Book: Ведьмино отродье



Сергей Булыга

Ведьмино отродье

Купить книгу "Ведьмино отродье" Булыга Сергей

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧУЖОЙ

Глава первая

ГЛУХИЕ ВЫСЕЛКИ

Заканчивалась длинная осенняя ночь. Небо на востоке стало понемногу светлеть. В Лесу было тихо. Разве что только сорвался с соседнего дерева сухой желтый лист, упал на землю – и опять ни звука. Рыжий медленно встал, бесшумно, словно тень, выскользнул из зарослей репейника и остановился, вытянул перед собой передние лапы…

Хотя какой он рыжий? Он, как и все его сородичи, сер как пожухлая трава, у него только на левом ухе небольшое рыжее пятно. И что из этого?! Да, конечно, кое-кто болтает, будто это потому, что в его жилах течет кровь южаков. Но это ложь, он настоящий рык! Ни перед кем он не вилял хвостом, но зато, если такое было нужно, то падал на спину и передними лапами хватал нападавшего за уши, а задними – одним ударом! – вспарывал ему брюхо. Да что и говорить! Кто в месяц Земляники один прикончил четверых лазутчиков? Заика? Или Трехпалый? Или, может, кто-нибудь еще? Нет, это опять он, Рыжий! И так везде и во всем он всегда лучший среди лучших в племени! А вчера и вообще!..

Но тут Рыжий сердито вздохнул и опять осмотрелся, и только потом уже подумал дальше: хотя, конечно, о том, что с ним было вчера, пока что лучше молчать. Да и куда ему теперь спешить? Теперь, после того, что с ним случилось, ему и в самом деле спешить некуда. Он – не они! И Рыжий гордо поднял голову, прищурился и посмотрел на поселок. Там было пусто, потому что они все еще спят по своим вонючим логовам, ничтожества, и только он один…

Вдруг ветка треснула! Или это только показалось? Или, может, это Вожак во сне неловко повернулся? Рыжий посмотрел на логово Вожака, вырытое у самого основания общинного дуба, но там тоже все как будто было в порядке, Вожак, похоже, крепко спал. Тогда Рыжий поднял голову и посмотрел вверх, на черные ветки общинного дуба…

Но сразу же отвернулся и ощетинился. И было отчего! Ведь в самом деле, р-ра! Жил себе, жил, гневно подумал он, и вот вдруг такая гадость!

Гадость, конечно, повторил про себя Рыжий, садясь на траву, но и не только она! А началось-то все с сущего пустяка. Три дня тому назад подул порывистый южный ветер, небо быстро затянуло тучами и пошел проливной дождь. Дождь – это хорошо, дождь поит Лес, поэтому они всегда радуются дождю, они и тогда тоже обрадовались. Как вдруг раздался гром, то есть вверху, на небе, стал слышен перестук копыт Небесного Сохатого. И тут же по небу заметались сполохи. Тогда они все сразу разбежались, попрятались по своим логовам и принялись ждать. Но Небесный Сохатый и не думал никуда пропадать, а все кружил и кружил над поселком, гремел копытами и высекал рогами молнии. Тогда по поселку завыли: «Л-луна! Защитница! Л-луна!» Но тщетно – молния, огненный рог разъяренного бога, свалилась вниз, ударила в общинный дуб и подожгла его. Р-ра! Дуб горел! Гром устрашал! И даже дождь их тогда предал, не загасил огня, и дуб пылал и корчился, скрипел! Все тогда затаились по логовам, никто не только выходить, но даже выглядывать наружу, и то не решался. Ведь же какое это грозное знамение – общинный дуб горит! Значит, Создатель разъярен на них, значит, поселок обречен на гибель. Л-луна, защитница, владычица, Л-луна! – выли по логовам…

Нет, тут же спохватился Рыжий, все молчали, вот до чего они были тогда напуганы! А Сохатый продолжал грохотать, метался взад-вперед по тучам, бодал небо рогами, и от этих его мощных ударов во все стороны разлетались огнедышащие молнии. Дуб продолжал гореть. Шел мелкий дождь. Огонь шипел, шипел…

А потом понемногу погас. Вскоре и тучи разошлись, затих и перестук копыт Небесного Сохатого. В лесу стало светлей и совсем тихо, только с веток мерно капали последние капли дождя. Но все по-прежнему сидели по логовам, никто не смел из них выходить, все ждали знака.

Но вот наконец Вожак первым вышел на поляну. Сперва он прошелся по ней взад-вперед, осмотрелся, а после осторожно сел, глянул вверх, на обгоревший дуб, мрачно зевнул – и вдруг рыкнул! Тогда все стали выходить, подходить к Вожаку и рассаживаться вокруг него. Вожак молчал, и все тоже молчали. Так прошло много времени. Стемнело, наступила ночь. Взошла Луна…

И только тогда они запели – первым Вожак, за ним старейшины, потом бойцы, а потом уже и все остальные. Ночная темнота становилась все гуще и гуще, а голоса поющих все крепче и громче, страх постепенно вылетел из них и заблудился, умер в ночной темноте, а вместо него понемногу окрепла уверенность в собственных силах и надежда на то, что всё не так уж и плохо, как это казалось днем. А что! Ну, был огонь, ну, горел дуб, но ведь он же не сгорел дотла. А умер день и пришла ночь, и вот уже защитница Луна открыла им свой лик, и вот она смотрит на них и согревает их, и, значит, у них еще есть надежда на спасение, если они, конечно, смогут доказать Небесному Сохатому, что они никакие не узколобые, а самые настоящие рыки. И вот как только он убедится в этом, так сразу же уймет свой гнев и вернет им свою милость. Вот как они рассуждали тогда. Точнее, рассуждал Вожак, а они все с ним соглашались. А потом был Великий Клич, который они повторили семь раз, а потом, как и положено, был начат Великий Танец – и они танцевали и танцевали его, и закончили только тогда, когда зашла Луна и небо начали светлеть. Тогда они опять сошлись и расселись вокруг Вожака, и совещались, и избрали искарей, и искари умчались в лес, а они продолжали сидеть, теперь уже возле околицы, и ждать, а искари все не возвращались и не возвращались…

Вот как оно было тогда! Рыжий, прервав воспоминания, еще раз посмотрел на обгоревший дуб, на белое пятно среди его черных обугленных ветвей – и глухо засопел. Он же теперь сразу вспомнил, как это вчера начиналось: они сидели у околицы и ждали. Ждать пришлось довольно долго. Но вот, наконец, вернулись искари и обсказали все, что им удалось выведать, то есть и то, где они обнаружили Младшего Брата, и то, каков он из себя, и как к нему лучше всего подобраться, и даже куда его гнать…

– Р-ра! – перебил их Вожак. – Сам знаю! Без вас!

После чего сразу встал и пошел, и все пошли за ним. А потом, как и он, побежали. Сперва тропа спускались вниз с холма, а затем обогнула овраг. За оврагом, по приказу Вожака, они все остановились, и только Рыжий, названный загонщиком, прошел еще немного вперед, потом резко свернул налево, легко скользнул в низкий ельник – и сразу же взял след и вышел на сохатого, поднял его и погнал! Бежать сквозь чащу было трудно, но Рыжий, распалясь, все наддавал и наддавал. Сохатый дрогнул, засбоил, топот его копыт уже совсем не походил на гордую поступь Небесного Брата, ибо теперь уже не гром, а только трусливый перестук катился по Лесу. Мало того – сохатый быстро выбился из сил и взмок, запах вспотевшего врага бил в нос и доводил до исступления. Рыжий еще наддал и закричал:

– Левей! Левей давайте! Завожу! – потом перемахнул через валежину…

И замер, задохнулся от волнения. Еще бы! Прямо перед ним, и прямо на земле, сверкал ярчайший лунный свет! Днем – и вдруг лунный, это поразительно! И где!? Да в их ближнем лесу, на маленькой полянке, вся земля на которой плотно устлана сырой после дождя иглицей, а посреди – нора в Убежище Луны! О, это даже не удача – это чудо! Шестнадцать по шестнадцать поколений предков охотилось за ним, но тщетно. А теперь вот оно! Рыжий сразу забыл и про сохатого, и про Великую Охоту и вообще про все на свете. Самодовольно кашлянув, он сделал шаг вперед, потом осторожно притронулся лапой к заветной находке…

По ослепительно-белому свечению пробежала едва заметная рябь…

И чудо исчезло! Перед Рыжим была обыкновенная дождевая лужа, в которой плавали желтые осенние листья. Да как же это так, гневно подумал Рыжий, ведь только что он совершенно отчетливо видел Убежище! А теперь также отчетливо не видит ничего. Обескураженно вздохнув, Рыжий резко тряхнул головой…

И вздрогнул от злобного крика:

– Р-растяпа!

Рыжий оглянулся и поморщился. Потому что он сразу все вспомнил! А тут еще:

– Р-растяпа! – гневно повторил Вожак, выбегая к нему из кустов. – Где Жертва?!

Рыжий оскалился, хотел было сказать, что ему это теперь все равно. Но не успел, потому что:

– Молчать! – взревел Вожак и, оглянувшись, закричал: – Трехпалый! Лысый! Р-ра!

И все они тотчас же бросились дальше.

– Р-ра-ра-ра! – неслось уже издалека. – Стой, Младший Брат! Смирись! Р-ра-ра! Р-ра-ра!

Рыжий постоял еще немного, послушал их крики, а после сердито вздохнул и, развернувшись, пошел обратно, к поселку. Он шел не спеша. А то и вообще временами останавливался, ложился на землю и смотрел по сторонам, пытался думать хоть о чем-нибудь. Но ни о чем, кроме Убежища, ему не думалось. Тогда он опять вставал и шел дальше. Шел, шел… А где-то вдалеке, может быть, уже даже за рекой, то и дело слышались гневные крики:

– Р-ра! Младший Брат! Ты где? Мы все равно тебя найдем! Р-ра-ра-ра!

Так оно вскоре и случилось: они настигли его, окружили и, после довольно-таки ожесточенной схватки, завалили и прикончили. А ближе к вечеру с победным пением приволокли его в поселок, бросили к основанию общинного дуба и сразу же начали готовиться к Обряду. Все, даже сосунки, сошлись тогда на площади, и только он один…

Тут Рыжий еще раз сердито вздохнул, резко тряхнул головой, чтобы как можно скорее избавиться от неприятных воспоминаний, потом глянул на дуб, потом на площадь. Площадь была пуста. Все они еще, конечно, спят, с раздражением подумал Рыжий, ведь они вчера так славно навеселились! Попировали и поликовали. И только он, единственный из всех, отмеченный Луной, не был туда допущен. Вожак ему сразу сказал:

– Ты нам чуть все не испортил! Поэтому тебе сегодня здесь места не будет. Да, р-ра! Стеречь!

– Р-ра! – дружно подхватило племя.

И все они делали это с великой радостью, потому что им было очень приятно унизить его. Им еще, наверное, очень хотелось, чтобы он начал оправдываться перед ними и умолять не прогонять его. Но он не доставил им этого удовольствия, а он молча развернулся и ушел, и молча лег здесь, в дальних кустах, и всю ночь сторожил. Все они пели гимны, а он сторожил. Все они пировали, а он опять сторожил. И только когда они все стали возлагать Жертву… Тут он не выдержал, упал, зарылся с головой в репейник и зажмурился. Р-ра, думал он тогда, ничтожные глупцы! Он же ловчее их всех, сильнее, смелее! Да если бы он захотел, то разве бы сохатый убежал? И вообще, за что они его так ненавидят? И ненавидели всегда! Вот именно! Две четверти Луны тому назад, когда была последняя дележка, Заика вылез не по чину, а он его совершенно справедливо, по закону осадил, что тогда было? А то, что его же во всем и обвинили! А что было весной, когда на поселок напали Седые и он сражался за троих, а после с перебитой лапой лежал у себя в логове, хоть кто-нибудь из них тогда помог ему? Нет! Кто-нибудь бросил ему тогда хоть бы одну голую обглоданную кость? Никто! А прошлой осенью, когда он чуть не околел от укуса змеи, хоть кому-нибудь было до этого дело? А год тому назад, когда, они все это прекрасно помнят… Да что тут говорить! Ведь же уже тогда, когда их, сосунков, Вожак впервые вывел на Тропу, все они как только могли унижали его! Но за что? Да, он рыжий, да, он безотцовщина, подкидыш. Да, он вчера не взял сохатого, но зато он единственный из всех – и не только в их племени, но и вообще среди всех рыков – он единственный, кому было дано увидеть Убежище Луны! Значит, он – избранный! И, значит, в нужный срок Луна снова призовет его к себе, и он тогда войдет в ее Убежище и станет, как она, бессмертным. Да, вот именно! Луна, об этом знают все, рождается, растет, стареет, умирает, спускается в Убежище – а после вновь рождается. А после еще раз рождается! И еще раз! И еще! И так же будет и с ним. И вот тогда они поймут, кто он такой! И будут лебезить перед ним, скулить, ползать на брюхе, да только будет уже поздно! Ведь он тогда уже… Ведь он…

Р-ра, глупости, очень сердито подумал Рыжий, что было, то ушло и умерло. Гроза ушла, ушла Великая Охота, ушло Убежище, – если, конечно, это было – и пир давно затих, и Луны уже нет, и небо уже светлое, ночь кончилась. Рыжий, стоявший на краю поселка, смотрел на обгорелый дуб. Там, среди черных корявых ветвей ярким пятном белел череп вчерашнего сохатого. Череп был очень грозен – его огромные ветвистые рога были устремлены прямо к гаснущим звездам, как будто они хотели их сбить, а пасть его была раскрыта так, как будто череп силится вскричать: «О, Старший Брат, будь осторожен с рыками! Они легко со мной расправились! И так же легко они расправятся с любым, кто только посмеет к ним сунуться!». Вот так-то, с радостью подумал Рыжий, теперь поселку нечего бояться, им и охота удалась, и пир, и жертвоприношение. Они – не узколобые! Вот разве что только он сам…

И Рыжий засопел, зажмурился, и вновь – уже в который раз! – представил себе ельник, бурелом и черную после дождя иглицу, и яркий лунный свет, который, как рассказывают старики…

И усмехнулся, и подумал уже вот что: р-ра, бессмертие, а что это такое? Да то, что пусть пройдет еще пять, десять, двадцать лет, и все его сородичи уйдут, а он останется. Так, хорошо, а что дальше? Дальше придут другие, молодые, а он, как самый старший среди них и самый опытный, будет над ними Вожаком, станет водить их в набег, на охоту, первым петь гимны, первым отправлять обряды, первым наказывать зарвавшихся, хвалить удачливых и строго учить нерадивых и – это уже всем – рассказывать о прошлых героических временах. Так пройдет еще пять лет, потом десять, и снова пять, и снова десять, потом еще пять раз по пять и десять раз по десять, и все это время он будет жить под этим самым дубом в этом же самом сыром и мрачном логове, в этом всеми забытом поселке, который даже они сами называют Глухими Выселками – и знать, что это для него никогда не кончится! Так что, он этого хотел? Он разве об этом мечтал? Рыжий нахмурился. И вдруг…

– Эй, ты! – послышалось из-за спины.

Он оглянулся…



Глава вторая

ВРАГ

И сразу резко отскочил, оскалился. Еще бы! Ведь всего в двух шагах от него, под деревом, стоял какой-то незнакомец, на вид очень необычный – он был весь рябой, высокий и короткошерстный. А еще у него был узкий лоб. Р-ра, тут же подумал Рыжий, да то же враг, рви, рви его!..

Но он так только подумал, а на самом деле даже не шелохнулся, и продолжал рассматривать узколобого. Или, правильнее, южака, как узколобые сами себя называли. Но это совсем не важно, а важно то, что Рыжий никогда до этого не видел южаков. Да, он слышал, говорили, что будто где-то очень далеко, на самом краю Леса, они иногда встречаются. Но чтобы они вдруг объявились здесь, в самой глуши, такого никто и представить себе не мог. А вот теперь один из них стоял напротив Рыжего и, как ни в чем ни бывало, смотрел на него. А Рыжий смотрел на южака и невольно отмечал про себя, что хвост у южака тощий как у крысы, а уши длинные, обвислые…

Вдруг южак отрывисто сказал:

– Вот, Рыжий, мы и встретились, – и улыбнулся.

Враг, еще раз подумал Рыжий, бей, рви его!..

Но вместо этого он осторожно отступил на шаг и, ощетинившись, тихо спросил:

– Ты кто такой?

– Тебе? Пока еще никто, – так же тихо ответил южак. – А там будет видно.

Сказав это, он облизнулся. Враг, еще раз подумал Рыжий, и лжец! Да они все лжецы, и дохляки, подумал он уже с отчаяньем. И уже совсем растерянно подумал, что чего он тогда ждет, рвать его надо, вот что!..

Но опять он ничего не сделал! А только спросил:

– Увидим – что?

– Да многое, – негромко, но по-прежнему уверенно ответил южак. – Всего сразу и не расскажешь. А само дело у меня простое: я за тобой пришел. Хочу забрать тебя отсюда.

– Меня? – спросил Рыжий. – Куда?!

– К нам, – просто ответил южак. – Чего тебе здесь торчать? Ведь ты же никакой не рык, и ты это прекрасно знаешь.

А, так вот оно что, гневно подумал Рыжий и усмехнулся. Ну-ну, давай, заманивай, плети!

Южак тоже усмехнулся и сказал:

– Знаешь, знаешь, я вижу. Да и другие ваши это тоже знают. А кто не знает, тот чует, что ты им чужой.

– Р-ра! – не сдержался Рыжий. – Р-ра!

– А не спеши! – все так же тихо, но очень спокойно ответил на это южак. – Не спеши. И я тоже не буду спешить.

После чего он сел, небрежно отбросил в сторону хвост и зевнул. Рыжий совсем растерялся, не знал, что и думать. А южак теперь продолжил уже вот как:

– Не беспокойся. Я же ведь не говорю, что уведу тебя прямо сегодня. Чего-чего, а ждать я умею. Четыре года я искал тебя, и вот, наконец, нашел. Два дня тому назад! Значит, я еще два дня ждал, не спешил.

Тут он вдруг почему-то хмыкнул, мотнул головой и так и замер, наполовину отвернувшись от Рыжего. И так он еще помолчал. А после снова – резко – повернулся к Рыжему и также резко спросил:

– Где твой отец? Ты хоть однажды его видел?

Рыжий смутился, не ответил. Ему было очень противно и стыдно.

А южак очень сердито, и в тоже время насмешливо, сказал:

– Я так и думал! Так я ему и говорил.

– Кому это «ему»?!

– Да твоему отцу! Предупреждал, что дикарям верить нельзя и что как бы они ни клялись, а все равно они его убьют.

– Лжешь! – громко сказал Рыжий. – Мой отец…

И сразу поперхнулся, замолчал. Зато южак оскалился и быстро продолжал:

– Да! Ну еще бы! Конечно! Твой отец был славным, храбрым рыком. И ты такой же, как он. А тут вдруг пришел какой-то узколобый свинопас и хочет тебя отсюда сманить. Но ты не верь ему, гони его прочь! И он уйдет – нет, он трусливо убежит отсюда, поджав хвост, на свою голую безлесую Равнину, и пусть он там после жиреет и нежится, и пусть он там не знает ни голода, ни холода, да там, кстати, такого никогда и не бывает, чтобы кто-то голодал или мерз. А ты сиди себе здесь дальше, в этом своем гнилом болоте, вой на Луну, сноси нападки выжившего из ума Вожака и вообще делай вид, что будто бы не замечаешь всех тех насмешек и издевательств, которыми тебя здесь с таким удовольствием осыпают все кому ни лень. И будут дальше осыпать, и будут унижать тебя, и будут насмехаться над тобой – всегда! Потому что, еще раз говорю, ты здесь чужим был, чужой есть и чужим будешь. Навечно! Вот так-то вот! – и южак резко встал…

А Рыжий подскочил! Р-ра! Враг, подумал он, трусливый свинопас, да как он смеет его поучать! Рвать его, рвать!

– Р-ра! – крикнул Рыжий. – Р-ра! – и бросился!..

Но промахнулся. Враг отскочил, прижался задом к дереву. Р-ра! Р-ра! Рыжий припал к земле, метнулся низом, как змея, вцепился свинопасу в горло, люто сжал челюсти… И заревел от боли! Отскочил! Присел и снова пры…

– Стоять! – раздался властный крик.

Рыжий застыл и оглянулся. Вожак – злой, заспанный, взъерошенный – бесцеремонно оттолкнул его и встал напротив узколобого. А прочие сородичи бесшумно, словно тени, тем временем скользили справа, слева, сзади от него – и вот уже, сойдясь полукругом, они замерли в каких-нибудь двух-трех прыжках от южака. Уф-ф, хорошо-то как, подумал Рыжий, он, значит, все-таки успел их разбудить, поднять! Теперь враг не уйдет, потому что вон нас сколько! Да и куда ему отсюда уходить, Лес, глухомань кругом, и, значит, можно не спешить, присесть, перевести дыхание и изготовиться. А после будет знак – и тогда сразу, первым кинуться, подумал Рыжий, гневно усмехаясь. А осмотрелся и еще подумал, и это уже с радостью, что и другие тоже замерли, тоже ждут знака.

Но южак этого не понял. Он только увидел, что на него не кидаются, и сразу осмелел, оскалился и даже задрал голову. И только тогда Рыжий увидел, что на горле у южака повязана какая-то блестящая и очень крепкая с виду веревка. А, так вот оно в чем дело, понял Рыжий, это она и спасла узколобому жизнь. Значит, в другой раз надо будет хватать или выше нее или ниже…

И тут южак вдруг выпалил:

– Приветствую вас, братья!

Р-ра, вот наглец, подумал Рыжий, сейчас Вожак ему покажет братьев!

Но Вожак пока что только усмехнулся, посмотрел на Рыжего, откашлялся… и опять повернулся к южаку. А южак продолжал:

– Да-да, вы не ослышались. Мы, южаки и рыки, братья. Просто одни из нас живут в Лесу, в норах живут, как кроты, а другие…

И замолчал. В толпе прошло движение. Только один Вожак и ухом не повел, зато очень недобро прищурился. Но узколобый не обратил на это никакого внимания и продолжал:

– А вот другие живут совсем иначе – сытно, вольготно и весело. А почему? Да потому что они, то есть мы, южаки, намного умней вас, смелей и сильней!

Вожак многозначительно оскалился, толпа дружно придвинулась на шаг. Южак весь подобрался и сказал:

– Конечно, я мог бы вам еще много чего рассказать. Очень, кстати, интересного. Но вам, дикарям, этого не понять. Поэтому, чтобы не терять с вами время, я ухожу. Я…

– Взять его! – крикнул Вожак. – Р-ра! В клочья! Р-ра!

И племя дружно бросилось на узколобого. Крик! Толкотня! Лязг! Визг! Казалось, что вот-вот все кончится…

Как вдруг южак резко – и, кстати, очень высоко – подпрыгнул, два раза кувыркнулся в воздухе, перескочил через толпу, в четыре маха миновал поселок – и скрылся в непролазной чаще!

– Р-ра! – дико заорал Вожак. – Заика! Шип! Косматый! Догнать его! Р-ра! Р-ра!..

Трое лучших догонщиков племени помчались вслед за беглецом. А остальные остались стоять. А кто уже и лег, прищурился… Но все они теперь смотрели только на Рыжего. В зрачках у них не отражалось ничего – ни злобы, ни сочувствия, ни даже просто любопытства. Но Рыжий прекрасно знал: так смотрят только на того, кто обречен на смерть. Или изгнание. Что, впрочем, равносильно смерти. Смерть, растерянно подумал Рыжий, но за что?!

И словно бы в ответ ему Вожак заговорил:

– Три дня тому назад сгорел общинный дуб. А почему? Да потому, что гроза пришла с юга. Значит, это южаки накликали ее на нас. Но это еще что! Грозы приходят к нам часто, по несколько раз за лето. А вот зато самих южаков я в наших краях не видел уже целых пять лет. Откуда он здесь вдруг взялся? Рыжий, я у тебя спрашиваю! Зачем он приходил? О чем ты с ним болтал?

– Я? – хрипло спросил Рыжий.

– Ты! – грозно выкрикнул Вожак. – А кто же еще? Ну, говори, что он от тебя хотел, чего вы с ним здесь затеяли и чего не поделили?

Но Рыжий не стал отвечать. Он прекрасно понимал, что отпираться от этих нелепых обвинений, что-то кому-то объяснять, кого-то умолять – все это совершенно бесполезно. Поэтому он, ощетинившись, осторожно отступил на шаг. Племя шагнуло вслед за ним, остановилось. Сородичи – дядья, двоюродные братья – смотрели пристально, глаза в глаза. И улыбались. Да, понял Рыжий, это приговор. Да, это смерть! Или…

Нет-нет, с отчаяньем подумал Рыжий, враг нагло лгал, он чистокровный рык! И поэтому он никогда…

– Р-ра! – выкрикнул Вожак. – Ты сын узколобого. Р-ра!

– Р-ра! – подхватили все и двинулись на Рыжего. – Р-ра! Р-ра!

Рыжий не выдержал и бросился бежать. Никто не стал его преследовать, ибо закон гласил, что обреченный сам решает, где ему погибнуть.

Глава третья

УДАР

Солнце поднялось уже довольно высоко. По небу плыли редкие куцые облака. С реки доносились негромкие всплески – это кормились утки, им скоро лететь на юг.

А на болоте было тихо. Рыжий лежал на кочке и не шевелился. Да и куда ему теперь было спешить? Теперь ему только и осталось лежать. И так он пролежит здесь весь день, сердито подумал Рыжий. Потом наступит ночь, его сородичи сойдутся под общинным дубом и пропоют Песнь Изгнания. Тогда уже вся округа узнает, что в Лесу появился нерык. Такое известие их очень обрадует. О, еще бы! Нерык – это славная жертва. Один нерык, если его правильно возжертвовать, может принести столько охотничьей удачи, что ее запросто хватит до самой зимы на такой поселок как их Выселки, а то даже и на больший. Так что как только Корноухие, ближайшее к ним племя, услышат о нерыке, то они сразу, прямо в эту же ночь, поспешно соберутся и выйдут на тропу. А им навстречу выйдут Красноглазые. А с севера придут Седые. Вот сколько будет всех! И все они будут хотеть заполучить нерыка – славную добычу. А он, добыча, будешь драться до последнего! Там, в Выселках, гневно подумал Рыжий, его разум словно помутился и лапы сами понесли. Но здесь он уже ни на шаг не отступит. Он им не свинопас, не узколобый. Враг нагло лгал! Лгал и Вожак! Мать говорила: «Твой отец был сильным, смелым воином!» Вот как оно было на самом деле…

Р-ра! Довольно скулить! Сам во всем виноват. Рыжий встал, зло зевнул, отвернулся…

И замер. Он увидел след! Совсем рядом! Да как только, гневно подумал Рыжий, он его сразу не заметил! А вон еще один. И еще. И еще. А какой странный след – шаги неправильные, рваные. И передние ступни слишком узкие, и лапы тоже тощие. И вообще, владелец этих лап шел по болоту медленно, с трудом, едва ли не по самое брюхо проваливаясь в грязь. Но это было только видно, а чуять ничего не чуялось. Зато видно было очень хорошо, и Рыжий легко шел по следу. А после он даже увидел клок шерсти на ветке. Клок был белый. Рыжий принюхался к нему, но опять ничего не унюхал. Да только теперь, подумал он и усмехнулся, и так было понятно, чья это шерсть – того рябого узколобого! И Рыжий чуть не взвыл от радости, но вовремя сдержался и прибавил шагу. Сейчас, он думал, он его догонит, рябой проходил здесь недавно, а с такой походкой ему далеко не уйти – и за все с ним сполна разочтется: и за свой позор, и за нерыка, и даже за сохатого – за все! Р-ра-ра! Вперед!

Легко перепрыгивая с кочки на кочку, Рыжий быстро обогнул трясину, свернул на север, пробежал еще немного… И заскулил, и забегал на месте. Еще бы! Следа не было. То есть как только след вышел из болота, он сразу исчез. Теперь Рыжий растерянно смотрел по сторонам и даже по привычке тыкал носом в землю, но ничего не видел и не чуял! Ну, разве что впереди, как ему показалось, травинка примята. А дальше еще одна, дальше еще. А запаха, конечно, не было. Но ничего, гневно подумал Рыжий, и не таких ловили, взбежал на ближайший пригорок и торопливо осмотрелся. Прямо за лугом начинался густой ольховник, слева от него было еще одно болото, а справа пруд, за которым начинались угодья Корноухих. Южак туда не сунется, уверенно подумал Рыжий, потому что там место слишком открытое, он лучше переждет до темноты в ольховнике… Но он явно спешит! А куда? Да конечно к реке! Река, так говорят, выводит прямо на Равнину, вот он по ней, вдоль берега, и попытается уйти. Тогда скорее, напрямик! И Рыжий побежал к реке.

Добежав до реки, Рыжий упал в прибрежную траву, прополз немного, замер и осмотрелся. Никого вокруг видно не было. Тогда он прислушался… и ничего не услышал. Что ж, значит, нужно ждать. Вот только бы ему успеть до вечера, чтобы как только они соберутся под дубом, но еще не заведут Песнь Изгнания, придти, всему в чужой крови и, ничего не объясняя, сесть там, где обычно садится Вожак! Или хотя бы рядом. Но все равно уже никто из них не заикнется, что он полукровка. И будет ночь, взойдет Луна, и он, единственный из всех…

Но тут Рыжий услышал шаги. Они были еще очень далеко, они только чуть слышно хлюпали. И еще был слышен голос, который что-то напевал. Рыжий лежал, не шевелясь. Шаги медленно, но все же приближались. Потом они совсем остановились. Рыжий еще немного подождал, а после очень осторожно поднял голову… И увидел, что это и в самом деле тот самый южак. Значит, догонщики его не взяли, не учуяли – как и он сам его вначале не учуял, а потом даже след не унюхал!

Но и южак тоже хорош, тут же подумал Рыжий со злорадством, он же теперь был так близко, что Рыжий явственно слышал, как он с шумом втягивал воздух и все же не чуял опасности. Значит, старики были правы, когда говорили, что узкий лоб – это не зря, что южаки глупы, самонадеянны…

Ого, а это еще что, тут же подумал Рыжий, когда увидел, что южак вдруг резко выпрямился и встал на задние лапы. Но это было только самое начало! А дальше было вот что: свои передние лапы южак ловко сунул в кусты, порылся ими там, потом крепко во что-то вцепился – и выволок из-под ветвей толстенное, остроконечное с обеих сторон бревно, сел в него… Точнее, сел в просторное, широкое дупло, кем-то старательно выгрызенное в верхней части бревна, взял в передние лапы длинный еловый шест, оттолкнулся им от берега… и поплыл по реке! Рыжий, забыв об осторожности, встал во весь рост, но враг не замечал его – он плыл. Невероятно! Много чего болтали старики об узколобых, но чтобы вот так, играючи, они могли управлять рекой – об этом не было и речи!.. Но, тут же спохватился Рыжий, хватит рассуждать, скорей! И он бросился вдоль берега – к обрыву, к ивам, только бы успеть!..

Успел! Взобрался по склоненному над водой стволу, скользнул в листву, устроился среди ветвей и затаился. Под ним, едва шурша на перекате, текла река.

А вот и враг. Он плыл, сидя в дупле, и опять что-то напевал. Он подплывал все ближе и ближе. И, наконец…

– Р-ра! – радостно выдохнул Рыжий и прыгнул вниз, на южака. – Р-ра! Р-ра! – и стал его душить. Колючая веревка на горле врага теперь уже не мешала ему, Рыжий вцепился чуть ниже…

И вдруг – удар ему! Лапой под дых! Рыжий взвыл, подскочил… И получил еще один удар! И еще! Солнце распухло, лопнуло в его глазах, Рыжий упал и потерял сознание.

…Когда он наконец очнулся, уже вечерело. По небу быстро плыли темные грозовые облака. Южак сидел на заднем конце бревна, держал в передних лапах шест и с любопытством поглядывал на Рыжего. Рыжий зажмурился. Р-ра, со стыдом подумал он, проваляться целый день! И где? Под пастью у врага! Да если бы южак только захотел, он бы давно разодрал его в мелкие клочья и в реку побросал, рыбам скормил…

– Эй! – негромко окликнул южак. – Рыжий! Ты жив?

Рыжий смущенно засопел, открыл глаза. Южак, склонив голову набок, беззлобно наблюдал за ним. Потом сказал:

– Не обижайся, но иначе никак не получалось. Они убили бы тебя, вот мне и пришлось тебя забрать. А здесь, у нас, тебя уже никто не тронет.

Как?! Рыжий подскочил…

Да, точно, Леса не было. Зато река стала намного шире, по ее низким берегам там-сям виднелись заросли рогоза, а дальше, насколько хватало глаз, расстилалась Равнина, то есть голое лысое поле. То есть пустая, гиблая земля! Рыжий, забыв об осторожности, резко ступил на край бревна, бревно качнулось, зачерпнуло краем воду…

– Ты что?! – вскричал южак. – Полегче! Ар-р!

Рыжий поспешно сел и ощетинился. Потом, немного погодя, спросил:

– А… долго мы уже плывем?

– Достаточно, – сказал южак. – А что?

– Так, ничего.

И Рыжий медленно присел, а после лег на дно бревна и вновь зажмурился. Достаточно, гневно подумал он, но сколько? Если судить по брюху, то он уже дня два, никак не меньше, ничего не ел… и провалялся падалью под узколобой пастью, а та его не тронула. Невероятно! Потому что как по лесным, так и по равнинным законам, всегда должно быть так: пойманного в Лесу южака немедленно убивают, но также и рык, попавший на Равнину, тоже прекрасно знает, что здесь ему ни от кого не будет пощады. Потому что рыки и южаки – это заклятые враги. Навеки. А ведь когда-то они были одним Лесным Народом! Это потом уже, спасаясь от суровых зим, трусливые предки узколобых бежали на Равнину и поселились там среди сурков и полевых мышей, и стали строить себе гнезда, как птицы, стали пасти свинов, ходить на задних лапах…



Ну, это нет, тут же подумал Рыжий, про лапы это зря, такого просто не может быть! То есть можно, конечно, иногда вставать на задние лапы, когда тянешься к чему-нибудь, подвешенному слишком высоко. Или можно даже некоторое время идти только на них, когда нужно подкрасться – все это, конечно, можно, так иногда бывает даже немного удобнее. Но вот чтобы всегда, везде ходить только на задних лапах – тут старики, конечно, завираются. И это они делают для того, чтобы еще больше высмеять ненавистных врагов, еще сильнее унизить их…

Ну, и так далее. Все такие тогда были мысли. А время шло, солнце все ниже и ниже склонялось к горизонту. Бревно, влекомое течением, едва покачивалось на волнах. Южак, казалось, задремал. Рыжий сидел, наполовину отвернувшись от него, и мрачно смотрел на воду. Южак подлый лжец, думал Рыжий. И негодяй! Вначале он опозорил его перед племенем, а после заманил к реке, а теперь и вообще везет неизвестно куда. Так встань же, Рыжий, р-ра, и покажи ему себя! Вцепись в него! Ну! Ну!..

Но Рыжий сидел, не шевелясь, и тяжело дышал. А что! Три раза он уже пытался встать, но почему-то так и не смог этого сделать, лапы его не слушались. Он и кричать даже не мог. Что это с ним такое? Да что он, околдован, что ли? Или, может, все намного проще, и кровь есть кровь, время пришло, и в нем действительно проснулся тот, о ком столько болтали в поселке? Но это ложь! Он чистокровный рык! И, более того, он лучший из них всех, ибо, отмеченный Луной, он в нужный срок войдет в ее Убежище…

Луна, испуганно подумал Рыжий, защитница, но где она теперь?! Ведь он уже не у себя в Лесу, а у них на Равнине, а здесь Луны не никогда бывает, она здесь не светит, южаки о ней вообще ни имеют никакого понятия! Она – только для рыков, для ее любимых и преданных детей, а для врагов нет ничего! Подумав так, Рыжий нахмурился и посмотрел по сторонам, потом на южака. Тот как почуял – сразу встрепенулся, открыл глаза и спросил:

– Ну что, может, пристанем?

Рыжий молчал. Тогда южак едва заметно усмехнулся, встал во весь рост, на задних лапах, перехватил шест поудобнее и начал ловко подгребать им к берегу. Солнце склонилось уже совсем низко. Приближались сумерки.

Глава четвертая

ОДИН-ИЗ-НАС

Общими усилиями они вытащили бревно на берег и остановились отдышаться. Хотя, если честно, то запыхался только один Рыжий. И это совсем неудивительно, потому что так долго стоять на задних лапах и при этом еще толкать передними тяжелое, набрякшее в воде бревно – такого ему еще ни разу не приходилось. Рыжий, правда, довольно быстро к этому приспособился, да и южак молчал, не насмехался над ним, когда у Рыжего, особенно поначалу, то одно, то другое не ладилось. Но вот, наконец, дело было закончено, так что теперь можно было опуститься на все четыре…

Однако Рыжий продолжал, как и южак, стоять только на задних лапах и еще делал вид, что это ему не доставляет ни малейшего неудобства. Хотя, на самом деле, у него крепко ломило спину, да и в животе неприятно мутило, но он терпел. Южак же, почесав лапой (конечно, передней) за ухом, сказал:

– Ну, что! Это готово. Теперь иди наверх, располагайся. А я тут пока соберусь. Ну, иди, иди!

Рыжий с плохо скрываемым облегчением сразу же опустился на все четыре лапы, неспешной привычной рысцой взбежал на ближайший пригорок и там осмотрелся. Кругом было тихо и пусто. То есть ни деревца нигде не было видно, ни кустика, а была только одна трава – везде, насколько только можно было рассмотреть.

Вдруг сзади раздался треск! Рыжий быстро оглянулся и увидел, что южак, по-прежнему оставаясь только на задних лапах, расхаживал возле самой воды и подбирал валявшиеся на прибрежном песке почерневшие от времени ветки. Ветки лежали здесь давно, наверное, еще с весны, когда их сюда принес ледоход. А вот теперь южак их подбирал. Зачем они ему, подумал Рыжий. И тут же, сам не понимая, как это у него получилось, он догадался, что будет дальше! И хоть ему стало очень страшно, Рыжий не кинулся убегать, а заставил себя лечь, после чего настороженно положил голову на передние лапы и зажмурился. Теперь он ничего не видел… но зато очень отчетливо слышал: вот узколобый наклонился над землей и поднял с нее ветку, вот шагнул за второй, взял ее и переломил пополам, прижал к груди обломки, и снова шагнул. Вот он подобрал этих веток еще. И еще… А вот он уже и поднимается от реки, несет с собой их целую охапку. А вот…

Но тут Рыжий больше не выдержал и резко открыл глаза. Южак к этому времени уже сидел напротив него и старательно, веточку к веточке, складывал из них что-то похожее на гусиное гнездо. Увидев, что Рыжий внимательно за ним наблюдает, южак откашлялся и заговорил:

– Вот, смотри, это называется Дом. Пока что он пуст. А вот теперь… Только не дергайся! Спокойнее! – с этими словами южак протянул к веткам лапу, резко выпустил когти, воскликнул: – А вот и Хозяин! – и звонко щелкнул когтями! Высек ими искру! Искра метнулась в Дом, в Доме вспыхнул огонь! И заплясал по веткам, задымил, и стал быстро расти!

– Р-ра! – вскрикнул Рыжий, подскочил, хотел уже бежать…

Но все же удержался, замер – стоял на четырех, устойчиво, впившись когтями в землю, и, как завороженный, смотрел на огонь.

Южак самодовольно усмехнулся и сказал:

– Вот так! Учись у Лягаша. Да, кстати, меня зовут Лягаш. А тебя, я слышал, Рыжий. Правильно?

Рыжий согласно кивнул и, на всякий случай, отступил еще на один шаг. Дом, думал он, а в нем смерть! Но Лягаш нисколько ее не боится! И Рыжий, осмелев, осторожно шагнул обратно, к огню. Потом еще раз шагнул. И еще. Потом даже прилег, отбросил хвост в сторону и небрежно высунул язык. И это правильно, подумал Рыжий, рык, он на то и рык, чтобы не бояться смерти. Да и разве огонь – это обязательно смерть?! Ведь даже большой, сильный огонь горит не так уже долго – Лес полыхает день, ну, самое большое два, а потом сила у огня кончается, и он, уже бледный и слабый, спускается на землю, медленно ползет к болоту и там умирает. А здесь, в костре, даже с самого начала огонь не слишком большой. Так что очень скоро, как только Лягаш заснет, никто кормить его не будет, его голодные языки подергаются, подергаются, полижут голый темный воздух, ничего от него не получат и погаснут. И сразу же наступит тьма – кромешная, потому что здесь нет Луны, ведь это же не Лес, а Равнина. Луна, с гордостью подумал Рыжий, рождается только в Лесу, светит только над ним и только в нем же умирает, чтобы потом, опять только над Лесом, родиться заново. Так она там постоянно рождается, растет, умирает и опять рождается. Лес – это угодья Луны. А здесь, на этой дикой голой земле, местный народ никогда не видел Луны. Так они и живут здесь в постоянной ночной темноте, ходят на задних лапах, пасут свинов, после ими же и кормятся – вот как они живут. И пусть и дальше так живут, какое ему до этого дело! Его дело теперь только вот в чем: как только этот самодовольный южак заснет, надо сразу же вставать и уходить отсюда. А уходить очень просто, не заблудишься: вдоль берега, вверх по течению – на четырех, конечно же, так и быстрей, так и устойчивей, – и попадаешь прямо в Лес. И к Луне! Подумав так, Рыжий широко, сладко зевнул и посмотрел вверх, на черное небо, на первые звезды. Да, голодно, дальше подумал он, два дня, а то, может, и больше он ничего не ел. Но это пустяки, не страшно, зимой и похуже случается. Вот только бы вырваться отсюда, поскорее уйти, дойти до Леса, а там бы он уже…

Как вдруг раздался голос Лягаша:

– Ну что, теперь ты убедился в том, что я был прав?

Рыжий сжал челюсти, насторожился. Лягаш сидел по другую сторону костра и, щурясь от яркого света, опять заговорил:

– Да, я был прав. Ты и на задних хорошо держался, да и в передних у тебя хватка цепкая. А теперь сидишь и смотришь на огонь – и ничего. Тебе это уже, я вижу, совершенно не страшно, для тебя вообще в этом как будто нет ничего особенного. А вот обыкновенный, то есть чистокровный дикий рык, тот бы здесь сейчас ни за что не усидел бы. Так что, получается, ты, Рыжий, не…

– Р-ра! – рявкнул Рыжий и вскочил.

– Сядь! – строго сказал Лягаш. – Дай мне сказать!

Рыжий смутился, сел и отвернулся. А Лягаш опять заговорил:

– Вот так-то оно лучше. Не забывай, что я вдвое старше тебя и, значит, знаю примерно во столько же больше. Так вот, лесной народ боялся, боится и будет бояться огня. Объяснить, почему?

Рыжий молчал, нахмурился. Шерсть на загривке у него вздыбилась, когти сами собой впились в траву. Р-ра, снова это наваждение, гневно подумал он, опять он за свое! Да только теперь зря старается, он не будет ему верить, вот и все!

Но Лягаш понял это по-своему.

– Молчишь, – сказал он радостно. – Вот это хорошо. Это правильно! Потому что это ты потом можешь кричать себе, сколько захочешь, но сначала ты должен внимательно меня выслушать.

Сказав это, Лягаш медленно, старательно укладываясь, лег на брюхо, еще немного помолчал, пристально глядя в огонь, и только потом начал рассказывать:

– Давно, даже очень давно это случилось. Все мы тогда жили еще в шалашах, кормились, чем придется, часто голодали. Каждую весну матери приносили большое потомство, но, правда, потом мало кто из него дотягивал до осени. Ну а когда наступала зима, тогда уже валило всех подряд – не только детей, но и взрослых. Так продолжалось много зим. Многие из нас привыкли к этому, считали, что так оно и должно быть, что уж такая у нас судьба. И вот тогда вдруг Один-Из-Нас собрал нас всех – нет, это было очень давно, поэтому он собрал не нас, а наших предков – и сказал им: «Довольно! Я спасу вас!»

Тут Лягаш замолчал, сглотнул слюну и замер. Теперь он просто лежал и, не моргая, смотрел на огонь. Рыжий тоже лежал и смотрел. А вокруг была ночь, было очень темно. Кругом пустая, голая земля, подумал Рыжий. И еще: здесь, на этой земле, говорят, как только наступает ночь, а ночи здесь всегда безлунные, в небе видны только звезды. Звезды – это тоже огонь, звезды – это искры, маленькие молнии, которые зорко смотрят с неба на землю. Они смотрят, очень долго и очень внимательно, и как только какая-нибудь из них вдруг заметит внизу чужака… А мы, рыки, на этой земле, на Равнине, и есть чужаки, и нигде нам здесь не спрятаться, здесь же земля голая, открытая… И звезды пользуются этим, звезды бросаются с неба на нас, на здешних чужаков, и убивают, и сжигают нас! Вот что о здешних местах говорят старики. Вспомнив такое, Рыжий засопел. И страх – холодный, липкий, противный – проснулся где-то у него в нутре, и заворочался, и потянулся к горлу.

А узколобый опять заговорил, и теперь уже чуть слышно, как во сне:

– Так вот, Один-Из-Нас сказал: «Довольно, я спасу вас». – «Как? – удивились старики. – Ты что, собрался сразиться с Зимой и обратить ее в бегство?» – «Нет, – отвечал Один-Из-Нас, – зачем, пускай себе Зима гуляет где хочет, а мы в своих домах поселим Лето». Все, конечно же, стали над ним насмехаться, а он и ухом на это не повел, он поднялся на Священную Гору и лег там, и принялся ждать. Так он ждал шестнадцать дней. А на семнадцатый увидел радугу.

Лягаш вздохнул и перевел дыхание, и немного помолчал. А после опять продолжил – на этот раз хрипло и торопливо:

– Да-да, действительно, Один-Из-Нас увидел радугу – и побежал по ней на небо, к Солнцу, и получил там от него огонь, принес его своим сородичам, развел Первый Костер и возгласил: «Вот вам Огонь, сын Солнца, Жизнь, Тепло!» Народ возликовал. Но, к сожалению, в тот радостный, великий, достопамятный день нашлись среди нас и такие глупцы, которые, убоявшись огня, бежали от него в Лес, забились там в глубокие темные норы, и очень скоро одичали там, и…

– Ложь! – крикнул Рыжий. – Ложь! Это не мы бежали от Судьбы, а вы!

– Мы, что ли?!

– Да!

– Ха-ха!

– Не смейся! Вы! Бежали из Лесу, забились в птичьи гнезда, одичали!

– Так что же по…

– Молчи! Не смей! – воскликнул Рыжий и вскочил, и закричал уже совсем без удержу: – Да, вы хитрее нас, вас больше! Да, ваша огненная смерть приходит и сжигает нас! Но все равно вам нас не одолеть! С нами Луна! Свет от нее – только для нас, над Лесом, а вам ее никогда не увидеть! Вы…

– Что, что?! – переспросил Лягаш, быстро вставая. – Луна? Только для вас? А это как называется?! – и он указал на небо.

Рыжий, почувствовав недоброе, с опаской поднял голову…

И увидел: Луна, дарительница жизни, Луна, рожденная в Лесу только для Леса… теперь как ни в чем ни бывало, совершенно точно также светила и над Равниной. Да что же это такое получается, гневно подумал Рыжий, ведь говорили, что она живет только в Лесу, только для рыков, и только к ним, своим любимым избранникам, она приходит на помощь… А что теперь? Чем теперь рыки лучше южаков? И где тогда Убежище? Почему бы ему не быть здесь, на Равнине? А если это так, тогда… Но Рыжий дальше не думал, он просто стоял возле костра, смотрел по сторонам… и ничего не чувствовал – ни боли, ни обиды. Да и какая тут боль, когда все умерло, когда все вокруг ложь!? Рыжий медленно лег на брюхо и зажмурился. Костер тихо потрескивал. Лягаш молчал. А Рыжий думал: вот и всё. То есть все то, что у него было раньше, теперь умерло, ничего у него не осталось. Пять лет он жил в Лесу… Нет, даже не в Лесу, а так – тот мир, который был ему раньше известен, это даже не весь Лес, а только его маленький кусочек. Он же видел только свой поселок, охотничьи угодья племени и пограничный ручей, через который они иногда ходили набегом на соседей – на Корноухих или на Седых. А дальше, как он слышал, были еще и другие какие-то племена и другие поселки. И всё это был Лес. Лес – это угодья Луны. Да, и еще говорили, что где-то за краем Леса есть Равнина, но это уже где-то там, в безлунной дикой стороне, там, где живут враги. Враги – и всё. И Рыжий кивал, да, соглашался, там враги, но никакого дела ему до них не было, потому что они жили слишком далеко.

И вдруг всё стало наоборот: вот она здесь, перед ним, эта Равнина, теперь куда ни посмотри, куда ни побеги, везде только она и она. И над нею Луна – точно такая же, как и над Лесом. А вот где теперь Лес, этого и не представить, так он теперь далеко. Так как же теперь быть?! Рыжий тяжело вздохнул и открыл глаза.

Лягаш, смотревший прямо на него, опять заговорил:

– Да, это верно: мир, в котором мы живем, очень велик. Но что в этом плохого? И что плохого в том, что твоя разлюбезная Луна светит везде, то есть не только над Лесом, но и над Равниной? И вообще над всей Землей, которая, кстати, неизмеримо больше и Леса и Равнины вместе взятых. И разве это унизительно – быть южаком? Вот твой отец… Да, твой родной отец! Ты слышишь меня, Рыжий?

Рыжий лежал, уткнувшись головой в лапы. Лягаш молчал, он не торопил его с ответом. Дул слабый южный ветер. Чадил костер… Вдруг Рыжий сел и спросил:

– А мой отец… ты разве знал его?

Вместо того, чтобы сразу ответить, Лягаш взял прут и стал шевелить им уголья в костре. Огонь, набравшись сил, взметнулся выше. Только тогда Лягаш отбросил прут и, посмотрев на Рыжего, сказал:

– А вот тебе еще одна история. Про Зоркого, про моего приятеля. Он жил… примерно там же, где и я. Но только я жил на Бугре, а он жил возле заставы. Мать его, Старая Гры, варила травы, знала заклинания. И то ли из-за этих ее трав, а то ли просто из-за того, что он таким уродился, не знаю, но уже к трем годам Зоркий был в такой силе, что мог запросто свалить любого. И про него сразу пошла слава. Может, это была не самая почетная слава, но она все-таки пошла! А что еще?! Все хорошо! Князь как услышал про Зоркого, про его подвиги и молодечество, так сразу пригласил его к себе на службу, то есть в дружину. И там, у князя в дружине, мы с ним и встретились. И крепко подружились. Вместе служили, вместе после службы рвали когти, то есть ходили пировать, и вместе воевали. Воевать – это, значит, ходить в набег. А князь – это у нас как у вас вожак. Нет, не совсем так. Князь – это как вожак над вожаками. На Равнине много вожаков, еще больше, чем в Лесу, а наш князь всеми ими заправляет. Кто из наших вожаков ему перечит, с тем он сразу воюет. То есть отправляет на него в набег своих дружинников, по-вашему догонщиков. Такой набег мы называем походом. А бывают походы и в Лес. И вот мы, я и Зоркий, и вся остальная наша дружина, воевали, ходили в походы. И как-то раз, после одного такого похода, когда мы уходили из Лесу… Да, оттуда, от вас. Но не совсем от вас, конечно, а с нашего края, с Опушья. Так вот он мне тогда вдруг сказал: «А я останусь здесь». – «Как? – удивился я. – Зачем?». – «Так, – сказал он. – Я так хочу. Построю здесь себе логово, женюсь, приму Лесной Закон. Ведь я похож на рыка, правда?». – «Ар-р! – сказал я. – Ходить на четырех, как свин, и жить в норе, как крот. Да ты в своем уме?». – «В своем, – ответил он. – Ум в голове, а не в стопах, и поэтому буду я ходить на двух или на четырех, уму это неважно. Ему важно, куда я на этих своих двух или на четырех собрался. – После он помолчал и добавил: – И, может быть, ему еще важней, не куда, а к кому я пойду». А я спросил: «А у тебя уже есть, к кому?». – «Да, – он сказал. – Уже есть. Я ей помог бежать из-под облавы». – «Где это было? – спросил я. – Как? И когда?» А он в ответ на это только засмеялся и головой замотал – мол, ни за что не скажу. Я тогда тоже засмеялся. Ведь я тогда подумал, что он шутит, ведь все это было сказано мне на пиру. Пир – это… Ну, ты знаешь, что такое пир. Пир, он везде одинаковый пир. А вот после пира… Да, сразу, той же самой ночью, мой лучший друг Зоркий исчез! И я тогда, стыдно теперь признаться… Да что там я – мы тогда все, вся наша дружина, так и не взяли его след. Не смогли! И так и ушли тогда ни с чем. После много было разговоров об этом, князь о Зорком кручинился. Ну а потом время прошло, князь про него забыл. И другие забыли. Но только не я! Мы же с ним были лучшими друзьями! Вот поэтому я с той поры каждый год все возвращался в ваш лес и возвращался, и искал его. И не находил. А теперь…

Тут Лягаш вздохнул и замолчал, посмотрел на Рыжего, и это опять молча… а после наконец сказал:

– А теперь искать его уже не надо, теперь я вижу, что он убит. Да, Рыжий, это я по твоим глазам ясно вижу – он точно убит. А еще я в твоих глазах вижу вот что: что ты с нетерпением ждешь, чтобы я скорей заснул, чтобы костер погас, и чтобы ты тогда…

Но тут Лягаш прищурился и замолчал. А после сказал так:

– А ведь ты прав. Я и действительно устал, я спать хочу.

После чего он широко, сладко зевнул, потом опять зевнул, потом опять, потом лег поудобнее, закрыл глаза…

И вон он уже, кажется, действительно заснул. Ночь, тишина кругом. Костер уже почти погас. Тогда Рыжий осторожно поднял голову… И увидел Луну! Рыжий вскочил. Л-луна, подумал он, она здесь такая же, как и в Лесу, она и здесь рождается, растет и умирает, и снова рождается. А он родился в Лесу, и уже умер там – для них. А вот теперь он здесь, и он здесь уже не один, с ними Луна. Луна рождается и здесь. Так, может быть, и он здесь родится? А что, с волнением подумал Рыжий, а почему бы и нет? Вон сколько раз мать ему говорила: «Твой отец был смелым, сильным воином. Они убили его подло, из засады. Но у тебя судьба будет счастливая, я знаю!». Да и действительно, тут же подумал Рыжий, на что это он теперь ропщет, чем это он так недоволен? Его изгнали, он был обречен, и разорвали бы его, а кости изглодали бы и бросили воронью на потеху. А так он жив и здоров, и в тепле, над ним светит Луна, значит, она его не покинула, значит, она по-прежнему готова ему помогать. Тогда чего ему еще надо? Рыжий, одумайся! Ляг, успокойся и закрой глаза. Сон прибавляет сил и умерщвляет страх. Завтра проснешься, будто заново рожденный. Спи, Рыжий, спи…

Глава пятая

ДЫМСК

Утром Лягаш насилу растолкал его, сказал:

– Вставай. Завтрак готов.

Рыжий принюхался и сразу подскочил. Еще бы! Потому что это было вот что: пока он спал, Лягаш поймал в ближних кустах двух уток, запек их в глине на угольях – и вот теперь Рыжий жадно хватал, обжигаясь, горячее сочное мясо, урчал, бил по земле хвостом. Ну кто бы мог предположить, поспешно думал он, что мясо, обожженное на костре – это так невероятно вкусно?! Но и это не все! Потому что разве он еще вчера поверил бы тому, что здесь, на этой чужой, лысой земле, он наконец почувствует себя по-настоящему свободным, сильным, смелым?! Да-да, вот именно! Вожак, сохатый и общинный дуб, и сами Выселки, и даже его собственное логово – все это теперь осталось где-то очень далеко, а, может, и совсем нигде не осталось! И слухи, и насмешки – тоже где-то там, для них он тоже умер. А зато сам он как будто еще раз родился! И кто он теперь, рык или южак, разве это важно? Он – это просто он по кличке Рыжий, а рядом с ним Лягаш, его попутчик, с ним хорошо и надежно, и просто, чего еще можно желать?! Поэтому когда Лягаш сказал ему «Пора!», встал и пошел к реке, Рыжий не мешкая вскочил и по-южацки, только на двоих, поспешно двинулся за ним.

На берегу они столкнули лодку в воду, взялись за весла, выгребли на стрежень… Ух, сколько новых, прежде неизвестных слов! А дел было еще больше! Но Рыжий легко с ними справлялся – и вскоре он приспособился грести ничуть не хуже Лягаша: стоял, упираясь задними лапами в дно лодки, а передними ловко орудовал веслом и еще успевал посматривать по сторонам. Правда, смотреть там было не на что, берега опять, как и вчера, были пустые, на них была только одна трава. Но скоро, говорил Лягаш, Рыжему будет на что посмотреть, у него даже глаза разбегутся, потому что они плывут в Дымск. Дымск – это очень большой поселок, то есть город, вначале его построили на одном холме, а теперь он занимает уже семь. Вот как он разросся! А Дымском он назывался потому, что там идешь по улице, а изо всех домов дымы и дымы. И это хмельные дымы, и свиные, и еще всякие, какие хочешь! Что, тут же добавлял Лягаш, думаешь, а примут ли там тебя, а не припомнят ли тебе твое происхождение и не затравят ли? Нет, конечно, и не сомневайся, это же тебе не Выселки, а Дымск, и там же кого только нет! Поэтому там никому не будет никакого дела до того, какой ты масти и откуда ты взялся. Там главное вот что: ты, когда надо, помалкиваешь, без нужды в свары не лезешь, законы соблюдаешь – ну и живи себе, и дело для тебя всегда найдется, и будет тебе кость, не пропадешь. А если ты к тому же еще смел, цепок и храбр, тогда и вообще ни о чем не кручинься. И так было всегда! Вот, скажем, Зоркий, твой отец, он тоже поначалу ничего не имел, болтался на разным углам, а после вон как поднялся, прославился! Его до сих пор в Дымске вспоминают. И, надо думать, скоро и о тебе тоже будут говорить с почтением. А пока загребай, не зевай!

Вот так они и гребли тогда, и вели примерно такую беседу. Под вечер миновали Свинск, поселок свинопасов. Свинск – это пять или, может, даже шесть десятков больших гнезд, то есть домов, сверху покрытых камышом. А стены тех домов были сложены из обожженной глины и в каждом был очаг, то есть место, где горел костер, а дымы от тех костров выходили через трубы. Трубы – это дупла в крышах. Такие были там дома и их было несколько рядов, то есть улиц, а перед ближайшей к реке улицей, то есть у самой воды, на водопое стояло стадо свинов. Свины – это жирное бесшерстное кобаньё, которое боится южаков и никуда от них не убегает. А южаки их сперва кормят, а потом, когда надо, убивают их и едят.

Но на это удивительное кобанье, то есть на свинов, Рыжий почти не смотрел, а только на южаков. А сколько их было там! И, главное, все они, как об этом говорил Лягаш, действительно были очень разные – были среди них и белые, и черные, и рыжие, и пегие – любые! И были высокие и низкорослые, мохнатые и почти лысые, висло– и остроухие, длинно– и совсем бесхвостые, и еще другие всякие, просто даже трудно было поверить, что такие могут уродиться! Тогда и вправду, думал, глядя на них, Рыжий, какое дело будет дымским как до его масти, так и до его происхождения. Надо только научиться хорошо ходить на задних лапах, а передними наловчиться шевелить так ловко, чтобы пальцы на них распрямились и разработались – и тогда он по праву будет здешним, а не дикарем. Вот о чем думал Рыжий, когда Лягаш, глядя на Свинск, вдруг сказал:

– Весной здесь были свинокрады Ну, эти, из вашего Леса. Их была большая орда! Наши укрылись в загонах и восемь дней держали осаду. А потом подоспела подмога, и мы гнали их до самой Гиблой Чащи. Левей, еще левей бери!

И Рыжий греб, старался до изнеможения, ему было совсем не жалко свинокрадов, он же уже не думал, что они его сородичи. В Дымск, в Дымск, с азартом думал Рыжий, скорее в Дымск, а там Лягаш не подведет, научит, чему надо, он же знает и умеет все: как прыгать на костер и не гореть, как путать след, как пить отравленную воду и как не дышать под водой, и как одним грызком срывать с врага шейный ремень, то есть ту самую веревку, на которой Рыжий чуть было не лишился зубов. Р-ра, ну еще бы! Ведь шейный ремень густо утыкан острыми железными шипами, а железо – это дар огня. Шейный ремень имеют далеко не все, а только те, кто его заслужил.

– Ремень, – говаривал Лягаш, – не любит простаков. Вот, видишь, я иду, склоняюсь влево, делаю замах…

А дальше случалось что-то непонятное и Рыжий падал. Лягаш приказывал вставать, и он вставал. Лягаш опять показывал, только теперь замедленно, ложный замах, косой отход, переворот, двойной переворот с подходом, брык, душку, ласточку… Ну, и так далее. И так три привала подряд, три долгих ночи у костра Лягаш учил Рыжего секретным боевым приемам, прыжкам через препятствия, а также высеканию огня и выжиманию воды, лечению ран, сниманию следов, отводу глаз. И, главное:

– Прямохождение, мой друг, прямохождение! – повторял он раз за разом. – Нет задних лап, есть только нижние, точнее, просто стопы, и нет передних, а есть верхние, точнее, просто лапы. И их затаптывать нельзя, ранить нельзя, а обмораживать тем более. Их надо беречь как глаза! И пальцами делай вот так, так и еще быстрей! Сжал, разжал, сжал, разжал! А теперь возьми эту соломинку. Теперь подбрось ее. Поймай. Подбрось, поймай. И не сутулься, стой прямо. Еще прямей!

И Рыжий выпрямлялся, не сутулился. Бросал соломинку, ловил. Потом брал камни и метал их в цель. Первый, второй привал не попадал – ни разу. Потом, уже только на третью ночь, он наконец попал! Сбил старое воронье гнездо – такая тогда была цель. И так он его сбил, что только прутья полетели во все стороны! Жаль, никого там не было. Но все равно Лягаш сказал:

– Ар-р! Хорошо! И твой отец тоже был очень меток. Бывало, сидим в костярне, отдыхаем, а он возьмет кувшин, прицелится… Но это еще что! А гиблый зуб метал на двадцать пять шагов, и, кому надо, прямо в глаз! – И тут же объяснял: – Гиблый зуб это такая железяка, на пять зубов на растопырку, то есть они во все стороны. Ее вот так берешь, бросаешь, чтобы получалось с подкрутом, и она летит, впивается и рвет. Рвет лучше всякой пасти. Представляешь?

Да, Рыжий представлял, кивал. И понимал: вот для чего нужно терпеть, стоять на нижних лапах – чтобы верхними, свободными, и высекать искру, и метать зуб, и еще это, как его… Но не всегда мог вспомнить, и тогда опять удивлялся, что чего здесь только ни придумали, чего только Лягаш ни рассказывал! И про отца, и про князя, и про его догонщиков, их называют лучшие, и про сам Дымск, про тамошних жильцов, про их сытость и лень, про их богатство. И, главное, про удаль лучших. Вот лучшие – это ого, вот где действительно судьба! Мать намекала на нее, но впрямую так и не сказала – но все равно как она тогда говорила, так теперь и сбылось, думал Рыжий. Нет, тут же думал, еще не совсем. Но почти! Лягаш сказал, всё будет хорошо, всё – обязательно, он это ясно видит. И Рыжий изнывал от нетерпения. В Дымск! В Дымск! Скорей! И поэтому когда утром четвертого дня на правом берегу показался уже не какой-нибудь нищий поселок, а самый настоящий зажиточный город, Рыжий сразу вскочил.

– Ар-р! Сядь! – строго сказал Лягаш. – Это еще не Дымск.

– А что?!

– Еще только Глухов. Но это уже тоже город. Правда, малый.

Рыжий вздохнул и сел. А Лягаш продолжал:

– У Дымска знаешь какие стены? Высокие, бревно к бревну! А здесь даже не стены, а кучи земли. Называется вал. Вал, правда, глиняный, и поэтому осенью, когда дожди, он так раскисает, что уже не только чужим, но уже совсем никому через него не пройти. Только чего туда ходить? Захолустье, одно слово!

И он отвернулся. Они опять взялись грести. Гребли, подплыли еще ближе. Лягаш опять заговорил:

– Глухов пройдем, и там начнется река. Настоящая! Потому что это еще не река, а речка. Речка Дикунья, вот что это. А когда будет река, название Голуба, вот тогда мы прямо по ней, по Голубе, и выплывем к Дымску. Да, там река! – и Лягаш, облизнувшись, продолжил: – Она будет шире раз в пять. А сколько там рыбы! Вот так лапой зачерпнул – и сразу любую за жабры. И рыбы – вот такие! Рыбины! А здесь что? Одна мелюзга. Греби давай!

Рыжий греб, очень старался. Глухов быстро приближался. Но в Глухов Рыжий тогда так и не попал. Потому что когда до города оставалось всего шагов пятьсот, не больше, они, так приказал Лягаш, свернули и пристали к берегу, и затащили лодку в ближайшие кусты.

– Жди меня здесь, – сказал Лягаш. – Я к вечеру вернусь. И никуда не отходи, и вообще, лишний раз не высовывайся. А если тебя все равно вдруг найдут, в свару не лезь, скажи, что ты при мне, то есть при Лягаше. И еще обязательно скажи, что я везу тебя к нему.

– К кому? – спросил Рыжий.

– К нему, и все, – строго сказал Лягаш. – Всё. Ухожу. Ждать!

И ушел. Рыжий остался при лодке один. День тогда выдался погожий, теплый. Рыжий лежал в тени, смотрел на небо и ждал. К его кустам никто не подходил. И вообще, на берегу за целый день никого тогда не было. И лодок на реке почти что не было. Только два раза проплывали рыбаки, тянули сеть, молчали. Потом еще какой-то лысолобый старик вез на широкой, наверное, специальной для этого, лодке дрова. Старик неторопливо греб, плыл по течению, насвистывал. Дрова были дрянные, тощие. И то: лес на Равнине – это разве Лес, насмешливо подумал Рыжий. А вот показать бы им Выселки…

Но, правда, вспоминать о Выселках ему совсем не хотелось, и он тогда начал вспоминать о том, что он успел узнать о Дымске, то есть какие там дома и какие обычаи, какая там кому кормежка, и кто такие лучшие, и как его отец с ними служил, и как – тут Рыжий даже зажмурился – он сам уже совсем скоро, дня через три, туда придет и сразу…

Ну, и так далее. И вот в таких сладких мечтах и прошел весь тот день, никто Рыжего не потревожил, он просто лежал. Есть не хотелось, он с утра плотно поел. Нет, даже не поел – насытился! Так что теперь лежи себе да переваривай, мечтай себе, воображай. И он воображал, воображал, а потом как-то незаметно для себя задремал, и продремал весь день, и было ему очень хорошо, спокойно и уверенно. Только уже вечером, когда начало понемногу смеркаться…

Он сквозь дрему вдруг услышал удары весел по воде. Рыжий сразу вскочил, спустился к реке и увидел, что это плывет лодка. И какая же она была большая! В ней было четверо гребцов, они легко, справно гребли. А на корме сидел Лягаш и важно командовал:

– Р-раз! Р-раз!

То есть сам он уже не греб. Ну, еще бы, с пониманием подумал Рыжий, станет вам княжий посол об шест лапы марать! А эти, серогорбые, дальше подумал Рыжий, и это уже насмешливо, крепко натужились, стараются! Замах у них хорош, и гребок тоже резкий и дружный, как надо. А он не серогорбый, он сын Зоркого, тут же подумал Рыжий и еще больше приосанился. Тут как раз и лодка подошла, мягко уткнулась в берег. Первым с нее соскочил Лягаш и сразу спросил:

– Ну что, небось, проголодался?

Рыжий, принюхавшись, кивнул. Тогда Лягаш обернулся к гребцам и велел:

– Кладь! Вот сюда! – и показал, куда. Потом: – А здесь костер! – и тоже показал. И грозно прибавил: – Ар-р, порс!

Гребцы поспешно побросали весла, сошли на берег, потащили кладь – большой мешок, плотно набитый снедью. Дух от нее шел просто изумительный! А они как попало вытряхнули снедь на землю и тут же начали разводить костер. Лягаш стоял над ними, поучал. Теперь он важный был, порой даже порыкивал. Шейный ремень на нем так и поблескивал, пояс побрякивал…

Да, кстати, пояс! Он был широкий, их сохатой кожи, и туго затянут, слева на нем висел железный зуб, а слева были видны пряталки – это такие ямки для монет. А монеты, как Лягаш о них раньше рассказывал, это такие кругляшки, их когда хочешь, можешь поменять на все, что хочешь. Но, думал Рыжий, продолжая разглядывая пояс, пояс сам по себе очень ценен, ценнее всего, всех монет! Потому что, как Лягаш рассказывал и объяснял, ремень ты еще можешь получить просто за храбрость, а пояс дается не только за это! Так что кое-кому никогда…

И Рыжий не додумал, отвернулся и нарочно начал думать совсем о другом: что каким строгим стал теперь Лягаш и как он на гребцов то и дело порыкивает, а они всё это терпят и стараются, и вон уже сколько всего настарались: принесли кладь и разобрали ее, вытащили лодку, заготовили дров, надрали хорошей высокой душистой травы, сложили из нее лежанку – это они для Лягаша, – и развели костер. И вот уже забулькала в горшке вода, в нее бросают снедь. И вот уже и дух пошел от этой снеди, и дух этот дурманил, пьянил! Вскочить, что ли, первым?! Но Рыжий, конечно, не вскакивал, а по-прежнему неподвижно лежал возле костра. Ну разве что нет-нет да понюхивал воздух, а то даже и мельком поглядывал на горшок. Он же помнил, как Лягаш его учил, что тот, кто в нужное время молчит, тот после в еще более нужное время все нужное получает. Ну что ж, посмотрим, подождем, думал Рыжий, глядя на огонь.

И так оно и вышло. Когда горшок сняли с огня, Лягаш ловко, ничуть не обжигаясь, выловил из него и роздал каждому из гребцов по хорошему кусу вареного свина, и те сразу отошли в сторонку и прилегли там на землю. Там они и кормились – в сторонке. А Лягаш, уже не обращая на них никакого внимания, заглянул в горшок, широко облизнулся и сказал:

– А это, что осталось, нам. Вот только я еще это дело украшу.

После чего он расстегнул на поясе одну из пряталок, выгреб оттуда целую пригоршню какого-то белого зернистого песка, сыпнул его в горшок, потом взял чистую, заранее приготовленную для этого щепочку и тщательно размешал ею варево вначале в одну сторону, потом в другую, потом отбросил щепочку, немного подождал… а после резко, будто на охоте – р-раз! – выхватил из горшка большой и жирный свиной кус, подал его Рыжему и предложил попробовать. Рыжий попробовал, и оказалось очень вкусно. Тогда Рыжий спросил, что это за песок такой. Лягаш сказал, что это соль. И тут же строго добавил:

– И теперь без соли ничего не бери. Никогда! Потому что нам, лучшим, это не по чину. А серогорбым она не положена. Да, кстати! – и окликнул: – Эй, вы!

Гребцы сразу вскочили. Лягаш им приказал:

– Ты и ты, – и лапой указал, кто именно, – давайте живо за дровами. А ты сбегай за водой. А ты, – сказал он четвертому, – чего разлегся?! Сторожить!

Гребцы послушно разбежались, кто куда. Только после этого Лягаш опять полез в горшок, взял себе кус – тоже большой и сочный. Но ел он неохотно, вяло, ни о чем не спрашивал и сам ничего не рассказывал. Молчал и Рыжий. Съев первый кус, он тут же взял второй. А после третий. А после четвертый, последний. А после еще пил навар. Навар был жирный и соленый. Дальше Рыжему стало тепло, а после даже жарко. Глаза слипались, лапы сами собой опускались. Потом перед глазами все поплыло, потом расплылось и перевернулось…

Так он и заснул возле костра, и так и спал без всяких сновидений. Утром проснулся и опять плотно поел, опять горячего да жирного. Но теперь он ел неспешно. Его не торопили, ждали. После он также неспешно сошел в лодку и сел рядом с Лягашом. Гребцы взяли весла и споро гребли. Все молчали. Почти сразу за Глуховом с Дикуньи вышли на Голубу. Голуба и в самом деле оказалась большой и глубокой рекой. И рыба там водилась крупная, порой так заиграет, так заплещет, что просто брала оторопь. А берега пошли пологие, песчаные. И то и дело на тех берегах попадались хутора, поселки, а то и целые городки – ухоженные, зажиточные, с удобными пристанями…

Но лодка к ним не приставала. Лягаш сказал, что он спешит, и гребцы весь тот день гребли без передышки. Все молчали. Рыжий заскучал. А заночевали они на излучине, возле омута. Лягаш послал туда гребцов, те пошарили под корягами и наловили целую плетенку раков. И оказалось, что вареный красный рак – это тоже очень вкусно, и раков съели очень много. Рыжего опять быстро сморило в сон, и сон опять был очень крепкий.

Утром, проснувшись раньше Лягаша – а, может, тот и не спал, а только притворялся, – Рыжий поднял гребцов и сам стал распоряжаться, что им делать. Да и еще на них покрикивал, чтобы они скорее шевелились. И они старались. Было очень радостно на это смотреть. Да и чего скрывать – гордость брала. А что! Вот так-то вот, с восторгом думал тогда Рыжий, дикарь из Глухих Выселок, и вдруг…

Но тут же спохватился и подумал, что не вдруг. И что никакой он не дикарь, потому что, как все здешние, он давно ходит только на стопах и при этом ничуть не сутулится. И он не серогорбый, а сын лучшего, и едет в Дымск, там он будет представлен князю, и тот сразу возьмет его к себе, потому что с ним будет Лягаш, а Лягаш не только лучший и даже не только вожак, а господин, вот кто! И только Рыжий так подумал, как старший из гребцов сказал:

– О, господин! Вставай, завтрак готов.

Лягаш поднялся, и они перекусили. Потом гребцы столкнули лодку, и они поплыли дальше. Лягаш дремал, а Рыжий за него командовал:

– Лево греби, право табань! Еще табань! Хва! Навались!

И было хорошо, легко, он чувствовал, что он здесь не чужой, что южаки – они такие же, как рыки, а то, что они ходят на двоих, так это ничего еще не значит, отец когда-то говорил: «Ум в голове, а не в стопах!», и так оно и есть, отец был прав, Лягаш гребцов не любит, не подпускает их к костру, а называет их холопами и челядью, и говорит, что в Дымске всё почти как в Выселках, то есть кругом одни глупцы и Рыжий в этом очень скоро убедится, но, правда, есть, конечно и такие, с кем можно и поговорить, попировать и даже сделать дело, но таких очень мало, поэтому, он говорил, не смей робеть и никогда ни при ком не сутулься, всем и всегда смотри только в глаза, будь тверд, не отступай, не уступай, не сторонись, и тогда все они перед тобой посторонятся, и очень скоро! Р-ра, скоро, думал Рыжий, р-ра, скорей бы! И весь дрожал от нетерпения, так что если бы не Лягаш, то он, может, тоже взял весло и начал бы грести, чтобы еще сильней это ускорить. А так, при Лягаше, Рыжий сидел неподвижно, был тверд, не суетился, не сутулился. Так прошел день, второй…

И, наконец, на третий день, ближе к полудню, на правом берегу стал понемногу появляться Дымск. Лягаш смотрел на Рыжего и Рыжий это чуял. Но он все равно не стал оглядываться на Лягаша, а продолжал не спеша рассматривать приближающийся город. Город и вправду был большой. Можно сказать, красивый. И весь в дымах, тоже верно. А вон там, высоко на горе, где самая большая крыша, живет князь. И там же, при нем, лучшие. И там раньше жил Зоркий, отец. И очень скоро там будет и Рыжий! Как это сделать, Лягаш объяснил!

А пока они подплыли к пристани, с большим трудом протиснулись среди огромного скопления больших и малых лодок, пришвартовались и сошли на берег. На берегу было еще теснее и шумнее, и толкотня стояла страшная, потому что народу там было несчетно, все разномастные, и все куда-то очень спешили. И еще со всех сторон были дома, дома, дома, заборы и опять дома. И чад, дым, гарь вокруг, и гадко пахло чешуей и потрохами. Здесь, возле пристани, рассказывал Лягаш, живет простонародье, серогорбые, и их здесь, с гневом теперь думал Рыжий, как мух на добыче, здесь среди них не протолкаешься, подумал он дальше, не продерешься! Но тут Лягаш мигнул гребцам, те сразу дружно закричали:

– Ар-р! Пр-рочь, пади! – и яро двинулись в толпу. Толпа отхлынула.

– Лягаш! – послышалось вокруг. – Кость в пасть! Кость в пасть!

Но Лягаш на эти приветствия не отвечал. Он шел, гордо подняв голову, и делал вид, что ничего не слышит, никого не знает и знать не желает. А впереди него шли гребцы, и по обеим сторонам гребцы. Они рычали на толпу, толкались – и толпа покорно расступалась. Так они прошли по площади и так вошли в город. Город был тоже очень грязен и там тоже было очень смрадно. Да как здесь можно жить, да чем они здесь только дышат, сердито думал Рыжий и то и дело фыркал и брезгливо морщился.

Но вот дорога стала подниматься в гору – и смрад довольно быстро развеялся, и даже стало как будто светлей. И мостовая стала шире, чище, дома пошли повыше, поухоженней. И везде лавки, лавки, лавки! Вот бы зайти хотя бы в одну из них, с надеждой думал Рыжий, вот бы хоть одним глазком глянуть, что они там продают, Лягаш ведь чего только о них ни рассказывал!

А теперь он молчал, шел быстро, делово. Рыжий едва за ним поспевал, тем более, что он при этом еще и постоянно осматривался по сторонам. Р-ра, ну еще бы, ведь сколько там было всего! Дома, лавки, лавки, дома и снова лавки – разные. А вот и баня, и из нее, из открытой двери, валил пар, а вот мокрый южак вышел из бани. А дальше кузница, и из нее огонь, дым, грохот, гарь. А вот костярня! Возле нее толпилось с полтора десятка южаков, все они были веселые, шумные, глаза у всех горели. А какой из костярни шел дух – просто чудо! А вот… Ого! Лягаш об этом говорил, но Рыжий все равно как только это увидел, не удержался и весело захыкал. Еще бы! Проходившая мимо них южачка была одета в ярко-красную попонку. Ну и дела, подумал Рыжий, поворачиваясь следом за южачкой.

– Ар-р! – тут же строго прикрикнул Лягаш, и они пошли дальше. Поднявшись по довольно-таки крутому откосу, они обогнули кричащий, визжащий, орущий базар, там Рыжий тоже опять засмотрелся, но Лягаш опять на него рыкнул, и они прошли дальше, и там уже на следующем повороте вышли на тихую узкую улочку, пошли по ней, свернули…

И очутились на просторной, мощеной диким камнем площади. Слева и справа эта площадь была обнесена высоким, в три роста, плетнем, а прямо впереди возвышалось величественное двухэтажное строение, стены которого были сложены из столетних дубовых бревен, а четырехскатная крыша крыта новеньким лубом. Это и был княжий дворец, и там на крыльце стояла охрана – два дюжих южака в шейных ремнях и налапниках.

– Лягаш! – вскричал один из них. – Кость в пасть! – и радостно замахал хвостом.

– В пасть! В пасть! – отозвался Лягаш, после чего остановился, оглянулся на гребцов, достал из пряталки и выдал каждому из них по маленькому желтому кружочку, то есть по монете. Гребцы взяли их, поклонились. Лягаш сказал:

– Благодарю. Свободны!

И тут же опять пошел к крыльцу. Рыжий кинулся следом за ним. И по ступенькам раз-раз-раз! Спина пряма как жердь, пасть на полный оскал. Охранники невольно расступились. И Рыжий р-раз через порог, в сенях сразу свернул налево…

– Рано! – шепнул Лягаш. – Сюда! – и повернул направо, к богато разукрашенной циновке, скрывавшей вход в трапезную.

Из трапезной доносился приглушенный говор множества голосов, хруст разгрызаемых костей. Рыжий сглотнул слюну, шагнул, толкнул циновку вслед за Лягашом, еще шагнул…

И замер. За широким пиршественным столом, заваленным всевозможными яствами, теснилось два, а то и три десятка южаков. Все они были при шейных ремнях, все холеные, дерзкие. Южаки пировали. А во главе стола черной горой полулежал сам князь, Великий Тымх – мохнатый, толстый, вислоухий силач с седым пятном на лбу. В правой лапе князь держал миску с брагой, а в левой кость. Первым завидев прибывших, князь медленно привстал…

И в зале сразу стало тихо. Пирующие замерли и, следуя взору Великого Тымха, пристально уставились на Рыжего и начали шумно принюхиваться.

– О! – важно сказал князь. – Лягаш! Кость в пасть!

– В пасть, в пасть, – сказал Лягаш.

– А это что с тобой за свинокрад? – продолжил князь.

Собравшиеся дружно засмеялись. Рыжий сжал зубы, ощетинился. Лягаш резко шагнул вперед – смех сразу стих – и процедил:

– А сам спроси!

И широко зевнул и наполовину отвернулся. Князь поднял брови, помолчал, а потом, обернувшись к Рыжему, все-таки спросил:

– Ну и как тебя звать?

– Р-ры!.. – сбился Рыжий. – Р-рыжий!

Южаки опять засмеялись. Князь поднял лапу – они сразу замолчали. Тогда князь снисходительно усмехнулся и снова спросил:

– И это все?

– Да, все.

– Тогда зачем сюда пожаловал?

Рыжий мельком глянул на Лягаша, увидел одобрительный кивок и, задыхаясь от волнения, сказал:

– Хочу стать лучшим среди лучших!

В трапезной сразу стало тихо, даже очень, неприятно тихо. Рыжий напрягся в ожидании…

Но выучка есть выучка, никто из лучших и не подумал кидаться на него. Приказа не было! Князь не спеша прихлебывал из миски брагу, усмехался. И, наконец, хитро прищурившись, спросил:

– А вы, друзья мои, что ему на это скажете?

Вот и приказ! И что тут сразу началось! Все разом повскакали с мест и заорали кто во что горазд:

– Ар-р! Дикий зверь! Болотная лягушка! Свинокрад! Ату его! Ату! – и завизжали от восторга, и только собрались кидаться…

– Р-ра! – крикнул Рыжий. – Узколобые! Р-ра! Р-ра! – и прыгнул! Бросился на стол! И – в гущу! Р-ра! В загривок! В горло! В ухо! Рви! Бей, как Лягаш учил! Круши! Яства летели со стола. Шерсть – клочьями. Крик! Стоны! Визг! Рыжий хватал врагов, швырял, топтал, душил! Брык, глотка, ласточка! Двойной с надрывом! Отступ! Хря! И так, и еще так, и так, и так, так, так! Вот оно как! Никто не мог с ним совладать! Р-ра! Р-ра!..

– Хва! – закричал Лягаш. – Хва! Хва!

Рыжий стряхнул с себя врагов, скатился со стола, отпрыгнул в сторону и замер, плотно прижавшись спиною к стене. Стоял, как и положено, на двух, хрипло дышал и зорко, быстро поглядывал то на лучших, то на дверь, то на окно, то снова на лучших. А лучшие пристыженно столпились возле князя. Все молчали.

– Хм, – наконец сказал князь. – Преизрядно! Лягаш, так все же кто это?

Лягаш гордо молчал. Потом сказал:

– Помнишь Зоркого? Ну так смотри!

Князь долго, пристально смотрел на Рыжего, а после с удивлением спросил:

– Так ты, что ли, хочешь сказать, что старая Гры была права?

– Да, – коротко сказал Лягаш.

Князь помрачнел. Взял миску… И отставил. И, строго оглядев собравшихся, сказал:

– Ну, поняли теперь, кто перед вами? То-то же! – и вдруг поднялся во весь рост и громко позвал: – Брудастый!

Немного погодя, а это «погодя» прошло в полном молчании, в трапезную вошел старый лохматый южак и, подслеповато щурясь, уставился на князя.

– Вот этому, – и князь кивнул на Рыжего, – сегодня же, нет, прямо сейчас, выдать шейный ремень. И всё остальное! Понятно!?

Старик степенно поклонился.

– Так! – сказал князь. – Теперь… Всем прочь! Лягаш, а ты останься.

И лучшие, и вместе с ними Рыжий, шумной гурьбой поспешили из трапезной. У самого порога Рыжий обернулся. Лягаш подмигнул ему. Р-ра! Ну, еще бы! Ведь все получилось именно так, как это ими и было задумано.

Глава шестая

СТРАХ

Пройдя через сени, Рыжий свернул налево, то есть туда, куда Лягаш еще совсем недавно его не пустил. Теперь же, никем не останавливаемый, Рыжий уверенно переступил через заветный порог, прошел еще пару шагов, остановился и осмотрелся. Там было довольно темновато, но Рыжий сразу рассмотрел два ряда низких нар вдоль стен, на нарах тюфяки, и в самом дальнем углу печь, в ней едва теплился огонь. А рядом с печью стояла кадушка, в ней, как рассказывал Лягаш, лежали моченые яблоки, много. То есть бери их, сколько хочешь, и ешь, когда захочется. Да, и еще: там, куда он вошел, было тепло и просторно. Вот какова она, казарма лучших, быстро подумал Рыжий, гордо оскалился и оглянулся.

Южаки, теснившиеся у порога, настороженно молчали. Брудастый важно выступил вперед и приказал:

– Ремень!

Один из южаков подал ему новенький шейный ремень – широкий, крепкий, весь в шипах, висюльках. Какая красота, подумал Рыжий.

– Голову! – строго велел Брудастый.

Рыжий послушно склонил голову. Брудастый быстро и ловко надел на Рыжего ремень и также быстро затянул его. Ух, тесновато как, подумал Рыжий, зато каково! Ведь кто бы это мог еще совсем недавно предположить, что ему, лесному дикарю, вдруг выпадет такая честь!? Подумав так, Рыжий восторженно закашлялся. Брудастый отступил на шаг, спросил:

– Что, жмет?

– Нет-нет! – быстро ответил Рыжий. – В самый раз!

– Тогда… – Брудастый криво подмигнул. – У печки! Хоп!

Рыжий одним прыжком вскочил на нары, а там сделал скок-перескок и сел на крайний, у печи, тюфяк.

– Вот так! – сказал Брудастый. – И служи! А вы, – и обернувшись к лучшим, вдруг дико заорал: – Порс! Когти рвать!

Лучшие с радостным гиканьем бросились вон из казармы. Брудастый, даже не глянув на Рыжего, не спеша последовал за ними.

Оставшись в казарме один, Рыжий некоторое время сидел, не шевелясь, а потом осторожно повел головой, и висюльки на ремне чуть слышно брякнули. Ну, вот и все, значит, все это было наяву, подумал Рыжий, улыбаясь, и медленно лег на тюфяк. На тюфяке было тепло и мягко. А если пододвинуться к печи, то будет еще лучше. Так он и сделал – прижался к печи и подумал: эх, видел бы его Лягаш! Но Лягашу, он понимал, сейчас не до него, Лягаш и князь уже взошли на Верх и держат там совет, и сейчас никому туда нельзя. Но и Лягашу оттуда тоже пока никуда не сойти. Да это ему и не нужно, тут же с уважением подумал Рыжий, там, на Верху, небось еще сытней и вольготней. Да и здесь, он спохватился, разве плохо? Здесь что?! Раз в месяц отдежурил по казарме, потом еще, тоже раз в месяц, посторожил на крыльце, и это всё. Ну и еще каждое утро, и это уже все вместе, сгонял на Горку, прибежал – и теперь точно всё, то есть гуляй и когти рви, как это у них называется. А пока надо лежать и служить.

Да-да, вот именно, служить, ему же было велено! Рыжий поспешно спрыгнул на пол, выбрал в охапке дров полешко подлиннее и, щурясь от волнения, ткнул его в печь. Огонь схватил полешко, облизал и начал жадно его грызть. Тогда Рыжий сунул туда еще одно полешко. А вот еще одно! В пасть ему, в пасть, с восторгом думал Рыжий, пусть себе жрет, не жалко, он и огонь теперь друзья, теперь здесь его дом, здесь всё его и он отца не посрамил! Рыжий степенно подошел к кадушке, взял оттуда яблоко побольше, порумянее, попробовал – оно ему понравилось. Он съел его всё, без остатка, и сразу взял второе.

После шестого яблока Рыжий вернулся на тюфяк, сел, прислушался и ничего не услышал. А что, подумал он, это же ему не Выселки, а Дымск, город, столица, княжий терем, злесь всё под охраной, поэтому тихо. Князь отдыхает на Верху, Лягаш ушел к себе. А может, и совсем уже ушел, даже из терема. Лягаш всегда в трудах. А Брудастый, тоже как всегда, уже сопит под лестницей. Он, так Лягаш рассказывал, все время спит: встанет, поест и снова нырь под лестницу – и в сап. И это хорошо, потому что назначь вместо него кого-нибудь побойчей, так сразу всех загоняет, загрызет. А с этим хорошо: спит – и спокойно в тереме. А лучших все нет и нет. И их еще долго не будет. Никто из них раньше полуночи не явится. Гуляют лучшие! И Рыжий, только отдежурит… Да, с радостью подумал Рыжий, здесь вам не логово, здесь не Глухие Выселки, после мечтательно вздохнул, зажмурился…

И тотчас же крепко заснул. Во сне был ясный теплый день, и Рыжий, сытый и довольный, рысцой бежал по улице. Да, именно рысцой, на четырех, то есть почти совсем как в Выселках, разве что только его верхние теперь были в налапниках – это чтобы не сбивать пальцы об землю. И то, что он бежал на четырех, дымцев ничуть не коробило, потому что не только он один, бывший дикарь, был на здешних улицах такой четверостопый, а все они чуть что, чуть заспешат, так сразу встают на все четыре и бегут. То есть вот какое у них здесь прямохождение – форс, да и только. Ну да и ладно, что ему до этого. И Рыжий наддавал и наддавал. По сторонам мелькали бани, лавки, будки, терема, костярни, мастерские. Прохожие с почтением смотрели ему вслед, и кое-кто из них порой даже выкрикивал:

– Это Рыжий! Ну вылитый Зоркий! Эй, Рыжий, постой!

Он им не отвечал, а бежал дальше. Во сне бежать очень легко, прыжки всегда высокие, дыханье ровное. Вперед! Направо. В подворотню, за угол…

И тут Рыжий замер. Еще бы! Прямо перед ним стоял Вожак. Да-да, тот самый – из Лесу, из Выселок, смотрел из-под насупленных бровей и очень недобро щерился. Вначале Рыжий крепко оробел, даже перепугался. Ух, сразу же подумал он, вот и вернулось все – и Выселки, и дуб, и приговор…

Но тут же подумал: да что это он, какой еще в Дымске Вожак? Это сон! И Рыжий, чтобы скорее проснуться, мотнул головой. Но сон не исчезал! Наоборот:

– Р-ра! – хищно выдохнул Вожак. – А как ты покруглел за этот год! – и подступил к нему на шаг, оскалился.

А Рыжий на шаг отступил. Нет, понял он, это не сон, а явь, да еще какая! Год его не было в Лесу, год он не видел Вожака, не голодал, не мерз, не прятался. Но ох как быстро пролетел этот счастливый год!

– А ты, брат, покруглел, – опять сказал Вожак. – Даже заматерел. На зависть! – и снова подступил.

А Рыжий снова отступил, оскалился. Стоял на четырех, не поднимался, на четырех, быстро подумал он, устойчивей. И еще, и уже очень злобно, подумал, что как это Вожак нашел его, как он сюда пробрался! И заскрипел зубами.

А Вожак сказал:

– Лоснишься! – и опять шагнул.

А Рыжий опять отступил… и ткнулся задом в стену. И гневно подумал: мерзкие налапники, они будут только мешать, они закроют когти! А Вожак криво ощерился, сказал:

– Ну, вот и все. А то бежал! Куда бежал? Зачем?

Но Рыжий не ответил. Да и не нужно было отвечать! А нужно…

Нет, тут же подумал он, вот этого как раз совсем не нужно. Кричать, звать городскую стражу, убегать, а после издали подсматривать, как стража будет загонять его, а после рвать на клочья – нет, это вообще никуда не годится. Не их это, не дымских дело! И Рыжий еще раз, теперь уже просто от гнева, мотнул головой и спросил:

– Зачем ты здесь?

– Да все за тем же самым, – сказал Вожак, недобро усмехнулся… и резко, гневно продолжил: – Я от Луны пришел! А также от сородичей, от твоих и моих, наших общих. От Леса! Вот, зачем я пришел – править лесной закон! Ну что, нерык, теперь не побежишь?

– Нет!

– Почему?

– А не хочу! – Рыжий сглотнул слюну. – Отбегался!

– И правильно, – кивнул Вожак. – А то мне в прошлый раз было за тебя очень неловко.

– Прости, – гневно ответил Рыжий и так же гневно усмехнулся.

– Уже простил, – сказал Вожак и тоже усмехнулся. – Готов?

– Нет.

– Что еще!?

– Спросить хочу. Где мой отец?

Вожак задумался. Сжал челюсти, прищурился… Потом отрывисто сказал:

– Убит. А что?

– Тобой убит?

– Нет, не совсем. Мы тогда все его убили.

Вожак замолчал. Молчал и Рыжий. Да что это, гневно подумал он, почему он опять не бросается? Как и тогда, когда Лягаш пришел, а надо бы! Но он так только подумал, но не бросился. А Вожак опять заговорил:

– Да, это мы его убили. Ибо таков Главный Закон – убивать чужаков! А то, что он нам говорил, что будто бросил узколобых, что будет жить среди нас и будет жить, как мы, это же невозможно! Враг он всегда только враг, а свой он всегда только свой. Вот даже взять тебя. Ведь так?

– Так, – подумав, сказал Рыжий.

– Так, да не так! – сказал Вожак и засмеялся. – Не так! Твой отец был для нас чужаком, это верно. А ты нам не чужой, ты свой. А почему? Потому что где ты открыл глаза? В Лесу. А кто вскормил тебя? Луна. Она бела, как молоко, и свет ее и есть то небесное молоко, которое вскормило не только тебя, но и всех нас, весь наш народ. Вот почему мы, рыки, все один другому братья. А ты взял и всех нас, своих братьев, предал! Ты, значит, нерык. Так?

Рыжий промолчал. Смерть, он подумал, значит, смерть, таков Закон. Л-луна, владычица, прими меня, Л-луна!..

– Р-ра! Р-ра! – крикнул Вожак. – Не бойся! – и вскинулся, метнулся на него! И сразу тьма! Вой! Визг! Рыжий вскочил и закричал:

– Вожак! Вожак! Ты где?

Но ничего не увидел! Было совсем темно. И также совсем тихо. Рыжий закрыл глаза, немного подождал, потом опять открыл, присмотрелся…

И увидел, что он лежит в казарме, в углу возле печи, на своем тюфяке. И было очень темно. Вот уже год он здесь… Год, спохватился Рыжий, откуда? Да он пришел сюда только сегодня, полдня только служил, потом поел, лег и заснул… И сразу же такой ужасный сон! От духоты это, наверное. Да-да, от духоты. Здесь, в Дымске, дышится не так, в Лесу воздух намного чище, объедков нет, и тесноты, там все ему знакомо и привычно… Нет, тотчас же подумал Рыжий, хва, пора забыть об этом, он в Дымске, он в казарме, вокруг, на нарах, лежат вповалку лучшие, и все они крепко спят. Вот только кто-то из них дернулся и заскулил… и снова тишина. В окне ни зги, значит, Луна уже зашла, ночь скоро кончится, и страх пройдет… Страх, спохватился Рыжий, почему, кого это он испугался!? Он не боится Вожака! Вожак – это глупый, дремучий дикарь. Да и все рыки таковы, все они дикари. То здесь, то там они выходят на Равнину, грабят поселки свинарей, а то и подступают к самым городам, но наши храбрые дружины гонят врагов обратно в Лес и сжигают их разбойничьи притоны. Лягаш, первый равнинский воевода, говорил и, если будет надо, повторит: «Лес и Луна не для тебя, твоя судьба – быть лучшим среди лучших». И Рыжий лег, прижался боком к печке. Ночь – и тепло, подумал он, как это хорошо! А что хорошего в Луне? Она всегда холодная, значит, она совсем не молоко, потому что молоко холодным не бывает, он помнит! Оно было и теплое, и сладкое, и жирное, он жадно пил его, причмокивал, повизгивал, и как он тогда был счастлив! А мать, прижав его к себе, шептала: «Пей, сынок, пей, расти скорей и знай: они здесь все такие, а твой отец был не таким, за это он и был ими убит. И ты не забывай, сынок, чья на них кровь, но и не мсти, не надо им за это мстить, месть ни к чему не приведет. Молчи, сынок, терпи и жди, я верю, ты дождешься!» И он это помнил, рос и терпел, и ждал, и никому не говорил о тех словах, которые в него впитались вместе с материнским молоком, и кровь разнесла их по жилам. А кровь на то и кровь, она еще теплее молока, нет – горячее, кровь – как огонь, кровь обжигает и пьянит, и ты теряешь голову и поступаешь так – и только так – как тебе велит кровь. Пять лет он жил в Лесу и никогда не видел южаков, но только стоило явиться Лягашу, как его кровь сразу проснулась – и он ушел из Леса. И это, правильно, сказал Лягаш, кровь нами правит. А теперь, Рыжий, спи, всё позади, Луна – не молоко, но Солнце – это кровь, огонь, вот до чего оно горячее. И печь горячая, прижмись к ней посильней, согреешься, и дрожь пройдет, веки нальются тяжестью и мысли потекут всё медленней и медленней, пока совсем…

И сон сковал его, Рыжий опять заснул – на этот раз уже без сновидений.

Глава седьмая

КОГТИ РВАТЬ

Утром Рыжий проснулся от зычного крика:

– Двор-р! Двор-р!

Он подскочил.

– Двор-р! Двор-р! – кричал Брудастый, стоя на пороге. Мимо него стремглав бежали лучшие – на четырех, конечно же, сон, значит, в лапу, весело подумал Рыжий, вскочил и тоже побежал – как все, на четырех – в дверь, через сени, по крыльцу, и вниз во двор.

Во дворе еще было довольно темно, заря еще только-только занималась. Толкаясь и урча, грызясь – не по злобе, а от избытка удали, – лучшие мало-помалу построились в двойную шеренгу и встали на нижние лапы – на стопы. Так они простояли достаточно долго. Но вот, наконец, надсадно заскрипели ворота, и из тягарни медленно выехала волокуша, запряженная тройкой очень рослых и очень крепких в плечах южаков. Эти сразу шли на четырех, яро мотали головами, щерились. Это были княжьи тягуны, тоже такая служба, и тоже почетная, им, как и лучшим, тоже полагались ремни и усиленная, то есть двойная, кормежка. Но все же против лучших тягуны были никто, им в терем ходу не было. Вот о чем тогда успел подумать Рыжий, как вдруг Брудастый рявкнул:

– Стр-рой!

Все сразу замерли, задрали головы. Князь не спеша сошел с крыльца, важно сел в волокушу, глянул на строй, потом на тягунов и зычно скомандовал:

– Порс!

Тягуны сразу взяли в галоп, а лучшие, толкаясь и лягаясь, тотчас погнались вслед за ними – на четырех, ведь так вдвое быстрей – и закричали, заорали, завизжали! Вот так, визжа и топоча, княжий поезд стремительно мчался по заспанным улицам Дымска, а попадавшиеся ему навстречу редкие в такую рань прохожие испуганно жались к заборам.

– Порс! На Гору! – кричали лучшие. – Порс! Порс!

Бег опьянял. Азарт – как на охоте! И Рыжий наддавал и наддавал. Ар-р! Р-ра! Скорей! Он тоже, думал Рыжий, лучший, его, как и их всех, теперь все боятся! Ар-р! Ар-р! Скорей! Налево! Прямо! Порс! Крик, топот, визг, пыль в горле, сушь. Еще! Еще, еще, еще, не отставай! Вверх-вверх-вверх-вверх!..

И вот они, наконец, добежали. На вершине Священной Горы волокуша резко остановилась. Остановились и лучшие, сгрудились, задние налетали на передних, те и другие падали на землю, шутливо перекусывались между собой… А после как-то очень быстро присмирели и построились, встали на нижние и замерли. А тягуны легли и положили головы на лапы. Стало тихо. Князь тяжело, нарочито кряхтя, спрыгнул на землю, подошел к обрыву, сел там и нахмурился. Лучшие, стоявшие поодаль, почтительно молчали. А далеко впереди, за рекой, небо быстро светлело. Рыжий вывалил пересохший язык и, с трудом сдерживая шумное дыхание, покосился налево, а после направо. Вот этот, справа от него, подумал он, это Овчар, Лягаш о нем рассказывал, этот надежен. А слева Бобка, этот так себе, и трусоват, и вороват, но зато языкаст! А дальше вроде бы Клыкан. А за ним, и это сразу понятно, Бесхвостый. А дальше Рыжий уже никого узнать не смог. Ну да ничего, подумал он, дня через три всех будет помнить.

А небо за рекой тем временем становилось все светлей и светлей. Еще совсем немного, и там из-за горизонта покажется Солнце. Правда, здесь, на Священной Горе, вспомнил Рыжий, его называют Светило. Это у них такой обычай – князь каждый день его здесь, на этом самом высоком в городе месте, встречает. Вот и сейчас он, а с ним лучшие и тягуны, сидит и ждет восхода. Но никакого страха, как в Лесу в Час Бдения, тут не бывает. И это правильно, дальше подумал Рыжий, Лягаш это так объяснял, что чего им страшиться, ведь Солнце – это свет и тепло, значит, жизнь, а жизнь – это радость. Вот почему, всегда заканчивал Лягаш, он каждый раз с неодолимым трепетом спешит сюда… А вот и не всегда, тут же подумал Рыжий, сегодня он остался к тереме – стоял в окне второго этажа и наблюдал за тем, как остальные строились, и даже махнул ему лапой, когда Рыжий увидел его. А после Рыжий побежал сюда один. Нет, не один, конечно, а в строю, и теперь смотрит за реку, а небо там все сильней и сильней розовеет, все ждут, никто даже не дышит…

А вот и первый луч!

– Ар-р! – сразу крикнул князь.

– Ар-р! – подхватили лучшие. – Ар-р! Ар-р!

И вот он, долгожданный день! Засверкала роса на траве, запиликал кузнечик. Взлетела бабочка, за ней вторая – и закружились в танце все выше и выше. А и действительно, какая красота, восторженно подумал Рыжий. И также, впрочем, и в Лесу, тут же подумал он, когда затаишься и ждешь, пока подгонят дичь, и вот тогда лежишь себе, раскинувшись, дремота тебя одолела, а прямо перед носом, по травинке, ползет букашка…

– Ар-р!

Рыжий вздрогнул, вскинулся. Бобка ехидно захихикал, что-то шепнул Бесхвостому… Но тут же замолчал, ибо князь уже встал, потянулся, посмотрел на лучших, сурово зевнул, а после не спеша вернулся к волокуше, лег поудобнее, лениво приказал:

– Гони.

Тягуны подскочили, рванули, и с места понесли в галоп. Хрип, вой! А следом – лучшие! Р-ра, Рыжий, р-ра! Вниз-вниз-вниз-вниз! Тебя толкают – ты толкай, бей, рви, вперед, еще вперед, всех обойди, всех, всех! Вот так! Еще! Еще! Р-ра! Вдоль по улицам! Через толпу! Костярни, бани, лавки, нищие, базар, налево, за угол, вверх, вверх, в ворота, р-ра, к крыльцу…

А вот возле крыльца Рыжий резко осадил, и даже отскочил назад и посторонился. И это правильно, это по чину, потому что первым на крыльцо всегда всходит князь – и только один, без провожатых. Мало того, пока князь не взойдет на самую верхнюю ступеньку, никто к крыльцу не приближается, все ждут. Но даже и потом взбегать наверх еще нельзя, а можно только подойти к крыльцу, точнее, молча к нему протолкаться, и, наступив стопой на нижнюю ступеньку, задрать голову вверх и снова терпеливо ждать. А князь тем временем проходит через сени, заходит в трапезную, шумно нюхает воздух и морщится, он, кстати, всегда морщится, а повар, он тоже всегда – с испуганным видом суетится перед ним, юлит и утверждает, что кормёжка ему нынче удалась на славу. Но князь его не слушает, проходит дальше и садится во главе стола. Повар несет ему попробовать, князь пробует и снова морщится, гневно зовет Брудастого. Брудастый уже тут, он жадно пробует и хвалит, тогда князь снова пробует и еще пуще морщится, а после говорит всегда одно и то же:

– Ладно. Пусть сами разбираются. Зови.

И вот только тогда Брудастый появляется на верхней ступеньке крыльца, зовет – и все, толкаясь и визжа, скопом бегут наверх. Так они и тогда побежали. И вместе с ними побежал и Рыжий. А что? Так здесь заведено, такой у них обычай, Лягаш, когда рассказывал, смеялся…

Но все бежали – и Рыжий бежал тоже. Его оттирали – и он оттирал. И одному под дых! А этого плечом! И этого тоже! И этого! Так и взбежали они скопом на крыльцо и так же скопом пробежали через сени, через дверь, через порог, через кого-то, и, уже в трапезной, рассыпались – и с двух сторон кинулись к столу. Там Рыжий протиснулся между Клыканом и Левым, схватил из общей мисы кус побольше и сразу стал рвать его, рвать, рвать! Так и соседи похватали, повпивались!…

– Ар-р! – выкрикнул Лягаш.

За столом сразу стало значительно тише. Лягаш сидел при князе, справа. Лягаш вел трапезу, потому что не княжье это дело смотреть за порядком. Князь вообще никуда не смотрел, но только в свою мису, молчал и ел, посапывал. И все молчали, чавкали, вгрызались. И было ведь во что вгрызаться! Свин был порублен щедрыми кусками, поджарен с корочкой. Р-ра, сытно, сочно как, с восторгом думал Рыжий, но все равно старался не спешить, чинно жевал, порой поглядывал на Лягаша. А Лягаш его как будто бы не замечал! Он только один раз кивнул ему, даже едва заметно подмигнул – и сразу отвернулся. Вот и все!

Но, тут же подумал Рыжий, Лягаш еще в пути предупреждал, что в Дымске он ему помогать уже не будет, а будет так: что сам возьмешь, урвешь, то и твое. И Рыжий брал, хватал. Да и другие тоже не зевали. Все, кроме Лягаша. Он вообще был не такой, как все. Он даже на себя на прежнего не походил, на нем был другой ремень, совсем новый и скрипучий, и шерсть на нем так и блестела – сразу видно, что только из бани. А как он гордо держал голову и как строго посматривал! А как важно ел! И так оно теперь и должно быть, с почтением подумал Рыжий, он же теперь не в Выселках, а на Верху, он воевода, при князе, а все остальные, вместе с Рыжим, просто свора, пусть даже и лучшая… Р-ра, тут же подумал Рыжий, еще принесли! И он опять хватал и рвал, еще хватал, рвал, запивал…

И с непривычки захмелел. А что! В Лесу хмельного не было, они там такого не знали, а здесь браги хватил, еще хватил – и что теперь тебе Лягаш! Ну, воевода он, ну, и при князе, ну и поднимутся они на Верх, начнут судить про подати, дрова, про воровство, пожар… Ар-р, скукота какая, думал Рыжий, кому это надо, лучшим надо только лучшее…

И только он так подумал, как в трапезную вошел Брудастый (а он как водится, давно уже поел, небось, уже переварил), рыкнул, зевнул и зло сказал:

– Хва, засиделись. Порс! Когти рвать!

И Рыжий, как и все, сразу вскочил из-за стола и кинулся в дверь, а дальше через сени, кубарем по лестнице, и – через площадь, в подворотню, и вдоль по улице, вдоль, вдоль! Ар-р! Р-ра! Кружилась голова, кипела кровь, вокруг кричали, он кричал, бежали, он бежал – скорей, скорей, скорей!..

На перекрестке они вдруг остановились, встали на нижние и, тяжело дыша, смотрели друг на друга и молчали. Только глаза у всех лихо блестели. Р-ра, хорошо-то как, подумал Рыжий и оскалился. И тут Клыкан сказал:

– Туда!

Левый:

– И я туда!

Скрипач:

– А мы?

Бобка:

– За мной! – и опять побежал! Скрипач – сразу за ним! И Рыжий тоже! Р-ра, пыль и грязь, прохожие, столбы, заборы, р-ра, р-ра-ра-ра! Рыжий спешил, не отставал, но и не обгонял, потому что, думал, ему еще рано, и он пока бежал вторым. А всего их тогда бежало четверо: Бобка, Скрипач, Храп и Рыжий. Храп – тощий, остроухий, злой, Скрипач – сосед по тюфяку, а Бобка – пьяница, плясун, наглец, каких не сыщешь. Он и сейчас бежал, покрикивал:

– За мной! Не отставай!

Не отставали. И как бежали, так и добежали, грудью на дверь – бабах! – и дверь сразу настежь. И они скопом ввалились в костярню. А там, как и положено в костярне, дым, чад и смрад и толкотня, Рыжий вначале ничего не понял. Но он же вскочил не один, а он же был с лучшими – и они вместе, сворой, пробились через толкотню и кинулись к столу, расселись, посшибав там ранее сидевших, и Храп сразу дико заорал:

– Хозяин!

Подскочил хозяин. Бобка велел ему:

– По миске ежевичной – раз! По охапке ершей, и чтобы сухие были – два! И костей для забавы. Шустри!

Хозяин пошустрил, то есть принес всё это очень быстро, и так же быстро и ловко расставил. Рыжий принюхался к ершам, а еще пуще к ежевичной и даже прищурился от удовольствия. А Бобка толкнул его в бок и сказал:

– Давай, давай! И не забудь, что это – твоя первая костярная.

А и действительно, подумал Рыжий, ведь же примета есть, Лягаш предупреждал: какой будет почин, так после будет всегда! Так что же он тогда, что, духу не хватает, что ли?! И Рыжий шумно пригубил настойку и причмокнул, какая же она, подумал, сладкая! И одним махом её выпил! И резко встал! А его повело! С непривычки! Хозяин глумливо хихикнул! Рыжий тогда ему:

– Р-ра! – крикнул. – Что ты подсунул?! Кислятину! На, сам попробуй! Пей! – и швырнул миской в хозяина! И миска угодила ему в лоб! И разлетелась вдребезги! Хозяин, зашатавшись, устоял. Весь мокрый, онемев от такой дерзости, он поднял лапы вверх и уже открыл пасть, чтобы крикнуть…

Но Рыжий, не теряя времени, сгреб горсть ершей и снова заорал:

– А кто будет закусывать? Не дело не закусывать! На, жри! – и запустил в хозяина ершами! И опять: – Еще бери! Еще! Не жалко! – и снова горсть ершей в хозяина, и снова!

– Ар-р! – заревел хозяин. – Ар-р! Убью!

И – к кочерге! Схватил ее – и к Рыжему! Эх, радостно подумал Рыжий… Но спохватился, что он не в Лесу, и рвать хозяина, в клочья не стал, а просто резво кинулся под стол, метнулся между лавками к стене и ловко вскарабкался по ней под потолок! А хозяин полез вслед за ним! Рыжий лягнул его стопой, хозяин удержался, тогда Рыжий еще лягнул – и они вместе полетели на пол! Сцепились! Р-ра! Хозяин кровожадно заорал… Но Рыжий тотчас вырвался и бросился в толпу! Визг, вой в костярне, радость, улюлюканье! Ар-ра-ра-ра-р! Скорей! На стол! Под стол! На печь! Под печь! К дровам! К котлам! Окорокам! По головам-по-мискам-лапам-спинам-по-столам! Бац-бряк-бух-шмяк-бабах! На стену! По стене! Под потолок, по потолку! Визжат они, им весело, а он уже запыхался, куда теперь, зачем? И Рыжий растерялся, замер. Тогда Бобка крикнул:

– В печь! Рыжий, в печь! За мной! – и в самом деле прыгнул прямо в печь, в огонь! И тогда Рыжий тоже в огонь! А дальше через огонь! Ар-р! Р-ра! Котлы гремят, дымят, в них мясо, кипяток, вперед, не отставай! Тьма в дымоходе, гарь и теснота, не продыхнуть! А снизу подпирают и кричат:

– Ар-р! Не зевай! Рыжий, скорей, сгорим!

Кто это еще там? Р-ра! Храп и Скрипач! Значит, и они тоже кинулись! Р-ра, весело подумал Рыжий, вот что такое лучшие: в печь – значит, в печь! А снизу кричали:

– Ар-р! Не замай! Скорей! Скорей!

Да только куда еще скорей!? Рыжий и так как мог спешил, полз, щемился, царапался вверх, вверх по дымоходу, вверх…

И выбрался! Р-ра! Ф-фу! Остановился, глубоко вздохнул и отплевался, отряхнулся. Теперь, подумал он, передохнуть бы…

Но Бобка опять заорал:

– Порс! Зашибут! – и кинулся на брюхо, распластался, и так, распластанный, метнулся по коньку, и с этой крыши – на соседнюю! И Храп, Скрипач – за ним! И тогда Рыжий – мах за ними! Мах-мах-мах – и побежали крышами, заборами, и снова крышами, заборами, плетнями, снова крышами! А снизу за ними бежала толпа, швыряла в них камнями, палками, горшками – то есть всем, чем могли, и еще хищно кричали: «Бей лучших! Бей!»

Да только лапы у них были коротки, зубы кривы – не попадали они в них! И не догнали, не взяли, и лучшие, конечно же, ушли, погоню одурачили! И уже можно было не бежать, но все равно бежали – и в скок, и в перетоп, по крышам, ба-ба-бах, ба-бах, под свист и смех… И только в Хлюпкой Слободе они соскочили к кому-то во двор и там через плетень и огород сбежали на пустырь и возле старой полусгнившей лодки попадали в пожухлую траву…

И замерли. Лежали, тяжело дышали. День тогда был холодный, пасмурный, и небо было серое, и дух на пустыре стоял репейный, едкий… Но все равно, счастливо думал Рыжий, как здесь легко, свежо и как свободно, лихо! И это потому, думал он дальше, что он здесь не один, а с лучшими, и он им больше не чужой, вон как они уже смотрели на него – по-свойски. Ведь же какой лихой он учинил почин – миской об голову! Да о такой гульбе еще неделю будут вспоминать, не меньше, думал Рыжий, но не сейчас об этом говорить, сейчас надо лежать и усмирять дыхание и собираться с силами, потому что солнце еще вон где, то есть еще много дня в запасе, до вечера еще немало чего можно сделать…

– Ар-р! – вдруг сказал Бобка.

Рыжий сразу поднял голову. Бобка уже стоял на стопах и весело щерился. Тогда встал Храп и следом встал Скрипач. И Рыжий тоже встал, встряхнулся, и они пошли. Сперва шагали чинно, на стопах, а после опять пали на все четыре. Потом прибавили трусцой, потом рысцой, а там еще наддали и уже мчались вскачь. Никто из них не спрашивал, куда они бегут, потому что и так знали, что Бобка зря не потревожит, то есть если он уже позвал, то, значит, дело есть!

А тогда дело было вот какое: какие они были в саже и в копоти после костярни, такие и явились на базар и там пошли толкаться по рядам. Базар, ого, чего там только не было! Подстилки, ухваты, гребенки, горшки, зубочистки, попоны, капканы, сети, удочки. Р-ра, думал Рыжий, сколько же здесь нужно глаз, чтобы все это сразу увидеть! А сколько нужно лап, чтобы все это ощупать, и сколько зубов, чтобы отведать! И Рыжий зашатался, опьянел, и потерял своих из виду… Нет, просто забыв о них, Рыжий поплыл в толпе! Толпа его швыряла и кружила, то прибивала и валила на лотки, то вдруг водоворотила, толкала в балаган, но тут же оттирала и несла – сперва к рыбным рядам, потом к мясным, тряпичным, ленточным, целебным, срамным, леденцовым… И только уже в самом углу, возле забора, вцепившись в столб, он задержался, посмотрел на ближайший лоток – и увидел там лежащие рядком разноцветные ледышки. Это, конечно, были не ледышки, а леденцы, Рыжий о них слыхал, Лягаш рассказывал, что это такое лакомство, когда мед и смола вместе на огне заварены, ну, в общем, блажь щенячья… Но Рыжий все равно не удержался и сунул лапу к леденцам, после чего спросил, как можно вежливей, почем они. Лоточник посмотрел на Рыжего и молча насторожился. Он, наверное, прикидывал, в чем здесь подвох, ведь это был совсем не тот товар, который спрашивают лучшие…

И тут вдруг на весь базар раздался чей-то крик:

– Держи! Держи!

Крик тут же подхватили:

– Держи! Лови! Дави!

Рыжий поспешно оглянулся и увидел: Храп с куропаткой в зубах бежал между рядами, всех расталкивал! А за ним вприпрыжку мчались Бобка и Скрипач, а уже за ними стражники.

– Держи! – кричали все. – Дави! – и жались, кто куда, а стража догоняла Храпа, настигала! И тогда Рыжий, даже не успев подумать, что он делает, лихо кинулся наперерез! И сбил с ног стражника. Второго! Третьего! И – вслед за Скрипачом помчался дальше! Бегом! Бегом! Р-ра! Р-ра!..

Бежали долго. Выбились из сил. Залезли под поваленный забор, разделили добычу и съели. Бобка делил. Начал он с Рыжего, сказал:

– За мысли – это тебе голову. За резвость – лапу. На!

Рыжий взял и съел в один проглот. Ведь что такое куропатка? Один смех! Но не в куропатке было дело, а в его дерзости. Вот мы дерзим, думал Рыжий, лениво облизываясь, и как нам хорошо! И пусть они кричат, визжат и проклинают нас, а мы их не слушаем, потому что они худшие, и их всегда будут бить и обманывать, и обирать. А лучшие будут лежать под забором, переваривать съеденное и отдыхать – всегда! И их здесь никто не найдет, думал Рыжий, укрываясь лапой, а если и найдет, то тронуть не посмеет. Вот так тогда Рыжий лежал и так думал. А потом вдруг взял и задремал. А может, и совсем заснул. А потом Храп вдруг громко рыкнул – на самое ухо, и Рыжий вскочил. Ему было легко и весело, еще бы, ведь он был свой и при своих!

– Айда! – сказал Скрипач.

И они, опять все четверо, бегом отправились к реке. Там они тоже не скучали – бросали в воду палку и с криком плавали за ней, прямо в воде дрались из-за нее, а после плыли к берегу, опять дрались, кто первый ее вынесет, тот выиграл. Два раза первым был Скрипач, три Храп, а остальные Рыжий. Потом, когда это наскучило, они подкрались к рыбакам и обкусили им сеть, перевернули лодку и сбежали. Потом, когда опомнились, было уже совсем темно. Тогда они голодные и мокрые, продрогшие до самых костей, бегом, и как можно быстрей, вернулись в терем…

И, оказалось, что успели в самый раз. Все были уже в сборе, волновались, сидели по углам и сдержанно переговаривались. И Рыжий со своими тоже сел и, потому что в первый раз, помалкивал. Все ждали, и он с ними ждал. Но вот пришел дежурный и сказал, что князь уже лег спать, а Лягаша нет совсем, он, говорят, ушел в Хвостов, к Урвану. Все сразу оживились, повставали и пересели к камельку. Раздали миски. Глянули на дверь…

И снова в самый раз! Дверь широко раскрылась, Рвач и Клыкан внесли бурдюк. Шипучее! Из лавки выкрали – так об этом скупо, но и не без гордости, сказал Рвач. А Клыкан тут же добавил, что не без драки это было, и пригласил подставлять. Все сразу полезли к нему с мисками. И это было хоть и с шумом, но и без лишней толкотни. И, так же шумно перечокавшись, все выпили – за Рвача и Клыкана, конечно. Потом, сразу за этим, выпили сперва отдельно за Клыкана, потом, тоже сразу, отдельно за Рвача. Потом опять за них двоих и за их сегодняшнюю удачу. А после за их удачу в будущем… И уже только после этого как-то сам по себе получился небольшой перерыв – заговорили каждый о своем, и все громче и громче. А Рыжий, тот пока помалкивал, ибо, как он понимал, ему это не срок. Да и зачем ему было встревать самому, думал он, когда Храп уже начал рассказывать о нем – с показом! Вот, говорил он, это Рыжий, – все смотрите! – за миску, р-раз! А хозяин тогда на него! И Рыжий тогда его… Ар-р, ар-р! Визг, гогот, лучшие хохочут! Кричат:

– Налить ему! Еще налить!

И Рыжий взял налитое, пошел по тюфякам и начал чокаться с ними – с каждым отдельно, и с каждым лично пил, потом еще брал, наливал и пил, и еще брал, конечно. И кровь кипела, в голове звонило, и еще смех почему-то душил! Но стопы не держали, Рыжий сел…

А тут Клыкан вскочил, потребовал:

– Частухи!

Бобка манерно выбежал на середину, пошел вприсядку – медленно, а после все быстрей, быстрей – и наконец запел! Все подхватили и затопали, а те, кто похмельней, тоже пустились в пляс. Крик, гогот, пыль столбом! И Рыжий бы тоже выскочил, но стопы его уже совсем не слушались. А жаль, думал он, очень жаль, вон веселятся как! Огонь, и тот пустился в пляс!

И вдруг все смолкло! Плясуны застыли! В пороге стоял князь – насупленный, всклокоченный.

– Так! – мрачно сказал он. – Опять! А я предупреждал! Поэтому… Рвача на цепь! Клыкана в яму. А тебя… – и тут князь указал на Бобку и задумался, нахмурился еще сильней…

Но Бобка, он на то и Бобка! Скуля и весь дрожа, Бобка подполз к князю на брюхе и заглянул ему в глаза, услужливо чихнул. Все захихикали. Князь тяжело вздохнул, переступил через лежащего, прошел к огню и сел. Ему налили миску, подали. Он взял ее не глядя и так же не глядя выпил. Ему еще налили, и он взял еще, еще выпил, тяжко вздохнул… и разрешил:

– Валяй.

И вновь все разом ожило! Бобка пошел вприсядку, заорал! А следом – Пестрый. И Овчар. Борзой. Друган. Хоп! Хоп! Гуляй, пляши! Что наша жизнь, пели они, ремень! Пройдет зима – и опять на Границу! В бой! В кровь! Ар-р! Ар-р! Князь, не грусти! Ар-р! Тряхни стариной! Й-эх, пузо мое! Косопузо-йо! Пузо, пузо! Косопузо! Косо! Пу! Зо! Йо! Топ! Топ! Перетоп! Все плывет! Все летит! В тарарам! Рам! Тарам!..

И – сон. Под топот, свист, под гиканье. Р-ра! Хорошо-то как! Вольготно! Смело! Во сне опять пришел Вожак, рычал, стращал. А Рыжий крикнул ему: «Порс! Проваливай!» Вот так! Он – лучший, друг огня, он сыт и пьян, ар-ра-ра-ра!

Глава восьмая

СОЛНЦЕВОРОТ

Шли дни, недели, незаметно кончилась осень и вот уже выпал первый снег. В Лесу сейчас, думал Рыжий, промозгло и мрачно. По вечерам его сородичи сходятся под общинным дубом, рассаживаются там в должном порядке и ждут, когда взойдет Луна, чтобы пропеть ей гимн и попросить ее о помощи. Нет, даже тоскливо провыть…

А здесь, в престольном Дымске, было по-прежнему весело и сытно, и Рыжий здесь давно уже не новичок. Теперь он не бежит – идет по улице, важно жует тянучку, и все его узнают. Ну, еще бы! Он же теперь первый среди лучших, он же у них заводила. И это совершенно справедливо и заслуженно. Ведь что они, до него, раньше знали? Ну, бегали по дворам, били окна. Ну, или дверь кому-нибудь подопрут, а после стучат в нее и кричат, чтобы скорей открывали. Ну, или напугают кого-нибудь из-за угла. А вот уже что-нибудь повеселей, позанозистей, например, чтобы разобрать крышу, просунуть через потолок голову и вдруг громко спросить, все ли дома, кто это придумал? Вот то-то и оно! А чтобы через дымовую трубу залезть к кому-нибудь в печь и воровать горшки прямо, как говорится, с пылу, с жару, а головни швырять в хозяев?! Опять же вот то-то! Или поймать трех стражников, связать их хвост к хвосту – кто раньше такое делал? А закричать «Пожар!», да так, чтобы весь базар в это поверил?! И ведь же поверили! Вот где был тогда переполох! Вот где была давка, паника! Вот где уже была действительно потеха! Даже сам князь, когда ему доложили об этом, не удержался и смеялся до упаду! Потом, правда, опомнился, разгневался и приказал – и Рыжий сел на цепь, на задний двор, на целых восемь дней. Бобка тайком носил ему еду и брагу. А по ночам к нему туда сходились и другие лучшие. И были у них там тогда гулянки – крик, топот, песни до утра. Терем дрожал! Брудастый злился, но помалкивал. И даже сам князь делал вид, что ничего не слышит. А сам, небось, смеялся Бобка, им завидовал – все восемь дней, особенно ночей, терпел и маялся!

А на девятый день жизнь покатилась, как и прежде. Нет, даже куда веселей! Ведь же началась зима, то есть пришла пора невест. А их, этих невест, в Дымске всегда было полно, и лучших стали зазывать во все дома, и всюду были угощения, почет и пир горой. Ведь породниться с лучшими – это ого! Женившись, лучший сразу покидал казарму и вместе с женой отправлялся на новое место службы – на так называемый «чин», а к чину придавался дом, обычно двухэтажный, а к дому придавалась власть. Правда, сам этот дом каждый раз оказывался где-нибудь в несусветной глуши. Но власть везде есть власть, то есть кормление, сытая жизнь…

Правда, так думали только родители невест, а сами лучшие смотрели на все это значительно проще. Примерно вот так: женюсь я или нет, это еще будет видно, а вот призывный пиршественный стол виден уже сейчас и за него уже можно садиться, так что гуляй, пока гуляется! И каждый день они шумной гурьбой спешили на смотрины, там ели, пили, словно не в себя, и пели, гулеванили, дрались – от лихости и счастья – как правило, между собой. А иногда и с теми, кто их зазывал. Но это опять же делалось не со зла, а всё от той же лихости и от того же счастья. То есть, что тут и говорить, зима – это прекрасная, наивеселая пора! Утром чуть свет продрал глаза, смотался на Обрыв, вернулся, хватанул для легкости, и – когти рвать, смотреть, бузить, дерзить, орать, визжать взахлеб – что это, если не счастье?! Вот как об этом думал Рыжий, а с ним все остальные лучшие. Только один Скрипач, наверное, думал иначе, потому что он не бегал в общей стае, а все ходил куда-то на Большой Посад, а возвратившись оттуда, молчал, ничего не рассказывал, а только вздыхал, ворочался, скулил. Так, в скулеже, и засыпал. И Рыжий как-то раз не выдержал, сказал:

– Ну какой ты жених? Ты по ночам зубами так скрипишь, что не заснуть. Невесту напугаешь!

На что Скрипач сразу ответил:

– Ну и что? Моя невеста скрипа не боится. Я же не ты, не на Юю женюсь!

Все засмеялись. Рыжий промолчал, только очень сердито подумал: и этот туда же! И еще: да что им так далась эта Юю! Не знает он ее и никогда не видел, и вообще, ему нет до нее никакого дела! А уж ей до него и подавно! Юю – это княжна, единственная княжеская дочь, все говорили, что она красавица, князь, говорили, прячет ее в тереме за городом, боится, чтобы ее тут не сглазили, он же собрался выдать ее замуж за какого-нибудь иноземного короля. А эти зубоскалят, олухи, еще сердитее подумал Рыжий, ты же, говорят, у нас такой разборчивый! Тебе же и та не нравится, и та, так ты, что ли, Юю сватать будешь?! И что им на это ответить? Рвать уши? Так вроде бы неудобно, свои. Оправдываться? Слишком много чести! Поэтому Рыжий обычно помалкивал и только иногда для острастки порыкивал. А так все было как и прежде – утром служил, потом вместе со всеми бегал на смотрины (всегда на чужие, своих никогда не устраивал) и там гулял, как все, кутил, как все, дерзил, как все – нет, даже больше всех! А поздно ночью, вернувшись в казарму, камнем валился на тюфяк… А сон не шел! Сна не было – и все! Лежал и думал о Юю! Утром вставал, бежал на службу – и опять у него в голове была только она одна! И на обеде она! На смотринах она! На… Что перечислять – везде только она, только о ней и думал! И это были даже не мысли, а так, как назойливый шум в голове: Юю, Юю, Юю… А почему это, а отчего это, он сам этого не знал. Не понимал он себя! И удивлялся, а потом уже и гневался – сам на себя и на всех! И эта неизвестная Юю стала его все больше и больше раздражать, выводить из себя! Поэтому когда опять, на этот раз уже Клыкан, съязвил по поводу княжны, Рыжий злобно оскалился и закричал:

– Брехня все это! Вздор! Я вообще семью не заведу, а буду как Лягаш!

– Лягаш! Ха-ха! – загрохотал Клыкан. – Так он же воевода! Первый! Ты, что ли, тоже пойдешь в первые?!

– А что? Вот и пойду!

– Иди, иди. Кто тебя держит! Правильно? – вскричал Клыкан и осмотрел собравшихся.

И все, кто тогда был еще при памяти (а дело было на пиру, за бурдюком, у них возле печи), сразу согласно закивали, потому что в первые никто из них не собирался. Потому что быть первым – это, конечно, почетно, чего тут и говорить, но слишком хлопотно. Уж лучше я, думал каждый из них, отскочу куда-нибудь на самую окраину и сяду сотником, а хоть даже и простым десятником, но зато буду сам по себе, и тогда сам везде, хоть на одном голом песке, а прокормлюсь, и еще как! А в Дымске что? Конечно, это будет еще хорошо, то есть терпимо, если тебя посадят на базар, там есть, что взять. И на пристани есть, и на подсобных свинарниках тоже. Все это сочные места, завидные. Но если вдруг вздернут на Верх, что тогда?! Мотаться, как теперь мотается Лягаш, у Тымха на посылках, и не знать днем и ночью покоя? Нет, ни за что! И поэтому когда Клыкан насмешливо сказал, что никто Рыжего не держит, а Рыжий в ответ гневно рыкнул, то разговор сразу иссяк. И так они и просидели бы тогда без всякого толку, промаялись да проскучали бы. Но тут, на счастье, подвернулся Левый – пришел из города, принес с собой вина. Все сразу оживились, пересели. Левый был щедр, лил до краев, а Бобка все рассказывал, рассказывал побасенки, и все смеялись – но, правда, все тише и тише. Последним замолчал сам Бобка и, как сидел, так и упал, лежал очень неловко, и похрапывал. Рыжий поднялся, подошел к нему и уложил его, как надо, и укрыл. И заходил между нарами, и заходил, три раза брал из бочки яблоки, надкусывал, бросал, садился у печи, совал в огонь дрова, а после вышел на крыльцо, проверил сторожей, вернулся, лег, накрылся с головой…

А ведь они правы, подумалось с досадой, Лягаш опять в бегах, Тымх-Перетымх послал его на этот раз в Столбов, ибо в Столбове вдруг открылся недочет, проворовались они там, вот Лягаш туда и побежал. Побежал, вот именно, а не поехал, гневно подумал Рыжий, он волокушу не берет, а всегда добирается сам, своим ходом. Опять, наверное, в старом потрепанном ремне, нечесаный, как и тогда, в Лесу, и опять без охраны. Бродяга он, он не в себе – так говорят о нем. Р-ра, говорят, гневно подумал Рыжий, а что говорят о нем самом, он слышал?! И Рыжий заворочался, сжал зубы, заскрипел… Тьфу, вот напасть, тут же подумал он, теперь он уже сам скрипит, а к Скрипачу лезет с укорами! И Рыжий сел, зажмурился и долго так сидел, мотая головой и призывая сон – долго мотал и все без всякой пользы. Но после все же, видимо, заснул, потому что когда Брудастый заорал свое извечное «Двор-р! Двор-р!», он подскочил, продрал глаза…

Все побежали, и он побежал, сгоняли на Обрыв, вернулись, сели, подкрепились – и снова когти рвать. Куда? А хоть куда – невест кругом полно, любых, ты только не зевай. И он и не зевал, и бегал в общей своре, ел, пил, бузил еще неделю, две, а про Юю уже почти не вспоминал. И правильно! Юю ему не пара, он просто лучший, а она княжна, она живет за городом, князь думает отдать ее за короля или за принца – любого, лишь бы иноземного, и как можно скорей, хоть сейчас! Так что почти наверняка Рыжий ее так никогда и не увидит, так он, по крайней мере, думал…

И вдруг князь за обедом сказал:

– Ну, вот и дождались. Что у нас завтра? – и осмотрел собравшихся. Но все пока молчали. Тогда князь подмигнул…

Бобка вскочил и выкрикнул:

– Солнцеворот! Ар-р! Ар-р! – и отвалился от стола, и покатился кубарем, и завизжал, стал делать вид, будто его заели блохи! Все повскакали вслед за ним, визг, толкотня! И тут же крик Брудастого:

– Пар-р! Строиться!

Шум понемногу стих, они построились, и также строем, точнее, гурьбой, но довольно приличной, отправились в баню. И там они нещадно парились, скоблили зубы щелоком, расчесывали шерсть, точили когти, драили ремни, налапники, висюльки. Потом, вернувшись, разлеглись на нарах. Брудастый выдал всем по чарке крепкого и строго наказал, чтобы больше ничего не добавляли. Они пообещали, выпили то, что он дал, и тихо, скромно, даже без бесед, заснули. Один только Рыжий лежал и не спал. Да он и не собирался спать, а он так – лежал, закинув лапы за голову, смотрел себе в окно, на восходящую Луну, и улыбался. Ну вот и вправду, думал он, наконец дождались – зима перевалила середину, значит, теперь день с каждым разом будет прибывать и прибывать. А до этого день каждый раз убывал. День как бы умирал и умирал и умирал, и вот только теперь, когда все ненужное в нем умерло, а осталось только нужное, день снова начинает расти. Умерло старое и ненужное, осталось только нужное, теперь это нужное будет прибывать и прибывать. Прибыль нужного – это всегда всех радует. Поэтому Солнцеворот – это действительно великий нужный праздник, и на него сойдутся все – князь, лучшие, купцы, рыбаки, костярщики и воеводы, их жены, дети, домочадцы, приживальцы, бездомцы и даже – но это, правда, только до вечера – из ям выходят должники, обманщики, губильщики и всякие прочие злодеи. Их тоже приводят на праздник. То есть завтра там будут все до единого. Даже…

Ну, вот опять, гневно подумал Рыжий, опять она не дает ему покоя! Но почему, что между ними общего? Она – это княжна, ее хотят отдать за короля, а он… Ну, конечно, он первый клык в казарме, это верно. И кто отобрал у Брудастого ключи от хмельного чулана?! Кто вызывает повара и рвет его, когда свин не дожарен?! И даже князь, когда он сюда входит, кому он первому кивает? Вот о чем вдруг подумал Рыжий и гордо скрипнул зубами. И дальше подумал уже вот что: мать говорила: «Сын, терпи и жди, я верю, ты дождешься!» И он дождется! Мать, небось, знала, чего говорила. Как говорила, так оно после всегда и бывало. И так же будет опять! И, успокоившись, Рыжий прижался боком к печке, зевнул…

И сразу, то есть уже утром:

– Двор-р! – заорал Брудастый.

И снова, как всегда, дико хрипели тягуны, и волокуша мчалась по сугробам. За ней, на этот раз молчком, бежали лучшие. Нет никого на улицах. В окнах темно. Порс! Порс! И вот она, Священная Гора. Вокруг стоит огромная толпа, все разнаряжены, молчат. Весь город здесь, все затаились, ждут, и только тягуны, а вслед за ними лучшие, бегут вверх, вверх! Порс! Порс! Взбежали! Замерли! И уже только там, на самой вершине, Рыжий смог как следует рассмотреть огромный, с терем, снежный ком, а на нем почти такое же огромное, но уже ледяное, изваяние Одного-Из-Нас, украшенного гирляндами, лоскутьями и рычьими хвостами.

– Ар-р! – крикнул князь.

Все подтянулись. Князь спрыгнул в снег, прошел к обрыву, встал и замер. Ну, ну, скорей, подумал Рыжий. Потом подумал еще раз. И еще…

И, наконец, взошло Светило! О, что тут началось! «Ар-р!» – снова крикнул князь. «Ар-р!» – подхватили лучшие. «Ар-р!» – завизжали горожане. – «Ар-ар-ар-ар! Ар-ар-ар-ар!» И разом – там и сям и этам, то есть везде и в один миг вдруг ярко вспыхнули костры, и загорелись плошки, факелы, гирлянды. Толпа, до этого молча стоявшая внизу, у подножья горы, теперь, громко крича и хохоча, полезла вверх по склону. Бой барабанов! Визг рожков! Топ! Шлеп! И вот они уже здесь, на вершине горы, и вот уже повели хоровод! Тр-рам! Тара-рам! Пляши – вприсядку, на хвосте. А здесь надоело – тогда давай вниз! Там, вдоль по склонам – карусели, балаганы, ледяные горки, лотки, корзины, кузовки со всякой снедью. Смех! Свист, пересвист! Гик-перегик! Всем хорошо, всем весело и лихо – молодым и старым, богатым и бедным, знатным и не очень. Рыжий стоял немного в стороне, поглядывал на эту кутерьму и снисходительно усмехался.

И вдруг его взгляд замер! Точнее, вдруг вцепился в проходящую мимо него незнакомку! Ар-р, как легко она ступает, думал Рыжий, а как ясно смотрит! А как улыбается! А какая она из себя! На ней короткая, вся в золотых блестках, попонка. А золото – это как солнце, как жизнь! Рыжий застыл, забыл про миску с брагой. Дух заняло! С трудом сглотнул слюну…

– Что, хороша? – спросил Овчар, стоявший рядом с Рыжим.

Но вместо связного ответа Рыжий только как-то странно вздохнул, неопределенно мотнул головой – и опять отвернулся, опять посмотрел на нее, на эту необычную красавицу…

– Ар-р! – рассмеялся Бобка. – Ар-р! Да это же Юю! Та самая. А рядом видишь двух старух? Так это ее няньки. Они для присмотра.

Рыжий молчал, смотрел во все глаза и думал: вот, значит, на кого он смотрит – на Юю. Вот, значит, какая она из себя. Вот, значит…

– Айда! – сказал Овчар. – Балаган открывают. Пропустим! А это брось, не по зубам это. Айда!

– Да-да, сейчас, – ответил Рыжий…

И, сам того не замечая, шагнул – за ней, конечно же! Потом еще шагнул, еще… И побежал за ней, и следом заскочил на карусель, всех растолкал, сел рядом с ней, весь подобрался. Карусель заскрипела, поехала. Он, весь дрожа, тихо сказал:

– Простите, если что. Я, если что, могу и спрыгнуть.

Но она его как будто не заметила, молчала, грызла леденец. А карусель кружилась все быстрей! День, солнце, облака, толпа, смех, пляс кругом! А совсем рядом – она! Рыжий громко дышал…

Но карусель вдруг остановилась. Юю легко сошла на снег. Рыжий – за ней. Она на горку – он тоже на горку. Скатились рядом, хорошо. С горки она метнулась на качели – и он сразу туда, и вскочил на лету! А она соскочила. И он соскочил. Тогда она стремглав – и он стремглав – опять на горку. Съехали. И вновь на карусель… И так оно пошло, поехало, и закрутило, закружило – и все быстрей, быстрей, быстрей. Он подавал ей леденцы, она их грызла… и молчала. Вокруг шумел, кричал, пел и плясал весь Дымск – но Рыжий никого не замечал. Он – рядом с ней, и этого довольно! Она молчит… Но ведь не прогоняет! И даже иногда вскользь смотрит на него и улыбается. Вот как сейчас. А вот еще раз…

И вдруг сзади послышалось:

– Юю!

Он оглянулся и увидел волокушу, всю в разноцветных лентах и висюльках. И две старухи стоят на запятках. Жуют губами, морщатся.

– Юю! – вновь позвала одна из них.

Княжна капризно свела брови, хотела что-то им ответить – конечно, сердито… Но, к сожалению, промолчала, едва заметно усмехнулась, пошла к ним и взошла на волокушу, села… И вдруг, когда он этого уже и не чаял, она оглянулась! И даже кивнула ему! Потом вздохнула и сказала:

– Порс! – и волокуша рванула в галоп.

… Юю давно уже уехала, а Рыжий все стоял, смотрел ей вслед и ни о чем не думал – голова была пустая…

– Да! – зло сказал Овчар, стоявший рядом. – Что наша жизнь? Ремень!

– Ремень! Ремень! – мрачно поддакнул Бобка.

И Рыжий подумал: вот это настоящие друзья! Они не скалились, они же понимали, что это непросто. Нет, даже обидно. Даже еще хуже. Даже…

– Нет! – рявкнул Рыжий. – Нет! Пилль! След! – и побежал!

И они побежали за ним. А что! Друзья они и есть друзья! И так они бежали, бежали, бежали, держали след, а кое-где даже, Овчар подсказывал, срезали по оврагам, сокращали…

И вот добежали. Дворец княжны стоял довольно далеко от города, на правом берегу Пчелиного Ручья. Вокруг дворца плотной стеной росли какие-то кусты – такие густые, что даже и сейчас, зимой, без листьев, они очень сильно мешали обзору.

– Сирень, – сказал Овчар. – Ну, это такие цветы. Так, блажь!

Рыжий, не слушая его, полез в кусты. Друзья полезли следом. В кустах, чтоб не шуметь, они ползли на брюхе. Долго ползли, вжимались в снег как на охоте. Когда кусты закончились, они укрылись за большим сугробом, Овчар осторожно поднял голову и осмотрелся, а после сердито прошептал:

– Слишком всё просто. Мне это не нравится. Где стража?

Бобка смолчал. И Рыжий тоже не ответил, а поднял голову и осмотрелся. С боков были кусты, дальше деревья, а еще дальше, прямо впереди, стоял тот дворец. Дворец был двухэтажный, синий с красной крышей. Крыльцо высокое, дверь нараспашку. В двери никого. И в окнах тоже никого.

И вдруг в окне второго этажа появилась она! Рыжий привстал. Она его заметила – и сразу улыбнулась! А вот она ему даже кивнула! И указала лапой на крыльцо! Ох-р-ра! Рыжий вскочил и бросился вперед. Мах, мах через сугроб – и вот он уже на ступеньках! И сразу цепные сторожа со всех сторон метнулись на него! Вцепились! Ар-р! И – в клочья его! В кровь! Р-ра! Вот где зверье! Вот где поганое! Но если бы Рыжий хотел, он разметал бы их, словно щенков! Только зачем это, свирепо думал Рыжий, пусть себе тешатся – и отбивался от них, отбивался! И дальше думал: и она тоже пусть тешится! И она тешилась – заливисто, громко, бесстыже смеялась и все кричала сторожам:

– Так ему! Так ему! Рвите! Давите! Ха-ха-ха!

…Обратно убегали молча, без оглядки. И только уже возле самой казармы, когда они остановились отдышаться, Овчар зло сплюнул и сказал:

– Р-ремень!

– Ремень! Ремень! – поддакнул Бобка.

А Рыжий вообще промолчал, потому что, и действительно, ну что тут еще скажешь, а?!

Глава девятая

В ЯМЕ

Прошла неделя, а за ней вторая. То есть, казалось бы, давно уже было пора забыть про тот случай. Или хотя бы на него не злиться. И в самом деле, ну что там такого было? Ну, покусали его, ну, облаяли. Но это же не из-за того, что он что-нибудь сделал не так, или сказал не так, или не так подумал. И еще вот что: может, даже хорошо, что все это так быстро и шумно закончилось. И Рыжий так и думал: хорошо! Но все равно он после этого стал плохо спать и почти что ничего не ел. Ему казалось, что все знают о его позоре и тайно над ним потешаются. Правда, Овчар и Бобка поклялись, что никому не сказали ни слова. Но, думал Рыжий, мало ли! И он стал сторониться лучших. Теперь, всегда только один, Рыжий бродил по городу – без всякой цели, просто так. А то и вовсе сядет у базара, возле входных ворот, и так и просидит там весь день. Вокруг него сновали южаки, все они были чем-то заняты и озабочены, а так как он никого из них не задирал, то и они не обращали на него никакого внимания. То есть он, первый клык, стал никому не нужен! Вот о чем думал тогда Рыжий, возвращаясь вечером в казарму.

Но и в казарме ему было ненамного лучше. То есть там все было, конечно, по-прежнему, но теперь Рыжего стала раздражать духота по ночам. А еще больше его злила тишина. Скрипач уже не донимал его скрипением зубов, Скрипач женился и уехал сотником в Мерзляк-На-Пне. Глушь, говорили, несусветная, голодные места, змеиные. Но, говорили, зато сотником! А тут теперь лежи в этой гнетущей тишине, ворочайся, сердито думал Рыжий, и не знай, что с тобой будет дальше! Хотя, тут же думал, чего тут гадать, когда и так все ясно! Нужно просто честно самому себе признаться, что Дымск не для него, княжна – это всего только начало, он не южак, он здесь чужой! Правда, и там, в Лесу, тут же с тоской думал Рыжий, он тоже был чужой, а теперь здесь чужой, и, может, он везде будет чужим, и все над ним всегда будут смеяться! Или по крайней мере, будут тайком скалить зубы у него за спиной! Вот о чем он стал думать все чаще и чаще. И стал все подозрительней поглядывать по сторонам и постоянно ждать отовсюду подвоха. Поэтому когда однажды в городе, в толпе, его толкнули стражники, и кто-то из них выкрикнул «Дикарь!», он сразу же сорвался! То есть он так тогда отделал этих наглецов, что после одного из них чуть откачали. Узнав об этом, князь рассвирепел и приказал, чтобы Рыжий пошел повиниться. Но Рыжий в ответ только хмыкнул. Тогда князь заорал:

– В яму! Немедля!

И Рыжего – с расстегнутым ремнем и под конвоем – опять повели на задний двор, только теперь уже не к цепи, а к дровяному сараю. Там, за углом, располагалась так называемая дерзкая яма. Летом она бывала довольно глубокой, но когда они пришли туда, она оказалась наполовину засыпанной снегом. Рыжий глянул в нее, усмехнулся.

– Порс! – приказал Брудастый.

Рыжий легко спрыгнул в яму и сразу же лег там на брюхо. Яму стали накрывать решеткой. Решетка была из железа и на решетке был замок. Овчар, для виду повозившись с ним, сказал Брудастому, что все готово. Брудастый проверять не стал, а снова приказал:

– Ар-р! Порс!

И лучшие ушли. Рыжий еще немного полежал, а после встал и дотянулся до решетки, уперся лапами в прутья… И решетка легко подалась. Значит, сразу догадался Рыжий, они нарочно не закрыли замок, значит, все это так, только для виду, как и тогда, когда его садили на цепь. И Рыжий снова лег, зажмурился. Шел редкий снег, вверху выл ветер. Мороз крепчал и понемногу добирался до костей… так, словно он опять в Лесу, в Глухих Выселках, в своем, четвертом с краю, логове. Но и это еще не все, думал Рыжий, а вот что: сейчас раздастся Клич, и все сойдутся к дубу, и там Шип, которого еще вчера послали на разведку, начнет рассказывать, как он на Ягодном Ручье увидел свежие следы сохатого. Тогда Вожак…

Но тут Рыжий встрепенулся и оскалился, и быстро и очень сердито подумал: Лес – это прошлое, обман, там нет Убежища, и там погиб отец! И снова лег, крепко сжал челюсти и теперь уже медленно, то есть без всякого на то желания подумал, что Дымск ничуть не лучше Леса, потому что и здесь он не свой. А где бы он мог стать своим? И вообще, а что такое свой? Разве Вожак в Лесу свой? Разве его не разорвут, если он вдруг пойдет против Закона? И так же князь, если он…

Нет, нет, тут же подумал Рыжий, хватит, так нельзя, он и без этого уже совсем запутался! А если так, то нужно полежать и успокоиться, и тогда можно придумать что-нибудь хорошее или вспомнить что-нибудь полезное. Или ему что-то самом собой откроется. Но это будет не сразу, а этого нужно дождаться. Рыжий закрыл глаза и затаился. Так он лежал весь день, никто его не беспокоил и ему было хорошо. Поэтому когда день кончился и в наступившей темноте к нему явились лучшие, он отказался выходить из ямы, взял только мясо, а от браги тоже отказался. Да и еще сказал, что хочет спать и что они ему мешают. Друзья молча ушли, они крепко обиделись. А он сидел, смотрел на небо, на падающий снег, на тусклую Луну… и чувствовал – он должен что-то вспомнить! И это «что-то» нужно вспомнить обязательно, потому что оно очень важно! И так он просидел всю ночь. А на рассвете выкопал в сугробе нору, залез в нее и там проспал весь день. А ночью он опять смотрел на небо, пытался вспомнить и опять не вспомнил. Потом так миновало еще шесть ночей. Бобка носил ему еду и спрашивал, не нужно ли чего, но Рыжий ничего не брал, говорил, что он всем доволен, и Бобка молча, ничего не понимая, уходил. А Рыжий вновь смотрел на небо…

И только на седьмую ночь вдруг вспомнил! Вот, думал он, как оно тогда было! Тогда, как и сейчас, была зима. А он, Рыжий, тогда совсем еще щенок, лежал у себя в логове и ждал – день ждал, ночь ждал и еще один день. Ему было очень страшно, но он не скулил, потому что боялся скулить. А еще ему очень хотелось есть. Но мать всё никак не возвращалась и не возвращалась. Вдруг снаружи послышались шаги, Рыжий обрадовался, вскочил и позвал:

– М-ма! М-ма!

Но вместо матери к нему вошел Вожак и сразу строго велел:

– Выходи! – и еще строже добавил: – Кому говорю!?

Они вместе вышли из логова. Тогда уже темнело. Племя сидело возле дуба, их было очень много и все они пристально смотрели на Рыжего, но молчали. Рыжий до этого никогда еще не видел их всех в сборе, ему стало страшно, он задрожал и затявкал.

– В круг! – приказал Вожак и подтолкнул его вперед.

Рыжий с опаской вышел в круг и так же с опаской сел в снег. Сородичи зашевелились. Вожак спросил:

– Ну, что с ним будем делать?

– Р-ра! – рявкнул Зуб. – Дохляк. Не выживет.

– Р-ра! – подхватил Горлан. – Чего возиться!

– Р-ра! Р-ра! – послышалось вокруг.

Все встали и оскалились. Рыжий зажмурился. И вдруг сзади послышалось:

– Пр-рочь! Пр-рочь!

И кто-то прыгнул на него, и навалился брюхом, и вдавил его в сугроб. Рыжий лежал и думал, что он задохнется. А тот, кто придавил его, громко сказал:

– Он мой! Не дам!

Никто ему ничего не ответил. Тогда он еще немного подождал, а потом быстро встал и уже веселым голосом продолжил:

– Ну, вот и все. Не бойся, подымайся! – и шлепнул Рыжего лапой по боку.

Рыжий медленно поднял голову и осмотрелся. Сородичи смотрели на него, никто из них не садился и не отступал, значит, они еще чего-то ждали. Но и тот, который защищал его, а это был Хват, их сосед, он тоже никуда не спешил, а по-прежнему стоял над Рыжим и пристально смотрел на Вожака, а в горло у него глухо клокотало. Точно так же, вспомнил Рыжий, умела делать его мама, когда кто-нибудь чужой заглядывал к ним в логово. А теперь так делал Хват.

– Р-ра! Я готов! – отрывисто воскликнул Хват. – Кто первый? Р-ра!

Но никто из них даже не шелохнулся.

– Р-ра! Р-ра! Ну что же вы?! – не унимался Хват. – Кого вы испугались? Я стар! Прыжок уже не тот! И хватка тоже. Р-ра! – и он разинул пасть и снова осмотрел их всех.

Но опять все остались на месте. А кое-кто и вовсе лег на снег и отвернулся.

– Р-ра! – засмеялся Хват. – Р-ра! Р-ра!..

Как вдруг Вожак резко шагнул к нему! И Хват сразу шагнул ему навстречу! И Рыжий тоже собрался шагнуть… Но Хват, не глядя, сбил его в сугроб, рявкнул:

– Сидеть!

Рыжий замер. Хват и Вожак стояли, изготовившись, один против другого и не шевелились. Казалось, это никогда не кончится…

Но вот Вожак вдруг сел и примирительно оскалился. После сказал:

– И ты садись.

Хват сел. Тогда Вожак сказал:

– Старик, не забывайся. И ты, и я – мы одна кровь. Зачем это тогда?

– И я, – ответил Хват, – о том же говорю: зачем?!

– Но это мы с тобой, – сказал Вожак, – сородичи! А он кто?

– Р-ра! – рявкнул Хват. – И он такой же, как и мы!

– Но ты ведь знаешь…

– Да, – не дал досказать ему Хват. – Знаю! Ну и что из этого? Он, посмотри, совсем еще никто! И я беру его к себе. И выращу. Здесь выращу, в Лесу. И обещаю – вы потом не пожалеете!

Вожак, нахмурившись, долго молчал, а после, осмотрев собравшихся, спросил у них:

– А вы что скажете? Кончать?

Никто не отвечал. Тогда Вожак спросил:

– Так, что ли, оставить?

Но племя опять промолчало. Но зато все они тогда смотрели на Рыжего, а он не видел в их глазах ни зла и ни добра, ни даже любопытства – ничего! Один только Вожак смотрел насмешливо. И также насмешливо сказал:

– Тогда ты сам это решишь, глупый тощий щенок. Р-ра! Встань! Ко мне!

Рыжий вскочил! Ему было не страшно! Ведь с ним рядом был Хват! И Хват еще и подтолкнул его! И Рыжий с криком кинулся, как мог, на Вожака! И впился бы в горло! Только Вожак, конечно, ловко отскочил и одним легким ударом лапы сбил Рыжего в сугроб – играючи. Но Рыжий сразу подскочил и вновь прыгнул к нему! А вновь упал – и вновь прыгнул!

– Р-ра! Р-ра! – насмешливо кричал Вожак. – Спасите! Убивают! – и бил его, и бил. Он бил не сильно, но точно, прямо по ноздрям, и слезы брызгами летели во все стороны, и боль была невыносимая, и Рыжий падал, вновь вставал, кидался, рвал его! Вся пасть уже была в его оторванной шерсти, но вот только до его горла никак не получалось добраться! А он – бац Рыжего, бац! В нос! По глазам! В нос! И еще! Рыжий упал. Лежал, в глазах было темно, он уже чуть дышал…

А Вожак встал над ним и, обращаясь к остальным, сказал:

– А что?! А ведь неплохо! Так?

Хват засмеялся – так! А остальные опять промолчали. Тогда Вожак гневно сказал:

– Так! Так, я говорю! Видали, что тут было? Никто из вас на это не решился бы, а только он, этот жалкий щенок! Вот он каков! – И тут же больно пнул его под ребра и велел: – Вставай! Чего разлегся?!

Рыжий поднатужился и встал. Его сильно шатало. Он был весь в крови. Кровь очень сильно пахла. Вожак склонился над ним и начал ее слизывать. Слизал, шумно сглотнул, потом неспешно повернулся к остальным и сказал:

– Этот нахальный сосунок – он теперь наш, запомнили?! А кто не запомнил, потом пожалеет! А ты, – сказал он, опять повернувшись к Рыжему, – тоже помни: ты – наш! А это Хват – твой отец! Так?

Рыжий радостно кивнул… И вдруг спросил:

– А мама? А где моя мама?

– Р-ра! – заревел Вожак. – Я все сказал. Иди!

И Хват сказал:

– Пойдем, сынок, не спорь.

И он пошел за Хватом.

Хват жил один в соседнем, справа от них, логове. Когда они пришли туда, Хват сразу лег и прижал Рыжего к себе, немного подождал, потом тихо спросил:

– Тепло?

Было тепло, но страшно. Поэтому Рыжий опять заскулил и стал спрашивать, где мама.

– Придет, – ответил Хват. – Когда-нибудь. Да ты не плачь! Ведь ты не один, я с тобой. Я, твой отец, – и тут он принялся его вылизывать. И напевать. И обещать, что скоро потеплеет, сойдет снег, а Рыжий к тому времени вырастет и станет сильным и смелым…

Пришла весна. Рыжий и вправду немного подрос. Хват водил его по Лесу, учил брать след, лежать в засаде, петь гимны, обходиться без еды, лечиться травами, спасаться от огня… А после как-то раз он вдруг спросил:

– Кто я?

– Как кто? – не понял Рыжий.

– Ну… кто я для тебя?

– Отец, – сказал Рыжий. – А кто же еще?

Хват усмехнулся, помолчал, потом тихо – и явно с опаской – спросил:

– Но ты ведь слышал, что они болтают?

– Да, слышал, – нехотя ответил Рыжий, – но я им не верю. Ты – мой отец. Мать не вернулась с Тропы. Она была красивая и добрая… – и замолчал, потому что очень волновался.

А Хват тогда опять, но уже настойчиво, спросил:

– А больше ничего не помнишь? Ну, отвечай! Чего же ты?

И Рыжий, помолчав, сказал:

– Мать говорила, что отца убили. Но ты ведь жив!

– Да, – тихо сказал Хват, – я жив. Но я – это второй твой отец. А был еще и первый…

Вверху шел дождь. Дождь – это хорошо, подумал тогда Рыжий, дождь поит Лес и дождь прячет следы… Но дальше подумал уже вот что: так неужели правда то, когда они болтают, что он полукровка?

– Нет, – сказал Хват, будто почуял его мысли, – ты не бойся. Тот, первый твой отец, был настоящий рык. Но преступил Закон… И после оправдался кровью. А мать действительно погибла на охоте. Вот я и взял тебя к себе. Теперь ты мне как сын. Нет, просто сын!

И так оно и было. Они вместе охотились и вместе голодали, и на Совете выступали всегда вместе. Поэтому когда через два года наступил тот страшный день, когда Хват лег и приказал, чтоб все сошлись, и все сошлись и, помолчав, и посмотрев, что с ним, стали уже говорить, что надо бы это кончать… Рыжий не сдержался и заплакал. Все засмеялись и заулюлюкали, и начали выкрикивать позорные слова, а Рыжий, не в силах ответить, молчал…

Вожак вдруг закричал:

– Прочь! Р-ра! Глупцы!

И все они ушли, остались только Рыжий и Вожак. Рыжий и Вожак сидели, а Хват лежал между ними и смотрел то на одного из них, то на другого, и молчал. Потом, когда Хват начал дергать лапами, Рыжий тихо спросил:

– Тебе больно?

– Нет, – сказал Хват. – Ничуть. Вот только боюсь: ты не уйдешь?

– Нет, не уйду.

– А сделаешь?

– Да, сделаю.

Хват улыбнулся и закрыл глаза, долго лежал, прижав лапы к груди… Потом вдруг стал дрожать и попросил:

– Ну, сын!

А Рыжий не шелохнулся! Тогда Хват закричал:

– Сын! Сын!

А Рыжий вскочил и отступил от Хвата! Но и Вожак вскочил, взревел:

– Не смей!

И Рыжий вернулся, сел и замер. Хват продолжал дрожать все сильней и сильней, и вот он уже корчился, и вот уже кричал, что было сил:

– Сынок! Не покидай меня! Сынок, да неужели ты не сможешь?!

– Смогу! – крикнул Рыжий. – Смогу…

Но так и не смог! Тогда Вожак, хвала ему, не растерялся, вцепился Хвату в горло, прокусил… И отскочил. Кровь хлынула! Вожак пнул Рыжего – и Рыжий ткнулся носом в кровь и, задыхаясь, пил, Хват дергался, сучил стопами, подвывал – но это все тише и тише…

И наконец совсем затих. А Рыжий и Вожак сидели рядом с ним. Хват остывал… И вот уже совсем окостенел, и, значит, уже нет его, подумал Рыжий…

Но тут же подумал: нет, есть! Ведь его кровь теперь в нем, теперь Хват – его настоящий отец, Хват чистокровный рык, и, значит, и Рыжий теперь тоже!..

Вот только он опять заплакал! Вожак зло сплюнул и сказал:

– Р-ра! Не к добру это! Когда-нибудь… – Но дальше продолжать не стал, только велел: – Пошли. Пора уже.

Они вдвоем взвалили Хвата на спины и встали во весь рост и так, только на нижних, на стопах, и пошли, и понесли его на Гору Воронья, куда относят всех, где их ждет Память Племени…

Которую он предал! Подумав так, Рыжий вскочил и заметался взад-вперед по яме. Ведь предал же! А прибежал сюда и снова предал!..

Или нет? Рыжий стоял, вцепившись лапами в решетку, смотрел вверх, на безлунное небо, и думал: нет, чужой предать не может, предают только свои. А он им, лесным дикарям, был чужой. Ведь даже Хват, и тот так и не стал ему родным, а так и оставался отчимом, пусть и любимым отчимом, но не отцом, и Рыжий лгал ему и еще больше лгал себе, когда называл его отцом, но разве кровь обманешь? Ведь истинная кровь – не та, которую ты пьешь, пусть даже по священному обычаю, а та, которая течет в тебе с рождения, и, значит, его отец Зоркий!..

А кто тогда Хват? Рыжий устало отпустил решетку, упал на брюхо и как можно сильней стиснул челюсти. Р-ра, гневно думал он, ужасный, отвратительный обычай – пить кровь. А убивать, чтоб твой отец не умирал от старости, а словно погибал в бою? Это еще ужасней! Нет, сто и тысячу раз нет, он туда ни за что не вернется, ведь он не рык – южак, и он всегда был южаком, просто не знал того… но вот он, наконец, среди своих, Лягаш привел его сюда, на родину отца. Дымск – вот его судьба! Здесь его жизнь, р-ра, успокойся, Рыжий! Казарма, Бобка и Овчар, Брудастый, князь, надменная княжна…

И, главное, Лягаш – старинный друг отца и так же и его не меньший друг. Да-да, вот именно, тут же подумал Рыжий, усмехаясь, давно уже прошли те времена, когда он ничего не знал и не умел, и Лягаш был для него наставником, а теперь просто друг. И даже более того: Лягаш им гордится, и еще любит у всех спрашивать: «Ну, как вам мой племяш?» И все молчат, а он смеется! Или вот как… Да! Рыжий сел и облизнулся. Вот как в последний раз, жаль, что это им не часто выпадает, они встретились. А, кстати, а где это было? А, да! В костярне «При заборе». Бобка, Овчар и Рвач метали кубик и ругались, а Рыжий подсел к хозяйской дочери и начал ей всякое нашептывать…

Как вдруг от дверей послышалось:

– Кость в пасть!

Рыжий сразу вскочил, оглянулся, увидел Лягаша – и кинулся к нему, они обнялись и покатились по полу, кусались, рявкали, смеялись. Потом, немного успокоившись, сели к столу. Рыжий рванул из-под ремня монету, швырнул хозяину и закричал:

– Вина! Для всех!

– Которого?

– Шипучего!

Лягаш смеялся. Пил. И слушал Рыжего, и улыбался. А Рыжий взахлеб рассказывал, хвалился. А Лягаш кивал. Потом, когда уже стемнело, вдруг сказал:

– Ну, вот и все. Прости, мне нужно уходить.

– Как это?! – удивился Рыжий.

– Так, – мрачно сказал Лягаш. – Приказано. Князь говорит…

– Р-ра! – рявкнул Рыжий. – Что нам князь?! Успеется! Ты про себя хоть бы слово сказал! А то все я да я…

– Но я, – настойчиво сказал Лягаш, – поверь, сейчас действительно очень спешу. Ты проводишь меня?

– Ну о чем разговор!

И, выйдя из костярни, они пошли по улице. Было темно и холодно. Зима тогда еще не наступила и снега пока не было, но лед уже похрустывал на лужах. Лягаш молчал, а Рыжий, глядя на него, гадал, о чем это он думает. Так они прошли почти что до самой Подгорной заставы, как Лягаш вдруг остановился и спросил:

– Чей это дом? – и указал на старую, обшарпанную хижину.

– Не знаю, – сказал Рыжий. – Да и зачем мне это знать?

– Затем, – нахмурился Лягаш. – Это не просто дом. Здесь когда-то жила твоя бабушка, Старая Гры.

Рыжий еще раз посмотрел на хижину. Ничего в ней примечательного не было, а хижина как хижина. В окне горел огонь, за занавеской виднелась чья-то нечеткая тень… Увидев ее, Рыжий вздрогнул и неуверенно спросил:

– Зайдем, что ли?

– Нет, незачем, – сказал Лягаш. – Ничего там от Гры не осталось. Но все-таки ты должен знать, что это за дом такой. И еще было бы неплохо, если бы ты хоть иногда вспоминал, чей ты сын и чей внук. А брагу пить да когти рвать, для этого ума много не… А! – и махнул лапой, замолчал, потом отрывисто сказал: – Ну, все, прощай!

Они обнялись. Потом Лягаш – теперь уже один – прошел еще немного во весь рост, а после пал на все четыре – и не спеша, размеренной рысцой пустился по дороге, и вскоре пропал во темноте…

И с той поры нет-нет да словно невзначай Рыжий подходил к тому чужому дому. Сейчас в нем, говорят, живет семья плетенщика, они делают корзины, лукошки. А его бабка, та была… так они говорят… была ведьмой! И он, они в этом уверены, пошел в ее породу. И поэтому – конечно, только за глаза – они именуют его «Ведьмино отродье». Можно, конечно, на них гневаться, и можно хватать болтунов за загривки, и рвать их, рвать!.. А можно и смолчать, подумать и решить, что, может быть, они и правы. Ведь если это так, если они действительно правы, то тогда сразу становится понятным, почему это именно он, а не кто-нибудь другой, смог отыскать в Лесу Убежище Луны, а здесь, уже в Дымске, он, глядя на Солнце, вдруг совершенно ясно понял, что…

Нет, хва, и еще раз хва, быстро подумал Рыжий, об этом еще слишком рано не только говорить, но даже думать! Да и уж слишком они, эти Луна и Солнце, далеки от него – они там где-то, в бесконечном небе. А вот зато прямо здесь, на земле… Вот он сейчас, думал Рыжий, лежит здесь, в этой яме, и им всем кажется, что он строго наказан, заперт. Но разве наверху, во дворе, или даже в казарме, или даже во всем Дымске, он разве был свободен? А они? Нет, конечно! Потому что там кругом те же самые ямы, только что более широкие, и всё. Вот, скажем, первая яма – поселок. Там так: Вожак, охота, войны с Корноухими – и больше ничего, стена, со всех сторон, и высоченная! А вот уже вторая яма – Дымск. Тут уже так: казарма, служба, когти рвать… И снова стена! Так что же тогда получается? Мир – это ямы, много ям. Попал в одну, карабкаешься, лезешь по стене, цепляешься, когти ломаешь… А после только выбрался, шаг, два ступил – и опять провалился, только теперь уже в другую яму, которой раньше не только не видел, но даже не имел о ней понятия! А она еще глубже тех, прежних. Вот если бы…

Глава десятая

НЕ ПУТАЙ!

Вдруг вверху заскрипело железо. Рыжий сразу поднял голову и увидел, что это Лягаш открывает решетку! Значит, нужно было вскакивать и бросаться к нему и обнимать его, визжать от радости, кричать!..

Но Рыжий даже не шелохнулся, а просто смотрел на Лягаша и чувствовал, как будто кто-то невидимый душит его все сильней и сильней. И скоро совсем задушит! Но Рыжий об этом, конечно, молчал. А Лягаш этого, конечно, не понял. Поэтому:

– А! – весело сказал он сверху. – Я вижу, ты совсем зазнался. Ну что ж, и такое бывает.

И спрыгнул в яму, сел напротив Рыжего и подмигнул ему. Но Рыжий по-прежнему сидел, как неживой. Лягаш, немного подождав, спросил:

– Ты что, не рад?

– Нет, рад, – тихо ответил Рыжий. – Просто не знаю, что тебе сказать.

– Ну так скажи, что думаешь.

– А я не думаю.

– Ар-р! Ар-р! – засмеялся Лягаш. – Да это вообще прекрасно! Кто думает, тот не живет. Жить некогда, он же все время думает! – Но тут же помрачнел, спросил: – Ну а если серьезно, то как тебе здесь?

И Рыжий медленно, словно с трудом подбирая слова, ответил:

– Да как будто в Лесу. Снег. Логово.

Лягаш еще сильней помрачнел и настороженно спросил:

– И часто вспоминаешь Лес?

– Не очень, – просто сказал Рыжий. – Да и зачем это теперь?

И хмыкнул, замолчал, долго смотрел на Лягаша… и вдруг сказал:

– Расскажи мне о бабушке Гры.

– А! Всё понятно! – воскликнул Лягаш. – Тебе, небось, сказали, что ты ведьмино отродье. Так ты им не верь!

– Почему?

– Потому что вранье это, вот что! – гневно сказал Лягаш. – А кто вранью верит!? Хотя, – и тут Лягаш насупился, – даже самое наглое вранье тоже неспроста выдумывается. Вот, например, если кому-нибудь завидуют, тогда чего только о нем не наплетут! Так и с твоей бабкой было. Ведь это же все признавали, что она умела делать многое такое, о чем другие и мечтать не смели. Вот только зла она не делала, это тебе все скажут. А ведьма – это прежде всего зло. Поэтому какая она ведьма? Она лечила от болезней, от всяческих ран, она разгадывала сны, она снимала сглаз – то есть если какая-нибудь другая, настоящая ведьма, наводила на кого-то порчу, то есть лихую болезнь, то твоя бабушка, Старая Гры, эту болезнь снимала. А еще она умела вот что: к ней приводили сосунков, она давала им выпить какого-то секретного отвара, потом заглядывала им в глаза и говорила, что, скажем, вот этот вырастет воином, а этот купцом, а этот вообще ни на что путное не годен, так что лучше сразу отдайте его в свинари и не мучайте понапрасну бедное дитя. И никогда, скажу тебе, она не ошибалась, вот так-то!

– И это все?

– Ну да! – уверенно сказал Лягаш. Потом, глянув на Рыжего, смутился и сказал: – Почти всё.

– А что тогда еще?

– Ну, что… – Лягаш опять было замялся, а после все-таки сказал: – Ну, и еще такое: вот мы, лучшие, бывало, собираемся в поход, так она тогда придет к казарме и скажет: «Лягаш, мне нужно это и это. Это сорвешь в ночь полнолуния, положишь себе под ремень, так потом и носи. А это нужно взять возле реки, и чтобы оно росло в тени. А это…» Ну, и так дальше! И все, как она мне скажет, так я потом в Лесу и сделаю, наберу всего с запасом, потом вернусь, ей отдам. И после она из этого разных отваров наварит, снадобий наделает. Она же в этом всём разбиралась ого как! Чтобы лечить, конечно, а не для какой-нибудь порчи. И ее за это очень уважали. И это все, что я могу тебе о ней сказать. Да теперь тебе, надеюсь, и так совершенно понятно, что никакой ведьмой она не была, все это пустая болтовня!

– Возможно, – мрачно сказал Рыжий. – Но почему это именно о ней, а ни о ком другом, так говорят? Отчего это так?

– От зависти, я же сказал! – с жаром ответил Лягаш. Потом вздохнул, добавил: – Ну, и она, конечно, тоже была кое в чем виновата. Вот, хотя бы зря она, конечно, говорила, что она будто понимает язык диких зверей и птиц.

– Как? – поразился Рыжий. – Да разве звери могут разговаривать?

– О! – закивал Лягаш. – Вот в том-то все и дело, что звери и птицы – это твари бессловесные, безмозглые, и это каждому известно. А вот твоя бабка, она говорила, что нет, что, мол, это не так, что они, все эти звери и птицы, они такие же, как мы, ничуть не хуже нас и ничуть не глупее. И вот тут ей уже никто не верил! Но только ей это было все равно. Поэтому часто бывало, к примеру, вот так: прилетит какая-нибудь птица, сядет на крышу и начинает чирикать. А твоя бабка послушает ее, послушает, а после говорит: «Вы слышите, о чем она кричит? Она кричит: завтра будет гроза». И точно, завтра получай грозу! Или еще поймают рыбу, принесут, ну а рыба, сам понимаешь, вообще всегда молчит, но Гры, та все равно посмотрит на нее очень внимательно, а после даже ухо навострит, как будто слушает, а после скажет… Ну, к примеру, так скажет: через три дня там-то и там-то ждите пожара. При чем эта рыба к этому пожару? А пожар обязательно будет. Не знаю, как это ей удавалось. Наверно, она просто хорошо знала всякие старинные приметы, а звери были тут совсем не при чем.

– А если при чем?

– Э! – тут Лягаш даже привстал. – Опомнись! Нам и только одним нам на всем этом свете дарован разум!

– Кем дарован? – быстро спросил Рыжий.

– Ну, ты это брось! – рассердился Лягаш. – Не путай!

– И все же, – не сдавался Рыжий, – кем?

Лягаш задумался, потом сказал:

– Ну, скажем, Солнцем.

– А Солнце кем даровано?

– Ар-р! – засмеялся Лягаш. – Как ты ловко! С тобой, я вижу, не соскучишься. – Но тут же стал очень серьезным и сказал: – И все-таки, прошу тебя, не путай меня. Да ты сам подумай: ну кто мы такие? Так, мелкие, тщедушные существа. Что нам дано, то и дано. И то не всем! Вот даже взять тот же разум. Вот, говорят они: «Мы все разумные!» А ведь не все, ох, даже далеко не все!

И Лягаш, покачав головой, замолчал. Потом даже закрыл глаза, будто он крепко задумался, а то и совсем спит. Но он, конечно, не спал, а просто не хотел продолжать такую, прямо сказать, не совсем обычную беседу, думал Рыжий. Ведь если, он думал, беседовать дальше, то скоро нужно будет говорить о том, что и в казарме разумом даже не пахнет. Х-ха, тоже нашлись лучшие! И Рыжий зло оскалился. Да насмотрелся он на этих лучших! В три горла жрать и пьянствовать, и когти рвать, и… Нет, тут же подумал Рыжий, не то это, совсем не то, пусть они себе пьют, сколько в них влезет, пусть себе когти рвут, зачем они ему?! А вот…

И Рыжий посмотрел на Лягаша. Лягаш по-прежнему сидел, закрыв глаза. Лягаш, опять подумал Рыжий, старинный друг отца. И вообще, умнее, рассудительнее и прозорливее Лягаша Рыжий еще никого не встречал. Поэтому уж если кто и сможет его понять и поддержать, так это только Лягаш! А если даже и он не сможет, тогда всё равно надоело молчать! Сил больше нет терпеть! И Рыжий наконец решился – и сказал:

– Я долго думал. Может, я не прав… О Солнце и Луне. И это очень важно!

Лягаш сразу открыл глаза и внимательно посмотрел на Рыжего. Наверное, подумал Рыжий, не нужно было ему так резко начинать. Или вообще не нужно было заводить это здесь, прямо в яме. Хотя что теперь! И Рыжий, упрямо мотнув головой, продолжал:

– Так вот, о них. Я думаю, что тут мы все не правы – и южаки, и рыки, потому что ни Солнце и ни Луна не есть верховные создания, – и замолчал.

Лягаш тоже молчал, смотрел на Рыжего и медленно моргал. Тогда Рыжий опять заговорил:

– Когда я жил в Лесу, я верил, что Луна сильней Солнца. Нам объясняли это так: Солнце не может показаться ночью, потому что оно имеет силу только днем, а вот Луна может светить не только ночью, но и днем. Мало того, говорили у нас, днем – правда, очень редко, и это называется затмением – Луна сжирает Солнце. Но Солнце, к сожалению, каждый раз вырывается. Хотя, там говорят, все равно когда-нибудь случится такое, что Солнце не сумеет вырваться, и вот тогда…

Но тут Рыжий запнулся и насупился.

– Что «и тогда»?! – строго спросил Лягаш.

– А ничего, – тихо ответил Рыжий. – Я же не о том хотел сказать, а совсем о другом: я хочу знать, откуда взялись Солнце и Луна. А откуда Земля? А сами мы откуда? Кто создал все это? То есть тебя и меня, и вообще всех южаков и всех рыков, птиц, зверей, рыб, комаров, Лес и Равнину, реки, всю Землю, Солнце, звезды, Луну, небо? Ведь кто-то же все это создал, правда? Ведь не само же собой все это появилось? Сама по себе только смерть появляется. Нет, даже и смерть не сама по себе – смерть рождается из жизни. Но я опять не о том! Я же о Солнце и Луне, о небе. И вот, я думаю…

Но тут Лягаш насмешливо присвистнул – и Рыжий сразу замолчал. А Лягаш как ни в чем ни бывало сказал:

– Ну, продолжай.

– Зачем? – с обидой спросил Рыжий. – Ты же смеешься.

– Я? И не думаю! – сказал Лягаш. – Я не смеюсь, а я просто удивляюсь тому, как удивительно находчив и как изворотлив наш разум. Чем меньше мы можем разобраться в том, что творится у нас под самым носом, тем больше нас тянет в заоблачные выси!

– Ты это обо мне?

– Да! – с жаром подтвердил Лягаш. – Конечно! Потому что прежде чем браться рассуждать о чем-то непонятном и далеком, нужно сначала решить дела простые, насущные. Вот, например, скажи: за что ты чуть было не убил того стражника? Да-да, того самого, который толкнул тебя на базаре.

– Но он обозвал меня дикарем!

– И вот за это ты решил его прикончить. Иначе говоря, убить. За то, что он, вполне возможно, сделал совершенно случайно – толкнул. Так что, разве «толкнуть» и «убить» – это равноценные поступки? И тогда разве это не дикость?

– А что я, по-твоему, должен был делать?!

– Я тоже спрашиваю: что?

Рыжий молчал. Тогда Лягаш продолжил:

– А вот еще вопрос: а может, этот злополучный стражник был здесь совсем не при чем, а просто подвернулся тебе под горячую лапу? Может, ты просто срывал на нем накопившееся в тебе зло? А вот такой поступок как раз и есть самая настоящая дикость, и, значит, стражник был совершенно прав, называя тебя дикарем. Ведь, насколько я могу судить о случившемся, а я, признаюсь, давно уже очень внимательно слежу за тобой и знаю кое-что такое…

– Р-ра! – перебил его Рыжий. – Не будем об этом!

– Не будем, – закивал Лягаш, – согласен. Потому что истинная причина всей этой истории тоже не очень-то желает огласки.

– Не будем!

– Не будем, – вновь кивнул Лягаш. – Но тогда мы заодно не будем вспоминать и Солнце с Луной, потому что они уж слишком от нас далеко, точнее, высоко, нам их все равно не достать. Так что лучше спустимся на землю, к делам простым и доступным. Поэтому я опять повторяю: ну, как тебе здесь?

– Но я же говорил уже… – сердито начал Рыжий.

– Я не о яме, – перебил его Лягаш. – Я вообще. Как тебе в Дымске?

Рыжий молчал. Тогда Лягаш, немного подождав, сказал:

– Ну, если ты сам не хочешь об этом говорить, тогда скажу я. Так вот: ничего страшного не произошло, просто тебе уже тесно в казарме, ты перерос ее. А если так, тогда тебе пора поскорей из нее выбираться. Но сперва нам надо выбраться из этой ямы. Вставай, пойдем!

– Куда?

– На Верх, ко мне. Ты ведь еще ни разу не был у меня на Верху, так что пора уже и посмотреть, как я там живу, как устроился. Между прочим, очень даже неплохо. Да и наша беседа, я надеюсь, еще далеко не закончена, но мне не хотелось бы продолжать ее здесь, в этой яме, потому что то, о чем я собираюсь тебе сказать, весьма серьезно. Вставай же, ну!

Но Рыжий не вставал. Лягаш стоял над ним и ждал. Тогда Рыжий сказал:

– Нет, я не пойду. Я ведь наказан. И мне еще три дня нужно сидеть.

– А! – усмехнулся Лягаш. – Все понятно. Опять, значит, как в Выселках. Я звал тебя, ты отказался. А после было что? Ведь же пошел!

– Нет, не пошел! – зло выкрикнул Рыжий. – А ты меня увез. Украл!

– Украл? И что, ты об этом жалеешь?

– Да!

– Вот даже как!

– Да, даже так!

– И не пойдешь со мной?

– И не подумаю! Довольно! Тогда ушел с тобой – и что я здесь нашел? «Вверх, вверх!» – ты говоришь. Да нет здесь никакого верха! Есть только низ и грязь! И ложь! И Солнца нет, и…

Рыжий опомнился и замолчал, крепко сжал челюсти. Зато Лягаш вскочил и закричал:

– Ну и сиди здесь, если тебе нравится! Вот уж, действительно, ведьм…

– Что?!

– Ничего! – сказал, как оторвал, Лягаш и полез наверх.

Вылез, брякнул решеткой, пошел…

Нет, не пошел – вернулся. Стоял над ямой и смотрел на Рыжего. И Рыжий смотрел на него. Потом сказал:

– Да, это так. Я – ведьмино отродье. И в другой раз прошу тебя всё договаривать!

Лягаш сверкнул глазами… Но смолчал. Зло сплюнул в сторону, резко развернулся и ушел.

Опять стало тихо. Рыжий лежал, смотрел на падающий снег и думал, что снег – это, конечно, красиво, но много снега – это уже плохо, потому что по рыхлому снегу бежать тяжело. И если бы один бежал, подумал он дальше, то ни за что бы не загнал, а так они время от времени менялись: то Косматый ведет, то Заика, то Рыжий, потом опять Косматый и так далее. По совести. А последним вперед всегда выбегал Вожак, он тогда первым и бросался, а все уже за ним… А тут, у этих чужаков, уже совсем без всякой злости думал Рыжий, всегда бежишь один. Мало того: бежишь, бежишь – а потом обязательно в яму! И в эту яму падаешь и падаешь, летишь и летишь, кувыркаешься, а эти стоят там, наверху, и улюлюкают тебе вслед, свистят, да и еще кричат: «Отродье! Ведьмино отродье!»

А снег шел все гуще и гуще. Это, наверное, подумал Рыжий, наступает оттепель. А вот если бы после оттепели все это сразу прихватил настоящий, хороший мороз – вот было бы тогда хорошо! Потому что тогда все сугробы покрылись бы настом, а по крепкому насту бежится легко, по насту он бы и один легко управился с добычей. Но тут пока еще та оттепель, пока тот мороз! Подумав так, Рыжий гневно зевнул и оскалился. Снег падал и падал. Кругом было тихо. Смеркалось…

А вот уже стало совсем темно, Рыжий опять всю ночь сидел, смотрел на небо и думал, что не надо путать, мир – это не ямы, мир – это ночь и пустота и темнота, глаза должны привыкнуть к темноте, и это, собственно, все, чему нам нужно научиться в этой жизни.

Глава одиннадцатая

ГЛАЗАСТЫЙ НЕЗНАКОМЕЦ

Через три дня его сидение закончилось – утром пришел конвой. Рыжий их издалека учуял, еще даже их шагов слышно не было, а он уже знал, что это идут Брудастый, Овчар, Храп, Рвач и Бобка. А вот они остановились, слышал Рыжий. А вот Брудастый махнул лапой, и от них отделился Овчар, подошел к самой яме, опять только для виду повозился с замком, а потом резко поднял решетку. Но Рыжий по-прежнему лежал, не поднимая головы.

– Эй! – окликнул Овчар. – Ты чего? Вылезай!

Рыжий полез из ямы. А когда вылез, то сразу остановился на краю и отряхнулся. А к ним не пошел! Они с недоумением смотрели на него. Ну еще бы им не недоумевать, насмешливо подумал Рыжий, они же совсем на другое рассчитывали! Ведь что такое «вылезалка»? Это всегда шумный, веселый праздник. Сначала вылезший братается с друзьями, потом друзья его хватают и, раскачав, подбрасывают вверх, а он кричит, ругается, и все они тоже кричат. Потом они опять его подбрасывают. И опять. Ну, и так далее. А тут Рыжий стоял и молчал. И все они тоже молчали. Потом Брудастый с удивлением спросил:

– Ты что, не рад, что ли?

Рыжий в ответ только дернул ушами. Брудастый, поморгав, сказал:

– Ну, ничего, это с морозу так. Потом оттаешь. Да! – спохватился он. – И еще как! – И продолжал уже совсем весело, с жаром: – Завтра же у нас травля! На Быстром Лугу! Порс?

– Порс, – вяло ответил Рыжий и посмотрел на Овчара. Овчар молчал. И остальные тоже. Да и о чем им теперь говорить, когда вылезалки не будет, опять насмешливо подумал Рыжий. И верно! Рвач вдруг рассерженно спросил:

– Ну что, тогда на пар?

Все закивали – да, на пар. И не спеша, молчком, след в след, они обогнули дровяной сарай, а там, наискосок через двор, и еще раз за угол, вышли к главному крыльцу, расселись на его нижних ступеньках и молча, как и всё до этого, принялись ждать остальных. Вскоре из казармы вышли остальные, тоже расселись и тоже молча заскучали. А время шло и шло. После наконец пришел парильшик – тощий, сильно плешивый старик, – и сказал, что дело сделано, дышать там уже нечем. Все сразу оживились, побежали. Баня была недалеко, в полусотне шагов, рядом с прудом. Баня была хорошая, пар в ней всегда получался сухой и стоячий, и парились они в тот день, как и всегда, нещадно, и то и дело бегали на пруд, и кидались там в прорубь. Рыжий не бегал – не хотел. Да его и не звали. Им и без него было хорошо и весело, шумно и лихо. И так же лихо они парились, и так же лихо потом побежали обратно в казарму, там лихо чистили ремни, точили когти. Обеда в тот день не было, потому что перед охотой обед не положен. И так же и в город их тогда тоже не отпустили. Они шатались по казарме, маялись от скуки, зубоскалили. Играли в кубик, в волосок. В волосок – это когда тебя из-за спины щиплют за ухо, а ты, не оглядываясь, должен угадать, кто это сделал. Как угадал – тогда ты клыка ему за это, а нет, тогда они все тебя клычут…

Вот такие тогда были развлечения! Рыжий в них уже, конечно, не участвовал, а лежал на своем тюфяке и молчал. Его не трогали, не звали, к нему даже не подходили – сторонились. И это хорошо, думал он и улыбался. Так прошел день. А потом, когда уже начало темнеть, из города вернулся Клыкан и принес им всем вина. Они сразу закрылись и начали пить, и пели шепотом, и так же шепотом смеялись. Потом они боролись, кто кого придушит, и лучшим в борьбе был Овчар, самый трезвый из них. Рыжий лежал в своем углу, смотрел на них и морщился. Но они его уже совсем не замечали, у них гульба была уже в самом разгаре. А тут еще пришел Рябой и тоже притащил с собой вина – полный бурдюк. И вот этот бурдюк очень скоро их добил, и все они полегли, заснули, пьяно захрапели. Вот так-то, вот, такие они, эти лучшие, сердито думал Рыжий, осматриваясь по сторонам, вот какова она, эта казарма – храп, смрад и духота. И теснота неимоверная. Скучно ему здесь, постыло, противно! Так, может, прав был Лягаш, когда звал на Верх?..

Но тут же мотнул головой и оскалился, потому что сразу же подумал: а что Лягаш, чем он лучше других, чем он разумнее? «Заоблачные выси!» – говорит, «Не думай!» – говорит. Тьфу, яма это всё, и грязь, а грязь, она что на Верху, что здесь, внизу, что в Выселках, она везде примерно одинаковая грязь, очень сердито думал Рыжий, и стоит ли тогда куда-то рваться, куда-то бежать, когда и здесь можно так же набегаться?! Вот как завтра – у них будет травля, и бегай! Вот только разве это будет настоящая травля?! Подумав так, Рыжий поморщился, закрыл глаза, лег набок, поджал лапы и подумал: прошлой зимой на Клюквенном Болоте, в самый лютый, трескучий мороз, вот там была действительно травля так травля! Три раза он тогда ходил в засаду, а еще пять в догон. В последний раз взял восьмерых косых, девятого спугнул на Лысого. Домой они тогда чуть приплелись, лап под собой не чуяли. Но все равно был тогда и Обряд, и был славный пир. И, главное, радость была! Настоящая! А про то, какие здесь бывает травли, он наслышан! Не травля, а одна насмешка! И Рыжий сердито рыкнул, уже заранее чувствуя свое завтрашнее разочарование.

И, к сожалению, он не ошибся. Назавтра оно было вот как: утром они долго просыпались, а после так же долго строились, а после пока шли (а не бежали, как всегда) по городу, а после пока пришли, цепляя всех встречных подряд, на этот Быстрый Луг, так к тому времени уже даже князь, и тот давно уже был там и ждал их. То есть сидел возле шатра, пил из миски черную плясуху, поглядывал на них и усмехался. И там же была его дочь – эта, как всегда, при няньках, сидела, вытянув лапы к костру и делала вид, что греется, ни на кого не обращая внимания. А Лягаша там вообще не было, он, наверное, опять был где-нибудь в бегах, подумал Рыжий…

Но вот ударил барабан, и лучшие построились. Потом один из несунов вышел вперед, открыл корзину и оглянулся на князя. Князь кивнул. Несун резко встряхнул корзину – и из нее выпал заяц. Завыли трубы, заяц испугался, метнулся вправо, влево, а после замер и заверещал! Князь крикнул:

– Пилль!

И началось! Все сразу скопом кинулись на зайца! Крик, давка, толкотня. Мах! Мах! Мах-мах-мах! Вой! Снег столбом! Потом из этого столба, из этой толкотни, вдруг выскочил Бесхвостый с зайцем и кинулся обратно к князю. За ним бежали остальные, пытались вырвать зайца… Но не получалось, Бесхвостый все же добежал и отдал зайца князю. Князь похвалил Бесхвостого за резвость. После чего опять вышел несун, князь дал команду – и опять толкотня, снег столбом, визг, свара – и опять тот, который схватил зайца первым, а теперь этот был Овчар, убегал от других, чтобы отдать зайца князю. Теперь князь хвалил Овчара. Потом еще раз хвалил, но теперь уже Храпа, а после несун, уже с двумя корзинами, вышел вперед… Ну, и так далее. И так продолжалось до самого вечера. Потом был пир – прямо там же, на том же Лугу, и прямо из тех же зайцев. А чтобы было еще веселей, Овчар и Левый пели на два голоса «Сказ про догонщика». Потом Бобка плясал, орал частухи, все смеялись. Частухи были наисвежие, он сочинял их прямо там сразу, с голоса, и все они были про охоту. Пирующие шумно одобряли Бобку, а порой даже и подпевали ему.

Один только Рыжий молчал. Да он почти что и не пил. А зайцев вообще не ел. Княжна порой исподтишка поглядывала на него. Княжна сидела далеко от Рыжего, рядом с отцом. А то, что она то и дело смотрела на Рыжего, то это, думал он, понятно – это она так хотела его подкусить. А что! Было, за что! Он, первый казарменный клык и всегда и во всем заводила, вдруг здесь, на Быстром Лугу, так ни разу и не оказался первым! Зайцев хватали все, кому не лень – Бесхвостый, Рвач, Овчар, Храп и Рябой, даже Брудастый. А Рыжий? Ну, бегал, конечно, и даже кричал. Но это было так, больше для вида. А вот теперь ему уже и пир не в радость, и даже вино. А княжна и подавно! И вообще, вот именно, гневно подумал Рыжий, он на охоту больше не пойдет! Он лучше скажется больным, останется в казарме…

Но почему? Он разве уже не охотник? Да что он – свин, который кормится только одной травой, а если повезет, то еще желудями? Или, может, это он так расквасился из-за тех дурацких слухов? Нет-нет, тут же подумал Рыжий, Лягаш наврал про бабушку, не понимала бабушка язык птиц и зверей, потому что это просто невозможно, зверь он есть зверь, зверь – это бессловесное создание, зверь – это просто дичь, а заяц дичь вдвойне…

И еще много чего другого можно было тогда придумать себе в оправдание, но все это было не то, чуял Рыжий, а то было вот что: что он уже не тот, каким он был прежде, тот, прежний Рыжий, умер, сгинул в яме, а тот, который из нее вылез – это уже совсем другой Рыжий… или даже не Рыжий, а называйте его как хотите, но когти рвать и вообще жить так, как жил прежний Рыжий, он никогда не будет! Устал он от всего этого. И надоело ему это, ох, как надоело! И не нужно! Вот о чем всю ночь после охоты думал Рыжий, когда лежал, смотрел на черный, закопченный потолок и все сильней и сильней стискивал челюсти, чтобы ненароком не завыть по-рычьи, и раз за разом сам у себя спрашивал, что это с ним такое случилось, почему он вдруг стал таким? Да только что тут спрашивать, тут же гневно перебивал он сам себя, да что это за блажь такая? Он сыт и он в тепле, и всеми уважаем, чего ему еще желать? Как будто ничего. Но и этой сытости, и этого тепла ему совсем не нужно, думал он. А чего, думал он дальше, ему тогда нужно? И так он, все более и более запутываясь в собственных вопросах, уже до такой боли стиснул челюсти, что они начали трещать!..

А после вдруг:

– Двор-р! Двор-р!

И снова был подъем, бег на Гору, потом на обед. А сразу после обеда у них была выдача, Брудастый выдавал служебные. То есть сидел в углу и ловко отсчитывал монеты – медь, реже серебро. В последний раз, еще до ямы, Рыжий, как и все, в день выдачи был оживлен и разговорчив, стакнулся с Бобкой и Рвачом, и они сразу мотанули в город, взяли шипучего, посидели в костярне, согрелись, а как только вошли в кураж, так сразу выбежали к пристани…

Ну, и так далее. Но так было тогда, а теперь все это умерло. Поэтому на этот раз Рыжий молча взял деньги, неспешно вышел на крыльцо и стал смотреть по сторонам. Потом смотрел на Солнце, думал… Но если совсем честно, то ни о чем он не думал, потому что не думалось. А когда вышли остальные и Бобка окликнул его, он, даже не поворачивая головы, равнодушно отмахнулся. Они убежали. А Рыжий по-прежнему стоял на месте. Вдруг сверху послышалось:

– Племяш!

Он поднял голову и в окне второго этажа увидел Лягаша. Это его окно, подумал Рыжий, он там живет, а рядом, через стену, живет князь. У Лягаша там, говорят, просторно, чисто, и потолок побеленный, циновка на полу, а сам он спит на сундуке, а в сундуке, как говорят, много чего запрятано, подумал Рыжий.

– Племяш! – опять позвал Лягаш и даже призывно махнул лапой.

Вот оно что, подумал Рыжий, это его зовут на Верх. Никого из лучших никогда туда не допускают, и только очень-очень редко, раз в несколько лет, бывает, говорят, такое. Р-ра, тут же весело подумал дальше Рыжий, вот потеха, опять он, что ли, избранный? Опять, что ли, ему сулят Убежище?! Нет, хватит, это уже было! И, ничего Лягашу не ответив, Рыжий упрямо опустил голову, сошел с крыльца и пошел дальше, к воротам. Он шел медленно, ссутулившись, он очень боялся, что опять раздастся тот же голос, а у него уже не хватит сил и он вместо того, чтобы уйти, возьмет да и откликнется, и вернется, и поднимется на Верх…

Но Лягаш его больше не окликал, Рыжий вышел со двора и пошел дальше по улице. Был солнечный, морозный день, дул ветер с севера, мела поземка. А небо было синее, снег ослепительно сверкал и приятно хрустел под стопами. То есть и здесь порой бывает почти как в Лесу, думал Рыжий. Вот только что эти вонючие дымы кругом все портят. Да еще вяленым разит. И, что еще хуже, прокисшим. И еще много чем другим, гневно подумал Рыжий. А вот только выбеги в поле, так там чистый дух! И на реке тоже чистый. А здесь хоть задохнись! Подумав так, Рыжий зафыркал и остановился. А после сел, зажмурился. И долго так сидел! А после вдруг, словно почуяв след, встал и пошел. А после даже побежал. Куда, он сам еще не знал, стопы несли его, несли…

И принесли. Он пошел по базару. Шел между рядами, смотрел на товары. И думал: не то. И это тоже не то. И это. Только у крайнего лотка Рыжий остановился, долго рассматривал товар, после взял его в лапы, вертел и так, и сяк, и пробовал его на крепость. Смотрел на небо, снова на товар, и хмурился. Купец сказал:

– Я дешево отдам.

Но Рыжий и не думал торговаться, а сразу отсыпал сколько было сказано, схватил коньки – а это и был тот желанный товар – и побежал с ними на реку.

Коньки! Вот выдумал! Зачем они ему? Это же детская забава, его в казарме засмеют! Но он же идет не в казарму, и это не их забота, а его, он же и в их дела не лезет, и вот пусть они к нему тоже не лезут! Рассуждая примерно таким образом, Рыжий неспешно шел вдоль берега и жадно дышал морозным, чистым воздухом. Внизу, на льду, на замерзшей реке, резвилась детвора, оттуда то и дело раздавался смех. Вон как им, думал Рыжий, весело! А увидят его на коньках, так вообще вот будет шуму! Поэтому, чтобы лишний раз их не дразнить, Рыжий прошел дальше, за бугор, сел там в сугроб, старательно надел коньки, встал, осторожно сделал шаг, второй – и у него получилось неплохо. Тогда он, осмелев, уже уверенно шагнул к откосу, оттолкнулся – и быстро покатился вниз, к реке!

Но там, на скользком льду, сразу упал. Больно упал, но быстро встал и опять оттолкнулся, опять покатился… И опять упал. И опять ему было больно, но в то же время почему-то хорошо. А лед под ним был холодный, гладкий и прозрачный. И, главное, он был совсем без запаха. Он – это просто лед, замерзшая вода. А под водой, там что, подумал Рыжий, вот интересно, рыбы его сейчас видят? А если видят, то, наверное, смеются над ним, он же все время падает да падает…

И пусть! Он снова встал. Сразу упал. Но также сразу встал и сразу, резко оттолкнувшись, покатился… О, хорошо, гордо подумал Рыжий, это уже намного лучше! А так – еще! А так – еще! И наконец приноровился, разогнался – и сразу укатил к другому берегу. Вернулся, постоял и отдышался, а после еще раз укатил – теперь уже быстрей. А вот еще быстрей! А вот еще! Лед певуче хрустел под железным коньком. Р-ра, Рыжий ликовал! Солнце! Мороз! И никого вокруг! И он катался до изнеможения. Только уже совсем поздно, ночью, в кромешной тьме Рыжий пришел в казарму, свалился на тюфяк и тотчас же заснул…

Но и во сне – всю ночь – он продолжал кататься по реке. А назавтра, сразу от стола, схватил коньки и поспешил на берег. Так было и на третий день. Так и на пятый. На десятый. То есть теперь всегда, после обеда и до полной темноты, он бегал на коньках. Там, на реке, он был один, совсем один – и не скучал. Ему там было хорошо. А почему? Да разве это важно?! И пусть, сердито думал он, приятели хихикают, и пусть косится князь, и пусть даже Лягаш его намеренно не замечает, что с того? Ну, выгонят его из лучших, так и выгонят, сердито думал Рыжий. Да он и сам от них уйдет, если захочет. Да вон его дед, муж Старой Гры, был кузнецом – и жил себе, не голодал, не попрошайничал, ни перед кем не унижался, и не пропал. И так же и он не пропадет. С ремнем ли, без ремня, он – это он. Сам по себе! Утром подъем, потом на Гору, на обед – и когти рвут. А он бежит на реку. Там тихо, никого, только коньки – вжик, вжик. А интересно, рыбы его слышат? И как им там, на дне, сейчас, в самый мороз, не холодно? Спросить, что ли? Но кто ему ответит? Ведь рыбы – бессловесные и неразумные. И вообще, на всей земле только они, бывший Лесной народ, рыки и южаки, наделены сознанием и связной, осознанной речью, а все остальные – это просто звери. Они, конечно же, всё чувствуют, но ничего не понимают. Хотя как знать! Вдруг бабушка не зря…

Нет, это глупости! Рыжий, запыхавшись, остановился, немного постоял и отдышался, посмотрел по сторонам – на реке по-прежнему никого не было видно, – потом случайно глянул вниз, под самые коньки…

И чуть было не закричал от неожиданности. Ну, еще бы! Ведь там он совершенно ясно увидел, как кто-то неизвестный, очень странный с виду, смотрит на него из-подо льда! Точней, приник ко льду с той, нижней стороны, и широко раскрыл свои и без того очень большие глаза. А вот уже и его рот теперь тоже раскрыт… А больше ничего там, подо льдом, видно не было. Рыжий застыл, насторожился. Прикинул – нет, это не рыба. Но это и не зверь. А кто же тогда? Или, может, это просто такое видение, то есть обман – как и тогда, в Лесу? Поэтому, чтобы как можно скорей от него избавиться, Рыжий топнул коньком…

Но незнакомец не исчез, а только боязливо вздрогнул, а после быстро-быстро заморгал, а после его рот раскрылся еще шире… и, значит, он кричал!.. Но вот что он кричал? Ведь совершенно ничего не было слышно! Рыжий поспешно опустился на четвереньки, склонил голову к самому льду – и замер, затаился. А незнакомец медленно моргнул сначала одним глазом, а после вторым, после разинул рот… И снова ни звука!

– Эй, ты о чем? – спросил у него Рыжий. – Я ничего не слышу! Эй!

Незнакомец опять заморгал, открыл рот…

– Не слышу! – крикнул Рыжий. – Громче!

Незнакомец надул толстые белые щеки, закрыл глаза…

И исчез! Сначала Рыжий в это просто не поверил.

– Эй, ты! – позвал Рыжий. – Эй, ты! Не бойся, я твой друг. Эй!

Никого. Рыжий вскочил и осмотрелся. Ага! Там, вроде бы! Туда! Рыжий метнулся по реке, а после резко осадил, опять упал на четвереньки, глянул…

Нет, показалось, никого там не было. Рыжий опять вскочил, опять – уже поспешно – осмотрелся – и опять кинулся, припал, окликнул раз, второй, опять вскочил… И так продолжалось достаточно долго, Рыжий метался взад-вперед, потом стоял, настороженно ждал, высматривал… Но всё было напрасно! И, значит, с горечью подумал Рыжий, здесь никого и не было, а был, как и тогда, в Лесу, только один обман. Нет Незнакомца, как и не было Убежища, гневно подумал Рыжий, нужно смириться с этим и больше нигде ничего не искать, и не роптать на это, а быть таким как все, то есть верить Солнцу, презирать Луну, пить брагу и рвать когти, потому что только так здесь можно выжить. Да и не только здесь, а вообще везде хорошо только тем, кто такой же как все, а остальным хоть не живи! Вот о чем он тогда думал и в это же верил.

Но все равно как только кончался обед и князь поднимался к себе на Верх, а лучшие с истошным гиканьем срывались в город, Рыжий сразу же хватал коньки и убегал на реку. Шли дни, недели, прошел месяц. Рыжий еще два раза мельком видел Незнакомца. А если это так, думал он, то Незнакомец, значит, не видение, а он действительно существует. И он разумен – это видно по его глазам. А еще он может разговаривать совсем как южаки и рыки. И Рыжий с ним еще поговорит, Рыжий поймет его, а Незнакомец поймет Рыжего! Вот только бы им снова встретиться, вот только бы ему найти его! Но как же тут найдешь – вон сколько тут места, река вон какая широкая! Вот если бы кто-нибудь помог… Но кто это ему поможет, гневно думал Рыжий, что, лучшие, что ли? Ага! Приди в казарму, расскажи – так не поверят же. Но вслух об этом не признаются, а будут кивать, поддакивать, а после, за спиной, корчить рожи. Эх, если бы Лягаш вернулся! Но и Лягаш, конечно, тоже не поверит, как и тогда не поверил, когда они спорили в Яме. Ух как Лягаш его тогда разгневал! А как гневил сейчас! Но все равно нет-нет да Рыжий ни с того ни с сего вдруг начинал все чаще и чаще вспоминать о Лягаше, и думать, не случилось ли с ним чего недоброго. Ведь уезжал он тоже как-то по недоброму, и так же по недоброму они тогда расстались…

…А было это тогда вот как. В тот день, сразу после обеда, когда лучшие, как всегда, поразбегались кто куда, а Рыжий, так тогда получилось, тогда наоборот задержался – он точил коньки и перебивал на них заклёпки. А когда потом, с коньками на плече, он вышел на крыльцо, то сразу увидел, что там рядом стоит волокуша, а возле нее стоят князь и Лягаш, а еще дальше семеро догонщиков, на вид как будто бы копытовских. Лягаш, увидев Рыжего, сказал:

– Ну, наконец! А то я жду да жду.

Рыжий сошел с крыльца, остановился. Князь, глянув на коньки, спросил:

– На реку?

– Да.

Князь громко причмокнул, сказал:

– Да, это хорошо. Это полезно. А вот твой дядя уезжает, – и повернулся к Лягашу.

Рыжий тоже посмотрел на Лягаша, но ни о чем у него не спросил. Лягаш сам объяснил:

– Да, уезжаю. Вот куда! – и вытащил из-под ремня кусок пергамента, исчерканного какими-то меленькими мудреными значками.

– Бери, – сказал Лягаш, – читай, здесь всё написано.

Рыжий с опаской взял пергамент, стал его рассматривать. Похожие значки он видел на монетах. Там те значки, как ему объяснили, означали вот что: на первой стороне: «Се князь Великий Тымх», а на второй: «А это его серебро». Но на пергаменте значки были другие, и было их очень много. Рыжий смотрел на них, молчал. Тогда Лягаш забрал пергамент, спрятал его обратно под ремень и сказал:

– Вот так, племяш, теперь ты про меня всё знаешь! – и засмеялся.

А Рыжий очень удивился, потому что таким он Лягаша еще не видел! За что это он на него вдруг так взъелся, ведь Рыжий ничего плохого ему как будто не делал!

Лягаш перестал смеяться и сказал:

– Ух, крут я стал! Пора это кончать. Вот, съезжу, отдохну, вернусь – а лед уже сойдет, ты уже поумнеешь…

– А я, – зло начал было Рыжий…

– Ар-р! – рявкнул князь. – Схватились! Ты едешь или нет?

– Конечно еду, – ответил Лягаш.

– Так прощайся, – сказал князь.

Лягаш простился – обнял Рыжего, прижал его к себе, шепнул ему что-то на ухо… но так, что Рыжий не расслышал. А переспрашивать не стал. Но почему?! Вдруг это было очень важно?! Ведь мало ли, куда Лягаш собрался?! И еще вот что было удивительно: он раньше никогда не брал с собой никаких провожатых, а тут вон сколько их при нем, этих копытовских – стоят, переминаются…

Но Рыжий упрямо молчал. Лягаш кивнул ему, а после кивнул князю, пал в волокушу, гаркнул:

– Порс! Порс, вислоухие! Р-ра!

И тягуны рванули! Понесли! Снег во все стороны! Визг! Перебрех! Порс, порс в ворота!..

И они исчезли. Вот так Лягаш тогда уехал, а куда он уехал и зачем, никто об этом ничего не знал. А Рыжий продолжал ходить на реку. Катался, ждал. Или снимал коньки и крадучись бродил по льду. Звал Незнакомца, заклинал – то памятью Луны, то Солнцем, то Одним-Из-Нас, то даже Тем-Кто-Создал-Это-Всё… Но Незнакомец больше не показывался. А ветер становился все теплей, на полях уже кое-где появились первые проталины. Еще немного, думал Рыжий, и начнется ледоход, и где тогда ему его искать?!

Глава двенадцатая

ФУРЛЯНДИЯ

Дни становились все длинней, лед понемногу раскисал и покрывался лужами. Теперь катание по реке на коньках уже не было тем приятным и легким занятием, как раньше, а даже просто нелегким, и Рыжий сильно уставал. Поэтому, возвращаясь в казарму, он сразу валился на тюфяк…

Но сон к нему уже не шел. Рыжий лежал, ворочался, тихо вздыхал, потом, не утерпев, вставал, шел в угол, к бочке, брал из нее яблоко, садился напротив печи и думал, глядя на горящий в ней огонь. Но долго думать ему не давали. Потому что даже тогда, когда у его беспокойных сослуживцев уже всё, казалось, бывало выпито и съедено и все они, одурев, наконец засыпали и в казарме вроде бы наступала окончательная тишина, и только за окном мела метель и ветер тихо подвывал в дымоходе, ныл, убаюкивал…

Как Бобка вдруг подскакивал и восклицал, скажем, такое:

– А вот идет Чужая Тень! Вон она! Вот!

И дико хрюкал и подсвистывал, и прыгал, как блоха, по нарам, всех топтал! А они все смеялись, вскакивали с мест, и опять в казарме начиналась шумная суета, опять у них у всех сна ни в одном глазу не было, они сходились и садились в круг – всё это тут же, рядом с Рыжим, напротив огня – и, немного успокоившись, начинали, как это у них называлось, травить баланду. То есть по очереди рассказывали, обязательно с показом, всякие дурацкие истории про эту самую Чужую Тень, например, про то, как она вдруг приходит непонятно откуда и душит всех подряд, или пожирает, или мучит. Ну, и так далее. Слушать про Тень они очень любили. Но когда все известные им истории про нее заканчивались, а новых они придумать не могли, потому что у них на это не хватало сообразительности, они принимались за рассказывание (то есть, травлю) других, ничуть не менее, на их вкус, леденящие историй – таких, например, как про Вечного Пса, Прилипчивый Огонь, Ядовитую Блоху, Смертный След и так далее. И вот что еще интересно: никто из них во все это, конечно же, не верил, и они травили это только ради того, чтобы потешиться или, как они сами это называли, убить время. И это правильно, думал Рыжий, это разумно, хоть сами они и глупы. А вот он, хоть и умен, а поступает очень глупо. Потому что зачем ему этот Подледный Незнакомец? Пусть даже есть такой, пусть даже это не видение, а он действительно живет в этой реке. И даже пусть он разумен, пусть он умеет говорить, и пусть Рыжий даже научится понимать его речь. А что дальше? Где и как он будет с ним общаться? Ведь он же под воду к нему не полезет, он там захлебнешься, а Незнакомец, наоборот, из воды не полезет. То есть, иначе говоря, они с ним такие разные, что никакого общения, а уж тем более никакой дружбы между ними быть просто не может. А если это так, а это несомненно так, тут спорить просто глупо, еще глупей, чем искать Незнакомца, то значит, нужно немедленно забыть об этом как можно скорей, думал Рыжий.

И тем не менее он по-прежнему бегал к реке – ежедневно. Конечно, ему нравилось кататься на коньках, и ему так же очень нравилось, что он там, на реке, один. Но главным, конечно, было вот что: всякий раз, приближаясь к реке, Рыжий, замирая от волнения, надеялся, что, может быть, ему именно сегодня вдруг повезет – и он и Незнакомец встретятся, и встретятся они совсем не для того, чтобы подружиться или узнать один у другого что-нибудь полезное для себя, а просто так, единственно чтобы убедиться, что мир велик и что в нем много всего разного, порой даже такого, во что невозможно поверить, и, значит, бабушка была права, и, значит, зря они ей не верили!

Но пока получалось, что вроде не зря. Потому что как только Рыжий ни хитрил и что он только ни выдумал, чем он только ни заклинал, а Незнакомца не было и не было. И Рыжего брала тоска – все сильней и сильней.

Так и в тот в тот памятный день – а ветра тогда почти не чувствовалось, светило солнце, был легкий мороз – Рыжий, уже сильно уставший после долгого и бесполезного катания, лежал на льду и отдыхал, а на душе у него было гадко-прегадко. Вокруг было совершенно тихо.

Вдруг Рыжий услышав чьи-то легкие крадущиеся шаги. Р-ра, тотчас же подумал он, это они, казарма! – и зло оскалился, и резко оглянулся!..

И увидел княжну. Она была одна. На ней была новенькая шерстяная попонка с узорами в мелкий цветочек – наверное, сирень. Но это что! А вот еще: через плечо у нее были переброшены маленькие, очень изящные и очень блестящие, наверное из серебра, коньки. Какая это красота, подумал Рыжий. Да и сама княжна, тут же подумал он, чудо как хороша – и сразу же вскочил.

Но княжна даже не посмотрела в его сторону. Она делала вид, что не замечает его, не чует – и по-прежнему смотрела в сторону, на противоположный берег. Да чего там смотреть, гневно подумал Рыжий, там же пусто! Рыкнуть, что ли, окликнуть ее?

Нет, тут же спохватился он, он однажды уже наокликался! Поэтому теперь он стоял молча и ждал. А она смотрела на тот берег. И так продолжалось достаточно долго. Потом она вдруг быстро села в снег, также быстро надела коньки, потом еще быстрей вскочила, оттолкнулась – и очень быстро, очень ловко покатилась по льду. Вжик, вжик – пели ее коньки. А как она ловко каталась! И как все время по-разному! Она могла сперва кружить кругами, а потом вдруг делать петли. А вот еще с подскоком, на одной стопе, боком, спиной, опять с подскоком и опять! Рыжий смотрел на это всё и думал: ну, еще бы, да эти дымские, они же с детства учатся, им это привычно, а в Выселках где и на чем покатаешься? Да и кататься некогда! Уже первой зимой тебя начинают гонять на работы – то выставят в загонщики, то надо протоптать тропу, а то еще куда-нибудь пошлют. Так что пусть даже и были бы у него в детстве коньки, так все равно бы некогда было бы на них учиться. А она ловко вертится! А лихо как! Р-раз! – и двойной подскок! А как она кружит! И, главное, все ближе и ближе к нему, и будто все это случайно, думал Рыжий. И тут же думал: конечно, чего ей бояться? А покружись так на Хилом Ручье, так Красноглазые быстро наскочат, зайдут с другого берега, отрежут от поселка, и куда ты один да с коньками? Да к ним на праздник, в жертвы, вот куда! А здесь чего, здесь, конечно, можно покуражиться. Особенно если ты еще к тому же княжеская дочь. Да тут тогда…

Но дальше Рыжий не успел подумать, а замер, затаил дыхание. Еще бы! Ведь княжна каталась уже совсем близко от него! А вот еще ближе! И Рыжий не сдержался, отвернулся. А она вдруг взяла да подъехала прямо к нему и остановилась. И вот она уже стоит прямо напротив него, но глаз не поднимает, а смотрит в лед. Такая вся красивая, смущенная…

Ну, нет, тут же подумал Рыжий, с него уже и прежнего позора вполне предостаточно! Потому что он еще очень хорошо помнит ее смех, зубы ее сторожей и насмешки в казарме. И Рыжий резко отвернулся. Она вздохнула и отъехала, осторожно села на лед и опустила голову. А день тогда был ясный, солнце грело почти по-весеннему, лед немножко подтаял, был рыхлым, с берега дул слабый теплый ветер. Эх, дуралей, в сердцах подумал Рыжий, она сама к тебе приехала, она – к какому-то тебе! Княжна, а не какая-то костярщица, не дочь хромого бочара и даже не… Вот именно, решительно подумал Рыжий, ты кто или никто?! И он подъехал к ней и, глядя в сторону, с опаской подал ей лапу. Княжна тотчас схватилась за нее и, рассмеявшись, вскочила на стопы…

И сразу – лапа в лапе – вжик, вжик, вжик – они поехали! Вверх по реке, вжик, разворот, и теперь вниз, уже с подскоками, а теперь к берегу, с притопами, быстрей, ну а теперь – еще быстрей – на середину. Весна! Ар-ра-ра-ра! Весна! Еще быстрей, еще! И резко повернуть, она подскочит – подхватить ее, самому развернуться, и отпустить ее, разъехаться и снова стремительно съехаться. И так еще раз и еще, и улыбаться – но молчать! Она молчит – и он молчал, она улыбалась – и он улыбался. И думал: радуйся, что лед вас еще держит, что не растаял еще окончательно, так что давай, Рыжий, гони!

И он – и она вместе с ним – ух, гоняли тогда! Ух, порезали льда! И так продолжалось час, не меньше, а то, может, даже два. Наконец, они устали, переглянулись – и резко свернули, подъехали к берегу и сели там в сугроб. Юю, еще даже не успев отдышаться, сказала:

– Вы Рыжий. Я о вас все знаю.

Рыжий смутился, а она продолжила:

– Мне папа говорил, что вы были пять лет в плену у дикарей. А потом вы их всех обманули и вырвались! А они за вами погнались. Тогда вы разметали их двадцать… сорок… Или сколько?

– Нет, – улыбнулся Рыжий. – Все было не так. Я просто убежал от них. А иначе бы я стал нерыком.

– Нерык! – воскликнула она. – А что это такое?

Она смотрела на него доверчиво и с любопытством. И вообще… Был теплый день, а рядом с ней ему было не только тепло, но и жарко! Даже не так, очень взволнованно подумал Рыжий, это совсем другое, в жизни с ним бывало всякое, но так тепло, надежно и спокойно он чувствовал себя только давным-давно, когда он был еще совсем несмышленышем! И еще вот что его удивляло – что раньше он просто терпеть не мог, когда кто-нибудь начинал расспрашивать его о Лесе, а теперь – он ничего не понимал, отчего это так – он тут же взял и рассказал Юю не только о нерыке, но и о матери, о племени, о сгоревшем дубе, Вожаке, сохатом, Корноухих – то есть обо всем. Вот разве только об Убежище он даже не упомянул. О нем, подумал он, лучше сказать в другой раз, хотя бы завтра. А пока что не надо, пока что зачем? Подумав так, Рыжий вздохнул и нахмурился. А княжна тихо сказала:

– О, это потрясающе! Я никогда не думала, что в Лесу так много всякого такого, о чем я даже и представить себе не могла.

– В Лесу! – воскликнул Рыжий. – Р-ра! Подумаешь! Да прямо здесь, вот под этим самым льдом, на котором мы сейчас сидим, живет Глазастый Незнакомец! Вы когда-нибудь видели его?

– Нет, никогда, – еще тише сказала Юю. – А что… А кто это такой?

– А вот сейчас увидите! – гордо воскликнул Рыжий. – Сейчас я вам его покажу! Обычно его, конечно, не очень-то сыщешь, но раз сегодня такой день, то вдвоем мы обязательно… Да! Не сомневайтесь! Сегодня нам обязательно повезет! Вставайте же!

И вновь они катались по реке – вверх, вниз. И то и дело резко замирали, подолгу стояли и слушали, смотрели, вновь катались, искали. А после, сняв коньки, сидели на берегу и отдыхали. И Рыжий с жаром говорил о том, что, может быть, не только южаки и рыки владеют разумом и речью, а что, может, прямо здесь, прямо под этим льдом скрывается целая страна, где есть свои Луна и Солнце, и свои города и леса, и даже южаки и рыки – но только уже подводные, и там, конечно, все не так, как здесь, но, может, даже намного лучше. Княжна согласно кивала, Рыжий был счастлив! Как вдруг…

– Юю! – раздалось с берега. – Юю!

Они оглянулись. Вверху, над обрывом стояли две няньки, они махали лапами, звали к себе. Юю вскочила и сказала Рыжему:

– Простите… Нет, прощайте! – потом поспешно схватила коньки и перекинула их через плечо.

Рыжий рванулся вслед за ней.

– Я с вами!

– Нет, ни за что! – воскликнула княжна. – Отстаньте от меня!

– Но почему? Да что я вам…

И Рыжий замолчал. Княжна моргала – быстро-быстро, было понятно, что еще немного, и она расплачется…

– Юю! Юю! – опять кричали с берега.

– А завтра вы… – начал было Рыжий.

– Нет! Нет! – закричала княжна. – Дикарь! Трус! Негодяй! – и тут она расплакалась и замотала головой. Рыжий не знал, что делать. А с берега опять окликнули:

– Юю! Юю!

– Бегу! – ответила она.

И побежала – медленно и неуклюже. Р-ра, ну еще бы, насмешливо подумал Рыжий, бегать на двоих – это не так-то просто, это тебе не на коньках фордыбачить. Но, тут же опомнившись, вскочил и закричал:

– Постой! Куда ты? Погоди! Я… Я…

Она остановилась, оглянулась… и погрозила ему кулачком! И побежала дальше. А вот она уже подбежала к своим нянькам, вот что-то им отрывисто сказала, махнула лапой – и вот они уже все вместе скрылись за холмом. Рыжий стоял, не шевелясь, и растерянно смотрел на опустевший берег. Что с ней случилось, думал он, почему она вдруг убежала? А думать, что она ему – или он ей – не пара, он уже не хотел. И это правильно, подумал Рыжий, потому что она вовсе не глупая и не надменная, а она…

Ушла, подумал дальше он, а он остался. Не зная, чем ему теперь заняться, он один раз проехал взад-вперед, а после сразу сел, опустил голову… И так и просидел до самой темноты. Шел мелкий дождь, время от времени глухо потрескивал набухший лед. Рыжий промок, дрожал, но не вставал. Он ненавидел самого себя! Он ведьмино отродье, думал Рыжий, вот кто, и он везде чужой и все его чураются. Вот и княжна – она не просто так ушла, а она убежала от него! Но почему? Что он ей такого сказал? Чем напугал? Ведь поначалу все было так хорошо! Р-ра! Если бы знать, как это можно исправить…

Да только что теперь, с горечью подумал Рыжий, теперь уже ничего не исправить, всё кончено, теперь уже не жди ее и не ищи, и вообще ни на что не надейся. Вот примерно с такими мыслями, понурый, мокрый и злой Рыжий вошел в казарму, прошел мимо притихших лучших, с шумом упал на свой тюфяк, зажмурился… И тотчас же услышал, как Овчар сказал:

– Вот и все. Уехала.

– Кто?! – Рыжий подскочил.

– Княжна, – сказал Овчар. – В Фурляндию. Там замуж у нее… Эй, ты куда? – крикнул Овчар. – Князь приказал, чтобы ты…

Но Рыжий его не слушал – выбежал. С крыльца – во двор, в грязь, в тьму. Жизнь – грязь, жизнь – тьма, ар-р, р-ра, свирепо думал Рыжий, скорей! Так вот оно в чем дело! Вот почему он трус, дикарь, вот почему она… Догнать, догнать! Ар-р! Р-ра! И – вдоль заборов, вдоль, вдоль, вдоль – на четырех, галопом, по-бойцовски. Тьма, брызги, грязь, к заставе, ар-р, и мимо стражи – р-ра, не троньте, прочь – и за город, и снова в грязь, и по глубокой колее…

И только на перекрестке он остановился и задумался, куда ему теперь бежать дальше. Лил дождь, дорога превратилась в месиво, то есть следов было не взять. А наобум бежать было нельзя, потому что только зря потратишь время. Нет, нужно только по следу! Но где он, этот след? Рыжий сел прямо в грязь и ощетинился. Да, гневно думал он, говорили, что Фурляндия – это богатая страна, там лучше, там сытней, там солнце ярче… Но где всё это «там», где эта злополучная Фурляндия – на севере, на юге? Он гневно рыкнул, подскочил…

И вдруг услышал грохот! Он оглянулся и прислушался… И сразу догадался: это началось – там, на реке. Так как же теперь быть? Куда ему теперь – туда или туда? Он заметался взад, вперед… И наконец решился: да, туда, конечно же! И побежал – изо всех сил! Тьма, ливень, грязь. Скорей! Скорей! Наддай, еще наддай!..

…И все же не успел. Когда он прибежал к реке, лед уже тронулся.

– Стой! – крикнул Рыжий. – Стой! Подожди меня! Я… Я…

Треск, гром в ответ. Река бурлила, клокотала. Он бросился к воде, упал…

И вдруг стало темно в глазах. И тихо. И так продолжалось достаточно долго…

Но вот появился свет. И послышались легкие шаги. А вот уже Рыжий увидел дорожку вдоль кустов, а на тех кустах росли какие-то странные цветы. Их было много-много, мелких-мелких. Наверное, это и есть та самая сирень, подумал Рыжий. А вот, увидел он, по дорожке идут две те самые няньки… и с ними княжна. На этот раз на ней прозрачная, как первый зимний лед, попонка. Они идут молча. Княжна очень печальна на вид. А вот перед ними дворец – огромный, каменный. Они входят в него…

А там их ждет толпа. И какая она необычная: все, даже воины, в попонках. И длинный-длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, на том столе невиданные яства. Из-за стола выходит рослый, длинноухий, весь в побрякушках князь… Нет, даже принц! Или совсем король. Княжна, оставив нянек позади, подходит к тому королю и прижимается своей щекой к его щеке и жмурится…

А все вокруг кричат: «Гип-гип! Гип-гип!»

И тотчас начинает играть музыка. Толпа выходит, строится, и у них начинаются танцы. Танцуют они парами. Юю и длинноухий впереди. И он смеется, и она смеется. И все они там смеются – им всем весело, всем, даже нянькам. И только один Рыжий молчит…

Глава тринадцатая

НА ВЕРХУ

Когда он наконец открыл глаза, был уже день. Нет, даже уже вечерело. Над головой был белый потолок, а сбоку, из окна, светило солнце. Где это он, растерянно подумал Рыжий, и что это с ним такое, почему он так слаб? И кто это накрыл его длинной, теплой попонкой? Да и тюфяк под ним какой-то совсем не такой, как прежде. Рыжий ощупал его лапами и сразу же убедился, что это не его тюфяк, а какой-то мягкий, пышно взбитый. Рыжий приподнялся, сел и осмотрелся. Ага, вот оно что: он в светлой и просторной горнице, один. Напротив него низкий стол, на столе лежит гусиное перо, а рядом с ним свиток пергамента, густо исписанный значками. Пол чистый, крашеный. Сундук в углу. И это всё. А за окном видны крыши домов, а еще дальше – пристань и река. Да, значит, так оно и есть, он на Верху, подумал Рыжий, и, скорей всего, у Лягаша. Но как он попал сюда? Лягаш не мог его принять, потому что он еще в отъезде. Но это и не княжеская горница, потому что у князя, говорят, совсем не так – у него на окне занавеска, а на полу, на всю ширь, лежит шкура чудо-зверя, а в углу стоит стяг – наиглавный, походный. А это тогда что? Рыжий зажмурился и начал вспоминать: ночь была, грохот, ледоход. Он закричал и кинулся к воде, и упал. И сразу все исчезло. Потом был сон. А после что было? Он сам сюда пришел или его принесли? Или как?

Но дальше думать было некогда, потому что за дверью послышались шаги. Рыжий поспешно лег, закрыл глаза, насторожился… И по походке узнал – это князь. Вот он вошел. Вот подошел и остановился возле тюфяка, немного постоял, тоже прислушался… И вдруг сел рядом и сказал:

– Не притворяйся.

Рыжий открыл глаза. Князь, помолчав, сказал:

– Ну, говори.

– О чем? – спросил Рыжий.

– Да про Фурляндию, про что же еще, – сказал князь. – Всю ночь про нее кричал, спать не давал. А теперь чего молчишь?

Вот оно что, подумал Рыжий, р-ра, значит, бредил. И, значит, мог всё, что попало, выболтать, и даже про Незнакомца… Но тут же уверенно подумал: нет, это никогда! И сразу успокоился, сказал:

– А что тут говорить? А ничего я про ту Фурляндию не знаю. А что в бреду молол, так это мало ли!

– Нет, – тихо сказал князь. – Это не бред был, а сон.

– Сон?! – спросил Рыжий, будто удивляясь. И сам же ответил: – Откуда? Я снов с рождения не видел! Я же как все. Бред это был!

Но князь еще строже сказал:

– Нет, сон! И не виляй! И если бы простой, про что-нибудь другое. А так он был про Фурляндию. А я только вчера отправил туда дочь. И, значит, я просто обязан знать, что ты там у них увидел. Ну! Слушаю!

И князь стал пристально смотреть на Рыжего. Р-ра, гневно думал Рыжий, ну еще бы, ведь сон для них, для неотмеченных, это такая редкость и такая важность! Сон, думают они, показывает то, что будет завтра, сон помогает и предупреждает, сны видеть – это колдовство…

– Ну! – сказал князь. – Мне еще долго ждать?!

И Рыжий, тяжело вздохнув, начал рассказывать свой сон. Повторять вслух то, что он видел, ему было очень неприятно и, главное, очень обидно, поэтому он то кривился, то сопел, то морщился. Зато князь слушал, будто каменный, только брови у него то сходились, то расходились. Когда же Рыжий замолчал, князь поднял голову, принюхался, потом задумался… и наконец сказал:

– Так, говоришь, дворец под красной крышей? И длинноухий? Весьма любопытно!

– Что?

– Всё, – сказал князь. – До самой мелочи. Ты как в окно подглядывал. Вот это сон! Настоящий! – князь усмехнулся, помолчал, а потом, как бы между прочим, добавил: – Да и чему тут удивляться? Весь, значит, в бабушку.

Рыжий сердито хмыкнул и сказал:

– Да, это верно. Ведьмино отродье.

Князь тоже хмыкнул и ответил:

– Ну и что? Я твою бабушку очень ценил. А сон, это какое колдовство? Сон – это совсем другое. Вот даже взять меня. Сам знаешь, какой я колдун. А мне ведь тоже однажды был сон. И очень даже непростой. Рассказать про него?

Рыжий молчал. Но князь только немного подождал и все равно сказал:

– Ну, так вот. Это было давно. Тогда я был не старше твоего. И вдруг отец велел, чтобы я ехал в Мэг. Один! И по делам. Ну, ты про Мэг, я надеюсь, слышал. Это еще одна земля, вроде Фурляндии, и тоже там, в той стороне. И вот приехал я туда. У них там все по-своему, по-мэгски. Такие они, знаешь, умные, сытые, прямо лоснятся! Но ведь и мы, если надо, тоже не такие уже дикари. А тут еще отец дал мне с собой самых натасканных, самых решительных, самых… Ну, как Лягаш, как, кстати, Зоркий, твой отец. Так что, короче говоря, мы как туда приехали, сразу того, сего, туда, сюда – и вот уже через три дня у нас был заключен с ними союз, договорились о торговле. И вообще, Крактель, мэгский король, передо мной так и подскакивал – что на пиру, что на охоте, что везде. А еще была у него дочь, звали ее Айли…

Князь улыбнулся, замолчал и даже какое-то время смотрел в сторону… а после снова повернулся к Рыжему и продолжал – но так, как будто он его уже не видел, как будто он здесь, в этой комнате, один:

– Айли! И я был сразу ею… Как это? Да, очарован, вот! Ну, и поднес ей дары. Не сам, конечно, а через ее служанок. Потом были еще одни дары. Потом еще. А после осмелел и написал и передал ей записку. И в тот же день, под вечер, получаю от нее ответ – правда, какой-то двусмысленный. Тут, значит, думать надо было, думать! Но я был молод и самонадеян. Набрал сластей, вина, дождался ночи, полез к ней в окно…

Тут князь не выдержал и рассмеялся, потом сказал:

– Крик был. Меня поймали, били. Меня! Наследника! Посла! Вот где был позор так позор! И поэтому, сам понимаешь, мы той же ночью сбежали из Мэга. Я уже не говорю о погоне. Я только вот о чем: союз, торговый договор, обмен военнопленными, кредиты – Крактель все это сразу разодрал, то есть расторгнул. И обвинил меня, что я де оскорбил его, я де покушался… Вот так! А я вернулся в Дымск, закрылся у себя. Не ел, не пил. Отец мне говорил: «Да они всё это подстроили! Это была ловушка! Хочешь, пойдем, их проучим? Хочешь, сожжем весь Мэг?» – «Нет! – кричал я. – Крактель здесь не при чем! Я сам во всем виноват! Я наглый, неотесанный дикарь! Я ей не пара!» И стал уже подумывать о том… Ну, о всяком дурном! Как вдруг мне снится сон! Да, сон! В ту ночь я в первый раз увидел сон. Я, представляешь, и вдруг сон! Как я мечтал его когда-нибудь увидеть – пусть хоть какой-нибудь, самый пустячный, а тут не просто сон, а тут я вижу Мэг! Их дворец. А в том дворце я и Айли стоим щека к щеке, а вокруг нас толпа, а он, ее отец, Крактель, лежит передо мной на полу и смотрит на меня снизу вверх – зло смотрит, бешено! А я смотрю – нет, это совсем не толпа, а дружина, потому что все они в кольчугах, в шлемах, и все они вот-вот готовы на меня наброситься! Ар-р! Я проснулся и вскочил! Я ничего не мог понять! Я снова лег, зажмурился. Я ждал, ждал, ждал… Но сон не возвращался. И поэтому я так и не увидел, что же там должно было быть дальше, в том моем вещем сне. И поэтому, как только наступило утро, я сразу пошел к Старой Гры.

– К моей бабушке?

– Да. Пришел, принес охапку слепоследа, потом еще какой-то травы, и еще склянку одних снадобий, она, мне сказали, давно их искала… Вот, кстати! А денег она никогда не брала! Вот такая была. А в ту зиму она вообще никого к себе не пускала, никого не лечила, потому что это было как раз тогда, когда твой отец, ее сын, не вернулся… Я, правда, все же ее упросил, она меня впустила. Я рассказал ей свой сон. Она подумала, подумала, а после разожгла огонь. Огонь, скажу тебе, у нее был особенный – такой зеленый, а языки у него багровые. И запах от него всегда шел очень сильный, как будто утром от цветов на лугу. Ну вот, старуха разожгла этот огонь, долго смотрела на него, и вдруг сказала: «Всё будет хорошо. Вы женитесь. Потом у вас родится дочь. Потом…».

Князь, спохватившись, замолчал, испытующе посмотрел на Рыжего, откашлялся… и как ни в чем ни бывало продолжил:

– Так о чем это я? Да, об Айли. Так вот, ты знаешь, как предсказывала Гры, так всё оно потом и вышло. Я помирился Крактелем, женился на Айли, и у нас родилась Юю. Такой вот был мне сон! Мне и сейчас он помнится до самой-самой мелочи. Жаль только, что с того раза мне больше никогда ничего не снилось. Жаль, да. Но зато ты меня сегодня очень сильно порадовал! Потому что раз тебе так всё ясно и четко привиделось, то, значит, тут и сомневаться нечего – всё у них там сладится, все будет, как надо! И это радует.

Но, тем не менее, князь сразу же нахмурился и замолчал. Рыжий спросил:

– А что она тебе еще сказала?

– Кто? Гры? – поспешно спросил князь. – Нет, больше ничего!

– Как это ничего? – так же поспешно удивился Рыжий. – Но ведь ты сам только что говорил, будто она сказала: «Потом у вас родится дочь. Потом…» – и замолчал. Почему замолчал?

– Так и она тогда, – князь усмехнулся, – тоже замолчала. А я тогда встал и ушел. Вот и весь сказ.

Рыжий задумался. Потом спросил:

– А про меня она когда-нибудь что-нибудь говорила?

– Ну, – сказал князь, – может, что и говорила. Да только я после того с ней больше никогда не виделся. А вот Лягаш, тот часто там бывал. Ему она, наверное, и говорила что-нибудь, он ей, наверное, верил, и поэтому искал тебя. И поэтому нашел.

– Так, – тихо сказал Рыжий, – понятно. А твоя дочь, она в этой Фурляндии… Она там будет счастлива?

– Хм. Думаю, что да. Нет, что я говорю; конечно! А ты… – и князь прищурился, спросил: – Ты к ней бежал?

– Когда?

– Да прошлой ночью! Мы обыскали все вокруг и чуть нашли тебя. Возле реки. И там твоих следов было натоптано – туда, сюда, туда, сюда! А почему возле реки? Ты же к Юю бежал! Ведь так?

Рыжий молчал. А потом вдруг спросил:

– А где Лягаш?

И теперь уже князь не спешил отвечать. Потом-таки сказал:

– А теперь ты вместо него.

– Как это?

– Так. Не понимаешь, что ли?

Рыжий зажмурился, затих. А князь заговорил:

– Я только вчера это узнал. Тут как раз получилось все вместе – дочь уезжает, гонец приезжает. И подает известие, читаю…

Князь помолчал, откашлялся, прижал лапу к груди, еще откашлялся, а после продолжал уже другим, каким-то чужим голосом:

– А это было далеко, в Горской Стране. Ну, это очень, очень далеко! А страна любопытная, да. Я там однажды был. У них горы совсем не такие, как наши. Наши горы какие? Обычные, из земли. А у них горы из камней. А какие высокие! А тропы в тех горах такие узкие-узкие, скользкие-скользкие! Всё потому, что в тех горах круглый год лежит снег, там всё время зима. А внизу, между горами, в глубоких-глубоких оврагах, «долины» они называются, там всегда лето. Там хорошо, сытно, тепло. Но, главное, вверху, в горах, в горном снегу – там очень много золота. А золото, оно много дороже серебра, в десять раз, представляешь! И поэтому тот, кто владеет этим горским золотом, тот самый богатый во всем свете. Но попробуй туда проберись! И еще чтобы тебя не заметили. А чуть не так ступил – и сразу х-ха! – и сорвался, и полетел в овраг. Полдня будешь лететь, только потом убьешься. А еще могут пособить – и ты опять полетел. А еще могут на тебя льдину сверху сбросить. Называется это «лавина». И вот они его подстерегли, спустили на него лавину. Да он был не один, их было там… Всех и накрыло, вот и всё. Очень просто!

Рыжий лежал, молча смотрел на князя. Ар-р, вот и всё, думал он, и вправду как всё просто. И сразу как пусто! А вот когда Хват умирал, он плакал, он боялся. А теперь только пусто, и всё. Он ничего не чувствует – совсем. Как странно! Подумав так, Рыжий поежился. А князь, как ни в чем ни бывало, сказал:

– А это его горница. Он, правда, редко здесь бывал.

Да, это сразу видно. Тюфяк, окно, стол, на столе гусиное перо. Жил – словно и не жил. Но если бы не Лягаш, думал Рыжий, так он и по сей день торчал бы в своем логове, выл на Луну, и ничего ни о чем бы не знал! Жил бы себе, жирел да матерел…

А князь опять заговорил:

– Ну а в последний раз… А это, наверное, все чувствуют, что вот он пришел… Так вот, в его последний раз, перед самым отходом, уже почти в дверях, он вдруг остановился и сказал, что если он вдруг не вернется, то чтобы здесь вместо него жил ты. Я засмеялся и сказал, что это будет нескоро.

Тут князь вздохнул и замолчал. Рыжий, немного погодя, спросил:

– А после было что?

– Ничего, – сказал князь. – Спустились вниз, стояли. Тут вышел ты – вы и сцепились.

– Я… – начал было Рыжий.

– Ладно, чего уже теперь! – князь раздраженно махнул лапой. – Кто это знал? Вот взять даже меня. Нюх у меня, сам знаешь, ого! А вчера я ничего не чуял. И вдруг этот посол фурляндский! Грязный, замызганный, в разбитой волокуше. И ну орать, ну торопить: давай, давай, пока дорога еще держится. А я чего? Я только рад. Приданое было давно готово. За полчаса все загрузили. А тут как раз и Юю привели, и ее на приданое – х-ха! А там – порс, порс! – и укатили. Ну, камень с сердца, я тебе скажу! Я прямо во дворе, дай, говорю, кувшин, и только пригубил… Вижу: еще гонец! И, вижу, из Горской страны. Ну, колом в горле! Сразу все понятно… – князь помолчал, потом спросил: – Ты меня слышишь?

– Да, – тихо отозвался Рыжий. Потом спросил: – А помнишь, он значки еще показывал?

– Какие? – удивился князь.

– Ну, те, из-под ремня.

– А! – улыбнулся князь. – И что?

– Так, просто интересно.

– Нет! – строго сказал князь. – Это совсем непросто. – И тут же добавил: – Вставай!

– Зачем?

– Да всё за тем же самым!

Глава четырнадцатая

ПЕРВЫЙ ВОЕВОДА

Во дворе зазеленела трава, расцвели одуванчики. А вон кузнечик прыгает. А вон еще один, а вот еще. А под крыльцом, если сходить туда и посмотреть, паук сплел вот такую вот большую паутину и ловив в нее мух. Очень ловко! И вообще, как сейчас хорошо – тепло, ни ветерка. В Лесу, наверное, уже выводят сосунков на первую охоту. И птицы поют. Там много разных птиц. А здесь…

После обеда лучшие под гиканье и свист срывались в город, а Рыжий поднимался по скрипучей лестнице и шел к столу. Князь уже ждал его. Рыжий садился, брал перо, обмакивал его в чернильницу. Князь диктовал, Рыжий записывал. Потом читал, запоминал то, что было записано. Потом князь забирал листок и требовал пересказать, и Рыжий пересказывал – например, вот такое:

– В Дымске две тысячи четыреста домов, в них девять тысяч триста пять едоков. Всего же городов шестнадцать. Сто двадцать сел. Поселков, хуторов, охотничьих углов – шестьсот четыре. А жителей в державе – сорок девять тысяч. Все города – удельные. В них воеводы: Растерзай, Костярь, Всезнай, Урван, Душила, Слом… А в Дымске – первый воевода. Дымск – княжеский удел. Дров на зиму для Дымска полагается…

Вновь брал перо, князь диктовал, а он записывал. Угодья. Рыбные: вверх по Голубе по затонам, на Тише, на Узловке, на Песчанке. Это главные. И с них главный спрос. А из охотничьих главными будут такие: Мерзляцкий Лес, Коряжинская Пуща, Дикуны. Железные угодья – это, перво-наперво, на Черном Озере, на Гушках и на Миринском Болоте, там, где Урван в прошлом году… Ну, и так далее. Цок, цок пером в чернильницу. Наж-жим, волосяная. Нажим, еще нажим. В глазах рябило, лапа отнималась. Князь время от времени спрашивал:

– Ну что, устал?

И сам же отвечал:

– Устал, я вижу.

После чего вставал и брякал в колокольчик. Входил слуга, докладывал, что всё уже готово. Князь кивал Рыжему, Рыжий вставал, и они выходили из горницы. Просители – а с ними и ответчики и просто любопытные – уже толпились во дворе, шумели. Князь появлялся на крыльце, осматривал толпу, садился, а Рыжий становился у него за спиной. Толпа, завидев их, понемногу стихала. Дежурный – кто-нибудь из лучших – по одному выкрикивал просителей. Те, подойдя к крыльцу, ссутулившись и положив лапу на нижнюю ступеньку, клялись Одним-Из-Нас, что будут говорить одну только чистую правду. Потом шли жалобы. Князь, выслушав просителя, какое-то время молчал, а после знаком подзывал ответчика, тот тоже подходил к крыльцу и князь его рассматривал, потом смотрел по сторонам… и оглашал решение. И тут же спрашивал:

– Ар-р! Любо ли?

Народ кричал:

– Ар-р! Любо! Любо!

Ответчика тут же секли. Или сводили в яму. А то и клеймили. Правда, случалось и такое, что, выслушав просителя, князь не спешил с решением, а, подозвав ответчика, позволял говорить и ему. Тогда ответчик клялся, обещал, что будет говорить одну только правду… и возводил обиду на просителя. Тогда секли просителя. Порой секли обоих. А все, смеясь, кричали:

– Любо! Любо!

Ибо им больше всего нравилось, когда секли сразу обоих.

Но все-таки сходились не за этим. Все ждали, когда князь, дотошно расспросив ответчика, опять возьмется за просителя, а после опять за ответчика, а после нахмурится и встанет, сурово вздохнет, походит по крыльцу, порыкает, поморщится… и спросит у собравшихся:

– Ну, как тут быть?

И все тогда начинают кричать:

– Ар-р! Ар-р! Судьба! Пускай Судьба решит!

И было по сему. То есть толпа раздастся в стороны, просителю с ответчиком наденут на глаза повязки, князь крикнет:

– Пилль!

И начинается: рви в клочья! В кровь! Пыль! Скрежет! Вой! Проситель и ответчик схватятся, дерутся не на жизнь, а на смерть, толпа вокруг визжит – она в восторге, она же для того и собралась! Князь, подождав немного, спросит:

– Может, хва?

– Нет! Любо! Любо! – обычно орала толпа. – Бей! Бей!

И дальше бывало по всякому: когда бойцов успевали растащить, а когда и не успевали. Тогда, уже после суда, взойдя на Верх, князь долго ничего не говорил, грыз когти, хмурился… а после все же спрашивал:

– Ну что, готов?

Рыжий кивал. Князь снова диктовал, а он снова записывал. Про деготь, плотогонов, про купцов, капканы, сети, лыко, сало…

А то, бывало, сразу после трапезы они садились на каталку и ездили по городу – на верфь, в торговые ряды, по мастерским, коптильням, сушильням, складам. Встречали их подобострастно. Мели хвостами, ныли от восторга, несли вино и мед, орешки, леденцы. Князь ничего не брал, не отвечал на шутки, а сразу садился, требовал отчеты. Считал он быстро и без косточек, в уме, и помнил все раскладки. Его пытались сбить, запутать – бесполезно. Он видел, чуял их насквозь. И каждый день… Вот хоть как вчера, думал Рыжий, сперва Дерзой, десятник на коптильне, был взят на воровстве и там же, в весовых сенях, нещадно бит на растяжке. Потом на дровяных складах открылась недостача. За это всех тамошних сторожей, без разбору, князь приказал клеймить! И было по сему. Потом был получен донос: на верфи кто-то тайно режет сети. Поймать! И заковать! И привести! Ар-р! Ар-р! Князь страшно гневался! И так изо дня в день. Зато вечерами, когда внизу, у лучших, плясали, пьянствовали, пели, гоготали…

Князь брал шкатулку, открывал ее и доставал оттуда досточку и фишки. На досточке были начерчены квадратики и линии. А фишки – это были как бы князь, княгиня, корабли, повозки, воины. В квадратиках можно было стоять и набираться сил, а по линиям только ходить, а стоять запрещалось. То есть игра на первый взгляд казалась очень простая, но выиграть у князя было невозможно. Порой они сидели до утра. Князь говорил:

– Шу – это вам не кубик. Тут надо иметь мозги! Даже Крактель, и тот со мной не совладал! Ух, погонял я старика под стол! Ух, попинал я его там!

И горделиво щурился, показывал особенно полезные ходы и объяснял, как лучше бить на упреждение, и как заманивать, чем можно жертвовать, а как наоборот, как это он называл, брать на фук. И вскоре Рыжий наловчился и стал играть с князем почти на равных. Князь говорил:

– Ну вот теперь совсем другое дело. Теперь… Вот так!

И делал ход. И Рыжий хмурился, сопел. Князь, подождав, вставал, бил лапой по столу. Входил слуга и подавал вина и жареных орешков. Луна катилась на исход. Дымск спал. Лучина догорала…

Ну а когда случались письма от Юю, князь, небрежно развалившись на шкуре чудо-зверя, говорил:

– Читай.

Рыжий читал. Письма всегда были пустые, ни о чем – о Дангере, то есть о том длинноухом, танцах, пирах и прочей чепухе. Ну а в конце она всегда перечисляла приветы – поклоны. Последним был всегда поклон «и нашему покорному слуге». Услышав про «слугу», князь каждый раз весело улыбался, говорил:

– Дерзка! Дерзка! Но ты не обижайся. В Фурляндии они все там такие. А в Харлистате что! А что у горцев!..

И так всегда – о чем бы князь ни начинал говорить, он каждый раз сводил все свои разговоры на Горскую Страну. То есть вот только что было о чем-нибудь другом, а он уже опять: слушай, Рыжий, смекай: там, за страшным Морляндским перевалом, на тайных подземных приисках работают слепые невольники. И это не потому, что они такими слепыми родились, а это чтобы никто из них не убежал, их там сразу ослепляют. И там, на этих приисках… Ну, и так далее. И говорил часами! Так было и на этот раз:

– Так вот, – продолжил князь, – на этих приисках, только на Ближнем Логе, в день намывают семь туганов золота. А это в пересчете на монеты… – и посмотрел на Рыжего.

Тот, помолчав, сказал:

– Пять тысяч двести шестьдесят.

– Да, верно, – сказал князь. – И вот теперь ты представь, что будет, если мы…

И продолжал рассказывать. А Рыжий продолжал молчать и думать, что это еще пока совсем не известно, что там после будет. Пока было известно только то, что вот уже два года князь усиленно готовился к Горской войне, то есть скупал оружие и набивал склады провизией, писал в Тернтерц, интриговал. Он и Юю отдал за Дангера в надежде на военный союз. И Лягаша послал… А летом сам два раза тайно ездил на южную границу. Рыжий, оставшись за него, один спускался на крыльцо, судил и принимал гонцов, метался по купцам, по мастерским. Князь возвращался, он докладывал. Играли в шу. Охотились. Рыбачили на Низких Островах. И там, на Островах…

Ночь тогда была тихая, теплая. Костер уже погас. Князь спал, и спали лучшие. Взошла Луна. Рыжий поднялся, вышел из шатра и, никого не разбудив, спустился к берегу и там долго сидел, смотрел на лунную дорожку на воде. И сам себе удивлялся, чего он еще хочет, чего ждет? Он, бывший дикий рык, всего за один год взошел на самый Верх. Он теперь первый воевода, спит на пуховом тюфяке и пьет только шипучее. Он любит хвойный дух, и слуги каждый день меняют на полу иглицу, за которой специальные нарочные гонцы ездят на самый север, в Ворнянский удел. Вот сколько им всем было суеты! Вот он каков теперь! Вот в какой силе! И все ему завидуют. Тогда чего это он здесь, на берегу, сидит? Ждет, что ли? Зря. Да он и сам прекрасно знает, что он напрасно ждет, никто ему больше не явится. И то не потому, что Незнакомца и в помине нет, а просто потому, что он в него давно уже не верит. И так случается со всеми, все поначалу верят в чудеса и ждут этих чудес, надеются, а после, помудрев, уже не верят, но даже сами себе не хотят в этом не признаваться. Вот так и он теперь смотрит на воду и пытается представить чудо, а в голове-то у него совсем другое! В Дымске две тысячи четыреста четырнадцать домов, в них девять тысяч триста двадцать восемь едоков, а недоимок числится на каждого по шесть с полтиной. И если…

Да, вот то-то и оно, гневно подумал Рыжий, встал и прошел в шатер и там лег. И крепко-крепко зажмурился. Как жаль, подумал он уже без гнева, что глупость, как и детство, не вернуть. И как еще жальче, что если Юю вдруг даже возьмет да и приедет в Дымск… А ведь, тут же подумал Рыжий, не приедет! Она теперь, как и Убежище – видение.

А может, и вся жизнь – это только видение?

Глава пятнадцатая

УРВАН

А время шло. На Летний Поворот, то есть на самый длинный день в году, в Дымске было гуляние. Но это только одним было гуляние, пьянь и кураж, а другим держи ухо востро! Рыжий расставил стражу по постам, весь день был на стопах, умаялся. Но все равно было лихо, нескучно! Ну а потом, после гуляния, всё вскоре опять пошло по-старому: князь тайно уехал на юг и все дела свалил на Рыжего, и тот опять один по целыми дням судил, рядил и составлял «известия». Раз в месяц приходили письма от Юю. Потом вернулся князь и опять только и знал, что говорить о приисках да о будущем походе. Рыжий слушал вполуха, помалкивал. А по ночам ему снился Лягаш. А однажды снились даже Выселки – они бежали косогором, а он бежал первым, кричал, ему было лихо и радостно, он думал, это наяву. А проснулся и сразу с досадой подумал, что это ему только привиделось, и он не в Лесу, а по-прежнему в Дымске, на улице шел дождь, начинало светать. И он лежал, не шевелясь, и хмуро улыбался, думал: бежал, на четырех – приснится же такое! Да разве первый воевода бегает? Да он же только выйдет на крыльцо и ему сразу подают каталку! Зимой – волокушу. Эх, р-ра, в тоске подумал Рыжий, так и ходить скоро разучишься, не то что бегать. И он закрыл глаза, просто лежал, тяжко вздыхал. И так с ним случалось все чаще и чаще.

А время шло себе и шло, и вот и лето кончилось. На Первый Желтый Лист был, как всегда, Великий Смотр. К нему крепко готовились. Еще за две недели до него во все уделы послали гонцов. И начали съезжаться воеводы. Они тянулись в Дымск кто в лодках по реке, кто берегом на крашеных, увешанных висюльками каталках. Все как один они были холеные, надменные, и ехали они неспешно, важно, с холопами и няньками, узлами всякого добра и снеди, под бубенцы и гиканье, пыль, топот, скрип. И каждого из них сопровождал отряд личной охраны – два, три десятка лучших, но удельных. Удельных лучших отводили на Пустырь, туда, где летние землянки. Там их определяли на постой, там их кормили, угощали брагой. А воевод вели, как это называлось, пред грозные очи, то есть в княжий терем в княжью трапезную, к князю.

Там их встречали тишина и полумрак, потому что все окна были плотно занавешены, и длинный пустой стол, а в его дальнем конце, во главе, на высокой скамье сидел князь, а рядом с ним, но чуть пониже, сидел Рыжий. Вот туда и входил воевода, следом за ним чернь вносила подарки. Потом чернь уходила, а воевода оставался. Князь на подарки не смотрел, садиться тоже не велел, а только, вдоволь насмотревшись на вошедшего, вдруг говорил:

– Кость в пасть!

– В пасть, – отвечал удельный, – в пасть.

И после кто из них сопел, кто щурился, а кто даже зевал. Но, это сразу чуялось, они все как один очень сильно робели. А князь не угрожал и не рычал, как в мастерских, а начинал издалека. Сперва он расспрашивал о близких, о дороге. Потом о податях, о слухах, о границе. Удельный отвечал как только можно подробнее. Князь улыбался и кивал. А после, обернувшись к Рыжему, вдруг очень строго приказывал:

– А огласи-ка нам «известие»!

И Рыжий доставал из сундука густо исписанный листок, неспешно расправлял его…

«Известия»! Кроме Приемного Крыльца в княжьем тереме был еще и так называемый черный ход. И там, обычно по ночам, толпились ходоки – точнее, бегуны – со всей Равнины. Рыжий спускался к ним, уточнял, кто откуда, а после отводил их по одному в укромный закуток и уже там, с глазу на глаз, расспрашивал подробнее, записывал, то есть сводил в «известия»… И вот теперь он их читал. Скажем, такое: Замайск, воевода-ответчик Всезнай. По свинам в том Замайске так: сокрыли молодняк в полтысячи голов и, закоптив, свезли в Фурляндию и продали, а прибыль поделили. Прибыль ушла мимо казны. Кроме того в Замайске же змеиных кож в этом году было украдено столько и столько. Также железа… Также юфти… Также рыбы… Или Горелов, воевода Растерзай. Здесь деготь… Так, еще дрова… Так, еще так… Глухов: ответчик Душила. Ну, здесь куда ни кинь: мед, сало, деготь, ягоды, грибы… Всего не перечесть! Или Столбовск – там тоже самое! Такой же и Копытов. Такой же Погорельск. И так же все остальные уделы, какой ни возьми! Воровство, воровство, воровство – везде все одинаково!

А вот тамошние воеводы, эти вели себя по-разному: одни кричали, что это напраслина, другие же сразу во всем признавались и каялись, и клялись, что такого больше никогда не повторится. Тем, кто покаялся, князь набавлял «урок». А тех, кто упорствовал, опять расспрашивал, уже куда настойчивей, с пристрастием, ловил-таки на лжи и тоже набавлял урок, но уже вдвое. Один только Костярь, столбовский воевода, отвертелся. Тогда князь побратался с ним и приказал, чтобы ходока-облыжника нашли и взяли под ребро. За ходоком побежали…

И тут как раз было доложено: на Первом Дереве сорвался Первый Лист и все воеводы уже в сборе. И на ухо добавлено: только один Урван, хвостовский, так и не явился, вместо него прибыл гонец и доложил, что Урван ранен на охоте, не может встать и шлет князю поклон – нижайший. Князь, помолчав, сказал:

– Как жаль. Да, очень жаль, что его нет. Ну да и ладно!

И повелел немедля начинать. Сходили на Гору и подожгли Дары. Потом был смотр на Пустыре. Бил барабан, выли рога, пять сотен бравых молодцов сперва маршировали, пели, а после, разделившись надвое, схватились. Бой был хоть и потешный, но очень хорош. Народ, толпившийся вокруг, жадно глазел на это и то и дело орал:

– Бей! Бей!

И было ликование – всеобщее. Князь похвалил войско за рвение, роздал особо отличившимся награды, а тех, кого в бою наоборот сильно помяли, а то и порвали, князь велел гнать с глаз долой. Тем, кто остался, был дан пир, потом, на следующий день, была охота на Лугу, а после снова пир. Потом, уже на третий день, сразу с утра и уже натощак, они опять маршировали, пели, а после, прямо с Пустыря, так им велено, они разошлись и разъехались. Потом еще два дня князь просидел, закрывшись у себя, а после вышел и сказал:

– Езжай и разберись.

Рыжий не спрашивал, куда, потому что это и так было понятно: конечно же, в Хвостов, к Урвану, ведь только он один остался неосмотренным. И если бы кто другой посмел не явиться, так Рыжий, взяв с собой дружину, теперь пошел бы на него и поучил бы, и потешился, и лучшие бы тоже на славу потешились! А так Урван есть Урван, с ним лучше быть поосторожнее. И Рыжий, никого с собой не кликнув, один сошел с крыльца, сел на каталку, поехал на пристань, там взял обычную долбленку да пару обычных гребцов, и отчалил.

Дорога на Хвостов была неблизкая. Вначале поднимались по Голубе, потом свернули в Старую Протоку, потом на Млынку, потом на Листвянку, и только к вечеру второго дня наконец добрались до Столбовска. Столбовск – угрюмый, пыльный городишко. Костярь с опаской встретил Рыжего, молчал, вздыхал. Зато потом, когда узнал, что едут не к нему, сразу повеселел. Сходили в баню, пировали. А утром Рыжий снова отправился в путь, только теперь уже по суше. Да по какой еще сухой! Пять дней они скрипели по степи. Порой, не выдержав, Рыжий вставал с каталки и шел рядом с тягунами, смотрел по сторонам и морщился. Еще бы! Ведь вокруг была одна пожухлая трава – до горизонта!

Но вот, наконец, показался Хвостов – последний, порубежный город. За ним начинались Пески, а дальше, за песками, лежал Мэг, то есть уже совсем чужая сторона, или, как о нем говорили в костярнях, лжа иноземная, искус. Но это было где-то там, за дальней, недоступной далью. А здесь, остановившись на холме, Рыжий, прищурившись, смотрел на город и отмечал про себя, что укрепления, то есть вал, башни и тын, были хорошо досмотрены, исправны. И городские крыши были не пожухлые, а ярко-желтые, что означало, что они совсем недавно обновленные, солома на них еще свежая. И тишина была над городом. Рыжий принюхался и с удивлением отметил: и воздух чист, без копоти. Рыжий еще немного постоял, посмотрел, помолчал, потом вернулся к тягунам.

– Порс! – приказал.

Тягуны понесли. В настежь распахнутых городских воротах совсем никого не было. Въезжай – не хочу, гневно подумал Рыжий, ну ладно, и стал опять смотреть по сторонам… И к своему еще большему удивлению нигде не видел ни луж, ни мусора, а только деревья, стоявшие ровными рядами вдоль такой же ровной улицы. И еще колодцы под навесами, при каждом была кружка на цепи. И цветники под окнами. Прохожие, заслышав стук колес, сходили в сторону и исподлобья смотрели на проезжающую мимо них каталку. Рыжий, сидевший в ней, был очень мрачен. Скорей бы, думал он, доехать!

И вот, наконец, из-за последнего поворота показалась центральная площадь, а за ней так называемый удельный дворец. Он был несколько пониже княжьего, да и крыльцо у него было поуже. А на крыльце уже стоял носатый, голенастый, остроухий, в богатом боевом ремне сам воевода Урван. А рядом с ним… Как ее бишь? Да, это Ластия, его жена, вспомнил Рыжий, а это их трое сыновей мал мала меньше. Урван – это родной княжий племянник, то есть его единственный наследник. Лжец, тут же вспомнил Рыжий, говорун, наглец…

А дальше он додумать не успел.

– Ждем! Ждем! – вскричал Урван. – Наслышаны. Давно!

И поспешил с крыльца. Рыжий спрыгнул с каталки. Они обнялись, побратались. Потом Урван, немного отступив, сказал:

– Вот ты какой! Зубаст! А говорили, будто в бабушку. Врут болтуны. Врут, как всегда! – и весело, беззлобно засмеялся.

Рыжий, опомнившись, хотел было хоть что-нибудь сказать, хоть как-нибудь представиться, но не успел. Урван, опять обняв его, начал спрашивать о дяде, о столице. Рыжий пытался ему отвечать, но он и теперь не успевал, потому что Урван без остановки спрашивал да спрашивал, перебивал, и, наконец, будто опомнившись, сказал:

– Э, чего это я?! Ты же с дороги. Пойдем!

И сразу потащил его вслед за собой. Вдвоем они взошли по лестнице. Там, на верху, Урван представил Рыжему Ластию и сыновей. Ластия приветствовала Рыжего сухо, а дети смотрели на него с любопытством, но молчали. Рыжий им сдержанно, манерно поклонился. Урван потащил его дальше. Они прошли в гостиную. Стол был уже накрыт, слуги сновали взад-вперед, возле окна стоял хор певунов. Хозяева и гость расселись: Урван с семьей по одну сторону, а Рыжий, один, по другую. И только сел, как Урован уже встал, поднял чашу, сказал:

– За дядю! Долгих ему лет!

Потом – всё так же скоро, делово – был тост за гостя, потом за Равнину. Урван и Рыжий пили гром-шипучее, жена – наливку, скромно, по глотку, а дети – сок, без всякой меры. Закусок было множество и всяких, самых разных, но под шипучее закуска не идет, и Рыжий почти не закусывал. Зато на сладкое подали дыни – большие, сочные, душистые. Урван брал нож и резал. Дыни лопались. И Рыжий ел их, ел! Хор тихо напевал застольную, дети шушукались, толкались, жена Урвана, опустив глаза, водила когтем по столу…

А сам Урван – тот говорил и говорил без остановки. Сперва он рассказал о том, какой здесь был весной пожар и как он со своими лучшими тушил его, весь обгорел, потом об урожае дынь – Хвостов, кстати сказать, всегда был славен дынями, – потом о пасеке, он пасеку любил и сам ходил за пчелами.

– Вот, – говорил Урван, – ты, знаю, не поверишь, но пчелы, я тебе скажу, ведь не глупее нас! Вот подхожу я к домику, снимаю дымокур…

И долго и с азартом объяснял, как пчелы льнут к нему, и как он их, не всех, конечно, но почти всех различает, и как они к нему летят по именам или на свист. Рыжий молчал, терпел весь этот вздор и прикрывал лапой зевоту. Урван, лениво думал он, хитрец и лжец. А Ластия ему во всем верна. И хороша, это уже от себя подумал Рыжий, но тут же додумал, что это его не касается.

И Ластия почти что сразу поднялась и, извинившись, увела детей. Урван замолчал, задумался. Рыжий откашлялся, сел поудобнее, подумал, что теперь пора и к делу, и только было открыл рот…

– А что, – спросил Урван, – может, и нам пройтись? Ведь засиделись!

Рыжий поморщился, но согласился.

Они сошли во двор, прошли по палисаднику – Урван не удержался и сказал, что у него здесь и зимой и летом всегда полно цветов, они, дескать, морозов не боятся, – затем спустились к заповедному пруду. Там вдоль всего ближнего берега на одинаковых лавочках сидели с одинаковыми удочками местные рыбаки. А дальше, на воде, плыли два лебедя и целовались.

– Вот, – с гордостью сказал Урван, – здесь мы разводим соленых ершей. Их после только малость подсушить – и готово. А вон там моя пасека. Вон, видишь, домики? А там, если еще левей, в низине, хочу грибы посеять. Как думаешь, взойдут?

Рыжий молчал. Они пошли по улицам. Хвостов был город небольшой – три улицы, четыре переулка, площадь. Урван знал всех жильцов по именам, поэтому если где кто сидел у калитки, он того обязательно приветствовал и тот сразу вставал и кланялся, Урван кивал ему в ответ, поглядывал на дом, досмотрен ли, исправен ли, в порядке ли. И все были в порядке, все досмотрены, все как один побелены, ухожены, на всех солома свежая, пушистая…

И вдруг Рыжий невольно замер. Ну, еще бы! Прямо перед ним стоял высокий трехэтажный дом под ярко-красной крышей. То есть все крыши вокруг были желтые, а эта была вдруг красная! Потому что все были крыты соломой, а эта… Рыжий присмотрелся… была крыта красными лепешками из обожженной глины. Иноземная затея, сразу ясно! Так же и крыльцо там было необычное – крашеное в клеточку. А на крыльце, в дверях, сидел дозорный в бронзовой попонке. Крепка она, гневно подумал Рыжий, такую, говорят, бить – не пробить. Рыжий сжал челюсти, нахмурился.

– Зайдем? – спросил Урван.

– Нет-нет! – ответил Рыжий. – Хва. Я устал.

– Тогда – домой.

Они пошли обратно. Рыжий дважды мельком оглянулся и вспомнил слова князя о том, что дом с красной крышей – это мэгское торговое подворье. Туда съезжаются купцы из Мэга. Ну, и все остальные, откуда бы они только ни были: Харлистат, Фурляндия, Тернтерц… А в Дымск и глубинные уделы им хода нет, так принято от веку, и поэтому здесь, у Урвана, все эти иноземцы разгружаются, здесь и торгуют – только оптом и только с державой. И здесь же они платят подати – между прочим, немалые. Вот почему Хвостов такой ухоженный и сытый – потому что Урван сам заправляет всей этой торговлей и сам же всё с неё стрижет. Хотя купцов, честно сказать, здесь иногда по целым месяцам ни одного не бывает. Они говорят, что им здесь торговать невыгодно. Ну, что, сердито думал дальше Рыжий, может, им и вправду невыгодно, а зато эти, хвостовские, вон как на этой невыгоде поразжирели! Ох, лжа здесь, видно, развелась! Ох и пустила корни! Ох, надо бы уже это пресечь, подумал Рыжий уже совсем гневно…

Но тут же спохватился и уже осторожно подумал, что это так, не к делу, не для того он сюда прислан, и поэтому как он об этом молчал раньше, так и будет молчать дальше! И так и шли они молча по городу. Когда же они подошли обратно к Урвановому дворцу, то урвановы дети, игравшие в лунку, тотчас вскочили и с радостными криками бросились к отцу. Но тот им строго приказал:

– Нельзя! Мы заняты.

Дети остались на крыльце, а взрослые поднялись в кабинет – так называлась горница, в которой Урван занимался делами. Вид кабинета был довольно простой: стол, табуреты и пуфарь, то есть тюфяк на тонких ножках, в углу сундук с отчетами, и это всё.

Нет, не совсем! Потому что над столом еще висела странная картина в золоченой раме. На той картине была изображена темно-зеленая река без берегов, и там из воды в разных местах выглядывали всякие нелепые чудовища, а посреди был помещен – не круг и не яйцо, а нечто среднее, слегка продолговатое – такой пятнистый, разноцветный остров. На этих пятнах, почему-то вкривь и вкось, к тому же разным почерком, были начертаны названия: Равнина, Мэг, Даляния, Тернтерц, Ганьбэй, Фурляндия…

Урван, скосившись на картину, едва заметно улыбнулся и сказал:

– Садись, поговорим. Ведь ты, я так понимаю, по срочному делу, от дяди.

Рыжий с опаской опустился на пуфарь, но тот выдержал его, не развалился. Урван тем временем открыл сундук и зашуршал в нем отчетами. Рыжий, воспользовавшись временной заминкой, опять посмотрел на картину. Она, и это сразу чуялось, висела здесь очень неспроста. И этот остров, на куски разделенный и по-разному раскрашенный, он тоже с большим умыслом. Да, именно, разделенный. Мэг – красный, как мясная часть, Тернтерц – как кость… А Равнина – совсем как трава. Почему?

– Ну вот, смотри, – сказал Урван и вывалил на стол целую стопку таблиц. – Здесь мед, здесь рыба. Это дыни. А это наши подати. А это уже недоимки. А это – наше главное: Подворье. Тебе дать косточки?

– Не надо.

Рыжий взял стопку, полистал, нашел Подворные листы и там в хмельной таблице наобум проверил два столбца, сравнил с итогами – сошлось. Тогда он еще раз проверил в другом месте – и опять сошлось. Тогда он отодвинул их и спросил:

– А где урок?

– Какой? – прищурившись, сказал Урван.

– Походный. А какой еще?!

– А вот такого как раз нет! – дерзко ответил Урван, усмехаясь.

– Как это нет?

– А очень просто. Не собирали мы такой урок, вот и весь сказ. Так дяде, долгих лет ему, и передай.

Сказав это, Урван сжал челюсти, весь подобрался. И он такой, гневно подумал Рыжий, упрется – и не даст. И ладно, если бы просто не давал, тогда хотя бы молчал! Но он же не молчит! Недавно, как им доносили, здесь, в Хвостове, на пиру, он при всех заявил, что его дядя выжил из ума, и оттого и задумал войну. Хотя, тут же подумал Рыжий, может быть, и не так оно тогда здесь было сказано. Но в доносе записано именно так, слово в слово. Князь, прочитав донос, порвал его, смолчал, ибо Урван, как ни крути, его племянник и наследник. А вот теперь этот наследник опять пошелестел отчетами, поморщился, подумал, а после улыбнулся и сказал:

– Лягаш ко мне частенько заезжал. Дыни любил. Моченые, сушеные. И мы еще играли в шу. А ты играешь?

Рыжий согласно кивнул. Урван принес доску, расставили фигурки. Играли они долго, до полуночи. Урван, как будто ничего и не случилось, опять начал рассказывать о пчелах, о рыбалке, о пожарах. Потом вдруг помрачнел, сел прямо, отвернулся от доски и зло, отрывисто заговорил:

– Я знаю, знаю! Я, все кричат, наживаюсь на мэгцах. А много ты имел об этом известий? Ни одного? А почему? Да потому что не идут они к нам, иноземцы, они же умные, зачем им сюда, в нашу грязь? Вот тогда мы, их не дождавшись, сами к ним лезем! И называется это «война»! И ей, этой войне, даем такое оправдание: награбим – и станем богатыми, и будем жить не хуже прочих, пить будем, будем жрать в три горла. Так говорим? Или не так?

Рыжий смолчал. Урвана это еще пуще разъярило. Он подскочил и заходил по комнате, заговорил:

– Ой, дикари! Ой, темнота! А корчат из себя! Я знаю, дядя, говорит, мол, будет у нас золото – и сразу все изменится, дороги выстроим, мосты – и заторгуем, заживем. А с кем? Ведь ты же знаешь их, наш, скажем так, народ, и нрав его, во всей красе, я думаю, тоже узнал. «Известия» ж читал! Да что «известия»!

Тут он остановился, постоял, а после махнул лапой и сел. Сказал в сердцах:

– Пьют, когти рвут да на чужое зарятся. Напасть бы да ограбить бы – и вот и вся мечта. А надо бы работать. Вот взять хотя бы тот же Мэг. Пятьсот… Нет, даже триста лет тому назад они были ничуть не лучше нас. А теперь процветают – и дальше работают, и дальше! А мы всё воюем, воем, воюем! И много мы навоевали, а? Или… А, что и говорить! Сыграем еще партию?

Сыграли. Потом еще одну, еще – но уже молча. Потом Рыжий лежал на мягком пуфаре, укрывшись одеялом. За стенкой мерно тикали часы. Урван, сердито думал Рыжий, хитрец и лжец, Урван куплен далянцами и мэгцами, а может и фурляндцами, Урван такой, Урван сякой… Так говорят о нем. Но и о князе тоже немало чего говорят. Обо всех говорят. И вообще, уже совсем в тоске подумал Рыжий, красиво, гладко говорить, так это и Вожак еще умел. Так что не рано ли он начал сомневаться в одном и уверяться в другом, не лучше ли… Но тут же подумал: нет, потому что с наскока, нахрапом ему всего этого не осилить, а тут нужно время, нужно успокоиться, тут… спать нужно, вот что!

И вскоре он действительно заснул. И спал, как и положено, без всяких сновидений. А утром, после завтрака, уже возле каталки, Урван поднес дары. Князю – «любимому дяде» – Урван передавал массивный погребец игристого шипучего в темных стеклянных бутылках.

– А на словах, – сказал, – скажешь, премногих ему лет. И мирных. Мирных – это обязательно. А это вот… тебе.

И, словно бы таясь, как будто невзначай, он подал Рыжему квадратный кожаный футляр. Швы на этом футляре были залиты сургучными печатями. И вообще, он не гнулся, не звенел и не брякал. Он даже запаха почти не издавал. А тот, который издавался, был незнакомый, чужой.

– Что там? – с опаской спросил Рыжий.

– Секрет! – многозначительно ответил Урван. – Пока не открывай. А приедешь, тогда и откроешь. Но только без свидетелей. Понятно?

Рыжий промолчал.

– Тогда… Порс! Порс! – вскричал Урван. И тягуны рванули с места.

И снова долго добирались по степи, а после так же долго по реке. Рыжий лежал на дне долбленки и слушал, как бренчат бутылки. А футляр помалкивал. Что в нем, сердито думал Рыжий, вертел его, разглядывал печати – но так и не вскрыл. Приехал, доложил о деле и отдал князю погребец, и передал Урвановы слова. А про футляр смолчал.

Князь, выслушав отчет, клацнул зубами и сказал:

– Уж лучше бы сразу бунт! А так… Иди.

Рыжий пришел к себе, сел на продавленный тюфяк, поежился – по вечерам уже морозило – и посмотрел в окно. Долго смотрел и ни о чем не думал. А после взял футляр, рванул и вскрыл его. И вытащил…

Глава шестнадцатая

ЗИМА

Пришла зима. И выдалась она на редкость морозная и снежная. И еще очень хваткая, потому что очень быстро, всего дней за пять, не больше, всё вокруг замело, задуло и засыпало, потом, еще дня в три, замерзли все колодцы, даже самые глубокие, до самого до дна, а на реке лед стал такой толстенный, что его уже было ничем не пробить. Поэтому, чтобы добыть воду, дымцы носили с улицы снег и растапливали его на огне. И заодно и грелись, потому что морозы стали еще крепче. Из-за них сиднем сидели по домам и только за снегом выходили. А уже даже в костярни, даже на базар никто не хаживал, потому что, говорили, слишком далеко и холодно. Поэтому глянешь, бывало, в окно, а там одни сугробы и дымы над ними. И ни единого следа нигде! И так же и в город никто не являлся, даже обозы с продовольствием, и те позастревали на дорогах. Поначалу этого как будто не заметили, но вот потом без них прошла неделя, вторая, запасы кончились – и вот уже и брюхо подвело, и город как будто ожил. То есть стали дымцы то и дело выходить на улицы, стоять на перекрестках и шушукаться между собой. И вот уже явился слух, будто какому-то дитяте во сне привиделся Один-Из-Нас, который говорил, что это только начало, а вот потом, когда народ вконец оголодает, тогда дымцы начнут один на другого охотиться, потому что иначе никак… Ну, и так далее, только зачем повторять глупости. Тем более, что тех, кто их повторял, сразу брали под ребро и волокли куда надо. Но слухи все равно не прекращались, обозов не было, голод крепчал, по городу уже слонялись недовольные, которые уже ничего не боялись и поэтому болтали что хотели. Тогда князь, злой-презлой, велел открыть урочные амбары – и вся провизия, которую он успел заготовить к Горской войне, пошла на ублажение одичавших от голода толп. Но зато эти толпы притихли, и уже можно было думать, что главная беда миновала, а там, глядишь, и морозы спадут, подоспеют обозы и станет совсем тихо.

Но тут со всех концов поскакали гонцы, из всех углов полетели «известия»: беда, уделы зашатались, купцы, отправленные в Глинск, побиты и ограблены, и Глинск пухнет от голода, но хоть пока что еще молча, а вот в Глухове началось открытое возмущение, там всех смутил лживый слух, будто пока другие голодают и мрут, воевода со своими подбрехалами тайно пирует по ночам – и горожане в это верили, но, слава Одному-Из-Нас, тот слух, то есть того кликушу, который его распускал, изловили, язык у него вырвали, и на базаре на шесте повесили, всем на обзор – и сразу стало тихо! Только надолго ли, никто не знает. Но это еще что! А вот в Замайске поднялись так поднялись, там их потом чуть урезонили, то есть кого побили и разогнали, а кого побили совсем, то есть убили, а иначе, как было доложено, их никак нельзя было остановить. А вот Столбовск и так не устоял, в Столбовске было всего круче: Костярь и тамошние лучшие едва успели затвориться в тереме, а народ, вконец рассвирепев, взял их в осаду и стоит, грозит сжечь их живьем. Вот каково было столбовское известие! Князь, даже не дослушав его до конца, резко вскочил, поворотился к Рыжему и приказал:

– Ар-р! Чин ему! Порс-порс!

И срочно заложили волокушу, и уже вышли во двор лучшие. Но Рыжий отказался от дружины, сказал, что он сам справится, и уехал без лучших, один. И тут, как на зло, как задуло, завьюжило! Он тогда чуть выехал из города, чуть миновал заставу, думал, к утру уймется, и поехал дальше. А утром еще сильней задуло! А к полудню еще приморозило. Но Рыжий все равно не повернул обратно. И после он еще долго плутал, по льду, в метель, и замерзал, и засыпал, клял тянунов, а тягуны кляли его, наверное… И, наконец, уже на восьмой день, он все же добрался до Столбовска. Тогда шел крупный, редкий снег, начинало светать. Народ стоял на стенах и кричал, выл, бесновался. Их было тьма и тьма, а он один. Но это было даже хорошо, что он тогда оказался один, потому что дружину в Столбовск ни за что не пустили бы, дружину разорвали бы! А так он сошел с волокуши, подошел к воротам, велел открывать… И они ему открыли! И он вошел в город, и сразу вскрыл тайные амбары (потому что знал, где их искать, князь ему перед отъездом подсказал), потом сразу делил, потом так же сразу судил: Костяря – сразу заковать в железа и в них же отправить в Дымск, а Клыма, тамошнего сотника – сразу поставить воеводой, ибо столбовские так пожелали, они его на сходке крикнули, а Рыжий это своей властью подтвердил, и это тоже сразу, а князь потом, но уже не сразу и кривясь, своей властью одобрил. Вот так-то вот! И Рыжий почуял, кем он теперь стал, то есть в какую вошел силу. Потом был Глухов, Глинск, Копытов и другие. Где хитростью, где лаской, где угрозой, Рыжий держал их всех вот так, в горсти! Потом, взойдя на Верх, докладывал. Князь, выслушав его, вставал и сдержанно благодарил, а после брал с собой бурдюк, спускался к лучшим и там пьянствовал. А Рыжего с собой не звал! Да Рыжий с ним и не просился, а уходил к себе, садился на тюфяк, брал книгу…

О! Та книга! Она была большая, толстая, с железными застежками. На титуле было написано вязью: «Все знания», а на корешке шрифтом попроще значилось: «Записки Досточтимого». Рыжий медленно, с явным почтением листал ее поблекшие шершавые страницы и то и дело замирал, и даже закрывал глаза…

А ведь когда, вернувшись от Урвана, он вскрыл футляр и вытащил оттуда эту книгу, то сразу хотел ее сжечь! А что, гневно подумал он тогда, вот тоже невидаль! Да их у него на Верху, этих книг, было десятка два, не меньше. Они здесь от Юю еще валялись, Рыжий ходил, смотрел на них, листал, там-сям даже читал: «Девишник», «Сонник», «Подвиги Отважного», «Стихи»… То есть сирень, одно слово, и только! И он махнул на них, их снова спрятали в чулан. Потом пошли державные дела, и Рыжий совсем забыл о книгах. Как вдруг еще одна, Урванова! И он в сердцах вскочил и подбежал было к печи, открыл уже заслонку…

Но почему-то удержался и не бросил. Сел, расстегнул застежки, раскрыл наугад. И прочел: «…а Солнце – это раскаленный шар, сиречь еще одна звезда среди других таких же звезд в бескрайнем и бездонном небе, сиречь в Космосе…» Вот так! Рыжий прочел – и онемел. У него аж заняло дыхание! Он аж зажмурился. Немного подождал и успокоился, открыл глаза, перечитал… Да, точно: «…сиречь в Космосе». А дальше было так: «А Космос не есть пустота. Космос просто невидим, точно так же, как, к примеру, воздух. Но о наличии воздуха можно судить…» Гм, мудрено, растерянно подумал Рыжий и резко мотнул головой, перелистал десятка два листов, снова глянул, прочел: «Мозг – это наш самый главный орган и поэтому он надежно укрыт черепом. Сердце же укрыто только ребрами». Ну, да! Ощупав ребра, Рыжий потянулся, задумчиво зевнул, сел поудобнее… Хотя там и так было удобно, потому что свету от печи было достаточно, тепла тем более, а тут еще в этой книге то и дело говорилось о таком, что если даже и захочешь, то все равно не уснешь, и поэтому как Рыжий тогда сел, так и сидел себе, сидел, читал, не замечая ничего, всю ночь до самого рассвета.

А утром сонный, с красными глазами, с большим трудом и, главное, уже безо всякого желания, но как будто ни в чем ни бывало был вынужден выслушивать гонцов про Глинск, Песчанск, Свинск, деготь, лозу… В условиях умеренного климата – вдруг вспомнилось ему из книги. И еще многое другое ему весь тот день вспоминалось. И так же поздно вечером, когда все внизу уже спали, а они с князем сели играть в шу, и князь, небрежно развалившись на шкуре чудо-зверя, потягивал вино и о чем-то с очень важным видом говорил…

Рыжий его совсем не слышал! Рыжий смотрел на шкуру и понимающе улыбался. Ибо теперь он знал, как ловят чудо-зверя. Это делают так: двести загонщиков трубят в серебряные трубы и поджигают заросли. Зверь выбегает из них и бросается на загонщиков, и рвет их и топчет. Кровь! Вопли! Визг! Но этот визг – от радости, от счастья, ибо там верят в то, что если чудо-зверь кого-то убивает, то это совсем не смерть, а новое рождение – и в новом месте, которое лучше, чем это. Вот такое у них там поверье, такая там у них религия…

А князь, смеясь, рассказывал: Брудастый, как всегда, заснул под лестницей, а тут явились Бобка и Бесхвостый и стали поливать его из бурдюка, и поливали ему прямо в ухо, а брага была просто кипяток, потому что они ее перед этим нарочно разогрели, представляешь? И ты это сиди и слушай, сердито думал Рыжий, и еще смейся вместе с ним. Р-ра, маета! Снег, вьюга за окном… А в Харлистате, думал дальше Рыжий, дождь бывает только один раз в три года, а про снег там вообще не имеют понятия. Зато в Голянии всегда зима, весь год. И вот уже где дикари так дикари, даже похлеще Красноглазых: там ни власти у них, ни законов, пускай даже самых простых. Там просто зло. А здесь…

– Ар-р! – удивленно рыкнул князь. – Да что это с тобой?

– Так, ничего, – уклончиво ответил Рыжий.

И как накликал! Потому что с того раза у него так и повелось: тянулись дни – из ничего, а в них были суды из ничего, чины невесть зачем, разъезды непонятно для чего. И еще много всего прочего, еще совсем недавно очень важного, а теперь непонятно какого, никчемного. Хотя, если задуматься, то почему это все ни к чему? Равнина – это не такая уже дикая страна. Другое дело, что кроме нее на свете есть еще Фурляндия, Даляния, Мэг, Харлистат и другие державы, и только все они вместе взятые и есть в полной мере Земля, то есть огромный остров, который окружен рекой без берегов, то есть (сиречь) Бескрайним Океаном, который и действительно бескраен, потому что никто еще не доплывал до его края, как бы долго он ни плыл. Там же, кстати, и сама Земля бескрайна, потому что и до ее края тоже никто еще не доходил, потому что Земля…

И Рыжий закрывал глаза и видел кабинет Урвана и ту так тогда поразившую его картину на стене. Теперь он знал, что это была не картина, а карта. И что в Фурляндии дома строят из камня, а на полях выращивают орс, гуппи и лессию. В Далянии ткут тонкое сукно, а в Мэге из того сукна шьют лучшие лантеры, плавят железо, медь. Ганьбэйцы же, этот ужасный, всеми отверженный народ, те вообще ничего не растят, не куют, не шьют и не плавят, а кормятся единственно морским разбоем. А те моря… А эти горы, реки, города… Р-ра, сколько здесь всего! Голова идет кругом!

Но, тем не менее, прочтя главу «Основы Географии», Рыжий тут же взялся за главу «Всеобщая История», в которой вкратце излагались войны, смены династий и важнейшие научные открытия. Затем была глава «Законы», затем «Народонаселение», «Легенды», «Свод ремесел», «Этикет»… То есть опять чего там только не было!

А за окном, тоже опять, были одни только снег да дымы. И те же известия: в Столбовске снова неспокойно. И так же в Глухове, в Песчанске… Но всё, что было за окном, теперь казалось Рыжему таким далеким и несущественным! Вот зато книга – это да! Два раза он прочел ее всю от застежки до застежки. А после еще раз. И еще. Ну, еще бы! Ведь в ней же говорилось обо всем! Вот разве что…

И Рыжий снова подошел к столу и потянулся к книге, открыл ее и начал читать с самого начала, с самой первой строки: «Мир, созданный Создателем…» И тотчас же зажмурился. Создатель, он подумал, это кто? И для чего он создал этот мир, то есть не только Земной Диск, но и Солнце, и Луну, и Космос, и звезды? И почему о нем – то есть о том, кто даровал жизнь всему, что только есть на этом свете – почему о нем никто никогда ничего не говорил и не говорит? И почему даже здесь, в этой так называемой Книге Всех Знаний, Создатель упомянут только однажды, правда, зато уже в первой строке?! А далее о нем нет ни одного, даже самого малейшего намека. Почему это так? Рыжий сидел, смотрел в окно. Светало. Все сейчас на Горе, терем пуст, думал Рыжий…

Нет! Вдруг послышались шаги! Рыжий поспешно закрыл Книгу…

Но князь уже стоял в двери и пристально смотрел на Рыжего. Рыжий отвел глаза, когти его невольно впились в книгу.

– Что, – спросил князь, – не ждал?

Рыжий молчал. Тогда князь подошел к нему, сел рядом, усмехнулся и сказал:

– Читай, читай, я же тебе не мешаю. Ну, открывай!

Рыжий по-прежнему сидел, не шелохнувшись.

– Ну, ладно, – усмехнулся князь. – Не хочешь сам читать, тогда я почитаю. Гм! Как это там начинается? – и, деланно откашлявшись, глядя Рыжему прямо в глаза, он слово в слово повторил:

– «Мир, созданный Создателем, являет собой диск, коий покоится в Безмерной Пустоте. Мы, здесь живущие…»

И вдруг замолчал. Потом – вдруг также неожиданно – спросил:

– Я не ошибся?

– Нет.

– И хорошо, – сказал князь. – А то, знаешь, пять лет я ее не читал. Вдруг, думал, подзабыл. Ан нет. Нюх, значит, еще есть!

Глаза их снова встретились. Князь продолжал:

– Я так и знал, что он попробует тебя переманить.

– Кто? – спросил Рыжий.

– Молчи! – строго воскликнул князь. И продолжал уже спокойнее: – Кто-кто, а я Урвана знаю. Ты почему мне сразу не сказал о Книге? Или ты думал, что укроешься? Да я ее сразу учуял!

– Но я…

– Ар-р! Ар-р! – князь зло прищурился. – Глупцы. Все вы глупцы! Читаете, мечтаете. О чем, хочу я знать? Что у них там есть такого распрекрасного? Был я в Фурляндии, был в Мэге, в Тернтерце. Да, поначалу глаза разбегаются и думаешь: вот мне бы сюда, так я бы… А что я? Да ничего! Вот поживешь там маленько, присмотришься – и видишь… А!

И князь, махнув лапой, замолчал и ощетинился. Потом злобно сказал:

– Сперва Юю рвалась туда, все уши прожужжала, теперь вот ты…

– Что я? Я же ведь молчу.

– Вот то-то и оно – молчишь! А почему?

– Ну…

– Что?!

Но Рыжий не ответил. А что было сказать? Да, он читал тайком – ведь книга была от Урвана, а, значит, от врага, и вот поэтому и прятал, чтобы не разгневать, не обидеть, а вовсе не потому, что будто что-нибудь затеял, это же так понятно! Но вслух об этом говорить не хотелось, и Рыжий молчал. Князь встал и подошел к окну. Было уже совсем светло, потому что солнце поднялось уже порядочно. Искрился снег. Дымы над городом стояли прямые, высокие – значит, к морозу. Вдруг князь сказал:

– Глава девятая, четвертая посылка. Там сказано: «Мир не дано понять. Он этого не хочет». Он! Слышишь меня, нет? – и повернулся к Рыжему. – А знаешь, кто этот «Он»? Это Создатель. То-то же! Смекай! А мне уже пора, – и резко развернулся и ушел. А вот, услышал Рыжий, он зашел к себе. А вот все затихло…

И после еще долго было тихо. Потом внизу раздался перетоп – это вернулись с Горы лучшие. Потом, было слышно, они обедали. Потом снова стало тихо. Рыжий сидел на тюфяке, листал девятую главу… И наконец не выдержал и вышел от себя и постучался к князю. Тот, помолчав, строго ответил:

– Да.

Рыжий вошел к нему. Князь, как всегда, лежал на шкуре чудо-зверя, а перед ним, на низком столике, стоял кувшин с вином, а рядом с ним была насыпана горка каленых орешков.

– Садись, – позволил князь.

Рыжий присел на самый краешек. Они долго молчали. Потом Рыжий спросил:

– Создатель, это кто?

– Создатель? – усмехнулся князь. – Он, говорят нам ученые, и создал этот мир.

– А почему они тогда ничего не пишут о нем в Книге?

Князь взял орешек, повертел его, но разгрызать не стал, а отложил… а после медленно и как бы нехотя ответил:

– Да потому, что эта книга – Книга Знаний, а о Создателе мы ничего не знаем. Создатель – это просто аксиома, то есть такое утверждение, без всяких доказательств. А откуда она появилась? А вот откуда: те первые ученые, которые писали эту книгу, никак не могли поверить в то, что мир создался сам по себе. Вот поэтому они и представили, и утвердили в этой своей аксиоме, что все мы созданы Создателем.

Рыжий насупился. Его всего трясло! Но, тем не менее, он как можно спокойней спросил:

– А ты? Ты что, в это не веришь?

– Нет, – просто сказал князь. – Не верю. Ведь я же не ученый, я равнинец, и, значит, как и все мои сородичи и соплеменники, я должен верить не в Создателя, а в Одного-Из-Нас.

– Так, значит, только должен?

– Да, – раздраженно кивнул князь. – А этого что, разве мало? Ты, кстати, тоже много чего должен. Вот, например, уже пять дней подряд ты не приходишь на Гору. А я молчу. Да и другие тебя понимают. Гора – это, конечно, хорошо, да и обряд хорош, я бы даже сказал, он красив, но жить-то нам не на Солнце, а на Земле.

– Земля большая! – с жаром сказал Рыжий.

На что князь спокойно ответил:

– Конечно. И есть на ней державы богатые, а есть и которые поплоше. Народы, они тоже везде разные. Одни служат Учителю, другие Одному-Из-Нас, а кто и Стоокому, а кто и вообще даже сами не знают, кому. Да и что это здесь повторять, ты же читал главу «Легенды».

– Ну и читал. Но там о Создателе тоже…

– Ар-р! – рявкнул князь. – О Создателе! В «Легендах», что ли, да? Но при чем здесь «Легенды»?! А вот девятая глава… И, кстати, принеси ты эту книгу!

Рыжий принес. Он думал: вот сейчас они вдвоем вместе начнут ее читать и обсуждать, говорить о Создателе, спорить… Но только зря он на это надеялся. Князь сразу отобрал у него Книгу, сел, полистал ее, там-сям прочел, потом долго искал и, наконец, нашел то, что хотел, и принялся читать уже внимательно. Читал он не вслух, а про себя. И читал долго! О Рыжем он совсем забыл. Ну, еще бы! Ведь читал он, конечно, о горцах! Рыжий сидел, скучал, пощелкивал орехи. Князь наконец мягко захлопнул Книгу и, отдавая ее Рыжему, сказал:

– Читай, читай. Особенно вот здесь, про них. Нам это очень скоро ох как пригодится!

И – началось. О Создателе они больше уже не вспоминали. И вообще, отныне их дни были заняты так: утром они принимали гонцов, потом разбирали «известия», потом мотались в город, там чинили – и поскорей, князь торопил: «порс! порс!» – возвращались к себе, кормились – и к Книге. Хотя какое это было чтение, когда опять в Замайске бунт, в Столбовске опять смута, и вообще, морозы как держались, так и держатся, метели как мели, так и метут. Но князь и это сводил на свое, говорил:

– А там у них, в горах, и летом тоже самое. Ну, отвечай, как тогда быть? Запомнил?

И Рыжий отвечал, как быть, то есть чем нужно мазать горный лед, чтобы он горел как сухие дрова, и как спасать глаза от снежной слепоты, как выбирать проводника и что ему сулить и чем при случае грозить, каким его словам ни в коем случае не верить, и сколько стоит сыр, и как им могут отравить, и как после от этого спастись, и что это за звери – рогачи, как их навьючивать, подковывать, как упредить лавинный сход, и как в пургу, когда кругом ни зги…

Но это только там, у них в злобных горах, всегда, и летом и зимой, лютый мороз, а здесь, на Равнине, наконец начало теплеть. И дороги сразу ожили! Князь стал совсем нетерпелив, он то и дело вскакивал, расхаживал по комнате и говорил:

– Ну, вот и всё. Ар-р, дождались! Зря они скалились, зря упирались; моя берет! Будет война!

И рассылал гонцов по городам и торопил, чтобы живей шевелились, скорей собирались, а сам по целым дням гонял, мотал, шнырял по мастерским, складам, лабазам, мельницам и кузницам, всё самолично проверял и пересчитывал, порой даже обнюхивал, а то и вовсе брал на зуб.

А Рыжий ждал секретного посла, который должен был вот-вот явиться. А ждал он так: утром вставал еще до света, на волокушу – и мчался к заставе, и там до самой темноты то стоял на ветру и смотрел на пустую дорогу, то забегал в сторожку, грелся шкаликом, скучал, играл со стражниками в кубик, кормил их сытно, с княжьего стола. И, наконец, услышал долгожданное:

– Идут! Идут!

Правда, они не шли, а ехали в две волокуши. На первой ехал Слом, копытовский воевода. Ха, воевода, гневно думал Рыжий, вор он и еще трижды вор, его давно бы надо было под ребро, да вот князь не велит, князь его терпит… А на второй волокуше сидел горский посол Ага. Он был мохнатый, как и все они, до устрашения, глаз из-под гривы видно не было, сверкали только одни зубы, а когти были покрашены золотом, а в ухе висела серьга, тоже из золота. Ага проехал мимо Рыжего и даже головы к нему не повернул, и так же приветствий как будто не слышал. Он и по городу проехал как идол, рта не раскрыл, и только уже возле терема – и то как выплюнул – ответил князю «да», когда тот спросил у него, легко ли и мягко ли ему ехалось. Вот так! И за столом молчал, на лучших не смотрел, над Бобкой не смеялся, ни вина, ни наливки, ни браги не пил, а только один мед – они, Рыжий читал, там у себя в горах пьют только горный мед, и только свежий, а не забродивший.

А поселился Ага в посольском флигеле – это было направо от терема, возле колодца. И ему сразу на крыльце поставили двух стражников, над крышей вывесили стяг Горской Державы – на синем поле белый круг, – а в самом флигеле все было устлано, застелено и завешено коврами. То есть всё было сделано так, как это делают в горах. И также, как в горах, посол ел-пил только на золоте, из золота, потому что у них там всё, что только можно, делают из золота. И продают они, и дарят только золото. Так сделал и Ага: поднёс князю большой, с полголовы, чурбан самородного золота, сказав при этом так: «Бери пока что это». Он был из непростых, этот посол, он у себя в горах, держал четыре перевала, пять крепостей и двенадцать рудников. Теперь же он хотел к этим своим владениям прибрать еще чего-нибудь, и говорил, что если Дымск ему сейчас поможет, то он потом с Дымском за это поделится. Хотя, он говорил, он и без этого «потом» Дымску и так уже помог: за то, что дымского посла, бей-бея Лягаша, его неродичи подло убили, он им уже с большой лихвой ответил – сжег их самую богатую долину и забросал ее камнями, и теперь там ничего не будет расти! Бей-бей Лягаш, сказал посол, был ему друг, бей-бей Лягаш был «настоящий». Он так всех и делил, этот посол, на настоящих и на прочих.

– Давай, князь! – говорил Ага. – Делай войну! По-настоящему. Я же слово своим дал, я говорил: нижний народ уже всё приготовил, нижний народ уже зуб показал и когти уже выпустил. Понял меня? Тогда спеши!

Да князь и без того спешил – и только сошел лед, как Слом его велением тотчас повел ладьи с припасами вниз по Голубе, а после через волок – и по Быстрянке вверх и вверх до самого Копытова. Там, от Копытова, до гор уже совсем недалеко, и там, в Копытове, уже и Сломова дружина была наготове, там и Ага еще с зимы, когда шел на Дымск, своих оставил – а их у него было две сотни – и все они теперь рвались обратно в горы и кричали: «На секир!». А сам Ага и князь теперь днями и ночами безвылазно сидели на Верху, у князя, и будто бы играли в шу, но на самом деле они на доску почти не смотрели, а все время говорили о чем-то вполголоса, один другому кивали и хмурились. А Рыжий…

Глава семнадцатая

ИЗМЕНА

…Получил письмо. Точнее, он нашел его у себя на тюфяке возле подушки. Это притом, что входить к нему без спросу никому не разрешалось – строго-настрого. На да и ладно. Рыжий взял это письмо, вскрыл, прочитал. В письме была всего одна фраза, но и та ничего ему не сообщала, а наоборот вопрошала. Фраза-вопрос была такая: «Когда Аль-Харибад придумал первый знак?» И больше ничего в том письме не было – ни подписи, ни адреса, ни даже запаха. Хотя, тут же подумал Рыжий, зачем ему все это, когда и так было предельно ясно, откуда, кто и для чего прислал это письмо. И еще сразу подумал, что вопрос очень простой, и вот на него ответ: в главе второй части четвертой сказано, что пять тысяч двести тридцать восемь лет тому назад придворный харлистатский звездочет Аль-Харибад впервые начертал сперва вот так, потом сюда, сюда, соединил, обвел – и получился знак «я», первый знак харлистатского алфавита. К этому первому, основополагающему знаку, многомудрый Аль-Харабад вскоре придумал еще сто сорок три подобных знака, посредством которых можно было – и можно и поныне – отобразить все могущие возникнуть в любой голове мысли и чувства. Так в Харлистате появилась письменность. То есть примерно вот таким должен быть ответ на вопрос из письма. Да, и вот что еще интересно, дальше подумал Рыжий, за это свое величайшее открытие досточтимый Аль-Харибад не получил ровным счетом никакого вознаграждения, даже морального. И вообще, почти никто при его жизни так и не узнал об этом его подвиге. Да и потом еще достаточно долгое время, в течение нескольких веков великое искусство письменности харлистатские мудрецы таили от всех, от кого только можно, и уже только потом, по прошествии весьма и весьма продолжительного времени, дело наконец дошло до того, что без умения владеть так называемой «безмолвной речью» в благословенном Харлистате уже нельзя было представить себе ни чиновника, ни лекаря, ни морехода, ни даже самого распоследнего надсмотрщика на соляных рудниках, потому что даже и ему по долгу его службы постоянно приходилось считать и записывать. Вот почему уже не менее трех тысяч лет тому назад у них был принят закон, согласно которому каждый харлистатский юноша был обязан закончить хотя бы начальную простонародную школу. И с той поры, то есть уже тридцать веков подряд, у них и в градостроительстве, и на мануфактурах, на кораблях, на рудниках и так далее, то есть везде весь Харлистат от мала до велика просвещен, а посему, так говорят они, и процветает. И также и Тернтерц и Мэг, Даляния, Фурляндия и даже Горская Страна. А что здесь мы имеем, гневно подумал Рыжий. В Дымске, согласно реестру, восемьдесят восемь грамотных. И это в столице! А если глянуть на уделы? То-то же! Так что чего тут можно требовать от этой глухоты и темноты, погрязшей в извечном невежестве, из-за которого здешний народ такой дрянной, ленивый и завистливый. Вот и сейчас они позарились на золотые россыпи, как будто всё здесь у них уже есть, вот им бы только еще россыпи… И ведь пойдут туда! И будут жечь ту Горскую Страну и льды ее растапливать, устраивать обвалы, чтобы ледники, срываясь вниз, сметали всё подряд! И рушили!

Подумав так, точнее, даже не успев додумать, Рыжий вскочил… И снова лег. И вновь вскочил! И засопел, и даже зарычал от гнева! Так вот зачем, подумал он, Урван сперва дал ему эту книгу, а после вдруг прислал это письмо – чтобы Рыжий теперь, когда уже все решено и все готово, вдруг взял и прозрел! Но, правда, разве это называется «прозрел»? Ложь все это, гневно подумал Рыжий, потому что разве в этой жизни все так просто, что тот, кто грамотен, тот и умен, и честен, и богат, а кто неграмотен, тот глуп и нищ и лжив и ни на что не годен?! Конечно, нет! Вот даже вспомнить Хвата. Хват ничего не знал – ни грамоты, ни как добыть огонь, ни что такое колесо, но все равно из всех, кого Рыжий когда-либо встречал, всегда останется умнейшим и мудрейшим! Вот то-то же! И, значит, истинная мудрость заключается вовсе не в умении читать, считать до миллиона, плавить железо, строить корабли, предсказывать движение светил… ну, и так далее. Поэтому какое ему может быть дело до того, когда Аль-Харибад придумал первый знак и для чего это Урван теперь не оставляет его в покое, а будто рвет на части и толкает на всякие глупости?! Но их не будет! И Рыжий взял письмо, поднес его к свече – и сжег. Потом сдул пепел с подоконника, лег на тюфяк, зажмурился… И вдруг вспомнил, что сегодня Ага опять говорил, что воздух на Равнине или, как он выражался, внизу, густ и тяжел. Так, может, от этой тяжести в дыхании равнинцы так тяжелы на подъем, опять подумал Рыжий, ведь же никто из воевод в поход не рвется, а только один князь…

Который, вдруг подумал Рыжий, стал для него теперь почти тем же, кем раньше был Хват! А после был Лягаш. А был бы жив отец…

А и действительно, подумал Рыжий, вот был бы жив отец, так что бы он сейчас сказал на это? Неизвестно. Вот то-то же. И Книга ничего не знает, то есть никто не знает ничего, ибо жизнь наша – тьма, будто ночное небо. Но, правда, в небе есть звезды, они хоть и слабо, но все-таки светят, а на земле звезд нет, здесь просто тьма. Но не заснуть – не спится. Но и за Книгу лучше не браться, зачем она ему, она ведь все равно ничего не подскажет и даже не усыпит…

И так Рыжий пролежал всю ночь, ворочался, а сон никак его не брал. А утром, только рассвело, он вышел на крыльцо и повелел, чтобы подали каталку и – мрачный, злой – отправился на пристань, по делам. Потом мотался по лабазам, мастерским. А вечером во флигеле они втроем играли в шу, Ага рассказывал о том, как объезжают рогачей и как они строптивы, но что без рогачей в горах никак не обойтись, ибо от них и то берут, и это, то есть от них много разной пользы, намного больше, чем от свинов. Рыжий кивал, потягивал вино, хрустел орешками… И думал о своем. Он знал – Урван не успокоится. И не простит того, что он его не поддержал. Пусть так! Он, между прочим, тоже не отступится – и будет до конца стоять за князя, старого упрямца, хоть князь напрочь не прав, а прав, конечно же, Урван, потому что война не принесет Дымску ни пользы, ни славы, ни, тем более, тех призрачных богатств, которые они пусть даже и добыли бы, но в одночасье бы разворовали! Вот так и вот о чем он тогда думал. Но вслух ничего не сказал – играл молча. И даже дважды выиграл. А ночью ему был весьма престранный сон, что будто он – ганьбэйский капитан, его корабль спешит узким проливом. «В-ва! В-ва!» – кричат усталые гребцы. А позади уже видна погоня, шесть галер. Рыжий вскочил…

Нет, он у себя, понял Рыжий, тихо, темно вокруг. Он лег и долго ждал и наконец заснул… Но ему опять снились галеры и он опять вскочил, опять успокоился, лег… И опять! И опять! И так всю ночь!..

А утром был суд, а за судом лабазы, мастерские, а вечером князь и Ага, мед, карта, шу. Ага молчал. Ага был в сильном гневе! Князь раз за разом повторял ему: уделы поднимаются, вот-вот придут, но получилось, что заминка в том, заминка в этом, и поэтому опять приходится откладывать поход, но как только управимся, так сразу выступим…

Но тут Ага не выдержал, вскричал:

– Срок, срок! Назавтра срок! Настоящий!

И князь, немного помолчав, сказал:

– Ну, ладно, дай мне еще ночь на ожидание. А завтра, может, оно всё само собой решится.

И князь как накаркал: назавтра поутру примчал первый гонец – из Глухова – и объявил: рыки идут! В обед прибыл еще один гонец, теперь уже замайский – и тоже объявил про рыков. А вечером – гореловский! Там тоже были рыки, но там от них вроде отбились. А после, еще ночи не прошло, а вот уже еще один гонец! И еще! И еще! И еще! И все они кричат: там рыки, здесь, а сколько их, тьма тьмущая, князь, помоги, спаси, уделы твои в панике – народ бежит, спасается! Да что в уделах, когда уже в Дымске волновались, ибо уже был пущен слух, что это опять грядет Великое Нашествие, и вспоминали, как тогда, шестнадцать лет тому назад, орда презренных свинокрадов сперва прошла как саранча по четырем уделам, потом дошла до самых здешних стен и осадила Дымск и трижды его штурмовала, и здесь тогда сотворилось такое, что теперь лучше этого не вспоминать! И, значит, говорили все, нам теперь не до горцев и не до их золота, потому что оно слишком далеко и высоко, а зато рыки слишком близко! Но князь их не слушал, а слушал доносчиков. Молчал, брови сводил и разводил. И было отчего молчать, ибо Замайск, доносили, в осаде, Глухов едва держится, и из Столбовска, Глинска – отовсюду – спешили гонцы и через них все воеводы в один голос призывали: князь, не до Гор теперь, а нужно выступать на Лес, все как один и сразу же!

Князь не спешил, тянул, как мог, гонцов уже не принимал, а повелел, чтобы их гнали со двора. И Рыжий гнал.

А город лихорадило. На площадях сбивались толпы. Кричали зло:

– Бей свинокрадов! Бей! – и с каждым днем все громче и неистовей.

И, наконец, Ага не выдержал. Вышел из флигеля, снял с крыши горский стяг, свернул его и затолкал в хурджун… И ему тотчас подогнали волокушу, хоть он того не требовал – рта не раскрыл, – да только разве это было непонятно? Ага сел в волокушу, оглянулся, увидел князя, вышедшего на крыльцо, и засмеялся, плюнул, завизжал:

– Ийя-я-я-яй! Порс! Порс!

И волокуша понесла – в галоп!

А дальше было что? Да ничего особенного. В обед к крыльцу пришел народ и молча стоял, ждал. Князь вышел к ним и объявил Большой Лесной Поход, а Горская Страна, он сказал, пока что отменяется. Крик был и ликование. И были отправлены гонцы во все пределы. Равнина сразу ожила и приободрилась, в Дымск спешно потянулись воеводы, и каждый вел с собой дружину. Князь принимал удельных на крыльце, расспрашивал, корил – но не за горцев, ибо о них помина уже не было, а вообще, за всякое, – ну а кого и хвалил.

А Рыжий пропадал на Пустыре – там обучалось войско, – смотрел, приказывал, а порой даже лично сам показывал секретные приемы. А после, возвратясь к себе, никак не мог заснуть. Сидел, читал: «Мир, созданный Создателем…»

А внизу плясали, пели, гоготали. Что им, сердито думал Рыжий, походы в Лес случались чуть ли не каждый год и они к ним уже давно привыкли. Правда, обычно это было так: один из воевод брал с собой малую дружину, шел и сжигал три-пять рычьих поселков – так просто, для острастки, – и сразу становилось тихо. Ну а теперь было совсем не так!

– Хва! Хва! – кричали в Низу на пиру. – Под корень дикарей! Всех! Навеки!

А он сидел на Верху и молчал, листал Книгу Всех Знаний, порой поглядывал в окно и думал. И было ведь о чем подумать! Как странно, думал он, ведь только что прошла очень суровая, даже жестокая зима. Такая, что даже здесь, на Равнине, был очень сильный голод, а многие просто замерзли. А что в это время творилось в Лесу? Да просто мор, страшный падеж, и Лес теперь, конечно, пуст, то есть без дичи, и поэтому немногие уцелевшие после всего этого рыки, конечно же, должны были выйти на Равнину. И вот они и вышли и грабят, лютуют, все это понятно, потому что иначе им просто не выжить, но откуда у них вдруг столько сил? И, главное, как удивительно слаженно они на этот раз идут, и как безошибочно точно они выбирают места для своих нападений. Что-то нечисто здесь, ох, как нечисто! И как всё это происходит для кого-то очень вовремя! Ведь о каком теперь походе в Горы может идти речь?! Да теперь главное – это отбиться от рыков – так все теперь кричат! И тоже что-то очень они слаженно кричат. А кто их сладил? Да тот, кто написал письмо про Харлистат, а теперь затаился, молчит, в Дымск не является. Еще бы! Ему сейчас некогда! Ведь он сейчас вовсю старается и подбивает, подкупает дикарей, натравливает их, дает им дельные советы, потому что сами они никогда бы ни за что не догадались…

Нет! Рыжий, спохватившись, усмехнулся. И покачал головой. И опять усмехнулся. И подумал: лучше не вилять, а лучше давать начистоту! А это чистота такая: горцы ему никто, а рыки ему братья, вот поэтому он и не хочет выступать на рыков, зато на горцев – хоть завтра, хоть прямо сейчас…

Но тут Рыжий опомнился и ощетинился. Нет, гневно подумал он, дикари ему не братья! Но, правда, если это действительно так, то кто они ему тогда? И сам он кто такой? И вообще, вот она перед ним, Книга Всех Знаний, но разве в ней хоть что-нибудь написано о том, как надо поступать в подобных случаях? Она об этом знает? И Рыжий сидел, листал страницу за страницей. Шли дни. Войско готовилось к войне, князь пировал с удельными. Встречая Рыжего, он делался задумчив и молчал, а если что и спрашивал, то только о всяких мелких пустяках. А воеводы…

О! Эти все ему учтиво кланялись, справлялись о здоровье, о делах. И нагло, в глаза, ухмылялись. Вот так-то вот! А ведь еще совсем недавно, когда они по одному сидели по своим уделам, а он к ним приезжал и проверял и требовал урок, они дрожали перед ним как мыши! А вот теперь сошлись и, сбившись в свору, сразу осмелели. Р-ра! Узколобые! Рыжий вставал чуть свет и отправлялся на Пустырь, и там показывал, как надо ладить гати, гнать на огонь, брать языка, вязать фашины. Он делал дело!

А воеводы к войску не являлись. И князь ни разу на Пустырь не съездил. А почему? Да потому, сердито думал Рыжий, что ни в какой Большой Поход они не собираются и все эти учения, весь этот шум им нужен только для отвода глаз. Нет, чтобы поднять дичь! Вот и сошлись они, удельные, и обложили известно кого. Но брать пока что не решаются! И залегли, и ждут загривщика, а тот никак не кажется – сидит в Хвостове и молчит. Р-ра! Пусть молчит, пусть выжидает! Перемудрил Урван, пересидел, сердито думал Рыжий, и он обошел его, перехитрил, ибо еще три дня тому назад Овчар тайно от всех был отправлен им в Глухов и, надо думать, уже взял нужный след. Так что теперь только бы успел Овчар вернуться раньше, чем явится Урван! Поэтому теперь, по вечерам, придя к себе, Рыжий садился на тюфяк, брал книгу, но огня не зажигал, а просто сидел и слушал. То есть ждал.

В ту ночь он ждал особенно. Еще бы! Ведь на завтра объявлен поход! Нет, не поход, тут же подумал Рыжий, а просто явится Урван, загривщик, и кликнет клич…

Но это будет еще только завтра! И то если Овчар до этого не явится и не расскажет князю то, что надо. Так что рано еще волноваться, сам себя успокаивал Рыжий, сидел, листал книгу, там-сям ее почитывал… А время шло. Луна уже давно пошла на склон… И вдруг на лестнице послышались шаги! Но это был не Овчар, понял Рыжий, и даже не Урван. Рыжий отбросил книгу, весь напрягся…

Князь, неслышно отбросив циновку, вошел, остановился на пороге и спросил:

– А что ты это в темноте?

– Так. Нравится, – мрачно ответил Рыжий.

Князь усмехнулся, подошел к нему и сел напротив, долго, внимательно смотрел по сторонам, как будто он был здесь впервые, и наконец спросил:

– Почуял?

Рыжий не ответил. А князь, еще немного помолчав, опять заговорил:

– Ну, раз молчишь, значит, почуял. И ведь не ошибся! Плохи наши дела.

– А… – Рыжий криво усмехнулся. – А, может, все-таки, только мои?

– Нет, наши! – сердито сказал князь. – Правда, мои пока еще так, сяк, зато твои… – и князь замолчал, и со значением глянул на Рыжего.

Рыжий спросил:

– И что, это будет прямо сейчас?

– Нет, – сказал князь. Зачем сейчас? Сейчас же никто не увидит. А это будет завтра, на пиру. И будет это так. Душила прокричит, что это всё из-за тебя, что это ты их, дикарей, навел! А остальные все сразу подхватят. Ты это чуял?

– Да, – кивнул Рыжий, – это. И не только.

– А что еще?

– А то, что ты тогда будешь молчать. Ведь ты же за меня не вступишься?

– Нет, – сказал князь, – и не подумаю. Во-первых, что мне говорить? Рыки идут? Идут. Как никогда? Как никогда. А почему? Да потому, что это в первый раз они идут так слаженно, все их удары четко согласованы, это уже не дикари, а… Почему это? Да потому что их ведет большая голова.

– Не узколобая!

– Вот именно. И эта голова – твоя. И есть тому свидетель – пойманный лазутчик, какой-то Бэк из Гиблого Болота, и у него есть от тебя записка, что будто бы…

– Но это ложь!

– Конечно, – кивнул князь. – Но то, что это ложь, это одни твои слова. Пустые, между прочим. А этот Бэк – живой. Жива, то есть цела, и та записка, и там твой почерк, это несомненно. Мне крыть нечем. И поэтому я на пиру вступаться за тебя не стану. Я только за себя вступлюсь.

– Р-ра! – удивился Рыжий. – А ты-то здесь при чем?

– При всем, друг мой, – насмешливо ответил князь. – Они придут и спросят: «Где предатель?» А я скажу: «Не знаю, ночью был, а утром будто куда провалился».

– Да? – усмехнулся Рыжий.

– Да, – сказал князь. – Потому что ты прямо сейчас поднимешься, сойдешь во двор, а там уже заложили каталку, все, кому нужно, спят, никто и не заметит, как ты исчезнешь.

– Куда?

– В Копытов, к Слому. И так же сейчас Ага. У меня с ними уже всё на этот счет оговорено. Примут тебя хорошо. И вообще: уедешь – будешь жить, а здесь останешься – тебя завтра убьют. А я бы не хотел, чтобы тебя убили, потому что очень скоро ты мне снова будешь нужен.

– Зачем?

– Пошлю тебя с Агой на перевалы. Дружину дам. Вот видишь, я не передумал. Ведь так оно и будет всё – по-моему! Ну, завтра покричат, ну, будет даже буча. А после все равно уймутся. И вот тогда-то мы и Бэка приберем – и под ребро его – за ложь, за наговор. Да и не одного его… А после двинем к горцам. Понял?

– Ну, понял. Но…

– «Но» будет после. А пока вставай!

– А если я останусь? – спросил Рыжий.

– Зачем? – спросил князь.

– А так просто!

– Задумал что-нибудь?

– Да, не без этого.

– А! – кивнул князь. – Понятно. Ты думаешь, что зачем тебе, как подлому вору, бежать, ведь ты же прав и ты им это завтра докажешь! Ну а меня, ты думаешь, что слушать?! Стар князь, ты думаешь, труслив, вот и виляет, и пытается хитрить, и угодить и тем, и этим. Ведь так?

– Так! – рявкнул Рыжий.

Князь вскочил!.. Но все-таки не кинулся – остановился. Стоял, громко сопел, и наконец сказал:

– Ну, в общем, так: я тебе всё сказал. Предупредил. А ты теперь как знаешь! – и резко развернулся и ушел, и напоследок громко мотанул циновкой.

Рыжий сидел, смотрел в окно. Во дворе было очень темно. Небо было черное, луны не было видно за тучами. Князь, думал Рыжий, знает, что такое бунт. Толпа убила его брата и отца, и он, запуганный юнец, был возведен на Верх… О, нет, он вовсе не запуганный, тут же подумал Рыжий, а он очень хитер и изворотлив, и ловок! И если он еще тогда, в тот бунт, сумел всех обойти, а после умудрился усмирить и подчинить, то завтра на пиру усмирит их тем более. Правда, сперва наговорит им всякого с три короба, наобещает и запутает, и даже поклянется, а после усмирит!.. А вот Рыжий так бы не смог, не сумел. Князь – узколобый, это так, но тогда Рыжий – просто твердолобый. Таким, как он, удачи вовек не видать, ибо таких, как он, всегда будут рвать и топтать, и душить! Вот даже если вспомнить, это ведь совсем недавно было! Когда Ага еще не уезжал. Так вот, когда Ага увидел его с Книгой, он усмехнулся и сказал:

– Ий-я! Жаль твоего отца! Ведь его сын большой глупец – он верит Ложно-Досточтимому!

Рыжий прикусил губу и ощетинился. А Ага продолжал:

– Да-да, почтеннейший, ты не ослышался: сын твоего отца – большой глупец! Потому что только большой глупец может поверить в то, что наша Земля есть плоский диск, похожий на старую кривую монету! – И, помолчав, уже совсем другим, уважительным тоном добавил: – Но, правда, кое в чем ваш Ложно-Досточтимый все-таки разобрался. Это чуешь тогда, когда читаешь то, что он пишет о Башне. А ты о ней что думаешь?

Рыжий молчал. Да, в самом деле, думал он, в Книге намекалось, будто всё, что в ней изложено – это всего лишь слабый отсвет от окна какой-то загадочной, недоступной нам Башни. Но Башня, дальше думал Рыжий…

А вслух ничего не ответил, а только усмехнулся. Тогда за него сказал князь:

– Никакой Башни нет. Это просто такие красивые слова. А понимать их надо так, что знания – это как некая башня, которая вздымается столь высоко, что нам, рожденным от отца и матери, ее вершины никогда не достичь.

Ага поморщился и, покачав головой, возразил:

– Ты, князь, не прав. Я прав! Слушай меня! Один раз я поехал в Бурк. Есть такой город, знаешь? Вот, я приехал в Бурк, вот, я делал там свои дела. Вот я их сделал. И тут мне говорят: у нас тут поймали одного старика, который был в Башне! О, сказал я, это мне очень интересно. Я дал им золота, и они за это отвели меня в ту тюрьму, где сидел тот старик. Они его, оказывается, там давно уже допрашивали, а он ничего не рассказывал. Тогда я посулил ему много-много золота. Он засмеялся мне в ответ и сказал, что если он возьмет мое золото, развяжет свой язык и расскажет, что ему открылось в той Башне, то тогда на счет раз, два и три рухнет все то, что до этого целых тридцать тысяч лет лепил и обжигал и снова лепил и снова обжигал и украшал наш Великий Зибзих. Иными словами, если старик вдруг проболтается, то тогда все мы со всем нашим миром погибнем ровно на три счета. Хочу ли я того? Я задумался. И пока я думал… этот старик исчез. Он это сделал на виду у всех нас. А если бы он этого не сделал, тогда бы его на следующий день живым сожгли на костре. Потому что таково было решение их Большого городского меджлиса. В том городе Бурке. Вот как.

– Исчез! – недоверчиво повторил князь и усмехнулся. – Да как это он мог исчезнуть?

– Что, что? – злобно вскричал Ага. – Ты мне не веришь?

– Да верю, верю, – сказал князь. – Так, с языка сорвалось.

– Вах! – выдохнул Ага. – Вах! Ладно, слушай дальше. А был он в темнице. На нем были цепи. Он был очень слабый. Он лежал на полу. Из него текла кровь. Вот так – из горла. Тогда они позвали лекаря. Очень ученого. Лекарь пришел, осмотрел его, поворочал, ухо ему к груди приставил, в груди что-то послушал, потом долго думал, потом говорит: «Надо дать ему фруктов». Дали – целую чашу. Лекарь фрукты тоже осмотрел, выбрал один, вот так вот его своим рукавом вытер и дал старику. Старик этот фрукт надкусил – вот так, совсем немного – и сразу исчез. Остались только его цепи. И фрукты. Я после эти фрукты тоже кушал. И мне ничего! А старик взял, исчез. И все это я видел сам, вот этими глазами, которыми я сейчас смотрю на тебя и тебя. Теперь мне верите?!

Князь не решился возражать. А Рыжий, подумав, спросил:

– А лекарь что?

– А лекаря сожгли, – мрачно сказал Ага. – Он хорошо горел. И это всё. Больше я ничего не скажу. Вижу – не верите.

И больше он и действительно о Башне уже не рассказывал. А вскоре вообще уехал. А Рыжий остался. И вот он сейчас лежит, плотно закрыв глаза, и пытается представить себе эту самую загадочную Башню. Она, конечно, не такая, как все остальные башни, она сложена, конечно, не людьми…

Но тут Рыжий услышал шорох, подскочил!..

Глава восемнадцатая

ПИЛЛЬ!

Вошел Овчар, остановился при пороге и осмотрелся. Взгляд у него был острый, настороженный. И это понятно, подумал Рыжий, Овчар же впервые на Верху, лучшим здесь делать нечего, их сюда не зовут. Ну, разве что тогда, когда, как теперь, случается что-нибудь особенное. Рыжий сказал:

– Садись.

Овчар послушно сел прямо там, где стоял.

– Да что ты?! – удивился Рыжий. – Вот, на тюфяк садись.

Овчар не спорил, пересел, покосился по сторонам, потом тихо спросил:

– А что это? – и указал на стену.

– Термометр, – ответил Рыжий.

– А для чего?

– Так, – сказал Рыжий. – Красиво, пусть висит. – И сразу же спросил: – Ты голоден? Или, может, вина?

– Нет, не хочу, – ответил Овчар. – Благодарю.

И разговор опять прервался. Они сидели рядом и молчали. Вот до чего жизнь довела, в сердцах подумал Рыжий, Овчар – старинный друг, испытанный, и прежде они сколько раз в каких только передрягах не были! Но, правда, когда это было? Вот то-то и оно. И Рыжий теперь здесь, а Овчар по-прежнему в Низу: утром у них подъем, на Гору, на обед – и когти рвать. Потом он женится, уедет сотником, а то и воеводой на кормление. Овчар чистокровный южак…

– Так говорить? – спросил Овчар.

– Да-да, конечно! – спохватился Рыжий.

Овчар откашлялся и начал:

– Как ты и говорил, они там всё валят на Бэка. Он, если ты его помнишь…

– Да, – сказал Рыжий. – Конечно. Левый косит, и ухо рваное…

– Он, он, – кивнул Овчар. – Но там есть еще и Беляй. Ну, хмырь такой, липарь, доверенный Душилы. Очень важный! Я лучше сразу с него и начну.

Рыжий кивнул, Овчар начал рассказывать – подробно, обстоятельно. Но явно нервничал. Еще бы! Потому что кто такой Овчар, а тут нужно было говорить на воевод. И еще что говорить! Р-ра, думал Рыжий, кто бы мог представить, что они на такое решатся! Но и мало им теперь за это не покажется, даже Урвану! Да за такое ему будет виска! И угольков ему! И веника паленого! И что там еще делают? Подумав так, Рыжий только мотнул головой, потому что ему стало жарко. А Овчар продолжал говорить, но все тише и тише. И это понятно, думал Рыжий, потому что о таком громко не скажешь – на всякий случай. Но говорить-то все равно придется! А князю придется слушать!

Но тут Овчар вдруг замолчал, а после встал, сказал:

– Ну, вот пока что всё. Так я пойду.

Рыжий подумал и спросил:

– А если я ему скажу, что это ты мне это говорил, ты как тогда?

– Ну, как еще! – сказал Овчар. – Как прикажешь! – и вышел.

Опять стало тихо. Да и темно было еще, не рассвело, и, значит, можно было пока прилечь и отдохнуть. Нет, тут же подумал Рыжий, какое ложиться, когда нужно сейчас же сразу выходить и быстро садиться в каталку – и он еще успеет уехать. Потому что то, о чем он только что услышал, это очень и очень серьезно!

А когда все это начиналось, то кто мог представить, к чему это приведет?! А начиналось так: в прошлом году на глуховском базаре тамошние охранники поймали тощего, грязного рыка. Его пытали – он молчал. Потом его морили голодом и жаждой – опять бесполезно. Тогда его кинули в яму – подумать. А он не думал! Прошло еще два месяца, и тут туда явился Рыжий. Душила, глуховский удельный, сопровождал его по городу, и Рыжий проверил там, проверил сям, разгневался, потому что куда ни глянь, везде были сплошные недоимки и воровство, потом они пришли в острог, и там Рыжий велел, чтобы доставали ямных, и начал их выслушивать, расспрашивать – и раз за разом подтверждал: и этому еще сидеть, и этому тоже, и этому. А после привели того, как они его называли, лазутчика. А был он никакой! То есть такой, как и все рыки – в глаза не смотрел, щерился, от него разило болотом… и вообще, рядом с ним было очень противно, и всё! А тут еще дело тогда было уже к вечеру, Рыжий к тому времени сильно устал и уже даже прилег. Тут к нему ввели Бэка. Рыжий мельком глянул на него, сразу понял, что перед ним никакой не лазутчик, а так, какой-то серогорбый, и поэтому велел, чтобы тот скорей, без размазни, рассказывал. Вот рык и рассказал: он, Бэк из Гиблого Болота, а это здесь недалеко, в Ближнем Лесу, заспорил при дележке, и его изгнали из поселка, и он бежал, плутал, потом прибился к южакам, работал на хозяина, скопил деньжат, явился на базар… И там его схватили! Вначале его обвиняли в воровстве, а когда воровство не прилипло, они тогда стали кричать, что он будто бы лазутчик. Он огрызался, отбивался, спорил. Тогда они его связали, занесли к себе в сторожку и кликнули туда его хозяина. Хозяин пришел, посмотрел, испугался, как бы и его самого ко всему этому невзначай не примазали – и, на всякий случай, для верности, отказался от Бэка, сказал, что прежде никогда его не видел. И вот тогда…

Тут Бэк на некоторое время замолчал, а после все-таки сказал:

– Только зачем тебе все это? Ты же все равно меня не оправдаешь.

– А это еще почему? – неприятно удивился Рыжий.

– Да потому, что ты такой же, как и я, – сказал Бэк, – мы с тобой одна кровь, вот только ты оказался удачливей, чем я. Поэтому теперь для того, чтобы не потерять эту удачу, а то вдруг еще станут говорить, что ты, сам рык, начал меня выгораживать…

– Хва! – гневно велел Рыжий.

Бэк замолчал. Рыжий тоже сперва помолчал, а потом спокойно, как ни в чем ни бывало, сказал:

– Рык я или не рык, это сейчас неважно. Сейчас важно только то, что я, как первый воевода, хочу, чтобы всё здесь было сделано по закону.

И так оно и было: сперва нашли того хозяина и взяли его под ребро. Хозяин сразу вспомнил Бэка. Потом нашли свидетелей того, как Бэка хватали на базаре, но там и до ребра довести не успели, потому что свидетели наперебой всё очень четко и ясно рассказали. Бэк был оправдан и освобожден…

И в тот же день он вдруг исчез, куда – никто не знал. Но тут и сомневаться было нечего, что его тогда же сразу убили и где-то тайно закопали, потому что не зря же ведь Душила тогда так многозначительно усмехался. Правда, тогда это были одни только догадки, домыслы, а вот теперь всё это подтвердилось: Овчар сказал, что тот, кого они теперь выдают там за Бэка, это совсем даже не рык, а непонятно откуда взявшийся липарь. Мало того, Беляй, доверенный Душилы, еще вчера…

Тут вдруг послышались шаги. Рыжий вскочил, глянул в окно и увидел, что уже рассвело. И почти сразу же услышал крик Брудастого:

– Двор-р! Двор-р!

И вот уже забегали, затопали по лестнице. И пусть себе бегут, если им надо, гневно думал Рыжий, вот, значит, что они задумали. Ну что ж, пусть тешатся, только еще неизвестно, кто из нас дичь и кто кого очень скоро погонит! А пока Рыжий еще немного полежал и подождал, а после, сладко потянувшись, встал и не спеша спустился вниз.

Там, во дворе, все были уже в сборе: и лучшие уже построились, и рядом стояли воеводы, и с ними был князь. Так, хорошо! Рыжий сошел с крыльца, остановился. Князь подошел к нему, хотел было что-то сказать, скорей всего, предупредить… Но не успел – их обступили воеводы. И началась пустая, глупая беседа. Умор – болтливый, как всегда – начал рассказывать последнюю смехушку: дружинник возвращается с войны и встречает соседа, сосед говорит… Ну, и так далее, то есть обычная дурацкая история, а тут еще Всезнай его перебивал, то и дело уточнял, подсказывал. Князь хмурился. Душила ухмылялся. Рыжий молчал…

Тут подогнали крытую каталку. Князь сел в нее. Брудастый закричал:

– Порс! Порс!

И тягуны помчали со двора. А следом за каталкой бежал Рыжий, а рядом с ним воеводы, а уже после лучшие. Рыжий бежал легко, едва ли не вприпрыжку, а на воевод было смешно смотреть. Потеха! Ну, разве еще только Растерзай был так себе, ну, и Душила, а все остальные напрочь разучились бегать! Раскормились! Но здесь вам не уделы, думал Рыжий, здесь если князь садится в крытую каталку, то, значит, всем прочим только за ним и только своим ходом! Вот и бегут удельные, салом трясут, пыхтят и задыхаются. Порс! Порс! Вдоль, вдоль по улицам! Наддай, еще наддай!

И наддавали, потому что куда же ты денешься. И кое-как взбежали на Гору, остановились и вывалили языки, и им теперь, наверное, уже не до бесед, злорадно думал Рыжий, да и когда беседовать?!

– Ар-ра-ра-ар! Ар-ар! – взвыла толпа.

И дальше, как всегда перед Большим Походом, они всем войском и всем городом встречали Солнце. И князь кричал, звал Одного-Из-Нас. И все они кричали. Потом, уже на пустыре, был смотр: четырнадцать дружин сходились, расходились. Народ визжал от радости. И всё бы было хорошо, вот только Слома с ними не было, и еще не было Урвана. Ну, Слом – это понятно, думал Рыжий, Слом в Копытове, и с ним Ага, и это хорошо, по уговору, Слом – это наша сторона. А вот Урван… И, может, оттого, что его не было, князь злобно хмурился, позевывал. И никого за смотр не похвалил, не отличил. Потом, когда уже пошел к каталке, вдруг оглянулся и окликнул Рыжего. Тот подошел к нему. Князь пригласил садиться. Они сели. Князь порскнул – и тягуны сразу рванули, понесли. Князь повернулся к Рыжему и уже начал было говорить: «меня известили»… Но тут Душила и Всезнай вскочили на запятки. Князь, бешено сверкнув глазами, отвернулся.

Молчали. Ехали. Душила, стоя на запятках, ухмылялся. Рыжий сидел к нему спиной, щелкал орешки и смотрел по сторонам. Порой пошвыривал через плечо скорлупки. Случалось, попадал в Душилу. Тот делал вид, что ничего не замечает.

– Ар-ра-ра-ра! Ар-ра! – кричали лучшие…

Да, думал Рыжий, лучшие, отборные бойцы, его давнишние друзья, все они здесь. И здесь же князь, который ему верит. И вот еще немного погодя он встанет за столом и всё как есть расскажет, потом Овчар все подтвердит. И что тогда? А вот что: Душилу сразу под ребро! Беляя тоже! А эти сразу хвосты подожмут! Вот будет славная охота! Вот о чем думал Рыжий, щелкая орешки.

И вот они уже приехали и поднялись по крыльцу: князь, следом за ним Рыжий, а уже после остальные воеводы – эти скопом. Шли через сени – тоже чин по чину. А подошли к столу – и сразу же началась толкотня! Ну и ладно, думал Рыжий, оттертый Растерзаем, пусть себе покуда тешатся, и сел между Клыном и Умором. Князь, увидав такое, недовольно поднял брови… Но Рыжий сделал ему знак – мол, это пустяки, – и князь промолчал. А тут еще завыл ухтырь, запели певуны – и дальше все опять пошло, как это шло всегда: пили за Дымск, за князя, за Равнину, за поход. Бобка плясал. И, наконец, Всезнай вскочил, провозгласил:

– За Рыжего! Он, первый воевода, поведет!

Все взяли миски, встали. Нет, не все, сразу заметил Рыжий. Душила не вставал! Тогда не встал и Рыжий. Князь, воеводы, княжеские лучшие стояли и ждали. А Рыжий и Душила не вставали! И один на другого не смотрели! Рыжий смотрел в окно, а Душила на дверь. Но в двери никто не появлялся. Время шло…

– Ну! – сказал князь, повернувшись к Душиле.

Тогда Душила облизнулся, посмотрел на князя и сказал:

– Кто поведет? Он, что ли? – и кивнул на Рыжего. – Который нас предал? Рык, что ли, ведьмино отродье?! – и подскочил…

Но говорить дальше не решился. Осмотрелся. Все молчали. И вид у них у всех был очень кислый…

А Рыжий радостно оскалился! Ну, вот она, подумал он, охота! Пилль! Пилль! След в след! Сотник Беляй, доверенный Душилы, был тайно послан в Лес и там подбивал их на поход, он и сейчас в Лесу, Овчар всё это выведал и пусть теперь Овчар им всё это расскажет! И Рыжий встал. Все пристально смотрели на него: Умор, Всезнай, Душила, Растерзай, Бобка, Друган, Овчар…

А рядом с ним…

Урван! Когда он появился здесь, свирепо думал Рыжий, ведь только что его здесь не было!..

И ладно. И Рыжий, чтобы хоть немного успокоиться, впился когтями в стол, потом грозно потребовал:

– Овчар!

Но тот не шелохнулся.

– Овчар! – еще грознее рыкнул Рыжий. – Овчар!

Тот подскочил… И так и замер! Стоял, смотрел перед собой – на яства, в стол – и тяжело дышал. Урван, поворотившись к Рыжему, насмешливо сказал:

– Овчар? Так его же здесь нет. Ты же, друг мой, лично сам отправил его в Глухов. Отправил, между прочим, тайно! Чтобы он там всё высматривал, вынюхивал и подкупал свидетелей. Ведь так?

И Урван громко, нагло засмеялся. За ним засмеялись другие – не все, но многие. А вот Брудастый отвернулся. А Бобка опустил глаза. А князь было встал… Но после махнул лапой, сел и сказал в сердцах:

– Я же говорил тебе! Р-растяпа…

Что, не поверил своим ушам Рыжий, растяпа?! А он тогда кто? Вожак! И он тогда еще и враг! И лжец! И все его слова – ложь, ложь! И кровь ударила в глаза! Рыжий вскочил и закричал:

– Я ненавижу вас! Всех! Всех! Вы хуже дикарей! Вы… Вы…

– Ар-ра-ра-ра! – заорали они. – Пилль! Пилль!

И сразу скопом кинулись на Рыжего! Визг, лязг!

– Живьем его! Живьем! – кричал Урван. – Взять! Пилль!

Но Рыжий уже вскочил на стол, сбил одного, второго, пятого и – над толпой – прыгнул в окно, а там по стене быстро полез на крышу! А там в один мах перескочил через забор и побежал, помчал по улицам!

– Пилль! Пилль! – визжали позади. – Пилль!..

Но визжали все тише и тише. Пока не затихли совсем. Потому что отстали, а он убежал.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧЁТ-НЕЧЁТ

Глава первая

Безместный йор

Застава. Перекресток. Вправо! И он так и сделал – метнулся туда, то есть в ту непроглядную тьму и в ту грязь! Беги, Рыжий, скорей, свирепо думал он, наддай, еще наддай, а иначе догонят и сразу, безо всякого суда, навалятся и будут рвать в клочья – так, что и костей не оставят! Р-ра! Дикари, лжецы! Князь, воеводы, лучшие – все одной сажей мазаны, беги от них, не верь им никому, беги!

И он бежал – всю ночь. Только когда уже начало светать, да и погони уже давно не было слышно, Рыжий остановился, выпрямился во весь рост, на стопы, стряхнул грязь с верхних лап, присмотрелся – и сорвал с них налапники. Точнее, те ошметки, которые от них остались, и попытался было размять пальцы, но они скрючились и никак не хотели разгибаться. Р-ра, с горечью подумал Рыжий, до чего же он обленился и разнежился на воеводских харчах! Но ничего, теперь все это очень быстро пройдет, он же теперь уже не воевода и даже не лучший, и вообще, он теперь даже не южак, а просто дикий рык и, значит, такого поймают – и сразу порвут, и это будет по закону. Поэтому Рыжий опять опустился на все четыре лапы, сбежал с тропы, потом еще немного пробежал, запутал след, залег в кустах и затаился. Лежал, его всего трясло от злобы, и, задыхаясь, думал: только суньтесь!

Но никто к нему не сунулся, потому что погони за ним не было. Совсем! Зато далеко, на горизонте, в разных местах, были видны сигнальные огни. Значит, уже пошла большая, настоящая охота – по всем правилам. Их много, а он один, думал Рыжий, вот они и решили, что им теперь некуда спешить. Больше того: им кажется, что всё уже заранее предрешено, потому что он, спасая свою шкуру, не выдержит и рано или поздно повернет на север, к Лесу, и вот тогда они его и перехватят. Р-ра, тут же бешено подумал Рыжий, самодовольные глупцы, да кто они такие и что такое их хваленый Дымск, кто с ним считается, что о нем в Книге сказано? Да всего-то вот что: нищий поселок у реки, язычество, зачатки права, фермерство, воинственны – и больше ничего. То есть неполных две строки, а прочий мир – целых семьсот страниц! И вот там…

Но Рыжий не стал дальше думать, а только хищно оскалился и затаил дыхание. Небо становилось все светлей, вставало солнце. Рыжий, по-прежнему не шевелясь, лежал в кустах. Когда ему наскучило смотреть по сторонам и ждать догонщиков, Рыжий закрыл глаза, представил себе Книгу, а после также, то есть совершенно явственно, представил, как он открывает ее, как листает, а после даже читает, ну, скажем, главу «Этикет», потом листает дальше и опять читает, и так оно ему и представлялось – он видел перед собой нужную страницу с нужным текстом, читал его, затем как будто бы переворачивал его и видел следующий текст, читал его и мог опять переворачивать – сколько угодно. Прекрасно, думал Рыжий, замечательно, потому что, во-первых, это очень полезно для укрепления памяти, а во-вторых, неплохо успокаивает нервы. И так он и лежал себе в кустах, плотно закрыв глаза, и словно бы читал…

Но дрожь никак не унималась, он раз за разом сбивался, Книга исчезала, и вместо нее ему вновь виделись события вчерашнего вечера, тот злополучный пир. Но, правда, Рыжий теперь уже так сильно не гневался, а рассуждал почти спокойно, то есть примерно вот как: ну, думал он, с воеводами – это понятно, он им всегда был не в кость, а тут и вовсе встал поперек горла, и князь, увидев это, посчитал, что будет проще сдать его и затаиться, повременить, а потом, уже где-нибудь через год, опять начать готовиться к походу – но уже без Рыжего, так оно будет спокойнее. И тут князь по-своему прав. А что касается Урвана, думал Рыжий, то ему и вообще все одинаково противны: что первый воевода, что удельные, что князь. Он ненавидит всех! И цель его ясна: он будет стравливать их, дикарей, и убирать, и убирать по одному. И ведь он тоже прав, и у него надо учиться. Ведь и действительно, да пусть они себе грызутся, и пусть перегрызутся – все, до единого, вместе с Урваном, вместе с князем, две жалких строчки, дым. И так оно вскоре и будет! Но уже без него, думал Рыжий, потому что он опять уходит – как и тогда, из Выселок. Нет, тут же спохватился Рыжий, теперь он уходит совсем по-другому, потому что он теперь прекрасно знает, чего он хочет и куда ему идти. И поэтому вот уже и дрожь в нем, думал Рыжий, унялась, вот уже и голова его опять соображает ясно и четко. Да, думал дальше Рыжий, он изгнан от них – ну и прекрасно! Ведь этот Дымск давно уже стал ему камнем на шее, душил его, давил, а он всё никак не решался уходить и говорил себе, что там не так уже и плохо, что и в других местах разве бывает лучше, потому что главное, как сказано в главе «Мировоззрение», совсем не в том, что нас окружает, а в том, что внутри нас! Но, правда, если уже так получилось, что он все-таки не выдержал и побежал – тогда надо бежать дальше! И время для этого сейчас самое подходящее: день кончился, стемнело, никто его теперь не заметит и не остановит. Рыжий вскочил и побежал дальше, на юг. И так было пять, восемь, десять переходов подряд: ночью Рыжий бежал, а днем лежал, представлял перед собой Книгу и словно бы читал ее, или охотился, то есть ловил мышей, искал чепрыжьи гнезда, потому что больше ничего там не было, потом ждал темноты и вновь бежал, а когда видел вдалеке сигнальные огни, то сразу ложился и полз, а то и вовсе замирал. Трава была высокая, густая и прятаться в ней было удобно.

Потом трава вдруг кончилась и началась сухая, пыльная земля, бежать по ней было непросто. Но зато уже можно было не таиться, потому что в тех местах уже ни селений, ни постов не встречалось. Это был гиблый, почти что необжитый край, а дальше, думал Рыжий, будет и того хуже – Зыбь. Всякий, кто хотел миновать ее, тот или отправлялся в объезд по Большому Иноземному тракту, который начинался от Хвостова, или же, если он очень спешил и при этом не испытывал недостатка в средствах, то выбирал водный путь, то есть спускался от Дымска по Голубе. Но оба этих пути Рыжему не годились, потому что и там и там теперь, без всякого сомнения, были обновлены старые и выставлены новые, дополнительные посты, так что ему там не на что надеяться. А здесь, думал Рыжий, сплевывая с губ песок, его никто не ждет. И здесь, по этим выжженным местам, он шел еще целых два дня. Потом не стало и такой земли, а был один только песок – очень горячий и зыбкий. То есть стоило лишь только остановиться, как твои лапы сразу начинали в нем увязать, и только чуть замешкаешься, так потом уже вообще не вырваться – утонешь, как в топком болоте. И даже если просто сбавишь шаг, то очень скоро выбьешься из сил и хочешь ли того или не хочешь, а остановишься и тут же станешь увязать и погружаться все глубже и глубже, песок будет душить тебя и обжигать… И вот уже не станет видно не только тебя самого, но и следов от твоих стоп, как это бы осталось на земле, или кругов, как на воде, а будет только один гладкий песок – и там, где ты только что стоял, и вообще куда ни глянь, будет один только желтый песок от горизонта и до горизонта. Вот почему эту проклятую Зыбь в Книге Всех Знаний именовали Желтой Смертью. И там же, в Книге, было однозначно сказано, что никогда еще никто не смог ее преодолеть.

Но другого пути у Рыжего не было – и он пошел прямо в Зыбь. И вначале ничего особенно страшного или тяжелого на этом его пути не было, потому что там хоть изредка, но все-таки попадались островки твердой земли, где можно было отдохнуть или хотя бы перевести дыхание. И вообще, тогда было еще не поздно передумать и повернуть обратно, ведь было еще светло. Но Рыжий шел и шел все дальше и дальше в Зыбь. Смеркалось, скрылось солнце. Скрипел песок… А вот загорелась первая звезда, взошла Луна – и Зыбь стала похожа на бескрайнее снежное поле…

Но снег скрипит не так, думал Рыжий, снег – это не песок, снег налипает между пальцами и, напитавшись потом, превращается в ледышки, их нужно постоянно скусывать, иначе стопы быстро разобьются в кровь – и ты обессилишь и упадешь. В снег, тут же с радостью подумал Рыжий, и зароешься в него. В снегу тепло. Луна скрывается в Убежище и умирает там, а после вновь рождается, потому что ей дано бессмертие…

А после мысль оборвалась и Рыжий уже ни о чем не думал, но он все шел и шел, ни разу не ложился, ведь он же не бессмертный. Он сильно устал. Но вот ночь кончилась, всходило солнце. Песок опять начал сверкать как золото. Глаза слезились, стопы подгибались. Очень хотелось пить. Еще сильней хотелось лечь и больше уже не вставать… Но Рыжий упрямо шел дальше. Песок уже не обжигал его и жажды он уже не чувствовал – он просто шел и заботился только о том, чтобы солнце постоянно оставалось справа от него, вот и все. И шел дальше. Также, наверное, вдруг вспомнил Рыжий, семь лет тому назад в Зыбь уходил беглый купец, а после, говорят, его видели уже на той стороне, в Чупрате. Значит, купец прошел, значит, он нашел в себе силы, не сдался. А Рыжий чем его хуже? И он продолжал идти. Днем под его стопами было золото, а ночью был снег. Снег – как в Лесу, такой же чистый и мягкий. Правда, лесной снег освежал, а этот клонил в сон и забирал силы. А их оставалось все меньше и меньше, а снег становился все мягче, сугробы все глубже, идти по ним было все тяжелей, и голова уже кружилась, перед глазами уже плыли красные круги… Рыжий не удержался и упал. И сколько он так пролежал, Рыжий не знал, не помнил. А помнил он только вот что: как только он очнулся, так сразу, ни о чем еще не думая, вскочил – и замер от удивления! Еще бы! Ведь он был уже на земле, у него под стопами была надежная, твердая почва, а Зыбь, он оглянулся и увидел, осталась позади него, правда, в каких-то двадцати шагах. Но все равно он, значит, одолел ее, он перешел через зыбучие пески, он, как и тот купец, не дрогнул. Значит, Равнина, Дымск… И Рыжий засмеялся и подумал, что надо немедленно выбросить их из головы, потому что нет для него больше ни Дымска, ни Равнины, ни князя, ни Урвана – никого! Теперь он – Рыжий, просто Рыжий – в Мэге, и он стоит возле холма, поросшего густым опрятником, а дальше, сразу за холмом, видна гора, за ней еще одна гора, и она еще выше, а там, за той, еще одна, еще; все эти горы называются Хребет. И вот когда он перейдет через него…

Но Рыжий не стал дальше думать, а усмехнулся и лег. И он очень долго лежал, почти что до полудня, смотрел на Зыбь, на горы, а после встал и пошел дальше. Теперь он не спешил – неделю поднимался к перевалу и по пути охотился и набирался сил, а вечерами разжигал костер, ложился у огня и представлял перед глазами Книгу и читал ее. А вот о Дымске вспоминать не получалось. И, может, думал Рыжий, это правильно, ведь Дымск остался в его прежней жизни, а она умерла, ее нет, и никогда уже… Р-ра, тут же спохватился Рыжий, не все так просто, как хотелось бы, потому что ни в коем случае нельзя сбрасывать со счета того, что Мэг – это союзная Дымску держава, и, значит, князь вполне может послать сюда гонца и объявить им об исчезновении одного очень важного преступника, и тогда они, согласно договору о взаимовыручке, начнут его искать. Ну что ж, пусть ищут, пусть стараются, сердито думал Рыжий и шел, карабкался, цеплялся, скользил, срывался, поднимался и вновь карабкался – все выше и выше, и вот, наконец, заветный перевал, но ничего там не было, только один туман, и до того густой, что было невозможно развести огонь, хоть было очень холодно, и Рыжий не стал там задерживаться, а сразу же двинулся дальше, теперь уже вниз. И вот уже вначале позади остался туман, потом, еще через два дня, на краю ледника, Рыжий увидел первый след – босой, наверное, охотника. Потом еще один. И рядом с ним он увидел обломок стрелы. Странно, подумал тогда Рыжий, на кого это они могут здесь, на этих голых мшистых лугах, охотиться? Но мало ли! И пошел дальше, вниз. Кормился сладкими кореньями, улитками. Потом набрел на тропку и двинулся уже по ней. Вскоре эта тропка привела его в лес. Лес был приземистый, хвойный, корявый. Но там уже водилась дичь! Рыжий поймал костяника, разбил его о камни и съел. Потом сбил камнем птицу чьивку и проглотил ее прямо вместе с перьями – вот до чего он был тогда голоден! Потом чем ниже он спускался, тем лес становился и выше, и гуще. Там и добычи стало больше, так что к вечеру Рыжий довольно-таки прилично насытился. Потом, когда уже было темно, он еще издалека заметил костер – там, как оказалось, ночевали дровосеки. Они лежали у огня вповалку, без всякой охраны, и, значит, можно было без особого труда напасть на них, добыть себе одежду, имя и потом уже совершенно спокойно, никого не опасаясь, спуститься в долину, а там, в первом же селении, в первом же доме, в который бы его пустили на ночлег, снова без всякого риска… Нет, спохватился Рыжий, ни к чему все это. И, постояв возле огня и немного согревшись, он так же тихо, как пришел, ушел от дровосеков. Потом еще два дня – и при этом постоянно таясь – Рыжий спускался по тропе, а утром третьего, продравшись через заросли, взобрался на скалу…

Лег и прищурился. Самодовольно зевнул. А что! Ведь он уже почти пришел туда, куда хотел. Внизу под ним, под обрывом, раскинулась долина – вся зеленая! А вон, смотрел Рыжий, река, а вон на ней запруда, мельница. А вон квадратики возделанных полей. Дальше дома в две улицы. А вон по дороге едет повозка. В повозки, так у них заведено, вспомнил прочитанное Рыжий, впрягают должников, а в плуги военнопленных и мятежников. А вон еще дома, еще. И примерно вот такая же картина будет еще на сорок дней пути, и только потом будет столица, град Бурк, и уже только там он остановится…

Но здесь, в Двенадцатой Провинции, в Чупрате, загадывать об этом еще очень рано. И вообще, подумал Рыжий, вначале он должен решить, кем он будет в этой новой жизни. Проще всего, конечно, это сейчас лечь в засаде, поймать идущего с поля крестьянина, снять с него его серую холщовую попону… А после в этой вонючей позорной холще Рыжий будет вынужден кланяться всем тем, кто ходит в крапчатом или в малиновом, а так же ездит в зеленом или в золотом. Хотя, тут же подумал Рыжий, и этих, едущих, тоже можно легко подстеречь и ограбить, да так, что никакая охрана им не поможет. Но если уже на то пошло, то будет еще проще сразу стать безместным йором, тем более, что в последний год их здесь развелось несчетное множество. И, кстати, тогда можно вовсе ни во что не рядиться, а идти прямо так, прямо в том виде, в котором он сейчас – то есть в ремне и в поясе. Безместный йор – он вне сословий и вне закона. Это, конечно, хлопотно, но только с этой стороны, а зато со всех остальных очень просто! Подумав так, Рыжий встал и двинулся к тропе, ведущей вниз, в долину.

В долине Рыжий напрямик, через нескошенное поле, вышел к почтовому тракту и побежал по нему – конечно же, на двух, на стопах, потому что свободные здесь иначе и не бегают, здесь же цивилизация! И Рыжий побежал по краю, по обочине, потому что мэгские тракты хороши только для повозок, а бегать по ним босиком почти что невозможно, потому что очень быстро посбиваешь стопы об камни. А путь до столицы далек… Но Рыжий не спешил и не вставал, как раб, на все четыре, а бежал себе по-прежнему на двух, мерной трусцой, по-йорски, такой бег в Мэге, он читал, назывался измот. Вот он и бежал измотом. Прохожих и проезжих видно не было, потому что здешнее предгорье считалось глухой окраиной и было почти не заселенным местом. Да и время тогда в Мэге было весьма неспокойное. И это прекрасно, думал Рыжий, чем меньше глаз, тем лучше, и он бежал дальше. В полдень, немного притомившись, Рыжий присел у придорожной яблони, поколотил ее, подзакусил – и снова двинулся в путь. День был погожий, солнечный, там-сям уже снимали урожай. Справа, видел Рыжий, рабы скирдовали орс, и оттуда же слышалась песня. Дальше, на взгорке, стояла кузница, там тоже кто-то копошился.

А вот уже показалась почтовая станция, которую можно было сразу узнать по гербу над дверью. Рядом, возле крыльца, стояла крестьянская повозка. А посреди двора, в пыли, копалась в песке куропатка с цыплятами. Солнце садилось за плетень, было красиво… Зажиточно живут, мрачно подумал Рыжий, резко вытер стопы о гребенку и вошел.

Внутри станции, в ближнем углу, пять-шесть крестьян в обтрепанных попонках сидели за столом, играли в кубик и смеялись. Дальше, у стойки, стоял чин в расстегнутом лантере, старик держал на вертеле поджаренную птицу, смотрел на игроков и давал им советы. В дальнем углу тускло мерцала лампада, над ней был едва виден лик Стоокого.

– В дом! – рявкнул Рыжий. – В дом! Хвала Ему!

Все оглянулись на него и настороженно замерли. Рыжий стоял в дверях и ждал. Вид у него был, конечно, приметный – в репьях, нечесаный, в широком боевом ремне и при богатом поясе с блестящими нашлепками он, по тамошним понятиям, выглядел не самым желанным гостем. Но тем не менее ему почти сразу ответили:

– В дом, в дом, хвала, – правда, нестройно.

Рыжий, бренча висюльками, вразвалку миновал крестьян, достал из пряталки монету и, положив ее на стойку, мрачно сказал:

– Твоя.

– Вся? – не поверил чин.

– Да, вся. Я голоден!

Чин сразу оживился, стал любезен, провел Рыжего к соседнему столу, ловко набросил на стол скатерть, подал мясо. А после – кашу, рюмку золотистого. Каша была с жирным маслом, а в золотистом плавал перчик. Рыжий выпил и начал закусывать. Крестьяне уже больше не играли – они сидели, скромно опустив глаза, и еще скромнее молчали. Да только какое ему было до них дело! Плотно поужинав, Рыжий сразу же ушел за загородку, а там упал на мягкий пуховик и строго приказал:

– Стеречь!

Чин поклонился, вышел, прицыкнул на крестьян – и те, не проронив ни звука, быстро подались в дверь. Вот, было слышно, заскрипела их повозка. А вот она уже затихла. Теперь было слышно только то, как чин подметал в костярной зале, потом гремел поленьями, ворчал. А вот потянуло сладким дымом – это он начал готовить завтрак. Рыжий зевнул, лег поудобнее… И словно провалился. Спал и, казалось, ничего не слышал. Но утром, только чин вошел к нему, Рыжий сразу же вскочил. Но чин прошел мимо него и подошел к окну, и широко раскрыл его. Рыжий рассерженно спросил:

– Зачем это? Да ты в своем уме?!

– В своем, – скромно ответил чин. – А вы, мой господин… вчера были очень неосторожны.

– Я? – удивился Рыжий. – В чем?

– А в том, – тихо ответил чин, – что щедро заплатили. А щедрость, она привлекательна! О ней прослышали – и к ней уже пришли. Вот почему я советую вам…

– В окно? – и Рыжий усмехнулся. И еще спросил: – Их сколько там?

– Трое, – с опаской сказал чин. – И все во дворе. Так что спешите, господин. Тут огородами будет совсем недалеко…

Но Рыжий только отмахнулся, встал, потянулся так, что захрустели кости, и сказал:

– Но я еще не завтракал. Сперва накрой, поем, а там уже посмотрим.

Чин не посмел ему перечить. И снова был накрытый стол, а на нем каша, рюмка золотистого. Потом еще одна… А третью Рыжий отодвинул и сказал:

– Потом допью, – и встал из-за стола.

Чин вновь не выдержал:

– Подумайте! Их трое, вы один. Вот так же здесь позавчера…

Но Рыжий его не слушал, а вышел в дверь и там остановился на крыльце и осмотрелся. Трое почти таких же, как и он – без ничего, в одних только ремнях – сидели на траве возле колодца. Они были поджарые, костистые, смотрели исподлобья, но без зла, а так, как когда-то в Выселках, вдруг вспомнил Рыжий… И тут же подумал другое: ну так и что теперь, не поворачивать же, р-ра! Поэтому он медленно сошел с крыльца, остановился и сказал:

– Вот, я готов. А вы?

Тогда они неспешно поднялись и разбрелись по разным сторонам с таким расчетом, чтобы перекрыть ему весь двор, и опять замерли. И так же опять они смотрели делово, без всякой злобы. Да и чего им злиться, думал Рыжий, он им не нужен, и даже его ремень им не нужен, а нужен им только его пояс с монетами. Сними его, швырни им под стопы, и сразу все решится. Потому что у них такой обычай: пока победители делят добычу, тот, у кого ее отняли, может беспрепятственно уносить свои стопы – его не тронут, слово йора! Ну да это его не касается, подумал Рыжий и пошел на йоров – вначале влево, к черному. Потом, не доходя него нескольких шагов, Рыжий вдруг резко свернул… И черный тоже повернулся вслед за ним и снова замер и оскалился. Тогда и Рыжий опять повернул к нему, сделал широкий шаг, потом – поменьше, мягко, крадучись… И вдруг резко подался вперед! И тот не выдержал и отскочил!..

А Рыжий стоял на месте, он не прыгал! Черный смутился, отвернулся. Так, хорошо, подумал Рыжий, этот, считай, готов, он уже не боец, потому что слишком напуган. Теперь надо разобраться со вторым – этим, с разорванной щекой. И Рыжий сделал к нему шаг, потом еще и еще. Йор затоптался, но не отступил, но и глаза у него забегали. Тогда Рыжий подступил еще…

И резко упал наземь – очень вовремя! Потому что третий, который оказался за спиной, как Рыжий и предполагал, не выдержал и прыгнул на него! И промахнулся – в пыль! Рыжий вскочил… И началось! Один против троих. В кровь! В клочья! В кость! Р-ра! Р-ра! За Дымск! За Выселки! За князя! Лягаша! За… Р-ра! Р-ра-ра! В клочь! В кро! Кр-ро! Р-ро! И…

Р-ра! Рыжий не гнал их и не догонял, даже не улюлюкал, а просто стоял, смотрел им вслед и щурился. А после не спеша вернулся в дом и сел за стол. Сказал:

– Вот так!

И выпил третью рюмку – залпом. Потом долго сидел, не шевелясь, и как будто спал с открытыми глазами. Чин, осмелев, спросил:

– А вы куда путь держите?

– В Бурк, – сказал Рыжий.

– Бурк! – изумился чин. – О, нет! Да если вы и далее будете так рисковать, то вам не…

– Хва!

Чин покорно умолк. А Рыжий встал, пошел к двери. Чин провожал его, молчал, но у ворот опять заговорил – сказал:

– Пускай будет по-вашему. Кто знает! Но вот вам совет. Не верьте никому.

– А я и так не верю! – сказал Рыжий.

И он действительно не верил. Два раза на него в пути были засады, но он удачно отбивался. Потом, уже в самом Чупрате, на базаре, его чуть было не схватила стража: «Бродяга! Взять его!» А он ушел от них по крышам. Потом, еще через пять дней, уже в придорожной сидячей ночлежке, его едва не отравили из-за денег. Вот только денег у него к тому времени давно уже не было, кончилось. После еще случалось много всякого. Да, время тогда было неспокойное, чего и говорить, до Бурка было еще далеко, в провинциях шатание. Девятый Легион сжег королевские штандарты, занял понтонные мосты и никого не пропускал на левый берег – и Рыжий перебрался вплавь. А там Холлвилл лежал в еще дымящихся развалинах, мятежники ушли, и губернатор злобствовал – хватали всех подряд и отправляли на принудительные восстановительные работы, в основном земляные. Но Рыжий исхитрился, проскользнул через заград-кордоны, и, сойдя с тракта, углубился в лес. Шел лесом, постоянно прятался, и только уже в Гольстоне, в трех днях пути от Бурка, наконец началась настоящая власть. Но зато там, где власть, там йорам не было места, а если и было, то только на столбах – в щедро намыленных веревочных ремнях и с языками на плечо. И, значит, если хочешь пробираться дальше, то нужно как-то исхитриться. Рыжий подумал и пошел к старьевщику. И тот его бессовестно обжулил: за пояс и ремень предложил одну короткую дырявую попонку и пять серебряных пять монет – обкусанных. Сказал:

– А больше вам зачем? Скромнее надо быть. А я и так сильно рискую. Вот донесут квартальному, и что тогда? Мне из-за вас на столб?

Рыжий не стал с ним спорить, а переоделся, поблагодарил за помощь и вышел. Теперь на вид он был простым крестьянином, подавшимся на промыслы – по Тракту, в Бурк. Шел, скромно опустив глаза, сходил перед повозками в канавы, бил поклоны, спал, где придется, голодал. Зато уже на третий день проснулся еще затемно, вскочил и побежал – уже не по обочине, а по камням, – и не измотом, а уже почти догоном – пристал к толпе таких же как и он безродных и бездомных бродяг, в воротах заплатил налог…

Глава вторая

БАШНЯ СЕМИ ПЕЧАЛЕЙ

И вот он, долгожданный Бурк! Кругом кирпичные дома в четыре, пять и даже больше этажей, по улицам снует народ, грохочут экипажи. Пыль, теснота, крик попрошаек, зазывал, визг, ругань, смех. Рыжий попятился, зажмурился. Его толкнули раз, другой – и он пошел вначале вдоль стены, потом, немного осмелев, свернул, перебежал за экипажем, опять свернул, взбежал по лестнице, потом спустился по фонарному столбу; толкался, прыгал, продирался, смотрел по сторонам и, наконец, сообразил, где он находится. Это были Мелкие Ряды, а слева улица Жестянщиков, а дальше Главные Весы, Парламент, Резиденция, то есть всё в точности, как в Книге. Это его сразу успокоило. Рыжий сел на бордюр, немного посидел, встал и опять пошел дальше. Теперь он еще внимательней смотрел по сторонам, запоминал: ломбард, тряпичная, меняльная контора, храм, сукновальня, ювелир, опять тряпичная, пекарня… Так он ходил, петлял по городу, потом, проголодавшись, зашел в дешевую костярню, пообедал, потом опять ходил, смотрел, запоминал…

И снова оказался возле храма. Был будний день, толпа спешила мимо. Рыжий постоял возле двери, подумал… И вошел. Прошел, стараясь не шуметь, в центральный неф и остановился возле колонны. Осмотрелся. На стенах – лики, росписи. Курились благовония, мерцали свечи. А все скамьи были пусты. Никого в храме не было. Лишь впереди, на возвышении, зурр в черном одеянии стоял у кафедры, читал – чуть слышно, неразборчиво. Рыжий прислушался и сразу же узнал – это были «Видения Стоокого», часть третья, «Очищение». Стоокий, думал Рыжий, это их кумир, он учит, будто ни Солнце, ни Луна, ни даже Космос, а единственно наша Земля – основа жизни. А Океан, который окружает нас – это смерть. А Досточтимый, тут же вспомнил Рыжий, тот наоборот утверждает, что жизнь вышла из вод Океана. Но Досточтимый пишет для немногих, и что из того, если эти немногие с ним соглашаются, когда все остальные их не слышат? Но они так же не слышат и Стоокого, ибо вот храм – он пуст, в нем только зурр и Рыжий, зурр говорит: Земля не продается и не покупается, Земля, как жизнь – для всех, так нас учит Стоокий. Только зачем для всех, сердито думал Рыжий, когда в храм ходят только дети и старухи? Ну, или еще любопытные. Подумав так, Рыжий смутился, подошел к стене, прочел шестой завет – не верил, но прочел, – задул свечу и вышел из храма.

И он опять бродил по городу, рассматривал его и молча удивлялся, потом, устав, сидел на лавочке возле фонтана, смотрел на голубей, на облака. Потом в толпе зевак стоял у Резиденции и наблюдал за сменой караула. Гвардейцы – сытые, в надраенных кольчужках, в высоких шлемах с перьями – маршировали по плацу, кричали «Арра! Арра!». Шаг у них был хорош и выправка вполне достойная, отметил Рыжий. Правда, в шестой шеренге дважды засбоили, а в седьмой один ремень был недотянут. Но это, конечно, пустяк, мелочи, а во всем остальном церемония Рыжему очень понравилась. Потом часы ударили семь раз и загремели барабаны, запели трубы – и толпа отхлынула. Вышел герольд, весь в позументах, заорал:

– Пади! Пади!

Все пали. Раскрылись золоченые ворота, и выехал один… второй… третий, четвертый, пятый экипаж. На пятом ехал сам король. Он был в пушистой белой мантии и золотой, густо усыпанной бриллиантами короне. Толпа при виде короля кричала, ликовала. Король едва заметно улыбался, подслеповато щурился, кивал. Король был очень стар, седой, трясущийся. И, говорили в толпе, он уже почти не ходит. А прежде, вспомнил Рыжий, князь рассказывал…

Но дальше вспомнить не успел, потому что король и все, что были с ним, уже проехали. Они, как сказали в толпе, спешили на эрл-прием в Лампическом дворце, там, говорили, будут чествовать победу над Девятым Легионом, Крактель Четвертый – долгих ему лет – раздаст особо отличившимся награды, примет послов, а после будет бал и фейерверк…

Зеваки стали понемногу расходиться. И Рыжий тоже пошел с площади. На улицах уже горели фонари. Чем дальше Рыжий отходил от центра города, тем прохожих становилось все меньше и меньше, а мостовые уже и щербатее. А вот брусчатка совсем кончилась. Где это он, подумал Рыжий, осмотрелся и узнал – это была Гусиная застава. Канавы, грязь, преступность, сразу вспомнил он, прошел еще немного и остановился возле высокого серого дома. Это была ночлежка для сомнительных. Рыжий подумал: то, что надо, и вошел.

И тут же подумал: ну и ну! Потому что попал в смрад и чад! А как там было натоптано! А как накурено! И ко всему еще было темно. Хозяйка – в рваном чепчике, дородная – лежала у себя за загородкой и отказалась принимать.

– Пьяна! – шепнул ее подхватный. – Как грязь пьяна! Не обессудьте, господин. Деньги вперед, и я…

Рыжий поморщился, но заплатил. Подхватный – пегий, шустрый малый – провел его по лестнице на самый верх, под крышу, и спросил:

– Вам эту или эту?

– А где лучше? – спросил Рыжий.

– Конечно, здесь! – уверенно сказал подхватный, поворачиваясь влево. – Здесь дверь крепче. И окно поуже. Народ-то у нас, сами понимаете…

Рыжий молча согласился. И вселился. То есть вошел, закрыл за собой дверь и осмотрелся, и прислушался. Слева, за стенкой, пели, справа было тихо. А обстановка в комнате была такая: стул, табурет и пуфарь. Пуфарь был колченогий и продавленный. И еще на подоконнике Рыжий увидел кружку, миску и объедок свечи. И всего этого было вот сколько: три шага в ширину и пять шагов в длину. Рыжий немного походил по комнате, потом зажег свечу, придвинул табурет к окну, сел и задумался…

Не думалось. Тогда Рыжий зажмурился, представил себе Книгу и начал ее мысленно листать. Листал, листал… Еще сильней задумался. Еще бы! В Книге о Башне говорилось очень скупо и туманно. Ее, так было сказано, так просто не найти. Она не скрыта, а наоборот – ты просто можешь каждый день ходить мимо нее и так и не заметишь, что вот она перед тобой – стоит и ждет тебя. А может, и не ждет. Так что искать ее, или даже просто надеяться на то, что ты ее когда-нибудь найдешь, нет никакого смысла. Подумав так, Рыжий нахмурился, встал, прошел к двери, закрылся на крючок, вернулся и лег на пуфарь, но ему не спалось, и он еще долго лежал, ворочался, слушал крики за стеной, бой городских часов…

А потом незаметно уснул. Утром он проснулся достаточно рано, спустился вниз, позавтракал и познакомился с хозяйкой, еще раз дал залог, ибо подхватный утверждал, что денег он вчера не брал; нагло смотрел в глаза и повторял: «Чист, как слеза! Чист, как слеза!» – и Рыжий не стал с ним спорить, а только велел прибрать у него в комнате и ушел, как он сказал, по делам, а сам весь день бродил по городу и убеждал себя, что ходит просто так, он ничего не ищет, а только смотрит и запоминает – из любопытства, вот и все. А Башня может быть и не из камня, думал он, а это вообще одна метафора, и поэтому да разве стал бы он ее искать? И он ходил, болтался, просто так. День. Пять. Нотариус. Ошейная. Меняльная. Костярня. Шум, гам. Квартал, еще квартал… Ну а под вечер он всегда спешил на улицу Стекольщиков и заходил в книжный подвал. Там было тихо и прохладно. Старик, сидевший у двери, приветливо кивал ему и спрашивал:

– Чего?

А Рыжий отвечал:

– На ваше усмотрение.

Потом брал поданную книгу, садился в угол и читал.

… Когда он в первый раз пришел в этот подвал, старик долго смотрел на его серую попону, а после, мягко улыбнувшись, предложил «Стихи», но Рыжий сразу отказался. Тогда старик придвинул ему сразу стопку, там были «Сонник», «Уши следопыта», «Двенадцать юных дев», «Записки тамады»… Рыжий брал книгу, открывал, читал заглавный лист и морщился. Тогда старик не выдержал, спросил:

– А сами вы хоть знаете, что ищете?

– Да, – твердо сказал Рыжий, – знаю. Вот я в последний раз читал «Книгу Всех Знаний» Досточтимого, и мне понравилось.

– О! – удивленно воскликнул старик. – Даже так! И дочитали до конца?

– Конечно.

Старик покачал головой, помолчал и сказал:

– Ну а в шестнадцатой главе, параграф третий, часть восьмая…

Рыжий победно усмехнулся и ответил:

– Там сказано: «Иные же убеждены, что мир непознаваем».

Старик задумался и отвернулся. В подвале было много книг – на полках, на полу и на столах… И всего трое посетителей. Один, должно быть из военных, сидел с погасшей трубкой в зубах, смотрел в подслеповатое окно и думал о чем-то своем. Стряпчий – худой, взъерошенный – листал толстенный альманах, зевал и щурился. И лишь девица в чепчике была по-настоящему увлечена: смешно склонив голову, она перерисовывала модную картинку. Старик вздохнул и, повернувшись к Рыжему, спросил:

– А вы откуда будете?

– Издалека, – уклончиво ответил Рыжий. Подумал и еще сказал: – Проездом.

Старик кивнул и отошел к стене, долго искал, смотрел на корешки… а после подал книгу и сказал:

– Вот, полистайте. Думаю, понравится.

Понравилось. Читал до темноты. Еще бы! Ведь это был «Трактат о четырех стихиях» Рентолаунта! А уходя, Рыжий оставил на столе монету и сказал:

– До завтра.

Старик кивнул ему в ответ и что-то проворчал… но что – нельзя было расслышать.

И с той поры, лишь только начинали надвигаться сумерки, Рыжий спешил на улицу Стекольщиков. Теперь старик встречал его как старого знакомого, усаживал за лучший стол и даже иногда вступал с ним в беседы – о новостях по городу, погоде, ценах и о прочих пустяках. То есть чего и говорить, Рыжий был счастлив.

И так прошло пять дней. А на шестой Рыжий проснулся, сел на тюфяке, радостно потянулся и так же радостно вспомнил, как вчера старик сказал ему, что приготовил для него «Размышления», труд Гернастейна Чермного о Первосиле, духе Равновесия, прелюбопытнейший труд… И вдруг насупился. Без всякого сомнения, подумал он уже без всякой радости, прелюбопытнейший, вот разве что… После чего похлопал себя по поясу и еще сильней насупился, шерсть на загривке вздыбилась, Рыжий оскалился… И все же сдержал себя, спустился вниз, позавтракал, сказал, что вечером расплатится, и вышел.

В тот день он не смотрел по сторонам, а просто шел – и вскоре пришел, точнее, стопы его сами привели, на Биржу. Биржа – это у них в Бурке есть такой высокий желтый дом с колоннами. Там Рыжий сперва долго слонялся по двору среди шумящей, спорящей, обтрепанной толпы, порой присаживался, слушал рассказчиков и осторожно прикидывал, как относиться к тому, что он только что услышал… и лишь потом встал в очередь, дошел до кабинета, назвался Ловчером, сержантом из Тримтака и тут же добавил, что он уволен в чистую согласно собственного выкупа. Чин записал его в журнал, снял отпечатки лап и прикуса, выдал жетон, отправил на раздачу – там проверяли силу и сноровку. Рыжий проверился – брал камни, поднимал и подбрасывал их, потом прыгал на стену, лазал по веревке – и был записан грузчиком на стройку. Строителям платили хорошо, поэтому он сразу согласился, спустился вниз, в распределитель, и там его зачислили в артель на мельницу при маслобойной фабрике. И там Рыжий полмесяца таскал на верхотуру кирпичи, давал две нормы, не скулил, не выпивал, не дрался, не прогуливал. И вообще, компаний не водил, ни дурных, ни полезных, а больше молчал. Его приметили, надбавили оклад. Потом узнали, что он грамотен – поставили десятником. Потом, зимой уже, учетчиком. И он опять, как и когда-то в Дымске, считал без косточек, в уме, и помнил все раскладки. Ему давали дачи – он не брал, звали к столу – не шел. В шесть вечера вставал, одергивал лантер – и к старику. Читал. Потом стал делать выписки. Чертил колонны, портики, рассчитывал фундаменты. Старик молчал. И он молчал. Придя домой, с соседями почти что не общался. Да и о чем бы он с ними говорил, чем развлекался?! Он в кубик не играл, не пил, в цирк не ходил, в долг не давал – копил. А накопив, врезал дверной замок, поставил в комнате сервант, повесил зеркало. Выписывал газету. И как-то раз в ней прочел, что в Дымске все спокойно; похода не было – ни в Лес, ни в Горскую Страну, но зато был пир по случаю Большого Примирения. Прочел… и равнодушно улыбнулся. Встал, посмотрел в окно, подумал: пруд, дыни, карта на стене и Книга в кожаном мешке, и заговор, и Зыбь – когда все это было? И было ли? Или еще: вот князь, он так любил порассуждать о том, что состоит в родстве с самим Крактелем, который выдал за него свою любимую дочь Айли. А здесь над этим все смеются, потому что Айли – это не наследная дочь, а по любви, и таких у короля больше десятка! Да и сам король здесь уже почти никого не интересует, потому что очень слаб, отошел от дел, не выезжает. Эрн, старший принц крови, вчера в Парламенте сказал…

А, впрочем, подумал Рыжий, что ему до этого? Там, в Дымске, грызлись, и здесь теперь эти ведут себя ничуть не лучше. И так везде и всегда, на то и Равновесие. И Башни нет. Да ее никогда и не было, Башня – это выдумка. А вот зато мельницу, то есть то обыкновенное мукомольное сооружение, его артель уже построила, потому что за мельницу было заплачено. А теперь взят подряд на Третий Акведук, и там Рыжего назначат уже обером и выдадут патент на обера…

А дальше что?! Рыжий вскочил и заходил по комнате. Час, два ходил и тяжело сопел, потом не выдержал, открыл сервант, налил себе душистых капель, выпил, успокоился. Лег…

Нет, не помогло. Так он и лежал тогда всю ночь с открытыми глазами. Там, в Дымске, думал Рыжий, это было не его, здесь, в Бурке – тоже. А где тогда его и что тогда его? Ведь Башни нет! Она придумана затем…

Зачем?! Рыжий вскочил…

И только тогда заметил, что уже наступило утро, оделся, вышел, не позавтракав, пошел. Шел, шел… И вдруг увидел перед собой дверь в подвал! Как он попал туда? Ведь он не собирался! Но если уж так получилось, то Рыжий спустился в подвал, остановился в дверях, поприветствовал. Старик, конечно, был немало удивлен, но сделал вид, что будто ничего особенного не случилось, встал и провел его к столу, дал книгу, а сам сел напротив. Рыжий взял книгу, развернул. На титуле было написано: «О крепости конструкций». Рыжий поморщился, закрыл.

– Что, я не угадал? – спросил старик.

– Ну, как сказать, – уклончиво ответил Рыжий.

– А так. Как есть.

Старик смотрел ему в глаза и улыбался. Рыжий молчал. В подвале было тихо. Рыжий осмотрелся. Пыль, как всегда, подумал он, и солнечные блики на столах. Потом услышал, как по улице проехал экипаж. Прошел разносчик, прокричал «Горячие! Горячие!». Потом опять стало тихо. Утром, подумал Рыжий, никто в подвал не заходит, все заняты…

И тут вдруг старик сказал:

– Мы с вами уже скоро год как знакомы, а так до сих пор один другому не представились. А ведь давно пора! Так вот, меня зовут Сэнтей. А вас?

– Ловчер, – заученно ответил Рыжий. – Я… это… Я учетчик на строительстве.

– А раньше?

– Хм… Сержант! Двойной Тримтакский Легион. Уволен в чистую.

– Наслышан, – и Сэнтей кивнул. – А если… будем искренни! – и тут он как-то странно улыбнулся. – Да вы только попробуйте! Скажите, кем вы были раньше. Ведь я же вам не враг. И мы одни.

Сказав это, Сэнтей усмехнулся. Рыжий отвел глаза. Тогда Сэнтей, немного помолчав, тихо сказал:

– Хотите, я за вас отвечу?

– Вы?! – удивился Рыжий.

– Да – по-прежнему тихо и совершенно спокойно ответил Сэнтей. – Так вот, вы не сержант, а намного выше по званию. В прошлом году вы прибыли сюда на поиски… не будем говорить, чего, но не нашли его. И разуверились в себе. И вообще, просто устали. Ну что же, если так, тогда вам пора возвращаться обратно. Тем более, что там, откуда вы пришли, вас ждут.

– Что?! – Рыжий подскочил.

– Да, это именно так, – невозмутимо подтвердил Сэнтей, – вас ждут. Не верите? Так посмотрите… Да, мне в глаза! – быстро сказал Сэнтей. И повторил: – В глаза. В глаза, я говорю! – Сэнтей уже почти кричал…

И вдруг исчез! Зато вместо него Рыжий увидел равнинский дворец, правда, поменьше княжьего да и крыльцо там было ниже. А на крыльце стоял Урван! И он кричал:

– Вот это встреча! Наконец вернулся! – и быстро пошел к нему с крыльца…

Но Рыжий отшатнулся от него, торопливо осмотрелся и подумал, что это и вправду Хвостов: пруд, дыни, пасека – все без обмана… И, главное, Урван, который стоял совсем рядом. И он уже хотел было обнять Рыжего, но не решился. Только сказал:

– Ух, как я рад! А мы-то уже думали…

И замолчал. Рыжий тоже молчал, он весь дрожал, его качало, он не удержался и сел. А Урван стоял над ним, сопел, переминался на стопах и, наконец, сказал:

– Прости меня. Я тогда… ну, это… не совсем хорошо поступил. Но, понимаешь, тут… А! – перебил он сам себя. – Пойдем, пока передохнешь, а утром сразу в Дымск. Вдвоем! Князь ждет тебя! Он так тогда и не поверил, что ты в Зыби утонул, а ведь там видели твои следы… Ар-р! Что с тобой? Ар-р! Ар-р!..

И все исчезло. Рухнуло! Пропало! Рыжий лежал возле стола. Сэнтей сидел над ним, осторожно тряс за плечо и приговаривал:

– Да что с тобой? Да что с тобой? Очнись!

Рыжий очнулся. Сразу встал. Перед глазами все плыло… Сэнтей спросил:

– Ну, видел?

– Д-да, – с трудом ответил Рыжий.

– И что?

– Твой… призрак, – сказал Рыжий. И уже быстро продолжил: – Да, конечно, просто призрак! Так вот: твой призрак обознался! Я никакой не Рыжий, я… – и замолчал, насторожился.

– Ловчер? – спросил старик.

– Нет.

– А кто тогда?

– Никто! – гневно ответил Рыжий и медленно опустился на пол, привалился к стене и перевел дыхание. – Я – это я, и больше ничего.

– Так, хорошо, – Сэнтей прищурился. – Ты – это просто ты. Что было – умерло. Жить, как другие, ты не хочешь. Да, кстати, и не можешь! Но зато у тебя есть одна мечта. Ведь это так? Ведь есть?

Рыжий подумал и сказал:

– Раньше была.

– Но почему же? – быстро продолжил Сэнтей. – Она есть и сейчас! Иначе бы ты давно уже вернулся в Дымск или пришел в Коллегию и получил там патент на обера. Но Башня не дает тебе покоя…

– Но Башни нет!

– Есть.

– Где?

– О! – и Сэнтей даже причмокнул. И продолжал уже тихо, неспешно: – Найти ее – это великая удача. Такое мало кому удается. Но, думаю, внук Старой Гры… Я не ошибся?

Рыжий не ответил.

– Ну, хорошо, – сказал Сэнтей. – Договорились раз и навсегда: что было – умерло. И вообще, а было ли оно? Конечно, не было. И, значит, так: ты Ловчер, а я Сэнтей. И ты пришел ко мне, спросил, а я тебе ответил: да, ты войдешь в Башню Семи Печалей, но только тогда, когда придет твой срок. Ну а пока будет вот что. Вчера мне принесли одну книгу, в ней шесть подпорченных страниц. Так вот, пойдем, я дам тебе пергамент, перо и все остальное необходимое. Отныне ты будешь переписывать то, что я буду тебе поручать, и я буду тебе за это платить. И так будет каждый день. Годится?

– Да.

– Вот и прекрасно!

Глава третья

МАСТЕР ДРЭМ

И началась совсем иная жизнь. Утром, позавтракав, Рыжий сразу приходил в книжный подвал на улицу Стекольщиков, там, в задней комнате, садился за конторку и своим крупным, аккуратным почерком переписывал пришедшие в негодность книги. Работал он весьма добросовестно, и поэтому, случалось, зарабатывал по целых три монеты в день, то есть ничуть не меньше, чем раньше учетчиком. А по вечерам Рыжий читал, теперь уже бесплатно. И книги он теперь брал уже не с полок в общем зале, а опять же в задней комнатке, рядом со своей конторкой, в маленьком железном шкафу, укромно стоявшем за массивными напольными часами. Сэнтей дал ему ключ от того шкафа и сказал:

– Читай всё, что тебе понравится, но только в зал не выноси. Ни в коем случае!

Рыжий с удивлением посмотрел на Сэнтея, но вслух ничего не спросил. Тогда Сэнтей сказал сам:

– Я вижу, это тебя удивило. Но, тем не менее, теперь тебе нужно будет привыкнуть к такому порядку. Так надо. И вообще, отныне будет так: всё, о чем ты прочтешь, ты теперь будешь пересказывать только мне одному. А почему это так, опять скажу только одно: так надо!

И так оно с того дня и повелось: Рыжий вначале переписывал то, что ему бывало задано, потом читал то, что сам выбрал в шкафу, а потом пересказывал то и другое. Сэнтей его внимательно выслушивал, кивал… А после, улыбаясь, возражал, опровергал, доказывал обратное. А Рыжий должен был не соглашаться с ним и – только обоснованно – отстаивать свои суждения. А если это у него не получалось, тогда Сэнтей подбадривал его, подсказывал… и снова возражал. Лежал на пуфаре, задумчиво прищурившись, смотрел на потолок и рассуждал – порой очень подолгу. Спор для него был как любимая игра, как для других кубик или шу. Спор, говорил он, это высшее познание, спор это жизнь, жизнь это спор, и, значит, всё, что нас окружает, достойно спора, то есть переосмысления. И Сэнтей действительно мог спорить обо всем.

И только один раз, заслышав о Создателе, он тотчас помрачнел, сказал:

– А вот об этом лучше помолчим. Не нам о нем судить.

А после встал, подошел к столу, зажег в спиртовке огонь и сказал, что им уже пора обедать. Сэнтей жил один и не держал прислуги, поэтому он сам себе готовил и сам же присматривал в доме за порядком. Когда Рыжий спросил у Сэнтея, откуда он узнал о его дымском прошлом, Сэнтей ответил так:

– Прочел. В твоих глазах. – Но тут же рассмеялся и добавил: – Не бойся, это шутка. Ведь ты же знаешь, что читать в чужих глазах запрещено законом.

И Рыжий не посмел расспрашивать его об этом подробнее, а медленно лег и задумался. Сэнтей, думал Рыжий, ни разу ему не грозил и никогда ни в чем не упрекал. И вообще, движения его всегда были неторопливые, спокойные, речь тихая. Даже с разносчиком, который приносил ему продукты и брал за них втридорога, Сэнтей был неизменно вежлив. И тем не менее, когда Сэнтей вдруг замолкал и уходил в себя, Рыжий не смел его тревожить, и это был вовсе не страх, не почитание, а нечто ему прежде совсем незнакомое. Или давно забытое, потому что, вспомнил Рыжий, нечто подобное он ощущал в Дымске на реке, когда видел Подледного Незнакомца…

Нет, тут же подумал Рыжий, тогда это было просто обычное видение, явный обман. А вот зато потом, когда он словно бы опять попал в Хвостов к Урвану… А там тогда что было, разве не видение? Рыжий задумался…

И тут вдруг Сэнтей, как будто прочтя его мысли, сказал:

– А так оно тогда бы и случилось. Тебе же тогда открылась твоя возможная Судьба. Но ты от нее отказался.

– А если бы? – спросил Рыжий.

Сэнтей пожал плечами, улыбнулся и уже хотел было что-то спросить…

Но тут вдруг раздался стук в дверь, Сэнтей пошел, открыл, и оказалось, что это к нему явился посетитель. Да, кстати, посетители. Там, в задней комнате, они появлялись довольно-таки часто – одни из них были с письмом, другие с новой книгой, а третьи просто останавливались на пороге, и все они, как правило, молчали. А если и вступали в разговор, так только с Сэнтеем, и при этом изъяснялись они весьма кратко и намеренно туманно. Кто это были такие и зачем они к нему приходили, Сэнтей не объяснял, а только иногда просил у Рыжего:

– Побудь там за меня. Я задержусь. У меня гость.

И тогда Рыжий выходил в общий зал, стоял у полок, выдавал заказы. Потом Сэнтей сменял его, и Рыжий возвращался за конторку и продолжал работать. До обеда. Обедали они наскоро, просто. После обеда Рыжий читал. А вечером Сэнтей опять расспрашивал его, и Рыжий излагал прочтенное и делал выводы, и спорил – не распаляясь, не сердясь, а всё более и более умело отыскивая изъяны в тех логических цепочках, которые выстраивал Сэнтей. И тот все чаще стал хвалить его. А Рыжий с каждым днем улыбался все реже и реже. Так шли недели, месяцы. Когда же Рыжий, наконец не выдержав, обмолвился о Башне, Сэнтей едва заметно улыбнулся и сказал:

– Я думаю, что ты скоро найдешь ее.

– А скоро, это как?

– Все в свой черед. Пиши. Ищи.

И он писал. Читал. И обсуждал прочтенное. А возвратившись домой, лежал и вспоминал о том, что было узнано им за день, вникал, сопоставлял… Но все было напрасно. А утром, приходя в подвал, Рыжий уже не с любопытством, а с явным раздражением смотрел на книги. Вон, думал, сколько их, и в каждой что-то новое: там вечный двигатель, там философский камень, там чудо-эликсир, там… там… А Башня где? И кто такие эти посетители? А сам он теперь кто? Да, похоже, никто! Ведь он даже собственное «я», и то уже не чувствует. И что вокруг него творится, ему уже тоже почти безразлично. Умер Крактель, и в Бурке разразилась смута – пять принцев крови подняли мятеж, толпы на улицах, разбой, дороговизна, хозяйка говорит: «Закроюсь, всё продам, уеду», и ходит в храм, и ставит, ставит свечи, и молится, и молится, сейчас так поступают многие… А он по-прежнему Стоокому не верит. Стоокий возвестил: Земля – основа жизни, но ведь это не так, ибо Земля и вообще весь мир – это создание Создателя. А о Создателе, сердито думал Рыжий, Сэнтей не говорил и даже слышать о нем не хотел, и всякий разговор на эту тему немедля резко пресекал. А вот зато мастер Дрэм…

Дрэм был одним из посетителей. Появился он так: вошел, держа под мышкой книгу, кивнул вместо приветствия и сразу сел. Вид у него был мрачный, даже слишком. Рыжий поднялся и хотел было уйти, потому что он всегда так поступал, когда являлись подобные гости, Сэнтей даже просил его об этом. Но тут Сэнтей вдруг возразил:

– О, нет! Сиди, сиди! На этот раз это к тебе, а не ко мне.

– Как? – удивился Рыжий.

– Так. Дело в том, что мастер Дрэм, – и тут Сэнтей кивнул на посетителя, – он сейчас пишет труд о северных народах. И ему хотелось бы кое-что в этом вопросе уточнить. Он надеется, что ты ему в этом поможешь. Не правда ли?

Дрэм утвердительно кивнул. Потом сухо, напыщенно сказал:

– Не беспокойтесь, юноша. От вас мне будет нужен только один Дымск. Его законодательство. Налоги. Быт. Обряды. Вы, говорят…

– Да! – торопливо перебил его Сэнтей. – Это верно. Мой ученик бывал там. И не раз. Торговля, по делам… Ну, Ловчер, что ты на это скажешь? Может, действительно поможешь, а?

Рыжий молчал, смотрел на посетителя. Тот был сухой, в подпалинах, надменный, в его глазах так и сверкала ничем не прикрытая насмешка. Так-так, гневно подумал Рыжий, ну, хорошо, приятель, хорошо! – и приосанился, взял поданную Дрэмом книгу и с лязгом расстегнул ее застежки, раскрыл на титуле. Там было золотом начертано: «О варварах». Рыжий скривился, закусил губу и сделал вид, будто задумался. Сэнтей неслышно встал и вышел из комнаты. Дрэм пересел напротив, ближе к Рыжему, и подсказал:

– Равнина – это сто двадцатая страница. Там еще есть закладка.

Рыжий нашел закладку, а после резко развернул, где надо, и прочел: «Сия страна, что расположена на севере, за Спасительной Зыбью, суть первобытная монархия с зачатками примитивного народоуправления. Вероисповедание – язычники. Климат умеренно-континентальный. Осадки: в январе…» И далее, и далее, и далее красивым, ровным почерком, убористо, доходчиво. С примерами и ссылками, таблицами, обмером черепов, народными приметами, рецептами и ценами на ярмарках – на свинов, на оружие. И всё это было совершенно верно изложено, ошибок не было ни в цифрах, ни в названиях, ни в фактах. И тем не менее, сердито думал Рыжий, да, дикари, конечно же, да, бедность, да, жестокость… Но сбой, он чуял, был, и сбой чудовищный, а вот найти его ему никак не удавалось. И уже только в заключении, вот этот вот абзац… Да, в нем вся суть, обрадовался Рыжий. Позиция. Ужасная! Но, правда, о позиции не спорят, еще успел подумать он, Сэнтей учил, что это неэтично…

И все-таки Рыжий подчеркнуто медленно перевернул последнюю страницу и отодвинул труд на край стола, затем, повременив, совершенно спокойно сказал:

– Нет, это не годится.

– Что?! – хрипло выдохнул Дрэм, не веря собственным ушам.

– Да, не годится. Всё, – уверенным и ровным голосом продолжил Рыжий. – Вы пишете о варварах. И утверждаете, что дикость – это данность, константа. А я же говорю: Создатель создал нас всех равными. Другое дело, что впоследствии…

– Создатель! – гневно рассмеялся Дрэм. – Ты рассуждаешь о нем так, как будто ты сам уже в Башне. А ты…

И осекся, помолчал. А потом вдруг очень сердитым, жестким голосом заговорил:

– Что есть Создатель? Только аксиома, которую нам, увы, не дано постигнуть. Но зато мы, цивилизованное общество, это прекрасно понимаем и поэтому не тратим напрасных усилий на попытку добиться невозможного. А варвары, они и есть варвары. Вот, скажем, твой народ – дикарь и дикарем останется. А ты… Ты, их бывший первый воевода, ты – это просто досадное исключение, которое как раз и подтверждает данное правило. Вот поэтому ты, исключение, и не ужился на Равнине, пришел сюда, точнее, прибежал, даже приполз. В связи с чем я теперь и думаю, а достоин ли ты большего?

Дрэм замолчал, но продолжал внимательно, пронзительно смотреть на Рыжего. Рыжий, не выдержав, спросил:

– Вы, значит, знаете, кто я?

– Мы знаем все, – сердито сказал Дрэм.

– Кто это «мы»?

Дрэм не ответил, продолжал:

– Мы знаем все. Мы – это мы, а ты пока что еще никто. Правда, Сэнтей хвалил тебя. Вот я из-за этого и пришел, и наблюдал тебя, читал тебя, пока ты читал мою книгу. Ну а теперь дело за малым. Ты не бойся. От этого еще никто не умирал. Другое дело, что…

Дрэм резко встал и поднял лапу, что-то прошептал…

И сразу наступила кромешная тьма! И всё – пол, стены, потолок – в одно мгновение исчезло…

Но Рыжий почему-то не упал, а он застыл, повис в кромешной тьме, его обуял дикий страх.

– Дрэм! – крикнул Рыжий. – Где ты?

И тотчас боль – невыносимая – рванула его изнутри! И его шкура лопнула, и затрещали его кости – и он начал разрываться на куски! Вот – лапы прочь! Вот – тело. Голова! И вот уже только одни глаза остались от него, и те глаза смотрели в темноту. И еще была мысль, и она гремела, словно колокол: «что?!», «что?!»…

И вдруг откуда-то издалека раздался голос Дрэма:

– Видишь? Видишь?! Ну, отвечай!..

И в той кромешной тьме Рыжий увидел шар – голубоватый. Шар плыл к нему. А где-то вдалеке едва искрились ослепительные точки. Но эти точки оставались далеко, а шар всё приближался, приближался к Рыжему. В одних местах этот странный шар был едва затянут легкой дымкой, в других темнел бушующими пятнами, и лишь вверху – быть может, это только показалось – Рыжий вдруг различил… И крикнул:

– Вижу! Вижу!

А вот что именно он видел, он об этом сразу же забыл, потому что он уже очнулся – в той же комнате. А Дрэма там уже не было. И книги его не было. А это что? Рыжий торопливо разжал лапу…

И увидел в ней шар. Точнее, шарик – белый, костяной, шероховатый. Рыжий повертел его и так и сяк, но никаких надписей и никаких знаков на нем не увидел. Тогда он встал и подошел к столу, сел, попытался думать хоть о чем-нибудь, но ничего не получилось, были одни обрывки мыслей, страх. А после не осталось даже страха. Рыжий сидел, зажав в лапе шар, смотрел перед собой. И так прошло много времени – может, целый час, а может, даже два. Вот и спиртовка уже догорела, стало совсем темно…

Вдруг бесшумно растворилась дверь, и в комнату вошел Сэнтей, прошел и сел напротив Рыжего. Зевнул, прикрывшись лапой. Подождал. Потом спросил:

– Он ушел?

Рыжий кивнул. Сэнтей опять спросил:

– Что передал?

Рыжий разжал кулак – шар лег на стол и покатился. Потом замер. Сэнтей смотрел на шар и улыбался. А Рыжий, подождав еще немного, прошептал:

– Я больше так не могу. Мне очень душно. Я как будто попал в подземелье.

– О, нет! – глухо сказал Сэнтей. – Ты просто очень долго шел и наконец пришел. Теперь ты в Башне. Да, ты пока на самом ее дне. Да, Семь Печалей давят на тебя. И тебе сейчас очень тяжело, я знаю. Но знай и ты, что, может, очень скоро… Э, что это? – воскликнул Сэнтей. – Я вижу, ты не рад. Рыжий, очнись! Ты уже в Башне, понимаешь? Ты наконец нашел ее. Она тебе открылась, теперь ты с нами, ты наш брат, мы – твоя жизнь! Ну, что с тобой?

Но Рыжий ничего ему на это не ответил, встал и прошел по комнате. Потрогал лапой стену, шкаф. Достал одну книгу, вторую. Отложил. Сел и зажмурился. Гудела голова. Сэнтей стоял над ним и говорил:

– Вставай. Пойдем, я уложу тебя. Дам трав…

– Нет-нет, домой! – решительно воскликнул Рыжий. – Только домой, – и встал, и как слепой пошел к двери.

Сэнтей сказал:

– Завтра утром я жду тебя. Жду, слышишь меня, брат!?

Рыжий кивнул. И вышел – в кромешную тьму.

Глава четвертая

БРАТ

Как он тогда пришел к себе и как лег спать, Рыжий ничего об этом не помнил. Проснулся же он как обычно рано, с рассветом, голова у него была ясная и совсем не болела, и в теле у него была легкость. И вообще, он чувствовал себя так, как будто вчера с ним ничего особенного не случалось. А вот, правда, вставать с постели ему совершенно не хотелось. Да и зачем ему вставать, подумал Рыжий, зевнул и потянулся, спешить-то ему теперь некуда. И он лежал, помаргивал, поглядывал на потолок. Потом все же не выдержал и сунул лапу под подушку…

И вытащил оттуда маленький, шероховатый шар и еще раз его рассмотрел – теперь уже при дневном свете. Шар был как шар, примерно такими же шарами дети играют в лунки. И в то же время это был знак, да и еще какой! Но думать об этом совсем не хотелось. Рыжий убрал шар под подушку, лег и опять лежал. Ну вот, лениво думал он, теперь его мечта сбылась, он наконец в Башне. То есть он как бы здесь, у себя в комнате – и в то же время он там. А семь печалей, о которых он в свое время слышал столько всяких многозначительных намеков, на него никак не действовали. Но, правда, не было в нем и радости, а было только какое-то странное чувство. А может, подумал Рыжий, это просто ощущение того, что счастье – это только один краткий миг? Нет, для такой громады это слишком банально. А что же тогда? Рыжий рассерженно зевнул, встал и заходил по комнате. После умылся. После стоял у зеркала и смотрел на свое отражение, и сам себе то кивал, то хмурился, то улыбался… Потом гневно подумал: глупо! – и резко отвернулся, надел лантер, браслет, после чего вновь заходил по комнате три шага так, пять этак. Долго ходил, потом остановился. Потом сел на пуфарь, опять засунул лапу под подушку… И тотчас же отдернул. Теперь Рыжий просто сидел и просто смотрел в окно. Там тоже всё было очень просто – черепица, трубы, облака, а дальше одна туча. Мир, вдруг подумал Рыжий, это шар, а не диск, и он не стоит, точнее, не висит на одном месте, а летит в бездонном и бескрайнем Космосе, вот что ему вчера открылось, вот…

Р-ра, гневно перебил он сам себя, довольно, время! – и вышел в коридор, спустился вниз, в кормежную, сел во главе стола и велел подать ему к завтраку вина – чего, кстати, он давно уже себе не позволял. Хозяйка с удивлением смотрела на Рыжего. А он чинно ел, со смаком запивал, то есть он явно не спешил. Хозяйка не уходила, а продолжала смотреть на него. Потом даже присела рядом с ним и доверительно спросила:

– Случилось что-нибудь?

– Нет, – ответил он и улыбнулся. – Я это так просто. Задумался.

– О ком?

– Так, обо всем.

Рыжий доел и положил на стол монету, встал и пошел к двери. Он шел и чувствовал, что она смотрит ему вслед. Крикливая, дородная, подумал Рыжий, со всеми прочими она не церемонится, а с ним… Ну, да! Он улыбнулся и подумал дальше: да, эта фря, конечно, не Юю, но, правда, и он тоже совсем не Дангер. Зато он теперь в Башне, избранный, он знает, что Земля…

Вот же привяжется! Какая ерунда! Он уже шел по улице, держал лапы в карманах, не спешил. День был погожий, теплый. Кругом была толпа, крик, брань, лязг экипажей, попрошайки. Да, тут уже не очень-то поразмышляешь! И Рыжий, как всегда, твердо расставив локти, опять толкался, продирался, порой уступал. Вот, думал Рыжий, он их всех умней, он в Башне, а Башня, это что? Другие ее никогда не увидят, ибо она глубоко скрыта в его душе и говорить ему о ней никому нельзя, нужно молчать и жить, как все, ничем себя не выдавая, казаться таким же, как все – примитивным, неразвитым. Но, правда, тогда, простите, для чего…

Р-ра, глупости, тут же подумал Рыжий, прибавил шагу и занервничал, даже поскрипывал зубами. Налево. Прямо, поворот. Под лестницу и в арку, потом еще раз поворот…

И вот он пришел, открыл дверь и остановился в пороге. Сэнтей сразу приветствовал его:

– Вот видишь, брат, все хорошо! Я ждал тебя. Пойдем.

Они прошли через еще пустой в такое время общий зал и вошли в свою рабочую комнату. Там Рыжий сел за конторку и сразу, по привычке, взялся за перо.

– Нет-нет! – сказал Сэнтей и улыбнулся. – Забудь об этом. Мы же теперь оба в Башне. А те, кто в Башне, те не повторяют, а… – и намеренно замолчал и опять улыбнулся.

– Создают сами? – спросил Рыжий.

– Почти, – кивнул Сэнтей. – То есть, конечно, создают, но только не для всех. Ты, надеюсь, меня понимаешь?

– Да, кажется, – не очень-то уверенно ответил Рыжий.

– Вот и прекрасно! – так же без особой уверенности сказал Сэнтей. После прибавил: – Очень…

И замолчал. Теперь Сэнтей смотрел ему в глаза, о чем-то думал, сомневался… и наконец сказал:

– Да. Башня – это Башня. Я же еще раньше говорил, что ты, пусть и не сразу, но обязательно войдешь в нее. И я не ошибся. Ты рад?

Рыжий молчал. Сэнтей, немного подождав, сказал:

– И правильно. Ведь что есть радость? Это владение чем-либо, достижение, успокоение. А кто сможет достигнуть края Бесконечности? Или кто остановит Время? И поэтому здесь, в Башне, радости не бывает. Есть лишь печаль. Точнее, семь печалей.

– Ровно семь? – спросил Рыжий.

– О, нет, конечно же, не семь, – Сэнтей заулыбался. – «Семь» – это просто дань традиции, привычное название, и не более того. На самом же деле их, как ты прекрасно понимаешь, тоже бесконечное множество. Но самая главная из них, так называемая Великая Печаль… Ее суть состоит в том, что мы, жители Башни, не можем, точнее, не имеем права передавать им, всем остальным, всё то, что нами в этой Башне создано или разведано, или узнано. Ты спросишь, почему это так, и я отвечу, что тут дело в том, что они – то есть все те, которые остались вне Башни, – они нас не понимают. И не могут понять. Им это не дано. Странно, не правда ли? Ведь на вид они как будто совершенно такие же, как и мы, но это только на вид, а вот по своей сути, по своим возможностям они совсем иные. Вот почему, я повторюсь, они не могут понять нас. И поэтому всё, что мы здесь, в Башне, создаем, мы в Башне же и оставляем. Теперь тебе понятно?

– Да, – нехотя ответил Рыжий. И сразу быстро спросил: – Но что же тогда получается? Что Великая Печаль неразрешима?

– Да.

– И ты уверен в этом?

– Да, абсолютно уверен, – намеренно четким и даже несколько надменным голосом ответил Сэнтей. И так же надменно продолжил: – Великая Печаль есть аксиома, на коей все и зиждется. Она гласит: с одной стороны есть мы, допущенные в Башню, а с другой есть все остальные, другие, то есть с одной есть разум, а с другой есть сила. Мир двуедин, то есть он как весы, и мы – это одна их чаша, а все они – это другая. И наша главная задача заключается в том, чтобы содержать эти вселенские весы в покое – и тогда мир, в котором мы пребываем, будет стоять и здравствовать до той поры, пока в нем поддерживается это Равновесие. Мы, Башня, то есть наша чаша, это очень хорошо понимаем, и как только можем, стараемся соблюдать величайшую осторожность. Но их, других, на другой чаше, становится всё больше и больше, весы всё сильней колеблются… Вот мы и ищем тех, кто обладает разумом, чтобы хоть как-нибудь удержаться и не дать тем, другим, перевернуть эти весы. Однако очень страшно ошибиться! Ведь если мы введем к себе, на нашу чашу, в нашу Башню, кого-нибудь из них, других, то ведь тогда… – Но тут Сэнтей вдруг замолчал и посмотрел на Рыжего, а после озабоченно спросил: – Ну, что с тобой опять?

Рыжий зажмурился и вновь увидел: тьма, искры, шар. Мир, вновь подумал он, это никакой не диск, и, значит, все те сотни книг, в которых это было сказано, написаны неправильно, или, что еще хуже, они намеренно лгут! Так почему бы и теперь… – Но эта мысль оборвалась, и вместо нее появилась другая: – Ох, голова горит, ох, тьма!.. – И Рыжий схватился лапами за голову.

– Ну, что? – опять спросил Сэнтей, теперь уже сердито. – Может, воды?

– Нет, продолжай, – тихо, с трудом ответил Рыжий, опуская лапы. – Всё хорошо, я слушаю.

Сэнтей еще раз посмотрел на Рыжего, теперь уже очень внимательно, и вновь заговорил:

– Так вот, мир двуедин. И жестко разделен – вот это нам, а это – им. А разделен он следующим образом. Вот, скажем, я читаю прошлое. Да, я знаю, есть такой указ: «Читать нельзя». Но его надо понимать так, что это им, тем другим, нельзя этого делать. А тем, кто в Башне, можно. И то не всем. Объяснить, как это определяется, то есть кому это из нас можно, а кому нельзя? Пожалуйста. Для этого делается проба. Вот, скажем, проба для меня: я узнал о том, кем ты был раньше, но я ведь на тебя никуда не доносил, и вообще, я же не вредил тебе и не искал для себя никаких выгод. Тем более, что выгод в этой жизни не существует. И, значит, если мне это известно, то есть если я верю в то, что нет выгод, то тогда я, ни для кого не опасный, вполне могу читать чужое прошлое. Да и потом, а что такое прошлое? – с азартом продолжил Сэнтей. – Оно прошло, безвозвратно исчезло и, следовательно, изменить его уже нельзя, оно застыло в Вечном Равновесии. Вот если бы можно было видеть будущее, то есть листать его как книгу и, заглядывая вперед, знать то, что все остальные прочтут только впоследствии! Вот если бы… – Но тут Сэнтей поморщился и замолчал. Потом вновь улыбнулся и продолжил: – Но всё это пока не важно. А важно только твердо запомнить вот что: мы – братья в Башне, а они – это все остальные. И пусть они себе живут, воюют, богатеют – там, за стеной, вне Башни, как им только вздумается! И пусть они и далее пребывают в уверенности, будто счастье это наивысшее благо, а печаль это наистрашнейшая беда… Ну, и так далее. То есть их жизнь – это сплошная суета, битва теней, обман. А на самом же деле, запомни: мысль – вот где жизнь, мысль правит всем!..

Сэнтей вдруг замолчал, долго смотрел на Рыжего, а после сказал уже так:

– Прости, я уклонился. Точнее, забежал вперед. Забыл, что ты, конечно, наш брат, но ты ведь пока самый младший из нас. А для того, чтобы ты как можно скорей возмужал, мы, старшие, должны тебе помочь найти себя. Ведь я же говорил: печалей – бесконечность, но каждый из нас должен отыскать свою, сугубо индивидуальную печаль. Или, может, ты уже нашел ее?

– Нет, – сказал Рыжий. – Я пока еще не знаю, – и попытался отвести глаза…

Но не успел – глаза Сэнтея ему этого не дали. Тогда Рыжий заставил себя ни о чем не думать… И какое-то время ему это удавалось. Ну а потом, когда он устал это делать, тогда он стал просто повторять: «я не знаю, я не знаю, я не знаю…» Потом, немного успокоившись, он начал вспоминать прочтенное – из каждой книги по абзацу, вразнобой – лишь бы только не дать себе сосредоточиться на том, о чем Сэнтею знать было совсем не обязательно. Это, конечно, было очень тяжело… Но удавалось! И продолжало, продолжало удаваться…

И, наконец, Сэнтей не выдержал и, опустив глаза, сказал:

– Да, может быть и так. Все может быть… Что ж, Башня велика, – продолжил он уже сердито. – Значит, тогда иди и ищи сам! Ты, скажем, можешь обратиться к Дрэму, и он откроет тебе Всестроение. А можешь оставаться у меня, и тогда я буду учить тебя уходу в прошлое – в свое или в чужое. Есть и другие братья. Нас ведь много. Ну, что ты выберешь?

Рыжий по-прежнему молчал.

– Так, – мрачно сказал Сэнтей. – Понятно. Значит, ни прошлое, ни Всестроение тебя не привлекают. Но, повторяю, Башня велика и безгранична, и ты можешь бродить по ней, искать свою печаль всю жизнь, ибо спешить у нас не принято. Спешат только тогда, когда бегут за счастьем – например, где-нибудь в Лесу в погоне за Убежищем. А здесь… Иди! Вверх два квартала, за костярню, под мост, через пустырь, и там будет стоять красный дом. На первом этаже вот так, – он показал, как именно, – ты постучишь. А говорить: «Подхватного не ждали?» А этот дом забудь. Пока тебя не пригласят сюда. Понятно?!

Да еще как, гневно подумал Рыжий, только зачем теперь идти и что теперь искать, когда он уже совершенно точно знает, что та печаль, которая его так привлекла…

Нет, ничего не говори, быстро подумал Рыжий, иди, жизнь – это суета… И как он там еще сказал? Хотя какая разница! И Рыжий резко встал и вышел.

Глава пятая

ПЕРВЫЙ ЭТАЖ

И вот Рыжий нашел тот дом, подошел ко второму подъезду и вошел в него. Там на первом этаже была только одна дверь, над ней висела вывеска, изображавшая большие настенные часы. Рыжий негромко, осторожно постучал – условным стуком, конечно. В ответ глухо послышалось:

– Войдите.

Рыжий вытер стопы о гребенку, толкнул дверь и вошел. Там и в самом деле оказалась часовая мастерская, на стенах, полках и стеллажах которой были расставлены или развешены самые разнообразные часы: разобранные, собранные, идущие, стоящие, старых, новых конструкций, большие, малые, простые и замысловатые. И всё это было в полумраке, потому что никакого верхнего света там не было, а только в углу, над рабочим столом горела небольшая лампа, а возле нее сидел мастер – лобастый, серый и, надо думать, низкорослый тип с толстым моноклем на глазу. В монокле сверкал отблеск лампы. Монокль был как огромный, сверкающий, сверлящий глаз. Рыжий, прищурившись, спросил:

– Подхватного не ждали?

– Нет, – сухо ответил мастер и, опустив голову, опять взялся за работу.

Монокль сразу поблек. Рыжий стоял в пороге. Со всех сторон вразнобой – и с разной силой звука – тикали часы. Лобастый часовщик держал в одной лапе пинцет, в другой отвертку и внимательно рассматривал только что вынутое им из часов маленькое зубчатое колесико. А еще Рыжий чуял неприязнь. Она была разлита в воздухе, она выталкивала прочь! Рыжий стоял, переминаясь на стопах, и чувствовал, как в нем вскипает зло… Но нет! Рыжий сжал челюсти и уравнял дыхание, а после не спеша, с достоинством прошел к столу и сел напротив мастера. Тот недовольно засопел, медленно отодвинул в сторону разобранный механизм, снял монокль, тщательно протер его и, глядя Рыжему прямо в глаза, негромко, но твердо сказал:

– Вакансий нет. Я занят.

Глаза у мастера были бесцветные, слезливые и сплошь в красных лопнувших прожилках. И этакое пугало – тоже мудрец из Башни, насмешливо подумал Рыжий, ладно! И сказал:

– А я к вам ненадолго. Только спросить, куда мне идти дальше, и все.

– Как это «все»? – спросил мастер и удивленно заморгал.

– А так, – жестко ответил Рыжий. – Вы мне не нравитесь.

– Ого! – довольно громко сказал мастер и тут же замолчал, прищурился… а после рассмеялся и воскликнул: – А вы мне наоборот! – И тут же добавил: – Не обижайтесь. Я сейчас. Вот только докручу.

После чего опять надел монокль и склонился над часами. Поставил анкер, запустил его. Часы затикали. Мастер прислушался… и немного сдвинул рычажок настройки. Потом еще, после чего опять прислушался. Р-ра, поразительно, подумал Рыжий, да как здесь, в этом сплошном тиканье, можно что-то понять и настроить?

А мастер усмехнулся и спросил:

– Ну, как теперь?

– Как будто хорошо, – на всякий случай сказал Рыжий.

– Тогда, – с улыбкой сказал мастер, – вот вам монокль, вот инструмент. Давайте, приступайте!

– Но я… – начал было Рыжий.

– Давайте! – строго сказал мастер. – Или уходите.

И опять на Рыжего уставились бесцветные, слезливые глаза. Теперь в них, ясно видел Рыжий, была уже не неприязнь, а просто насмешка. Р-ра, даже так! И Рыжий, сдвинув брови, взял монокль, приладил его поудобнее, потом взял в одну лапу часы, во вторую отвертку…

И началось! Потом пятнадцать дней подряд он разбирал и собирал часы разных конструкций. А мастер Эн, так звали этого лобастого, говаривал:

– Конечно, с виду все это просто забава. Но привыкай, мой друг, учись. Кропотливость и точность – великое дело. Ну, и терпение. И слух.

А сам сидел в углу на корточках, поглядывал на Рыжего, порой давал ему советы, а в остальное время просто разглагольствовал о каких-то совершенных пустяках. По крайней мере, именно такими представлялись они Рыжему. Но, тут же думал он, мастер не может быть столь глупым, значит, он нарочно притворяется таким или изъясняется иносказательно, и тогда Рыжий должен догадаться, на что он намекает, и принять его игру, и тогда мастер посчитает его достойным серьезных бесед – и перестанет притворяться, и заговорит по существу. Вот о чем думал тогда Рыжий и долго, еще целых две недели, он с большим вниманием (но не подавая вида) выслушивал речи мастера, пытаясь вникнуть в их скрытый смысл, но ровным счетом ничего даже мало-мальски интересного не мог в них найти. И очень злился. По вечерам, придя к себе в гостиницу, он плотно ужинал – Эн не кормил его, да, впрочем, он и сам тоже не ел, а только говорил и говорил, и говорил без умолку… Так вот, придя в гостиницу и там первым делом плотно поужинав, Рыжий затем запирался у себя в комнате, ложился на пуфарь, брал какую-нибудь книгу и начинал ее читать… Но мысли его путались, он быстро засыпал. Точнее, это был даже не сон, а так: упал, как провалился, потом сразу вскочил – а это уже утро. И он опять спускался вниз, поспешно завтракал, хватая все подряд – и рысью к мастеру! А там опять монокль, отвертка, винтики, колесики. Тик-так, тик-так…

Но где это он? С кем? И, что еще важней, думал Рыжий, ведь он не слеп и видит, и всё понимает… Вот только как об этом спросить? Ведь то, что он предположил о мастере, выглядело настолько глупо, что говорить об этом значило сразу выставить себя на беспощадное осмеяние! Но все равно еще через двенадцать дней Рыжий наконец решился и спросил – правда, не напрямую, а осторожно заходя издалека:

– А время, оно растяжимо?

Эн поднял брови, помолчал, потом сказал:

– Конечно. Ведь в детстве, как ты помнишь, дни просто летят, а в старости, поверь, это будет уже совеем по-другому. Однако… – и тут же добавил: – Давай, давай, не отвлекайся! Я буду говорить, а ты работай.

И теперь у них стало так: Рыжий работал, мастер говорил. Точнее, рассуждал. И уже не о пустяках, а всерьез. Порой сам с собою спорил. То есть начнет о чем-то говорить, а после сам же себя перебьет:

– Нет, все не так! Я был не прав. Точнее будет вот как…

И начинал заново. Но это если сам с собой. А вот возражений от Рыжего он просто не терпел! Мог закричать, мог нагрубить. Потом не извинялся – замолкал, сопел и не смотрел в глаза… И вдруг опять:

– Да, время! Объективное и субъективное. А время нации? Но чтобы разбирать подобное понятие, мы прежде всего должны решить такой весьма принципиальный вопрос: а что есть нация – объект или субъект? Если субъект, тогда мы можем говорить о жизни нации, то есть о ее рождении, взрослении, потом старении и, наконец, смерти – естественной или насильственной. Ну и, конечно же, при этом нельзя будет отбрасывать и такие объективные причины, как ее состав и численность, природные условия, в которых она вынуждена существовать, а также численность и характер ее соседей, которые, как правило, ей только мешают. А если же она объект, то тогда…

И вдруг, забыв о нации, он мог вдруг взяться рассуждать о колебаниях во времени – в доли секунд, почти неуловимых – и утверждать, будто причина этого лежит в движении планет вокруг Солнца. То есть полнейшее безумие, ибо причем здесь Солнце, думал Рыжий, или, вдруг думал, как знать, после чего, застыв, во все глаза смотрел на мастера, а тот вновь рассуждал о нации, о государстве, эволюции. О роке. О смерти. Об экспоненте времени – то есть о том, что перед нашей смертью время в нашем объективном сознании вдруг будто бы резко замедляется, и поэтому наши последние мгновения могут вместить в себя такое огромное количество самой различной информации…

И вдруг, словно очнувшись от нахлынувших на него видений, мастер Эн замолкал, насмешливо смотрел по сторонам, а после с гордым видом говорил:

– Часы! А что такое часы? Вот, мне их принесли, я их чиню и с этого кормлюсь. Но разве часы – это время? Нет, это самый что ни на есть банальный хронометраж, набор мертвых цифр. А вот настоящее, истинное Время – оно всегда живое и подвижное. Вот, например…

И тут он снова принимался рассуждать, теперь уже о петлях времени, о норах времени, попав в которые, ты можешь двигаться вперед или назад по шкале времени. То есть по своему собственному желанию, посещать – свое или чужое – будущее или же прошлое. И тут же добавлял, что это дело обычное – и при этом еще улыбался! Рыжий молчал, но был совершенно уверен, что мастер над ним издевается. Или сошел с ума. Шли дни. Перечинив все имевшиеся в мастерской часы, Рыжий спросил, что ему делать дальше.

– Как это что?! – сказал мастер. – Клиентов нет, значит, опять чини. Или ты хочешь сидеть без дела?

Нет, сказал Рыжий, не хочет, и начал разбирать и собирать и без того уже исправные часы. И слушать мастера. Тот говорил:

– Жизнь – это как река. А мы как листья на ее поверхности. И Время нас несет. Время – это течение Жизни. И это течение может сделать так, что чья-то жизнь протечет, даже, точнее, промчится очень быстро, да хоть в один день, а может взять и закружить тебя в водовороте. И утопить. Но может быть и такое, что пловец вдруг замечает, что над рекой в некоторых местах нависают ветки. Ну так чего зевать? Схватись за них, повисни, подтянись, ведь это же ветки, а ты лист, это же так естественно, и ты тогда… Ты что, не понял, что тогда? – вдруг резко спрашивал он. И тут же продолжал: – Тогда работай!

И Рыжий работал. И был очень внимателен. А когда понял, что его догадка не столь уж и бессмысленна, какой она ему показалась в самом начале, то он тогда… Нет, он еще три дня молчал, и только потом решился и спросил, на это раз уже напрямую:

– Так ты, значит, висишь?

Эн засмеялся и сказал:

– Нет, я сижу. Смотрю, как вас несет. И думаю, какие вы глупцы, ведь ветка же рядом!

– И ты, – Рыжий сглотнул слюну, – давно уже вот так?

Эн отвел глаза, задумался. Потом, все так же глядя в сторону, ответил:

– Да, уже сорок лет. Я, правда, не могу отсюда выйти. Там меня сразу подхватит течение. Да и другим войти ко мне тоже нельзя. Почти! Ведь моя дверь открывается только на условный стук, и только изнутри. Ты же знаешь! Ты же, я слышал, уже не раз пробовал открыть ее без стука. Так?

Рыжий промолчал. Эн встал. Глаза их встретились. В глазах, вспомнил Рыжий поучения Сэнтея, можно прочесть всё, что захочешь: судьбу, характер, мысли, чувства, прошлое. А здесь, Рыжий невольно вздрогнул, глаза у мастера были на этот раз совсем другие, то есть в них теперь была одна сплошная чернота, и больше ничего! Рыжий, поежившись, спросил:

– И… нравится… вот так вот… сорок лет?

Эн зло оскалился и с вызовом сказал:

– А что?! Ты думаешь, что я много чего за эти годы потерял? Я, может, ты хочешь сказать, что-то важное пропустил? Чего-то интересного не увидел? Или, наконец, ты думаешь, что я за это время мог что-то забыть? Только зачем мне выходить, чтобы вспомнить? Бурк и весь Мэг, да и Тернтерц, Даляния, Фурляндия, Ганьбэй… Вот где они все! – и он постучал себя согнутым пальцем по лбу. – Здесь! Понял? Вот…

И сердито мотнул головой, и заходил по комнате. После, немного успокоившись, Эн сел к столу, взял в лапы винтик, повертел его и отшвырнул. Винтик скатился со стола, упал. Рыжий хотел его поднять…

– Не надо, – сказал Эн. – Сиди.

Сидели. И молчали. И так продолжалось достаточно долго. Вдруг Эн опять заговорил:

– Зачем всё это? Суета. Я сам в себе. И ты в себе, только ты этого еще не понял. А может, и понял, да просто не хочешь себе в этом признаваться. А время, что оно дает? Только несет нас к смерти, вот и всё. А смерть есть тьма и пустота и глухота. Смерть есть полнейшее Ничто, ибо другой, потусторонней, жизни нет, как нет и другого времени. Нет!

Эн снова замолчал и нервно, сам того не замечая, тер лапой по столу, царапал на нём полировку. Потом сказал:

– Вот так вот и сижу. Я не спешу, ибо здесь время… Нет, не остановлено, а просто как в стенных часах – ходит, ходит по кругу: утро, день, вечер, ночь и опять утро. С той же самой точки. Здесь время как циферблат. Нет, как змея, схватившая саму себя за хвост. А дней недели, месяцев, пор года и тому подобного здесь у меня нет уже сорок лет. И поэтому и я, каким тогда здесь закрылся, такой и сейчас. И всё моё со мной. Мне даже есть, и то не нужно, ведь сутки можно потерпеть, не так ли?

Рыжий промолчал. Эн засмеялся и сказал:

– Вот так я и живу. Чиню часы и думаю. Иногда ко мне приходит кто-нибудь из братьев, приносит новые книги. Я их с интересом читаю. И снова думаю. И это очень просто, привыкаешь. И если ты хочешь, то я и тебя научу, и ты тогда тоже будешь, как я…

И замолчал. И вновь они посмотрели один другому в глаза. Глаза у Эна, это Рыжий видел четко, были без дна. Эн ждал. Точнее, затаившись, поджидал…

– Нет, – сказал Рыжий и встал. – Это как смерть.

– Смерть тела – да, – согласно кивнул Эн. – А мысли? А мысли живут. Значит, и я по-прежнему живой. А вот когда действительно, по-настоящему умрешь, тогда умрет и твоя мысль. Я смерти тела не боюсь, зачем мне мое тело, но смерти мысли… – и тут же поспешно сказал: – Садись, чего вскочил?

– Нет! Нет, – Рыжий попятился. – Нет, это не мое. Я думаю, что Создатель…

– Создатель! – рассмеялся Эн. – И ты о нем! А кто он такой есть? Он что, Первооснова? А если же не он, тогда и вообще… Что, всё равно уходишь?

Рыжий кивнул. Эн помрачнел. Сказал задумчиво:

– Ну что ж… – потом спросил: – Жалеть не будешь?

– Нет.

– А я бы пожалел.

Глаза их опять встретились. Ар-р, р-ра, смешно, подумал Рыжий, да что Эн, неужели ждет, когда он передумает?!

Но всё было намного проще – Эн встал и заходил по комнате, смотрел на стены, стеллажи и долго выбирал… а после взял обыкновенные, карманные часы на бронзовой цепочке и, протянув их Рыжему, сказал:

– Вот, отнесешь по адресу. Копченая застава, дом Дукков, бельэтаж.

– Кому?

– Там сам найдешь. Иди, – и мастер отвернулся.

Рыжий вышел.

Глава шестая

РАЗУМНЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК

Рыжий шел медленно, его то и дело толкали прохожие, он уступал дорогу экипажам, он шлепал по лужам… А мысль услужливо напоминала: лужа – вода – река – течение. Р-ра, безо всякой злости думал Рыжий, как это просто: река и листья на воде, и ветка над рекой, и надо только изловчиться, схватиться за нее и вылезти на берег, вернуться к часовщику – и вновь, как и тогда, в Лесу, перед ним откроется Убежище, ему будет даровано бессмертие…

И что с того, уже сердито думал Рыжий, зачем оно ему, когда он как был, так и останется желтым пожухлым листом, и гадкий осенний ветер теперь будет его бесконечно нести и швырять, пока опять не зашвырнет в реку. А он тогда опять полезет из реки. А ветер опять его туда загонит. А он опять! А ветер тоже опять! Вот какая тогда будет бесконечность, ему что, такого хочется? Или он хочет спрятаться у Эна? Но он не хочет прятаться, ни у кого! И вообще, а кто он такой, этот Эн? Кирпичик, и не более того. А Башня бесконечна, в нее только войди, и в ней можно плутать всю жизнь, даже бессмертную, и тебя вновь будет нести, швырять, как желтый пожухлый лист…

Тут Рыжий остановился, посмотрел по сторонам и подумал, что он никогда не возвращался, значит, не вернется и сейчас. Искать – это его судьба, его рок, его несет течением, и он плывет. А прыгать и тянуться к веткам – это глупо. И он пошел дальше. Теперь он шел значительно быстрей, и теперь уже не он, а ему уступали дорогу, и он уже перебегал перед экипажами. И добежал до Копченой заставы. Там Рыжий опять пошел медленно, постоянно оглядываясь по сторонам, и это было неудивительно, потому что это был весьма мрачный район: дома были из черной обожженной глины, а улицы такие узкие, что кое-где там даже двоим, и то было чуть разойтись. Дукки – это известный, древний род, думал Рыжий, но в последнее время они сильно обеднели, ибо стоят вне партий и сразу лишились поддержки. Теперь у них полно недоброжелателей.

А вот и показался тот дом, который он искал. Рыжий прошел мимо старинного парадного крыльца, когда-то очень величественного, а теперь сильно запущенного, и дальше, на углу, увидел лестницу, ведущую на бельэтаж. Рыжий взошел по ней и там, наверху, на маленькой террасе, на лавочке возле входной двери, увидел старика-привратника в такой же старой ливрее. Старик дремал. Учуяв Рыжего, он нехотя открыл глаза и проворчал, что до свистка еще нескоро, и, вообще, здесь посторонним делать нечего. Рыжий спросил, где это «здесь». Тогда старик уже совсем рассерженно ответил, что «здесь» – это, значит, в частном пансионе для отпрысков закрытого сословия, а наглый надоеда, который сейчас так крайне невежливо к нему прицепился, принадлежит ну в лучшем случае к каким-нибудь…

Но тут Рыжий уже не выдержал, схватил привратника за шиворот, как следует встряхнул его, а после резко отпустил. Привратник, оробев, присел и начал быстро-быстро оправдываться:

– О, господин! Да разве я чего? Да вы бы сразу так…

Но Рыжий рявкнул, и привратник замолчал. Тогда Рыжий достал из кармана часы, показал их, не давая в лапы, и спросил, кому из обитателей этого дома они могли бы принадлежать. Привратник сморщил лоб, подумал и честно признался:

– Не знаю. Я уже давно здесь служу, но таких часов никогда не видел. Но если вам это очень важно, так вы спросите у Юрпайса. Это здешний учитель геометрии. Часы, конечно, не его, откуда ему взять часы, это же такая вещь! Но вдруг он что подскажет. Он же так стар, что может помнить такое, чего уже никто другой не помнит. Это во двор во флигеле шестая дверь. Вас проводить?

– Не надо!

Старый учитель геометрии Юрпайс – тщедушный, маленький, что называется, одни глаза – жил скромно, даже очень. Всего добра в его каморке было это стол и стул, а рядом на полу стопа черновиков, а еще дальше, в углу на стене, черная грифельная доска, на ней чертеж двух параллельных плоскостей и там же расчеты. А на полочке возле доски мел и тряпка. И растоптанные крошки мела на полу. А сам Юрпайс лежал на топчане, по горло завернувшись в теплый плед, и с нежностью рассматривал часы, принесенные ему Рыжим, то и дело потряхивал их и слушал их ход, или царапал когтем по стеклу, что-то нашептывал, и наконец громко сказал:

– Пять лет держал! Ты представляешь? А дел-то там было всего сущий пустяк! Ну, может, пружина слетела. Я тогда, помню, ехал из Тернтерца. Зима тогда была, снег, гололед. А возница возьми да зазевайся. Мой экипаж не удержался на мосту, ну и… Да, юноша, вот именно! – продолжил он уже с бахвальством. – Я тогда жил, как говорится, на широкую стопу: держал пять слуг, кухарку, экипаж. И еще много чего у меня тогда было! А, кстати, тебя как зовут?

– Ловчер, учитель, – сказал Рыжий. – Я…

– А, брось! – отмахнулся Юрпайс. – Ну какой я тебе учитель? Ты брат, я брат. Вот только заболел я… старостью! – И засмеялся. Повторил: – Да, старостью, мой друг, больше ничем. Садись вот, угощайся.

Рыжий несмело сел к столу, принюхался. Хозяин снова рассмеялся и сказал:

– Да-да, и так теперь всегда. Утром баланда и чай. В обед баланда, каша, чай. На ужин сухари и чай. Каков наш пансион, таков и рацион. Стихи, короче говоря. Или стихия… Гм! Но ты не брезгуй, брат. И мне подай, если это тебе не трудно.

Рыжий подал ему того, что было на столе, то есть обед, Юрпайс ему отполовинил, и они перекусили. Потом Юрпайс опять прилег, старательно накрылся пледом и, приложив к уху часы, сказал:

– Вот тем и сыт. И тем здоров! А мясо это яд. Вино это дурман. А, впрочем, в юности…

И вдруг зевнул и замолчал. Лежал, смотрел куда-то в угол. Потом, не поворачивая головы, спросил:

– Как мастер Эн?

– Живет, – уклончиво ответил Рыжий.

Юрпайс понимающе хмыкнул, сказал:

– Премногих ему лет. А вот теперь ты, значит, от него ко мне. И ты не сам пришел, а он тебя прислал. В гневе прислал. Так?

– Так.

И опять наступило молчание, теперь уже надолго. И было совершенно тихо, слышалось только мерное дыхание Юрпайса да негромкое тиканье часов. Вдруг Рыжий подумал, что Юрпайс слушает их с таким замиранием, как будто это его любимая музыка. Или он просто спит с открытыми глазами?

Но Юрпайс не спал, потому что почти сразу тряхнул головой и сказал:

– Так-так, понятно, – и отложил часы в сторону. И продолжал, в упор глядя на Рыжего: – Ты, значит, прибыл с Севера, от варваров. А, впрочем, разве это важно, кем ты был раньше? Сейчас ты мой брат, и ты пришел сюда ко мне по совершенно конкретному делу. А я не мастер Эн, я знаю цену времени, и не Сэнтей… – Тут он приподнялся на локте. – Поэтому приступим, юноша! Сразу сейчас! Надеюсь, ты не против?

Рыжий молчал. Юрпайс сидел весь подобравшись, ждал. Взгляд у него был холодный, немигающий. Да и сам он уже весь преобразился: ведь только что лежал безвольным тюфяком, слушал часы, а тут вдруг вон как посвежел – любо глянуть! Сидит, бойко вертит на пальце цепочку от часов. А, кстати, что в этих часах, вдруг с опаской подумал Рыжий, и почему это Юрпайс так хорошо о нем осведомлен, не спрятал ли Эн в механизме чего-нибудь такого хитрого, из-за которого теперь…

– Так ты не против? – повторил Юрпайс.

– Нет. Нет! – поспешно сказал Рыжий.

– Прекрасно! – воскликнул Юрпайс и сел на лежанке, потер лапу об лапу и сказал: – Начинаем. Итак, что есть линия?

– След движущейся точки, – сразу же ответил Рыжий.

– Что ж, для начала неплохо, – без особой радости сказал Юрпайс. И тут же продолжил: – А если взять две линии, две параллельных линии, и продлевать их в бесконечность, что мы тогда увидим?

– Две умозрительные линии?

– Нет-нет, вполне материальные.

– Тогда… – Рыжий задумался. – Они будут постоянно удаляться одна от другой, ибо Вселенная расширяется, и все материальные объекты, хотят они того или нет…

– Довольно, – перебил его Юрпайс, – ответ достаточен. Так… Так… – тут он задумался, провел лапой по пледу, нащупал на нем что-то, сжал в горсти… а после резко поднял лапу, разжал ее, сказал: – Вот видишь, здесь, на моей ладони, лежит песчинка. Допустим, что она шарообразна. Теперь представим, что она растет. Шар увеличился и стал большим. Представил?

– Да.

– Теперь опять представь, что этот шар опять растет. Еще, еще растет, как можно больше. Теперь… Каким он стал? Как эта комната? Или как дом?

– Нет, много больше, – сказал Рыжий. – Пять дней пути в диаметре.

– Прекрасно! – похвалил Юрпайс. – Ты просто молодец. Воображение у тебя отменное. Но все равно даже этого предложенного тобой гиганта нам будет недостаточно. Так что представь, что этот шар…

Юрпайс поднес лапу к губам и дунул, а после поднял голову и посмотрел, как будто бы он и в самом деле своим таким якобы необычно острым взглядом провожает полет невидимой для всех других песчинки… и только после этого опять заговорил:

– Так вот, представь, что этот шар – это наша Земля, планета. А далее… Поставь точку на полюсе. Я думаю, что тебе не нужно объяснять, что такое полюса вращения.

– Вращения? – удивленно переспросил Рыжий.

– Ну, пусть не вращения, – сказал Юрпайс и поморщился. – Пусть полюс – это просто высшая точка планеты, макушка. Поставил на ней точку, да?

Рыжий кивнул.

– А вот теперь, – Юрпайс закрыл глаза, – теперь мы строго по меридиану проводим линию вниз до самого экватора, ставим там вторую точку, отмеряем прямой угол и – так уж получилось, по экватору – проводим линию ровно на четверть земной окружности и ставим там третью точку, после чего вновь отмеряем прямой угол и движемся вверх. Куда мы попадем?

– Опять на полюс.

– Правильно. – Юрпайс немного помолчал, после продолжил: – То есть мы таким образом построили огромный треугольник, в котором без особого труда поместится весь известный нам разумный мир. Прекрасно. А вот теперь скажи, какой величины будет угол в верхнем углу нашего с позволения сказать разумного треугольника?

– Прямой, – не сразу сказал Рыжий.

– Ах, ах! – наигранно обеспокоился Юрпайс. – То есть мы получили треугольник, все углы которого прямые, иными словами их общая сумма равна двумстам семидесяти градусам. Но не чудо ли это? Ведь в Основах Геометрии черным по белому сказано, что сумма углов любого треугольника всегда равна ста восьмидесяти градусам, не больше и не меньше! В чем же тут дело, друг мой? Кто прав, мы или все они?

Юрпайс сиял! Его болезни словно не было.

– Но… – начал было Рыжий…

– «Но» здесь не принимается, – строго одернул его Юрпайс. – Точно ответь! Точно, любезный юноша, только точно!

И вновь Юрпайс молчал. Ждал – очень терпеливо. А ведь в душе он явно хохотал! Противный, наглый, сухонький, сердито думал Рыжий, он тешится его молчанием, ликует. И пусть себе! Пусть мнит…

Но, впрочем, и довольно! И Рыжий, сделав вид, что наконец догадался, сказал с притворной гордостью:

– Да потому, что его стороны – суть дуги, а не прямые линии, ибо наш чертеж изображен не на плоскости, а на сфере!

Юрпайс поморщился, а после через силу усмехнулся и сказал:

– Весьма! Весьма! Рад за тебя. Иным подолгу приходилось вдалбливать подобные элементарные вещи, а ты не из иных. Тогда продолжим. Так вот, если и все прочие постулаты Основ Геометрии перевести с плоскости на сферу… что, кстати, весьма правомерно, потому что мы живем не на диске, а на шаре… то ни один из них не будет удовлетворять новым условиям. Убедиться в этом очень просто, да и другим это легко наглядно доказать, и всё это уже давным-давно доказано, показано. Но! – и тут он поднял вверх лапу и продолжал уже с нескрываемым пафосом: – Вот в чем второй мой вопрос: так почему же тогда и по сей день эти – прямо скажем, устаревшие – Основы как ни в чем ни бывало продолжают себе жить и здравствовать? Что ты на это скажешь, а?

Рыжий, сжав челюсти, молчал и думал, что, конечно, можно было бы еще раз изобразить растерянное недоумение. Но для чего весь этот балаган? И, главное, перед кем? И поэтому Рыжий сразу, не мешкая, сказал:

– Тут все дело в масштабах. Поэтому если решаются задачи не глобальные, а если, к примеру, им нужно просто выкопать колодец или построить дом…

– Да! – тут же перебил его Юрпайс. – Почти что угадал. Масштабы! И не только в пространстве, но и в деяниях! Да ты сам посуди. Они, все эти наши напыщенные глупцы, читатели и почитатели Основ, они же по-прежнему, то есть совершенно так же, как когда-то их дикие прадеды и прадеды их прадедов, продолжают жить на плоскости, и этого им вполне достаточно. Мирок же у них, у каждого, вот такой, с кулачок! – и тут он даже показал, какой тот кулачок, и рассмеялся, подмигнул…

Но уже опять стал серьезным и сказал:

– А хотя… Ну какое нам до них дело? Пускай они живут себе на плоскости, едят и спят на плоскости, и там же воюют, торгуют, один у другого воруют… А у меня к тебе еще один вопрос. Надеюсь, ты знаком с задачей удвоения куба?

Рыжий кивнул – знаком. Тогда Юрпайс, словно напав на след, хищно оскалился, спросил:

– И что ты об этом думаешь?

– Ну, как сказать, – уклончиво ответил Рыжий. – Есть масса самых разных выкладок и вариантов, правда, решение пока не найдено.

– Но, думаешь, – Юрпайс насмешливо прищурился, – оно когда-нибудь отыщется.

– Надеюсь.

– А почему?

– Потому что, как мне кажется, не может быть таких вопросов, на которые нет никаких ответов. Создатель, создавая этот мир…

– Создатель! – гневно перебил его Юрпайс. – Оставь Создателя в покое. Итак, ты думаешь…

– Я думаю, – подчеркнуто спокойно сказал Рыжий, – что если данная задача столь долго не решалась классическими методами, то, значит, пора подойти к ней иначе.

– Что ж, неплохой ответ, – с трудом скрывая раздражение, сказал Юрпайс. – И я когда-то в свое время… Да! – продолжал он, сверкая глазами. – Конечно, неплохо! Только, в отличие от тебя, я не надеялся на рациональность Создателя. И не ошибся, мой друг! А посему теперь, по прошествии продолжительнейших изысканий, я могу с полной уверенностью сказать, что эта задача не имеет точного решения. Приблизительных, экспериментальных – сколько угодно, а вот математически безупречных нет и быть не может.

– Но…

– Нет! – в бешенстве рявкнул Юрпайс. – На этот раз без всяких «но»! Я не кормлю надеждами, а только констатирую то, что существует в действительности. А существует… Гм!

Юрпайс откашлялся, он явно волновался. Но продолжал уверенно, как с кафедры:

– Так вот, запомни, юный брат, что кубический корень из некубического рационального числа есть иррациональность, не приводящая к конечному числу действий извлечения квадратного корня, и посему элементарная на первый взгляд задача удвоения куба неразрешима!

– Но ведь считается…

– Ага! – вскричал Юрпайс. – Вот наконец ты и попался! Но не отчаивайся, брат, это весьма и весьма узкоспециальная задача, я занимался ею много лет и даже ввел кое-какие новые понятия… И, думаю, тебе будет небезынтересно проследить за ходом моих рассуждений. Ведь так?

Рыжий согласно кивнул.

– Тогда, – торжественно сказал Юрпайс, – смотри! Подай-ка мне перо!

Рыжий подал.

– Вот, наблюдай, – поспешно продолжал Юрпайс. – А если тебе что-то будет неясно, тогда сразу спрашивай. Чтобы не терялась мысль. Итак…

И началось! Час! Полтора!.. Почти что три часа подряд он излагал свою теорию. Сломал одно перо и тут же взял второе. Чертил размашисто, считал безукоризненно, брал корни, функции по памяти. Пять знаков после запятой – это было для него сущий пустяк, всё без ошибок. И наконец спросил:

– Ну, как?

Рыжий молчал. Потом-таки признал:

– Да, видимо, ты прав. По крайней мере я не заметил изъянов в твоих построениях. Ну а… Ты ведь это кому-нибудь еще показывал?

Юрпайс отрицательно покачал головой.

– Но почему? – удивился Рыжий.

– Да потому, что пусть они доходят до этого сами!

И с этими словами Юрпайс схватил листки с расчетами, скомкал их и бросил в печь, прямо в огонь. Пергамент задымил, обуглился. Рыжий вскочил, хотел было достать их из огня… но не решился, сел обратно. Юрпайс тихо сказал:

– А квадратура круга – там, кстати, тоже самое, она без решения. Ввиду того, что число «пи» по своей сути трансцендентно…

Юрпайс вдруг замер, покосился на часы и, покачав головой, сказал:

– Ну вот пока что всё. Ибо сейчас ко мне придут мои ученики, а им об этом… – Тут он усмехнулся, подмигнул и продолжал намеренно насмешливо: – Зачем им знать об этом?! Зачем забивать их ясные чистые головы никому не нужным хламом? Да и опять же – я болею. Болею я. Болею…

И опять на топчане лежал дряхлый старик, как будто это вовсе и не он только что с жаром доказывал и объяснял сложнейшие, мудрёнейшие формулы. Вот так! Рыжий, пожав плечами, встал, взялся за трость…

– Нет-нет! – шепнул Юрпайс. – Не торопись. Наш с тобой разговор еще далеко не закончен. Да и они уже идут! Ты прибери это, скорей!

Рыжий прибрал – поворошил золу, спрятал перо, чернильницу, поспешно сел в дальнем углу…

И почти сразу же вошли ученики Их было четверо, все как один еще небитые юнцы. Учитель приветствовал их едва слышным голосом и разрешил им присесть. И начался урок…

Но, правда, сердито думал Рыжий, после всего того, о чем здесь только что было говорено, теперь было просто невозможно слушать о том, о чем они сейчас – учитель и ученики – рассуждали со всей возможной серьезностью. Да это же какое-то безумие! Но все равно не нужно горячиться, думал Рыжий, потому что нельзя забывать, с кем он и где находится. Ведь пансион для отпрысков закрытого сословия – то есть чиновников – готовил только первый, то есть самый низший их класс. Правда, кому-нибудь из наиболее усидчивых могли присвоить и второй, но такое там случалось крайне редко, в лучшем случае раз в два-три выпуска. А так, закончив обучение, юноши разъезжались по провинциям и заступали в департаменты на бросовые, худшие вакансии. Мало того, чтобы чиновник не пускал корней, не обрастал знакомствами и связями, он был постоянно в переводах: сегодня он, к примеру, проходил по почтовому ведомству, а завтра он уже в налоговом, а через месяц и вовсе где-нибудь в шахтах. И, главное, как он, простой чиновник, ни служил, а пятый класс – вот был его высший предел, верх на служебной лестнице, а дальше уже начинались «посты», то есть места для высшего сословия – фамилий. Вот так-то, думал Рыжий, так и эти юноши отучатся и сразу уедут в какую-нибудь несусветную глухомань, где им никакие, даже самые скудные научные знания вовек не понадобятся. Так что, возможно, дальше думал Рыжий, Юрпайс совершенно прав, относясь к этим занятием без всякого почтения. К тому же он совсем нестрог. Вот, он им говорит:

– Да, диск, на коем мы живем, измерен. И пять небесных сфер над ним уже постигнуты. А ну-ка перечислите мне сферы! Вот, ты!

И слушает ученика, благосклонно кивает. И задает еще один вопрос, и вновь идет самый серьезный подсчет того, сколько песчинок вмещает в себя полусфера второго небесного яруса. А после этого ученикам предлагается доказать две леммы из теории конических сечений, потом решить задачу из четвертого раздела Изопереметрических Начал, потом прочесть двустишия из Геометрии Движения… Ну, и так далее. Бред, да и только! Рыжий сидел в углу, молчал, рассеянно листал потертый манускрипт, в котором то и дело попадались отменно выполненные чертежи. Вот, например, икосаэдр, вот додекаэдр… Юрпайс, думал Рыжий, представил им его своим коллегой из провинции, пусть так, тем более, что это почти что правда. Но то, что он им теперь говорит, чему он теперь их учит, и, главное, как внимательно они его слушают, и как же они ему верят – вот что ужасно! И так и хочется вскочить и закричать…

Но нет, молчать, молчать, свирепо думал Рыжий – и он молчал, уже закрыв манускрипт, глядя в окно, впившись когтями в стол…

Когда же ученики наконец ушли, Рыжий, стараясь быть спокойным, спросил у Юрпайса:

– Скажите, брат, а вас не смущает то обстоятельство, что вы думаете одно, а учите совсем другому?

– Нет, нисколько, – небрежно ответил Юрпайс, лег поудобней, потянулся и зевнул, потом старательно укрылся пледом и, повернувшись к Рыжему, продолжил, словно на уроке: – Ведь я же говорил уже: они живут на плоскости, а там свои законы. Вот тем законам я их и учу. Есть в этом логика?

– Да, есть.

– Тогда чего вы от меня хотите?

Опять стало тихо. Мерцала тусклая свеча. Юрпайс полулежал на подушках и насмешливо смотрел на Рыжего. А тот гневно думал: р-ра, снова эта ложь – во благо! И во рту у него стало сухо, шерсть на загривке вздыбилась, а когти сами собой впились в стол…

– Вот даже как! – сказал Юрпайс, многозначительно поглядывая на когти Рыжего. – Ну-ну, давайте, братец, прыгайте, душите. Ведь это в любом споре самый сильный аргумент! Хотя чему я удивляюсь? Вам, дикарям…

И замолчал. Стыд, стыд, растерянно подумал Рыжий и тяжело вздохнул, шерсть улеглась, когти ушли. Теперь только одни глаза, он знал, не лгут…

– Не лгут, не лгут, – кивнул Юрпайс. – Да, это так, кривить вы не умеете, я это сразу заметил. Да и Сэнтей рассказывал, как вы… Да-да, Сэнтей, – с нажимом повторил Юрпайс, – он самый! Вы думали, что провели его и скрыли то, о чем вы тогда думали. А он тогда вас просто пощадил: не стал высмеивать, а взял и выставил за дверь.

– Меня?! – громко воскликнул Рыжий. – Да я…

– Да, правильно! – сердито перебил его Юрпайс. – Он велел вам отправляться к Эну. А зачем? А лишь затем, чтобы вас… – Но тут Юрпайс потянулся к часам, зажал их в лапе, помолчал, потом опять заговорил:

– Чтобы вас еще раз испытать. Вначале вас испытывал брат Эн, теперь я. И что сказать? А то, что я согласен с Эном: да, вы вполне резонно рассуждаете и способны уяснить довольно-таки сложные абстрактные построения, но в своей основе… Да, к сожалению, в самой своей основе вы не последователь духа. Но вы и не из других. Вы как бы одновременно и там, и здесь. Но в то же время вы и не там, и не здесь. Теперь мы упрощаем выражение. Плюс на минус дает минус. И, следовательно, в окончательном виде получаем минус, иначе говоря, в итоге мы имеем то, что вы и ни там, и ни здесь. Вы, то есть, нигде. Да-да, мой друг, нигде. Но, в первую очередь, не в Башне. И поверьте, это не громкие, сказанные в запальчивости, слова, а это окончательное наше решение. Итак, вы нам не брат, Башня для вас закрыта. Да вы уже и сейчас вне ее. Уходите.

И Юрпайс замолчал. Лежал, поджав губы, ощетинившись, тщедушный, маленький, одни глаза, в глазах – лишь ненависть. Но за что?! Рыжий оскалился, его душил гнев! А еще ему было очень стыдно! И ему было трудно дышать – просто невыносимо. Но Рыжий все же выдавил:

– Так… мне куда теперь?

– Не знаю, – равнодушно пожав плечами, ответил Юрпайс. – Да-да, на этот раз и я не знаю. А почему? Да потому что нет в мире… Точнее, нет в бесконечном – еще раз повторяю: в бесконечном! – нет в бесконечном пространстве такой точки, в которой вы смогли бы отыскать себя. Потому что вы, повторяю, нигде. И это сказал я, Юрпайс Непогрешимый.

Непогрешимый, р-ра, насмешливо подумал Рыжий, вот в чем он весь! – и так же насмешливо спросил:

– А вам не кажется, что вы рискованно категоричны? А вдруг вы снова ошибаетесь? Ведь и в задаче с удвоением куба, я уверен, тоже есть решение, но мы пока еще…

– Хва!

Рыжий замолчал. И он был совершенно спокоен. Зато Юрпайс вскочил и закричал визгливым голосом:

– Ничтожество! А мнишь себя… Прочь! Прочь!

Глава седьмая

НИГДЕ

Рыжий встал, развернулся и вышел. Во дворе прошел мимо затаившегося привратника, дальше едва ли не сбежал по лестнице, хлопнул калиткой – и уже только на улице он наконец остановился и задумался. Действительно, куда ему теперь идти? Было уже совсем темно, он стоял посреди незнакомого квартала в одном из самых неблагополучных районов города. Налево улица поднималась вверх, направо опускалась вниз. Рыжий повернул направо и пошел. Дойдя до перекрестка, он свернул, а вот куда, налево или направо, он не обратил внимания. Да и какая теперь в этом разница, сердито думал Рыжий и так и дальше пошел наобум. Сэнтей, вертелось в голове, сказал, что Башня велика, в ней много этажей, а он успел увидеть только два, а больше уже никогда не увидит. Ну и не надо!

Размышляя примерно таким образом, Рыжий шел дальше – вниз и еще вниз по улице. Шел и внимательно смотрел по сторонам, и видел, что на первых этажах окна везде были закрыты ставнями, а на вторых и выше зарешечены. То есть вверху был порядок. Зато внизу, на мостовых, творилось что-то невообразимое – везде отбросы, нечистоты, грязь, Рыжий скользил и то и дело спотыкался, под стопами у него постоянно что-то хлюпало. А какой там был смрад! А какая там была темень! Ну да это, думал Рыжий, теперь так по всему городу, фонари уже, может, с полгода нигде не горят. А может, и весь год, сердито думал Рыжий, теперь же кроме как на Королевской площади нигде во всем Бурке ночью огня не увидишь!

Но только он так подумал, как сразу увидел впереди огонь. Прямо на улице! Наверное, это они развели, без всякой радости подумал Рыжий, пошел на свет и не ошибся, потому что это и в самом деле был костер на рогатке, их пост. Они сидели у огня, хмельные и голодные, скучали. Завидев Рыжего, они сразу вскочили, обступили его и, ничего не говоря, бесцеремонно обыскали его, обнюхали, проверили жетон, потом долго светили факелом в глаза… Но ни к чему придраться не смогли и пропустили дальше. Рыжий прошел еще один квартал, а после только свернул за угол – и опять попал на рогатку. Там его опять обыскали, теперь уже с пристрастием. Но Рыжий молчал, не возмущался. Время же тогда было неспокойное, Бурк лихорадило, вчера, Рыжий слыхал за завтраком, горела Биржа, и вот теперь они ищут поджигателя. Есть слух, говорила хозяйка, что это козни Претендента, он вроде бы опять здесь, но, конечно, не сам, а только когти выпустил. А когти, они сами по себе – их отсекай хоть пять, хоть десять раз, а лапа-то цела! И тем Претендент и берет, что он скользкий, а скоро и не так еще возьмет, подумал Рыжий, отходя от костра в темноту, вот так-то вот! А прошлой осенью, думал он, идя дальше по улице, когда бунтовщиков рассеяли и Претендент бежал, многим казалось, что вот и всё, наконец с ним покончено! А он только отступил, скрылся в горах и отлежался, жир нагулял, а вот уже и когти выпустил – и сразу от Биржи одни головешки. Ну-ну!

Рыжий похмыкивал, шел дальше. На улицах, кроме него, никого, конечно, не было, только одни посты, и все огни были только от них, а так по всему Бурку была тьма. И тьма над всей Землей, мрачно подумал Рыжий, и где-то в этой тьме скрыта Башня. Как долго он искал ее! И как он был уверен, что если уже войдет в нее, то это уже навсегда. И вошел… Но та ли это была Башня, думал Рыжий, пытаясь себя успокоить, а если даже и не та, то нужно ли теперь искать другую? И вообще, все же остальные как-то живут всю свою жизнь и ничего не ищут. Или находят то, чего и быть не может, или то, что никому не нужно, а то и просто всякий вздор. Но они рады и ему. Нет, они даже счастливы! А он…

Но тут Рыжий остановился и удивлением посмотрел в сторону. Оттуда шел свет, пусть слабый, но все-таки и в этом свете он сразу различил высокие каменные ступени, арку, а в глубине ее дверь, а за дверью…

Храм! И, мало того, Рыжий сразу догадался, что это именно тот храм, в который он заходил когда-то давно, еще в первый день своего пребывания в Бурке. Тогда он был глуп, думал Рыжий, а какой он теперь? И почему он остановился? Подумав так, Рыжий унял дыхание, взошел по лестнице, а после, чуть склонив голову, вошел в открытую дверь храма. Там было очень тихо, а воздух легкий и как будто даже пьянящий. Со стен на Рыжего строго смотрели лики. Колонны закрывали свет. Едва слышно потрескивали горящие свечи…

Вдруг послышались чьи-то шаги! Они становились всё громче и громче!..

Нет, догадался Рыжий, это не шаги, а это стучит его сердце. Рыжий перевел дыхание и опять прислушался. Было совершенно тихо. Рыжий осторожно вышел из-за колонны и еще раз осмотрелся. Храм был пуст, даже за кафедрой никого не было, а там была видна только большая развернутая книга. Р-ра, что-то здесь не так, подумал Рыжий, с опаской поднял голову и посмотрел вверх. Вверху были видны колонны, уходящие в темноту и там сходящиеся в свод…

Нет, свода, понял Рыжий, там как раз и не было, а колонны просто уходили в темноту. Там, в этой темноте, и очень-очень высоко, что-то едва заметно мерцало. Рыжий закрыл глаза, потом опять открыл. Мерцание усилилось. Теперь ему казалось, что это звезды, а темнота это ночное небо. То есть он был внизу, небо вверху… Но Рыжий вдруг почувствовал, что он сейчас упадет, но только не вниз, а вверх! Да-да, вот именно, вверх! Сорвется, полетит и разобьется! Он испугался, поспешно лег на пол, зажмурился и даже зацарапал лапами по плитам…

И тут над самой его головой раздался чей-то голос:

– Не бойся, брат!

Рыжий не двигался и тем более не отзывался. Тогда голос продолжал:

– Ты не один. Вставай.

Рыжий встал. Рядом с ним стоял зурр. Рыжий его сразу узнал – это был тот самый зурр, которого он видел здесь в первый день. Тогда Рыжий повел головой…

И колонн он уже не увидел. И храмовых стен тоже уже не было видно. Остался только один пол. Но какой! Куда ни повернись, куда ни посмотри, казалось, будто его плиты уложены до самого горизонта. От плит шел слабый свет. Они были из мрамора – из белоснежно-белого. А небо было черное, без звезд. Зурр улыбнулся и сказал:

– Ну вот ты и пришел сюда. Я знал, что ты когда-нибудь придешь. И ты об этом тоже знал. Ведь так?

– Нет, – шепотом ответил Рыжий. – Я просто шел мимо. И вдруг, я сам не знаю, почему…

И замолчал. Да, думал Рыжий, и действительно, почему он пришел именно сюда? И отчего он весь дрожит, ему разве холодно? И почему зурр смотрит на него так пристально, он разве перед зурром в чем-нибудь провинился? Ведь верит он Стоокому или не верит, это его право, таков здешний закон. К тому же, можно верить, но не приходить, а можно приходить и в то же время не верить, как делают многие… Нет, тут же подумал Рыжий, не об этом сейчас нужно думать, и замер, даже затаил дыхание. А зурр тихо сказал:

– Можно не верить – чувствовать. Вот почему ты здесь. И это только начало. Пойдем!

Что было в его голосе? Как будто ничего необычного и уж тем более властного. Но почему, Рыжий после часто спрашивал себя об этом, почему он ему тогда сразу же повиновался? Мало того: он даже не спросил, куда его зовут, а сразу пошел за зурром. Они шли и молчали. Плиты сверкали серебром, они были как снег. Нет, как Убежище…

Убежище, опять оно, гневно подумал Рыжий, остановился и посмотрел по сторонам, а после медленно поднял голову и посмотрел вверх. Луны на небе не было. А если бы даже и была, подумал Рыжий, ну и что, Луна – это обычная планета, такая же, как Солнце, Гелта, Эрнь и другие. Рыжий опустил голову и посмотрел на зурра. Зурр ничего не говорил, а просто стоял и ждал его. И они пошли дальше. Дул встречный ветер – все сильней и сильней. Морозило. По плитам замела поземка. В Лесу по льду идти легко, подумал Рыжий, когтями впиваешься в лед, вот и держишься. А здесь, на мраморе, не очень-то вопьешься! А зурр шел легко, не замедляя шага, должно быть, думал Рыжий, этот путь ему привычен.

И вдруг зурр начал говорить:

– Эти братья, они все лжецы. Не слушай их. Пусть даже это так, как они говорили, что будто во всем вообразимом и невообразимом пространстве для тебя нигде нет места. Ну и что! Значит, уйди в себя. Ведь ты – как и любой из нас – это еще одна Вселенная, бескрайняя и бесконечная, и там есть всё, что только может тебе пригодиться. Не отставай!

И они шли дальше, но уже всё медленней и медленней, потому что метель очень усилилась и теперь вокруг них была сплошная снежная пелена. Они шли наугад. Снег забивался в уши, в ноздри. И вот уже как будто ничего вокруг не осталось – ни Бурка, ни Равнины, ни даже самой Земли, а остался только один снег, колючий и непроглядный. А сам он, Рыжий, еще есть на свете? А что! Не такой это уже и глупый вопрос, думал Рыжий, отплевываясь от снега, ведь вполне может быть и такое, что тот, в чьем теле он сейчас скрывается, это совсем даже не он, а уже кто-нибудь другой…

И сразу споткнулся, заскользил, неловко завалился на бок… Но тут же вскочил… И ужаснулся! Вокруг была одна сплошная белая пелена, он ничего не видел и думал: где зурр?!.

– Сюда! Сюда! – тут же раздался голос зурра. – Ко мне!

Рыжий поспешно развернулся и пошел на голос. Шел в снежном мареве и ничего вокруг себя не видел. А зурр, идущий где-то совсем рядом, продолжал:

– Да, это так, каждый из нас – это еще одна Вселенная… Левей, еще левей бери. И ничего не бойся, потому что страх – это предчувствие близкой потери, но если тебе нечего терять или если ты теряешь то, что тебе и так не нужно, то чего страшиться? Сюда, еще сюда! А здесь осторожней!

Мела метель, выл ураганный ветер, уши давно уже были плотно забиты снегом… А голос зурра доносился до Рыжего ясно и чисто – так, как будто он звучал у него прямо в душе. Зурр говорил:

– Да, очень многое в жизни не нужно. Вот, скажем, Братство. Что такое Братство? Обман и ложь. Стоокий не был братом. И был за это убит. Поэтому есть только один страх – страх перед подлостью и низостью. И я предупреждаю тебя: опасайся сам знаешь кого. И ни на чью помощь уже не надейся. Вот даже взять меня. Кто я такой? Один из многих зурров, никем и нигде не уважаемых. Чем я смогу тебе помочь, если вдруг что случится? Ничем! А вот мы и пришли. Устал?

Рыжий молчал, его шатало, он едва держался на стопах, снег – нет, уже лед – был у него в ноздрях, и лед был на губах, и на веках.

– Где это мы? – спросил Рыжий чуть слышно.

– Нигде, – ответил зурр. – Ложись.

Рыжий послушно лег.

– Закрой глаза.

Закрыл.

– Спи!

Он заснул…

Нет, не заснул, а полетел! Сорвался вверх и падал, падал, падал! И вот уже вокруг него не осталось ничего – ни снега, ни метели, а было только темно и тихо. И еще были звезды – яркие, огромные. А он летел и узнавал созвездия, туманности. А где это Земля, подумал он и посмотрел по сторонам, но нигде ее не увидел. Тогда он медленно, потому что быстро не получалось, начал поворачивать голову…

– Нет! – сразу крикнул зурр. – Нельзя смотреть назад! Лети!

Рыжий послушался. Потом спросил:

– Ты где?

– Я рядом, – сказал зурр.

– Что это со мной такое? – спросил Рыжий.

– А ты не спрашивай, – ответил зурр. – Смотри внимательно! Кем ты был на Земле? Песчинкой. А здесь даже сама Земля как песчинка. А сам ты здесь кто?

– Я, – сказал Рыжий, – это я и только я. Но что это такое? Сон?

– Возможно, – сказал зурр. – Здесь же всё зависит от тебя.

И больше он уже не отзывался. Да Рыжий у него уже больше ничего и не спрашивал, а просто летел дальше и смотрел. Вот, видел, это Красная Звезда. Вот Восходящий Дым. Вот Гелта. А вот Эрнь – мерцающий, весь в блестках, шарик. А так как рядом с ним горит Забытая Свеча, то, значит, точно позади будет Земля. И если обернуться…

– Нет! – крикнул зурр. – Не смей! Прошу тебя!

И его голос был как гром! Бил в уши, рвал! Но Рыжий все же обернулся и увидел: огромный серый шар висел прямо над ним!..

И тут же полыхнула молния! И – слепота! В глазах – горящий снег! Рыжий вскочил…

Глава восьмая

ТРАКТАТ

Рыжий открыл глаза и понял, что уже светло. И что он у себя в комнате, в своей гостинице. И что уже не утро, а день, потому что через открытое окно слышен уличный шум. А вот закричали. Это в курильне за углом, и скорей всего это новобранцы – опять перепились и устроили драку. Теперь очень много новобранцев, подумал Рыжий, времена же нынче весьма неспокойные, после чего с трудом поднялся, подошел к окну и плотно закрыл его. Потом задернул штору. В комнате стало сумрачно. Рыжий стоял спиной к окну и осматривался по сторонам. Хотя что там было осматривать? Вдоль стен от пола и до самого потолка теснились полки с книгами. Книг было очень много, хотя Рыжий покупал только самые любимые, как он себя убеждал, но все равно так получалось, что почти все заработанные деньги он тратил на книги. Это уже только потом, когда Рыжий узнал, что многое в них ложь, он перестал покупать новые. А куда было девать старые? Вот и стояли они теперь ненужные, пыль собирали. А возле подоконника, внизу, собирала пыль коробка с инструментами, там были, помнил Рыжий, циркуль, линейка, угломер, пять чернильниц, связка перьев, реторта, перегонный куб, часы – песочные и водяные, ящик с минералами, барометр, макет крыла, весы для точных измерений, свиток пергамента, ножницы…

Да, зурр был прав, подумал Рыжий, потому что разве то, что с ним случилось, это большая потеря? Он же потерял только братьев, а Башня, она бесконечна, она везде, по ней можно бродить и одному. Да, именно бродить! Плутать, искать… А что искать? Точку в пространстве? Ветку над потоком? Но разве если даже за нее уцепишься, то что это изменит, потому что разве можно застыть на одном месте, когда весь шар летит в бескрайней бесконечности и никогда не остановится?! Рыжий зажмурился, и вновь увидел шар. Теперь этот шар уже был не такой, как в первый раз, когда он медленно плыл к нему издалека и так же медленно вращался. О, нет! Теперь он был огромный, серый, страшный и нависал над самой его головой. Казалось, что еще мгновение, и он сорвется, рухнет и раздавит его!.. Нет-нет, тут же подумал Рыжий, надо быть спокойнее. Он знает, что это за шар. И знает, что он – центр вселенной. Вот только почему он называется «Земля»? Ведь куда точнее было бы назвать его Океаном, потому что суши, то есть собственно земли, на нем совсем немного. Но зато только здесь, на суше, и возможна разумная жизнь, а Океан – это смерть. И как же это странно, подумал дальше Рыжий, как расточителен Создатель, разумно ли было создавать… Нет, тут же перебил он сам себя, кто он такой, чтобы предавать сомнению деяния Создателя?! Рыжий опять закрыл глаза, увидел шар… И сразу же отметил, что шар вовсе не серый, а голубоватый, в дымке, в черных пятнах, то есть совсем такой же, каким он видел его в первый раз, когда он беседовал с Дрэмом. А вот и континент, увидел Рыжий, или Разумный Треугольник, как его еще называют. А вот…

Шар вдруг исчез. В глазах было темно. Рыжий немного подождал и проморгался, но темнота не отступала. Мало того, она опять, как прошлой ночью, в храме, влекла его к себе! Рыжий опять почувствовал – еще немного, и он упадет, полетит в темноту, в никуда. Нет, ни за что! Рыжий вскочил и отошел к стене. Кружилась голова, виски сдавило, в горле пересохло. Ну, еще бы! Ведь он же только что увидел…

Нет, это вздор, гневно подумал Рыжий, чего ведь только не привидится!

И все-таки…

Рыжий прошел к столу, сел, взял перо и зарисовал свое видение. Задумался… Нет! Зачеркнул и отшвырнул перо. Опять долго сидел… А после резко встал и заходил по комнате. А после подошел к стене, брал книги одну за другой, перелистывал. Зачем он это делал, непонятно, ведь он прекрасно знал, что ничего подобного он в этих книгах не найдет, а только наоборот… И пусть наоборот, так оно даже лучше, потому что он тем скорее докажет, что его видение – это обман, и сразу же успокоится. А если так, то надо продолжать! И вновь и вновь Рыжий брал книги, искал в них нужные места и делал из них выписки. Зачеркивал. И вновь выписывал. Ходил, нервно позевывал. Читал – до вечера. Потом спустился вниз, поужинал…

Потом вышел на улицу. Вот почему-то вдруг потянуло – и вышел. Долго плутал, бродил по темным переулкам и даже несколько раз был задержан на рогатках и отпущен, и вновь и вновь бродил…

И наконец нашел! Вот он, тот самый храм! Тихо, как будто от кого-то таясь, Рыжий вошел в него. Зурр в это время зажигал светильники. Увидев Рыжего, он сдержанно кивнул ему и почти сразу отвернулся, тем самым давая понять, что он очень занят. Но Рыжий все равно сказал:

– Я к вам. Вчера вы говорили мне…

– Я? – удивился зурр. И замер. И снова посмотрел на Рыжего, задумался, покачал головой и сказал: – Простите, но мы с вами не знакомы.

– Как?! – поразился Рыжий.

Зурр молчал. Рыжий опять, теперь уже куда внимательнее, осмотрелся. Колонны – да, очень похожие на те. А выше, в полумраке, свод. Роспись на нем почти что не видна, но она есть. Значит, там точно есть свод. Неба отсюда, значит, не увидишь. Вот так-то! Рыжий медленно опустил голову и посмотрел на зурра. И зурр смотрел на Рыжего. Вот, кстати, и еще одно свидетельство, подумал Рыжий, тот зурр смотрел совсем не так. И ростом он был пониже. И сам темней…

– Простите, – сказал Рыжий. – Я ошибся.

Зурр понимающе кивнул. Но Рыжий стоял на месте, он не уходил, он еще ждал, надеялся. И зурр тоже стоял, внимательно смотрел на Рыжего и медленно моргал. Потом сказал:

– А тот, кого вы ищите, ушел.

– Куда?

– Никто не знает, – сухо сказал зурр. – Был, а потом исчез. – После чего продолжил уже громче: – А что здесь такого? Сейчас же отсюда многие бегут. Вместо того, чтобы… – Но тут же спохватился, замолчал. Потом опять сухо сказал: – Идите с миром. Я помолюсь за вас.

– Но я… – начал было Рыжий.

– Не верите? – сверкнув глазами, спросил зурр. – И что с того? Это ведь ничего не решает! Как мир устроился, так он и по сей день устроен точно так же. Мир не меняется! А что мы думаем о нем… и что мы считаем истиной… и верим ли мы в Стоокого… Разве это влияет на мироустройство? Все это суета, мой…

И тут зурр опять запнулся, помолчал, потом, нахмурившись, сказал:

– Прощай, мой друг, – и опять отвернулся к светильникам.

Рыжий стоял, оцепенев. Зурр скрылся за колонной. Прошел за возвышение. Потом, уже совсем откуда-то издалека, раздался его голос:

– Уходите.

Рыжий ушел. Пришел домой и лег, не постелив, прямо поверх всего, на покрывало. Всю ночь не спал! Смотрел на полки с книгами и размышлял… О чем? Трудно сказать. Потому что думалось какими-то обрывками, картинками. Хват, князь, Юю… А что Юю, сердито думал Рыжий, ведь если бы он тогда даже и догнал ее, то разве бы много чего изменилось? А если бы он не встретил Лягаша? А если бы его убили на пиру? И это бы случилось очень даже запросто, но князь тогда перевернул светильник – и Рыжий, уже в кромешной тьме, успел прыгнуть в окно. А после была Зыбь. А после… Много чего было после! Теперь вот зурр. Нет, это все же прежний зурр, гневно подумал Рыжий, не зря же он хотел назвать его «мой брат», но спохватился. Поэтому вот только бы дождаться следующей ночи!..

А пока еще лишь только рассвело, и Рыжий встал, сошел в хозяйскую и там позавтракал, вернулся, сел к столу… Но книги плохо коротали время, глаза смотрели и не видели, мысль то и дело спотыкалась, казалось, что хочется спать. Рыжий ложился – сон не шел. И он опять вставал, читал, порой просто сидел, прижав лапы к глазам, пытался вызвать шар – но ничего не получалось. Тогда он вскакивал, расхаживал по комнате, стоял возле окна, разглядывал прохожих, угадывал, который из них кто, куда спешит, зачем… Но это тоже вскоре надоело, и он опять читал… А зурр не шел из головы! Тогда Рыжий просто сел и принялся смотреть, как сыплется песок в часах. Потом, разбив часы и высыпав песок на стол, дотошно пересчитывал песчинки, делил их поровну, для равновесия… Потом смахнул их на пол и застыл, и так и просидел до темноты. Потом так же сидел и в темноте. Только когда на башне прозвонили «восемь», он резко встал и, потянувшись, до хруста расправив все кости, прошел к двери…

А после разве что не кубарем спустился вниз по лестнице и выбежал на улицу, и побежал!..

Но так и не нашел его! Храм как будто исчез. Но он не верил в это! Час или два он еще бегал взад-вперед по близлежащим улицам, метался в подворотни, крался вдоль стен, заглядывал во все углы…

Напрасно! Тогда он вернулся к себе – тяжелой, твердой поступью, – закрылся на замок, зажег свечу и сел к столу. Ну вот, мрачно подумалось ему, теперь он совсем, абсолютно один. Во всех своих видениях, сомнениях…

Которые когда-нибудь убьют его, сведут с ума! И чтобы от них избавиться, был только один способ: их нужно было высказать. А если их некому высказывать, то он их запишет – и от этого ему тоже должно стать легче. Да, обязательно! А если так, то Рыжий встал, взял циркуль и линейку, расстелил на столе большой лист пергамента – и после просидел над ним всю ночь, чертил, считал, записывал, зачеркивал, вставал, ходил и вновь садился и записывал. А после всё порвал и выбросил в корзину. Лег и немедленно заснул. Так началась работа над Трактатом. Но он этого тогда еще не знал, а желал только одного – чтобы тот огромный серый шар как можно скорее исчез из его памяти. Исчез ведь зурр! И храм исчез. И Башня, и братство. И где-то там, на улице Стекольщиков, живет Сэнтей – и пусть себе живет! И Рыжий тоже жил сам по себе! И это было вот как: работал он только по ночам, потому что ночью ему лучше думалось, особенно в лунную ночь, а утром он отсыпался, днем выходил гулять…

Правда, это было не совсем то гуляние, о котором можно было бы подумать, а тогда это было уже вот как: Рыжий брал сумку толстой дикой кожи и подходил к стене, долго смотрел на книги, хмурился… А после доставал две-три из тех, которые, как он убеждал себя, ему больше никогда не пригодятся, засовывал их в сумку – и уходил, уже не поднимая головы. Придя на рынок, он становился в мелочный ряд, выкладывал свой «товар» на прилавок и ждал. Порой к нему за целый день никто не подходил. А если же у него что и брали, то почти за бесценок, и то, как он предполагал, не за то, что там было внутри, а за то, что снаружи, то есть зарились на позолоченные корешки и на крепкие бронзовые застежки. И еще: какую бы малую сумму ему при этом ни предлагали, он никогда ни с кем не торговался – брезговал. Продав товар, он заходил в дешевую требушную и там обедал. А если ничего не продавалось, тогда он просто шел домой. Бывало, по три дня он ничего не ел. В гостинице его уже никто не ждал, потому что прежняя хозяйка всё же съехала (она звала его с собой, он отказался), а новый хозяин – злой, неразговорчивый – в счет неуплаты за жилье сперва забрал у Рыжего сервант, потом пуфарь, а после стал грозить, что скоро начнет забирать книги. Рыжий спросил:

– А вам они зачем?

– Как?! На растопку! – прорычал хозяин, и все, кто были тогда рядом, рассмеялись.

Зато Трактат – теперь-то Рыжий знал, над чем он трудится, – Трактат уже вполне сложился, оставалось только переписать его начисто, разбить на главы и уточнить некоторые излишне тяжеловесные формулировки. Теперь, вернувшись с рынка, Рыжий, закрывшись у себя, порой до самого утра просиживал над картами и древними отчетами, сверял и измерял, рассчитывал экванты и эксциклы, течения у южных берегов, влияние затмений на приливы… А серый страшный шар уже не нависал над ним, а парил. Да он и страшным уже не был! Мысль уяснила шар, поэтому теперь работалось легко…

Но если ночь была безлунная, тогда перо его не слушалось, глаза быстро слипались. Рыжий вставал, брал капли, выпивал. Не помогало. И он тогда лежал, уткнувшись носом в стену, и считал, считал, считал, делил, перемножал… Но сон все равно не приходил, а были только видения, точнее, каждый раз почти одно и то же: Лес, глушь, вдали кричат сородичи, а он – на четырех, как настоящий дикарь – бежит вслед за сохатым, хрипит, спешит, он знает, что сейчас ему откроется Убежище…

– Наддай! – кричат ему. – Еще!

Он наддает, бежит. Сил больше нет, он падает – и почему-то сквозь землю. А под землей, во тьме, там тот же самый Лес и те же самые крики:

– Наддай! Еще!

И он снова бежит. И снова падает. И снова. И с каждым разом он падает, точнее, проваливается все ниже и ниже. И так всю ночь. Вставало солнце, и видение наконец исчезало. Рыжий лежал, смотрел в окно, рассеянно слушал, как где-то вдалеке ревет возмущенная толпа горожан… И улыбался. Да, понимал он, нет того Убежища, но зато есть другое. Правда, оно пока что еще только на кончике его пера, в его расчетах. И что с того?! Теперь дело за малым! И он бодро вставал и – против своих правил – сразу садился за Трактат. Назавтра же он вновь брал сумку толстой дикой кожи, засовывал в нее две-три как будто бы совсем ненужных ему книги и выходил на улицу…

А Бурк бурлил! И было отчего: двенадцать знатнейших родов вновь рассорились напрочь. Отряды Дукков шли громить Ларкетов, Чивы не ладили с Малеками, Голланы били Укведунов… А после все сходились у Коллегии и ждали, что решит Совет. Совет увещевал их разойтись, Совет призывал их к гражданскому примирению, Совет высылал на крыльцо своего представителя, который, развернув пергамент, начинал читать:

– Республика…

Но никто не желал его слушать. Все дружно кричали:

– Довольно! Долой Правителя!

И шли на приступ. Выбегала стража. Топтала, била, разгоняла бунтарей – день, два, неделю, три…

А с гор уже спустился Претендент. И на границах тоже, говорили, стало весьма неспокойно, далянцы опять наступают, взяли две крепости, спустились с гор, вошли в Бискойскую равнину и там творят что хотят. А здесь, в Бурке, рынок закрылся, цены подскочили, Рыжий теперь был вынужден торговать с нагрудного лотка по разным перекресткам, закоулкам, то есть где придется. Три раза его грабили – прямо среди бела дня, и никто за него не заступился. В последний раз грабители не то чтобы покусились на его товар, а просто так, из лихости, всё изодрали, побросали на землю и ушли. Он промолчал. А мог ведь запросто так проучить этих юнцов, что они после навсегда забыли бы такие дела! Да что забыли – просто больше не смогли бы, здоровья не хватило бы…

Но он их и когтем не тронул! Молча собрался и ушел. Пришел, закрылся у себя. Коптил фитиль. Гудела голова. Рыжий сидел, крепко сжав челюсти, листал Трактат и никак не мог понять, что происходит, ведь, кажется, здесь всё так ясно и логично изложено, а вот чего-то все равно не хватало. Он чуял это. Но вот чего конкретно не хватало, он никак не мог уяснить. Он уже восемь раз переписал начальную главу, но всё было напрасно. Вот и на этот раз, сердито думал Рыжий, идея – да, а вот ее изложение – нет, это совершенно не то! Вот где задача так задача! И Рыжий резко встал и заходил по комнате, потом остановился, осмотрелся. На полках стояли книги, но их было уже совсем немного – там всего две, там три, а там совсем ни одной. А вон пятно от зеркала, там, где оно прежде висело, теперь стена темнее, чем вокруг. И нет уже часов, и нет барометра, нет чертежных инструментов, нет контрольных весов… А вот макет крыла остался. Рыжий и его пытался продавать, но только никто его не взял. И это понятно, думал Рыжий, потому что одни перья в этом крыле слишком короткие, а другие слишком длинные, так что и те и другие к письму непригодны, и ему об этом говорили. А еще ему говорили, но это уже другие покупатели, что цвет у них не броский, значит, из них и веера тоже не сложишь – и тоже крыла не купили. А остальные им даже не интересовались. Так что же теперь с ним делать, думал Рыжий, перья пустить на зубочистки, что ли? Но зубочистки будут слишком хрупкие. Вот и пылись тогда дальше, крыло, насмешливо подумал Рыжий…

И вдруг его будто пронзило молнией! Ар-р, р-ра, крыло! Да знали бы они!..

И Рыжий снова сел к столу, всю ночь писал, рассчитывал, вставал, ходил, смотрел в окно, опять садился, обхватывал голову лапами, думал… И всё никак не мог решиться! Потом – сам не заметил, как – заснул, то есть просто повалился на столешницу и замер.

Спал он недолго – час, может, от силы два. Вскочил, испуганно протер глаза, прошел к окну…

И понял – больше так нельзя. Нужно идти, иначе он сойдет с ума, огромный шар навалится на него и раздавит! Подумав так, он подскочил к столу, схватил было Трактат… Но полистал его и отложил. Нет, всё не так! Отпять не так! И вышел налегке.

Глава девятая

РАВНОВЕСИЕ

Моросил мелкий дождь, где-то вдалеке гремел набат. А прямо впереди, наискосок через Ржавую Площадь, быстрым шагом шел отряд вооруженных Дуков, голов с пятьдесят. Шли они, конечно, к Коллегии. И там их, конечно, уже ждут Ларкеты, и, значит, опять будет свара, так что напрямую лучше не ходить. Подумав так, Рыжий свернул, пошел в обход, дворами, у Замка Правосудия Рыжий легко, как в юности, перескочил через забор и пробежал за Арсенал, благополучно миновал фискальную… Зато возле Невольничьих Бараков, на Ближнем Углу, он совершенно неожиданно нарвался на пикет Малеков. Сержант, старший в пикете, хотел было его арестовать, он уже и лапы ему заломил, да так, что Рыжий чуть не взвыл, но тут вдруг кто-то из толпы насмешливо сказал:

– Это писака, из безродных.

Сержант в сердцах вскричал:

– Шатаются тут всякие! – и отпустил его.

Рыжий опять полез через забор, прошел по опустевшему проулку Живодеров и, наконец, попал к стекольщикам. Ну, вот и всё, подумал он, пришел, после чего спустился по ступенькам, привычно толкнул дверь, но та оказалась заперта. Тогда – Сэнтей ему показывал, как это надо делать – Рыжий просунул коготь в замочную скважину, нащупал там нужный рычажок, надавил на него… И дверь бесшумно отворилась.

Рыжий вошел в читальню, осмотрелся. Там все было по-прежнему: столы, книги вдоль стен… И ни одного посетителя. Да и самого хозяина тоже нигде не было видно. Рыжий принюхался – воздух тяжелый, пыльный. И вообще, здесь, похоже, давно уже никто не бывал. Тихо, пусто…

Но вдруг из дальнего угла раздался оклик:

– Ловчер!

Рыжий оглянулся на голос. В дальнем углу стоял Сэнтей. Р-ра, странно, настороженно подумал Рыжий, а ведь же еще какое-то мгновение тому назад его там не было! Рыжий насупился. Сэнтей, наоборот, снова приветливо улыбнулся и так же приветливо сказал:

– Я ждал тебя. Давно! – и двинулся навстречу Рыжему.

Они сошлись посреди залы, обнялись. Точнее, обнимал один Сэнтей, а Рыжий так, только для виду поднял лапы. Сэнтей опять сказал:

– Я ждал тебя. А ты… Почему ты молчишь?

– А я потом скажу, – глухо ответил Рыжий.

– Да-да, конечно! – подхватил Сэнтей. – Чего это я сразу на тебя налетел? Пойдем!

И отпустил его и поманил за собой. Они прошли через читальный зал. И вот вновь та же комната: напольные часы, шкаф на замке, конторка, книги. Но, главное, как здесь светло! Да это и неудивительно, ибо в такой маленькой комнатке горели сразу пять светильников по девять свечек в каждом, теперь, при нынешней разрухе, это немыслимая роскошь! Да и сами светильники были из бронзы, а бронзу на рынке берут хорошо. Подумав так, Рыжий прищурился. Сэнтей сказал:

– Мне кажется, ты голоден. Садись.

Рыжий не спорил, сел. Сэнтей поставил перед ним большую вазу с фруктами, подал горячего гур-ни, потом еще подлил и угостился сам. А потом был у них еще салат из грибных листьев ло, политых пряным соусом. Р-ра, ну и ну, с восторгом думал Рыжий, при этом стараясь не чавкать, интересно, откуда он все это взял? И сколько, интересно, заплатил? А вкусно как! А аппетитно, р-ра!.. И все-таки, опять подумал Рыжий, странно: Сэнтей же никогда раньше не был падок на разносолы, а тут вдруг… Р-ра! Надо спросить, но как бы между прочим, вскользь…

Однако мастер, как всегда, опередил ученика – спросил совершенно обыденным тоном:

– Ну и как движется трактат?

– Какой трактат? – наивно удивился Рыжий.

– Тот, над которым ты работаешь, – все тем же спокойным, обыденным тоном продолжал Сэнтей. – Ты же по ночам не спишь. А если брат не спит, то, значит, он работает.

Рыжий молчал. Тогда Сэнтей склонился над салатом и, наколов на вилку большой сочный лист, опять спросил, не поднимая головы:

– Так что же, брат?

– Но… я не брат! – тихо, но весь дрожа от гнева, возразил ему Рыжий.

– А почему это?

Сэнтей старательно жевал, смотрел на Рыжего. В его глазах не было ни удивления, ни гнева, ни смущения… ни вообще ничего. Учитель просто ел салат и ждал, когда его ученик ответит ему на вопрос, вот и всё. Да и потом, подумал Рыжий со смущением, Сэнтей разве звал его к себе? Нет, это Рыжий сам, по своей собственной воле, пришел к нему. И не просто так, а за советом! Тогда чего юлить, не договаривать? И Рыжий нехотя ответил:

– О том, что я уже не брат, что я изгнан из Башни, мне объявил мастер Юрпайс. И я не имел никаких оснований не верить ему. Он обосновал это решение. Да и к тому же он ссылался на тебя, учитель.

– Да? – и Сэнтей недобро усмехнулся. – Но разве я лично говорил тебе об этом? Я, – и он встал, резко повысил голос: – Я – это я! И ты должен запомнить, что только если лично я, а не какой-нибудь Юрпайс, и уже тем более не Дрэм, не Эн, и не кто-либо другой, скажу тебе сейчас или когда-либо потом – только это закон! И это уже закон не только для тебя, но и для всей Башни. Запомнил?!

Рыжий подавленно молчал. Еще бы! Ведь он в первый раз видел Сэнтея в таком гневе!

Но тот вдруг резко сел и проворчал:

– Прости, погорячился! – и опустил глаза, задумался.

Вот и опять, как это часто бывало и раньше, Сэнтей молчал, а Рыжий терпеливо ждал. Шло время. Тикали часы. Слезинка воска покатилась по свече, упала и застыла, помутнела. А вот еще одна. Еще…

Сэнтей вдруг поднял голову, сказал:

– Я знал, что все равно, чего бы они тебе там ни наговорили, ты обязательно придешь ко мне. И поэтому не торопил, не звал тебя. Я просто наблюдал, – он улыбнулся. – Не сам, конечно же. Но те, кому это было вменено в обязанность, постоянно сообщали мне, что по ночам твое окно всегда горит. А раз горит, то, значит, ты с нами, в Башне. И я был рад за тебя. И ждал тебя здесь. И всем другим велел ждать, ну и… по возможности… помогать тебе, чем можно, поддерживать. Но незаметно, то есть так, чтобы это никоим образом не насторожило бы тебя, не обидело и не отвлекло от работы. Вот только от какой работы? Как называется твой труд?

Рыжий немного помолчал, собрался с духом и ответил:

– «Трактат о Южном Континенте».

Сэнтей не удивился. Он вообще ничем не выдал своих чувств, а вновь налил себе гур-ни и, отхлебнув глоток, сказал:

– Божественный напиток! Сто сорок трав и девяносто пять кореньев. Дарует ясный ум и укрепляет память.

Рыжий прищурился, потому что почуял подвох. Сэнтей же тем временем как ни в чем ни бывало достал из вазы яблоко, долго рассматривал его, а после положил обратно и сказал:

– Так, говоришь, о Южном Континенте. Но на Земле, насколько мне известно, есть только один континент, Северный… – и испытующе замолчал.

– Да, – кивнул Рыжий, несколько осмелев, – да, раньше все так считали. Но я не думаю, чтобы Создатель был так нерачителен, что выделил для суши только одну шестнадцатую часть планеты.

– Мысль интересная, – кивнул Сэнтей. – И смелая. И я бы даже так сказал: весьма скандальная. Так что, я думаю, нет лучше темы для какой-нибудь дешевой развлекательной газеты или для пьяного унтер-офицерского застолья. Но приходить с таким… скажем так, с таким известием ко мне, посвященному пятого уровня… Зачем это, друг мой? Ты ведь прекрасно знаешь, что я не сплетник и не охотник до шумных сенсаций. Я – просто брат, я ученый. Я в Башне!

Теперь Сэнтей уже открыто, гневно улыбался. Ему было смешно. И в то же время его душил гнев.

– Но почему?! – воскликнул Рыжий. – Я, что ли, не прав? Или…

– Не знаю! – резко оборвал его Сэнтей. – Ты запросто, как будто о каком-то своем закадычном дружке, рассуждаешь о Создателе, о его замыслах, легко берешься их оценивать. А я так не умею. Не смею! Мне кажется, что рассуждать о том, чего нам не дано постичь, просто бессмысленно. Так, трата времени, забава для ума, и не более того. А я – ученый. Тогда зачем ты шел ко мне? Витийствовать? Хвалиться своим смелым словом? Тогда иди в костярню. Нет денег на вино, так я их тебе дам. Не в долг, а просто так, за твои прошлые заслуги. Прямо сейчас. Вот, погоди, – и с этими словами он и действительно потянулся к тумбочке…

– Нет! – крикнул Рыжий.

– Что? – крикнул Сэнтей.

И вновь глаза их встретились! Глаза учителя и…

Да, ведь так оно и есть, гневно подумал Рыжий, была идея, были доказательства, а воплощения не получилось никакого! Да, можно, запершись у себя, сидеть еще год, и второй, и даже третий, но так ничего и не сделать, потому что все равно не получится! А почему это так? Да все очень просто! Нет оппонентов, нет свежих идей, нет спора… И, значит, нет жизни. Вот Рыжий и пришел сюда – за жизнью. Конечно, зурр предупреждал, что сюда нельзя ходить ни в коем случае. Но оставаться одному тоже нельзя, потому что только здесь, у братьев, еще есть надежда, что кто-нибудь из них ему поможет, что-нибудь объяснит, а то и просто натолкнет его на новое, нетрадиционное решение. Ведь что есть истина? Она рождается в дискуссии. А здесь как раз…

– А может быть, – опять заговорил Сэнтей, – может, я и не прав. Вот как-то сразу перебил тебя, а по-хорошему надо было бы дать тебе подробно, обстоятельно высказаться. К тому же, а вдруг у тебя есть какие-нибудь любопытные подтверждающие факты, кто знает! Но ты, я вижу, налегке пришел, без ничего, даже без тезисов.

Рыжий еще сильней насторожился, смотрел на Сэнтея и гадал, хитрит он или нет. Или он действительно сомневается в своей правоте? Но это вряд ли. Так как тогда быть? Рыжий еще немного подождал, подумал, посмотрел на Сэнтея, представил, как он вернется к себе, сядет за стол, за окном начнет темнеть…

И Рыжий решился.

– Есть, – сказал он, откашлялся и приосанился. – Есть некоторые факты, да, – и после некоторой паузы уже совершенно смело продолжил: – Вот первый факт – симметрия. Суть ее такова: если бы на Земле существовал только один Континент, а не два, то мир, лишившись равновесия, давно перевернулся бы. А так он стоит неподвижно. И все мы тому живые свидетели, – и Рыжий замолчал, испытующе глядя на учителя.

Тот усмехнулся и сказал:

– Понятно! И сразу видно, что ты очень долго ни с кем не общался, и твоя мысль, предоставленная самой себе, с каждым днем уводила тебя все дальше и дальше от истины. То есть ошибка, допущенная в первой логической посылке, умножилась на ошибку во второй, затем в третьей, пятой, десятой – и всё это в геометрической прогрессии. И к чему это в итоге привело? Да к тому, что будь сейчас с нами Юрпайс, он сразу бы начертил на доске стремительно ниспадающую экспоненту, которая и соответствует ходу твоих, увы, ошибочных умозаключений. Но оставим Юрпайса в покое, тем более, что он был весьма несправедлив к тебе. Он вообще предвзято судит обо всем и обо всех, и поэтому за всю свою жизнь так ничего и не добился. Взять хотя бы его теорию о множестве взаимно совмещенных объёмов или, как он их именует, измерений. Ведь если же такое допустить, то… Нет, мы отвлекаемся! Итак…

Но тут Сэнтей замолчал. Он сидел, немного наклонившись вперед, поигрывая вилкой в левой лапе и едва заметно усмехался. Рыжий, глядя на него, невольно подумал, что вот теперь перед ним снова тот же самый, привычный учитель – спокойный и уверенный в себе; он не спешит, он терпеливо объясняет, его определения ясны и кратки. И говорит он, как всегда, негромко и неторопливо:

– Итак, ты думаешь, что Южный Континент удерживает Землю в равновесии. Мы, то есть, наверху, а он, то есть, внизу. Красивая гипотеза. Ну а теперь скажи, где у Космоса верх, а где низ? Он, Космос, что, не везде одинаков?

– Д-да, – дрогнувшим голосом ответил Рыжий. – Конечно. Его верх – это Неподвижная Звезда. Вокруг нее вращается небесный свод. И если посчитать ее точкой отсчета…

– Ну а Земля? – нетерпеливо перебил Сэнтей. – Она что, тоже, что ли, движется?

– Нет… Земля неподвижна.

– Тогда что мешает нам считать точкой отсчета Землю? А? Чего молчишь?! – Сэнтей победно улыбнулся. – Да, Землю, нашу Землю вот взять и посчитать точкой отсчета. Земля, кстати, вполне достойна этого, ибо она – источник разума. А что такое звезды, я не знаю, я там не был. И что же тогда получается? Тоже весьма изящная конструкция. Вот, смотри, представляй. Наша Земля – неподвижная – стоит в самом центре Вселенной, она и ее верх, и низ, то есть ей падать просто некуда. Вращаются же лишь… – Сэнтей на миг нахмурился. – Да, тут ты в чем-то прав! Ибо создай Создатель кроме нашего, Северного, еще и Южный Континент, то Земля в свой первый миг существования действительно перевернулась бы… Ну а потом, уравновесившись, застыла – правда, в несколько ином положении, – и в таком случае мы сейчас видели бы над собой не эти звезды, а совсем другие. И где бы тогда была твоя хваленая точка отсчета, эта как будто неподвижная звезда? Молчишь? Вот то-то же. Еще есть факты?

– Есть, – нехотя ответил Рыжий. – Как только наступает осень, птицы летят на юг, в Бескрайний Океан. Зачем?

Сэнтей пожал плечами и сказал:

– Так птицы – это же неразумные создания. Их поступки ничем не мотивированы. Мало ли что их гонит на гибель.

– Но, – тут уже улыбнулся и Рыжий, – они не гибнут, они возвращаются.

– Мой милый Ловчер, от кого я это слышу?! – устало возразил Сэнтей. – Ну ладно если бы кто-нибудь на улице, или в распивочной брякнул такое – им можно. Но ты же всё прекрасно знаешь, ты же знаком с трудами почтеннейшего Беррика Лу. А там, у Беррика, что черным по белому записано? То, что птицы, закончив свой жизненный путь на суше, улетают на юг и там гибнут. Но там же, где гибнут одни, из океанской пены рождаются другие. И это неопровержимо! Во-первых, потому что это абсолютно точно согласуется с законом всемирного сохранения. А во-вторых, не зря же оперение тех птиц, которые летят к нам с юга…

– Теория! – запальчиво воскликнул Рыжий. – Голая теория!

– И у тебя, друг мой, такая же теория! – невозмутимо ответил Сэнтей. – Так что давай взаимно уничтожим их, отбросим, и перейдем к голым фактам. Но в том-то и беда, что у тебя таких фактов нет.

– Есть!

– Да?

– Несомненно, и еще какие! – воскликнул Рыжий и на какой-то момент даже подскочил за столом. – Да, есть! Это отчеты путешествий. Все, кто когда-нибудь пускались к югу, потом обязательно пишут неправду. Так, например, кто завышает пройденное расстояние, кто искажает данные о виденных созвездиях, а кто и попросту обо всех точных цифрах молчит. Зачем?!

– Зачем? – как эхо повторил за ним Сэнтей, вздохнул, взял яблоко и снова повертел его, потом сказал: – Вот наконец-то мы дошли до главного, – и он печально улыбнулся. – Наш мир, тут мы с тобой едины, неподвижен. Земля уравновешена; одним, двумя ли континентами – для нас, в нашей сегодняшней дискуссии, это пока неважно. Однако мы таким образом рассмотрели только одну сторону Равновесия – равновесие чисто физических сил, то есть учли только тяжести лесов, гор, болот, долин… ну, и так далее. Да, эти чаши не колеблются; горы как стояли, так и стоят, реки текли и будут течь. Хорошо ли это? Хорошо. Но это, к сожалению, еще далеко не все, ибо у всеобщего, Великого Равновесия есть еще одна, куда более важная и, увы, легко уязвимая сторона. Это – равновесие духовное, иначе говоря, равновесие помыслов, устремлений всех тех, кто живет на Земле, то есть как нас, действительно разумных братьев, так и, увы, всех других. Да, мы, братья, конечно, мудры и прозорливы, а другие глупы и слепы. Зато их – толпы толп и сила этих толп огромная. Поэтому если вдруг им, другим, какая-то бредовая идея или не менее бредовая цель придает весьма конкретное, направленное движение – то это огромная опасность. Вот почему наш долг – быть крайне осторожными и сдерживать их всех, этих других, ну хоть в каком-то, пусть даже самом шатком равновесии. Что мы и делаем. И делали до нынешних пор, должен сказать, тоже достаточно успешно. Ты же только посмотри, полюбуйся, в какой гармонии уже давным-давно находятся все эти заносчивые толпы-страны! Да, на первый взгляд они как будто постоянно ссорятся между собой, воюют, интригуют, мирятся и вновь воюют. Ну и что из этого? Ничего. Потому что как только кто-нибудь из них вдруг набирает силу, так сразу же лишается союзников и терпит поражение. А что сейчас происходит в нашем славном Бурке? То же самое. И это хорошо. И это, возможно, и есть наше самое ценное достижение. Ибо, например, лично я самой главной целью своей жизни вижу именно эту – помощь нашему миру в сохранении имеющегося равновесия. Иначе он перевернется и погибнет. Ты согласен со мной?

– Д-да, – вынужден был согласиться Рыжий. – Но Южный Континент…

– Успеется! – строго перебил его Сэнтей. – Слушай дальше. И хорошенько запоминай. Итак, сто двадцать лет тому назад одним из наших братьев было совершенно неопровержимо доказано, что если взять Красный Песок, смешать его в должной пропорции с одним довольно редким минералом… то получается такое мощное оружие, которое способно разрушить не только крепости, но даже сами горы, на коих стоят эти крепости. Казалось бы, вот чем мы остановим войны! Мы, братья – да. Но сколько нас? А их, всех этих слепых и безумных небратьев?! Несчетно! И, значит, если бы те знания вдруг каким-то образом попали бы к ним, то ты представляешь, что было бы тогда?! Вот то-то же! И, понимая это, тот, кто изобрел Разрыв-Песок, сжег свой трактат. Или еще пример. Есть заклинание, при помощи которого можно читать чужие мысли. Но тот, кто знал об этом заклинании… Впрочем, довольно! Итак, что есть наука? Путь к познанию. К познанию ради познания, а не для изменения того, что создано Создателем, сверхразумом Всего. А посему будь осторожен, друг мой! Наш континент – это всего лишь только одна шестнадцатая часть планеты, и им, этим другим, перевернуть его будет очень и очень легко. А вот как после всего этого нам, братьям, восстановить его обратно… Надеюсь, ты понял меня?

– Понял, – недобро отозвался Рыжий. – Но Южный Континент – он же… – и вдруг замолчал.

– Ну, продолжай! – сказал Сэнтей. – Я жду. Он, Южный Континент… Какой?

Но Рыжий не ответил. Сэнтей же подхватил:

– Вот то-то и оно! Ни ты, ни я и вообще никто другой сейчас на это ничего не сможет ответить, какой он из себя, тот Континент. А вот теперь представь – ты завершил свой трактат, всем доказал свою правоту, всех убедил… И этим толпам толп вдруг становится известно, что где-то там, на самом дальнем юге, есть некая огромная загадочная страна; возможно, это величайшее, богатейшее чудо из чудес, но и возможно, ты им говоришь, что там их наоборот могут ожидать ужаснейшие, опаснейшие… И что, ты думаешь, кто-то из них будет тебя дослушивать? Увы! Все эти толпы толп слепых от алчности полузверей немедленно придут в движение и ринутся туда… А, может, к тому времени уже и оттуда кто-нибудь, разбуженный тобой, ринется им навстречу – как знать? И вот тогда… Но только зачем мне тебе так много об этом рассказывать! Ты же не они, ты и сам вполне можешь легко представить себе, какие от всего этого могут произойти непоправимые беды и катаклизмы. А посему лучше забудь о нем, об этом Неизвестном Континенте. Ради себя забудь, ради нас, братьев, ради Башни; ведь и она тогда, боюсь, тоже не устоит… Ну, что ты молчишь?!

Но Рыжий так ничего и не ответил, а только злобно ощетинился и посмотрел на старика. Да, именно, гневно подумал он, на старика, а не на учителя, да, просто на самого обычного старика – вот такого упрямого, капризного, самолюбивого; как только можно было перед ним когда-то тушеваться?

А Сэнтей, подслеповато щурясь, подал Рыжему яблоко и сказал:

– Съешь, оно сладкое. И успокойся. Ведь ты мне брат и, значит, мы снова будем вместе. Сейчас я дам тебе залог, и ты опять начнешь работать. И будешь каждый месяц получать еще. А через год ты принесешь мне книгу.

– О чем?

– О Равновесии.

– Что?! – Рыжий подскочил. – А Южный Континент?

– А я разве сказал, что его нужно отринуть? – удивился Сэнтей. – Ведь без него, насколько я из твоих слов понял, не будет никакого Равновесия. Вот ты и о нем всё напиши, и, кстати, подсчитай, что будет, если он вдруг… А, впрочем, ты и сам в силах решить, что и в каком порядке и что именно тебе лучше всего излагать. Ну так что ты, согласен?

Но Рыжий молчал. Рассеянно взял поданное яблоко и начал его грызть. Оно было сладкое, душистое… и даже как будто хмельное. Да еще как, растерянно подумал Рыжий, он же так крепко захмелел, что вот и глаза уже слипаются, спать хочется – невмоготу. Зурр говорил…

– Что это?! – вскричал Рыжий. – Почему…

Запнулся и сглотнул слюну, и часто-часто задышал.

– Ешь, ешь, – насмешливо сказал Сэнтей. – Это не просто яблоко, а Яблоко Забвения. Оно тебе дарует равновесие и заглушит твою великую печаль. Ешь, ешь!

Рыжий отбросил яблоко, шагнул было к Сэнтею… но зашатался и упал. И тотчас словно провалился в темноту.

Глава десятая

КРОНС, ВЕТЕРАН ШЕСТОГО ЛЕГИОНА

А когда он очнулся, уже вечерело. Вокруг него, со всех сторон, были деревья. А, это он, значит, в лесу, подумал Рыжий, и он, значит, только что проснулся. Но он не лежал на земле, а он шел, точнее, едва брел по косогору. И он был очень слаб. Ф-фу, вот дела, как тяжело дышать, дальше подумал Рыжий. А еще этот лес вокруг – он какой-то очень странный, он в таком странном лесу никогда раньше не был. И вообще, это, может, совсем и не лес? Настоящий лес, он же должен быть вот каким – темным, сырым и почти непроходимым. Земля в таком настоящем лесу должна быть сплошь усыпана еловыми иголками, палой листвой, а на полянах, если они там есть, должен расти вереск. Ну, и еще земляничник. В голодный год, когда в лесу совсем нет дичи, приходится есть ягоды, а то даже и листья. А те, кто половчей, ищут сладкие коренья. Да это, в общем-то, несложно. Вот Хват учил…

Хват, удивился Рыжий, кто это такой, он не знает никакого Хвата. И в лесу он, кстати, раньше не бывал, он про лес знает только по книгам да по чужим рассказам. А вот по чьим, он это помнит или нет? Рыжий задумался и понял, что не помнит. Тогда он остановился, широко, нервно зевнул и посмотрел по сторонам. Вокруг росла трава, она была высокая и душистая. И еще было много цветов. Зато деревьев было очень мало, они стояли раздельно одно от другого, как в парке. А что такое парк, подумал Рыжий, и вспомнил, что парк – это там, возле дворца. А во дворце живет король, дряхлый старик, точнее, раньше жил. И как только он умер, парк в тот же день сожгли, и Рыжий ходил смотреть, как этот парк горит. Там тогда собралась очень большая толпа, шумели, спорили и напирали все ближе и ближе, а королевские стражники отгоняли их от огня, кололи пиками, кричали, чтобы расходились, и обзывали их мародерами. А что такое мародер?

Р-ра, испугался Рыжий, что это с ним?! Он падает!..

Рыжий упал, закрыл глаза, полежал так немного и подумал, что это дурной сон, что надо скорей просыпаться, и открыл глаза. Теперь он был не в лесу, а в ярко освещенной комнате. Слезинка воска скатывалась по свече. Рыжий смотрел на нее и ждал, когда следом за ней побежит еще одна слезинка. И вот она уже бежит. А вот еще одна. А вот, через некоторое время, еще… Но Рыжему уже надоело на это смотреть и тогда он медленно, с большим усилием перевел взгляд в сторону. Теперь он видел стол, а за столом сидел мрачный старик. Этот старик взял из вазы яблоко и начал о чем-то говорить, но его голоса не было слышно. Кто это, подумал Рыжий. И тут же подумал: как кто, да это же князь, и князь сидит уже не за столом, а на полу, на шкуре чудо-зверя, и, улыбаясь, говорит:

– Так не ходи! Вот так ходи!

И Рыжий, смотрящий этот сон и в то же время живущий во сне, послушно зажал в лапе фишку, а после пошел так, как ему указали. А после посмотрел в окно. За окном была ночь, мела метель. А в княжьем тереме было тепло. В печи трещали поленья. А он играл с князем в шу. Пил сладкое вино. Грыз орехи. Думал. О чем? Это важно! Это очень, очень важно! Ну, вспомни! Ну! Ну…

Нет, так и не вспомнил. Встал и опять оказался в лесу, и пошел. Его шатало. Споткнулся, чудом удержался на стопах. Внутри горел огонь. Пить, пить, думал Рыжий, иначе умрешь! Пошел – скорей, скорей! – между деревьями, и шел так достаточно долго, и, наконец, нашел ручей, торопливо спустился к нему по камням, склонился над водой, увидел в ней свое отражение…

И сразу вспомнил, кто он такой и откуда, и как его зовут, и даже как он здесь, в этом лесу, оказался. Он – это Кронс, второй трубач Шестого Легиона, шулер и пьяница, бретёр. В прошлом году, когда форсировали Эрру, он первым выскочил на мост – и был представлен к званию, возглавил полусотню. А потом за сущую безделицу, за драку на посту сразу попал под трибунал, а там, как водится, с него сорвали белый офицерский шарф, вернули в трубачи и даже лишили надбавок за выслугу лет. И он опять клыкачил, только теперь уже безо всякого рвения, и, затаившись, ждал случая. Когда была объявлена Великая Амнистия, он подал в отставку, но ее отклонили. Тогда, когда этой зимой они опять вступили в горы и начались бои, и вроде даже потеснили Претендента, но настоящего успеха так, правда, и не было, а еще задерживали выплаты и перестали кормить, и генерал грозил, что с дезертиров будут живьем драть шкуру… Тогда он, как и многие, бежал. И еще как – ого! Тогда были веселые деньки. Но об этом молчок! А дальше было так: спустились с гор и начали сбиваться в шайки, Быр звал его с собой, Быр – верный, старый друг, но он ему твердо сказал: – «Нет, хва, я больше не воюю». Быр, услыхав про такое, начал над ним насмехаться, да и другие тоже насмехались, но только он и прежде никого не слушал! Так и тогда сделал по-своему: продал кольчугу, выбросил ремень, – всё это сделал искренне, без сожаления, и также искренне, желая начать все сначала, пришел в ближайшее селение, работал на хозяина: колол дрова, чинил забор, копал колодец. И так целых семь дней… Но больше он тогда не выдержал – ушел, не попрощавшись, даже расчет не взял. Шел, думал… Нет! Он ни о чем тогда еще не думал, а просто прибился к плотогонам, спустился с ними по реке, продали груз, три дня кутили – и в эти дни он весел был, и вообще, он был тогда, как все… А возвращаться на делянки отказался. Расстались холодно; они ушли, а он до темноты как неприкаянный бродил по городу… А ночью понял, что с собой не совладать, что нужно быть самим собой, не врать хотя бы самому себе – и вышел за ворота, лег при дороге в обочину и затаился…

И утром все уже было в полнейшем порядке – он снова был в кольчуге, при ремне. Х-ха, он опять вольный бретёр! И покатилось оно, понеслось! Пока вчерашним поздним гадским вечером…

Жар! Бок болит. Пить! Пить! И Рыжий… Или Кронс?.. Он, одним словом, он сам по себе, лег на брюхо, припал к воде и очень долго пил, а после встал и отряхнулся, еще раз посмотрел на свое отражение и злобно подумал, что как же они его вчера крепко отделали! И ощетинился. Еще бы! Ведь начиналось-то вчера всё очень складно! Он их даже не звал, а они сами к нему подсели. А предложили, он не отказал. И покатил и покатил и покатил! А кубик в умных живых лапах – он и сам как живой! Как пожелаешь, так и скачет! Чёт, чёт, нечёт! Сгреб, снова сгреб, нечёт – опять твое, ар-р, р-ра! Вот как оно было вначале! Как вдруг этот вихлястый завизжал: «Горбатишь!» А он ему сказал, что если он такой глазастый, так пусть посмотрит… А что! Он всем так говорит в подобных случаях и все понимают, что это такая присказка. А этим это не понравилось, эти вскочили. И что уже тогда? Тут словами уже не поможешь! И он тогда стол на них – х-ха! А сам в двери – р-ра! И, как поется, стопы мои, стопы! Но обошли они его, догнали, окружили. И вилами его! Вилами! Вилами! Ох, не вздохнуть теперь! Шерсть слиплась, бок свело. Не загноилось бы, беда какая! Вот какая гадость ему тогда вспомнилась. Но зато он вспомнил и то, кто он такой и откуда. Он – Кронс, беглый трубач Шестого Легиона, безместный йор, там, за ручьем, почтовый тракт, налево третий поворот – и станция, и если поспешить, то все еще можно исправить.

И он поспешил. Ух, он и гнал тогда, ух, не жалел себя! Взбежал на один холм, на второй, и вот оно, все правильно – дорогу преграждал плетень, а рядом с ним стоял чистенький ухоженный дом под желтой черепичной крышей. Над крышей реял стяг. Возле плетня, по еще эту сторону, сидели четверо купцов. Рыжий неспешно подошел к таможне и лег поодаль от купцов, прямо в пыль. Купцы с опаской на него покосились. А что, подумал Рыжий, ну еще бы, он же теперь вон какой поганый – в ободранной попонке, кровь на боку, а сам в репьях. Да, время нынче неспокойное, шатаются тут всякие…

Купцы молчали. Он тоже молчал. Они ждали.

Но вот, наконец, ударил гонг. Купцы степенно повставали, взяли свои заспинные мешки. А Рыжий продолжал лежать. Из дома вышел офицер, открыл в плетне калитку и сказал:

– Ну что, тряхнем мошной?

Купцы покорно встали в очередь, поставили перед собой свои мешки и развязали их. Офицер долго рылся в мешках, зло ворчал… Но зато как только получил от них то, что ему в таких случаях обычно причитается, сразу прекратил досмотр, громко вздохнул и разрешил купцам проходить через калитку. Купцы прошли.

Тогда и Рыжий тоже встал, подошел к плетню и спросил у офицера:

– Вы позволите?

Он спросил тихо, может, даже слишком тихо. Но при этом посмотрел офицеру прямо в глаза. Офицер злобно ощерился. Он был в стальном налобнике и в кольчужке, а в доме, Рыжий это знал, у него еще пятеро солдат в подчинении, а тут, он думает, какой-то наглый серогорбый нарывается на неприятность! Но Рыжий не смутился, а опять спросил:

– Так вы позволите? – и вздернул верхнюю губу, прищурился…

Офицер сразу все понял, сник, и отступил на шаг, молча кивнул – мол, проходи. Рыжий прошел мимо него – чеканя шаг, пружиня. Вот так-то вот, насмешливо подумал он, знай свое место, чва, тряси купцов, стращай бродяг, а строевых не трожь! Строевые, они сами кого надо в клочья тронут!

И вот с такими, а также и с другими подобными мыслями, Рыжий свернул за дом и там увидел дилижанс – приземистый, обитый медными листами, на рессорах. В упряжке были пленные далянцы, в два цуга дюжина. Вот это правильно, гневно подумал Рыжий, так этим скотам и надо, и хотел было к ним подойти, сказать им пару ласковых… Но не успел – брякнул звоночек, и Рыжий опять поворотился к дилижансу. Там возница уже сидел на козлах и нетерпеливо поигрывал кнутом. Вид у возницы был просто похабный: ржавый налобник сдвинут набекрень, кольчужка грязная, вся в пятнах, с зимы, небось, не чищена. М-да, времена пошли, пораспускались, строго подумал Рыжий, но тем не менее кивнул вознице словно старому знакомому, вскочил на откидную лесенку, прошел, не глядя на купцов, в салон и сел там в самом дальнем углу. Окна захлопнулись, дверь с лязгом затворилась.

– Порс! – крикнул офицер.

И свора понесла. А куда – да не все ли равно, думал Рыжий, лишь бы куда подальше от этих диких и негостеприимных мест, где совершенно ни за что, а только за одно его умение, за то, что кубик в его лапах как живой… Ух, как в боку болит! И это ведь еще ровная дорога, у дилижанса мягкий ход и вроде совсем не трясет, а бок вон как свело, и бьет внутрях, колотит, гложет! И то сказать – три раза они его вилами! А больше Рыжий ничего не помнил и удивлялся, как это он тогда исхитрился выжить, как не подставил голову, как всё же вырвался от них и побежал… А ведь и даже убежал! Хр-р! Р-ра! И это как раз то, чего ни один чва вовек не сделает – не сможет, так-то вот!

Ну а теперь надо лежать, не шевелиться, и так, глядишь, оно и зарубцуется, затянется… И Рыжий лежал. Мчал дилижанс. Покрикивал возница. Кнут то и дело щелкал по далянцам – и тем приходилось стараться. Пыль понемногу набивалась через щели, в салоне стало тяжело дышать. Рыжий хотел было вздремнуть – не получалось, и он так и лежал, не шевелясь, и слушал боль в боку. Купцы тем временем засветили походный фонарь, достали кубик и начали играть по маленькой. Хр-р, вот где музыка так музыка, с приязнью думал Рыжий, чет, чет, нечет, ваших нет, перебор – и опять чет, нечет… Рыжий вздохнул и отвернулся. Тоска, тоска, уже без всякой радости подумал он. И ощущение, что он это уже не он, а непонятно кто. Нет, все же это он. Вот так же, помнится, он и тогда лежал и вздыхал, когда отец повез его в Тримтак. Только тогда в салоне не было так темно и душно, а тогда наоборот все окна были нараспашку, тогда даже и решеток на них еще не ставили, и он всю дорогу беспрепятственно смотрел в окно. Потом они приехали в Тримтак, сошли на станции. Как сейчас все помнится: стопы еще сильно затекли, и спину с непривычки свело. И вообще, было страшно. Отец сразу заметил это и прямо на станции купил ему тянучку, и они пошли по улице. Отец молчал. И Рыжий тоже молчал – шел и жевал. Тянучка была сладкая и мятная, от нее во рту был приятный холодок. А в брюхе его мутил страх, ведь он же тогда в первый раз приехал в город. Да и ничего хорошего он от города не ждал, он, даже больше, был уверен, что город – это только зло, вначале старший брат в него ушел и как пропал, а теперь уже и самого его сюда отправили…

Но вот они пришли туда, куда им было надо. Отец подвел Рыжего к забору, посадил возле него, в тени, а сам прошел еще немного дальше и постучался в караулку, там что-то кратко объяснил – и его пропустили. А Рыжий сидел в тени на чурбачке, жевал тянучку и моргал. А страха в нем уже не было – была одна тянучка. И лапы были вялые. И глаза постоянно моргали. Он знал: там, за забором – солдатская школа. Солдат – это почет, мундир и ежедневная кормежка. А дома было что? Голодуха. Вот то-то же! Так что надо сидеть и помалкивать. И он так и делал. А день был жаркий, его, хоть он был в тени, все равно разморило…

Вдруг заскрипела дверь, вышел отец, а с ним сержант. Рыжий подскочил и встал навытяжку. Сержант строго сказал:

– Ну, долго тебя ждать?

Рыжий робко глянул на отца. Тот отвернулся.

– Порс! – приказал сержант.

И Рыжий пошел за ним. Тянучка была сладкая и мятная, в казарме ее сразу отобрали…

Рыжий поморщился, открыл глаза. Купцы по-прежнему гоняли кубаря – по маленькой, как это обычно между ними водится. Один из них проигрывал и злился. Он был нетерпелив и то и дело зарывался, таким играть нельзя. И он-то и сказал в сердцах:

– А ты чего уставился? Сядь да метни, тогда поскалишься.

Рыжий молчал. Тогда другой купец сказал:

– Отстань ты от него. Он, видишь, гол.

– Так в долг! – сказал первый купец. – Или пусть после отработает. Вон он какой! Да на таких пахать.

Они заспорили, принимать голяка или не принимать. Или, может, лучше совсем не играть, наигрались уже. Их было четверо, они были одеты как купцы, а так кто знает, кто они такие! Вот они замолчали и стали смотреть на Рыжего. Было понятно, что теперь решение будет зависеть только от него. А, даже так, подумал Рыжий, ладно! Он встал и пересел к купцам, взял кубик, повертел его. Кубик был будто без изъяна, не горбатый. Уже хорошо, подумал Рыжий, положил кубик обратно на стол, шестеркой вверх, есть такая примета, и только после этого сказал:

– Ставлю на кон семь дней. От зари до зари. Могу пилить, копать, возить, класть кирпичи… Итак, моих семь дней. А вы?

Купцы поставили монету. Одну на четверых. Ну, ладно! Рыжий спросил:

– Чёт?

– Чёт, – ответили они.

– А я тогда – нечёт! – сердито сказал Рыжий.

После чего резко метнул. Выпал, конечно же, нечёт. Рыжий сгреб выигрыш, они помялись, пошептались, и еще раз поставили, опять только одну монету, и тогда он свою тоже оставил, опять метнул…

И понеслось оно! Долго неслось! Потом они играли в лысого, трех королей, бренчалку. Игра шла хорошо и вскоре Рыжий нагрузился – надел модный лантер с карманами (в карманах двадцать пять монет) и бронзовый браслет на лапу. Больше играть купцы не захотели. И не надо. Рыжий отдал им кубик и вернулся к себе в угол. Шло время. Дилижанс трясло. Они молчали. Он тоже молчал, лежал и делал вид, будто спит.

А вот и станция. Возница загремел запорами, дверь подалась…

И Рыжий вдруг метнулся из салона! Сбил возницу! И – через площадь – во дворы, а там через забор, на мост, под мост, по огородам…

И через полчаса уже сидел у Хныки. Там он поел горячего и рассказал, как было дело.

– И правильно! – сказала Хныка. – Мало ли! Теперь такие времена, что лучше поберечься. Тем более, купцы – народ особенно продажный. А у меня… Устал, поди? Тогда я постелю. Я мигом!

Три дня Рыжий провел у Хныки. Лежал, скучал, лечился. Потом откуда ни возьмись явился Частик – как пронюхал?! – и передал привет от Быра. Быр снова звал к себе, Быр, Частик рассказал, залег на Сытом Перевале, ну, и гребет, конечно же, так что это дело верное, жирное, такое грех прочухать. Но Рыжий опять отказался. Сказал:

– Зачем мне кровь? Я и так проживу, по закону.

Частик сказал:

– Отбили тебе голову! Какой теперь закон?! Где он?

– Это неважно.

Частик ушел. Потом, на следующий день, ушел и Рыжий.

– Куда? – спросила Хныка.

– Я не знаю.

И он и впрямь не знал, куда. Просто ушел, и всё. В кольчужке, при ремне, при поясе, в котором, в пряталках, было еще четырнадцать монет, а остальные Рыжий отдал Хныке. С Хныкой, он думал, хорошо только тогда, когда деваться больше некуда, а у него есть дела! А кончатся – и он опять придет к ней, он же всегда так делает. А пока что он шел, и первых два дня шел очень тихо, никого не шерстил, кормился, как простой тихарь, с огородов. Потом, когда устал от овощей, опять сыграл, переоделся и поехал. И в дилижансе его и схватили! Правда, как после оказалось, по ошибке. Но пока они до этого донюхались, сообразили, то продержали – ни за что и ни про что! – пять дней в тесной вонючей яме, и только уже после очной ставки отпустили. А шили ему ограбление… Зато потом его никто уже не трогал. И так он ехал, ехал, шел, шел себе, потом перевалил через Мукорский перевал и опять шел. И только уже там, в диких местах, где от поселка до поселка порой случалось по три дня пути, он понял – всё, хана! Всему хана! Пять лет служил, потом год йорствовал, а что теперь, куда, домой, что ли? Ага, разогнался! Брат, лейтенант дорожной стражи, убит контрабандистами. Мать умерла в прошлом году от эпидемии – отец писал. Отец! И сразу вспомнилось: ворота, сладкая тянучка, казарма – за отцовские долги… Нет, с горечью подумал Рыжий, дома ему точно делать нечего. Точнее, дома у него просто нет. Да и потом зачем ему на север, когда есть юг?! Вот о чем он тогда думал, на том привале, когда лежал у костра, была ночь, было тихо, до родной деревни оставалось два дня хода, отец встретит его, его отца зовут…

Рыжий нахмурился, закрыл глаза и вспомнил только то, что отец называл его Рыжим за то проклятое рыжее пятно на ухе, мать гневалась, отец смеялся…

А как зовут отца, Рыжий никак не мог вспомнить. И это, он подумал, неспроста, это знак. Говорили, что отец опять женился, был такой слух. Но это вряд ли. А если это правда? Да и какая разница, уже гневно подумал Рыжий, правда это или нет, а лучше бы он подумал о том, что уже завтра он может нарваться на местный патруль, его сразу узнают и схватят, он же дезертир, а не схватят – кинутся к отцу, если он еще жив, и что ему тогда делать – идти к ним сдаваться? И даже если ничего этого не случится и он благополучно дойдет до…

Нет, хватит, подумал Рыжий, не надо всего этого, взял флягу и выпил, закусил и еще раз выпил и еще закусил, и выпил, уже до дна, убрал флягу и лег спать. А утром встал, развернулся и двинул на юг. И не ошибся. Здесь, на юге, и летом и зимой ему будет тепло. И здесь никто его не знает и, между прочим, не желает знать! Здесь вообще никому нет никакого дела не только до него, а вообще ни до той на севере войны, ни до Бурка, бунта, ни даже до самого Претендента. Здесь они сами по себе. Здесь…

А он зачем здесь? Вот о чем все чаще думал Рыжий, шагая на юг. Почему его так тянет туда, почему ему так хочется увидеть то, чего он никогда не видел? Чем ему может быть интересно то, о чем он ничего интересного не слышал? Никому это в его родне раньше не было нужно – ни отцу, ни деду, ни кому-либо другому, то есть все они этого не видели – и как-то с этим жили и, как говорится, не тужили. Да, знали, что такое есть на свете, ну и пусть себе есть. Да мало ли еще чего есть на этом свете, всего не пересмотришь. И так и он – вот если бы он шел просто на юг, то всё было бы понятно: захотелось на юг, и идет. Так нет же! Ведь он идет к Нему, только к Нему. Зачем? Ну и придет он к Нему, увидит он Его, а дальше что? Он, Кронс, бывший трубач Шестого Легиона, идет уже три месяца без остановки. Там, в Бурке, осень, холода, и даже уже здесь, на юге, под утро дует весьма свежий ветер. И пахнет он…

Вот именно! Так что скорей! Скорей! Еще скорей! Стопы вязли в песке; он бежал. Вокруг были песчаные холмы, на них нигде ни кустика, ни даже листика. Вчера Рыжий в последний раз пил воду из ручья. Скорей! Холм. И еще один. Взбежал…

Глава одиннадцатая

ГЛАЗ

И замер. Перед ним был Океан! Вот он какой, восторженно подумал Рыжий, да он же и вправду бескрайний! А какой от него терпкий дух, а какие волны – в три роста. Ветер срывал с них гребни, бил, швырял. Рев, брызги, радуга! Рыжий сбежал с холма, лег на прибрежный песок и прищурился. Волны вздымались, падали и отступали, и вновь вздымались, падали, ревели… и, убегая, оставляли за собой разбитые ракушки и маленьких зверьков, похожих на расплющенных раков. Эти зверьки шуршали по песку «шкраб-шкраб». Рыжий лежал, смотрел на волны и с надеждой думал, что вот еще немного, и он наконец поймет, догадается, почему его так неудержимо влекло сюда, к Океану.

Но время шло, прибой гремел, рычал… Нет, непонятно, думал Рыжий, вот разве только что, может быть, этот запах – такой соленый, свежий и… да, вот именно, есть в этом запахе еще нечто такое, что прямо так и тянет в волны, прямо в прибой… Нет, это уже слишком, это уже глупости, тут же подумал Рыжий, ему и так здесь хорошо. И в самом деле, он просто лежал, смотрел на Океан, на радугу – и ему было очень хорошо. Вот просто очень хорошо – и всё, без всяких объяснений.

Так он пролежал весь день. Под вечер в Океане показались лодки. Они прошли вдоль берега и скрылись за ближайшей прибрежной скалой. Рыжий поднялся, отряхнулся. Так, может быть, подумал он, и понимать тут нечего? Просто безместный старый йор устал от своей прежней бестолковой жизни, а здесь, ему так чуется, как будто бы можно будет начать все сначала. И если это и вправду окажется так, то разве это плохо? Как будто нет. Но только «как будто»! Рыжий вздохнул и быстрым шагом пошел вслед за лодками.

Там, за скалой, возле удобной тихой гавани он увидел небольшой рыбацкий поселок. На песке играли дети, возле коптильни сидел старик, в развешенных для просушки сетях свистел ветер. А дальше темнел ряд черных, покосившихся хижин. А вон самая большая хижина, при ней такое же высокое крыльцо и над ним вывеска, это местный трактир, значит, там можно будет подкрепиться. Рыжий поправил на себе ремень, одернул пояс и, приосанившись, пошел к поселку. Дети, только завидев его, сразу вскочили, засвистели. Рыжий строго прицыкнул на них, и они замолчали. А он, еще раз приосанившись, уже вошел в трактир, важно прошел через весь зал, сел у окна и только после этого осмотрелся по сторонам. Трактир был такой же, как везде – дым, ругань, чад. Но, правда, зато здесь прямо из окна можно было увидеть Океан. А его вольный терпкий дух был до того силен, что он даже здесь, в трактире, не перебивается. Вот так-то вот, подумал Рыжий, он шел к Океану – и пришел! Вот только для чего ему это? Рыжий еще раз осмотрелся.

Да только что там можно было высмотреть? Трактир и есть трактир – везде. Рыжий насупился, заскреб когтями по столу. Хозяйка – стройная, в коротком белом фартуке – лениво подошла к нему, спросила:

– Чего тебе?

Рыжий, откинувшись к стене, молчал, смотрел чуть в сторону. Потом сказал, почти не разжимая губ:

– Есть. Пить. И музыку.

Хозяйка удивилась:

– А какую?

– Военную, – строго ответил Рыжий. И так же строго добавил: – И кубик. И чтобы без изъяна. Да, и еще! Всем вот по столько, на два когтя. За мой счет.

Хозяйка улыбнулась и сказала:

– А ты мне нравишься.

– Взаимно. Шевелись.

Вечер прошел под музыку, удачно. Народ, играя думал Рыжий, везде одинаковый – купились завидущие. Чет, чет, нечет, простите, но не угадали. Еще? Еще! Еще? Увы! Чет, чет, нечет, гони расчет! И гнали, а куда им было деваться. И кусали губы. Но не возмущались, потому что Рыжий для них был уж больно… Как бы это? Необычен. Вот и терпели, и гнали расчет. Потом, когда все разошлись, Рыжий сгреб выигрыш и жестом подозвал хозяйку. Та подошла, села напротив. Рыжий кивнул на деньги и сказал:

– Вот, это за постой. Бери.

Она не шелохнулась. Молчала, думала, водила лапой по столу. Потом спросила:

– Ты откуда?

– Издалека. Тримтак.

– А где это?

– Не помню.

– Надолго к нам?

– Да как тебе сказать…

Хозяйка понимающе кивнула. Потом, сделав печальные глаза, сказала:

– Меня звать Ику. А тебя?

– Кронс из Шестого Легиона. Два гвардейских шеврона, пять ран. Год в бегах. Что еще?

– Нет, ничего. Ты голоден?

– Немного.

– Тогда сходи, возьми с плиты, что хочешь. И чашки тоже прихвати.

– Две?

– Две.

А ночью, в дальней комнате, она ему сказала:

– Ну вот, я снова замужем, – и тихо засмеялась.

Потом, когда она заснула, Рыжий еще долго лежал с открытыми глазами, смотрел на черный закопченный потолок и думал, что наконец-то у него есть дом и жена. И надежное, честное дело. А что еще нужно для счастья?!

И он действительно был счастлив. Раздобрел. Утром вставал, работал по хозяйству, ездил в соседнее селенье за продуктами, а вечером стоял у стойки. Пришла зима, и Океан штормил, никто уже не выходил на промысел, поэтому в трактире постоянно было оживленно. Пили репейную, чешуйную, двойную. Потом, разгорячась, звали хозяина играть. И он садился и выигрывал. У всех. Всегда. Меняли кубик, правила, кричали, чтобы он закрыл глаза, чтобы он сел к столу спиной – но ничего не помогало, он выигрывал. А почему это у него так получалось, Рыжий и сам не знал. Давно, еще в солдатской школе, он вдруг однажды заметил, что кубик, если сильно захотеть, всегда ложится так, как это ему надо. Потом, правда, у него очень сильно болела голова, поэтому играл он редко, когда деньги совсем кончались. Но все равно товарищи дразнили его шулером… Но все это теперь осталось там, в той, в его прежней дурной жизни, сердито думал Рыжий, а здесь, в Голодной Бухте, ему было легко, он ничего не чувствовал и голова у него всегда была ясная. И он метал – сгребал, метал – сгребал. Слава о нем пошла гулять по всему Побережью. К весне уже не проходило и недели, чтобы в трактир «Под якорем» не заезжал какой-нибудь самонадеянный гордец, желающий сыграть с хозяином. Хозяин никому не отказывал. И это шло на пользу: трактир расстроился, хозяйка покруглела. Они сменили вывеску, на окнах повесили шторы, а на столах по два раза на день перестилали свежие, до хруста накрахмаленные скатерти. Утром, позавтракав, Рыжий просматривал отчеты, брал пробы из котлов, корил работников – всегда было, за что – и выходил гулять. Дети бежали вслед за ним, кричали:

– Дядя! Дядя!

Он раздавал им сладости, и дети умолкали. Пройдя через поселок, Рыжий взбирался на скалу, садился на один и тот же камень, раскуривал красную коралловую трубку и смотрел на Океан. Дул сильный ветер – зимой здесь всегда было так, – и Океан штормил. Вода, одна соленая вода до горизонта, думал Рыжий, и дальше, думал, то же самое, пять, десять лет плыви – и ничего там не встретишь. Вот так-то вот, здесь самый край земли, а дальше нет ничего. Тогда чего он здесь ждет, что ищет? Месяц тому назад в поселке объявился незнакомец, он всё ходил, высматривал, выслушивал, потом целый вечер просидел в трактире, но не играл, а только смотрел, как другие играют, да криво ухмылялся… и в ту же ночь исчез. Все говорят, что это был фискал из Бурка, стряпчий стола налогов, думал Рыжий, глядя вдаль, что ж, может, оно так и есть… А если это приходила память? О чем-то очень важном. И недобром. Но вот только о чем эта память? О чем? И он сидел, смотрел на Океан и вспоминал – уже в который раз! – всю свою жизнь. Напрасно! Он жил, как многие: вначале было просто самое обычное деревенское детство, потом – за долги – он был продан в солдатскую школу, потом честно служил, потом ловко бежал… Нет, что-то всё не так. Не стоит вспоминать, а то и без того жена уже всё чаще говорит:

– Соседи беспокоятся. Ты же обещал, что съездишь в город.

Да, было дело, обещал, подумал Рыжий и сильно нахмурился, зимой в поселке была сходка, на ней его избрали старостой. Теперь он должен привезти из города станок, в котором мелят рыбьи кости, и новые веревки для сетей, и поплавки, рассаду для теплицы, и парусину, и весла, и крючки. Да, денег у него хватает, и их не жалко, он щедр, он всеми уважаем, и чтобы кто-то из поселка вдруг взял да в ребра ему вилами…

Да, вилы! Рыжий вздрогнул. Раны давно уже зажили и бок теперь болел только в большую непогоду, однако вспомнить то, как это он тогда сумел спастись, бывший трубач за все это время так и не смог. И ладно бы! Но с той поры, точнее, именно с той злополучной ночи, его преследовал один и тот же сон – как будто он, словно дикарь, в толпе таких же дикарей бежит – на лапах и стопах, да-да, то есть на всех на четырех! – бежит по какому-то дикому, мрачному, непроходимому лесу. Они бегут, ревут, преследуют какого-то диковинного зверя. «Наддай! Наддай!» – гремит в ушах. Он наддает…

– Хозяин!

Рыжий обернулся.

– Хозяин! Вас ждут!

Это приказчик Рон стоял внизу и звал его. Значит, опять кто-то пожаловал. Как это все надоело! Рыжий поморщился, спустился со скалы и медленно побрел к трактиру.

В трактире, у окна, за игровым столом сидел поджарый незнакомец в шейном платке и новенькой кольчужке. Завидев Рыжего, он встал, важно кивнул, приветствуя хозяина, и снова сел. Рыжий прошел через зал и сел напротив незнакомца. Спросил:

– Есть? Пить?

– Играть, – отрывисто ответил незнакомец.

Рыжий откашлялся и приказал через плечо:

– Жена! Поднос!

Ику внесла поднос, на нем лежали кубики. Гость долго выбирал, какой ему больше по лапе, и наконец сказал:

– Вот этим.

Рыжий кивнул, спросил:

– Во что?

– В хромого бегуна.

– Извольте.

Они принялись играть. Кубик метался по столу, считали. Вначале Рыжий выиграл три кона, затем отдал игру и увеличил ставки, потом опять для вида проиграл, удвоил банк, метнул…

Гость посмотрел на кубик и сказал:

– Ваша взяла.

– Как водится.

– Сколько с меня?

– Четыреста двенадцать.

– А если золотом?

– Буду не против.

Гость развязал кошель и расплатился. Платил он с форсом, по-ганьбэйски: сыпал навалом, почти не считая, после сдвинул все это лапой через стол, встал, попрощался и вышел. И вот его шаги уже давно затихли…

А Рыжий все сидел, смотрел на груду золота и думал. Монеты были разные – далеких, близких стран, на всех на них были знакомые, привычные гербы. А эта, интересно, чья, с удивлением подумал Рыжий, и вообще, какая странная монета! Буквы на ней… Ого! Он никогда таких не видел! Все пишут одинаково – здесь и в Далянии, Фурляндии, Тернтерце. А тут совсем не так! Рыжий, боясь пошевелиться, сидел, смотрел на странную монету… и чувствовал, что в нем вот-вот должно проснуться что-то очень важное – и тогда сразу рухнет, опрокинется все то, что стало для него уже таким привычным! Он счастлив, он доволен всем. Зачем ему… Нет, глупости! Он взял монету, повернул…

И вздрогнул – глаз! Такой вот странный герб был на этой странной монете – обыкновенный глаз, большой, внимательный, даже печальный… И очень знакомый! Он уже однажды где-то видел этот глаз. Но где? Рыжий задумался. И вдруг…

Монета в его лапе как была, так и осталась неподвижной…

А зато глаз на ней вдруг повернулся и как будто посмотрел в окно, на Океан. Рыжий прищурился и, задержав дыхание, осторожно повел монетой вправо, затем так же осторожно влево…

А глаз по-прежнему смотрел на Океан. Он будто звал туда, манил… Он разбудил его! Когда-то на реке, зимой, на льду, восторженно подумал Рыжий…

И сразу же подумал: нет-нет, бред это, наваждение! Он – староста, трактирщик, а это колдовство, не знал он никакой реки и дикарей не знал! В огонь ее, пусть плавится! Рыжий стремительно вскочил…

И грузно сел обратно. Дрожащей лапой затолкал монету в пояс. В глазах у него рябило. И сыпало искры. Нет, это не искры, а снег, и он медленно падал на землю, покрытую снегом. Снега на земле было очень много, просто целые сугробы, сугробы вот такие, в рост! А за сугробами виднелся громоздкий двухэтажный сруб, там на аляповато раскрашенном крыльце стояли два стражника в шейных ремнях и в налапниках. Вдруг кто-то закричал: «Двор-р! Двор-р!». Рыжий вскочил!..

И снова сел. Видение исчезло. Рыжий немного подождал, отдышался и, подозвав жену, хрипло спросил:

– Кто это к нам приходил?

– Ганьбэец. Капитан, – ответила она.

Рыжий кивнул, он так и думал. Ганьбэй, дальше подумал Рыжий, это всегда обман и колдовство, и злодейство. И этот капитан, он, как и все они, колдун! Вот почему он спрашивал: «А золотом?» Значит, заранее готовился. Подсунул. А Рыжий схватил, не посмотрев! И как теперь избавиться? Никак. Играл – и проиграл всё сразу. А Быр ведь сколько раз предупреждал его об этом. Быр… А это кто еще такой? Рыжий Быра никогда не видел! А, это Частик говорил о нем… А Частик – это кто, Частик откуда взялся? А сам Рыжий тогда кто?! Он никакой не ветеран! Он и присяги даже не принимал! Сэнтей еще смеялся, говорил…

Вот именно: Сэнтей! Подвал! Стол, сорок пять свечей! А свет от них…

Нет! Рыжий отшатнулся и зажмурился…

Вскочил…

Не помогло! Огромный серый шар влетел в окно, ударил его в голову, свалил, подмял – и давит, давит, давит! Кричать? Нет сил!..

– Кронс! Что с тобой? – послышалось откуда-то издалека…

А потом все пропало. Ничего не осталось! И сколько с ним так продолжалось, он не знал.

Когда же он очнулся, то понял, что он лежит на полу. Жена трясла его за плечи, в ее глазах был испуг. Его жена? Гм, странно! А это что? Трактир? На окнах шторы с якорями. Глупо…

– Кронс! Отвечай! – звала его жена. – Кронс! Кронс!

Рыжий молчал. Язык его распух, глаза его слезились, было очень больно. Но вот он все же встал, сам подошел к скамье, сам сел на нее. Сглотнул слюну.

– Ты болен? – спросила жена.

– Я? – через силу усмехнулся Рыжий. – Нисколько. Я просто устал. И что-то душно здесь мне. Выйду, пройдусь.

– Нет, лучше посиди, – строго сказала жена. – Куда тебе ходить такому?! Здесь будь. Я принесу тебе подушку. И дверь запру. Чтобы эти не толкались, не шумели.

Он не спорил. Закрыл глаза – и так и просидел до вечера. Вначале он еще надеялся изгнать чужие, непонятно как попавшие к нему видения и, думая, что его собственное прошлое ему в этом поможет лучше всего остального, он стал вспоминать сперва отца, а после школьную казарму, день выпуска, свой первый бой, друзей по Легиону, маркитантку… как ее… ах, да! – Крошку Ланти… Но его память, как секретные чернила, очень быстро высыхала – и оставался чистый белый лист, лист превращался в снег, а по снегу, по насту, след в след – на четырех, как звери – дикие воины шли к Оленьему Ручью. Юрпайс кричал. Зурр говорил – но вот что именно, Рыжий не слышал. Рыжий пытался вспомнить дом, в котором он родился, цветник под окнами… А видел только Выселки. Хват – тощий, изможденный – лежал в траве, он умирал. Лед трещал под стопами, Дымск спал. Лягаш остановился, оглянулся и спросил:

– Ну а меня хоть ты еще помнишь?

– Помню, – ответил Рыжий. – А как же! И ты прости меня, Лягаш.

– Так не за что, – сказал Лягаш. – Кто я такой? Простой дикий дикарь. А ты… – И тут Лягаш насмешливо прищурился…

И вдруг исчез. А Рыжий сидел в пустом трактире. Чад, полумрак. Ику возилась у плиты. Было слышно, как ревел прибой. Океан был совсем рядом, почти сразу за стеной. И так же рядом, но уже с другой стороны, был поселок, он в том поселке староста, его там все уважают. Да и здесь ему не на что жаловаться! Жена у него внимательная, работящая, добрая, чего еще желать для счастья?! А эту фальшивую монету надо как можно скорее выбросить, и дальше жить, как жил. А там будет видно! И Рыжий, как будто и в самом деле ничего не случилось, легко вскочил и подошел к столу. Спросил:

– Ну как, готово?

– Сейчас, сейчас, – сказала Ику.

Засуетилась, принесла кувшин.

– Ого! – воскликнул Рыжий. – А это в честь чего?

– Так ведь какой день сегодня удачный! Ты взял с него, как никогда!

– И то! Так за удачу?

– Да. И за тебя!

Вино было отменное. И ужин обильный, праздничный. А разговор был очень простой, теперь даже трудно вспомнить, о чем. Он тогда, кажется, говорил, что купит ей музыкальную шкатулку. И еще новых бус… Насвистывал, шутил. А после всё рассказывал, рассказывал… А вот о чем рассказывал, теперь он совсем уже не помнит. Только помнит, что смотрел в окно и слушал Океан. Шторм наконец унялся. Вот, значит, и весна уже пришла, скоро будет путина, все рыбаки уйдут на промысел, в трактире опять станет пусто, и он тогда по целым дням будет сидеть за игровым столом, скучать, а вечерами наблюдать, как солнце скрывается за горизонтом. Что там? В Лесу все верили – Луна прячется в Убежище. А Солнце где?

Ночью, когда жена заснула, Рыжий тихонько встал и подошел к свече, достал из пояса монету, посмотрел. Глаз снова повернулся к Океану – как намагниченный. Там, в Океане, говорил Сэнтей, нет ничего. И подал Яблоко. Он думал, что Рыжий все забудет, и все же, чтобы до конца увериться, что все у него получилось, как надо, прикинулся фискалом и прибежал сюда. Да, тот фискал – теперь Рыжий уже точно это вспомнил – это и был Сэнтей. И вот он прибежал сюда и нюхал и нашептывал… Но тут Рыжий оскалился и радостно подумал, что ведь опять Сэнтей ошибся, есть Южный Континент! Вот Незнакомец – да, вот именно, тот самый, который в Дымске прятался подо льдом, – вот этот самый Незнакомец теперь смотрит на Рыжего с этой монеты, зовет его на юг, в Бескрайний Океан. И сразу же всё его прошлое стало понятным!..

Р-ра! А его настоящее? Как с ним теперь быть? Рыжий задул свечу, лег на постель, задумался. Да, миром правит Равновесие: уже пять тысяч лет все так, как им тогда было дано, и живут. И при этом они даже счастливы – что в Лесу, что на Равнине, что в Мэге и Фурляндии, Далянии, Горской Стране – то есть везде! А Южный Континент – там, что ли, то же самое? Тоже пять тысяч лет тому назад все замерло? Так стоит ли тогда искать его, чтобы еще раз убедиться в том, что никому нигде и никогда не изменить того, что изначально было создано Создателем?!

А Незнакомец? А монета?! Они тогда к чему? Разве это не знак?!

Так он лежал и размышлял. Потом, так ничего и не решив, заснул.

Проснулся он позже обычного. Долго лежал и ждал. Никто не приходил. Тогда он позвонил. Не отзывались. Тогда он встал и вышел в зал…

Там было пусто. И еще вот что было очень удивительно: столы стояли без скатертей, а зеркало было повернуто к стене. Не к добру это, подумал Рыжий. Вошла жена. Рыжий спросил:

– Случилось что-нибудь?

– Да, – сказала она, помолчав. – Ты уходишь.

– Я? – поразился он.

– Да, ты. Всю ночь не спал. Я этого ждала. Меня предупреждали.

– Но, может, я…

И Рыжий замолчал. Глаза их встретились… Эй, чего это он вдруг такое затеял, гневно подумал Рыжий, он что, с ума сошел, нужно скорей опомниться, он же впервые за всю свою жизнь наконец обрел свой дом и покой! И вообще, Ику же так его любит! И не обманет, не предаст – да ни за что на свете! А он…

Спокойнее, спокойнее! Он сел. Жена – голос ее дрожал – сказала:

– Ты всё равно уйдешь. Я знаю. Проклятый Океан околдовал тебя. Фискал, который приходил сюда, просил, чтобы я следила за тобой…

Рыжий вскочил, гневно вскричал:

– Что?! Повтори!

– Да, – сказала жена. – Он просил…

– Фискал? И ты следила?!

– Нет, не совсем. Но я очень боялась. За тебя.

– И поэтому молчала? Целый месяц!

– Я не одна. Мы все молчали – весь поселок. Фискал так приказал. Но я надеялась…

– Так, – мрачно сказал Рыжий, – хорошо. Что он еще приказывал?

– Нет, больше ничего. Он только говорил, что ты был одержим, тебя лечили и спасли. Теперь ты в здравом разуме. Но может так случиться, что…

И замолчала. Р-ра, боится, гневно подумал Рыжий, и не она одна – ведь и Сэнтей, значит, тоже его боится! Но если он – да как впрочем и все – ничего не может изменить, ибо на всё воля Создателя, то тогда чего они его боятся? Зачем тогда было травить его, а после прибегать сюда и подговаривать против него и наушничать? Пять тысяч лет мир находился в Равновесии, и ради Равновесия…

Так будь же оно проклято, такое Равновесие! И Рыжий встал, сказал:

– Довольно. Пойди и передай фискалу – я всё вспомнил. И вот пусть теперь он попробует меня остановить. Если сможет. Прощай.

– Останься! Я…

– Прощай!

И Рыжий вышел из трактира. Куда, свирепо думал он, да теперь больше некуда, теперь только в Ганьбэй. Там хоть не лгут, там все в открытую. И, главное, хоть Башня бесконечна, но даже и она еще никогда не дотягивалась до Ганьбэя! Лапы были коротки у Башни, вот что!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

РЕКА БЕЗ БЕРЕГОВ

Глава первая

ГОРОД ЗЛОДЕЕВ ГАНЬБЭЙ

Ганьбэй никто не охранял. И даже больше того: на всем пути к нему на поворотах дороги стояли полосатые столбы, на них были таблички с надписью «Добро пожаловать в Ганьбэй!» и указательные стрелки. Но все равно попасть туда было непросто. Рыжий три дня бежал босой (ганьбэйцы обуви не признают) вдоль берега, кормился крабами и сладкими медузами, спал прямо на песке, утром вставал и вновь бежал, потом свернул, взошел на перевал – едва-едва вскарабкался, – затем спустился по крутой, резко петляющей тропе и вышел к городу.

Ганьбэй был город небольшой, зато красивый. Там, не в пример Бурку, улицы были прямые, широкие. А еще повсюду росли пальмы и цвели магнолии. Дома были построены из легкой белой пемзы. Все крыши были плоские, окна закрыты парусиной. А дальше Рыжий видел гавань, а в ней корабли. И там же сбоку был форт на скале. А еще дальше был маяк. А здесь зимний док и две верфи. Цепь, запирающая Внутреннюю Гавань. Чайки. Солнце. Жара… И крепкий дух смолы, канатов, пота, перца. Рыжий зевнул, оскалился и радостно подумал, что он все-таки ушел из Мэга!

Ну, или, правильней, почти ушел, тут же подумал Рыжий, ведь что ни говори, пусть это было только на бумаге, но все-таки Ганьбэй – юридически это часть Мэга. Правда, когда Республике ставят в вину Ганьбэй, Правитель тотчас отвечает, что, мол, Ганьбэй уже давно ему не подчиняется, налогов, податей оттуда нет и не предвидится, да и бегут в Ганьбэй не только одни мэгцы, а все, кому не лень. Вот так! Перешагнув через поваленный шлагбаум, Рыжий вошел в Ганьбэй. Пыль. Тишина вокруг. Был адмиральский час, город, казалось, вымер. Ну разве что вон там, заметил Рыжий, наискосок по улице, в одном из окон вдруг дернулась занавеска. А вон как будто кто-то промелькнул и скрылся в палисаднике. Но все равно нужно идти, подумал Рыжий, и нечего глазеть по сторонам, и нюхать нечего, и даже не стричь ушами, потому что такое нужно чуять шкурой. И знать, что один неосторожный шаг, а то и просто жест… и сразу же раздастся тонкий свист, из духовой трубы засадный выплюнет колючку, смоченную ядом – и будешь хрипеть и корчиться, но никто к тебе не подойдет, и так и будешь валяться посреди улицы, потому что здесь не принято вмешиваться в чужие дела. А так все хорошо в Ганьбэе, тихо, жарко, и Рыжий шел, спокойно и уверенно, как раньше ходил по Дымску. Встретив случайного (хотя, конечно, вовсе не случайного) прохожего, Рыжий спросил у него, как пройти к Карантину. Тот объяснил. Рыжий прошел еще немного и вышел к двухэтажному строению с высоким мраморным крыльцом и флагом на крыше. Флаг был такой: на выцветшем черном полотнище девять белых волнистых полос, то есть девять единых эскадр, девять морей, девять законов.

Охраны перед Карантином не было, Рыжий поднялся на крыльцо, вошел в распахнутую настежь дверь и осмотрелся. Хотя смотреть там было почти не на что: обшарпанный, исчерканный когтями пол, широкий колченогий стол, на нем две книги, красная и черная, а рядом с ними перо и чернильница. Да, на стене еще висела карта. А в дальнем углу – Рыжий это вначале учуял, а уже только после увидел – на пуфаре лежал дежурный в синем форменном бушлате и, закатив глаза, курил обманку. Здесь это было запросто и даже поощрялось. Рыжий, немного подождав, откашлялся. Дежурный нехотя привстал, спросил:

– Чего тебе?

– Да вот, пришел, – сказал Рыжий.

– Ну так давай, впишись, – сказал дежурный. – Или неграмотный?

Рыжий прошел к столу, сел, пододвинул к себе книгу.

– Не эту! Сперва черную! – велел дежурный.

Рыжий, отсунув красную, взял черную, раскрыл ее и полистал, нашел свободную страницу и начал заполнять вопросник. «Кто?» – «Кронс, второй трубач Шестого Легиона». «Судим ли?» – «Да, неоднократно. Дважды к смерти». В графе «Полезные профессии» Рыжий, подумав, записал: «Шулер, бретер». «Последнее пристанище» – «Трактир «Под якорем» в Голодной Бухте». Ну, и так далее, всего четырнадцать вопросов. В последней же графе, где нужно было указать цель приезда, Рыжий поставил жирный прочерк, а на последней строчке расписался – замысловато, с выкрутасами – и отложил перо и поднял голову. Дежурный строго приказал:

– И лапу приложи!

Рыжий послушно обмакнул лапу в чернильницу, а после приложил ее к листу. Остался четкий отпечаток.

– А вот теперь давай за красную! – велел дежурный.

Рыжий, скептически хмыкнув, вновь взялся за красную книгу, опять, как и черную, перелистал ее до незаполненной страницы, на которой только в самом верху была написана всего одна строка…

Ар-р! Но зато какая! На ней его же почерком было указано: «Я, Рыжий, уроженец Глухих Выселок, полковник, йор, строитель, тайнобрат, трактирщик…» – а дальше пока было пусто. Рыжий, сдержав дыхание, осторожно покосился на дежурного. Тот с видимым довольством затянулся, пустил дым кольцами, спросил:

– Что? Что-нибудь не так? Напутали?

– Ну, в общем, да, – с трудом ответил Рыжий. – Полковником я не был.

– Был! – сказал дежурный. – Согласно сводной милитартаблице, равнинский первый воевода приравнивается к нашему полковнику. Еще вопросы есть?

– Нет.

– То-то же, – гордо сказал дежурный. – А Кронса закололи прошлым летом. Вилы в бок – и готов.

В бок, это верно, подумал Рыжий, взял перо… И почти сразу отложил его. Сказал:

– Если вам и так все известно, тогда сами и заполняйте.

– Не все, мой друг, не все! – дежурный важно сел, стряхнул с обманки пепел и, глядя Рыжему прямо в глаза, продолжил: – Вопрос всего один: за что это Сэнтей обкормил тебя Чертовым Яблоком?

Ага, вот оно что, гневно подумал Рыжий и оскалился, впился когтями в стол… и как можно спокойней ответил:

– Вопрос действительно один. А вот ответов будет два. Во-первых: про Яблоко я расскажу только Кроту. Самому! Уяснил? А во-вторых… – И вдруг сердито выкрикнул: – Встать, чва, когда перед тобой полковник!

Дежурный подскочил, застыл «на караул», нервно задергал ухом.

– Вот то-то же! – насмешливо воскликнул Рыжий. – Так оно лучше. И так Кроту и доложи: только приватно буду отвечать. Пусть думает. А я пока что отдохну с дороги. Куда мягче откинуться? Ну! Что молчишь, икра?!

– Так это бы… вам… да… – заикаясь, промямлил дежурный… и злобно сплюнул, закричал: – Да! В офицерскую! Дик! Дик! – и засвистел.

Шварк-шварк, шварк-шварк – и требуемый Дик, уже стоял в дверях, прижав к груди треух и завернув пасть налево. Рыжий вразвалку подошел к нему, пнул в бок и приказал:

– Порс! В офицерскую!

Дик браво козырнул и первым побежал с крыльца. А Рыжий еще глянул на дежурного, и подмигнул ему, и щелкнул ему пальцем перед самым носом и, как Лягаш учил, высек искру… и лишь потом уже сошел с крыльца и небрежно свалился в коляску. Дик тотчас сунулся в ремни и побежал – бойко, вприпрыжку.

Гостиница для пришлых офицеров была совсем недалеко. Прогарцевав мимо пустых Невольничьих Лабазов, Дик круто положил на зюйд и возле Башни Предсказания Погоды взял во дворы и там почти что сразу резко осадил.

– Приехали!

Рыжий швырнул Дику на кус, сошел, вошел в гостиницу, представился:

– Полковник Рыш, по высочайшему.

Смотритель сразу низко поклонился и пригласил именитого гостя к столу. Стол был неплох: горячий суп, яичница, два ковыря особой тростниковой и хлеба навалом. Поев и ковырнув, Рыжий спросил, куда ему теперь селиться.

– Где пожелаете, – услужливо сказал смотритель. И сразу же объяснил: – Все же уже на промысле. Город почти пустой. Остались только ветераны.

Рыжий кивнул и, ведомый смотрителем, поднялся на второй этаж, прошел по коридору, глянул туда, сюда – и выбрал себе комнату с видом на Океан. Когда смотритель, низко поклонившись, вышел, Рыжий сел на пуфарь и задумался. Через окно было слышно, как невдалеке, на отмели, на черепашьей ферме, старшой ругал подлапного за нерадивость. Ганьбэйцы обожают черепах, подумал Рыжий. А что, подумал он дальше, из черепах у них и жаркое, и суп, и яичница. А в черепашьих панцирях у них тут полгорода шатается. И вообще, как это принято считать в Ганьбэе, первым на планете родился и вырос и уже даже забурел Океан, а суши, земли, еще не было, земля была на дне, земля еще была яйцом, и уже только потом из него вылупилась первая на свете тварь, она же черепаха, а звали ее Аонахтилла, и она поднялась со дна и поплыла по Океану, и от нее пошла земля, то есть суша, и поэтому земля есть диск, овал, как черепаший панцирь, а никакой не треугольник, пусть даже и разумный, вот какова она, наша земля – спина Аонахтиллы, кость, и все мы – черепашьи дети, от черепах нам дана жизнь, и поэтому только когда чья-то грудь и спина становятся такими же крепкими и задубелыми, как черепашья кость, тогда его уже можно называть существом, ибо он уже действительно существует, он понял сущность этой жизни, а остальные, эти крысы сухопутные, они еще мягкое дерь…

Ну, и так далее, не стоит даже повторять, с раздражением подумал Рыжий, да и отвлекаться не стоит, а нужно, как здесь говорят, подбить бабку баланса. И тогда получается, что вот что уже сделано: он бежал сюда – и добежал. Дежурный, надо полагать, уже поставил в его деле номер и подшил его, и припечатал… А что там припечатывать?! Ведь Рыжий к красной книге не успел даже притронуться. А то, что он написал в черной, то кому нужна черная?! Ее два раза в год – весной и осенью – отвозят в Бурк и там с нее снимают копии, Ганьбэй не выдает своих, но Бурк хотя бы для виду желает знать, кто у них здесь прячется, в этом беспутном Ганьбэе. Вот что такое для Ганьбэя черная книга – это чистейшая формальность. А вот зато красная, та сразу идет на стол самому Кроту. Ого, Кроту! Рыжий там так и брякнул – «Кроту»! Р-ра, как неловко получилось! Рыжий вскочил и заходил по комнате, безо всякого удовольствия вспоминая про то, что он уже успел натворить в Ганьбэе. А после уже думал о другом, то есть о том, как он пришел сюда и зачем и откуда ушел, и продолжал ходить. И он довольно долго так ходил, а то стоял, смотрел в окно, на рейд, на горизонт… и даже дважды доставал заветную монету, вертел ее… и прятал, вновь ходил… Потом, немного успокоившись, лег на пуфарь и отстучал по переборке сообщалку, в которой приказал смотрителю подать ему сигару и газету.

Смотритель, легкий на стопу, быстро управился, принес, но предложенных денег за это не взял. И это правильно, потому что это входит в стоимость, подумал Рыжий, развалился в кресле и закурил. Сигара оказалась крепкая, душистая. А вот зато газета была старая, помятая, «Зюйд-Вест» за пятое число. На первой стороне шли новости по городу. Еще там был указ о том, где и когда можно играть на интерес. Еще список вернувшихся из плена. Еще курс обмена валют и рабов. Караульный режим. Гороскоп. Бои у Мелюстей – записки очевидца. Рыжий прочел, нахмурился, перевернул страницу, взгляд нехотя скользнул по заголовкам. Советы штурману. Кроссворд. Волнения в Морляндии. Дангер, соломенный вдовец…

Что?! Рыжий отложил сигару и стал читать внимательно. Прочел. Закрыл глаза, немного подождал. Открыл, опять прочел… Да, вот так да: «После подобного печального известия супруга короля, забрав с собой обоих сыновей, тайно бежала в Дымск. Там ее приняли восторженно. Некто Скрипач, первый равнинский воевода…» Р-ра! Умер старый князь – вот каково было печальное известие. Старик, там было дальше сказано, упал, играя в шу, и уже больше не поднялся. Три дня лежал, но говорить уже не мог, и были посланы гонцы к Урвану и Юю. Урван не отозвался, а вот зато Юю все бросила и сразу же приехала. А после похорон отца не стала возвращаться. И уже даже официально объявлено, что она и не будет этого делать, и что она уже послала свою камеристку, чтобы та забрала ее личные вещи и весь гардероб. И все это без всяких объяснений. Дангер, конечно, злобствует, он даже грозит Дымску войной, но на это он вряд ли решится. Он же и так уже всеобщее посмешище! Хотя…

Рыжий вскочил и отстучал: «Еще газету!», принесли, он прочитал… Но о Равнине он уже больше ничего не нашел, ни строчки. Теперь он просто сидел, смотрел в окно и сжимал в горсти заветную монету. Монета жгла. А когда-то, он подумал, на реке… И сразу тяжело вздохнул. Теперь-то что об этом вспоминать, подумал он, теперь Юю – владычица Равнины. Теперь даже Скрипач, тот самый увалень, вон где – на Верху! А что?! Так и должно было случиться, ибо у каждого своя стезя – кто когти рвет, кто мечется, а кто-то тихо, но весьма исправно служит, живет, как надо, как заведено, и получает то, что его предшественник, пусть и намного лучший, чем он, даже и сравнивать нечего, не удержал. Да он и теперь опять бы не удержал, не смог, ума бы не хватило. Да-да, вот именно, ума, гневно подумал Рыжий, ибо на это тоже нужен ум, только другой ум, особенный, но кое-кому обидно в этом признаваться, и они тогда начинают плести всякие глупые байки о чести, гордости и о делении на братьев и на всех остальных, и строить Башни, и прятаться в них, и сверху, с этих башен, с которых им уже все равно не сойти, потому что головы кружатся, начинают с презрением поглядывать…

Тут вдруг раздался стук – очень настойчивый! Рыжий встряхнулся, сел, прислушался. По переборке опять простучали: «К вам портной. Как быть?» Рыжий, подумав, отстучал «Приму». И заходил по комнате. Портной, рассерженно подумал Рыжий, конечно, в самый раз, будто заняться больше нечем. Или… А что! Это Ганьбэй, об этом нельзя забывать! И Рыжий встал возле двери, насторожился…

Да только зря, подвоха не было, пришел в самом деле портной – плешивый, узкогрудый, подслеповатый старик. Сперва, еще в пороге, он с большим почтением расшаркался, а после как-то боком подошел к столу и положил на него… и ловко, по-фиглярски, развернул то, что принес, вздернул на плечиках…

Ого! Рыжий даже присвистнул. Портной показывал двубортный, длиннополый, отменного бархата алый лантер с кружевными лампасами и аксельбантами. Полковничий, гвардейский! Рыжий, приосанившись, скомандовал:

– Накинь!

Портной накинул на него лантер. Рыжий, косясь на зеркало, прошелся перед ним взад-вперед… и радостно оскалился, полез в карман…

В кармане зазвенело! Рыжий удивленно поднял брови, спросил:

– Откуда сор?

Портной заулыбался:

– Это ваше! Так было велено…

– Нет! Р-ра! – и Рыжий выгреб из кармана горсть серебра, поморщился, сказал: – Держи, горбач!

Портной, конечно же, подачку взял и еще долго кланялся, благодарил и обещал, что если вновь появится нужда в шитье, то он по первому же свисту…

Но Рыжий слушать дальше не стал, а просто указал на дверь. Портной ушел. Тогда, опять уже один, Рыжий еще раз, а потом еще, и еще раз осмотрел карманы, ощупал швы, обшлаги, воротник… Но ожидаемой записки так и не нашел. Однако, с раздражением подумал Рыжий, зачем тогда было устраивать этот карнавал? Вот уж действительно: Крот он есть крот – копает глубоко. И Рыжий снова повалился на пуфарь, зажал в зубах погасшую сигару и так и пролежал до темноты, думал – не думалось. Только одно было ему ясно: полковничий лантер – это не худший знак внимания, вот если бы еще знать, что за этим последует. Но это невозможно, поэтому и думать об этом не надо. Подумав так, Рыжий опять взял газету и начал разгадывать кроссворд. И разгадал, вопросы были легкие. Потом просто лежал и вспоминал недавнее и морщился. Потом был стук – «все к котлу!». Рыжий спустился вниз, плотно поужинал, а выпить взял двойной колпак. Колпак подействовал – Рыжий пришел наверх, лег камнем и сразу заснул…

А ровно через час вскочил от ужасающего грохота! Глянул в окно и увидел, что в небе сверкают всполохи. А еще с улицы слышались визг, топотня, взрывы петард. И крик смотрителя:

– Ганьбэй! Ганьбэй! Полундра!

Ага, значит, тревожная потеха, сразу догадался Рыжий, есть у них тут такое развлечение для поддержки боевого духа. Вон с корабля уже сбежал десант, а с форта палят катапульты. Тогда вперед, полковник, р-ра, показывай, каков ты есть на деле! Рыжий метнулся к вешалке, сорвал с нее лантер, лапы мгновенно сунул в рукава – и сразу дверь, и вниз по лестнице, вскачь, кубарем!

И вот он уже сбежал в кормежную. А там, кроме смотрителя, уже метались трое ветеранов, кухарка, сторож и еще какой-то незнакомец. Всех растолкав, Рыжий пробился к выходу и выглянул на улицу. Бой шел уже невдалеке, возле распивочной. Бились всерьез – даже весьма. Матросы, разметав оборонявшихся, ворвались в здание. Так, хорошо, подумал Рыжий, пока эти его разграбят, еще есть немного времени! И сразу прыгнул к камину, схватил головню и скомандовал:

– Столы! На окна! Живо!

Все бросились к столам. А Рыжий уже встал в дверном проеме, взял головню наперевес и радостно оскалился, потому что он уже видел – к ним бежали. Он оглянулся и еще сильней оскалился, потому что сзади тоже все было в порядке – там столами завалили окна, а из скамеек выстроили еще один завал – это на случай отступления. Отменно, с радостью подумал Рыжий и крикнул смотрителю подать еще огня, а ветеранам прикрывать его. Ветераны дружно кинулись к двери и встали за спиной у Рыжего…

И началось! Матросы наскочили! Он бил их, тыкал головней, крушил, топтал, швырял! Хр-р! Р-ра! Дверной проем был узок, они не могли ни обойти Рыжего, ни сбить его со стоп. Зато он их сбивал! Валил! Топтал! Отшвыривал! Смрад, чад стоял невыносимый! А он все равно кричал:

– Огня! Еще огня!

Бил! Жег! Дым застилал глаза!..

И вдруг: бомм! – грохнул колокол. Бомм!.. Бомм!..

Значит, отбой. Потеха кончилась, подумал Рыжий, и его лапы сами по себе опустились. Так ведь и эти тоже уже больше не наскакивали, а тоже стали отходить, поволокли тела своих товарищей. Рычали. Рыжий отбросил головню, вошел в столовую и сел там по-дикарски, то есть прямо на пол. Да он и сам был тогда как самый настоящий дикарь: шерсть на нем была вздыблена, сердце колотилось как бешеное. И еще его душил гнев! Вот только за что и на кого? Ганьбэй и есть Ганьбэй, везде Ганьбэй, весь мир Ганьбэй, свирепо думал Рыжий. И сам он теперь ганьбэец, потому что вон как озверел! Тьфу! Р-ра! Ему стало очень противно и он закрыл глаза…

Смотритель опустился перед ним, спросил участливо:

– Вина?

Рыжий молчал. Смотритель вновь спросил:

– Может, желаете вина?.. Полковник…

– Нет! – рявкнул Рыжий и вскочил, гневно сказал: – Спать! Р-ра!

И развернулся, и ушел к себе. А там закрылся на засов и сразу завалился на пуфарь, накрылся с головой алым лантером. Алым, как кровь. И сразу наступила тьма. И сразу лес кругом! И все бегут – на четырех. И он бежит – как и они – на четырех, на четырех, на четырех! Ему кричат:

– Наддай! Еще наддай!

Он наддает. И падает. И снова падает. И снова. Снова! И так – всю ночь. Куда? В Ганьбэй! Тьфу! Р-ра! Проснуться бы – так нет! Бежать надо, бежать! Смерть не про нас, ибо пока мы живы, ее нет, а когда она придет, тогда нас уже нет! И чей-то дикий крик:

– Наддай! Наддай! Ганьбэй! Бей! Бей!..

Глава вторая

ВАЙ КАУ, АДМИРАЛ-ПРОТЕКТОР

Солнце уже поднялось высоко, а Рыжий все еще лежал у себя в номере, укрывшись с головой лантером, и ровно, глубоко дышал. Сны его больше не тревожили, он крепко спал. Шум, крики, ругань за окном – он ничего этого не слышал. Казалось, что он вообще потерял всякую осторожность.

Но лишь только в коридоре заскрипели половицы, как Рыжий сразу же подскочил, сел спиной к стене и грозно спросил:

– Кто там?!

Дверь отворилась. На пороге стояли смотритель и еще какой-то незнакомец в форменном бушлате и с шейным платком полосатой ганьбэйской расцветки – значит, из младших адмиральских офицеров. Он спросил:

– Полковник Рыш?

– Да, это я, – с достоинством ответил Рыжий.

– Вас на аудиенцию.

Рыжий поднялся и надел лантер, прошелся к зеркалу и осмотрел себя, пригладил шерсть, потом искал сигару и прикуривал… и только потом сказал:

– Пошли!

Рыжий и младший офицер спустились вниз. Рыжий, конечно, шел вторым – на всякий случай. Да офицер и не спорил. На улице их уже ждал рикша. Сели, поехали. Ганьбэй и есть Ганьбэй, сердито думал Рыжий, ночной потехи будто бы и не было – пальмы, магнолии, жара. Матросы подметали улицу. Из разгромленной распивочной доносился стук молотков. А возле амулетной лавки сидел слепой старик и тренькал на басуне. Рикша бежал легко, грыз семечки, поплевывал. На площади Веселого Огня он круто развернулся и уже явно не так бойко, с трудом, потащился в гору. С горы вид открывался просто изумительный: рейд, башни Дальних Подступов, Злодейская Таможня, Смертный Пляж, плантации обманки. Рикша запыхался, спешил. Тропа петляла, прижималась к самым скалам, потому что там чуть только ступил в сторону – и сразу свалился в пропасть, и разбился вдребезги. Рыжий поглядывал туда и морщился.

Но все обошлось без глупостей, и вот уже за очередным поворотом показался форт. Ворота там были нараспашку. При виде подъезжающих, караульные загодя встали во фрунт и браво отдали честь. Рыжий лениво отмахнулся. Рикша вбежал в ворота. А вот и адмиральский плац, мощеный красным кирпичом. Возле флаг-мачты рикша развернулся и резко встал, сбросил с себя хомут, утерся. Рыжий сошел с тележки, осмотрелся и с удовлетворением отметил, что там все было примерно так, как он это себе и представлял. То есть справа там был госпиталь, а перед ним главный колодец, а слева обер-лоцманская школа и Казенная Башня. В Башне была одна-единственная дверь, на ней девять замков, по замку на эскадру. И это правильно, подумал Рыжий, в Башне хранится их общая добыча, поэтому и входить туда нужно сразу всем вместе. Иначе говоря, открытие Башни случается только тогда, когда в Ганьбэй съезжаются все девять адмиралов разом, и каждый со своим особым ключом. Абсолютно логично! И Рыжий, отвернувшись от Башни, посмотрел прямо перед собой, где возвышался довольно-таки мрачный, хорошо укрепленный дворец, сложенный из черных, массивных коралловых блоков. Все окна в этом дворце были круглые, забранные толстыми железными решетками, на плоской крыше были видны катапульты, а при них катапультный расчет. А внизу, у входа, красовались два высоченных золоченых якоря. Вход (или, по-ганьбэйски, трап) был такой: шаткая канатная лестница без лееров довольно-таки круто поднималась сразу на второй этаж дворца, к узкой и неогороженной площадке перед люком. Люк, это, значит, дверь.

– Прошу, – напомнил офицер.

Они пошли вверх по трапу – впереди офицер, за ним Рыжий. Трап бешено трясся, шатался, офицер, наверное, нарочно его расшатывал. Небось надеялся, что Рыжий не удержится и упадет.

Но и здесь все обошлось без глупостей. Остановившись на верхней площадке, Рыжий пригладил на лбу шерсть и косо глянул на офицера. Тот ему козырнул. Рыжий ответил. Офицер развернулся и пошел обратно, вниз. Шел да еще приплясывал. Значит, форсил. И ладно! Рыжий сглотнул слюну и повернулся к люку, чуть склонился перед низкой притолокой, потом осторожно переступил через порог, густо утыканный акульими зубами, и вошел в пустой, просторный, обшитый корабельной дранкой холл. Там он походил по нему взад-вперед, посмотрел, ничего не нашел, сел на стрелковую приступку у окна – а больше в этом холле садиться было не на что, – и насторожился, замер…

Но все равно не уследил! Из-за единственной, стоявшей прямо посреди холла колонны вдруг вышел поджарый адмиральский адъютант (а у них были особые атласные бушлаты), смерил Рыжего пристальным взглядом и строго сказал:

– Вас ждут. Пройдемте.

Поднявшись на еще один этаж, то есть уже по крутой винтовой лестнице, которая была устроена прямо внутри колонны, они дальше прошли по подвесной зеркальной галерее с множеством поворотов, где Рыжий очень скоро окончательно запутался в бесчисленном количестве своих кривых отражений, зажмурился – и, уже ведомый адъютантом, он еще не раз сворачивал и поворачивал, пока наконец не сошел на твердый пол и остановился. Только тогда он и открыл глаза…

И увидел, что оказался в довольно-таки темном узком коридоре перед широкой, опять же приземистой дверью, которая была обита листовой броней. Адъютант отступил на шаг и застыл, задрав вверх голову. Рыжий тоже застыл. Но только голову не задирал, а смотрел прямо на дверь, искал в ней замочную скважину и никак не мог ее найти. В коридоре было абсолютно тихо. Даже дыхания адъютанта не было слышно.

Вдруг едва слышно брякнул колокольчик – и дверь отворилась как будто сама по себе. Из-за двери пахнуло мышами и сыростью. За дверью было непроглядно темно. Но тем не менее Рыжий сразу же вошел в ту темноту, дверь за ним тут же с лязгом затворилась…

…Когда его глаза наконец привыкли к темноте, Рыжий увидел прямо перед собой стол, заваленный бумагами. За столом сидел еще совсем почти не старый господин в круглых черных очках, холщовых налокотниках и толстом вязаном шарфе. Это и был Вай Кау, адмирал-протектор, «гроза и гром и мрак всех девяти судоходных морей», как писали о нем в ганьбэйских газетах. Правда, его еще дразнили «Старый Крот», но за подобные речи можно было загреметь на спицы. А он по своей вечной глупости, мрачно подумал Рыжий, уже нечто подобное сболтнул, и это еще хорошо, что пока все обошлось, но это только пока! И Рыжий посмотрел на Вай Кау. Тот был как будто неживой, не шевелился. Потом вдруг хмыкнул и спросил:

– Так это тебя обкормили Яблоком?

Рыжий кивнул и, оглядевшись, сел на приемный табурет. Стоять приказа не было, а стоя отвечать он не привык.

– Забавно! – снова хмыкнул адмирал. – Забавно. Обкормили и сделали скотом, надеялись, что ты так скотом и умрешь. Да нет, какое там – подохнешь! Скоты, они же не умирают, они просто дохнут. А ты вдруг взял и всё вспомнил! Ведь вспомнил, да?

Рыжий опять кивнул. Вай Кау продолжал:

– Конечно, что там спрашивать! Не вспомнил бы, не прибежал. Так бы и сидел в своем трактире. А что! Жена у тебя есть, и жена молодая, деньжата тоже есть, и свой дом, и свое дело. И еще от сограждан почет. Во сколько было у тебя всего! Во, предостаточно! Да и вообще, скотам, им же много не надо! А ты вдруг все это…

И тут Вай Кау замолчал и покачал головой, даже причмокнул, а потом продолжил:

– А ты вдруг всё это взял и кинул. А почему? Да потому что пересилил Яблоко. Так сказать, отрезвел. И сразу сделал трезвый выбор. О, я ценю таких! Да ты вот сам посмотри, посчитай! Еще только один день прошел, как ты у нас в гостях, а на тебе уже полковничий лантер. Не жмет? И еще ты сидишь теперь рядом со мной как равный с равным. Вот разве что…

И адмирал вдруг поднял лапу, поднес ее к очкам. Рыжий весь похолодел: ходили слухи, сразу вспомнил он, будто бы у Крота под очками…

Но он их не снял, а только немного подправил, чтобы лучше сидели, и медленно опустил лапу. И продолжал, как ни в чем ни бывало:

– Да, ты пришел в Ганьбэй по своей волей. И я еще раз говорю: ты сделал правильный, трезвый выбор. Но почему ты теперь молчишь? Ведь ты же пришел ко мне не для того, чтобы сидеть вот так вот, как скот, и молчать, и слушать мои россказни. Нет! Ты пришел для того, чтобы кое-что у меня выпросить, кое в чем меня уговорить и даже кое в чем убедить. Наглость, конечно, беспримерная! Ну да и ладно. Я же добрый. По крайней мере, сейчас. Ну так чего тогда молчишь? Рассказывай. Проси, пока я добрый!

Рыжий молчал, он растерялся, потому что никак не ожидал такого начала. Ему бы хотелось сперва присмотреться, поговорить о том о сём, а уже только потом, когда что-нибудь прояснится, сказать…

– Ладно! – насмешливо сказал Вай Кау. – Я помогу тебе. Сам начну. А потом ты уже сам продолжишь. И чтобы не вилял, потому что я этого очень не люблю! Итак…

Но тут он будто спохватился и, на мгновение замолчав, воскликнул:

– Э-э! Чуть не забыл! – И снова взялся за очки и стал их медленно снимать. Рыжий, не выдержав, вскочил!..

Вай Кау тихо рассмеялся и сказал:

– Не слушай ты их, дураков. Это совсем не страшно. Ну разве что с непривычки.

И снял-таки очки. И действительно, ничего особенного не случилось. Глаза у адмирала, как оказалось, были маленькие, красные, как угольки ночью в костре. Да-да, вот именно, совсем как угольки, еще раз подумал Рыжий, они даже немного светились. И теперь от этого самого глазного адмиральского свечения весь адмиральский кабинет оказался залитым слабым красным светом – стол, стены, карты на стене, а наверху, на потолке, какие-то замысловатые таблицы, чертежи…

– И это все! – сказал Вай Кау. – Вот, только свет, но так даже удобнее. Чего нам как кротам сидеть в потемках, ведь правда?

– Д-да, правда, – с трудом выдавил Рыжий.

– Тогда сядь. В стопах правды нет.

Рыжий послушно сел. Вай Кау поморгал – свет в кабинете замигал…

Да нет, с тоской подумал Рыжий, какой же это свет?! Это же как туман – кровавый, ядовитый, который проникает внутрь и жрет тебя, и душит тебя, обжигает, и ты – это уже почти не ты, а так, как дичь покорная, как скот. Да, именно как скот!

А адмирал – довольный, враз повеселевший – спросил, победно улыбаясь:

– Что, хочется узнать, а что это такое у меня с глазами? А ничего, пустяк. В Башню подглядывал. А мне за это… спицами! В глаза! В глаза! – и, резко мотнув головой, он даже привстал, подался к Рыжему и повторил: – В глаза, друг мой. А спицы – раскаленные – шипели. Кому-то, наверное, тогда подумалось, что мне хана! Ха! Косари! А я не только не ослеп, а… Понял теперь, да?

Рыжий, сжав челюсти, кивнул. Вай Кау сел, самодовольно выпятил губу, немного помолчал, а после продолжил уже так:

– Но мы с тобой отвлеклись. Я же обещал тебе помочь, а то ты всё стесняешься меня попросить. Даже начать стесняешься. Ну, ладно, тогда начну я. Итак, ты, беглый варвар с Севера, пробрался в Бурк и там сошелся с тайнобратьями и что-то изучал у них, вынюхивал. А после вы там что-то не поделили, пока не важно, что именно, и ты отвалил от них, пообрубал концы, зашился у себя в гостинице и там взялся лепить свой собственный трактат. Какой?

Вай Кау замолчал, но по всему было понятно, что он не ждал ответа. Он просто сидел, смотрел перед собой на стол, заваленный бумагами, потом сказал:

– Я справлялся у дельных ребят и узнал: ты там занимался картографией. А это очень интересно! Тогда я снова их попросил… И вот! – Вай Кау указал на стопку густо исписанных листков, лежавших перед ним, и продолжал: – И вот она, та копия, которую один мой друг снял с твоего трактата. Узнаешь?

Рыжий привстал и в алых всполохах пристального адмиральского взгляда прочел две-три строки… сел и сказал:

– Узнаю. Из четвертой главы. Варианты.

– Да, в точности, – кивнул Вай Кау. – А подлинник нам достать не удалось. Сэнтей опередил нас и сжег его. А жаль! Потому что вот здесь, – и он вновь указал на рукопись, – есть довольно любопытные рассуждения. И вообще, для, извини, для поганой сухопутной крысы, ты заглянул на юг уж очень, ну даже очень, очень далеко! И что ты там увидел?

Рыжий подумал и ответил:

– Землю.

– Землю! – глаза у адмирала оживленно замерцали. – И что, вот так вот сам, воочию?

– Почти.

Вай Кау потер лапы, ощетинился. Сказал:

– Ну так и поведай мне про это «почти». И не смущайся, не смущайся! Я ведь тебе не Сэнтей, я не собираюсь обкармливать тебя всякой гадостью. И я не Юрпайс, перебивать тебя не стану. Я даже сигары тебе не подам. Сигары, это, кстати, очень вредная привычка, сигара отшибает нюх, а мы без нюха кто?! А от тебя вон как разит табачищем! Ну, ладно, всё, рассказывай, я затыкаюсь, я теперь весь внимание – как прокурор!

И адмирал поправил налокотники, уперся ими в стол, закрыл глаза – и в кабинете опять наступила темнота. А темнота – это покой, подумал Рыжий, а не хочешь покоя, так будешь покойником. Это, говорят, одна из любимых присказок Вай Кау. Да и чего молчать, когда им и так всё известно, подумал Рыжий. И он, вздохнув, начал рассказывать – вначале без всякой охоты и скучно, а после увлекся и продолжал уже конкретно, обстоятельно, от факта к факту, а после все быстрей, азартнее: течения, склонения, зенит, надир, подчистки в чертежах, приписки и лакуны в вахтенных журналах… Ну, и так далее. И Рыжий говорил и говорил и говорил! Вай Кау же, как он и обещал, помалкивал и даже не шевелился. И лишь только когда Рыжий сказал «Вот, собственно, и все», только тогда Вай Кау открыл глаза – и снова все вокруг залилось слабым красным светом, – затем поправил шарф и протянул лапу к бумагам, еще раз поперебирал их, пошуршал, задумался… и наконец опять заговорил:

– Да, много в твоих словах дельного. Хотя не все здесь доказательно. Ну, о Равновесии, равно как и о Создателе, я на всякий случай лучше вообще промолчу. Я, как настоящий моряк, суеверен. И птиц не будем впутывать, это безмозглые твари, какой с них спрос. И, значит, получается, что во всей этой подозрительной истории за ответчика оказываешься только один ты. И у меня к тебе вот такие вопросы. Их немного, всего два. Первый совсем простой, я даже знаю на него ответ, ты это только подтверди. Итак, ты, значит, явился сюда для того, чтобы выманить у меня наилучший корабль, чтобы потом на этом корабле отправиться на юг и попытаться отыскать этот, как ты его называешь, Южный Континент. Так?

– Так, – нехотя ответил Рыжий.

– Ну а второй вопрос, – и тут Вай Кау усмехнулся, – этот немного посложней. Итак, зачем ты утаил?

– Что? – вздрогнул Рыжий.

– А то, что у тебя сейчас за пазухой, – сказал Вай Кау уже без улыбки. – Ты же там что-то прячешь. Ведь так?

– Я?! Прячу?! – наигранно возмутился Рыжий и даже попытался встать…

– Сиди, сиди! – наигранно доброжелательно воскликнул адмирал. – Мало того; не хочешь показывать, так и не надо, и не показывай. А, может, и показывать там нечего, потому что вдруг мне всё это почудилось? Глаза, я же говорил тебе, мне эти скоты очень сильно испортили, и вот теперь мне иногда всякая дрянь кажется! Да, всякая дрянь. Только ты это близко к сердцу не бери, не надо. Ты вообще…

Но тут он встал и вперился… Нет, даже вонзился в Рыжего этими своими острыми, красными, как раскаленные спицы, глазами, и они жгли, кололи Рыжего, пронзали, резали насквозь! Да, думал Рыжий, он скот! И тварь тщедушная! Но все равно он – сам не свой! – вскочил, полез в лантер, швырнул! – и адмирал поймал монету на лету! И сел. Но только рассмотрел, что это он схватил, как снова подскочил и резко разжал лапу! Монета мягко шлепнулась на стол – и сразу замерла на нем, словно прилипла! Вай Кау пристально смотрел то на монету, то на Рыжего… и наконец осторожно, нет, даже весьма осторожно спросил:

– И что ты хочешь мне этим сказать?

– Как это что? – сказал Рыжий. – Она оттуда, с Континента.

– С него? Вот даже как! Прелюбопытно… – и адмирал опять, но на этот раз как-то боком, сел за стол, а к монете он и вообще уже не тянулся и даже не смотрел в ту сторону. Он явно был напуган, и при этом очень сильно. Но чем, растерянно подумал Рыжий, неужели ему все известно?

Вдруг адмирал опять заговорил:

– Ха! Эта кругляшка, говоришь, оттуда? А откуда у тебя вдруг такая уверенность? А?

Рыжий сглотнул слюну, сказал:

– Потому что именно эта монета и помогла мне пересилить Яблоко.

– А как это? – спросил Вай Кау.

– А так, – сказал Рыжий. – Я взял ее и стал рассматривать. И вдруг она…

И тут он вдруг замолчал! Потому что у него вдруг непонятно отчего свело язык! И будто кто-то приказал: молчи, Рыжий, молчи, нельзя! Р-ра, сразу же подумал Рыжий, это неспроста! И отшатнулся от стола…

Но тотчас все прошло, как будто ничего и не было. В кабинете было по-прежнему тихо и сумрачно, адмирал никуда не спешил…

Р-ра, а куда ему спешить, гневно подумал Рыжий, ведь это же не он к Рыжему, а это Рыжий к нему пришел и хочет много получить, но при этом правды – самой важной, самой главной – так и не сказать. Да только адмирал его – да как и всех других, и всегда, его как муху – ц-цоп! – схватил и рассмотрел, и всё, что пожелал, из него высосал, то есть узнал. Мало того, он и монету эту знает, это же по нему сразу видно! Вот только что ему о ней известно? О том, что этот глаз может легко… Э, нет, шалишь, гневно подумал Рыжий, он ни о чем не думает, он же прекрасно знает, как подслушивают мысли, поэтому он ни о чем сейчас не думает! И он в самом деле тут же перестал о чем-либо думать!

Вай Кау некоторое время просто смотрел на него, а потом нетерпеливо поморщился и так же нетерпеливо сказал:

– Ну, говори! Чего ты замолчал? Или тебе воды подать? А то, я смотрю, ты как-то совсем обмяк. Или, может, задумал что-нибудь нехорошее?

И снова стал смотреть – и Рыжий чувствовал, как красный туман опять начал вползать в него, травить его, душить…

И Рыжий, мотнув головой, твердо сказал:

– Нет-нет, благодарю, воды не надо! Да! Так вот… – и опустил глаза. – Да, вот! – сказал он еще раз. – Я взял это, ее, и, это, стал рассматривать. И вдруг… Увидел надпись, да! Довольно странную. Вот, сам посмотри!

– Я уже видел, продолжай, – сердито сказал Вай Кау.

– И продолжаю, да, – согласно кивнул Рыжий, но глаз не поднимал, потому что ему так было легче, и продолжал: – Так вот. Надпись на ней была довольно странная. И странный герб. Я таких гербов отродясь не видывал… Воды!

– Изволь!

Адмирал подал ему воды. Из своей кружки, между прочим. Рыжий пил воду медленно, короткими глотками, и лихорадочно соображал, что же ему говорить дальше, как ему теперь из всего этого вывернуться ну хоть бы на день, а хоть бы и на час, хоть бы… Но ровным счетом ничего у него не придумывалось. Одно он только чуял несомненно – что про глаз нельзя даже ни слова, ни намека!

– Еще подать? – насмешливо спросил Вай Кау.

– Нет-нет, довольно. Продолжаю! – И Рыжий, глядя на монету, потому что это придавало ему сил, уже значительно уверенней заговорил:

– Так вот, таких гербов я раньше нигде не встречал. Тогда я взял ее на зуб, я думал, что она фальшивая. Нет, чую, настоящая. Тогда я стал перечислять известные мне страны и вспоминать, где какой герб. И вот я так перечислял, перечислял… пока вдруг, я и сейчас не знаю почему, как это получилось, вырвалось, а вот взял и назвал именно его!

– Кого это «его»?

– А Юг! А Южный Континент! – громко воскликнул Рыжий. И так же громко продолжал: – И я сразу все понял. Вот как будто пелена с глаз упала! И вот стою пень пнем и как будто в газете про себя читаю: я не трактирщик, а я тайнобрат! И меня мои злодеи тайнобратья только за то, что я…

Тут Рыжий мотнул головой и, уже совсем осмелев, поднял глаза на Вай Кау. Их взгляды встретились. Да, подумалось Рыжему, это, конечно, очень странно, если глаза такие кровавые да к тому же еще светятся, и еще острые как спицы. Но с другой стороны, ну и что с того, ну и горят, ну и светятся! Или что, Рыжего до этого ни разу в жизни не кололи? Не жгли? Не рвали? Да, вот именно! И Рыжий, выдержав взгляд адмирала, твердо и с достоинством закончил:

– Вот так это мне тогда с этой монетой все открылось.

– Ой ли? – насмешливо воскликнул адмирал. – Полковник, договаривай! В таком мундире, и вдруг завилял! Нехорошо это, нехорошо, не по-гвардейски!

И снова заморгал и засверкал, напыжился… Да только не брало это уже, не жгло и не душило. Но всё же Рыжий сделал вид – на всякий случай! – что он опять заробел: вздохнул, еще вздохнул – уже совсем тяжело – и сказал:

– Я бы рассказал еще кое о чем, но ты, боюсь, будешь смеяться.

– А это почему еще? – насторожился Вай Кау.

– Да потому что ты в Стоокого не веришь.

– А причем тут Стоокий? – еще больше насторожился Вай Кау.

– При том, что это именно Стоокий тогда мне помог, – сказал Рыжий. – Я же тогда только посмотрел на этот герб… Нет, ни к чему это тебе! Если не веришь Стоокому, так и в эту историю тоже не поверишь. Потому что не получится. Ведь правда же? Ведь ты мне не веришь?

– Да, не верю, – напыщенно… и с превеликим раздражением ответил Вай Кау. – Но пусть будет по-твоему. Пусть я как будто бы тебе поверил. Ведь ты же мой гость, а с гостем разве спорят?! – и, усмехаясь, продолжал: – Так! С этим, значит, решено. И разбираем это дело дальше. Итак, ты утверждаешь, будто это Стоокий тебя пробудил. То есть он не то что бы разбудил тебя, спящего после вчерашнего, а благородно пробудил твою фантазию. Это прекрасно. Но ведь не он же лично преподнес тебе эту монету. Не расплатился же он с тобой у стойки, правда? Вот видишь, тебя всего трясет от моих слов, ты молчишь. Значит, я угадал – не Стоокий принес. Хорошо! А кто тогда? Зурр? Звездный дождь? Рыбаки за новую сеть отжалели? Или… – и адмирал вдруг засмеялся и сказал: – Я ставлю десять против одного: ты ее выиграл! Так?!

– Да, – ответил Рыжий и вдруг почуял, что вся эта история с ганьбэйским капитаном случилась очень даже неспроста, и что она теперь ну до того важна, что даже представить невозможно! А Вай Кау засмеялся и сказал:

– Ну вот, хоть одно слово правды. Прекрасно! И вот еще: а проиграл ее тебе моряк. И тот моряк, опять держу пари, ганьбэец!

Рыжий молчал. Вай Кау громко усмехнулся и сказал:

– Значит, я опять не ошибся. А теперь ты мне его опишешь, и подробно: и как он сам из себя выглядел, и в чем был одет, и как он себя вел. Ну, слушаю!

Рыжий усмехнулся и подумал, что тут и в самом деле есть какая-то интрига между адмиралом и тем моряком. Но это их дело, которое его не касается. А его дело вот какое: почему он должен о ком-то рассказывать? Он что, доносчик, что ли? Ведь рассказывать о своем трактате – это одно, и совсем другое – рассказывать о том моряке, которого он принял в своем доме, сидел с ним за одним столом и пил из одного кувшина, а потом… Но тут Рыжий спохватился и резко мотнул головой, чтобы больше не думать, и посмотрел на Вай Кау. А Вай Кау смотрел на него. Вид у Вай Кау был очень странный, он молчал. Потом вдруг взял очки, тряхнул ими – что было вовсе ни к чему, а просто так, со зла, – затем надел их на себя… и лишь потом уже, в кромешной тьме, сказал усталым голосом:

– Благодарю тебя. Это был Хинт, мой верный добрый Хинт… – А после вдруг усмехнулся и продолжил опять бравым голосом: – Ну да и ладно, что теперь! Сейчас он в крейсерстве, на днях должен вернуться. Вот мы его тогда и призовем сюда, возьмем ладный бочоночек, сядем втроем, поговорим, повспоминаем. Надеюсь, это будет очень интересно. А пока…

Вай Кау чуть привстал, потянулся к монете и осторожно тронул ее когтем, а после, высунув язык, еще и подтолкнул ее… а после, осмелев, взял в лапу, сел… и принялся рассматривать ее уже совсем безо всякой опаски – вертел и так и сяк, и пробовал на зуб, и нюхал, и прикладывал к ушам, и вновь рассматривал, а то водил подушечками пальцев, как слепой, по надписям, что-то нашептывал, урчал… Все тщетно! В его когтях это была монета как монета, золото как золото, глаз Незнакомца оставался неподвижным. Хвала Создателю, подумал Рыжий, что он удержал его – и Рыжий не показал, как этот глаз оживает…

– М-да! – с шумом выдохнул Вай Кау и сжал монету в горсти. – Ладно, гадать не будем! Хинт явится, тогда и разберемся. А пока подождем! Я буду ждать, ты будешь ждать. И она будет ждать – у меня, со мной ей будет веселей.

Рыжий почел за лучшее не спорить. Вай Кау повернулся в кресле и, выдвинув ящик стола, бросил туда заветную монету, закрыл, щелкнул замком, сказал:

– Вот, на сегодня как будто бы все. Иди, друг мой, отдыхай. И вспоминай. Чтобы потом, в следующий раз, отвечать четко, быстро и ясно. Да и я тоже, признаться, устал, пора и мне отдохнуть.

И он потянулся к колокольчику, тот едва слышно брякнул – и сразу опять сама собой распахнулась входная дверь. Вай Кау указал на нее. Рыжий медленно встал и пошел из кабинета – как во сне…

А если честно, то в кошмарном сне, тут же подумал Рыжий. Проклятый Крот! Он что-то знает про монету, но молчит. Но и он тоже чего-то не знает, и знать не должен! Поэтому, придя в гостиницу, нужно все вспомнить, как следует, прикинуть и сопоставить, и, может быть, тогда следующая беседа пройдет намного лучше этой. В гостиницу! Скорей в гостиницу!

Глава третья

ВВА-ВА-ВА!

Но в гостиницу он больше не вернулся. Адъютант, дожидавшийся Рыжего в холле, важно сказал:

– За мной!

Спустившись по канатному крыльцу, они еще раз перешли через площадь и подошли к распахнутым дверям обер-лоцманской школы. Там на приступочке сидел хмельной стюард в засаленной беляшке. При виде адъютанта он вскочил, неловко отдал честь, начал докладывать…

– Хва! – рявкнул адъютант.

Стюард испуганно присел, посторонился.

– Вот так всегда! – в сердцах воскликнул адъютант. – С утра напьются, как клопы! Прошу!

Рыжий прошел за ним через двойной тамбур и дверь налево в застольную. Там было грязно и накурено. Всклокоченный приземистый толстяк в штабной жилетке стоял возле окна, спиной к вошедшим, и смотрел на рейд. Услышав, что к нему вошли, толстяк спросил, не поворачивая головы:

– Ну, что еще?

И этот тоже пьян, подумал Рыжий, даже еще сильней. Однако на этот раз адъютант как будто ничего не заметил, а только сказал:

– Вот, Сам прислал.

Толстяк лениво повернулся, посмотрел на Рыжего, пожал плечами и спросил:

– Зачем он мне?!

– Ну, – сбился адъютант, – велели привести, я и привел.

– А больше ничего?

– Нет, ничего.

– Тогда гуляй, – мрачно сказал толстяк. – Гуляй, я говорю!

И адъютанту ничего не оставалось, как уйти. А толстяк, шатаясь, подошел к столу и сел, наполовину скрывшись за кувшинами, горшками, мисками, горой костей… и снова соизволил посмотреть на Рыжего. Рыжий молчал. Тостяк, поплевав на лапу, пригладил ею плешь между ушами и принялся насвистывать «Красотку». А после еще строить из костей редут, и то и дело искоса поглядывать на Рыжего. Даже не искоса, а злобно. Потом очень злобно!

Но после адмиральских глаз это было не только не страшно, а даже просто смешно и нелепо. И Рыжий, не дожидаясь особого приглашения, прошел к столу и сел напротив толстяка. Толстяк молчал. Рыжий достал сигару, закурил и пустил дым – конечно, прямо в толстяка! Того всего перекосило, он подскочил, махнул лапой – и все, что было на столе, со звоном-лязгом-грохотом слетело на пол!

– Бейка! Служи! – гневно вскричал толстяк.

Вбежал стюард, засуетился, смел черепки, убрал и вновь накрыл на стол – на этот раз все чистое, горячее и свежее, и до краев. Толстяк сурово наблюдал за ним, молчал, злобно поглядывал на Рыжего, посапывал. Но как только стюард ушел, сразу поднял кувырь дрожащей с похмелья лапой и важно представился:

– Ларкен, флаг-спец.

Рыжий ответил ему в тон:

– Полковник Рыш, картограф, – и отложил дымящую сигару и тоже взялся за кувырь.

– Тогда… за крыс! Береговых! – сказал Ларкен и нагло рассмеялся.

– Береговых, пусть так, – согласно кивнул Рыжий. – И за морских, они потому что чем хуже?!

Ларкен грозно рыкнул, вскочил!..

Но Рыжий как сидел, так и сидел себе, поглядывал на спеца да помаргивал. Вот разве что выпустил когти да уперся коленкой в стол, чтобы чуть что, так сразу же пинать его на спеца!

Но это тогда не понадобилось. Ларкен зло фыркнул, сел. Сказал:

– И все-таки за крыс. За всяких!

– Всяких, – согласился Рыжий.

Они вполсилы чокнулись и кувырнули (но это уже во всю силу, до дна) и принялись закусывать. А закусив, Ларкен резко отставил свою миску, помолчал, потом нервно откашлялся, глянул на Рыжего, а после жадно взялся за кувшин… Однако вначале застыл… А после совсем убрал лапу и сказал усталым голосом:

– Итак, полковник… Как тебя?

– Рыш.

– Рыш! Итак, полковник Рыш, за дело. Давно ты здесь?

– Нет, со вчерашнего.

Ларкен изумленно захлопал глазами, спросил:

– И уже отсидел в Карантине и вышел?

– А я и не сидел, – ответил Рыжий. – Я так: пришел, оформился, меня свезли в гостиницу. Там отдохнул, а утром позвали к адмиралу.

– К Кроту? – уже совсем недоверчиво спросил Ларкен. – Тебя, береговую кры… Гм! Да! Значит, тебя – и к адмиралу, сразу, без конвоя!

– Да, без. А что? Вай Кау ждал меня и беспокоился…

– Ну-ну! Пой, заливай! – громко перебил его Ларкен и засмеялся. – Да вас, волны не нюхавших, чтобы вот так сразу допустили…

И вдруг он замолчал и проморгался, и даже почесал за ухом и так и замер с поднятой лапой… И вдруг вскочил и закричал:

– Ар-ар! Какой я чва! Так ты это тот самый Кронс, трубач и тайнобрат, трактат о Юж… Так это?!

– Да, – нарочито скромным голосом ответил Рыжий.

– Ну вот! – и Ларкен развел лапами. – Надо же! А я как… Да! Прости, приятель! Но ты в таком диком прикиде, что я и не узнал. Прости!.. Бейка, сюда!

Опять вбежал стюард. Ларкен важно сказал:

– Так! Эту дрянь убрать. А принести… Из верхней бочки. Понял? И закусить – чтоб было в масть. Порс! Порс!

Бейка забегал, зашустрил. Ларкен преобразился, просветлел и даже вроде протрезвел. А волновался как! То вскакивал, то вновь садился, напевал, ребра почесывал от нетерпения. Когда же все было готово, Ларкен немедленно налил конечно же по полному, провозгласил:

– За Бурк! – и залпом выпил, и, даже не притронувшись к закуске, опять налил, сказал: – Ты, брат, не представляешь даже, да! Еще за Бурк! И за тебя! За годы юные! За всё!

И началось. О деле больше и полслова не сказали. Ларкен беспрестанно наливал, жадно расспрашивал о Бурке; как там, что нового, по-прежнему ли в городском саду гуляния и жгут ли по ночам потешные огни, а у фонтана Двух Сердец… а правда ли, что за курение обманки… а разве и действительно… а вот я слышал, что… а в это я совсем не верю, но… и многое и многое подобное, то есть такое же пустое. Но Рыжий отвечал как мог серьезно, основательно, правда, Ларкен быстро хмелел и поэтому уже почти не слушал, перебивал и задавал все новые и новые вопросы и уже сам на них же отвечал. А после просто принялся рассказывать – невнятно, сбивчиво, но Рыжий все же понял: Ларкен родился в Бурке, в Бурке вырос, закончил пансион с отличием…

И вдруг Ларкен запнулся, замолчал, смотрел перед собой пустыми черными глазами, а после чуть слышно, но твердо сказал:

– А дальше – грязь, мой друг. Такая грязь, что не представить. Но! – и он вдруг, шатаясь, поднялся, злобно сверкнул глазами, приказал:

– Встать!

Рыжий встал. Ларкен загадочно, по-пьяному прищурился, сказал:

– Грязь, да. Но кое-что… А! Сам увидишь. Двинули!

Они вышли из застольной и, гулко ступая, пошли по длинному темному коридору. Ларкен, для верности держась за стену, шел впереди и объяснял: пять дней тому назад занятия закончились, выпускники разъехались по эскадрам. Штиль в школе, скукота. Вот разве что…

И открыл дверь, и пригласил войти. За дверью была их школьная библиотека. Там оказалось много редких книг по навигации и праву. Рыжий ходил вдоль полок, щелкал языком. Ларкен победно улыбался и быстро, прямо на глазах, трезвел. Налюбовавшись восторженным удивлением гостя, который брал, хватал одну, вторую, третью книгу, флаг-спец важно откашлялся и спросил:

– В карт-класс?

Вошли в карт-класс. Там тоже было очень интересно. Так, например, подобных точных компасов Рыжий раньше нигде не видел. И также в первый раз Рыжий смотрел в девятикратную подзорную трубу, листал «Атлас дальних созвездий», «Тайн-планы всех фарватеров»… А в классе математики он долго вертел линейку со стеклянным бегунком, но после все-таки сообразил, что на ней можно вычислять магнитные склонения, брать синусы и сдвоенный процент минус налог на риск.

– Ну а теперь, – сказал Ларкен, – айда в депешную. Там у нас самое-самое!

Депешная была устроена на верхнем этаже в отдельной башенке без окон. Туда вела двойная бронедверь, она была закрыта на секретные замки, над дверью висел пневморевун.

– Горласт! – сказал о нем Ларкен. – На совесть делали! – и отключил ревун, вставил ключи, одновременно, двумя лапами, ловко их провернул…

И новые друзья вошли в совсем пустую комнату, посреди которой стоял большой овальный стол, накрытый, словно скатертью, ганьбэйским флагом. Входная дверь была уже плотно закрыта, а окон в башенке и вовсе не было… и тем не менее все там было залито каким-то ровным серебристым светом. Рыжий начал с удивлением оглядываться по сторонам, пытаясь отыскать этот загадочный светильник.

Но Ларкен уже сказал:

– Сюда! – и подошел к столу, одним рывком сорвал флаг на пол…

И глазам Рыжего предстал Разумный Треугольник – макет Земли на всю столешницу. Со всех краев, как и положено, там был выкрашенный в синее Бескрайний Океан с отметками глубин, а посреди – неправильный овал самой Земли. Земля была раскрашена, где как, по странам, как на карте: Тернтерц, Даляния, Мэг, Харлистат, Фурляндия. А там, Рыжий скосил глаза, были Равнина и Лес. И вот что главное: здесь, на макете, Земля и вправду была как панцирь огромной черепахи. А вот даже и лапы ее, хвост, а вот и голова – Ганьбэйский мыс, Ганьбэй, и эта голова была обращена на юг. И ведь это не зря, подумал Рыжий, это знак, но им как ни доказывай, что Южный Континент действительно…

Но тут Ларкен перебил его мысли, сказал:

– И вот это и есть искровик. Садись. Сейчас он заработает. Теперь уже совсем мало осталось, подождем.

И они сели, замерли. Рыжий внимательно смотрел на искровик, Ларкен – на Рыжего. Рыжий знал, о чем думал Ларкен: Ларкен, конечно, был уверен, что Рыжий сейчас будет безмерно поражен, подскочит как ошпаренный и завизжит от удивления и станет задавать ему вопросы – беспомощные, глупые. Но знаем мы это, слыхали, самодовольно думал Рыжий, да, несомненно, говорил Сэнтей, на первый взгляд все это очень удивительно, но никакого чуда тут нет. Просто берут двойную желтую жемчужину и разрезают ее пополам, но, конечно, не простым, а особым, тайным способом – а после берешь одну жемчужину себе, а вторую, ее близнеца, отдаешь другому, и этот другой уносит ее куда хочет, жемчужины как будто бы совсем разделены. Но нет! Они же близнецы и поэтому по-прежнему живут одной общей жизнью. Называется это «эффект близнецов». А используется он по всякому. Вот, например, берешь свою жемчужину и опускаешь ее в особенный раствор – жемчужина сразу чернеет… и та, другая, в тот же самый миг чернеет точно так же! А если ты сожжешь свою жемчужину, то и та в то же самое время тогда тоже сгорит. А если ты возьмешь свою и начнешь выстукивать по ней, – вот так вот, когтем: тра-та-та, тра-т-та, т-та-та! – то и другая сразу же начнет…

Но дальше думать было некогда – раздался звон! И сразу еще один звон – это ударил гонг на адмиральской башне: били склянки, четыре пополудни, смена вахты. А на макете засверкали искры! Они по большей части вспыхнули вдоль побережья, в крупных портах, но кое-где сверкал и континент. Вот, скажем, Бурк сверкал, а вон в Фурляндии были видны огни. И дальше Харлистат, и даже Горская Страна там-сям искрили. Все искры были желтые, они мигали, словно заведенные – две с промежутком яркие и сразу же одна едва заметная, после опять две яркие, одна едва заметная, а после опять повторилось. То есть шла стуколка, доклад лазутчиков, дневная перекличка: здесь всё в порядке, и здесь, и здесь…

– Ну, как тебе оно? – спросил Ларкен, самодовольно ухмыляясь.

– Да, – кивнул Рыжий, – впечатляет. А здесь чего они молчат? – и лапой указал, где именно, и еще даже спросил: – Это Нехилый, да?

Ларкен весь дернулся, застыл, потому что и в самом деле на Нехилом Мысе искр не было. А это опорный форт на Скользком Побережье, и там верфь, шахты, арсенал. И если там что-нибудь случилось, то тогда это большая беда!

Но вот ожил и Нехилый, замигал – но только не желтым, как везде, а красным светом. Депеша была длинная; невидимый стукач дважды сбивался, начинал сначала. Стук был шифрованный, Рыжий не понял в нем ни слова, зато Ларкен, упершись грудью в стол, внимательно следил за бегом искр. Он был так увлечен, что даже не заметил, как Рыжий, дотянувшись до макета, поддел, где надо, когтем, посмотрел… И увидел, что там и в самом деле была спрятана жемчужина, значит, Сэнтей не лгал, вот, значит, как оно устроено. Подумав так, Рыжий хотел было посмотреть еще в одном месте…

Но не успел – стукач закончил передачу, Ларкен вздохнул, повернулся к Рыжему и с раздражением сказал:

– Ну и дела-а-а!

– Что? – спросил Рыжий.

– Так, безделица… – и тут Ларкен вдруг рассмеялся и сказал: – А Крот от желчи лопнет! Облысеет! – и оскалился.

Рыжий спросил:

– А кто ему докладывает? Ты?

– Ха! Если бы! – сказал Ларкен. – Да он и без меня всё уже знает! У него в кабинете такой же стоит. – После чего склонился, поднял с пола флаг, аккуратно прикрыл им уже погасший к тому времени макет, нервно огладил его лапой и сказал: – И ты, я вижу, тоже много знаешь. Вот и о нем даже. Что, небось, братья в Бурке наболтали?!

– Ну, в общем, да, – согласно кивнул Рыжий. – Был в Башне разговор, что есть такая штука. Но как это устроено, не объясняли.

– Не объясняли! Х-ха! – самодовольно перебил его Ларкен. – Вот то-то и оно, что никому из них секрет искровика неизвестен! А почему? Что им мешало его получить? Ведь я же не сразу прибежал сюда, я же вначале… Хва! Об этом хва! – и сам себе махнул лапой и замолчал, щеки надул, задумался… а после вдруг опять заговорил: – Но это что! Тут есть еще одна штуковина, и вот о ней, бьюсь об заклад, ты ни от кого еще не слышал. А любопытно?

– Да.

– Тогда чего стоим? В подвал! Ар-р, порс!

Что ж, порс так порс, они сошли в подвал, в секретную. Там на столах и верстаках были навалены какие-то детали, инструменты. Ларкен важно расхаживал по мастерской и то рассказывал, а то показывал, давал даже потрогать, покрутить. Его прямо распирало от гордости. Ар-р, ну еще бы! Ведь наконец Рыжий молчал, покорно слушал его и поддакивал – всему, чего бы не услышал. Ну а Ларкен уже притворно удивлялся:

– Ар-р! Да ну что вы все?! И ты не понимаешь, что ли? Еще раз повторяю. Вот, скажем, ночь – хоть глаз коли. Или туман… А я все вижу! И от меня тогда никто уже не скроется! Ну, я не сам, конечно, вижу, нет, а вот посредством этого всего, я называю его узнавателем. Вот, подойди сюда, дай мел, я начерчу. Вот воздух – он не пустота, ты же знаешь, что он как вода, но только не такой густой, а если в воду бросить камень… А эхо – ты в горах бывал? Так эхо – это возвращенный звук; звук полетел, ударился о гору и вернулся обратно. А я хочу, чтобы он не просто летел, а летел и ударялся о корабль, то бишь о нашу искомую добычу, и возвращался бы, и сообщал, что он там увидел. И вот я рисую, вот, смотри!

И битых три часа, а то и все четыре Рыжий провел в подвале, слушая Ларкена. Но, наконец, флаг-спец устал и проголодался. Они опять пошли в застольную. Там стюард быстро собрал обильный ужин. Ларкен на этот раз уже совсем не закусывал, а только пил и с жаром вспоминал, как он, недоучившийся школяр, однажды разыскал двойную желтую жемчужину и как… неважно, как, но ведь заметил же и ведь сообразил, что это значит, потом еще два года бился, улучшал, испытывал, и, наконец, стакнувшись с тайнобратьями, представил им чертеж искровика, но те, ясное дело, сразу подняли дикий вой и принялись кивать на Равновесие, стращать, что эта штука всё разрушит, поэтому её нужно забыть, а чертежи порвать. И он тогда бежал от них. Сюда, в Ганьбэй. Но ведь и здесь не приняли! Денег, правда, малость отжалели… А как они тряслись за них! И как пугали, что, мол, если вдруг, не приведи Аонахтилла, не заладится, тогда как быть? Но тут как раз заладилось! Потому что это ведь его секретная депеша – да-да, она, а не гонцы и не сигнальные дымы – тогда спасла Мамайс от разорения, и вот только тогда они все поняли, какая это полезная штука, этот его искровик, как это им выгодно… Да нет, не им, а только одному Кроту, тут же вскричал Ларкен, потому что здесь всё ему и всё его. Не веришь? Х-ха! На Башне девять замков, ну и что? Туда есть тайный ход, и Крот, когда захочет, ходит туда и берет оттуда денег столько, сколько ему надо. Смеется, говорит, что капитал должен работать. Он и работает! В Далянии, Фурляндии, Горской Стране, даже у вас, у дикарей – везде все куплено и перекуплено. Да он даже не крот, а паук, а паутина у него крепка и, главное, невидима, и будь ты хоть о девяти умах… А ведь кто плел ту паутину? Вот кто, выкрикивал Ларкен и стучал себе в грудь – и сразу же уже вполне спокойно продолжал, что первый искровик, который спас Мамайс, стучал только на два перехода пути, Крот гневался и требовал еще, еще, и он все улучшал и улучшал конструкцию, а стукачи все волокли и волокли его искровики все дальше, дальше, дальше – и вот уже весь Континент ими опутали, все нити были сведены сюда, и Крот их всех – и страны, и моря – держит вот здесь, у себя в кулаке… А Ларкен как был никем, глупцом и неудачником, так им и остался. А, пропади оно все пропадом, налей, то и дело командовал Ларкен, еще налей, еще! А после вообще:

– Вва-ва! Вва-ва! Зачем мне голова?! – запел Ларкен старинную походную песню. – Мне парус – вва! Мне лапы – вва! Рви – вва! Дуй – вва! – и подскочил и дико закричал, и засвистел, пошел было плясать…

Но почти сразу же упал, закрыл глаза и дико, глупо засмеялся. Рыжий помог Ларкену встать, а после вместе с Бейкой вывел его из застольной, а он не унимался, пел, провел по коридору и завел в каюту и там уложил в гамак – старый моряк и здесь, на берегу, жил по-походному и пуфарей не признавал, – а после еще ждал, пока флаг-спеца укачает и он заснет. Только когда Ларкен затих, Рыжий, устало отдуваясь, вышел из каюты. Следом за ним метнулся Бейка и, забежав вперед, угодливо спросил:

– Вам уже тоже постелить?

– Да, – сказал Рыжий. – Но только не здесь.

– А где?

– Ну, хоть в библиотеке.

– А как стелить? Тоже гамак?

– Нет, – усмехнулся Рыжий. – Я ведь не буян. Пойдем!

Вдвоем они поднялись на второй этаж, вошли в библиотеку. Пока стюард стелил, Рыжий прошел к окну, раскрыл его…

И так и замер. Ночь была темная, безлунная, и ничего нельзя было увидеть, Рыжий только чуял ветер, жаркий и соленый, да слышал гром прибоя, вот и все. А был бы ясный день, подумал Рыжий, что бы тогда ему открылось? В шторм – буруны, в штиль – просто синева до горизонта, то есть опять же почти ничего. А что за горизонтом, то…

Заскрипела дверь! А, пустяки, это стюард ушел, подумал Рыжий. И пусть себе идет. Сейчас он спустится к себе и ляжет, и заснет. И спит Ларкен. Спит весь Ганьбэй – внизу ни огонька…

Вдруг гулко грохнул гонг на главной Башне. Значит, уже полночь. Во Внешней Гавани на кораблях прошло движение – это сменялись вахты. В Ганьбэе лучшие из лучших кораблей и лучшее оружие, с волнением подумал Рыжий, и лучшие спецы, и значит, только здесь, и то это еще пока что неизвестно, могут рискнуть отправиться за горизонт… Но хочет ли того монета? Ведь Рыжий сам же видел, как адмирал ее испытывал, но все было напрасно, монета не ответила ему и, значит, Южный Континент не для него и вообще не для ганьбэйцев, и, значит… Нет, ничего это не значит, гневно подумал Рыжий, ночь, спать пора, а там что будет, то и будет. И Рыжий, затворив окно, прошел за шкаф и лег там на пуфарь, нащупал когтем сонную артерию, нажал на нее раз, второй…

И заснул. И ему снился сон, и он, наверное, был очень страшный, потому что когда Рыжий проснулся, еще не рассвело, и он был весь в поту и задыхался. Но вот о чем был сон, Рыжий так и не смог вспомнить. И Рыжий продолжал лежать, смотрел на книжные шкафы, обдумывал вчерашнюю беседу с адмиралом, а о Ларкене, он подумал, думать нечего, с Ларкеном все понятно, а вот Вай Кау, этот крот, ох, он хитер и изворотлив! И в то же время странно все это, очень странно! И так, размышляя о разных вещах, Рыжий лежал, лежал… И вдруг вскочил, быстро спустился вниз, в застольную, и, наскоро позавтракав остатками вчерашнего, опять пришел в библиотеку. Не будучи уверенным, с чего ему лучше всего начать, Рыжий решил действовать наобум: открыл первый попавшийся шкаф, взял с нижней полки самый крайний том – в нем, оказалось, были собраны отчеты прошлогодних рейдов, часть пятая, вне плана. Рыжий открыл его на середине и прочел: «На траверзе Малот взят приз. Добыча – жемчуг, кожи. Груз продан, экипаж заложен под проценты. Доход… Расход: при абордаже ранено… Убито… Заплачено наследникам… Итог…» Перелистал, опять прочел: «На рейде Кабакулько. Без выстрелов. Зерно, солонина, железо, вино – согласно уговору. Текст уговора прилагается. Кредит…» А вот еще один, в тисненом переплете, том, в нем деловая переписка. Рыжий открыл его и сразу увидел, что там ничего нельзя прочесть – там были одни шифровки, – но по гербам можно было легко понять, откуда эти шифровки присланы. И вот что еще интересно: их не сожгли после прочтения, а берегут, прошили и пронумеровали. То есть их, если что, всегда можно достать и огласить, где надо…

Гонг! На обед. Ларкена на обеде не было. Бейка сказал:

– Они работают. В секретной.

Рыжий поел, опять ушел в библиотеку. Открыл Устав. В первой главе – «Права» – было записано: «Мы все равны. Перед судьбой». А дальше был чистый лист. А остальные главы, те вообще были вырваны. Рыжий закрыл глаза. А ведь действительно, точнее не сказать, подумал он, мы перед ней все равны, а остальное всё хлипко и шатко. Вот как он перед обедом прочитал: корабль принял груз, дождался ночи, вышел в море; никто не знал, куда он двинется дальше – на север или на юг, – сам капитан этого еще не знал, знал только один купец, хозяин груза, и он приказал, корабль свернул на юг – и сразу из-за острова ему наперерез мчится пиратская галера под черным полосатым флагом, бьет мерный гонг и ему в такт гребцы кричат «вва! вва!», галера приближается, на абордажной палубе уже пошло движение – готовят крючья, лестницы… И вдруг шквал – как будто ниоткуда! – и оба корабля, пиратский и купеческий, идут на дно, все тонут… Почему? Свидетель с берега отметил, что будто бы в это же самое время он видел в море, неподалеку от места катастрофы, Белый Балахон. Сославшись на свидетеля, ликвид-коллегия постановила: галеру «Птичка Лю» считать действительно погибшей, а все расходы перебросить на казну, ибо прямых виновных нет. Р-ра, бред какой-то, Белый Балахон, гневно подумал Рыжий. Но это что! А вот еще одна история, и в ней виновата уже некая Живая Борода. А это уже вот как: она будто всплывает после шторма и тянет свои щупальца, обхватывает корпус и принимается душить в своих объятиях корабль – трещат шпангоуты, вода хлещет в пробоины, падают мачты… Ну, и так далее. И тоже – все расходы на казну! А то еще… Да что перечислять, язык устанет! Вон сколько их стоит, таких томов! И в каждом…

Гонг! На этот раз к ужину. И вот, наконец, пришел Ларкен, мрачно кивнул, ел только хлеб, пил только воду и ни в какие разговоры не вступал, поужинал и сразу же ушел в секретную. Вот чва, как будто он кому-то нужен, рассерженно подумал Рыжий и заказал шипучего и мятных леденцов, и сахарных орешков, и сигар, и теперь сидел себе, закинув стопы на столешницу, пускал дым кольцами, поглядывал на Бейку да покашливал. Бравый стюард стоял в дверях, вздыхал – и подойти не мог, и жаль было уйти; Бейка сказал, что господин не разрешает побираться, узнает – загрызет. И в разговоры Бейка тоже не вступал, потому что и этого спец тоже не одобрит.

А спец не появлялся, он работал. Он и назавтра молчал как стена – за завтраком и за обедом. А перед ужином Рыжий, призвав к себе стюарда, сказал, что он, полковник Рыш, отныне будут столоваться прямо у себя в библиотеке.

– А если спец… – начал было стюард…

Но Рыжий перебил его:

– А если спецу будет скучно, так ты поставь напротив него зеркало!

– Но…

– Я сказал! Пшел вон!

Бейка поспешно вышел. Ларкен не объявлялся. И не объявится, думал Рыжий, Ларкена корчит, да! Похоже, он предположил, что Рыжий здесь для того, чтобы его подсидеть – Вай Кау, мол, решил списать Ларкена вчистую, ну а Рыжего, как перспективного, поставить вместо него. Вот оттого-то Ларкен и молчит, не вылезает из секретной, чтобы доказать, что он еще чего-то стоит. Не пьет и даже не поет. Посмешище! Но с другой стороны, думал Рыжий, разве это плохо? Что, разве лучше, если бы он здесь пьянствовал и безобразничал? Так что сидит в подвале – и прекрасно, вон тишина какая – благодать! И Рыжий, развалившись на пуфаре, читал теперь одни только «Казенные Дела» ликвид-коллегии! Бред несусветный, чушь, конечно же, а вот читал, потому что чуял след. Правда, какой, пока еще не знал. Листал, читал обрывки фраз, зевал. Так прошел день, второй. И не было адмиральского адъютанта, и молчал стук-тумбарь. Порой, когда голова у Рыжего начинала уже совсем идти кругом от всей этой несусветной лжи и этих диких, жутких суеверий, Рыжий закладывал страницу и вставал, и, подойдя к окну, смотрел на рейд, на стоящие там корабли. Бейка сказал, что Хинт командует сорокадвухвесельной галерой под желтым парусом и с бронзовым тараном на три зуба. Такой галеры видно не было, и Рыжий опять открывал «Казенные Дела» – уже второй, третий, четвертый том, – читал о Липком Якоре, Подводной Птице, Гиблом Ветре и так далее. Читал, читал, зевая до икоты… Только однажды он насторожился – это когда в отчете о Магнитном Острове ему почудилось, что там есть доля правды: первых пятнадцать дней пути штурман описывал довольно точно – и в расстояниях не лгал, и в направлениях ветров, течениях, склонениях иглы… а после, как всегда, всё пошло вкривь и вкось. А жаль, сердито думал Рыжий, вот если бы встретиться с тем штурманом да как следует расспросить его… Но только с тех пор прошло уже двести лет, как того штурмана зашили в парусину. И Рыжий вновь читал, читал… Но того, что он искал, всё не было и не было. А время шло! И вдруг…

Глава четвертая

ВСЕЦЕЛО РАДИ ВАС

Хотя не так уже и вдруг, потому что еще во время обеда Рыжий почуял, что в форте происходит нечто необычное – уж слишком за окном тогда забегали, загикали. По-хорошему нужно было встать да посмотреть, что же там такое творится, но он поленился. Он подумал, что это они, наверное, готовятся к встрече эскадры – Вай Кау ведь сказал, что Хинт должен вот-вот вернуться. И все же, дообедав, Рыжий решил проверить, не случилось ли там какой беды, как будто невзначай подошел к окну и выглянул во двор. Но там все было вроде бы спокойно, разве что возле адмиральского дворца стоял удвоенный наряд, это Рыжего насторожило…

Но тут как раз явился Бейка, стал прибирать посуду, и Рыжий, не желая показывать ему свое беспокойство, сладко потянулся, лег на пуфарь, раскрыл «Казенные Дела», том пятый, часть вторую, и опять взялся за чтение. На этот раз в «Делах» речь шла о Раздвоителе – о ловком шулере, который мог раздваивать игроцкий кубик и поэтому всегда всех обыгрывал. У шулера были особые приметы, его ловили, но безрезультатно, потому что каждый раз, в самый ответственный момент, этот негодяй вдруг бесследно растворялся в воздухе. Таким свидетельствам, конечно же, не верили, многих из таких горе-очевидцев пытали, кое-кого даже отправили в мешок, но пропавших денег так и не нашли. В конце концов процесс пришлось закрыть за недостатком доказательств, деньги списать… А сумма была весьма немалая, гневно подумал Рыжий, триста шестнадцать тысяч золотом, вот уже кто-то погрелся на этом! Да только что с них взять, Ганьбэй и есть Ганьбэй, пристанище законченных злодеев и самых бесстыжих лжецов! И Рыжий, гадливо оскалившись, перевернул еще одну страницу. Там опять было про мошенников, но дело было куда изощреннее – преступник по имени Злобная Тварь описывался следующим образом… Ого, вот оно как! Рыжий вскочил и снова лег, и продолжал читать. Теперь уже не в силах оторваться, он лихорадочно листал страницу за страницей, глотал абзацами, сопел от нетерпения…

А за окном опять шумели, шум нарастал. Но Рыжий не вставал и не выглядывал в окно, Рыжий внимательно читал, сжав челюсти, впившись когтями в книгу. Строчки плясали перед ним, вот так известия! Или… Нет, ложь это, пустая болтовня! Рыжий вскочил, встряхнулся. Да мало ли что можно написать, гневно подумал он, да и когда все это было?

Вдруг во дворе раздался сильный грохот. Рыжий подошел к окну и увидел, что удвоенный караул теперь стоит не только возле адмиральского дворца, но и возле главного колодца тоже. Вот это правильно, подумал Рыжий, колодец – это действительно важно, потому что если какой-нибудь лазутчик сумеет вывести из строя водяную помпу, то форт уже на следующий день будет поставлен в очень непростое положение. А вот, с удивлением подумал Рыжий, запираются ворота, вот к катапультам встали канониры и принялись разворачивать их… По направлению к жилым кварталам! Ну нет, тут дело не в лазутчике, а тут все намного серьезнее, озадаченно подумал Рыжий. А вот уже и зарядные ящики поволокли, а вот уже и посыпают плац песком, чтобы потом, в бою, не поскальзываться в лужах крови. Весьма предусмотрительно! А вот шумят уже совсем рядом – внизу, на крыльце. Узнать, немедленно!

Однако Рыжий еще даже не успел опереться о подоконник, как наружные ставни с лязгом захлопнулись перед самым его носом! Поспешно отскочив вглубь комнаты, Рыжий злобно поморщился и уже поднял было лапу, чтобы выстучать по переборке Бейку… но спохватился и решил, что куда лучше будет самому спуститься и прямо на месте узнать, что же там такое происходит.

Вот только выйти из здания школы ему не удалось. На крыльце уже толпилась свора дюжих молодчиков в белых обер-бушлатах. Рыжий, не говоря ни слова, попытался было их растолкать, но молодчики дружно уперлись и не пропустили его. Тогда Рыжий гневно вскричал:

– Р-ра! Что это за штучки! Прочь, я сказал! – и опять двинулся на них…

Но тут молодчики вдруг расступились, и Рыжий нос к носу столкнулся с их командиром – рябым лейтенантом, который цепко полуобнял Рыжего за плечи и, любезно улыбаясь, сказал:

– Господин полковник, тысячу извинений! И еще раз тысячу. И еще. Но…

Тут он наконец избавил Рыжего от своих грязных лап и даже отступил на шаг. И сразу сказал вот что:

– Для вашей же безопасности, всецело ради вас, любезный господин полковник! Поступил безымянный донос, что в форт пробрался вражеский лазутчик. Он очень, смертельно опасен, поэтому прошу вас воздержаться от прогулок!

– Так! – рявкнул Рыжий. – Ясно! – и сглотнул слюну, его всего трясло от гнева. – Но окна зачем было запирать?! Я, что…

– Вы ничего! – воскликнул лейтенант. – Но вот лазутчик! Он, нам донесли, вооружен и готов укокошить любого! Вот почему, всецело ради вас…

– Но я об этом не просил!

– Но об этом просил адмирал!

– Ах, даже адмирал!

– Да, к вашей чести, лично адмирал-протектор собственной персоной! – не переставая широко улыбаться, сказал лейтенант. – Да, и вот что еще: я смею вас уверить, что поиски этого самого лазутчика уже подходят к концу, так что еще раз убедительно прошу, всецело ради ва…

Рыжий скрипнул зубами, зло сплюнул прямо на стопу одному из молодчиков и, развернувшись, тяжело пошел по коридору. Какая наглость, думал он, какая вопиющая ложь! На лазутчика, как же, поверил! Удвоенные караулы, катапульты… Придя в застольную, Рыжий намеренно сел на хозяйское место и громко, раздраженно крикнул:

– Бейка!

Как будто Бейка во всем виноват…

Вбежал стюард, спросил:

– Чего желаете?

– Сядь!

Бейка сел, как Рыжий указал, напротив. Он сидел совершенно неподвижно, низко склонив голову и прижав уши, то есть затаился. Рыжий, немного подождав, сказал:

– Ну, говори!

– О чем? – скромно спросил стюард.

– О том, что здесь сегодня такое творится.

– А что? – и Бейка поднял голову, захлопал длинными ресницами и вновь спросил: – Творится что-нибудь?

– А разве нет?! – Рыжий привстал. – Ты мне это… смотри! – и снова сел, и когти выпустил, и впился ими в стол.

– Как скажете, – покорно, чуть слышно ответил стюард. – А что по мне… – и замолчал.

– Что по тебе?!

– По мне… – и глаза у стюарда блеснули. – Меньше болтать и еще меньше знать, вот что по мне. Не смейтесь, господин полковник, не смейтесь! Вы даже не представляете… – но тут же опять замолчал и опустил глаза, затих.

А Рыжий хищно раздул ноздри и сказал:

– Да, я не представляю. Но чего?

– Того… – Бейка вздохнул и посмотрел по сторонам, опять вздохнул, прислушался, нет ли кого за дверью… а после тихо, но твердо сказал: – И вовсе я не трус, господин полковник, я уже третий год в Ганьбэе, у меня шесть нашивок за ранения, и это все боевые. И вообще, как всем известно, в форт косарей не допускают, но, правда, и выйти из форта… вот… Вы, конечно, еще не пытались отсюда… как это… сплыть?

– Нет, – не сразу сказал Рыжий. – А зачем?

– А хотя бы затем, чтобы остаться в живых, – ответил Бейка. – Так вот, господин полковник: я думаю, что вам отсюда уже не выбраться. Отсюда только один путь – в море.

– Так я как раз туда и собираюсь! – гневно воскликнул Рыжий.

На что Бейка только хмыкнул и сказал:

– Вы меня неправильно поняли. Не из форта вообще, а из нашего, особенного форта. Так вот из него, из нашего особенного форта, в море уходят не под парусом, а в парусе, точнее, в парусиновом мешке, с камнем, привязанным к стопам. Идут, простите, господин полковник, прямо на дно. Кормить рыб. И мне как раз сегодня снилось… – Но тут Бейка замолчал, а после сказал уже вот что: – Но вы, я вижу, в сны не верите. И это правильно. Суеверия, как говорит мой господин, это забава для необразованных нижних чинов. Вот я и помолчу в вашем присутствии.

И он и в самом деле замолчал. Рыжий подумал и спросил:

– А где, кстати, Ларкен?

– Мой господин в секретной, – сказал Бейка. – Он сразу, как принял дневную депешу, так сразу спустился в секретную и заперся там. Я подходил туда, стучал, я предлагал ему обед, но он не стал мне открывать, он только крикнул, чтобы я ему не мешал. А тут как раз все началось.

– Что началось? – спросил Рыжий.

– Ну, эта суета, – нехотя ответил Бейка.

– Какая? – еще строже спросил Рыжий.

Бейка вздохнул и опустил глаза, молчал. Поняв, что больше от него все равно ничего не добьешься, Рыжий встал и ушел в библиотеку. Там ставни на окнах были уже открыты, поэтому Рыжий первым делом выглянул во двор…

И удивился! Там же была тишина и порядок, все как всегда, как будто ничего и не случилось. То есть катапульты были опять направлены в сторону моря, у главного колодца никакого караула не было, а у адмиральского дворца он был обычный, если вообще не половинный, и ворота в форт были распахнуты. Даже песок, и тот уже смели, плац был чист, на красных кирпичах не сыскать ни песчинки. Да и не надо их искать, сердито подумал Рыжий, и вообще, ему здесь ничего не надо, потому что какое ему дело до всего этого? Был или не был тот лазутчик, поймали ли его или он сам ушел, а может, у них тут была совсем другая, куда более серьезная причина для тревоги – ему это было все равно. Их свары – это не его, он не ганьбэец, он чужой. Пришел – ушел. И Бейка зря болт