности полностью нарушался, такие сообщения, как «прибыло 30 станковых пулеметов», передавались открыто.

Только благодаря внезапности нашего удара, быстрому продвижению вперед противник не смог перехватить наших переговоров. За первые шесть дней дивизия продвинулась вперед на 6–8 км. Это был поистине массовый героизм всей дивизии.

Все время операции наши войска находилось под постоянным воздействием авиации и артиллерии немцев. Вражеская авиация буквально висела над нами, бросая в бой до 30 бомбардировщиков. Мне и самому пришлось познакомиться с очередной новинкой противника. На второй день боев мы с красноармейцем пересекали открытое пространство, как вдруг из-за леса появился фашистский самолет. Мы бросились в грязь между кочек и затаились. Немцы, видимо, нас заметили, но не знали точно, где мы залегли, поэтому решили поиграть на нервах, и сбросили кусок железнодорожного рельса. Падая, рельс кувыркался и страшно выл, только выдержка и спасла нас.

В результате тринадцатидневных наступательных боев в сложных условиях наша дивизия понесла большие потери и была обескровлена. 14 мая по приказу командования наступление было прекращено, хотя мы и не достигли поставленных целей. Командующий 59-й армией Коровников И.Т. санкционировал отход на исходные позиции.

Ко всему сказанному необходимо добавить еще несколько слов о том, что мне было известно лично из наблюдений и услышанных разговоров.

Отход ли это был в действительности? Об этом было много разговоров, но так как командир дивизии Лукьянов был человек необщительный, и, видимо, во многом был сам виноват, он на эту тему особо не распространялся, а мы еще плохо знали друг друга, чтобы откровенно обсуждать любые вопросы. Разговоры вскоре прекратились.

Однако поражает то, что 2-я стрелковая дивизия была брошена в бой с одними винтовками, хотя уже тогда было ясно, что при наступлении решающую роль играет обеспечение войск огневыми средствами и исключительное значение имеет артподготовка. В нашем же случае артиллерия, минометы и станковые пулеметы остались на складах, в силу чего дивизия была небоеспособна.

Как планировалась и разрабатывалась эта операция? Кто был вдохновителем самой идеи прорыва? Нет ответа. Как нет ответа и на вопрос, почему никто не ответил за гибель почти всей дивизии. Почему командующий 59-й армией генерал Коровников И.Т. и командир дивизии Лукьянов остались на своих должностях? Куда девался начальник штаба 2-й стрелковой дивизии Дикий, который говорил по-русски чуть ли не с немецким акцентом?

В связи с бесследным исчезновением начальника штаба Дикого ходили самые разные разговоры. Одни утверждали, что на 10-й день боев начштаба Дикий вместе с ординарцем покинули расположение штаба, и оба пропали. Другие говорили, что начштаба перешел линию фронта, сдался фашистам и досконально обрисовал им наше исключительно тяжелое положение. Немцы воспользовались полученной информацией и как бы случайно оставили в полосе наступления наших частей много небольших складов с хлебом, консервами и большим количеством спиртного. Расчет был на то, что голодные люди набросятся на еду и вино, утратят боевой порыв и потеряют бдительность. Меня самого связисты угощали немецким хлебом, изготовленным в 1936 г. Несмотря на столь солидный возраст, серый пшеничный хлеб в батонах оставался мягким и приятным на вкус. После этого фашисты рассчитывали ударить по флангам дивизии и зажать нас в клещи.

Однако реализовать свой план полностью немцам не удалось. Они смогли обойти с фланга и окружить 13-й стрелковый полк, но уничтожить его не сумели. С большими потерями полк вырвался из окружения. Когда немцы стали оказывать сильное давление на наши фланги, находящиеся в полках связисты 43-го батальона связи сержанты Паникаровский С. И. и Зернов К. В. (впоследствии он погиб) предупредили командование о наступлении немцев. В это время я как раз был дежурным по связи штаба дивизии и принял эти сообщения. Едва успел доложить об этом командиру дивизии Лукьянову, который находился в 30–40 шагах от меня, как невдалеке от него разорвался снаряд. Осколком комдива ранило в ногу, ординарец стянул с него сапог, но прежде чем он успел сделать перевязку, Лукьянов подбежал к телефону, переговорил с командирами полков и тут же доложил обстановку командующему 59-й армией. После этого из штаба армии поступил приказ об отходе.

Неудавшаяся операция стоила дивизии больших потерь в живой силе и технике. Батальон связи потерял 65 человек (35 % личного состава), в том числе четырех ординарцев и двух командиров рот. Выбывших офицеров заменили командиры отделений коммунисты Паникаровский СИ., Зернов К.В. и Беликов И.И. Они с честью справились с возложенными на них обязанностями, и одними из первых в дивизии были удостоены государственных наград.

Такова была реальность первых лет войны, и можно ли обвинять командование 2-й стрелковой дивизии и 59-й армии в гибели дивизии? К сожалению, такие факты тогда были не единичны. Маршал Рокоссовский К.К. вспоминал, что 58-я танковая дивизия прибыла в его распоряжение почти совсем без боевой техники. А командующий Волховским фронтом маршал Мерецков К.А. писал о 59-й армии, что ее артиллерия не имела оптических приборов, средств связи, а в некоторых батареях отсутствовали даже орудийные передки…командиры и штабы не умели осуществлять управление частями и организовывать взаимодействие между ними… наша пехота из-за отсутствия танковой и авиационной поддержки вынуждена была ломать оборону противника штыком и гранатой, неся при этом большие потери…новая техника сразу же поступала в подразделения, части и соединения.

У меня до сих пор нет ясности, кто командовал 59-й армией в период с 25 апреля по 15 мая 1942 г., т. е. в то время, когда 2-я стрелковая дивизия "пыталась деблокировать часть сил 2-й ударной армии. Был ли это генерал-майор Галанин И.В. или генерал Коровников И.Т. Как пишет Мерецков, к 25 апреля 59-я армия была упразднена и переподчинена в качестве группы войск Ленинградскому фронту.

Командующим группой войск бывшего Волховского фронта был утвержден бывший командующий Ленинградским фронтом Хозин М.С. Мерецков отбыл в ставку, но впоследствии Волховский фронт был восстановлен, и его командующим снова назначили Мерецкова К.А.

Передышка

Несколько слов хотелось бы сказать о радиосвязи в войсках на начальном этапе войны. Как в первом, так и во втором бою дивизии радиосвязь была скорее условной. Командиры полков радиосвязью пользоваться не умели, боялись одного вида радиостанций, так как были убеждены, что при работе рации противник их обязательно запеленгует. Так их учили в мирное время. Только после нескольких месяцев боев стало ясно, что по фронту работали десятки тысяч радиостанций, и был издан строгий приказ Верховного командования об использовании радио в боевой обстановке. Со временем радиосвязь вошла в обиход как неотъемлемая и необходимая часть в управлении войсками.

Радистов было ничтожно мало, пришлось их готовить на месте. Учеба шла кропотливая. Условий для учебы почти не было, но все же через несколько месяцев мы сумели подготовить собственные кадры радистов, которые отлично справлялись с работой. В этом деле большую роль сыграл заместитель начальника связи 2-й стрелковой дивизии, сам радист, капитан Левченко. Благодаря его опыту и его усилиям мы получили подготовленных специалистов по радиосвязи. В части технической оснащенности радиостанциями мы в то время считали себя чуть ли не счастливцами, имели рации всевозможных марок: РБ, 5-АК, 6-ПК, М-8, РЛ-6, РЛ-7, РП-8, РП-12и РСБ. В 1945 г. все они были заменены, также были заменены и телефонные аппараты.

В апреле 1942 г. я заболел дизентерией. Я отчаянно страдал, в медсанбате было только одно средство от этой болезни — бактериофаг. «Уничтожил» много этого лекарства, но улучшения не было. Неделю сидел на одних сухарях, неделю на рисовом отваре, — все без толку. Наконец, помощник командира конного взвода, сержант Петухов И.Е. предложил умопомрачительное лечение. «У нас в деревне Калгачихе врачей век не бывало, — заявил он мне. — Мы и не слыхали о них, лечились сами, и я знаю, чем вас вылечить». Собравшись с духом, я решился на это отчаянное средство. Под вечер отошли мы в сторону от лагеря, на болото, нашли сосновый борок. Люди тут не ходили, сержант вырыл ямку около болота, она стала заполняться мутной водой. Посидели, я выпил кружку этой воды и пошел спать. Пока пил, казалось, что пью мелко битое стекло, таково было ощущение. Утром Петухов принес еще кружку этой целебной воды и на этом закончил курс лечения. Болезнь как рукой сняло. Начальник медсанбата потом объяснил причину выздоровления, по его словам, в той воде был болотный пенициллин.

10 мая в батальоне связи произошло ЧП. Посыльный конного взвода (фамилии не помню) доставил из штаба дивизии в один из полков пакет. Возвращаясь обратно, в густом еловом лесу из карабина прострелил себе бедро левой ноги. Преступление было сразу же раскрыто. Военный трибунал отправил самострела в штрафную роту. Больше ЧП за всю войну в батальоне связи не было.

После завершения неудачной операции прорыва дивизия получила двухнедельную передышку, во время которой ни мы, ни противник не вели активных боевых действий. Командование приказало организовать баню. Надо сказать, что на фронте было заведено по прибытии на новое место строить жилье и баню. Сколько за эти годы было перевернуто земли, построено блиндажей, землянок, шалашей и бань, теперь уже не узнает никто, ведь строительством войска занимались постоянно. А после выхода из боя было принято мыть личный состав в бане. На этот раз баню устроили в ивняке по соседству с огромной лужей. Когда баня топилась, дым от нее был виден за несколько километров. Немцы, конечно, заметили его, но никак не отреагировали. А когда мы пошли в баню мыться, они обстреляли ее из пушек и минометов. Попортили крышу, один красноармеец был ранен, а остальные в чем мать родила разбежались по кустам. Там и сидели, пока фрицы не прекратили обстрел.

За время двухнедельного «отдыха» дивизия пополнилась небольшим количеством личного состава и получила новую задачу. На этот раз нам предстояло наступать навстречу прорывающимся из окружения частям 2-й ударной армии в районе деревни Мясной Бор.

31 мая меня вызвал начальник штаба 2-й стрелковой дивизии полковник Крицын и поставил задачу организовать в районе деревни Мясной Бор узел связи штаба дивизии. До места назначения по прямой было около 8 км, но полки дивизии и обозы должны были следовать туда кружным путем, что составляло около 30–40 км.

Болотные солдаты

Я взял с собой 15 человек связистов, несколько телефонных аппаратов, кабели, и мы двинулись напрямик. Пошли через лес, никакой дороги не было, кустарник, кочки в рост человека, между кочками выше колена ржавая вода, заросшая тиной. Сначала мы пытались прыгать с кочки на кочку, потом, выбившись из сил, побрели по грязи. Расстояние в 8 км, которое я предполагал пройти за два часа, в итоге мы с большим трудом преодолели за восемь. Когда мы наконец подошли к месту назначения, вся наша одежда, оружие и техника были коричневыми от грязи. Вышли на открытую поляну, по которой протекал ручей, рядом ельник, — прекрасное место для отдыха. Приказал людям привести себя в порядок, почистить оружие и технику. Вскоре белье и обмундирование было выстирано и развешано на елках, оружие и техника вымыты и смазаны. С чувством исполненного долга мы расположились на отдых.

И вдруг на поляне раздался взрыв, следом второй, уже значительно ближе к нам. Приказываю спасать оружие и технику, мои связисты успевают прихватить сапоги и голыми, но с оружием бегут в сторону леса. А фашисты открывают беглый огонь по нашему белью, развешанному на елках. Оказалось, что немецкий корректировщик засек нас по этому белью и передал координаты артиллеристам. Остались мы в чем мать родила, и в таком виде, в сапогах, при оружии, но совершенно голым, предстал я перед начальником штаба. Полковника Крицына обуял гомерический хохот, а нам было не до смеха, тем более что новое обмундирование было доставлено только к полуночи. Но дело не ждет, и ночью связисты работали почти голыми, развертывая узел связи дивизии и обеспечивая линиями связи полки.

В тот же день дивизия вступила в бой. Бои были крайне напряженными и кровопролитными. Вся операция длилась с 31 мая по 17 июня 1942 г. Ценой больших потерь нам удалось выполнить задачу и деблокировать до 30 тысяч бойцов 2-й ударной армии. Вышедшие из окружения красноармейцы были изнурены до последней степени, много дней они голодали или питались травой. Чтобы хоть как-то поддержать товарищей, мы делили между ними свой суточный рацион хлеба.

Во время этой наступательной операции дивизия пополнялась личным составом через маршевые роты. Они прибывали к нам часто даже без списков личного состава и сразу же шли в бой. Свободные от дежурства офицеры записывали, сколько могли, но всех переписать не успевали. Не в этом ли кроется одна из причин значительного количества без вести пропавших солдат? Или был такой случай, какой-то солдат из госпиталя дошел до нас, но дальше идти не смог, не хватило сил. Я доложил об этом командиру дивизии Лукьянову, и он приказал немедленно доставить его в медсанбат. Как знать, не оказался ли в числе пропавших без вести и этот солдат? Ведь из госпиталя он убыл, а в свою часть не прибыл.

12 июня произошел случай, забыть о котором невозможно, как о каком-то чуде из чудес. Наш повар Шеметенко В.Н. доставил на передовую походную кухню с обедом. Пока он ослаблял подпругу, рядом с ним разорвался снаряд. Лошадь убило, кухня вдребезги, а на поваре ни царапины. Воздушной волной его перебросило через лошадь и даже не контузило. В рубашке родился одессит Шеметенко.

После жарких боев 2-я стрелковая дивизия, как и вся 59-я армия, перешла к жесткой обороне и стала укреплять оборонительную линию. По большей части все наши укрепления проходили через болота, где не выкопаешь окопов, поэтому делали из ивняка двойные заборы в рост человека на расстоянии 1–1,5 метра друг от друга, и пространство между ними засыпали торфом. Противниктоже проводил эти работы, в иных местах мы с ним сходились на 80-100 метров, отчетливо была слышна чужая речь. Землянки строились на поверхности болота. Находясь в обороне, все войска, занимались боевой и политической подготовкой. Разведчики добывали «языков».

Лето 1942 г. выдалось дождливое, к тому же болотная сырость очень быстро выводила из строя нашу обувь и конскую сбрую, а смазка из тыла не поступала. Вот «мой лекарь» Петухов и предложил гнать деготь. Для этой цели мы использовали 200-литровую железную бочку. Дело пошло, но долго быть монополистами в этом производстве нам не удалось. Когда наши связисты появились на КП штаба дивизии, исходящий от них запах дегтя сразу выдал нашу «тайну». И к нам в батальон потянулись люди, сначала из полков дивизии, а затем и из других дивизий стали прибывать «курсанты» учиться гнать деготь у Петухова.

В июле в батальон для прохождения службы прибыли два офицера-кавказца. Один из них, лейтенант Дзыба А.К., коммунист и абазинец по национальности, проявил себя исключительно трудолюбивым, отлично знающим свое дело специалистом. Впоследствии он стал начальником штаба 192-го ОБС. Вторым был лейтенант Гутиев XT., тоже коммунист, осетин по национальности. До войны он работал учителем, но, когда понадобилось, хорошо освоил новую для себя профессию связиста и стал отличным специалистом.

18 августа отмечался День авиации, который ознаменовался неприятным инцидентом. Накануне праздника из дивизионного обменного пункта (ДОП)[1] сообщили, что нам будет выдано по 100 граммов водки. Сейчас уже невозможно установить, чем руководствовались начальник связи дивизии майор Малафеев С.А. и командир 43-го отдельного батальона связи капитан Бабаев Г П., но факт, как говорится, имел место. Верхом на лошадях эти командиры поехали встречать подводу со спиртным. Встретили ее вне расположения части, остановили. Сначала выпили понемногу, а потом, видно, разохотились. Одним словом, водка до нас не доехала.

Офицеры батальона связи решили смыть с себя это позорное пятно. Были собраны деньги, и лейтенант Цыганов, уроженец города Боровичи, направился на полуторке за водкой, достал ее и привез в часть. Все остались довольны, однако комиссар Скворцов Н. М. дал делу ход. В результате после разбирательства Малафеев С. А. и Бабаев Г. П. были сняты со своих должностей и переведены в другие дивизии.

10 сентября прибыл вновь назначенный начальник связи 2-й стрелковой дивизии майор Куликов М. С. Куликов был кадровым офицером, но так и остался майором до конца войны. Был он жаден, завистлив, подозрителен и труслив. Авторитетом ни в штабе дивизии, ни в полках, ни в батальоне связи не пользовался. Не зря в дивизии к нему прилипло прозвище «гнусавый».

Как-то раз Куликов зашел в продуктовый склад и взял у кладовщика Никитина банку консервов. Когда Никитин доложил мне об этом, я отправился на поиски майора. Однако вернуть консервы мне не удалось, к моменту моего появления Куликов уже доедал их. Пришлось объявить ему без обиняков, что если я его еще раз застану на складе — пристрелю. Через некоторое время Куликов отправил на склад своего заместителя капитана Левченко, чтобы тот добыл для начальника харчей. Но и этот поход потерпел фиаско, узнав, зачем Левченко явился на склад, я вытащил наган и выпроводил гостя. Вот как мне иногда приходилось разговаривать со своим начальством.

Завистливый от природы Куликов полагал, что наш повар готовит для меня разносолы, и поэтому питался с кухни батальона связи. Я же всю войну ел с солдатами из одного котла. Бывали дни, когда в дивизии из продуктов была только американская соевая мука. В таких случаях повар Шеметенко приходил ко мне и жаловался, мол, обед вышел никудышный, ругать его будут. Делать нечего, иду на кухню снимать пробу. Красноармейцы стоят в очереди за обедом, ждут. Шеметенко наливает мне супа, ем с показным удовольствием и нахваливаю: «Хорошо наелся!» Солдаты хохочут, но уже не ругаются. Что делать, раз на раз не приходится.

Однажды Куликов собрал начальников связи 13-го, 200-го, 261-го стрелковых полков, 164-го артполка и меня и объявил, что пока он не получит звания подполковника, никто из нас не станет майором. Не будет нам и наград. И действительно, всеми возможными способами он тормозил наградные листы и представления на своих подчиненных. После войны его, кадрового офицера, уволили из рядов вооруженных сил. Видимо, и начальство было не слишком высокого мнения о нем.

Проводные линии связи, как правило, прокладывают вдоль дорог. Эта схема прокладки действовала и во время войны. Однако в ходе боевых действий противник часто обстреливал дороги и нарушал телефонную связь. Все это создавало серьезные проблемы, связанные с постоянным ремонтом линий и расходом телефонного кабеля. В целях сбережения кабеля в нашей дивизии был проведен эксперимент: телефонный кабель стали заменять обычной проволокой, иногда даже колючей проволокой, а вместо изоляторов использовали резину. Кроме того, телефонные линии стали прокладывать в стороне от дорог. Эксперимент дал положительные результаты, слышимость на линии была хорошей, артобстрелы и бомбежки больше не прерывали связи, сократились и потери личного состава у связистов. В прокладке новых линий связи отличились подчиненные лейтенанта Дзыбы А.К. и старшего сержанта Коротаева А.Ф. Работа по прокладке линий связи способствовала сплочению личного состава кабельной роты, благодаря новым линиям значительно улучшилось и качество связи.

20 октября 43-й отдельный батальон связи был реорганизован в 773-ю отдельную роту связи. Упразднили институт комиссаров, из роты выбыл Скворцов. Одновременно сократили объем задач и обязанностей, возложенных на роту.

Помимо своих прямых обязанностей батальону (роте) связи иногда приходилось нести дополнительную нагрузку. На денежном, вещевом и продуктовом довольствии связистов часто стоял штаб дивизии, хотя столовая у него всегда была своя. Иногда к связистам прикрепляли разведывательную роту, а однажды в течение 7–8 месяцев на их довольствии стояла даже женская снайперская рота. Понятно, что все это ложилось дополнительным бременем на плечи командира роты связи.

20 ноября 1944 г. 773-я отдельная рота связи была вновь реорганизована в 192-й отдельный батальон связи. У командира батальона появился заместитель по политчасти, присланный из штаба 50-й армии. Им стал алма-атинец Абишев.

Быт

Зима 1942/43 г. была тяжелой, землянки постоянно подтоплялись, каждый день мы вычерпывали по 500–800 ведер воды. В таком же положении находился и противник. Но активных боевых действий на фронте в это время не велось. В силу этого между нашими и немецкими солдатами завязывались своеобразные отношения. Если наши солдаты начинали петь, немцы кричали им: «Хорошо, пойте еще, стрелять не будем!» Когда же противник открывал беспрерывный беспокоящий огонь из пулеметов, уже наши кричали: «Что вы стреляете, спать не даете!». Наша артиллерия сильно досаждала немцам, особенно в часы завтрака и обеда по воскресеньям, после чего обозленные немцы кричали нам: «Русские, вы воюете не по правилам!»

Ночью немцы воевать не любили, но опасались вылазок с нашей стороны, поэтому беспрерывно запускали осветительные ракеты на парашютиках, и кричали нам с издевкой: «Рус, плати за свет!» Чаще всего мы не реагировали на такие выпады, но иногда и «платили»… из минометов. Для нас такая подсветка была весьма удобной, нас не видно, а у противника все как на ладони. По этой же причине они не ходили в разведку в ночное время. Как и многие горожане, они не понимали и боялись леса, кроме того, с нашей стороны в любое время суток успешно действовали снайперы. Один из снайперов, монгол по национальности, в 13-м стрелковом полку получил звание Героя Советского Союза.

В нашем ближнем тылу, километрах в 7–9 от передовой, протекал Волхов. Немцы давили на психику и часто кричали нам, что, мол, скоро будет вам буль-буль в реке, но это пожелание противника так и осталось неисполненным.

Лето 1942 г. выдалось сложным для сельского хозяйства, да и с организацией полевых работ были большие проблемы, поэтому в зимний период 1942/43 г. овощами и картофелем мы почти не питались. Командование учло этот печальный опыт, и весной 1943 г. в войска была завезена рассада капусты и семенной картофель. Службы тыла дивизии и армии организовали выращивание овощей в 25-километровой зоне, прилегающей к линии фронта, откуда население было временно выселено. Для этого использовались все свободные и пригодные для сельского хозяйства участки земли. Урожай картофеля и капусты на этих участках был отменным. Летом мы усиленно заготовляли сено.

До созревания овощей употребляли в пищу молодой клевер, люди с охотой ели этот продукт, так как орг анизм требовал витаминов. Разработанная рецептура блюд из клевера была достаточно разнообразной. Мне могут заметить, что я слишком много пишу о питании, но этот вопрос не праздный, особенно если учесть, что, когда люди находятся в длительной обороне, то изучение винтовки и телефонного аппарата может быстро набить оскомину, и людей потянет на «подвиги», тогда ЧП не избежать. Однообразная обстановка — болото и лес, однообразная жизнь для молодых и сильных людей были испытанием весьма трудным. Если еще ухудшить питание — жди беды.

Наша дивизия держала оборону в полосе 25–27 км. Это очень много, так как людей хронически не хватало. Раза 3 или 4 нам меняли участок обороны, то есть две дивизии менялись местами. На какое-то время для всех находилось занятие, связанное с передислокацией и обустройством на новом месте, но это было ненадолго, а потом опять начинались нудные однообразные будни стояния в обороне. Условий и сил для наступления в то время не было ни у нас, ни у немцев.

В апреле 1943 г. в дивизию прибыл новый заместитель командира по политчасти Кустов К А Он заменил снятого за проступки Педана. На юге шли напряженные бои, Красная Армия вышибала фашистов с Кавказа и Дона. У нас же даже расход снарядов строго лимитировался, чтобы выпустить снаряд по противнику, требовалось разрешение свыше. Все боеприпасы шли на юг страны.

Время и обстановка на фронте позволяли до тонкостей освоить все премудрости организации связи. Теперь и штабы стали предъявлять повышенные требования к связи, почувствовали, что связь с частями необходима им как воздух. Наши связисты были великолепно подготовлены, четко знали свое дело и могли выполнять свои обязанности с завязанными глазами. Рота связи отличалась сплоченностью и дисциплиной. На 80 % она состояла из коммунистов и комсомольцев, 82 % личного состава имели среднее или высшее образование. С 7-классным образованием у нас были только ездовые, из них только один Меньшиков М.Н. из Оренбурга в свои 53 года имел за плечами всего 4 класса.

Для обеспечения фельдъегерской связи со штабом армии, который находился на расстоянии 40 км от штаба дивизии, и доставки туда важной корреспонденции и почты в составе роты имелся взвод кавалеристов. В один из весенних дней конники доложили, что в близлежащих деревнях в полевых работах участвуют одни женщины. Мужчины на фронте, лошадей нет, вот они и впрягаются в плуг по несколько человек. Колхозницы просили оказать им содействие.

Наша рота располагала в то время конским составом в 40 голов, но лошади практически простаивали без работы. Поэтому, учитывая спокойную обстановку на участке всей 59-й армии, я решил выделять по 10–15 солдат и сержантов при восьми лошадях и подводах в помощь местному населению. «Командировка» на сельхозработы сроком на семь дней вводилась как поощрение для личного состава, о чем было объявлено перед строем. Офицеры в колхоз не направлялись. Это мероприятие продолжалось все лето. В качестве благодарности за помощь крестьяне очень часто присылали нам простоквашу, так что мы могли дополнительно обеспечить личный состав кружкой простокваши в день. По окончании семидневного срока люди возвращались в часть в чистом обмундировании и весьма довольные выездом в колхоз. И всегда стремились попасть на полевые работы еще раз.

Чисто одетые связисты радовали глаз командования дивизии. Комдив генерал-майор Лукьянов часто ставил их в пример офицерам штаба. Штабникам было неприятно получать такие замечания, но об участии роты связи в сельхозработах так никто никогда и не узнал. Не знал этого даже сам командир дивизии, наши связисты умели держать язык за зубами.

Люди

В роте сложились доверительные отношения между командованием и рядовым составом, которые способствовали поддержанию дисциплины на должном уровне. Солдаты и сержанты, совершившие какой-либо проступок, не дожидались, когда об этом мне доложит их непосредственный начальник, а приходили и сами сообщали обо всем.

Чаще всего для разрешения проблемы хватало беседы с провинившимся. Он давал честное слово не допускать подобных срывов впредь и держал его. Личный состав роты по достоинству оценил такую дисциплинарную практику, поэтому серьезных нарушений дисциплины у нас не было.

В 1943 г. в дивизию по призыву стали поступать девушки 1920–1922 годов рождения. Все они имели среднее образование и смогли заменить мужчин на коммутаторе, телеграфе, пункте сбора донесений. Кроме того, работали в прачечной и на кухне. Высвобожденные мужчины пошли на пополнение кабельной роты. Единственное, что мы так и не смогли сделать, это подобрать хорошего повара. Как ни странно, девушки плохо готовили, и солдаты скоро начинали роптать. Приходилось передавать несостоявшихся поваров в распоряжение 3-го отдела штаба дивизии (отдел кадров рядового и сержантского состава) и водворять обратно незаменимого Шеметенко В. Н.

Шеметенко был поваром от бога. В полевых условиях он умудрялся готовить биточки и другие кулинарные сюрпризы. Сожалел, что нет сметаны или еще каких-то столь нужных ему продуктов, которые, к сожалению, не положены по штату. Строго следил за чистотой и гигиеной, с грязным котелком к кухне лучше не подходи, забросит котелок в кусты. Но этим таланты Шеметенко не ограничивались. Был он незаурядным плотником, сам сделал сначала навес, а потом и помещение для кухни. Кроме того, брил и подстригал весь батальон, шил фуражки, переделывал гимнастерки и шинели, тачал сапоги. Одним словом, Шеметенко был мастером на все руки.

В дивизии остро стоял вопрос с лужением котлов. Служба тыла была крайне обеспокоена этим обстоятельством, мастерских поблизости не было, а санитарный контроль запретил готовить пищу в нелуженых котлах. И опять на помощь пришли связисты. За лужение котлов взялся старший сержант коммунист Сыпков Д.В. Будучи мастером по ремонту и обслуживанию телефонной и радиоаппаратуры, он смог организовать дело наилучшим образом и вылудил все котлы дивизии. Казалось, что этот скромный немногословный человек умеет делать все.

На вооружении роты связи стояли три автомашины. Трехтонный грузовик был приписан к мастерской по ремонту телефонов и радиостанций, где находилось все резервное имущество дивизии. Начальник мастерской — Петров, мастера — Сыпков Д.В. и Донцов А.Г.

Вторая автомашина, полуторка, была закреплена за хозяйственным взводом. Ее шофер Скибицкий Леонид из Вельского района Архангельской области был одним из лучших водителей дивизии. При сдаче автомашины в городе Нежине председатели колхозов, знающие толк в технике, наперебой предлагали Лене работу, сулили рай земной. Однако Леонид вернулся на Север.

Третья автомашина возила радиостанцию РСБ. Ее шофером и автомехаником был Пономарев М.Я. До войны он работал в управлении внутренних дел в Архангельске. Замечательный мастер. Однажды во время наступления РСБ пошла за нашими танками и умудрилась подорваться на вражеской мине. Передние колеса отлетели, стекла выбиты, но через два часа автомашина опять была в строю. Вокруг стояло много разбитой техники, и наши механики сумели подобрали все, что было нужно для ремонта. Не уступали своему автомеханику и радисты. Начальник РСБ старший сержант Бакланов Михаил и радист 1 — го класса Фрезеновский были великолепными мастерами своего дела.

Очень хорошо показали себя в деле девушки-связистки Пономарева Сима, Васева Маруся, Таксис Галина Александровна, Куютова Мария и многие другие, которые за годы войны стали большими мастерами своего дела. Вспоминается один курьезный случай, связанный с нашими девушками. Как-то раз за серьезную провинность командир дивизии Лукьянов приказал посадить на гауптвахту Куютову Марию, назначив ей 5 суток наказания. Гауптвахта располагалась около штаба дивизии, этим и воспользовалась наша Маруся. Она учинила такой рев и вой, который продолжался больше суток, что комдив не выдержал и на вторые сутки приказал «выгнать ее к черту с гауптвахты».

В двадцатых числах августа наша дивизия была отведена за р. Волхов на отдых. Расположились мы около небольшой речки в сухом лесу. Здесь в полной мере проявились организаторские способности командир взвода штабной роты старшины Ковальчука Г. П. Он создал хоровой ансамбль,

который выступал с концертами во всех подразделениях дивизии и в котором довелось принять участие и мне.

Женская рота

3 сентября наш отдых закончился, и дивизия стала выдвигаться в направлении дороги Селищи — Спасская Полисть, где должна была сменить выводившуюся в резерв 65-ю стрелковую дивизию. Неожиданно противник, который внимательно отслеживал все наши перемещения, перешел в наступление, преодолел первую линию обороны и захватил 16 дотов. Сложилось угрожающее положение, фашисты теснили нас к реке Волхов.

По приказу командующего 59-й армией Коровнико-ва И.Т. к месту прорыва были переброшены два полка артиллерии РГК (резерва главного командования), на марше находились еще две резервные стрел ковые дивизии, но они были еще далеко, в 40 км от линии фронта. Генерал Коровников лично прибыл в район сражения. Положение осложнялось тем, что артиллерия оказалась бесполезной, наши и вражеские силы были перемешаны, и сражение разворачивалось в окопах. В этих условиях командование бросило в бой все силы 2-й и 65-й стрелковых дивизий. За оружие взялись повара, кладовщики и писари, однако противник продолжал наращивать давление на наши позиции. В резерве нашей дивизии была снайперская рота в составе 99 человек, но в пылу боя комдив, видимо, просто забыл о ней.

В любом бою душой успеха должен являться начальник штаба части или соединения, однако в нашем случае получилось наоборот. Бывший начальник штаба дивизии полковник Крицын накануне выбыл в академию Генерального штаба. Вновь назначенный полковник, фамилии которого, к сожалению, не помню, оказался человеком с гонором, но не соответствовал должности начальника штаба дивизии. Позднее он был снят с должности за трусость. Командир дивизии генерал-майор Лукьянов покрывал его. Когда немцы перешли в наступление, Лукьянов вызывал меня в штаб и поставил задачу: «Ты здесь, на КП дивизии, остаешься старшим, должен все предусмотреть». Поскольку приказание комдива явно нарушало субординацию, я сказал, что здесь присутствует начальник штаба и много майоров, а я — капитан, но Лукьянов отрезал: «Выполняй!» А потом добавил: «Твои люди хорошо знают свое дело — справятся».

Однако прежде всего я проверил организацию связи. Все оказались на своих местах, и связь работала отлично. Ну, а потом — делать нечего, раз оставлен за старшего, — переговорил с командирами и начальниками штаба полков, с ДОПом и медсанбатом. Картина складывалась тревожная, фашисты теснили наши части. Вызвал обоз штаба дивизии и приказал подготовить все для погрузки штабных документов. Отдал команду подготовить верховых лошадей для командования. Затем прошел по штабным землянкам, приказал уложить все бумаги в сундуки и быть готовыми к эвакуации за Волхов, но самовольно штаб не покидать.

И вдруг получаю вызов от начальника штаба дивизии. Бегу и думаю, наверное, только что вернулся, проводил где-нибудь проверку, а возможно, был в штабе армии. Захожу в блиндаж и не верю своим глазам. Этот мерзавец сидит голый, в чем мать родила, пьяный в стельку и требует от меня выдать ему аттестат. Он-де получил 5 литров водки в ДОПе, и ему нужно отчитаться. Не подумал, негодяй, что я по его милости могу попасть под суд военного трибунала. О фашистском наступлении он даже не вспомнил. Увидев меня, ординарец полковника заявил, что теперь он свободен и идет в бой. Взял свою винтовку и ушел… Жаль, что забыл его фамилию. Настоящий солдат! Так вот почему комдив оставил меня за старшего, прикрывал своего начальника штаба.

Командир дивизии и оперативный отдел наконец-то вспомнили о женской снайперской роте. Собственно, из 99 человек личного состава роты лишь трое были зрелыми женщинами: командир, политрук и старшина, остальные — зеленые девчонки. Но эти девчонки представляли собой отлично сколоченную боевую единицу. Они обладали исключительной выдержкой, хладнокровием, мужеством, великолепно владели оружием, были прекрасно физически подготовлены и хорошо обучены снайперскому делу. Роту выдвинули на участок, за который командование дивизии боялось больше всего. Этот участок благоприятствовал наступлению фашистов, но и для нас имел огромное значение, так как был весьма удобен для развития успеха.

Девушки скрытно заняли линию обороны, так что фашисты не заметили выдвижения роты. Едва снайперы успели замаскироваться в складках местности, как немцы бросили против них в психическую атаку батальон пьяных головорезов. С диким воем и криком, с гиканьем и беспорядочной стрельбой лавина фашистов неслась на наших маленьких женщин. Со стороны казалось, что этот смерч сметет все на своем пути. Но наши девчата не дрогнули и достойно встретили врага. Они подпустили фашистов на 50-100 метров и открыли огонь. Девушки расстреливали в упор зарвавшихся врагов, ни одна пуля не пропала даром. Наступающий батальон был остановлен и обращен в бегство. Девчата бросились в контратаку, уничтожая находившихся во втором эшелоне минометчиков и пулеметчиков, и на плечах фашистов ворвались в их окопы.

Этот успех дал возможность нашим бойцам переломить ход боя в свою пользу. Враг дрогнул и, боясь окружения, начал оставлять захваченные позиции, а в итоге отступил даже из своих окопов. Было взято много пленных и трофеев. Женская снайперская рота в этом бою не потеряла убитыми ни одного человека, четыре девушки были легко ранены. Командующий армией генерал-лейтенант Коровников И.Т. наградил всю роту в полном составе орденами Красной Звезды.

Командиры

Как уже отмечалось, потери дивизии после первого боя были весьма значительны. Выбывших офицеров заменили сержанты. Они хорошо справлялись с возложенными на них обязанностями, умели поддерживать в своих подразделениях твердую дисциплину. Около года дивизия не пополнялась офицерскими кадрами. И вот, наконец, появляется первое пополнение из резерва 59-й армии. Нам присылают майора на должность заместителя командира по строевой части. Но через две недели его пришлось откомандировать обратно, майор проявил себя классическим лентяем. Занятия с личным составом он считал никчемным делом, зато любил поболтать о выпивке не только с офицерами, но и с солдатами. Одним словом, разлагал дисциплину.

Затем нам прислали старшего лейтенанта и двух лейтенантов, которые находились в резерве больше полугода и всячески увиливали от направления в часть. Мы устроили им экзамен. Эта тройка не смогла толком рассказать об устройстве телефонного аппарата, а об организации службы связи вообще понятия не имела. В итоге они были отправлены в штаб дивизии.

Взамен погибшего командира штабного взвода Ковал ьчука Г.П. из госпиталя прибыл лейтенант. По первому впечатлению уже было видно, что он малограмотный, но начальник связи дивизии Куликов настоял на его зачислении в штат роты связи. И что же оказалось? Образование -7 классов, а расписывался как совершенно неграмотный, пропускал по две-три буквы в собственной фамилии. Но этот самозванец обладал хорошей памятью и был очень хитер. Вызывал к себе кого-нибудь из своих подчиненных якобы с целью проверки, хорошо подготовленный связист из рядового состава отвечал на его вопросы, так лейтенант и учился и в конце концов кое-что усвоил. Правда, он умел поддерживать дисциплину в подразделении. По окончании войны он был демобилизован одним из первых, хотя и пытался остаться в армии.

На должность командира кабельной роты прибыл капитан Зайцев П.М. Он хорошо знал дело и толково справлялся со своими служебными обязанностями, но первое время ругался как сапожник. После нескольких бесед взял себя в руки. Во время штурма Кенигсберга капитан Зайцев был сильно изранен. Город был уже взят, и артиллерия давно прекратила огонь, но какой-то немец выстрелил напоследок из миномета. 14 осколков получил Зайцев П.М., одним из них перебило сухожилие под коленом. После войны он долго лечился, потом проживал в Донбассе.

Осенью 1943 г. в расположении роты связи вдруг появились начальник связи 59-й армии, полковник, фамилии которого я не помню, и начальник связи дивизии Куликов. Армейское руководство проверяло работу подразделений связи нашей дивизии. Они уже побывали в двух стрелковых полках и напоследок решили устроить ревизию дивизионной службе связи. По прибытии к нам полковник отпустил Куликова, и мы остались одни. Ревизор был строг. Тут неладно, там не так, однако проверял лишь служебные документы. Сижу и думаю: «Лучше бы ты людей в деле посмотрел, и что это штабники так бумаге верят!» Но все же готовился принять выговор или замечание. Вдруг открывается дверь, и входит повар Шеметенко. В руках поднос, мол, обед принес. Признаться, я удивился, ведь он никогда для меня такого не делал. А Шеметенко накрыл стол и незаметно поставил около меня еще и литр водки. Одним словом, пообедали отлично. Полковник после этого проспал четыре часа, а потом один ходил по землянкам связистов. Вернулся после обхода в добром расположении духа, ну, значит, молодцы ребята, не подвели.

А пока полковник ходил по землянкам, я сбегал на склад, к Никитину, и спросил, зачем он дал повару водку. «Пришел Шеметенко, — ответил мне Никитин, — и говорит, что комбат приказал выдать литр водки, а ему, Шеметенко, налить 200 граммов». Все стало понятно, это шельмец Шеметенко захотел выпить за мой счет. Он ведь знал, что свою личную водку я хранил у Никитина. Выдавали нам по 100 граммов, а я не любил пачкать губы и втягиваться в алкоголизм, поэтому у меня всегда был НЗ.

Через неделю командующий 59-й армией вынес мне благодарность за отличную боевую и политическую подготовку связистов. После этого полковник приезжал ко мне еще раз шесть, но при этом не показывался в штабе дивизии. После третьего визита начальника связи армии вызывает меня командир дивизии генерал-майор Лукьянов. Вхожу, сидят еще начальник политотдела Кустов К.А. и начальник штаба. Комдив задает мне вопрос: «Кто здесь старше, я или комбат связи?» Стою в замешательстве и не понимаю смысла вопроса, тогда Лукьянов подсказал, что армейское начальство игнорирует штаб дивизии своим посещением, а прямо едет к связистам. И тут же похвалил меня за то, что умею поддержать честь дивизии.

Хозяйство

Где-то в середине 1943 г. до меня стали доходить слухи, что связисты выражают недовольство чрезмерной караульной службой. У нас в подразделении было четыре поста: у штаба, у склада, на конном дворе и в расположении личного состава. Предварительно мы обсудили положение с офицерским составом, а потом я собрал батальон и задал вопрос: «Собственно говоря, от кого мы охраняем склад? Не от самих л и себя?» После обсуждения мы изменили схему караульной службы, оставив пост на конном дворе и у штаба, так, чтобы в поле зрения часового находился пищеблок и землянки личного состава.

В особо сложном положении находился личный состав кабельно-шестовой роты (линейщики). Они были разбросаны по всей дивизии и почти все время находились вне пределов подразделения. Часть людей несла службу при штабе полков, другая часть — на промежуточных станциях, по 2–3 человека на каждой. Поскольку полки находились на расстоянии 7–9 км один от другого, а промежуточные станции на расстоянии 2–3 км, доставлять всем горячее питание не представлялось возможным. Связисты получали сухой паек по норме, сами готовили себе завтраки, обеды и ужины. Сырой картофель они пропускали через терки, получали крахмал и готовили из ягод кисели. Научились разводить костры так, что не было дыма, умели подбирать дрова. На каждой станции была железная печь, топор, пила, лопаты. Одним словом, связисты научились вести хозяйство даже в этих суровых условиях, все у них было: и книги, и лампы.

Работы у связистов было много, поэтому командованию следовало уделять значительное внимание их отдыху и бытовым условиям. На разных должностях в батальоне служило восемь старшин. Этим старшинам вменялось в обязанность строго следить за чистоплотностью людей. Баня и стирка белья для моего заместителя по административно-хозяйственной части были вопросом № 1. Постелью нашим связистам служили либо хвойные ветки, либо сено, накрытые плащ-палатками. Баня устраивалась ровно через десять дней, вне зависимости ни от каких условий. Банные сроки не нарушались даже в период наступательных действий, организатором этого благодатного дела был старшина Паникаровский С. И. В ночное время в комнате ставилось несколько железных печек, воду грели на улице.

В один из таких дней, при наступлении на Прусит, я шел из бани в 3 часа утра. Навстречу командир дивизии Перевозников М. И. Спросил, откуда я иду. Узнав, что из бани, сильно удивился. Дело в том, что начальник АХЧ штаба дивизии, старший лейтенант Белоусенко, не смог организовать баню в походных условиях. Батальон связи проявил гостеприимство, и командир дивизии отлично вымылся.

На юге нашей Родины шли упорные бои, фашисты повсеместно отступали. Мы ощущали в себе какой-то необыкновенный душевный подъем и чувствовали, что скоро и на нашей улице будет праздник. Будем и мы гнать ненавистных врагов. Во всех частях велась усиленная политучеба, личный состав готовили к условиям наступательного боя. Осенью 1943 г. мы собрали хороший урожай картофеля и капусты, заготовили много сена. Это обстоятельство также сыграло в будущем немаловажную роль.

Наступательные операции от р. Волхов

Командир дивизии генерал-майор Лукьянов вызвал меня к себе и поставил задачу: «Сегодня, 13 января 1944 года, дивизия оставляет свой участок обороны, не снимая при этом прикрытия. Ваша задача осмотреть все землянки переднего края, выяснить, не остались ли в какой-нибудь из них люди и оружие. В помощь вам оставляю отделение разведчиков. После осмотра всех землянок вас будет ожидать автомашина в условленном месте. При прохождении всего участка линии нашей обороны вы должны подбрасывать в костры заготовленные дрова. Срок исполнения к 6-00 14 января 1944 года».

Мне это показалось очень странным, но приказ есть приказ, его не обсуждают. Осмотреть весь участок обороны протяженностью 18–20 км мы не смогли, но точно в 6-00 вышли в условленное место, где нас ждала машина. Дорога шла вдоль правого берега Волхова и вся была заметена снегом, так что в расположение дивизии мы прибыли только к 8 утра 14 января.

Едва я успел доложить генералу о выполнении приказа, как началась артиллерийская подготовка, загремел «бог войны». Такой музыки мы никогда не слышали, длилась артподготовка 1 час 50 минут. За огневым валом пошла пехота, связисты потянули провода. Пробираться приходилось в буквальном смысле по выжженной земле. Наша артиллерия перепахала всю немецкую оборону как по фронту, так и в глубину на 6 км. В этой полосе не осталось даже следа от проволочных заграждений, дотов, дзотов или окопов. Понятно, что не увидели мы и ни одного немца.

За первый день наступления дивизия продвинулась вперед на 32 км. Был занят сильно укрепленный узел сопротивления в деревне Подберезье. От самой деревни остался лишь лес печных труб, она была полностью сожжена фашистами.

Так началось общее наступление Волховского и Ленинградского фронтов. 2-я стрелковая дивизия была снята со своего участка обороны и переброшена южнее на 30 км, в сторону города Новгорода. Нам поставили задачу взять деревню Оссия и продвигаться на запад.

20 января был освобожден г. Новгород. Однако противник продолжал оказывать упорное сопротивление. В ходе ожесточенных боев 23 января дивизия заняла деревню Оссия.

Во время этих боев был ранен начальник политотдела дивизии подполковник Кустов К. А., погиб снайпер 13-го стрелкового полка, монгол по национальности и Герой Советского Союза, фамилии которого я, к великому сожалению, не запомнил.

После потери деревни Подберезье фашисты решили вернуть утраченные позиции и бросили в наступление танки. Два года стояния в обороне и отсутствие навыка борьбы с бронетехникой сказались на работе кабельной роты. Связисты растерялись, и проводная связь была парализована. Однако им понадобилось всего несколько дней, чтобы освоиться в новых для них условиях боя, с 15 января связь работала в нормальном режиме.

Со взятием деревни Оссия наступил перелом, противник побежал. Дивизия преследовала бегущих фашистов, проходя в день до 30 км. Ночью мы не наступали, но даже такой темп наступления был страшно труден для линейщиков. При каждом перемещении им нужно было размотать 30 км кабеля за движущимся полком, а затем смотать его на катушки и на следующий день вновь разматывать. Связистам совсем не оставалось времени на отдых.

Личный состав дивизии с самого начала наступления столкнулся с фактами массовых зверств, учиненных фашистами. Отступая, фашисты сжигали все наши деревни, грабили, убивали, насиловали.

Одну небольшую деревушку немцы подожгли прямо на наших глазах. Мы видели, как, сделав свое черное дело, факельщик и его помощник уносили ноги с места преступления. К сожалению, им удалось удрать. На околице деревни стояла избушка с заколоченными окнами, в которой были заперты попавшие в плен наши раненые воины. Этот домик тоже горел. Превозмогая сильную боль, раненые выломали доски в окне и стали выбрасываться на улицу, ища спасения в снегу. Одежда на них горела. Однако спаслись немногие, большинство из них скончались в ужасных мучениях. В этой же деревне было обнаружено много трупов наших солдат с колотыми ранами. Даже убегая, фашисты глумились над пленными.

В 4–5 км от деревни был обнаружен труп женщины, на которой не было ни лоскутка материи. Живот вспорот, внутренности извлечены, а вместо них набита солома. Эти сцены потрясли наших воинов, каждый дал клятву уничтожать фашистских извергов без пощады.

Все время моей службы под началом командира 2-й стрелковой дивизии генерала Лукьянова я чувствовал на себе какое-то особое внимание с его стороны. Однажды Лукьянов поручил мне съездить в ДОП и привезти четыре пол-литровых бутылки водки, хотя у него были адъютант и ординарец. 3 сентября 1943 г. в нарушение субординации назначил меня старшим по штабу дивизии, а 13 января 1944 г. доверил осмотреть весь передний край обороны.

Эти поручения выходили за рамки моих служебных обязанностей и не всегда соответствовали моему званию и статусу в дивизии. Что стояло за этим вниманием к моей персоне, так и осталось для меня тайной, но, чтобы не обострять отношений, я выполнял все эти странные распоряжения.

Похожий случай произошел и осенью 1942 г. В тот день был получен приказ Ставки Верховного главнокомандования, предписывающий расстреливать всех лиц, совершивших кражу продуктов питания. В этом же приказе было сказано, что кормление с котла посторонних лиц без аттестата также должно расцениваться как кража продуктов питания. Утром этот приказ был зачитан во всех частях, а вечером того же дня к командиру дивизии Лукьянову прибыл генерал-лейтенант, начальник штаба 59-й армии. Он попросил его накормить. Поскольку на всех видах довольствия штаб дивизии стоял в батальоне связи, начальник штаба, полковник Крицын, обратился ко мне. В ответ я напомнил ему о сегодняшнем приказе Ставки. Сложилась просто-таки трагикомическая ситуация, генералы возмущаются, чихвостят нас с Крицыным в хвост и в гриву, но сделать ничего не могут. Лишь в 2 часа ночи, когда был составлен акт на списание продуктов, мы накормили генералов. До войны Крицын так же как и я был главным бухгалтером.

Трусость начальника штаба

7 февраля 2-я стрелковая дивизия вышла к дороге Ленинград — Псков, по которой противник в спешном порядке перебрасывал свои войска и технику. Фашисты боялись попасть в окружение, поэтому цеплялись за дорогу из последних сил. Наша дивизия наступала широким фронтом и не смогла с ходу преодолеть этот участок. Оседлать упомянутую выше дорогу мы не смогли, и в итоге наступление приостановилось.

Опасаясь сильно отстать от своих войск, все три недели наступления штаб дивизии держался в непосредственной близости от передовых частей. Поэтому, когда продвижение затормозилось, штаб оказался всего в 3–4 км от переднего края. Такая картина сложилась к исходу 7 февраля, на ночевку расположились в сосновом лесу.

Противник вел систематический огонь из тяжелых орудий по опушке леса, находящегося позади штаба 2-й стрелковой дивизии. При точном попадании немецкого снаряда под сосну дерево вырывало с корнем и поднимало на воздух. Измени немцы немного прицел, и они накрыли бы нас. Собственно, так и случилось позднее, но к тому времени мы уже ушли из леса и передислоцировались в другое место. Когда через несколько дней дивизия вновь перешла в наступление и мы проходили через этот район, то видели несколько глубоких воронок как раз на том месте, где находились штаб и узел связи.

Немцы методично обстреливали наши позиции, делая регулярные 15-минутные перерывы. Удивляло одно обстоятельство, день был пасмурный, нелетный, значит, авиация не могла корректировать огонь своей артиллерии, но она упорно клала снаряд за снарядом вблизи месторасположения штаба дивизии. В то же время на дорогу, идущую севернее соснового леса, не упало ни одного снаряда. Из предосторожности мы не пересекали поляну во время обстрела, пользовались 15-минутным перерывом. Именно тогда и отправляли в тыл подводы с ранеными^а к линии фронта везли боеприпасы.

9 февраля обед батальону связи был доставлен как обычно, к 14–00, а штаб дивизии по непонятным причинам так и не получил питания. Батальонная кухня уже собралась в обратный путь, но тут к ней подошел начальник штаба дивизии, полковник, и попросил меня накормить его. Повар налил ему миску супа. Полковник поинтересовался, нет ли у меня согревающего, и, хотя водка у меня была, я на всякий случай, памятуя о прошлых инцидентах, ответил отрицательно.

Как раз в это время по дороге мимо кухни проходили два легкораненых солдата. Они шли без всякой опаски, разговаривая друг с другом, видимо, делились впечатлениями боя. Один из них и говорит другому: «Пули так здорово свистят!» Полковник услышал эти слова и насторожился. Он переспросил бойцов, действительно ли свистят пули. Солдаты, не поняв вопроса, но, видя перед собой полковника, ответили утвердительно.

Дальше случилось нечто необъяснимое: полковник отбросил в сторону миску и побежал к штабу, на бегу отдавая приказание скорее переходить через поляну к овинам. Начальник 1-го отдела майор Оборин попытался было объяснить ему пагубность передислокации штаба дивизии без приказа. Я тоже подбежал к полковнику и заявил, что перемещать командный пункт штаба дивизии, тем более в тыл, нельзя. Тогда полковник выхватил пистолет и направил его на своего заместителя майора Оборина, который в резких тонах выражал свое несогласие с отходом без согласования с командиром дивизии и со штабом армии. Я выбил пистолет из рук полковника, и тут он, видимо, очухался. Но было уже поздно: выполняя приказ начальника, штабные офицеры уже пересекли поляну.

Генерал-майор Лукьянов в это время находился в 164-м артполку. Я сразу же позвонил в полк, но оттуда мне сообщили, что комдив убыл в штаб дивизии.

Понимая необходимость обеспечения штаба связью и не получив разрешения свыше, так как начальник связи дивизии Куликов в это время находился в штабе армии, я самостоятельно отдал приказ организовать узел связи на новом месте. В это время штаб дивизии уже отошел в тыл на шесть километров и расположился около овинов.

В полках сразу же узнали от связистов, что штаб дивизии снялся и отошел назад. В спешке штаб дивизии не предупредил о своем перемещении штабы полков, которые засыпали запросами узел связи. Так что ввиду отсутствия офицеров штаба мне пришлось лично вести переговоры с командирами 200-го и 261 — го стрелковых полков. Последних я успокоил, сообщив им, что никаких изменений в обстановке не произошло, и если начальник штаба дивизии самовольно отвел штаб в тыл, то, по всей вероятности, получит за это строгое взыскание.

Пока я вел переговоры с 200-м и 261 — м стрелковыми полками, командир 13-го стрелкового полка подполковник Коженков Ф.Ф. самовольно отвел свой полк назад, заняв более выгодный рубеж обороны в 2,5 километрах от линии фронта. Находясь на правом фланге дивизии и не чувствуя локтя соседа справа, так как в тот момент у нас не было сплошной линии фронта, Коженков решил, что на новом рубеже ему будет удобнее держать оборону. Я был в очень хороших отношениях с Коженковым и прямо сказал ему, что, если он не вернет полк на прежние позиции, его расстреляют за трусость и самовольство. После некоторого раздумья до подполковника, как говорится, дошло, и он вернул свой полк на передовую. Приходится лишь удивляться, что в дневное время фашисты не заметили перемещений полка и не воспользовались этим благоприятным моментом. Возможно, у них просто не хватало сил или удержание дороги имело для них большее значение, чем наступление.

Наконец прибыл из 164-го артполка командир дивизии. К его удивлению, штаба дивизии на месте не оказалось. На прежнем месте Лукьянов застал лишь узел связи в большой палатке, лошадь с ездовым и меня. В ответ на вопрос генерала, куда подевался штаб, я подробно рассказал ему, что произошло. Сообщил о решении начальника штаба, его конфликте с майором Обориным. Умолчал только о перемещениях 13-го стрелкового полка. Мой рассказ сильно поразил Лукьянова, он густо покраснел и задумался. Потом спросил, что мне известно о полках, я ответил, что положение не изменилось. Затем я доложил комдиву о готовности узла связи на новом месте и попросил разрешения снять теперь уже не нужный дублирующий узел связи. Получив от него согласие, приступил к его свертыванию, а командир дивизии в сопровождении ординарца верхом уехал к овинам, где теперь находился штаб 2-й стрелковой дивизии.

Подъезжая к овинам, я увидел несколько «Виллисов». Значит, штаб армии был встревожен, и для разбора ситуации оттуда прибыло несколько генералов во главе с членом Военного Совета. Меня срочно вызвали в один из овинов, где заседала комиссия штаба армии. Разговор был кратким, — видимо, все уже были допрошены, — и после него армейское начальство уехало. Вместе с ним убыли начальник штаба и командир дивизии генерал-майор Лукьянов. Больше в дивизии они уже не появились.

Кадровое офицерство

11 февраля прибыл назначенный на должность командира 2-й стрелковой дивизии полковник от артиллерии Перевозников М. И. Он произвел на всех нас весьма благоприятное впечатление. Впоследствии показал себя энергичным, храбрым, общительным офицером. Отлично знал военное дело, окончил до войны две академии. Солдатам и офицерам он пришелся по душе, и его все понимали с полуслова. После войны Перевозников работал старшим преподавателем академии Генерального штаба, вышел в отставку генерал-майором.

В тот же день, под вечер, прибыл новый начальник штаба полковник Алексеев В. А. Уже с первой минуты появления в штабе он повел себя по-хамски, обозвав многих офицеров лодырями и бездельниками. Досталось на орехи и мне, Алексеев, не вылезая из саней, заявил, что связь бездействует, и матерно выругал всех нас. По всей вероятности, до назначения в дивизию он сидел на тепленьком местечке в штабе армии, а тут ведь работать придется, вот новый начштаба и метал громы и молнии.

На следующий день Алексеев вызвал меня к себе. Я полагал, что будет повторен вчерашний разгон, но, к моему удивлению, был принят весьма предупредительно, вежливо и даже любезно. К чему бы это, думаю. В ходе беседы и знакомства со строевой запиской вдруг выяснилось, что военфельдшер, лейтенант ВераТвердо-хлебова, для батальона связи непригодна, и ее следует перевести в один из полков. На мои возражения, что эта девушка пользуется большим уважением среди личного состава батальона, очень заботлива, ведет большую профилактическую работу, скромна и т. д., я получил распоряжение по штабу откомандировать в полк В. Твердо-хлебову и телефонистку М. Васеву. Пришлось идти к командиру дивизии Перевозникову, однако последний сказал, что батальон связи находится в подчинении начальника штаба и он ничем не может мне помочь. Взамен выбывших были присланы новая военфельдшер П. и санитар, который даже не значился в штатном расписании батальона. Новая фельдшер, злая особа и бездельница, держала себя вызывающе, так как являлась «ПэПэЖэ» (по-ходно-полевой женой) начальника штаба дивизии, а санитар был глазами и ушами полковника (проще говоря, соглядатаем).

15 апреля мой заместитель по тылу старший лейтенант Волошин В.К. вернулся из дивизионного обменного пункта (ДОП) без продуктов. Оказалось, что месячная норма мяса (консервы) и сахара батальона связи, а также пять буханок хлеба получены начальником штаба полковником Алексеевым В.А. Все мое существо возмутилось этим грабежом, но голос разума подсказывал, возьми себя в руки, спокойствие и спокойствие.

После раздумий решил отправить Алексееву накладную на продукты, чтобы он расписался в их получении. Старший лейтенант Волошин для этой миссии не подходил, был он бестактен, груб и заносчив. Решил послать отличного строевика, старшину Паникаровского. Через 15 минут старшина вернулся взмыленный, полковник пригрозил пристрелить его за бестактность. Оказалось, что батальон связи еще и виноват перед вором.

Пришлось мне самому позвонить Алексееву, и он вызвал меня к себе. Разговаривал со мной начштаба как удав с кроликом. Он сразу заявил, что идет война, имеются потери, и я должен списать продукты на них. На мой вопрос, а чем же я буду кормить людей в течение месяца, полковник-хапуга ничего не ответил.

Когда я вышел от полковника, уже смеркалось. Я был сильно расстроен и, проходя мимо землянки прокурора майора Жукова А.И., решил заглянуть к нему. Мы с ним часто беседовали, захотелось и в этот раз поделиться. Приоткрыл дверь, но у майора кто-то был, так что я решил не мешать им и хотел уйти. Однако Жуков выскочил из землянки и зазвал меня к себе, мол, тут все свои. Я начал рассказывать про свои беды и горести, как вдруг гость Жукова приказал ему зажечь свет. Оказалось, что это прокурор армии. Он расспросил меня про этот возмутительный случай и ушел к себе. Ну, думаю, и начальство у нас. Сначала обкрадут, а потом еще и под суд военного трибунала подведут. Выходит, верить им нужно с оглядкой.

Утром следующего дня раздался звонок из штаба армии. Вызывали командира дивизии. Я взял запасную трубку[2] и услышал голос командующего 8-й армией Ленинградского фронта. Ругал он комдива Перевозникова на чем свет стоит, обвинял в воровстве. Мол, в батальоне связи все украл, у меня даже рубаха прилипла к телу. Побушевав, командующий успокоился, объяснил, в чем дело, и приказал Перевозникову вместе с Алексеевым прибыть в штаб армии.

После этого комдив вызвал меня к себе и спокойно, дипломатично завел разговор о батальоне связи. Когда речь зашла о вопросах питания, я сказал, что слышал весь его разговор с командующим. Перевозников был крайне удивлен, как это командующий узнал о ЧП раньше него. Мне пришлось рассказать о разговоре с Жуковым. Вызвали Жукова. На вопрос, почему он не доложил о ЧП ему, Перевозникову, Жуков ответил, что его день для докладов среда, а в тот день было воскресенье. Комдив развел руками и отпустил нас.

Через некоторое время оба полковника уехали. К вечеру я получил остатки консервов и сахара. Алексеев успел израсходовать 1 килограмм сахара и 5 банок консервов. Я записал ему в книжку о денежном довольствии 10 000 рублей, а потом выгнал его ППЖ и санитара. Таким образом, четвертый по счету начальник штаба 2-й стрелковой дивизии полковник Алексеев находился в должности всего 2 месяца и 20 дней.

Вновь назначенный начальник штаба полковник Туртян И. М. рассказал, что стал невольным свидетелем мордобоя, который Алексеев учинил над своим ординарцем. Этот факт, возможно, во всей Советской Армии был единственным.

К Нарве

Впрочем, мы немного отвлеклись, вернемся к событиям середины февраля 1944 г. 11 февраля дивизии наконец, удалось оседлать дорогу, и мы продвинулись вперед. 12 февраля нашими войсками был с боем взят г. Луга.

В том бою ранило начальника связи 13-го стрелкового полка Стяжкина М.Н. Распрощавшись со Стяжкиным, я побежал догонять своих. Ночь, темень, метет снег, переходя по льду реку, я провалился в прорубь. Из нее меня вытащили какие-то солдаты. По счастью, неподалеку находилась подвода батальона связи, а в ней оказалась пара чистого сухого белья и сапоги. Тут же, на берегу, я был переодет в сухое белье. Гимнастерку, брюки и шинель отжали, но через несколько минут шинель стала топорщиться, как еловая кора. Кое-как добежали до ближайшего домика, где жили старик со старухой. Я забрался на русскую печь, а мое обмундирование старики сложили в печь, к утру все высохло.

Следует отметить, что стиль руководства дивизией у Перевозникова был совсем другой, чем у его предшественника. Если раньше командные пункты перемещались вслед за войсками без всякой рекогносцировки и подготовки, что объяснялось слабой подготовкой офицерского состава штаба 2-й стрелковой дивизии, то теперь таким переходам стали уделять большое внимание, и результаты не замедлили сказаться. Изменился и характер работы связистов. Перевозников обращал особое внимание на работу связи и без радиостанции не делал и шагу.

На четвертый день своего пребывания в дивизии полковник Перевозников лично проверил работу головного взвода связи лейтенанта Дзыбы А.К. Побеседовал с бойцами, выявил действительное положение вещей, а по результатам проверки принял решение прекратить наводку линий на марше и высоко оценил боевую работу головного взвода. Весь личный состав взвода был представлен к правительственным наградам.

16 февраля дивизия вошла в состав 112-го корпуса 8-й армии Ленинградского фронта. Бои чередовались с маршами. Противник, боясь окружения, часто не принимал боя и спешно отходил на ранее подготовленные позиции. В итоге, не выдерживая натиска наших войск, сдавал одну позицию за другой. Отступая, фашисты сжигали все населенные пункты, поэтому узлы связи приходилось оборудовать в башнях, амбарах, конюшнях и погребах.

В ходе этого наступления у нас случилось трагическое происшествие. Командир взвода лейтенант Моисеев с двумя солдатами наводил связь в полку тяжелых орудий РГК. Под утро он звонит мне и просит, чтобы ему прислали смену, так как все его люди заболели. Меня это встревожило, уж больно подозрительно показалось, что три человека заболели в одночасье. Выделив новых людей и подводу, сам я верхом направился в расположение этого полка. Въезжая в деревню, обратил внимание на то, что около орудий не было охраны. Разыскал Моисеева, выяснилось, что артиллеристы нашли две бочки спирта и угостили связистов, выделив им от широкой души два котелка спирта на троих. На беду, спирт оказался метиловым. Один из наших солдат по фамилии Мокроусов ушел в медсанбат, где и скончался. А Моисеева и второго солдата выходила военфельдшер Вера Твердохлебова, по счастью, у нее оказалось сливочное масло. Массовое отравление случилось до прибытия в батальон нового военфельдшера, весь личный состав артполка погиб.

На обратном пути заехал в медсанбат соседней дивизии, куда свезли отравившихся солдат. Медсанбат расположился в крестьянских избах; на полу, на соломе вповалку лежали мертвые и живые артиллеристы. Живые просили написать семьям погибших. Собрал около трех десятков адресов и отправил по ним письма, не указав причины смерти. После этого подошел к братским могилам. Похоронная команда свозила к ним трупы и сразу же хоронила их. Обнаружилось, что по чьей-то халатности награды и документы умерших остались у них в карманах и могли пропасть бесследно. Я арестовал начальника похоронной команды, лейтенанта, и доставил его в штаб дивизии, а команде приказал приостановить захоронение. Штаб дивизии навел порядок, но ведь по недосмотру медсанбата и похоронной команды у нас опять могли появиться без вести пропавшие.

Размещаясь в освобожденных населенных пунктах, я настойчиво рекомендовал своим подчиненным выбирать для постоя самые невзрачные дома, бани и погреба, так как все более или менее приличные дома немцы, уходя, минировали. Как оказалось, эта предосторожность была не напрасной. В конце февраля штаб дивизии располагался на ночлег в одной из занятых накануне деревень. Штабники разместились на окраине в невзрачных домиках, батальон связи с радиостанцией РСБ тоже подыскал себе соответствующие помещения. А шестеро радистов, прибывшие на грузовике чуть позже, решили шикануть и, пренебрегая опасностью, поехали к зданию школы. Не доезжая до школы, машина подорвалась на мине. К счастью, люди отделались легким испугом и царапинами, а вот автомобиль разнесло вдребезги.

Я бросился к месту происшествия, как вдруг услышал крик саперов: «Стой на месте!» Глянул себе под ноги и обомлел, стою я на противотанковой мине, а вокруг меня из снега торчат колпачки взрывателей мин. Несмотря на мороз, мне сразу стало жарко. Спасибо саперам, они быстро разобрались с минами, хотя работы у них было много. А зайди мы в школу раньше, вряд ли бы кто уцелел. Зато после этого случая осмотрительность у моих связистов была на высоте.

3 марта 2-я стрелковая дивизия вышла на берег Чудского озера, к истоку реки Нарва, мы вступали в пределы Эстонской ССР. Дивизии был дан кратковременный отдых, войска расположились на склоне в лесу.

На перекрестке дорог рос ельник, в этом месте решили организовать пункт сбора донесений (ПСД). Рядовые Андрей Потахов и Таксис Г. А. начали валить лес, чтобы сделать сруб в три ряда, а затем поставить палатку. Сам я направился в штаб дивизии.

Когда возвращался из штаба, фашисты начали артобстрел ельника. Первый снаряд разорвался метрах в 400 от ПСД, второй — в 200 метрах. Я приказал своим людям укрыться, а сам бросился в сторону, заметил в снегу какую то выемку, в нее и упал. В небе кружил корректировщик, поэтому огонь вражеской артиллерии был очень точен. Снаряды рвались тесным кольцом вокруг меня, комья мерзлой земли били по спине. Я еще успел подумать, что, если на меня упадет елка, то ее сучья пронзят меня насквозь. Но в этот момент одна из глыб крепко ударила по голове, и я потерял сознание.

Когда противник прекратил огонь, связисты бросились искать наши трупы, они были уверены, что под таким огнем в живых не остался никто. Первого нашли меня, откопали. Я пришел в себя, все тело ныло от ударов комьями мерзлой земли. Поиски Потахова и Таксис были более продолжительными, так как весь ельник был перекопан снарядами. По счастью, они тоже остались живы и даже почти не пострадали. Когда начался артналет, эта пара, не мудрствуя лукаво, просто легла вдоль сруба, это их и спасло. Падающие елки заживо похоронили бойцов, но в то же время прикрыли их от ударов комьями земли, а сруб предохранил от осколков. Связисты извлекли их из-под елок целыми и невредимыми, а счастливые улыбки на их лицах успокоили всех, кто собирался нас хоронить.

Бои за Нарву

На занятом противником берегу Нарвы, в районе ее истока из Чудского озера, выделялся большой холм, покрытый лесом, ниже по течению реки местность была равнинная. Немцы заранее создали здесь мощную систему обороны, подступы к реке были сплошь заминированы. Нашей дивизии поставили задачу: по льду озера выйти в тыл противника на противоположный берег Нарвы. Для выполнения этой задачи были выделены два батальона 200-го стрелкового полка на лыжах и в белых масхалатах. Ночью разыгралась метель, ветер дул от противника, так что обстановка складывалась в пользу нашего предприятия.

Батальон связи выделил четырех радистов с двумя радиостанциями. В самую последнюю минуту начальник связи дивизии майор Куликов приказал командиру радиовзвода лейтенанту Выборнову сопровождать радистов.

Я пытался протестовать, не видя смысла во включении в состав группы командира взвода, однако начштаба дивизии полковник Алексеев, к которому я обратился, заявил, что начальнику связи виднее. Операция не увенчалась успехом, более того, из двух батальонов почти никто не вернулся обратно. Все радисты во главе с командиром взвода Выборновым погибли.

После этой неудачной операции дивизия получила другую задачу: частью сил 261 — го стрелкового полка сменить на своем правом фланге подразделения 43-й стрелковой дивизии и добиться очищения истока Нарвы от противника. Силами 13-го, 200-го и 261 — го стрелковых полков при поддержке артиллерии удалось на значительном участке форсировать Нарву и захватить на вражеском берегу плацдарм. Однако очистить полностью исток Нарвы мы не смогли, фашисты продолжали удерживать в своих руках господствующую высоту. Захваченный нами плацдарм представлял собой участок размером 400 на 2000 м, но подступы к нему просматривались и простреливались противником. Непосредственно к реке прилегал участок твердой поверхности, однако дальше шло болото, так что ни мы, ни противник не могли применить бронетехнику.

Первое время КП дивизии, батальон связи, саперный батальон и разведрота размещались в лесу на восточном берегу Нарвы. Противник каждую ночь, ровно в 24–00, бомбил заброшенный дом лесника, находящийся недалеко от батальона связи. Не знаю уж, что там казалось ему подозрительным, только свои бомбы немцы расходовали впустую, наши строения стояли на болотистой почве и дрожали целый час, пока шла бомбежка с воздуха. Линии связи первоначально были проложены по льду. С наступлением распутицы возникла проблема, как обеспечить бесперебойную проводную связь.

Применение радио было запрещено, так как мы стояли в обороне, поэтому начальник связи дивизии майор Куликов принял решение построить четыре воздушные линии и одну проложить по дну реки. Для проводки подводной линии связи за неимением бронированного был применен обычный кабель, новый, без сростков, хорошо пропитанный озокеритом. Работы проводились ночью, так как днем противник держал реку под обстрелом. Лед пропиливали на всю ширину Нарвы (300 м), камни-грузила прикреплялись часто, так как течение было сильным, учитывался и весенний паводок. Кабель, проложенный по дну реки, оказался недоступен воздействию противника и прослужил три месяца. Слышимость все время была отличной, но, когда его вынули из реки, к дальнейшему употреблению он был непригоден.

Наводка воздушных линий на 12-метровых столбах не оправдала затраченного на них труда. Противник сразу же обнаружил столбы и артиллерийским огнем вывел из строя три линии. 4-я линия не была обнаружена немцами и служила все время до нашего перехода в наступление.

К 21 апреля на левом берегу Нарвы был оборудован наблюдательный пункт командира дивизии. В тот же день в дивизию прибыл новый начальник штаба полковник Туртян И.М.

Туртян оказался человеком уравновешенным, спокойным и непьющим. Он отлично знал свое дело. В ходе ликвидации блокады Ленинграда Туртяну довелось подписать документ исторической важности. Это был акт о снятии блокады, составленный командованием 43-й и 189-й стрелковых дивизий в момент соединения Ленинградского и Волховского фронтов. Это событие нашло отражение в 6-томной «Истории Великой Отечественной войны».

Через 25 лет мне удалось разыскать Туртяна, я вел с ним переписку и побудил его написать воспоминания о 2-й стрелковой дивизии. В декабре 1970 г. Туртян сдал свои мемуары в партархив Архангельского обкома КПСС.

26 апреля полковник Туртян перебазировал штаб дивизии на плацдарм, на левый берег Нарвы, туда же переехали батальон связи, разведрота и саперный батальон. Узел связи на плацдарме имел наружную и внутреннюю стены, собранные из целых бревен. Промежуток между ними шириной в метр был засыпан землей, потолок в три наката тоже был сделан из бревен и накрыт полуметровой толщей земли.

Противник вел бешеный огонь по нашему плацдарму. В один из таких моментов фашисты сделали попытку вклиниться в нашу оборону, но она не увенчалась успехом. Поскольку рации были выключены, вся нагрузка легла на проводную связь, а линии часто повреждались огнем артиллерии. Во время устранения очередного такого повреждения, которых в тот день было восемь, погиб наш связист ефрейтор Шайтанов М.П. Он попал под обстрел, возвращаясь после устранения последнего разрыва линии. Погиб, но долг свой выполнил до конца. Шайтанов М.П. посмертно был награжден орденом Отечественной войны II степени.

В целях сохранения телефонных линий на плацдарме по приказу начальника связи дивизии майора Куликова все они были уложены в канавы глубиной 20–30 см. Если линия связи была слишком длинной, то для ее обслуживания между оконечными станциями устраивались промежуточные контрольные станции. В зависимости от длины линии на таких контрольных станциях находилось 2–3 человека. Запомнился один занятный случай, который позволил нам несколько разнообразить свой рацион питания. Дело было весной, и на одной из контрольных станций, расположенной на берегу реки, солдаты заметили массовый подход к берегу щуки. Они не растерялись и настреляли две хороших подводы рыбы. Такая вот «рыбалка» получилась.

И еще один случай запомнился мне. Где-то в конце июля, рано утром, над нами летал немецкий самолет-разведчик «фокке-вульф», мы называли его «рамой». То ли он заблудился, толи получил повреждения, но летчик запрашивал своих, где бы он мог приземлиться. Наши радисты перехватили разговоры немцев и оперативно связались со своим аэродромом. Атам подняли в воздух три истребителя, которые показали фрицу место посадки и принудили его приземлиться на нашей территории.

Бои под городом Нарвой

26 июля наши войска освободили г. Нарву. Атремя днями позже 2-я стрелковая дивизия сдала свой участок обороны женскому пушечно-пулеметному полку и передислоцировалась в район деревни Ляли, к западу от г. Нарвы.

Шли ожесточенные бои в труднейших условиях, жара стояла до 30 градусов. НП командира дивизии расположился в 800 м от переднего края, а сама дивизия находилась как бы на языке шириной 100–150 м, окруженном с трех сторон болотами.

Широкое болото в тылу нашей дивизии, хоть и было ничейным, но требовало присмотра. Между нами и противником тоже лежало болото шириной до 100 м и длиной около 1,5 км. Вот это болото и стало ареной тяжелых боев. Его атаковала то одна, то другая сторона, трупы не убирались. Смрад стоял такой, что ощущался даже на расстоянии 3–4 км, а в непосредственной близости все ходили в противогазах.

Как-то в начале августа я отправился с передовой в тыл пообедать. Только приступил кеде, слышу приближающийся гул самолетов. Налет авиации противника! Как позднее выяснилось, мы подверглись удару 27 бомбардировщиков. Даю команду: «Всем по щелям!» Но нашему солдату ведь все знать нужно. И вместо того, чтобы спрятаться, те, кто находился в землянках, устремляются наверх, хоть одним глазом увидеть, что там делается. Фашистские самолеты делают заход и сбрасывают бомбы. Кричу во всю силу легких: «По щелям!» — и падаю сверху на тех, кто уже успел спуститься в укрытие. Никто не жалуется на столь грубое десантирование прямо в гущу людей. Сбросив несколько кассет прыгающих гранат-лягушек, по 100 штук в каждой, немецкие самолеты улетели.

Вылезаю из щели — пыль, стоны раненых, ржание лошадей. У связистов 13 раненых, к счастью, убитых нет. Убито 6 лошадей, 3 животных ранено. Пострадал и мой лекарь Петухов, у него вырвало ягодицу. Это он первым вышел из землянки считать самолеты. А всего в результате налета дивизия потеряла 86 человек убитыми и ранеными.

11 августа дивизию вывели из боя и направили в г. Кингисепп для погрузки в эшелон и отправки в Латвию.

По железной дороге прибыли в Пыталово, что на границе РСФСР и Латвийской ССР. 2-я стрелковая дивизия здесь вошла в состав 110-го стрелкового корпуса 2-го Прибалтийского фронта. Вступив на территорию Латвийской ССР, дивизия вышла из бесконечных болот и лесов, теперь воевать предстояло в холмистой местности с незначительными лесными массивами.

Орден

17 сентября дивизия встретила упорное сопротивление гитлеровцев на реке Огре, в районе селения Ивани-Спильва. Фашисты успели подготовить здесь мощную линию обороны, в их руках находилась господствующая высота 199.9, которая тоже была сильно укреплена. Эта высота несколько раз переходила из рук в руки.

Для быстрейшей ликвидации этого опорного пункта дивизии были переданы 2 полка гвардейских минометов, артиллерия РГК и танки. Командир химической роты Шурутов ПН. предложил использовать дымовую завесу, под прикрытием которой после сильного артналета наши части ворвались в укрепрайон фашистов. За всю войну это было единственное применение дымовой завесы во время боя.

С юга на селение Ивани-Спильва наступал 13-й стрелковый полк. Разведка полка обнаружила, что фашисты село оставили. Командир полка подполковник Коженков по радио доложил командиру дивизии Перевозникову о взятии селения и о невозможности дальнейшего наступления из-за полного расхода кабеля. Без телефонной связи он, вроде бы, не решался двигаться дальше.

Как и следовало ожидать, командир дивизии приказал мне обеспечить прямую телефонную связь с этим населенным пунктом.

Надо сказать, что перенос командных пунктов требовал иногда развертывания трех одновременно действующих узлов связи. Нам катастрофически не хватало комму-

таторов. К счастью, в дивизии нашелся мастер-умелец старший сержант Донцов А. Г, который изготовил коммутатор ФИН-20, что дало возможность лучше обслуживать управление войсками.

Не хватало не только средств связи, но и людей. Как я уже говорил, нам были приданы 2 полка гвардейских минометов, полк РГК и танковая часть, и ко всем этим частям батальон связи протянул телефонные линии. На прокладке линий связи были задействованы все писари и кладовщики. Свободным оставался один лишь повар. Я доложил командиру дивизии, что если он разрешит использовать хотя бы одного человека из комендантского взвода (штаба дивизии), то лично я, впрягшись в это дело, смогу обеспечить 13-й стрелковый полк связью.

Получив разрешение, я взял четыре катушки кабеля и телефонный аппарат. Начали прокладывать линию связи.

Размотав две катушки, мы неожиданно напоролись на фашистов — около 800 солдат расположились на отдых на краю поля. Хорошо, что между нами и немцами рос густой высокий можжевельник, враг нас не заметил. Поражала беспечность командира части, который даже не выставил боевого охранения. Открывшаяся нашим глазам картина удивляла своей иррациональностью — какая-то мирная идиллия на переднем крае. Многие солдаты сняли с себя обмундирование, сушили белье и загорали.

Уточнив по карте свое местоположение и положение противника, я подключил телефон, связался с командиром дивизии и вызвал огонь на себя. Иного решения я не видел, фашисты находились не более чем в 100 метрах от нас, правда, они как бы прижимались к лесу, так что какое-то свободное пространство между нами все-таки оставалось.

Комдив сначала не поверил мне, он считал, что фашистов поблизости вообще нет, а оказалось, что они под самым носом и их довольно много. С целью проверки информации Перевозников направил к нам своего заместителя по строевой части полковника Логвиненко. Логвинен-ко оценил обстановку и подтвердил принятое мной решение: «Огонь на себя!»

Как раз в это время из-за кустов на дорогу стали выходить первые подразделения 13-го стрелкового полка. Они тоже двигались без охранения. В колонне шум и чувство полнейшей безопасности. Я бросился к командиру полка Коженкову: «На склоне холма-фашисты, развернуть полк для атаки, наша артиллерия сейчас откроет огонь!» Так как я с Коженковым был хорошо знаком, он тут же, без лишних вопросов, подал команду: «К бою!» Едва только батальоны успели развернуться в боевые порядки, как раздались первые залпы. Наша артиллерия стреляла выше всяких похвал, снаряды ложились в самой гуще вражеского стана. Через несколько минут все было кончено, враг понес огромные потери убитыми и ранеными, мы взяли много пленных. Спастись удалось лишь единицам.13-й полк потерь не имел, а сунься он на поле на виду противника, дорого бы обошлось нам взятие деревеньки Ивани-Спильва. Фактически деревня была взята, лишь когда полк вошел в нее после этой передряги.

За этот боевой эпизод мне была вручена первая награда, орден Красной Звезды.

Не во всякой освобожденной латышской деревне нас встречали восторженно. Бывало, что даже отказывались продавать молоко. Обычно такие «бедняки», имеющие по 8-10 коров, отговаривались, мол, идите на соседний хутор к такому-то, у него коров больше. Кулаки сильно переживали из-за того, что их благодетели, фашисты, бежали, оставив их Советской власти.

В богатых поместьях, если рядом не было реки, воду брали из колодцев. В тех случаях, когда хозяева открыто демонстрировали свою неприязнь к нам, приходилось заставлять их пробовать воду из колодца, ведь вода могла быть отравленной.

Но были и другие латыши. Они предупреждали нас, чтобы мы вели себя осторожнее и избегали контактов с местными дамами известного поведения. Оказывается, фашисты, «приобщая латышей к цивилизации», наградили некоторых женщин венерическими болезнями.

Сломив упорное сопротивление противника у Ивани-Спильва, мы быстро пошли вперед. Встречая незначительное сопротивление, дивизия стремительно продвигалась к Риге. Не доходя 20 км до столицы Латвии (она была освобождена 15 октября без нашего участия) дивизия повернула в направлении г. Тукумс. Здесь мы встретили упорное сопротивление врага, который занимал выгодные позиции для обороны. Фашисты оборудовали оборонительный рубеж по гребню гор, покрытых лесом, подходы к горам прикрывало болото шириной до 4 км. Условий для наступления не было. Забегая вперед, скажу, что рубеж Тукумс — Либава немцы удерживали в тылу наших войск до дня капитуляции фашистской Германии.

6 ноября нашу дивизию сняли с переднего края и отвели в тыл. По приказу командующего 42-й армией началось ее переформирование. Связано оно было с тем, что 2-я стрелковая дивизия изымалась из состава армии. Собственно, это было даже не переформирование, а форменное раздевание — в полках и батальонах оставили лишь штабы, а личный состав, до командиров рот включительно, передавался в другие части армии. Из специализированных подразделений: связисты, саперы и разведчики — изымалось 60 % рядового и сержантского состава.

Раздевание дивизии было самым удручающим моментом за все время ее существования. Командиры рот и взводов просили меня лично назначать людей на отчисление, но я не мог этого сделать по той простой причине, что командир взвода лучше меня знал личные и боевые качества каждого бойца. В то же время для самих командиров отдавать своих людей было все равно что резать по живому.

Начальник штаба 192-го батальона связи Дзыба А.К. купил у латыша барана и устроил прощание со своим бывшим взводом. А командир дивизии Перевозников М.И. при прощании с разведчиками прослезился.

В таком общипанном виде 2-ю стрелковую дивизию перебросили в Польшу. Новое командование обратило внимание на этот возмутительный факт. Из Москвы прибыла комиссия для его расследования, однако результаты этого расследования мне неизвестны.

Польша

В начале декабря 1944 г. 2-я стрелковая дивизия прибыла в Польшу и была сосредоточена в районе г. Белосток. Как выяснилось позже, в этом районе Польши проживало много бывших белогвардейских офицеров, бежавших из России в 1918–1920 гг.

Дивизия вошла в состав 81-го стрелкового корпуса (командующий генерал-лейтенант Захаров), 50-й армии (командующий генерал-лейтенант Озеров Ф. П.), 2-го Белорусского фронта под командованием маршала Рокоссовского К. К. Кроме нашей дивизии в состав корпуса входили 307-я и 343-я стрелковые дивизии.

Началось комплектование дивизии личным составом, оружием и техникой. Личный состав пополнялся в основном 17-летними призывниками, эти молодые необстрелянные юнцы в военной форме вызывали жалость. Частично поступили молдаване, ранее служившие в румынской армии. Сразу же начались занятия по боевой и политической подготовке.

Из поступившей техники новинкой были телефонные аппараты ТАИ-43. Они были гораздо лучше по слышимости, чем американские в кожаных футлярах и немецкие в пластмассовых футлярах, но сильно проигрывали внешне. Наши аппараты поступали в еловых ящиках, слегка окрашенных в зеленый цвет. Война, ничего не скажешь.

Батальон связи разместился в небольшой польской деревеньке, жителей которой пришлось временно уплотнить. Однако никакой неприязни или недоброжелательства со стороны жителей не было. Очень много сделал для нас солтус (старшина или председатель сельсовета), вот жаль, забылась его фамилия.

По прибытии в деревню первой нашей заботой стало сооружение бани. В деревне бань не было, местное население мылось дома в больших деревянных лоханях. Нам такое мытье не подходило, поэтому пришлось для бани рубить сосновый лес, росший недалеко от деревни. Узнав о наших планах, поляки забеспокоились. Оказывается, то был панский лес и, если пан вернется, то он взыщет с нас его стоимость. Но мы не нуждались в согласии пана, а жителям было сказано, что этот лес теперь не панский, а крестьянский, и пана здесь больше не будет. Эти заявления встречались благосклонно, но все же вера во всемогущество пана не могла так быстро уйти, ведь веками сидели на шее крестьян эти паны.

Лес рубился, и строилась баня. Через три дня она была готова. После помывки личного состава батальона я предложил солтусу перемыть всех жителей деревни. Выделил для этой цели мыло, отличное хозяйственное мыло, не чета немецкому пескообразному. Поляки, которые за годы войны успели позабыть цвет и качество настоящего мыла, сердечно благодарили нас за эту роскошь.

Деревня, в которой располагался батальон, стояла несколько в стороне от большой дороги, однако время было военное, и в деревню вполне могли попасть случайные прохожие или нежелательные элементы. Поэтому, считая себя начальником гарнизона, я принял решение закрыть свободный доступ в деревню и выставил постоянные посты с обоих концов поселка. Жители постепенно приучились получать пропуска для въезда в деревню. Никто не спрашивал их, куда и по каким делам они отлучаются из деревни. Это мероприятие в скором времени полякам понравилось, так как в отличие от других мест в нашей деревне никаких ЧП не было. К сожалению, в тех местах, где дислоцировались стрелковые полки, ЧП были не редкостью, случались и эксцессы в отношении местного населения. Поляки, выезжающие к родственникам в другие поселки, хорошо знали об этом.

Мы провели соответствующую разъяснительную работу с личным составом батальона, запретили ему брать что-либо без спроса у хозяев, брать в долг или покупать на советскую валюту. Эта мера оправдала себя и позволила сохранить нормальные взаимоотношения с местным населением.

29 декабря хозяин дома, в котором я находился на постое, сообщил, что на улице меня ждут жители деревни. Я предложил им зайти в дом, но хозяин сказал, что они этого сделать не могут. Выхожу на крыльцо, перед домом стоят восемь человек поляков во главе с солтусом. Увидев меня, они сняли шапки и поклонились мне в пояс. Чего-чего, но такого номера я никак не ожидал! Меня аж в жар бросило, повеяло такой допотопной древностью, что в душе все перевернулось. Но я быстро сообразил, что эти люди просто привыкли ломать шапку перед начальством, ведь Польша — буржуазное государство, и простонародье всегда находилось под властью пресловутых панов-помещиков.

Солтус объявил цель визита: в связи с приближающимся новым 1945 годом жители деревни решили в знак уважения к Советской Армии, за тактичность советских солдат и отсутствие ЧП с благодарностью преподнести им свой скромный подарок. Подарок лежал рядом: две свиных туши, десятка три куриных тушек и несколько посудин с самогоном. Сердечно поблагодарив за внимание и подарок, я в категорической форме отказался от него, но солтус и поляки были непреклонны, пришлось уступить и принять подарок на склад батальона.

В свою очередь спросил солтуса, может ли он для встречи Нового года выделить в своем доме две комнаты. Ответ солтуса был потрясающим: «Я, моя семья и весь дом в вашем полном распоряжении!» После такого душевного жеста попросил всех присутствующих мужчин принять совместно с нами участие во встрече Нового года. Потом дал задание солтусу подобрать для участия в празднике на его усмотрение гостей, особенно молодых женщин и девушек. Следует отметить, в деревне совсем не было молодых мужчин и мальчиков-подростков, все они были угнаны в Германию.

К вечеру того же дня прибыла автолавка военторга, в которой был спирт-ректификат. Офицеры батальона, узнав о подарке поляков и моей договоренности с солтусом, взялись обеспечить праздничное торжество всем необходимым.

На встречу нового 1945 года мы пригласили все командование дивизии. Комдив Перевозников выделил нам начальника штаба полковника Турьяна и начальника связи майора Куликова, асам, сердечно поблагодарив, отказался. Сказал, что нельзя никого обижать, и что вместе с Кустовым и другими работниками штаба они встретят Новый год в других частях дивизии.

Гостей я рассадил вперемешку с таким расчетом, чтобы мои офицеры, сержанты и солдаты-отличники сидели между поляками и женщинами. Тем самым была создана непринужденная уютная обстановка, исчезла скованность.

Ровно в полночь полковник Турьян произнес короткую речь, поздравил всех присутствующих от имени командования 2-й стрелковой дивизии с новым 1945 годом и пожелал им всего самого хорошего в жизни.

После первого тоста встал весьма древний старик и обратился к присутствующим с такими словами: «Я прожил долгую жизнь, исколесил в молодости в поисках заработка чуть ли не всю Россию и всю жизнь терпел унижения. Царские офицеры нас не замечали, офицеры Пилсуд-ского сравнивали нас со скотом, а немецкие офицеры считали нас, поляков, даже хуже, чем скот. Просто не верится, что сегодня мы, поляки, сидим в кругу советских офицеров и солдат и встречаем Новый год как задушевные друзья. Пан полковник пожелал нам счастья, а я, не скрывая слез радости, пью за скорую Победу, за ваше счастье!».

Полковник Турьян спиртного не употреблял и в скором времени отбыл, захватив с собой и майора Куликова.

На третий тост поднялся еще один старик и сказал со слезами на глазах: «Тридцать рокив я не пил этого драгоценного напитка, желаю всему русскому народу счастья!»

К тому времени молодежь уже танцевала, старший сержант Алексей Каратаев поднимал всем настроение игрой на своем баяне, старички тихонько беседовали и тянули горилку. Вечер удался на славу, все остались весьма довольны.

Дивизия получила приказ: в ночь на 18 января начать выдвижение на рубеж реки Нарев. Нам предписывалось скрытно оставить польские деревни. Можно тайно передислоцировать отделение или взвод. А целый полк? Если покидаешь насиженное место со всем своим обозом, очень трудно сохранить тайну. А когда связисты начинают снимать линии связи, тут уж яснее ясного всякому, что войска уходят. Накануне нашего перебазирования пришел ко мне солтус. «Жаль, что вы уходите, — сказал он, — мы опять будем подвергаться опасностям, хотя и в тылу ваших войск». Захотелось его успокоить: «Вы напрасно волнуетесь, немцы сюда больше не придут, да и ваш пан, пожалуй, тоже не сунется». Все же я заметил, во всех домах, где жили поляки, затопились печи в избах.

В Восточную Пруссию!

Мы выступали в 2 часа ночи 18 января. Провожать советских солдат вышла вся деревня. Каждому солдату и офицеру был вручен кулек с домашним печеньем. Поляки сопровождали нас далеко за деревню, провожали как родных, прощались задушевно, сердечно, с поцелуями, с пожеланиями скорой победы и возвращения домой.

2-я стрелковая дивизия заняла исходное положение на отлогом берегу р. Нарев, в кустах имелись выемки-ямы, где мы и разместились. Всякое движение днем было запрещено, костров не разводили, пища доставлялась один раз в сутки ночью. Вот тут-то и пригодились польские кулечки. А на противоположном обрывистом берегу, усеянном огневыми точками, сидели фашисты. Берег казался нам неприступной крепостью, стена стеной.

24 января наша артиллерия начала «перепахивать» передний край противника. Артподготовка продолжалась в течение нескольких часов. Не выдержав такого ураганного огня, фашисты отошли, так и не сделав по нам ни одного выстрела. Наши пехотинцы с большим трудом карабкались в гору, обозы и артиллерия были затянуты на высокий берег с помощью трактора и длинного стального троса.

Наконец-то мы вошли в пределы Восточной Пруссии, откуда пришла к нам война, принесшая столько страданий нашему народу!

На горе стоял небольшой городок Визна, жители оставили его до нашего прихода, несколько домов горело.

Часть батальона связи была впереди вместе с полками. Солдаты поймали оставленную немцами корову, забили ее, стали готовить обед. Один из солдат подоил другую корову, молоко, которого не видели несколько лет, всем очень понравилось. Кто-то в подвале обнаружил разное варенье, все лакомились, я выбрал себе земляничное. Во многих домах, в кладовках, стояли мешки с белой мукой, с рисом и сахаром, нашлись ящики с мясными консервами.

Следует сказать, что консервы были американскими, на банках — «Нью-Йорк», «Чикаго». Эти торгаши, видимо, снабжали не только нас, своих союзников, но и врагов. Мы знали, что в Западной Германии население голодает, а почему же в Пруссии изобилие продуктов? На этот вопрос никто не смог ответить, лишь слышались хлесткие определения, вроде «продажные души», и прочие эпитеты в адрес союзников.

Вечерело, после обеда и небольшого отдыха наш обоз двинулся дальше. Мой заместитель по политической части капитан Абишев попросил разрешения ехать на полуторке, шофер Леня Скибицкий взял его с собой. Мы расстались, как оказалось, почти на целый месяц.

Сильный ветер, метель, дорогу замело, но в темноте мы ее и так потеряли и двигались по азимуту. Люди не спали больше трех суток, валились с ног от усталости, лошади отказывались идти. Мы шли вдоль провода, протянутого батальоном, изредка включались в линию. Вовремя одного из таких включений узнали, что город Иоганис-бург занят нашей дивизией и полки располагаются на ночлег Но до города еще 8-10 км, а люди окончательно выбились из сил.

В темноте обозначились очертания каких-то строений, необходимо разведать. Беру с собой командира взвода лейтенанта Гутиева X. Т., осетина по национальности и отчаянной смелости человека, и еще одного крепкого солдата. Оказалось, мы наткнулись на лесопильный заводик. Со всеми предосторожностями зашли в дом. Контора из 2 комнат, еще 3 жилых комнаты, видимо, хозяин или управляющий жили здесь, и, самое главное, большой крытый двор. Вернулись обратно к обозу, люди и лошади лежали на снегу, даже часовые спали. Включившись в линию, попросил разрешения переночевать на заводе. Разрешение получено. Войдя в помещение, случайно задел выключатель, загорелся свет! Оказывается, немецкие электрики в Иоганисбурге продолжали работать, теперь уже для нас.

К 8 утра мы были в Иоганисбурге, заканчивался завтрак. А через час дивизия уже выступила из города, но здесь была совершена непростительная ошибка. После ухода советских войск весь город занялся огнем. Подожгли его наши бойцы, мстя фашистам за кровь и слезы своих родных и близких. В тот момент они не отдавали себе отчета, что наши тылы, госпитали, штабы армий остаются в чистом поле без укрытия. Жажда мести поглотила все. Эта вакханалия продолжалась четыре дня, оставляя населенный пункт, солдаты сжигали все дома. Понадобился строжайший приказ Ставки Верховного главнокомандования, который позволил навести должный порядок.

В связи с этими событиями следует сказать пару слов о солдате нашего конного взвода Андрее Потахове. Через 2–3 дня после ознакомления всего личного состава с приказом о поджогах, является ко мне Потахов и просит разрешения сжечь 2-этажный дом, стоящий несколько в стороне от поселка. Разъясняю Потахову смысл приказа — за поджог расстрел на месте — и отправляю его обратно.

Чтобы правильно понять маниакальное стремление солдата сжечь хотя бы один немецкий дом, надо знать, что вся оказавшаяся в оккупации семья Потахова: отец, мать, два брата и сестра была расстреляна фашистами. Потахов служил у нас посыльным и возил в штаб дивизии и обратно совершенно секретную почту. Он настойчиво требовал перевести его в полк, чтобы лично уничтожать фашистов, однако интересы дела не позволяли мне отпустить его в пехоту.

А тот дом все же сгорел. После штурма Кенигсберга сияющий и довольный Потахов признался, что вопреки приказу дом он все-таки спалил. Можно ли осудить его за это?

После взятия Иоганисбурга 2-я стрелковая дивизия наступала в направлении Мазурских озер и болот. Бои были жестокие, приходилось преодолевать много укрепленных районов, огневых точек, водных преград, по сути дела, все хутора являлись крепостями.

Мазурские болота

Фашисты рассчитывали, что Восточная Пруссия станет для Третьего рейха тем рубежом, который не сможет преодолеть ни один советский солдат. Особо они уповали на сложнейшую систему укрепрайона Мазурских озер. Немцы были уверены, что здесь они смогут отсидеться, а когда Советская Армия будет обескровлена, они снова перейдут в наступление. Следует напомнить, что в районе Мазурских озер находится небольшой городок Растенбург (ныне Кентин — Польша), а вблизи этого Растенбурга была расположена ставка Гитлера. Фашисты называли ее «Воль-фшанце» (волчье логово). Чтобы не допустить ее захвата советскими войсками, немцы сами взорвали это сооружение.

В ночь на 27 января, день начала наступления, погода нам благоприятствовала. Мела жуткая метель, и дул ураганной силы ветер. Северянам такая погода не в диковинку, а вот фашистам приходилось туго.

Командующий 81-м стрелковым корпусом генерал-лейтенант Захаров в 22–00 позвонил командиру 2-й стрелковой дивизии полковнику Перевозникову: «Если сегодня ночью ваша дивизия захватит лежащий перед вами район, считайте, что дневная задача завтрашнего дня будет вами выполнена».

Получив приказ о наступлении, комдив Перевозников, начальник штаба Турьян и начальник политотдела Кустов приняли решение поставить на острие удара 13-й стрелковый полк под командованием Коженкова Ф. Ф. (начальник штаба Абросимов В. Ф.). Этот полк неоднократно демонстрировал хорошую подготовку и боевую выучку в сложнейших условиях, а оба офицера отличались отвагой и храбростью.

Решили отказаться от артподготовки, так как артиллерийская канонада в ночное время могла лишь насторожить противника и обнаружить наши намерения. Да и видимости не было никакой, поэтому в той операции 164-й артполк под командованием полковника Скучарова В. А. участия не принимал, в боевых порядках пехоты находились только корректировщики-артиллеристы.

Вперед пошла наша разведка, одетая в белые халаты. Разведчики действовали смело и решительно, засекали все действия противника и информировали свою пехоту и командование. Данные разведки (командир разведроты Филиппов) через разведотдел дивизии (начальник разведки майор Горбатенко) немедленно докладывались в штаб 81 — го стрелкового корпуса.

Расчет делался на внезапность и точные данные разведки. После краткого партийно-комсомольского собрания и ознакомления с боевой задачей личный состав 13-го полка, воспользовавшись темнотой и ураганным ветром, незамеченный противником подобрался к передней линии обороны врага. Фашисты были захвачены врасплох. Наша пехота действует мелкими группами, передвигаясь ползком по глубокому снегу, она блокирует бункеры, указываемые разведчиками, прорывает первую линию обороны и быстро проникает между дотами в тыл противника. За 13-м стрелковым полком в бой введены 200-й и 261-й полки. Развивая успех, командующий 81-м стрелковым корпусом бросает в прорыв 307-ю и 343-ю стрелковые дивизии.

Расчет нашего командования полностью оправдался. Наши воины тепло одеты: ватные костюмы, полушубки, валенки, а у фашистских вояк — тонкие шинельки, как говорится, на рыбьем меху. На адском ветру они не спасали гитлеровцев. Фашисты не выдерживали и, предполагая, что и русские в такую погоду наступать не будут, попрятались в бункерах. Выскакивали на минутку наверх и, не обнаружив ничего подозрительного, вновь лезли в тепло.

Воспользовавшись благоприятной ситуацией, наши воины решительно захватывали один за другим важные объекты большого укрепрайона противника. Гитлеровцы только к концу операции поняли, что происходит, и попытались организовать сопротивление, но оно было быстро подавлено.

Вся артиллерия гитлеровцев, не сделавшая ни единого выстрела, досталась нам в качестве трофея, а еще вчера самоуверенные и наглые сверхчеловеки трусливо выходили из бункеров на мороз с поднятыми руками.

За эту блестящую победу 2-й стрелковой дивизии было присвоено почетное наименование Мазурской, и она стала официально называться 2-я стрелковая Мазурская дивизия.

После разгрома группировки противника в районе Мазурских озер наши войска устремились к заливу Фри-шес-Хафф. Во время этого марша были взяты населенные пункты: Рудшаны, Пуйен, Бабинтен, Коленган, Кобультен, Бишьфебург, Ротфлие, Зебург, Фронтенбург, Ройхенбург, Ливенбург, Франсдорф, Лихтенау, Лотерфельд, Петерс-вальде, Лихтенфельд, форсирована река Алле. К 22 февраля мы овладели Хоенфьюрстом, севернее Мельзака, и вышли к побережью Балтийского моря в районе залива Фришес-Хафф.

А на северо-востоке все еще сопротивлялся блокированный нашими войсками город-крепость Кенигсберг, последний оплот гитлеровцев в Восточной Пруссии.

31 января был занят город Зеебург Здесь во время налета вражеской авиации батальон связи понес тяжелые потери. Погибли 6 человек, в том числе 18-летний Саша Фомин, он скончался у меня на руках, повторяя перед смертью одно лишь слово «мама». Было ранено 7 человек, убито 8 лошадей и разбито 4 повозки с имуществом связи.

Комдив Перевозников

Вся оборона немцев в Восточной Пруссии строилась лицом на восток, учитывая это обстоятельство, наши армии наступали на север и северо-запад. Фашисты стремились отвести свои войска на запад, опасаясь оказаться в окружении, попасть в «котел». Отступая, они выводили свое гражданское население и, как ни странно, гнали с собой и наших женщин. Однажды мы перехватили большую группу таких остарбайтеров, свыше 800 человек. Приготовленный для нас обед был роздан этим женщинам.

Был в моей военной судьбе и такой прискорбный факт. Два наших полка окружили селение, сопротивление гарнизона было исключительно упорным, враг не сдавался, и только когда артиллеристы вывели орудия на прямую наводку, ввиду неизбежной гибели, противнику пришлось капитулировать. Стали собирать пленных, и вдруг часть из них, человек около 30, потребовали, чтобы их отвели к более высокому начальству. Это были власовцы. Когда их привели к командиру дивизии, то один из них обратился к полковнику Перевозникову со словами: «Товарищ командир, разрешите нам теперь защищать Родину». От такой наглости комдив просто опешил и тут же приказал вывести предателей в расход. Эти ублюдки были расстреляны на месте. Солдаты встретили такое решение с пониманием и удовлетворением, никто не пожалел шкурников.

В 20-х числах февраля дивизия вела бои в районе г. Мельзак. Местное население в этом регионе брало питьевую воду из колодцев. Судя по всему, для привычных людей вода была вполне приемлемой, но для нас оказалась абсолютно противопоказанной. Все, кто пил эту воду, получили расстройство желудка (понос). К сожалению, и я попал в их число. Обычные методы лечения не помогали. У меня имелся флакон с опием, и я решил произвести эксперимент на себе. Помогло, лекарство оказалось чудесным. После этого я вылечил всех людей своего батальона, давая каждому по три капли. Земля слухом полнится, и вскоре в штабе дивизии и в полках узнали о «народном целителе». Началось паломничество в батальон связи, я помогал, кому мог, но флакон — не ведро и хватило его ненадолго. О моих медицинских достижениях узнали даже в корпусе, понаехало большое начальство. Я рассказал о своем чудесном лекарстве, но в скором времени сопротивление врага было сломлено, мы опять перешли в наступление и покинули экологически неблагополучный район.

В небольшом населенном пункте Венклитте-Мюлле произошел занятный инцидент. Дивизия ушла вперед, а наш узел связи продолжал работать. Задержал меня и телефониста командир 81-го стрелкового корпуса генерал-лейтенант Захаров, который вел переговоры с командирами дивизий. Когда я наконец получил разрешение снять узел и распрощался с генералом, встал вопрос, где искать своих. Мне было известно, что слева находился 13-й, асправа 261-й стрелковый полк, но связи с ними я уже не имел.

Двинулись по азимуту и по следам. Перейдя железнодорожную линию, углубились в лес. Через некоторое время услышали шум воды. Что это? Мельница или электростанция? На карте не было ни того ни другого, и только перейдя по плотине реку, мы поняли, что оказались на мельнице. Осторожно осмотрели большое двухэтажное здание и подвал. Никого. Поднялись на 2-й этаж, много выстиранного белья на стеллажах и в шкафах, и тоже ни души. Вдруг выходит девица-украинка. Как оказалось, она спряталась на мельнице, чтобы не уходить с немцами и очень просила взять ее с собой. Но куда ее денешь? Спустились вниз, вышли на улицу и столкнулись с разведкой 261-го полка. Переговорили с разведчиками и пошли дальше. В конце концов вышли в тыл 13-го стрелкового полка.

Неподалеку находился и штаб дивизии. Вечерело, комдив высказал сожаление, что придется ночевать в лесу у костра. Тут я ему рассказал о мельнице. Перевозников принял решение идти туда. Штаб дивизии, батальон связи и разведрота расположились на ночлег в подвале. Связисты с узлом связи разместились в большом отсеке, где хранился картофель, здесь было тепло и уютно. Саперный батальон и 261-й полк расположились в здании мельницы, всем места не хватило, и часть людей устроилась под крышей, среди жерновов и на жерновах.

Большинство уже спали, когда какой-то любитель техники, а, может быть, и специалист своего дела, решил проверить, как работает мельница. Пустил воду на лопасти колес, и жернова закрутились. Спящие на них люди, не понимая в чем дело, дико озирались и спрыгивали с жесткого ложа, ихтоварищи хохотали от души. Насмеявшись, мельницу остановили, и утомленные люди быстро уснули.

Около 10 вечера командир дивизии Перевозников решил сходить до ветру. Он вышел из подвала и сразу же напоролся на фашистов. Выхватив винтовку из рук задремавшего 17-летнего часового, полковник крикнул «Подъем!» и стал действовать штыком, как на уроке рукопашного боя. Поднятый по тревоге полк в считаные минуты уничтожил около 150 фашистов, а Перевозников записал на свой личный счет 11 гитлеровцев. Было взято много пленных, которые на допросе рассказали, что их группа численностью до 400 человек выходила из окружения и надеялась пробиться к своим.

Отдых был прерван, началось преследование оторвавшейся группы противника. Этот ночной поиск дал хорошие результаты; 261-й полк взял несколько населенных пунктов, пленив массу сонных фашистов, и почти без потерь продвинулся вперед на 22 км.

Командир дивизии Перевозников во время боев в Восточной Пруссии все время находился в боевых порядках пехоты, своими глазами видел, каксражаются его солдаты и офицеры. Личная смелость комдива поощряла и его подчиненных действовать энергичнее. Воюя на немецкой территории, личный состав дивизии чувствовал приближение конца войны и стремился побыстрее разделаться с ненавистным врагом.

Подвиг без награды

Командование 81-го стрелкового корпуса приняло решение перегруппировать войска, то есть поменять дивизии местами, для этого нашей 2-й стрелковой дивизии пришлось совершить марш в 50 км. Дивизия построилась в походную колонну. Первым выступал один из полков, за ним следовал батальон связи. Так как вся дивизия была на конной тяге, то скорость движения колонны была невысокой, всего около 2–2,5 км в час.

Такое медленное движение утомляло моих связистов. Народ в батальоне подобрался молодой и здоровый, привыкший таскать на себе не только оружие, но и катушки с кабелем, и с таким грузом, превышающим вес снаряжения пехотинца в 2–3 раза, передвигаться бегом. Топографические карты имелись у каждого командира взвода, подавляющее большинство связистов имело среднее или высшее образование, картой и компасом владел любой солдат. Люди рвались вперед. Обстановка в общих чертах была нам известна, знали мы и о том, где должен был разместиться штаб дивизии и полки. До места назначения оставалось еще примерно 25 км, и я принял решение оставить обоз в походной колонне, а самому с группой связистов в 50 человек идти вперед. Оставив колонну, мы пошли быстрее, подгонять людей не приходилось, все и так стремились побыстрее закончить марш и как следует отдохнуть на месте.

Примерно через 15 км показался населенный пункт. Я выслал вперед разведку, а наша группа тем временем продолжала скрытно продвигаться вперед. Через некоторое время разведка донесла, что в деревне немцы грузят натри автомашины какой-то груз, охрана не замечена. Решаю атаковать деревню стрех сторон. Незамеченные противником

мы вошли в поселок и открыли огонь. Бой был коротким, в итоге — два офицера убиты, 10 пленных, автомашины и груз достались нам в качестве трофеев. Мы торжествовали, ведь это была первая по-настоящему боевая задача, которую мы выполнили самостоятельно. Пленных повели в тыл, навстречу дивизии, под конвоем четырех человек, а остальные продолжили движение к намеченной цели. В пути соображал, кому и какие следует дать награды.

Прибыв на место, выставили охрану и провели рекогносцировку. Определили место для каждого отдела штаба дивизии. Затем приступили к наводке линии связи, а после окончания работы расположились на отдых.

Внезапно на автомашинах нагрянуло наше дивизионное начальство, мечет громы и молнии, бушует и неистовствует, как ураган. В присутствии подчиненных мне было объявлено, что буду отдан под суд Военного трибунала за самоуправство, за превышение власти, за самовольство и т. д. Приказали срочно представить строевую записку и список личного состава. Лишь после проверки, когда комиссия убедилась, что все мои люди налицо, а оружие в сохранности, командование дивизии успокоилось.

Я понимал правоту своих командиров и терпеливо сносил все попреки. Дело в том, что даже рядовые военнослужащие батальона связи знали о дислокации частей дивизии, корпуса и отчасти армии куда больше, чем офицеры, включая командиров стрелковых частей и подразделений. Исчезновение связиста батальона связи, тем более его попадание в плен, стало бы чрезвычайным происшествием огромного масштаба и могло повлечь за собой переброску дивизии на новое место. Так что причина гнева начальства была вполне понятна и оправданна. Мои подчиненные были крайне удручены. Под суд меня не отдали, но и в награждении нам было отказано.

Мой батальон

К началу 1945 г. наши связисты довели свои профессиональные навыки почти до автоматизма, люди работали с полной отдачей сил и знаний, с высокой ответственностью за порученное дело, обеспечивая командованию бесперебойную связь под сильнейшим огнем противника.

Головной болью для связистов была линия связи на главном направлении, на оси движения от НП командира дивизии к полкам. При оборудовании нового НП она являлась как бы указателем, куда перешел командир дивизии. По этой линии сначала перемещался штаб дивизии, потом повозки с боеприпасами, медсанбат и т. д. То есть прошел связист, не напоролся на мины, а за ним уже уверенно и спокойно двигались все остальные. К тому же провод-то наш, наверняка с пути не собьешься. В конце концов эта пешеходная тропа связиста становилась настоящей дорогой, к тому же проверенной и безопасной, по которой уже смело шла артиллерия, танки и автотранспорт. Для всех линия связи была благодатью, а связистам лишняя работа, приходилось без конца устранять повреждения, что снижало наш балл.

К концу войны 192-й отдельный ордена Красной Звезды батальон связи сложился в крепкий спаянный коллектив. Его бойцов отличали исключительное трудолюбие, взаимопомощь, фронтовая дружба и отличное знание своего дела. Хотелось бы вспомнить каждого поименно, но, увы, это невозможно. Вот лишь несколько человек, которых можно отнести к числу лучших.

Старший сержант Мартынов А. В. В феврале 1945 г. в районе Гедау при наводке линии связи был обстрелян фашистским снайпером. Пуля попала в ягодицу, перевязав себе рану, Мартынов продолжил работу. Отказался остаться в медсанбате, хотя врачи так и не извлекли пулю. Отмечен четырьмя государственными наградами.

Коротаев А. Ф. всегда работал четко и быстро, полностью обеспечивал командованию 13-го стрелкового полка бесперебойное управление войсками. Имеет четыре государственные награды.

Старший сержант Полозков. Энергичен, требователен к себе, неутомимый работник. Награжден четыре раза.

Ефрейтор Кокурин Н. И. Будучи ранен, остался в строю. Награжден трижды.

Этот список можно продолжить и каждого оценить только с положительной стороны.

Наряду с телефонной связью батальон прокладывал и телеграфные линии. По штату у нас должно было быть пять телеграфистов, однако всю работу выполняли всего два человека: сержант Цивин А.И. и ефрейтор Бурмакин А.

Активное участие в развертывании узлов связи принимал начальник центральной телефонной станции (ЦТС) старший сержант Волков Д.П. Это был большой мастер своего дела, развернувший за годы войны десятки узлов связи.

20 февраля мне, Волкову и еще одному телефонисту пришлось оборудовать узел связи в кирпичном здании. Мы с Волковым уже начали монтировать на стене коммутатор, как вдруг послышался удар, и страшная сила опрокинула нас на пол. Первое время я ничего не видел, глаза засыпало кирпичной пылью. Когда немного пришли в себя, подползли к двери и промыли глаза водой из грязной лужи. Вроде все живы и даже невредимы, но с ног до головы покрыты красной пылью, как будто выкрашены в красный цвет. Но это все пустяки, главное, что целы. Когда осела пыль, мы огляделись и поняли, что произошло. Оказывается, немецкий танкист заметил, как мы входили в здание, и выстрелил снарядом-болванкой. Болванка прошила две стены и застряла в третьей. Дыра от нее оказалась в 10 сантиметрах выше коммутатора. Фашистский танкист взял слишком высоко, это нас и спасло.

Пруссия

А теперь несколько слов о том, какой я увидел Восточную Пруссию. В этом регионе Германии было много хуторов. Стояли они обособленно от населенных пунктов, строились государством, а затем продавались хозяевам в рассрочку. Эти хутора играли важную роль в планах немецкого командования и даже на картах отмечались по-особенному. Подвалы зданий строились так, что их без переделок можно было превратить в пулеметные гнезда. Такой с виду мирный хуторок являлся настоящим осиным гнездом.

Каждый хутор принадлежал богатому владельцу и включал в себя каменный жилой дом, капитальное одноэтажное или двухэтажное строение с непременным подвалом, в котором хранились овощи, топливо и другие вещи. Кроме того, имелись отличные помещения для скота, садик и ветряная мельница, которая служила для подачи воды скоту и заряжала аккумуляторы. Скот содержался в образцовой чистоте, в хороших помещениях. У каждой курочки на крыле были бирки с номером, для учета снесенных яиц.

На кухне — полный набор кухонного инвентаря, для каждого продукта предназначен особый ящичек с этикеткой. Обязательной принадлежностью всякого немецкого дома являлся гроссбух, толстая книга-тетрадь, где отражались доходы и расходы семьи.

Обращало на себя внимание отсутствие рваной или сильно поношенной одежды и запасов тряпья, все это сдавалось на утилизационные заводы-фабрики для переработки. Удивляло нас и другое, такая вроде бы грамотная страна — Германия, а книг в домах было до крайности мало, в некоторых домах не было вовсе. Зато в каждом доме, в рамке под стеклом, фотографии охотничьих трофеев — убитый олень со следами от пуль.

Ухоженные асфальтированные дороги, с обеих сторон обсаженные деревьями. Значительные площади занимали лесопосадки.

Вот эти крепкие хозяйства и давали германской армии офицеров, носителей прусского духа. Считается, что именно этот дух, а также традиционная склонность немцев к дисциплине и уважение к армии составили основу германского вермахта. Даже оказавшись у нас в плену, немецкий солдат не утрачивал чувства субординации и дисциплины. Увидев перед собой пленного немецкого офицера, рядовой тянулся перед ним в струнку, «ел глазами» начальство и в такие момент совсем не обращал внимания на нас, своих победителей.

В ходе сражений в Восточной Пруссии наши полки совсем не получали пополнения, с людскими резервами было так плохо, что при других обстоятельствах такую часть просто не пустили бы в бой. Кадровый вопрос был тогда вопросом № 1 для всех командиров. Недостаток людей вызвал к жизни изменение тактики. При наступлении в боевых порядках пехоты шла артиллерия, стрелявшая по врагу прямой наводкой. Подойдя к хутору или населенному пункту и обнаружив там вооруженных людей, пехота вызывала артиллерию. И только подавив артиллерийским огнем сопротивление немцев, пехотинцы занимали строения. Артиллерия расчищала путь пехоте.

Наступая на север, наши войска достигли побережья Балтийского моря и отрезали немецкую группировку в Восточной Пруссии от основных сил. Путь отхода на запад немцам был закрыт. 22 февраля нашу 50-ю армию сняли с этого участка фронта и отправили походным маршем к Кенигсбергу. Преодолевая по 60–70 км вдень, мы двигались по тылам наших войск в район Кведнау (севернее Кенигсберга), куда прибыли в первых числах марта.

Штурм Кенигсберга

Мы прибыли в район севернее Кенигсберга в первых числах марта, расположились в хорошем сосновом лесу в районе Кведнау (ныне пос. Северная гора, г. Калининград), началась усиленная подготовка к штурму.

Нам разъяснили, что представляет собой Кенигсберг, в чем заключаются трудности и как мыслится их преодолеть. Кроме того, нам пояснили, что где-то у нас под ногами, глубоко под землей, работают заводы: артиллерийский, патронный, пороховой и нефтеперегонный, одним словом, там таились гигантские арсеналы.

Когда нам сказали, что на пути продвижения дивизии имеются форты, наше воображение нарисовало высокие 4-5-этажные крепости из голого камня, но на самом деле со стороны форты выглядели красивыми холмами, на которых росли могучие вековые деревья. В чреве этих холмов и были скрыты мощные железобетонные сооружения в три этажа с множеством пушек и пулеметов. Каждый такой форт представлял собой хорошо оборудованную крепость: огромный шестиугольник размером 360 на 200 метров, окруженный 20-метровым противотанковым рвом 7-метровой глубины, который был наполнен водой. Все подступы к форту простреливались многослойным артиллерийским и пулеметным огнем. Пространство между фортами было заполнено железобетонными дотами и бункерами. Завершали картину проволочные заграждения, минные поля, фугасы, противотанковые ежи, ловушки и т. д.

Гарнизон форта — усиленный батальон численностью до 1000 человек, укрывающийся под трехметровым слоем кирпича и железобетона, накрытого сверху еще трех-четырехметровым слоем земли. Оборудованный водопроводом, канализацией, столовой и другими удобствами форт мог выдержать длительную осаду.

Гарнизон всего Кенигсберга (с фортами) насчитывал свыше 130 тысяч солдат и офицеров, набранных из числа коренных жителей Восточной Пруссии и Кенигсберга. Это были отборные фашисты-фанатики, они так и говорили: «Будем драться с фанатическим бешенством!»

В крепости Кенигсберге было сосредоточено около 4000 орудий и минометов, более ста танков и бесчисленное множество пулеметов. Все здания в городе были укреплены и подготовлены к обороне, улицы города перекрыты железобетонными многоамбразурными огневыми точками, замаскированными танками, одним словом, каждый дом был превращен в крепость.

Но как бы хорошо фашисты не были вооружены, они находились в сплошном кольце окружения и были обречены на полное уничтожение. Однако они верили заверениям Гитлера и Геббельса о якобы почти готовом сверхмощном оружии и потому оказывали упорное сопротивление.

Стремясь избежать бессмысленных жертв, маршал Советского Союза Василевский A.M. обратился к окруженным фашистам с предложением сложить оружие, но фашисты отказались. Они готовы были сопротивляться с отчаянием обреченных.

Необходимо отметить, что в августе — сентябре 1944 г. англо-американская авиация совершила два налета на Кенигсберг. В каждом налете участвовало по несколько сотен бомбардировщиков. Однако вместо оказания реальной помощи Советской Армии они бомбили жилые кварталы в центре города, где не было военных объектов. Форты и другие укрепления бомбежке не подвергались.

Как писал в мемуарах маршал Василевский, к началу штурма города у нас имелось 5000 орудий и минометов, причем 47 % из них составляли тяжелые орудия большой мощности калибром 203 и 305 мм; пять морских и железнодорожных батарей, которые располагали одиннадцатью 130-миллиметровыми и четырьмя 180-миллиметровыми орудиями. В операции было задействовано 2500 самолетов.

6 апреля в 10 часов утра заговорила артиллерия. Земля дрожала от залпов тысяч орудий. Мне со своим узлом связи удалось забраться в какой-то глухой без окон подвал, но и там мы объяснялись при помощи записок, грохот стоял такой, что никто ничего не слышал.

Советские войска начали прогрызать фашистский орешек. Город горел. В этом горящем пекле, в дыму и в пыли, в раскаленной духоте наши бойцы захватывали дом за домом, квартал за кварталом. В течение первого дня, как пишет маршал Василевский, советские войска продвинулись на 3–4 км.

Наша 2-я стрелковая дивизия захватила несколько фортов, Северный вокзал, мясокомбинат и госпиталь. Воздействие нашей артиллерии было столь сильным, что многих фашистов обуяло безумие. Некоторые сходили с ума в буквальном смысле. Выходящие из подвалов немцы дрожали, у многих из носа и ушей текла кровь, мы только им указывали в сторону нашего тыла, мол, убирайтесь и не мешайте, и бывшие белокурые бестии толпой и без конвоя бежали в плен.

На третий день штурма мы едва не погибли. Узел связи расположился в подвале 4-этажного дома. Старое кирпичное здание не выдержало интенсивного артобстрела и рухнуло от разрыва мины. Мы оказались замурованными в подвале, хорошо еще, что перекрытие не обвалилось. Быстро организовали работу по разборке завала, растащили кирпич и выползли наружу.

Во время штурма города-крепости Кенигсберга особо отличился 13-й стрелковый полк. Действия полка были умелыми и энергичными, бойцы и командиры быстро находили слабые места в обороне противника, проникали в сильно укрепленные здания и уничтожали врагов в большом количестве.

Командир полка подполковник Коженков, отчаянной смелости человек, свой НП держал практически в боевых порядках пехоты. По свидетельству комдива Перевозникова, не отставал от своего командира и начальник штаба полка майор Абросимов, которого Перевозников назвал бесстрашным боевым командиром и лучшим начальником штаба полка.

НП командира полка находился настолько близко от неприятеля, что однажды к нему прорвалась группа фашистов. Началась ожесточенная рукопашная схватка с врагом. Много лет спустя архангельские журналисты описали обстоятельства этого боя в статье «На штурм Кенигсберга», которая была опубликована в газете «Правда Севера» 25 апреля 1970 г.

За штурм Кенигсберга 13-й стрелковый полк получил почетное наименование «Кенигсбергский».

Наш 192-й батальон связи за обеспечение четкой бесперебойной связи командования дивизии с полками, артиллерией, авиацией и соседом слева был награжден орденом Красной Звезды и стал именоваться 192-й отдельный ордена Красной Звезды батальон связи.

2-я стрелковая Мазурская дивизия была награждена орденом Кутузова II степени и стала именоваться 2-я стрелковая Мазурская ордена Кутузова дивизия.

Капитуляция Кенигсберга

Наступил вечер 9 апреля 1945 г. Я находился на своем узле связи, чертовски хотелось спать, ведь мы совсем не спали в ночь с 5 на 6 апреля, да и все предыдущие дни и ночи находились в беспрерывном сражении. Раздается очередной звонок от командира дивизии, который потребовал соединить его с командующим 50-й армией генерал-лейтенантом Озеровым. Беру запасную трубку и слышу, как Перевозников докладывает командарму, что немцы прислали парламентеров, двух офицеров в сопровождении солдат и радиста, чтобы договориться о прекращении огня и условиях капитуляции. Поняв, о чем идет речь, я боялся пропустить не то что слово, а даже звук. Когда комдив Перевозников доложил о парламентерах, Озеров сказал: «Подождите одну минуту, переговорю с членами Военного совета». Через некоторое время последовал приказ: «Немедленно прекратить огонь с обеих сторон!» Судя по оперативности ответа, на НП 50-й армии находился маршал Советского Союза Василевский. Немцы по рации продублировали этот приказ для своих, завершив передачу следующими словами: «… разминировать все здания, снять минные поля, составить их подробную карту и 10 апреля 1945 г. к 6 часам утра сосредоточиться в квадрате… (в каком не помню, но это было рядом с казармами) для приема в плен гарнизона крепости».

Через несколько минут артиллерийский огонь был прекращен. Наступила гнетущая тишина, лишь отдельные выстрелы и автоматные очереди говорили, что мир еще не наступил. Сонливость сняло как рукой, и я побежал сообщить Эту радостную новость личному составу своего батальона. Ближе всего ко мне находился обоз кабельной роты, заскочил туда. Личный состав роты встретил мое сообщение восторженными криками «ура». Пробыв у связистов около получаса, решил вернуться на узел связи. Однако едва я успел завернуть за угол дома, как в расположении роты раздался сильный взрыв. Метнулся обратно и увидел страшную картину: тринадцать человек ранено, в том числе командир роты капитан Зайцев П.М., убито шесть лошадей.

Все это произошло после согласованного прекращения артогня. Видимо, какой-то психически неуравновешенный немец в нарушение приказа выпустил последнюю мину, которая попала в край крыши. Все раненые были немедленно госпитализированы, через некоторое время десять человек из них вернулись в строй, а судьба двоих осталась мне неизвестна, так как они были отправлены в тыловые госпитали. Капитан Зайцев получил четырнадцать ран и в конце концов был комиссован, так как один из осколков перебил ему сухожилие ноги.

6 часов утра 10 апреля 1945 г. Немцы молчат, нет сигнала о готовности к сдаче. Наши войска вновь получили приказ о подготовке к продолжению штурма, но в 6.30 сигнал принят. Как выяснилось позднее, у гитлеровцев все управление войсками было нарушено, связь между частями отсутствовала, поэтому им потребовалось дополнительное время для разминирования и подготовки к капитуляции.

Командир дивизии Перевозников приказал мне обеспечить проводной и радиосвязью группу, назначенную к приему в плен противника, и предложил мне войти в состав этой группы. В состав группы вошли: командир 2-й стрелковой дивизии Перевозников М.И., я, комбат связи Невский А.В., шесть человек связистов, шесть саперов и разведрота в полном составе во главе с командиром роты лейтенантом Филипповым.

В обусловленном месте нас ждал немецкий генерал, но поскольку он не представился, оставалось только догадываться, кто это такой. Как следовало из информации командующего 11 — й гвардейской армией генерала армии Галицкого К. Н., комендант крепости Кенигсберг генерал Ляш был доставлен в расположение 11-й армии еще в 2 часа ночи 10 апреля 1945 г. Кроме него представлять кенигсбергский гарнизон могли: командир дивизии генерал-майор Хенле, командующий войсками 4-й армии генерал Мюллер, инспектор всех оборонительных работ в Восточной Пруссии генерал-лейтенант Микош.

Вот и догадайся, кто из них производил сдачу гарнизона в плен. При встрече советский полковник и немецкий генерал взяли под козырек, после чего немец передал Перевозникову карту. Перевозников спросил,/де находятся отравленные участки. Немецкий генерал ответил на хорошем русском языке: «Поверьте честному слову немца, а не генерала, что отравленных водоемов в городе не имеется».

Видимо, у этого фашистского генерала все же где-то в глубине души еще таились остатки офицерской чести, в свое время проданной Гитлеру за тарелку чечевичной похлебки. Но вспомнил генерал об офицерской чести, лишь когда очутился перед лицом строгих судей в образе советских воинов, нанесших сокрушительный удар по такой твердыне, каковой являлся Кенигсберг.

Во время разговора Перевозникова с генералом к нам приблизилась немецкая колонна. Немецкая дивизия шла сдаваться в плен под музыку, как на параде. Командир этой группы подбежал к своему начальнику, отрапортовал и передал ему строевую записку. Эта строевая записка была тут же передана Перевозникову. Комдив Перевозников приказал офицерам немецкой дивизии построиться отдельной от солдат колонной, указал место, куда складывать оружие, а командиру разведроты лейтенанту Филиппову приказал выделить усиленный конвой для сопровождения офицеров. Последний выделил четырех разведчиков на группу офицеров в несколько сот человек.

Следом подошла вторая колонна немцев, и вся процедура повторилась.

А дальше произошло то, что произвело на нас, советских воинов, сильное впечатление. Когда немецкие офицеры получили приказ Перевозникова построиться отдельной колонной, началось их прощание со своими солдатами. Они целовались и плакали, не стыдясь своих слез. Слезы лили хваленые прусские офицеры, бывшие чванливые господа, несостоявшиеся завоеватели России и всего мира. Прозрение пришло к ним слишком поздно, и на их головы пал позор разгрома гитлеровской Германии.

Прибыли члены Военного совета армии, задали несколько вопросов комдиву Перевозникову, забрали карту и предложили трем немецким генералам проследовать с ними в штаб армии. Немецкие генералы уселись каждый в свою автомашину, с ординарцами, при орденах и при оружии, что нас тоже крайне удивило.

11 апреля 2-я стрелковая дивизия была выведена из Кенигсберга. Там уже работала военная комендатура, по распоряжению которой оставшееся население города (около 16 тысяч человек) приступило к расчистке улиц от хлама. Тогда в городе на расчистке работало немало бывших господ во фраках и котелках. До войны в Кенигсберге проживало 450 тысяч человек, однако еще до штурма большая часть населения была эвакуирована фашистскими властями в глубь страны.

Маршал Советского Союза Баграмян И.Х. писал после войны, что во время штурма Кенигсберга советскими войсками было уничтожено 42 тысячи солдат и офицеров, взято в плен 92 тысячи солдат и офицеров (из них 1800 офицеров), захвачено свыше 3500 орудий, 128 самолетов, 89 танков, свыше 1700 автомашин, тягачей и тракторов, огромное количество снарядов.

Конец войне!

2-я стрелковая дивизия расположилась в 22 км к востоку от Кенигсберга. Батальону связи выделили часть какого-то имения, с одной стороны — скотный двор, а с другой — навес, под которым хранилась солома. Само имение и другую сторону двора занимали два автобата, командиром одного был подполковник, а другого — майор.

Мы были очень рады своей территории, так как смогли разместить лошадей в хороших условиях и под крышей, а люди получили для ночлега давно желаемую солому. Все были крайне переутомлены, и личному составу батальона дали отдохнуть. Кроме дежурства на радиостанции РСБ и на коммутаторе, другой работы в дни отдыха не было.

Через три дня поступил приказ: засеять яровыми и засадить картофелем всю свободную площадь земельных участков. Мне было разрешено нанимать на полевые работы местное население и оплачивать натурой. За каждый трудодень работники получали два килограмма зерна и четыре килограмма картофеля. Работали по 10 часов в день с большим усердием. Желающих работать у меня было так много, что к 6 часам утра собиралась масса людей, с нетерпением ожидающих начала трудового дня. Семена для посева и посадки были местные.

Следует отметить, что хранение картофеля у немцев было поставлено образцово. В погребах хранят картофель только городские жители, а селяне на том же поле, где собирали урожай, роют яму глубиной около 1 метра, застилают ее соломой, укладывают картофель, сверху еще слой соломы и все присыпают землей. Такая технология хранения при минимальных затратах труда позволяла сохранить клубни в прекрасном состоянии до начала весенних полевых работ.

После окончания полевых работ 81-й стрелковый корпус в полном составе, а возможно, что и вся 50-я армия, были привлечены к операции по выселению немецкого населения из Восточной Пруссии. Все немецкое население было выявлено, зарегистрировано и в организованном порядке вывезено в Германию. После этого на территории Восточной Пруссии немцев не осталось.

Весна. Впервые в жизни я увидел, как цветут яблони, груши, слива и вишня. У каждого хутора имелся небольшой сад. Для меня, выходца с Русского Севера, это было в диковинку. Ведь у нас в Архангельске фрукты не растут. Красота неописуемая!

2 мая 1945 г. был взят Берлин, победители стреляли в воздух из всех видов оружия. В тот момент никто не задумывался, что по закону всемирного тяготения пули и снаряды не улетали в никуда, они непременно проливались на землю свинцовым дождем и иногда даже калечили людей. Мы имели сведения о несчастных случаях, радость омрачалась печалью. Одно было ясно, как бы ни была велика радость, стрелять нельзя.

При отводе наших войск из Кенигсберга был обнаружен склад со спиртными напитками. Спиртное распределяли по частям, и в батальон связи прислали три автомашины с коньяком в бочках. По случаю взятия Берлина командование распорядилось выдать по 300 граммов коньяка на каждого. Коньяк был прекрасного качества, и мы отметили падение столицы фашистского рейха.

С этим коньяком связан один курьезный случай. Был в батальоне связи кузнец Занин, видимо, большой любитель выпить. Он нашел бидон, в котором у нас возят молоко, наполнил его коньяком, атак как в его ведении находилась лошадь с подводой, то накрепко прикрутил проволокой этот бидон к телеге и всюду возил его с собой. На марше из Кенигсберга я ехал верхом и время от времени проверял движение колонны батальона. Как-то остановил коня, чтобы пропустить колонну вперед, и обратил внимание на то, что около замыкающего Занина и его подводы толпится много разведчиков. Виду них был подозрительно возбужденный, лица красные. В чем дело? Мой взгляд остановился на бидоне, такой посудины у нас не было. Слезаю с коня на телегу, открываю бидон, и все становится понятным без слов. Отвязать бидон я не смог, Занин хорошо постарался, прикручивая его проволокой к телеге. Тогда соскакиваю на землю и бросаю в коньяк две пригоршни свежего конского навоза. Ну, уж теперь-то наверняка не станут пить! Прибываем на место, Занин сильно пьян. Заглядываю в бидон — на дне гуща от конского навоза, а… коньяк весь выпит.

7 мая собрал всех своих офицеров, поделился с ними информацией о стрельбе 2 мая и ее результатах. Мы пришли к единодушному мнению, в день Победы не стрелять.

Все с нетерпением ожидаем дня окончания войны. В ночь на 9 мая не спится, хожу, проверяю посты, мои люди спят. Около полуночи начальник радиостанции РСБ старший сержант Бакланов М. попросил меня зайти. По большому секрету он рассказал мне, что сегодня ночью будет объявлено о заключении мира. Победа! День Победы! Наконец-то кончилась война! Ура! Какой уж тут сон, хожу по территории поместья, часовые сменяются и, видимо, думают, чего это комбату не спится.

В обусловленный час зашел на радиостанцию, радисты настроились на московскую волну. И мы услышали голос, которого ждали много лет. Сразу же позвонил начальнику штаба дивизии Турьяну, поздравил его с днем Победы. Он в свою очередь поздравил меня и сказал, что передает трубку начальнику штаба 50-й армии. Начштаба армии предложил поднять людей, поздравить их с Победой и предупредил, чтобы никакой стрельбы не было. Затем я позвонил командиру дивизии, поздравил его с днем Победы.

Вышел на улицу, вызвал дежурного по части и приказал поднять людей по тревоге. Мои связисты в недоумении выскакивали во двор с заспанными лицами. Но когда поздравил всех с Победой, у многих навернулись на глаза слезы радости. Стали поднимать оружие для салюта, но эту затею мы быстро сняли с повестки дня, объяснив людям причину. Кладовщику Никитину приказал выдать коньяк, котелок на двоих. Повару дали задание приготовить праздничный обед.

Наши соседи, автобатовцы, тоже подняли людей, началась у них пальба. На мой протесты подполковники майор не обращали внимания, ведь я капитан, а права у всех одинаковые. Прибегает начальник штаба 50-й армии, генерал-лейтенант, и с ходу бьет прямо в челюсть подполковника, который в тот момент как раз стрелял из автомата. Только после этого стрельба прекратилась.

В тот день в батальоне связи трезвыми были: я — командир, начальник штаба Дзыба и девушки-телеграфистки.

Война с гитлеровцами была окончена, но в тылу наших войск, омрачая Победу, стала проявлять активность всякая мразь. В Августовских лесах в Польше скопились банды дезертиров, власовцев, враждебно настроенных поляков и прочий сброд, они терроризировали местное население, нападали на небольшие отряды советских войск. У этой нечисти была даже артиллерия и танки. Руководили действиями этих банд из Лондона, где находилось эмигрантское правительство Польши. А наши «союзники» англичане делали вид, что ничего не знают.

Для уничтожения этих банд были привлечены 50-я армия и другие войска. Августовские леса окружили. В большинстве случаев бои носили скоротечный характер, однако потерь избежать не удалось, с нашей стороны были убитые и раненые. Мучительно трудно было осознавать, что война кончилась, а мы все еще продолжали воевать и нести потери.

В одной из польских деревень я встал на постой к старушке. Разговорились, и полька заявила мне, что, мол, вы уйдете, а их снова будут терроризировать эти бандиты. Как же так, ведьмы всех ликвидировали? Тут под большим секретом она и поведала мне, что мы все-таки пропустили большой бункер в поле, указала точные приметы, рассказала, как его найти. Я немедленно доложил обо всем в штаб дивизии. Вскоре и вправду была обнаружена база бандитов, захвачено 137 головорезов.

Операция по очистке Августовских лесов продолжалась до середины августа. По ее окончании все воинские части были нацелены на уборку урожая, жали, косили, молотили и мололи муку на мельнице. Один мешок белой муки из этого урожая я после демобилизации привез в Архангельск.

Длительное время мы стояли в городе Сувалки (Польша), здесь начали писать историю 2-й стрелковой Мазурской ордена Кутузова дивизии. Хронология боевых действий составлялась в каждом полку и во всех подразделениях.

Осенью 1945 г. дивизию перебросили на Украину. 1 октября мы прибыли в г. Нежин, расположенный в 120 км восточнее Киева. Личный состав дивизии был сразу же направлен на уборку картофеля. После этого оборудовали военный городок, ремонтировали помещения и готовились к зиме. Нежин был сильно разрушен, и существовавшие здесь прежде казармы не были пригодны для жилья.

В январе 1946 г. из Венгрии в Нежин прибыла еще одна стрелковая дивизия. Благодаря этому обстоятельству наша дивизия была расформирована, я добился скорейшей демобилизации и в самом начале февраля вернулся в Архангельск. Встреча с семьей после стольких лет разлуки была очень радостной. Дети Юра и Слава сильно подросли за 4 года. Юра учился в 4-м классе 6-й мужской школы, а Слава в 1 — м классе.

Вот и итог моего повествования.

Н. И. Близнюк
Это вам не 41-й!

Обращаюсь к Вам от имени моего дяди Н. И. Близнюка, т. к. он по причине своей природной скромности вряд ли когда-либо сделает это сам, а ведь ему уже пошел девятый десяток. Природу не остановишь, время уходит, а вместе с ним уходят и люди, являющиеся бесценными носителями информации о Великой Отечественной войне, и не только носителями, но и непосредственными участниками тех, уже далеких, исторических событий.

Н.И. Близнюк является мужем сестры моего отца Ф.И. Печеника. Я впервые с ним познакомился в 1955 году, будучи десятилетним пацаном. Все мальчики тогда жили героизмом прошедшей войны, участники военных детских игр делились на «наших» и «немцев», но только в начале 60-х годов, когда мой интерес к войне стал все больше познавательным, я стал обращать внимание на рассказы дяди о войне как о ежедневной, тяжеленной и, скажем так, очень грязной работе. Встречались мы нечасто, шло время, однако в воспоминаниях эпизодов войны дядя никогда ничего не добавлял и не убавлял, как будто это происходило с ним буквально вчера, и до меня постепенно доходило, что все это является истинной картиной войны, расходящейся с историей, написанной генералами, и официальной версией партноменклатуры.

Я сам являюсь давним читателем Вашей газеты, в меру сил и возможностей — пропагандистом идей АВН и, что самое главное, по существу этого письма, целиком и полностью поддерживаю идею написать историю Великой войны, основываясь на материале ее непосредственных участников («один бой»), а не завравшихся бездарных генералов-полководцев.

Именно поэтому я и убедил дядю написать свои воспоминания о войне, и все остальное сделать самому. Записи свои он делал долго, в течение года, а когда закончил и мы с ним встретились, то он попросил меня оставить подлинники ему. По этой причине я высылаю ксерокопии его тетрадей. Таким образом, материал у Вас есть, и Вам решать, как его использовать. В рубрике «Один бой» можно на выбор поместить несколько эпизодов. Пусть Вас не удивляет, что с воспоминаниями Н.И. Близнюка я обращаюсь непосредственно к главному редактору Я знаю Ваш интерес к войне, к использованию техники и вооружения, к тактическим действиям воюющих сторон. Кроме того, заслуживает внимания проблема дезертирства в армии: отставание от отступающей армии в селах со вдовами, самострелы, самообморожения.

Если у Вас или Ваших помощников найдется время прочитать присланный материал, то Вы можете найти в нем много интересного. Например: военные действия наших войск в Иране, подготовка и боевые действия горно-вьючной артиллерии, боевое применение пушки «ЗИС-3», совместные тактические действия танков и самоходных артиллерийских установок (САУ), боевая работа ремонтников танков и САУ.

А.Ф. ПЕЧЕНИК

Что ни делается, все к лучшему

В верности этой пословицы я убедился лично, а дело было так. В 1938 году, будучи студентом Нежинского техникума механизации сельского хозяйства, решил стать летчиком, прошел медкомиссию, подал заявление в авиационное училище, пришел вызов, и я поехал к родителям рассказать, что буду учиться налетчика. Отцу я и раньше об этом говорил, на что получил ответ: кончишь техникум, получишь документы, а после — хоть к черту в зубы.

Поезд приходил ночью, идти до дома 10 км. Я не стал дожидаться рассвета, пошел один. В деревню входил, когда ранние хозяйки уже доили коров, в избах горели каганцы. Наш дом был на противоположной части деревни, и мне еще предстояло пройти пару километров. Подхожу к дому, в окнах огонек, дверь не заперта, в избе удручающая атмосфера; дед ходит по хате в сапогах, бабушка сидит на припечке, плачет, мать вся в слезах у колыбельки дочери. Спрашиваю, что случилось? Мать сквозь слезы — отца забрали. Тогда многих брали. Для меня был страшнейший удар: что будет с отцом, дадут ли окончить техникум и, конечно, это конец моей летной карьере — мандатная комиссия в училище не пропустит.

В училище не поехал, из техникума не выгнали, отца продержали в тюрьме 11 месяцев и весной 1939 года выпустили. Никому о том, что случилось с отцом, я не говорил. Боялся. Закончил третий курс техникума. Меня вызывают в военкомат, и военком чуть л и не в приказном порядке говорит: поедешь в Харьковское бронетанковое училище. Я ему говорю: «Мой отец арестован, я, как сын врага народа, в офицеры не гожусь». — «Мы знаем, он реабилитирован, и ты поедешь», — в ответ. «А было постановление правительства, чтобы с последнего курса не брать в армию», — настаиваю я.

После еще раза два вызывали в военкомат, угрожали, уговаривали, но я отказался, и тогда военком сказал: «Смотри, ты еще об этом пожалеешь, загоню тебя туда, где Макар телят не пасет». И загнал. После окончания в 1940 году техникума всем выпускникам было предписано: 15 сентября быть дома по месту жительства. Все мы разъехались механиками по МТС, поработали по 2–3 месяца, но 15 сентября я был дома. За сентябрь-октябрь призыв окончился, а я один на все село сижу без дела.

В конце октября повестка: прибыть в Нежинский райвоенкомат 1 ноября. Приехал, людей немного, все незнакомые, с техникума никого. Назавтра — в вагоны и поехали, везли нас семь дней, высадились в г. Нахичевани. И правда, телят я там не видел и пастуха Макара тоже. Так я стал солдатом 80-го горно-вьючного артполка 304-й горно-стрелковой дивизии.[3] В полку было два дивизиона, я попал во второй, а во втором дивизионе была 4-я учебная батарея. Моя должность «средний унос»,[4] в подчинении две лошади: конь Писарь и кобыла Поза. Муштра в нашей учебной была особая. Мы за два года службы должны были выйти лейтенантами запаса, все были со средним и незаконченным высшим образованием. Из всех родов войск тяжелее горно-вьючной артиллерии я не знаю: щетки и скребницы из рук не выпускаешь, мало того, после каждого выезда лошадь моешь с мылом — не дай бог, командир в гриве или хвосте увидит перхоть, наряд или губа обеспечены. Выучка доходила до автоматизма-едем галопом с пушками, команда: «На вьюки!» За 4 минуты 20 секунд мы уже идем колонной, пушки уже разобраны и на спинах лошадей. Для каждой части пушки специальные седла. У всего расчета по лошади, у ездового — по две. Еще быстрей собирали пушки по команде: «С вьюков!» Пушки калибра 76 мм, но короче ствол. Намного меньше «ЗИС-3», полевой пушки.

В наряд ходили чуть ли не через день. Не любили ходить на кухню и дежурным на каптерку. Любимый наряд был на «бильярд» — дневальным по конюшне. Там вместо кия — метла, а из начальства — дежурный по части, который не так часто наведывается на конюшню. Три раза в день покормишь, попоишь, почистишь и остается немного времени на отдых. Дисциплина в то время была строжайшая — маршал Тимошенко сказал, все будем делать, как делается на войне. Из Нахичевани после принятия присяги нас перевели в кишлак Хок у подножья гор. Жили в дощатых неотапливаемых домиках по 10 человек: 5 наверху и 5 внизу. Зимой порою сапоги примерзали к полу, летом жара. В столовую, как бы мы ни уставали, строем и с песнями. Перед столовой у дверей стоял кто-нибудь из медицины и буквально впихивал каждому в рот таблетку акрихина. Кормили хорошо, но летом не съедали все и худели, зимой не хватало еды и поправлялись. Обмундирование давали на 8 месяцев, но уже на 5-6-й месяц у гимнастерок отпадал воротничок, у брюк поясок отгнивал, и старшина не успевал выдавать иголки, нитки, тряпки с остатков прежнего обмундирования, и мы скрепляли части обмундирования сами. С занятий приезжаем, спины у солдат белые — это высохшая соль от пота. Кино и радио у нас отсутствовали, привозили запоздавшие газеты, и их в свободное время зачитывали до дыр. Где-то в начале июня обратили внимание на опровержение ТАСС, где иностранная пресса предрекала скорую войну СССР с Германией. Наше правительство все это отвергало и объясняло перемещение наших войск переводом в летние лагеря. Произошел спор: одни говорили, что никакой войны не будет, мол, мы так сильны, что и в песнях поем: «Мы войны не хотим и врага разобьем на его же земле одним ударом». Другая, меньшая часть, с которой был и я, верили в скорую войну, судя по небольшим заметкам в нашей прессе о том, что и немцы скопили много техники и войск на нашей границе.

Каждый вечер старшина строил батарею и раздавал наряды. 21 июня в субботу на вечерней поверке ждем «подарков» от старшины, и каждый хочет, чтобы его пронесло от наряда, ведь в воскресенье хоть немного отдохнешь, а если в наряд, то только не в каптерку или столовую. Чем-то я старшине не угодил, и 21 июня мне и еще одному другу досталась каптерка.

Каптерка представляла собой глинобитное полуподвальное помещение, состоящее из двух отделений: в одной части было имущество старшины, в другой, с двумя маленькими окошечками, стояли кровать и столик — это был рабочий кабинет и спальня старшины. Крыта каптерка, как и все строения, глиной на плоской крыше.

Дневальные весь день на глазах у грозного старшины: чтобы он дал хоть минуту свободы, такого не бывает — у него много уздечек, стремян, шпор. Дает тебе тряпку, что-нибудь из этих ржавых изделий — сиди, бери песок в тряпку и чисть до блеска. И так без конца. Утром после подъема мы помчались в каптерку, старшина дал нам задание, а сам куда-то ушел. Мой напарник пошел с нашей батареей на завтрак, я — после его возвращения. На обед он тоже пошел первым, вскоре возвращается и говорит: «ВОЙНА!» Когда я подошел к столовой, то увидел непривычную картину. Солдаты и офицеры стоят кучками, как-то напряжены, и разговоры идут, конечно, о войне. Захожу в столовую, там та же картина — мало кто за столом, большинство стоит в проходах и говорит о войне.

Я все это слушаю, но сел за стол, там уже стоят полуостывшие бачки с первым и вторым блюдами, помню, что на второе была каша с колбасой. Колбаса у нас в меню была часто. Я сколько хотел, столько и съел второго и, переходя от одной группы к другой, выслушал все, что было известно нам на то время, а все известия пришли в полдень из штаба дивизии.

Наперед скажу, в чем права та пословица: все выпускники техникума, кроме меня, служили в войсках возле западной границы, там их и застала война, часть из них погибла сразу, часть попала в плен, а я в наказание служил на иранской границе, попал на западный фронт спустя три месяца, когда наши войска уже, как говорится, немного очухались и потери на фронте стали меньшими.

Призыв

На второй день многие, в том числе и я, подали рапорт в штаб полка, чтобы нас отправили на фронт. Нас выслушали, сказали-не торопитесь, всему свое время. Прошло еще 2–3 дня, и вдруг меня вызывают в штаб. Радости было много — думаю, и я хоть немного повоюю. А вышло вот что — меня назначили адъютантом неизвестного мне старшего лейтенанта, ему дали большие полномочия, и мы поехали в г. Микоянабад на мобилизацию. Микояна-бад — небольшой городишко высоко в горах. Нас подбросили в Наришенью — это железнодорожная станция и большой населенный пункт, там старший лейтенант мобилизовал машину-кинопередвижку, меня посадили в будку, лейтенант сел в кабину и поехали. Ехали долго по серпантину, все вверх и вверх, по бокам скалы, временами приближались к глубокому обрыву, там шумит река Арпа-Чай, а сзади на западе все время видна гора-красавец Арарат, левей — большой иранский Арарат, справа что-то невзрачное — турецкий Арарат. Иранский Арарат всегда в белой шапке, которая к зиме все увеличивается, опускаясь по плечи, и вечно над вершиной Арарата, как нимб, висит белое облачко. В Микоянабад приехали под вечер, я остался на улице около военкомата, старший лейтенант, собрав всю власть города, проводил мобилизацию. Туда прибывали и представители других родов войск. Городок был встревожен, ведь решалась судьба многих людей.

Хоть я там и пешка самая маленькая, но меня окружили жители, стали расспрашивать, что и как, в том числе — в каких войсках служишь? Гордо ответил: в артиллерии, это самый безопасный род войск, мол, пушка стоит далеко в тылу и громит врага. Сам рассказываю, а есть хочется, вот туг один армянин испрашивает: «Ты, солдат кушать хочешь? Вон напротив ресторан». Но мой карман давно забыл, что такое деньги, я замялся, а мне уже гуртом говорят: «Ты не волнуйся, пойдем, покушаешь». Мне неловко, но пошел, накормили досыта, до отвала, спасибо им. Переночевал я в какой-то гостинице, утром меня опять накормили, вызывает лейтенант и говорит: «Вот твоя команда — столько-то людей, повозок, лошадей — бери, веди их в полк».

Я ехал впереди своей команды на одной из повозок, а по дороге шло много других команд. Узнав, что я артиллерист, ко мне приставали все новые люди, и оказалось, что в полк со мной прибыло вдвое больше и людей, и лошадей, и повозок. В основном это были азербайджанцы и армяне, большинство из них по-русски не разговаривали.

В нашу батарею попало 20–25 азербайджанцев и человек 5–7 армян. Азербайджанец Касимов хорошо говорил по-русски, работал в торговле каким-то начальником, хорошо запомнился армянин Акопян, тоже знавший русский язык.

Жизнь солдатская продолжалась, занимались тем, что нам прикажут, а вести, хоть и с опозданием, приходили все тревожней и тревожней, да и с иранской границы тоже не было радости — ходили слухи, что немец хочет войти в Иран и через него на наш Кавказ, захватить Баку и лишить страну нефти.

Где-то в конце июля дивизия ночью по тревоге снимается с насиженного места и выезжает к границе — к реке Араке, благо это недалеко. Разместились в ущельях, чтобы не было видно нас стой стороны. Правда, лошадей-то у нас сотни и поить их где-то надо. Поступила команда замаскироваться: полотенцем, как чалмой, обмотать голову, снять гимнастерку и — на водопой в Араке — это все равно что страус голову в песке прячет. Постояли здесь недельки две-три.

Если помните, тогда комиссар был главней командира. В один из вечеров меня вызывают к комиссару батареи. Явился, доложил, команда — седлай лошадей, поедем. Едем: он впереди, я следом, подъезжаем к большой землянке, рядом коновязи и много нас, адъютантов. Оказалось, это штаб дивизии. Наше дело солдатское: курим козью ножку, обмениваемся мнением, ждем дальнейшей команды. Где-то уже к полуночи выходят комиссары и командиры, садимся на коней, комиссар мой впереди, я следом. Он все время поворачивается, вижу — что-то хочет сказать, но не решается. Потом позвал меня, а когда я поравнялся, он шепотом и говорит: «Завтра утром открываем огонь и переходим границу, только смотри — это секрет, никому ни гу-гу».

Приехали на батарею, я привязал лошадей и лег вздремнуть, но прежде своему ближайшему другу по секрету величайшему сообщил то, что услышал. Стало легче на душе, и я уснул.

Где-то в 5 утра меня толкает ездовой с хозблока и говорит: «Спишь и не знаешь, ну я тебе по секрету скажу, только ты никому не говори…» — и сообщил то, что я сказал своему другу час тому назад.

Иран

В шесть утра, как решило командование, должен был пролететь самолет в сторону Ирана, и мы должны открыть огонь, но уже семь, восемь, лежат протертые снаряды, расчеты волнуются у пушек, а команды «огонь» нет. Пообедали, поступила команда «отбой», идем в Иран, а он вон там — за рекой. Переходили вброд, река неглубокая, быстрая, одну пушку вода перевернула, брюки поснимали, так что на том берегу очутились полусухими. Отдохнули, освоились немного, прошли в глубь территории, а тут и ночь. На второй день, после завтрака, пушки на вьюки, и черт нас потащил в горы — пошли искать приключений, — а хозвзвод и все тыловые поехали себе спокойно по дороге. В горах было очень трудно, нам дали сухой паек на 2 дня, мы же еле одолели переход за три. Внизу нас ждала кухня с горячим обедом. Этот поход записали в историю полка. Там было сказано: «Где не бывала нога иранского солдата, прошел 80-й артполк с матчастью». Ради этого потеряли две лошади с вьюками.

Дальше шли походным маршем по сравнительно ровной местности. У местного населения покупали виноград и всякую снедь диковинную — кто за деньги, кто за невыброшенный, уже сыгравший впустую лотерейный билет. На пути нашем встретился городок Мандора. Стали табором и мы, одежда наша у всех солдат латана-перелатана, одним словом, лохмотья на нас. Пару дней постояли, ждали, когда подвезут новое обмундирование. Оделись с иголочки и стройными колоннами прошагали по главной улице.

Слух был: идем в Тегеран, но, дойдя до города Тавриз, остановились. Другие части пошли дальше, а наша дивизия остановилась табором в военном городке иранцев.

Их солдат мы не видели, а иранские казармы — это бесконечные ряды глиняных, с плоскими крышами мазанок, их вооружение, принадлежности — это что-то архаическое, дикое для наших глаз. Там я заболел тропической малярией, температура поднялась до 41 °C, а мне холодно, весь дрожу. Недалеко от нашей батареи в одной из мазанок был наш госпиталь, скорее санчасть, туда меня и определили. Проглочу таблетку хины или акрихина-легче, если нет-то ровно через 48 часов начинается приступ.

Через несколько дней прибегает товарищ и говорит: «Завтра утром мы уходим в Россию». Больных не выпускают, но я — через окошко и в батарею, примостился на лафет и поехал домой. Домой ехали другой дорогой, уже через Джульфу, где был мост через Араке.

На сутки заехали в то место, где мы переправлялись в Иран и были свидетелями расстрела двоих дезертиров-азербайджанцев. Был приказ — отсутствие 24 часа в части считается дезертирством. До 1935 года граница между Ираном и СССР была открыта, здесь Нахичеванская АССР, по ту сторону реки — Иранский Азербайджан. Когда границу закрыли, то по разные стороны остались брат, сестра и т. д., и когда мы вошли в Иран, многие отлучались к своим. Вот двоих, для примера, и расстреляли. На следующий день мы уже были у своих домиков в кишлаке Хок.

Первый бой

Через несколько дней приказ — ехать своим ходом в Нахичевань. Там сами погрузились в «телятники», пушки — на платформу, лошади и мы в вагоны — и покатили на северо-восток, чтобы попасть на запад. На третьи сутки сгрузились на окраине Сталино, нынче Донецк, привели малость себя в порядок, выбросили горно-вьючные приспособления, командование определило, куда нас кинуть, опять вагоны, опять в путь, и уже около Харькова попали под первую бомбежку, неудачную для немцев — обошлось без жертв и повреждений. Ехали ночью, выгрузились на какой-то маленькой станции и пошли своим ходом. Только начало светать, вошли в село в лощине: болотистая речушка, мы переходим мостик, на нем стоит командир полка, бьет себя по сапогам плеткой и говорит: «Ну, орлы, не подкачайте, бейте фашистов насмерть!» Поднимаемся на взгорок, побатарейно, повзводно, пехота идет плотными кубиками. Солнце начало всходить, светло стало, а мы идем, ничего не ведая, где немец, сколько его? Комбат командует: «Равняйсь, крепче шаг, левой, левой!» Тут появляется какой-то воющий звук и разрыв, потом чаще, гуще. Строй рассыпался, орудия разъехались кто куда, я с напарником и с пулеметом, как пешие, идем по инерции вперед, падаем при каждом вое снаряда. У меня было две коробки с дисками, при падениях поранил руки, чем-то поцарапал бровь, но, на мое счастье, около меня при очередном падении оказался командир дивизиона капитан Ставицкий. Очень суровый и справедливый командир. Почти всех солдат своего дивизиона знал в лицо, а нас, с 4-й учетной батареи, тем более. Он говорит мне: «Чего падаешь и кланяешься каждому снаряду. Слушай, как он гудит, и определяй, где он упадет. Если впереди и недалеко — это опасно, поскольку осколки в основном летят вперед и по бокам, тогда ложись. Если позади, то это не так опасно». Короче, за те несколько минут он мне преподал такой урок, что в дальнейшем благодаря ему я остался жив. «А теперь, — говорит, — идите вперед, вот там ваш командир батареи Савицкий, вы ему будете нужны». Вскоре мы, ободренные, догнали своего комбата и оказались на скошенном пшеничном поле среди копен… Моего напарника комбат отправил в тыл искать батарею и навести с ней связь, а я, комбат и связист Карпов остались на НП. Немца я не видел, нас он, видать, видел хорошо и посылал нам мину за миной. Одна разорвалась в нескольких метрах от меня, образовала хорошую воронку (земля была сырая), а командир дивизиона еще сказал, что практически в ту же самую точку другой снаряд никогда не попадет. Я немедля воспользовался этой теорией и свалился в эту, еще пахнущую дымом воронку. Комбат стоял на коленях за полукипком, смотрел в бинокль и все спрашивал, где связь? А мины буквально вспахали землю вокруг нас. Я пригласил к себе Карпова, и он перебрался ко мне, а уже вдвоем не так страшно. Завоют мины, мы втиснемся в землю, чуть затишье — осматриваемся. После очередного налета я заметил, что комбат уже не смотрит в бинокль, а наклонился вперед и уперся головой в полукипок.

Я подполз к нему, чуть тронул, он свалился набок, кровь хлестала из шеи и с правой лопатки. Стал перевязывать, свой и его бинты быстро кончились, говорю Карпову: «Дай исвой». «Недам!»-отвечает, и я еле уговорил его. По пути с Нахичевани до Сталино был такой случай. На остановке вышли с вагонов, Карпов как умывался, так и вышел в нательной рубашке, комбат сделал ему замечание, Карпов что-то не так ответил, и комбат ударил его плеткой по спине, да так хорошо, что рубец остался надолго. Вот тогда Карпов и пообещал, что первая пуля будет комбату. Я расстелил комбатову плащ-палатку, перекатил его на нее и с трудом по-пластунски потянули раненого в лощинку, что была сзади нас. На наше счастье, там стояла двуколка, и мы с санитарами погрузили в нее раненого, и они уехали. Дальнейшая судьба комбата мне неизвестна.

Постепенно батарея, да и весь полк, стали приходить в себя, и я свою батарею нашел в подсолнечниковом поле в балочке, где и был оставлен со своим пулеметом. До начала войны я был средним уносом, у меня был конь Писарь и кобыла Поза, когда началась война, при батарее по штату военного времени требовалось два пулемета — один при батарее, другой на НП, а так как я пулемет изучил еще в техникуме, меня и назначили пулеметчиком. Была у нас на два пулемета одна лошадка, мобилизована в Микоянабаде, и был командир пулеметного отделения Терский (еврей).

Эти события первого дня моих боев были 25 сентября 1941 года. Когда мы встретились с немцем, там линии фронта не было, не было наших войск, были немцы, шли они на восток, сколько смогли пройти, им никто не мешал. Местом событий была земля совхоза им. Артема, в 40 км от Полтавы, так нас информировало наше командование.

За вечер и ночь мы малость освоились, каждый нашел свое место. Мой окопчик и пулемет были в 20–30 метрах слева и впереди нашей батареи. Я проснулся от необычной тишины и разговоров наших солдат и спрашиваю, а наши пушки не стреляли? Смеются: «А ты что, мертвый был?» Мне что-то помнится, во сне слыхал огонь наших пушек, но не проснулся. Настолько мы были тренированы, что даже выстрел пушки не мог нас разбудить, а скажи тихонько: «Тревога», — и мы на ногах. Второй и третий день нашей войны прошел в обстрелах: они — наши, мы — их позиции. Я со своим пулеметом бездействовал.

На 4-й день боев немец подтянул танки, добавил живой силы, но самолетов все еще не было. Утром 29 сентября немец пошел в атаку, появились на флангах танки, прошел слух, что нам грозит окружение. Некоторое время отстреливались, а затем начали отступать. Я со своим пулеметом и напарником идем вслед за батареей, и уже в конце подсолнечного поля поступил приказ: связи с 5-й батареей нет, передайте — сниматься с позиции и идти туда-то.

5-я батарея стояла левей и сзади нас, мы с напарником все по тому же подсолнечниковому полю идем к батарее, стоящей в низине свекловичного поля. Я с карабином на плече и пулеметом в руке шел впереди, за мной мой напарник, который вдруг ойкнул, оказалось, пуля попала в кисть правой руки. Перевязали как смогли, повесил на его плечо пулемет, он забрал диски и ушел вслед уехавшей батарее, а я один пошел выполнять задание, пригибаясь в подсолнухах. На краю поля в низине кто-то накосил сена и оставил копну на границе подсолнечника и свеклы. Остановился и вижу — по свекловичному полю идет цепь немецких автоматчиков и строчит во все стороны для профилактики. Я подошел к копне, лег и с карабина, с упором, как учили в мирное время, взял на мушку двоих ближайших мне фрицев. Выстрел — и один упал всерьез, а второй хоть и был «под мухой», больше не поднялся, затаился. Немцы уже подходили к 5-й батарее, смотрю — последняя пушка уезжает влево, а сзади от меня по ней стреляет немецкий танк, который был на свекловичном поле. Я возвращаюсь и на выходе со своего поля вижу картину: три пары лошадей тянут пушку с зарядным ящиком, у передней лошади осколком снаряда отбито полморды, она фыркает кровью, ездовой спросил: «Куда ехать?» Я указал рукою, и они ускакали.

Вышел на скошенное поле пшеницы, невдалеке стояла скирда, знаю, что там стояла наша батарея. Подхожу, около скирды одиноко стоит наша пушка, под скирдой сидит наш солдат Акопян, перебирает кишки, стараясь заправить их в живот, разорванный осколком снаряда, и просит: «Николай, застрели меня!» Уговорив его потерпеть, я пообещал, что пришлю за ним транспорт, подошел к пушке — три увезли, а одну бросили! Рядом лежат снаряды, видно, готовились к бою. Нас предупреждали не оставлять оружие врагу: если невмоготу — вынь замок. В этой пушке замок был на месте, я его вынул и пошел искать свою батарею. По дороге вскоре подобрал раненого в ногу пехотинца, он еле передвигался, опираясь на свою винтовку, помог ему, он, обхватив меня за плечо, ковылял рядом.

Вскоре навстречу нам мчится с зарядным ящиком пушечная упряжка во главе с нашим помкомвзводом, остановился около нас и спрашивает: «Там немцы?» Отвечаю: «Возьми замок от пушки, забери пушку и раненого Акопяна». Они уехали, а мы с пехотинцем пошли к своим. Вскоре они уже с пушкой, но без Акопяна обгоняют нас, попросил: «Возьмите на лафет раненого». Да куда там, умчались, бросив нас. До места расположения нашей батареи уже в полном составе было недалеко, кое-как дошли. Спрашиваю старшину: куда девать раненого? Вон там внизу село, отведи туда, там и сдашь в санчасть. Спустились вниз, идем по крайней улице, а навстречу едет санитарная двуколка с ранеными, на козлах сидит ездовой и грузинка-медсестра. На мою просьбу взять и этого раненого отвечает: «Некуда брать». Еле уговорил, медсестра слезла с козел, усадили на ее место раненого, а сестра пошла пешком следом за двуколкой.

Время уже за полдень, я не завтракал, не обедал, зашел в первый попавшийся дом, никого нет, в печке еще угли горячие, там сковородка — наелся, запил молоком и пошел к своим. Жители где-то попрятались от войны.

Война и вдовы

Назавтра, это было 29 сентября, мы начали отступать, командиры сказали, что нам уготовлено окружение. Четыре дня мы наравне воевали с немцами, и они прозвали нашу 75-ю дивизию «дикой». Шли, не помню ни одного населенного пункта, но вскоре очутились на окраине Харькова. Помню, как два солдата несли на плащ-палатке много печенья, пряников, конфет (где-то недалеко была кондитерская фабрика), скупые были солдаты и не угостили нас, а с продовольствием становилось все трудней и трудней, и многие переходили на «бабкин аттестат». Я был стеснительным и к бабкам не обращался, питался тем, что попадется: то свои склады народ растаскивал, и мне что-то перепадет, то магазины опустошали — ведь был приказ все, что оставляем, надо уничтожать, чтобы врагу не досталось. Немец ночью спал, отдыхал, а мы ни днем, ни ночью не успевали отдохнуть, я часто в скирде ночевал, благо, лошадка у меня была хорошая: седло сниму, ее пущу — тут же она и пасется. Лошадка моя та, что я мобилизовал в городке Микояно-бад, что высоко в горах на речке Арпа-Чай.

Из Харьковской области вошли в Курскую, и там со мной произошел такой случай. Как я уже говорил, многие перешли на «бабкин аттестат», а я так и не смог, и вот настал такой момент, что есть совсем стало нечего. Был я тогда во взводе управления разведчиком-наблюдателем, а Свистков, Улановский, Карпов (все призыва 40-го года, учились в Тульском институте, и их взяли со второго курса) — связисты с того же взвода. Ребята городские, смелые, быстро перешли на «бабкин аттестат». Однажды я и спросил: «А как вы питаетесь, где ночуете?» Отвечают: «Ты же знаешь, немцы, едва солнце на закате, заходят в деревню и останавливаются в западной ее части. А мы на выходе в восточной части облюбуем домик, попросимся, хозяйка не откажет, накормит и на ночлег оставит, и всегда спрашивает, когда будет немец и какой он. Отвечаем, что мы рано утром уйдем, а он через час-два придет, вот тогда вы и увидите, какой он, мы сами его близко не видели. Просим пораньше приготовить нам завтрак, а если проспим подъем, разбудить нас».

Была поздняя осень, шли дожди, шинелька до пояса в грязи, сапоги каши просят, и вот в одно утро я и мои товарищи разом вышли, но и они тоже на сей раз не позавтракали. Вошли в лес, там дорога еще хуже — сверху роса обливает, внизу грязи море, а тут еще и голодные. Туляки и говорят: «Войдем в первую деревню, смотри, где идет дымок из трубы и пахнет съестным, заходи и будешь сыт». Вскоре лес кончился, дорога идет прямо, как выяснилось, к мосту через Донец, а слева улица самая крайняя, дальше улицы лес, справа дома, и со всех дымарей идет такой знакомый и приятный дымок.

Доходим до первой избы, один из туляков шасть и в калитку, я за ним, другой меня за рукав — нельзя: один зайдешь — хорошо накормят, два — хуже, а четыре — совсем голодными выйдем. Вон домов много, иди и выбирай. Пошли дальше, зашел второй туляк, потом третий, а я дошел до конца улицы и никак не решался зайти. Возвращаюсь обратно, иду, понурив голову, и вдруг слышу приятный женский голос: «Солдат, здравствуй!» «Здравствуйте», — отвечаю. «Ты (сразу разговор свела на ты), может, кушать хочешь?» «Хочу», — отвечаю несмело. «Тогда заходи!» Тут я уже осмелел, она калитку открыла, зашел. Двор небольшой, но аккуратный, летом, видать, цвели цветы, дальше хозпостройки, слева в конце дома дверь, заходим в сени, слева опять дверь. Кухня и столовая вместе. В сенях темно, а в избе светло — 2 окна, справа печь и кочерги в углу, прямо — просторный стол. Слева стоит скамейка, справа — табуретка, чуть дальше на стене между окон большое зеркало и умывальник с тазом. Девица и говорит: «Ставь свою лушню (карабин у меня на плечах назвала «лушней»!) в кочерги и глянь в зеркало, какой ты грязный и небритый». Мне не надо было смотреться, я и так знал. «Раздевайся, умойся, побреешься, а тем временем мама приготовит завтрак. Мама! Вода горячая есть?» Та кивнула головой. Молодуха налила теплой воды в умывальник, я умылся, принесла бритву, побрился, а она все время рассказывает: «Сразу после свадьбы мужа забрали в армию, служил на границе, и не так давно пришла похоронка, проклятая эта война всю жизнь исковеркала! Он ростом, как и ты, да вы чем-то и похожи. Это его бритва, осталось три костюма — шерстяной, шевиотовый и бостоновый — можно примерить — как раз на тебя». Тут подоспел и завтрак, мама ухватом вынула большую сковороду, на которой шипело и шкворчало сало, колбасы домашние, рядом поставила тарелку с горой оладьев — аромат пошел по кухне, что аж голова закружилась! Молодуха сбегала в комнату, что выходила на улицу, и принесла чекушку с зеленой наклейкой «Московская водка». Я сел на скамейку, молодуха напротив на табуретке, распечатала чекушку, себе наливает рюмку, мне остальное в стакан, чокнулись, она сказала: «За встречу!» Я: «Угу». Во время нашей беседы она говорит, я молчу или «угу».

Как я ел, верней, закусывал, было бы интересно понаблюдать со стороны — голоден, выпил, да и еда (теперь такой нет), как говорил Райкин: «Вкус специфический». Она ест мало, а все рассказывает, несколько раз повторила о костюмах, сообщила, что у них с мамой есть корова, ножная швейная машинка, свинья с поросятами и кабан, к рождеству резать будут. Видит, с меня толку нет, опять сбегала в другую комнату, опять принесла такую же чекушку, опять так же разлила, опять выпили. Я уже голод уморил (наелся, видать). Она на матерь: «Мама, выкиньте лушню в колодец». Мама быстренько за карабин и к двери, я ее за руку — не надо! — и поставил наместо. Молодуха уже напрямую: вон у Таси живет уже сколько дней, у Веры, у… и начала перечислять, сколько вдов снова стали не вдовами. Я вижу, что уже засиделся и надо торопиться, встал, надел шинельку, фуражку, набрался храбрости и заявил: «Спасибо вам большое, остаться не могу, на обратном пути зайду». Маминого голоса за все время так и не слыхал, стоит у печи, работает рогачами, исполняет просьбы дочери, а дочь на прощание еще спросила: «А откуда ты родом?» Я ответил: «С Черниговщины». «Так куда же ты идешь, что ищешь, оставайся, скоро война кончится, мы съездим к твоим». Вышел, никто меня не провожал. Идти тем же путем обратно далеко, чего доброго и с немцем встретишься, а напрямик через огород — вон он рядом мост. Решил напрямик, вышел за сарай, а там через огороды глубокий противотанковый ров, влезешь — не вылезешь: грязь! Между собой жители общаются, и должна быть кладка, но где она? Из соседнего двора из сарая вышел «дед»: усы, бородка. Спрашиваю: «Дед, а где здесь кладка через ров?» — «Аты, солдат, ищи не кладку, а молодицу». «Нет, — говорю, — мне нужна кладка через ров». — «Ну, раз ты такой дурак, то вон за сараем, что сзади тебя, и кладка будет».

Через кладку, по огородам быстро спустился к мосту, а его уже собираются расстреливать, чтобы немца задержать: поставили гаубицу, а снарядов нет, но я, когда спускался, видел, что из леса выезжает зарядный ящик. Перешел я, подвезли снаряды, и мост расстреляли. И так вышли мы из Харьковской области где-то северней в Курскую и опять вернулись в Харьковскую, в Волчанск. А деревня, где меня «сватали», называется Старицы. (Теперь это Белгородская область.)

Первая зима

Не знаю, почему, но в Волчанске мы не задержались, хотя уже наступили стужа, морозы, снег, грязь кончилась, казалось бы — держись тепла, не выходя на холод, так нет, толи инерция сказалась, то ли немец уговорил, но мы двинулись на восток. Пробежали километров 30–40 до деревни Захаровка, остановились, огляделись, а сзади ни одного немца не видать. В колхозном саду, что рядом с деревней, на южном склоне, разместили батарею, окопались, установили пушки, вырыли себе окопчики и сидим, ждем день, два, неделю, другую, а холод, неудобства, и вдруг кому-то приходит мысль, а не вырыть ли нам для батареи землянку? Мысль понравилась, и закипела работа: кто долбит мерзлую землю, кто с колхозных построек лаг заготавливает, а мне как технику-механику по тракторам, автомобилям и сельхозмашинам поручено было изготовить отопление. В пустой бочке вырубил одно дно, прорубил окно для дров, другое — пониже и поменьше — для поддувала, между ними сиденье, которое снял из жатки-сноповязалки, и получилось прекрасное место для огня, трубы тоже на мехдворе нашлись. К вечеру землянка готова. Печка стоит в конце прохода, ходим во весь рост; справа ложе для спанья, капитально вымощенное соломой, потолок — поверх досок солома и земля. Затопили… какая благодать! — тепло, просторно, удобств хоть отбавляй, на печке-бочке поджариваем мерзлые куски хлеба — какая вкуснятина!!! Ей-ей, такое не всем доводилось вкушать. Печка красная, ближайшие от нее уже отодвигаются и просят меньше топить. Все поразделись до нижнего белья — за сколько-то месяцев! Если и есть рай, то он был в той землянке. И вот, когда уже кто уснул, кто не успел, вбегает посыльный из штаба: отбой, идем на Волчанск! Расставание с той землянкой, поверьте, было больней, чем с родным домом.

За сутки-двое мы в Волчанске. Каким мы его оставили, таким он нас и встретил: тихий, мирный, сонный — боев мы не вели, там все было спокойно. Как позже выяснилось, какая-то пехотная рота, как и мы, прозябала в окопах и решили погреться в городе. А ночью вошли немцы и хорошо их поколотили, кто уцелел, убежал за Донец, и мы пришли в подкрепление. Наша батарея расположилась на восточной окраине, а мы — кто дежурил, был или у пушек или на НП, а свободные — на квартирах. Я был на постое в доме у деда с бабкой. Освоились, стали проведывать друг друга, я уже знал фамилию своих хозяев — Сивожелезовы. Как-то меня спрашивают соседи, а у кого ты, солдат, проживаешь? Отвечаю — у Сивожелезовых. У Волкодавши? — переспрашивают. Нет — у Сивожелезовых! Они смеются и рассказывают.

Тогда их дом еще был самым крайним, хорошим забором огорожен двор, у них была и живность, и сено для коровки. Вот в один из вечеров дед и говорит бабке: «Ты сходи, надергай клюшкой сена и дай коровке, я не успел». Бабка вышла, взяла клюшку и к скирде, а там собака здоровенная оскалилась, бабка на нее клюшкой, собака на бабку, бабка попала клюшкой в пасть, а выдернуть не может, и таскают друг друга по двору. Дед ждал-ждал — нет бабки, выходит, а она на клюшке волка держит. Дел добил волка и сказал, что это не собака, а волк, воттогда бабка и испугалась. С тех пор, по-уличному, ее и называют Волкодавша.

Зимовали мы в Волчанске, можно сказать, с фрицами по-мирному, вздумалось было нам Старицу взять, а они нам не дали.

Рассказывали пехотинцы. Вошли в деревню тихо ночью, заходим в один дом — никого, в другом спрашиваем хозяев: «Немцы есть?». «Нет», — отвечают, — а из-под кровати автоматная очередь. Забросали гранатами, и все, а вот в деревне, что чуть в тылу у нас, в лесу, — там мы многих немцев тепленькими взяли. Жители помогали: были случаи, что немцев прятали в подвалы, закрывали, а потом нам сообщали. Там немец зверствовал, обирал, казнил, а в Старице, как в прифронтовом селе, он жителей не притеснял.

Не вышел у нас номер со Старицами, батарея немного переместилась ниже по течению, там было село Огурцово. Выше села на склоне лес, ниже Донец. Мы — напротив, опять в окопах, блиндажах.

Был случай, быть может, один-единственный в истории войн. Зима, лес лиственный, листья опали, да еще склон, нам все видно. Что-то там на самой кромке леса вверху немцы задумали сделать. Собралось их человек 15, развели костер, мы сообщили командиру батареи. Первый комбат был тяжело ранен в первом бою, а этого мы называли «приблудный». Он капитан, нам его прислали во время отступления. Сибиряк, фамилия — Пипкин. Бывало, на привале разведем костер, соберемся вокруг. Греемся, а он нет — не сядет, ходит, носит дрова, размахивает накрест руками и бьет себя по лопаткам, говорит: «Вот вы согреетесь, а чуть от костра отойдете, вам еще холодней станет, а выдвигайтесь, как я, и не простудитесь, и не замерзнете».

Так вот, подходит комбат к буссоли, посмотрел и передает по телефону на батарею пятой пушке — гаубице — приготовиться к стрельбе. Эта пушка не наша, бог весть, как она попала в нашу батарею, у нас горно-вьючные орудия 76-мм, а это гаубица 122-мм. Батарея пристреляна, он по карте уточнил данные и передал их гаубице, скомандовал: «Огонь!» Батарея стояла сзади нас, выстрел слышим над головами; полетел, шавкая, снаряд, вдруг немцы там в лесу забегали, залегли, а костер взмыл в воздух! Надо же, снаряд угодил прямо в костер! Просим комбата: «Повторите!» — отвечает: «Такое не повторяется, это бывает раз в жизни и далеко не со всеми». Когда стало смеркаться, мы видели, как пришли немцы с носилками и вынесли 9 трупов. После этого немцы рассердились, начали понам постреливать, но мы в земле, и нас так просто не возьмешь.

Нам обидно — они в деревне, а мы опять на голом месте! И опять же находчивость помогла: а давай-ка мы сожжем им деревню! Начали стрелять по домам трассирующими, сколько успели — до вечера сожгли, остальное, думаем, допалим завтра. Наутро смотрим, все дома голые, только лаги белеют на крышах — немцы солому за ночь с крыш сняли.

Долго мы простояли у Волчанска, но где-то в январе-феврале 42-го пошли брать Белгород. Помню, перед этим недели две простояли в деревне, в которой всего две фамилии. Мы познакомились с жителями. Нас жалели женщины и девушки, и вот как-то возвращаюсь с НП, которое было километрах в 5 отсела, встречает девушка, дочь хозяйки, у которой я жил, и со слезами на глазах говорит: «Куда же вы уезжаете, завтра пойдете в бой!» «Откуда ты взяла?» — спрашиваю. «Ваш комиссар по секрету сообщил». Кончилось тем, что комиссара батареи разжаловали, и он попал в мое подчинение старшим разведчиком-наблюдателем. Был комиссаром недотрогой, а, став рядовым, оказался хорошим парнем, мы с ним подружились. Ну, это к слову, а по правде комиссар девчонкам не наврал. Через сутки в ночь мы тронулись в путь. Не помню, где шли, но остановились в одной деревне, которую оккупировали немцы. Их оттуда выбили, дома разбиты, мороз неимоверный, и наш взвод занял на время привала один из домов, в котором ни окон, ни дверей. Внесли соломы, на нее легли отдыхать, скука-тоска неведения: не знаем, где мы, куда идем, что нас ждет?

И вдруг три туляка заговорили, а потом и запели. Сначала пальцами по губам — вроде настраивают инструмент, потом… до сих пор помню некоторые куплеты той песни, которую до них и после них не слыхал. А слова такие: «Вот селедку принесли, хвост у ней на славу, но попробуй разделить на таку ораву. Нашей дочери меньшой как не дать кусок большой…» Да еще с интонацией, с прибаутками. Все бойцы нашей батареи зашевелились, лица прояснились, дальние повставали со своих нагретых мест, окружили поющих. Тут команда: «Подъем!» — где и сила взялась построиться и двинуться дальше. К утру пришли в село Крутой Лог, откуда уже выдворили гитлеровцев. Из 603 дворов осталось три дома, остальные сожжены, жителей нет. Наш взвод управления расположился в хорошем подвале на бугорке. Дом сожжен, кой-какой скарб хозяева прятали в подвале, но где они — не знаем. Белгород, меловые горы с возвышенности видать, нам была поставлена задача найти место для НП, чтобы были видны позиции немцев, а к городу местность все ниже и ниже, и цели не видать.

Дважды похороненный

С лейтенантом пошли в разведку, выдвинулись впереди пехоты, но нас засекли немцы, обстреляли, мы отделались легким испугом, залегли, а наши посчитали, что нас убило, и обед наш съели. Приходим в подвал (погреб), спускаемся по лестнице, там тепло, тлеют угли. Мне предлагают: вот твой котелок, в нем остатки обеда (синяя вода и та холодная). Дай, думаю, подогрею, хоть теплого похлебаю, а угли уже потемнели. Смотрю — что бы сжечь? В углу стоит дощечка, на ней вырезано распятие Иисуса Христа, я снимаю с пояса немецкий штык (он в виде ножа) и колю ее на щепки, кладу на угли и дую, чтобы загорелись. Помкомвзвода выхватывает эти щепки и прячет: «Ты думаешь, что бога нет, но как раз он и есть!» А в это время немцы начали обстрел из 105-мм гаубиц, снаряды рвутся недалеко, земля дрожит.

Комбат Пипкин и командир дивизиона Ставицкий были хорошими воинами и крепко дружили. Часто Ставицкий меня использовал вместо своего денщика — он меня знал еще по мирному времени. Поблажек мне не было, но и не обижал. Однажды Ставицкого, он уже был командиром полка, вызвали в штаб армии, который находился в тылу, в небольшом селе. Вместо своего адъютанта он взял меня, говорит — так надежней. Добрались до штаба (большая изба, часовые), в передней комнате на кровати лежал-отдыхал лейтенант, Ставицкий его поднял и говорит: «Пока будет совещание, пусть солдат отдохнет». Какое счастье лечь в постель, хотя и не раздевшись — только без сапог.

Видать, на том совещании вырабатывался план взятия Белгорода, и вскоре меня, опять же с лейтенантом взвода разведки, посылают впереди пехоты корректировать огонь. Нам выдали белоснежные халаты, на шапках — белые капюшоны, чтобы враг не заметил. Но заметил, проклятый, мы уже были там, где нас и немец видит, и наши видят, и он начал бить из пушки по нам двоим. И он применил по нам бризантные снаряды. Это снаряды, в которых взрыв на долю секунды отстает от удара, а зима, земля мерзлая, снаряд от нее рикошетит и на высоте 20–30 м взрывается, так что и в окопе не спрячешься.

При первом же обстреле лейтенанта тяжело ранило осколком в ногу, а у меня только шинель пробило. Зима, холодина, я лежу рядом с лейтенантом, как смог поверх одежды перевязал ему ногу и говорю: «Давай я буду тебе помогать и поползем к своим». Только зашевелились — как опять артналет и пуще прежнего. Лейтенант мне приказал — не двигайся, лежим до темноты, иначе нам не жить! Так и сделали, мне-то ничего, цел, но тоже замерз, а ему, обескровленному, куда тяжелей!

Пехота видела все, поняли нашу тактику и вечерком пришли на помощь; его отправили в санчасть, а я ушел на свое НП. Прихожу голодный, холодный, а обеда опять нет, нети 100 граммов, которые в тот день привозили, выпили друзья за мой упокой. Кое-что друзья насобирали, но что осталось в котелке — замерзло. Я звеню пустой ложкой по замерзшей воде, а по ходу сообщения с НП Ставицкого приходит адъютант: «Тебя вызывает Ставицкий». С сожалением оставляю с трудом собранный обед-ужин и иду по вызову. Захожу, докладываю, а он говорит: «Ты садись, я знаю, тебя опять хоронили, так давай мы с тобой тебя и еще раз помянем». Достает бутылку водки, на керогазе разогревает борщ и зажаренную курицу. Налил по полному, чокнулись, выпили, закусили, и я, малость осмелев, охмелев, сказал: «Мне такие поминки нравятся!» Он серьезно добавил: «Ходит молва — кого три раза хоронят, того никакая война не убьет».

Остаток зимы и весна прошли спокойно, мы перемещались вдоль линии фронта, обменивались артобстрелами без наступлений и отступлений. Весной 1942 года, где-то в мае, наши войска предприняли наступление с целью овладеть городом Харьков. Мы были далеко восточнее Харькова, но тоже принимали участие в этом наступлении. Чем оно закончилось, всем известно — сами попали в окружение и потеряли много войск.

Наша задача была взять большое село Муром, что находилось в низине, посреди села возвышалась церковь с колокольней. С ходу не взяли, а подавить артогнем огневые точки немцев не удается: немец нас видит, а мы его нет. По приказу я и лейтенант выдвинулись ночью вперед пехоты, отыскали освободившийся немецкий окопчик, провели телефон и с помощью перископа длиной сантиметров 50–70 корректировали огонь полка. Немцам это очень не понравилось, но они никак не могли нас обнаружить и вели огонь по квадратам. Однажды я, идя ночью за водой и пайком, попал в такой «квадрат». Снаряды ложились густо и много, укрытия там никакого не было, я врос в землю, переждал и пошел своим маршрутом. Один осколок попал впротивогаз (разбил коробку). Просидели мы там около недели, потом пехота пошла в атаку, но атака захлебнулась. За эти бои лейтенанту дали орден Красной Звезды, мне — медаль «За отвагу», номер чуть больше 53000.

Со «своей колокольни» мы, солдаты, замечали, что что-то надвигается.

Большое отступление

Было 1 июня, мы теперь потихоньку отступали, уже лето, поля зеленеют, а одно поле — большое и желтое — зацвело сурепкой; справа и сзади нас село Ямы. Пушки наши стоят на боевой позиции, а снарядов остался один комплект, подвоза нет. К желтому полю подходят колоннами машины, с них высаживаются немецкие солдаты и цепь за цепью идут на нас. Желтое поле стало серым, батарея открыла огонь, и не один десяток фрицев был уничтожен, а были бы снаряды, мы хорошо удобрили бы это поле.

Позже, подходя к Осколу, на одном из разъездов железной дороги увидели, что в лесочке штабелями лежали снаряды, в том числе и к нашим пушкам, а почему их у нас не было? На путях стоял длинный состав, запомнились платформы, а на них «сигары» — то ли торпеды, то ли авиабомбы. Место опасное, я погнал свою лошадку и объехал состав метров за 500, и сразу же налетели немецкие самолеты, сбросили бомбы и прогремел страшный взрыв. От эшелона отделилось огненное облако, думал, что и бомбардировщик в нем сгорит.

Однажды, уже без снарядов, остановились в какой-то курской деревне, один солдат был курянин из соседней деревни, уговорили лейтенанта съездить с ним к его родителям повидаться. Сели на лошадей и поехали, утром приехал один лейтенант. Курянина больше не видели.

Хоть и без снарядов, но каждый день окапываем пушки, роем окопы, обустраиваем НП. Я сидел на стогометателе около прошлогодней скирды соломы и наблюдал за немцем, вижу — танки и пехота движутся на нас, докладываю командиру, и тот дает команду телефонисту: «Батарея, сниматься с огневой позиции», — а мы сматываем провод, катушек не хватает, и мотаем, кто во что горазд (я мотал на руку). Сел на лошадь и еду к батарее. Когда подъехал, упряжки с пушками выезжали навстречу, так как мостик через единственную переправу разбомбили самолеты и на батарее решили вброд по болоту переправляться на тот, высокий, берег. Все пушки застряли, повынимали замки, обрезали постромки, и кто как смог перебирались на другой берег. Провод мой распустился с руки, я его выбросил в болото, мои обмотки размотались, лошадь наступила и сама уже по брюхо в жиже болотной, я обрезал обмотки, лошадь вел в поводу — еле вылезли на сухое. Надо же было такому случиться — перед этим сдал старшине прохудившиеся сапоги, он взамен дал на время починки ботинки. До этого и после больше ботинок с обмотками у меня не было. По штату в каждой батарее был ветфельдшер, у нас — мой земляк с Черниговщины. В один год мы кончили техникум: я — механизации, он — ветеринарный. Так вот, он ехал на лошади, лошадь под ним убило, он сам низенький, видит (после рассказывал) — идут по ржи немцы и строчат из автоматов. Он бежал впереди них, глядь — немецкий танк догоняет, он цепляется сзади и залезает на двигатель, а сам оглядывается на автоматчиков. При подъезде к селу танк остановился и начал стрелять. «Я, — говорит, — обернулся, а из люка торчит фриц, а танк бьет по нашим. Спрыгнул в рожь, полуползком выбрался и благополучно догнал вас». Погиб бедняга в Каратаях на переправе через Дон.

Когда мы остались без пушек, то оказались и не артиллеристами, и не кавалерией, хотя почти каждый был на лошади, и не отступали уже, а драпали во всю прыть. Сначала кучкой по подразделениям, командование ставило указатели, какая часть куда идет, то было терялся свой полк или дивизион, а то доходило до того, что и дивизии своей не находили. Питались все подножным кормом: то повезет — жаришь и живешь, то совсем ничего нет. Так было со мной в Осколе (забыл, старом или новом). В центре города смотрю, народ идет, груженный крупой, сахаром, маслом (вещевой «рынок» меня не интересовал, задача — добыть пропитание). В одном дворе какого-то магазина или склада толпа окружила деревянную бочку и разбирает масло. У меня было два котелка, один круглый, большой, другой овальный с крышкой-сковородкой. Я слез с лошади, взял круглый котелок и зачерпнул прямо из бочки масла, благо была жара, и оно легко бралось. Уселся на лошадь, радость-то какая — масла море, а хлеба ни крошки. Выехал на улицу, смотрю — и гражданские, и военные на больших скоростях движутся: гражданские по домам, а военные вдоль улицы. А паника вызвана налетом большого количества немецких самолетов.

По опыту знаю, бомбить будут, где больше народа, и я увидел улицу вправо от магистрали, туда никто не бежал, а я свернул и поехал по ней. Вскоре кончаются дома, улица превращается в греблю,[5] по обе стороны растут густые деревья. И я поехал, куда выведет. Смотрю, впереди греблю закрыл самолет-истребитель (как мне показалось). Куда его тащили, как он оказался на гребле? Но для меня это было некстати — мой конек заартачился и дальше не идет. Слез с него, взял под уздцы, и со мной он пошел по склону насыпи. Сел, дальше еду, гребля заканчивается, слева попыхивает паровоз, оказывается, выехал я к какой-то станции и именно туда хлынули немецкие самолеты. Бомбы рвались огромные, и было их много, при взрывах вспыхивал красно-фиолетовый огонь. Я лошадку прутиком — давай быстрей, а то вдруг летчик-растяпа попадет не в вокзал, а ударит по мне. Но лошадка моя и раньше никогда не бегала, а теперь тем более. Проехав немного, вижу, стоит полуторка, на ней спаренный зенитный пулемет и никого нет, а вокруг пулемета лежат буханки хлеба. Пару буханок кладу в вещмешок и дальше, вижу, в кювете в кустах прячутся зенитчики, я их отругал и поехал. Выехал в поле, а военных, гражданских, пеших и с повозками, со стадами скота — очень много! Спрашиваю, куда идем-то? За Дон — отвечают. Одни говорят, хороша переправа у Ка-ратаяка, другие — в Лисках. Я двинул на Каратаяк — куда и большинство.

Своих не то что с батареи, из полка и дивизии никого не встретил.

Повечерело, выбрал себе ночлег, чтобы и лошадь попаслась, развел костер, нажарил с маслом гренок и наелся до отвала. Вместо подушки у меня было седло, лошадка тем и хороша была, что от меня далеко не уйдет. Видать, я малость проспал, смотрю — никого нет, все куда-то уехали. Еду, долго еду по степной дороге один, где-то среди дня попадается мне группа пеших военных, спрашиваю: «Куда идете?» — «На переправу в Лиски». — «А в Каратаяк?» — «Мы оттуда, там немцы из людей сделали месиво, переправу разбомбили, кто вплавь, кто ко дну, мы обратно».

Присоединился к ним и я. Сколько мы добирались до Лисок, не помню, но чем дальше, тем больше военных и гражданских, техники. Что делалось на переправе, пересказать трудно, это надо видеть. Еще на подступах к ней задние напирают на передних, командиры собирают свои части, отстраняют гражданских, ругань, драки, все хотят за Дон. Я, как отдельная часть, со своей лошадкой переправился успешно: только отбили атаку самолетов, навели переправу — и я тут как тут. Переправа сборная, самолеты налетели — плоты разобрали, улетели — соединили и переправляйся.

За Доном как-то стало легче, и я принялся искать своих и вскоре нашел. Наш полк отводили куда-то вглубь, на переформирование. На наше счастье, начфин содрал с древка полковое знамя, положил в портфель и нас нашел, а какой-то другой артполк потерял знамя, хотя матчасть всю вывел за Дон. Их расформировали, начальство в штрафную, номера их полка не стало, взяли пушку безномерного полка, а наш полк как был 80-й, таким и остался, только пушки уже не горно-вьючные, а полевые «ЗИС-3», такие же 76-мм, но более мощные, не такие прыгучие при стрельбе, как наши. И дальность стрельбы намного большая, и возили их не лошадьми, а машинами. Ко всем этим переменам нам было отведено место и немного времени для освоения.

На одном из участков немец наши войска, стоявшие на правом берегу, стал теснить, шли сильные бои, и наш полк погнали на выручку. У нас было 4 пушки, и каждую возил свой автомобиль. В это время я уже был наводчиком, у нас был «ЗИС-5», а у остальных американцы: «Форд», «Шевроле», «Студебеккер». С горючим было трудно: давали для «ЗИСа» три ведра керосина и ведро бензина, из которого шофер себе отливал в бутылку. «Американцам» — наоборот: три бензина и ведро керосина. Если требуется завести машину, да еще утром, то наш «ЗИС» из этой бутылочки хлебнет, сам заведется и других заведет с буксира.

Так было и в то утро, когда потребовалась помощь нашим войскам на правом берегу. Пока наш «ЗИС» заводил «американцев», они уехали, а мы загрузились снарядами, подцепили свою пушку, но когда приехали, те три пушки уже почти окопались. Расположилась батарея на опушке лесного пятачка, команда: пушка от пушки 40 метров. Так вышло, что командир батареи ушел в лесок, что впереди нас, к 5-й нашей батарее (кстати, ею командовал немец по национальности) согласовывать действия, а я был и наводчиком, и командиром орудия. Посмотрел на высокий правый берег Дона, на лесок, где стоит 5-я батарея, на то место, на котором стоит наша пушка, и вижу: если враг подойдет близко, то наши снаряды будут задевать верхушки деревьев, поэтому я самовольно отодвинул место для пушки еще метров на 80.

Поставили пушку, окапываемся, машина ушла в укрытие, приходит комбат и спрашивает у лейтенанта, пришла ли четвертая? Пришла. «Да нет ее тут», — возмущается комбат. Лейтенант отвечает: «Она немного дальше». Прибегает к нам разъяренный комбат и кричит: «Что за самовольство, кто позволил нарушать правила?!» Я начал оправдываться, да где тут — получай 5 суток гауптвахты. Это первая и последняя в моей жизни «губа». В лесочке на свежем воздухе приставили ко мне часового, нашего же солдата, и мы начали обустраивать мою «губу». Вырыли ямки по колено, сами сели, опустили в ямки ноги, закурили. В это время связисты дали связь со взводом управления и поступила команда: «Огонь!» Начали три пушки стрелять, слышу — прицел с каждым выстрелом уменьшается, немец все ближе к Дону, он в мертвой зоне для наших орудий и тем более для 5-й батареи — она ближе нас к берегу. Тут бегут с 5-й и кричат: «Не стреляйте, ваши снаряды рвутся у нас над головами». Все стихло, не стреляет наша батарея, не стреляет 5-я батарея, а я кричу: «А наша пушка может стрелять!» Комбат: «Стреляй!» Так я на губе, без снятия с наказания начал стрелять. Комбат 5-й взял на НП в свои руки командование, и мы одной пушкой начали палить: израсходовали свой боезапас, своей батареи и начали носить снаряды с 5-й.

Поначалу я вскакивал со станины при выстреле, отрывался от панорамы, а затем прыгал вместе с пушкой. Телефонист передавал данные и благодарности от комбата 5-й.

Ствол раскалился, из откатников вытекала тормозная жидкость и кипела, а я угорел. На мой счет записали несколько пулеметов врага, четыре миномета и много фрицев. После боя (атаку мы отбили) с того берега возвратились наши разведчик-наблюдатель Карпов и связисты Свистков и Улановский. Как рассказали позже, на середине Дона лодку обстреляли из пулемета, и Улановскому пуля попала в грудь, он только и успел сказать: «Передайте маме, что я честно погиб за Родину». На нашем берегу его и похоронили.

Большое наступление

Потом нас перебрасывали то в одно, то в другое место — поддерживали свои войска на правом берегу. Вскоре очутились мы в районе Клецкой — Мелоклецкой.

Освоились, наступила осень, немец дошел до Сталинграда, шли жесточайшие бои, наша дивизия и полк держали оборону на Дону в районе Клецкой — Мелоклецкой. В ноябре выпал снежок, хорошо подморозило, нас одели в зимнюю форму: солдатам ватные брюки, бушлаты, офицерам полушубки.

Устроили баню. В небольшом сосновом лесочке поставили машину с котлом и трубами с дырочками, по которым текла теплая вода, и «душегубку» — так называли машину для прожарки белья и верхней одежды. Мылись прямо поддеревьями на снежку, одевались в еще горячее из «душегубки» белье.

Чем ближе к концу ноябрь, тем больше к нам прибывало техники, солдат, орудий, «катюш»[6] и «андрюш».[7] Стало ясно — что-то будет. 18-го вечером объявили полную готовность — идем в наступление. В каждой батарее были свои пристрелянные цели, был не один боекомплект снарядов. Рано на рассвете 19 ноября все вокруг на разные голоса загрохотало, и тысячи снарядов обрушились на позиции фашистов. Часа через два через реку по льду прошла пехота, тронулись вслед и мы. Со стороны немцев никакого сопротивления — кто если и остался жив, то убежал без оглядки.

Задень прошли около 20 км, вошли в первую станицу, запомнилось большое кладбище с дощатыми невысокими крестами и касками на них. Жители говорили, что в могиле под крестом лежит не один, а несколько убитых немецких солдат.

Гляжу — повар с походной кухни залез на немецкий танк и пилит «ствол» пушки на дрова! Дошло до того, что для придания грозного вида танку без пушки немцы пошли на установку муляжей — поставили вместо ствола пушки бревно — создали видимость силы.[8] О том, что мы, советские солдаты, чувствовали, надеюсь, говорить не надо — радости не было предела!

Наступление продолжалось и днем, и ночью, мы шли на юг к городу Калач-на-Дону. С юга с Котельничевской днем позже начала наступать другая группировка, они шли на север на тот же Калач. На четвертые сутки соединились и таким образом окружили армию Паулюса под Сталинградом.

Зима была очень холодная, населенных пунктов не видели, окоп вырыть в мерзлой земле — проблема, а хотя бы и вырыл — нечем укрыть, грелись — жгли колеса автомобилей, брошенных немцами, но когда фронт стабилизировался, все понемногу устроилось. На нашем участке фронта против нас стояли румыны под охраной немцев. Солдаты да и офицеры выглядели комично-трагически: обмотаны тряпьем, отобранным у жителей, на ногах какие-то чувалы, набитые чем попало, на головах платки, одеяла и вообще кто что смог напялить.

Рассказывал пехотный командир, что на участке его роты ночью появился румынский офицер, сначала подумали, что это разведчик, но он убедил: «Я пришел договориться сдаться в плен, мы больше воевать не будем, возьмите нас в плен». Договорились, когда и где будут проходить, приготовились на всякий случай (а вдруг обман), но в назначенный час весь остаток батальона пришел и сдался с оружием. После, когда меня везли в госпиталь, видел много румын с лопатами на расчистке дорог от снежных заносов.

Видел в хуторе Вертягом, где немцы расстреливали и пытали наших пленных, на что зверье было способно — вырезали на лбу звезды, распарывали животы и т. д. и т. п. В одном населенном пункте было 2-этажное кирпичное здание дореволюционной постройки, что в нем было до немцев, не знаю, но вокруг здания вековые деревья, аллеи, огромный парк. Я шел к зданию по небольшой аллее и метрах в 20 от входа в здание поддеревом на снегу заметил что-то блестящее, круглое. Остановился, наклонился, взял и потихоньку поднимаю — вижу, тянется еле заметный проводок. Положил вещицу на место, а сам жду помощи. На мое счастье, выходит из здания солдат-сапер. Я его позвал и сказал, что вот что-то нашел интересное поддеревом, но оно привязано. Он осмотрел, сказал: «Отойди малость!» — быстро обезвредил фугас и сказал: «На, возьми, это твоя смерть, будь ты чуть пожадней». Это «что-то» было ножничками для маникюра, они складываются в колечко, в середине кольца находится режущая часть. Все полгода в госпитале и оставшуюся войну они были у меня любимой вещью, привез домой в 45-м, и «девочки-подружки наши» вынудили меня подарить им, верней, подарил дальней родственнице с моего же села. Меня удивляет, почему сейчас их не делают, уверен, на полках такие бы ножницы не залежались.

В декабре на Сталинградский фронт приехал маршал Воронов, бог богов, как мы его звали; артиллерия была богом войны, а он командовал всей артиллерией.

Были посланы парламентеры к немцам с предложением сдаться, но они отказались, и мы начали сжимать кольцо. Не помню, как называлась станица, но недалеко в степи был курган, назывался Казачий курган, вот мы его и заняли — он был очень важен и для немцев, и для нас, так как господствовал на местности и с него был хороший обзор. На его вершине был оборудован немцами блиндаж, не знаю в сколько накатов, но глубокий, внутри стояли диван, кресла, стены обиты блестящим металлическим листом, печка — в общем, все удобства и для пребывания там, и для войны. На этом кургане разместился НП полка и нашей батареи. Командиром полка был Ставицкий, уже не помню, в каком звании.

Ранение

На курган у нас была одна дорога — по овражку, которая насквозь простреливалась немцами; они несколько раз пытались взять курган обратно, но мы атаки отбивали. Обстрел велся круглосуточно, особо было красиво ночью — со всех сторон на курган летели трассирующие пули разных колеров. Дежурили поочередно; задача дежурившего — охрана и наколоть дровишек для печки. Подошла моя очередь, не хочется вылезать из уютного и теплого блиндажа, но надо. Осмотрелся, сходил к соседнему блиндажу, перебросился парой слов с часовым, взял топор, на плече карабин, подошел к дровам, благо немцы были запасливы и нам дрова от них остались, как вдруг кто-то сильно ударил меня в правое плечо. Боли особой не почувствовал, но топор выронил. Оглянулся и понял — ранен. Спускаюсь в блиндаж, открываю одеяло (вместо двери проем завешен одеялом), мне говорят — рано, твое время не вышло. Но увидев, что из рукава бушлата льется кровь, все поняли.

Раздели меня, как смогли перевязали, командир полка Ставицкий позвонил на батарею и вызвал медсестру. Пришла сестра, командир приказал отвести в медсанбат. Попрощались, и с порога я услышал фразу комполка: «Жаль, уходят от нас старые кадры». Старые, потому что вместе служили 8 месяцев до войны. Идем к батарее, сестра все оглядывается — чего отстаешь, что мнешься, — а мне припекло отлить. Просить о помощи стесняюсь, а сам одет по-зимнему, ватные брюки, кальсоны, правая рука не работает. Она все поняла и говорит: «Не стесняйся, я помогу». Отлив, зашагали быстрей. Заглянули на батарею, попрощался с друзьями, и она меня повела в медсанбат, который находился недалеко в деревне.

Зашли в избу, там находился врач, на столе еда, в углу зеленый бачок для воды и зеленая эмалированная кружка. Поздоровались, врач попрекает: «Добавляешь мне к Новому году работы? Ну ладно, показывай (это на меня), с чем прибыл?» Осмотрев рану, врач покивал головой и сказал: «Долго будешь по госпиталям валяться, а сейчас давай промоем рану, повытаскиваем какие можно косточки, но обезболивающего у нас нет». Берет кружку, зачерпывает из бачка полную водки и говорит: «Пей, это и обезболивающее будет, и встреча Нового 1943 года». Налил себе, сестре по рюмке, и так я встретил Новый год. Наутро полуторкой повезли меня в Камышин. Там таких, как я, много, даже очень много, быстро проходим медосмотр, каждому дают клочок бумажки, на которой написано кому как: кому AT, кому ФТ, на моей ГГ. Один, уже бывалый солдат подходит и говорит: «Давай меняться, я тебе дам AT, а ты мне свою». Оказывается, AT — армейский тыл, ФТ — фронтовой, ГТ — глубокий.

С ранеными обращались вежливо, участливо, а вот с обмороженными грубо и со злобой. Много было обмороженных солдат из среднеазиатских республик — они отливали «лишки воды» в брюки, намокала обувь, отмораживали ноги. Над ними издевались, приравнивали к самострелам.

Были и самострелы, их называли «голосующие». Сидит такой в окопе, высунет руку поверх бруствера и ждет, когда его ранит. Однажды шел я со своего НП на батарею, уже сумерки были, когда меня останавливает офицер: «Солдат, заходи сюда». Атам уже стояла группа человек 5–6, из них двое раненых в руку. В группе был и врач. Еще зазвали несколько таких, как я, и говорят: «О том, что вы сейчас увидите, расскажите в своих подразделениях, эти — показывает на раненых — самострелы и сейчас будут расстреляны». Что и было сделано. Такое же почти отношение было и к обмороженным.

Из Камышина я вскоре попал в Саратов, госпиталь был во Дворце пионеров. Раненых было полно, лежали в коридорах, на лестницах, а я, как медалист, попал в какой-то кабинет, где было всего 4 койки. Рука моя висела плетью: ни пальцы, ни кисть, ни в локте не шевелилась. Мне сделали перевязку, надели гипсовую майку, с помощью реек прибинтовали руку, солдаты это называли «самолет». Очень даже неудобно: спать только на спине или левом боку, укрыться с головой нельзя, а окно рядом. И хоть уютный кабинет, но все равно холодно.

Сказали: носить будешь 1,5–2 месяца. На плече в гипсе было окошко, и на ране меняли повязку. Прошло дней 20, прошу — снимите, — ни в какую! Старики, кто уже побывали в госпиталях, посоветовали: «Найди вошь, покажи врачам и скажи: завелось их там, спасу нет». Проблемы не было, вошь я занял у другого, пришел к врачу, показал, он покрутил головой и дал команду снять гипс. Когда «майку» разрезали, сняли самолет, рука не опускается, так и торчит, сестра и говорит: «Я сейчас принесу подушечку, подвяжем и будешь с ней ходить». Только она вышла, я левой рукой прихлопнул правую к боку, правда, в глазах от боли потемнело. Сестра вошла с подушечкой, увидела все, поругала для порядка и сделала перевязку.

Рука была безжизненна, висела плетью, кто-то мне посоветовал: «Стань к стенке, чтобы пальцы руки были на 1–2 см от стенки, и мысленно и физически старайся дотронуться, преодолеть эти 1–2 см». Тренировался днями до изнеможения, массировал постоянно, и сначала начали пальцы шевелиться, затем в локте появилась сила и в плече. Рана вроде бы начала заживать, однако, был свищ и с него вечно сочился гной. Но как-то ночью меня подняли, дали команду: «Собирайся, эвакуируем вас в Ташкент». Собралось нас много, все уехали, а я остался — затерялась моя история болезни.

Прошел еще месяц-полтора, опять: «Собирайтесь!» — на этот раз и я уехал на Урал в город Кушву. Там было несколько отделений, я попал в 5-е, в помещение 5-й школы. Так закончилась моя первая половина войны и госпиталя.

Хочется отметить несколько запомнившихся эпизодов

О коне Лужном. В нашем взводе все лошади были гнедые, в первом — вороные. Название лошади указывало год ее рождения. Например, название на букву «л» значило 29-й, на буку «п» — 33-й и т. д. У меня, например, коня звали Писарь, кобылу Поза, я был средний унос, самый низкооплачиваемый в царской армии, а коренной — самый высокооплачиваемый, передний унос — средина по оплате.

В нашем взводе был конь Лужный, ходил в коренной паре с кобылой Пробкой, и управлял ими Клейнер, еврей из г. Чернигова. Он говорил, что отец его хотел, чтобы он не шел в армию (отец работал каким-то чином в торгпредстве, и была возможность, чтобы Клейнер не служил). Говорит, дошло до ругани, он пошел в военкомат, и его направили сюда, в горно-вьючную артиллерию. При «разделе портфелей» уже в части попросил помкомвзвода старшего сержанта Братуса, чтобы ему дали самых неудобных лошадей. Ему и дали Лужного и Пробку. (Скажу наперед — Пробка ему выбила передние зубы, которые в госпитале заменили на железные.) Но главное — конь Лужный. Если он оторвался от коновязи или вырвался из рук — всем полком лови — не поймаешь, набегается — сам придет на свое место. У него был собственный недоуздок, сшитый из двух обыкновенных, и чамбур (цепь) потолще. Когда привяжут к коновязи (рельс), пару раз дернет головой, не оторвался — больше не пытается.

У нас были очень часто учебные тревоги — тогда соскакивали со своих постелей, натягивали сапоги, портянки в карманы, галопом на конюшню, берешь одну лошадь, затем другую, подводишь к хомутам (они висят на штырях), при этом у коновязи снимаешь недоуздок, надеваешь уздечку, потом уже к хомутам — и едешь к пушке, зацепляешь постромки и только тогда наматываешь портянки. У Клейнера намного проще: подбегает к Лужному, сбрасывает недоуздок, и конь сам подбегает к своему хомуту и вытягивает голову. Стоит столкнуть хомут — и он уже на шее, конь рысью бежит к своей пушке и стоит там, где ему надлежит быть. С одной лошадью справиться легко. Клейнер всегда был первым. Но так себя вел конь тогда, когда подан трубой знак тревоги, во всех прочих случаях такой услуги конь себе не позволял. И вот на фронте, где мы при отступлении заняли позиции, лошадей поставили в укрытие. Немец сделал артналет, и коню Лужному перебило переднюю ногу. В таких случаях положено пристрелить, Клейнер наотрез отказался стрелять, все, кто приходил посмотреть на раненую лошадь, уходили с мокрыми глазами, как сейчас вижу — конь лежит на животе, смотрит тебе в глаза и плачет. Никто не хотел стрелять, и только с трудом согласился ветфельдшер Терещенко. Жаль, когда убивают, ранят человека. А тут как-то особенно жаль…

Как было при отступлении. При отступлении по Украине от Полтавы до Харьковской области во многих селах жители спрашивали: «Вы уходите, а мы? Что нам делать, куда деваться?» Умоляли — не покидайте, делились с нами последним куском. Было муторно на душе, было стыдно, что мы бежим. Жить не хотелось. При отступлении по донским степям запомнился эпизод. Жара, зной, идет раненый солдате перевязанной рукой, стучит в калитку, а заборы были темные, высокие. Выходит хозяйка. Он просит — дайте водички попить, а она хлопнула калиткой и ушла. Он дал очередь по калитке и тоже ушел своей дорогой.

Когда мы уже наступали и освобождали эти же станицы, была совсем иная картина: нас радушно встречали, обнимали, называли освободителями. Вы знаете, в душе злорадствовал — что, поумнели? Немец же повыгонял их из домов, что было лучшее — позабрал, и они ютились в оврагах: вырыли себе норы и там жили до нашего прихода. Но вернемся в госпиталь.

Здание школы, в котором находилось 5-е отделение госпиталя, по сравнению с саратовским Дворцом пионеров было как небо и земля, — отапливалось хорошо, не было той скученности, всего 2 этажа, медперсонал хороший, вежливый, жалели нас и кормили намного лучше. Я лежал на 1 — м этаже, в палате было 7 человек раненых, и мне как русскоязычному и ходячему больному досталась должность старосты палаты. Часто к нам ходили шефы, одна старушка подарила мне полотенце, ею вышитое, на котором на веточке сидят две птички и поют, встречая зарю: «С добрым утром». Моя обязанность была следить за порядком, кому плохо — позвать врача и т. д.

Прошло время, ознакомился, несколько раз был в городе, ходил в кино, мне выдали новую солдатскую форму, как медалисту, относил в архив госпиталя то документы, то препараты.

Один наш больной, тоже ходячий, познакомился с девкой, ночевал у нее и вот однажды пришел уже утром и к обходу попал, но во хмелю. Лег и спит. Проснулся еще засветло и спрашивает: «Почему не включаете свет?» Мы удивились — да еще светло! «А почему я ничего не вижу?» Сходил я за врачом, тот пришел, а больному уже совсем худо, отвели его в реанимацию, что ни делали — не спасли, ночью умер. Врач позвала меня: солдату вскрыли черепную коробку, вынули мозг, заспиртовали, и эту банку на второй день я относил в госпитальный музей. Отравился солдат древесным спиртом.

Был в палате один узбек, по-русски говорил, но плохо. Однажды простудился, был сильный насморк, на обходе жалуется врачу: «Дайте лекарство, у меня сильный понос». Врач сестре: «Принесите ему касторки». О касторке он уже знал и сказал: «Да у меня понос в носу!» Всех развеселил.

Моя рука работает, стрелять можно, хотя гранату кинуть не могу, пошел к врачу, говорю — выписывайте, воевать надо. Нет, отвечает, вам будет сделана еще операция, свищ-то не закрывается.

Операцию делали под местным наркозом, не больно, а вот когда, как говорила врач, удаляли ненужные хрящи, было больно. Сам, в сопровождении сестер, спустился со второго этажа, лег на свою кровать, дремота охватила, а мне говорят: «Вы потеряли много крови, необходимо влить донорскую». Когда влили, меня начало так трясти, что не хватило сестер, помогали держать больные: кто сел на ноги, кто держал руки, голову. Перетрясло, и я уснул. Не знаю, сколько прошло времени, но рана зажила, свищ закрылся, и я опять — выписывайте! Нет, говорят, выпишем, если в течение трех недель не откроется свищ. Настоял, выписали раньше и направили в Свердловск на пересыльный пункт.

На фронт

Там нас собралось несколько сот: кто из госпиталей, кто из тюрьмы, кто по возрасту подошел. Выстроили в две шеренги на плацу, и, начиная с правого фланга, идут трое офицеров с блокнотами, как оказалось, «покупатели». Один записывает много, другой меньше, а третий совсем мало. Спрашивают меня:

— С госпиталя?

— Да.

— В каких войсках служил?

— Артиллерия.

Один: «Это мой, второй дивизион». А третий, с пустым блокнотом, спрашивает: «Гражданская специальность?» Отвечаю: «Техник-механик по тракторам и автомобилям». Второй вычеркивает, а третий: «Это мой, в первый дивизион!» Первый дивизион-это механики-водители САУ, второй — наводчики, третий — заряжающие. Отдельный учебный САП (самоходно-артиллерийский полк) находился на окраине Свердловска: слева полк за забором, справа — лес сосновый. Курсы были ускоренные, и мы за месяц — танкисты. Группы шли потоком: одни идут на фронт, другие вслед за ними. И так конвейером. За недельку до окончания ночью тревога, зашли в казарму офицеры, срочно сформировали 25 экипажей, утром на самолет и на Белгород — на Курскую дугу.

Вскоре и наш поток созрел, погрузили на машины и на Уралмашзавод получать самоходки. Когда мы начали учебу, с конвейера шли «СУ-122», а как началась орловско-курская битва, как появились «Тигры», завод моментально перестроился на «СУ-85», на нее поставили зенитную пушку с прямым выстрелом 1200 метров. Снаряды были в основном бронебойными и по 4 штуки давали подкалиберных. Правда, на фронте в них не было необходимости — и бронебойные прошивали «Тигра» легко, а подкалиберные портят пушку.

Прямо с завода — на вокзал: там уже стоял длинный состав с платформами и несколько теплушек. Туда мы, еще салаги, с трудом доехали сами, а грузили уже водители-асы, заводские.

В один эшелон поместили два полка- 1446-й и 1445-й, — в основном мы были уже знакомы по учебе. Едем, куда — не знаем, думали, на фронт. Нет — под Москву, в Пушкино. Там выгрузили, и опять ждем свою судьбу. Оба полка попали в 5-ю танковую армию РГК под командованием Ротмистрова. 5-я танковая участвовала в боях под Прохоровкой, были потери, и вот ей сразу дали два полка. В полку 16 самоходок — четыре батареи по четыре самоходки.

Пробыли мы под Москвой недельку-другую, опять погрузка и — через Полтаву в Тростянец, где нас и выгрузили. ОтТростянца своим ходом до Запорожья, там шли бои за этот город. Уже была осень, ехали только ночью без огней. Был строгий приказ по армии: если поломалась машина по вине экипажа — расстрел на месте, если по вине механика-водителя — расстрел водителя и командира. В нашем экипаже я был самым старшим, т. к. уже был в боях, остальным это только предстояло.

Близость фронта заметна по всполохам орудийных выстрелов, гулу канонады, может быть, завтра нам в бой. В последние часы моя «сука» (так звали «СУ-85») что-то стала барахлить, добавляю газ, а она отстает — мотор не тянет. Доложил командиру, он — езжай! Я настоял на своем, свернул в лесополосу, заглушил мотор, а уже прошли последние машины полка. Хочу найти причину болезни мотора. Экипаж обычно едет наверху, кому холодно-ложится на жалюзи, там вентилятор гонит теплый воздух. С жа-л юзей поднимается заряжающий и говорит: «Что это у меня одежда скользкая?» Подходит к фаре, просит включить ее малость. Я включил на секунду, и разразился хохот. Заряжающий был похож на черта, весь черный, лицо, руки тоже, весь в отработке.[9] «Командир, ты чего хохочешь, нас расстреляют, а ты ржешь!» Пусть хоть расстреляют, но все равно смешно. На «Виллисе» вскоре подъехал помпотех полка, а я уже установил причину. Посмотрел на выхлопные трубы: одна сухая, другая мокрая, значит, не работала эта половина двигателя.

— Чего стоите?

— Товарищ майор, докладываю: поломка в двигателе.

— Стоять здесь, никуда не отлучаться, завтра разберемся, виноваты — расстреляем.

Он уехал, а мы остались с невеселыми думами, а там, впереди, куда ушли самоходки, явно слышна война. Рассвело, осмотрелись — мы стоим у кромки оврага, а за оврагом село, дымки идут с дымарей, а у нас и покушать нечего. Говорю командиру — поехали через овраг, остановимся у какой-нибудь бабки, она нас покормит. «Ты что, приказ слышал, стоять и никуда ни шагу!» Все же я его уговорил, потихоньку на одной секции доехали до села, заехали во двор, стали поддеревом, а бой уже гремит невдалеке. Вскоре мимо нас начали везти раненых, был один и наш, рассказывает: такой-то экипаж на фугасе подорвался — все погибли, другую самоходку «Тигр» сжег, взорвались свои боеприпасы, весь экипаж погиб. Так было дурно на душе — я согласен был быть на месте тех экипажей, что погибли! Выходит, я нарочно угробил свою самоходку? Обращаюсь к самоходке: «Отчего ты, окаянная, меня подвела, позором меня наградила?»

Мы уже позавтракали, едет помпотех: «Почему уехали с того места?» Командир всю вину сложил на меня, а я еще добавил: «Сниму броню, открою левую крышку клапанов, там причина!» Не дав мне объяснять дальше, помпотех опять пригрозил уже мне расстрелом и уехал. Я все же открыл крышку клапанов, а там оборвались болты стоек клапанов. Насос горючее подает, оно не сгорает, часть уходит в выхлопную трубу, больше — в картер. Масляный насос подает его в масляный бак, с бака через пробку на днище самоходки, а мотор с днища выдул масло на заряжающего. Еще раз заехал помпотех, все же осмотрел двигатель и сказал, что пришлеттягач и нас отбуксируют в село Желтое. Там СПАМ (сборный пункт аварийных машин), и нам заменят мотор.

Тягач — это такой же танк, списанный, без башни и пушки — подъехал, прицепили мы мою «суку» и двинулись. На СПАМе подошла бригада ремонтников, быстро раздели броню, открутили мотор, кран его вытащил, привезли новый мотор. Ну, осталось каких-то 2–3 часа работы, и мы на своей машине поедем в бой. Не тут-то было! Приходит командир полка:

— Чего стоите?! Немедленно в бой, немец фронт прорвал!

— Скоро исправят и пойдем.

— Там стоит исправная самоходка, садитесь и вслед за колонной!

Приказ есть приказ, пересели, завел ту, вторая скорость ничего, третью включил, сзади грохот, четвертую и пятую включить не могу. Уже смеркалось, ехали вдоль посадки, я свернул вправо и остановился. Командир машины: «Ну, теперь нас точно расстреляют!» Вскоре и помпо-техунас: «Что еще?!» Я доложил. «Ну, тебя, умник, наверное расстреляют!» Спасло то, что я еще во дворе СПАМа заявил о неисправности. Приехала бригада мастеров с новой коробкой передач, стали ее менять, а нас возвратили к уже готовой нашей «суке».

То ли от волнений, то ли от переживаний заболел наш заряжающий, отправили в медсанбат, в каком-то экипаже не хватало командира, остались мы вдвоем — я и наводчик Новоселицкий Геннадий.

Экипажи часто менялись — кого-то ранило, кто-то погиб, так получилось и у нас. Командира прислали буквально на второй день, хуже было с заряжающим, были иногда свободные пехотинцы, но их калачом в танк не заманишь. Однажды сидим на бревне, рядом проходит такой маленький замызганный пехотинец (наши войска немножко отступали), мы безо всякой надежды, шутки ради спрашиваем: «Солдат, а солдат, давай-ка к нам заряжающим!» Согласился, окреп, возмужал, вскоре стал наводчиком, а при встрече в 80-х годах его звали уже не Ваня-Ванек, а Иван Николаевич Кузнецов, гвардии подполковник; был в Сирии, учил сирийцев воевать, дружил с их министром обороны. Рассказывал, что его переход к нам дорого обошелся матери: в части, откуда он ушел, посчитали, что он дезертировал, приходили из органов к матери — где ваш сын? Она испугалась, а когда получила письмо с новым обратным адресом, все утряслось.

Итак, наш экипаж в полном составе.

«Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить:

в танковой бригаде не приходится тужить…»

Мы, самоходчики, придавались 25-й танковой бригаде 29-го корпуса. Два танка и самоходка — это была группа прорыва, в которой у нашей самоходки ставилась задача — «Тигры». Был такой эпизод: идем в атаку, танки впереди, самоходки на 200–300 м позади, атака захлебнулась, танки повернули на 180° и промчались мимо нас, а мы стоим, не знаем, что делать? Из командования с нами случайно оказался помпотех, спрашиваем его, что делать? Дипломатично ответил: вперед за танками! Мы правильно поняли и тоже драпанули.

В том же месте, а уже была не зима и не осень, на нас налетели два самолета и так обнаглели, что чуть ли не колесами задевают: бросают бомбы, стреляют из пушек и пулеметов. Когда они пикируют, мы прячемся по другую сторону самоходки. Израсходовав весь боеприпас и не повредив нас, они улетели, а мы обнаружили слева в лощине «Тигра». Недалеко была скирда соломы, я поставил машину так, чтобы наводчик видел в прицел «Тигра», стрельнули, перебили ему гусеницу. Смотрим, «Тигр» хобот (ствол) поворачивает на нас. Дело дрянь, а с пушкой заминка: Генка-наводчик тянет меня за воротник — давай назад, за скирду! А мне надо податься вперед, чтобы включить заднюю скорость, я еле вырвался, включил скорость, а в это время снаряд ударил в правый угол боевого отделения и выбил неплохую дыру. Задержись я на какую-то сотую долю секунды, нам бы несдобровать. Такс дырой и воевали.

Постепенно продвигались к Кировограду, Знаменке, враг упорно сопротивлялся. Нам надо было овладеть большой деревней. Пехота, артиллерия уже заняли свои позиции, окопались, танки пошли на прорыв. Впереди наших позиций глубокая лощина, противоположный склон более крутой, там немцы. Сходу мы вошли в лощину, правда, два наших танка сожгли «Тигры», которые окопались на высоком скате. В этой балке мы ждали темноты, чтобы ночью взять деревню. Днем нас, скопившихся в балке, утюжили самолеты, но без особого успеха. Ночью мы, несколько машин, ворвались в эту деревню, но что нам делать без «царицы полей»? Холод, вроде тихо, я продрог окончательно, вылез из боевого отделения, залез к товарищам под брезент на жалюзях, тут что-то как ударит по хребту: оказалось, фриц бросил гранату, она попала мне в спину, скатилась и взорвалась. Мы все быстро: «По местам!» Через некоторое время несколько офицеров собрались на совет. Ни в одном танке, ни в самоходках рации не работали, а требуется связь со штабом. Пока они совещались, десантники привели пленного немца, а куда его — сами не определились. Решили расстрелять, поставили к стенке сарая, он умоляет не убивать, но решение было твердое, один офицер из пистолета пару раз клацнул — осечка, у второго тоже. Автоматчик хотел застрелить его из автомата, и та же осечка. Все сильно смазали оружие летней смазкой. Немец ждал, ждал, да, не будь дурак, рванул за угол сарая и был таков.

Кого же послать с донесением? Надо найти опытного водителя. Остановились на мне. Куда ехать? Ориентиром был третий подбитый танк, который пытался выскочить из балки (он еще догорал). Поехали. Перед балкой передовая немцев, какой-то их храбрец выскочил и давай палить из автомата по нам. Добил раненого у нас на броне, я направил машину на него, он — в окоп и вряд ли пострадал. Едем дальше, опять окопы, проскочили без происшествий. Да, со мной еще послали и танк «Т-34» на всякий случай: один не дойдет — второй должен дойти. Он следовал вплотную за мной. Впереди показалась пушка, и часовой ходит вокруг. Почему-то лейтенант посчитал, что это немцы, и приказал: «Дави!» Я проскочил мимо, отъехал метров 50, стал и заглушил мотор, вдруг сильный удар сзади — это танк не успел затормозить и врезался в нас. Командир: «Что ты наделал, сейчас нас немцы расстреляют!» Но слышим сзади мат — какого черта вас тут носит, отдохнуть не даете!! Я завел, двигатель работает, а в танке что-то нарушилось, и пришлось его до штаба тащить на буксире. Донесение понес в штаб лейтенант, а мы — под брезент на жалюзи и уснули. Что там решили, нам не докладывали.

Наутро заняли и мы оборону: наша «СУ-85» стояла напротив подбитого танка, он не сгорел, экипаж цел. На нашу беду, хотел прогреть мотор — стартер не работает. Когда чуть стемнело, мы с Генкой взяли ключи — и в танк. Открыли люк, освободили от хомута стартер, Генка его на плечо (а весит он более 60 кг) и домой. Свой стартер выбросили, а этот установили.

С боями продвигались к Кировоградской области долго — не давался нам железнодорожный узел Знаменка. Уже подморозило, выпал снег. Как в атаку, так немец жжет наши танки: несем большие потери, а успеха нет. И вот командование нашей армии решило провести атаку ночью. Разбили нас на тройки — 2 танка и самоходка — дана команда и вперед! Впереди нас шел «Т-34» 25-й бригады, второй где-то сбоку, и так по всему фронту тройками. Ночь была отличная и лунная, на снегу четко были видны следы. Еду я, еду, лейтенант спрашивает: «Ты хоть след видишь?» Отвечаю: «Нет». «Так куда же ты едешь?» «Вперед», — говорю. «Останови!» Я встал, заглушил мотор, тишина кругом: ни выстрела, ни гула танков не слыхать.

«Что будем делать?» — спрашивает меня. А откуда мне знать — ты командир! Стоим. Сначала лейтенант, за ним заряжающий и наводчик спустились на землю, хлопают сами себя по плечам руками, греются.

Вдруг хлопок, вроде удар чем-то. И «Ой!». Залезаю в машину, помогаю лейтенанту. Спустил он брюки, говорит:

«Здесь болит», — показывает на четверть выше колена. Крови нет, но в полушубке дырка, посмотрели с тыльной части ноги, там, как клавиш баяна, оттопырена кожа. Пуля вошла спереди, прошла через всю ткань ноги и не хватило силы вылететь, только натянула кожу. Где пуля входит, она только треугольником разрывает кожу, а где выходит, там большая рана. Так было и у меня.

Спрашиваю, что будем делать? Двигает плечами — давай чуть подождем. Постояли некоторое время — тишина. Вскоре слышим шум мотора сзади. Оказывается, атака не состоялась, все машины возвратились, кроме нашей «СУ-85», вот по следу и направили искать нашу самоходку. Вылезает командир приехавшей «СУ-85», залезает к нам и спрашивает: «Где вы стоите, в чем дело, приказали разузнать и доложить». Где мы — не знаем, только вот на этом месте ранен наш лейтенант. Быстро сообразив, сказал: «Я его забираю». — «А нам что?» — «Стойте!» Забрал нашего командира и укатил обратно, а мы остались стоять.

Сколько стояли, не помню, позамерзали. Я, как старший, сказал: «Малость проедем вперед, и мотор прогреется, и, может, обстановка прояснится». Так и сделал, проехал, как мне показалось, с полкилометра, не больше, смотрю — виднеются силуэты хат, деревьев. Как оказалось, это была самая окраина Знаменки — одна улица и по бокам несколько домов, впереди нас стоят немецкие пушки, людей нет, и я на всякий случая проехался по ним. Тут начали выбегать из домов немцы. И в этот момент по нашим следам подошли несколько танков и самоходок с десантниками. Завязался бой, верней, расстрел удирающих врагов. (Один здоровенный рыжий детина выскочил из дома, что рядом, и через садок пытался удрать, я по нему выстрелил из пистолета, он упал в вишенках в снег. Утром я решил проведать свою цель: немец лежал на боку, рука торчала, а на ней большое золотое кольцо. Тело остыло, и кольцо легко снялось. Возил с собой до конца войны. Когда приехал, отмечал свой день возвращенья, угостил товарищей — и как-то так получилось, что за пирушкой ушло и кольцо, и пара часов. Остались у меня только отцовские, которые отца не дождались, и некоторое время я ими пользовался.)

К утру почти вся Знаменка была освобождена, наехало много наших войск и рядом с немецкой батареей разместились наши зенитчики со своими, как мы звали, «кому-кому» — 37-мм пушками.

Ждем завтрака, стоим там же. Зенитчики вдруг: «По местам!» — и палят прямо в зенит. Присмотрелся, а между облаков летят два «Ю-88», у одного появился огонек, дальше — больше, и он рухнул где-то в поле.

Ко мне подбегают зенитчики: «Видел?» — «Да». — «Тогда акт подпиши». Говорю: «С пребольшим удовольствием — побольше бы так». Не успел позавтракать, как зенитчики опять: «По местам!» И смотрю — стволы зениток чуть не на земле. Ну, думаю, танки! Тут нарастает гул, зенитки задирают хоботы и бьют по второму «Ю-88», он, видать, решил отомстить за своего сбитого товарища, выследил местонахождение, развернулся и на бреющем полете палил со всех пушек и пулеметов. Но молодцы зенитчики — сбили и этого. Тут же я им подписал и второй акт.

Вскоре командование, предвидя, что немцы попытаются отбить Знаменку, расставило нас по опасным направлениям. Нашу самоходку и танк поставили на железнодорожной ветке у домика путевого обходчика. Людей в нем не было. Мы нашли картофель и решили обед сварганить. Впереди нас была большая скирда, там наши пушкари поставили противотанковую пушку. За скирдой низина и еле виднелось село.

Ребята увлеклись охотой на кроликов, я пошел к самоходке за солью. Глядь на скирду, а артиллеристы бегут во весь дух к нам — знать, что-то неладно! Крикнул: «Тревога! По местам!» Из-за скирды выскакивает бронетранспортер, за ним штук 10 танков. Первым выстрелом зажгли транспортер, затем еще 7 танков, по нам они и выстрелить не успели, так все было внезапно. Бой был короткий, и вскоре к нам подошли пушкари, поблагодарили, а мы их пригласили отведать жареных кролей. Были бои и в других частях города, но, схлопотав под завязку, немец больше не атаковал.

Мы еще немного прошли с боями, но сказались потери и в селе Головковка остановились на пополнение. Моя «СУ-85» с дыркой на углу, пожалуй, была единственная, которая давно израсходовала свой ресурс, и была отправлена в местечко Александрия (я ее и отгонял). И, знаете, как-то жалко было с ней расставаться. Одно утешало, что теперь в последующих выпусках конструкторы усовершенствовали спусковой механизм пушки, чтобы Генка мог сколько угодно смотреть в прицел и держать руку на спуске. А то опоздай я на долю секунды, не угол бы нам отвалило, а лбы наши.

Жили мы у хозяйки в хате, семья — она и ее дочь лет 17–18. Во дворе был склад всего корпуса: в железных бочках водка, в кладовой — мерзлые тушки баранов от пола до потолка. Мы умудрились и тушку умыкнуть, и водки по потребности налить, благо, охраняли склад солдаты из хозвзвода, такой напьется сам и кричит: «Стой, кто идет? С ведром идешь — наливать буду, без ведра — стрелять буду». И стрелял. Правда, в воздух. Как-то ужинаем, заходит солдат, низенький такой, раненый, и спрашивает: «Можно переночевать?» Я, на правах старшего, отвечаю: «Солдат, иди в другой дом, свободных много, а здесь и так тесно». Из другой комнаты выскакивает хозяйка, дочь, плачут, целуют, обнимают. Оказывается, это хозяин сего дома. Как только освободили село, всех отсидевших от войны мужиков брали в армию. Тех, что до прихода немцев еще годами не вышли, обмундировали, а дезертиров в своей одежке и зачастую без винтовок гнали в бой — оружие добудешь там. Таким был и наш хозяин. Недалеко он и дошел, на Корсунь-Шевченковском направлении был ранен и пришел домой лечиться.

Настал конец и нашему блаженству — машинами нас перебросили на родину Шевченко, в район Смилы, туда начала поступать и техника. Сформировались, отдохнувшие. С новой силой и техникой пошли на запад и дошли до села Поповка. Оно находится в низине, западнее — болотистая речка, за ней высокий берег, а на нем передовая — линия окопов немцев, которую мы готовились прорывать. В одно утро комполка капитан Лунев сел в нашу самоходку и приказал ехать вперед, на окопы, а сам высунул голову из люка и начал строчить из автомата. Немцы открыли по нему огонь, и одна пуля пробила ему шею навылет — он осел, его уложили на днище, после доехали до штаба, и там командир полка умер. В это время начальник штаба майор Шевченко, узнав, что случилось с Луневым, разволновался, вышел в садок, туда залетела минометная мина и разорвала начштаба на куски (стягивали части тела с деревьев). А волновался не зря, он знал, что Лунев позавтракал с «подливой» и в пьяном виде ушел «громить немцев».

Похоронили их на перекрестке улиц в этом же селе. Командиром стал выскочка, заместитель командира полка майор Лыков Иван Семенович. И третий заместитель командира полка был тоже майором. С Лыковым начался особый период нашей жизни.

«Тигры»

Подтянулись наши тылы. Мы собрали мощный кулак и легко смяли врага. Немец начал свой драп-марш «нах ос-тен». Ауже весна, распутица, болото раскисло, при подъезде к переправе мой командир вышел посмотреть, выдержат или не выдержат танк уложенные на болоте бревна? Тут залетела шальная мина и его ранило в ногу.

Отвезли в санчасть, а нам дали нового командира, старшего лейтенанта Рукосуева Терентия Анисимовича. Сам он был преподавателем танкового училища, и его с несколькими офицерами направили на фронт на стажировку. В тот же день мы двинулись на запад без боев, но по бездорожью. Танки ползли по брюхо в грязи. Наш новоиспеченный комполка ехал на самоходке и все нас подгонял. Доподгонялся, что у одних муфты погорели, у других вода выкипела, а я жалел машину, поотстал на сотню-другую метров, подъезжаю, он ко мне с вельможным негодованием: «Что ползешь, как вошь по грязному белью?» Я ему: «Вон видишь-за бугорком «Тигры», а твои машины мертвы. У самоходки башни нет, угол горизонтальной наводки малый — тридцать градусов вправо, тридцать влево, надо доворачивать корпусом, а моторы-то перегреты, не работают!» Он побледнел и спрашивает: «Где ты «Тигры» видел?» Это была первая маленькая стычка с дураком-командиром.

Постояли, поостыли, долили воду в моторы, завели и тихонько поехали. Шли без боев — немец бежал. Заезжаем в большой населенный пункт, жители нас, как было обычно, не встречают, а выглядывают из-за углов. Потом, разобравшись, что это мы, освободители, облепили наши машины, приветствуют всеми способами, как правило, и самогонкой тоже. Перед этим в какой-то деревне немец оставил все награбленное, и мы на броню положили два больших ящика, набитых стружками, в которых лежали яйца. Один ящик уже открыли, варили, жарили яйца, по пути попросился пехотинец подвезти. Садись! И он сел в начатый ящик на опилки. Пока доехали до большого населенного пункта, а это был Гайворон, на Южном Буге, весь его «тыл» был в яичной желтой жиже. Смеху было много: и мы, и жители хохотали до упада и увели его отмываться.

Нам сообщили, что тут только что были власовцы и уехали туда-то. Моя самоходка и танк с десантниками помчались вслед, и вскоре мы увидели, как власовцы въезжали в село. Десантники, да и часть экипажа, пошли их искать. Нашли, привели, они не успели и свою мышиную форму сбросить, стоят, трясутся. Чего не ушли от немцев? Знать, верно служили фрицам! Тут же всех и расстреляли. Сами возвратились в Гайворон.

Командира полка не видели неделями — он был занят девочками и пьянкой. В Гайвороне познакомились с жителями, в основном женского рода, начали обустраиваться, но комбригады (мы были приданы 25-й бригаде, я уже говорил, а наш комполка в бригаде был 5-е колесо в телеге) расставил машины на всякий случай по принципу круговой обороны. Моя самоходка была метрах в 500 от окраины, у мыловаренного цеха. Все солдаты были в городке, а я специально ушел один к машине душить «внутренних врагов» — вшей. Для этого была припасена пара ведер бензина. Налил ведерко, разделся донага, всю одежду в ведро — и жду. Прошло некоторое время, вынул одежду, отжал, стряхнул и повесил на пушку сохнуть. Сам оделся в шинель, но она кавалерийская — разрез выше пояса. А девочки приготовили нам трапезу, решили и меня пригласить. И идут гурьбой, человек 5. Как быть? Спереди захлестну полы, сзади щель получается, а они уже на полпути. На мое счастье, налетели немецкие самолеты. Девочки только пятками засверкали, умчались по домам.

После Гайворона обстановка потребовала освободить Умань, и мы туда. К Умани с востока подошла наша 40-я армия, но сил было маловато, и немец отбросил ее на восток, а мы подошли к Умани с юго-запада. Удар был для врага внезапным, и там мы ему устроили свой «Сталинград». Он, видимо, собирался «выравнивать» свой фронт — многокилометровая колонна машин и другой техники стояла наготове, начиная с центра города, а голова ее была далеко за городом. Подошли танки, самоходки, ударили из пушек по голове, потом в нескольких местах по середине колонны — и у немца полная паника. Трофеи были очень большие. Тяжелое было положение и у нас — тылы отстали, а боеприпасов, горючего мы не возили. Несколько дней стояли на окраине города, ждали дальнейших указаний.

Я очень любил читать, и мои трофеи — это книги. Наводчик (уже не Гена) любил выпить, заряжающий Разманов (ему тогда было 47 лет) много рассказывал о своей довоенной жизни, был антрепренером при какой-то певице и сам пел неплохо.

Немного возвращусь назад. При походе на Умань немец попытался нас остановить, и были несколько дней тяжелых танковых боев. Шли к Умани без боев, а тут остановка, наш 29-й корпус был на правом фланге, левей наш 18-й корпус. Впереди танки, чуть позади самоходки. Танки прошли, а правей нас по дороге шли немецкие машины, по всей видимости, штабные. Мы развернулись и давай их расстреливать. Покончив со штабом, двинулись вперед и вскоре догнали свою 25-ю танковую бригаду.

Навстречу бежит комбриг: «Что вы там с машинами возитесь, вон стоят два «Тигра» — их бейте!» Командир «сучки» на меня — выезжай на бугорчик, будем жечь «Тигров»! А я при подъезде к своим заметил — слева идет бой нашего 18-го танкового корпуса с танками немцев, и это-то нам и помогло — немцы все внимание обратили на них, а нас упустили. Командир новый, я в экипаже самый старый, и он во всем положился на меня. Отъехали по балке несколько в сторону, я машину направил на куст сухого прошлогоднего бурьяна, наводчик смотрит в прицел и, только появились в нем «Тигры», нажал ногой на мою голову, я остановился. Где-то километрах в 2–2,5 стоят два «Тигра» и ведут огонь по 18-му корпусу нашей армии. К нам они стояли левыми бортами. Наводчик был асом, мастером своего дела — с первого выстрела передний «Тигр» загорелся и своим дымом скрыл заднего, что того и спасло. Комбриг сказал: «Молодцы, самоходчики, так держать!» — и танки, и мы чуть позади двинулись вперед. До следующей деревни было 3–4 км, а недалеко от деревни был курган, около него стоял «Виллис» и несколько человек офицеров. Главным был наш командир корпуса генерал Кириченко. Все его знали и боялись: пистолета он не носил, а палка всегда была при нем.

Нас остановили, и Кириченко дает задание- вон слева «Тигр» и его надо сжечь! Я выехал на противоположную сторону кургана и стал вроде на фоне кургана, чтобы немцы не заметили. Да нет, не успели выстрелить, как немец послал нам трассирующий снаряд. Я закрыл лицо руками и жду, но снаряд упал впереди под днище, самоходка задрожала от колебания земли, но снаряд не разорвался — почва слишком мягкая. Я, не дожидаясь команды, дал полный газ и задней скоростью по памяти заехал обратно за курган, закрыл люк, чтобы Кириченко палкой не достал, мотор заглушил и слышу: «Молодцы, самоходчики, что спаслись!»

Уехал Кириченко, промчался запоздалый танк, следом мы, и уже почти у самого села вижу: у танка полетел вправо опорный каток — выбило болванкой из «Тигра». Я добавил газу и вскоре был на улице села — здесь, за хатами, мы были в безопасности. Подъехали к своим, остановились. Терентий Анисимович, командир, пошел искать комбрига, наводчик — самогонку, заряжающий — закуску, все тут, неподалеку. Улица была крайняя, и я пошел в садик посмотреть, чем же занимаются немцы?

Слева находилось другое село, от нас километрах в 3–4, и на его окраине с нашей стороны стояло 4 «Тигра», а между селами была прошлогодняя скирда соломы. Выезжать на 4 «Тигров» опасно, выбрал на местности позицию, чтобы напротив 2 «Тигров», Об увиденном доложил командиру «СУ-85», он: «Сейчас найду комбрига, спрошу разрешения». Я в ответ: «С каких это пор надо брать разрешения бить врага?» Тут подвернулся комбриг, Терентий Анисимович ему обо всем доложил. Комбриг: «Где, как, немедленно выезжайте!» Я быстро завел и выехал на облюбованную позицию, комбриг с биноклем разместился неподалеку. Первый выстрел — перелет, второй — в точку. «Тигр» запылал, и дымом заволокло заднего. Так в один день дважды не с того «Тигра» начинали! Комбриг поблагодарил, обозвал нас молодцами и обещал наградить орденами — как-никак, а два «Тигра» — это уже кое-что!

Бой 18-го корпуса стих, немцы пошли наутек, один «Тигр» завалился на плотине, шесть других завязли в болоте и достались нам легкими трофеями. Мы спустя несколько минут пообедали с «подливой», которую принес в бутыли наводчик, а заряжающий принес закуску.

Вернулись в Умань. Сижу в самоходке, читаю книжные трофеи, на нашем фронте затишье. Наводчик, как обычно, ищет самогонку или что-то покрепче и оставляет мне свой пистолет на хранение до вытрезвления. Слышу ругань — наводчик ругается с Лыковым, командиром полка. Залез на машину, опустил в люк руку и говорит: «Николай, дай пистолет, я этого гада пристрелю (т. е. командира полка), а тот достает из кобуры свой пистолет и тоже говорит наводчику: «Я тебя пристрелю!» Вижу-дело серьезное, высовываю в люк свой пистолет, прицелился в Лыкова и требую — спрячь свой сучок и чеши с миром, не то будет хуже! Конечно, моя позиция была удобней, а Лыков был большим трусом и подхалимом. Лыков отошел подальше, похлопал по планшетке и сказал: «Вот ваши ордена». Заряжающий и командир получили ордена, а мы с наводчиком — нет. Вскоре наводчика куда-то отправили: приехал к нам в полк с медалью «За отвагу», а уехал с медалью «За боевые заслуги». Хотя на счету этого наводчика была половина успехов нашего полка. Он 8 раз горел, выходил обгорелым, но целым. И в бою, и на стрельбищах учебных равных ему не было.

Днестр

Распутица, бездорожье, отстали тылы, а ждать нельзя, надо развивать успех, и нашей армии дана команда — вперед на Днестр! Горючее добывали у немцев: три ведра керосина, ведро масла — вот и дизтопливо: дымит, но едет. Наш Кириченко сказал: «Кто первый выйдет на Днестр — Герой будет». И мы пошли, конечно, не ради звезд, а ради Победы. По пути догоняли немцев — они показывали ключи от зажигания и говорили: «Я шофер, мой машина Умань». Шли без боев, однажды уже недалеко от Днестра встречаем повозку, на ней гора ящиков, упаковок и восседает немец — вез подарки и посылки от родных и своего фюрера, но они достались нам. А нас уже было 2 машины — танк и самоходка — большинство остальных машин поломались, позастряли на бездорожье.

И вот он, Днестр. Справа от дороги первый дом — на самом на бугре, вместо забора живая изгородь из желтой акации, встречают нас женщины и старике графином красного вина. Спрашиваем — немцы в селе есть? «Было несколько, — отвечают, — но куда-то поубегали, все они вон там, — на той стороне реки в Сороках». Сороки — это местечко бессарабское, а мы въехали в село Цекиновка Ямпольского района Винницкой области. Десантники пошли искать немцев, и несколько человек поймали вместе с полицейскими, поместили их в вагончике для курей и поставили часового. Вагончики эти перевозились по полям, и куры уничтожали вредителя сахарной свеклы — долгоносика. К вечеру еще несколько танков подошли и по приказу комбрига заняли круговую оборону. Нашей самоходке досталось кладбище на самом бугре, там мы и ночевали. На нашей самоходке была крепко привязана проволокой 300-литровая бочка керосина, осталось найти масло и можно заправляться горючим.

Нас не забывали жители, пригласили умыться и позавтракать, что и было с удовольствием сделано. На вопрос: «А где бы найти автол», — ответили, что в центре села есть пристань, там, говорят, было много бочек. Спустились вниз к реке, остановились у сельсовета — на нем уже полыхал красный стяг. Самоходку остановили поддеревом, замаскировали ветками, а сами ушли на разведку. Хозяйка дома, около которого остановились, говорит: «Я вам быстро приготовлю завтрак, а сама побегу в степь в окопы, а то село немец будет бомбить». Сели за второй завтрак, хозяйка поставила графин вина. Мы уже налили в стаканы, как вдруг самолет пикирует и строчит из пулеметов по нашей «суке», одна пуля попала в бочку с керосином, он выливается и горит, льется прямо в жалюзи трансмиссии. Нам уже не до завтрака, выскочили, давай сбрасывать бочку, да не тут-то было — крепко привязана, а огонь уже внутри самоходки. Я влезаю в свой люк, завожу мотор и думаю на ходу как-то умудриться сбросить бочку. Поехал по дувалам (из ракушечника и глины заборы отулицы), по садам. А самолеты, как осы, пикируют и обстреливают меня, пробили заднюю броню и бак, теперь и остатки своего горючего вытекают и горят, но благодаря работающему мотору и открытым жалюзи столб пламени над машиной, а в машине огня нет, что и спасло «СУ-85». Ездил я долго, бочка вылилась и выгорела, кормовые баки пустые и пробиты. Остановился в каком-то дворе, недалеко от речки. Вылез, осмотрелся: машина дымит, парует, но огня нет, самолеты улетели на заправку.

Откуда ни возьмись молодой человек с автоматом и на шапке красный бант. «Я, — говорит, — все время бегал за вами, чтобы помочь, что будем делать?» «Давай, — говорю, — все-таки сбросим ненужную теперь бочку». Перебили мы проволоку и сбросили ее. «СУ-85» укрыли соломой — рядом была скирдочка, замаскировали. Теперь давай отдохнем малость, перекурим. Только закурили — летят 2 «Ю-88» мы отошли от машины подальше, но один самолет пикирует на нас, мы за сарайчик, немец сбросил бомбу — упала по другую сторону сарая, развалила его. Мой помощник посмотрел на «СУ-85» и кричит — она горит, а я уже и сам увидел. Возвращаюсь к машине, на ней загорелась солома, я в свой люк, завел и опять езжу по селу, а самолеты бомбы сбросили и теперь обстреливают меня из пушек и пулеметов. Что-то меня ударило, оглянулся — огонек горит между снарядами (а мы ветошь там всегда прятали). Голову высунул в люк, думаю — рванет, то хоть голова целая будет. У самолетов боезапас кончился, и они улетели, а я остановился, вылез в люк, с верхнего дымит, но не рвется, а тут и партизан прибегает. Я говорю: «Таскай землю — будем засыпать огонь в боевом отделении». Насыпали много и зря — ветошь истлела и никакой беды. А ударило меня нашей же гранатой — там в углу, сзади места командира, у нас приварено место для четырех ручных гранат, вот в это место и попал снаряд из самолета и одна из гранат, отрикошетив, попала мне по спине. Партизан и говорит — надо спрятаться так, чтобы немецкие радисты-авианаводчики из г. Сороки не видели, где стоит машина, иначе они ее сожгут. Он сел со мной и указал овраг, в котором мы и укрылись. Самолеты налетели, бомбили овраг, но мы были им невидимы. Через некоторое время пришел и мой экипаж, я уже заслуженно отдыхал, а они вычищали боевое отделение от земли. При осмотре машины обнаружили: на броне все, что можно было сбить пулями и снарядами, было сбито, в том числе кронштейны бачков. На броне было 8 попаданий снарядов, два из них над люком водителя, в щель залетело множество микроосколков, ло-бовина и левое ухо танкошлема на мне были иссечены, но только один микроосколок на брови сделал царапину. Я вытирал кровь, думал, что пот. Не считал, но говорили, что в Цекиновке немцы самолетами сожгли 8 танков.

Когда наша машина была очищена, приведена в культурный вид, мы пошли искать хозяйку ближайшего от оврага дома. Сразу за поворотом оврага стоял небольшой, но аккуратный домик с ухоженным двором и цветником, но дверь была закрыта, а мы уже знали, что жители днем прячутся в окопах за селом, боятся самолетов. Стало темнеть, пришла хозяйка, она нас приветливо встретила, накормила и говорит: «Завтра встанем пораньше, я сварю завтрак и опять уйду в поле, в свой окопчик, так что прошу долго не задерживаться». Ребята остались в хате, я пошел, осмотрел самоходку, заглянул во двор, а там копна стеблей из кукурузы переместилась и имеет лохматый вид. Подхожу ближе, а это ночью подъехали танкисты и, зная, что сильно бомбят, укрыли танк стеблями прошлогодней кукурузы. Люк водителя был открыт, там сидит, как оказалось, мой коллега и земляк с Полтавской области и прикладывается к бочонку.

— Ты что пьешь?

— На, попробуй, — передает в люк красивый бочонок литров на 10–15.

Попробовал — что-то сладкое, приятное и хмельное. Передал ему, он приложился и передал мне, я ему, он мне, и так продолжалось, что уже хмельной вспомнил про завтрак. Пока дошел до хаты, совсем опьянел и скорей завалился спать на припечку между печью и стенкой. Уснул мгновенно, сколько спал, не помню, проснулся от жажды и чувствую: какой-то на мне мусор. Слышу голоса товарищей. Попросил: «Дайте воды». Они обрадовались и говорят: «Так он живой!» — и принесли мне воды, я выпил кружку и тут же снова уснул. Проснулся только назавтра утром, как раз к завтраку. Осмотрелся — в доме крыши уже нет, кукуруза во дворе вместе с танком сгорела, а я был тут и ничего не видел! Оказывается, немецкие авианаводчики из г. Сороки танк обнаружили и навели на него самолеты, а так как дом был недалеко от танка, то и ему досталось.

(В 80-х годах были встречи однополчан, вспоминались эпизоды из военного времени, были в Знаменке, которую я «нечаянно освободил», написал письмо в Цекиновку. Старики этот эпизод хорошо помнят, школа и сельсовет приглашали приехать, но было некогда, там встреча однополчан не намечалась, и я не поехал.)

Стояли там в 1944 году несколько дней, войск было много, и вином уже особо не потчевали. Но при разговоре с хозяевами заходила речь об «огненном танке» (так называли мою самоходку жители). Я из скромности помалкивал, но кто-нибудь из экипажа указывал на меня: «Так ведь это он на нем ездил», — и вот после этого нас всегда угощали вином. Жители называли меня героем, танкисты — дураком: то бы какое-то время еще протянул, отдохнул без самоходки, а так вскоре поедешь смерть искать. И прав-да — подтянулись резервы, собравшись с силами, мы вскоре двинулись вдоль Днестра на юг.

В Румынии, Польше и Пруссии

Шли в основном без боев километров 100, если не больше, а у Рыбницы, верней, напротив нее на крутом изгибе реки, был бой. Название деревни не помню — она растянулась в 2 улицы вдоль реки. Что-то мы замешкались, чего-то ждали, а немец начал подтягивать силы. С горы, что справа и спереди нас, начали спускаться немцы — пехота, и собираются у сарая под горой, мы выстрелили из пушки осколочным и без колпачка,[10] снаряд разорвался, не долетев до сарая. Стали бить с колпачком. Снаряды рвутся в сарае. (Как после нам говорили жители, в сарае было убито более 90 немцев.) Но и немцы не зевали и где-то справа из пушки ударили по нам. Один их снаряд сделал вмятину в стволе нашей пушки, второй пробил правый борт и бак с горючим. Горючего было мало, но хватило, чтобы нас осмолить. Выскакиваю с огнем и дымом через верхний люк. Наводчик без бровей и ресниц остался, заряжающий тоже, больше всего досталось командиру — ему выбило правый глаз, все лицо мелкими осколками иссечено в кровяное месиво, и он сильно обгорел. Я не пострадал — защитила от осколков и огня своя пушка и снаряды. Немцы от нас были через дорогу метрах в 20–25, но, как и мы, боялись поднять голову.

Отошли на нижнюю улицу- ведем раненого командира, а я все смотрю на свою «СУ-85»: сначала горела с пламенем, затем шел один дым, но взрыва снарядов не последовало. Танк, который от нас находился в сотне метров, был тоже подбит, экипаж спрятался в доме, но немцы подползли и забросали его гранатами.

Меня не покидала мысль, а как же наша «СУ-85»? После небольшого боя наши войска заняли это село, я с пехотой иду к своей машине, она стоит там, где и стояла, я быстренько взобрался на машину, хотел залезть внутрь, а житель говорит: «Не лезь, туда что-то немцы закладывали!» Подождал, когда подошли саперы, и сообщил им, что «СУ-85» заминирована. Под сиденьем водителя немцы заложили фугас. После разминирования сапер и говорит: «Молись этому деду — он тебе жизнь спас». Наш танк немцы отремонтировали (заменили несколько траков в гусенице) и уехали на нем, а с «СУ-85» что ни делали, завести не сумели и заминировали. Мы ее быстро исправили, но т. к. пушка была повреждена, из «СУ-85» сделали «жучку» — мощный тягач. Выбрали большое дерево, в развилку загнали пушку, привязали ствол к дереву, открутили болты маски, сдали самоходкой назад- и «жучка» готова!

С тех пор я был «безлошадный», меня перевели в ремвзвод и с «жучкой» вступил в Румынию — шли без боев, сначала Хырлеу, затем город Ботошани. Недалеко от этого города есть (было) поместье — большой парк, двухэтажный особняк и много служебных построек. Все имение обнесено темным забором, внутри имения — наш полк — самоходка, несколько танков и пехота. Так вышло, что никто не ожидал немцев, а они окружили имение и начали бой. На «СУ-85» наводчиком был Гена, а заряжающим Розма-нов. Самоходка стояла внутри имения, а «Тигр» подошел снаружи, стоял около забора и бил по нашим танкам. Гена увидел в щель «Тигра», подвернули самоходку и в упор расстреляли его, но их подожгли другие «Тигры». Много было жертв, наши солдаты отступили в здание и там оборонялись. В здании в подвале оказалось 28 человек (в том числе четыре раненых наших бойца, среди них наш Гена и командир пехотного полка). Четверо суток 28 бойцов оборонялись, не было еды, и, главное, воды. Но ночью шел дождь — и Гена набрал дождевой воды. Кончались боеприпасы — Гена ночью пополз к убитым немцам и забрал их оружие.

На четвертые сутки решили прорываться, разбились на четверки и вперед! Командир полка взял с собой Гену как самого храброго. Когда переходили передовую, то немцы решили, что с их тыла могут идти только свои, и подпустили близко. Гена прикладом убил одного, командир полка — другого немца, оказалось, напоролись на пулеметное гнездо. Сложней было перейти свою передовую, еле доказали, что свои. Перед уходом Гена зарыл в подвале комсомольский билет, другие — партбилеты, и когда освободили имение, забрали свои документы. Лыков на все уговоры пехотного командира полка представить Гену к званию Героя Советского Союза, не представил, даже никакой награды не дал, мотивируя, что он не Герой, а трус — зачем герою прятать свой комсомольский билет?

Это вам не 41-й!

Вскоре при строжайшей тайне грузимся в вагоны и едем, никто не знает куда. Выгрузились под Смоленском. Обустроились в лесу и стали ждать танки, самоходки и прочую матчасть. Меня с ремвзвода перевели на летучку: у настрехдиферный «Студебеккер», кое-какое оборудование и нас с шофером 6 человек. Командовал летучкой лейтенант Межевский.

Летом 44-го началась операция «Багратион» — это освобождение Белоруссии, Прибалтики и Пруссии частично. В боях мы непосредственно не участвовали, но иногда приходилось, главная же работа у нас была спасать, восстанавливать боевую технику. Вот один эпизод. Когда мы крепко потрепали немцев в Белоруссии, то целые роты и полки фрицев крутились по лесам и иногда создавали нам много неприятностей. В одной маленькой деревушке у нашего «СУ-85» полетела коробка передач, и наша летучка занялась ее заменой. Уже вот-вот «СУ» будет готова, как из леса вышел батальон фрицев и пошел на деревушку. На наше счастье, подошла «Матильда» (плохой американский танк), а с другой стороны в лесу остановилась пехотная часть наших войск, и мы схлестнулись с немцами на небольшом поле между деревней и лесом. Я с карабином шел за «Матильдой» со своими ремонтниками, пехота цепью пошла во фланг немцев, и от батальона немцев мало что осталось. Запомнилось: нами раненный немецкий офицер сидя отстреливался из пистолета до последнего патрона. Когда мы подошли к нему, у него уже не было ни одного патрона в «парабеллуме» и он пялил на нас глаза со зверским выражением на лице, да все впустую. На одной ноге у него был сапог, на второй ботинок. Это им не 41-й год!

Приходилось часто ползком добираться до подбитой или подорвавшейся на мине «СУ-85» и под обстрелом ее чинить, а потом и уводить к своим. Такая у нас была работа. Машины нашего полка были разбросаны по всей Прибалтике и Белоруссии, и мы часто неделями не бывали в полку, исправляя их. Запчасти добывали с обгорелых, крепко поврежденных танков и самоходок. Бывало, залезешь в сгоревший танк что-то отвинтить, а там зола, кости обугленные или обгоревший ботинок, а в нем стопа водителя.

Помню, уже в Литве наши силы иссякли, танки и самоходки были почти все выведены из строя, и мы частью на платформах, частью своим ходом отправились на формирование в лес за 40 км к северо-западу от Варшавы. Это было последнее военное формирование.

Есть в Белоруссии р. Березина и на ней город Борисов. Мосты на реке немцы взорвали, и войска переправлялись по понтону, а он узкий, хлипкий и, чтобы переехать по нему, требовалась сноровка водителя. Когда мы подъехали «студером» к мосту, нас встретил помпотех полка Яценко и приказал мне, как опытному водителю, перегнать «СУ-85» на правый берег, поскольку ее водитель, салага, сжег главный фракцион, что еще более усложняло переезд через реку. Я сел за рычаги, помпотех сел в свой «Виллис», и поехали. Мне, чтобы включить скорость, пришлось выжимать оба фракциона. По мосту едем на 1 — й скорости, переехали, «Виллис» добавил скорость, я за ним, он еще добавил — я не отстаю, и когда помпотех остановился и указал место стоянки «СУ-85» для ремонта, то не удержался и спросил: «А как ты без главного фракциона переключил скорость?» А очень просто — с помощью акселератора: то газ добавишь, то убавишь, и скорости легко переключаются. Помпотех уехал, и мы приступили к ремонту «СУ-85».

Прежде всего ознакомились с обстановкой, машину поставили поддеревом на улице, рядом большой двор, в глубине двора богатый дом под железной крышей, рядом с домом стоит зенитка (немцы «забыли») с окопчиками, снарядами к ней, слева двор ограничивает другой домик, поскромней, около него вырыто укрытие с перекрытием и пологим входом. В том домике жили мать и дочка годиков так 15–16, а в доме, что с пушкой, никого нет, а в зале стоял рояль. Все осмотрев, выяснив, попросили хозяйку состряпать нам ужин. Мы приступили к ремонту. В нашем «студе-ре» кроме инструментов и запчастей всегда имелись продовольственные трофеи, коими мы и снабдили хозяйку. Вскоре стемнело, хозяйка позвала ужинать, покушали, посидели возле самоходки, поговорили, посмеялись, хозяйка забрала дочь, и они ушли спать, Мы поняли: на большее ты не рассчитывай! Легли и мы спать- кто под самоходкой, кто на самоходке, как вдруг (я еще не успел уснуть) гул самолетов, что в общем-то не в диковинку. А кругом на небе горят «фонари» — осветительные авиабомбы — и видно, как днем. Потом начались взрывы: сначала где-то в районе вокзала, потом ближе к нам, ребята бросили самоходку и ушли в убежище. Я завозился — понял, что там места мало, и ушел к зенитке в окопчики. А взрывы все сильней, все ближе, сижу один. Самолетов не видно (они за «фонарями»), не так страшно, как жутко. Все же вылез из окопчика и подошел к убежищу, а там народу полно, залез опять в окопчик — спуск в это убежище — присел, как вдруг что-то мягкое, теплое, голое охватило мою шею и прижимает к земле. Ничего — терпел бы, да тут еще что-то тяжеленное свалилось на мою наездницу, и совсем носом пригвоздило ко дну окопчика. Еле вырвался, думаю: бомба не убьет, так дамы задавят! Включил задний ход, вылез и думаю, куда податься? И что-то мне не понравилась зенитка с ее окопчиком, пошел я к самоходке, благо под ней мы вырыли яму для ремонта. Тут завыли бомбы, взрывы все ближе и ближе, и последний взрыв рявкнул прямо рядом, а после взрыва в голове какие-то струны гудят. Как выяснилось утром — бомба попала в немецкую зенитку, отвалила угол дома, и поэтому загудели струны рояля.

С ремонтом у нас не получилось — диски главного фракциона сварились в единое целое, и по приказу помпотеха полка ее оставили для рембазовцев, а мы отправились следом за своими войсками в Литву, Латвию, потом был лес вблизи Варшавы, где наш полк пополнялся матчастью, людьми, а подбитые машины, которые можно было восстанавливать, ремонтировал полевой ремзавод. Это был конец декабря 1944 года. Зима, снег, наш «студер» попал в окоп, занесенный снегом, и изувечил задний мост. Это была Польша. В самом конце года перешли границу Пруссии. Накануне вечером был митинг, выступил комиссар и сказал: «Нам первым выпала честь пересечь границу Германии — фашистского логова. Вопросы есть?» Был один — а если мы там что-то не так сделаем? Ответ — прокуратура будет в отпуске. Три дня она «отпускалась», но потом ее отозвали — мы творили дела не хуже фашистов. Пару примеров: едем, навстречу наши солдаты ведут старика, он твердит: «Я поляк, поляк». Второй солдат: «Он фашист» — и очередь. По пути увидели картину: лежат убитые женщины, дети, лошади, побиты повозки, некоторым женщинам воткнуты в половые органы желто-черные с железным наконечником метки для обозначения зараженной зоны. И третье запомнилось: идут наш офицер, два солдата по бокам, а посередке девушка-немка. Ее охраняли от наших солдат, а она искала свою мать. Нам пришлось ночевать в ее имении — большой двухэтажный дом. А было так: еще до нашего наступления разведчики проникли в немецкий тыл и там напоролись на фашистов, с перестрелкой оторвались от преследующих немцев и забежали к этой немке, она их спрятала в подвал, а вход завалила старой мебелью. Спасло ее и наших разведчиков то, что шел снег и заметал следы. На вопрос: были ли здесь русские — ответила: были; куда пошли — вон туда! Она их кормила и поила три дня до подхода наших войск. Мама ее была где-то в другом месте, но ходить искать ей без охраны было нельзя. Прокуратура наша вскоре вернулась из отпуска, и появился приказ о расстреле наших мародеров.

Судьба Генки-наводчика

В начале января 1945 года наши части вышли на берег моря, и я для приличия помыл в нем руки. Были бои, было много жертв, наш полк, да и танковая бригада 29-го корпуса обосновались в городе Преймш-Холанд, а танки и самоходки продвинулись к морю. В лесном поселке столкнулась наша пехота с немцами, что там было, не знаю, но трупы лежали сплошь — наши вперемешку с фашистами.

Мы пытались взять Кенигсберг с ходу, но без успеха, нас отвели, и мы проделали Данцигский коридор, остановились у города Гдыня, ездили через Сопот в Данциг — большой порт — за трофеями. Тылы остались в лесу около Гдыни, а мы, ремонтники, ездили на сотни километров вокруг и восстанавливали наши «СУ-85».

За месяц-полтора до Победы был суд над моим первым наводчиком Геной Новоселовым, мы уже с ним давно расстались — он ушел во взвод разведчиков, был необыкновенно храбр, приводил языками высших офицерских чинов Германии. Последним его трофеем был штаб воинской части во главе с командиром. Он уже имел орден Красного Знамени за Румынию, третьей и второй степени ордена Славы, был представлен к ордену Славы первой степени. Судили его, как я узнал позже, за убийство по пьянке капитана-отпускника из какой-то части. По показаниям свидетелей, виновником был капитан-алкаш. Суд проходил в частном доме какого-то бауэра, нас в зал не пустили, мы сидели под окном и слушали. Приговор таков: 7 лет тюрьмы, все награды сняты, Славу первой степени ты уже не получишь, ваше последнее слово. Генка сказал: «Прошу меня отправить на передовую, я искуплю вину своей кровью в бою». Судья ответил: «Теперь обойдемся и без вас, война вот-вот кончится». Дальнейшая судьба Генки мне неизвестна, но в 80-е годы наш однополчанин киевлянин Ляпин Вадим Трофимович нашел сестру Генки. Она живет в Крыму, прислала мне письмо и фото Генки и написала, что последняя весточка от брата была в августе 1945 года — письмо, брошенное с поезда. Она говорит, что, наверное, его часть шла на Восток для войны с Японией. Она не знала, что Генка был осужден. Кроме перечисленных наград ему, как я уже говорил, по требованию пехотного командира полка должны были присвоить звание Героя Советского Союза, но Лыков был против, а дальнейшие награды он получил в отсутствие нашего командира полка Лыкова, который по пьянке наконец поломал ребра и уехал лечиться в Москву.

Об авторе: Близнюк Николай Иванович, родился 24 февраля 1920 г., село Дроздовка, Черниговской губернии. 1940 г. — окончил Нежинский техникум механизации сельского хозяйства. 1940 г. — призван в РККА, 79-я горно-артиллерийскаядивизия, 80-й арт. полк. Участник Великой Отечественной войны, с 29.09.1941 г. по 09.05.1945 г. провел на передовой за вычетом ранения. До ранения — артиллерист, после ранения — механик-водитель самоходно-артиллерийской установки «СУ-85». 1951 г. — окончил Киевский сельскохозяйственный институт, агроном плодоовощевод с уклоном агролесомелиорация (Сталинский план преобразования природы). До 1953 г. работал в Средней Азии мелиоратором. В 1953 г. Сталинский план ликвидировали, экспедиция расформирована. С 1953 г. работал агрономом в винсовхозе «Гро-на» Измальского района Киевской области. С 1958 г. вернулся на родину и работал агрономом в колхозе. С 1961 г. работал агрономом в колхозе «Октябрь», Калининский район Краснодарского края. С 1970 г. агроном Брюховец-кой коноплесеменной станции Краснодарского края. С 1987 г. — пенсионер.

Ю.И. Мухин
Отец

Я хочу написать о своем отце. Почему? По трем соображениям. Во-первых, я полностью разделяю мысль Ярослава Гашека в предисловии к его «Похождениям бравого солдата Швейка», где он о причинах написания романа о столь незначительном герое поясняет: «…Он не поджег храма богини в Эфесе, как это сделал глупец Герострат для того, чтобы попасть в газеты и школьные хрестоматии. И этого уже достаточно».

И мой отец не поджигал свою страну и не предавал свой народ — он ее строил и его защищал. И этого уже достаточно. Об остальных причинах написания повести я скажу в конце.

* * *

Хотя я и прожил с отцом безвыездно 24 года, а потом каждый отпуск проводил дома, но, к сожалению и стыду, очень мало знаю его биографию. Как-то очень мало в семье приняты отвлеченные разговоры, не имеющие отношения ктем вопросам и проблемам, что решались семьей в это время. Не то что в семье были какие-то строгости или чрезмерный официоз, как, скажем, в семье князей Болконских в романе «Война и мир», нет. Более того, я, например, в отличие от детей многих украинских семей, обращался к отцу и матери, дедушке и бабушке на «ты», хотя сам отец обращался к своим родителям, как требуют украинские обычаи, только на «вы».

Просто дух семьи был таков, что рассматривать отца в качестве попа, которому нужно исповедоваться, можно поплакаться в жилетку, не приходилось. Не принято это. И отца тоже было непросто вызвать на какие-либо воспоминания или откровения, хотя я и старался. Как-то, когда я уже имел своих детей, пытался уговорить отца написать воспоминания для внуков, но не смог. Не охотник отец писать, и даже в совсем недавнее время, когда он был квартальным и ему нужно было заполнять на жителей своего квартала многочисленные списки на водку, масло и прочее, выписывать справки и делать записи в домовых книгах, он привлекал в помощь маму, которая и на пенсии продолжала исполнять должность секретаря.

Одно время я решил использовать технику — купить магнитофон или диктофон и попросить отца надиктовать воспоминания. Не получилось. Мало того, что это по-прежнему не вызвало у него энтузиазма, но и годы, к сожалению, уже взяли свое.

Спрашиваю:

— Папа, расскажи, как жилось до войны? — Да, в общем, тяжело.

— А продукты сколько стоили?

— Дешево… Пойдешь на базар с 15 рублями, полную сумку принесешь и мяса, и овощей.

— А получал ты сколько?

— …Наверное, рублей700.

— А, скажем, костюм, сколько стоил?

— Рублей 200–300.

— Значит, ты мог каждый месяц покупать по костюму? — …Получается — мог.

— А сколько у тебя их было? — Один.

— Так на что ты деньги тратил?

— …Наверное, проедали…

Раньше, конечно, мне надо было за это дело взяться, проявить больше энергии при расспросах. А то ведь все, что знаю об отце, поступало как-то случайно. Помню, отец подметал улицу перед домом, остановился с соседом переговорить, а мы, детвора, устроили тут же, на обочине дороги, соревнования по прыжкам в длину. Отец, глядя на нас, вдруг рассказал соседу, что в сорок первом немцы сбили их с высотки и, установив на ней пулеметы, открыли огонь по убегающим нашим. «Мы бежали, — вспоминал отец — с одним лейтенантом. Ему пуля оторвала подошву сапога, и он был ранен в пятку, но заметил это тол ь-ко тогда, когда мы отбежали от немцев километра на два. А внизу была речка, неширокая, но все же как до того забора». Отец показал на забор противоположной стороны улицы, отмерив этим взмахом метров 7–8: «А я плавать не умею. Что делать?! Пришлось ее перепрыгнуть. Откуда силы брались?»

Смешно сказать, но даже о довольно интересных (по меньшей мере, для меня) подробностях своего рождения я узнал случайно, на четвертом десятке жизни за рюмкой водки от старшего брата, который, кстати, тоже поразился моему незнанию этого факта.

Дело в том, что я действительно смутно помню детский эпизод. Мне лет 5, блестящая черная машина, на руле круг, разбитый на четыре белых и голубых сектора. (Сейчас я знаю — это «БМВ».) Мы с папой и мамой едем к ее родственникам. Веселый водитель с фамилией Кизимов. Он гладит меня по голове и смеется: «Ох и шустрый ты парень! Тебя в роддом везти надо, а ты как выскочишь, как побежишь! Еле-еле я тебя догнал!» При этом отец добродушно усмехается.

Оказывается, как рассказал десятки лет спустя старший брат Гена, схватки у мамы начались внезапно и резко. Мать послала Гену (ему шел восьмой год) за отцом на завод. Брат побежал вдоль дороги, так как время рабочее уже окончилось, а отец с работы обычно возвращался по этой дороге. Отец ехал вместе с другими работниками на заводском автобусе и, увидев бегущего навстречу сына, попридержал его водителя. На счастье, сразу за автобусом, на персональном «БМВ», ехал директор его завода с водителем Кизимовым.

Отец остановил и эту машину, директор пересел в автобус, а отец с Генкой помчался домой везти маму в роддом. Посадили маму, но отъехать успели метров 200. Я уже не хотел ждать. Кизимов остановил машину, а так как отцы в таких случаях обычно беспомощны, то он закатал рукава и принял роды прямо на улице. Доставил он нас в роддом уже готовеньких.

Я не могу считать эту повесть образцом реализма, многие эпизоды биографии отца основаны на впечатлениях от его рассказов «по случаю», специально не выяснялись и не уточнялись. Эта повесть — скорее всего импрессионизм в ранней стадии.

* * *

Отец и мать дали мне хорошую породу. И отец и мать — дети украинских крестьян. Правда, одно время я думал, что отец несколько изменил фамилию, так как дедушку в селе звали (в переводе на русский) «дед Федор Муха». Но оказалось, что нет, что это кличка, которую, кстати, и нам с братом в детстве пришлось носить; Мухин — это подлинная фамилия. Отец моего деда- Остап (Евстафий), а вот его отец Архип был курским крестьянином, пришедшим в прошлом веке на заработки в село Николаевку Новомосковского уезда Екатеринославской губернии, где его и женили и где он своей русской фамилией вклинился в чисто украинских Шкуропатов, Пупов и прочих. Впрочем, что значит «чисто украинский»?

По Украине столько веков бегали взад-вперед то татары, то литовцы, то поляки, то шведы, потом пошли переселенцы от евреев до немцев. И всяк норовил местному населению породу улучшить и улучшал. Да и свои казачки запорожские, разбойничая от Стамбула до Варшавы, не прочь были разнообразить на своих хуторах женские лица. Поэтому я думаю, что русский как дворняга — чем больше в нем кровей намешано, тем он породистее. Между прочим, даже в русских аристократах это сидело. Генералиссимус Суворов, воинской славы — по горло, куда уж больше, так нет, фамилию свою выводил не от украинского слова «суворый», т. е. — «суровый» (чем плохо?), а от какого-то варяга Сувора в дружине Рюрика. А славный русский писатель Куприн? Гордился не своей литературной известностью, а тем, что он — русский офицер и что в жилах у него течет и кровь татарских князей. Так чего уж нам, крестьянам, гнушаться своей курской и еще бог знает какой крови? Так что с точки зрения генетики, у меня все в порядке, в лучших русских традициях. С сословной точки зрения, происхождение из крестьян — тоже отличное. Лучше только из солдат. Но и этого — навалом. Украинцы все-таки, хотя профессиональных военных в семье никогда не было.

Князь Голицын, споря в печати с петлюровцами, доказывал, что украинцы — это русские, и не из худших, так как украинцы всегда были лучшими солдатами русской армии. В русской армии были и бесстрашные татары, но украинцы, благодаря своей выносливости и упрямству, прошу прощения — упорству, это ее лучшая часть. Да и в Советской Армии вам бы каждый сказал, что «хохол без лычки, что справка без печати». Очень редкое явление. Действительно, все мои товарищи по юношеским, порой хулиганским, годам, вернулись со срочной службы как минимум сержантами, сосед старшиной, а заводила Виктор с совершенно украинской фамилией Сало, так тот вообще в мирное время за 3 срочных года дослужился до младшего лейтенанта.

На моем столе под стеклом — репродукция со старой изломанной фотографии. На ней, судя подлинным шинелям, 3 кавалериста Первой мировой войны, судя по всему — 3 драгуна. Унтер-офицерские лычки, на груди по два креста с бантами, медали. В центре Михаил Белокур — мой дед по матери. Этот дед умер, когда я еще не родился, а когда мне было 9 лет, погибла моя мать. Родня по материнской линии жила достаточно далеко и, главное, неудобно по транспорту. Отец вскоре привел в дом вторую мать и сводного брата Валерия, и, видимо, это тоже как-то отдалило материнских родственников. Кроме того, они довольно быстро, порой нелепо, умирали. Остались фотографии, и когда я был уже подростком, мне очень захотелось подержать в руке Георгиевский крест. Судя по фотографии, удеда по матери он был. Но… не было этого деда. И я решил, что если кресты были у одного деда, то почему их не должно быть у второго? И при первой же поездке в село к деду я пристал к нему с расспросами:

— Дедушка, а у тебя кресты есть?

— Какие кресты?

— Ну, военные, как вроде сейчас ордена.

— Нету, — безразлично ответил дед.

— А медали? — Все еще теплилась маленькая надежда.

— И медалей нет.

— Так ты что — не воевал?

— Как это не воевал? — удивился дед и задрал верхнюю и нижнюю рубахи, которые он всегда носил навыпуск.

На по-крестьянски молочно-белом, плоском животе деда, правее пупка ясно виднелся вертикальный шрам сантиметра 4 в высоту.

— Видишь, — сказал дед — австрияка штыком изловчился. Спасибо землячку с Полтавщины, пособил в этом деле. Австрийца успокоил и меня на себе вытащил.

Такие вот оказались у деда кресты и медали.

* * *

Когда дед Федор вернулся с фронта, умерла мать моего отца, бабушка Ганна (Анна), при очередных родах. Дед женился на вдове с дочерью. У меня осталось впечатление, что в детстве у отца и его братьев Ивана, Трофима и Иллариона отношения с мачехой были не вполне. Как-то я по дурости упрекал в чем-то отца, и тот с большой обидой сказал, что я не знаю, что такое по-настоящему строгий отец.

Он рассказал, что вскоре после второй женитьбы дед построил новую хату, и сада возле нее еще не было. А чай пили, заваривая вишневые веточки. Бабушка Горпина (Агриппина) — мачеха отца — послала его наломать веточек в саду у соседа. Но сосед весь день был на улице, отец не смог незаметно подойти к его вишням. Вернулся с поля замерзший дед и попросил чаю. Бабушка демонстративно налила ему в кружку кипятка. Дед удивился, и бабушка ему сказала, что, дескать, Гнат не захотел принести веточек. Дед взял вожжи и выпорол отца так, что тот плашмя лежал, не вставая несколько дней. Когда отец, наверное, не менее чем через 60 лет вспоминал это, мне казалось, что та обида в нем не утихла.

Интересно, что и я подобного не минул, но не с таким итогом. Мне было лет 7, когда я впервые попробовал рыбачить. Старший брат, естественно, был мне нянькой, а 8 лет разницы в возрасте не делали для брата эту службу привлекательной. Поэтому Гена охотно отозвался на мою просьбу сделать удочку. Быстро срезал кленовую ветку, нацепил леску, привязал крючок, грузило и показал, где искать червей. Сам же отправился по своим делам.

До Днепра было не очень далеко, но дело в том, что там с берега рыба не ловилась на такую видную снасть. (Брат честно хотел сначала сделать на удочку и поплавок, но не нашел подходящей пробки.) Поэтому друзья увлекли меня в парк на канаву, в место, где меня за дальностью никто не догадался искать. А на канаве ужасно ловились ерши. Только где-то в двенадцатом часу ночи, счастливый, с куканом ершей до земли, я вернулся домой. Сейчас уже и не вспомнишь, что было с братом за мою увольнительную из дома, но кукан с ершами моментально оказался на самой вершине груши, где они и засохли.

Отец привез с фронта трофеи, но почти все они ушли на материалы для строительства дома. В памяти остался ковер метра 3 на 4 (из японского посольства в Берлине) и пустая кобура. Были 2 пистолета, и, наверное, отец бы пострелял из них со мною жаб на болоте, как это он делал с моим старшим братом, но шустрый сводный брат быстро отыскивал те места, где отец прятал пистолеты, и в результате папа выбросил их в выгребную яму уборной. Мне досталась только кобура. Была у отца еще и опасная бритва «Золинген», правил он ее на широком офицерском ремне с латунной прорезной пряжкой.

Забросив ершей на грушу, отец тут же показал мне, для чего, кроме правки бритвы, может применяться этот ремень. Наверное, я был смышленый, а может, несправедливых наказаний никогда не было, но я больше не помню их. Наверное, они были, но память их не удержала, да и это, по-моему мнению, нужное мне наказание помню, вероятно, только потому, что память связывает его именно с первой рыбалкой.

Кстати, в средние века прибалтийские бароны, когда делили между собой земли и устанавливали границы, на ключевых пунктах границ пороли маленьких сыновей своих крепостных, чтобы те запомнили до старости границы земли своего барона. Так вот, я и сегодня могу безошибочно указать то место в парке на канаве, где поймал первых ершей. Не глупо поступали бароны.

* * *

Но вернемся к отцу и его семье. Отец родился 17 декабря 1911 г., но крестили его 1 января 1912 г. с тем, чтобы попозже наступил его призывной срок военной службы. О том, что детство его было нелегким, видимо, бессмысленно писать — кто это сегодня поймет? Как нам, считавшим голодом нерегулярные поставки колбасы в магазин, понять людей, действительно голодавших? Переживших 27-й год, 33-й год, 47-й год? Да отец никогда об этом и не говорил.

Но все-таки время от времени к какому-нибудь случаю что-нибудь да вспоминалось. Например, к вареной картошке мама подает тюльку, и отец вспоминает, что в годы его детства дедушка тоже как-то купил тюльку, и вся огромная семья села ее есть. Хитрая невестка вместо того, чтобы брать по одной рыбке, захватывала сразу несколько, одну клала в рот, а остальные сбрасывала в подол. Бабушка заметила и спросила, что она туда бросает. Та ответила, что это головки. «Ничего, — сказала бабушка — ложи головки на стол, мы и головки съедим».

Или, например, по мнению отца, мама скупо полила салат подсолнечным маслом, и он ее подначивает таким «советом». Дескать, бабушка в годы его детства делала так. Открывала на виду у всех бутылку с маслом, опрокидывала ее горлышком вниз над блюдом, которое требовалось помаслить, но при этом успевала большим пальцем руки, которой держала бутылку, закрыть горлышко. Делала вид, что помаслила, и снова закрывала бутылку.

Но думаю, что в то время другие жили и хуже, потому что дедушка все-таки был крепким хозяином. Даже в мое время на Украине у многих хаты были крыты соломой или камышом. Ау дедушки и сама хата, и служебное строение, в котором были его мастерская, склад топлива и хлев, были крыты железом.

Только летняя кухня и конюшня были под соломой. Конюшня — это, конечно, осталось от старого, лошадей я не застал. Впрочем, в раннем детстве в ней стояла корова, которую в те времена дедушка держал пополам с другим хозяином. Мой дядя Илларион — дядя Ларик — как-то рассказал, что при организации колхозов дедушка боялся попасть под раскулачивание, так как у него было штук 6 лошадей и столько же коров. Но поскольку батраков у него не было, а за стол порой садилось до 19 человек, то его сия чаша миновала.

Видимо, здорово помогало дедушке и то, что он имел работу на зиму — период, когда у крестьян работы мало. Он был стельмахом, т. е. столяром, специализирующимся на изготовлении телег, подвод, бричек и т. д. «Весной, — вспоминал дядя Ларик, — дедушка запрягал в подводу пару коней, а к подводе привязывал еще штук двадцать подвод, и мы ехали в Новомосковск на базар их продавать. Однажды удачно продали, и твой дедушка купил мне велосипед!» Да, в те годы велосипед- это, пожалуй, как вертолет сегодня. То-то шиковал перед девчатами дядя Ларик! Судя по этому эпизоду, жил дедушка неплохо, но, видимо, все-таки недостаточно, чтобы удержать семью в голодный 27-й год. В этом году мой отец, 15 лет от роду, ушел в Днепропетровск искать лучшей доли. Без ничего. Правда, когда у меня «хватило ума» повторить эти слова при бабушке, она страшно возмущалась: «Как без ничего?! А подушка и одеяло, которое я ему в город передала?!» Еще и отец за мои необдуманные слова от бабушки втык получил.

В Новомосковске отец быстро кончил курсы каменщиков и, видно, был каменщиком добросовестным и старательным, так как ему доверяли класть углы мартеновских печей на заводе им. Карла Л ибкнехта уже в Днепропетровске. Но там же и обсчитали в расчете, и он перешел на завод имени Артема. На этом заводе он, если включить в счет армию и фронт, проработал 47 лет. Начинал с того, что толкал железнодорожные вагоны по подъездным путям завода, затем кузнецом, котельщиком, учился в вечернем техникуме, но документов об его окончании я никогда не видел. С завода был призван на срочную службу.

Разумеется, что на срочной службе он окончил полковую школу и быстро дослужился до старшины. Вернулся на завод, стал работать диспетчером завода, был избран его комсоргом. Сведений о его жизни в это время мне известно мало, знаю только, что в это время он увлекался фотографией. Но надвигалась война, и в 1939 г. отца направляют в Школу Красных Старшин в городе Янове Киевской области. В январе 1941 г. он, разумеется, окончил эту школу не младшим лейтенантом, а лейтенантом. Наш род служба никогда не пугала, хотя на нее и никто специально не нарывался. Но раз уж попал служить, то служить надо хорошо.

В это время случилось важное для меня событие. Отец как-то приехал на выходной в родное село, там вечером познакомился с молоденькой учительницей, а утром они поженились.

Видимо, отец уже был на заводе достаточно уважаем, поскольку молодоженам была дана комната в заводском многоэтажном доме, совсем рядом с заводом. Были и горести.

Отец с беременной матерью возвращались из села пригородным поездом. Была страшная давка, маму сильно помяли, и наша старшая сестра Люба, названная, как мама, в младенчестве умерла.

Отца призвали 23 июня. Надо сказать, что с участием отца в войне связана семейная история, красивая, как легенда. Немцы с началом войны по ночам стали бомбить Днепропетровск. Вновь беременная мать боялась ночевать одна в пустой квартире и на ночь пошла ночевать к подруге. Утром им донесли тревожную новость: «Артем» бомбили». Весть о том, что Днепропетровск уже бомбят, дошла и до дедушки. Он немедленно снарядил подводу и послал старшего брата отца, не подлежащего мобилизации дядю Ивана, в город забирать невестку. Дядя Иван ехал всю ночь 60 км до города и только к утру подъехал к дому моих родителей.

Сюда же прибежала от подруги и моя мать. В дом попала бомба, часть дома обвалилась. Мать рассказывала, что она вошла в уцелевший подъезд и стала подниматься по лестнице к своей квартире. Дверь квартиры была выбита взрывом, на пороге стоял дядя Иван с кнутом в руках и отрешенно смотрел в провал под своими ногами. Естественно, все в квартире было разбито и погребено под обломками, но… на уцелевшей части стены абсолютно нетронутым висел фотографический портрет отца. И мать сказала: «Он вернется живым».

У половины моих дядьев такой счастливой приметы не было.

У моего дедушки по отцу — Федора — детей было много, но часть из них умерла в детстве (при родах умерла и его первая жена — Анна). Выжило четверо сыновей от бабушки Анны и сын от второй жены — бабушки Горпины. Всего, значит, по мужской линии у меня должно было быть четверо дядьев: Иван, Трофим, Илларион, Николай. Дядя Иван не подлежал призыву и умер в голод 1947 г., остальные ушли на фронт.

По маме у меня было двое дядьев: Иван и Федосей. В Федосея в детстве попала молния, и у него была парализована одна сторона тела. А Иван Белокур был военным летчиком.

Сгорел в своем самолете дядя Иван Белокур, убит был пехотинец дядя Трофим Мухин, пропал без вести дядя Николай Мухин. Николай был единственным совместным сыном бабушки и дедушки, и его дол го ждали, до середины 60-х не верили, что убит, надеялись, что жив, что в плену, думали, что вот-вот отзовется. Не отозвался…

Из 6 дядьев трое убиты на фронте, половину старшего поколения мужчин моей семьи унесла война.

Из четверых мобилизованных дядьев вернулся только один — артиллерист дядя Илларион (разумеется, старшиной), хитроватый, веселый, с врожденным подначли-вым хохлацким юмором.

Но это было потом.

* * *

Дядя Иван отвез мою мать в село к свекру и свекрухе. А 22 августа, уже в оккупации, мама родила моего старшего брата Гену, и хотя это имя не совсем идентично имени отца — Игнат, но все-таки назван так был брат в его честь. Сама она в оккупации работала в этом же селе учительницей начальных классов до тех пор, пока во двор не вбежала малолетняя дочь старосты села и не крикнула: «Дед Федор, отец послал сказать, что немцы село окружают, молодых в Германию будут гнать! Прячьте тетю Любу!» Но куда?

Дедушка схватил ручную тележку, бабушка в нее что-то бросила, мать схватила Генку, и они огородами выбежали в степь, где дед махнул рукой: «Там Губиниха, а оттуда дорогой пробуй добраться до своих».

Хотя маме тогда было не больше 23, дорога ей далась очень тяжело: надо было прятаться от немцев и полиции, перебраться по наведенному немцами понтонному мосту через Днепр. Пройти надо было почти 300 км. Ее рассказ об этом я смутно помню с детства, причем с упоминанием, что брат вел себя непослушно, не хотел сидеть в тележке, цеплялся ручками за ее колеса.

Тележка сломалась, но, к счастью, мать нашла на дороге утерянные кем-то очки, и ей попался подслеповатый кузнец, который за эти очки отремонтировал тележку.

В конце концов она пришла в свою родную Златоус-товку под Кривым Рогом и до освобождения жила со своими родителями.

Как-то мы с отцом несли домой по 2 ведра абрикосов, дорога была длинная, мы говорили о том, о сем, и как-то вспомнилось это бегство мамы из Николаевки. Но оказывается, в Златоустовке к маме приставал какой-то полицейский. Как приставал — отец не уточнил.

(Вообще-то, когда я пацаном летом жил у дяди Федосея в этой Златоустовке, то помню, как дядя рассказывал, что когда наши вернулись, то они всех предателей перевешали. Но этот полицейский был, видно, какой-то невредный.)

Тем не менее, когда эту часть Украины освободили и отца отпустили с фронта в отпуск повидаться с семьей, отец специально занялся розыском этого невредного полицейского. Но тот, узнав об этом, сбежал из села. И судя по тону и выражению лица у отца, когда он об этом вспоминал, мне этого полицейского надо благодарить — избавил он своим бегством отца от штрафного батальона.

* * *

Но продолжу биографию отца. Мы подошли к периоду, для меня достаточно насыщенному эпизодами, но и достаточно смутному. Конечно, рассказы отца о войне были мне страшно интересны, но… они были неинтересны ему.

Я знаю десятки фронтовиков, которых хлебом не корми, а дай поговорить о войне. Такие обычно сильно врут и приукрашивают, но ведь хоть что-то от них узнаешь интересное. А тут родной отец, а начинаешь вспоминать, так и получается, что почти все, что узнал о нем, узнал как-то случайно.

Сидят, скажем, как-то у дедушки, наверное, на Пасху (на Пасху мы всегда ездили к дедушке), наша семья, дяди Лари и дяди Гриши — мужа сводной сестры отца — тети Марии. Дядя Гриша — алкаш, ему много не надо. Поддал и почему-то вспомнил, как жил у бауэра в Германии, куда его подростком угнали немцы. Как ему там было голодно, так голодно, что даже какой-то мох начал расти на теле. Но говорил это таким тоном, что вроде он один на войне пострадал, а все во время войны на курорте отдыхали. У дяди Гриши, судя по моим воспоминаниям, особой любви к отцу не было, и когда папа заметил ему, что и они с Илларионом во время войны не без дела были, дядя Гриша стал оскорблять отца, — дескать, ты всю войну в тылу просидел. Отец вспылил:

— Я 11 раз ходил в атаку!

— Брешешь, — кричал дядя Гриша, — если бы ты 11 раз ходил в атаку, тебя бы убили!

Скандал погасили, а я таким образом узнал, что отец 11 раз ходил в атаку. И дело не в том, что отец меланхолик или флегматик, нет. Он скорее сангвиник, но ни он, ни дядя Ларя, похоже, как-то не видели ничего особенного, ничегосверхординарного в своем участии в войне, не видели ничего, чем стоит хвастаться. Дядя Ларик мог похвастаться, какую пару кабанчиков он сумел откормить и довольно подробно рассказать, как он ихкормил.

Но то, что у него орденов столько же, сколько и у отца, среди которых и орден Славы да еще и медаль «За отвагу» есть, я узнал совершенно случайно, когда мои кузины при мне искали какие-то документы и вытащили коробку с ними.

* * *

— Папа, — спрашиваю я, — а ты немцев убивал на войне? — Убивал.

— Много?

— …Много… — Лично убивал? — Бывало и лично.

— А как?

— Да по-разному. — А как все-таки?

— Не помню, отстань.

Но хотя я и подросток, но тактик, и начинаю делать обходной маневр, понимая, что и отец понимает, что он не может не помнить, как убил первого.

— А как ты убил первого?

Отец без энтузиазма начинает рассказывать…

* * *

Но лучше все-таки рассказать, как отец встретил войну, поскольку тогда для него все было первым: и первая атака, и первый убитый враг, и первый военно-полевой суд.

Отец — сапер, и мне, например, совершенно непонятно, почему его, не имеющего опыта лейтенанта, призванного в армию с началом войны, назначили на должность начальника штаба (адъютанта старшего батальона) УРовского батальона. Дело в том, что УРы — укрепленные районы на старой границе — должны бы были, по моему разумению, защищать стрелковые, а не инженерные войска. Действительно, потом отец служил по специальности — командиром саперной роты, саперного батальона, инженером стрелкового полка. Но начал он войну в такой своеобразной пехоте.

Кроме того, этот батальон был отдельным, т. е. он имел ранг полка, имел свое знамя и, кстати, по словам отца, действительно был очень мощным. Отец утверждал, что у них было в батальоне более 70 пулеметов — это раза в 4 больше, чем в обычном стрелковом батальоне, а еще минометы на грузовых автомобилях, счетверенные зенитные пулеметные установки, тоже на автомобилях. Видимо, страшным был некомплект командиров, если лейтенанту доверили штаб такой мощной подвижной части. Правда, и комбат был только старшим лейтенантом.

Встретил этот батальон войну в Бессарабии, а отец в первом бою участвовал уже через 5 дней после мобилизации — 28 июня — под городом Комрат. С началом войны к отцу прикрепили ординарца, и отец дал тому очистить от смазки только что полученный наган. Ординарец, не зная, как наган устроен, сумел его разобрать, но не сумел собрать и, видимо, боясь нагоняя, сунул его разобранным отцу в кобуру. Отец говорит, что этот придурок не вставил ось барабана. Правда, и отец не проверил оружие… Тоже хорош.

Против батальона действовали румыны; батальон занял оборону, начал окапываться, и отец пошел осматривать окопы. На участке одной из рот перед ее фронтом не успели скосить кукурузу, и румыны, пользуясь тем, что они в кукурузе плохо видны, пошли в атаку. Командир роты, где как раз и находился отец, поднял роту в контратаку. Отец не говорил, из каких соображений, но он тоже побежал с этой ротой в контратаку — совершенно не начштабовская работа.

У отца не было другого оружия, кроме нагана, и когда отец его выхватил из кобуры, барабан выпал, отец этого не заметил и бежал со всеми, но безоружным. Выскочив из кукурузы, он наткнулся на румына с винтовкой наперевес. Отец вскинул наган и начал щелкать курком. Выстрела, естественно, не было. Отец, как он говорит, с перепугу, закричал на румына: «Ложись, а то убью!» Видимо, не менее перепуганный румын бросил винтовку и поднял руки вверх. Отец его взял в плен, но потом, как он говорил, никогда больше не притрагивался к нагану, личным оружием у него был только пистолет ТТ.

* * *

Теперь из соображений хронологии лучше рассказать про военно-полевой суд. Это был последний бой, который 32-й штурмовой батальон провел более-менее организованно. Батальон занял позицию на краю обширного конопляного поля, имея его перед собой. Отец расположил штаб в тылу батальона в кукурузном поле, дальше в тылу было пустое пространство, речка с мостом, и за ней большое село (название я забыл). Фланги батальона упирались в балки и лесополосы. Поздним вечером перед фронтом батальона появилась какая-то кавалерия. Отец пошел выяснять, что за войска. Это оказалась казачья часть.

Казаки были уже средних лет, т. е. настоящие мужчины, возможно, и с опытом империалистической. Через грудь у них были надеты красные ленты с надписью: «Дон — Берлин». (Эта надпись мне долго не нравилась, мне казалось, что отец здесь или фантазирует, или что-то путает. Но потом, читая мемуары других авторов, я нашел подтверждение этим воспоминаниям отца.) Начальник штаба казаков,

майор, договорился с отцом о плане завтрашнего боя. План был таков. Казаки скроются в балках и за лесопосадками на флангах батальона. Когда утром немцы пойдут в атаку, батальон должен был своим огнем заставить немцев залечь и накопиться за насыпью, проходившей через конопляники. «И тогда в дело вступим мы», — закончил майор.

Утренний бой прошел по плану. Когда немцы под пулеметным огнем батальона сосредоточились за насыпью, две лавы казаков с флангов обрушили на них сабельную атаку. Казаки вырубили всех, причем страшно: отец говорил, что некоторые немцы были разрублены от плеча до пояса. Но время уже было не для таких атак, казаки и сами понесли большие потери. После боя начштаба казаков подарил отцу боевого коня своего убитого адъютанта и предупредил, что их меняют, и что сменит их обычная кавалерия. Эта кавалерия действительно подошла, но стала в глубоком тылу батальона и даже не выслала представителей для обсуждения взаимодействия. А когда немцы сделали по ней несколько артиллерийских выстрелов, то она развернулась и ускакала в неизвестном направлении.

Обозленные первой неудачей немцы обрушили на батальон удар огромной силы. Наши солдаты стали бросать окопы и убегать, комбат побежал их останавливать, отец тоже пытался остановить бегущих, пока не услышал в кукурузе команды на немецком языке. Он бросился к коню, и, как заметил отец, конь действительно оказался «боевым», он бросился от немцев таким аллюром, что его хвост стлался параллельно земле и, кстати, ноги отца были параллельны хвосту, так как конь не оставил отцу времени сесть в седло, отец только и успел за него зацепиться. Эта джигитовка закончилась тем, что конь вынес отца на улицу села прямо в руки заградительного отряда.

Отца разоружили и отвели в хату, где заседал военно-полевой трибунал, который не стал его слушать и за самовольное оставление боевых позиций приговорил к расстрелу. До начала церемонии его закрыли в сарае, где уже сидели другие приговоренные. На счастье, заградотряд вскоре задержал и командира отца — старшего лейтенанта. Но тот вошел в село с группой солдат батальона и с полуторкой, на которой был установлен счетверенный зенитный пулемет.

Группа остановилась возле хаты, а комбата завели внутрь к трибуналу, и вскоре и он тоже получил расстрел. Но когда его вывели, он скомандовал своим солдатам: «К бою, наводи пулеметы на хату!» Конвой растерялся, комбат перебежал к своим, затем разоружил трибунал, арестовал его и отправил в штаб армии. Отца и других освободил.

Как я понял, с этого момента батальон стал фактически группой выходящих из окружения солдат и командиров. Но отец по своей должности отвечал за сохранность тылов части, и когда он накануне боя увидел, как удирает от немцев наша кавалерия, то сразу приказал обозу батальона тоже перейти мост и расположиться в селе. Этим он спас знамя батальона и его документы; имея знамя, батальон фактически продолжал существовать. Эта группа, пока в составе своей дивизии, начала выходить из окружения, пытаясь соединиться с Приморской армией.

Немцы нещадно бомбили дивизию с воздуха, в причерноморских степях негде было от них укрыться, начались повальные дезертирства и сдачи в плен, отец говорил, что вдоль тех дорог, по которым он шел, как лес торчали воткнутые штыком в землю наши винтовки. В это время отцу и встретился тот первый немец, которого ему пришлось убить лично. Было это так.

Отца с товарищем послали разведать пути отступления. Они ехали на «бедке» — двухколесной конной повозке. Ночь уже опустилась на землю, когда они въехали в балку, там было совсем темно, но при выезде из нее они вдруг на более светлом фоне неба увидели двух немцев, неосторожно пытавшихся рассмотреть, кто едет. Отец и его товарищ соскочили с «бедки» и выстрелили первыми: отец- из пистолета, а его товарищ — из автомата. Одного убили, а второго ранили. Раненого захватили и привезли к своим.

После допроса отец отвел пленного от штаба и выстрелом из пистолета в голову убил. Формально отец совершил преступление: по Уголовному кодексу пленных убивать запрещено. Но отец воевал с немцами не формально, а по-настоящему. Сдать пленного было некуда, сами были в окружении. Было два пути — или отпустить, или убить. Отец убил. Война для него футболом не была.

Забегу вперед. В конце войны в Германии отец на марше командовал боевым разведдозором дивизии. Наткнулись на колонну немецких беженцев, которые спасались от наших войск. (И правильно делали, в Германию входили солдаты, уже увидевшие свою страну сожженной и изнасилованной.) Понимая, что будет, когда эту колонну догонят войска дивизии, отец скомандовал немцам бежать и прятаться в ближайший лес. Переждать, пока дивизия пройдет.

В это время подъехал начальник политотдела, еврей, если это имеет значение. Бросился к немцам, выхватил из толпы старика и выстрелил в него. Вернее — пытался выстрелить. Пистолет дал осечку. Но второй раз ему выстрелить отец не дал и потребовал, чтобы тот убрался, а когда начальник политотдела попытался надавить на отца должностью и званием, отец пообещал его пристрелить. Оскорбленный начальник политотдела уехал. Остановились на ночевку, и отец с тревогой ждал, когда за ним придут. Действительно, пришли. Пришел адъютант командира дивизии и под роспись ознакомил с приказом Жукова, из которого следовало, что «…заубийство цивильного немца — расстрел, за поджог дома — расстрел, за мародерство — расстрел». Фактически отец спас от расстрела своего начальника политотдела, но, похоже, тот этого не оценил.

* * *

Вернемся в 1941 г. Наступил день, когда отступающие и окруженные остатки дивизии, состоявшие уже в основном из командиров, коммунистов и евреев в количестве 1100 человек, уперлись в последний заслон немцев. Поступил приказ: ночью всем вместе прорваться, а затем, рассеявшись по степи, добираться до Одессы поодиночке. Прорвались. Из батальона отца прорвались 3 командира и подвода с лошадью. В подводе было знамя батальона и железный ящик с документами. Поставили подводу на дорогу в Одессу, посадили самого лихого — командира разведчиков — и, нахлестав лошадь, наказали ему гнать без остановок до самого города. А сам отец с еще одним лейтенантом пошли пешком. Шли по тылам немцев несколько суток, ночами, голодные. По дороге их чуть не убили румынские мародеры, шедшие в тылах своих войск грабить Одессу. Наши по ошибке их приняли за мирных граждан.

Дошли ночью до последнего перед Одессой села, там их задержали председатель и парторг колхоза, оставшиеся партизанить: проверив документы и наличие петлиц и звездочек, покормили, но приказали немедленно убираться из села, так как немцев ждали с минуты на минуту. Отец с товарищем вышли из села, но идти не было сил, и они заснули в стогу. Утром их разбудил топот сапог идущего из Одессы в село отряда моряков во главе с подполковником, Героем Советского Союза. (Потом, особенно внимательно читая мемуары об обороне Одессы, я встречал упоминание и об этой бригаде морской пехоты, и о ее командире.) Отец доложился ему, и они стоварищем снова пошли в Одессу, на сборный пункт своей дивизии. Увидели сзади попутную подводу, решили попроситься подъехать и, к удивлению, узнали свою подводу со знаменем. Оказывается, лихой разведчик быстро ехал только до этого села, а там как заночевал у молодки, так ночевал, ночевал и ночевал. Можно представить себе ярость отца!? Ярость оттого, что он пешком обогнал свое знамя, которое отправил на лошади. Ведь выйди он без знамени, его бы ждал трибунал с известным приговором. Получалось бы, что он — начальник штаба — бросил свой батальон. Кстати, его дивизия потеряла знамя, была вычеркнута из списков дивизий Красной Армии, и даже службу в ней отцу не хотели учитывать.

Итак, остатки батальона отца в количестве трех человек при знамени и под его командой прибыли в Одессу на сборный пункт дивизии. Собралась там ровно десятая часть прорвавшихся — 110 человек.

Я спрашивал его, какую награду он получил за спасение знамени части.

Отец только усмехнулся. За все эти бои его отметили только немцы, сбросив в конце обороны Одессы бомбу недалеко от отца, от осколка которой он получил тяжелое ранение в голову, настолько тяжелое, что очнулся от него только в Новороссийске. Правда, он говорил, что вроде помнит, как его везли на пароходе из Одессы, и как какая-то женщина не отходила от него, поддерживая ему голову, страдающую от качки.

* * *

Кстати, о знаменах. В художественной литературе о войне спасение знамени части — довольно любимая тема, и если герой не погиб, то его обязательно награждают.

А в жизни нет. Как-то я ехал в поезде и мне попался попутчик — симпатичный старичок. Мне он был еще более симпатичен, потому что немногочисленные орденские планки на его пиджаке начинались медалью «За отвагу». Оказался главным бухгалтером колхоза и довольно словоохотливым.

Он начал службу писарем зенитной части в Белоруссии. Начало войны для него было таким же беспорядочным, как и у отца. Их часть тоже отступала, в Березине они утопили свои орудия, в беспорядке отступления штабная машина, в которой они ехали и в которой находилось знамя, отбилась от своих, кончился бензин. Он и другой писарь подожгли машину, взяли знамя и пешком, через много дней вышли к своим, причем нашли свой штаб. «И за это вы получили медаль «За отвагу»?» — поинтересовался я. (Ведь если они вышли к штабу, то было кому заполнить представление к награде.) «Что вы, — запротестовал главбух, приятно удивившись, что я разобрался в его наградах, — в машине сгорели хромовые сапоги комиссара, так он еще и попрекал, что мы вместе со знаменем не вынесли их».

* * *

А медаль стариячок получил так. Его назначили командиром расчета 37-мм зенитного орудия, и он всю войну простоял с ним на охране какого-то важного моста.

Кстати, интересен подход разных родов войск к одним и тем же опасностям. Пехота считает, что артиллеристам легче, так как они у нее в тылу. Артиллеристы говорят: «Хорошо в пехоте, сходил раз в атаку, и если не убили, то отдыхай полгода в госпитале. А тут таскай, таскай на себе эту пушку, пока тебя бомбой не накроет». Пехота приспосабливается к обычному для нее артиллерийскому обстрелу, различает по звуку летящего снаряда степень опасности, понимает, что такое артиллерийская «вилка». Но пехота не любит авиационной бомбежки, которая была для нее в ту войну все-таки не очень частой, поскольку передний край как цель для авиации не слишком выгоден. А мой собеседник был зенитчик, его-то как раз и бомбили чаще всего. Он утверждал, что снаряд страшнее — снаряда не видно. А бомба в полете хорошо видна. Можно присмотреться, куда она летит. И даже если летит прямо на тебя — тоже ничего страшного. Надо всегда помнить, откуда ветер дует, побежать навстречу ветру и залечь. Бомбу ветром отнесет, и ты отбежал — уже взрывная волна не сильно ударит, а осколки через тебя перенесет. Так учил меня воинским хитростям колхозный главный бухгалтер. Так вот, о его медали.

В очередную бомбежку часть немецких самолетов бомбила не мост, а собственно зенитчиков. На орудие, которым командовал мой собеседник, спикировал самолет. А в это время у заряжающего заклинило в приемнике кассету со снарядами. Пушка не стреляла. Мой рассказчик прыгнул на лафет, оттолкнул заряжающего и ударил обеими руками по кассете. Кассета вошла в приемник, пушка выплюнула очередь снарядов навстречу самолету. В это время рассказчик увидел, что от самолета отделились две бомбы. Скомандовал «в укрытие». Все спрыгнули в окоп. Раздался первый взрыв, и заряжающий, который, видимо, чувствовал себя виноватым, без команды «к орудию» метнулся из окопа. «Но ведь бомб было две! — все еще переживал случившееся старый зенитчик. — Я успел схватить его за сапог и дернуть, но было поздно. Взорвалась вторая бомба, и он упал на меня уже без головы». А самолет между тем был сбит, и батарея, разобрав этот случай, отнесла победу расчету орудия моего собеседника. Всех наградили медалями. Кроме татарина-заряжающего, которому не повезло, которого похоронили.

* * *

Я пишу эти строки, чтобы напомнить, как трудно доставались награды солдатам, честным солдатам, тянувшим на себе лямку той войны. Слишком много должно было совпасть обстоятельств, чтобы их боевую работу заметили, написали представление, чтобы оно прошло по инстанциям, чтобы за это время их не ранили, не убили, не перевели в другую часть.

Я пишу об отце как о настоящем коммунисте, поэтому не могу все-таки обойти и примазавшихся к коммунистам мерзавцев.

Возьмем, к примеру, последнего «идеолога» КПСС — А. Яковлева. Можно ничего не знать о его партийной и государственной «деятельности». Нужно только посмотреть, как этот «герой» наваливал себе на грудь ордена, и понятно, что это за подонок. Он был призван, попал на фронт и сразу же был тяжело ранен в задницу, что само по себе не имеет значения, но на фронт он больше не вернулся, окопавшись в партийных органах. Наг раждать его тогда никто не стал. Но вот в 1947 г. он отхлопотал себе орден Красной Звезды. За что? Мой тесть, попав на фронт, тоже воевал не много, был сразу тяжело ранен, стал инвалидом и до смерти ходил хромая, с палочкой. После войны он, директор сельской школы, выучил три поколения своих сельчан, что никак не повлияло на количество его наград. Когда село его хоронило, на подушечке перед гробом несли две юбилейные медали; даже обычной для всех фронтовиков медали «За победу над Германией» у него не было.

За что же Яковлеву этот орден? За то, что не сбежал от призыва?

Этот тип — вещественное подтверждение ироничной сентенции Гинденбургаотом, что ордена дают не там, где их заслуживают, атам, где их дают. Аппетиты Яковлева растут. Ему дают еще один орден — Отечественной войны. Но этому политику с интеллигентным лицом хищного хорька и этого мало. Дойдя в своей карьере до членства в Политбюро, он теряет контроль над собственной наглостью и возлагает на грудь орден Красного Знамени — самую почетную армейскую награду, если не считать звание Героя.

Дело в том, что хотя орден Ленина и старше ордена Красного Знамени, но в армии второй почитается больше, поскольку первый «и дояркам дают». А орден Красного Знамени дают только за воинские заслуги и ни за что больше.

И если вы видите на груди человека этот орден, или его орденские планки начинаются красно-белой ленточкой, и если этот человек не Яковлев, то, значит, перед вами воин, совершивший как минимум какой-то сверхординарный поступок, либо очень заслуженный.

Яковлев украл эти ордена. Украл у того колхозного бухгалтера орден Красного Знамени, который по праву полагался ему за спасение знамени части. Украл у него же и орден Отечественной войны, которым надо было наградить командира расчета зенитного орудия за умелое уничтожение им вражеского самолета с минимальными потерями. А орден Красной Звезды надо было отослать семье того татарина-заряжающего за то, что, в отличие от Яковлева, имел совесть. Ведь это совесть выбросила его из окопа под осколки. Для них Монетный двор лил серебро и клал эмаль на эти орденские знаки.

* * *

Но вернемся к службе моего отца и его первой награде. С наградами отцу долго не везло, два года он воевал, а ничем не отмеченный, да и немудрено — пехота! А при поражениях и другим родам войск награды дают скупо, а тогда вся Красная Армия никак не могла разорвать цепь сплошных неудач. Отец побывал во многих битвах той войны. Когда он вышел из госпиталя после первого ранения, его направили во вновь формируемую дивизию. Эту дивизию бросили на оборону Тулы, таким образом, отец — участник битвы под Москвой. Но каково было это участие… Ночью дивизия отца разгрузилась в Туле и заняла оборону где-то в парке, а на следующую ночь то, что осталось от дивизии, около 200 человек, были выведены из города и уехали на переформирование. Но Тулу немцы не взяли.

Потом в книге «Битва под Москвой» в справочной таблице я нашел 69-ю стрелковую дивизию, в которой отец после первого ранения начал служить командиром отдельной саперной роты. Но в тексте упоминаний об этой дивизии нет. Видимо, очень уж кратковременным было ее участие. Был отец и под Сталинградом, не в самом городе, а на северном фланге этой битвы. Вы понимаете, что отец уже побывал в мясорубках, но Сталинградская поразила и его. Каждую ночь на передовую шло и шло пополнение, а обратно никто не возвращался.

Участвовал отец и в Курской битве, и здесь, наконец, сошлись вместе все составляющие, необходимые для получения награды. Вопреки утверждению Гинденбурга, ордена оказались в том месте, где их заслуживают.

Накануне наступления немцев на курско-орловский выступ саперы отца — инженера 120-го стрелкового полка — перед фронтом установили огромное минное поле дистанционно-управляемых фугасов. Немцы пошли в атаку на дивизию очень мощными силами: при поддержке танков на наши позиции решительно накатывалось несколько волн пехоты. Отец находился на командном пункте командира дивизии и держал руку на ключе подрыва минного поля. Рядом наблюдал забоем командующий 65-й армией П.И. Батов. Нервы у комдива стали сдавать, возможно, он сомневался, что это минное поле удастся подорвать. Он стал приказывать отцу взрывать. Но отец хорошо знал границы поля, он видел, что не все атакующие на него зашли, и стал возражать комдиву. Батов молчал…

Наша артиллерия и огонь стрелков немцев не останавливали. Наша пехота стала отступать на вторую линию обороны. «Взрывай!»-требовал комдив. «Рано!»-отвечал отец. Командующий армией молчал. Но вот немецкие танки стали подходить к ориентирам внутренней границы поля, и отец его взорвал. Все получилось. Когда осела поднятая взрывом земля, на поле горели разбитые немецкие танки и не было видно ни одной живой души. Батов запустил руку в карман своего галифе, вынул коробочку с орденом Красной Звезды, сунул его в руку отцу, буркнул адъютанту: «Оформи документы», — и уехал на другой участок фронта.

И немцы не забыли об отце. При освобождении от немцев города Севска, 14 августа 1943 г., он получил тяжелое ранение осколком в ногу. Помню, пацаном без содрогания не мог смотреть на зловещий шрам на внутренней стороне бедра, длинный, тянущийся от колена почти до самого паха. Отца спасло то, что он не сразу потерял сознание, успел снять ремень, наложить им жгут, частично остановив хлеставшую из раны кровь. А 27 августа Севск был освобожден, и 69-я дивизия получила почетное наименование «Севская».

Отец никогда этого не говорил, но чувствовалось, что он очень гордится этим орденом. (Да и то — два года воевать без награды — любому будет обидно). У него есть фотография, снятая в госпитале в Ленинакане в Армении. В центре группы раненых стоит отец. На белом больничном халате привинчен орден…

И этот орден у отца хотели отобрать. Против него долго интриговал один генерал, легковую машину которого саперы по команде отца сбросили в воду с наведенной ими переправы. Машина заглохла и остановила движение войск на переправе, срывался график, отец не мог ждать, пока шофер починит двигатель.

Вообще-то интересно отношение отца к орденам. Я никогда их на нем не видел, а в детстве мне этого очень хотелось. Я гордился им (и сейчас горжусь), и мне так хотелось, чтобы все видели, какой он у меня, короче, мне хотелось хвастаться своим отцом. Я не понимал, что вот этот элемент хвастовства в ношении орденов не устраивает гордого отца. Он долго отказывался надевать ордена, мотивируя это тем, что не хочет портить костюм дырками от них. Тогда я сделал рацпредложение: без его ведома на лацкан его парадного пиджака подшил петельки, вдел в них ордена, приколол медали. Отец поулыбался и даже сидел в этом пиджаке дома на каком-то торжестве. Но потом все снял. Такое же отношение к орденам и у дяди, да и многих других. Можно их понять: они не хотят, чтобы другие подумали, что они этими наградами хвастаются. Но я и сейчас считаю, что это неправильно. Надо носить. Им можно.

Уже студентом я обнаружил в городе мастерскую, которая делала орденские планки, и заказал их для отца и для дяди. Планки отец принял и стал носить, а дядя, кажется, был даже польщен, что племянник помнит не просто о нем, а даже об этой стороне его жизни. Но… планки отецс пиджака на пиджак не пересаживал. Пиджак из выходного становился повседневным, а планки оставались на. нем, а потом с этими планками отец работал в поле на пасеке, а на новом, выходном пиджаке — ничего. Как у тыловика.

* * *

После лечения в госпитале в Армении, отец был инженером 241-го гв. стрелкового полка 75-й гв. стрелковой дивизии. Это я знаю. Но стыдно сказать, я даже не знаю, за что отца наградили одним из орденов Отечественной войны, при каких обстоятельствах он получил осколочное ранение в лицо и в каком бою ему прострелили навылет руку.

И чтобы закончить с орденами, расскажу еще об одном ордене отца, тем более что интересно сравнить отца в начале войны с отцом в конце ее.

Он вместе с десятком саперов на рассвете вел разведку дороги, по которой должен был идти его полк. Наткнулись на немецкие противотанковые мины, саперы начали их снимать и тут заметили немецкую засаду, которая состояла из двух танков, тщательно замаскированных в саду придорожного хутора. Танкисты, судя по всему, спали в тепле на хуторе, а немецкого часового саперы обнаружили у дороги. Эта засада, конечно, не дело саперов, но и отец уже был не тот, что в 1941 — м. Он приказал двум саперам, зайдя с тыла, заложить под гусеницы танков немецкие же мины и замаскировать их.

Затем расположил саперов со стороны, с которой танки прикрывали строения хутора, и приказал открыть огонь по часовому и по окнам хутора из карабинов. Немцы вскочили по тревоге, и их танкисты бросились к танкам, а так как из танков не было видно атакующих, то они попытались вывести машины из сада. Оба танка подорвались на минах, немцы, бросив машины, отошли. Отец таким образом ликвидировал засаду и захватил два танка. Он и саперы были награждены. Да, это уже не бег в атаку с наганом без барабана. Тут уже и хладнокровие, и расчет.

* * *

Я честно пытался расспросить отца о войне побольше, и не моя вина, что отцу больше вспоминалось о каких-то нелепых случаях, трагических в своей нелепости. Наверное, из этих случаев и состоит война, где сама жизнь — это счастливый случай.

У отца в батальоне был товарищ, офицер-земляк. Этот товарищ нарушил инструкцию по установке минного поля, которую все нарушали. Но… нагромождение нелепиц, и погибли несколько солдат. Товарища судили, а поскольку штрафного батальона в их армии не было, то его отправили рядовым на передовую. Отец начал его оттуда вытаскивать. Для этого он, мотивируя свои просьбы отсутствием офицеров-саперов, выпрашивал его с передовой для производства важных саперных работ, за исполнение которых товарищ получал благодарности от командования. После нескольких благодарностей с товарища отца сняли судимость и восстановили ему звание.

Обрадованные приятели вечером укрылись в каменном доме и отпраздновали возвращение. В комнате была одна кровать, и хотя отец был старшим по званию и должности, но, учитывая окопную жизнь своего друга, он положил его спать на кровать, а сам лег спать на полу под стенкою. Ночью в эту стену ударил снаряд. Стена выдержала, но с внутренней стороны от нее откололся кирпич, пролетел над спящим отцом и размозжил голову его приятелю, спящему на кровати. Судьба…

Или вот как отец получил неожиданный однодневный отпуск. Готовилось наступление, и отец получил приказ построить дивизионный командный пункт поближе к противнику. Саперы за ночь построили его на ничейной земле, замаскировали со стороны немцев. Утром отец доложил о готовности комдиву, тот пообещал через час прийти и лично осмотреть свое будущее рабочее место. Опережая его, отец добрался до КП и обнаружил, что саперы его не подвели, пункт построен добротно, они даже поставили на входе прочную дверь. Но на КП толпилось много народу, кроме офицеров там же прятались от редкого обстрела немцев ординарцы и связные. Отец всех лишних выгнал на улицу в отрытые щели.

Раздался взрыв, отец потерял сознание, а когда очнулся, то обнаружил, что он чем-то придавлен и зажат, но руки и ноги у него целы. Он стал звать на помощь, прибежали ординарцы и освободили его — единственно живого, — все остальные офицеры на командном пункте были убиты.

Оказалось, что утром наш артиллерийский наблюдатель засек на нейтралке новую точку и решил, что это немцы что-то построили. Решил на всякий случай пристреляться, дал команду на гаубичную батарею, и первый же снаряд упал перед порогом КП. Сорванная взрывом дверь зажала отца в углу, но и прикрыла его от взрывной волны, чем спасла жизнь.

Он с ординарцем побежал докладывать о случившемся комдиву. Но теперь их заметил немецкий наблюдатель. Сзади их взорвалась мина, и отец с ординарцем залегли за стенкой разрушенного сарая. Следующая мина разорвалась впереди. Отец понял, что они в «вилке», что сейчас немецкий минометчик уменьшает прицел на половину разницы с прицелом первого выстрела. Надо было бежать, но ординарец стал упрашивать его остаться под стенкой, ведь вторая мина разорвалась именно там, куда им надо было бежать. Отец рванул из-под стенки один и через несколько секунд, услышав вой падающей мины, упал. Мина взорвалась на том месте, где он только что лежал. Ординарец был убит. Отец забежал в блиндаж командира дивизии, а блиндаж для комдива его саперы строили очень прочно — в шесть накатов бревен. Не успел он начать доклад, как точно на блиндаж упал немецкий снаряд очень крупного калибра. Пять накатов взрывом снесло. Когда присутствующие в блиндаже поднялись с пола и стряхнули землю, отец попытался продолжить рапорт, но комдив махнул рукой: «За тобой сегодня, Мухин, смерть охотится, иди в тыл и на передовой сегодня не появляйся».

Прошу отца рассказать что-нибудь о штурме Берлина. Он подумал, но опять рассказал о солдатской судьбе. Перед штурмом их дивизия была построена, и перед ней выступил командующий их армией. Генерал сказал прочувствованную речь о последнем бое в этой войне, о неизбежности жертв, о том, что Родина не забудет ни погибших, ни их семьи. Спросил, есть ли вопросы. Вопросов вроде не должно было быть после такой речи, но стоящий на левом фланге плюгавый солдатик вдруг спросил:

— Товарищ генерал, почему нам говорят, что водки полагается 100 грамм, а начинает старшина делить, так и по 50 не выходит?

Генерал подумал и ответил:

— Представь, что на правом фланге солдату дали в руки сосульку и сказали передать тебе через других солдат. Пока она к тебе дойдет, что от нее останется?

Водка приходит на фронт. Там она никому не полагается, но все в тылу фронта ее пьют. Из фронта она поступает в армию. В армии водка тоже никому не положена, но и там ее все пьют. Из армии водку везут в дивизию, и здесь ее все пьют, хотя она никому не положена. Так что же, по-твоему, от нее должно остаться, когда она поступает в полк к твоему старшине? — повернулся к офицерам дивизии: — Кто зам по тылу?

Из строя офицеров шагнул майор и взял под козырек:

— Майор Измаил.

Генерал подошел, сорвал один погон и сказал:

— Пойдете в бой рядовым. После боя рассмотрим вопрос о вашем звании.

Рассматривать вопрос не пришлось. Майор Измаил был убит в этом бою. Давайте битвой за Берлин и закончим в этой повести фронтовую часть биографии отца.

* * *

В1946 г. майора Мухина демобилизовали, он вернулся в Днепропетровск и, разумеется, поступил на родной завод. Я думаю, что в это время он работал начальником цеха. Такое сочетание — ветеран завода, фронтовик, орденоносец и начальник цеха — давали ему весомые шансы получить квартиру в ближайшем построенном заводом доме. Но пожив немного в бараке, отец продал все, что мог, и начал строиться, по-видимому, готовясь принять меня уже в более комфортные условия. Он купил шлакоблоки, привез песку, затворил в яме известь. Дедушка Федор и двоюродный дед Пахом сделали всю столярку к дому, табуретки и прочее. К моему рождению дом был построен. Я не знаю, нанимал ли отец людей, строя первоначальный, малый вариант дома, но потом, когда он его достраивал, пристраивал веранду, перекрывал крышу шифером, строил летнюю кухню и сарай, он все делал только сам. Более того, он и мне передал не очень удобную черту характера — ни он, ни я не умеем работать с помощником. По нашему мнению, помощники всегда все делают не так и не то. И отец во время работы с большим трудом терпел даже разумные советы.

Тем не менее наш дом в нашем в основном рабочем поселке был не хуже прочих.

С начала пятидесятых начинается период, когда я уже начинаю помнить отца, помнить его поведение, его поступки и достаточно уверенно могу описать его.

Самая главная черта его характера, вызывающая зависть у нас, детей, это его трудоспособность. Я даже не могу назвать это трудолюбием. Думаю, что отец и не объяснил бы смысл этого слова. Ведь слово «дыханиелюбие» — глупость, а отец всю жизнь работает, как дышит.

Естественно.

Для него нет работы, которую бы ему зазорно было делать, — лишь бы она была кому-то нужна. Никто никогда не чистил нам уборную, никого мы не нанимали ни для каких работ по двору и дому. На работу его звать не надо — он придет сам.

У меня это вызывает крайнюю зависть. Все-таки мне порой хочется отдохнуть, хочется поваляться с книжкой на диване. Отец тоже любит читать, но, по-моему, где-то внутри у него зиждется мысль, что отдых — это просто потерянное для работы время. По нашему — братьев — единодушному мнению, нам, тогда 40-50-летним мужчинам, практически невозможно было соревноваться в физической работе с отцом, который старше нас на 30 лет. Ему тяжело, он сереет лицом, начинает задыхаться, у него замедляются движения, но если эту работу нужно сделать сегодня, то она сегодня и будет сделана, даже если мы видим массу причин, почему ее нужно перенести на завтра.

* * *

Вот я приехал в отпуск, и мы решили попилить засохшие яблони и груши на дрова. От монотонного движения двуручной пилы через час начинает ныть рука, начинаешь чередовать руки, через полтора часа отваливаются плечи, начинаешь просить перекура.

— Кури, кури, — соглашается отец и берется за топор колоть чурбаки.

— Па, ну что же ты меня позоришь! Ну посиди отдохни, я потом все переколю.

— Да я так отдыхаю. Пилой горизонтально двигаешь, а топором вертикально, вот и отдыхаешь. (И еще подначивает. Когда я от усталости начинаю тянуть пилу не на всю длину, говорит: «Ты до конца тяни, я же деньги за всю пилу платил, а не только за ее середину».) Когда у нас с женой вдали от дома, в Казахстане, родился сын, мы попали в трудное положение. И я, и она — самые младшие в своих семьях. У нас не было даже минимального опыта обращения с маленькими детьми. А тут настала осень, на только что взятом под дачу участке земли уродился богатый урожай овощей, — голова кругом шла. И я попросил родителей, тогда уже пенсионеров, приехать помочь. Конечно, из экономии они сели на поезд и через 4 дня пути были у нас. Мы за несколько месяцев смогли с женой хоть в кино сходить. Отец упрекнул меня в отсутствии туалета на моем садовом участке, а в степи — это первое строение, которое строится на даче. И, конечно, взялся его немедленно выкопать. Земля же на даче была целинная: под 20 см очень твердого чернозема лежал плотный, как камень, слой глины. Мы договорились назавтра копать вдвоем, а поскольку я работал, то вечером. Но как же-станет отец меня ждать! В обед позвонила жена и сказала, что отец, оббегав утром весь город и сделав необходимые покупки, ходил, ходил по квартире, а потом, не выдержав, уехал на дачу. Дачау меня в 20 минутах хода от работы, и когда я прямо с завода побежал туда, уже было поздно. Отец копошился на дне глубочайшей, метра три, ямы строгой прямоугольной формы.

— Па, ты что, нефть ищешь или бомбоубежище строишь? Ведь если я даже всех дачников буду сюда приглашать оправляться, то она и через 10 лет не заполнится!

— Я узнал, что у вас глубина промерзания 2 метра, а подвала у тебя нет и картошку тебе хранить негде. Так мы часть картошки сюда сложим, все равно тебе зимой туалет здесь не нужен, а весной ты ее откопаешь и яму потом используешь уже по назначению.

В последнее время мы с братьями уже побаивались в присутствии отца упоминать о какой-либо работе, поскольку, узнав о наличии работы, он немедленно обдумает, как ее сделать самым дешевым (а следовательно, — самым тяжелым для себя) путем и тут же за нее примется.

* * *

Наше поколение бредит отдыхом, в этом деле мы уже перешли грань маразма, получается, что вся цель нашей жизни — отдохнуть. Хотя ведь если задуматься — то от чего отдыхать? Что такое отдых? Как-то на каникулах я был в студенческом стройотряде и, заработав немного лишних денег, мы с ребятами махнули в Крым и там дней 10 позагорали. После Крыма я поехал в село к бабушке и дедушке. Поужинали, старики с нетерпением ждут от меня любых новостей — что делал, где был и т. д. Говорю, что строил дома под Новомосковском, что чертов прораб нас обманул при расчете и прочее. Это старики понимают, это обычное дело. Потом рассказываю, отдыхал в Крыму. Что такое «отдыхал» им, в общем, понятно, но почему в Крыму и как именно? Ну, как отдыхают — лежал в плавках на горячем песке под солнцем, загорал. И вижу в глазах стариков жалость ко мне, как к придурку.

Начинаю понимать, в чем дело. Представьте себя на их месте — все лето в поле под ярчайшим солнцем и на жаре. Все всегда одеты, а у женщин даже лица закутаны белыми платками — чтобы не обгореть. Представьте, что вы им предложите после работы в поле «отдохнуть» таким образом — лечь голым на земле под солнцем. Что они о вас подумают?

Так вот об отце. Мой отец за всю свою жизнь не только никогда не был в санатории или пансионате, но и пока он не вышел на пенсию, он никогда в жизни не был в отпуске. Пока было можно, он брал за отпуск компенсацию, а потом, когда это уже запрещалось, то получал отпускные и уходил в отпуск, а на второй день его отзывали из отпуска по его просьбе. Если читающий эти строки вдруг подумает, что мой отец был несчастным, то пусть сразу же пожалеет и себя-дебила. Больше оснований. Поскольку мой отец брал от жизни самое дорогое и лакомое блюдо — удовольствие от своей полезности людям.

Когда стало подходить время его пенсии, выяснилось, что его 140 руб. оклада старшего мастера обеспечивают пенсию чуть выше минимума. А ведь ветеран завода почти с 50-летним стажем, фронтовик, орденоносец. Казалось бы, мог бы походить по инстанциям, потрясти медалями, чего-нибудь добиться. Нет. В 58 лет он переходит работать слесарем-сборщиком и работает еще 4 года, следя, чтобы его заработок не падал ниже 240 руб., обеспечивавших тогда максимум пенсии для нормальных людей. Двух лет хватало, ноя думаю, он работал и после 60 лет потому, что не знал, что на пенсии делать. Но тут кстати помог сват, заядлый пчеловод. И отец занялся пчелами, довольно хлопотливым, хотя интересным и, по тем временам, прибыльным делом. Естественно, что практически все он делал сам, и было время, когда его успехи были отличными. Лет 15 он их держал, пока болезнь пчел — варратоз, — свирепствовавшая по всему Союзу, не доконала и его.

После того, как несколько лет подряд пчелы не выходили из зимовки, сдался и он. Но пчелы — это в основном, летом. А зимой он обычно нанимался сторожем на автостоянки. Я как-то высказал по этому поводу свое недоумение маме: неужели денег в обрез? Но она успокоила: «Чего ему, мужчине, целыми днями возле моей юбки сидеть. Там он с мужичками где поговорит, где немного выпьет — все проветрится».

* * *

Отец никогда на услуги к людям не напрашивается, но когда такая потребность возникает, то он воспринимает ее как долг, не задумываясь.

Ну, скажем, к нам неожиданно приезжает майор, переведенный из Германии в Днепропетровск, с запиской. В этой записке брат Гена, который служил в это время в ГДР, нетвердой рукой просит отца помочь майору найти временную квартиру. Совершенно очевидно, что записка написана братом на проводах этого майора в веселом состоянии от щедрот душевных. Наш отец никогда и никакого отношения не имел к квартирам, можно было бы без ущерба чести отказаться. Но нет! Отец начинает метаться по знакомым, узнавать, выпрашивать, пока не заселяет майора. Потом майор получает свою квартиру. Казалось бы — все, но опять нет! Прихожу из института, какие-то свои дела есть, а отец дает команду брать инструмент и ехать к черту на кулички вставлять замок во входную дверь квартиры этого майора. То, что майор мог бы и сам уметь выполнить эту пустячную операцию, отца не волнует, попросил человек — надо помочь.

Или, скажем, соседу-попу разбили окно. Он жалуется отцу. Ну что здесь такого, разбили — пусть купит стекло и вставит. Нет! Отец моментально вспоминает, что у нас на чердаке есть запасные стекла, есть стеклорез, а я умею им пользоваться. Моментально команда — и я иду к отцу Анатолию, который не намного старше меня, стеклить окно.

Просьбы людей к нему о помощи отец воспринимает автоматически, и они ему уже не дают покоя, а он часто не дает покоя и нам, сыновьям. За что мы ему благодарны, хотя и ворчим, и огрызаемся. Правда, он и сам, бывает, ругается и брюзжит на просящих, но дело делает, и они это знают. Может быть, и поэтому он совсем еще недавно был председателем квартального комитета. Мы посмеиваемся — ну неужели в поселке не нашлось пацана помоложе, ну хотя бы лет 70? Есть, конечно, но такого, чтобы нес бесплатную общественную нагрузку и не ныл, такого, может, и нет.

То, что отец вывесил на заборе объявление, что он принимает посетителей только в четверг, людей мало трогает. Они идут, когда им надо, отец ругается, но не отказывает. Это его жизнь.

* * *

Из тех черт, которые у отца не бросаются в глаза, но являются его органическим свойством, я бы назвал гордость. Мой отец очень гордый человек.

Но это не гордость аристократа крови, это гордость аристократа духа. Можетбыть, со мною не согласятся, что человек, легко идущий на помощь другим, в любой работе, может считаться гордецом. Но это так. Это гордость абсолютно взрослого, без малейшей инфантильности человека, способного все необходимое сделать самому и без малейшего ущерба для самолюбия отказаться оттого, что он считает излишеством или мало необходимым. Это очень чувствуется людьми.

Наверное, я знаю не более десятка человек, которые обращались, либо обращаются к отцу на «ты». Его сват (тесть брата Валеры) — его сверстник, научивший отца пчеловодству и лет 15 вместе с ним проводивший каждое лето на пасеке, на «ты» его не называл. Но, правда, на его «Игнат Федорович» следовало такое же «Дмитрий Архипович» и, естественно, «вы». При всей открытости отца люди чувствуют в нем что-то такое, что не допускает расхлябанности или панибратства в отношениях.

При этом он никогда и никому в отношении себя не сделает замечания, и дело даже не в том, что в этом не бывает необходимости. Сделать замечание ему гордость не позволит.

Вот интересный пример, как отец бросил курить. Он курил всю войну, и курил, как я сейчас, — много. Когда он еще не построил дом, то жил с семьей в бараке. В то время папиросы были дефицитом, нужно было покупать табак, покупать папиросные гильзы, специальную машинку и самому набивать папиросы. У отца все это было, и он все это делал. А у его соседа по бараку — нет. Наглый сосед повадился ходить к отцу через 15 минут просить закурить. На Западе такого типа можно послать подальше, но в России отказать человеку закурить невозможно. Когда нахал в очередной раз приперся к отцу, отец сложил в коробку табак, гильзы и папиросы и на глазах наглеца все это бросил в печку. Нахалу все стало ясно, а отец бросил курить. (У меня, к сожалению, такого соседа до сих пор нет. А может, нет характера отца.) Заметьте — отец не унизился до того, чтобы стыдить соседа.

Я думаю, что люди всегда чувствовали это в отце. В доме у нас была только вода, баньки не было. Летом спасал душ, но в холодное время с мытьем были трудности. Когда я вырос из корыта, встал вопрос, где мыться. До бани было и далеко, и неудобно добираться, хотя студентом пришлось перейти на баню. А школьниками мы по субботам через забор бегали в душевое отделение стоящей рядом лакокрасочной фабрики. Кроме этого, иногда, когда это было удобно, отец проводил меня на завод, в душевое отделение своего цеха. Отец в это время работал старшим мастером. Однажды, когда я стоял под душем, ввалилось несколько рабочих. Моясь и не зная, кто с ними моется рядом, они ругали отца, который, надо думать, заставил их делать то, что им не очень хотелось. При этом они употребляли запомнившееся автору словосочетание «ё… офицер». Но отец снял погоны лет за 25 до этого и, как я писал, на этот момент не носил даже орденских планок.

Следовательно, есть в нем что-то такое, что воспринимается людьми как право командовать, как безусловное старшинство.

* * *

Кстати, о своих производственных проблемах отец никогда не рассказывал. Я уверен, что он был начальником цеха, но я не помню, когда и как его понизили в должности, это не было чем-то таким, что им, а значит, и семьей, должно было восприняться как крупная неприятность. Вот когда он потерял свинью, он переживал это сильно; все-таки по своей вине нанес сильный ущерб семье. Мама его успокаивала.

Дело в том, что в те годы довольно часто к Новому году отец или сам, если мы могли, или пополам с кем-то, покупал живую свинью. Живую потому, что покупались свиньи там, где дешевле, где-то под Полтавой, а время их убоя подгадывалось под более-менее установившиеся морозы. И вот в году 52-53-м, когда он вез домой на грузовой машине свинью, подлая развязалась и где-то по пути сбежала. Правда, отец заявил в милицию, и милиция через пару дней свинью отыскала. Но сам факт своей халатности отец сильно переживал.

(Кстати, интересный штрих к тому, какая была милиция при Берия. Стала бы сегодня милиция двух областей искать и возвращать хозяину сбежавшую свинью?)

А неприятности личной карьеры остались незамеченными. Я думаю, они сложились из нескольких обстоятельств. Во-первых, отец был чистый практик без намека на какое-либо законченное техническое образование. Его умение ставить минные поля и взрывать мосты на заводе точного машиностроения уже было без необходимости. Во-вторых, одно время на заводе был директор «новая метла», при котором все кадры были поставлены с ног на голову.

Кстати, мой троюродный брат в это время за 3 года сделал бешеную карьеру — из токаря в заместители директора завода. Правда, с той должности он уволился и стал работать плотником. А отец в моей памяти все время был старшим мастером. Это такие цеховые рабочие лошадки, на которых держится производственный процесс.

* * *

Также независимо отец держится со всеми и, строго говоря, это фамильная черта. Вспоминаю, как-то поздней осенью мы с отцом поехали на грузовой машине в Николаевку навестить бабушку с дедушкой. (Завод отца помимо бумагоделательных машин выпускал для армии спецавтомобили. Шасси для этих автомобилей приходили с автозаводов, а спецкузова делали в номерном цехе завода. Эти автомобили перед поставкой в армию должны были пройти обкатку 600 км, поэтому проблем с выпиской автомобиля на нашем заводе не было. Шоферы-гонщики и так должны были проехать по дорогам эти 600 км.)

Приехали вечером. Бабушка начала жарить яичницу с салом, а мы с дедушкой пошли осматривать, что и как во дворе. В сарае молча обратили внимание, что уголь есть, но дров, при помощи которых разжигается уголь, нет. Дедушка, между прочим, посетовал, что его обманули — обещали привезти дров, но не привезли. Никаких комментариев со стороны отца не последовало, и вопрос в этот день больше не поднимался. Через пару дней вечером отец подъехал к нашему дому на грузовой машине, кузов которой доверху был завален обрезками леса модельного цеха завода. Отец забежал предупредить маму, что везет дрова дедушке, а я уже сделал уроки и напросился с ним. Подъехали ко двору дедушки вечером, никого дома не оказалось, мы сбросили дрова, завалив ими весь двор. Подошел дядя Гриша, живший по соседству, и заметил, что дров для стариков слишком много и что, пожалуй, он заберет у них половину. Отец ему высказал, что он, любимый зять, мог бы сам обеспечить стариков дровами, а не уполовинивать их. Но, конечно, мы знали, что дядя Гриша дрова все-таки уполовинит. Подошли дедушка с бабушкой, открыли хату, пригласили в дом. Бабушка занялась яичницей с салом, было видно, что старики довольны, но ни слова о дровах не последовало. Старшие выпили, закусили, надо было ехать обратно. Дедушка вроде невзначай спросил, сколько стоят дрова. Отец лаконично ответил, что нисколько.

Встали из-за стола, стали прощаться, бабушка поблагодарила отца и шофера за дрова, а дедушка вынул затертое кожаное портмоне, извлек из него две синенькие пятерки и дал мне на подарок. (А это было очень много для подарка. Я купил потом на них фотоаппарат.) Отец смолчал — не мог же он запретить своему отцу делать богатые подарки внукам. Мне нравилось их внутреннее достоинство и гордость: дед не просил сына везти дрова, но наверняка знал, что, увидев пустой сарай, тот купит и привезет. Сын не взял денег у родителей за жизненно важную помощь. А деду гордость не позволила принять помощь в деле, которое, по его мнению, он должен сделать сам. Он предпочел отдать деньги кому угодно, но не ронять свое достоинство и даже не перед людьми, а в своих глазах.

В связи с тем бредом, который сейчас овладел нашей прессой, с искажением всего смысла служения Родине, мне вспомнилась реакция отца на вроде естественный сегодня вопрос. Пацаном я прочел книжку о немецких концлагерях, о наших пленных там, о подпольных организациях, об их сопротивлении немцам.

По книге эти пленные были героями, и мне подумалось, дурачку, — а вдруг и мой отец был в плену и был таким же героем. Я спросил его об этом, и до сих пор помню его реакцию: «Никогда!» При этом было явно видно, что отец обижен и оскорблен самой мыслью о том, что он мог сдаться в плен. Да, у наших отцов сдача в плен подвигом не считалась…

Я уверен, что отец доволен своей жизнью — жизнью мужественного настоящего человека. Но надо сказать, что уж его-то жизнь показала ему себя во всем цвете, показала ему все. И все, что жизнь ему ни преподносила, он воспринимал, как мужчина, без малейшей паники.

* * *

В конце пятидесятых мама заболела раком легких. Ей вырезали одно легкое, она лежала в больнице. Отец и старший брат, который уже работал на нашем заводе токарем, крутились по дому, ездили к маме в больницу. Наверное, у меня все-таки было что-то, чего я не понимаю, но что врачи называют нервным потрясением, потому что у меня все нижеописываемые события в мальчишеском мозгу связываются с первой полученной двойкой. Я помню, что шел домой, не представляя, как я скажу отцу об этой двойке, и мне очень хотелось заболеть, чтобы отец стал волноваться, чтобы он забыл спросить об оценках. И я заболел. Может, я уже до этого был простужен, но факт есть факт — я заболел.

Придя с работы и увидев меня больным, отец, конечно, не спросил про оценки. Надругойдень, когда старшие были на работе, я лежал у окна и мне была видна калитка в наш двор. Совершенно неожиданно она открылась и во двор вошла мама. Была осень, холодно, а она была в шлепанцах и в больничном халате. Она зашла в дом, плакала и целовала меня, говоря, что ее отпустили из больницы проведать меня. Потом вышла из дома и заперла на замок дверь за собой. Но… со двора она не вышла. Я метался от двери к окну и ничего не мог понять. Когда отец пришел в свой обеденный перерыв кормить меня, я сразу же сказал ему, что мама пришла и где-то во дворе.

Отец выскочил из дома, через минуту — со двора… Прибежали соседи, приехала «Скорая», во дворе ходили какие-то люди, меня оторвали от окна, поили какой-то остропахнущей жидкостью, появилась моя школьная учительница, а с ней мужчина с петлицами на пиджаке, они меня расспрашивали, мужчина записывал мои ответы, во дворе и в доме по-прежнему было много людей, но мне никто ничего не объяснял, я ничего не мог понять…

(Услышав от меня, что его больная раком жена неожиданно пришла из больницы и сейчас где-то во дворе, отец, конечно, все понял. Заскочив в сарай, он подвернувшимся под руку топором рубанул по потолочной балке, которую обвила наша такая красивая, с синими прядями, бельевая веревка. Снял петлю с маминой шеи, но изменить уже ничего не мог.)

Мама оставила записку, но следователь прокуратуры — а это он опрашивал меня в присутствии учительницы — забрал ее с собой.

Потом были похороны, последний поцелуй над могилой холодных и твердых, как лед, маминых губ.

Похороны запомнились огромным количеством детей — ведь мама была учительницей, а в то время учителя не выпрашивали себе уважения. Надо сказать, что очень долго я оставался в глазах людей скорее всего маминым сыном, и именно потому, что она была учительницей. И десяток лет спустя люди, мне незнакомые, оказывали помощь, как только узнавали, что я сын Любови Михайловны.

Такой был забавный случай. В соседнем, соперничающем с нашим, районе я подростком нечаянно наткнулся на группу ребят, выявивших явное желание набить мне физиономию. Они уже было приступили к забаве, но вдруг их вожак, достаточно взрослый парень, присмотревшись ко мне, спросил о том, чей я сын. А убедившись, что догадался правильно, он укротил компанию, не дал ей поиздеваться над сыном своей бывшей учительницы.

Интересный случай рассказала Света — жена моего брата. Она заведовала здравпунктом на фабрике, и к ним явилась с проверкой высокая медицинская комиссия. И вдруг профессор мединститута, член комиссии, спросил ее — не родственница ли она Мухиной Любови Михайловны? Света ответила, что она жена ее старшего сына.

Профессор оказался учеником мамы и рассказал историю, буквально совпадающую со сценарием фильма

«Уроки французского». Мама преподавала биологию и географию, время было послевоенное, в классах сплошь сироты, голодные. И выбрав пару особенно изможденных, мама начинала придираться к ним и ставила двойки. А затем требовала, чтобы они ждали ее и шли к нам домой на дополнительные занятия. Дома начинали с того, что мама садилась обедать и их сажала с собой. (В фильме мальчик красиво и гордо отказывается, но жизнь не такая красивая, как в кино. Дети ели.) После чего проводила с ними короткое занятие и отпускала.

* * *

То, как круто мама закончила счеты с жизнью, не захотев умирать медленно, по-видимому, сильно потрясло меня. Тогда я этого не заметил и лишь десятки лет спустя обратил внимание, что я абсолютно не помню маму. Абсолютно. Она как бы стерлась в памяти. Я помню тысячи мельчайших подробностей детской жизни, эпизоды из детского садика, из различных поездок, я сейчас без фотографии помню лицо первой учительницы. А маму — нет. То есть я знаю, как она выглядела, у нас есть фотографии. Фотографии я помню, а ее саму в жизни — нет. Вспоминаю эпизоды из жизни, массу подробностей, отца, родственников, знакомых. Где-то здесь в воспоминаниях должна быть и мама, но ее нет. Гладкий шелк ее платья и… все. Я помню ее учительский портфель, две защелки на нем, коричневую кожу и блестящую стальную планочку, удерживающую изнутри потертую ручку.

Портфель помню, но маму с портфелем в руках — нет. По мне, пацану, заготовке человеческой, это событие так прошлось. А каково же было отцу?

Какое-то время мы жили втроем, хотя я почему-то слабо помню в этот период брата. Помню, что отец, бывало, приходил поздно, разыскивал меня у соседей по улице. (После смерти мамы я боялся оставаться один в пустом доме и убегал к соседям.) Сказать, что мне тогда было как-то особенно тяжело, что я был очень несчастен, не могу. Да, по-видимому, и период этот был невелик.

Вскоре отец привел мне новую маму и брата, а себе жену и нового сына Валеру, который был старше меня на 4 года. Моя новая мама была вдовой, отец Валеры, тоже фронтовик, довольно скоро после войны умер.

Рассказывать об отце, не упоминая о его и моей жизни с этой мамой, невозможно. Они живут вместе более 40 лет и истинно составляют одно целое. Достаточно сказать, что за это время никто и никогда не слышал не только об их спорах, но даже о размолвках. Я не помню, чтобы в разговорах друг с другом они повысили голос хотя бы на полтона, хотя, повторяю, что мой отец далеко не флегматик.

Придя к нам в дом, мама (по-другому называть ее у меня язык не поворачивается) сразу же оставила свою работу секретаря-машинистки. Оставила ради меня. Чтобы не возвращаться мне со школы в холодный дом. Если говорить, что мой отец может и умеет сделать любую мужскую работу (да и женскую тоже), то мама, безусловно, знает всю женскую, благодаря ей кое-что из этой области знаю и я.

В нашем доме всегда чисто и аккуратно, в этом смысле мама педант, и это незаметно вошло в меня.

Я не терплю ничего валяющегося на полу, даже если кто-то утверждает, что это не валяется, а лежит. Мне непереносимо видеть, когда на постели лежат в одежде. Я твердо знаю, что вещь, взятая в одном месте, должна быть в то же место положена. И знаю, что это не придурь — потеря времени на поиск этой вещи во много раз перекрывает его потерю на восстановление порядка.

До тех пор, пока я не уехал из дома 24 лет, я никогда в жизни не видел таракана, клопа или вши. Это при том, что у нас не было в доме ни ванны, ни горячей воды.

То, что мама несколько лет не работала, было существенной потерей для бюджета семьи, но до тех пор, пока я не стал достаточно взрослым, чтобы, придя со школы, самому нарубить дров, наколоть угля, затопить плиту и разогреть себе еду, мама сидела со мной дома. Потом она вернулась на прежнее место работы, внося в семейный доход и свои 68 руб.

Мама — министр финансов семьи, она несет на себе ответственность за трату денег. Можно сказать, что отец никогда денег не имел, все они были у мамы, и поскольку Валера все-таки ее родной сын, то это порой приводило к различным обидам, в том числе и моим. Мне надо было начать самому зарабатывать, жениться, заиметь детей, чтобы понять, насколько мой отец был прав, передав деньги маме. Я утверждаю, что если денег в семье не хватает (а у кого их хватает?), то тратить деньги гораздо тяжелее, чем их зарабатывать. У нас в семье их тратила мама. Правда, все же большинство их проходило через руки отца. Дело в том, что было общепризнано, что папа более умело делает покупки. Поэтому, когда их надо было делать, мама, не считая денег, вручала папе кошелек и говорила, какие вещи или продукты она хотела бы видеть, а отец шел их покупать.

Возвращаясь, он отдавал маме продукты, как правило, без замечаний с ее стороны, и кошелек, который мама прятала без ревизии. Крупные покупки они, конечно, делали сообща и советуясь. Но деньги были в распоряжении у мамы, и надо сказать, что пользуется она ими сверхразумно.

* * *

Доход семьи был невелик. Отец имел оклад 140 руб., вместе с мамиными деньгами всего набегало около 210. Гена служил, и на четверых (родители да мы с Валерой) и даже на троих — после призыва и Валеры на службу — это было немного. Достаточно сказать, что когда я поступил в институт, мне потребовалась справка о душевом доходе, так как превышение его свыше 110 рублей лишало права на стипендию. Стипендия мне полагалась. После, правда, я стал отличником и доход уже не имел значения, но важен факт того, что доход ниже 110 рублей на человека обусловливал такую помощь государства.

Тем не менее телевизор в нашем доме появился очень рано, раньше, чем у большинства соседей, холодильник-тоже. Я долго упрашивал, пока, наконец, склонил маму на покупку радиолы, а потом обижался, что она не дает денег на пластинки. Не было у нас автомобиля, но никто из нас по этому поводу не страдал.

Карманными деньгами нас с Валерой не баловали, на обед 10, а потом 15 коп. — и все. Редко на что-то другое, да когда Валера стал взрослым, то рубль по субботам — на танцы. Мы с Валерой как-то пытались уличить маму в скупости и долго пересчитывали варианты использования семейного бюджета, но все время оказывались в таких диких убытках, что переставали понимать, откуда мама вообще берет деньги. Умножение обычных цен на продукты на скромный их расход давало сумму, почти равную заработкам родителей. А одежда?

Только потом я догадался, в чем дело. В семье не было никаких лишних расходов, вся одежда всегда штопалась, подправлялась. А что касается еды, то мама здесь виртуоз.

* * *

Мне приходилось писать, что я был во многих странах, но не туристом, а по делу. И в тех странах (как и у нас), как только торговый партнер сходит на землю в аэропорту, в принимающей тебя фирме включается счетчик представительских расходов, списываемых на себестоимость. За любое посещение ресторана платит принимающая фирма. Неопытные, мы сначала этого не понимали и думали, что фирмачи угощают нас от щедрот душевных. И, естественно, пытались из своих жалких командировочных устроить им ответное посещение ресторана. Но однажды мы оплатили посещение ресторана, а фирмачи заметили, что мы не взяли счет, и один из них, не стесняясь, вернулся, забрал его у официанта и положил себе в карман. До нас дошло, что стоимость ужина он истребует у своей фирмы себе лично, хотя заплатили за него мы, т. е. мы занимаемся глупостями. У крупной фирмы представительские расходы велики и ей в принципе все равно, в дорогом вы были ресторане или дешевом. Представил сотрудник счет и объяснение, что ужин был с партнерами — и порядок.

Поэтому наш приезд дает возможность фирмачам посетить такие дорогие заведения, которые без нас никто из них посетить не в состоянии — зарплаты не хватит. Думаю, что все эти рестораны и существуют в основном за счет таких представительских ужинов.

Я не считаю, что у наших людей в еде плебейские вкусы, как это думают многие, что низка наша культура еды, — это наша еда и наша культура. Они другие — и только. И с точки зрения наших привычек к еде, например, в Германии, нас больше всего устраивала бы, скажем, тушеная кислая капуста с сосисками и кровяными колбасками или вареная картошечка с селедкой. Все это есть в Германии, и очень хорошего качества. Но на нашу беду — это пища очень дешевых ресторанов и пивных. И тут мы попадаем в двойственную ситуацию. Конечно, если мы настоим, то фирмачи поведут нас и на сосиски в пивную, но как им потом отчитаться перед начальством в случае неуспеха или недостаточного успеха коммерческих переговоров, как им объяснить, почему они нас кормили в забегаловках? С другой стороны, эти люди, может быть, полгода ждали нашего приезда, чтобы пойти с нами в самый дорогой ресторан и потом рассказывать друзьям, какой вкус имел королевский лангуст в самом фешенебельном заведении города. И, конечно, не сбросишь со счетов и нормальное радушие хозяев.

В результате получилось, что автор ел пищу, возможно, лучших поваров мира, порой в обстановке, когда только тебе прислуживают два официанта сразу, чтобы тебя, упаси Господь, ничто не отвлекло от смакования супа, которым ты должен восхищаться, но который тем не менее видом, а может, и вкусом очень смахивает на супы нашего детского питания. Короче говоря, я думаю, что ел, конечно, не все, но достаточно много из того, что в мире считается очень вкусным, и готовилось это поварами, искусство которых своими автографами подтверждали известные писатели и президенты — бывшие посетители этих ресторанов.

Должен сказать, что из всего, что пробовал, в памяти не осталось ничего, что можно было бы искренне похвалить. Или очень и очень мало, скажем, некоторые салаты, итальянские макароны или устрицы. Да и то, если бы мне вдруг за этой пищей пришлось стоять 10 минут в очереди, я бы не стал спрашивать, кто крайний.

Я сделал это отступление только потому, чтобы читатель понял, что в вопросах еды, ее качества и вкуса автору есть что вспомнить, есть что перебрать в памяти. Тем не менее вкуснее, чем у мамы, я не ел. Она готовила и готовит просто великолепно, даже если сравнивать ее с женщинами ее поколения.

* * *

Потом, когда мне пришлось питаться в столовых, я всегда с содроганием удивлялся, как люди могут съесть полную тарелку пойла, которое по дикому недоразумению называется борщом. И как они могут есть это непонятно жареное или вареное, что кличут в зависимости от фантазии повара то котлетой, то бифштексом. И, кстати, сказать, что наши рестораны в этом плане далеко ушли от столовых, нельзя; есть, конечно, разница, но для меня она несущественна.

Я думаю, что, несмотря на то, что борщ — самое распространенное первое блюдо, вероятно, подавляющего числа граждан СССР, процент тех, кто знает действительно его вкус, незначителен.

Мало вбросить в самый качественный бульон овощи в определенной последовательности. Возле кастрюли должна еще стоять женщина с талантом и трудолюбием повара. Даже на Украине, где женщин не упрекнешь в том, что они не знают, что такое борщ, искусницы в этом деле в толпе не теряются.

Такой пример. Умер мой тесть, Кулиш Владимир Веремеевич, директор сельской школы, учивший три поколения села. Умер сравнительно нестарым, едва разменяв седьмой десяток.

Само собой, что для пришедших на похороны и поминки сельчан это событие было по крайней мере огорчительным. Какая, казалось бы, разница в том, которая из соседок сварит борщ на поминках вдовца? Но нет — для такого неординарного случая не каждая решится варить борщ, да еще и для людей, которые знают, что это такое. С другого конца обширного села пришла женщина, поставила на огонь четырех ведерную кастрюлю и сказала: «Веремеич любил, чтобы капуста в борще была тверденькая». И как задумала, так и сделала. Я опоздал на сутки на похороны и первые поминки, но потом еще несколько дней доедал этот борщ и должен сказать — она борщ варить умеет.

Моя мама умеет варить не только борщ, на кухне она умеет все, и ей не надо специально откармливать молоком поросенка или пивом бычка, чтобы мясо получилось вкусным. У нее любое мясо будет вкусным. Возможно, качество этого мяса не даст ресторанному повару приготовить стейк или шашлык, но вкусное блюдо у моей мамы все равно будет.

Смешно сказать, но пока я не женился и не стал закупать мясо для дома, то думал, что коровье вымя стоит гораздо дороже, чем мясо. Я поразился, когда увидел, что его цена всего 40 коп. Мама так его тушит, что мне казалось, что оно должно быть из числа деликатесных продуктов. Я, конечно, с удовольствием купил много этого продукта, и когда мыс женой в первый раз самостоятельно его приготовили, то понял, почему люди говорят, что у вымени очень неприятный запах. Что да, то да! Но дело в том, что когда мама готовит вымя, запах-то совершенно другой, приятный!

Вот с таким министром финансов у семейного руля папе были не страшны никакие штормы все возрастающей расходной части бюджета, вызванные взрослеющими сыновьями. Концы с концами сводились всегда, и мама уверенно держала корабль семьи на ровном киле.

(Правда, дядя Илларион считал, что расходы на сыновей существенно ниже. «Твоему отцу хорошо, — как-то шутливо сетовал он, — у него всего-то два сына (Гена уже жил самостоятельно), а отцу моих дочерей тяжело — у него целых две дочери!»)

* * *

Несмотря на жесткий экономический курс мамы, я не могу сказать о своем каком-то личном, подростковом безденежье, не могу сказать, что у меня не было чего-то, что мне очень хотелось бы. Даже потом, когда ценность денег стала осознаваться и связываться с возможностью владения теми или иными вещами, кое-какая мелочишка в карманах все-таки водилась постоянно. Правда, это были не только мамины субсидии. Хотя в те годы детский труд был категорически запрещен и для нас было просто немыслимо выбегать на перекресток, чтобы помыть стекла в машинах и тем более перепродавать сигареты на базаре, кое-какие возможности заработать свежую копейку были. Для

меня такой возможностью долгие годы был сбор утиля и пустых бутылок. Конечно, выручка от утиля уходила в основном на резину для рогаток, но бутылки давали неплохой доход, особенно после праздников и получек. По крайней мере, денег сначала хватало на дополнительные сладости, а потом на фотопленку и бумагу и часто — на книги. Хотя я и был записан сразу в трех библиотеках, но в покупке книг есть особое удовольствие, и, может быть, для меня оно связано с тем, что первую такую покупку я сделал очень удачно — это был «Петр Первый» А. Толстого.

Конечно, мама — это мама, но думаю, что крепость семьи определялась все-таки отцом. Он практически не имел (если исключить пчел — это скорее заработок) увлечений. Он не охотник и не рыбак, как брат Гена. Его не увлекают никакие виды спорта, ни шахматы, ни карты, он даже на футбол не пойдет, хотя, возможно, посмотрит его по телевизору. Работа и семья-это два его увлечения. И если в это вдуматься — то очень достойные увлечения.

Сказать, что он пьет мало, будет неправильно. Он в принципе пьет столько, сколько требует данное застолье. Но у него никогда не было потребности пить. Многие десятки лет он пешком возвращался с работы, проходя мимо двух пивных. Он никогда в них не заглядывал, он никогда не организует компанию и не будет в ней участвовать, если она организуется с целью выпить. У него такой цели и никогда не было.

И если отец вдруг приходит домой с работы поздно и выпивши, то это означает, что что-то случилось. Скажем, поздно вечером он входит и по глазам видно, что он «принял». Мама удивленно поднимает брови, а отец без слов вытаскивает из кармана кусок полотна, на котором опускают гроб в могилу и которое потом режут участникам похорон. «Кто?» — спрашивает мама, и отец называет имя товарища, с похорон которого он вернулся. Но услышать от него, что он засиделся с друзьями потому, что ему захотелось выпить — это было бы невероятным, так как этого никогда не было. При этом он не трезвенник и не ханжа.

Необходимо отметить отношение отца к родственникам. У нас много болтают о любви, в том числе к детям, к родителям и близким. К сожалению, в русском языке это понятие слишком универсально, и его применяют там, где оно не применимо. Не применимо, так как имеет альтернативу — не любить.

Это понятие вполне подходит к женщине или другу. Да, я люблю эту женщину, и слово «любовь» здесь точно описывает ситуацию. Что-то случилось, что-то в ней разонравилось, и я уже не люблю. И это понятно, и это точно. Не любишь — и духовной связи уже нет места, она оборвалась.

Но что значит «не любить» отца или мать? Они что — после этого перестают быть родителями? Ты что — свободен от связи с ними только потому, что тебе в них что-то разонравилось? По-моему, у отца в отношениях с родственниками на первом месте было и есть чувство, которое описывается не словом «любовь», а словом «долг».

Нет, конечно, как и все, он о нас — детях — или других близких скажет, что он нас любит. Но я считаю, что на самом деле главное здесь чувство долга, которое освобождает от пустопорожних умствований на тему «любишь — не любишь».

Поэтому у нас в семье были некоторые особенности. Скажем, за всю свою жизнь я лишь один раз был в пионерском лагере (мои дети — ни разу). Хотя думаю, что лагеря полезны и это нормальное провождение времени детьми. Но у нас в семье считалось, что раз наступили каникулы, то я обязан съездить и пожить у дедушки и бабушки. (Мои дети тоже делали это каждое лето, как ни велики были расстояния.)

Не могу сказать, что тогда лично мне это доставляло много радости. Пацаном я был уверен, что самое разумное препровождение времени на каникулах — это быть дома. В полукилометре Днепр, перед ним песчаные кучу-гуры, рядом огромный деревянный мост через Днепр, построенный за два месяца саперами в 1944 г. и к тому времени уже не действовавший, но служивший великолепным местом для различных детских забав — от ловли окуней до пряток или прыжков в воду с любой высоты. Своя компания ребят, неистощимых на поиск развлечений и приключений, которые были, что правда, то правда, не всегда благовидными и одобряемыми взрослыми. Уезжать из дома очень не хотелось. Но… отец считал, что с родственниками необходимо общаться.

Когда была еще жива родная мама, то меня отвозили в Златоустовку под Кривым Рогом, к дяде и тете со стороны мамы. Вообще-то там было интересно. Хотя это было чисто степное село, с недостатком водоемов, но зато в войну прямо через него проходила линия фронта, и это бросалось в глаза везде. Ограды дворов, выполненные колючей проволокой, натянутой порой на ржавые винтовочные стволы, кабины сгоревших автомобилей вместо привычной будки уборной, вход в погреб, оформленный артиллерийскими гильзами, в хлеву подвешенные к потолку каски, выполнявшие роль гнезд для голубей. И огромное количество пуль, гильз и целых патронов под ногами, в заросших окопах и траншеях, пулеметных гнездах. Пацану тут было очень интересно.

Потом, когда отец снова женился, мы с Валерой несколько раз ездили к его бабушке, в Гупполовку на границе с Полтавской областью. Эта бабушка жила одиноко, скорее не в селе, а на хуторе из нескольких хат. В то время там даже не было еще электричества. Но зато рядом была маленькая, вся в камышах, кристально-чистая речка. Там я, кстати, и научился плавать, причем самостоятельно, в играх на воде. Здесь было интересно и по другим причинам. Этой бабушке нужна была и помощь в многочисленных сельских работах, и я гордился тем, что делаю настоящее дело, а не играюсь.

Скажем, заготовка топлива. У этой бабушки две комнаты хаты отапливались двумя русскими печками. Углем их не протопишь, а дров на Украине мало. Топились они кизяком. И я его заготавливал.

Делалось это так. После завтрака я брал ведро, набивал его мелкой соломой и бежал на речку. В своем месте солому высыпал, а ведро использовал для ловли вьюнов и другой мелкой рыбешки. К обеду на луг перед речкой пастух подгонял стадо, чтобы хозяйки могли его подоить. Время от времени коровы выгибали хвост и шлепали на траву лепешку. Я был тут как тут, так как нужно было опередить конкурентов, и руками собирал эту лепешку в ведро. Полное ведро тащил к своему месту, к соломе, перемешивал навоз с ней, лепил густые шары и бросал их на траву. Теперь это уже был сырой кизяк. Через пару дней, когда он подсыхал, я на тележке увозил его во двор, где он сох окончательно. Там же я впервые вязал снопы пшеницы, впервые пробовал молотить, резал сахарную свеклу и следил за производством самогона из нее. Но, к сожалению, эта бабушка скоро умерла.

* * *

Самой неинтересной была жизнь в Николаевке у родителей отца. Это очень большое и чисто степное село. До прудов очень далеко, да и они были нечищенные, в ил можно было провалиться по пояс.

Сверстников на улице почти не было, бывало откровенно скучно. Правда, дедушка тогда был школьным плотником, иу нас почти постоянно квартировали сельские учителя. Поэтому можно было терпеть, пока прочтешь все их книжки, включая и бабушкины — «Учебник Закона Божьего», изданный до революции, и обрывок какого-то писания на церковнославянском, написанный, как бабушка говорила, «с титлами». Бабушка объясняла, как его читать и что это за буквы.

Обычно папа подгадывал послать меня ко времени поспевания вишен. Дедушка в саду завел, так сказать, монокультуру. Яблоня была одна, зато вишневых деревьев штук 120. Кстати, он почему-то все деревья называл вишнями, а вишню — ягодой. Деревья эти были невысокими, метра 2, не более, но давали по ведру-полтора вишен. Вот мне и приходилось несколько дней их рвать. Никто особо не заставлял, но и лежать-то ведь не будешь, когда видишь, что бабушка взяла скамеечку, ведра и пошла в сад. Вот и приходилось дергать ягоды, проклиная эту голубиную работу, крайне неинтересную для мальчишки. Бабушка вишню сушила и сдавала в коопторг, а мне приходилось еще ведра два везти домой, где под руководством мамы шпилькой выковыривать из них косточки. Правда, в другие сезоны дедушка учил меня и молотить, и косить, но в целом жизнь в Николаевке не вызывала восторга.

Не думаю, что отец надеялся, что я всерьез освою какую-либо сельскую работу или сильно помогу старикам. Но, вероятно, он, может, инстинктивно, понимал необходимость связи поколений, пользы ребенку от общения со стариками, с истинной, а не книжной, мудростью. И я, кстати, думаю, что моему сыну от общения с моим отцом, а дочери — с матерью, будет больше пользы, чем от общения с пионервожатой.

* * *

Поскольку воспитывают детей отцы, то следовало бы остановиться и на этом вопросе. В те времена Соломону Соловейчику еще не предоставили союзную трибуну для внедрения в умы родителей поганого яда околопедагогического сюсюканья, благодаря которому последующие поколения все больше и больше становились моральными уродами.

Воспитывали нас отцы так. Взрослые были взрослыми и поступали так, как считали необходимым, безотносительно к тому, что об этом думают дети. Желание ребенка учитывалось только тогда, когда оно не противоречило планам взрослого.

Дети вели себя так, как от них требовали взрослые. Если дети вели себя не так, то их поправляли, если требовалось, то и ремнем.

Надо сказать, что у нас были и преимущества перед нынешними детьми — многие из нас жили не в многоэтажных домах, а на земле. С раннего детства мы не только видели, как все сажается и растет, но и сами в этом участвовали. Вокруг нас бегали собаки и кошки не для красоты и престижа, а для охраны дома и ловли мышей и крыс.

Как правило, у нас в поселке у каждого во дворе, хоть они были и маленькие, была и какая-нибудь другая живность. У нас, к примеру, если отец мог купить недорого пшеницы или кукурузы, бывали куры или утки. Уткам я собирал на болоте ряску, а когда мне захотелось кроликов, то отец их купил именно мне. Я обязан был обеспечивать их кормом, а это ведь требовало новых знаний, хотя бы о видах травы. А когда завел голубей, то это уже было только мое — от реконструкции чердака до добычи корма. (Тут, правда, мне было легче — я ездил в село к дедушке, и тот, конечно, не отпускал меня без ведра проса или конопли.)

Мы автоматически привыкали держать в руках самый разнообразный инструмент. Начиналось с ножа, без которого не сделаешь рогатки. А что это за пацан, который не может сделать рогатку? Игрушек было маловато, и мы сами делали себе игрушечные винтовки и автоматы для игры в войну, луки, стрелы, самострелы, самопалы. (Последние, конечно, следовало делать, когда родители не видят и тщательно от них прятать.) Мой брат сам делал сложные птичьи клетки с западками для ловли птиц, мы плели сети, и никому в голову не пришло бы покупать хоть какую рыболовную снасть — все это делалось своими руками: шлифовались кусочки латуни, заливались свинцом, точились крючки и полировались блесны.

Отец, износив подошвы и головки своих офицерских хромовых сапог, припрятал их на чердаке, полагая в будущем отремонтировать. Однако Гена порезал голенища и сшил из них покрышку к футбольному мячу. Это, конечно, одобрения не вызвало, но в целом наши отцы всегда поощряли любую нашу деятельность, требующую мозгов и рук, если она, конечно, не вредила нам и людям.

Мы, пацаны, были любознательны: если взрослые делали что-то, мы были тут как тут, даже если нас и не звали помогать. В результате наше поколение умственно было в десятки раз более развито, чем последующие. И дело даже не в том, что мы владеем инструментом, а вид инструмента в руках нынешнего поколения чаще всего вызывает и смех, и страх за эти руки — того и гляди покалечатся.

Дело в другом. Для нас почти все в нашей многообразной жизни имеет конкретное, осязаемое значение. А для нынешнего поколения это только слова, абстракции. И когда нынешние академики, наши вонючие гайдаренки, начинают с отсутствующим взглядом вещать про экономику, про производство и себестоимость хлеба и мяса, то что они об этом знают, кроме слов? Наше поколение знало об этом много — оттого, как идет окот, до того, как идет забой.

Наши отцы, воспитывая нас, одновременно стремились нас и развить. А что дают нынешнему поколению эти компьютерные игры или мультики? Убитое время для развития, убитое время для жизни. Одетые, обутые, ухоженные тупые дебилы — «20 м кишок и немного секса», как сказал один из них.

* * *

Я полагаю, что надо бы к чертам характера отца еще раз упомянуть о том, что это храбрый человек, человек, способный пренебречь опасностью для собственной жизни в случаях, когда этого требует долг. Строго говоря, я ни разу не видел его в такой ситуации, пока жил дома. Этим ситуациям при размеренном, спокойном и правильном образе жизни отца неоткуда было взяться. Но уже после моего отъезда случились два эпизода, когда мой отец, скажем прямо — уже старый человек, моментально приводил себя в боевую ярость и действовал крайне решительно.

В один из моих приездов в отпуск мама рассказала такую историю. Они зимою, уже после смерти дедушки, поехали в Николаевку навестить бабушку. Сидели в хате, расспрашивали о том, о сем, и вдруг отец заметил на руке бабушки большой синяк. Он спросил ее, в чем дело, и бабушка заплакала: «Гришка».

Тут дело вот в чем. Бабушка с дедушкой, а тем более одна бабушка всегда, конечно, нуждались в помощи селян: привезти силос, скосить ячмень, обмолотить и прочее. Моральные нормы русского человека, а тем более истинно русского — крестьянина, не позволяют брать за такую помощь деньги. Но ведь и старикам принимать эту помощь просто так тоже не позволяли те же моральные нормы. Поэтому бабушка всегда варила самогон для угощений. Отец на заводе сделал ей великолепный аппарат из нержавеющей стали. А поскольку колхоз был свекловодческим и сахар на трудодни выдавался центнерами, то проблем с варкой напитка у бабушки не было. Но проблема в другом. Зять Гриша все больше и больше спивался, и бабушка это сильно переживала, тем более что в чисто мухинском роду никто не имел пристрастия к спиртному.

Дядя Гриша все чаще и чаще стал околачиваться возле бабушкиной кладовой. Пока был жив дедушка, дядя Гриша не заходил дальше униженных просьб к теще. Но после его смерти защитить бабушку стало некому. И синяк на ее руке прямо на это указал отцу.

Отец вскочил и бросился на улицу, даже не одевшись. Мама бросилась за ним, пытаясь успокоить.

Но до хаты дяди Гриши расстояние было слишком небольшим, чтобы у отца было время обратить внимание на слова мамы. Он ворвался в дом к дяде Грише. Тот стоял между входом и топящейся плитой. Отец, не говоря ни слова,

подхватил его за пояс и бросил на плиту, а затем захватил шею зятя и начал душить. Мама и тетя Мария схватили отца за руки, пытаясь их развести, так как дядя Гриша начал уже хрипеть и синеть. Добавлю, что дядя Гриша и сидел неудобно — на раскаленной плите, правда, его зад спасли ватные штаны. Наконец руки разжали и вытолкали отца на улицу. У отца были сведены челюсти, и только на выходе он сумел пообещать дяде Грише: «Тронешь мать — убью!»

Когда люди говорят мало, словам больше веры. Дядя Гриша поверил, да и трудно было не поверить.

А теперь скажу, что дядя Гриша был лет на 20 младше отца, сухой, очень жилистый крестьянин, и мой отец, невысокого роста, едва доставал головой ему до плеча. Но для отца это не имело в тот момент никакого значения.

А через год я сам стал свидетелем решительности и храбрости отца. У нас был сосед, лет 50, который также злоупотреблял выпивкой. Когда я уехал из дому, ему наконец дали квартиру, и он переехал. Но при этом стал предъявлять к нам дикие претензии. Трезвый, он все-таки не решался к отцу подходить, но несколько раз до этого пытался запугать маму. Я приехал в отпуск, и мы с папой сидели во дворе и разговаривали. Калитка нам не была видна, и мы даже не услышали, как во двор ввалился пьяный Петр. Он возник перед нами крайне неожиданно. У скота в каждой руке было по самодельному кухонному ножу. Кто видел, что собой представляют самодельные ножи, тот поймет, о чем речь.

Я просто растерялся, но отец моментально вскочил, подхватил стоящую у сарая штыковую лопату и, держа ее, как винтовку, бросился к Петру, целясь лезвием лопаты ему в лицо. Тот заметался, но тут и я вспомнил, кто такой и зачем нужен. Мы отобрали ножи почти без потерь, я лишь слегка порезался, но бить лежащего Петра отец не дал, хотя адреналин у меня в крови настойчиво искал выхода. Слегка поврежденного Петра забрала у нас его жена, которая каким-то образом тоже оказалась тут. Видимо, на Петра очень повлияло то, что он увидел отца совсем не таким, каким предполагал увидеть. В любом случае больше на нашей улице его не видели.

Та мерзость, которая сейчас властвует в прессе и на телевидении, заплевала все наше прошлое. Расхожим до тошноты стало издевательство над популярным в свое время высказыванием: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство». Но надо вспомнить детство и посмотреть на сегодняшний день, чтобы тошнить перестало, чтобы понять смысл этого изречения. Да, спасибо! И товарищу Сталину тоже. Но в основном моему отцу, у которого товарищ Сталин работал вождем. Вспоминая свое детство и юность, я пытаюсь найти то, что тогда мне очень было нужно, но чего у меня не было. И не нахожу ничего такого, чего не было, и о чем можно было бы хоть чуть-чуть пожалеть.

Чего мы не получили от своих отцов? Образования? Нет! Что-что, а образование у нас было лучшим в мире. Не только всем доступным, но и лучшим. И, кстати, гораздо лучше нынешнего. Как-то мы с женой по телевизору случайно посмотрели кусочек молодежной передачи с каким-то очередным гениальным шоуменом. Он задал вопрос девочке-подростку о стихосложении, и она ему дала правильный ответ: «Амфибрахий». Бедный шоумен даже закудахтал от удивления — такая маленькая, а такое умное слово знает! Мы с женой только переглянулись: «Придурок! Ведь этому же в школе учат». Жена кончала сельскую украинскую школу, я — русскую городскую, бог знает когда. Мы технари, мы уже не помним точно, что такое амфибрахий, анапест или дактиль, но помним, что эти слова относятся к размерам стихотворной стопы. Чему же удивляться, что это слово помнит школьница? Что же у тебя, придурка, за образование? Неужели уже западное? В то время в школе нас учили. Над нами не делали экспериментов, у нас были учебники, написанные еще для царских гимназий, нас просто учили. И за это наши учителя пользовались у всех глубоким уважением. И по праву.

У нас тогда действительно было всеобщее среднее образование (и высшее — тоже), а не раздача аттестатов зрелости всем лентяям и придуркам, достигшим 17 лет.

До 7-го класса в каждом классе у нас было 3–4 второгодника — за красивые глаза или для отчета никого в очередной класс не переводили — в этом вопросе учителя были независимы. Желающих учителя учили очень хорошо, учили и в классе, и вне класса. (Мои школьные учителя, кстати, в подавляющем числе были евреи по национальности, на что мы не обращали внимания.) Неспособных или ленивых доводили только до 7-го класса, а то и раньше переводили в ПТУ (тогда — ФЗУ). С 8-го по 10-й класс второгодников не было, таких просто отчисляли из школы. Поэтому окончившие 10 классов действительно знали и понимали то, что им полагалось знать по программе. Учителя не любили тех, кто зубрил, учили думать.

Дисциплина тоже была высокой, хотя учителя нас и пальцем не трогали — этим занимались родители, которые тогда понимали, зачем они нужны детям. Надо сказать, что четверка по поведению за неделю была хуже, чем двойка за диктант или сочинение. Процесс получения знаний уважали и дети, и учителя, и родители.

Чтобы закончить с темой воспитания, подчеркну, что и родители, и школа, и общество, и даже, если уж на то пошло, улица тренировали подростка в одном — сначала делать то, что надо, а уж потом то, что хочется. Это принцип воспитания, и этот принцип понимался большинством. Но вернемся к обучению.

Как-то в составе маленькой делегации я попал в ЮАР в числе, может быть, первых чисто советских людей — не эмигрантов, не предателей. Перед отъездом вице-президент принимающей нас фирмы давал нам ужин, но приехал на него слегка поддатый с другого мероприятия. Извинился, но тем не менее еще поддал и стал откровенным, как может быть откровенным западный человек, когда перепьет и забудет, что ему надо показывать себя счастливым и улыбаться на 32 зуба.

Оказалось, что всю поездку мы находились под своеобразным «колпаком». Где бы и по какому случаю мы ни встречались с южноафриканцами — на переговорах ли, за обедом л и, — те люди, что были с нами на этих мероприятиях, на специальных собраниях своих фирм делали подробнейший доклад о том, о чем мы говорили. «Даже все твои застольные анекдоты, Юра, пересказывались. Но поразил нас уровень вашего образования. Мы не догадывались, что оно может быть таким!» — сказал осоловевший и озадаченный бур.

Дело в том, что западное образование — это образование убогого бедного общества. У них нет денег развить кругозор человека. Если студент собирается, например, работать в области экологии, то его 4 года в университете учат только химии, и одной только химии. Скажем, на историю, на физику или механику денег уже не хватает. В результате вне сферы деятельности западного человека с ним очень трудно общаться. Уберите секс, деньги и политику — и с ним больше не о чем говорить. Бывало не по себе, когда в национальном историческом музее Японии в Токио, в 19-миллионном городе, ты ходил по безлюдным залам, а твой советский переводчик, самоучкой учивший японский, рассказывал сопровождающему фирмачу-японцу, что тот видит на витринах — какой эпохи, в правление какого императора. И японец слушал, открыв рот.

Нас учили всему, и мы имеем понятие обо всем. Нас учили щедро, не жалея денег, хоть и было их немного. В результате, если это требуется, мы можем достаточно быстро разобраться почти в любом вопросе или по крайней мере знаем, где самостоятельно найти на него ответы. Южноафриканцам это было в диковинку. У них не укладывалось в голове, как коммерсант-ферросплавщик, специалист очень узкой области черной металлургии, на одной фирме, предлагающей ему цех по производству сыра, вдруг с ходу начинает задавать вопросы о качестве молока и о качестве травы, которую должна есть корова, чтобы получился нужный сорт сыра. А на другой, где по «страшно секретной» (для южноафриканцев) технологии из угля производят бензин, берет за пуговицу главного инженера и не отпускает, пока не уточнит состав синтез-газа, катализаторов и еще многого, чего, по их представлениям, ферросплавщик и слышать никогда не мог.

* * *

И это образование обеспечил мне мой отец, и оно было доступно любому, кто хотел и способен был его получить.

Но образование сейчас мало кого волнует, все хотят развлекаться и отдыхать. И здесь я не могу своих стариков или Сталина ни в чем упрекнуть. И отдых, и развлечения были чрезвычайно доступны в том виде, в котором их вообще можно было дать в то время.

Из раннего детства (может быть, это были 53-56-й годы) мне запомнились летние воскресные вечера. Отец чистит белые парусиновые туфли зубным порошком, мама надевает какое-то красивое платье. Меня уже отмыли, и я в матросском костюмчике. Мы идем в парк, который тогда носил название «им. Кирова». Центральная аллея усыпана розоватыми морскими ракушками, вдоль нее лавочки, за ними гипсовые скульптуры футболистов, дискоболов и девушек с веслом. Родители то и дело останавливаются, заговаривают с многочисленными знакомыми. Наконец мы добираемся до мороженщицы. Мне вручается вафельный стаканчик, и теперь мое внимание сосредоточивается на нем.

Мы идем дальше. Слева от нас остается круглый открытый пивбар, от него несутся гул голосов и кислый запах пива, потом проходим танцплощадку. Слышны звуки настраиваемых тромбонов и саксофонов. Наконец мы выходим на берег Днепра, на трибуну водного стадиона. Справа от нас вдоль берега тянутся башенки водных станций крупных заводов. Под нами, на воде, одни соревнования сменяют другие. Проскочили байдарочники, упираются веслом в воду каноисты, прыгают в воду пловцы или перебрасывают мяч ватерполисты. Вечереет. Мы уходим с трибун. Со стороны танцплощадки уже слышен джаз и смех, но мы сворачиваем к летнему кинотеатру. Папа покупает билеты, и мы с друзьями родителей размещаемся на лавочках. Я сижу гордый, многим мальчишкам приходится проникать в зал через высокий забор, и их пытается гонять изнутри билетер, а снаружи свистит длинный тощий милиционер в фуражке с белым чехлом. Неудачников выводят из зала, но большинство уже спряталось среди зрителей и за экраном на сцене. Кончается фильм, и мы снова идем на берег смотреть последнее развлечение воскресного дня — фейерверк.

Чем плох или недостаточен был такой отдых воскресного дня? Чем уступал он отдыху людей в «цивилизованных» странах? Тут же, в парке, был биллиард и обязательный читальный зал. Меня даже сейчас поражает, что это было едва ли спустя 10 лет после войны, а моя родная 43-я школа, по которой еще в 1941 г. отбомбились немцы, еще лежала в развалинах до 60-х годов, и мы учились, уплотнив третьей сменой 35-ю школу и 7-е отделение милиции.

Депорт? Ведь тогда он действительно был массовым, это уже потом он стал черт знает чем. А тогда каждое предприятие имело по меньшей мере футбольную команду, действовала масса стадионов и площадок. Недавно я прочел, что парусный спорт — самый дорогой спорт, спорт миллионеров. Но мой брат Гена именно этим спортом и занимался. Он ходил на яхте «Финн», а поскольку был моей нянькой, то и у меня в памяти всплывают свист ветра в парусах и романтические слова типа «оверштаг». Получается, что мы с Геной жили в семье миллионеров. Только в отличие от миллионеров развлечение под парусами нам ничего не стоило.

* * *

Сейчас понимаешь, что и праздники организовывались не менее великолепно, пока демонстрации не приобрели дико-глупую, заорганизованную форму. Я же помню демонстрации в студенчестве. И тогда комсорги следили за явкой на них, и тогда были ребята, уклоняющиеся от этого мероприятия, но у нас в группе большинство руководствовалось принципом: «Если тебя насилуют и нет возможности сопротивляться, то расслабься и постарайся получить удовольствие». Тем более что его легко было получить. И мы это удовольствие получали.

Для меня и сейчас праздник без демонстрации, как говорится в одном популярном фильме, все равно что брачная ночь без невесты.

Движение праздничных колонн по городу было настолько отработано, что мы чуть ли не до минут знали, у какого гастронома мы остановимся и сколько будем стоять. Ханжества не было, мы быстро заправлялись спиртным и дальше двигались легко и с песнями. Огромное количество знакомых и незнакомых, трезвых и поддатых, но неизменно веселых и дружелюбных людей создавало уникальную атмосферу действительно народного праздника, которую просто другими условиями невозможно получить. Суть была не в прохождении у трибун, суть была в самом 2–3 часовом движении к ним. А для самих трибун у нас была заготовлена шутка, которая в то пуританское время была достаточно соленой.

Дело в том, что четкая организация движения колонн приводила к тому, что на проспекте Маркса ежегодно и регулярно колонна металлургического института выходила к трибуне параллельно колонне медицинского училища, и рядом с уже расшалившимися ребятами оказывались симпатичные девушки в белых халатах. То ли на трибунах часто менялись люди, то ли не могли оторваться от бумажки, но трибуна регулярно попадалась на одну и ту же удочку. После здравиц в честь металлургов и медиков, в ответ на наше радостное «Ура!» оратор упорно провозглашал здравицу в честь наших советских женщин, что в дословном переводе с украинского звучит: «Пусть живет советская женщина!» Идущие впереди деканы разворачивались и от пояса грозили кулаками, но не помогало. Колонна металлургов вместо «Ура!» тут же рявкала: «С кем хочет!» — и под общий хохот колонны сходили с площади.

Память держит встречу Нового года в институте, когда за накрытыми в спортзале столами одновременно собирались 400–500 студентов и преподавателей, встречу, где я впервые обратил внимание на девушку, ставшую потом моей женой. Гремело несколько оркестров, в одном зале танцы, в другом всю ночь мультфильмы, в третьем аукционы и концерты, а на ковры борцовского зала дружинники бережно укладывали отдохнуть перенедопивших студентов — тех, кто выпил больше чем мог, но меньше чем хотел. Нет, мы умели веселиться с людьми, а не в наркотическом кайфе.

Кстати, о наркотиках мы не слышали, и духу их не было. Я помню за всю ту жизнь лишь одного блатного, о котором говорили, что он курит план. И даже у самих блатных к нему было отношение, как к неполноценному. Об игле вообще не упоминалось. Помнящему это просто омерзительны нынешние болтуны, утверждающие, что в то время жили в какой-то тоталитарной нецивилизованной стране, где все боялись, что вот тебя сейчас схватят полицейские — и в тюрьму. Если в то время боялись курить наркотики, боялись послать дочерей заниматься проституцией — так и слава богу. Но милиция в наше время даже в патрулях часто ходила без оружия, точнее, без пистолетов. О наличии у нее автоматов мы могли только догадываться, а о щитах, шлемах, бронежилетах и дубинках просто не слышали. (Году в 1967 пошел слух, что милицию вооружают дубинками, но тогда они так и не стали ее оружием, по сути, их никто и не видел — слишком дорого обходилось это даже милиционеру — ударить советского человека.)

* * *

Не так давно промелькнуло сообщение, что в Люксембурге одна семья весь свой отпуск просидела в подвале собственного дома. Ей было стыдно перед соседями, что из-за отсутствия денег она не в состоянии была уехать на юг, к морю. Мы в свое время могли иметь какой угодно отдых, причем практически все.

Мы как-то обсуждали эту тему со своими приятелями, семьей врачей. Да, соглашались мы, с выездом за границу были трудности, но парадокс в том, что эта семья хотела отдыхать за границей, любила отдых, связанный с путешествиями и теперь, сама себе удивляясь, начала подсчитывать, сколько и где она была. Оказалось, что даже в свой первый отпуск в начале 70-х, когда они получали не более 130 руб. в месяц, им попалась горящая путевка в Румынию. Затем был круиз по Средиземному морю, в ходе которого они познакомились в Италии с семьей врачей и завели переписку. Кстати, много лет спустя они снова отдыхали в Италии и снова встречались с этими приятелями. Отдыхали в Болгарии на Золотых песках, не говоря уже об отечественных Домбаях и прочих известных местах отдыха.

В нашей семье были другие взгляды на отдых. Отец, как я писал, в отпуска вообще не ходил. У мамы были не в порядке внутренние органы, и она была несколько раз на водах и на юге, но чаще в Трускавце. Я же довольно часто бывал в Крыму — у жены там живут родные дядя с тетей. Но я был в Крыму и холостым, в студенчестве. И никакого события такая поездка не составляла. Наверное, не грех будет напомнить тем, кто забыл, и рассказать тем, кто уже не знает, как это делалось и сколько это стоило.

* * *

Сейчас все обычные студенты просто нищие, поэтому я обязан сказать об основах своего финансового состояния в годы студенчества, хотя бы потому, что у меня, как ни странно, были более привилегированные условия, чем у других.

Дело в том, что я, младший сын в семье, по сути, остался единственным, кому отец мог дать высшее образование. Дать его Гене не получилось. Он прошел медкомиссию и сдал экзамены в высшее военно-воздушное училище. Но не прошло и месяца, как он вернулся домой. Оказалось, что у него есть недостаток, который не был вскрыт медкомиссией военкомата, но который начисто лишал его возможности летать. Почти сразу он был призван и служил в Германии. В конце службы он подал заявление в мореходное училище, но вызова не было, и он решил «погулять» немного за границей и подал рапорт на два года сверхсрочной службы. Вызов из мореходки пришел, когда он уже был оформлен, как тогда говорили, «макароном». Погулять ему особо не пришлось, так как с самого начала он повел борьбу с соперниками за фельдшерицу армейского госпиталя и уже через год на ней женился. И, естественно, навалились денежные дела, потребовалась квартира, родилась дочь и все такое, что задержало его возвращение со службы еще на 8 лет.

Что-то похожее было и с Валерой. Он с 1945 г. — года с еще очень низкой рождаемостью. До службы он едва успел окончить техникум, и его призвали. А вернувшись со службы, он сообщил, что в Ярославле у него невеста, и если он на ней не женится, то вообще ни на ком не женится. Пошел работать и женился. Потом почти сразу развелся, причем в его адрес и плохое слово сказать трудно, на его месте развелся бы каждый и немедленно. Тем не менее у него родился сын, пошли алименты, и ему особо стало не до учебы.

Так что я стал единственным, в кого отец мог вложить свою мечту об образовании. Думаю, поэтому, когда я поступил в институт, родители вдруг объявили, что стипендию они оставляют в моем распоряжении. Это было крайне неожиданно, потому что, когда я после школы пошел работать и с первой зарплаты купил торт и что-то еще, папа мне внятно намекнул, что все это хорошо, но деньги надо отдавать маме. Все.

А тут фактически на карманные расходы 35, а потом повышенная стипендия — 42 руб. Я ведь жил и ел дома, родители по-прежнему покупали мне вещи, требующие достаточно больших затрат — костюмы, пальто и прочее. Среди ребят, которые были вынуждены жить в общежитии и питаться на стипендию, я со своими 42 в месяц был уже богатеньким Буратино. Но этого мало. Когда я почувствовал вкус к исследованиям, меня охотно приняли на полставки лаборанта на кафедру. И хотя этот заработок зависел от вакансий на хоздоговорных темах, но тем не менее рублей 30 в расчете на среднегодовой месяц еще можно добавить. Сама же работа много времени не занимала и часто представляла собой счетную работу или работу с литературой. Затем, каждое лето хоть месяц, ноя где-нибудь работал. А это еще рублей 150.

Мне хватало денег не только на книги и застольные компании, но и на покупки обуви, рубашек и прочего. В то время, скажем, летние туфли, даже модные тогда «мокасины», не стоили больше 10 руб., повседневные до 17 руб., а если задумал себе индийские или английские парадно-выходные-то это уже до 30 руб. Впрочем, индийские выглядели хорошо, а носились паршиво. Но это были уже ужасно дорогие туфли. Очень хорошие рубашки стоили 8-10 руб., трусы, майки-копейки. Правда, это было время, когда из одежды культа не делали, хотя, конечно, никто не прочь был помодничать. Шутили, что начиная от третьего курса студенту полагается носить костюмчик «стран народной демократии», т. е. немецкий, чешский, польский или, на худой конец, румынский или болгарский, ценой обычно от 60 до 80 руб.

Но вернемся к отдыху. Хотя в моей семье на отдых смотрели без вожделения, тем не менее и мне захотелось узнать, что такое пляж на море. И мы со студенческими приятелями ездили два раза в Крым. Во что это обошлось?

Шикуя, мы вчетвером покупали купе до Симферополя. Это стоило около 7 руб. на брата; вместе с проездом на троллейбусе до Ялты все транспортные расходы в оба конца были не более 15 руб. Крым был весь забит отдыхающими, поэтому о гостиницах, санаториях даже разговора не было. Не те мы были персоны, не шахтеры.

Поэтому нам квартира стоила дороже, чем по путевке. Мы снимали комнату на четверых, и стоило это нам рубль в сутки. На 10 суток — это еще 10 рублей. Приезжали мы обычно с тяжелой работы или на заводе, или в стройотряде, поэтому свой отдых мы организовывали самым неправильным, самым противопоказанным способом. Мы не ходили в походы и на экскурсии. Утром мы шли на пляж, завтракая по пути. Это обычно была чебуречная. Четыре свежих больших чебурека и два стакана кофе с молоком стоили 56 копеек.

Но иногда мы шли в шашлычную. Это нам ничего не стоило. Утром там разгружали машины, и мы, освободив «ЗИЛ» от бочек с вином, имели по миске шашлыков и литр сухого вина. На дальнейшем пути на пляж мы покупали 5–7 кг фруктов. Самыми дорогими были персики, они стоили максимум 50 коп. лучшие. Кстати, в автоматах продавалось сухое вино «Рислинг» по 20 коп. за стакан.

Следовательно, завтрак и обед нам обходились в рубль. На пляже купались, играли в преферанс, флиртовали до 17–18 часов. После этого шли в столовую и основательно ели. В то время даже на курорте в столовой трудно было оставить больше рубля. На пути домой мы прикупали булочек, колбасу или копченую рыбу на случай, если захочется есть ночью. Немного, копеек на 50 в расчете на брата. Дома спали и часам к 9 вечера, принарядившись, уже были в парке. Там, в киоске у мороженщицы, в темной аллейке мы за 5 руб. покупали 2 бутылки лимонной водки. Так как пустые бутылки мы отдавали мороженщице, то имели сервис — водка разливалась в 4 стакана с добавлением 4 кусочков маринованного огурца. Выпив залпом, мы шли на танцы (копеек 30). Итого с сигаретами ординарных дневных расходов у нас было едва на 4 рубля. Пусть 5 с мороженым. В расчете на 10 дней вместе с транспортом 75 руб. хватало, чтобы обгореть в Крыму до черноты. Мы брали обычно по 100 рублей, и этих денег хватало, чтобы еще сводить своих девушек пару раз в ресторан или варьете, если удавалось туда попасть в этом столпотворении народа. Но что такое 100 руб. тогда? Месячный заработок женщины, для мужчины этого было уже маловато.

Загрузить вагон мукой в мешках стоило 60 руб. Вчетвером мы справлялись с вагоном за 2 часа, а были ребята, которые вдвоем грузили 2 вагона за ночь. Но я не любил эту работу за чрезмерный надрыв, который надо было проявлять, чтобы не отстать от более опытных товарищей. Да и не сильно в ней нуждался.

Так что денег на отдых в свой отпуск даже дикарем хватало у каждого гражданина, а отпуск по путевке стоил вдвое дешевле. Прятаться в подвале от соседей у советских людей не было необходимости. В цивилизованной стране жили, не в Люксембурге.

Меня упрекают, да я и сам это знаю, что взявшись разобрать какой-то вопрос, я редко иду к нему прямой дорогой, то и дело отвлекаясь на сопутствующие моменты. Но прямо идти почти невозможно.

Сегодня слишком многое извращено, слишком многое поставлено с ног на голову.

* * *

Тешу себя надеждой, что читатели еще не забыли, что эта повесть — о моем отце. Сведем его портрет в более короткую характеристику. Работоспособен, работа — смысл жизни. Предан Родине, предан людям и семье. Мужественен и в мужестве испытан. Храбр. Горд без тени кичливости. Бескорыстен. Рад, когда полезен людям.

С таким мужчиной спокойна любая женщина. С таким гражданином спокойна Родина. И она была с ним спокойна, пока он не постарел: он ее защитил, он ее обогрел, он ее обустроил.

В начале повести я упомянул о первой причине, по которой я написал эту повесть. Теперь о следующих.

Как это ни странно, но я не испытываю особых симпатий и поклонения к официально объявленным героям. Я знаю, что они герои, я знаю, что их полезно прославлять и надо прославлять, но… Может быть, я догадываюсь, что я не такой, и инстинктивно не испытываю к ним доверия?

Как-то В. Бушин вполне доброжелательно назвал меня плебеем. Наверное, Бушин прав, я, безусловно, отношусь к классу людей, результаты деятельности которых всегда должны заканчиваться чем-то конкретным, а не болтовней и славословием. К классу людей, которых не прославляют даже те, кто нас ценит.

Вот, скажем, И. Сталин 24 мая 1945 г. пригласил генералов на банкет в честь командующих войсками Красной Армии и поднял тост за русский народ. Все правильно — Верховный выпил с частью своих генералов за народ-победитель в войне. Но ведь у Верховного были не только свои генералы, но и свои офицеры, свои солдаты. Можно было организовать еще два банкета и выпить с частью своих офицеров, скажем, с Героями Советского Союза, и с частью своих солдат, скажем, с кавалерами ордена Славы? Конечно, можно, и Сталину это, безусловно, было не в тягость. Но все дело в том, что когда дело заканчивается и начинается прославление героев, то в этой радостной суматохе о плебеях как-то чаще всего забывается. Героев-аристократов появляется так много, что становится не до плебеев — им, как правило, адресуется общий привет.

И, видимо, у меня инстинктивное плебейское недоверие к прославляемым героям: ты в самом деле совершил подвиг, исходя из внутренней моральной потребности, или тебе нужна была слава со всей ее словоблудной атрибутикой? Тебя действительно вела по жизни твоя честь и совесть или тебе очень хотелось попасть в школьные хрестоматии?

Думаю, что это действительно инстинктивно-плебейское чувство. Вот, скажем, в школе учительница литературы дважды просила меня не выпендриваться (учителя ко мне в память о матери относились внимательно). Дело в том, что дважды в каких-то важных сочинениях я хотел выбрать не того героя.

В сочинении по «Поднятой целине» я хотел назвать любимым героем не официального героя Давыдова, а малозаметного Разметнова. Давыдов, исключая слабинку по женской части, уж больно правильный, все, что ни делает — все так и все правильно.

А Разметнов больше похож на человека: была война — рубил врагов безжалостно, а наступил мир — и вот он уже кулаков жалеет. Понятно, что с кулаками надо было обходиться круто, но безжалостно-то зачем? Кроме этого он — голубятник, и я в юности держал голубей, — уже не чужой человек.

Думаю, что и Шолохову он был симпатичен, и, может быть, тоже инстинктивно. Ведь когда Шолохов в конце романа бросил троицу героев романа на пулемет, то в живых оставил все же Разметнова. На развод, так сказать.

Еще в романе «Война и мир» я любимым героем назвал не князя Андрея и не пришибленного Безухова — официальных героев, а Николая Ростова, чем вызвал прежний ужас учительницы: «Как! Крепостника?!»

Почему крепостника? Николай — нормальный русский парень, а затем — мужчина. По молодости творил глупости, в первом бою ему было страшно. Ну и что? Зато войну 1812 г. вытянул от звонка до звонка, и, если пользой на войне считать урон, нанесенный врагу, то от Николая пользы было поболее, чем от князя Андрея и Пьера Безухова, вместе взятых. А то, что он после войны растил хлеб и детей, а не подался в революционеры, как Пьер, — так ведь надо же кому-то и кормить этих революционеров.

Спору нет — я определенно плебей и сын плебея. Разве что я настолько гордый плебей, что не имею комплекса неполноценности по отношению к аристократам.

И в-третьих. Я задавал себе вопрос — на кого я хочу быть похожим? Вот, скажем, Сталин. Объемом решенных для СССР дел он вызывает трепетный ужас и пропорциональное ужасу восхищение.

Уникальный человек!

Но мне, не знаю почему, не хочется быть похожим именно на него. И вот, перебирая в памяти всех героев, я прихожу к мысли, что мне больше всего хочется быть похожим на своего отца. В жизни это не получилось, но желание осталось. Думаю, это немалая причина написать об отце.

Как я уже неоднократно говорил, я не был членом КПСС. Но это ничего не значит. Напомню, что просто с первых же шагов на инженерной работе вполне доброжелательные люди стали мне советовать вступить в партию. Так как, дескать, без партии карьеры не сделаешь. Меня это сильно коробило.

Ну что я, недоносок какой-то, что ли? Ну почему, чтобы я в своей работе не потерялся среди своих, мне надо в партию? Я изучал и историю партии, и философию, и научный коммунизм и понимал, что партия — она совершенно для других целей. При чем здесь они и моя карьера? Как будут на меня смотреть люди? Небось будут говорить: «Еще одна сволочь в партию полезла карьеру делать!»

Мой отец вступил в партию на фронте, и когда меня спрашивали: «А что это ты — начальник цеха, а не в партии?» — то я отвечал, что вступлю в нее сразу же, как начнется война. Но на моем веку войны в СССР не было, и не было ее именно благодаря моему отцу-коммунисту. Вот он — действительно коммунист, и это еще повод написать о нем.

Вы скажете — а при чем здесь коммунист? Ведь то, что я описал — это чисто гражданские и человеческие свойства. Притом, что в том году и в том месте, когда и где отец вступал в партию, — а он подал заявление осенью 1942 г. под Сталинградом, — мразь в партию не вступала. Эта мразь вступала в КПСС в основном после войны. Вступала в большом количестве не для работы на благо Родине, а для того, чтобы коричневой вошью впиться в ее тело. И эта вошь тут же отреклась от коммунизма, кактолько появилась возможность еще больше пососать с нашей Родины, как только прошла угроза сталинского дуста. Торжественно сожгла перед телекамерами партийные билеты и стала называть моего отца и его товарищей красно-коричневыми.

Им ли привыкать? Та фашистская сволочь, что грабила Родину в 1941–1945 гг., называла его и его товарищей просто большевиками, а та фашистская сволочь, что грабит Родину сейчас — красно-коричневыми. Но ведь они были и остались одними и теми же, значит, и сволочь по сути своей та же. И это действительно так.

В 4 часа утра 22 июня 1941 г. посол фашистской Германии Шуленбург вручил Молотову ноту о начале войны. Она заканчивалась словами:«…Ненависть большевистской Москвы к национал-социализму оказалась сильнее политического разума. Большевизм — смертельный враг национал-социализма. Большевистская Москва готова нанести удар в спину национал-социалистической Германии, ведущей борьбу за существование.

Правительство Германии не может безучастно относиться к серьезной угрозе на восточной границе.

Поэтому фюрер отдал приказ германским вооруженным силам всеми силами и средствами отвести эту угрозу Немецкий народ осознает, что в предстоящей борьбе он призван не только защищать Родину, но и спасти мировую цивилизацию от смертельной опасности большевизма и расчистить дорогу к подлинному расцвету в Европе. (Берлин 21 июня 1941 г.)»

Кто мог подумать, что через 50 лет опять появятся спасители «мировой цивилизации от смертельной опасности большевизма»? Которые будут бить большевиков дубинками, расстреливать их из танков, и не просто так, а исключительно для того, чтобы «расчистить дорогу к подлинному расцвету в Европе».

Ладно. Есть мой отец-коммунист, есть его товарищи и есть фашистская сволочь. С ними все ясно.

Ну а мы, те, кто в 1993 г. в Москве на соседних улицах жевали сникерсы, когда фашистская сволочь избивала и убивала большевиков, мы-то кто?

notes

Примечания

1

Дивизионный обменный пункт (ДОП) в штатной структуре дивизии выполнял функции склада. — Прим. ред.

2

По инструкции связист после соединения абонентов обязан был слушать их разговор для обеспечения режима секретности переговоров и следить за тем, чтобы говорящие придерживались установленных для телефонных разговоров кодов. — Прим. ред

3

В «Дуэли» № 32 2003 г. стали публиковаться воспоминания участника Великой Отечественной войны Н.И. Близнюка под названием «Самоходчик». Память, видимо, подвела ветерана, так как 80-й горно-вьючный артиллерийский полк (командир майор В.Г. Сухорукое) в то время входил в состав 76-й горно-стрелковой дивизии (а не 75-й, как в «Дуэли» № 33) Закавказского военного округа. В рядах этой дивизии начал службу, участвовал в Иранском походе, а затем и принял боевое крещение в сентябре 1941 г. Н.И. Близнюк. В 1942 году части 76-й стрелковой дивизии по железной дороге перебрасывались к Сталинграду. В районе станции Клетская, куда должна была прибыть 76-я, находился хорошо укомплектованный 817-й артиллерийский полк. Обстановка не позволяла переместить его к городу Серафимовичу, где сосредотачивалась 304-я стрелковая дивизия. Поэтому командование 21-й армии и решило прибегнуть к обмену артполками. Так, лишь в 1942 году 80-й артиллерийский полк вошел в состав (той самой) 304-й дивизии. Позднее 304-я стала 67-й гвардейской стрелковой дивизией, а 80-й артиллерийский полк стал 138-м гвардейским арт. полком. Алексей Ванеев.

4

Артиллерийское орудие тащили 3–4 пары лошадей (в зависимости от тяжести пушки), каждая пара называлась «уносом», на спинах левых лошадей сидели солдаты, управлявшие ими, их должность тоже называлась «уносом».

5

Гребля (укр.) — земляная плотина, насыпь

6

«Катюша» — 82- и 130-мм реактивные минометы (установки залпового огня).

7

«Андрюша» — 310-мм реактивные снаряды, у которых ящики служили и направляющими.

8

Ошибка автора. Немцы выпускали специальные командирские танки, внутри которых из-за дополнительных радиостанций и связистов не было места для пушки. Но чтобы этот танк на поле боя не отличался от остальных, ему вставляли в бойницу маски пушки бревнышко.

9

Отработка — отработанное смазочное масло, обычно становящееся чёрным.

10

С установкой взрывателя на мгновенное действие. С колпачком взрыватель срабатывает, когда снаряд немного проникает в глубь цели.

Содержание

Юрий МУХИН По повестке и по призыву

Не в коня корм

Вне критики

«Один к полутора — не в нашу пользу»

Вшивая Европа

Народ и Сталин

Солдаты и офицеры

Вязьма

Но все же…

З. К. Некрутова-Кетько Мой ослепительный миг

Учительница

Война

Солдат есть солдат

Первый бой

Снайпер

Жить я все равно буду!

Витя

Я дома…

Хочу брать Берлин

Слезы радости и победы

Мой генерал

Мир, дом, семья

Мой муж — Миша

АМЗ

Свердловск-Колыдово

Германская Демократическая

Дома

Рыбалка, Черемшанка

Однополчане

Большая семья

Два друга

Молодые друзья

А.В. Невский Мои дела военные

Финская кампания

Начало

2-я стрелковая дивизия

Первый бой

Передышка

Болотные солдаты

Быт

Люди

Женская рота

Командиры

Хозяйство

Наступательные операции от р. Волхов

Трусость начальника штаба

Кадровое офицерство

К Нарве

Бои за Нарву

Бои под городом Нарвой

Орден

Польша

В Восточную Пруссию!

Мазурские болота

Комдив Перевозников

Подвиг без награды

Мой батальон

Пруссия

Штурм Кенигсберга

Капитуляция Кенигсберга

Конец войне!

Н. И. Близнюк Это вам не 41-й!

Что ни делается, все к лучшему

Призыв

Иран

Первый бой

Война и вдовы

Первая зима

Дважды похороненный

Большое отступление

Большое наступление

Ранение

Хочется отметить несколько запомнившихся эпизодов

На фронт

«Тигры»

Днестр

В Румынии, Польше и Пруссии

Судьба Генки-наводчика

Ю.И. Мухин Отец

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10