Book: Криптоистория Третьей планеты



Контровский Владимир Ильич

Криптоистория Третьей планеты

Купить книгу "Криптоистория Третьей планеты" Контровский Владимир

Хроночасть первая. Волны времени

Пролог

Откровение третье

Ищущие

— Ты, наверно, желаешь знать, Мудрая, зачем я призвала тебя?


— Да, Королева.


— Селиана, ты видела очень многое — ещё тогда, когда ты была Главой фратрии Птицы. И потом, когда ты перешла к Мудрым, Копящим Знание…


— Да, Королева.


— Ты помнишь ещё те времена, когда я была Ученицей, когда мы столкнулись с Каменнолапыми, и когда мои отец и мать…


— Да, Королева.


— Селиана, я хочу отыскать их. На мне Долг, и я желаю, чтобы Таэона и Коувилл снова сошли в Круг Бытия здесь, в моём домене, в Объединении Пяти. Мне ведомо, что та область Тонкого Мира, куда ушли их Души, сцеплена с довольно обширным районом Привычного Мира Галактики — прежде всего с системой Жёлтой звезды — и с целой гроздью Смежных Реальностей. Тайна реинкарнации — Предельная Тайна, отслеживать вновь и вновь инкарнирующуюся Сущность невероятно сложно, но ведь… не безнадёжно?


— Да, Королева. Мы не знаем и не можем знать, где и когда Сущности, бывшие некогда Королевой Таэоной и Соправителем Коувиллом, воплотятся и обретут телесные оболочки снова — такое нам неподвластно. Мы знаем — примерно — ограниченную область Познаваемой Вселенной, где их очередная инкарнация возможна и вероятна, но точное время и место…


— А просмотр ленты воплощений?


— Королева, в секторе вероятности несколько десятков обитаемых Миров, населённых Разумными на разных ступенях развития. Носителей Разума в этих Мирах миллиарды и миллиарды, мы не сможем просмотреть всех, даже если этим займутся все Маги Объединения. И потом, разница в скорости бега времени. Пока мы смотрим, бессчётное число людей и не-людей умрут, и такое же несметное количество их родится. Нет никакой гарантии, что искомые нами Души не окажутся в процессе перехода в момент нашей проверки.


— Но как же быть, Мудрая? Что ты предлагаешь? Пойми, я не отступлюсь. Те, в ком воплотятся Души моих родителей, должны оказаться здесь. Здесь они умрут, окончат свой Круг с тем, чтобы вернуться вновь — туда, где им только и должно быть. И это отнюдь не дочерний долг, Селиана, — такое понятие для нас, эсков, малозначимо, — это жизненная необходимость. Сущности Натэны и Эндара обязаны возвратиться в свои Миры. Ты понимаешь меня, Мудрая? И я хочу знать, как это можно сделать.


— Есть всего лишь один путь, Королева. Если выделять только совершенные Души, круг наших поисков резко сузится. Но и тогда будет существовать возможность ошибки. Воплотившиеся Сущности должны проявить себя. Как мы можем помочь им в этом?


Первое — мы способны дать Предполагаемым магическую защиту от случайностей, проистекающих из естественных законов того Мира, где они находятся на данном отрезке времени. Заметь, Королева, только такую защиту. Если они столкнутся с последствиями воздействия магии, — неважно какой магии, местной или привнесённой, — то тогда защита вполне может дать сбой. Но всё-таки мы дадим Предполагаемым возможность осознать себя и реализоваться. А уж тогда мы сможем просмотреть их ленты воплощений и убедиться, те ли это, кого мы ищем, или же нет. Только так, Королева.


И ещё — местные носители магии, пусть даже магии примитивной, стоящей на изначальных ступенях развития чародейства, способны почуять воплощённые Сущности такого уровня. И тогда эти местные смогут подсказать — заметь, Королева, только подсказать, намекнуть, не более. Но это может помочь Предполагаемым понять, кто же они есть на самом деле. Правда, местным чародеям-самоучкам придётся платить за сделанную ими подсказку — пусть даже невольную, — и дорого платить. Этот Закон не обойти.


— Если это Закон — пусть платят. Наш Поиск слишком важен.


— Да, Королева.


— А если так, то действуйте, Мудрые. За любой возможной помощью ты можешь обращаться ко мне в любое время, Селиана, — и Звёздная Королева закончила разговор.


Красивая статная женщина — ну кто из обитателей Юных Миров сказал бы, что она прожила в этом воплощении больше семисот стандартных лет (двадцать две тысячи солнечных кругов по меркам времени Третьей планеты) — слегка склонила голову (внешние атрибуты почитания не важны для эсков) и удалилась, растаяла в воздухе.


Магиня-Хранительница Эн-Риэнанта (когда-то носившая детское имя Энна) осталась одна. Мысли Звёздной Владычицы не слишком долго занимало порученное Главе Синклита Мудрых Пяти Доменов — у Королевы было очень много и других дел, и тоже очень важных.

Глава первая. Кровавые боги

Северная Африка, 146 год до н. э.

Дрожащий на стенах свет масляных светильников бессилен разогнать ползущую изо всех углов темноту. Храм заполняет почти осязаемая тьма, и облик Танит различим смутно. За стенами же храма — жрица богини знает это — мрак ночи начисто съеден пламенем многочисленных пожаров. Огонь уже затопил почти всю Мегару и подступает к укреплениям Бирсы. После двухлетней осады латиняне ворвались наконец в городские кварталы, и теперь на улицах гибнут последние защитники некогда великого города. Он и остался великим, но лишь по своим размерам, а не по силе и влиянию на жизнь населяющих берега Моря народов. Семьсот лет, миновавших с тех пор, когда бежавшая из Тира царица Элисса основала на удобном месте — на выдающемся в море мысе, прикрытом с суши озером, — новый город, были наполнены взлётами и падениями, победами и поражениями.


Сыны Кар-Хадташта всегда более уповали на хитрость, нежели чем на грубую воинскую силу. Недаром, как гласит легенда, сама земля для нового города была приобретена Элиссой у местных племён за бесценок, с помощью хитрой уловки. Старейшины ливийцев согласились продать ей клочок суши, который можно покрыть бычьей шкурой. Хитроумная же предводительница финикийцев разрезала шкуру на тончайшие ремни, связала их вместе и окольцевала получившейся верёвкой весьма значительный участок — на нём хватило места для постройки Бирсы (само слово это означает «содранная шкура»): акрополя и центра будущего поселения.


Так это было или нет, но жители Кар-Хадташта хорошо запомнили и полностью согласились с известным изречением царя Филиппа, отца Александра Македонца: «Через стены укреплённого города не перепрыгнет боевой конь, но легко перешагнёт осёл, нагруженный золотом». Город рос и богател за счёт торговли и ростовщичества, хотя его сыны умели держать меч, успешно совмещали мирный товарообмен с открытым пиратством и не стеснялись применять оружие, если это сулило им выгоду. Сильное войско, составленное из наёмников, — они хорошо дрались, пока им хорошо платили, — и особенно флот, в состав которого входили первые пятипалубные корабли-пентеры, легко топившие триеры греков и триремы римлян, обеспечивали процветание державы. С ней считались на берегах Моря: и этруски, и эллины, и латиняне, и племена Африки и Азии, и иберийцы, и даже жители далёкого Оловянного острова.


Страшные боги великого города — Ваал-Хаммон, бог Солнца, и Танит, его женская ипостась, богиня Луны и плодородия, — внушали ужас окрестным народам. Богов у Юных Рас множество: одни лучше, другие хуже; одни сложнее, другие примитивнее. Страх же, который испытывали люди перед именем Ваала и Танит основывался на том, что боги эти алкали человеческих жертвоприношений. И перед их алтарями убивали не только захваченных пленников — с наибольшим удовольствием боги вкушали кровь младенцев-первенцев самих обитателей Кар-Хадташта. Мальчики умирали на тофете — специально отведённом для кровавого ритуала месте — во славу Ваала-Молоха, жизни девочек посвящались богине ночи Танит. Тела убиенных укладывали в специальные сосуды, которые плотно устанавливали один к другому. Когда чудовищный колумбарий заполнялся, весь слой могильных кувшинов засыпали землёй, а поверх начинали выстраивать новые их ряды. Шли века, и один страшный ярус сменялся следующим…


В храме царила полная тишина — шум сражения не проникал под каменные своды. Но там, в городе, льётся кровь, и умирают люди, и, в конце концов, волна битвы вкатится в святилище, и алтари рухнут. Если не удастся воззвать к Танит… Если жрица не дозовётся Владычицы Ночи, или если богиня не ответит, тогда останется только смириться и склониться перед Неизбежным. Надежда слаба, она трепещет, подобно язычку пламени, дрожащему на тонкой нити растительного фитиля, плавающего в заполняющем бронзовую чашу светильника масле. Но надежда есть — ночь безоблачна, и серебристый лик Танит вот-вот появится над горизонтом. А дальше всё (или почти всё) зависит от неё, от жрицы, от её сил и способностей. Богиня не может отвернуться от своих детей, преданно поивших её тёплой жертвенной кровью в течение веков, — надо лишь суметь докричаться до Всемогущей.


Темнота храма живая — призраки ушедших столетий пялятся на жрицу из углов, шепчут что-то еле слышное, жалуются и увещевают. Жрица, женщина с именем ночной птицы, не слушает бесплотных голосов. Что они могут ей сообщить полезного? Великий город, столица великой державы, обнимавшей некогда весь южный берег Моря и его острова, ныне умирает — это ясно. Кровавая агония близится к завершению, Кар-Хадташт умрёт, — если не случится чудо. На чудеса уповать трудно, но что ещё остаётся делать. Мечи сынов Нового Города уступили мечам пришельцев; войны, продолжавшиеся с перерывами более ста лет, сломали хребет державы моряков и торговцев.


В первой войне поначалу удача благоприятствовала внукам Тира — корабли Кар-Хадташта владели Морем и опустошали набегами италийские берега, привозя золото и рабов. Но потом произошло что-то непонятное — великолепный флот потомственных мореходов был разбит, разгромлен наспех построенными галерами северян с неумелыми и необученными командами. Новый Город оставил победителям богатейшие острова Моря, но не оставил планов отмщения.


Вторую войну удалось принести к самому порогу гордого Рима, и надменные латиняне трепетали при одном упоминании имени Ганнибала сына Гамилькара Барки. Великий полководец досыта упился вражьей кровью при Тразиментском озере и при Каннах, и долгие годы римляне боялись встретиться с ним на поле брани лицом к лицу. Но всё меняется; Кар-Хадташт проиграл и эту войну, а гонимый Ганнибал на чужбине вынужден был испить чашу с ядом — только так он смог уйти от беспощадной мести победителей.


Третья война пришла к воротам Нового Города. Да и не война вовсе, а скорее расправа, добивание некогда могучего хищника. Катон Старший каждую свою речь в сенате заканчивал словами «Delenda est Carthago!» — «Карфаген должен быть разрушен!». Он твердил это как заклинание, и римские сенаторы благосклонно кивали в ответ на эти его слова седыми, лысыми и бритыми головами. И армия Сципиона Эмилиана высадилась в Ливии и больше двух лет грызла клыками таранов и катапульт городские стены. Жители и войско Гасдрубала защищались с отчаяньем обречённых, обрушивая на головы атакующих камни и заливая римские «черепахи» — сомкнутые манипулы, укрывшиеся щитами, — кипящей смолой из громадных чанов. Молох и Танит могли быть довольны — столько крови никогда не текло вблизи их святилищ.


Но вот стальные легионы Севера продолбили камень внешних городских укреплений, вонзились в живое тело Кар-Хадташта беспощадными клинками, опустошили предместья — Утику и другие, — выжгли Мегару и загнали уцелевших защитников в Бирсу. День и ночь в стены акрополя мерно бьют тараны, и зубцы башен дробятся в щедро смоченную кровью щебёнку под пущенными из мощных катапульт тяжкими каменными глыбами.


Жрица Танит знает — час судьбы близится. Тишина храма обманчива — она готова смениться лязгом оружия, яростными воплями и предсмертными стонами. Женщина с именем ночной птицы в святилище одна, больше здесь нет никого, все остальные ушли на стены акрополя. Но жрице никто и не нужен — она всё сделает сама. Или не сделает вовсе…


Знания жрецов велики. Корни их теряются во мраке веков и тысячелетий, уходят к мудрости халдеев Вавилона и колдунов Та-Кемт и ещё дальше, к почти утраченным чародейным умениям Посвящённых из той страны, которая сгинула в волнах Внешнего Моря, что за Столпами Мелькарта. Юные Расы выбирают путь, они собирают любые знания по крупицам, и магия для них не пустой звук, каким он сделается для их далёких-далёких потомков, отринувших необъективное и уверовавших в строгий язык интегралов и научно доказанных истин.


Пора. Жрица чувствует волну лунного света, легко пронизывающего камень храмовых стен. Танит явилась, она бесстрастно взирает на залитый багровым светом пожарищ город и слушает крики и хрипы умирающих. Сейчас к ней можно обратиться, сейчас — или уже никогда.


Жрица опускается на колени на каменные плиты пола, чёрное одеяние обнимает её тело с головы до пят. Статуя Танит — прекрасная крылатая женщина, в красоте которой сквозит нечто страшное, — в двух шагах от своей жрицы. Глаза Танит закрыты, но это не имеет значения. Богиня услышит — если захочет услышать, и если женщина с именем ночной птицы сумеет сделать свой зов доступным слуху богини ночи…

* * *

Шотландия, II век н. э.

Ночная трава может быть предателем. По густой и мягкой траве в ночной темноте хорошо валяться в обнимку с девушкой своего племени, сбежавшей от бдительного надзора родителей. Тогда эта трава словно нарочно создана для того, чтобы быть любовным ложем. Так сладко втягивать расширенными и трепещущими ноздрями её ароматы, перемешанные с дразнящим, горячим запахом молодого тела подружки. Трава ласкает вас обоих нежными прикосновениями, а если она достаточно высока, то и укрывает от ненужно-любопытных взглядов.


Но вот когда скрадываешь зверя или, как сейчас, подбираешься к сильному врагу, который не спит и внимает шорохам и теням ночи насторожёнными ушами и острыми глазами бдительных часовых, вот тогда трава помеха. Как бы осторожно ты ни передвигался среди её упругих стеблей, как бы по-кошачьи мягко ни ставил ногу, трава рождает шорох. Особенно опасен голос травы, когда ночь безветренна, а в темноте идут сотни и сотни людей — кто-нибудь да и сделает неосторожное движение. И тогда настоящий воин сразу поймёт, что в ночи кто-то есть. А те, кто скрываются за бревенчатым частоколом укреплённого лагеря (они всегда строят такой лагерь, какова бы ни была усталость после тяжёлого дневного перехода), — воины настоящие. Недаром перед их мечами склонился почти весь мир. Весь мир — но только не мы, дети Зелёного острова.


Из-за невысоких лесистых холмов наползает утренний туман, ночь светлеет. Туман — это хорошо, влага смочит травы, и они станут не такими шумными. И ещё: туман не хуже мрака ночи скроет нас от ищущих взглядов дозорных из лагеря. Немного отсыреют тетивы луков, но это не так страшно — воду из них выжмут первые же натяжения тугого оружия. А волглая одежда — можно и потерпеть, не к лицу воину горного клана обращать внимание на такую мелочь.


Мы ждём, ждём сигнала и приказа вождей. Частокол близок, рукой подать, а уж достать стрелой или даже брошенным сильной рукой дротиком и подавно. Раньше мы пытались взбираться на брёвна по ремённым петлям, заброшенным на острия, но потом прекратили подобные попытки. Враг слишком опытен и внимателен — смельчаков, карабкающихся на частокол, быстро замечали и беспощадно резали. Сейчас мы попробуем по-другому.


Ночь давно переломилась и движется к утру; нам надо правильно выбрать момент, когда нас самих, затаившихся в густой траве, ещё не видно, а неподвижные фигуры солдат уже прорисовываются над гребнем деревянного вала. Вот тогда их надо быстро и точно снять меткими стрелами, затем вышибить ворота заранее припасённым бревном, топоры в руки — и вперёд, пробивать черепа полусонным. Так придумали вожди, а вот как оно выйдет на самом деле…


Нет, я совсем не сомневаюсь в мудрости старейшин, отведавших вкуса и запаха вражеской крови ещё тогда, когда я не покинул материнского чрева, но всё-таки… Если бы нам противостояли такие же, как мы (только из другого клана, ведь всем известно, что чужак — это враг), тогда сомнений не было бы (как не было бы, впрочем, и укреплённого лагеря, возникшего на зелени вересковых холмов словно по воле злой магии). Однако солдаты владеющей миром Империи — противник куда более серьёзный, это понимаю даже я, для кого этот бой первый, и кто ещё не взял жизнь своего первого врага. Нет, конечно, я умею многое, и лучше многих моих сверстников, — недаром отец учил меня всему, что знает сам, а он один из вождей клана, — но пока мои стрелы укладывали на землю только зверя, а не воина чужого народа. И именно потому, что отец научил меня многому, я знаю, насколько опасны те, за частоколом.




Империя пришла к нам больше ста лет назад. Её одетые в железо воины высадились на берега Зелёного острова с огромных, богато изукрашенных лодок с несколькими рядами длинных вёсел и двинулись в глубь нашей земли. Племена сопротивлялись, они любили войну и умели сражаться, но дрались каждый сам по себе. А строй солдат Империи походил на единое разумное чудовище, укрытое толстой шкурой панцирей и щитов и щетинившееся колючей шерстью копий и мечей. Дракон этот подминал своими тяжёлыми лапами толпы воинов свободных кланов и полз всё дальше и дальше, оставляя за собой в покорённых областях дороги и каменные строения, новые, непривычные нам городища и укреплённые валы с клыками сторожевых башен, пока не дополз до наших предгорий. И вооружены пришельцы были куда лучше — такой бронёй и такими мечами среди нас могли похвастаться только воеводы (как знаком отличия и принадлежности к знати), а у них так снаряжён любой простой боец.


И поэтому войска Империи разметали и потоптали копытами тяжёлой конницы жадные до боя, но беспорядочные скопища племён равнин, и боевые колесницы вождей сделались добычей победителей. Но здесь они остановятся, обязательно остановятся — в наши горы им не войти. Пусть огораживают уже захваченное кольцом оборонительных валов, мы переберёмся и за эти валы, и наши топоры попробуют крови врага. Так возвестили друиды, а всем известно, что они умеют провидеть будущее. Да, друиды… Их знания и могущество велики, но и страшны. Их древняя магия основана на крови, человеческой крови, и когда ветви омелы не удаётся омочить в крови пленников, подойдёт и кровь соплеменника. Если бы не отец…


Но о таком перед боем лучше не думать.

* * *

Центральная Америка, 1519 год

Санта-Мария и святые апостолы! Ну когда же это кончится? Под ногами гнусно чавкает, меж древесными стволами, поросшими мохоподобной мерзкой дрянью, ползёт липкий туман. В чаще истошно вопят какие-то невидимые твари — то ли птицы, то ли обезьяны, то ли вообще исчадия Ада. Оставленные сапогами глубокие вмятины в зелёном мокром ковре тут же заполняет густая бурая жижа, в которой кишмя кишат пиявки и прочая водяная гадость. По кочкам текут-переливаются скользкие узорчатые змеиные тела в руку толщиной, в воздухе натужно гудят мириады мелких крылатых кровососов. Тело под панцирем зудит и чешется так, что хочется содрать с себя вместе с доспехами и саму шкуру. А запах! Тянет удушающей болотной вонью, смрадом болота, которое затопило сто лет не чищеный хлев!


Аркебузы и фальконеты отсырели, так что если кому взбредёт в голову пустить в нас из-за лиан отравленную стрелу, нам и ответить-то нечем. Да и не видно в зарослях ничего. Трясинные провалы хуже волчьих ям, солдата в полном вооружении вмиг затягивает с головой, стоит только шагнуть в сторону с узкой тропы. И кричать — если успеешь — бесполезно: пока соседи разберут, что стряслось, да пока разглядят несчастного, да пока сумеют придти на помощь… А этим смуглокожим дикарям (назвать их людьми есть оскорбление Божьего промысла!) всё нипочем. Почти голые, они шагают себе через джунгли, как по ровному, как будто нет здесь ни змей, ни москитов, ни острых шипов-колючек.


Солнцу не под силу пробиться через сплошную кровлю широких листьев, оно не проникало сюда, надо думать, с Сотворения мира. То, что сейчас день, а не ночь, можно определить только по тому, что кое-что вокруг глаза всё-таки различают, да ещё жарко, жарко и влажно. Carajo! Нет, это не место для доброго христианина! Дрова в этой мокрой преисподней горят плохо, на привалах толком не обсушиться, а расчёсы от укусов насекомых быстро превращаются в кровоточащие язвы.


Всадникам легче — их несут кони, хотя самим лошадям тоже несладко. Но Эрнандо молодец, он держится уверенно, уверенность сквозит в каждом его движении, и это помогает нам переносить все тяготы пути, который уже начинает казаться бесконечным. Его девчонка (вот что значит намётанный глаз истинного идальго — заметил и разглядел под уродливой туземной одеждой настоящую красавицу, способную украсить собой избранное общество в любом из кастильских замков, даже при дворе его королевского величества) оказалась сущей находкой. После того, как её отмыли, приодели, и наш святой отец нарёк её Мариной (взамен прежнего дикарского имени, которое и не выговоришь), она не отходит от Кортеса ни на шаг, словно сделалась его второй тенью. Она умна, сообразительна (даже странно для нехристианской души), многое знает о той дикой стране, по которой мы идём. И красива, чертовски красива — Эрнандо можно позавидовать. Ничего, с помощью господней доберёмся до цели нашего пути, а там я добуду себе такую же, или нет, лучше двух. Думаю, это не будет слишком уж тяжким грехом. И золото, золото, золото — ради этого стоит терпеть!


Конечно, если бы не Марина и туземцы-проводники, нам нечего было бы и думать пускаться в путь через джунгли. Сначала многие боялись, что индейцы заведут нас куда-нибудь не туда, откуда нет дороги назад, и где гнить нашим костям до Судного дня, однако нет, обошлось. Дикари ведут нас правильно и при этом подобострастно кланяются Кортесу и бормочут что-то о детях их отвратительных языческих богов, которые наконец-то вернулись. Что всё это значит, удалось выяснить через Марину: оказывается, у дикарей бытует легенда или предание о рослых белокожих и бородатых богах (или что-то в этом роде), давным-давно ушедших на восход солнца, но обещавших непременно возвратиться. И возвратились — мы. Именно поэтому туземцы в том самом первом попавшемся на нашем пути прибрежном городе не стали хвататься за копья и усаженные обсидиановыми осколками дубины, а совсем даже наоборот — принесли нам и хлеб, и мясо, и диковинные плоды. И вообще — перешёптывались между собой боязливо, и бросали на нас благоговейные и исполненные почитания и суеверного страха взгляды, и выглядели готовыми исполнить любое наше желание.


Вот там-то мы и нашли первое в этой стране золото. Точнее, его и искать не надо было — дикари принесли драгоценный металл сами, в слитках и в виде всевозможных изделий и утвари. У многих тогда загорелись глаза, и слова Эрнандо о том, что мы пойдём дальше, к сердцу страны, перед которым первый увиденный нами город индейцев не более чем захолустная деревенька перед великолепием Мадрида, мы встретили с полным пониманием и согласием. Разве настоящий испанский идальго откажется от приключения, которое сулит ему золото, много золота? Да и нести погрязшим в язычестве туземцам свет истинной веры есть дело богоугодное — в том и состоит первейший долг верного сына матери нашей святой католической церкви. Ведь именно так шли когда-то предки наши против неверных сарацин крестовыми походами освобождать гроб Господень. А для упорствующих в ереси заблудших душ — тут Сааведра прав — добрая кастильская сталь и очистительное пламя костра лучшее средство. Господь наш милосерд, только язычники не всегда это понимают — вот и приходится объяснять им подоходчивее…


Идти тяжело, но никто не ропщет. В конце концов, перспектива разбогатеть куда лучше беспросветного нищенского существования в обшарпанном отцовском замке, который давно уже утратил былое величие времён Реконкисты, или службы в королевской армии за пару песо с очень высокой вероятностью сложить голову в каше европейских войн — дома нет, да никогда и не было сколько-нибудь долгого и прочного мира. Я не против войны, но сражаться без выгоды неинтересно. А здесь — здесь хоть знаешь, за что рискуешь (особенно после того, как видел местное золото собственными глазами)! И если уж угодит в лицо камень из пращи или стрела с кремнёвым наконечником, так на всё воля Всевышнего. Пока же Провидение к нам благосклонно, и остаётся надеяться, что так будет и дальше. Вот только скорее бы кончился этот проклятый лес…

* * *

Армия сынов Ромула по праву считалась лучшей армией Древнего Мира. Впитавшая в себя боевой опыт множества народов, спаянная жёсткой дисциплиной, имевшая наиболее совершенное для своего времени наступательное оружие и оборонительное снаряжение, именно она сделала город на Тибре столицей всей Ойкумены. Солдаты Рима были обучены сражаться где угодно: в чистом поле, в сомкнутом и в рассыпном строю, на стенах и под стенами крепостей, на улицах городов и на качающихся палубах галер, в лесных дебрях и в теснинах горных ущелий. Против легионеров не выстояли ни сплочённые шеренги македонской фаланги, щетинившейся длинными сариссами; ни нестройные толпы варваров, сильных только лишь своей отвагой; ни опытные в военном деле наёмники городов-государств на островах и побережье Моря. Любой народ владел, как правило, какой-то одной привычной для него тактикой — тактика легионов была разнообразной и соответствующей конкретным условиям сражения. И латиняне сумели первыми в кровавой истории войн создать пехоту, имеющую оружие и ближнего, и дальнего боя.


Сближаясь с противником на расстояние нескольких десятков шагов, солдаты по команде центурионов дружно метали в неприятеля град пилумов — копий с гранёными наконечниками из плохо прокованного железа. Большая часть копий вонзалась в щиты, наконечник гнулся, и древко копья волочилось по земле. Извлечь вражеское оружие времени уже не оставалось, — легионеры переходили с шага на бег и кидались в атаку, — а прикрываться щитом, в котором застряла двухметровая жердь, не слишком-то сподручно. Оставался единственный выход — бросить щит, резко повышая тем самым свою собственную уязвимость. А мечи легионеров — гладиусы, с длиной лезвия в локоть, — являлись идеальным инструментом для того, чтобы рубить, колоть и резать в душной тесноте рукопашной схватки.


Стяжавшая славу непобедимой, армия Рима шла от триумфа к триумфу, быстро забывая горечь временных поражений (но не забывая извлечь из них уроки). Остановить победное шествие легионов смогли только подвижные лёгкие конные стрелки-парфяне, уклонявшиеся в песках от боя грудь в грудь и засыпавшие медлительную пехоту Красса ливнем страшных, пробивающих доспехи стрел. После разгрома знаменитый римлянин наконец-то утолил сжигавшую его всю жизнь жажду богатства: отрубленную голову полководца победители бросили в чан с расплавленным золотом — пей! Но до этого ещё далеко…


А сейчас, увенчав штурмом почти трёхлетнюю осаду, легионы идут по горящим улицам Кар-Хадташта, ступая по лужам крови и оставляя на камнях кровавые следы грубых солдатских калиг. Отчаянное и безнадёжное сопротивление жителей города уже ничего не решает: ну выиграют ещё час, ну ещё день перед тем, как умереть или надеть ошейник раба. Да и трудно неумелым и слабым женщинам и немощным старикам с палками и камнями сопротивляться панцирям и мечам вышколенной тяжёлой пехоты латинян.


Некогда великий город пожирает пламя пожаров. Огню всё равно, что станет для него пищей: роскошный дом аристократа или лачуга бедняка — горят они одинаково весело. Рушатся стены, укрывавшие от дождя, ветра и зноя; рассыпаются золой столы, за которыми ели; превращаются в пепел ложа, на которых спали, любили и рожали детей. Улетают в небо чёрным дымом надежды и чаяния, несбывшиеся мечты и неосуществлённые желания. Город горит…


Зависть к накопленному Кар-Хадташтом богатству, к его силе и влиянию; страх, проникший в души сынов Лациума после разгрома при Каннах, когда дорога на Рим была открытой для нумидийской конницы Ганнибала; стремление завладеть чужим достоянием — всё это слилось и переплавилось в горниле властолюбия в обжигающую ненависть. И теперь ненависть эта выплеснулась наружу и потекла на гибнущий город.


Укрепления Бирсы ещё держатся, но долго ли они простоят? Хорошо ещё, что акрополь выстроен на холме (знала Элисса, какое место обвести ремнём из бычьей шкуры): тараны установить почти негде, осадные башни не придвинуть, да и катапультам труднее швырять тяжёлые камни высоко вверх. Но осаждающие упорны, они лезут на стены по приставным лестницам навстречу копьям и топорам защитников.


У обороняющихся кончается камень, они сбрасывают на головы врагов статуи и куски мраморных колонн, всё, что может, упав с высоты, размозжить и смять хрупкую человеческую плоть. А внизу павших сменяют другие, и снова багровые в свете пожарищ мускулистые тела оттягивают лапы метательных машин и раскачивают подвешенные на цепях громадные брёвна таранов.


За стенами акрополя удалось укрыться немногим — слишком мало места, да и времени не хватило. Большинство детей Кар-Хадташта остались вне спасительного — до поры до времени — каменного кольца. И сейчас, когда волна нападающих уже затопила город, почти все они или погибли, или доживают последние минуты, или бредут в невольничьих толпах к кораблям победителей, подгоняемые безжалостными ударами бичей.


Сражение не затихает ни днём, ни ночью. Когорты римлян сменяют друг друга в привычной кровавой работе, давая возможность уставшим передохнуть и перевязать раны. Богу Солнца Мелькарту надоедает за день смотреть на то, что творится на земле, в его городе, и он отправляется на ночлег до следующего утра. И тогда на тёмном небе проявляется лик Танит.


Полнолуние — богиня ночи обретает полную силу. И её жрица, женщина с именем ночной птицы, хорошо знает это. Именно сегодня она сможет вознести свою обращённую к Владычице запредельную молитву, и именно сегодня мольба эта может быть услышана. Сегодня — или уже никогда.

* * *

Да, жрецы-друиды… Хранители знаний и мудрости веков и тысячелетий, ревнители законов и заботливые воспитатели души народа… Лекари и учителя, поэты и звездочёты, толкователи и прорицатели…. Очень трудно, почти невозможно определить, что же весомее на совете кланов: лязгающее боевым железом слово военного вождя или скользящая, словно ядовитая змея (и слишком часто столь же смертоносная), речь верховной жрицы — той, кого зовут Женщиной-Без-Возраста.


…Этот запах я помню с детства. Конечно, детям не место на совете, но никакие запреты старших не могут помешать подросткам прятаться в зарослях под пологом укрывающей темноты за спинами взрослых, собравшихся в круг и внимающих. Далеко, но кое-что всё-таки можно разглядеть посверкивающими глазами и подслушать по-звериному чуткими ушами. А запах — кислый запах мокрой шерсти и меха шкур, в которые одеты воины, перемешанный с металлическим привкусом оружия, — струйками ползёт по земле, путаясь в густых травах. И вязкий дух Волшбы …


Моя мать — я помню её, хоть и был совсем мал, когда она ушла к предкам, — была и осталась для меня идеалом женской красоты. Высокая, стройная, светловолосая, с дивными глазами цвета первой весенней листвы… Мое мнение о ней как о самом совершенстве ничуть не изменилось даже тогда, когда я повзрослел и стал смотреть на девушек глазами мужчины. Мать была красивее их всех. И ещё она умела колдовать.


Она предсказывала погоду и урожай, владела даром исцеления, ведала тайны рун и законы бега звёзд. Но самое главное — она знала, на что способны Великие Артефакты: меч Калибурн, кубок Брана, кольцо Гортигерна, волшебная палочка Маса, арфа Кераунноса, доски жизни Гвендолаи, камень Фала, чаша клерика, посох времен года, зеркало Атму, копье Лугха, котел Керидвен, плащ Падаэна. Ей было известно даже, что предметы эти не были созданы людьми Зелёного Острова, но достались им в наследство от мудрецов Сгинувших, народа, чья земля утонула в волнах Западного Моря, не выстояв перед гневом богов.


Великое знание опасно само по себе, а если к этому добавить человеческую зависть к владеющему этим Знанием, злобу и жадность, — и жажду власти, — то опасность эта возрастает вдвойне. По праву матери надлежало бы занять достойнейшее место в кругу носящих небесно-голубые или белые одежды бейрдов или собственно друидов, или даже владеть скипетром и дубовым венком и облачиться в златотканое одеяние Bard ynys Pryadian, но Женщина-Без-Возраста (говорили, — шёпотом! — что она познала страсть самого Херна, бога-покровителя леса и охоты, разделив с ним любовное ложе), возвысившись от серпа и рога изобилия до яйца змеи и ветви омелы, победила. И мать похоронили в зелёном платье овиддов[1].


…Мать заболела и умерла, когда я встретил всего лишь шестую весну. Но отец был уверен, что она стала жертвой злой магии (или попросту была отравлена), однако доказать этого не смог. Он верил — нет, не верил, а знал! — в переселение душ и в бессмертие Души, но не мог надеяться снова встретить свою Настоящую Женщину в этой жизни. Воин и вождь воинов, он хранил внешнюю бесстрастность, но под этой ледяной бронёй бушевало пламя. И свои планы мести отец связывал именно со мной. Вот только, похоже, Женщина-Без-Возраста догадывалась об этом — или даже больше, чем просто догадывалась…




Перед всякой большой битвой — а тем более перед битвой с таким врагом — положено вопрошать волю богов. А чтобы боги благосклоннее отнеслись к вопрошающим, их надо умилостивить жертвоприношениями. Дети лесов, лугов и предгорий обычно приносят в жертву богам и духам природы цветы и плоды растений, реже животных, но перед кровавым пиршеством боя боги алчут человеческой крови.


Ритуал отработан веками — жертвам или перерезают горло серпом, или умерщвляют их стрелами, или сажают на кол, или связанных сжигают внутри больших чучел из веток и тонких древесных стволов. Для жертвоприношений предназначают преступников или пленённых воинов из чужого рода, но иногда, перед судьбоносными сражениями, в жертву приносят лучшего воина или красивейшую девушку из числа соплеменников. Верховная друидесса взрезает золотым серпом грудь обречённого и дарит его сердце Солнцу. Кровь жертвы — это плата племени за победу, которую боги даруют ему в грядущей битве, это выкуп за право и дальше жить на этой земле.


Мать говорила, — я очень хорошо помню это, — что кровавые жертвы несовместимы с Истинной Магией Жизни, что обычай этот привнесён извне Мировым Злом, что кровь жертв рано или поздно падёт на головы заблудших и приведёт к гибели всех друидов и к угасанию трепетного пламени магических знаний, которые они унаследовали. Её слышали и слушали, — её уважали, женщин наш народ вообще почитает как дарующих жизнь и хранящих очаг, тем более женщин мудрых, — но слушали по-разному. Та, чьё имя я не хочу произносить, Женщина-Без-Возраста, прямо обвинила мать в том, что она пренебрегает волей богов и древними обычаями, а это неизбежно погубит весь наш род. Дело дошло до суда, но мать сумела доказать, что она вовсе не желала и не желает зла своему племени, а подчинить себе её сознание верховная друидесса не смогла — мать не уступала ей в магии. В тот раз Женщина-Без-Возраста отступила, но не признала своё поражение и ничего не забыла.


…Весенние состязания среди молодых воинов племени, встречавших своё первое лето как полноправные мужчины, всегда один из самых больших праздников наряду с праздником урожая и месяцем свадеб. Я победил, я был невероятно горд, ощущая на себе завистливые взгляды юношей и восхищённые взгляды девушек. Я так гордился собой, что меня даже не смутил огонёк тревоги в глазах отца, огонёк, заметный даже под его густыми выцветшими бровями. Отец всё понял сразу.


Гроза разразилась над моей головой после совета вождей кланов, на котором было решено объединить все наши топоры. Женщина-Без-Возраста молчала, пока предводители воинов обсуждали военные подробности предстоящего совместного удара по врагу, но когда вожди пришли наконец к согласию и уже потребовали было пива, она вдруг встала и подняла руку. Она имела на это право.


— Слушайте меня, воины народа холмов и лесов! Враг, стоящий перед вами, силён и очень опасен. Я не сомневаюсь в силе ваших рук, в остроте копий и в меткости ваших стрел, в храбрости ваших сердец. Но солдаты Империи испили слишком много крови нашего народа, и эта кровь укрепила их. Одолеть магию этой пролитой крови может только другая кровь — кровь нашего рода, отданная богам нами же самими. Боги примут эту жертву и даруют нам победу. Я изрекла волю богов!


Стало так тихо, что было слышно, как потрескивают сучья в костре, как шелестит под слабым ночным ветерком листва священного дуба, как разрезают воздух мягкие крылья ночных птиц. Стало так тихо, что, казалось, слышен звук лунного луча, падающего с тёмного неба. На памяти всех без исключения присутствующих не бывало ещё требования Большой Жертвы, хотя об обычае этом, конечно же, знали. Я почувствовал, как по спине пополз липкий холод, ибо понял, кто же именно будет принесён в жертву, но тут тишину взмахом клинка разрезал голос отца.


— Вожди кланов, братья! Слово вождя и воина нашего народа крепче железа и камня. Ему верят не только люди, но и духи, и боги! Здесь и сейчас, перед этим священным огнём, под ветвями Отца Нашего Дерева с венками омелы на них, я даю клятву, что за победу в завтрашнем бою я принесу в жертву сердце предводителя врагов или же — если не смогу сделать этого — отдам своё собственное. А в знак готовности отдать свою кровь…


Меч с шорохом покинул ножны, отец вытянул над огнём костра ладонь и полоснул по ней остро отточенным для битвы лезвием. Густые капли горячей алой крови сорвались одна за другой с его запястья и с шипением исчезли в пламени. На какой-то краткий миг пламя изменило цвет. Боги приняли клятву.


Женщина-Без-Возраста метнула на отца взгляд змеи, из-под самых клыков которой выскользнула добыча. Отец выдержал этот взгляд, не моргнув, — недаром он столько лет делил кров и ложе с колдуньей, — только на скулах его вздулись тугие желваки. Верховная друидесса опустила глаза. Она умела смиряться с неудачами — временно, — но никогда не отступала окончательно от своих намерений. И она ничего не прощала…


Тишина отпрянула под кроны деревьев вспугнутым зверем. Запенилось в чашах и кубках пиво, зазвучал смех и хриплые голоса рогов и волынок. А я сидел и слушал, как колотится моё сердце, силясь проломить тесную клетку рёбер, только сейчас осознавая в полной мере, от края какой пропасти оттащил меня отец.

* * *

Вот это город! Конечно, он совсем не похож на города Кастилии (а мне довелось повидать и Толедо, и Севилью, и портовый Палос, и даже Мадрид), но если говорить хотя бы о размерах, то… Да и не в размерах дело. Город стоит на озере — туземцы называют это озеро Тескоко, — на острове, точнее, на многих островах, соединённых между собой и с берегами озера дамбами. Причём часть из этих островов искусственные, сооруженные из донного ила, который обитатели города на озере терпеливо, долгие годы, черпали из воды. Корни растений переплели и скрепили эти острова, образовав надёжную опору домам.


Самый большой остров — центр города — пересечён каналами, через которые перекинуты мосты. Мосты эти легко снять, и тогда каждый квартал превратится в крепость внутри крепости, тем более что дома здесь каменные (правда, крыши тростниковые или соломенные, так что гореть будут). Но всё равно, брать этот огромный город приступом — дело ох как непростое, да и жителей в нём — как муравьёв в муравейнике. Понятное дело, наши мечи куда лучше их дубин, и лукам со стрелами далеко до пушек, но вот хватит ли у нас пороха и пуль перебить всех индейцев… Уж больно их здесь много — прям оторопь берёт. Сцепишь пальцы на рукояти шпаги, вроде как спокойнее делается…


Но штурмовать Теночтитлан нам не пришлось. Мы вошли в него, как почётные гости императора Монтесумы — так зовут правителя ацтеков (сами же они называют себя теночки — отсюда и название столицы). Вошли по главной дамбе (она сложена из больших камней, прочно скреплённых цементом, и так широка, что по ней могут проехать рядом — стремя в стремя — десять всадников в полном вооружении), с юга, в строгом походном порядке: впереди кавалеристы с самим Кортесом во главе, затем три с половиной сотни испанских пеших солдат. Потом носильщики несли пушки, боеприпасы и другие грузы. Замыкали колонну несколько тысяч тлашкаланских воинов. Ацтеков они ненавидят люто, и Эрнандо прозорливо поступил, сделав из тлашкаланцев своих верных союзников. Эти дикари хорошо дерутся (это мы испытали на собственной шкуре), они в несколько раз увеличили численность нашего войска, и их не жалко бросать на самые опасные участки битвы. Чего жалеть язычников, поклоняющихся каменным идолам, пьющим человеческую кровь, — пусть бьют друг друга!


…Чертовски приятно чувствовать себя сыном бога (пусть даже какого-то там Кецалькоатля!). За деревянным подъёмным мостом, у городских ворот с башнями нас встретил сам Монтесума — невиданная честь для горстки дерзких пришельцев! Местный король прибыл на паланкине — владыке не пристало ходить пешком, словно простому смертному. Он и на землю-то не ступал, не касался подошвами своих золотых сандалий грешной тверди. Перед ним сановники торопливо расстилали драгоценные ткани, и главный вождь идолопоклонников неспешно шествовал по этим тканям.


Ему, совсем нестарому ещё человеку в роскошном плаще и в причудливом головном уборе из зелёных птичьих перьев с золотыми украшениями, беспрекословно повинуется громадная страна с миллионами и миллионами жителей. Теночки покорили множество соседних племён, те платят им дань и дают воинов. Если бы десятки (если не сотни!) тысяч индейцев навалились бы на нас где-нибудь на равнине (где такой несметной массе людей можно развернуться, окружить врага и напасть со всех сторон), ещё на дальних подступах к столице, мы бы и часа не продержались. Не помогли бы ни кони, ни латы, ни аркебузы! Задавили бы толпой и разорвали бы на части голыми руками — ацтеки храбры, и умирать в бою умеют бестрепетно…


Монтесума предоставил нам громадный (в нём без труда разместились все семь тысяч человек нашей экспедиции) дворец своего покойного отца Ахаякатля. И даже не дворец, а множество одноэтажных каменных строений (лишь в центре расположено двухэтажное), обнесённых сплошной толстой стеной с массивными башнями. Это обстоятельство весьма обрадовало Эрнандо! Нас ждали столы, уставленные разнообразными яствами и напитками, но Кортес сначала расставил фальконеты и часовых (пригрозив, что за самовольную отлучку с поста повесит собственноручно), а уж потом разрешил начать пиршество. И спали мы так, как давно уже не спали (а некоторым и вовсе не доводилось) — на мягких матрацах, на пуховых подушках, под лёгкими, но тёплыми одеялами…


Нам разрешено всё — ну, или почти всё. Нам постоянно и в изобилии поставляют еду, нам дают людей для выполнения любых работ. Например, с помощью местных лесорубов и плотников мы в течение нескольких недель выстроили две бригантины для плавания по озеру (правда, это случилось позже, когда Кортес умудрился сделать Монтесуму своим добровольным пленником и начал от его имени фактически править всей страной). Император ацтеков принимает нас в своём дворце и устраивает в нашу честь роскошные пиры — я впервые в жизни попробовал шоколадный напиток (в Европе его ещё не знают). Монтесума одаривает нас богатыми подарками, да ещё какими — золотом!


И всё же местные жители есть исчадия адовы! Они приносят в жертву своим дьявольским богам человеческие сердца, которые вырезаются прямо из живой груди пленников. Их жрецы, худые, бритоголовые, с отрешёнными лицами, похожие в своих чёрных одеяниях на громадных здешних птиц-падальщиков, весьма поднаторели в этом сатанинском умении. И ещё у них в ходу обычай, явно заимствованный у обитателей преисподней: они вдыхают дым и выпускают его потом изо рта и ноздрей! Я видел своими собственными глазами, как после обильной трапезы Монтесуме подносили резную деревянную трубку, набитую какими-то сухими листьями. Листья поджигали, и король дикарей глотал дым с видимым удовольствием. Выдыхаемый дым расползается причудливыми кольцами и змеями, и мне поначалу показалось даже, что дым этот пахнет серой. Хотя на самом деле запах его приятен…


Зато индейские женщины куда как хороши: со смуглой кожей, с загадочно поблескивающими тёмными глазами и с ниспадающими на плечи (по местной моде) густыми чёрными волосами. И они очень чистоплотны — ежедневно купаются! У нас дома далеко не каждая знатная сеньора к такому приучена. Помнится мне, её королевское величество Изабелла (да простятся мне не слишком верноподданнические мысли, не очень приличествующие истинному идальго!) около тридцати лет назад, во время осады Гранады, вообще не мылась и не меняла сорочки, пока испанские войска не взяли эту последнюю твердыню мавров на нашей исконной земле и не завершили Реконкисту. А эти дикарки похожи на цветы, которые так приятно мять грубыми руками, привыкшими держать меч. И я не отказываю себе в этом удовольствии…

* * *

Жрица с именем ночной птицы медленно закрыла глаза. Теперь её не отличить от статуи Владычицы Ночи: такая же отрешённость, точно так же спадают скрывающие фигуру тяжёлые складки темного одеяния, те же длинные волосы (во мраке, затопившем храм, каменные пряди выглядят точь-в-точь как живые), то же неподвижное прекрасное — и страшное в своей красоте — лицо…


Сознание и память жрицы распахнуты — это часть ритуала, — и медленно всплывают перед мысленным взором причудливые видения, следы реально случившегося когда-то…


…Холмистая местность, граница песков пустыни и предгорий. Слепящий свет жгучего солнца — песок кажется расплавленным. Дрожит над барханами пелена зыбкого марева, размывая их жёлтые контуры, и скользит-струится по склону живой металлической лентой пружинистое змеиное тело.


Девочка в рваной накидке неопределённого цвета сидит на корточках на склоне песчаного холма (на коленки опуститься нельзя, песок сожжёт кожу) и внимательно следит за змеёй. Не надо бы ребёнку отходить далеко от селения на берегу Моря, опасности стерегут на каждом шагу, хотя вокруг, насколько можно разглядеть, не видно никого и ничего. Но любопытство, даже нечто большее, чем простое любопытство, влечёт дочь людского племени с непреодолимой силой.


Змея поднимает голову, и взгляд её желтых немигающих глаз встречается с взглядом серых глаз девочки. Змея удивлена — человеческое дитя не боится. Хотя кто может прочесть мысли, ползущие в покрытой чешуёй узкой голове…


Секунды растягиваются до пределов вечности, когда две пары глаз — человеческих и змеиных — встречаются и смотрят, смотрят друг на друга…


Песок скрадывает звук, и поэтому фигуры четырёх всадников возникают на гребне бархана бесшумно, подобно ночным призракам. И слишком поздно девочка замечает их…


Она взмётывается испуганным зверьком, кубарем скатывается вниз и бежит — только песок разлетается под быстрыми и тонким, но крепкими её ногами. Однако свистящая петля волосяного аркана оказывается быстрее…


Грязная тряпка во рту, и режет запястья грубая верёвка, и очень неудобно висеть вниз головой поперёк лошадиного хребта. Частые и злые слёзы капают на горячий песок, и тут, словно в ответ на эту боль и обиду, над пустыней виснет хриплый крик, полный смертной муки…


И девочка видит (не глазами, нет), что произошло. Разбойник — тот, который забросил трепыхающуюся живую добычу на пропахший конским потом чепрак, не заметил змеи. Наверно, он наступил на неё — ведь змеи не нападают на человека. Да, конечно, он не заметил ползучую смерть и случайно поставил ногу не туда, куда следовало. И змея — наверно, она чисто случайно ударила его сзади под колено. Придись удар чуть выше, в край груботканой одежды, гадина не дотянулась бы до тела, а чуть ниже её зубы встретили бы прочную кожу сапога. Но две кривые ядовитые иглы с убийственной точностью вошли в мягкую плоть в самом уязвимом месте…


И девочка видит, как на губах катающегося по песку человека выступает пузырящаяся зеленоватая пена, как он выгибается дугой и застывает неподвижно. Видит она и страх, проступивший на лицах медленно пятящихся к своим лошадям кочевников. А змеи — змеи не видно, словно тварь зарылась в песок. Что ж, змеи умеют зарываться в песок…


И это был тот самый первый раз, когда девочка видела не глазами и почувствовала дыхание и присутствие Неведомого …


Шатры среди финиковых пальм, люди, верблюды, лошади, ослы… Толстый человек в узорчатом халате с широким матерчатым поясом, за который заткнут изогнутый бронзовый кинжал. У него злые глаза привыкшего отдавать приказы. Девочка не знает языка племени песчаных дикарей, но она понимает, чего хочет этот человек: затащить её в свой шатёр, повалить на ворох ковров и грубо овладеть ею. В груди она чувствует жжение, словно там, возле сердца, разгорается маленький, но жгучий костёр. И ещё чувство гадливости и бессилия…


Другой человек, в длинной одежде, с пронзительными горящими глазами на высохшем костистом лице… Он прерывает того, с кинжалом, прерывает резко и властно, словно имеет на это право. Предводитель разбойников не уступает, в его гортанном голосе прорезаются визгливые нотки, но тут он встречается взглядом с глазами маленькой исцарапанной пленницы в рваной накидке и замолкает, словно проглотив язык, — потому что глазами девочки на него смотрит сама Смерть. Потом девочка узнает, что всего через два восхода солнца на этот лагерь нападут соседи из другого разбойничьего рода, — шакалы дерутся даже из-за обглоданных костей, — и первая же прилетевшая с вершины вон того холма стрела найдёт жирное горло вожака песчаных грабителей…


А сейчас она покорно следует за взявшим её за руку худым и высоким человеком, подчиняется, потому что чувствует Силу этого старика. Через много лет она узнает, что служитель Бога не ведал жалости, он всего лишь выполнял свой Долг. Слуги Бога, простёршего свою охраняющую длань над Отцом Городов Тиром, искали Отмеченных Печатью среди всех окрестных народов, и жрецу было важно, чтобы девочка пришла в храм Владычицы Ночи девственницей…


Подземелье, блики факелов пляшут на каменных стенах, вырезая на них причудливые тени… Тягучая завораживающая музыка, и плывут в такт этой музыке стройные и гибкие обнажённые тела девушек, окрашенные отсветом пламени в цвет горячей бронзы… И она среди них, среди танцующих Танец Посвящения, а за границей очерченного трепещущим багровым светом круга качаются, повторяя движения танцовщиц, чёрные змеиные головы на уходящих во тьму длинных телах. Музыка убыстряется, в неё вплетаются ритмичные голоса бубна и маленького барабана, бронзовокожие фигуры изгибаются и кружатся всё быстрее и быстрее; и подползают из темноты змеи, и приподнимаются на хвостах, словно вырастая из каменных плит пола…


Короткий вскрик, и тут же следом за ним другой. Две девушки заступили за край светового круга, вошли во тьму, и беспощадные ядовитые зубы тут же отыскали их ничем не защищённые тела…


Резкий голос медного гонга обрывает музыку. Будущие жрицы богини Танит — нет, уже ставшие ими, — застывают в причудливых позах. Пламя факелов разом вспыхивает ярко-ярко, граница света стремительно наступает, освещённый круг ширится, и змеи торопливо уползают во тьму…


Несколько тёмных фигур в плащах и с закрытыми лицами уносят тела непрошедших таинство. А затем пламя разгорается ещё ярче, и в круг багрового света вступает жрец, изрекающий волю богов. Он медленно поднимает вверх руки, одновременно разводя их в стороны. И за спиной жреца проступает из мрака фигура Владычицы Ночи. Глаза богини закрыты, но все в подземелье ощущают Её взгляд. Чувствует этот взгляд и она, ставшая Её жрицей, отдавшей Танит всю себя и вкусившей Её силы. Нет больше девочки, похищенной из маленького селения на берегу Моря, а есть служительница Богини, женщина с именем ночной птицы…


И разгорается возле сердца маленький, но жгучий костёр…


И это был второй раз, когда она видела.


Скрипят вёсла, и плещет за деревянным бортом гаулы вода Моря. Корабль держит путь в Кар-Хадташт, и жрица Танит плывёт на этом корабле. Такова воля Владычицы: отныне место жрицы там, в Новом Городе, сыне Тира.


Сияющий Мелькарт поднялся над горизонтом; и высветились башни и стены Кар-Хадташта, и берег, и гавань, забитая кораблями. Жрица стояла на носовой палубе и смотрела на город, которому волей Танит назначено быть ей домом. Жрице не было никакого дела до мыслей других людей на борту гаулы. Впрочем, она хорошо знала, что в этих мыслях нет ни капли непозволительного, а есть только лишь боязливое почитание той, которая является служительницей Богини Ночи. Никто не посмел бы взглянуть на женщину с именем ночной птицы как на просто женщину. Танит, женская ипостась Ваала-Молоха, не потерпит такого святотатства, гнев её будет ужасен и настигнет дерзкого в любом месте Ойкумены и даже за её пределами…


Жрица убивала. Сама она не считала это убийством, она просто выполняла волю Владычицы и приносила ей то, что требовала богиня — дымящиеся человеческие сердца, вырезанные кривым жертвенным ножом из груди подаренных Танит. Жрица не запоминала лиц гибнущих на тофете — ей это было безразлично. Танит должна пить горячую кровь, тогда Её сила не оскудеет; и не иссякнет плодородие жён Кар-Хадташта; и на смену одной принесённой в жертву девочке родится десять других.


Но приходили сны, и в этих снах женщина с именем ночной птицы была другой. Не было кровавого алтаря, не кричали в страхе убиваемые на этом алтаре, не капала алая кровь с потемневшего бронзового лезвия. Наоборот, под руками женщины из камня прорастали цветы, птицы безбоязненно садились на ладонь, и пушистые зверьки тыкались ей в ноги и смотрели на неё доверчивыми круглыми глазами. И цвет одежды был другим: чёрные тона ночи сменялись то изумрудной зеленью юной листвы, то голубизной весеннего неба…


Женщина просыпалась в страхе, падала на колени перед статуей Танит и взывала о прощении, обращаясь к холодному лунному лику, медленно и безмолвно плывущему по ночному небу…


Жрица великолепно умела управлять своими мыслями и чувствами. Она хранила верность и преданность Танит и знала — Владычица Тьмы рано или поздно вознаградит её за это. Она не спрашивала себя, откуда взялось это знание, просто ей было известно, что это именно так. Вот и сейчас, в напряжённой темноте пустого и гулкого храма в осаждённой Бирсе, она была уверена в том, что богиня услышит её; и что-то должно произойти…


До слуха жрицы докатился отзвук далёкого глухого удара, и каменный пол под её коленями ощутимо дрогнул. Женщина с именем ночной птицы увидела: огромный кусок стены, подточенный жалами таранов, медленно и грузно осел, разваливаясь в клубах пыли. Крики людей заглушил яростный лязг оружия — враг ворвался в акрополь, в сердце Кар-Хадташта.


Жрица вздрогнула, но тут же взяла себя в руки и с нарастающей радостью ощутила внутри себя, у сердца, разгоравшееся пламя маленького, но жгучего костра. Горячая волна стремительно затопляла всё её существо, жрица распростёрлась на плитах храма перед статуей богини, беззвучно повторяя:


— Танит, Танит, Владычица Сущего! Я слышу тебя…

* * *

Отец молчит, но я чувствую, что он хочет сказать мне что-то очень важное. Мы сидим в стороне, у мощного ствола огромного дуба, достаточно далеко от костров, вокруг которых всё ещё поют и пляшут, несмотря на глубокую ночь. Густые заросли надёжно укрывают нас от посторонних взглядов (если кому-то вдруг взбредёт в голову подглядывать), а шорох ветвей приглушит негромкие слова, которые будут сказаны. И отец начинает говорить — медленно, взвешивая каждую фразу.


— Я знаю, тебя интересует, почему я так поступил, сын?


— Да, отец.


— Я вовсе не обижу тебя, если скажу, что для вождя клана из народа лесов и вересковых холмов благо его клана — и всего племени — гораздо важнее судьбы его сына, пусть даже единственного и рождённого единственной его Настоящей Женщиной. Я уверен, что ты правильно поймёшь меня, сын.


— Я пойму тебя правильно, отец.


— Мы жили с твоей матерью долго и счастливо, хотя… — голос отца при этих словах почти неуловимо дрогнул, — …мне хотелось бы прожить с ней всю эту жизнь, до самого заката…


Отец говорил правду. Люди кланов вообще правдивы, а уж в разговоре с родным сыном, да ещё на столь важную тему… После смерти матери так и не появилась та, которая смогла бы её заменить и стать мне и моим сёстрам новой матерью. Да, у отца бывали случайные женщины, и многие из них очень хотели сделаться настоящей, а не временной женой вождя, но он в этом вопросе оставался твёрд, как скала. Кстати, такое поведение знатного воина выходило за рамки общепринятого, и друиды не раз и не два прямо говорили отцу об этом, но он лишь отмалчивался.


— Ты дорог мне не сам по себе, а прежде всего как память о Ней. Но даже ради этого я не пошёл бы поперёк древнего закона и против воли верховной друидессы. Она враг мне и тебе, но не враг всему нашему народу, и она по-своему заботится о его благе — так, как она это благо понимает. Нет, всё гораздо серьёзнее, сын.


Я весь обратился в слух. Никогда раньше отец не говорил со мной так, хотя я знал, конечно, что он прям в словах и в делах, что он меня любит, и ощущал его заботу о себе — именно заботу, а не мелочную опеку и желание укрыть детёныша от любого свежего ветерка.


— Так вот, сын, всё дело в тебе — в тебе самом.


— Я не понимаю тебя, отец…


— Объясню. Когда-то очень давно, многие тысячи лет назад, там, — отец указал на закат, — среди волн Великого Моря был огромный остров, населённый могущественным народом. Мудрецы этого острова владели многими тайнами Мира, в том числе тайнами магии. Но однажды с небес упал громадный камень, посланец Мирового Зла (так гласят предания), который погубил и сам этот остров, и всех его обитателей. Точнее, почти всех — кое-кому удалось спастись. Спастись — и унести с собой часть древнейшего Знания. И крупицы этого Знания сохранились до наших дней, сохранились благодаря усилиям таких, как твоя мать.


— Я знаю об этом предании, отец.


— Было бы удивительно, если бы сын Хранящей не знал об этом, — сурово произнёс отец. — Так вот, мать знала. Она знала очень многое, такое, что неведомо даже Женщине-Без-Возраста — законы Круга Перевоплощений, например. Вскоре после того, как ты появился на свет, матери было видение. Она проснулась среди ночи, разбудила меня и долго не могла успокоиться. И это были не пустые женские страхи — ими её было не напугать…


И это тоже было правдой — мать была куда крепче сердцем, чем многие мужчины. А отец продолжал.


— Неподалёку жил в лесу отшельник-одиночка. Из бардов. Говорили, что он самый лучший прорицатель из всех, которые появлялись на Зелёном острове за несколько последних поколений. Не знаю, может это и так. Как бы то ни было, мать решила обратиться к нему, дабы проверить смысл увиденного ею.


Отшельник выслушал её очень внимательно и сказал, что младенца — то есть тебя — нести к нему не нужно, бард сам к нам придёт. Уже одно это было необычным, и я насторожился. И твоя мать тоже насторожилась — а я привык ей верить и знал, что она не будет тревожиться без серьёзных на то причин.


Отшельник пришёл к нам той же ночью. Он был очень стар — я помню его глубоким стариком с той поры, когда я сам был ещё ребёнком, — но ходил легко и пружинисто, словно волк на охоте. Он бросил на тебя один-единственный быстрый взгляд — и пошатнулся. Краска отхлынула от его лица, он повернулся к матери и сказал ей несколько слов на неизвестном мне языке. Выслушав старца, мать побледнела тоже — а пугливой её никто и никогда не посмел бы назвать. А затем отшельник ушёл, не прощаясь, но до своего обиталища не добрался — утром его нашли в лесу. Мёртвым. Остановилось сердце. Это никого особенно не удивило: ведь всё-таки друид был древним стариком. Никого — кроме твоей матери…


Отец замолчал, и я не смел прервать его молчание. Помолчав, он снова заговорил.


— Она так и не передала мне точного смысла сказанного ей старым прорицателем. Сказала только: «Бывает смертельно опасное знание — оно убивает. Поэтому-то и умер старый бард. Я не хочу, чтобы такая же судьба постигла бы и тебя. Тебе надлежит знать одно — наш сын очень важен для будущего. Сохрани его любой ценой, если ему будет грозить опасность». И вчера я выполнял волю твоей матери, сын.


Я молчал, потрясённый услышанным.


— И ещё, сын, — добавил отец. — Я спас тебя от непосредственной, явной угрозы. Но Женщина-Без-Возраста никогда не оставляет задуманного на полпути, и смерть твоей матери — вернейшее тому подтверждение. Верховная друидесса способна наложить на тебя заклятье, — если уже не сделала этого, — которое проснётся неведомо когда и сработает неизвестно как. Будет осторожен, сын. Помни о том, что ты сегодня узнал.


— Я буду осторожен, и я буду помнить, отец.


— Тогда иди, — он положил мне руку на плечо. — Я сказал тебе все, что хотел сказать, и что надо было сказать. Ночь коротка, — особенно когда ты молод, — и Реган (вот уж не думал, что отец знает про мою девчонку!) уже вся извелась, ожидая тебя среди вереска. Не обмани её ожиданий, — отец усмехнулся по-доброму, — но помни, что послезавтра, нет, уже завтра — бой. Твой первый настоящий бой, сын.

* * *

Верёвка, которая стягивает мне запястья, врезалась в кожу. Голова гудит, и перед глазами плавают разноцветные пятна. Здорово же меня огрели палицей… Если бы не шлем, обсидиановые шипы, которыми усажены боевые дубинки теночков, наверняка пробили бы мне череп. Хотя, быть может, оно было бы и к лучшему — умер бы сразу и не мучаясь. А теперь, очень даже на то похоже, мне предстоит нечто гораздо более неприятное…


Почти девять месяцев (думаю, у многих местных женщин успели родиться от нас дети) мы были хозяевами Тенчтитлана, да что там Тенчтитлана — всей страны! Кортес убедил-заставил Монтесуму переселиться к нам, во дворец Ахаякатля, под «защиту» испанских пушек. Эрнандо и не думал, конечно, защищать этого закоренелого язычника, кичащегося своим мнимым величием. Просто пока эта священная для всех ацтеков особа находилась в наших руках, мы могли делать здесь всё, что нам вздумается — его же именем.


Когда в столицу прибыл касик, виновный в нападении на испанцев в Вера-Крусе, Монтесума не стал даже слушать его объяснений, — мол, Малинцин (так теночки звали Кортеса) сам во всём разберётся. И Эрнандо разобрался — касика и семнадцать его военачальников без лишних проволочек сожгли на костре. Причём во время казни на повелителя ацтеков надели оковы — знак рабства и позора. И ничего, сошло, — огромная толпа людей, присутствовавшая при сожжении несчастных, стояла тихо и покорно…


А во дворце мы обнаружили замурованную дверь, которая вела в тайную комнату, битком набитую сокровищами. Монтесума хранил свою казну во дворце отца! И вот эти поистине несметные богатства оказались у нас! После делёжки (пусть даже и не слишком справедливой, Эрнандо себя не обидит) все мы стали богачами. Некоторые из наших изготовили для себя (с помощью местных ювелиров) из захваченного золота массивные цепи и надели их под панцири. Всевышний уберёг меня от такого опрометчивого шага, ибо все, которые так поступили, уже мертвы, и их тела обгладывают раки этого проклятого озера…


Золото сослужило нам добрую службу. Этот недоумок Веласкес, губернатор Кубы, послал сюда Нарваэса с большим отрядом и с приказом доставить на Кубу Кортеса — закованным в цепи. Ну и что из этого вышло? Эрнандо вышел навстречу отряду и попросту перекупил солдат Нарваэса ацтекским золотом (правда, без небольшой драки не обошлось), захватил каравеллы, снаряжённые Веласкесом за свой счёт, и увеличил нашу армию до тысячи трёхсот человек, из которых почти сотню составляли всадники. Теперь-то мы поговорим с этими поклонниками кровавых богов по-другому!


Но пока мы отсутствовали, Альварадо, оставленный Кортесом своим заместителем и командиром гарнизона в Теночтитлане, наломал дров. Золото — оно имеет свойство ослеплять, и жадность едва не сгубила Альварадо и всех его людей. А дело было так.


Ацтеки ежегодно, в мае, проводили празднества в честь своего грозного бога войны Уицилопочтли (того самого, которому приносили человеческие жертвы). Поскольку храм этого бога находился по соседству с дворцом Ахаякатля, где жили испанцы, то ацтеки испросили у Альварадо разрешения устроить праздник во дворе Большого Теокалли — самой главной пирамиды города. И заместитель Эрнандо разрешил — при условии, что собравшиеся не будут иметь при себе оружия.


Шестьсот ацтеков из самых знатных родов, пышно разодетые и украсившие себя драгоценностями, собрались на праздник. Никто из них не обратил внимания на группы испанских солдат во дворе храма — все давно привыкли к тому, что испанцы никогда не расстаются с оружием и доспехами и принимали их за зрителей. А зрители — по сигналу — обнажили шпаги и ринулись резать безоружных.


Альварадо толкнула на это обыкновенная алчность — ему хотелось завладеть золотыми украшениями и не делиться при этом с Кортесом. Теночки не могли сопротивляться голыми руками, к тому же их ошеломила свирепая внезапность нападения. Солдаты Альварадо перебили всех — вся лестница храма оказалась залита кровью. И эта глупость заместителя Кортеса переполнила чашу терпения — на следующий же день тысячные толпы индейцев атаковали дворец.


Ацтеки шли и шли, как одержимые, не считая убитых и презирая смерть. Поголовная гибель всего нашего гарнизона в Теночтитлане была бы неизбежной, если бы не Монтесума. Ему удалось уговорить наступавших отойти, так как если они будут продолжать атаку, то белокожие пришельцы неминуемо убьют его, Монтесуму. Императора послушались — в последний раз.


Мы вернулись в Теночтитлан, но обстановка резко переменилась. Никто уже не спешил доставлять нам еду, женщин и драгоценности — казалось, что даже дома, улицы и мостовые столицы сочились-истекали ненавистью к тем, кого ещё совсем недавно обожествляли. И новая атака, гораздо лучше организованная, не заставила себя ждать.


Наши пушки косили индейцев, как траву, но они лезли и лезли. Всё новые и новые тела добавлялись к грудам трупов, но не заметно было, чтобы это хоть как-то охладило пыл теночков. Мы продержались весь день, падая к вечеру с ног от усталости и ран.


На следующий день Кортес решил атаковать сам, поджечь город и раздавить непокорных — сидя в осаждённом дворце, мы все в конце концов просто перемёрли бы от голода и жажды.


Однако уличные бои не принесли ожидаемого успеха. Индейцы сбрасывали с крыш громадные камни, которые плющили солдат в кашу вместе с панцирями. В тесноте между домами конница утратила наступательный порыв, а артиллерия оказалась гораздо менее эффективной. Ацтеки несли огромные потери, но они могли позволить себе менять сотню своих за одного нашего — подкрепления подходили к возглавившему восстание принцу Куаутемоку, племяннику Монтесумы, непрерывно. В толчее боя в городе всё наше войско растаяло бы без следа, словно комок ила в быстром горном ручье. И Эрнандо приказал отступить.


Зажечь город не удалось — дома стояли друг от друга на значительном расстоянии, да ещё эти проклятые каналы. А когда Эрнандо выпустил брата Монтесумы Куитлауака и других знатных ацтеков, взятых нами в заложники, то они не только не стали уговаривать соплеменников сложить оружие, но сами приняли самое деятельное участие в восстании. А запасы пороха всё убывали — ведь мы палили неустанно.


Оставался последний козырь — Монтесума. Он уже спас испанцев однажды, может быть, спасёт снова? И верно, шум боя мгновенно стих, как только император появился на зубчатой стене дворца. Всё-таки его ещё почитали, несмотря ни на что. Но он сам испортил всё дело одной-единственной фразой, назвав испанцев «друзьями» и «гостями», которые-де удалятся с миром, если его народ их выпустит. Это была роковая ошибка короля — ведь друзья и гости не убивают хозяев. И в Монтесуму полетел град стрел и камней.


Монтесума умер — его голову проломил камень из пращи, а тело пронзили несколько стрел. Но умер он оттого, что не хотел больше жить, а вовсе не от ран. Человек в нём не смог пережить конца императора…


Не спасло положения и взятие нами — ценой немалой крови! — Большого Теокалли и свержение с пьедестала статуи Уицилопочтли. Индейцы не впали в отчаянье, видя гибель своих богов — наоборот, они бросились на нас с ещё большим остервенением. Оставалось одно — уходить из Теночтитлана, и уходить немедля, коль скоро мы хотим спасти свои сердца от жертвенного камня. Обещания индейцев — отнюдь не пустая угроза, их оскорблённые боги жаждут мести!


…Ночь выдалась тёмная, холодная и дождливая. Поначалу всё шло гладко: мы тихо выбрались из ворот дворца, стараясь не нарушать тишину звяканьем оружия и конским всхрапом. Мы несли с собой заранее приготовленный переносной мост, чтобы перебраться через проломы в тлакопанской плотине (о них Кортес знал) и перевести лошадей и пушки. Мы осторожно продвигались по главной улице, не видя ни единой живой души вокруг, и уже ликовали оттого, что нам удалось так ловко одурачить этих проклятых дикарей.


Но оказалось, что не мы их, а они нас перехитрили. Индейцы зорко следили за нами из темноты, и они просто дали нам отойти от дворца достаточно далеко, чтобы сделать наше возвращение под защиту его мощных стен невозможным. А как только мы стали наводить мост через первый пролом, отделявший улицу от дамбы, внезапно раздались звуки труб, и загудел барабан. И началось…


Поверхность озера вмиг покрылась сотнями и сотнями пирог с воинами, устремившихся к дамбе со всех сторон, а из тьмы в нас полетели тысячи стрел и копий. Дорога же обратно была отрезана — скрывавшиеся в домах воины ацтеков перекрыли улицу завалами из дерева и камней.


Я раздавал удары налево и направо, не слишком заботясь о том, кому они достанутся — врагу или другу. Мне важно было продвигаться вперёд, к мосту, и я шёл. Я успел перебраться через мост как раз перед тем, как сотни тянувшихся к нему рук вцепились в хлипкое сооружение и перевернули его вместе с бежавшими по доскам людьми.


Двигаться можно было только на ощупь. Темнота вокруг кричала, стонала, выла. Чья-то рука вцепилась мне в ногу — я рубанул наотмашь, брызнула кровь. По панцирю скользнула стрела; вокруг меня с плеском падали в воду тюки и ящики, лошади и люди. И всё-таки я продрался через толпу за мостом и побежал по дамбе дальше, ориентируясь по редким вспышкам факелов и по сочной кастильской брани, казавшейся мне музыкой.


У второго пролома мы застряли. Нашего переносного моста больше не было, его захватили индейцы. Пришлось заваливать пролом всем, что для этой цели годилось — мешками, повозками, тушами коней и трупами солдат. Мы приканчивали носильщиков-тлашкаланцев — пусть послужат нам в последний раз! — и спихивали их в зияющую брешь в дамбе вместе с поклажей, которую они на себе волокли…


Не знаю, сколько нас выбралось на последний участок плотины. У меня в ушах до сих пор звенят истошные крики тонущих в озере. Доспехи — это не самая лучшая одежда для купания, а если к тому же ты нагружен золотом (перед выходом Эрнандо раздал всем желающими сокровища Монтесумы — берите, кто сколько унесёт), то становится понятным, что крики эти раздавались недолго. Кроме того, на вопли утопавших спешили пироги теночков, и милосердный удар палицы помогал бедолагам без ненужного промедления свести счёты с жизнью.


Третий пролом оказался самым широким. За ним спасение, но преодолеть его можно было только вплавь. Думаю, что никому из солдат Нарваэса такое не удалось — уж они-то хапали сокровища сверх всякого разумного ограничения. И коннице, и пушкам — всему этому тоже конец. Однако я не слишком забивал себе голову ненужными размышлениями — надо было спасаться. Меч я потерял в хаосе схватки у второго пролома, получив камнем по локтю, но шлем остался при мне. И тут мне показалось, что на шлем этот упало бревно.


Свет погас.

Глава вторая. Искупление

Каменные веки статуи Танит ожили, дрогнули, затрепетали и медленно-медленно приоткрылись. Горячая волна затопила всё существо служительницы богини — женщины с именем ночной птицы, — поднимаясь от жарко полыхавшего у сердца костра и растекаясь по всему телу. Владычица Ночи услышала её! О Танит, разящая и смиряющая, повелевающая и всемогущая!


Мягкий зелёный свет наполнил тьму святилища, оттесняя мрак и загоняя его в дальние углы, где темнота съёживалась и таяла, словно впитываясь в холодный камень стен. «Почему зелёный? Ведь лик Танит, скорее, рождает мертвенно-серебряный, голубоватый свет…». Робкая мысль эта явилась в сознании жрицы и пропала — пути Богов неисповедимы. И тут перед внутренним взором женщины в чёрном потекла череда ярких, осязаемых видений.


…Трава, трава, трава — густая, сочная, зелёная трава до той самой границы, где земля перетекает в небо. Трава шуршит под ногами, шепчет, ласкается, а небо залито светом, и ослепительный золотой диск царит в голубизне небес. «Почему солнце? — подумала жрица. — Танит и Ваал поделили Мир, и у каждого свой час… Хорошо, пусть будет так, ведь Ночная Царица никогда не ошибается. А как тепло, и как приятно слушать песню трав…».


…Огромные круторогие звери. Они плывут живыми глыбами сквозь волны травы, спокойные и уверенные в себе: кто может стать на их пути? Ведь даже валуны, округлые лбы которых кое-где островами торчат над зелёной гладью травяного моря, похоже, рассыплются песком под их тяжкой поступью…


…Переливчатый пронзительный крик виснет над зеленью густых трав. Существа, — совсем маленькие по сравнению с медлительными гигантами, хозяевами саванны, — похожие на обезьян, длиннорукие, сутулые и густо поросшие шерстью, выпрыгивают из травы, что-то кричат и размахивают зажатыми в передних лапах камнями и палками. Нет, камнями, закреплёнными на концах узловатых дубин — каменными топорами! Люди — или звери, но очень похожие на людей?


Серокожие исполины поднимают рогатые головы, прерывая свою неспешную трапезу. Они не то чтобы встревожены, они несколько удивлены. Дым — запах дыма… В руках-лапах мохнатых и кривоногих существ, выскочивших из переплетения толстых и высоких — чуть ли не в человеческий рост — мясистых стеблей, появляются сучья, истекающие сизым дымом. И на концах сучьев танцуют почти невидимые при ярком солнечном свете бледные язычки огня. Пахнет дымом…


Громадные звери всхрапывают-всхрюкивают — тонкий и совсем не вяжущийся с их монументальностью звук — и плывут-перемещаются по зелёному морю подальше от пугающего запаха. Титаны эти хорошо знают, что такое степной пожар, особенно в период засухи, когда трава делается сухой и ломкой. Тогда огонь бежит по ней быстрее самого проворного хищника, быстрее кривоклювой птицы с изогнутыми крыльями, падающей с неба.


Трава послушно расступается перед грузными телами. Стадо направляется к голубой ленте реки, рассекающей широкой полосой зелень трав — звери знают, что красный враг остановится перед водой и не перепрыгнет через синюю преграду. А зверолюди упорно следуют за ними, однако не слишком приближаясь, — такие маленькие и хрупкие по сравнению с живыми громадами длиннорогих хозяев саванны.


Трава обманула. Большая часть стада обтекла холм, нарушивший монотонность равнины, слева; но несколько гигантов взяли правее. И там под ногами идущего первым огромного животного земля вдруг расступилась, лопнула, и тяжкая туша рушится вниз, оглашая саванну утробным рёвом.


Стадо переходит с шага на бег, оставляя за собой широкую вытоптанную просеку, но двуногие не преследуют зверей: они споро и проворно окружают глубокую яму, на дне которой ворочается попавшая в хитрую западню груда мяса. Вниз летят увесистые каменные обломки, с тупым хряском врезаются в рогатую голову, а зверь не может даже приподняться, встать на подогнувшиеся в коленях колонноподобные ноги — несколько глубоко вкопанных в земляное дно заострённых брёвен с обожжёнными на огне концами пропороли ему брюхо, разодрав кишки и вонзившись в позвоночный столб…


…Высокое пламя огромного костра. Огонь разгоняет сгущающуюся вечернюю тьму — день уходит, и наступает время Танит, — и отражается в глазах собравшихся вокруг него полузверей-полулюдей. Жарятся на костре куски истекающего кровью мяса, и трещат, сгорая, капли жира, падающие на рдеющие багровые угли…


…Шуршит под ногами трава. Костёр и сидящие вокруг него на корточках существа всё ближе — ты видишь их напряжённые спины, но они не замечают тебя, женщину в одеждах цвета жидкого изумруда. Ты протягиваешь вперёд руки — ладонями вниз, — и с твоих пальцев струится мягкий и тёплый зелёный свет, свет, окрашенный цветом Жизни. Изумрудная дымка растекается, окутывая пологом фигуры у огня; и ты знаешь, что одновременно десятки и сотни таких же, как ты могущественных Сущностей посылают незримую волну чародейства на тысячи полулюдей, сидящих у десятков и сотен костров, разожжённых по всему лику этого Мира. Творится Великая Волшба…


— О Владычица Ночи! — мысленно вопрошает жрица. — Я не понимаю того, что явила мне воля твоя …


— Внимай, дочь магии, — приходит беззвучный ответ.


…Земля тёплая, и трава мягкая, и так приятно раскинуть усталое тело на этом роскошном ложе. Ты сделала своё дело, Зелёная Мать, твои силы живыми каплями истекли в этот Мир. Трансмутация запущена, и через несколько поколений — ничтожнейший отрезок Всемогущего Времени — полулюди станут людьми. Выпрямятся спины, черты лиц примут законченность и совершенство, дремлющий Разум проснётся и начнёт долгий-долгий Путь Восхождения. Ты свершила Предназначенное, Дарительница Жизни, оплодотворяющая Сущее, и теперь можешь уйти с лёгким сердцем.


Звенят еле слышные хрустальные колокольчики, и смежаются веки, и сладко засыпать, погружаться в баюкающую истому с осознанием Исполненного…


— Смотри, смотри дальше, — звучит в сознании женщины с именем ночной птицы.


…Острые камни, острые, словно зубы дракона. Впереди каменная осыпь вздыбливается, вздымается вверх скальным монолитом, и от утёса веет Злом, злом и разрушением. Гнездо — имя, пахнущее Смертью. Ты не одна, рядом другие, и ваша цель — Гнездо — перед вами. Поток голубых молний врезается в скалу, пахнет горелым камнем, сыпятся обломки, и летят расплавленные брызги, и дрожит горячее марево над утёсом — ставшая видимой защита Вечных Врагов.


Каменную шкуру подёргивает сеть мелких трещин. Трещины растут, пересекаются между собой, углубляются; и вдруг с рвущим слух грохотом лавина камней обрушивается, — содрогается твердь, — обнажая чёрный купол, таящийся под гранитными пластами.


Ты летишь над землёй, и голубой клинок в твоей руке, и горячит кровь предвкушение битвы. Чёрный купол раскрывается-распахивается, словно взрезанный диковинный плод, чудовищные лепестки опадают, и навстречу течёт мрак — не ночная темнота, сулящая покой и отдых (и любовь!), а Извечный Мрак, стремящийся поглотить Свет. И в сердце мрака проступают чёрные фигуры — ещё более чёрные, нежели породившая их тьма. Несущие Зло — и чёрные лезвия поднимаются, и оживают, и светятся багровым…


…Две волны магии сшибаются, и вздрагивает Мир, до основ своих потрясённый схлестнувшимися Силами. Кровь, горячая алая кровь сочится между твоими пальцами, сжавшими древко чёрной стрелы, впившейся тебе под левую ключицу. Яд — Чёрный Яд, — и ты силишься превозмочь его злую мощь, подчиняющую и подавляющую. И разгорается у сердца жгучее пламя, и ширится, и расползается. Убежать в смерть, пока не стало слишком поздно, пока не состоялось Обращение, пока оно не затронуло Душу…


…Гаснет свет, и последнее, что ты успеваешь заметить — алый росчерк, пронзивший небо неведомого Мира. Мстители пришли на помощь, и можно уйти бестревожно: Гнездо рухнет, Маги-Воители не бросают начатого на полпути…


— Что это было, Царица Тьмы?


— Минувшее. Твоё минувшее.


— Зачем? Я взывала к тебе с мольбой спасти Кар-Хадташт …


— Город обречён, как обречены — все и всегда! — припавшие к стопам Кровавых Богов. Но тебе уже нет до него дела, сестра. Искупление закончилось. Иди ко мне. Чёрный Яд покинет твою Душу — за прошедшие года мы многому научились …


— Я не понимаю, Мать Ночи …


— Ты ошибаешься: я не Танит. Ничего, ты скоро всё поймёшь. И вспомнишь…

* * *

Светает. На фоне светлеющего на восходе неба заострённые верхние концы брёвен частокола кажутся зубами исполинского чудовища, забравшегося в наши края и разинувшего пасть в ожидании кровавой трапезы. Ничего, мы вырвем зверю эти зубы…


Предрассветная сырость забирается под одежду; мех звериных шкур, в которые мы закутаны, сделался серебристым от множества капелек росы. Лезвия топоров и наконечники копий мокры — что ж, скоро их обильно смочит совсем другая влага. Меня пробирает лёгкая дрожь, и вовсе не от утреннего холодка. Ничего, так и должно быть: истинный воин не тот, который не боится, а тот, который не позволяет страху завладеть собой.


Над частоколом чуть шевельнулась человеческая фигура в латах, древко копья легло на брёвна. Я знаю, что сейчас чувствует враг — усталость и расслабленность. Самый лучший воин не может находиться в состоянии напряжения и готовности к битве долгие часы, тем более ночные. Особенно тогда, когда всё вокруг тихо и спокойно, когда ничто не предвещает опасности, и ничто не говорит о том, что совсем рядом, в густых травах, неподвижно таятся сотни и тысячи вооружённых людей, изготовившихся к броску. Нападать всегда легче, чем обороняться — нападающий выбирает время и место атаки, а обороняющийся вынужден предугадывать действия противника или защищать все свои уязвимые места. В первом случае тому, на кого нападают, нужно быть или величайшим полководцем, или магом; во втором — располагать поистине несметным войском. Так что…


Троекратный крик сойки. Сигнал! Тело само — как будто я долгие-долгие годы ничем другим и не занимался — делает единственно правильные движения. Стрела — я держал её в зубах — падает на тетиву; лук пружинит, подчиняясь вздувшимся мускулам; миг — и тонкий росчерк оперённого древка пересёк человеческий силуэт на бревенчатом валу.


За моей стрелой быстрыми птицами порхают другие, воздух наполняется гудением тетив и щёлканьем врезающихся в дерево гранёных наконечников. Но именно моя стрела — я вижу это — впивается солдату под самый подбородок, разрезав ремешок шлема-каски.


Луга вокруг укреплённого лагеря ожили. Живая человеческая волна, прошитая блеском железа, катится к частоколу. Молча — время боевых кличей ещё не наступило. Зачем будить спящих в палатках — пусть их сон незаметно сделается вечным!


Но они всё-таки проснулись — не все пущенные нами стрелы безошибочно нашли цель. Кто-то из уцелевших часовых поднял тревогу, и теперь там, внутри, за рвом и оградой, нарастает шум и лязг оружия. Быстро же они спохватились…


Лавина воинов в клепаных шлемах и волчьих шкурах с разбега бьётся в частокол. Ров не стал преградой — его в несколько мгновений завалили заранее припасёнными вязанками хвороста. Арканы чёрными змеями захлёстывают верхушки брёвен, и по ним, упираясь в бревенчатую стену ногами, уже проворно карабкаются самые проворные и самые отчаянные. Но главный удар направлен по воротам — по обоим сразу (в полевых лагерях солдат Империи всегда двое ворот — в передней и в задней стене укрепления).


Тяжеленное бревно — ствол могучего дуба, освобождённый от ветвей и разогнанный соединёнными усилиями нескольких десятков сильных воинов, — врезается в полотнище ворот. Настоящие крепостные ворота, окованные для прочности железными полосами, выдержали бы удар нашего самодельного тарана, но эти — эти не устояли.


Полководцы могучей Империи хорошо усваивают кровавые уроки. В следующий раз они будут гораздо осторожнее выбирать места для своих стоянок и уж, во всяком случае, выжгут траву и кусты на два полёта стрелы от воздвигаемого частокола, но сейчас мы захватили их врасплох. Привыкшие побеждать варваров, дошедшие от пролива до наших холмов, они забыли одно из основных правил войны: «Никакого врага не следует недооценивать, тем более врага, с которым сталкиваешься впервые».


…Железный лязг, треск щитов, вопли дерущихся и крики раненых. К небу рвётся дикий воинственный клич моего народа — теперь время кличей пришло. Мы валим шатры и протыкаем копьями шевелящиеся под тканью тела. Но большинство солдат успели всё-таки вооружиться — хорошие воины! — и встречают нас клинками. Хорошо ещё, что в латы успели облачиться немногие, да и в проходах между палатками не построишься. И ещё — солдат врага почему-то меньше, чем должно бы быть, если судить по количеству шатров. Что-то тут не так…


…Этот воин оказался достойным противником — наверно, он видел много битв. Свистящее лезвие меча обдало мне щёку холодным ветром, пролетев от неё на расстоянии пальца. А я — я не промахнулся, мой топор вошёл солдату точно между глаз. Так я взял жизнь моего второго врага…


Мы давим, берём яростью напора. И числом — врагов действительно оказалось гораздо меньше, чем предполагали вожди, научившиеся оценивать силы противника по размерам их укреплённых лагерей. И мне это очень не нравится, хотя я всего-навсего простой воин (к тому же впервые познавший бой), а не предводитель войска и даже не вождь клана, как отец.


И тут я вижу его — отца. Он стоит в плотном кольце потрясающих оружием ликующих воинов, и я не сразу могу разглядеть то, что лежит у его ног. Лицо отца всё в крови, правая щека разрублена так, что видны зубы, но глаза его светятся весёлым бешенством. А перед ним на земле тело в серебряных доспехах военачальника Империи. Тело с развороченной грудью, в луже парящей крови… И я тотчас понимаю, что за кровавый комок сжимает левая ладонь отца, и почему боевой топор в его правой руке залит кровью до конца рукояти. Он исполнил клятву, данную накануне богам нашего народа. Кровавым богам…


Кое-где клубами вздымается к просветлевшему небу чёрный дым; гонят пленников, собирают доспехи и оружие. Люди холмов расшатывают и обрушивают наземь брёвна частокола — вырывают драконьи зубы. Я пытаюсь протолкаться сквозь бурлящую толпу распалённых боем и победой людей к отцу — мне непременно надо оказаться сейчас рядом с ним!


И в это время над полем виснет хриплый рёв букцин. Холодея, я как-то сразу понимаю, что наша победа — кажущаяся победа — вот-вот может обернуться поражением.

* * *

Храм бога войны Уицилопочтли я уже видел. Ещё в самом начале нашего пребывания здесь мы ходили по городу и глазели по сторонам (в основном, конечно, не праздного любопытства ради — Эрнандо прикидывал, как сподручнее будет биться в этом лабиринте домов, улиц и каналов, когда дело дойдёт до мечей). Вот тогда-то мы и посетили главную святыню Теночтитлана — пока ещё в качестве гостей.


Теокалли — это ступенчатая усечённая пирамида, точнее, пять пирамид, водружённых друг на друга. Высота всего сооружения на глаз раз в двадцать выше человеческого роста, а ширина у основания примерно сто пятьдесят шагов. На вершине последней пирамиды и устроен храм кровавого бога.


Нас сопровождал сам Монтесума, и Кортес попросил у него (тогда он ещё просил) разрешения осмотреть храм внутри. Монтесума, посовещавшись со жрецами, таковое разрешение дал, и мы вошли в святилище.


Первое, что мы увидели — это исполинского каменного истукана мерзкой формы, с отвратительным до тошноты ликом. В правой руке каменное чудище держало лук, в левой — пук золотых стрел. Живот идола опоясывала змея, искусно сделанная из жемчуга и драгоценных камней, а на шее Уицилопочтли висели золотые человеческие маски и цепь, составленная из золотых же и серебряных сердец — любимым блюдом бога были человечьи сердца.


На специальном камне, установленном подле статуи, жрецы приносили ему в жертву людей из числа пленников, рабов и жителей покорённых стран. Они вспарывали обсидиановым ножом грудную клетку, выдирали ещё трепещущее сердце и подставляли его лучам солнца. Дьяволово отродье! Меня мороз продрал по всей спине при виде этого камня и этого поганого идола!


Эрнандо тогда взялся было убеждать Монтесуму, что это не боги, но суть демоны, что храм сей надлежит разрушить, а вместо него соорудить католическую церковь, но обычно уступчивый к требованиям детей Кецалькоатля император на этот раз остался непоколебим.


Второй раз я побывал тут, когда мы штурмовали теокалли (уже после смерти Монтесумы), доведённые до бешенства градом стрел и камней, сыпавшимся на наши головы с его уступов днём и ночью. Ничего не скажешь, во второй раз путь до храма потребовал куда больше времени и сил! И жизней — сорока пяти. На моих глазах погиб Гонсало, мой старый товарищ, с которым мы хлебнули всякого. Какой-то обезумевший фанатик обхватил его поперёк туловища и рухнул вместе с Гонсало вниз, на гладкие каменные плиты, не обращая ни малейшего внимания на проткнувший его тело меч славного идальго. Сам Эрнандо едва избежал смерти в яростной схватке на вершине пирамиды.


Тогда мы свергли кровавых языческих богов с их пьедесталов, а статую самого Уицилопочтли сбросили с вершины Большого Теокалли — она раскололась на куски. Мы надеялись, что сердца индейцев дрогнут при виде такого зрелища, но ошиблись — ацтеки сделались ещё злее. Думал ли я тогда, что совсем скоро попаду сюда, на вершину пирамиды, в третий раз — и, надо думать, в последний…


Я не один — рядом со мной десятки моих товарищей по несчастью. Избитые, изодранные, покрытые грязью и кровью. Связанные, как и я сам. Глаза у всех без исключения обезумевшие — и вовсе не от того, что они пережили этой ночью. Все — и я в том числе — знают, что именно нас ожидает. Пресвятая Мадонна, спаси и сохрани…


Пирамида выстроена хитро — ведущие к вершине ступени разделены на участки так, что подняться на следующий уступ можно, только обогнув предыдущий, по противоположной стороне. «Испанцы не устают!» — гордо ответил Эрнандо во время нашего первого визита на вопрос Монтесумы, не утомил ли гостей столь долгий путь до храма бога войны. Понятно, Кортес продолжал тогда играть роль сверхъестественного существа, наделённого необычайными способностями… Хм, интересно, что бы он сказал сейчас, поглядев на своих былых сподвижников — точнее, на то, во что они превратились. А ведь на сей раз мы не шли сюда сами — нас волокли.


Хотя неизвестно, выжил ли Кортес в ночной бойне (и остался ли в живых кто-нибудь вообще). С вершины Большого Теокалли хорошо видна вся главная дамба, она сплошь усеяна людьми — живыми и мёртвыми. Индейцы снуют по ней туда-сюда, собирая оружие и подбирая убитых и раненых. Своих-то они будут лечить (лекари у этих кровопийц искусные), а вот наших приволокут сюда (или же просто добьют на месте, если пленник уже еле жив от ран). Но почему-то мне кажется, что Эрнандо пережил Noche Triste[2], и не просто пережил, но и вышел из страшной битвы, в которой полегла почти вся его армия и все до единого союзники-тлашкаланцы, цел-невредим. У него удивительное умение выпутываться из самых безнадёжных положений…


Но что мне до этого! Если Кортес и вырвался из смертельной западни, которую ему устроил Куаутемок, то сил для ещё одного сражения у него в любом случае не осталось. Он не вернётся сейчас назад и не спасёт нас. Чудес не бывает.


…Какая-то напряжённая возня на последней лестнице, выходящей к верхней площадке теокалли. А, вот в чём дело — индейцы затаскивают наверх двух захваченных лошадей. Задача непростая, но уж чего-чего, а упорства ацтекам не занимать. Они похожи на муравьёв, тащащих двух жирных гусениц. Скоро эти муравьи нас всех сожрут…


Деревянное строение храма мы после взятия Большого Теокалли сожгли, а статую Уицилопочтли расколотили, однако жертвенный камень остался. Тот же самый, или теночки успели принести сюда новый — какая теперь разница!


Я слышу невнятное бормотание — кто-то из моих товарищей по несчастью молится. Самое время, хоть я сильно сомневаюсь, что молитва нам поможет…


Тем временем индейцы подтащили к жертвеннику первую лошадь. Бедное животное брыкается спутанными ногами и жалобно ржет, словно понимает, что с ним собираются делать. Индейцы боялись лошадей и поначалу, пока не убедились в том, что лошади тоже смертны (как и дети Кецалькоатля), принимали их за живых богов, беспощадно убивающих всех врагов белых людей. Вот и мстят теперь за свой былой страх…


Ржание оборвалось, его сменили дикие вопли ацтеков, вопли кровожадной радости. По моему лицу стекает что-то тёплое. Кровь. Брызги её долетели даже сюда. Впрочем, мы не так далеко от жертвенника — всего-то десяток-другой шагов.


Вторая лошадь разделила судьбу первой, и индейцы вновь разразились криками торжества. Теперь подошла очередь людей.


Тлашкаланцев приканчивают быстро и без особых затей, одного за другим. Каменный жертвенник сплошь залит кровью, она струйками стекает вниз и собирается в лужицы на плитах, выстилающих вершину теокалли. Чёрные одежды жрецов тоже заляпаны кровью, что делает палачей похожими на вампиров. В груди холодеет, и одновременно я вдруг ощущаю возле сердца жар, как будто там, внутри, разгорается маленький, но жгучий костёр… Что это со мной? Я вижу…


…Звёзды, звёзды, звёзды… Звёзды без счёта… Алые всполохи и слепящие белые вспышки… Ощущение Силы, переполняющей всё моё существо, Силы, способной гасить эти звёзды…


На жертвеннике умер первый из испанских солдат, но мне это почему-то безразлично — абсолютно безразлично. Я словно вижу всё происходящее со стороны, как будто оно меня ни в малейшей степени не касается.


— Тебя это и не должно касаться, — раздаётся вдруг в моей голове, — что тебе до них. Это просто маленький Мир, один из великого множества Миров, в котором ты проходишь Искупление…


Предсмертные крики убиваемых и ликующие вопли дикарей сливаются в один монотонный шум. Сильные руки подхватывают меня и тащат к жертвеннику.


— Держись! — в неведомом голосе явно слышится тревога. — Держись! Хоть немного продержись, мы придём за тобой!


Меня валят на залитый липкой горячей кровью камень, выгибая спину. Грудь выпячивается вверх, навстречу окровавленному обсидиановому ножу в руке жреца. Но ведь…


…я почти всемогущ… (откуда я это знаю?). Ну что мне стоит разорвать путы, взлететь и одним движением мысли превратить в пепел всех этих прислужников кровавых богов… Я и не на такое способен, вот только зачерпнуть Силы…


Нож медленно-медленно падает мне на грудь. И я вдруг понимаю, что это я задержал смертоносный разбег каменного лезвия.


— Держи-и-и-сь!!! — кричит мысленный голос.


На забрызганном кровью лице жреца неприкрытое изумление, пробившее маску его привычной бесстрастности. Служитель Уицилопочтли не понимает, что происходит. И тут я чувствую волну чужой злой магии, которая гасит маленький костёр подле самого моего сердца.


…А Силы нет — ни капли… — думаю я (или не я?). — Я когда-то уже испытал такое, падая с огромной высоты — где-то здесь, поблизости… И рядом со мной была… Неужели та самая девчонка, что стояла на пирсе в Палосе и провожала взглядом нашу уходящую в Новый Свет каравеллу? Неужели?! Да, это она! А голос, доносящийся из невероятного далека, звучит всё слабее и тише: «Держи-и…»


Каменный клинок впивается в моё тело, я слышу, как хрустит разрезаемая плоть, как обсидиановое жало раздвигает рёбра, хотя боли почему-то нет.


Господи Всемогущий, прими мою душу грешную…

* * *

Темноту и тишину храма разорвал свет факелов и лязг мечей: латиняне. Танит смежает веки — во мраке, отползающем под натиском трепещущих языков пламени, остаётся только каменная статуя богини…


Сервилий первым ворвался под гулкие своды: центурион не любил прятаться за спины солдат, тем более сейчас, когда он явственно ощущал страх, закравшийся в их сердца. Ещё бы! Ему самому не слишком уютно в недрах этого злого храма, стены которого сочатся проклятьями пунических богов. Ничего, их сила отступит перед богами Рима точно так же, как военная мощь детей Ваала уступила силе мечей сынов Ромула.


Двоих безумцев с изогнутыми клинками Сервилий одолел легко, — только кровь испятнала каменную кладку, — однако третий, вывернувшийся из-за угла, успел вогнать бронзовый кинжал в шею бежавшего за центурионом легионера прежде, чем быть зарубленным.


— Вперёд! — хрипло выкрикнул римлянин, заметив мгновенное замешательство своих солдат. — Факелы!


Сопящее дыхание и звяканье доспехов в полутьме. Поворот узкого прохода — в нагрудник бьёт пущенная откуда-то из темноты стрела и с треском переламывается. Не останавливаться, иначе в этих крысиных норах их запросто перестреляют невидимые враги. Удар тяжёлым по голове — вскользь, спасает добрый шлем, — взмах со свистом рассёкшего воздух меча и валящееся под ноги обмякшее тело. Не останавливаться!


Кишка прохода внезапно обрывается. Перед воинами громадный зал, очертания которого теряются во мраке — полтора десятка факелов не в силах разом пожрать всю тьму, затопившую святилище. Но всё-таки темнота отступает, и тогда Сервилий видит статую из чёрного камня посередине зала — и фигуру в чёрном перед ней. Фигура поворачивается, обозначается светлое — оттенённое окружающей тьмой — лицо и длинные волосы. Женщина. Наверное, жрица местных богов-кровопийц (Сервилий слышал жуткие рассказы о том, что пленных пуны закалывали на алтарях). Пришла расплата — кровь жертв падёт на головы убийц… Кто-то из его солдат с силой мечет в жрицу дротик.


Лёгкое копьё пронизывает воздух, но жрица чуть поводит рукой — и дротик бессильно отлетает в сторону и звякает о каменные плиты пола. И тогда Сервилий прыгает вперёд, вытягивая руку с мечом, чтобы пронзить это порождение Эреба. Опытный воин чувствует всем своим существом — ещё миг, и его испытанные легионеры побегут с воплями, бросая оружие. И тут же центуриону кажется, что он оказался в воде — и не в воде даже, а в густой липкой патоке, в которой вязнут руки и ноги.


…Тело медленно плывёт по густому воздуху, словно способность вновь коснуться стопами пола утрачена навек. Рука с мечом тянется, тянется — и никак не может дотянуться до проклятой фигуры в чёрном. От жрицы течёт голубое сияние, оно обволакивает Сервилия, и сотник не в силах разорвать путы. Его тащат на заклание, под кривой жертвенный нож, а он, молодой и сильный мужчина, сейчас бессильней новорождённого младенца. Проклятье богам!


Однако в глазах женщины возле статуи Танит нет злобы, нет предвкушения кровавого торжества: она смотрит на Сервилия спокойно, даже чуть-чуть грустно. Чёрное одеяние соскальзывает с её плеч, по которым живой волной рассыпались густые, длинные и пышные волосы, и с отчётливо слышимым в упавшей на храмовый зал тишине шорохом спадает на камень плит. Мрамор обнажённого прекрасного тела — римлянин видит его неуловимо-краткое мгновение — окутывает голубая ткань, и цвет этой ткани — точь-в-точь цвет того липкого, которое сковало движения воина. А за спиной жрицы разворачиваются огромные сильные крылья, крылья громадной ночной птицы.


Голубая женщина взмывает вверх. Ветер, рождённый взмахом могучих крыл, проносится по святилищу — пламя факелов трепещет, бьётся, словно охваченное паническим страхом. Лязг железа — воины роняют мечи и копья, закрывая глаза ладонями и падая на колени. На колени — они, неустрашимые солдаты гордого Рима!


Сервилий тоже падает — незримые путы распались, — едва успев инстинктивно принять на выброшенные вперёд руки (меча он не выпустил) тяжесть тела в панцире и сильно ударившись при этом лицом о подножие статуи богини Танит. Шлем слетает с его головы — ремень лопнул — и со звоном катится в темноту.


Не теряя времени — солдат Рима всегда солдат — центурион поднимается. Голова чуть кружится, однако Сервилий бросает быстрый взгляд вверх — никого и ничего. Левой рукой латинянин убирает упавшие на лоб слипшиеся от пота пряди волос, машинально касается щеки — на пальцах остаётся кровь. Солдаты ещё не пришли в себя, и в их остекленевших глазах отражается дрожащее пламя факелов. Язык с трудом ворочается во рту, цепляясь за зубы, но Сервилий, пересиливая подкатившую дурноту, выталкивает из себя:


— Огня! Не оставим здесь камня на камне! Delenda est Carthago!


На ногах стоять непросто — слабость ещё не покинула тело, — и римлянин опирается ладонью о камень статуи. На каменном одеянии Танит остаётся кровавый след: Владычица Ночи в последний раз испила тёплой крови в святилище Кар-Хадташта…


…Шагая по горящим улицам, центурион думал о том, что случилось в храме Танит, и о том, кому он расскажет об этом по возвращении в Рим. Ему есть, кому рассказать: Марку и, конечно, Лукреции — в храме Весты наверняка заинтересуются. Великий Рим собирает не только богатства и оружие поверженных врагов — он подбирает и крупицы Знания. А словам патриция поверят — поверят, даже если ему нечем их подтвердить!


Но центурион Гай Сервилий никому ничего не рассказал. Уже под вечер, когда он со своими солдатами почти выбрался за черту умирающего города и уже предвкушал отдых после целого дня тяжёлого боя, возле развалин виллы какого-то состоятельного пунийца на него прыгнула громадная чёрная собака.


Пёс был страшен, свалявшуюся и подпаленную во многих местах шерсть густо испятнали кровь и грязь. Собака метнулась из дымящихся руин — огонь уже умер в них — чёрной молнией и вонзила жёлтые клыки под ухо и в горло человека. Сервилий умер ещё до того, как мечи самую малость замешкавшихся солдат перебили хребет пса. Танит пришла по запаху крови за своей последней жертвой.


Из легионеров, бывших в храме и видевших птицу, в город на Тибре вернулись немногие. Кто остался в песках пустыни, сражённый копьём нумидийца, — наследники Масиниссы недолго хранили верность Риму, — кто захлебнулся в Море, когда перегруженные золотом Кар-Хадташта галеры исчезали в его волнах. Те же, кто возвратились домой, не слишком-то распускали языки — собаку они помнили и боялись мести богов побеждённых. Страх перед Неведомым — самый сильный из всех человеческих страхов. Через много лет кто-то из них, вспоминая последнюю Пуническую войну, гибель великого города в Африке и собственную молодость, говорил о чём-то непонятном, но кто примет на веру старческие бредни, да ещё рассказанные после нескольких чаш неразведённого вина! Ветераны так любят повествовать о небывалом…

* * *

Из-под зелёных крон недальнего леса (ведь там же наши дозорные, неужели их всех так быстро вырезали, что они даже не успели поднять тревоги?) выползает железная змея воинского строя. Голова змеи уплотняется, набухает, раздаётся вширь, и вот уже поперёк луга быстро и слаженно выстраивается неправдоподобно ровная стена плотно сомкнувшихся выпуклых прямоугольных щитов. И стена эта мерно и медленно, но неотвратимо движется к нам, к захваченному и разорённому лагерю.


Я наконец-то встречаюсь взглядом с отцом. В его глазах нет уже бесшабашной радости победителя, в них тревога. За меня. Отец хочет что-то сказать, но времени нет. Долг вождя берёт верх над всеми иными его чувствами.


Растерянность наша длится недолго. Война всегда полна неожиданностей, и опытные воины к ним привычны. Звучат резкие выкрики воевод, и сквозь разбитые ворота, через полуразрушенный частокол на широкий луг выплёскивается толпа людей из горных кланов. Вмиг всё поле покрывается шевелящимся мохнатым живым ковром, словно какой-то могучий колдун заклятьем обратил зелень трав в огромную волчью шкуру. Нас много, очень много! Мы уже победили их один раз, победим и снова!


Я бегу, бегу быстро и легко, крепкие ноги уверенно несут послушное тело. Лук и колчан со стрелами за спиной, плетёный из ивовых прутьев щит на левой руке, а топор, уже испивший сегодня вражьей крови, стал продолжением моей правой руки. Рядом со мной бегут мои соплеменники, я слышу их дыхание и ощущаю привычный с детства запах моего народа — запах хищного зверя, учуявшего добычу.


Но… со мною что-то происходит. Я словно вижу всё поле битвы с высоты птичьего полёта, охватываю одним взглядом всю массу собравшихся здесь и нацеливших друг на друга смертное железо людей. Я вижу всех — и каждого по отдельности. Мое сознание разделяется, я — это уже не только я, но и какой-то другой человек. Или… не-человек? Я вижу…


…Звёзды, звёзды, звёзды… Звёзды без счёта… Алые всполохи и слепящие белые вспышки… Ощущение Силы, переполняющей всё моё существо, Силы, способной гасить эти звёзды…


Мне совсем не страшно. Стена щитов впереди — уже совсем близко — теперь не кажется такой несокрушимой в своей бездушной механической мощи. Ведь…


…её же можно превратить в ничто одним движением руки, и не руки даже, а мысли. Например, Цепной Молнией… (откуда это?). Вот только зачерпнуть Силы… Силы…


Вдоль строя врагов пробегает слитное движение. Все солдаты одновременно отводят назад правые руки с зажатыми в них древками метательных копий с блестящими остриями. Поднявшееся уже солнце превратило длинный ряд наконечников в цепочку ярких огней.


— Осторожнее! — раздаётся вдруг в моей голове. — Мы слишком поздно заметили тебя — мы не успеваем до тебя дотянуться!


У меня почему-то ничего не получается. Я не могу нащупать Силу, шарю и шарю вокруг, словно ищу в темноте откатившийся в сторону и потухший факел. Остаётся только бежать вперёд и уповать на добрый боевой топор в моей руке да на такие же точно топоры в руках воинов моего народа, что бегут со мною рядом.


— Топоры, мечи и стрелы не спасут, — звучит в моём сознании. — Друиды обречены, как обречены все приверженцы любых Кровавых Богов. Пройдёт не так много времени — даже по меркам этого Мира, куда ты попал, — и их сообщество рухнет. Великие Артефакты придётся прятать вне Времени, чтобы до них не дотянулась до срока неосторожная рука. Жаль, для Носителей Разума Третьей планеты будет утрачена возможность овладеть и воспользоваться магическим Знанием…


До строя врагов осталось всего ничего, каких-то три десятка шагов, и тут солдаты Империи дружно мечут копья. Развернувшаяся железная змея выбрасывает в нас сотни и сотни своих смертоносных жал. Удар в грудь — я на бегу отвёл чуть в сторону щит. Совсем чуть-чуть…


Перед моими глазами внезапно появляется лицо Женщины-Без-Возраста, и на лице её неприкрытое торжество. Она довольна — очень довольна…


— Мы не смогли помочь тебе, — в неведомом голосе слышна скорбь. — Наверно, мы и не могли сделать этого — пока не свершилось твоё Искупление. Значит, всё начнётся сначала. Найди её, обязательно найди! Вы должны вернуться вместе!


Её? Лик Женщины-Без-Имени тает, и вместо него появляется лицо совсем другой женщины, прекрасное и совершенное в своей красоте. Мать? Ведь это она была и осталась для меня прекраснейшей! Нет, это кто-то другой… Это… Это… Неужели? Я вспомнил! Да, да, да! Это Она!!!


…Молодой кельтский воин, сын вождя клана и колдуньи, воин, встретивший свою первую — и последнюю в этом воплощении — битву, упал на сочную зелёную траву и умер. Четырёхгранный наконечник римского пилума, брошенного умелой и сильной рукой, вошел ему в левую сторону груди чуть выше соска и достал сердце. На упавшего почти никто не обратил внимания — до того ли в пылу сражения! Наземь валились и другие тела, а легионеры когорт, явившихся переломить ход боя, уже вырвали из ножен гладиусы и бросились в атаку, дабы смять, изрубить, искрошить и истребить нестройные толпы варваров из народа вересковых холмов.

* * *

НИДЕРЛАНДЫ, 1572 ГОД

…Сколько мне лет, я и сама уже не знаю. Точнее, не помню. Знала, но забыла. Я видела ещё чуть ли не самые первые корабли, уносившие отчаянных храбрецов навстречу приключениям и опасностям только что открытого Нового Света. А теперь его острова и берега исхожены и заселены, и вереницы пузатых галеонов пересекают океан, неся в своих объёмистых трюмах золото и серебро, кофе и табак Света Нового для Света Старого.


Я видела очень многое в этой жизни. Я любила и была любимой, я рожала детей (где они теперь!) и нянчила внуков (у которых уже, наверное, родились их собственные дети — мои правнуки). Дети выросли, перестали нуждаться в моей помощи и опеке и разлетелись по всему свету. Что я для них сейчас! И сетовать бесполезно — таков Закон Жизни: молодость торопится и спешит, и не задумывается о том, что когда-нибудь и к ней придёт старость.


Как хочется пить! Но встать с моего убогого, покрытого драным тряпьём ложа и добрести до стоящего на полке в углу моей лачуги глиняного кувшина с водой для меня так же трудно, как вплавь пересечь океан, разделяющий Новый и Старый Свет. И где только шляется эта дрянная девчонка! Наверно, опять заигрывает с молодыми подмастерьями или с вернувшимися с лова сельди рыбаками!


Зря я так… Марта хорошая девочка — единственный близкий мне человек в этом неуютном Мире. Единственный, оставшийся мне близким — из всех, кого я встречала в своей жизни и с кем делила радость и горе. Даже мои собственные дети (не говоря уже о мужчинах — впрочем, этих-то я наверняка пережила всех), и те… Ладно, у них своя судьба…


Марте семнадцать, и из маленького исцарапанного заморыша, которого я подобрала в развалинах (это случилось вскорости после того, как воды Северного моря в очередной раз прорвали дамбу, защищающую жителей Низовых Земель от его ярости, и натворили немало бед), она превратилась в крепкую румянощёкую девицу. Мужчины теряют шляпы, оборачиваясь ей вслед… А когда она входит в дом, то моё покосившееся жилище словно наполняется светом. «Как ты, тётушка Тесс?» — ласково спросит она и заботливо поправит на мне вечно сползающее ветхое одеяло.


Потом быстро всё приберёт, приготовит еду, накормит меня, постирает, если нужно, вымоет плошки-чашки, а потом сядет на низенькую скамеечку напротив моей постели, подперев кулачками хорошенькое личико в белом чепце, и будет обстоятельно рассказывать. О том, что одноногий Клаус, старик, которого редко кто видит трезвым, в очередной раз так нагрузился, что свалился в канал, и его оттуда еле вытащили; что толстуха Марго (не помню, имя это её или прозвище), жена молочника, принесла двойню; что гуляку и щёголя Гийома с благочестивой Гертрудой застукал её супруг (причём отнюдь не за чтением псалмов), и отделал парня палкой так, что тот уже неделю лежит пластом; что… В общем, перескажет и все остальные, не менее интересные новости. А вечером она уснёт на своей постели напротив меня, свернувшись калачиком, как набегавшийся за день котёнок.


И ещё Марта зарабатывает деньги (причём вовсе не так, как иные девицы, бесстыдно задирающие юбки перед моряками!). Нет, Марта продаёт цветы, и их у неё покупают даже знатные господа. Люди любят цветы, и это хорошо… Марта зарабатывает достаточно, чтобы прокормить и меня, и себя. Девочка умеет быть благодарной — ведь я её спасла когда-то… Жаль, скоро она влюбится, выйдет замуж и забудет обо всём на свете (в том числе и обо мне). Хотя я, скорее всего, до этого просто не доживу…


Сквозь прохудившуюся во многих местах крышу пробиваются солнечные лучики, и на полу танцуют тёплые пятна. Хорошо, когда тепло… Вот если бы ещё не так хотелось бы пить… Оловянная кружка у моего изголовья (Марта поставила перед тем, как уйти), но она уже пуста. Ничего, я потерплю, девочка ведь скоро уже вернётся…


…Я не люблю воспоминаний — что толку ворошить ушедшее безвозвратно. Но есть одно воспоминание, очень-очень яркое, которое греет меня до сих пор. Я тогда была совсем ещё девчонкой, и ни один парень ещё не сорвал поцелуя с моих губ. Я жила в тёплой стране на юге и очень любила приходить в порт и смотреть на корабли, белыми птицами уплывающие на закат. А в тот день меня влекло к причалам с невероятной силой…


Корабль был очень красив, хотя паруса ещё не подняли, и гребные судёнышки оттаскивали каравеллу от пирса. На берегу толпилось множество народа, и это понятно — ведь корабль уходил к островам Вест-Индии, к сказочным землям, таящим несметные богатства. Я разглядывала корабль и людей, заполнявших его палубу. И тут вдруг сердце моё словно взорвалось, огонь полыхнул внутри меня и растёкся волной по всему моему телу.


Он стоял у борта, небрежно опершись рукой о планшир, и о чём-то беседовал с другим идальго в камзоле и в шляпе с пером. Ничего особенно, солдат как солдат, один из множества искателей приключений, устремившихся в Новый Свет на душный запах золота по следам адмирала Кристобаля Колона. Но мне показалось, что земля уходит из-под ног, что весь мир рушится, и что я сейчас непременно умру, если не брошусь в воду и не поплыву вслед за каравеллой. Мне казалось тогда, что на меня горной лавиной обрушилось то, что называют любовью, обрушилось, смяло и поволокло, несмотря на мои жалкие попытки сопротивляться этой лавине. Но потом, много позже, когда я эту самую любовь изведала (и не единожды!), я поняла, что это было нечто совсем другое.


Он не смотрел в мою сторону, а я не отрывала от него глаз, заставляя его взглянуть на меня. И наши глаза встретились…


Корабль был уже довольно далеко от берега, но я ясно различила, как расширились изумлённо глаза этого человека (я как сейчас помню их выражение!), и как его лицо сравнялось цветом с белизной паруса. Он замер неподвижно, прервав на полуслове свой разговор с приятелем, а передо мной дрогнули земля, море и небеса, и я на какое-то время потеряла способность не только говорить, видеть и слышать, но даже думать…


Когда я пришла в себя, корабль уже выходил из порта. Паруса взяли ветер, каравелла чуть накренилась и некоторое время спустя совершенно скрылась из виду. Этот случайный человек исчез из моей жизни — я никогда его более не видела. Наяву.


Несколькими годами позже (прошло, кажется, лет шесть или около того), когда я уже была замужем и готовилась произвести на свет своего первенца, мне приснился очень странный сон.


…Какой-то огромный город, совсем не похожий на наши города; люди, видом своим и цветом кожи разительно от нас отличающиеся; дома и дворцы — совершенно не такие, как здесь…


…Ступенчатая каменная пирамида, и люди на её плоской вершине. Смуглокожие люди с непривычным оружием — с дубинами и копьями, полуголые или в плащах из перьев, и люди связанные — с бородами и белой кожей, хоть и загорелые дочерна…


…И среди тех, которые были связаны, — он. Тот самый идальго, что стоял на борту уплывающей навстречу Судьбе каравеллы. Тот, с которым мы не обменялись ни единым словом…


…А потом его убили — повалили на залитый кровью камень и вырвали из груди ещё трепетавшее сердце. Убили — и я не смогла этому помешать…


Я никогда и никому об этом сне не рассказывала (даже Марте), но с той самой ночи в сердце моем поселилась боль. И всё-таки я жила, и дожила до той поры, когда потеряла счёт прожитым годам…


Кроме Марты и этого воспоминания, есть ещё одно, что поддерживает во мне чуть теплящийся огонёк жизни и придаёт моему затянувшемуся существованию хоть какой-то смысл. Это мои видения. Может быть, видения эти — самое главное из того, что у меня осталось (или даже из всего того, что у меня когда-либо было).


Назвать их просто снами было бы неправильно, поскольку зачастую видения посещают меня наяву, когда я бодрствую. Когда слабеет и отказывается повиноваться тело, разум иногда обостряется. Так получилось и со мной. Я вижу…


…Звёзды, звёзды, звёзды… Звёзды без счёта… Голубые молнии и слепящие белые вспышки… Ощущение Силы, переполняющей всё моё существо, Силы, способной гасить эти звёзды…


Я буквально купаюсь среди звёзд, я пересыпаю их из ладони в ладонь, словно пригоршню драгоценностей (которых у меня никогда и не было). И я — это не та я, которая живёт здесь, в этом маленьком Мире, пропитанном жадностью, завистью и злобой (справедливости ради надо признать, что в Мире этом есть всё-таки кое-что хорошее — например, девочка Марта), а совсем иное сверхсущество, перед возможностями которого меркнет всё, на что способен Бог-Отец, чтить коего заставляет матерь наша святая католическая церковь.


Я не боюсь таких еретических мыслей (хотя здесь и сейчас, когда добрейший Филипп II, король испанский, прислал в Низовые Земли герцога Альбу Кровавого для искоренения любого свободомыслия костром и мечом, они очень даже могут привести к аутодафе). Мне ли цепляться за земное бытие! Я столько видела и испытала, — и плохого, и хорошего, — что иному человеку с лихвой хватило бы на несколько жизней! Тем более теперь, когда я знаю, что смерти нет.


— Колесо Перерождений вращается, вращается непрерывно, хотя и медленно — особенно на взгляд того, кто втянут в его вселенское вращение. Искупление закончится, закончится рано или поздно, — говорит мне неведомый голос, который слышу только я.


Лучше бы пораньше, конечно… Уж больно тоскливо влачить такое жалкое существование после осознания того, кем ты была, и кто ты есть на самом деле…


— Потерпи, Королева, — утешает голос. — Мы обязательно придём и заберём и тебя, и его — вы снова будете вместе, и теперь уже навсегда. Даже если мы не успеем на этот раз, то мы непременно…


Ну какая я королева! У любой — даже самой захудалой — королевы найдётся хоть одна служанка, чтобы принести её величеству воды… Как я хочу пить…


…Наверно, я задремала: лучи солнца, проникающие сквозь дыры в кровле, из прямых полуденных сделались косыми вечерними. А Марты всё нет, хотя ей давно пора бы вернуться… Несколько раз мне казалось, что я слышу стук её деревянных туфель-сабо И вдруг сердце мне сжимает такая боль, что даже та, другая боль, моя вечная боль отступает перед этой новой болью и испуганно прячется в самых потаенных закоулках моей души. Я вижу, что произошло, понимаю, что случившееся непоправимо, и от понимания этого мне хочется выть и кататься по полу. Вот только сил на это у меня нет — совсем нет…


Этой жирной свинье — я и имени-то его произносить не хочу! — самое место в Аду, в том самом Аду, которым эти святоши так любят пугать простодушных крестьян и ремесленников. И гореть ему в этом Аду веки вечные! Как же это я, выжившая из ума старая дура, не догадалась предостеречь мою девочку, мою Марту…


Этот похотливый мерзкий боров, нагулявший чресла на обильной церковной жратве и прикрывающий именем Христовым все свои мелкие и крупные пакости, давно уже приглядывался к Марте. Она мне что-то такое рассказывала, я припоминаю, но я тогда слушала её вполуха (опять, наверно, грезила о своём былом) и не обратила на рассказ девочки должного внимания.


Его служки, двое дюжих и тупоголовых парней, схватили бедняжку ещё утром, когда она только ещё шла к рынку, неподалёку от которого и продавала цветы Альберта-цветовода. Сам-то монах идти поостерёгся, проклятая скотина, послал своих наёмников! Знает, что Марту любят, чего нельзя сказать о католических священниках — легко можно нарваться на крепкое словцо или на плевок в рожу, а то и получить булыжником по тонзуре.


Девушку приволокли к нему именем Христовым — поэтому-то её и не отбили по дороге (хотя случись там тот же Людерс или кто-нибудь из гёзов…) — и втолкнули в большую комнату с камином, со столом, ломившимся от вин и снеди, и с пышным ложем. Служители бога обожают умерщвлять плоть…


Служки, повинуясь кивку инквизитора (с недавних пор эта плесень рода человеческого получила право карать и миловать именем Святой Инквизиции), вышли, а бедная моя девочка забилась в угол перепуганным зверьком.


А этот выродок сидел за столом, ел и пил, и время от времени поглядывал на Марту своими маслеными поросячьими глазками и почёсывал свое волосатое брюхо (и то, что пониже брюха). Я не знаю, что он ей там говорил (я ведь умею только видеть, но не слышать), но в конце концов (судя по жестам) святоша приказал девушке раздеться, встал с дубового кресла и направился к ней, чтобы помочь ей в этом — если она не поторопится выполнить его волю.


Будь он проклят, этот Мир, населённый такими (и ещё худшими!) Носителями Разума! Будь я той, прежней, клянусь, я не пожалела бы времени и Силы, чтобы залить его очистительным голубым огнём от горизонта до горизонта! Может быть, когда-нибудь я именно так и поступлю — если вернусь, и если Чаша Терпения переполнится.


А дальше… Марта вдруг увернулась от жадных рук, дикой кошкой прыгнула к столу и схватила широкий и острый нож для дичи. «Не подходи!» — закричала она (это я прочла по её губам). Но монах только ухмыльнулся и снова пошёл на неё — бежать-то бедняжке всё равно было некуда. И тогда Марта в отчаянии неуловимо-быстрым движением чиркнула его лезвием по толстому животу — точнее, чуть ниже.


Наверно, он завизжал так, что любая свинья тут же сдохла бы от зависти. На истошный визг вбежали слуги и остановились у дверей, переводя ошалевшие от полного непонимания происходящего глаза с растрёпанной девчонки с ножом в руке на оравшего от боли толстяка. А тот только зажимал обеими ладонями (меж пальцев так и бежали струйки крови) низ живота и не мог ничего толком объяснить — лишь мотал своей плешивой головой. А потом…


Служки наконец-то сообразили, что надо делать, и кинулись было к Марте, но она вдруг совершенно неожиданно (даже для меня!) полоснула ножом себя по горлу и мягко осела на пол…


Кто бы мог подумать, что у моей маленькой нежной Марты душа истинной Звёздной Валькирии…


— Воздаяние придёт, — шепчет голос в моём сознании. — Те, кто сжигает во имя бога людей на кострах (живьём!) ничуть не лучше тех, кто режет их на жертвенниках. Они все обречены — и те, и другие. Воздаяние придёт.


Я знаю, что так и будет. Величие Испании, воздвигнутое на крови, уже клонится к закату. Пиратские корабли, словно хищные рыбы, год за годом вырывают жирные куски из боков торговых караванов, что косяками тянутся из-за океана. Пылают приморские города Америки; серебро, добытое рабами в норах рудников под плетью свирепых надсмотрщиков, перекочёвывает в другие руки — впрочем, в не более чистые руки. И всего через шестнадцать лет (я вижу, как это будет) гордый флот испанцев — Непобедимую Армаду — расстреляют английские пушки в Проливе. И остовы великолепных галеонов проглотит бурное Северное море. И отсюда, из Низовых Земель, солдат короля Филиппа выгонят поганой метлой. Воздаяние придёт. Но мне-то что до этого? Кто вернёт мне мою Марту, и кто даст мне напиться?


— Королева, ты должна быть выше всего этого. Ты, существо Высшей Расы…


— А я сейчас не Королева! — беззвучно кричу я в ответ — на беззвучный крик сил у меня ещё хватает. — Я просто одинокая старая женщина, у которой отняли последнюю радость в жизни — в жизни, которой и осталось-то всего ничего… И я хочу, чтобы те, кто посмели обидеть мою девочку, были наказаны! Здесь! Сейчас! В этом воплощении! И ещё я так хочу пить…


…Тётушку Тесс нашли мёртвой в своей постели три дня спустя. Соседи заметили, что резвой птички Марты что-то давненько не видно, да ещё надрывно выла собака в соседнем дворе. Старую женщину похоронили скромно, и на маленьком кресте написали только имя и дату смерти — даты её рождения никто не знал.


И ещё некоторое время пищу для пересудов давала странная смерть монаха-инквизитора. В день похорон тётушки Тесс его обнаружили бездыханным, и на посиневшем лице священника застыло выражение непереносимого ужаса. На горле инквизитора остались следы маленьких пальцев, похожих на женские, но невероятно сильных — у монаха оказались размолоты в мелкую крошку все шейные позвонки. Погибли и оба его прислужника — в тот же самый день. Одного из них искусала непонятно откуда появившаяся и неизвестно куда исчезнувшая бешеная собака, и он испустил дух в страшных мучениях; другой точил топор и умудрился (наверно, по неосторожности) перерезать себе глотку — причём так основательно, что без малого отделил голову от туловища.


Впрочем, эти таинственные смерти не слишком долго занимали внимание горожан — слишком грозные события надвигались. По всей стране всё ярче разгоралось пламя войны — войны лесных и морских гёзов против испанцев.

* * *

Семьдесят два стандартных года тому назад, II век до н. э.

— Какая неожиданность! Кто бы мог подумать… Однако успех, пусть даже косвенный, — это всё-таки успех. Мы спасли сестру — выхватили её прямо из-под мечей ворвавшихся в храм Танит солдат. Две магические инкарнации: Зелёная Мать и Звёздная Валькирия. Объединение Пяти Доменов обрело ещё одну Магиню. И какую! Недаром мне показалось поначалу, что это Таэона.


— Но твои Мудрые всё-таки ошиблись, Селиана. Почему, кстати? Спасённая — ценное приобретение для Объединения, но…


— А вот это вопрос очень интересный, Королева. Мы слишком мало знаем — по правде говоря, вообще ничего не знаем, — о том, что происходит с Первичными Матрицами в Тонких Мирах. Как, в какой форме они там существуют? Как они взаимодействуют между собой и с Мирозданием? Каким неизвестным даже эскам законам подчиняются? Есть предположение, что совершенные Души как-то общаются с Сущностями своего уровня Восхождения, и для них время пребывания в Тонком Мире не является просто временем сна или отдыха между очередными инкарнациями.


На Спасённую мы обратили внимание задолго до последнего штурма обречённого города на берегу Срединного Моря. В её магическом спектре, который мы тщательно просканировали, чётко просматривались следы магии Зелёных Дарителей и следы нашей собственной магии. Более того, мы заметили уникальные нити, присущие магии Первой Королевы — твоей матери, Энна, — мыслеобщаясь с Королевой Эн-Риэнантой наедине, Глава Синклита иногда называла свою воспитанницу её детским именем. — Но Спасённая не была Таэоной! Возможно лишь одно разумное объяснение: она встречалась с Натэной в Тонком Мире и кое-что от неё переняла. Вот и объяснение нашей, как ты выразилась, ошибки.

* * *

Шестьдесят стандартных лет тому назад, II век от Рождества Христова

— Да, это был он. Нам не удалось забрать его в физическом воплощении или хотя бы перехватить его Душу в момент Ухода. И мы не смогли отвести в сторону метательное копьё — оно пробило грудь этому молодому воину. Заклятье друидессы оказалось слишком сильным… Между прочим, её чародейство — это наследие колдовского умения магов Погибшего Острова.


— Погубленного обломком разрушенной нами планеты-убийцы…


— Да, того самого острова. Мне до сих пор жаль, что мы допустили такое. Если бы не растерянность, охватившая всех Магов Объединения после гибели Первой Королевы и Соправителя… Не думаю, что сильно ошибусь, если скажу, что весь ход развития разумной расы на Третьей планете мог бы пойти совсем по иному пути. На Острове существовал сильнейший Источник самобытной магии, но он иссяк… Не знаю, окажут ли серьёзное влияние на будущее те редкие капли чародейных знаний, что разлетелись по всему лику Третьей после разрушения Колыбели Магии, каковой, по сути, и был Погибший Остров. А Коувилла надо искать снова.


— А Таэона?


— Её достоверных следов пока нет, Королева.

* * *

Около пятнадцати стандартных лет тому назад, XVI век.

— Воитель всегда остаётся Воителем — он всегда норовит попасть туда, где звенят мечи. Если бы он не был под магией… Хотя нет, вы бы всё равно не успели — слишком поздно обратили внимание на этого искателя приключений. А эта женщина с магическим огоньком — Таэона?


— Да, это были они. Твой отец сумел задержать немного жертвенный нож, но… Влияние мрачной магии Кровавых Богов плюс Закон Искупления. Я не смогла дотянуться до него, и он умер на камне для жертвоприношений.


— А мать? Почему вы не забрали её?


— Закон Искупления — одна из форм Закона Равновесия. За былое величие приходится платить. Мы не смогли забрать Первую Королеву, даже когда поняли, что это именно она. Заклятье не выстраивалось, не фокусировалось — искажения оказались слишком велики. Мы не смогли зацепить её, Эн-Риэнанта. Та старая женщина так и умерла в своей лачуге. Правда, последняя её просьба была исполнена — это сделала Спасённая. А забрать… Закон Искупления не обойти. Вот если бы они оба были вместе, рядом, тогда…


— Вместе, — задумчиво произнесла вслух Звёздная Королева. — Рядом… А ведь на этот раз они жили в одно время, и могли встретиться. Может быть, они даже видели друг друга… Значит, воплощения Разыскиваемых всё ближе совпадают по времени? Так, Селиана?


— Так, Королева, — ответила Глава Синклита Мудрых — тоже вслух.

* * *

Три с половиной стандартных года назад, 1900 год.

— Итак?


На сей раз Звёздная Королева пользовалась звуковой речью — в сотворённом чертоге присутствовала не одна Селиана, но весь Синклит Мудрых — ещё четыре Магини и два Мага, готовые дополнить слова своей Верховной. А перед эсками медленно вращался в воздухе голубой шар — точная копия-фантом Третьей планеты.


— Они здесь, — произнесла Глава Синклита с оттенком торжественности.


— Боюсь, я тебя не совсем поняла, — нахмурилась Эн-Риэнанта. — Вы их нашли?


— «Нашли», в конечном смысле этого понятия, — пояснила Селиана, — означает, что и Первая Королева, и Соправитель Коувилл снова пребывают в Мирах Объединения Пяти Доменов — во всей совокупности воплощённой Сущности. Нет, мы не нашли их. Но! Теперь я могу с полной уверенностью сказать, что именно Мир Третьей планеты системы Жёлтой звезды, Мир, убивший Натэну и Эндара, стал для их Первичных Матриц основной точкой притяжения. Сюда они и будут возвращаться раз за разом, пока…


— Пока? — тонкие пальцы Королевы чуть дрогнули.


— Пока Поиск не завершится успехом, — уверенно сказала Мудрая. — Тебе известно, что область Тонкого Мира, ставшая точкой Исхода и Возврата Разыскиваемых, связана с целой системой Сопряжённых Миров, поэтому воплощение этих Душ равновероятно в любом из них. Однако существуют некие доминанты, которые — по крайней мере, для меня, — были определены недостаточно. Мы приобрели бесценный опыт — Маги-эски тоже учатся. Неведомое, оно…


— Мудрая Селиана, — мягко, но настойчиво перебила её Эн-Риэнанта, — ты всегда была и остаёшься великолепным Учителем, но сейчас мне хотелось бы…


— Извини, я несколько увлеклась. Ты права, оставим теоретизирования. За эти годы мы получили намёки, которые очень помогут в дальнейшем, и выявили закономерности, резко сузившие сферу Поиска.


Первое: Мир Третьей — это то самое место, где Разыскиваемые уже воплощались, и где они воплотятся снова. Конечно, существует вероятность их попадания — случайного — в какой-то из других Миров, но вероятность такого отскока исчезающе мала. Мир, который они спасли, — это теперь их Мир. И за прошедшие с начала Поиска триста лет, — добавила Селиана, предупреждая вопрос Королевы, — в Мире Третьей мы заметили около ста Предполагаемых, тогда как во всех смежных Реальностях — чуть больше десятка.


Второе — Закон Парности. Созданные друг для друга Инь и Янь с непреодолимой силой тянутся друг к другу. Реинкарнации давших тебе возможность воплотиться будут всё ближе совпадать по времени — ты сама это заметила. Значит, мы должны разыскивать сразу двоих, то есть ориентироваться на пару. Я ничуть не удивлюсь, если сейчас они проходят очередной Круг рядом — как муж и жена, например.


Третье: разыскивать Таэону и Коувилла среди занимающих высокое положение в социуме Носителей Разума Третьей бессмысленно. Эндар не будет премьер-министром, а Натэна не явится царицей. Они будут теми, кого называют простыми людьми — правда, наделёнными незаурядными (пусть даже спящими) способностями.


— Почему ты так в этом уверена? — спросила Владычица с некоторым недоверием.


— Закон Искупления, Королева Эн-Риэнанта. Вкусившие Власти — вкусившие в полной мере — в последующих воплощениях отбрасываются на несравненно более низкие ступени любых иерархий, существующих у любых Разумных. Проклятый и благословенный Закон…


«Так вот оно что, — внезапно поняла дочь Таэоны. — Мудрая Селиана… Так вот почему ты никогда не стремилась — и не будешь стремиться! — к верховной власти. Ты знаешь, чем тебе придётся за это платить. Мудрая Селиана…».


— …который к тому же затрудняет изъятие Разыскиваемых — именно так и получилось с воплощениями твоих родителей пятнадцать стандартных лет назад. И наконец, четвёртое, — закончила Глава Синклита, оставив без внимания мысль Королевы, — магические Сущности тянутся к любым очагам магии, к любым её проявлениям. Генерируется всплеск колдовских способностей, который можно засечь. Так было со Спасённой — жрицей Танит. Магические культы Мира Третьей могут быть для нас своеобразными маяками в ходе нашего Поиска. Но здесь есть одна неприятная особенность, вызывающая дополнительные затруднения. Если Предполагаемые находятся под магией, то их изъятие и защита существенно усложняются. Конечно, наша магия мощнее, однако местное чародейство гораздо ближе к объекту Поиска, и поэтому…


— Понятно. Окажись Разыскиваемые в сфере воздействия колдовства, их легче будет заметить из-за активации их собственных наклонностей, но значительно труднее забрать — и защитить от возможных нежелательных случайностей. Верно?


— Совершенно верно, Королева, — подтвердила Мудрая. — Местная магия вмешалась в судьбу и пронзённого дротиком молодого варвара, и авантюриста, зарезанного на алтаре Кровавых Богов.


— Влияет только местная магия? — спросила вдруг Эн-Риэнанта — А привнесённая?


— Привнесённая? — заметно было, что Селиана задумалась.


— Позвольте дополнить, — вмешалась одна из молчавших, но внимательно слушавших Магинь Синклита. — Привнесённая магия — это почти наверняка наша магия, магия эсков. А её мы всегда можем отследить и нейтрализовать.


Отпустив Мудрых, Королева попросила Селиану остаться — ещё не всё было сказано.


— Разыскиваемые тянутся к магии. Плохо, что здесь, — Эн-Риэнанта кивнула в сторону фантомной копии Третьей планеты, — магия слишком тесно связана с культами Кровавых Богов. А эти культы…


— …неизбежно обречены, Королева. Причём суть культа не меняется от того, кто или что выступает в качестве Кровавого Бога: персонифицированный Молох или Уицилопочтли, или религия, во славу которой убивают, или даже идея, во имя которой убивают тоже. Это ничего не меняет, и обречённость остаётся. Кровавые Боги — это косвенные порождения Чёрных Разрушителей, творения Несущих Зло. А может быть, — чем Хаос не шутит! — даже и сгинувших в незапамятные времена Чуждых.


Обе Хранительницы, темноволосая Королева и златокудрая Мудрая, замолчали, следя за голубым шаром. Таким маленьким, — по меркам Мироздания, — но вмещающим в себя так много.


— И ещё, Королева, — нарушила молчание Селиана. — Мне кажется, что на Третьей запущен Эксперимент.


«Когда Маг говорит „мне кажется“, это означает, как правило, „я уверен“. Тем более если Маг этот — ни кто иной, как Глава Синклита Мудрых Объединения Пяти Доменов, — подумала Эн-Риэнанта. — Ох уж эти ритуальные фразы…»


— На первый взгляд, это не должно оказать серьёзного влияния на наш Поиск, — продолжала Селиана, не отрывая глаз от фантома, — но… Магия Дарителей Жизни зачастую малопонятна другим Магам, — даже этим всезнайкам Серебряным, — равно как и движущие Садовниками мотивы. Ведя Поиск, я и мои Мудрые — можно сказать, случайно, — наткнулись на кое-какие странные следы в эгрегорах народов, населяющих Третью, и эти следы вполне могут оказаться следами очень масштабного и долгосрочного, нацеленного в будущее, чародейства Зелёных Дарителей. Причём чародейства, хорошо укрытого от Поисковых Заклятий — прежде всего от наших заклятий и от заклятий Алых Воителей. К чему бы это? Творившие волшбу понимали её запретность и маскировали свою магию сознательно?


— Ещё одна Трансмутация? — отрывисто спросила Королева. — Но зачем? Неужели…


— Именно так, Королева. Превращение человека в эска. Причём превращение какой-то незначительной, отобранной по произвольному — по племенному или расовому, например, — признаку только части Носителей Разума этой Юной Расы, а далеко не всех. И сделать это предполагается искусственно, не считаясь с объективными вселенскими Законами. Ты понимаешь, к чему это может привести?


— Такое карается, Селиана, — жёстко бросила Эн-Риэнанта.


— Карается, — согласилась Мудрая. — Поэтому-то заклятье — точнее, серия заклятий, — и спрятано. А почему я считаю, что мы имеем дело с самодеятельностью… Такого рода сложнейшие системы Великой Волшбы очень редки и требуют совместных усилий многих сотен — если не тысяч — зелёных эсков. Сил одной кроны[3] может и не хватить, и тогда последствия окажутся непредсказуемыми. А между тем количественная оценка уровня чародейства показала, что число задействованных для его творения Магов не превышало семи сотен! Я бы на твоём месте поговорила с Дриадой по имени Тллеа.


«С этой своенравной и замкнутой особой, которая постоянно носит защиту, словно находится среди врагов, и держится отчуждённо — слишком отчуждённо даже для Зелёной Магини, которые обычно общаются всё-таки с другими Высшими. И достаточно охотно — особенно если дело касается тантрических контактов. Ну что ж, на своём месте я непременно поговорю с ней, и серьёзно поговорю. Спасибо тебе, наставница».

* * *

Оригинал фантома — голубой шар Третьей планеты системы Жёлтой звезды вращался и вращался, продолжая свой подчинённый законам небесной механики (а также иным Законам, ещё неведомым Юной Расе этого Мира) бег сквозь чёрный бархат Познаваемой Вселенной. И вращался Круг Перерождений — Колесо Сансары, — вовлекая в себя мириады Первичных Матриц — Бессмертных Душ. И где-то там, среди водоворота взлетающих и падающих Капель Разума, неслись две всё ближе сходящиеся капли — те, что были некогда Натэной и Эндаром (или Таэоной и Коувиллом). В новых воплощениях их будут звать иначе, но ведь совсем неважно, какие имена присвоены физическим оболочкам, сделавшимися временными пристанищами для двух мятущихся Душ — для двух Сущностей, созданных друг для друга.

Хроночасть вторая. Вторжение

Глава третья. Война по сценарию

…не так давно (особенно по меркам Познаваемой Вселенной) — всего около ста земных лет тому назад…


…где-то невообразимо далеко — на стыке многих измерений и Миров. В абсолютных координатах Мироздания — в области, примыкающей к центру Галактики…


…две Сущности, два объёма чистого сознания, не имеющие ни плоти, ни формы, ни цвета (хотя нет, цвет-то как раз присутствует, и умеющий видеть различил бы этот цвет — чёрный)…


…вели разговор (точнее, прямой обмен информацией, происходящий непонятным для человеческого восприятия способом) — очень странный, на неискушённый взгляд, разговор.


Сущности легко могли бы принять обычный для них человекоподобный облик, им так даже легче, но… Чёрные эски-Разрушители пребывают в состоянии вечной войны со всеми разумными во Вселенной, и их ищут, ищут упорно и неустанно. Поэтому никогда они не должны забывать о маскировке Башни — одной из основных своих баз в этой Галактике.


— Я попросил бы тебя, Майор Мегадер, высказаться яснее. Я не совсем уловил общий ход твоих рассуждений. По всем законам Познаваемой Вселенной единичный Носитель Разума Юной Расы — величина исчезающе малая и, следовательно, пренебрежимая. Мне не ясно, каким образом данный абориген может повлиять на успех Проникновения.


— Прошу простить, Полковник Эддарис. Я постараюсь прояснить сложившуюся ситуацию, насколько это мне представляется возможным. Область Мироздания, каковая является операционным районом моего батальона, находится под пристальным вниманием одного из королевств Хранителей — Объединения Пяти Доменов. Королева Эн-Риэнанта оказалась достойной дочерью своей матери, Таэоны; Объединение Пяти — одно из немногих королевств Звёздных Владычиц, сохранившее устойчивость в течение почти пятисот стандартных лет, и при этом…


— Избавь меня от исторических экскурсов, Мегадер. Не вижу связи между этой несомненно достойной правительницей и морским воеводой выбранной нами страны на Третьей планете системы Жёлтой звезды. Напомню, что операционным районом моей бригады является не только данная Галактика и ряд соседних, но и значительное число смежных Реальностей. Здесь организовано несколько десятков очагов Проникновения, и мне несколько затруднительно вникать в детали каждого отдельно взятого случая. Приходится полагаться на добросовестность командиров батальонов.


— Ещё раз прошу прощения, Полковник, но связь имеется: благодаря энергичным действиям вышеупомянутой особы — я имею в виду Эн-Риэнанту — весь контролируемый ею сектор Миров практически полностью закрыт для Проникновений. Любое появление наших сил незамедлительно отслеживается — со всеми вытекающими отсюда последствиями. Нам пришлось перейти к тактике косвенных вторжений, к ментальным воздействиям на эгрегоры. Пришлось даже отказаться — надеюсь, временно, — от рейдов в Смежные Миры в этой части Познаваемой Вселенной: несколько раз — семь, если быть точным, — мы терпели здесь неудачи, связанные с ощутимыми для нас потерями. План Проникновения на Третью планету появился недавно, и он предусматривает несколько другой подход к решению. Мы работаем с Выбранной страной почти полтора года — около пятидесяти туземных лет — короткими стремительными бросками с использованием фантомных копий. Эти наши Тени вносят нужные нам изменения в то, что местные философы называют коллективным сознанием, причём для магического прикрытия приходится задействовать всю совокупную мощь моего батальона.


Мы контролируем ход развития Выбранной страны исподволь, и в сложившейся ситуации — учитывая мощь Объединения Пяти — только так мы можем рассчитывать на успех. Эта страна идеально отвечает условиям Задачи: она обширна, имеет громадный духовный потенциал — надо лишь направить его в требуемое русло. В стране зреет недовольство, и этим обстоятельством можно и нужно воспользоваться.


Позволю себе напомнить, Эддарис, что всё должно выглядеть предельно естественно, то есть укладываться в рамки обычных схем развития социумов Носителей Разума. Только в таком случае мы избегнем повышенного и нежелательного для нас внимания к Третьей планете со стороны Звёздных Валькирий. Выбранная страна сейчас находится в состоянии войны с молодой и хищной Островной империей — это естественно и обычно, и описывается стандартными категориями.


Но для осуществления Плана представляется абсолютно необходимым, чтобы Выбранная страна эту войну проиграла — тогда и только тогда мы получим требуемое обострение ситуации. А этот морской воевода, как вы выразились, может быть — как бы это парадоксально не звучало — помехой.


— Ну и что? Неужели настолько трудно погасить это возмущающее влияние? Даже странно слышать такое от Мага!


— Напрямую это не представляет никакой сложности. Но всё дело в том, что как раз напрямую-то мы и не можем действовать. Повторюсь, но произойти всё должно предельно естественно…

* * *

Склянки пробили полночь. Смена вахт — и сменившийся вахтенный офицер уже предвкушает тепло заслуженного отдыха, а перед заступающим лейтенантом четыре томительных часа «собачьей вахты»[4], когда более всего хочется спать. А за спиной крепость и город, в котором ни огонька; тихий и тёмный внутренний рейд с замершими на нём чёрными громадами броненосцев и крейсеров. Конечно, на мостиках дозорных кораблей бдят, цепко вглядываются в промозглую ночную мглу, но на других надейся, а сам…


Ведь всего два месяца назад, в ночь с 26-го на 27-е января 1904 года, двенадцать японских миноносцев быстрыми тенями возникли на внешнем рейде Порт-Артура и атаковали русскую эскадру, стоявшую там без всяких мер предосторожности — без чётко организованной дозорной службы, без опущенных противоминных сетей и даже с непогашенными огнями.


Результат скоротечного боя оказался печален — торпедами были подорваны два лучших броненосца «Цесаревич» и «Ретвизан» и крейсер «Паллада». Командующего эскадрой вице-адмирала Старка сняли, но инициатива в действиях на море полностью перешла в руки японцев. Русский флот понёс и дополнительные потери — после отчаянного боя днём 27-го января в корейском порту Чемульпо пришлось затопить «Варяг» и «Кореец», а под Порт-Артуром в первые же дни войны подорвались на собственных минах и затонули лёгкий крейсер «Боярин» и минный заградитель «Енисей». После всех этих ошарашивающих событий Тихоокеанская эскадра укрылась на внутреннем рейде Порт-Артура и не высовывала оттуда носа.


А адмирал Хейхациро Того, командовавший японским флотом, и не думал почивать на лаврах. Отряды его миноносцев постоянно хищно кружили вблизи Порт-Артура по ночам, отходя лишь в светлое время суток, чтобы не оказаться под жерлами береговых батарей. Заградители заваливали внешний рейд и подходы к нему сотнями мин, а 11-го февраля японцы предприняли попытку закупорить выход из внутренней гавани брандерами.


Правда, на этот раз противника заметили вовремя. Под ураганным огнём кораблей сторожевого охранения и береговых батарей три гружёных камнем парохода выбросились на берег, а два других затонули вне фарватера. Этот ночной бой был единственным успехом русского флота с начала войны.


Русская эскадра воспряла духом 24-го февраля — после приезда в Порт-Артур нового командующего флотом вице-адмирала Макарова. Так уж сложилось, что в лихую годину Россия всегда нуждалась в «спасителях Отечества», и адмирал оказался той самой козырной картой, которая требовалась управляющим огромной страной для выигрыша в кровавой и страшной игре, ведущейся человечеством с незапамятных времён и именуемой войной.


Этот человек, влюбленный в море и в морскую войну, был тем, кого во все века и лета называли подвижниками. Море и корабли были смыслом его жизни, и за свои прожитые пятьдесят пять лет Макаров успел сделать невероятно много.


«Корабли не должны тонуть!» — сказал он себе после гибели броненосной лодки «Русалка», и появилась теория и практика борьбы за живучесть и непотопляемость (таких и терминов-то раньше не слышали!). Командуя стационером «Тамань» в Стамбуле, капитан 2-го ранга Макаров, вместо того, чтобы наслаждаться безмятежной стоянкой в иностранном порту и дипломатическими приёмами, занялся исследованиями течений в Босфоре, что никоим образом не входило в его служебные обязанности. Тихоокеанские тайфуны швыряли как щепку корвет «Витязь», неугомонный капитан которого — Степан Осипович Макаров — вознамерился проникнуть в тайны этого океана и сделал это. Стоя в рубке построенного по его проекту ледокола «Ермак», адмирал Макаров слушал скрежет тяжёлых арктических льдов за стальными бортами и думал: «К полюсу — напролом!», ещё не подозревая, что через восемь десятков лет так оно и будет.


Курьёзный случай на артиллерийском полигоне, на который и внимания не обратили, не остался незамеченным Макаровым. Броневая плита, случайно повернутая незакалённой стороной к орудию, оказалась пробитой насквозь — из этого пустяка родился «макаровский наконечник» из мягкой стали; снабженные им бронебойные снаряды легко прошивали доселе неуязвимую гарвеевскую и крупповскую броню. Минное дело и замысел создания тяжело бронированного корабля со значительным числом крупнокалиберных орудий (совсем скоро в волны морей грузно сползут первые дредноуты) — адмирала интересовало все, так или иначе относящееся к войне на море.


Одним из первых он взялся за разработку основ тактики паровых броненосных флотов, пришедших на смену парусным. В России его «Тактика» так и не была издана при жизни адмирала, однако её перевели на другие языки, и способные ученики очень даже нашлись — одним из них был японский морской офицер Хейхациро Того. И первым в мире Макаров применил на практике последнюю военно-морскую техническую новинку того времени — самодвижущуюся мину (торпеду) Уайтхеда.


Позор поражения в Крымской войне, когда русский флот, едва смыв с бортов пороховую гарь Синопа, вынужден был затопиться в севастопольской бухте, бессильный противостоять паровым линейным кораблям англичан и французов, жёг сердца патриотов — и Макарова в том числе. Андреевский флаг, впитавший славу Гангута, Чесмы и Наварина, на двадцать лет был изгнан с Чёрного моря. И поэтому в очередной русско-турецкой войне 1877–1878 годов броненосному флоту турок, состоявшему из выстроенных с английской помощью мониторов, противостояли только быстроходные пароходы Добровольного флота, переоборудованные во вспомогательные крейсера.


Макаров командовал тогда пароходом «Константин» с четырьмя минными катерами на борту. Экипажи утлых судёнышек с мужеством камикадзе били в борта турецких кораблей шестовыми минами, а в ночь на 14 января 1878 года спущенные с «Константина» катера «Чесма» и «Синоп» атаковали двумя торпедами стоявший на рейде Батума турецкий сторожевой пароход «Интибах». Обе самодвижущиеся мины попали в цель, «Интибах» затонул, открыв собой длинный — из тысяч и тысяч кораблей и судов — список жертв торпедного оружия, далее непрерывно пополнявшийся в ходе всех войн на море.


И теперь, прибыв на Дальний Восток, адмирал взялся за дело со всей присущей ему энергией. Он организовал траление, разведку и дозорную службу, налаживал взаимодействие флота и берега. Выставлялись линии оборонительных минных заграждений, оборудовались новые береговые батареи, прожекторные посты и посты связи. Всю эскадру изумил поступок Макарова, когда адмирал лично вышел в море на быстроходном не бронированном лёгком крейсере «Новик» на помощь к погибавшему в неравном бою миноносцу «Стерегущий».


Макарова отнюдь не гипнотизировало превосходство японского флота в силах, он совсем не считал русскую эскадру неспособной противостоять противнику и намеревался предложить Того генеральное сражение сразу после введения в строй повреждённых 27 января кораблей. А пока командующий русской эскадрой придерживался активно-оборонительной тактики, призванной сорвать переброску японских войск на материк и держать их флот в постоянном напряжении. В море чуть ли не каждую ночь направлялись отряды миноносцев, владивостокский отряд в составе броненосных крейсеров «Россия», «Громобой» и «Рюрик» получил приказ развернуть широкую рейдерскую войну против судоходства противника (для чего, собственно, эти корабли и были построены).


Макаров ясно сознавал, что вся русско-японская война — это прежде всего война на море, и что её исход решит противоборство флотов. Напрочь лишённый сентиментальности, которая так часто мешает военачальнику посылать своих солдат на смерть[5] (стоит ему только вспомнить, что его подчинённые не просто одетые в форму боевые единицы, но ещё и люди), адмирал считал вполне приемлемыми равные потери в морских боях, поскольку русский флот располагал значительным резервом сил на Балтике.


Возросшая активность русских была немедленно отмечена японцами, но все их действия парировались Тихоокеанской эскадрой. Выставленные на внешнем рейде мины вытраливались, попытки обстрела японским флотом русских кораблей в гавани Порт-Артура встретили решительный отпор. Провалилась и повторная операция по закупорке фарватера брандерами, проведённая японцами 14 марта. Подходящие с моря пароходы своевременно заметила охрана рейда, под интенсивным огнём с моря и с суши два брандера выбросились на берег вблизи Золотой горы, один — у полуострова Тигровый Хвост, а четвёртый затонул на безопасном удалении от входа на внутренний рейд.


Ремонт повреждённых 27 января кораблей продвигался успешно: стоявший в доке крейсер «Паллада» предполагалось ввести в строй в апреле, а заделку пробоин на «Ретвизане» и «Цесаревиче» (к броненосцам были подведены кессоны) завершить в мае. Японский флот блокировал Порт-Артур, но до полного господства на море ему было очень далеко, да к тому же для нейтрализации действий владивостокских крейсеров, причинявших известный ущерб и вызывавших напряжение на коммуникациях, пришлось выделить эскадру броненосных крейсеров адмирала Камимуры.


Сложилось некое подобие неустойчивого равновесия, и чаши весов могли качнуться в ту или иную сторону — например, в случае своевременного прибытия на Дальний Восток 2-й эскадры с Балтики или в случае падения Порт-Артура и гибели 1-й эскадры до подхода подкреплений. И на первый взгляд малозаметным, но очень важным фактором, способным качнуть равновесие в пользу России, и был агрессивный и энергичный вице-адмирал Степан Осипович Макаров. В конце концов, воюют люди, и одно-единственное действие (или бездействие) облечённой соответствующей властью личности способно вызвать очень далеко идущие последствия…

* * *

Предводительница боевой семёрки Хранителей Жизни не ожидала столкнуться во время очередного стандартного патрулирования ни с чем из ряда вон выходящим. Здесь, на окраине Галактики, в пространстве Привычного Мира, давно уже ничего не случалось. Ставшие за столетия обыденными визиты кораблей Технолидеров, неутомимо расширявших свою сферу влияния, — вот, пожалуй, и всё. Ни новых агрессивных форм жизни, которые хоть отдалённо напоминали бы приснопамятных Пожирателей Разума или Каменнолапых, ни серьёзных проявлений самобытной магии. Деятельность Несущих Зло — хвала Королеве Эн-Риэнанте! — в этом районе Познаваемой Вселенной сведена на нет; Жёлтые Искатели не приносили никаких беспокоящих сведений о происходящем в Новорождённых Мирах.


Конечно, требовали внимания развивающиеся Юные Расы — таковых насчитывалось несколько десятков в подопечных Объединению Пяти Реальностях, прежде всего в смежных, — однако и здесь не происходило чего-либо выходящего за рамки вселенских стандартов Восхождения Разума. Обычные войны, обычные миграции народов, обычные периоды потрясений, сменяющиеся временами спокойствия и благоденствия. Правда, стоило помнить Принцип Равновесия, гласивший, что тишина обязательно будет обманчивой, что-нибудь да стрясётся, но пока…


Звёздные Владычицы испытывали чувство, несколько напоминавшее разочарование — ни одна из здешних рас Привычного Мира не восприняла всерьёз магический путь развития. Технодети могли быть довольны — их путь совершенствования Разумных сделался здесь основным. Похоже, Галактика напрочь игнорировала магию как реальное понятие. Оно и понятно — от добра добра не ищут, так зачем же рыться в полуистлевших манускриптах и разбираться в смутных символах, когда наука и техника год за годом приносят свои вполне осязаемые плоды?


Третья планета системы Жёлтой звезды не являлась исключением. Человеческая раса этого Мира, столетие за столетием, тысячелетие за тысячелетием неспешно переползавшая от бронзы к железу, от одного претендовавшего на власть над миром царства-государства к другому, как-то вдруг проснулась и скачкообразно рванулась вперёд по пути технического прогресса. Накопилась критическая масса знаний, приведшая к своеобразному взрыву. На смену опередившим своё время Архимеду и Леонардо да Винчи пришли сотни и тысячи учёных и инженеров, и первые писатели-фантасты всерьёз предрекали грядущую в не столь отдалённом будущем полную власть человека над природой — во всех её ипостасях.


Мудрые Пяти Доменов предполагали, что к данному явлению приложили руку Технолидеры, ну и что из того? Магия не навязывается никому, к ней приходят сами. Но следить за Третьей надо — по прогнозам всё тех же Мудрых, её обитатели вполне могут за кратчайший (особенно по вселенским меркам) срок заполучить очень мощное оружие, способное прекратить само существование этой расы Носителей Разума.


…Это было, как струя ледяного зимнего ветра средь жаркого летнего дня. Где-то рядом, на стыке Миров и измерений, то ли в гиперпространстве, то ли в реальности, проскользнуло нечто зыбкое и трудно осязаемое. Так бывает, когда поблизости проходит направленная куда-то — причём это место назначения может располагаться невообразимо далеко — фантомная копия-призрак. Не слишком необычно само по себе — в Познаваемой Вселенной миллионы Магов, и вероятность в любом месте и в любое время натолкнуться на след творимого чародейства достаточно высока. Но отчего-то Предводительнице сделалось тревожно, хотя немедленно проведённое придирчивое (насколько это позволяла сделать совокупная сила семи Магинь) сканирование близлежащих слоёв Мироздания не выявило ничего настораживающего.


Боевая семёрка Звёздных Валькирий уходила в Астрал. Эски доверяют интуиции, и Предводительница решила сообщить о замеченном явлении Главе фратрии. Окрестности системы Жёлтой звезды нелишне просмотреть ещё раз, и не семью, а семью десятками Магов. В конце концов, стремительное развитие гуманоидной расы Третьей планеты само по себе заслуживает внимания, равно как и всё относящееся к этой планете.


Мелочей при охране Жизни не бывает.

* * *

Несмотря на поздний час, адмиралу не спалось. Пересыщенный информацией, перегруженный мозг отказывался отключаться и переходить в состояние отдыха. Звучно тикали судовые часы, этот звук был единственным, нарушавшим тишину, да и он быстро гас в плотной вате царившей в кают-компании полутьмы. Чуть подрагивала под ногами палуба: пары разведены, машины прогреты, и корабль в любой момент готов сорваться с места и понестись туда, куда пошлёт его воля адмирала. Привычные звуки и запахи — с ними командующий флотом России на Тихом океане сроднился за без малого сорок три года службы, с 17 мая 1861 года, когда двенадцатилетний кадет Степан Макаров впервые вышел в открытое море на клипере «Стрелок».


Адмирал командовал Тихоокеанской эскадрой чуть больше месяца, и каждый день требовал от него максимального напряжения. Мало было переломить упаднические настроения, возникшие после первых успехов японцев (причём переломить не словами и призывами «не пощадить живота за Расею и за царя-батюшку», но реальными делами и ощутимыми успехами). Эскадра поверила в своего командующего, но любая вера нуждается в подкреплении. А сейчас, когда два лучших линейных корабля — новейшие «Ретвизан» и «Цесаревич» — застыли беспомощными левиафанами, зализывая нанесённые гарпунами японских торпед раны, выводить корабли в открытое море из-под огневого щита береговых батарей представлялось крайне неосмотрительным.


Противник явно сильнее, к тому же в строй японского флота вот-вот войдут ещё два первоклассных бронированных крейсера, «Кассуга» и «Ниссин», благополучно прибывшие в Японию и уже укомплектованные командами и снаряжением. Да, дипломаты и военные допустили серьёзную ошибку — корабли эти строились в Италии для Аргентины, а потом вдруг оказались выставленными на продажу любому желающему. Пока в Петербурге судили да рядили, стоит или нет покупать эти великолепные, оснащённые по последнему слову военно-морской техники суда, да прикидывали, сколько кому из ведущих переговоры персон в результате перепадёт, японцы не медлили и проворно заключили с судостроителями соответствующую сделку. Теперь у Того будет четырнадцать броненосных кораблей против девяти русских (шесть у Макарова в Порт-Артуре и три у Иессена во Владивостоке). Ведь два покалеченных в первый день войны броненосца вернутся в строй ещё не завтра…


И ко всему прочему, общий язык с сухопутными генералами найти никак не удавалось, словно они воевали под разными знамёнами и преследовали абсолютно разные цели. Душная атмосфера зависти, интриг и сплетен, а перед ними враг, и враг умелый и опасный, а не какие-то жёлтые макаки, как любят выражаться в генеральских кругах. Японская армия стремительно продвигалась в глубь Манчжурии, возникла реальная угроза блокады Порт-Артура с суши, а скрипучая и ржавая военная машина Российской империи всё никак не могла раскачаться и набрать обороты. А в Петербурге от него, вице-адмирала Макарова, командующего русским флотом на Тихом океане, упорно ждали чуда — вплоть до полного и молниеносного разгрома Того и бомбардировки японских островов.


Макаров верил в победу, но его вера основывалось на точном расчёте соотношения сил противоборствующих сторон. Пока он мог уповать лишь на мины да на ночные рейды миноносцев, высылаемых в море для разведки и, буде возможно, атаки обнаруженных крупных кораблей японцев. Вот и этой ночью восемь миноносцев были направлены к островам Эллиот — имелись сведения, что там сосредоточиваются вражеские войсковые транспорты для десанта на полуостров Гуаньдун. Если японцев удастся обнаружить и атаковать, и атаковать успешно, это будет той реальной победой, которой так не хватает русскому флоту. Слишком много понаделано ошибок и до открытия военных действий, и в начале этой злополучной войны, чтобы вот так запросто переломить ход событий в пользу России.


Адмирал сидел в кают-компании крейсера «Баян», на котором он находился почти постоянно, так что на эскадре привыкли считать «Баян» флагманским кораблём. И это тоже было новым и непривычным — адмиралу положено пребывать на самом мощном корабле и вести за собой флот на сокрушение супостата. Так всегда поступали всё флагманы всех стран — в первую очередь адмиралы флота Её Величества, владычицы морей Британии. А Макаров выходил в море на лёгких крейсерах, — и на «Аскольде», и на «Новике», — пренебрегая многовековыми традициями. Он считал, что боем удобнее управлять со стороны, находясь на быстроходном и достаточно защищённом корабле, отсутствие которого в боевой линии лишь незначительно ослабит общую огневую мощь эскадры. Броненосный «Баян» со своими двумя восьмидюймовыми и восемью шестидюймовыми орудиями, прикрытый бортовой и палубной броней и с ходом в двадцать два узла (больше, чем у тяжёлых крейсеров японцев) подходил для этой цели как нельзя лучше. На нём всегда можно оказаться в нужное время в нужном месте, выйти из-под обстрела для спокойного анализа и оценки обстановки, тогда как адмиральский флаг на корабле первой линии притягивает неприятельские снаряды подобно магниту, делая флагманский корабль основной мишенью для всех орудий всего вражеского флота.


Сидя в одиночестве за столом, освещённым переборочными светильниками, адмирал прихлёбывал обжигающий чай. Может быть, для истрёпанных нервов (хотя со стороны вряд ли кто-нибудь мог предположить, что у командующего вообще есть нервы) лучше было бы выпить стакан рома, но не хотелось туманить сознание алкоголем. И так с ним, с сознанием, творится что-то неладное, какое-то отупение и свинцовая тяжесть, от которой хочется лечь и забыть всё на свете…

* * *

Бесплотная Тень проскользила над городом, крепостью и гаванью с замершими там железными коробочками, битком набитыми местными разумными существами. У них ночь, время отдыха их биологических организмов, и ауры людей тоже спят, как закрывшиеся на тёмное время суток цветы. А Тени нужно отыскать одно-единственное существо среди многих тысяч — именно за этим её сюда и послали.


Упругая струя магии поддерживает и питает Тень, и укрывает её от чересчур любознательных глаз. Нет, эти примитивные там, внизу не представляют для Тени никакой угрозы, они и помыслить не могут о самом её существовании. Опасны другие, на которых Тень едва не натолкнулась по дороге. Но, кажется, и тех удалось обмануть — не зря Тень вели восемь десятков сильных Магов.


Задача у Тени проста и однозначна — найти и воздействовать, после чего Тень просто распадётся, и тогда самое изощрённое чародейство не обнаружит ни малейших следов вмешательства. Так, кажется, вот оно, искомое…

* * *

В дверь кают-компании негромко постучали, и адмирал отвлёкся от размышлений. Его офицеры приучены к самостоятельности, и если уж уединение адмирала в столь позднее время нарушается, значит, причина этому весьма серьёзная.


— Войдите!


— Ваше превосходительство, сообщение с канонерской лодки «Бобр», — вошедший флаг-офицер был безукоризненно выбрит, подтянут и свеж, несмотря на глубокую ночь. Образец флотского офицера, гроза женских сердец. Сам Макаров амурными подвигами никогда не увлекался, жена была его единственной женщиной, да и то, скорее, только лишь потому, что человеку положено иметь семью. Сердце адмирала безраздельно занимали две страсти — море и война, и для других увлечений места там просто не оставалось. Поэтому Макаров не испытывал обычной мужской зависти к тем, кто пользовался успехом у прекрасного пола, он просто отмечал это как факт. Лишь бы службе не мешало, а там — пусть их… Так, канонерка «Бобр» — она сегодня в дозоре по охране внешнего рейда…


— И что «Бобр»?


— На подходах к внешнему рейду замечены подозрительные силуэты неопознанных судов, совершающих странные эволюции. Сообщение подтверждено наблюдателями с Тигрового Хвоста, с прожекторной станции.


— Снова брандеры? Или миноносцы нашего отряда? «Хотя нет, соединение Бубнова должно возвратиться не раньше рассвета, да и в любом случае оно не стало бы крутиться на рейде, рискуя угодить под огонь своих же» — подумал адмирал.


— Никак нет, ваше превосходительство. Судя по всему, японцы (адмирал не любил уничижительного «япошки», и его подчинённые хорошо это знали). Попыток приблизиться ко входу на внутренний рейд не отмечено, только манёвры неподалёку от него. Похоже на минную постановку.


Мины… Что ж, противник далеко не дурак. Такое повторяется едва ли не каждую ночь, а потом тральщики под прикрытием орудий крейсеров и берега тщательно утюжат водную гладь, вылавливая смертоносные подарки. Всё как обычно.


И флаг-офицер терпеливо ожидает привычного распоряжения адмирала: открыть огонь с дозорных судов по таинственным силуэтам, развести пары на «Диане» и «Аскольде» (крейсерах поддержки), тральному каравану приготовиться к выходу и так далее — схема реагирования на подобные японские вылазки сделалась уже рутинной.


Но адмирал молчит. Странное оцепенение охватило его: он вдруг ощутил абсолютную бессмысленность любых своих действий — ведь против него сила, с которой не поборешься. Адмирал помотал головой, отгоняя морок, провёл ладонью по окладистой, разделённой на две половины густой бороде (дань моде и времени) и отдал распоряжение — но совсем не то, которого ожидал лейтенант.


— Эскадре к утру быть готовой к выходу в море. Вельбот к трапу — я переношу флаг на броненосец «Петропавловск». При поступлении любых сведений о наших миноносцах сообщать мне немедля.


— Есть, ваше превосходительство! — флаг-офицер если и был удивлён, то никак этого не выказал. В конце концов, начальству всегда виднее.


…Миноносцы действительно вернулись под утро — вернулись ни с чем. Японские транспорты не только не удалось атаковать, но даже обнаружить. Более того, возвратилось только семь кораблей из восьми — отсутствовал «Страшный», и никто не мог вразумительно объяснить, что же с ним случилось. Погиб ли он, наткнувшись на случайную мину, или просто отстал в ночной темноте — неясно. Во всяком случае, выстрелов или взрывов на возвратившихся миноносцах не слышали, и это вселяло надежду.


Всё прояснилось, когда ранним утром наблюдатели с береговых постов рассмотрели в утренней дымке одинокий русский миноносец, ведущий на подступах к Порт-Артуру отчаянный бой против целой своры японских. Маленький кораблик крутился под выстрелами, яростно огрызаясь, но было очевидно, что ему не устоять — сила солому ломит. И не прорваться — зажали со всех сторон.


Получив сообщение о бое, Макаров приказал «Баяну» немедленно следовать на помощь «Страшному». Красавец крейсер быстро проскочил узкость прохода из внутренней гавани на внешний рейд и, набирая ход и вздымая форштевнем белый бурун, понёсся в море. Густой дым из четырёх его труб свивался в одну клубящуюся гриву и низко стелился над водой. Наблюдая за удалявшимся кораблем в бинокль, адмирал пожалел, что он сам не находится сейчас на борту «Баяна». Но сожаление было каким-то мимолётным и быстро исчезло, раздавленное всё тем же непонятным ощущением бессилия перед чем-то неумолимо надвигавшимся.


Макаров встряхнулся, с силой проведя ладонью по лицу — не хватало ещё, чтобы его состояние заметили стоящие на мостике «Петропавловска» офицеры. Что за чушь, он никогда не был суеверным. И сейчас всё правильно, он на флагманском броненосце, здесь его штаб, в составе которого находится великий князь Кирилл Владимирович, да и другие высокопоставленные персоны. Всё идёт именно так, как и должно идти. Военный механизм пришёл в движение, остаётся только правильно им управлять. Бой же от него никуда не денется — эскадра уже развела пары и вытягивается на внешний рейд. В море выходят все боеспособные корабли: броненосцы «Петропавловск», «Полтава», «Севастополь», «Победа», «Пересвет» и крейсера «Аскольд», «Диана» и «Новик» с миноносцами.


Вставало солнце 31 марта 1904 года.

* * *

Когда «Баян» подоспел к месту боя, всё было уже кончено — изрешеченный снарядами «Страшный» пошёл ко дну. Русский крейсер отогнал беглым огнём японские миноносцы и подобрал с воды нескольких уцелевших членов экипажа «Страшного». И это всё, что удалось сделать, — из утреннего тумана, хищно поводя стволами многочисленных пушек, появились четыре японских крейсера: «Йосино», «Такасаго», «Кассаги» и «Читосе». «Баян», отстреливаясь и лавируя, чтобы затруднить врагу пристрелку, начал отходить к Порт-Артуру, навстречу выходящей в море эскадре.


Русские корабли вытянулись кильватерной колонной, задирая вверх жерла башенных орудий. Крейсера шли второй колонной, и «Баян» занял свое место во главе крейсерского отряда. Броненосцы выдохнули дружный бортовой залп, прозрачный утренний воздух дрогнул, разрываемый десятками урчащих стальных заострённых цилиндров, и у бортов японских кораблей вода взметнулась вверх десятками высоченных кипящих гейзеров. Недолёт. Среди вздымавшихся белопенных водяных столбов японцы с похвальной резвостью развернулись и отступили, и тут же справа показался другой их отряд.


Это были старые броненосные крейсера, ветераны войны с Китаем: «Мацусима», «Итцукусима» (под флагом контр-адмирала Катаока) и «Хасидате» с бывшим китайским (а ныне трофейным) броненосцем «Чин-Иен». Ход «старики» имели незначительный, по огневой мощи они ни в коей мере не могли соперничать с русской эскадрой, и Макаров ощутил настоящий охотничий азарт. Ночной рейд не принёс успеха, более того, погиб «Страшный», так что если сейчас удастся на глазах у всей эскадры отправить на дно хотя бы один японский корабль (пусть даже далеко не из лучших), то с противником они будут квиты.


Расстояние до кораблей адмирала Катаока медленно, но верно сокращалось. Двенадцатидюймовые башни русских броненосцев натужно выхаркивали плевки тяжёлых снарядов. Стальные туши со скрежещущим воем ввинчивались в воздух и неслись к цели с тем, чтобы разодрать вражеский борт и лопнуть в корабельных внутренностях огненной смертью. Над палубой «Хасидате» взметнулся широкий пламенный язык и потёк чёрный дым.


— Горит, ваше превосходительство! — голос флаг-офицера полнило торжество.


— Вижу, — коротко бросил Макаров, не отрываясь от бинокля. — Усилить огонь!


Шесть шестидюймовых бортовых орудий «Петропавловска» — четыре башенных и два казематных — присоединили свои голоса к рёву главного калибра. Целый лес всплесков окружал японские крейсера. Глаза наблюдателей отмечали попадания — одно, второе, третье… Ответные снаряды бессистемно падали на значительном удалении от русских броненосцев — чаша весов всё явственней клонилась в пользу Тихоокеанской эскадры. В рубке «Петропавловска» повисло напряжённое молчание, готовое взорваться ликующими криками. Никому из стоявших на мостике флагманского корабля людей в военной форме и в голову не могла придти мысль, что там, среди судовых конструкций, сокрушаемых яростной мощью горячих пироксилиновых газов и рвущих всё и вся зазубренных кусков металла, превращаются сейчас в кровавые ошмётки такие же точно существа, как и они сами. Юные Расы — это жестокие дети, зачастую не отдающие себе отчёта в том, что же они творят…


И в это время с другого борта прорисовались серые силуэты больших кораблей, тащивших за собой длинные космы дыма — верный признак полного, форсированного хода. На сцене (где артисты умирают по-настоящему) появились новые действующие лица — главные силы адмирала Того.


Шесть новейших броненосцев, рождённых на британских верфях (услуги английских повивальных бабок были оплачены золотом китайской контрибуции), шли наперерез, намереваясь отсечь русских от Порт-Артура и навязать им бой вдали от береговых батарей крепости. За ними торопились лёгкие крейсера — до десятка, и отряды миноносцев.


Макаров опустил бинокль. Да, это они. Адмирал Того сильнее раза в полтора, и бой в открытом море принимать невыгодно. Холодный расчёт военачальника брал верх над азартом охотника — стволы артурских батарей сводили на нет перевес японского флота, и пренебрегать такой поддержкой было нельзя. Уже впившиеся в добычу клыки приходится разжимать — иначе эти самые клыки тебе запросто могут выбить.


— Поднять сигнал «К повороту!». Возвращаемся, — приказал командующий флотом.


— Есть, ваше превосходительство!


Русская эскадра ложилась на обратный курс.


— Жаль, Степан Осипович, не получилось запечатлеть с натуры весьма эффектное полотно. Мне ещё не доводилось рисовать тонущие боевые суда…


Макаров обернулся на знакомый голос. Художник стоял рядом с ним на мостике «Петропавловска» с кипой листов бумаги, на которых он делал наброски. Адмирал заметил горящие глаза Верещагина — интеллигент сожалел об упущенной возможности лицезреть картину гибели людей (пусть даже врагов) и перенести её на бумагу. Всё мы, в сущности, первобытные дикари, и под тончайшим лаком цивилизованности дремлют кровожадные первобытные инстинкты… Макарову вспомнилась картина Верещагина «Апофеоз войны» — груда черепов на фоне выжженной пустыни. Было в этой картине нечто мистическое, отличавшее её от других творений живописца — от обычных батальных сцен с пороховым дымом и блеском штыков.


— Не стоит сожаления, Василий Васильевич, — успокоил он художника, — полагаю, что подобных возможностей у вас ещё будет преизрядно. Война только начинается, и ещё очень многим кораблям суждено затонуть.


Очертания береговых сопок делались всё чётче — эскадра приближалась к внешнему рейду. Японцы сбавили ход и отставали — Того уже имел опыт общения с артиллерией Порт-Артура и отнюдь не горел желанием подставлять бронированную шкуру своих линейных кораблей под когти береговых орудий.


«Ничего, — подумал Макаров, — дай срок. Починим „Цесаревича“ с „Ретвизаном“, и тогда посмотрим, кто кому покажет хвост…»


Артиллерийский огонь прекратился. Расстояние между противниками возросло, и не имело смысла попусту выбрасывать в море снаряды. В узкости прохода во внутреннюю гавань уже суетились шустрые буксиры, готовясь помочь протолкнуть сквозь игольное ушко громоздкие тела броненосцев.


«Не удалось посчитаться за „Страшный“…» — промелькнула мысль и оборвалась, потому что стальная громада «Петропавловска» весом в одиннадцать с половиной тысяч тонн вдруг подпрыгнула под ногами адмирала.


В корабельное брюхо ударил исполинский молот. Броненосец задрожал, словно охваченное смертным ужасом живое существо, окутываясь чёрным дымом и паром из разорванных магистралей. Море, до сих пор служившее опорой корпусу корабля, взбесилось и рванулось во вспоротое днище стаей голодных хищников, спешащих завладеть добычей.


Второй взрыв, гораздо более мощный и сокрушительный, последовал за первым. «Носовые погреба…» — успел подумать адмирал, падая со вставшего на дыбы мостика вниз, туда, где в клокочущей воде среди обломков барахтались кричащие люди.

* * *

— Прекрасная работа, Мегадер. Ваша Тень управилась превосходно. И магическая маскировка — весь домен Хранителей, да что там, всё Объединение Пяти не сможет выявить вмешательства! Ведь всё произошло предельно естественно…


— Благодарю, Полковник Эддарис.


— Не стоит благодарности, Майор. Похвала вполне вами заслужена. Теперь, когда возмущающий фактор устранён, исход войны можно полагать предрешённым?


— Думаю, да. Однако контролировать дальнейший ход событий стоит. Мало ли какие ещё случайности могут возникнуть…

* * *

Весна 1904 года в Санкт-Петербурге выдалась дружной. В апреле как-то разом стаял снег, и под птичий щебет на деревьях набухли и лопнули почки, выстрелив клейкой юной листвой. Хмурую серость петербургского неба сменила вешняя голубизна, в лужах отражалось солнце, и купавшиеся в этих лужах деловитые взъерошенные воробьи дробили его на бесчисленные сияющие капли.


Наташа сидела на скамейке у памятника Екатерине Второй перед Александринским театром и безмятежно жмурилась, слегка приподняв лицо навстречу тёплым и ласковым лучам. С тёплой муфтой девушка уже рассталась, хотя меховую шубку и зимнюю шапочку ещё не сменила на что-нибудь более соответствующее погоде и времени года. Девятнадцать лет — прекрасный возраст, когда все беды кажутся преходящими и несерьёзными, когда небо по-особому голубое, а весенние запахи так щекочут ноздри. Да и о чём она могла особенно беспокоиться? Хорошая, крепкая и обеспеченная семья, где никто никогда ни на кого не повышал голоса. Отец, инженер-путеец, зарабатывал достаточно, чтобы позволить жене заниматься домом и детьми и снисходительно относиться к фантазиям Наташи, мечтавшей о театре, музыке, пении и карьере актрисы. Впрочем, мечты эти были очень размытыми и неопределёнными — так, искания молодой души.


Мама же, напротив, воспринимала устремления дочери очень серьёзно, одобряла их и не считала ребячеством. Именно мама подыскала для Наташи бывшую провинциальную певицу, даму закатного возраста, которая давала девушке уроки вокала и игры на фортепьяно. Анна Сергеевна — так звали бывшую жрицу сцены — видела, что особого таланта у Наташи нет, что вряд ли ей удастся потрясти избалованное петербургское общество, что максимум, чего добьётся девушка — это определённые успехи в домашнем музицировании, но благоразумно держала своё мнение при себе. Зачем обижать кого-то, да ещё рисковать при этом вполне приличным заработком?


И Наташа жила в своём собственном, ей же самой придуманном мире, и все заботы мира большого до неё просто не доходили. Иногда отец начинал говорить за ужином о забастовках мастеровых и волнениях среди железнодорожников, об общем «нестроении» в государстве российском, но дочь пропускала эти разговоры мимо ушей — её это ни в малейшей степени не интересовало. Даже начавшаяся и идущая где-то далеко, на восточной окраине империи война не занимала Наташу, в отличие от её младшего брата-гимназиста Володи, буквально бредившего сводками с театра военных действий и донимавшего домашних красочными рассказами о побегах одноклассников, одержимых желанием «надавать по сопатке подлым япошкам», на маньчжурский фронт.


Правда, с тех пор, как в жизни Наташи появился Андрей, война приблизилась и сделалась гораздо более реальной. Молодой мичман российского флота служил в Кронштадте, рядом с Петербургом, но такие же точно юноши уже гибли на Дальнем Востоке под японскими снарядами. Чувство симпатии к Андрею — его, это чувство, вполне можно было назвать первой любовью, — повлекло за собой вторжение в уютный внутренний мир девушки чужого и грубого большого мира, который на деле оказался куда более жесток, чем на красивых картинках в журнале «Нива». И всё-таки война была далеко — пока далеко.


Свободное время, на недостаток которого жаловаться не приходилось, Наташа проводила в прогулках по Невскому и вообще по Петербургу. Она любила архитектуру северной столицы, более того, творения зодчих восемнадцатого и девятнадцатого веков вызывали в ней чувство почти религиозного восхищения.


К самой же религии отношение у девушки было несколько странным. Она любила заходить в храмы, особенно в собор Александро-Невской Лавры, но вряд ли её можно было назвать истово верующей — по канонам православной церкви. Она не разделяла вошедших в моду материалистических убеждений, верила, что существует нечто Высшее, поставленное всемогущей Судьбой над людьми, над их страстями и чаяниями, но отнюдь не разделяла догматов христианской веры. Странно, если принять во внимание набожность Наташиной матери и степень её влияния на дочь.


Давно, ещё в детстве, девочке снились странные сны — прекрасный мир, населённый людьми (или богами?) в струящихся одеждах цвета неба, среди которых она чувствовала себя равной меж равных. Она видела…


…Звёзды, звёзды, звёзды… Звёзды без счёта… Голубые молнии и слепящие белые вспышки… Ощущение Силы, переполняющей всё моё существо, Силы, способной гасить эти звёзды…


Потом, по мере взросления, детские сны ушли и сменились куда более земными.


Что искала она внутри церквей? На этот вопрос Наташе трудно было бы ответить. Её угнетал и даже страшил полумрак, суровые лики святых на иконах, запах растопленного воска и ладана — и одновременно манило пламя свечей и пение хора. Скорее всего, её привлекла трепетная нить настоящей веры, дрожавшая под церковными сводами. Или девушка пыталась отыскать что-то своё, безвозвратно ушедшее и затерявшееся в глубинах памяти?

* * *

Пыхтящий пароходик с высокой тонкой трубой, походившей на поставленную стоймя папиросу, входил в устье Невы. Если по заливу пароходик полз без особых затруднений, то для преодоления течения могучей реки ему пришлось напрягать все свои невеликие силы. В Петербурге наступало время белых ночей, и раннее-раннее утро походило на обычный для Питера бессолнечный день.


Публики на борту следовавшего из Кронштадта в Петербург парохода было немного — несколько рабочих, чиновник морского ведомства в мундире с блестящими пуговицами, донельзя довольный своей особой, двое направлявшихся в отпуск боцманматов из Учебного отряда и молодой офицер в звании мичмана.


Андрею Сомову не было никакого дела до своих случайных попутчиков. Молодой человек целиком пребывал в состоянии приподнятости и одновременно погруженности в собственные мысли. Для обоих этих состояний основания имелись достаточно веские — мичман получил трёхдневный отпуск «для улаживания береговых дел» перед тем, как отправиться к новому месту службы, а именно на достраивающийся броненосец «Орёл», четвёртый корабль серии «Бородино» — новейших и самых мощных кораблей российского военно-морского флота.


Что же касается «береговых дел», то их у молодого мичмана по сути-то и не было. Родственников в Петербурге Андрей не имел, но это его только радовало — всё свободное время, свалившееся на него нежданно-негаданно, он мог посвятить той, по которой успел уже порядком соскучиться. Кронштадт от Петербурга хоть и близок, но всё же дальше, чем того хотелось бы, а служба есть служба, и от неё никуда не денешься.


Зато теперь он имел полное право предвкушать, как поднимется по парадной лестнице на третий этаж знакомого дома на Староневском, повернёт ручку звонка под бронзовой табличкой с выведенной на ней вязью надписью «Инженер И.П.Егоров» и будет с замиранием сердца прислушиваться, какие шаги послышатся за массивной дверью — тяжеловатые горничной Лизаветы или лёгкие и быстрые её. Да, не забыть бы купить цветы…


Но кроме дел сердечных мичмана в немалой степени занимало его ближайшее будущее. «Орлу» вместе с тремя другими новейшими броненосцами предстояло составить основное боевое ядро снаряжающейся для похода на Дальний Восток 2-й Тихоокеанской эскадры под командованием вице-адмирала Рождественского, загодя произведённого прессой в ранг национального героя. Дела на восточной окраине великой империи шли, мягко говоря, неважно, но Сомова это ни в коей степени не смущало. Непоколебимо уверенный в силе овеянного славой многочисленных побед русского оружия, мичман считал все неудачи временными, возникшими лишь из-за неблагоприятного стечения обстоятельств.


Вот подойдёт к Порт-Артуру 2-я эскадра, соединится с 1-й и погонит японцев поганой метлой до самого Токио! И ему, молодому флотскому офицеру двадцати трёх лет от роду суждено принять участие в этом славном деле! И кроме того, сам переход — сколько новых стран и новых впечатлений! А когда он вернётся из похода (быть может, украшенный шрамом от осколка японского снаряда на мужественном лице), тогда можно будет просить руки Наташи у её очень серьёзных родителей. Правда, морским офицерам до получения лейтенантского чина запрещалось жениться (ибо считалось, что на мичманское жалованье содержать семью подобающим образом никак не можно, да и вообще для такого серьёзного шага как женитьба молодой человек, не дослужившийся до лейтенантского звания, в принципе не может обладать должной солидностью), но уж о помолвке-то речь заводить не грех. Тем более что получить вожделенные лейтенантские погоны для героя победоносной войны вряд ли будет так уж сложно.


Основное преимущество молодости — это непоколебимая уверенность в том, что всё достижимо и доступно, что весь мир предназначен только тебе, и что всё непременно обязано устроиться самым наилучшим образом. Это уже потом, вместе с набитыми на жизненном пути синяками и шишками приходит опыт (зачастую горький), а в двадцать с небольшим всё (как правило) смотрится исключительно в розовом цвете…

* * *

Эскадра была потрясена почти мгновенной гибелью флагманского корабля вместе с адмиралом и почти всей командой. Бережно взращиваемые надежды рассыпались прахом, рушилось всё, с таким трудом налаженное Макаровым.


В первые минуты после взрыва команды русских кораблей охватила самая настоящая паника, усугублявшаяся тем, что никто не понимал истинной причины катастрофы. Мины? Или, может, подводные лодки? Об их возможном наличии у японцев слухи расползались давно. А тут ещё грохнул взрыв под броненосцем «Победа» (правда, этот корабль отделался незначительными повреждениями и вскоре вернулся в строй — его артиллерийские погреба не сдетонировали, они взорвались только на «Петропавловске»). И эскадра выплеснула свой страх и свою беспомощность с яростным огнём из всех калибров, паля в воду и во все стороны.


Снаряды рикошетировали от воды и свистели над палубами, грозя поразить своих же. Часть снарядов рвалась в орущем человеческом месиве, оставшемся на месте гибели «Петропавловска», убивая и калеча чудом спасшихся.


Японский флот, маневрируя вне досягаемости береговых орудий, бесстрастно взирал на происходящее.


…31 марта 1904 года надежды на чудо утонули в водах Жёлтого моря вместе с человеком, на которого эти надежды возлагались. Русская эскадра вновь укрылась в гавани, растеряв всю ту уверенность в своих силах, которую она успела обрести при Макарове. Не изменил создавшегося положения даже «чёрный день японского флота», 2 мая 1904 года, когда на русских минах под Порт-Артуром (на которых мелом были написаны фамилии моряков, погибших на «Петропавловске», — в том числе и фамилия Макарова) одновременно подорвались два первоклассных японских броненосца «Хатсусе» и «Ясима» (первый погиб на месте, а второй затонул по дороге в базу), а броненосный крейсер «Кассуга» молодецки протаранил и потопил свой же лёгкий крейсер «Йосино». Адмирал Того был строго наказан за самоуверенность и возникшее у него пренебрежение к противнику, однако русским это не особенно помогло.


Случилось непонятное главное — адмирал Макаров, опытный минёр, превосходно осведомленный на основе личного опыта о разрушительной мощи минного оружия и своевременно проинформированный о странных маневрах японских кораблей на внешнем рейде Порт-Артура, не предпринял никаких мер. Более того, он слепо и обречённо повёл эскадру прямо на минное поле (притом, что нужды в экстренном её выходе в море не было никакой).


Чёрные эски даже не пытались сгладить неизбежное проявление Закона Равновесия, вызванное нестандартной катастрофой — зачем настораживать наблюдателей? Гибель двух новейших японских линейных кораблей с лихвой компенсировала потерю одного русского броненосца (кстати, далеко не лучшего). Сам факт потери «Петропавловска» отнюдь не был роковым: истинно непоправимым событием стала смерть одного-единственного человека среди сотен людей на борту флагмана.


Естественность хода событий соблюдалась: обычная война внутри Юной Расы Носителей Разума, с обычными ошибками и потерями с обеих сторон, с обычными случайностями — ну какое тут вмешательство? «Сценаристы» тщательно отслеживали даже незначительные мелочи, которые могли бы оказать хоть малейшее негативное влияние на реализацию Плана Проникновения.


Адмирал Витгефт, возглавивший эскадру после гибели Макарова, не вёл никаких активных действий на море, ссылаясь на очевидное неравенство сил. Воспользовавшись этим, японцы ещё в конце апреля беспрепятственно высадились у Бицзыво, в середине мая прорвали оборонительную позицию русских на Цжиньчжоуском перешейке и в июле начали осаду Порт-Артура.


2-я Тихоокеанская эскадра ещё даже не вышла на Дальний Восток, а над 1-й эскадрой уже нависла угроза неминуемой и бесславной гибели прямо в гавани Порт-Артура. Единственным выходом оставался прорыв во Владивосток, но Витгефт, вышедший с эскадрой 10 июня, повернул назад при одном появлении на горизонте японского флота (несмотря на то, что повреждённые «Цесаревич», «Ретвизан», «Победа» и «Паллада» уже вернулись в строй). И только 28 июля, когда первые снаряды японских полевых батарей уже рвались на рейдах, Витгефт, подчиняясь категорическому приказу наместника Алексеева, снова вышел в море — без малейшей надежды на успех прорыва.

* * *

— Похоже, мы имеем дело с той самой случайностью, о которой ты говорил, Мегадер. Прорыва флота Выбранной страны из обложенной войсками Островной империи крепости в безопасное место нельзя допустить — в этом случае планируемый нами исход войны, то есть победа островитян, окажется под вопросом.


— Полностью с вами согласен. Однако нет причин волноваться — соответствующее воздействие будет предпринято.

* * *

Гуляние по Петербургу во время белых ночей — это чудо чудное и диво дивное, особенно если рядом с тобой находится человек, мысли о котором занимают в твоей голове очень много места.


Конечно, девушке из приличной семьи не пристало бродить по ночам даже в обществе потенциального жениха, но оценить завораживающую магию северной столицы можно и в те часы, когда вечерний полусумрак только сменяется собственно белой ночью. И Летний сад одно из самых лучших для этого мест.


Наташа и Андрей вошли в Летний сад с набережной Невы, куда они попали, пройдя не спеша по Литейному от Невского. Шуршала листва деревьев, по дорожкам фланировали пары из числа «чистой публики», и мраморные лики древних богов и героев равнодушно следили за вечной игрой человеческих страстей, подогретой таинственным полусумраком и ощущением нереальности окружающего.


Между молодыми людьми ничего ещё не было сказано из тех вечных слов, каковые крутились на языке у обоих, и они оба по большей части молчали — им этого было вполне достаточно. Ощущение близости друг к другу, дрожь, пробегавшая по всему телу при случайном соприкосновении рук, непередаваемое ощущение того, что ты любишь и любим (любима) — слова в таком случае излишни. За проведённые вместе три дня (это был последний вечер, завтра ранним утром мичману надлежало отбыть в Кронштадт к новому месту службы) они вдоволь наговорились обо всём — о том, что ждало Андрея, о том, к чему стремилась Наташа и о том, как всё будет здорово после того, как закончится эта нелепая война и снова наступят прежние времена. Ни Андрей, ни Наташа и мысли не допускали, что мичман Сомов может погибнуть — плохое может случиться с кем угодно, но только не с ним. И в этом тоже состоит преимущество молодости, свято верующей только в хорошее.


Они были вместе с утра до позднего вечера, а потом Андрей, проводив Наташу до дома, спешил на Лиговский, где обитал его приятель из молодых корабельных инженеров Сергей Завалишин — им обоим предстояло отправиться на «Орле» на Дальний Восток.


Замена привычного марсофлотам[6] паруса на пар и внедрение на боевых кораблях массы всяческих других мудрёных штуковин вроде электричества потребовали появления судовых технических специалистов, и хотя морские строевые офицеры из дворян ещё посматривали искоса на выходцев из разночинцев, между мичманом Сомовым и инженером Завалишиным сложились дружеские отношения. Более того, Сергей сделался кем-то вроде поверенного в сердечных делах своего приятеля, хотя сам он относился к любви и связанными с этим чувством переживаниями несколько иронично. Завалишин жил в мире цифр и чертежей, свободно оперировал тактико-техническими данными кораблей русского, японского и прочих флотов, водоизмещением и скоростью хода боевых судов, толщинами бортовой и палубной брони, калибрами орудий и углами обстрела башен главного и вспомогательного калибра и считал это своё увлечение главным делом жизни.


Инженер искренне считал, что в условиях непрерывно ускорявшегося технического прогресса и внедрения всё новых и новых изобретений ума человеческого в повседневную жизнь именно техника является тем новоявленным божеством, которому стоит возносить молитвы. А что до амурных дел, так это для курсисток и любительниц женских романов. Впрочем, причина такой прохладности Сергея к прекрасному полу объяснялась до смешного просто — не пришло ещё его время, и не появилась та, ради одной улыбки которой стоило позабыть все на свете уравнения остойчивости и постулаты теории кораблестроения.


Наташа и Андрей добрели до выхода из Летнего сада в сторону Инженерного замка, и оба одновременно внутренне вздохнули. Неумолимое время убегало и убегало, пора было возвращаться привычной дорогой по Садовой на Невский и дальше по центральному проспекту северной столицы к Староневскому.


Молодые люди только-только вышли из сада, кинув последний взгляд на пруды, как перед ними возникла словно из-под земли выросшая цыганка неопределённых лет. Ничего необычного в её облике не было: широкая цветастая юбка, монисто на шее поверх тёмной кофты и цветная же косынка на чёрных как смоль волосах. Вероятно, она давно уже углядела выходившую из Летнего сада парочку и профессионально оценила её с точки зрения возможности заработка. Влюблённые — а то, что молодой морской офицер и юная девица таковыми и являлись, определялось с первого беглого взгляда, особого таланта психолога и физиономиста здесь не требовалась, — это самая что ни на есть благодатная клиентура для гадальщиц и предсказательниц. Не нужно даже особо напрягаться: знай мели то, что юноша с девушкой хотят услышать, — всё очень просто.


И цыганка уже плела привычную паутину слов «дай-погадаю-судьбу-узнаю-что-на-сердце-что-под-сердцем», но, подняв глаза и всмотревшись в лица Наташи и Андрея, она внезапно осеклась на полуслове и сникла — словно птица, которой резко подрубили крылья.


Наташу обдало пронзительным холодом, хлынувшим из широко распахнувшихся глаз цыганки, холодом той чёрной пустоты, в которой плавают звёзды. Однако Андрей ещё ничего не замечал.


— Ну что же ты, право! — добродушно обратился он к гадалке. — Расскажи-ка нам, что нас ждёт, пожалую целковым, — и мичман вытянул из кармана рубль.


А в глазах цыганки заплясало тёмное пламя, её липкая скороговорка «яхонтовый-бриллиантовый-позолоти-ручку» оборвалась. Теперь уже и Андрей заметил что-то неладное в поведении дочери фараонова племени.


Исчезло шутовство, голос гадалки изменился — в нём появились металлические оттенки. Лицо же её, доселе светившееся лукавством, сделалось неподвижным и посерело.


— Тёмно, ой темно… — бессвязно забормотала она. — Не человеку заглядывать в такие бездны… Не пойдёте вы рядом сейчас, ибо уже прошли свою дорогу, и не здесь, а под солнцем иным… Не кончено искупление, и не скоро дочь родителей отыщет, хоть и старается она… И верьте только, и берегите… И не тронет вас ни меч, ни стрела, ибо назначено вам, и даже… И рождаться вам снова и снова, до конца Круга…


Оборвав свою странную речь на полуслове, цыганка вдруг резко крутнулась на каблуках — широкая юбка разлетелась веером — и бросилась прочь через мостовую, так и не протянув руки к деньгам, которые ей предлагал Андрей.


С Садовой, цокая подкованными копытами, вылетел лихач. В коляске сидело несколько расхристанных краснолицых мужчин и растрёпанных залапанных девиц. Весёлая компания горланила вразнобой нечто малоразборчивое, но громкое. Купечество гуляло во всю ширь русской души, так, как оно понимало настоящую гульбу: с морем шампанского, с песнями, с кафешантанными девками, с криками и с бешеной скачкой по гулким булыжным мостовым.


Всё дальнейшее произошло настолько стремительно, что глаз не ухватил деталей случившегося. Бежавшая через дорогу цыганка и высекавший подковами искры громадный всхрапывающий жеребец встретились на середине улицы. Кучер не смог сдержать стремительного разбега; конь сбил гадалку широкой грудью, подмял, прошёлся по бессильно упавшему телу всеми четырьмя копытами; и коляска замерла, упершись задними колёсами в смятую человеческую фигуру в цветастой юбке — передние перекатились через сбитую женщину.


Закричали люди. Кучер ошалело крутил головой (то, что он вдребезги пьян, было заметно даже издали), разинув рот и выпучив осоловевшие глаза. Кто-то из седоков замысловато выругался и полез за кошельком, сетуя на прерванное развлечение и надеясь по привычке уладить неприятность деньгами.


Андрей с Наташей и сами не заметили, как оказались рядом с остановившейся коляской — первыми из всех прохожих. Цыганка лежала под колесом лицом вверх, какая-то нелепая, словно сломанная кукла. Глаза её уже остекленели, а из уголка губ на шею и грудь сбегала тонкая кровяная струйка. Наташа зажала рот ладошкой, давя невольный вскрик.


К месту происшествия спешил, придерживая левой рукой шашку, ражий городовой, и на лице его ясно читалось предвкушение мзды.


До дома Наташи молодые люди добрались в молчании, и даже их прощальный поцелуй отдавал горечью. Между мичманом и девушкой поселилась тень тайны, и от тайны этой веяло холодом, которого юность не понимала и не принимала.

* * *

На прорыв двинулись все лучшие силы Тихоокеанской эскадры — шесть броненосцев и четыре крейсера (кроме «Баяна», незадолго до этого повреждённого при подрыве на мине). У Того было восемь тяжёлых кораблей (четыре броненосца и четыре броненосных крейсера) и значительное количество лёгких крейсеров и миноносцев. Однако по непонятному замыслу японского адмирала в бою участвовал лишь первый броненосный отряд из шести единиц (броненосцы «Микаса», «Асахи», «Фудзи», «Сикисима» и броненосные крейсера «Кассуга» и «Ниссин»). Остальные корабли блокадного флота во время боя держались вне сферы огневого контакта и на ход и исход сражения никак не влияли. У Витгефта имелись реальные шансы на успех — противник обладал бОльшим эскадренным ходом, однако в дуэли шесть против шести у русских было преимущество в тяжёлой артиллерии.


…Эскадра вытягивалась на внешний рейд и выстраивалась там мучительно медленно, словно человек, всячески оттягивающий предстоящую ему донельзя неприятную процедуру. Начав движение в пять часов утра, русские корабли вышли в открытое море только около девяти.


Адмирал Витгефт сидел в кресле на мостике «Цесаревича» и сумрачно разглядывал кильватерный строй своей эскадры. Он молчал, и вообще атмосфера на флагманском корабле царила такая, словно все дружно собрались на собственные похороны.


Противник появился на горизонте в половине двенадцатого, когда Порт-Артур остался уже далеко позади. Броненосцы адмирала Того двигались на пересечку курса русской эскадры и открыли огонь с предельной дистанции в двадцать минут первого. Первые тяжёлые снаряды пророкотали над волнами и подняли первые водяные столбы. Когда дистанция сократилась, русские линейные корабли ответили, и вскоре вся боевая линия непрерывно полыхала вспышками орудийных залпов.


Первый период боя оказался суматошным и беспорядочным. На «Цесаревиче» несколько раз меняли курс, обходя некие плавающие предметы, принятые за мины. Того, пытавшийся охватить голову русской эскадры для концентрации огня по флагману, принял эволюции русских за хитрый маневр, предназначенный для прорыва под кормой его броненосного отряда, засуетился, перемудрил сам себя и в результате развернул строй своих кораблей и начал расходиться с Тихоокеанской эскадрой контркурсами. И разошёлся.


Оказавшиеся под интенсивным обстрелом концевые русские крейсера не стали состязаться с противником в артиллерийской мощи, а просто отвернули и выскочили из-под огня. Длившийся около двух часов бой оборвался.


Ни один из кораблей Витгефта не получил сколько-нибудь значительных повреждений, а путь во Владивосток был открыт. Правда, пользуясь преимуществом в скорости хода, японцы, насилуя машины своих кораблей, через два часа настигли противника, но бой всё-таки шёл на равных. Обе стороны засыпали друг друга снарядами, сосредоточив огонь на флагманских кораблях (в ходе боя «Цесаревич» получил девятнадцать попаданий, тогда как в «Микаса» русским удалось влепить двадцать два крупных снаряда). Но…


До сих пор остаётся загадкой, почему Витгефт со штабом находился на открытом верхнем мостике «Цесаревича» вместо того, чтобы укрыться за бронёй боевой рубки — ведь такое диктовала простая логика. Приписываемое ему выражение: «Не всё ли равно, где умирать…» кажется несколько странным. Ну не будет идущий в сечу латник снимать доспехи и оставаться в одной полотняной рубахе — это же просто нелепо! И тем не менее…


Здесь, на мостике, его и настиг двенадцатидюймовый фугасный снаряд, искрошивший и самого адмирала, и его штабных. Почти в то же время русский снаряд врезался в палубный настил «Микаса» перед входом в боевую рубку и завертелся, словно пытаясь прогрызть палубу. Адмирал Того, замерший у просвета боевой рубки, остановившимися глазами следил за ворочавшимся в нескольких шагах от него трёхсоткилограммовым чудовищем, готовым вот-вот обернуться вихрем всеуничтожающего пламени. Но снаряд повертелся и затих — не взорвавшись. Случайность, каких немало происходит и на войне, и вообще в жизни…


«Цесаревич» же некоторое время спустя (через полчаса после гибели Витгефта) получил в боевую рубку ещё один крупнокалиберный снаряд, осколками которого был ранен командир броненосца капитан 1-го ранга Иванов и заклинен рулевой привод. Броненосец покатился влево, приведя в смятение весь строй русской эскадры. На нём был поднят сигнал о передаче командования младшему флагману Ухтомскому на «Пересвете», но тот не сумел должным образом этот сигнал отрепетовать. Снасти на «Пересвете» были повреждены, что делало невозможным поднятие обычного флажного сигнала, а прикреплённые к поручням мостика флаги остались незамеченными с других кораблей эскадры. Радиотелеграфом же никто не догадался воспользоваться, равно как и не попытался известить эскадру о передаче командования любым другим возможным способом. Снова случайность…


Бой был проигран русскими, хотя Тихоокеанская эскадра не только не понесла потерь, но даже не имела непоправимых повреждений, а адмирал Того уже отдал приказ японскому флоту отходить в Сасебо.


Не спас положение и отчаянный бросок третьего флагмана, контр-адмирала Рейценштейна, поднявшего на крейсере «Аскольд» сигнал: «Следовать за мной!» и устремившегося на прорыв. За «Аскольдом» последовал только «Новик», оба корабля прорезали строй японских крейсеров и пропали в темнеющем море. Броненосцы же этот сигнал игнорировали и продолжали беспорядочным стадом отступать к Порт-Артуру, никем не управляемые. Тем не менее, они отбили суматошные ночные минные атаки японцев и добрались до своей гавани — до последней гавани. Под покровом ночи «Цесаревич», «Диана» и несколько миноносцев, отделившись от эскадры, дошли до нейтральных портов, где и благополучно разоружились до конца войны: «Цесаревич» с тремя миноносцами в Циндао, «Аскольд» и «Грозовой» — в Шанхае, «Диана» — в Сайгоне. Китайский нейтралитет не спас от захвата японцами в Чжифу миноносец «Решительный» — прав тот, кто сильнее. Геройский «Новик» (единственный корабль, попытавшийся всё-таки достичь Владивостока) добрался до Сахалина, там был настигнут противником и затоплен своей командой после отчаянного боя близ Корсаковского поста.


Вышедший навстречу порт-артурской эскадре со случайным опозданием — «Громобой» не был готов к выходу из-за разобранных для профилактического ремонта машин — отряд владивостокских крейсеров 1 августа перехватила эскадра вице-адмирала Камимуры. После жестокого многочасового сражения с превосходящим противником русские корабли вернулись во Владивосток, но только два из трёх: растерзанный снарядами «Рюрик» остался на дне Корейского пролива. У японцев потерь не было. Интересна одна мелочь: русские более крупные и высокобортные океанские крейсера имели бы преимущество над своими противниками в эффективности артиллерийского огня при сильном волнении. В бою 1 августа море было идеально спокойным.


Прорыв не удался, основная часть Тихоокеанской эскадры возвратилась в смертельный капкан Порт-Артура. Война продолжала разворачиваться по сценарию.

Глава четвёртая. Обречённая империя

Корабли русского Балтийского флота шли вдоль западного побережья Африки. Стоял ноябрь, но в экваториальных широтах погода совсем не соответствовала понятиям выходцев с севера об этом времени года. Мучили жара и влажность, но день за днём 2-я Тихоокеанская эскадра оставляла за кормой очередные десятки и сотни миль.


Эскадра собиралась в поход долго и нудно. Решение об её снаряжении было принято ещё в апреле, сразу после гибели Макарова, а вопрос о выходе решился только 10 августа на совещании у Николая II. И лишь 2 октября 1904 года эскадра покинула Либаву и вышла в свой многотысячемильный путь.


Защитники Порт-Артура истекали кровью, отбивая отчаянные штурмы осадной армии барона Ноги; 1-я Тихоокеанская эскадра обречённо замерла на внутреннем рейде; русская армия откатывалась и откатывалась на северо-запад; а в высших сферах власти империи всё ещё на что-то надеялись: и крепость устоит до подхода Рождественского, и тамошняя эскадра уцелеет и успешно соединится с подходящим с Балтики флотом — враг вдруг поглупеет и беспрепятственно позволит русским кораблям встретиться.


Несмотря на основательную загруженность прямыми служебными обязанностями, у мичмана Сомова оставалось изрядно времени для размышлений — что ещё можно делать в лишённой какой бы то ни было связи с берегом железной коробке, куда даже новости в очередном порту доходят с месячным опозданием. Андрей впервые оказался в дальнем плавании, он искренне ликовал по этому поводу, но вместе с тем к чувству восторга примешивался неприятный осадок, возникший при расставании с Наташей.


Нет, внешне ничего вроде бы и не произошло, девушка обещала ждать и писать при первой оказии, но что-то всё-таки неуловимо изменилось после той злополучной встречи у Летнего сада петербургской белой ночью.


Чёртова цыганка! Набормотала невесть что, смутила и словами своими, и особенно нелепой и неожиданной гибелью, как будто кто-то очень могущественный поспешил заткнуть гадалке рот самым надёжным способом — пока она не сказала слишком многого.


Дитя вступавшего в свои права технического двадцатого века, мичман Сомов никогда не увлекался ни спиритизмом, ни оккультными науками, ни прочей чертовщиной, оставляя эти занятия старым девам и представителям богемы, не знающим, чем ещё заняться. И уж конечно не мог он посоветоваться по этому вопросу с Завалишиным — тот просто посмеялся бы над ним, несмотря на существовавшие между ними дружеские отношения.


Но в те редкие вечерние часы, когда Андрей имел возможность полюбоваться с раскачивающейся на могучих океанских валах палубы броненосца «Орёл» роскошным звёздным небом — звёзды над морем видны гораздо лучше, чем с залитых светом газовых фонарей и новомодным электричеством улиц городов, — его раз за разом охватывало очень странное ощущение, какое-то неясное томление духа. Будто бы там, за звёздами, он, мичман флота российского Сомов (или не он даже, а некое иное существо, каким-то непонятным образом передавшее свою память Андрею), оставил нечто необычайно важное, составлявшее саму суть его бытия. Шептали что-то неведомые голоса, и возникали в сознании смутные видения когда-то пережитого, именно пережитого, а не рассказанного кем-то или прочитанного в какой-то книге. И чувство это одновременно и мучило, и доставляло удовольствие. Он видел…


…Звёзды, звёзды, звёзды… Звёзды без счёта… Алые всполохи и слепящие белые вспышки… Ощущение Силы, переполняющей всё моё существо, Силы, способной гасить эти звёзды…


И ещё — звёзды казались мичману ищущими глазами, ищущими его и… Наташу! Наверное, для человека рационалистического мышления самым правильным было бы обратиться к судовому доктору, но что-то удерживало Сомова от подобного шага.


Эскадра тем временем обогнула мыс Доброй Надежды. Позади остались назойливые английские крейсера, сопровождавшие русские корабли от Виго до Канарских островов, тропические ливни и удушающая жара Гвинейского залива, где эскадра пересекла незримую черту экватора. Даже яростный шторм у южной оконечности Африки казался морякам облегчением — он принёс с собой долгожданную прохладу.


А впереди их ждал Мадагаскар, и самое главное — новости, которых эскадра была лишена в течение продолжительного времени.


И новости эти оказались прескверными — 23 декабря 2004 года в бухте Носси-Бэ на Мадагаскаре Рождественский получил известие о падении Порт-Артура.

* * *

Участь оставшихся от всей Тихоокеанской эскадры семи крупных кораблей была плачевной — в море они больше не выходили, отдавая матросов и орудия на сухопутный фронт. Попыток прорыва поодиночке не предприняли ни быстроходные броненосцы «Пересвет» и «Победа», ни крейсера «Паллада» и «Баян». В конце ноября, после нескольких штурмов, японцам удалось захватить гору Высокую, с которой хорошо просматривались Восточный и Западный бассейны порт-артурской гавани.


Начался финальный акт трагедии Тихоокеанской эскадры — в течение нескольких дней японцы методично расстреливали русский флот из осадных одиннадцатидюймовых орудий, словно мишени на полигоне. Уцелел лишь броненосец «Севастополь», перешедший в бухту Белый Волк. Но и он не пережил падения крепости — 20 декабря 1904 года, выдержав несколько атак японских минных флотилий и получив в результате попадание торпедой, последний крупный корабль русской эскадры был затоплен своей командой на внешнем рейде Порт-Артура. В этот же день генерал Стессель сдал город и крепость японской императорской армии.

* * *

Эскадра Рождественского простояла в Носси-Бэ два с половиной месяца — до начала марта. Столь продолжительная стоянка была вызвана в корне изменившейся ситуацией на театре военных действий: Порт-Артур пал, русские морские силы на Тихом океане уничтожены (пару уцелевших владивостокских крейсеров в расчёт можно не принимать), и японский императорский флот безраздельно владеет морем. 2-я Тихоокеанская эскадра осталась последним резервом России на море, последней ставкой в кровавой игре. Но в данном составе эскадра была слишком слаба для того, чтобы попытаться бросить вызов упоённому победами флоту Островной империи. Это понимали и в далёком Петербурге и лихорадочно пытались найти выход. Сгребли оставшееся старьё с Балтики и отправили его вдогонку Рождественскому, но мера эта являлась чисто символической. Присоединить же к эскадре новые и сильные корабли с Чёрного моря не представлялось возможным из-за наложенного Турцией запрета на прохождение военными судами других стран Босфора и Дарданелл.


Россия уподобилась азартному игроку в казино, выгребающему из карманов последнюю мелочь в безумной надежде, что подлый шарик рулетки остановится всё-таки на выбранном числе. Иначе — только пулю в лоб.


Стоит ли говорить, что настроение у защитников Отечества на борту пребывавших в тёплых водах Мадагаскара российских боевых кораблей отнюдь не было радужным — слишком многие понимали, что затеянное предприятие безнадёжно. Тем не менее, все — одни в силу долга, другие скованные жёсткими путами дисциплины, третьи (были и такие) из-за неугасшего патриотизма — продолжали почти по инерции выполнять порученное им дело. Человеку, подхваченному ярящимся горным потоком, невозможно выбраться на берег, если только с берега ему не протянут руку помощи. Но руку протягивать никто не спешил.


Мичман Сомов принадлежал к третьей категории. Несмотря ни на что, наперекор даже здравому смыслу, он искренне верил в победу и не допускал никакого иного исхода столкновения с японцами. Эта вера помогла ему избегнуть затягивавшего болота пьянства, в котором всё глубже тонул личный состав кораблей — как матросы, так и офицеры. Устоять же против искушений плоти — маленький береговой городок был переполнен доступными женщинами, слетевшимися сюда на запах наживы, — он сумел только лишь благодаря образу девушки, оставшейся в далёком городе на берегах Невы, но постоянно присутствовавшей рядом с ним незримо.


Пусть весь мир рушится в тартарары — Наташа была, есть и будет для Андрея маяком, чей свет пробьётся через любую мглу и непогоду. Мичман не испытывал неловкости от высокопарности своих мыслей — молодые влюблённые очень склонны к гиперболизации предмета своего обожания.


Но всё кончается, окончилось и затянувшееся пребывание русской эскадры в водах острова Мадагаскар. Третьего марта 1905 года Рождественский вышел в Индийский океан к Малаккскому проливу и дальше — к Цусиме, где его ждал оскалившийся многочисленными орудийными стволами и торпедными трубами флот адмирала Того. Поведение русского правительства было необъяснимым — у 2-й эскадры явно не хватало сил для решения поставленной перед ней задачи. Существовало несколько гораздо более разумных выходов из сложившегося положения, но Рождественский получил приказ следовать на восток. Почему его эскадру не задержали ещё на некоторое время для усиления, скажем, покупными и достраивающимися судами — на этот вопрос ответа нет. Вместе с остатками своего флота к неизбежной гибели слепо шла и вся трёхсотлетняя империя Романовых…


Как ни странно, но гораздо больше, чем ближайшее будущее, Андрея Сомова занимал скрытый смысл его видений, становившихся всё чаще и ярче по мере приближения эскадры к берегам Японии. Видения эти сделались уже привычными, стали некоей неотъемлемой частью существования, и если какая-либо редкая ночь проходила без феерических снов, мичману делалось как-то неуютно. Он никому не говорил об этом, да и говорить-то было и некому.


…Железные водоплавающие монстры Российской империи, расталкивая своими грузными тушами пенящиеся волны, пересекали Восточно-Китайское море. В Цусимский пролив эскадра должна была войти утром 14 мая 1905 года, и этому дню суждено было стать самой мрачной страницей в истории русского флота.


Приближение русской эскадры японцы заметили ещё ночью, и Того немедленно привёл в движение взведённый боевой механизм. Разведывательные крейсера его флота один за другим стягивались к району обнаружения противника, и с этого момента корабли Рождественского находились под неусыпным наблюдением. И как же русский адмирал реагировал на происходящее? А никак.


Рождественский понаделал столько ошибок, что будь он даже агентом японского Генерального штаба, он и то не смог бы сделать большего для разгрома своей собственной эскадры.


Корабли Рождественского не соблюдали светомаскировку — вспомогательный японский крейсер первой линии дозоров «Синано-Мару» обнаружил эскадру по огням госпитальных судов. Начальник 3-й эскадры контр-адмирал Небогатов за время перехода на Дальний Восток приучил свой отряд двигаться ночью без огней, командующий же 2-й Тихоокеанской эскадрой этого не сделал.


Плана боя не существовало вовсе, русский адмирал не только не вёл разведки сам, но и не предпринял ничего против японских дозоров. Даже когда со вспомогательного крейсера «Урал» у Рождественского запросили разрешения перебить радиотелеграфные переговоры врага, сообщавшего Того исчерпывающие данные о строе, составе, курсе и скорости русской эскадры, он запретил это делать. Подтягивавшиеся поодиночке и небольшими отрядами японские крейсера легко могли быть уничтожены порознь, но Рождественский воздержался от активных действий. Затеянное им на глазах японцев перестроение смешало строй русских кораблей, в результате броненосец «Ослябя» сделался лёгкой мишенью для крейсеров Камимуры и пошёл на дно через какие-то полчаса после открытия огня.


Рождественский не использовал единственный предоставленный ему судьбой (и рискованностью действий Того) шанс решительно атаковать противника (именно атаковать, а не просто открыть огонь), предельно сократив дистанцию для повышения точности огня и эффективности русских облегчённых бронебойных снарядов, и смешать, сбить в кучу вражеский строй в тот момент, когда японский флот разворачивался последовательно на параллельный курсу русской эскадры курс, и его кильватерная колонна сдвоилась. А дальше предпринимать что-либо было уже поздно: японцы навязали противнику свой план боя, в полной мере использовавший преимущества их кораблей, и громили русскую эскадру, как хотели, где хотели и когда хотели.


Всё это тем более странно, что Рождественский сумел провести вверенную ему эскадру по восемнадцатитысячемильному пути (три четверти протяжённости экватора), не потеряв ни единого корабля, даже самого маленького или старого. Дикий самодур, свято верящий в своё право решать за всех, не слушающий ничьих советов и полагавшийся лишь на свою железную волю, в сражении он полностью растерялся и только подставлял Того бока, чтобы тому удобнее было бить. Случайность? Может быть…


…Следовавший четвёртым в строю «Орёл» пережил весь кроваво-огненный кошмар дневного боя, будучи вместе с остальными новейшими броненосцами главной целью японских комендоров. Корабль уцелел только лишь потому, что был четвёртым. Продлись артиллерийская дуэль ещё с полчаса, и он неминуемо последовал бы за своими собратьями — перевернувшимися под вечер (один за другим) истерзанными снарядами «Александром III» и «Бородино» и добитым торпедами (уже превращённым до этого в плавучую груду металлолома) «Князем Суворовым». «Орёл» выжил — выжил только лишь для того, чтобы на следующий день испить до дна горькую чашу позора, когда окружённый всем японским флотом адмирал Небогатов сдал четыре уцелевших броненосца врагу.


Мичман Сомов оказался единственным из палубных офицеров «Орла», не получившим ни единой царапины за весь страшный день 14 мая, когда в «Орёл» попало до ста пятидесяти вражеских снарядов крупного и среднего калибра. И это притом, что молодой офицер всё время находился на открытых и самых опасных местах, командуя пожарным дивизионом. Матросов вокруг него скашивало осколками целыми группами; ревел сотрясаемый взрывами воздух; пылало, казалось, даже железо судовых конструкций; сам корабль кричал от боли, словно терзаемое вивисекторами живое существо, а Андрей оставался невредим. Его будто хранила неведомая могущественная сила, отводившая от мичмана визжащую раскалённую смерть. Тело Сомова словно чуяло само, где прорежет воздух очередной осколок (или же целый веер их), и оказывалось в каждую секунду именно в том месте, которое крошечные стальные убийцы в эту секунду обходили. Впрочем, задумываться о чудесном во время боя времени не было, осознание пришло к Андрею гораздо позже.


Когда днём 15 мая мичман Сомов увидел на мачте русского броненосца вместо андреевского стяга флаг Страны Восходящего Солнца, прочная корабельная палуба дрогнула и ушла у него из-под ног. От самоубийства его удержала лишь спокойная и рассудительная речь Завалишина, да ещё далёкий-далёкий, оставшийся где-то в прежней, доцусимской жизни образ девушки из мглистого северного города. Но что-то в нём всё-таки сломалось, и прежний пылкий и наивный мичман Андрей Сомов умер, смертельно раненный невиданным разгромом некогда победоносного русского флота.

* * *

В плену русские морские офицеры пользовались относительной свободой. Они могли беспрепятственно разгуливать по улочкам небольшого японского городка Сэндай, смотреть, разговаривать, вступать в контакты. Некоторые умудрились даже завести романы с японками и оставить здесь потомство. Оно и понятно — японцам не за что было так уж ненавидеть своих недавних врагов. Победа на море досталась сынам богини Аматерасу-Амиками легко, с ничтожными потерями, а не была вырвана большой кровью и предельным напряжением сил. Именно этим и объяснялось снисходительное великодушие победителей по отношению к побеждённым.


Первое время Андрей никуда не ходил. Он целыми днями валялся на койке, отвернувшись лицом к стене, почти ничего не ел и не реагировал на все попытки товарищей растормошить его. Мичман был раздавлен обломками рухнувшего величественного здания, имя которому вера. Всё, чему он поклонялся и истово служил, рискуя жизнью (и бой тому подтверждение), разлетелось в пыль и прах под залпами японских орудий в проклятом проливе, у берегов скалистого и поросшего лесом острова Цусима.


Потом он всё-таки мало-помалу пришёл в себя, стал выходить в город, приглядываясь к жизни чужого народа, текущей мимо него по своим, отличным от привычных для Андрея законам. И как-то раз во время очередной прогулки Сомов оказался возле небольшого пагодообразного храма, то ли буддистского, то ли синтоистского — мичман не был силён в таких тонкостях. Некоторое время он просто смотрел на деревянное строение снаружи, а затем, подчиняясь неожиданному импульсу, вошёл внутрь. Русский моряк и раньше замечал на улицах городка установленные под открытым небом маленькие алтари, на которых теплились свечи, но проходил мимо них равнодушно. А вот сейчас почему-то не прошёл.


В храме царил полумрак — солнечный свет скупо пробивался сквозь занавешенные циновками проёмы в стенах, — и пахло чем-то непривычным и пряно-ароматным. В первый момент Андрею показалось, что внутри храма нет никого, кроме него самого, однако приглядевшись, он заметил сидевшего на коленях бритоголового старика в коричневом одеянии. Глаза священника были закрыты, на тёмном морщинистом лице не шевелился ни один мускул, и сидящий больше походил на вырезанную из дерева статую, нежели чем на живого человека. И тут веки монаха медленно открылись. Горящий тёмным огнём взгляд вонзился в мичмана, и Сомов почти физически ощутил огромную внутреннюю силу этого взгляда.


— Что привело тебя сюда, чужеземец? — спросил священник шелестящим голосом.


— Я зашёл случайно… — ответил мичман, и только потом сообразил, что монах-японец говорит по-русски.


— Удивляться не надо, — старик словно прочёл его мысли. — В молодости я много жил среди твоего народа на острове Карафуто[7] и выучил ваш язык. А ты ошибаешься — в храм Бога случайно не заходят. Подойди ко мне…


Андрей приблизился к священнику и, повинуясь слабому жесту сухой руки, опустился на устилавшие пол циновки. Мичман неуклюже попытался сесть, но не знал, куда деть мешавшие ему ноги. «И как этот японец, — подумал он, — может сидеть в такой спокойной и расслабленной позе, немыслимой для европейца?».


Старый священнослужитель медленно и внимательно оглядел Сомова с головы до ног и так же медленно изрёк:


— В тебе есть нечто странное, гость, странное и непостижимое. Я думаю, это тянется из какой-то из твоих прежних жизней.


— Прежних жизней? — не понял Андрей.


— Да. Вы, белые, не знаете о цепи перерождений, о Колесе Сансары. Душа нисходит в Круг Бытия неоднократно, просто в каждом очередном воплощении человек, как правило, ничего не помнит о своих предыдущих жизнях. И это справедливо — ведь он каждый раз живёт так, как будто жизнь эта есть единственная, первая и последняя. Но в твоем прошлом, далёком прошлом, — старик говорил по-русски чисто и правильно, но на последних словах голос его дрогнул, — …есть нечто такое, чего нельзя касаться неосторожной рукой. Я даже не смею заглянуть в ту бездну, которая тебя извергла…


«Опять! — мелькнуло в голове Андрея. — Сначала та цыганка у Летнего сада, теперь этот старик с лицом деревянного Будды…». А монах тем временем продолжал:


— Самое главное для тебя, юноша, — это понять, зачем ты явился в этот Мир, что ждёт тебя и каково твоё Предназначение. Маловероятно, что с тобой случится что-нибудь плохое — тебя хранят, тебе дают время и возможность разобраться в себе и выполнить Предначертанное. Если же ты не сумеешь, тогда всё начнётся сначала, ты придёшь в этот — или даже в иной — Мир снова, и снова будешь карабкаться в гору. И в конце концов…


Старик явно намеревался сказать что-то ещё, но не успел. Всё дальнейшее произошло с убийственной стремительностью — так же быстро, как в Петербурге немногим больше года назад.


По циновкам скользнуло чёрное гибкое тело. Монах хрипло вскрикнул и опрокинулся навзничь. Змея свилась кольцом у его дергавшихся ног, подняла голову и пристально уставилась прямо в глаза Андрею своими круглыми немигающими глазами. Раздвоенный язык выскочил из её пасти и затрепетал, ощупывая воздух. Медленно-медленно мичман поднялся и сделал один шаг назад, потом ещё один. Змея не шевелилась, просто одним своим присутствием она не позволяла подойти и помочь, или хотя бы позвать на помощь, — под взглядом холодных змеиных глаз язык Андрея словно присох к гортани.


На искажённых губах священника появилась пена, он ещё раз дернулся и затих, и глаза его закатились и остекленели. Как же так? Ну да, конечно, змеи прячутся от зноя в темноту и прохладу, но чтобы они сами нападали на человека без видимых на то причин… Или причина всё-таки была?


Змея качнула треугольной головой и, словно сочтя свою задачу выполненной, развернулась, заструилась по циновкам прочь, к установленному в глубине храма алтарю с резными деревянными статуями, и исчезла там в полутьме.


И только тогда Андрей Сомов очнулся. Он не бросился к телу монаха — мичман был почему-то уверен, что тот уже мёртв. В голове его пульсировала одна-единственная мысль: «Если в храм сейчас войдут и обнаружат русского офицера над мёртвым телом японского священника, то…». Как бы то ни было, несмотря на всю иллюзорную свободу своего пребывания здесь, он всё-таки военнопленный — со всеми отсюда вытекающими.


Мичман выскочил из пагоды и быстро пошёл — перейти на сумасшедший бег мешала осторожность — по пыльной, прогретой летним солнцем улице, мимо хрупких игрушечных домиков, не оглядываясь назад и даже не глядя по сторонам.


«Но что же хотел сказать мне японец, хотел — и не смог? — смятенно думал он. — Или монаху… не позволили договорить?».

* * *

Весь ход войны после гибели 1-й Тихоокеанской эскадры и взятия японцами Порт-Артура был уже всего лишь агонией — и безуспешные попытки армии задержать наступление японцев, исправно получавших пополнения и снаряжение морем и наносивших русским одно поражение за другим, вплоть до Мукденского разгрома; и беспримерный переход 2-й Тихоокеанской эскадры вице-адмирала Рождественского через три океана, закончившийся Цусимской катастрофой.


Российская империя поспешила заключить Портсмутский мир. По всей необъятной стране уже занималось пламя революции, и не принёсшую славы войну надо было заканчивать. Даже если на суше удалось бы завалить солдатским мясом измотанные японские армии, бороться с господствовавшим на море флотом адмирала Хейхациро Того было уже нечем — почти все русские корабли лежали на дне Жёлтого и Японского морей.


Война была проиграна, проиграна окончательно и бесповоротно, и не будет большим преувеличением сказать, что её исход решили (кроме тех объективных причин, на которые так любят ссылаться историки): взрыв под килем «Петропавловска» (на котором непонятно почему оказался адмирал Макаров) японской мины (непонятно почему не вытраленной); японский тяжёлый снаряд, отправивший в небытие адмирала Витгефта (непонятно почему пренебрегшего спасительной бронёй); неразорвавшийся русский снаряд, угодивший в рубку «Микаса»; и полный ступор, охвативший адмирала Ухтомского на заключительной фазе боя 28 июля и позже адмирала Вирена в Порт-Артуре — он не сделал ни единой попытки спасти вверенные ему корабли 1-й Тихоокеанской эскадры. В мышеловке порт-артурской гавани флот был обречён на сто процентов, а при отчаянной попытке прорыва во Владивосток или же прямо навстречу эскадре Рождественского (автономные крейсера-броненосцы «Победа» и «Пересвет» специально проектировались и строились для длительных рейдов в океане) удача могла бы и улыбнуться, тем более что наступало время долгих осенних ночей. Морская блокада японским флотом Порт-Артура не была, да и не могла быть абсолютной.


Что же касается эскадры вице-адмирала Рождественского, то всё случившееся с ней идеально укладывалось в рамки сценария. Война Выбранной страны с Островной империей обязана была закончиться эффектным поражением первой. Именно эффектным, таким, которое потрясло бы до самого основания весь уклад жизни Российской империи. А что может быть эффектней, чем беспримерное, граничащее с полным уничтожением поражение гордящегося своей славной двухвековой историей флота? Разгром (при котором противник и потерь-то практически не понёс), завершившийся позорной, не имеющей аналогов в боевой практике паровых броненосных флотов сдачей в плен в открытом море пяти кораблей? И если Небогатов с остатками эскадры был окружён всем японским флотом (перед лицом такой подавляющей силы его поступок хоть как-то может быть понят), то Рождественский на борту исправного миноносца «Бедовый» сдался истребителю «Сазанами» один на один.


Принимая во внимание сценарий, можно объяснить очень многое. И то, что неготовая эскадра была послана в бой, и то, что во главе её оказался именно Рождественский, с энергией и упрямством буйвола ведший флот и Россию к катастрофе и не сворачивавший до тех пор, пока сворачивать не стало поздно. Он провёл эскадру через три океана только для того, чтобы угробить эту последнюю надежду обречённой империи. А что до ошибок адмирала в Цусимском бою, так он должен был их сделать. Русские не только не имели права победить, но даже нанести врагу ощутимый урон. Попытавшийся пойти наперекор Макаров погиб, а Рождественский прекрасно справился с отведённой ему «сценаристами» ролью. Одержимый непомерной гордыней, он и не замечал, что послушно выполняет чужую могучую волю, словно жертва, которую тащат к алтарю Кровавых Богов. Правда, остаётся малопонятной коллективная глупость высших военных чинов Российской империи и самого царя (ведь предупреждения звучали, но остались всего лишь пророчествами Кассандры).


Но это уже просто — на Третью планету была послана не одна Тень.

* * *

Под колёса поезда ложились бесконечные вёрсты Сибирской железной дороги. Перебирая стальными круглыми лапами, состав, подобный длинному железнотелому змею, полз и полз с востока на запад по поросшей шерстью лесов спине громадной империи. Империя же, приходя в себя от унизительного поражения, отхаркивалась кровавыми плевками забастовок и бунтов, — а кровяная мокрота есть вернейший признак тяжкого заболевания, поразившего всё нутро некогда энергичного и сильного организма.


По сторонам железнодорожного полотна зелень тайги уже густо закрасило белизной снегов — зима вступала в свои права. Когда на редких станциях в вагоне открывали двери, внутрь врывались плотные клубы густого холодного воздуха, жадно вытеснявшего живое тепло. Так и на всю империю надвигалось нечто, выстуживая привычное, десятилетиями и веками налаженное.


Мичман Сомов чувствовал это, но не смог бы объяснить словами своё ощущение предчувствия. Словно открылось в душе его что-то новое, дающее возможность совсем по-иному взглянуть на всё происходящее, взглянуть и оценить. Андрей сильно изменился — и после Цусимы, и после плена, и особенно после того странного, если не сказать больше, случая в пагоде храма. Не было больше восторженного юноши, на смену полудетскому видению мира пришла мудрость, очень редко присущая человеку столь молодых лет.


Возвращавшиеся из плена офицеры по большей части проводили время за обильными возлияниями, радуясь освобождению из неволи (пусть даже и не очень тяжкой) и временной свободе от жёстких рамок службы. Сомов почти не принимал участия в этих почти непрерывных пирушках — он смотрел на то, что происходило вокруг, смотрел и впитывал. И по мере понимания ему становилось жутко.


Мичман, как и многие молодые офицеры, видел тот непорядок, который ржавчиной разъедал существовавшую вроде бы стройную систему, и желал перемен. Нет, его вряд ли можно было назвать революционно настроенным, просто небывалый разгром, учинённый японцами российской армии и особенно флоту, привёл Андрея к пониманию того просто факта, что дальше так продолжаться не может — что-то надо менять.


Но вместе с тем молодой офицер различал смутные очертания наползавшей чёрной тени, и ему становилось холодно. Тень эта не несла обновления, наоборот, прикидываясь для измученной неустроенностью страны спасительницей, она преследовала свои собственные цели, очень и очень далёкие от тех, к которым стремилось в мечтах и чаяниях — так или иначе — большинство населения огромной державы.


На станциях и полустанках в глаза бросались насупленные военные патрули, не раз и не два у едущих проверяли документы. Однажды глухая станция встретила поезд выбитыми окнами вокзального здания и не выветрившимся, тяжко витавшим в морозном воздухе запахом гари. А как-то раз среди ночи в оконное стекло вагона, дзенькнув, влетела пущенная откуда-то из лесных дебрей пуля. Никого не зацепило, да и вряд ли стрелявший выцеливал кого-то — просто выпалил по несущемуся в ночи составу, расплёскивая скопившуюся подсердечную злобу.


За Уралом удалось купить газеты, пестревшие непривычными и тревожными заголовками, словами и понятиями, более подходившими донесениям из фронтовой полосы. Ясно было только одно — по всей стране закипало обжигающее варево, так мало похожее на вычитанные из причёсанных книг описания английской или французской буржуазных революций. В русской смуте явственно (по крайней мере, для Андрея Сомова) присутствовал ещё один компонент, резко отличавшийся от всего того, что описывала историография. Скорее, скорее в Петербург, на Староневский!

* * *

Северная столица встретила Андрея метелью, темнотой некогда залитых беззаботным светом улиц и запахом встревоженности. Прямо с Николаевского вокзала мичман поспешил к знакомому дому, едва сдерживая удары рвущегося наружу сердца. Он стремительно взбежал по лестнице, повернул ручку звонка и через несколько секунд услышал за дверью шаги, которые узнал бы среди тысяч других. Дверь распахнулась с негромким щелчком замка — без промедления и вопроса «Кто там?», — и навстречу молодому офицеру плеснуло мягким светом глаз Наташи и теплом её поднятых рук…


Потом они пили чай с вареньем за большим столом в гостиной вместе с Иваном Петровичем, Екатериной Михайловной и Володей, братом Наташи. И если гимназист, пользуясь невероятно удачным случаем (встретить морского офицера, пережившего Цусиму, и узнать об этом бое из первых рук — мечта мальчишки, будет чем похвастаться перед сверстниками!), приставал к Андрею с расспросами, то старшие больше говорили сами — ведь мичман почти ничего не знал о том, что творилось в России.


Собственно говоря, беседу вёл Иван Петрович. Екатерину Михайловну, в силу извечного материнско-женского инстинкта, куда более занимало происходящее между её дочерью и мичманом — это для неё было куда важнее, чем все забастовки и мятежи на свете. И она молчала, лишь следила украдкой за выражением лиц Наташи и Андрея, почти безошибочно читая их мысли — без всякой магии.


Иван же Петрович говорил и говорил, найдя в Андрее Сомове благодарного слушателя, которого инженеру-путейцу давно уже не хватало.


— Вам повезло, молодой человек, что вы сумели добраться из первопрестольной к нам в Питер — рабочие Николаевской железной дороги не бастуют. А в самой Москве… — Иван Петрович махнул рукой. — Там, того и гляди, дело дойдёт до стрельбы…


Инженером явно владели противоречивые чувства. Как любой интеллигент и просто думающий человек, он ждал и жаждал перемен, реформ, созыва Государственной Думы, но перспектива близкой и вполне реальной крови отнюдь не приводила его в восторг. Он заметно нервничал, расплескивал чай, размешивая серебряной ложечкой сахар в чашке, и очень хотел, чтобы жених дочери (и весьма неглупый молодой человек, как Иван Петрович успел заметить) его выслушал и понял бы.


— Вы как полагаете действовать, господин мичман? — спросил он Андрея.


— Как и положено офицеру, Иван Петрович. Мне предписано отбыть в Гельсингфорс, на базу минной дивизии. А там — на корабль.


— В Гельсингфорс… — со странной интонацией протянул хозяин дома. — Хорошо, что не в Кронштадт… Ах да, вы же не знаете. Совсем недавно, в октябре, там было вооружённое восстание, мятеж матросов и солдат. Убивали офицеров… Бунт подавили, зачинщиков и просто участников судили, но искры тлеют. Да и вообще у вас во флоте… — Иван Петрович тяжело вздохнул и отодвинул чашку с недопитым чаем. — В ноябре, когда вы уже были по дороге домой, восстал флот в Севастополе. Крейсер «Очаков» поднял красный флаг, мятежников возглавил лейтенант Шмидт. И русские корабли стреляли друг в друга… Вот так-то, Андрей.


Сомов вспомнил разговоры, ходившие среди офицеров эскадры Рождественского после падения Порт-Артура. Тогда всех очень волновал вопрос, смогут ли черноморские корабли присоединиться к ним на Мадагаскаре. Они не присоединились… «Потёмкин», который должен был быть флагманом черноморской эскадры под командованием адмирала Чухнина, в июне восстал, стрелял по Одессе, а потом ушёл в Румынию и сдался там местным властям. Об этом офицеры-цусимцы узнали уже в плену. И вот теперь красавец-крейсер «Очаков», однотипный с входившим в состав 2-й Тихоокеанской эскадры «Олегом». А третий их брат-близнец, «Память Меркурия», растерзал клыками своих орудий (как не хватало русской эскадре возле Цусимы этих стволов в страшную ночь с 14 на 15 мая, когда от вражеских торпед гибли русские корабли!) не японский, а русский же миноносец «Свирепый», спустивший андреевский флаг и поднявший красный. И самое жуткое, что обе стороны были правы… Андрей почувствовал, что ему не хватает воздуха.


Молодого офицера выручила Екатерина Михайловна. Чуткая добрая женщина мягко и ненавязчиво перевела разговор в иное русло. Да, мужу надо выговориться, но зачем же обрушивать на бедного юношу столько всего и сразу!


— Знаете что, Андрей, — решительно сказала она, — мы вас сегодня не отпустим. У вас, насколько я знаю, в Петербурге никого нет, а сейчас не самое подходящее время идти среди ночи в гостиницу. У нас достаточно места, Лизавета попросила отпуск и уехала к себе в деревню, так что вам можно постелить в её комнате. Поверьте, право же вы никого не стесните. Вы столько пережили, вам надо хоть немного отдохнуть.


Екатерина Михайловна поймала мгновенный блеск в глазах дочери и внутренне понимающе и ласково улыбнулась. Она ведь была женщиной и ещё очень хорошо помнила свою молодость. Мужчины слепы в таких делах и не придают им существенного значения, всецело поглощённые мировыми проблемами…

* * *

Андрей уснул сразу и крепко, едва коснувшись головой белоснежной подушки (хоть и казалось ему, что заснуть он ни за что не сможет). А проснулся он от ощущения тёплого дыхания и от прикосновения к его щеке тонкой нежной ладони.


В щель между занавесками пробивался призрачный свет луны — метель стихла, уступив место ясной звёздной ночи. Наташа в одной ночной рубашке сидела на краешке кровати, смотрела на Андрея загадочно мерцавшими в лунном свете тёмными глазами и касалась пальцами его щеки и губ.


— Мне холодно… — прошептала она, решительно откинула прикрывавшее мичмана одеяло и одним гибким движением скользнула под него, прижавшись к Андрею всем телом. Тонкая ткань — слабая защита от жара молодой крови; у Андрея зашумело в голове, он нашёл ждущие губы Наташи и забыл обо всём на свете…


Потом они лежали, крепко обнявшись (совсем не думая при этом о том, что их могут застать в этом недвусмысленном положении — их это абсолютно не волновало, несмотря даже на то, что и Наташа, и её родители были людьми весьма строгих правил, да и сам Андрей отличался твёрдыми моральными принципами), и говорили, говорили, говорили. Их жаркий шёпот прерывался жадными ласками, но затем они снова возвращались к прерванной любовной горячкой беседе. Зимние ночи длинны, и им хватило времени и на любовь (с едва уловимым привкусом странной и непонятной горечи, который чувствовали оба), и на то, чтобы высказать друг другу всё, что их обоих тревожило.


Андрей рассказал о своих видениях, посещавших его во время долгого пути эскадры на Дальний Восток, о том, как он каким-то чудом не получил даже царапины в огненной круговерти сражения, и о том, что произошло в деревянном храме маленького японского городка.


Наташа, укрывшись до подбородка одеялом и прижавшись к плечу Андрея, слушала очень и очень внимательно, а затем рассказывала сама. И посещавшие её видения странным образом оказались схожи с загадочными снами молодого офицера флота. А схожесть случаев с цыганкой у Марсова поля и со священником-японцем в храме-пагоде заметили оба, и при этом совместном открытии по спинам обоих пробежал леденящий холодок — несмотря на то, что им было жарко, очень жарко от взаимных объятий…


И тут голос Наташи как-то изменился — обычно мягко-журчащий, он сделался вдруг холодным и далёким, словно звучал через бездны, из невообразимого далека. Андрей даже приподнялся на локте, внимательно всматриваясь в смутно различимое в полутьме лицо любимой.


— На нас надвигается Тьма, — глухо сказала девушка. — Чёрная Тень из Неведомого. Всё, что происходит сейчас в России, — это не просто то, о чём мы знаем из истории других стран. Это гораздо страшнее и кровавее — и необъяснимее… За всем происходящим стоит какая-то чудовищная сила. Я не могу понять и сказать, откуда я это знаю — я чувствую…


— Наташенька, зачем же так драматично? России нужны перемены, рождение нового, а любые роды — это всегда боль и кровь.


— Это так, только весь вопрос в том, что именно рождается — человек или жуткий монстр из ночных кошмаров… — Голос Наташи упал до еле слышного шёпота, и Андрей осторожно и нежно поцеловал её дрогнувшие веки и ресницы, пытаясь успокоить.


— Подожди, любимый, дай мне досказать, а то нить понимания так тонка, что может оборваться в любой миг. Бороться с этой Тьмой выше человеческих сил, мы можем только бежать. Где-то там, — Наташа неопределённо повела в темноте пальцами, — очень далеко, дальше, чем мы можем себе представить, есть способные противостоять Тени, но до них так вот запросто не докричишься. А мы — мы можем лишь спасаться бегством, в зыбкой надежде уцелеть…


Ещё каких-то два года назад, на заре их знакомства, Андрей посмеялся бы над таким иррациональными страхами (про себя, конечно, зачем обижать нравящуюся ему девушку) и постарался бы отыскать нужные и правильные слова, способные помочь и развеять суеверия, но теперь…


Минувшие месяцы вместили в себя очень много событий, и среди этих событий были такие, которые затруднительно объяснить с точки зрения материалистической философии и так называемого здравого смысла. Поэтому Андрей просто потянулся к любимой, пытаясь отвлечь её от мрачных дум наиболее действенным для лежащих в одной постели и любящих друг друга мужчины и женщины способом.


— Погоди, — прошептала Наташа, хотя дыхание её сделалось прерывистым, — это очень важно… Разве тебе обязательно нужно возвращаться к службе? Давай уедем куда-нибудь, далеко-далеко, вообще из России. Мы молоды, мы любим друг друга, мы сможем… А потом нас найдут, и ты даже не представляешь себе, что тогда будет… Я знаю даже, куда надо ехать — в Индию, именно там одна женщина по имени Елена нащупала Путь. И тогда тем, кто ищут нас, гораздо легче будет нас заметить. Здесь же — здесь мы просто погибнем, и никто нам не поможет…


Андрей не понимал, но слушал горячечный шёпот Наташи, силясь понять. И девушка почувствовала его непонимание, бессильно и как-то горестно вздохнула и уступила его скользившим по её телу рукам.


Всё дело — или даже вся беда — в том, что шкалы ценностей у мужчин и у женщин различны. И если у женщины на первом месте любовь и жизнь, то для мужчины понятия долг, честь — особенно честь офицера русского флота — и патриотизм не есть пустой звук. И обречён исчезнуть без следа в волнах времени любой народ, женщины которого разучатся любить, а мужчины забудут, что такое честь воина. Мичман Сомов не собирался оставлять флотскую службу даже ради любви, он хотел вернуться на палубу корабля под андреевским флагом и там сделать всё от него зависящее, чтобы трагедия Цусимы никогда больше не повторилась. Наивность, слепота или же, наоборот, высшее и самоотверженное служение — это как посмотреть…

* * *

Последний раз они встретились в мае 1906 года — Андрей приезжал на два дня из Свеаборга, где находился минный крейсер «Эмир Бухарский», на котором он теперь служил в должности старшего офицера. Заветные лейтенантские погоны уже легли на его плечи, родители Наташи благосклонно встретили предложение руки и сердца, сделанное Андреем их дочери, и дело шло к свадьбе, назначенной на осень.


Но Наташе не довелось надеть белую фату. В июле 1906 года лейтенант российского флота Андрей Сомов был убит во время Свеаборгского вооружённого восстания. Хранимый неведомой силой и выживший в кровавом кошмаре Цусимы, он стал случайной жертвой мятежа. Защита Хранителей дала сбой — Андрей был под привнесённой магией. И далеко не он один — под злую магию чёрных эсков попала вся огромная страна.


Пройдёт всего двенадцать лет (ничтожнейший срок для Познаваемой Вселенной), и кроваво-мутный поток прорвёт плотину и на долгие десятилетия затопит всю территорию бывшей Российской империи (и не только её). И за эти двенадцать лет произошло много необъяснимого — прежде всего то поистине маниакальное упорство, с которым рушащаяся в пропасть империя отторгала незаурядных реформаторов, способных её спасти (при всей неоднозначности этих личностей). Выжившего при взрыве дачи на Аптекарском острове Столыпина в конце концов застрелили прямо в ложе театра; Плеве просто игнорировал саму возможность осуществления покушения на свою особу.


Трагическая судьба Столыпина очень похожа на судьбу адмирала Макарова. Не устраивавший никого (ни внизу, ни наверху), Пётр Аркадьевич Столыпин неизбежно должен был погибнуть. И погиб — при очень странных обстоятельствах. До сих пор непонятно, как сумел его убийца (с билетом, полученным не где-нибудь, а в полиции) пройти с оружием в тщательно охраняемый театр, и почему премьер-министр задолго до конца спектакля отправил своего телохранителя на улицу к автомобилю.


Макаров мог переломить ход злополучной войны на Дальнем Востоке, а Столыпин — ход всего экономического (и, как следствие, политического) развития России. А такое никак не устраивало «режиссёров».


Пресловутый «кровавый царский режим» оказался совершенно бессильным в борьбе с настырным внутренним врагом (творящим в государстве всё, что ему заблагорассудится и свободно пересекавшим границы Российской империи в обоих направлениях), зачастую проявляя малопонятное мягкосердечие, граничащее с недомыслием и абсолютным непониманием и недооценкой опасности этого врага. Стоит упомянуть, что пришедшие на смену царям новые властители России вели себя в этом вопросе совсем по-иному…


Террористы на выбор (как на охоте!) отстреливали и подрывали тех, кто пытался хоть как-то противостоять накатывающемуся на сотрясаемую корчами огромную страну. И что интересно: если рассмотреть обстоятельства совершения терактов, то в глаза бросается непонятная неспособность соответствующих служб организовать хоть сколько-нибудь эффективную охрану жертв покушений. Бомбисты со своими самоделками подбегали к цели вплотную, так, что сами зачастую погибали при взрыве, и ни разу ни одна пуля не остановила бегущего боевика (более того, ни одна пуля даже не была выпущена). Многоопытных зубров охранки (всех без исключения!) словно поразили внезапная слепота и бессилие, свойственное разве что влекомому на заклание жертвенному животному. Почему?


Бессмысленный, напрочь лишённый элементарной логики и по-средневековому жестокий расстрел безоружной толпы мирных людей в Кровавое воскресенье убил веками жившую в народном сознании веру в доброго царя, за которого бестрепетно отдавали жизнь Иваны Сусанины. А новорождённые российские предприниматели, сопя и урча, давились прибылями, ни в коей мере не желая поделиться с создающими эту самую прибыль и пойти хоть на какие-то уступки вроде восьмичасового рабочего дня. Чудаковатых меценатов среди магнатов можно было посчитать по пальцам, и совсем не они делали погоду. Прохоры же Громовы упорно не понимали и не принимали необходимости такого шага, необходимости, которую давно уже осознали их куда более умудрённые коллеги с Запада. Почему?


А меценаты с усердием, достойным лучшего применения, сами копали себе могилу. Где ещё, в какой стране заводовладельцы так неистово (другого слова и не подобрать) вскармливали своих собственных убийц? А Савва Морозов делал это (и не только он один). Что двигало этими умными и энергичными людьми, щедрой рукой отсыпавшими огромные деньги революционерам (и большевикам — в первую очередь)? Неужто российские промышленники так поглупели в одночасье? Да нет, конечно…


Последнего российского императора Николая II буквально раздавила непосильная ноша, и выпавшую из его немощных и неумелых рук власть проворно подобрали другие, не в пример самодержцу хищные и агрессивные. Временное же правительство Керенского не продемонстрировало и вовсе ничего, кроме полной политической импотенции, и было стремительно сметено набиравшим силу бешеным потоком.


Почва была вспахана, удобрена и подготовлена для посева зубов дракона. Невидимые режиссёры прекрасно справились со своей задачей, оставаясь в густой тени: естественный ход событий умело направлялся в нужное русло. Размах грядущих потрясений неминуемо должен был выйти за обычные рамки исторических стандартов. А что до революционных романтиков и фанатиков — никто из них даже не догадывался, что они не более чем куклы, просто-напросто дёргающие ручками-ножками, повинуясь натяжению тонких нитей в чутких и ловких незримых пальцах кукловодов. За эоны[8] бытия Чёрные Разрушители очень многому научились и накопили громадный опыт…


План Проникновения успешно осуществлялся.


Проведённый Хранительницами тщательный просмотр пространства и измерений в системе Жёлтой звезды не выявил ничего настораживающего. Никаких следов посторонней — а тем более враждебной — магии обнаружено не было.


И никто из голубых эсков не обратил внимания на сущую мелочь — на дальнейшие судьбы кораблей победоносного флота Островной империи.

* * *

…На пятидесятой минуте Цусимского боя, когда расстрелянный «Ослябя» уже исчез с поверхности моря, а пылающий «Суворов» покинул строй, русский двенадцатидюймовый снаряд пробил броню кормовой башни главного калибра на японском броненосце «Фудзи». В башне вспыхнули заряды, и гудящее пламя, сожрав оказавшихся на его пути комендоров, ринулось по элеваторам вниз, в погреба.


Английский наблюдатель капитан Пэкенхэм, увидев с борта «Асахи» полотнище огня на корме «Фудзи», окаменел. Он хорошо знал, что должно произойти, и ждал глухого рёва чудовищного взрыва и громадного дымного облака над японским кораблём. Но… Случайный осколок того же самого снаряда перебил трубу магистрали, и тугая водяная струя скосила и затушила пламя. В очередной раз счастье оказалось на стороне японцев.


Зловещий фейерверк Пэкенхэм — уже адмирал — увидел одиннадцать лет спустя, когда в Ютландском бою под германским огнём взрывались британские линейные крейсера. Но это была уже совсем другая война…


А в первых числах сентября 1905 года, всего через неделю после заключения мира между Россией и Японией в порту Сасебо — в главной базе японского флота — взорвался и затонул «Микаса»: флагманский корабль адмирала Хейхациро Того, выдержавший десятки попаданий тяжёлых русских снарядов в боях в Жёлтом море и при Цусиме. Причиной взрыва стал случайный пожар в артиллерийском погребе, вызвавший детонацию боезапаса. При взрыве погибло двести пятьдесят членов экипажа «Микаса» и ещё триста пятьдесят было ранено — больше, чем потерял весь японский флот в Цусимском сражении.


«Ну почему этот злосчастный взрыв не произошел хотя бы четырьмя месяцами раньше?! — с горечью говорили русские морские офицеры, сворачивая газеты с кратким сообщением о взрыве в Сасебо. — Почему фортуна перестала улыбаться неприятелю только сейчас, когда уже ничего не изменишь и не вернешь к жизни тысячи наших погибших товарищей?». Знавшие ответ на этот вопрос находились далеко от Третьей планеты системы Жёлтой звезды…


Чёрные эски знали, что их вмешательство в ход «войны по сценарию» непременно должно быть компенсировано — Закон Равновесия. Мегадеру и его помощникам стоило немалых трудов сдержать проявление этого закона до окончания войны. Зато потом…


Взрыв флагманского броненосца адмирала Того стал только началом.


Три года спустя, в 1908, взлетел на воздух броненосный крейсер «Мацусима» — тоже от случайного возгорания в погребах.


В июле 1912 года у острова Уруп разбился в шторм крейсер «Нанива». Этот корабль, которым во время японо-китайской войны командовал тогда ещё капитан Того, прославился в ходе русско-японской. «Нанива», флагманский корабль адмирала Уриу, начал войну боем при Чемульпо, стреляя по «Варягу»; его снаряды добили тяжело повреждённый крейсер «Рюрик» в бою в Корейском проливе и не дали уйти от погони «Дмитрию Донскому» на второй день Цусимского сражения.


В августе 1916 года в Сангарском проливе вылетел на мель и переломился пополам крейсер «Касаги», на котором во время «войны по сценарию» держал флаг адмирал Дева, следивший при Цусиме за русской эскадрой и наводивший на неё главные силы Того.


Через год у берегов Японии погиб крейсер «Отава», а ещё через пять лет, в августе 1922 года, ещё один ветеран русско-японской войны — крейсер «Нийтака»: у берегов Камчатки он попал в тайфун, был прижат к скале и перевернулся, унеся с собой на дно четыреста человек. Эти два последних корабля при Цусиме расстреляли подбитый, но героически сопротивлявшийся крейсер «Светлана» и ушли, не подбирая уцелевших русских моряков…


Не обошла судьба и японские миноносцы, атаковавшие Порт-Артур. «Инадзума» в декабре 1909 года столкнулся со шхуной, получил тяжёлые повреждения и был сдан на слом. «Харусаме» в ноябре 1911 года во время шторма в Японском море перевернулся и затонул вместе с сорока пятью членами экипажа. А десятого октября 1913 года в разных местах одновременно погибли сразу два миноносца: «Икадзучи» пошел ко дну от взрыва котла, а «Сазанами» — тот самый, которому сдался в плен «Бедовый» с Рождественским на борту, — был выброшен волной на камни.


Если же к этому списку добавить корабли послевоенной постройки — броненосный крейсер «Цукуба» и линкор «Кавачи», погибшие от взрывов боезапаса в январе 1917 года и июле 1918 года (эти две катастрофы унесли свыше тысячи жизней), а также не боевые потери кораблей до 1904 года (включая пропавший без вести в октябре 1887 года новейший крейсер «Унеби»), то наблюдается любопытный факт: японский флот вплоть до начала Второй Мировой войны страдал от аварий и несчастных случаев гораздо больше, чем от воздействия противника. И это несмотря на то, что за это время флот Островной империи активно участвовал в трех войнах на море — с Китаем, с Россией и в Первой Мировой.


Но никто из Хранителей Пяти Доменов не обратил внимания на этот странный факт — слишком много мелочей происходит в десятках, сотнях и тысячах Миров, к тому же их то и дело заслоняют куда более грандиозные события в тех же самых Мирах…

* * *

Три стандартных года тому назад, 1914 год.

— Время пришло — пора. Но тебе придётся действовать самостоятельно — никаких дополнительных сил я тебе выделить не смогу. Как только в Выбранной стране проявятся последствия Проникновения, Хранители непременно будут нас искать — нам надо заранее позаботиться об убежище. Ты должен справиться сам — ты и твой взвод. Ты понял меня, Лейтенант?


— Да, Майор, я понял вас. Я выполню свой Долг — я сумею. А опыт — опыт у нас есть, война Выбранной страны и Островной империи и то, что случилось после неё, — хорошая репетиция. Мы умеем атаковать Тенями — никто ничего не заметит.

* * *

Европа, на полях которой именуемые армиями толпы вооружённых людей топтались веками, в очередной раз доживала последние дни мира. Стальные желудки несгораемые сейфов уже готовы были выхаркнуть наружу толстенные папки мобилизационных планов, написанных таящими в себе огонь, кровь и страдания аккуратными строчками. Жрецы бога войны — генералы и адмиралы Тройственного союза и Антанты — приготовились к своему кроваво-торжественному ритуалу, а равнодушные стрелки ходиков на стенах домов в европейских столицах доедали оставшиеся до начала мировой бойни часы. Строго говоря, Первую Мировую войну следовало бы назвать Второй, так как пальму первенства в борьбе за этот сомнительный в своей престижности титул многие историки отдают случившейся на полтора века раньше Семилетней войне, но какое это имело значение для миллионов тех людей, которым суждено было погибнуть в ближайшие месяцы и годы.


…Четвёртого августа 1914 года штилевую поверхность Средиземного моря к западу от Сицилии яростно вспарывали четыре крейсера: германские «Гебен» (под флагом контр-адмирала Сушона) и «Бреслау» и британские «Индомитебл» и «Индифатигэбл». Клубы тяжёлого угольного дыма обильно пачкали чистое небо — корабли шли самым полным ходом, выжимая из своих машин всё, на что они были способны.


Немцы шли посередине, а корабли флота Её Величества следовали за ними параллельными курсами, держась по бортам германских крейсеров. Строй клина, который образовала мчавшаяся на восток четвёрка, медленно заострялся — англичане мало-помалу проигрывали гонку. Снарядам уже тесно было в орудийных стволах, но пушки пока молчали: официально две империи ещё не находились в состоянии войны. Хотя немецкие артиллеристы уже размялись: на рассвете германские корабли обстреляли алжирские порты Филиппвиль и Боне. Выпущенная крейсерами сотня снарядов особого вреда французам не причинила, но переполоху наделала. Так что с Францией Германия уже воевала, а вот с Англией — ещё нет.


Командующий французским флотом вице-адмирал Буа-де-Ляперер своей основной задачей видел обеспечение своевременной и безопасной доставки в Европу корпуса алжирских стрелков. Германские дивизии, воплощая в жизнь план Шлиффена, рвались к Франции через Бельгию, и восемьдесят тысяч зуавов очень нужны были на фронте. Почти два десятка тяжёлых кораблей французов вышли из Тулона в море со значительным опозданием (система оповещения о начале войны сработала со скрипом) и прибыли к берегам Алжира тогда, когда немцы оттуда уже ушли. Сосредоточившись на конвоировании транспортов, Ляперер плюнул на «Гебен» и не принял мер к организации его поиска. Если враг появится, то многочисленные пушки охраняющих караваны французских линкоров преподадут ему хороший урок, а если нет — так о чём тогда беспокоиться? И «Гебен» избежал роковой для германского корсара встречи с французским флотом.


Французы не сумели эффективно использовать свой собственный флот против «Гебена», а связь между английским и французским флотами оказалась и вовсе никудышной. Несмотря на имевшие предвоенные планы, должное взаимодействие двух флотов налажено не было. Ляперер и Милн (командующий британскими силами в Средиземном море) имели достаточно времени для того, чтобы обговорить все детали более чем вероятных совместных действий задолго до начала войны, но прямых директив от своих правительств адмиралы не получили. В результате…


…ни Милн, ни Ляперер не знали ровным счётом ничего о намерениях друг друга. Французы было известно, что «Гебен» и «Бреслау» базируются на Мессину, однако они не информировали об этом своих союзников. Ещё 2 августа Милн получил от британского Адмиралтейства разрешение связаться со своим французским коллегой и договориться с ним об облаве на немцев, но посланная радиограмма дошла до адресата только через сутки. А встречную радиограмму от Ляперера Милн и вовсе не получил. Каприз радиотелеграфа? Наверно, ведь это техническая новинка была ещё так несовершенна…


Новость о ночном обстреле немцами Боне и Филиппвиля облетела уже половину Южной Европы, а Милн узнал об этом лишь в половине девятого утра 4 августа: снова, надо полагать, какие-то сбои радиосвязи! А когда через час «Индомитебл» и «Индифатигэбл» встретили направлявшиеся к северным берегам Сицилии германские крейсера, англичане почему-то не сочли нужным оповестить об этом факте французов, горевших желанием поквитаться с врагом за обстрел алжирских портов.


Буа-де-Ляперер свой шанс упустил, однако шестнадцать двенадцатидюймовых орудий двух британских линейных крейсеров могли очень основательно повредить здоровью «Гебена» — не зря Сушон, гробя своих кочегаров, старался оторваться от нежелательного эскорта. Преследование длилось семь часов, но команды «Открыть огонь!» английские комендоры так и получили.


Ситуация странная: в Европе уже полыхает война, Франция (союзник Англии!) в эту войну уже втянута, а пушки британских кораблей истекают хищной слюной от нетерпения, но молчат. Силуэт новейшего германского крейсера, грозы всего Средиземного моря, висит в прицелах «иблингов», а английское Адмиралтейство с девичьей застенчивостью решило вдруг строго следовать формальным нормам международного права! Уж в чём-чём, а в неукоснительном следовании этим самым нормам флот Её Величества (и англичан вообще) никак нельзя обвинить — особенно если на карту ставились интересы Великобритании. «Гебен» был для британцев неизбывной головной болью (опасались, что германский линейный крейсер может вырваться через Гибралтар в Атлантику и наделать там много шума), представилась прекрасная возможность излечить эту хворобу раз и навсегда, а медики из состава флота Её Величества не спешат браться за скальпель. Вот ведь загадка…


Как бы то ни было, вторая по счёту возможность отправить «Гебен» на дно морское была упущена. В 16.30 4 августа германский линейный крейсер от преследователей оторвался. Немцы поспешили прямиком в Мессину тем же путём, каким они прошли для атаки африканских берегов — надо было спешно грузить уголь. Крейсера Милна могли последовать за противником (уже за противником, поскольку после нуля часов 5 августа Великобритания наконец-то вступила в войну против Германии) и караулить его прямо у Мессины, но…


Снова «но»! Италия объявила о своём нейтралитете (сильно разочаровав этим своих партнёров по Тройственному союзу), следовательно, шестимильная зона итальянских территориальных вод оказалась закрытой для боевых кораблей воюющих стран. По этой причине английским линейным крейсерам запретили входить в Мессинский пролив. Британцы снова решили быть святее Папы Римского и выказать всемерное уважение к нейтралитету Италии.


Сушон в авральном порядке принял на рейде Мессины топливо с немецкого угольщика «Генерал», проигнорировал пресловутый нейтралитет итальянцев и форсировал пролив, а Милну с его тремя крейсерами (флагман эскадры «Инфлексибл» присоединился к «Индомитеблу» и «Индифатигэблу») пришлось делать изрядный крюк и огибать всю Сицилию для возобновления погони. Правда, в хвост немцам вцепился мёртвой хваткой английский лёгкий крейсер «Глостер», встретивший «Гебена» и «Бреслау» у южного выхода из Мессинского пролива, так что информация о местонахождении противника у англичан теперь имелась. И всё-таки Милн не знал самого важного: а куда именно намерен следовать «Гебен»?


По мнению британского Адмиралтейства (и самого Милна), у Сушона было всего две возможности. Первая — направиться в Полу под крылышко австрийского флота (хотя Австрия, в свою очередь, ещё не вступила в войну) и вторая — прорываться через Гибралтар и Атлантику в Северное море, домой, на соединение с германским Флотом Открытого моря. В первом случае немецкие крейсера добровольно заперлись бы в мышеловке Адриатики, которую наглухо заблокировали бы превосходящие силы англо-французского флота; второй вариант выглядел авантюрно-самоубийственным. И всё-таки Милн опасался немецкого броска к Гибралтару и стремился перекрыть своими тремя лучшими кораблями именно этот путь.


Впрочем, «опасался» — это громко сказано. Англичане были уверены, что рано или поздно они настигнут «Гебен» и отправят его на дно — морями правит Британия! И никто (ни на борту английских крейсеров, ни в самом Лондоне) и не подозревал, что «Гебен» с неумолимостью рока движется к Дарданеллам. Именно там крейсеру предстояло стать «Разрушителем империй» — Российской и Оттоманской (а заодно и Германской с Австро-венгерской). И на этом пути зловещий корабль не в состоянии был остановить весь флот Её Величества.


Адмирал Сушон и не думал о какой-то там войне против коммуникаций союзников в Средиземном море и уж тем более в Атлантике. Ещё 4 августа командующий средиземноморской дивизией крейсеров получил от Тирпица радиограмму с предписанием следовать в Константинополь. Из текста депеши следовало, что предварительная договорённость с турками достигнута. Похоже, кому-то пришла в голову мысль, что в разгорающейся войне «Гебен» способен сделать куда больше, нежели утопить пару-другую торговых судов с войсками и снаряжением и после этого геройски погибнуть. Но 5 августа германское Адмиралтейство отменило своё предыдущее распоряжение: «Гебену» и «Бреслау» приказали идти в Полу, к австрийцам. Дело в том, что с Оттоманской Империей договориться никак не удавалось: Блистательная Порта с расчётливостью старой шлюхи лихорадочно прикидывала, с кого же из двух соперников можно содрать побольше за свою благосклонность и как при этом не получить по шее от отвергнутого. И всё-таки немецкие корабли пошли на восток, несмотря на то, что в армии из полученных приказов к исполнению принимается последний.


В чём тут дело? Объяснение этому своему поступку, данное германским адмиралом в своих воспоминаниях, выглядит, мягко говоря, малоубедительным: «…в моей душе всё восставало против ухода в Полу на милость австрийцев. И поэтому я решил, вопреки всем приказам, следовать в Константинополь». Так может объяснить свой побег из-под венца силком выдаваемая замуж невеста, но никак не военачальник высокого ранга, да ещё принадлежащий к нации, известной всему миру своей поистине фанатичной дисциплинированностью.


Вечером шестого августа германские крейсера, преследуемые по пятам «Глостером», пересекали Ионическое море. Адмирал Милн, всё ещё не понимая конечной цели немцев, принимал уголь на Мальте и не слишком беспокоился о будущем: если немецкие корабли повернут в конце концов на запад, они неминуемо встретится с тремя его крейсерами. «Гебен» сильнее любого одного из них, двум британским линейным крейсерам придётся попотеть, чтобы справиться с германцем, но против трёх шансов у Сушона нет. «Бреслау» с его артиллерией калибром 102 мм в расчёт можно не принимать, да к тому же у англичан против немецкого лёгкого крейсера имеются четыре аналогичных корабля. Кроме того, Милн полагал, что у входа в Адриатическое море германские крейсера могут быть успешно перехвачены эскадрой контр-адмирала Трубриджа.


Броненосные крейсера Трубриджа — «Блэк Принс», «Дифенс», «Уорриор» и «Дьюк оф Эдинбург» — блокировали устье Адриатики. В 22.00 зоркий «Глостер» засёк поворот отряда Сушона на восток. Несмотря на то, что немцы пытались забить радиопередачу с английского лёгкого крейсера, и Милн, и Трубридж об этом повороте узнали — на этот раз связь работала как положено.


Командующий эскадрой броненосных крейсеров понял: «Гебен» отнюдь не рвётся в Адриатическое море. Проведя несложные расчёты, Трубридж убедился: если он двинется на юг, то перехватит германские корабли. Шестнадцать 234-мм орудий британских крейсеров обладали меньшей дальностью стрельбы, чем десять 280-мм пушек «Гебена», английские корабли уступали противнику по бронированию и по скорости хода, однако Трубридж мог рассчитывать на успех в ночном бою или в условиях плохой видимости и вскоре после полуночи пошел на перехват со своими четырьмя крейсерами и восемью эсминцами.


Но британский адмирал не довёл дело до конца. В пятом часу утра его корабли прекратили поиск отряда Сушона, о чём Трубридж тут же сообщил Милну. Так из-за нерешительности Трубриджа (которому достаточно было хотя бы повредить «Гебен» и тем самым уготовить ему печальную участь) была упущена третья возможность разделаться с роковым (как показали дальнейшие события) кораблём.


Тем временем неутомимый «Глостер» тенью следовал за «Гебеном», не обращая внимания на радиограмму Милна с «Инфлексибла», рекомендующую «прекратить погоню во избежание риска быть уничтоженным». Кэптен Келли, командир «Глостера», оказался достойным преемником славы моряков Дрейка и Нельсона: когда утром 7 августа Сушон послал «Бреслау» отогнать дерзкого соглядатая (не мог же немецкий адмирал идти к ожидавшему его среди островов Эгейского моря угольщику «Богадир» на глазах англичан!), «Глостер» тут же открыл огонь. Британский капитан рассчитал правильно: «Гебен» не бросил своего младшего брата и вмешался в поединок. Против мощных орудий линейного крейсера «Глостер» держаться не мог; Келли вышел из-под обстрела, однако возобновил преследование, как только «Гебен» лёг на прежний курс. В недостатке упорства командира «Глостера» (в отличие от Трубриджа) никто не смог бы обвинить: Келли прервал погоню только у мыса Матапан, подчиняясь категорическому приказу Милна.


Вскоре после полуночи английские линейные крейсера вышли с Мальты и после полудня 8 августа находились на полпути между Мальтой и Грецией. Снова появился шанс настичь и утопить неуловимый «Гебен»: германские корабли сначала долго петляли между островами Эгейского моря, а затем весь день 9 августа грузили уголь с «Богадира» близ острова Денуза. Но и четвёртая — и последняя! — возможность также была упущена.


Нечеловеческий взгляд иного разума, движимого непонятными для людей мотивами и логикой, холодно следил за расстановкой фишек на игровом поле под названием «Третья планета системы Жёлтой звезды». И особо пристального внимания удостоилась проходная пешка — она должна была обернуться важной фигурой в разыгрываемом чёрными гамбите…

* * *

Маленький клерк — винтик бесперебойно работающей грандиозной машины — привык добросовестно выполнять свои обязанности. Олимпийские боги — лорды британского Адмиралтейства — изрекают свою волю, изречённые повеления ложатся цепочками символов на белые листы радиотелеграфных депеш, и по всему миры радисты в тесных рубках боевых кораблей принимают их к исполнению. «Из Лондона, сэр!» — и вслед за кивком капитана и рассыпчатыми трелями боцманских дудок сотни и тысячи матросов проворно разбегаются по боевым постам, и шевелятся тяжёлые орудийные стволы, готовые добросить снаряды до линии горизонта.


Вот и сейчас, получив распоряжение, клерк Адмиралтейства чёткими движениями раскрыл папку с заранее подготовленными бланками. Война уже обжигает своим дыханием Европу, и каждый из этих аккуратных листочков тяжелее гранитной могильной плиты. Но клерк-винтик неподвластен поэтизированным сравнениям — он просто делает своё дело. У него приказ — сообщить адмиралу Милну о позиции, которую занимают Италия и Австрия в разворачивающейся войне.


Чёрные строчки на белой бумаге: «Италия придерживается нейтралитета, позиция Австрии пока неясна. Преследуйте „Гебен“ — у вас есть хороший шанс утопить его у берегов Греции. Первый морской лорд Уинстон Черчилль». Руки двигаются автоматически — клерк знает свою работу. Но пальцы почему-то переворачивают бланк и извлекают другой вариант депеши: «Австро-Венгрия объявила войну Великобритании. Примите все надлежащие меры с учётом возможности выхода из Адриатики австрийских дредноутов. Черчилль».


Взгляд клерка скользит по строчкам, но остаётся равнодушным. Служащий встаёт и уверенно — он хорошо изучил коридоры Адмиралтейства за долгие годы — идёт наверх. А в руке его вторая депеша — та, что не соответствует действительности.


…Вскоре после полуночи 8 августа английские линейные крейсера вышли с Мальты и после полудня находились на полпути между Мальтой и Грецией. Снова появился шанс настичь неуловимый «Гебен»: германские корабли сначала долго петляли между островами Эгейского моря, а затем весь день 9 августа грузили уголь близ острова Денуза. Но и эта последняя возможность также была упущена.


В 14.00 8 августа Милн был вынужден остановиться, так как получил сообщение английского Адмиралтейства о том, что Австро-Венгрия объявила войну Великобритании. Это в корне меняло обстановку на театре военных действий, и британский командующий поступил совершенно правильно, немедленно собирая все вверенные ему силы в единый кулак — каждый из трёх новейших австрийских дредноутов превосходил по своей боевой мощи любой из линейных крейсеров Милна в полтора раза. Для англичан возникла реальная угроза быть отрезанными от Мальты и вынужденными принять бой в невыгодных условиях.


Ведя наблюдение за выходом из Адриатики, весь флот Милна простоял на месте целые сутки — до следующей радиограммы из Лондона. И в ней сообщалось, что война не объявлена — имело место всего лишь досадное недоразумение: некий клерк Адмиралтейства перепутал бланки заранее подготовленных разных радиограмм и передал в эфир ложное известие о начале войны между Англией и Австро-Венгрией. Случайность настолько дикая, что в случайность не верится…


— В чём дело? Что за радиограмму вы отправили? — в глазах первого лорда пляшут зловещие огоньки, он почти готов изменить знаменитой английской сдержанности.


— Сэр? — взгляд клерка пуст, и вся его фигура выражает покорность, смешанную с полным непониманием происходящего. — Я всего лишь выполнил ваше распоряжение, сэр.


— Распоряжение?! — И тут вдруг герцог Мальборо внезапно успокаивается, и взгляд его становится таким же пустым и ничего не выражающим. — Распоряжение… — медленно цедит он. — Ладно, разберёмся. Идите.


Но никто и ни в чём разбираться не стал, и даже имя злополучного клерка так и осталось неизвестным…


Адмирал Милн незамедлительно возобновил погоню за крейсером-призраком, но было уже слишком поздно. Английские корабли прибыли к Эгейскому морю лишь ночью с 9 на 10 августа и потом весь день крейсировали у его границы в поисках противника, а противник уже в 17.00 10 августа подошёл к Дарданеллам.


Адмиралу Сушону пришлось понервничать, пока известный своими прогерманскими настроениями военный министр Турции Энвер-Паша не дал ему под свою ответственность разрешение войти в пролив. Более того, тот же Энвер-Паша распорядился открыть огонь по английским кораблям, если те осмелятся преследовать немцев и войдут в сферу действия береговых батарей, прикрывавших Дарданеллы. Дело было сделано.


Гениальный стратегический замысел, рождённый холодным нечеловеческим разумом, осуществился. В турецких проливах демоном из преисподней, вызывавшим при взгляде на него чувство мистического трепета, возник корабль, одно появление которого принесло, как позже сказал Черчилль: «…больше бедствий, крови, руин и неконтролируемых последствий, чем все другие военные корабли вместе взятые со времён изобретения корабельного компаса».


События осени 1914 года развивались лавинообразно.


Формально Турция приобрела германские корабли, присвоила им другие названия, подняла на их мачтах турецкие флаги и таким образом избавилась от претензий стран Антанты по поводу пребывания крейсеров воюющей страны в порту страны нейтральной.


Адмирал Сушон, пользуясь поддержкой ориентирующихся на союз с Германией влиятельных лиц в правящих кругах Турции, с завидной энергией прибрал к рукам всё руководство турецким флотом и береговой обороной, фактически передав его немцам.


Высокая Порта по-прежнему, несмотря даже на присутствие в Стамбуле «Гебена» и «Бреслау», колебалась между «хочется» и «колется» и не торопилась влезать в кровавую кашу большой войны на чьей-либо стороне.


И тогда Сушон дерзко атаковал русские черноморские порты на германских кораблях под турецкими флагами. Этот пиратский набег имел необратимые последствия.


31 октября послы Антанты в Константинополе потребовали свои верительные грамоты. 4 ноября Россия объявила войну Турции, а 5 ноября то же самое сделали Англия с Францией. Оттоманскую империю втянули в общеевропейскую свару, не спрашивая на то согласия самих янычар и их султана.


Впавшие в неконтролируемую панику турецкие сановники предлагали самые невероятные выходы из сложившейся ситуации, включая и заведомо неосуществимые (вроде ареста Сушона и разоружения «Гебена»), но все эти потуги оказались тщетными. Туркам недвусмысленно дали понять, что в ответ на любые силовые телодвижения с их стороны грозный выходец из преисподней парой бортовых залпов превратит сераль султана вместе со всеми его одалисками в груду щебня, обильно нашпигованную ошмётками человеческой плоти. «Гебен» стоял на рейде перед беззащитным городом (береговые батареи фортов прикрывали только входы в Босфор и Дарданеллы, да и орудия этих батарей находились под контролем германских «военных советников») и не обращал внимания на истерические вопли его обитателей.


Черноморские проливы закрылись для торговых судов Антанты, отсекая Россию от военной помощи союзников. «Но если бы „Гебен“ был атакован и задержан или потоплен 4 августа, сомнительно, вступила ли бы Турция в войну на стороне центральных держав, и весь ход исторических событий мог бы измениться», — так напишет о прорыве «Гебена» — самого таинственного боевого корабля во всей истории человечества — британский историк.


А с теми кораблями флота Её Величества, которые пытались преградить ему путь к Дарданеллам, дьявольский крейсер «Гебен» расправился опосредованно: «Индифатигэбл» и три из четырёх броненосных крейсеров адмирала Трубриджа погибли в Ютландском бою, причём три из этих четырёх кораблей унесли на дно свои экипажи — полностью…

* * *

— Проникновение вот-вот реализуется — осталось нанести последние штрихи.


— Я доволен тобой — теперь я знаю, кто заменит меня, когда я уйду…

* * *

— Господин военный министр, я не советовал бы вам сейчас выходить в море.


Беспокойство сэра Джона Джеллико, командующего британским Гранд Флитом, было вполне обоснованным. Шторм налетел внезапно и быстро набрал силу — даже здесь, в Скапа-Флоу, гуляли вспененные волны, ощутимо раскачивающие двадцатипятитысячетонную громаду флагманского линкора «Айрон Дьюк».


— Вы не считаете «Хэмпшир» надёжным кораблём? — в голосе Китченера явственно прозвучала нотка раздражения. — Возложенная на меня миссия не позволяет мне ждать у моря погоды, адмирал!


— Я считаю, — вежливо, но твёрдо ответил командующий флотом, — что неразумно рисковать успехом вашей миссии, ставя его в зависимость от капризов стихии. «Хэмпшир» доставит вас куда угодно, но состояние моря не позволит обеспечить надежное прикрытие крейсера эсминцами. Кроме того, из-за этого проклятого шторма нет никакой возможности провести контрольное траление. По данным разведки, германские субмарины неоднократно появлялись у Оркнейских островов, и поэтому…


— А вы не преувеличиваете лихость немецких подводников? — перебил адмирала лорд. — Успешная торпедная атака из-под воды в такой шторм невозможна, а на поверхности ни одна лодка не продержится и получаса! Прекрасная возможность проскочить опасный район! А мины… На всё воля Всевышнего.


— И всё-таки я не стал бы рисковать…


— Сэр Джеллико, — сухо произнёс военный министр, — соблаговолите отдать приказ крейсеру быть готовым к выходу в море — немедленно.


— Хорошо, пусть будет так. Но поскольку я как fleet-chief-in-command[9] ответственен за безопасность всех вверенных мне боевых единиц флота, — а в данном случае ещё и за вашу жизнь и за успех вашей миссии, — то я настаиваю на изменении маршрута. Крейсер обогнёт Оркнейские острова с запада, а не с востока. Волна там слабее, и эскортные корабли смогут вас сопровождать. Да и подводная опасность к западу от островов не так высока.


— Ладно, — кивнул лорд Китченер, чуть помедлив. — Вы правы, адмирал. «Хэмпшир» ждут в Архангельске — возможно, от результата моего визита в Россию будет зависеть исход войны…


Броненосный крейсер «Хэмпшир» покинул Скапа-Флоу около шести часов вечера в сопровождении эсминцев «Юнити» и «Виктор». Однако вскоре после выхода ветер переменился, волнение усилилось, и легкие эсминцы начали отставать. Китченер сидел в капитанской каюте крейсера, мрачно прислушиваясь к вою ветра и к плеску волн. Ему было не по себе — здесь, рядом с ним, на борту корабля Её Величества, он вдруг ощутил чужой взгляд, холодный и пристальный. «Небеса против нас, — думал военный министр, прихлёбывая маленькими глотками горячий грог. — Нет, этого не может быть — этого не должно быть!»


В 19 часов 40 минут 6 июня 1916 года на траверзе мыса Броф оф Бирсей «Хэмпшир» подорвался на двух минах, выставленных немецкой подводной лодкой «U-75» ещё 29 мая, в преддверии знаменитого Ютландского сражения. Эсминцы выловили из ледяной воды всего двенадцать человек. Китченера среди спасённых не было.


Британский военный министр фельдмаршал Гораций Герберт Китченер направлялся в Россию с чрезвычайно важным поручением. Он должен был на месте узнать положение дел союзницы и определить размеры требующейся ей военной помощи. На борту «Хэмпшира» Китченер вез с собой первый взнос будущего кредита — 10 миллионов фунтов стерлингов в золотых слитках, упакованных в металлические ящики. Предполагалось также согласовать планы будущих совместных операций против Германии. И главное — для «Интелледженс Сервис» не представляли секрета германские планы экспорта революции в Россию и заключения с ней сепаратного мира. А выход России из войны никак не устраивал Англию — в 1916 году исход Первой Мировой был ещё далеко не ясен. Для нейтрализации этой угрозы следовало действовать энергично и незамедлительно. Но до Архангельска лорд Китченер так и не добрался…


Причиной гибели крейсера со всем экипажем была признана роковая случайность. Ни одна Мата Харии ни одна самая могущественная разведка (или любая другая структура на Третьей планете системы Жёлтой звезды) не способна была вызвать неожиданный шторм и направить крейсер тем единственным путём, где его ждала неминуемая гибель. Итак, роковая случайность? Только слишком уж роковая, если принять во внимание исторические последствия провала миссии лорда Китченера.


Менее чем через год в тело огромной страны, названной Чёрными Выбранной, иглой гигантского шприца вонзился прибывший через Финляндию поезд. Инъекция смертоносных вирусов, взлелеянных извне, изначально была воспринята за панацею, способную излечить все хвори державы. Вирусы быстро проникли во все клеточки государственного организма, верша свою разрушительную работу, и страна забилась в жестокой революционной горячке, сменившейся вскоре кровавой рвотой…

* * *

Наташа пережила возлюбленного на двенадцать лет. После потрясения, вызванного смертью Андрея, девушка ушла в монастырь, затворившись там от мира, который оказался для неё чрезмерно жесток. Долгими бессонными ночами — всё чаще и чаще — Наташе (в постриге сестре Марии) являлась прекрасная женщина, манящая её куда-то невообразимо далеко, где она обязательно снова встретится с Андреем, поскольку смерти нет. Однако мать-игуменья, с которой молодая монахиня поделилась своей тайной, назвала всё это бесовским искушением и наложила на сестру Марию строгую епитимью, требуя умерщвлять плоть истовыми молениями господу нашему Иисусу Христу.


События семнадцатого года Наташу не удивили: она давно ждала этого и знала, что это непременно произойдёт — Чёрная Тень встанет на дыбы.


А в восемнадцатом году монастырь был разграблен и сожжён бандой неизвестно кого — то ли анархистов, то ли воинствующих безбожников, то ли просто разбойничавших крестьян. Спасаясь от пьяных насильников, Наташа гибкой кошкой забралась на колокольню и бросилась вниз, ускользнув из-под самых тянущихся к ней жадных рук. Смотревшим снизу бородатым мужикам показалось вдруг, что над падающей женщиной в чёрном монашеском одеянии в воздухе развернулись широкие птичьи крылья. Но это только показалось — тонкая фигурка упала и распростёрлась на камнях монастырского двора сломанным цветком…


Атаман, ражий детина в овчинном тулупе на голое тело, смачно сплюнул, протёр налитые кровью глаза тыльной стороной ладони и повёл ими по сторонам — чего бы ещё запалить и кого бы ещё пластануть топором.

* * *

1919 год.


— Наш Поиск не принёс новых результатов, Королева. Наиболее интересной была недавно одна пара, мужчина и женщина, на Третьей планете системы Жёлтой звезды. Они очень хорошо реагировали на попытки контакта на уровне сознания, и я намеревалась уже перейти к просмотру реинкарнаций. Однако оба погибли во время потрясений, охвативших одну из самых крупных стран Третьей планеты. Погибли, несмотря на данную им нами защиту, причём погибли в молодом возрасте, ничем себя не проявив. Ты знаешь, Эн-Риэнанта, что защита может дать сбой, только если Предполагаемые не являются теми, кого мы разыскиваем, или же если вмешивается посторонняя магия. А поскольку Мир Третьей планеты весьма беден на естественное чародейство, а следов привнесённой магии мы не обнаружили, значит, мы ошиблись и на этот раз. Хотя, повторяю, я почти поверила, что это они. Ну что ж, будем искать дальше.


Мудрой Селиане почему-то и в голову не пришло, что необнаружение следов чужой магии само по себе вовсе не является непреложным свидетельством её полного отсутствия. Просто магия эта могла быть очень хорошо укрыта и защищена от постороннего колдовского взгляда. Когда имеешь дело с Несущими Зло, ни в чём нельзя быть уверенным до конца. Но многосотлетняя тишина в подконтрольной Пяти Доменам области Познаваемой Вселенной поневоле действовала несколько расслабляюще…


Даже могущественные Голубые Маги-Хранители могут ошибаться. Ни Эн-Риэнанта, ни Селиана ещё не поняли, что Проникновение чёрных эсков на Третью уже состоялось.

Хроночасть третья. Противостояние

Глава пятая. Чёрный поток

Каменный пол под ногами ощутимо подрагивал, и по тяжкому своду над головами пробегала конвульсивная дрожь. Багровое пламя костра, освещавшее лица сидевших у огня людей — точнее, не людей, а эсков, — также вздрагивало в такт сотрясавшим твердь глухим ударам стихий. Иногда откуда-то сверху срывались мелкие камешки, цокали по крутым спинам валунов, громоздящихся в уходящих во тьму, за границу освещённого круга проходах, и исчезали в темноте.


Снаружи, за пределами притаившейся в недрах горы пещеры, сплеталась в ярящемся танце мощь всех Первооснов: исполинские смерчи скручивали в тугие спирали потоки Воздуха, грохочущие каменные лавины — судороги Земли — оставляли глубокие борозды-шрамы, раскалённые клинки Огня навылет пробивали древние скалы, взбесившиеся массы Воды рушились громадными волнами на утёсы. И над всем этим корчащимся Миром, над небом, распоротым слепящими зигзагами ветвистых молний, прошивали сплетение измерений нити изощрённых заклятий, сотворённых воздействующей на плоть Мироздания совокупностью целеустремлённых, могущественных и совершенных магических Разумов.


Шестнадцать Сущностей у костра, шестнадцать эсков-Магов в изначально-привычном, человеческом облике, шестнадцать Голубых Хранителей Жизни Объединения Пяти Доменов сидели неподвижно и молча, вслушиваясь в биение пульса Познаваемой Вселенной. А сама пещера, и огонь в ней, да и весь этот Мир с его небом, горами и морем возникли по их воле: в той форме, которую придала этому сотворённому временному Миру владевшая Магами обеспокоенность. Бесстрастность сверхсуществ Высшей Расы стала зеркалом, отразившим в виде беснующихся стихий вполне реальную угрозу, таившуюся до срока и заявившую о себе только сейчас, когда ядовитые зёрна Зла уже дали свои отравные всходы. Гнев Волшебников воплотился в буйстве вселенской Силы: так раздражённый чем-то человек с размаху грохает кулаком по деревянной столешнице.


Все собравшиеся в укромном, необнаружимом немагически (да и не существующем вне чародейства) гроте эски-Маги имели высокие колдовские ранги: четырнадцать Старших крыльев фратрий Ночи и Ливня и две Главы этих двух фратрий. Двух из семи фратрий наследственного домена Королевы Эн-Риэнанты, дочери великой Звёздной Владычицы Таэоны, положившей начало Объединению Пяти, и Коувилла, Фиолетового Мага.


Звёздные Валькирии (среди присутствующих были и женщины, и мужчины, но «Валькирии» — это одно из общих, без различий Инь-Янь, самоназваний этой магической расы) хранили молчание. Слова не нужны сверхсуществам, и звуковая речь применяется ими лишь в качестве ритуального средства общения между собой, как дань одной из великого множества традиций, — или же для контактов с Юными Разумными. А в данном случае не требовался и прямой мыслеобмен — все Маги уже знали, почему и зачем они здесь собрались.


…Чёрные Разрушители осуществили своё Проникновение в Мире Третьей планеты системы Жёлтой звезды…


Никому из Голубых Магов-Хранителей и в голову не пришло бы искать виновных в этом событии среди своих сестёр и братьев. Вечное Противостояние Добра и Зла, Созидания и Разрушения потому и вечно, что победы одной из противоборствующих сторон сменяются её же поражениями. Слишком долго безмятежность царила в той области Познаваемой Вселенной, которая контролировалась Магами Пяти Доменов. Выплеск назревал, и Чёрные на сей раз переиграли своих извечных противников, оказались более умелыми и добились своего. А вот надолго добились или нет, и сколь страшны и разрушительны будут последствия Проникновения Адептов Зла — это уже зависело от конкретных ответных действий Звёздных Владычиц. И не только от этого…


Шестнадцать Хранителей поддерживали состояние внутренней отрешённостии не спешили высказываться ещё и потому, что они ждали ещё одну Магиню — саму Эн-Риэнанту. У Звёздной Королевы, пересыпающей в ладонях десятки и сотни Миров, хватает забот, но она обещала прибыть (и послала весть об этом). Звёздная Владычица будет здесь не только потому, что беда пришла в её собственный домен: всё, что так или иначе касалось Третьей, всегда было очень важным для Эн-Риэнанты. Ведь именно там, на этой планете, пресеклись магические воплощения Эндара и Натэны, и именно там, в Мире Третьей, шёл начатый Королевой Поиск.


Шестнадцать Голубых Магов, сидевших полукольцом у магического костра, ждали. Бился в судорогах облечённый по их воле плотью Временный Мир; выплетали огнистый узор яркие языки чародейного бездымного пламени; и стекали в бездну Вечности капли Времени…


Взоры всех собравшихся одновременно сошлись на серой, обрамлённой бахромой сталактитов гранитной стене, перед которой полыхал костёр. Поверхность стены — идеально гладкая, слишком гладкая для естественного образования, — задрожала и чуть выгнулась, словно зеркало воды, из-под которой всплывает что-то огромное. В камне прорисовались очертания человеческой фигуры, и миг спустя Эн-Риэнанта одним плавным движением ступила прямо в пламя.


Звёздная Амазонка совершила боевую трансформацию: её пружинисто-гибкое тело облегала от шеи до пят голубовато-серебристая защитная одежда, за спиной трепетал птичьим крылом короткий плащ цвета чистого летнего неба. Голову Хранительницы венчала небольшая диадема, из-под которой спадали на плечи густые и волнистые чёрные волосы. Нет такого материала, который, не будучи подкреплён магией, устоит перед силой соответствующего атакующего заклятья; но удар меча или стрелы, или даже лазерного луча кольчуга или кажущийся воздушно-непрочным плащ Звёздной Амазонки выдержат с лёгкостью. А магия — защитная магия — уже была взведена, и способный видеть различил бы контуры накинутого на Волшебницу заклинания, прикрывавшего и тело, и кажущуюся незащищённой голову.


Материальная форма оружия у Магов Высших Рас — как, например, клинок на поясе Королевы или её доспехи — всегда служила отправной и опорной точкой для сотворения невероятных по мощи оборонительных и наступательных боевых заклятий. Голубую Молнию удобнее метнуть с лезвия — концентрация Силы выше; и колдовской щит сподручнее наложить на те же латы. И почти всегда эски предпочитали холодное оружие, наследие седых времён — технические устройства вносят погрешности в тонкую и точную вязь заклинаний.


Магиня стояла среди коснувшихся её облитых серебристой чешуёй ног лепестков пламени. Колдовской огонь бессильно и безвредно лизал магическую защиту, и алые блики, падая на холодную голубизну металла, приобретали фиолетовый оттенок. Королева помнила, кем была её мать, но она также знала, кто её отец. Эн-Риэнанта шагнула к ожидавшим её, чуть прикрыла глаза, и сознания всех Магов синхронно, без принуждения, распахнулись для восприятия, понимания и общения: так цветы раскрываются навстречу первым лучам утреннего солнца.


Никаких внешних признаков почитания выказано не было — творящим и разрушающим Миры нет нужды в подобострастных поклонах. Прибыла первая среди равных — и легко читаемые ауры Голубых Хранителей спокойно отметили это как существующую данность. Следуя этикету, эски встали при появлении Звёздной Владычицы и Королевы Объединения Пяти и сели только после того, как Эн-Риэнанта опустилась на приготовленное для неё место в середине полукруга, между Торис, Главой фратрии Ливня, и Кавэллой, Главой фратрии Ночи. Окраинная система Жёлтой звезды Привычного Мира Галактики располагалась на стыке зон ответственности этих фратрий, и Кавэлле с Торис в первую очередь следовало обеспокоиться происходящим там.


— Королева, — голос Торис был спокоен и размерен, словно речь шла не более чем о смягчении климата в каком-нибудь из Новорождённых Миров, — нам следует признать, что Чёрным Разрушителям на этот раз удалось добиться самого серьёзного успеха за последние двести лет.[10]


Голубая Магиня протянула над огнём тонкую, обманчиво-хрупкую руку ладонью вверх. На её ладони возник голубоватый шар, укрупнился, обрёл чёткость и начал медленно поворачиваться — сделались различимыми океаны и материки. На значительной области самого большого материка расползалось багрово-чёрное пятно: в тело Третьей планеты вошла глубокая заноза, скорее даже наконечник отравленной стрелы. А над зловещей опухолью подрагивало лёгкое серебристое облачко, сплошь пронизанное чёрными нитями, сочащимися красным. Торис сильная Магиня, и сотворённый ею образ был предельно понятным.


— Несущие Зло предприняли астральную атаку, использовав быстро распадающиеся Тени, способные влиять как на разумы отдельных людей, так и на эгрегор всего народа в целом. После неоднократных трёпок, которые мы раз за разом задавали Чёрным в прошлом, они сменили тактику: отказались от вторжений на физическом уровне с образованием собственных стационарных Гнёзд в Обитаемых Мирах. Мы научились находить такие Гнёзда и уничтожать их — если не удавалось перехватить Вечного Врага ещё на начальном этапе Проникновения. С Тенями же, не оставляющими следов, нам раньше не доводилось сталкиваться, и, естественно, потребовалось какое-то время для составления нужных Заклятий Распознавания. — Глава фратрии Ливня замолчала, и тогда заговорила Кавэлла — в той же бесстрастной манере, присущей всем эскам в любых ситуациях.


— План Проникновения разрабатывался, подготовлялся и начал осуществляться чёрными эсками давно: по крайней мере, в течение нескольких лет. И Торис права, — я с уверенностью к ней присоединяюсь, — мы никогда не встречались с подобным. Разрушители никому ничего не навязывали — они тонко и умело воспользовались извечной мечтой всех Носителей Разума — мечтой о Всеобщем Счастье. Дети Зла просто чуть подкорректировали естественный ход событий в нужном им направлении, устраняя мешавшие факторы и усиливая помогавшие. При этом использовалась сильнейшая и великолепно замаскированная магическая поддержка — уровень пущенного в ход чародейства оказался необычайно высок. Прошло немало времени, пока мы только лишь заметили слабые отзвуки какой-то странной волшбы. И поэтому…


— Узловые моменты осуществления Плана Тёмных? Удалось ли их выявить? — Эн-Риэнанта произнесла эти слова чуть-чуть суше, чем обычно. В отношениях Второй Звёздной Королевы с «родственницей» присутствовала еле заметная неприязнь, скорее даже некая отчуждённость. Тому были свои причины, а столь незначительные эмоции посещают и эсков — и нередко.


— Даже врагу, — если его действия отточены и умелы, — следует отдавать должное. — От Кавэллы не ускользнул холодок в голосе Королевы, но Глава фратрии Ночи никак на это не отреагировала. Она давно свыклась с этим, да и важность происходящего отодвигала на задний план всё личное. — Маги-Разрушители действовали мастерски. Они выбрали наиболее перспективную страну, народ, прошедший через множество тягчайших испытаний, не раз стоявший на краю гибели и обладающий высочайшим духовным потенциалом, и готовились тщательно, без излишней и неоправданной спешки. Мы встревожились только тогда, когда после поражения Выбранной страны в войне с Островной империей события стали развиваться несколько нестандартно. Но затем нас отвлекли загадочные обстоятельства гибели над Третьей планетой крейсера Технодетей, и мы связали всё случившееся именно с активностью галактиан. Эта была наша ключевая ошибка — моя ошибка, Королева.


— Анализ ошибок подождёт, Кавэлла, — холодно обронила Звёздная Владычица. — Сейчас надо выяснить, что можно и нужно сделать для того, чтобы свести к минимуму масштабы последствий Проникновения.


— Да, Королева, — согласилась Глава фратрии, — это важнее. Вспышка произошла в ходе большой войны, разразившейся в Мире Третьей планеты через полгода после столь несчастливой для Выбранной страны войны с островитянами. Эта война — достаточно типичная, кстати, для Юных Миров — втянула в свою орбиту почти все развитые страны Третьей; затем в нескольких государствах произошли вполне естественные революционные изменения. В Выбранной же стране — теперь её с полным правом можно назвать Захваченной — последовал взрыв. И только тогда мы отметили присутствие там магии — Чёрной Магии. Но было уже поздно.


Голубой шар на ладони Торис продолжал своё медленное вращение, и глаза Магов следили за чёрно-красным нарывом на его светящемся боку.


— Я был там, Королева, был совсем недавно, — чуть глуховатый голос принадлежал на этот раз мужчине, Янь-существу по имени Грольф, Старшему одного из крыльев фратрии Ночи. Этот жёлтый эск когда-то был вольным Странником-по-Мирам, Атаманом ватаги — до тех пор, пока брак с голубой Инь-Ворожеей не привёл его в домен Эн-Риэнанты, который и стал для Звёздного Бродяги домом. Сильный Маг и умелый боец, он занял надлежащее место в иерархии Амазонок, сделавшись в конце концов Старшим крыла вместо собственной жены. И странное дело — брак Викинга с Валькирией из-за этого не распался, а наоборот, упрочился, лишний раз подтверждая известный Инь-постулат: «Любовь превыше всего!». Но Звёздные Владычицы никогда не являлись сторонницами оголтелого феминизма и умели признавать таланты Мага независимо от его половой принадлежности.


— Я был там, в Мире Третьей планеты системы Жёлтой звезды, — повторил Грольф, — и то, что происходит в Захваченной стране… Это страшно, Королева. И дело вовсе не в количестве физически уничтоженных Носителей Разума — история Юных Миров полна чудовищными гекатомбами. Проникновение затронуло духовную сферу, эгрегор огромного народа, — при этих словах Маг указал на дрожащее над моделью Торис серебряное облачко, затянутое чёрной паутиной. — Идёт планомерное и целенаправленное истребление всего разумного, что смеет мыслить наперекор навязанному стереотипу, подготовка механизма, предназначенного для одной-единственной цели — для дальнейшего Распространения.


Сокрушаться по этому поводу не время и не место, но из вышесказанного можно сделать вполне определённый и важный вывод: атака таких масштабов, да ещё так скрытно осуществлённая, могла быть произведена только значительным числом Чёрных Магов — никак не меньше батальона. И при этом, по моему мнению, требовалась мощная постоянная магическая поддержка. Более того, я считаю, что эта подпитка продолжает существовать — без этого такое воздействие на эгрегор многомиллионного народа попросту невозможно. Значит…


— Значит, они здесь, — подытожила Эн-Риэнанта. — Спасибо, Грольф. Остаётся вопрос: а где именно? Почему наши патрули, наконец-то нащупавшие следы чёрных чар, не обнаружили самих Разрушителей? Их нет ни в Мире Третьей планеты, ни где-нибудь поблизости — скажем, в близлежащих звёздных системах Привычного Мира Галактики или в сцепленных Реальностях. Астрал? Ни один Маг из Высших не сможет столь долгий срок пребывать в гиперпространстве. Он — они — вынуждены будут периодически покидать Астрал, и я не верю, что ни один подобный выход не был замечен Хранителями моего домена. Изменённые? Они самостоятельно не способны на чародейство высокого, нет, высочайшего уровня. Нет и ещё раз нет: авторы этого Проникновения где-то здесь, рядом. Но тогда где же они, эти Дети Зла? Где может скрываться почти сотня чёрных эсков? И не просто скрываться, а продолжать действовать, оставаясь при этом незамеченными!


— Лабиринты… — мысль эта вертелась на уме у многих из присутствующих (включая саму Эн-Риэнанту), но Кавэлла оказалась первой, кто придал ей законченную форму.


На этот раз Звёздная Королева почувствовала к Главе фратрии Ночи уважение — семейные раздоры таковыми и останутся, не более того, а вот что касается серьёзных дел… Не будь Королева Пяти одновременно и Владычицей своего домена, ею, Владычицей, непременно стала бы Кавэлла. И какой только каприз Вечнотворящего (или Хаоса?) наделил их обоих — и Кавэллу, и Принца, — непомерным эгоцентризмом и чрезмерной даже для эсков-Магов приверженностью к личной свободе (так, как они эту категорию понимали)?


Лабиринты… Ну конечно же, Лабиринты!

* * *

Барьер Миров — это понятие чёткое и строго определённое в системе категорий Мироздания; просто Носителю Разума Юной Расы, далёкой от понимания сути Познаваемой Вселенной, достаточно затруднительно представить себе с полной ясностью, что же всё-таки являет собой Граница.


Нет необходимости, насилуя фотонные или ядерные двигатели какого-то сложного летательного устройства, технического аппарата, передвигаться на субсветовой скорости сквозь чёрную межзвёздную пустоту годы и десятилетия только для того, чтобы уткнуться в конце концов в некую прозрачную стену. Миры сочленены, вставлены один в другой, словно многокомпонентные фигурки, которые встречаются у самых разных Рас. Барьер Миров и бесконечно далёк, и одновременно рядом, на расстоянии вытянутой руки. Но для того, чтобы пройти через Границу и оказаться вне Привычного Мира, нужно владеть Знанием. И кроме того, то, что между Мирами, заполняет многомерная Псевдореальность, а перемещаться в гиперпространстве — Астрале — и выходить из него там, где нужно идущему, тоже надо уметь.


Шагнуть за Барьер Миров можно практически везде, но существуют определённые вселенские законы, согласно которым где-то это сделать легко, а где-то (например, там, где огромные массы организованной материи слагают планеты, звёзды и Миры) почти невозможно из-за непомерных затрат энергии — Силы, — требующейся для преодоления Границы. Для Магов чрезвычайно важен и уровень чародейства: недаром во всех Высших Расах (за исключением, пожалуй, Серебряных Всеведущих) рядовые и младшие офицеры, как правило, не могли в одиночку надлежащим образом скоординировать потоки Силы для наложения Заклятья Перехода — им просто-напросто не хватало колдовского опыта и умения.


Барьер Миров невероятно прочен — даже чудовищная мощь Абсолютного Оружия лишь косвенно задевает Сопредельные Реальности, рассеиваясь в Астрале, — и столь же невероятно тонок: не существует времени нахождения «на» Границе — ты или «до» неё, или уже «за» ней. Однако Миры — как и всё в Познаваемой Вселенной и в Мироздании вообще — движутся, скользят и перемещаются относительно друг друга. И иногда получается так, что тончайшая плёнка Барьера сминается, сморщивается, образует несколько слоёв, между которыми возникают странные области причудливо перемешанных многомерных (в два, три и более измерений) обрывков самых различных Реальностей и Астрала. Так образуются Лабиринты.


О существовании Лабиринтов знали уже Древние — первая из Высших Магических Рас, о которой сохранились хоть сколько-нибудь достоверные сведения. Вероятнее всего, однажды при самом обычном преодолении Границы Миров Чародеи незапамятных времён вместо того, чтобы совершить привычное путешествие, оказались вдруг непонятно где. И доподлинно неизвестно, во сколько жизней обошлась очень приблизительная разгадка тайны Лабиринтов.


С тех давних пор мудрейшие из Магов так и не сумели узнать о Лабиринтах больше того, что вызнали о них в своё время Древние. Лабиринты возникали по Закону Хаотичной Случайности, существовали, видоизменяясь, неопределённое время, а затем исчезали, распадались, сглаживались очередной взаимоподвижкой Миров. Предвидеть и предсказать появление где-либо очередных Лабиринтов оказалось столь же сложной задачей, как спрогнозировать рождение Лавины Хаоса. Находиться внутри Лабиринтов — именно Лабиринтов, любая такая «сморщенность» состояла из множества, — было невероятно трудно из-за почти полной потери магической ориентации, и выкарабкаться оттуда также стоило немалых трудов. К счастью, Лабиринты на Границе Миров встречались крайне редко; хотя опытные Маги всегда предпочитали совершать Переход, имея под рукой некоторый запас Силы на всякий случай, чтобы выбраться из такой «колдобины». Имелись сведения, что иногда в Лабиринтах погибали корабли Технолидеров — там любые машины и технические устройства напрочь отказывали, работала лишь изощрённая магия.


Единственными, кому удалось извлечь из факта существования Лабиринтов практическую пользу, оказались чёрные эски. Разрушители — вероятно, используя пленных Магов-Всеведущих, — сумели приноровиться к природе Лабиринтов и даже научились устраиваться внутри них. У каждой Высшей Расы свои тайные знания.


Лабиринты очень трудно обнаружить — особенно если они вдобавок магически закамуфлированы. Лабиринты сделались излюбленным местом тайных Засад, устраиваемых Несущими Зло, и даже Алые Воители предпочитали не связываться с Разрушителями внутри «складок» Границы Миров. И вот теперь, судя по всему, Тёмные уже умеют магически воздействовать «изнутри» Лабиринтов «наружу».


Все Маги, присутствовавшие на совете в пещере Временного Мира (переставшего существовать сразу же по окончании совета), согласились с Кавэллой. И совсем не потому, что в сообществах эсков ценилось трогательное единодушие и пиетет к высказываниям вышестоящих, — напротив, ценностью высшего порядка у сверхсуществ считалась свобода разума, — просто Глава фратрии Ночи действительно была права.


Гораздо больше времени заняло обсуждение деталей: что и как следует делать. «Найти — атаковать — уничтожить» — реализация этой простой формулы, принятой у тех же Магов-Воителей, вряд ли могла быть так запросто применена в данном конкретном случае. И Эн-Риэнанта, вернувшись в свой Ключевой Мир и оставшись одна, продолжала размышлять.


Найти — ну, с этим ясно (более-менее ясно, следует уточнить). Поиск местонахождения Лабиринтов сложен, он требует координированных усилий большого числа Волшебников и использования специальных заклятий. Все Мудрые Синклита уже работают как одержимые, перебирая тысячи вариантов чар и тут же проверяя их на практике. Хорошо, что имеются две небольшие подсказки: искомые Лабиринты должны быть расположены относительно недалеко (в радиусе эффективного действия направленного на манипулирование эгрегором колдовства) и населены — ведь там, если предположение верно, таятся десятки Разрушителей.


Магический же Разум, сам по себе являясь величиной вселенского масштаба, обладает неотъемлемым свойством «светиться», коль скоро он пребывает в состоянии активного действия. Да, конечно, к прочёсыванию окрестностей Третьей планеты придётся привлечь сотни и сотни, нет, даже тысячи Звёздных Валькирий, большую часть Магов фратрий Ночи и Ливня. Может быть, и этого окажется недостаточно — ну что ж, подбросим. В принципе, вычисление этих зловредных Лабиринтов будет всего лишь вопросом времени — хотя, несомненно, очень и очень желательно как можно меньшего времени. Ведь есть ещё одна зацепка: Поток Волшбы.


Как там говорил Грольф? «Поддержание многочисленного народа в состоянии непрерывного подвига, всеобщей оголтелой отрешённости от простого человеческого ради не имеющей чёткого силуэта идеи Абсолютного Счастья для потомков непременно требует мощнейшего постоянного потока колдовской энергии, совершенно точно ориентированной именно на такое воздействие. А поток с такими параметрами невозможно спрятать бесследно: какая-то часть Силы неизбежно будет просачиваться. Значит, эту утечку можно засечь». Умница Грольф… Так что найти, надо полагать, найдём.


Атаковать и уничтожить — вот с этим не так просто, хотя согласно произведённой Мудрыми оценке ситуации, успешные действия Несущих Зло значительно сместили Равновесие в их сторону, так что можно было почти не опасаться проявления Неожиданного, способного помочь Адептам Разрушения. Звёздные Владычицы никогда не сражались в Лабиринтах и не имели соответствующего боевого магического опыта. Укрывающийся в Засаде Вечный Враг, прекрасно освоившийся среди свитых в перепутанный клубок ошмётков измерений, имеет перед нападающими все преимущества. Он может наносить внезапные удары с тех «направлений», о самом существовании которых у только что проникшего в Лабиринты ещё нет ни малейшего представления. И даже подавляющее численное превосходство в этом случае вряд ли поможет избежать тяжелейших потерь.


Алые Воители, неоднократно сталкивавшиеся в Складках Барьера Миров с Чёрным, при всём своём непревзойдённом умении вынесли из этих стычек достаточно горький урок: избегать — если не будет на то самой крайней необходимости — боёв с Несущими Зло в Лабиринтах. Но сейчас, похоже, как раз и наступила та самая крайняя необходимость…


На совете кто-то из Хранителей предложить выжечь всю область Мироздания, занятую проклятыми Лабиринтами (после их обнаружения, разумеется), Абсолютным Оружием. Идея неплохая, но…


Абсолютное Оружие слепо в своей всесокрушающей силе: применение его на «стыке» Миров может иметь непредсказуемые последствия. Например, могут сместиться Оси Движения соседних Реальностей; одна из них проникнет в «тело» другой, и что тогда произойдёт, неведомо никому — разве что Вечнотворящему Разуму. Лекарство окажется страшнее болезни… Внутри же Лабиринтов это оружие, как ни странно, малоэффективно — протяжённость псевдопространства на отдельных участках, ограниченных Складками, невелика. Сама же ткань Барьера Миров играет роль отражающего экрана, и тогда Абсолютное Оружие в первую очередь станет опасным для того, кто пустил его в ход.


Нет, придётся прорываться внутрь, прогрызать один Лабиринт за другим, выкуривать оттуда Разрушителей и не считать потерь. Сколько жертв… И надо ещё учесть вампирскую особенность воздействия боевой магии Чёрных и немедленно выводить поражённых из сферы боя, пока сестра или брат не превратятся во врага и не ударят заклятьем в спину.


Что-то ещё смутно тревожило Эн-Риэнанту, когда она думала о предстоящей атаке на Лабиринты. И вдруг она с пугающей ясностью поняла, что именно: её брат. Принц Та-Эр.

* * *

…Когда мать и отец Энны прервали свои воплощения, спасая Третью планету, у Принца ещё не было имени. По традиции Звёздных Владычиц Та-Эром его нарекла старшая сестра. Следуя всё тем же традициям, Энна, ставшая уже Эн-Риэнантой, вполне искренне постаралась заменить Принцу мать — хотя в родительской опеке эски почти не нуждаются. Рудимент прошлого: спустя много лет Та-Эр так и остался для Второй Королевы Малышом (не взирая на то, что разница между тремястами пятидесятью и тремястами десятью стандартными годами совсем не существенна).


Сам же Принц Та-Эр очень быстро Малышом быть перестал и достаточно энергично воспротивился воспитательной функции, которую возложила на себя его сестра. Принц лелеял отцовскую мечту о создании собственного отряда Магов-воинов исключительно из Янь-Существ, однако не слишком преуспел в деле её воплощения в жизнь из-за стереотипов, сложившихся среди Хранителей, и из-за отсутствия у него самого должного упорства в достижении намеченной цели.


Тогда Принц сдружился с Янтарными Викингами и с их Ярлом Гардом, сыном Сигрид и Сварда. Их отцы когда-то сражались бок о бок против Амазонок Владычицы Кариссы в Пограничном Мире и против Оголтелых Серебряных в Мире Обители[11], характеры обоих эсков оказались схожими, и дружба Гарда и Та-Эра крепла год от года. Принцу понравились длительные походы Бродяг-по-Мирам в самые укромные уголки Познаваемой Вселенной и пьянящее чувство опасности и узнавания нового, сопровождавшее его в этих странствиях.


Эн-Риэнанта, свыкшаяся с ролью матери (своих детей у Звёздной Королевы не было), попыталась выбить из брата вирус бродяжничества путём брака, и Кавэлла была выбрана ею как самая подходящая кандидатура. Звёздная Владычица преследовала одновременно и другую цель: обезопасить себя от возможных властных притязаний очень способной Магини.


Но матримониальным планам Королевы Пяти Доменов не суждено было увенчаться успехом. Между Принцем и Главой фратрии Ночи возникла симпатия, даже привязанность, они вступили в брак, но настоящая любовь так и не пришла. Разводиться супруги не стали: они просто жили каждый своей жизнью. Кавэлла непринуждённо, в духе истинной Инь-Ворожеи, меняла любовников (поговаривали даже, что ей удалось соблазнить забредшего в этот уголок Познаваемой Вселенной Аббата Серебряных); её муж находил удовольствие в непродолжительных романах с жёлтыми эскинями. Далеко не всегда эти романы обрывались по инициативе самого Та-Эра: Эрита, сестра Гарда, родила от Принца двух дочерей (ставших впоследствии Звёздными Валькириями), но оставила возлюбленного по собственной воле — как только решила, что их отношения ей более неинтересны.


Эн-Риэнанта, естественно, винила во всём Кавэллу (ни люди, ни эски не любят признавать собственную неправоту), и отношения двух сильнейших Колдуний Объединения Пяти сделались несколько натянутыми.


Дружба же Та-Эра и Гарда ещё более укрепилась после того, как сама Королева пренебрегла искренним чувством Ярла Янтарных Викингов и отвергла его предложение руки и сердца, удовлетворившись всего лишь короткой тантрической связью с Гардом. Как оказалось, жёлтый эск стал для Принца гораздо более близок, нежели родная сестра; Та-Эр обиделся за друга, и между Эн-Риэнантой и её братом тоже пролетела чёрная лярва.


Конечно, конфликт, в основе которого лежали взаимоотношения Инь и Янь, не мог быть слишком глубоким для эсков-Магов, в основной своей массе отрицавших моногамию, однако некоторая колючесть в общении между Гардом, Эн-Риэнантой, Та-Эром и Кавэллой возникла. К тому же любвеобильная Глава фратрии Ночи умудрилась демонстративно, на глазах у Королевы, увести с очередного празднества прямо в свою спальню Янтарного Ярла и даже не позаботилась накинуть на свои покои хотя бы символический флёр защитной магии. Ни одному Инь-Существу не придётся по вкусу, что её поклонником (пусть бывшим, пусть отвергнутым) пользуется другая. В этом нет никакой разницы между эскиней Высшей Магической Расы и простой смертной женщиной из рода людей.


А Принц Та-Эр — Принц остался самим собой. Снова уходил в глубь неизведанных Сцепленных Миров, охотился на Диких Тварей Астрала (просто так, из чисто спортивного интереса), первым лез туда, где даже самые отчаянные из Жёлтых Бродяг проявляли известную осторожность. Сына Эндара неудержимо манил запах опасности — тут-то дочь Натэны и поняла, что её беспокоит: Та-Эр ни в коем случае не останется в стороне от такого захватывающего предприятия, как рейд в недра Лабиринтов, кишащие достойными противниками. И это приключение запросто может стать для Принца последним. Предчувствие?


…Королева чуть раздражённо погасила никчёмные мысли. Не об этом надо сейчас думать! Вот-вот (она уже чувствовала это) должно придти сообщение от Селианы. Мудрые стремились предельно сузить район предполагаемого расположения цели, отсеивая всё привычное и оставляя только неопознанное.


Перед внутренним взором Эн-Риэнанты разворачивалась феерическая картина: в чёрной тьме с наложенными на неё чуть мерцающими прозрачными сферами Сопредельных Реальностей льющимися струями голубых искр разворачивались крылья обеих фратрий Звёздных Владычиц. Так, Ливень, пять из семи: семнадцать с половиной сотен Воительниц. Фратрия Ночи: шесть крыльев почти в полном составе — свыше двух тысяч Магов. Меньше, конечно, чем в той памятной всему Объединению Пяти атаке на планету-убийцу, но много, очень много. Ага, вот и зов Селианы.


— Область прогнозированного с достаточно высокой точностью местонахождения искомых Лабиринтов фиксирована. — Королеве казалось иногда, что мыслеречь Мудрой чересчур изобилует терминами, употребление которых присуще скорее какому-нибудь учёному-Технолидеру, нежели Магу, но что поделаешь — свои причуды бывают и у Высших Рас.


Голубые водопады превращались в огромную сеть, охватывавшую своими ячеями громадную область Привычного Мира Галактики и дюжину Параллельных Миров. Сеть постепенно стягивалась — одна за другой гасли сферы тех Реальностей, в которых Мудрые ничего не обнаружили. Эн-Риэнанта не сомневалась: значит, там действительно ничего нет. Селиана привлекла к плетению чар Мудрых всех пяти доменов Объединения, и если уж они гасили какую-то сферу в общей картине видения, то были уверены в правильности своих действий.


Сеть сужалась, и бесстрастный мыслеголос Верховной Мудрой сообщал Королеве всё уменьшающиеся размеры охваченного облавой пространства — но всё ещё гигантские по меркам любого Носителя Разума любой Юной Расы.


Из подозрительных Параллельных Реальностей — Магов Синклита интересовали не столько сами эти Миры, сколько их Границы, — осталось всего три. И тут к мириадам голубых капель внезапно и резко добавились две, нет, три пригоршни золотистых. Янтарные Викинги: три дружины — ещё двести сорок четыре боевых Мага. Ярл Гард тоже здесь, Королева видит его. Может быть, если бы между ними существовало нечто подобное тому, что связывало Таэону и Коувилла, Эн-Риэнанта тоже летела бы сейчас голубой каплей, узелком сети, стараясь занять место поближе к золотистому рою. А так — нет необходимости.


Масштаб бедствия не тот.


Стоп. Искателей двести сорок пять, а не двести сорок четыре, и одна из искр поблескивает фиолетовым. Принц Та-Эр… Да, да, этого она и ожидала. И боялась! Идёт в рядах одной из дружин. То ли с дочерью, то ли с сестрой (а может быть, с женой?) Тана этой дружины у Принца очередная любовь… Впрочем, не стоит себя обманывать: Та-Эр — сын своего отца — в любом случае оказался бы здесь, и никакие подружки тут не причём.


— Вот оно, Королева, — мыслеголос Селианы стал чуть громче; Мудрая почувствовала мгновенное смятение Эн-Риэнанты и вернула Звёздную Владычицу к действительности. — Смотри!


И дочь Таэоны увидела. Голубая (с примесью жёлтого) сеть охватывала сейчас не более четверти того пространства, которое она замкнула вначале. Мерцали призрачные Границы всего лишь двух Миров, смежных с Привычным Миром; и на них проступили ещё нечёткие очертания трёх — два на одном Барьере и один на другом — бурых уродливых наростов, похожих на комки присохшей к хрусталю затвердевшей грязи. Королева могла по достоинству оценить размах сотворённого Копящими Знание чародейства: даже отсюда, из своего относительного далека, Эн-Риэнанта ощущала дрожь плоти Мироздания от мощи заклинаний, от количества влитой в них колдовской Силы. Этой энергии было бы более чем достаточно для того, чтобы в мгновение ока превратить всю злополучную Третью планету системы Жёлтой звезды в мельчайшую тонкодисперсную пыль.


Облавная сеть стремительно перестраивалась, менялась, разделившись на три самостоятельных сектора: всё шло в полном соответствии с разработанным на совете в пещере планом. Звёздные Валькирии Торис — все пять крыльев — окружали самый крупный из обнаруженных Лабиринтов: неправильной формы, с несколькими причудливо искривлёнными ответвлениями. Всё верно — сама Королева поступила бы точно так же: эти Складки (из-за их размеров и опасной близости к системе Жёлтой звезды) в первую очередь претендуют на право быть теми самыми, искомыми. Хотя, конечно, одни только косвенные предположения ещё ни о чём не говорят — требуется прямое подтверждение.


— Эн-Риэнанта, там… — холодно-бесстрастная Мудрая, всегда изумительно владевшая собой и служившая примером самообладания для всех без исключения начинающих (и не только начинающих) Чародеек всего — без преувеличения — Объединения Пяти Доменов на этот раз и не думала таить торжество охотницы, наконец-то вознаграждённой за своё умение и долготерпение. — Это то, что мы искали: Поток Чёрной Волшбы!


Королева и сама уже увидела Поток: длинную полосу цвета раскалённого металла, багрово-чёрную, зловеще извивающейся змеёй тянущуюся через Первозданную Тьму открытого космоса и стирающую блеск звёзд. Селиана очень тонко чувствовала природу вещей и явлений: созданная ею форма видения наверняка полностью соответствовала жуткой сути кошмарной реки.


А начало кроваво-чёрный Поток брал не от «многоножки» самых больших Лабиринтов, а от другого, удалённого и совсем невзрачного на вид вздутия, абрис которого ещё не проявился полностью. Но уже можно было заметить гнилостное свечение вокруг этой опухоли — несомненный след маскирующей магии. И ближайшими к этим Лабиринтам оказались кланы крыла фратрии Ночи, ведомого самой Кавэллой, и дружина Золотых Магов, в боевых порядках которой шёл Принц Та-Эр, брат Звёздной Владычицы и Королевы Эн-Риэнанты.


— Третьи Лабиринты пусты. — Селиана снова стала прежней Верховной Мудрой, знающей и делающей своё дело. — База Несущих Зло только одна: там.


Ясно различаемая выпуклость Лабиринтов — небольшая, но увесистая: видимо, ткань Границы Миров сложилась здесь не один раз, — окрасилась тёмным. Оттенки цвета менялись от пепельно-серого до иссиня-чёрного; иногда наружу прорывались багряные сполохи. И смыкался вокруг тайного прибежища Чёрных хоровод голубых и золотых огоньков — сотни искорок. И подтягивались к месту предстоящего боя остальные крылья фратрии Кавэллы и Янтарные Викинги Ярла Гарда.


— Достаточно точные данные о количестве Чёрных Магов внутри будут сразу же после вскрытия первого слоя Лабиринтов. Согласно предварительной оценке плотности магического Потока их там не более ста: скорее всего, батальон полного состава. Атаку можно начинать по завершении сферы охвата. Минимально рекомендуемое соотношение сил: один к десяти в пользу наступающих. Это даже не Астрал, Королева. Это Лабиринты.


Один к десяти. Значит, надо подтянуть не меньше трёх крыльев Звёздных Амазонок и пару дружин Искателей. Лучше даже больше, однако — фактор времени: Разрушители уже поняли (или вот-вот поймут), что раскрыты, и предпримут ответные шаги. И ещё неизвестно, удастся ли успешно реализовать двадцати-двадцатипяти кратное численное превосходство в тесноте Лабиринтов — лучше уж последовать рекомендации Селианы.


— Далее. Поток Чёрной Волшбы имеет не только укрывающую, но и защитную магическую оболочку. Её следует сорвать или хотя бы изрешетить: тогда мы попробуем встроить свои заклятья в систему чар Несущих Зло. Возможно, это окажет требующееся нам воздействие непосредственно на Третьей планете. Поток тоже нужно атаковать, атаковать одновременно с началом штурма самих Лабиринтов.


Нет, Селиана по праву Верховная Мудрая, да ещё с талантом военачальника. Нанести удар по Потоку с тем, чтобы перекодировать его колдовскую начинку! Великолепная мысль! И сил для такой атаки вполне достаточно — вряд ли магическая «река», созданная для специальной цели, будет отстреливаться от нападающих сама по себе. Предоставим это Ливню, фратрии Торис…


В общую картину видения вошёл звук, похожий на раздражённое гудение осиного роя. Маги Синклита Мудрых чётко отслеживали реакцию Вечного Врага и не пропустили тот кратчайший миг, когда Разрушители поняли: их убежище открыто. Силуэт Лабиринтов тоже изменился — теперь он походил на напрягшуюся мышцу на поднимающейся для удара руке.


— Атаковать. — Пронзившая пространство лаконичная мысль Королевы Эн-Риэнанты содержала в себе всё: и кому атаковать, и что атаковать, и как атаковать. И получившие этот мыслеприказ его поняли.

* * *

Прошло всего около половины стандартного года — капля в Океане Времени — от того момента, когда Выбранная страна сделалась Захваченной, и до того, как на Третьей планете стал вызревать чреватый очень далеко идущими последствиями глобальный конфликт.


Видимо, ещё не совсем осевшие дым и пыль от многочисленных разрывов и не окончательно рассеявшиеся удушливые облака боевых газов, загадившие небо над Европой после Первой Мировой войны, помешали разглядеть, что же за монстр такой вылупился из сатанинского яйца на руинах Российской империи. Впрочем, вряд ли стоит обвинять народы в недостатке прозорливости: мало ли всевозможных революций, мятежей и бунтов знала история этого Юного Мира? Что тут такого уж особенного? Сколько раз беснующиеся толпы обездоленных, смяв защитников трона, рубили головы царям-королям, вешали на любой мало-мальски подходящей приспособе бояр-дворян, азартно делили злато-серебро, задирали юбки вопящим княгиням-герцогиням, жгли дворцы-хоромы и радостно кричали: «Свобода! Свобода!», страстно веруя при этом — наконец-то сбылось-свершилось! А после небывалой всемирной бойни где только не заполыхало: и в Германии, и в бывшей Австро-Венгрии, и в Турции…


Достаточно близорукие соседи быстро успокоились, получив сиюминутную выгоду от устранения с планетной арены (а для человечества она была мировой) серьёзного соперника в беспощадной грызне за установившиеся в этом сообществе Носителей Разума приоритеты: за территории, природные богатства, сферы влияния и приложения капитала. За мировое господство — за этот древнейший и самый заманчивый приз, которым грезили как целые народы, так и отдельные личности в течение веков и тысячелетий.


Не было никакой войны четырнадцати держав против молодой Республики Советов: усилий одной-единственной страны, Франции или Великобритании, например, — будь эти усилия настоящими и широкомасштабными, — хватило бы для того, чтобы задавить гадёныша ещё в нежном возрасте.


Однако ни одна из этих стран надлежащих усилий не предприняла — воздействие Потока Чёрной Магии ненавязчиво парализовало и волю правителей, и даже элементарный инстинкт самосохранения. Против большевистской России не могли и не стали воевать, впервые столкнувшись в двадцатом веке с первобытной свирепой готовностью целого народа умирать и убивать во имя светлых идеалов, в которые этот народ истово уверовал. Чародейство высшей пробы…


Народ огромной страны, называвшейся Россия, веками бредущий по колено в грязи и крови, отмахивающийся топорами и рогатинами от накатывавшихся на страну со всех сторон света разномастных орд завоевателей — норманнов, печенегов, половцев, монголов, тевтонов, поляков, шведов, французов; народ, отогревавший орущих от голода детей у огня горящих от вражьих ядер изб; народ, прячущий под лохмотьями исполосованные барским кнутом спины, под длинными рукавами стёртые кандалами запястья и под надвинутыми на лицо шапками вырванные палаческими клещами ноздри; народ, продаваемый и покупаемый, замордованный до потери страха смерти, но всё-таки сохранивший в самой-самой глубине души своей святую и наивно-детскую веру в торжество справедливости для всех — этот народ поверил новоявленным пророкам и пошёл за ними. Выбор Несущих Зло оказался потрясающе удачным.


Именно из-за этого Белое движение было изначально обречено: любая жертвенность, любое боевое умение, любая отвага немногочисленных его адептов меркли перед равнодушным презрением к человеческой жизни и перед способностью идти всё дальше и дальше, спокойно переступая через трупы. Демон разрушения вырвался на свободу, и первой его жертвой пали хрупкие нравственные ценности. Когда же появились первые признаки отрезвления, было уже поздно. Да и невероятно трудно противостоять великолепно организованному и мощному влиянию без помощи извне.


Новые хозяева страны — Обращённые — действовали напористо и энергично, самым что ни на есть варварским и одновременно самым эффективным способом: единственным радикальным средством перевоспитания всех инакодумающих (и думающих вообще) считалось их уничтожение. Человекопожирающая машина набирала обороты, загребая в свою ненасытную утробу наряду со всеми прочими и жрецов новой религии — заодно. Интересно, что эти, в подавляющем большинстве своём, воспринимали происходившее с ними со стоицизмом и умирали, восхваляя Идею. Духовная структура эгрегора России разрушалась…


Чудище росло и крепло, питаясь муками человеческими, обрастало мышцами и шипастой чешуёй, точило зубы и когти о кости бессчётных жертв и всё чаще плотоядно поглядывало по сторонам налитыми кровью глазами, примеряясь: а куда же прыгнуть дальше, когда в логове станет тесновато?


Нельзя сказать, что Звёздные Владычицы ничего не предприняли, как только поняли, что Проникновение чёрных эсков на Третьей планете системы Жёлтой звезды стало свершившимся фактом. Но диапазон их допустимой активности был жёстко ограничен Вселенскими Законами — в первую очередь Принципом Равновесия, — тем более в условиях сохраняющегося чародейного воздействия Разрушителей на Мир Третьей. Поэтому-то Хранители прежде всего и взялись за нейтрализацию источника этого воздействия.


Чёрные же отнюдь не намеревались почивать на лаврах, они стремились закрепить и развить уже достигнутое. Маги-Разрушители очень быстро поняли, что осуществление Проникновения в планетарном масштабе — подчинение Захваченной страной всех прочих стран этого Мира своему диктату — будет попросту нереальной задачей. Основанная на рабском труде экономика Захваченной не сможет обеспечить этой стране военное превосходство над другими державами, с более совершенными системами производства и с более развитой наукой. Требовался сильный союзник, а дальше… Так ли уж важно, какая именно нация выполнит Задачу, лишь бы Задача эта была выполнена.


Первый блин — относительно небольшая страна на берегу тёплого Серединного моря с непомерными амбициями, унаследованными от славных предков, — вышел карикатурным комом. Для серьёзного дела потомки древних римлян совершенно не годились; и единственно полезным оказалось только то, что они внесли достаточно весомый вклад в воссоздание военно-морского флота Захваченной.


Зато в другой стране, испившей основную горечь поражения в Мировой войне, всё получилось. Разрушители не мудрствовали лукаво: наиболее надёжными схемами являются, как правило, уже успешно опробованные (естественно, соответствующим образом модифицированные). Времени у чёрных эсков на сей раз было гораздо меньше — Несущие Зло прекрасно понимали, что Звёздные Валькирии встревожены и бездействовать не будут.


В Униженной стране — Германии — сработал упрощённый вариант: оскорблённая Версальским мирным соглашением гордость воинственного народа, издревле огнём и мечом проходившего по землям всей Европы, требовала возмездия. Для терпкости питьё приправили ароматом скандинавских эпических саг и азами оккультных знаний Востока.


Адольф Гитлер стал рейхсканцлером и фюрером совершенно легитимно, не прибегая к насильственному захвату власти (как действовали большевики в России), но это было практически единственным отличием двух тоталитарных режимов, во всём остальном похожих, как братья-близнецы.[12] Поэтому неудивительно, что военно-экономическое сотрудничество Советского Союза и Германии развивалось стремительно, а отношения этих двух стран всё более походили на союзнические. Лидеры же европейских держав уступали настырности лихих братьев-разбойников, уступали шаг за шагом, непонятно на что уповая.


Не остался без внимания и район самого большого из океанов планеты. Аппетиты Островной империи, поверившей в свои силы после феноменальной победы в русско-японской войне, очень даже выросли. Старейшая и сильнейшая Империя Всех Морей — Великобритания — уже миновала пик своего могущества и медленно, но неуклонно двигалась вниз. Потенциально лидирующая и выдвигающаяся на первое место Страна-между-Океанами — Североамериканские Штаты, — сказочно разбогатевшая на Первой мировой, собиралась гнуть ту же линию и впредь, отнюдь не стремясь ввязываться в кровавые разборки. Зачем, когда ощутимую выгоду можно получить и так? И вообще, шелест купюр гораздо более приятный звук, чем грохот пушек! Всякие же там Франции с Голландиями японцы вообще за противников не считали, достаточно резонно полагая, что для разгона их символических военно-морских сил на Дальнем Востоке хватит пары бортовых залпов любого из линкоров Объединённого Императорского флота. Оценив расклад, островитяне не просто пускали слюнки на лакомые кусочки Индонезии и Индокитая — они всерьёз надеялись запустить в них зубы.


Древняя религия Японии — синтоизм — включала в себя элементы магических знаний. И кто-то среди продвинутых священников Страны Восходящего Солнца сумел почуять, что в русско-японской войне Боги были на их стороне. А раз так, то почему бы не ждать милости от Всемогущих и в дальнейшем?


Маги-Разрушители действовали быстро, умело и успешно, не забывая, тем не менее, подстраиваться под естественный ход событий (хоть и с меньшей скрупулёзностью, нежели в самом начале Проникновения, в России). И без них, возможно, на Третьей планете системы Жёлтой звезды заполыхала бы Вторая мировая война — стандартные противоречия между странами никто не отменял, а разрушительность имевшегося в тот период у человечества оружия ещё не угрожала гибелью всей Земле в случае военного конфликта, — но вот вероятность возникновения красного и коричневого чудовищ была бы неизмеримо ниже…


Полковник Эддарис имел все основания быть довольным: предоставленный Майором Мегадером в последнем рапорте вероятностный прогноз развития событий на Третьей планете выглядел весьма перспективным.


…Захваченная и Униженная страны совместно с достаточной лёгкостью поглощают Европу, затем с помощью Островной империи рвут на куски сытую и богатую Страну-между-Океанами. Следом приходит очередь самой Японии — хотя бы под знаменем реванша за всю ту же русско-японскую войну и за захват германских колоний на Тихом океане в Первую мировую. А там — там пусть хоть красный зверь возьмёт верх, хоть коричневый: суть-то у обоих творений чёрной магии одна и та же! Планета будет новой отправной точкой Разрушения уже галактического масштаба!..


…Атака Голубых Магов-Хранителей на Лабиринты началась (по абсолютному времени Познаваемой Вселенной) в тот самый момент, когда войска Бенито Муссолини вступили в столицу Эфиопии Аддис-Абебу…

* * *

Прорыв внутрь Складок в принципе ничем не отличается от обычного перехода Барьера Миров. Сомкнувшийся «вокруг» Лабиринтов голубой водоворот выбросил плотные струйки: первые боевые семёрки Звёздных Валькирий в сомкнутом симметричном строю нырнули «под» подрагивающую «кожу» объекта атаки. Эн-Риэнанта ощутила укол боли и тотчас поняла, что это значит: первые потери. В самый миг Перехода любая Сущность, сколь угодно могущественная в магическом смысле, очень и очень уязвима. Королева пока не видела происходящего внутри штурмуемой крепости, но уже знала: бой будет тяжким.


Чёрные Маги накрыли нападающих веерами убийственных заклятий. Кое-где тёмные дымные полосы — следы чар, Мудрые сделали вражескую магию видимой, — просочились наружу, но здесь колдовство Несущих Зло бессильно гасло, задавленное далеко превосходящей мощью защитного чародейства Звёздных Владычиц. Самый надёжный способ одержать победу — это взять числом.


Общая картина разворачивающегося побоища изменилась. Контуры осаждаемой голубыми эсками Крепости-в-Лабиринтах укрупнились, заняв значительную часть всего видения. Затем Складки стали прозрачными, и стало видно, что творится «за», «под» и «между» ними.


Большая часть ограниченных смятой Границей обрывков пространства Реальностей и Астрала обозначилась на возникшем перед внутренним взором Королевы многомерном видении однотонно-матовым цветом: неопределённо. Но кое-где сектора внутренностей Лабиринтов высветились серебристой сеткой — в тех местах, где атакующие прорвались. Теперь Эн-Риэнанта видела и по специфике окраски могла оценить, с чем столкнулись её Маги в том или ином Лабиринте. Расположение линий и их направления свидетельствовали о мерности различных участков, вкрапления клочьев гиперпространства выглядели серыми аморфными пятнами. И всюду — всюду — видимые части Лабиринтов были густо прострочены колючей чёрной штриховкой. «Кавэлла недосчитается многих…» — подумала Звёздная Владычица и тут же услышала холодный мыслеголос Селианы:


— Передовые кланы фратрии Ночи попали под сильную магию прямо на Барьере. Двадцать семь погибших, тридцать три выбитых, восемьдесят пять отброшенных обратно. Штурм начат с одиннадцати направлений, в шести точках удалось не только прорваться, но и закрепиться внутри Лабиринтов. Степень противодействия Разрушителей примерно равна ожидавшейся. Точное число Чёрных Магов не установлено.


Не установлено… Ещё бы, их даже не видно! Единственное свидетельство присутствия Вечного Врага — это непрерывно полосующие боевые порядки Амазонок жгучие струи Чёрного Дождя. Под его ядовитыми бичами голубые искры на Барьере гаснут одна за другой, и только уже пройдя Границу и перестроив свои потрёпанные ряды, Хранительницы могут хоть как-то противостоять Злой Магии — хотя бы защищаться…


Полководец отслеживает общий ход сражения, он определяет стратегию войны и тактику боя, но он не может подсказать каждому бойцу, когда тому нужно отпустить тетиву туго натянутого лука или как ловчее достать остриём меча сочленение вражеских лат — это дело самих воинов и военачальников там, в гуще схватки. Глава фратрии, её Старшие крыльев и Вожди кланов достаточно сведущи в искусстве магического противоборства…


Голубая волна отхлынула. В битву уже втянулись три из шести крыльев Кавэллы, и около двух сотен Звёздных Валькирий пробились внутрь Лабиринтов. Размеры проявленных участков медленно увеличивались: Голубые Маги отжимали противника от Барьера, чтобы избежать ненужных потерь на переходе и получать подкрепления беспрепятственно. А снаружи умело руководимые Хранители — Эн-Риэнанта заметила Грольфа и саму Кавэллу — перегруппировывались, снимая силы с бесперспективных направлений и концентрируясь там, где наметился успех. Чёрный Дождь внезапно прекратился.


— Разрушители отошли и затаились. На пяти очищенных участках мы натолкнулись на следующий Изгиб ткани Барьера Миров, в шестом секторе продвижение продолжается. Противник молчит. На первой фазе боя было отмечено участие не менее чем пятидесяти Тёмных Магов.


Следующий Изгиб — это значит, что снова потребуется осуществлять переход. Это значит, что снова Чёрные Маги будут почти безнаказанно (вряд ли на настоящий момент удалось серьёзно зацепить кого-нибудь из них, Селиана не замедлила бы порадовать таким приятным известием) расстреливать Голубых. И никто пока не может сказать, сколько ещё таких Изгибов впереди…


Да, потери ощутимы, но в целом — по отношению к общей численности задействованных Магов-Хранителей, — незначительны. Пока Разрушители сумели приостановить натиск Звёздных Владычиц не в большей степени, чем плетень напор штормового ветра. И ещё — у Торис дела идут гораздо успешнее!


Эн-Риэнанта переориентировала внимание, и то, что предстало её магическому взору, живо напомнило виденное Королевой в раннем-раннем детстве.


…Маленькая Энна склонила голову над узкой тропкой в лесу, присыпанной мелким желтоватым песком. По тропке несколько десятков шустрых муравьёв, напрягаясь и упираясь всеми лапками, волокут огромную гусеницу. Гусеница беззвучно кричит, извивается всем своим уродливым щетинистым телом, но поделать ровным счётом ничего не может. Муравьи одолевают…


Деловитое потрошение Звёздными Валькириями Чёрного Потока действительно походило на то, что проделывали муравьи с гусеницей. Прекрасно скоординированный удар полутора тысяч Магов-Хранителей вскрыл гигантское тело Потока во многих местах. Багрово-чёрные клочья защитной оболочки, сорванные хлещущими извивами Голубых Молний, разлетаются во все стороны и быстро тают, словно тонкий лёд в кипятке. Обнажилось нутро магической пуповины, сплошь перевитое разнокалиберными зеленоватыми жилами, по которым пробегают быстрые вереницы тусклых огоньков. Предметное отображение мощнейшей Магии Воздействия впечатляет: чёрные эски не прекращают подпитку своего чародейства — для них слишком важно то, что происходит на Третьей. А у нас для вас сюрприз…


Вдоль вскрытого тела Потока одна за другой стали возникать цепочки светящихся голубым светом конусов. Каждый конус образовывала боевая семёрка, и остриями своими эти конусы обращены были к Потоку. Затем из вершин — от Предводительниц — начали вырастать льдисто поблескивающие иглы. Эти иглы прошили Первородную Тьму и с безошибочной точностью вонзились туда, куда требовалось: в дрожащие от натуги зеленоватые жилы Злой Волшбы. И по иглам в жилы Потока быстро-быстро закапали густые синие капли…


Неописуемая мощь сотворяемого прямо на глазах, за кратчайшее время, сложнейшего и изощрённейшего заклинания Высшего Порядка завораживала. Селиана взяла силу не только всех Мудрых, но и привлекла многие тысячи самых лучших Волшебниц всего Объединения Пяти. Даже сама Эн-Риэнанта — почти невольно — вкладывала добрую толику своих немалых колдовских сил и способностей в это исцеляющее чародейство.


«Как всё-таки хорошо, — подумала Звёздная Королева, — что Селиана напрочь лишена властолюбия — иначе она запросто могла бы стать очень опасной претенденткой на трон… Какая несвоевременная, однако, мысль… И глупая. Селиана была лучшей подругой Таэоны-Натэны, она отдаёт каждый свободный миг Поиску Пропавших Душ, и она никогда не причинит дочери Первой Королевы ни малейшего вреда — наоборот, сделает всё, чтобы ей помочь. Ведь именно благодаря Главе Синклита Мудрых, ставшей при совсем юной — по меркам сверхсуществ — Энне регентшей после прекращения воплощения Таэоны, Принцесса и стала Второй Королевой Объединения Пяти. Ситуация-то вокруг трона тогда, триста пятьдесят лет назад, была очень даже неоднозначной…». Эн-Риэнанта почувствовала неловкость, но быстро взяла себя в руки и вернулась к Лабиринтам — с Потоком всё ясно, лишь бы перепрограммирование подействовало там, на Третьей планете.


Обстановка в Складках почти не изменилась: пять секторов пройдены вдоль и поперёк. Они пусты, но просмотр продолжается во избежание непредвиденного. Высвеченный шестой сектор вырос, он занимает уже почти четверть протяжённости всех Лабиринтов и больше половины проявленного. Кавэлла не теряла времени даром — она уже там, внутри, прошла без потерь контролируемый участок Границы с сотней своих Амазонок. Грольф подтянул новые отряды к прочим точкам прорыва, однако, похоже, решающее направление, направление главного удара, определилось. Глава фратрии далеко не юная девочка, пьянеющая от схватки, — она наверняка всё взвесила, прежде чем лезть в гущу драки самой. Чёрные молчат. Только бы…


И тут Эн-Риэнанту пронзила резкая боль — неизбежная плата за возможность воспринимать всё происходящее непосредственно.


Почти всё пространство ключевого участка атаки мгновенно залило кроваво-красным, слизнувшим серебристую сетку, и в этом зловещем огне пугающе быстро, одна за другой, стали тонуть голубые искорки Звёздных Валькирий из числа тех, кто уже прорвался и был уже вроде как совсем не беззащитен.


Дальнейшее уложилось всего в несколько невероятно долгих мгновений.


Со скоростью, не доступной никакой думающей машине, но достигаемой лишь совершеннейшим надчеловеческим, магическим и слитым в единое целое общим сознанием, Мудрые разобрались в том, что именно произошло.


— Пространство переменной мерности. Блуждающее измерение. Редчайший случай, наблюдающийся только при разжижении ткани Реальности Астралом. В пределах подконтрольной Объединению Пяти Доменов области Познаваемой Вселенной за весь сохранённый Памятью Расы Хранителей Жизни исторический период подобный феномен ни разу не фиксировался.


Понятно. Разрушители не обращали внимания на все прорывы, кроме затронувшего центр Складок. В «тупиковых» ответвлениях далеко не заберёшься, есть желание поиграть в подвижную мишень — ломись через очередной Изгиб. А на ключевом, просторном участке, зная о его переменной мерности, Чёрные Маги подготовили простую, но потрясающе действенную ловушку. Любая магическая защита перекрывает все измерения, но только лишь известные. Удар, наносимый вдоль неведомой оси, неотразим, и могущественный Маг в этом случае так же не защищён, как потерявший раковину моллюск перед острыми зубами хищной рыбины. И стоило только отборным боевым семёркам Кавэллы втянуться в Засаду, как Несущие Зло именно такой удар и нанесли.


Но едва ли не быстрее, чем поступил доклад Селианы, Звёздная Королева поняла, что жадная красная топь проглотила всё-таки не всех попавших в Засаду Хранительниц. Около тридцати Звёздных Валькирий выстояли — на пределе мастерства, — сбились в тугой и плотный, ощетинившийся волшбой клубок и продолжали держаться под секущими взблесками Чёрных Лезвий. Сквозь багровеющую муть проступили аспидно-чёрные тени. Ну вот, наконец-то: Вечный Враг соизволил явить лик свой…


А снаружи, в открытом пространстве Привычного Мира, Грольф уже нацеливал таранящий строй из многих сотен голубых эсков на тусклую скорлупу Лабиринтов, спеша спасти гибнущих своих. Отдельные отчаянные разрозненные броски ближайших к точке прорыва семёрок и кланов оканчивались ничем: атакующих неизменно отбрасывало обратно.


— Потери: погибло сто шестьдесят шесть Магов. Тридцать три… тридцать две Хранительницы отбиваются в кольце. Разрушители сотворили Отражающее Заклятье вдоль Границы Лабиринтов. Подпитка Потока Чёрной Магии быстро слабеет, но Поток пока существует. Наложение на него наших Изменяющих Заклинаний проведено успешно — воздействие на эгрегоры Третьей планеты скорректировано. Несущие Зло задействовали практически все свои запасы аккумулированной Силы. Во второй фазе боя приняли участие свыше семидесяти Чёрных Магов. Пятеро… шестеро уничтожены. Наши общие потери — свыше двухсот павших и до полусотни пострадавших от брызг Чёрного Яда.


Тактика Адептов Зла стала предельно ясной. Цена штурма — сорок-пятьдесят к одному — оказалась непомерно высокой для Звёздных Владычиц. Эдак можно запросто положить в этих гнусных трущобах всех Хранительниц обеих брошенных в битву фратрий вместе с дружинами Янтарных — таких побед нам не надо! Разрушители намеревались заставить наступающих оплачивать слишком большой кровью каждый шаг вперёд, измотать их до предела и отойти, оставив врагу пустые Складки. Но, вероятно, какие-то дополнительные штрихи управляющего воздействия ещё не доведены, Чёрным непременно требуется завершить своё творение — поэтому-то они так упорно держали Поток, несмотря на отчаянную потребность в энергии для обороны собственно Лабиринтов.


И выдержавшие удар в спину лучшие Магини фратрии Ночи для Тёмных сейчас как кость в горле или как нож в боку. Ресурсы располагаемой Силы у Разрушителей тают (хоть и хлещет она сейчас там обильно, но её ещё надо собрать), а Отражающее Заклятье может не выдержать концентрированной атаки Грольфа. Тогда отступать будет поздно, да и некуда.


Магические сверхчувства голубой эскини обострились до предела. Королева сейчас знала наперед — Дети Зла бросятся врукопашную, у них просто нет другого выхода. И времени размышлять тоже уже нет.


Подчиняясь могучей воле Звёздной Владычицы, картина видения битвы сузилась до единственного — но самого важного — своего фрагмента.


…Кроваво-чёрная грязь под ногами и низкое, ненастоящее, блеклое небо над головой. Оступиться и провалиться в эту грязь хуже смерти — исчезнешь без следа. А вокруг плывут, сменяя друг друга, какие-то призрачные образы: то ли камнекристаллы, то ли растения, то ли многолапые твари. Месиво осколков измерений…


…Из низко стелющегося чёрно-зелёного пара вышагивают навстречу зловещие, закованные в воронёную сталь ото лба до пят фигуры. Это уже не призраки. Это — они. Маги-Разрушители. Их много — несколько десятков. Вдвое больше, чем сестёр-соратниц за твоей спиной. И многие из Магинь ранены, и сил у них хватает лишь на то, чтобы сдержать злую пульсацию Чёрного Яда в ранах…


…Враги — мертвящие тёмные силуэты — приближаются, скользят, скрытые ниже пояса шипящими клубами мерзкого тумана, и непонятно даже, что у них вместо ног. Однако времени задумываться над этим нет, поскольку оживает Мрак на лезвиях чёрных мечей, и быстрыми атакующими змеями летят над слоем пара-тумана чёрные стрелы. И надо успеть отбить нацеливающуюся со всех сторон Смерть…


…Этот, с каменным лицом и пустыми холодными глазами, — твой. Он ведёт Тёмных Магов, и он не должен выйти живым из боя, даже если бой этот будет проигран Звёздными Валькириями. И ты поднимаешь свой собственный меч, привычно не ощущая лишней тяжести в руке…


Эн-Риэнанта почувствовала, что ей стало трудно дышать. Как это, оказывается, тяжело: смотреть глазами того, кто уже видит приближение собственной гибели. Легче самой кружиться в танце клинков, среди падающих мёртвых тел. Грольф не успеет — там всё кончится гораздо быстрее, и исход неравной схватки предрешён. Чёрные закроют брешь, и всё начнётся сначала…


Столб слепящего золотого света пробил бесцветное псевдонебо Центра Складок, и Эн-Риэнанта с ощущением валящегося куда-то в бездну сердца увидела горящие холодной боевой яростью глаза Принца Та-Эра. Она успела увидеть и многое другое: и падающих на тела сражённых врагов Голубых Амазонок; и залитое кровью прекрасное лицо Кавэллы, всаживающей уже обломанный меч под подбородок предводителю Чёрных Разрушителей; и две длинные чёрные стрелы, вонзившиеся в грудь и в спину Главы фратрии Ночи. Но более Королева Объединения Пяти уже не увидела ничего: поток слепяще-белого, незамутнённого пламени смыл всё вокруг…


Смежные Миры дрогнули.


Звёздная Владычица прикрыла глаза, бессознательно не желая видеть того, что будет дальше. Однако долг Хранительницы быстро взял верх над мгновенной слабостью, и разум продолжал исправно воспринимать бесстрастно творимую Мудрыми общую картину битвы.


Белая вспышка высветила до последних закоулков весь Центр Лабиринтов. Граница Миров сложилась здесь широким пологом, замкнув между своими слоями изрядное пространство, обильно нашпигованное всей той требухой, которая оторвалась от смежных Реальностей и Междумирья в процессе подвижки и рождения Складок. Ближе к краям Лабиринтов Барьер снова неоднократно сминался, образуя всё новые и новые полости, вплоть до крохотных, а в Центре возник настоящий шатёр — целый Мир скромных размеров. Очень своеобразный Мир с очень неприятными свойствами и особенностями…


Но теперь этот Мир умер — мгновенной насильственной смертью. Абсолютное Оружие выжгло всё его малопонятное содержимое дотла. Складки полога схлопнулись, впечатались друг в друга с такой силой, что вновь стали тем единым целым, чем были Вечнотворящий знает когда. Сотрясение наверняка вызвало не слишком благотворные последствия для обеих Реальностей (в первую очередь для Параллельной), между которыми существовали Складки, и для близлежащих районов Междумирья; но так же наверняка можно было сказать — и Мудрые скажут — последствия эти апокалиптическими не будут.


Лабиринтов больше не было. Остались жалкие руины, кое-где с «начинкой», но уже явно не представлявшие интереса из-за своих незначительных размеров. И срок жизни этих Руин будет краток: астральные бури обглодают шероховатость и вылижут Границу Миров до её исходного состояния — времени на это (по меркам Мироздания) потребуется не так много.


Поток Чёрной Волшбы иссяк, как только рухнули Лабиринты.


С того мига, как Королеву настигла боль, и до того, как всё кончилось, прошло всего лишь семь секунд абсолютного времени.


Звёздная Владычица вдруг ощутила опустошающую усталость.


— Мальчишка… — прошептала она. — Безумец… Зачем?


Эн-Риэнанта понимала, что её слышат, но отнюдь не собиралась на сей раз таить свои эмоции. К Хаосу! Маг Высшей Расы не машина. Эски когда-то — до Великой Трансмутации — были людьми, и человеческое осталось (и останется!) основой этих совершенных существ. Да, они избавились от мешающих слабостей, но не стали узкопрагматичными созданиями, бытиё которых пресно и монотонно. Управление Мирозданием при помощи собственного сознания потребовало от эсков-Магов высочайшей степени внутреннего самоконтроля, но не превратило их в чарогенерирующие биологические устройства.


И ещё дочь Натэны и внучка Тенэйи поймала себя на мысли, которая доставила ей странное мрачное удовлетворение: «А неплохо было бы пройтись по всей поверхности этой проклятой Третьей планеты, взявшей моду лишать Королеву самых близких ей существ — сначала матери и отца, потом брата, — очистительным голубым огнём, избавив тем самым этот Мир от наросшей там за тысячелетия плесени. Пусть останется мёртвый каменный шар, потом придут Зелёные Дарители, и всё начнётся сначала…».


Но Эн-Риэнанта тут же уничтожила эту мысль, не дав ей пустить корни в своём сознании и образовать пусть даже отдалённейшее подобие мыслеформы.


Такие мысли для Голубого Мага-Хранителя Жизни недопустимы.

Глава шестая. Большая война

Звёздная Владычица медленно поднялась с кресла, сотворённого в форме согнутой человеческой ладони так, что пальцы образовывали спинку, выпрямилась, запрокинула голову и широко развела руки в стороны.


Потоки звёздного света, струи колдовской Силы лились через Мироздание, и Голубая Магиня вслушивалась в них и впитывала их.


Трое сидевших перед Эн-Риэнантой эсков терпеливо ждали, пока она завершит свой обязательный ритуал.


Необходимости в созыве расширенного совета на этот раз не было. Королева призвала всего троих: Селиану, Торис и Грольфа, ставшего Главой фратрии Ночи после гибели Кавэллы — после её необратимой гибели.


Творить для этой встречи очередной временный мир также не потребовалось — Маги встретились прямо в межзвёздной пустоте: там, где назначила Владычица. Эн-Риэнанта могла бы принять сородичей и во Дворце, но она недолюбливала сооружения и избегала пребывания в них — по мере возможности.


Среди же звёзд Эн-Риэнанта — истинное дитя древней расы Звёздных Амазонок — всегда чувствовала себя превосходно. Ощущение единения со всей Познаваемой Вселенной, осознание себя её неотъемлемой составной частью переполняло Королеву в такие минуты со звенящей пронзительностью. И именно здесь она с особой остротой понимала подлинный смысл словосочетания «Звёздная Владычица». А несложное чародейство предоставляло всё требуемое для нормального функционирования белковой оболочки в открытом космосе без дополнительного вмешательства разума — не отвлекаться же каждый раз, когда физическому телу станет несколько не комфортно.


Эн-Риэнанта вернулась из бездн, вновь опустилась в кресло — еле слышно прошуршало платье — и взглянула на сидевших перед ней Голубых Магов.


— Селиана.


— Мы заплатили высокую цену за разрушение Лабиринтов, Королева, но не чрезмерно высокую. Пресеклись инкарнации двухсот сорока трёх эсков, и из них для пятидесяти семи — навсегда. — Верховная Мудрая вытолкнула безнадёжное слово «навсегда» с видимым усилием.


— Так много? — удивилась Звёздная Владычица. — Мне показалось, что у Кавэллы оставалось гораздо меньше бойцов перед тем, как Та-Эр…


— Часть Душ не успела завершить Уход в Тонкий Мир до взрыва — из-за специфики Лабиринтов — и осталась в пределах досягаемости Абсолютного Оружия.


Селиана замолчала, словно давая остальным время для осмысления сказанного ею. Нужды в этом не было, магическому совершенному разуму не требуется время для полного понимания услышанного, точнее, требуется, но исчезающе малое время. Волшебница из Мудрых просто отдала дань скорби.


— Трое раненых, — продолжила она, — совершили добровольный Уход, спасая свои Первичные Матрицы от неустраняемых мутаций. Остальных мы выходим — всех. У Викингов потерь нет — Гард прикрывал Торис и не участвовал в штурме Складок, а Принц Та-Эр ворвался в Центр Лабиринтов один.


— Один?


— Один, Королева. Нет, изначально он проламывал Отражающий Слой соединёнными усилиями целой дружины Янтарных Искателей, но затем оставил Бродяг-по-Мирам вне Лабиринтов. Для «прокола» Слоя — красивое чародейство — у одного Та-Эра не хватило бы только своей собственной Силы (не говоря уже об активации заклятья Абсолютного Оружия такой мощи), и он использовал совокупную. Он с самого начала знал, что сделает, — я прочла это, — и не хотел никого тянуть за собой в Полное Небытие. У него была Душа Звёздного Викинга.


«В прямом и в переносном смысле, — подумала Эн-Риэнанта. — Я знаю это, Селиана, знаю. Он проделал полный просмотр своих былых воплощений — очень кропотливая работа даже для сильного Мага, — и я сама помогала ему. Тогда мы с Та-Эром лучше понимали друг друга — куда лучше… Кого там — в ленте реинкарнаций — только не было! Даже какое-то экзотическое астральное существо… Был и желтый эск, Маг-Искатель, Атаман ватаги, добегавшийся по Дорогам Миров до логичного завершения своего суматошного воплощения где-то в наших краях… Как странно: жить вместе с Кавэллой брат не смог, а вот умереть сумел. И как умереть!».


— Взятием Лабиринтов с относительно приемлемыми потерями мы обязаны именно Принцу. — Селиана прочла мысль Королевы и была с ней полностью согласна. — Если бы не он, я даже затрудняюсь сказать, сколько ещё жизней взяли бы Несущие Зло. Разрушители уничтожены все — до единого.


Селиана произнесла последнюю фразу уверенно и твёрдо, однако Эн-Риэнанте почудилась мгновенно промелькнувшая тень сомнения в голосе Главы Синклита.


— И сколько же именно?


— Валькирии Кавэллы убили десятерых. Остальные… — Нет, Королеве не показалось: тлела, тлела в сознании Верховной Мудрой крохотная, еле заметная искорка неуверенности в полной истинности своих слов. — Точно подсчитать всех уничтоженных Разрушителей невозможно. Абсолютное Оружие трупов не оставляет, Королева, — даже астральных трупов. Я лишь могу сказать, что в ударе из Засады участвовало семьдесят два Чёрных Мага. До того самого мига, когда в Центре Складок забушевало Всепожирающее Пламя, никто из них оттуда не перемещался — это достоверно установлено. Поэтому напрашивается вывод: потери противника составили семьдесят два бойца. От Абсолютного Оружия в точке его применения защиты нет — на то оно и Абсолютное. Уцелеть не мог никто.


«Относительно приемлемые потери, — Эн-Риэнанта мысленно поморщилась, — три к одному! Даже четыре к одному, если учесть обожжённых Ядом. При боевом столкновении в любом из Миров, в открытом космосе, в Привычном Пространстве без малого четыре тысячи Голубых не оставили бы от такой жалкой кучки Чёрных (шесть дюжин, тьфу, говорить не о чем!) даже пепла. И при этом без малейшего риска, что у кого-то из Звёздных Валькирий хотя бы чуть-чуть пострадает причёска… Но, как сказала Селиана Мудрая, — это даже не Астрал, это Лабиринты. Однако что же всё-таки за неуверенность промелькнула в её голосе? Иллюстрация к древней истине „Чем больше знаешь, тем больше места для сомнений“?».


— Кто не сомневается, тот ошибается, Королева, — бесстрастно произнесла Верховная Мудрая. — После боя мы прочесали окрестности Руин частым гребнем — никого и ничего. О тщательности просмотра может свидетельствовать тот факт, что были засечены два Вестника, — невероятно само по себе, — и одного из них удалось даже подвергнуть полному распаду. За всё время штурма ни один чёрный эск Лабиринтов не покидал, и больше семидесяти двух Разрушителей в битве не участвовало. Если у них и были резервы, то Несущие Зло непременно задействовали бы все силы в критический момент — когда Кавэлла закрепилась внутри Складок. Это первое. И во-вторых: если бы кто-то и пережил штурм в каком-нибудь из тупиковых ответвлений, то мы непременно нашли бы этого «кого-то» по завершении операции. Разум не укроешь бесследно, даже если он не проявляет магической активности. Да и прятаться в Руинах особо не спрячешься — негде. Там тесновато, Королева.


А беспокоит меня — и ты это заметила — сущая мелочь. Батальон полного состава — основное оперативно-тактическое соединение у Чёрных Магов-Разрушителей — состоит из девяти взводов по девять Магов-бойцов в каждом. Итого восемьдесят один. Командир батальона — Майор — иногда бывает восемьдесят вторым, иногда одновременно является командиром одного из взводов. Меня смущает число семьдесят два. Чёрные обычно пополняют потери при первой возможности; кроме того, семьдесят два — это ровно восемь взводов. Где девятый? Мне не нравится такое совпадение, Королева. Хотя, наверно, я всего лишь перестраховываюсь. Привычка. По штурму Лабиринтов у меня всё.


— А по трепанации Потока Магии? — На губах Эн-Риэнанты появилась лёгкая улыбка, и Селиана улыбнулась тоже, смывая некоторое напряжение, возникшее среди Хранителей после высказанных Мудрой соображений о численности и потерях Вечного Врага.


— Наши потери в этой хирургической операции равны нулю. Имплантация в Поток Изменяющих Заклятий прошла без сучка без задоринки. С Магами Объединения Пяти приятно творить чары, Королева. Одни мои Мудрые с такой грандиозной задачей ни за что бы не справились.


О результатах говорить пока рано, они проявятся со временем. Конечно, уповать на полное снятие воздействия, на Пробуждение не стоит: Чёрные Чары изливались на Третью планету годами, а противоядие действовало в течение очень краткого периода времени — минуты, не более того. Однако дозу мы ввели драконью, да и сутью нашего колдовства было не замещение существовавшего воздействия каким-то принципиально иным, а изменение его содержания, пусть даже незначительное — на первый взгляд.


Чем сложнее система чар, тем легче её покачнуть, испортив одно-единственное звено. Это одна из магических аксиом, которые Ученики усваивают на первом году Обучения. Простой пример — думаю, каждый из вас, — Селиана бросила быстрый взгляд на Грольфа и Торис, потом на саму Королеву, — в своё время испытал такое: вы творите материальный объект на основе мыслеформы. Незначительная ошибка из тех, которые так часто совершают начинающие из-за недостатка колдовского опыта — и вместо птицы получаем кактус с крыльями. Ясно, что такая грубая нестыковка редко имеет место даже у неофитов, но вот по мелочам — чешуя вместо пуха или там лишний коготь — это сколько угодно. А мы, работая с Потоком, внесли погрешность умышленно и целенаправленно. План Разрушителей даст сбой — обязательно. Я уверена в этом.


— Магия Предвидения?


— Нет, Королева, Логика Магии.


«Она всегда добавляет „Королева“ при обращении ко мне в официальной обстановке. Звёздная Владычица от физического тела до кетерного. И становится совсем другой вне ритуальных рамок — я для неё снова Энна… Мать умела выбирать себе подруг… Когда я отдыхаю одна в пустоте, в спокойнейшем месте своего собственного домена, то обязательно четыре боевые семёрки Синклита — есть у Мудрых свои „спецподразделения“, ведь даже среди эсков случаются требующие третейского суда споры, — хранят мой отдых в строю классического тетраэдра, стараясь при этом не особо попадаться мне на глаза. И это тоже Селиана, Селиана Заботливая…».


Глава Синклита Мудрых внимательно посмотрела Королеве в глаза, однако ничего не сказала и отвела взгляд.


— Достаточно, Селиана, — подытожила Эн-Риэнанта, переводя взгляд на Торис. — Что скажет Ливень?


— Добавить что-то существенное к уже сказанному Верховной Мудрой о работе над Потоком Волшбы не берусь — она изложила предмет предельно доходчиво.


«Красивый у неё голос, — отметила Королева, слушая Главу фратрии Ливня. — Одна из сильнейших Инь-Ворожей моего домена или даже всего Объединения…».


— Прочёсыванием Руин занимались мы с Гардом — всем ведомы способности Бродяг-по-Мирам по части отыскания чего угодно. Там не было существ — ни разумных, ни вообще никаких. Да и быть не могло — естественно обитаемых Лабиринтов не существует, даже астральные твари гибнут при подвижке Миров. Что же до «поселенцев», то после удара Принца их не осталось: ни живых, ни мёртвых, ни во плоти, ни в фантомном обличии. Даже Теней мы не встретили. Следов магии или просто присутствия Разума — никаких.


Кстати, Вестника, о котором говорила Мудрая, сбил сам Золотой Ярл. Хороший стрелок… — Торис чуть опустила густые длинные ресницы, но Королева успела заметить мелькнувший в глазах Главы фратрии Ливня огонёк. — Мы договорились с Янтарным Магом о патрулировании — он и сам не прочь лишний раз полазить в Руинах, ему это кажется интересным.


«Похоже, ты с Жёлтым Викингом договорилась не только о патрулировании, и он не прочь лишний раз полазить не в Руинах, а совсем в другом месте — ему наверняка это покажется ещё более интересным…».


Торис не слышала прикрытых магией мыслей Королевы (Селиана всё-таки уникальная Магиня, таких единицы) и спокойно закончила:


— Я слышала сомнения Мудрой, Королева, и я не спущу чар с Руин и их окрестностей. И воины Ярла Гарда помогут мне в этом — ведь Принц Та-Эр был его другом.


«И не только поэтому, — подумала Эн-Риэнанта. — Ты оставила своего последнего мужа три года назад — самое время подумать о подходящей новой партии, ведь статус Главы фратрии требует известного обрамления. А Инь-Ворожея есть Инь-Ворожея — это уже навсегда».


Но говорить об этом она не стала — совет Магов не вечеринка с вином и танцами, где можно позлословить о своём былом воздыхателе. Вместо этого Королева сухо уронила:


— Грольф.


— Я буду краток, Королева. За Третьей планетой необходимо следить непрерывно и многоракурсно. Это моё дело: я знаком уже с этим Миром — и с тем, что там посеяно, — не понаслышке. Мне бы очень не хотелось, чтобы Проникновение доросло до галактического уровня, не говоря уже о вселенском. Тогда Третьей непременно заинтересуются Алые, а у Воителей разговор короткий — в системе Жёлтой звезды мигом станет на одну планету меньше. Изменения, о которых говорила Мудрая, проявятся — важно их заметить. Вовремя.


«Жёсток, уверен в себе. Сильный Маг — фратрия, знавшая Кавэллу, просто не признала бы Главой слабого. Эск другой Расы, Янь-существо, и тем не менее — настоящий Звёздный Владыка. Даже отец был консортом, но отнюдь не Королём в обход матери. А этот — сам. И ещё он как-то очень по-мужски взглянул пару раз на…» — но тут Королева спохватилась и затоптала крамольную мысль. Не хватало ещё, чтобы Наставница, ставшая Энне второй матерью, прочла в мыслях своей бывшей Ученицы кое-что ненужное. Например, то, что от Эн-Риэнанты не укрылся мгновенный обмен взглядами между Грольфом и… Селианой! Есть темы-табу. Сплетни к образу Верховной Мудрой не липнут — это вам не Торис!


…Когда трое Магов покинули её, и Эн-Риэнанта осталась одна, она снова перебрала узловые моменты совета и в целом осталась довольна. Если Мир Третьей планеты удастся удержать на краю пропасти, то сотни голубых эсков — и её брат в том числе — погибли в Лабиринтах не зря.


Лёгкое неудовольствие Королевы вызвало лишь несколько чрезмерное и хаотичное, по её мнению, появление у неё мыслей фривольного характера в не самый подходящий для этого момент. Замуж сходить, что ли? Тантрическая магия очень помогает в таких случаях…


Зато когда Эн-Риэнанта уже перемещалась в свой домашний мир — Ключевой Мир — под эскортом стражей Синклита, у неё зародилась мысль, достойная Звёздной Владычицы.


«Отец рассказывал, что когда он угодил под Лавину, его не могли отыскать даже Алые — искра Разума не фиксировалась. Правда, это была Лавина, и отца забросило куда-то за тридевять Миров, на задворки Познаваемой Вселенной, но всё-таки — факт есть факт. Значит, сомнения Селианы могут оказаться не такими уж и беспочвенными?».

* * *

Пламя магического факела выхватывало из тьмы Башни лишь костистое лицо Тёмного Мага с хрящеватым тонким носом и бледно-голубыми глазами — очертания всей его фигуры терялись в темноте. Игра света и тени превращала это лицо в жуткое и очень точное подобие багрово-тёмного мёртвого черепа.


«Армия Мрака лишилась славного солдата, — думал чёрный эск, — а я потерял лучшего командира батальона. Когда эта фурия уже распарывала ему аорту, Мегадер успел бросить Вестника — и не одного, а трёх. Добрался, правда, всего один — другие, наверно, просто не успели покинуть Лабиринты до того, как там разверзлась преисподняя. Какое совершенное Разрушение! Как жаль, что на овладение нами Абсолютным Оружием наложен Вечный Запрет…


Зато мы преуспели кое в чём другом. Серебряные Всеведущие — самые ценные пленники из всех, кто когда-либо попадали в наши тенёта. Ловить их непросто, но добыча того стоит — надо только уметь её потрошить. А я умею…


Абсолютный Сон… Этот секрет — дополненный секретом формирования Кокона — стоит едва ли не всех тайн свойств материи в Лабиринтах. Кажется, первые схемы этого заклинания составили ещё Оголтелые пятьсот лет назад, а Коконы появились совсем недавно. Полезная вещь, очень полезная. Майор всегда рассчитывал на несколько ходов вперёд, и он допускал, что Складки могут быть взяты штурмом. И сделал всё от него зависящее, чтобы в конечном счёте превратить поражение в победу — сделал заранее. Коконы можно искать бесконечно долго, но так и не найти — без ключевых чар.


И сам Кокон, и спящее в нём Абсолютным Сном существо находятся вне Познаваемой Вселенной и никак с ней не взаимодействуют. Они как бы существуют в своёй собственной миниатюрной Вселенной, и кроме них там больше никого нет и быть не может. Разум, основным отличительным признаком которого была, есть и будет способность к Познанию Окружающего, выключен — если Сущность в Коконе находится в состоянии Абсолютного Сна. А в этом случае о существовании такого Разума узнать практически невозможно. Всё очень просто…


Чисто теоретически можно себе представить, что некто, бредя пешком сквозь Миры, спотыкается вдруг о какой-то взгорок и начинает разбираться, что да как, однако на деле… Тем более, что Коконы загодя укрыты, и не где-нибудь, а в обломках Лабиринтов. Мегадер сознательно сократил свои силы на один взвод — в рукопашной схватке при таком соотношении сил ему и лишний батальон не помог бы. Слишком подавляющим был численный перевес Хранительниц… Впрочем, мы почти всегда бьёмся в меньшинстве — и тем не менее побеждаем. Иногда».


Полковник Эддарис, командир седьмой бригады третьей дивизии Вселенской Армии Мрака, искренне сожалел о почти полном истреблении шестого батальона своей бригады, однако воспринял случившееся как должное. Несущие Разрушение разрушаются сами — это неизбежно.


В это же самое время…


…Звёздная Королева Эн-Риэнанта прибыла в Ключевой Мир Пяти Доменов…


…голубая эскиня Торис жадно целовала Янтарного Мага Гарда под сенью Дивных Лесов, излюбленного места Инь-Ворожей, неизменно выбираемого ими для своих любовных свиданий…


…четыре когорты Алых Магов-Воителей начали глубокий поиск Затерявшегося Мира в ареале обитания Технодетей. Подозревалось, что именно там находится Башня — штаб седьмой бригады Чёрных Разрушителей, давно оперировавшей в центре Галактики и в смежных Реальностях…


…в Руинах ждали своего часа, Часа Пробуждения, девять Коконов…


…Глава фратрии Ночи Грольф с шестью боевыми семёрками Хранителей Жизни вышел из гиперпространства в системе Жёлтой звезды…


…радиостанция города Сеуты передала в эфир безобидную фразу: «Над всей Испанией безоблачное небо»…

* * *

Чудовищный нарыв набухал.


Старушка Европа, только-только оправившаяся от шока мирового экономического кризиса, прихорашивалась, примеряла украшения, строго оценивая, подходят ли они к новому фасону платья, и дегустировала пьянящие творения виноделов Италии и Франции под томные голоса шепчущих о любви певиц и под пронзительные синкопы пришедшего из-за океана джаза. Снова наполнялись публикой рестораны и казино, театры и музеи. Аромат тонких духов дополнял очарование женских лиц на пляжах Ривьеры и Майами. Белокурые лайнеры резали голубую океанскую синь, и чистая публика в роскошных каютах этих плавучих дворцов наслаждалась всеми радостями жизни.


Перевели дух и не принадлежавшие к верхним слоям общественной пирамиды, всерьёз уверовав в то, что самое худшее уже позади. Работа приносила деньги, снова обретшие цену; и, сэкономив при рачительном распоряжении семейным бюджетом пару сантимов или пенсов, уже можно было кое-что себе позволить. Самое главное — отступил вызывающий тёмный ужас вопрос: «А что будет завтра?». Трудолюбивое человеческое племя перемогало очередные неурядицы; и вновь строились дома, мосты и дороги; и возделывались поля и сады; и писались картины и книги; и вызывали смех ужимки великих комиков ещё немого кинематографа. «I love you… Te amo… Ich liebe dich… Je vous aime…» — звучало на разных языках древнейшее заклинание; и рождались дети; и как тысячелетия назад их матерей прежде всего волновало, как ребёнок поел и как чихнул.


И подросло новое молодое поколение, знавшее о Мировой войне только по рассказам старших, эту войну переживших.


А в недрах генеральных штабов (ни в одной стране не существовало Министерства нападения, а были исключительно Министерства обороны) уже ложились на всё терпящую бумагу планы будущих стратегических компаний. Хищные когти разноцветных стрел тянулись через испещрённые условными обозначениями карты, вонзаясь в очерченные линиями границ тела стран, именуемых вражескими. В тиши лабораторий люди изощрялись в изобретении наиболее эффективных способов превращения других людей в гниющую органику. И выкатывались на танкодромы всё новые ползающие боевые машины, и стальные цилиндры из стальных труб летели всё дальше и точнее. С голодным клёкотом — выше, дальше, быстрее! — секли воздух пропеллеры летательных аппаратов, предназначенных исключительно для убийства. Грузно сползали в волны морей бронированные плавучие чудовища, и командиры подводных лодок разглядывали в перископы залитые огнями пассажирские суда, решая учебную (пока учебную!) задачу встречи торпеды с целью. Под бравурные звуки военных маршей печатали шаг бесконечные шеренги перед трибунами удовлетворённо взиравших на свои верные войска вождей; и светились преданностью глаза на молодых лицах солдат; и летели к небесам громкие вопли толпы, впавшей в близкое к истерическому состояние.


И в калькуляциях стратегов многие тысячи этих одётых в военную форму парней (равно как и других, ещё не обмундированных и беззаботно целующихся со смеющимися девушками) уже были внесены в пяти — и шестизначные цифры предполагаемых и приемлемых потерь.


Политики и дипломаты (чьи помыслы, несомненно, были чисты, как контрастирующая с элегантными чёрными фраками белизна крахмальных манжет) с отрепетированными улыбками на холёных лицах плели никчёмную вязь слов, используемых только лишь для сокрытия истинных мыслей — Лига Наций громогласно убеждала народы в том, что с кошмарами войн покончено на веки вечные.


Нарыв рос, пульсировал злой тянущей болью, готовясь лопнуть и затопить всё вокруг кровью и гноем, огнём и чёрным дымом, криками и муками.


Беременные снарядами пушки, судорожно дёргаясь, разряжались в Африке и в Азии, но война уже стучалась и в двери европейского дома. Виноградники Арагона ложились под гусеницы итальянских «ансальдо», а марокканская конница жгла андалусийские селения, грабя, насилуя и убивая. Лётчики германского легиона «Кондор» оттачивали боевое мастерство на женщинах и детях Герники. В «безоблачном небе» Испании «Ме-109» столкнулись с «чатос» и «москас»[13], и в первый раз пилоты Третьего Рейха и Советского Союза взглянули друг на друга через паутинные перекрестья прицелов. Русские водители сидели за рычагами быстроходных «БТ-7», превративших в окровавленный металлолом моторизованные колонны дуче под Гвадалахарой; и советники из СССР стояли на мостиках «Либертада» и «Мендеса Нуньеса», наблюдая за стеной огня, взметнувшейся над торпедированным крейсером франкистов «Балеарес». Пароходы из Одессы и Ленинграда, выгрузив на причалы Картахены, Альмерии и Сантадера груды оружия, принимали на борт сотни испанских ребятишек — лишних солдат не бывает. Зарёванные Хосе и Кончиты уплывали в далёкую страну, где им обещали новый дом вместо сожжённого. Они вернутся на родину тридцать с лишним лет спустя — не все…


Красный Дракон впервые оскалил зубы на Коричневого, хотя для обоих Испания в первую очередь стала просто полигоном, где можно было опробовать остроту когтей и крепость чешуи, а также проверить, насколько легко выдыхаемое монстрами пламя поджигает мирные хижины. Однако два порождения Чёрной Магии ещё не приняли окончательного решения вцепиться друг в друга — они выжидали.


Несколько десятков погибших с обеих сторон в Испании — это такая мелочь, о которой не стоит даже и упоминать (на любых крупномасштабных учениях в мирное время гибнет больше). Наладившаяся в конце двадцатых — начале тридцатых годов дружба ещё не дала непоправимой трещины. По-прежнему шёл интенсивный обмен тактическими разработками и военной технологией, советским специалистам их германские коллеги демонстрировали авиационный парк люфтваффе и в деталях знакомили с последними достижениями военно-морской мысли, воплощённой в конструкции новейшего немецкого линкора «Шарнхорст». Германская сторона согласна была передать «собратьям» чертежи ещё более мощного, ещё не вступившего в строй линейного корабля «Бисмарк», и продала русским недостроенный тяжёлый крейсер «Лютцов» — таких кораблей в составе ВМФ Страны Советов не было. А с Востока в прожорливую утробу Третьего Рейха сплошным потоком шло зерно и нефть, цветные металлы и древесина — сырьё, в котором остро нуждалась военная промышленность Германии. Обе страны были нужны друг другу и инстинктивно тянулись друг к другу, поскольку в сути своей являлись глубоко враждебными всему остальному миру Третьей планеты системы Жёлтой звезды.

* * *

Капли воды звонко падали в ослепительно голубую воду, заполнявшую казавшуюся бездонной круглую чашу небольшого озера под сводом маленького грота. Селиана задумчиво смотрела на водяное зеркало и подняла свою прекрасную голову только тогда, когда какая-то тень заслонила вливавшийся в грот снаружи тёплый солнечный свет.


— Что нового, Грольф?


— Твоя мудрость поистине равна твоей красоте, Глава Синклита, — бывший Янтарный Искатель всегда был немногословен и умел изложить суть любого, самого сложного дела несколькими скупыми и точными фразами, но никогда не упускал случая воздать должное Инь-качествам Селианы, и это нравилось Верховной Мудрой. — Мы отметили изменения. Самое главное — никакого союза между Захваченной и Униженной странами не будет. Мы отслеживали изменения в эгрегорах обеих стран, — прежде всего изменения напряжённости ментальной составляющей, — и теперь я с полной уверенностью могу сказать и тебе, и Королеве: союзниками они не будут.


Проникновение Чёрных в Униженной не приняло тех изощрённых форм, которые оно обрело в Захваченной, и почти сведено до более-менее типичного уровня. Твои чары сработали должным образом — взаимотяготение двух Очагов ослаблено, осознание общности задачи резко снижено, а изначально присутствующие в структурах обоих этих образований противоречия доведены до непримиримо-конфликтных.


Более того, я считаю, что Униженную страну уже можно считать Противопоставленной. Война между двумя творениями Несущих Зло отныне неизбежна уже в ближайшем будущем — вопрос лишь в том, кто на кого нападёт первым, и чья победа для нас предпочтительней. Мои Маги в достаточной мере контролируют сейчас всех ведущих личностей Мира Третьей — в тех пределах, конечно, насколько это возможно без нарушения Принципа Свободы Воли любого Носителя Разума, — и готовы воздействовать на ситуацию в желаемом направлении. Никакого магического противодействия не отмечается: чёрные эски явно ещё не оправились после разгрома в Лабиринтах, а Обращённые, к счастью, магией не владеют — по крайней мере, боевой магией.


— Знаешь, Грольф, — негромко сказала Селиана, не отрывая глаз от поверхности воды, — самое трудное для любого Хранителя Жизни — это по возможности бесстрастно наблюдать за страданиями и гибелью миллионов Разумных, не имея Права вмешаться и спасти — за редчайшими исключениями. Мы руководствуемся критериями Высшей Справедливости, и пожалей мы задохнувшегося под развалинами дома ребёнка или сожжённую струей пламени из огнемёта женщину, последствия могут быть куда более страшными. Чёрные Маги столь живучи ещё и потому, что не отягощены подобными высоко этическими императивами. Они могут вмешиваться и навязывать, а мы — нет. Мы имеем возможность только удерживать и исправлять, а это неизмеримо труднее. Война в Мире Третьей будет, и самая страшная из всех войн, которые вела доселе эта Юная Раса.


— Война уже идёт, Селиана. Армии Противопоставленной страны…


— Это только увертюра, Грольф, — прелюдия к настоящей драме. Десятки миллионов жизней — сколько перспективных воплощений прервётся, сколько Первичных Матриц потеряют возможность стать более совершенными и возвратятся в Круговорот, в ожидание следующего шанса… Общее развитие Разума в этой области Познаваемой Вселенной замедлится. Но это неизбежно, и нет никакого смысла сожалеть о нам неподвластном. А по поводу наиболее благоприятного для нас — и для этой Юной Расы — исхода: смотри…


Глава фратрии Ночи взглянул на воду. Давным-давно, на заре вхождения магии в жизнь Разумных, котором суждено было стать эсками и сделаться Высшей Расой, многие Маги древности использовали для видений именно воду. Потом стало проще и привычнее творить картины непосредственно перед мысленным взором внимающих видению, но иногда Голубые Магини прибегали к методам времён Начала — так в суперсовременном доме находится место для старинной мебели.


Голубая гладь дрогнула, чуть взволновалась, в глубине её начали возникать неясные туманные тени, и побежали цепочки светящихся символов. Если сотворяемые картины всегда были предельно ясными — чёткость их зависела только от мастерства колдовавшего, — то понимание рождённых водой образов требовало от Мага определённого напряжения. Однако именно поэтому Волшебники ценили — иногда, когда условия позволяли, — подобное чародейство: ведь даже самому совершенному сознанию требуется гимнастика.


…Когда поверхность озера вновь сделалась идеально спокойной, Маги ещё некоторое время молчали. Потом Грольф заговорил:


— Значит, для блага Жизни…


— Да, — подтвердила Мудрая. — Захваченная страна подверглась слишком глубокому Заражению. Подобные явления чрезвычайно редко бывают обратимыми. Справедливости ради могу сказать, что слышала о таких исключениях, но сама с ними не встречалась. Мы не можем рисковать будущим всего этого Мира: народ, ставшей жертвой Чёрного Яда и сделавшийся Обращённым, обречён. Поэтому наилучшим для нас ходом событий на Третьей будет разгром и расчленение Захваченной страны Противопоставленными.


С победителями же никаких серьёзных затруднений в дальнейшем не предвидится: обычная идеология превосходства одной нации над другими и мания величия без заманчивых бредней о всеобщем принудительном счастье. Рейх раздавят — всё это уже неоднократно было в прошлом и этого Мира, и множества других. Поэтому сейчас для нас важно подправлять все мелочи, могущие способствовать развитию именно такого сюжета. Ущерб, нанесённый духовному потенциалу Юной Расы Третьей, в этом случае будет минимальным — такое заключение вынес Синклит.


— На основании Магии Предвидения?


— Скорее на основании Всеобщих Законов Мироздания. Поверь, мне искренне жаль этот народ, — без преувеличения, один из самых интересных народов Мира Третьей, — но болезнь зашла слишком далеко. Обращённые проникли во все поры этого организма, и отсекать ножом поражённые клетки бессмысленно — они всюду. А терапия… Не знаю, Грольф. В любом случае это очень долгий процесс, а война на Третьей планете уже началась. У нас просто нет времени.

* * *

Никогда и нигде, ни в одном из Миров необъятной Познаваемой Вселенной войны не выигрывались обороной. Начинающий войну (даже если он сам не так уж к этой войне и стремился — и такое случается, — а был вынужден начать) всегда надеется победить: иначе просто нет смысла заваривать кровавую кашу. А чтобы победить, надо нападать — и только так. Если бы Алые Воители не стали штурмовать Горловину и Серые Миры, а ограничились только истреблением стай Пожирателей по мере их появления в ареалах обитания разумных Юных Рас, то война с серыми хищниками была бы бесконечной.


Победу приносит решительный взблеск меча, направленного в сердце врага, а вовсе не пассивное отражение его ударов щитом. Тот, кто отрицает эту очевидную и подтверждённую сочащимися кровью тысячелетиями битв под самыми разными солнцами разных Миров, попросту лицемерит. Война аморальна по сути своей, и поэтому все разговоры на тему: ах, нам нанесли подлый удар из-за угла; ах, в наш дом вломились с оружием, а мы-то сами ни сном ни духом, — словоблудие, и не более того. «Победителей не судят!» — древняя мудрость, заключённая в этой ёмкой фразе, как нельзя лучше иллюстрирует вторичность этических норм и понятий по отношению к достигнутому результату.


…Первого сентября 1939 года моторизованные орды Третьего Рейха хлынули на землю Польши — театрализованное представление с мнимым захватом поляками немецкой радиостанции в Гляйвице было разыграно всего лишь в угоду пресловутому мнению мирового сообщества, с упрямством капризной старой девы продолжающего верить в безгрешное зачатие.


Нанеся первый удар — не медли со вторым, на полпути не останавливаются. Дания была оккупирована в течение нескольких часов, а затем, не убоявшись военно-морской мощи Британской империи и не считаясь с потерями своего флота, Германия вторглась в Норвегию и захватила страну викингов.


«Странная война» на Западе — союзники никак не могли решить для себя, кто же из двух монстров опаснее, ведь несчастную Польшу чудовища, плотоядно урча, пожирали на пару, — закончилась летом 1940 года разгромом Франции и попутным покорением Бельгии с Голландией. Стальная пружина разворачивалась, сокрушая чужие границы и сметая армии и правительства.


Красный Дракон, внимательно следя прищуренным глазом за всем происходящим, насторожился: его коричневый родственник, давясь и рыгая, кусок за куском заглатывал трепыхавшуюся добычу, повернувшись к востоку спиной.


Момент был очень подходящим: появилась реальная возможность вцепиться в загривок единоутробному врагу, пока его огнедышащая оскаленная пасть обращена в другую сторону. Но…


Захваченная страна была занята перевариванием уже проглоченного — пока Германия рвала Европу на части, Советский Союз откусил изрядные ломти от европейского пирога для удовлетворения собственного аппетита. Кроме того, Красный Дракон только что порядком поморозил себе лапы в снегах Карельского перешейка, что несколько подорвало его веру в свою неуязвимость — требовалось какое-то время для восстановления этой веры и новой заточки когтей и клыков. И самое главное: страна, где все важнейшие решения фактически принимает один-единственный человек, облечённый неограниченной властью, неизбежно придёт к тому, что решения эти окажутся ошибочными — рано или поздно. На сознание одного-единственного человека можно исподволь повлиять, а Голубые Хранители не дремали — их абсолютно не устраивало быстрое поражение Противопоставленных. Затянись война во Франции, увязни немецкие танковые клинья в уплотняющейся обороне англо-французов, Вождь Захваченной покончил бы с колебаниями, однако всё произошло как-то слишком быстро. Оглянуться не успели — а колонны германских войск уже победно маршируют по Парижу! А другой возможности ударить первым Красному Дракону уже не дали…


Танки Гудериана остановились перед Дюнкерком. Впереди, за матово-серой лентой Ла-Манша, лежала Англия, отгородившаяся от материка Каналом, словно средневековый замок рвом. Вермахт, ставший к этому времени самой боеспособной армией Мира Третьей планеты, без особых проблем выпустит потроха защитникам острова, но для этого требуется переправиться через пролив. Мелочь, но море стережёт флот Её Величества, воспитанный в духе непобедимости на славных традициях длинной череды корсаров и адмиралов от Дрейка до Нельсона. То, что удалось сделать в Норвегии, здесь бы не прошло.


Среди многих ошибок, совершённых вождями Третьего Рейха, были роковые, точнее, предопределённые и подсказанные. Разгром Англии вслед за Францией не вписывался в рамки варианта, признанного Хранителями Жизни оптимальным. Чрезмерного усиления Противопоставленной страны следовало избегать — ведь Коричневый Дракон должен был умереть вслед за Красным. И поэтому…

* * *

— Обратите внимание на строительство военного флота Противопоставленной страны, Предводительницы, — эта страна не должна получить господство на море.


— Принято, Глава фратрии Ночи.

* * *

После денонсации англо-германского морского соглашения у Германии не было достаточного времени для создания мощного надводного военного флота, способного бросить вызов британскому, но время выстроить многочисленный подводный флот имелось. Тем более, что именно подводные лодки едва не поставили Империю Всех Морей на колени в Первую Мировую — так что был и соответствующий опыт: адмирал Дениц командовал подлодкой ещё в ту войну.


Однако Германия снова наступила на те же грабли: несколько линкоров и тяжёлых крейсеров (несмотря на великолепные характеристики этих кораблей) без единого авианосца и даже без собственной морской авиации не могли тягаться с соединениями англичан. Флот Открытого моря с его десятками дредноутов во время Первой Мировой единственный раз столкнулся с Гранд Флитом в открытом бою, и Ютландского сражения хватило для понимания простого факта — победы в генеральном сражении немцам не достичь. Двадцать лет спустя соотношение сил стало ещё более неблагоприятным для Германии. И всё-таки решения о массированном строительстве U-boats принято не было (точнее, оно было принято, но слишком поздно, когда даже сотни субмарин оказались бессильными перед усилившейся противолодочной обороной англо-американцев).

* * *

— Да, располагай Противопоставленная страна сейчас не полусотней, а тремястами подводными лодками, Империя Всех Морей неминуемо рухнула бы. Однако не забывай о мелочах, Грольф, — они зачастую могут быть очень важными.


— Принято, Глава Синклита.

* * *

…18 мая 1941 года новейший германский линейный корабль «Бисмарк» в сопровождении тяжёлого крейсера «Принц Ойген» покинул Гдыню и направился в Атлантику. Замышлялась грандиозная операция по нарушению судоходства на основной артерии, питающей Британские острова всем необходимым для продолжения войны и для существования вообще.


Ранним утром 23 мая немецкие корабли встретились в Датском проливе с англичанами. Результаты короткого боя оказались ошеломляющими: линейный крейсер «Худ», краса и гордость королевского флота и самый крупный боевой корабль мира, взорвался и затонул со всем экипажем после первых же попаданий немецких девятисоткилограммовых снарядов 380-мм калибра, а получивший повреждения линкор «Принц Уэлльский» вышел из боевого соприкосновения.


Состояние, в котором оказались гордые островитяне, лучше всего характеризуется коротким словом «шок». По просторам Северной Атлантики прокатилась волна паники: английские конвои рассредоточивались и спешили укрыться в ближайших портах, а боевые корабли устремились со всех сторон к тому месту, где авторитету Великобритании был нанесён столь болезненный удар.


А «Бисмарк» описывал гигантскую дугу, огибая Британские острова с запада и стремясь прорваться в один из французских портов. Цель рейда в принципе была достигнута, и его следовало в ближайшее время повторить всем располагаемым боевым флотом. В умах германских морских стратегов замаячил призрак победы над гордым Альбионом.


Преследователи то теряли линкор, то вновь брали след. Чопорные лорды Адмиралтейства были близки к тому, чтобы начать рвать на себе благообразные седины: соединения тяжёлых кораблей Её Величества не успевали перехватить быстроходного корсара. Авианосцу «Арк Ройял» было приказано атаковать линкор своими самолётами — без особой надежды на успех, в отчаянной попытке сделать хоть что-нибудь (аналогичная попытка, предпринятая торпедоносцами с «Викториес» ещё 24 мая, окончилась ничем — угодившая в броневой пояс торпеда не причинила «Бисмарку» ощутимого вреда).


Древние, тихоходные и неуклюжие бипланы «суордфиш» шли сквозь ураганный зенитный огонь «Бисмарка», и казалось чудом, что все они ещё не попадали в волны в виде горящих обломков. Ни один из пятнадцати атаковавших линкор самолётов не только не был сбит, но даже не получил серьёзных повреждений. При этом им удалось всадить в громадный линейный корабль две торпеды: одна снова попала в броню и только поцарапала краску, зато вторая…


Авиационная торпеда относительно небольшого калибра с незначительным зарядом нашла самое уязвимое место в надёжной защитной системе корабля: она взорвалась в район винторулевой группы в тот самый момент, когда «Бисмарк» описывал циркуляцию, уклоняясь от воздушной атаки, и руль линкора был положен на борт. В этом положении его и заклинило взрывом. Потом специалисты рассчитают, что вероятность попадания торпеды именно сюда и именно в этот момент составляла всего одну стотысячную. Но это будет потом.


А тогда, вечером 26 мая 1941 года, гигантский корабль, совершеннейшая плавающая боевая машина, рассчитанная на боевую устойчивость в упорном бою против целой эскадры, сделался полностью беспомощным от одного-единственного шального попадания и обречённо ковылял по ночному бурному океану восьмиузловым инвалидным ходом, приличествующем разве что какой-нибудь утлой барже, но никак не лучшему линкору флота Третьего Рейха.


Утром 27 мая английская эскадра настигла искалеченный «Бисмарк», и за полтора часа огромные орудия «Роднея» и «Короля Георга Пятого» превратили германский линкор в пылающую развалину — по почти неподвижной мишени легко стрелять. Затем крейсера «Норфолк» и «Дорсетшир» выпустили торпеды, и всё было кончено.


Германское командование пыталось помочь своему загнанному линкору, однако обещанные люфтваффе бомбардировщики так и не появились над полем неравного боя «Бисмарка» с половиной британского флота. Две подоспевшие в этот район субмарины также ничего не смогли сделать: «U-74» была повреждена до небоеспособного состояния, а на «U-556» кончились торпеды. Командир подводной лодки, находясь между авианосцем «Арк Ройял» и линкором «Родней», имел редкую возможность дать одновременный залп из носовых и из кормовых торпедных аппаратов по обоим этим кораблям! Вот только стрелять ему было уже нечем…


Невероятно удачное попадание торпеды в рули «Бисмарка» имело очень далеко идущие последствия. Запланированный удар по торговому судоходству Британии не состоялся, и никогда более за всю войну крупные корабли Противопоставленной страны не появлялись на просторах Атлантики. У фюрера исчезли последние сомнения в правильности выбора следующего противника и решения отложить расправу над Англией на потом.


Глава фратрии Ночи Янтарноголубой Маг Грольф хорошо запомнил слова Верховной Мудрой Селианы о важности мелочей.

* * *

Историки Третьей планеты системы Жёлтой звезды посвятили Большой войне тысячи томов, к которым надо добавить множество мемуаров и художественных произведений. И всяк толковал по-своему эту великую беду, свалившуюся на голову Юной Расы Носителей Разума этого Мира, и причины, влиявшие на ход и исход этой страшной войны. И зачастую толкования эти не только противоречивы, но и взаимоисключающи — в первую очередь это относится к нападению Германии на Россию.


Но так и нет ответа на вопрос: что это за внезапный удар такой, который полностью застал врасплох огромную страну с несметным войском? Да, можно оглушить из-за угла — дубиной по голове — припозднившегося прохожего (излюбленная методика грабителей-одиночек); можно снять часового (часовых); можно вырезать спящий воинский лагерь, беспечно не организовавший надлежащего охранения; можно разгромить военную базу (и даже не одну).


Но целую страну, и к тому же давным-давно превращённую в единый до предела военизированный организм; страну, живущую в постоянном ожидании неминуемой войны с «враждебным окружением»;страну, отдающую все свои лучшие силы совершенствованию и наращиванию военной мощи в ущерб всему остальному; страну, живущую с песней: «Если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов!»; страну, даже в мирной жизни изъясняющейся военными терминами (где ещё существовали выражения типа «битва за урожай» или «битва за уголь»?)застать врасплох невозможно — так не бывает.


Месяцами у границ концентрировались многосоттысячные воинские контингенты, стягивались тысячи танков и пушек, перебрасывались на аэродромы тысячи боевых самолётов — это же не разбойничья засада где-то в кустах. И разведка не спала, исправно докладывая «кому следует» о том, что творится на той стороне границы. И после всего этого — «внезапный удар»?


Случилось то, что и должно было случиться: жёсткая, словно драконья шкура, иерархическая структура не посмела не поверить наитию Великого и Непогрешимого, не посмела усомниться в правильности Его предвидения. А он сам и мысли не допускал, что события могут пойти не так, как Он рассчитал — тем более что эту убеждённость в нём постоянно поддерживали извне. Влиять на отдельный разум, даже на разум Обращённого, при соответствующем уровне применённой магии для эсков-Магов не так сложно. Поэтому-то и впал Вождь в состояние полного ступора в первые дни после начала фашистского вторжения — «наркоз» проходил, и диктатор осознал, что случилось.


А дальше — дальше всё пошло именно так, как рассчитывали бравые генералы Oberkommandowehrmacht… и вероятностно предвидели Маги-Хранители. Сначала.


Огромная Красная Армия, заботливо создававшаяся в течение почти двухдесятилетий, не отступала с упорными боями от границы до стен Москвы и Ленинграда — вся она, за малым исключением, легла в лесах и болотах Белоруссии и средней полосы России, в украинских степях и на дюнах Прибалтики. Готовясь воевать «малой кровью на чужой территории» — сиречь наступать, нападать, другого реального смысла в это выражение никогда не вкладывалось, — Красный Дракон, вставая на дыбы и только-только расправляя громадные перепончатые крылья, получил оглушительный встречный удар. К такому удару чудовище готово не было.


Любимое детище страны и лично Великого Вождя захлебнулось в собственной крови, давясь выбитыми клыками и теряя клочья бронированной шкуры, вместе с мясом содранной с костей. Великолепные кадровые части, отлично вышколенные и слепо верящие, были пережёваны беспощадными стальными челюстями Коричневого Дракона — перемолоты в громадных «котлах» приграничных окружений, раздавлены гусеницами танков, изрешечены свинцовым ливнем из автоматов и пулемётов. И ещё — бойцы этих частей сдавались в плен. Тысячами, десятками тысяч. Говорили, что в плен попадали только раненые, оглушённые, находящиеся без сознания. Нет, раненых победители добивали — как правило (вот ещё, возиться с ними, когда для своих бинтов не хватает!), — а длинные колонны военнопленных состояли из солдат и офицеров, захваченных без единой царапины (а иногда и без единого выстрела).


Говорят, Вождь близоруко и опрометчиво обескровил свои собственные вооружённые силы, казнив и сгноив в лагерях лучших командиров. Да, Монстр не мог не убивать — без этого он просто не способен был поддерживать свою жизнедеятельность. Спустя много лет Дракон вынужденно умерил свой поистине зверский аппетит, и что же? Благополучно издох на вегетарианской диете, и никакие заморские витамины не помогли. Конечно, вырывать перед боем свои же когти только из опасения о них поцарапаться как-то не очень логично, но порождения Чёрной Магии имеют нечеловеческую логику. Голубые Маги-Хранители не блокировали саморазрушительные программы, вложенные в Поток, — наоборот, они их подпитали. Кроме того, чёрными эсками изначально планировалось, что Красный Дракон полетит над Обращаемым Миром Третьей планеты вместе с Коричневым, крыло к крылу, а в этом случае так ли уж важно, что у одного Зверя не хватает пары-другой зубов — пока суд да дело, новые вырастут.


Но почему же тогда, потеряв за месяц-полтора страшных боев всё, что было заготовлено на долгие годы кровопролитных войн, Россия всё-таки выстояла? И не только выстояла, но и победила — заплатив, правда, за эту победу такую невероятно высокую цену человеческими жизнями, что какой-нибудь другой народ, потерпевший подобную победу, просто исчез бы бесследно с лика Познаваемой Вселенной? Ведь разгром Захваченной страны планировался не только в Генеральном штабе Противопоставленной, но — и это гораздо важнее — предполагался также в магических Мирах Объединения Пяти Доменов?


Замордованный, униженный, ограбленный, доведённый до полускотского состояния великий народ, опухавший с голоду и умывавшийся кровью, выстилавший своими костями котлованы ударных строек, совершил то, чего от него не ожидал никто — даже Маги-эски Расы Голубых Хранителей Жизни. И победил этот Великий Народ не благодаря «мудрому руководству», а вопреки ему — не будь этого «чуткого руководства», потерь было бы неизмеримо меньше.


Предвоенная Красная Армия растаяла в битвах лета сорок первого года, и под гусеницы немецких танков, силясь допьяна упоить железных зверей «молотовским коктейлем», ложились наспех собранные резервисты и ополченцы. Отсюда и соотношение потерь: ещё в средневековье один умелый мечник в кольчуге брал верх над дюжиной деревенских силачей-увальней с дубьём да вилами, а с совершенствованием оружия пропорционально возрастало и значение умения этим оружием пользоваться.


Но победил всё-таки народ, победил благодаря своей жертвенности и готовности кровью и жизнью искупать чужые грехи — лишь бы не прервалась связь времён, и не исчезло без следа в паутине иных измерений то неосязаемо-тонкое, что именуется Эгрегором Нации и без чего ни один народ существовать не может. Жертвовать собой умели и солдаты вермахта, и уж тем более сыны Страны Восходящего Солнца, но таких масштабов истинной жертвенности не знал никакой народ Мира Третьей планеты системы Жёлтой звезды.


Гибель нескольких сотен морских пехотинцев в недостаточно подготовленной атаке на атолл Тарава в Тихом океане рассматривалась американцами как национальная трагедия, а командиры из Обращённых укладывали тысячи штрафников ради занятия какой-нибудь безымянной высотки или для захвата груды обгорелых брёвен, оставшихся от деревушки в десяток домов. Гордиться военачальниками, ведущими войну таким способом, нельзя, а вот народом, способным бестрепетно переносить такое — можно и нужно.


Среди красноармейцев сорок первого года были прямые потомки — и не только генетические, сильный эгрегор инициирует повторные инкарнации душ, уже воплощавшихся в этом народе, — ратников чела войска Александра Невского, принявших на себя чудовищной силы удар тяжёлой конницы и обратившихся в кровавую грязь под копытами броненосных рыцарских коней, но выстоявших до того заветного мига, когда профессиональные рубаки дружины новгородского князя ударили крестоносцам в спину и превратили битву в ставшее знаменитым Ледовое побоище. Были и те, кто стояли на Куликовом поле под тучами стрел ордынцев хана Мамая, утопая в собственной крови, но наваливая перед редеющим строем русских дружин груды конских туш и вражьих тел, пока Засадный полк не бросился в мечи и не погнал поганых, словно ветер опавшие листья.


И умирали солдаты Великой Отечественной вовсе не за мировую революцию и не за торжество идей коммунизма, а за Русь, на землю которой в очередной раз пришёл не ведающий пощады враг. Умирали, пусть даже и не сознавая порой, за что же именно они умирают, но чувствуя это Душой, той самой «загадочной русской душой», о которой так любят поговорить иногда в так называемых «цивилизованных странах»…

* * *

…Светящийся голубой шар медленно вращался в чёрной пустоте, и двое Голубых Инь-Магов смотрели на эту очень реалистически сотворённую модель — точную копию Третьей планеты системы Жёлтой звезды.


— Я ошиблась, Энна, — наедине со своей воспитанницей Селиана позволяла себе пренебрегать этикетом и называла Королеву её детским именем, — но это один из тех немногих случаев, когда я рада этой ошибке. Ты только взгляни…


Над голубым шаром, над Захваченной страной, трепетало алым серебристое облачко, натужно вздрагивало, словно сердце живого существа, превозмогавшего свалившуюся на его плечи непомерную тяжесть.


— Я рада, что они, судя по всему, избегнут судьбы народов, поклонявшихся Кровавым Богам и исчезнувшим без следа под натиском чужеземцев. В этом Мире такое уже случалось: тут… и вон там, — Селиана указала на африканское побережье Средиземного моря, туда, где семьдесят стандартных лет назад высились храмы Кар-Хадташта, города мореходов, и на сужающуюся часть североамериканского материка, где пятнадцать лет назад стояли ступенчатые пирамиды Теночтитлана, столицы древнего Анауака. — Такой народ заслуживает Права на существование.


— Несмотря даже на степень заражения его Чёрным Ядом?


— Да. Более того, я надеюсь на Исцеление — пусть даже не столь скорое, как хотелось бы, и сопряжённое со значительными жертвами среди Носителей Разума Мира Третьей. За этот народ стоит побороться — это задача, достойная Хранителей Жизни.


— А сейчас? — Королева перевела взгляд с фантома Третьей планеты на Селиану.


— Сейчас? А сейчас они победят, — уверенно ответила та, — и вполне заслуженно. Они сумели преодолеть усилием своей Независимой Свободной Воли решение нашего Синклита, уготовившего им уничтожение — подобное проявление Восходящего Разума достойно всяческого уважения. Да, они победят, а Противопоставленные падут в прах. Победят неизбежно, но заплатят за эту победу очень дорого — и это тоже неизбежно.


И им помогут: Островная Империя по нашей подсказке кинулась на Страну-между-Океанами, и теперь у Коричневого Дракона нет ни одного шанса выжить. Конечно, следует позаботиться о том, чтобы упоённый победой Красный Дракон, непременно попытающийся присвоить всю славу этой победы исключительно себе и своим собственным непревзойдённым качествам, не заграбастал бы слишком много, но об этом позаботятся и без нас: это совпадает с типичными интересами других стран Мира Третьей. Строго говоря, нам здесь сейчас вообще делать нечего — разве что наблюдать. Чем и занят Грольф.


— А разве Противопоставленные не могут переломить ход истории? — в голосе Эн-Риэнанты промелькнула тень беспокойства. — Если они получат…


— Меч Демонов? Нет, Королева, этого не случится: надлежащие меры уже приняты. Это оружие не достанется ни Противопоставленной стране, ни, кстати, Захваченной. Об этом можешь не беспокоиться — на этот раз я не допущу ошибки.


Звёздная Владычица Эн-Риэнанта некоторое время молчала, глядя на вращающуюся перед ней фантомную копию Третьей планеты, а потом спросила:


— Селиана, а что наш Поиск? Поиск Предполагаемых?


— Вот на этот счёт, Энна, я ничего утешительного сказать не могу. В такие времена, — Мудрая кивнула в сторону голубого шара, перевитого алыми росчерками — отображениями бушующих в этом Мире яростных битв, — Поиск невозможен. Слишком много воплощений прерывается ежеминутно, и слишком смутна общая картина… Придётся подождать, пока стихнет эта кровавая буря.


— Хорошо, Верховная Мудрая, я подожду.


Светящийся голубой шар медленно вращался в чёрной пустоте.

Хроночасть четвёртая. Адское пламя

Глава седьмая. Меч демонов

Пятого и шестого декабря 1941 года в снегах под Москвой началось контрнаступление советских войск, означавшее окончательный крах блицкрига, а седьмого декабря самолёты с шести японских авианосцев атаковали главную базу Тихоокеанского флота США на Гавайях — Жемчужную Гавань.


Война стала поистине мировой, втянув в свою дышащую огнём и смердящую трупами сферу почти всю поверхность Третьей планеты системы Жёлтой звезды.


Однако на вопрос «Зачем понадобилось Японии нападение на Пёрл-Харбор?» нет вразумительного ответа. Автор и идейный вдохновитель это плана, Главнокомандующий Объединённым флотом адмирал Исороку Ямамото погиб в апреле 1943 года над Соломоновыми островами, когда самолёт с его штабом угодил в засаду, устроенную воспользовавшимися данными радиоперехвата американскими истребителями; не пережили войну командовавший ударным авианосным соединением вице-адмирал Чуичи Нагумо и почти все высшие офицеры, так или иначе посвящённые в тайны этой операции и в ней участвовавшие. Немногие уцелевшие, стоя перед разными дотошными послевоенными следственными комиссиями, недоумённо пожимали плечами: действительно, а зачем?


Для Островной Империи не было никакой необходимости начинать войну со Страной-между-Океанами. Действительно, жёсткие американские экономические санкции затрудняли дыхание молодого и хищного растущего организма Империи, но Япония вполне могла решить свои экономические проблемы изощрёнными дипломатическими путями, не прибегая к очень рискованному для неё военному пути разрешения конфликта. Уж кто-кто, а Ямамото, проживший в Соединённых Штатах много лет, лучше других представлял себе чудовищную экономическую мощь этой страны.


Японцы могли просто обойти Филиппины, не связываясь с американцами, и захватить богатейшие сырьевые ресурсы Индонезии, а заодно прибрать к рукам французские колонии в Индокитае — ведь и Франция, и Нидерланды уже были растоптаны Гитлером: имущество осталось без наследника. И опыт соответствующий имелся: ещё в четырнадцатом году Япония решительно захапала под шумок германские владения на Тихом океане и тут же практически закончила для себя Первую Мировую войну, приобретя желаемое ценой ничтожных потерь.


Вооружённого столкновения с Великобританией генералы и адмиралы Страны Восходящего Солнца тоже не слишком опасались. У британского льва, зализывавшего полученные в Европе раны и живущего в ожидании стремительного прыжка «Морского льва»[14]* через Английский Канал, не было сил драться за Сингапур и Малайю (так, кстати, и получилось: английский флот на Дальнем Востоке быстро и бесславно погиб в самом начале 1942 года, а Сингапур пал). Но Америка — это совсем другое дело.


Однако здесь на руку самураям играли господствующие в высших властных кругах США изоляционистские настроения. «Ваши проблемы нас не касаются, и идите вы все с ними к чёрту в задницу!» — с таким мнением Конгресса ничего не мог поделать даже умный и дальновидный президент Франклин Делано Рузвельт, несмотря на весь свой огромный к этому времени авторитет. Не стала бы Америка чересчур уж нервно реагировать на поползновения Островной Империи, пока они затрагивали только интересы Англии и прочих европейцев, но не самих американцев. Конечно, если все эти поползновения были бы соответствующим образом оформлены, — но ведь восточной дипломатии не занимать тысячелетнего опыта коварства и искусства тонкой интриги.


А чего реально добилась Япония своим столь эффектным внешне внезапным нападением на Пёрл-Харбор? Потопили несколько старых линкоров (а корабли этого класса уже превратились в символ военно-морской мощи, не более того) и сожгли на аэродромах пару сотен самолётов (такое количество боевых машин производил один-единственный авиазавод в США в течение месяца). Ладно бы, если под удар попали бы драгоценные авианосцы (те самые, которые чуть позже подбили глаз Императорскому флоту в Коралловом море и расквасили ему морду у Мидуэя), но их в момент атаки в Пёрл-Харборе не было. Японцы об этом своевременно узнали, но атаку, тем не менее, не отменили.


Единственным осязаемым результатом Пёрл-Харбора была волна возмущения, прокатившаяся по всей Америке. Национальная гордость, оскорблённая пёрл-харборской пощёчиной, требовала немедленного отмщения «подлым азиатам». Политика изоляционизма скончалась в одночасье, и конгрессмены аплодисментами встретили президента Рузвельта и его речь — стоя!


Япония проиграла войну в тот самый миг, когда первые бомбы и авиаторпеды «вэлов» и «кейтов» отделились от держателей в небе над Пёрл-Харбором — всё остальное было всего лишь долгой агонией. Заодно смертный приговор был подписан и Германии: полусоюз США и Великобритании сделался союзом настоящим. Не зря Гитлер крайне осторожно вёл себя по отношению к американским кораблям в Атлантике — он боялся войны с заокеанским монстром и не хотел этой войны.


Единственным разумным шагом для Островной Империи — если вступление в войну вообще можно считать разумным деянием — было бы нападение на Советский Союз. Квантунская армия сидела в окопах в ожидании приказа, а исконный противник истекал кровью на Западе, отчаянно отбиваясь от Гитлера. Война на дальневосточных границах России фактически уже шла, то затухая до уровня пограничных перестрелок, то разгораясь до масштабов Хасана и Халхин-Гола. А сейчас, когда враг связан по рукам и ногам германским вторжением, самое время довершить начатое ещё в русско-японскую и заодно поквитаться за недавние поражения! Но Япония не напала…


Сталин снял с Дальнего Востока десятки дивизий (на этот раз наитие не подвело вождя, да и выхода у него другого попросту не было — реальная угроза с Запада была куда грознее гипотетической с Востока), и этот Запасный полк решил исход битвы под Москвой. А Япония так и не напала, хотя была связана с фашистской Германией так называемым Антикоминтерновским пактом, и являлась фактическим союзником Третьего Рейха. Вместо этого Островная Империя провела самоубийственную акцию против Пёрл-Харбора, втянув в войну Америку и тем самым непоправимо изменив баланс сил далеко не в пользу стран Оси.


В сорок пятом, в тот день, когда вторая атомная бомба сожгла Нагасаки, советские войска — в полном соответствии с постулатом «Хочешь победить — нападай!» — перешли границу и всего за пару недель превратили миллионную Квантунскую армию в толпу военнопленных. Возможно, тогда правители Островной Империи и пожалели о том, что они сделали и чего не сделали в конце сорок первого, но было уже поздно: Время необратимо.

* * *

— Пора немного подкорректировать ход событий — в допустимой мере. Главного мы достигли: Империя Всех Морей и Страна-между-Океанами, несмотря на всю неприязнь, которую они в равной мере испытывают к обоим Драконам, стали союзниками Красного. Исход Большой войны можно считать предрешённым. А чрезмерного усиления Островной Империи следует избегать.


— Разве это имеет какое-то значение?


— Да. Островитяне обречены на поражение — они союзники Противопоставленных, а количество жертв среди Носителей Разума на Третьей будет тем меньшим, чем быстрее Островная Империя будет разгромлена. Мы Хранители Жизни.

* * *

— Господин адмирал, это «дивэстейторы» — палубные торпедоносцы. Это значит… — Минору Гэнда, блестящий штабной офицер, всегда хранивший невозмутимость, сейчас выглядел растерянным.


— Это значит, что наша разведка ошиблась, — медленно произнёс вице-адмирал Чуичи Нагумо, следя за падающим в волны горящим самолётом. — Американские авианосцы здесь, и не один, а минимум два. А то и все три, — добавил он, — вон их сколько налетело…


Адмирала не покидало неприятное ощущение, овладевшее им с самого начала операции по захвату атолла Мидуэй. Что-то шло явно не так, что-то не укладывалось в разработанную и принятую схему. Американцы обнаружили японский флот вторжения ещё вчера, и атаки их авиации берегового базирования следовали одна за другой. А нанесённый по атоллу удар бомбардировщиками, взлетевшими с четырёх лучших авианосцев Императорского флота — «Акаги», «Кага», «Сорю» и «Хирю» — пришёлся в пустоту. Проклятые янки заблаговременно подняли свои самолёты в воздух, и японские бомбы всего лишь распахали пустой аэродром на Мидуэе.


Хорошо ещё, что до сих пор все корабли соединения целы: налёты на соединение плохо организованы, вражеские лётчики, судя по их неуверенным маневрам, далеко не асы, да и истребительное прикрытие превосходное. Вёрткие «зеро» — куда до них древним «буффало» и неуклюжим тяжёлым бомбовозам противника! — сбивают самолёт за самолётом, а тем немногим счастливчикам, которым удаётся прорваться к кораблям, не под силу пробиться сквозь плотный концентрированный зенитный огонь из десятков и сотен стволов. Отбита вторая атака американских торпедоносцев, причём «отбита» — это не то слово. Правильнее будет сказать «враг уничтожен»: четырнадцать торпедоносцев, атаковавших первыми, сбиты все до единого, а из двенадцати машин второй эскадрильи удрать удалось всего одной-двум.


И всё-таки Нагумо беспокоился, и для беспокойства у него были все основания. Во-первых, командир авиагруппы, бомбившей Мидуэй, донес о практически нулевом результате атаки. Требовался второй удар — выработавшие бензин американские самолёты вернутся на остров, вот тут-то их и надо прихлопнуть. Острожный и опытный японский адмирал держал вторую волну своей палубной авиации в полной готовности атаковать корабли противника, если они вдруг появятся, — то есть с подвешенными торпедами. Но когда выяснилось, что нужен второй удар по атоллу, Нагумо, поколебавшись, приказал перевооружить самолёты осколочно-фугасными бомбами, эффективными против наземных целей. И тут вдруг один из самолётов-разведчиков невнятно донёс: «Обнаружено десять кораблей противника. Колонну замыкает корабль, похожий на авианосец». Похожий или точно авианосец? Или пилот выпил перед взлётом больше положенной идущему на битву японскому воину чашечки сакэ?


Появление над ударным соединением самолётов авианосного типа развеяло все сомнения. Разведка проморгала — все её заверения, что «Йорктаун» надолго выведен из строя (а то и вовсе затонул), что у американцев в строю едва ли один боеспособный авианосец (да и тот не рискнёт выйти в море), что противник полностью деморализован и не способен на серьёзное сопротивление, на поверку оказались пустым звуком. Американские авианосцы здесь — завесу японских подводных лодок, развёрнутую на полпути между Оаху и Мидуэем, они прошли незамеченными. И тогда Нагумо, чувствуя, как по спине ползёт предательский холодок, приказал снова перевооружить самолёты второй волны торпедами, и немедленно, пока обнаруженный «якобы авианосец» противника не нанёс по его кораблям смертельный удар. Команды оружейников работали в лихорадочной спешке — ко всему прочему, первая волна возвращалась, и её надо было принять на полётные палубы.


Адмирал Чуичи Нагумо не знал, что ещё два часа назад, до первого перевооружения, когда сотня его торпедоносцев-бомбардировщиков готова была отправить на дно любой вражеский корабль (или даже целую эскадру), разведывательный самолёт с крейсера «Тонэ» обнаружил 16-е американское оперативное соединение вице-адмирала Спрюэнса в составе авианосцев «Энтерпрайз» и «Хорнет», шести крейсеров и девяти эсминцев. Пилот тут же попытался связаться по радио со своим флотом, но рация молчала. Она молчала долго — японцы узнали о появлении врага только тогда, когда было уже слишком поздно…

* * *

В конце 1941 — начале 1942 японские вооружённые силы уверенно одерживали одну победу за другой. Японцы оккупировали Индокитай и Малайю, захватили Филиппины и множество островов в Тихом океане. Самурайский меч навис над Индией и над Австралией, причём все эти потрясающие и неожиданные для самой Японии победы были достигнуты малой кровью при незначительном и неэффективном сопротивлении союзников. Вместе с тем ближайшие соратники адмирала Ямамото (командующего Объединённым флотом и автора плана нападения на Пёрл-Харбор) с удивлением заметили, что с их национальным героем и общепризнанным теперь военно-морским авторитетом творится что-то странное. Похоже, роковая ошибка — бессмысленная атака Пёрл-Харбора — потянула за собой целую цепь других ошибок…


Ямамото по своей натуре был очень азартным человеком (недаром он обожал игру в покер), и эта особенность его характера ярко проявилась в организации нападения на главную военно-морскую базу США на Тихом океане. Риск был огромный: по образному выражению самих японцев «атакуя Пёрл-Харбор, мы чувствовали себя так, словно выдёргивали перья из хвоста у орла». Но после пёрл-харборского триумфа Ямамото словно подменили: он сделался крайне осторожным и зачастую не мог правильно распорядиться своим подавляющим превосходством на море над американцами и их союзниками.


Грозное ударное соединение из шести японских тяжёлых авианосцев вихрем носилось по всему театру военных действий, сметая всё на своём пути. Это соединение в первые месяцы войны очень редко обнаруживалось и ни разу не подверглось нападению. Собранное в единый кулак, оно вымело британский флот из Индийского океана, оттеснило американцев к Гавайским, Алеутским и Соломоновым островам и нанесло сокрушительный удар по австралийскому порту Дарвин. Командование США всерьёз опасалось высадки японского морского десанта прямо на Оаху, австралийцы готовились встретить японское вторжение, а тихоокеанские коммуникации союзников оказались под угрозой. Японцы нацелились на Порт-Морсби и Гуадалканал.


И тут Ямамото почему-то выделил для операции в Коралловом море всего два из шести своих тяжёлых авианосцев и один лёгкий. Казалось бы, чего тут мудрствовать: направь японцы в этом районе против флота США всё своё прославленное авианосное соединение, целиком, и оба американских авианосца неминуемо были бы потоплены. Ведь совсем недавно у Цейлона японцы отправили на дно английский авианосец «Гермес» и два тяжёлых крейсера без всяких потерь со своей стороны в кораблях и ценой гибели всего нескольких самолётов. Но японский главнокомандующий решил действовать иначе.


Бой в Коралловом море 7–8 мая 1942 года закончился вничью при несколько большем уроне, понесённом американцами. США потеряли один тяжёлый авианосец («Лексингтон») потопленным и один («Йорктаун») повреждённым. С японской стороны погиб лёгкий авианосец «Сёхо», тяжёлый авианосец «Сёкаку» в результате попадания в него трёх крупнокалиберных бомб получил серьёзные повреждения, а авиагруппа с авианосца «Дзуйкаку» потеряла много самолётов с опытными экипажами.


В стратегическом смысле это сражение стало победой американцев: угроза Новой Гвинее была ликвидирована, а японское соединение накануне операции против Мидуэя утратило треть своей боевой мощи. И снова Ямамото поступил по-своему: он счёл, что оставшихся у него в строю четырёх авианосцев будет достаточно для полного разгрома американского флота (по данным своей разведки японцы предполагали встретить у Мидуэя один, максимум два авианосца противника). Ямамото жаждал генерального сражения с флотом противника: лавры Цусимы не давали ему спать спокойно.


Специалисты-дешифровальщики американской службы радиоперехвата сумели расколоть секретный японский код, и американцы своевременно узнали о готовящемся нападении на Мидуэй. Ремонтные работы на повреждённом в Коралловом море «Йорктауне» шли ударными темпами, и этот авианосец был возвращён в строй за рекордно короткий срок. Таким образом, США смогли противопоставить японскому флоту три авианосца, а вовсе не один-два, как ожидал Ямамото. Но японский адмирал был настолько уверен в успехе операции, что выделил два лёгких авианосца для демонстративной атаки второстепенной цели — Датч-Харбора на Алеутских островах — одновременно с атакой Мидуэя.


А дальше — дальше пошла целая серия случайностей из числа тех, которые решают судьбы людей и целых государств и даже меняют ход истории всего человечества.

* * *

— Господин адмирал, перевооружение закончено — торпеды подвешены. Мы можем поднимать вторую волну.


— Отлично, — Нагумо шумно выдохнул, словно пловец, наконец-то вынырнувший на поверхность. — Всем машинам: взлёт! И да поможет нам богиня Аматерасу-Амиками!


Пронзительный свист перекрыл рокот моторов. Огромный столб воды поднялся выше мостика «Акаги» и рухнул, заливая потоками пены надстройку флагманского авианосца.


— Что… — начал было адмирал, но ему не дала договорить яркая вспышка на палубе.


Это был критический момент сражения у атолла Мидуэй: пять роковых минут, которые решили всё.


Именно в этот момент, когда на полётных палубах японских авианосцев тесно стояли готовые к боевому вылету самолёты (с «Акаги» уже взлетал первый), над японским флотом появились эскадрильи пикирующих бомбардировщиков с «Йорктауна», «Энтерпрайза» и «Хорнета». Гибель десятков американских самолётов, атаковавших без прикрытия своими истребителями и отважно шедших сквозь яростный зенитный огонь, оказалась не напрасной. Японские «зеро», охранявшие ударное авианосное соединение адмирала Нагумо, снизились, гоняясь за шедшими над самой водой вражескими торпедоносцами, и не успели снова набрать высоту. Несмотря на тяжёлые потери (японские лётчики и зенитчики сделали всё, что смогли), пикировщики всадили по две-три авиабомбы в три из четырёх авианосцев Нагумо. Вроде бы не так много, однако подвешенные к самолётам торпеды начали рваться сериями, на палубах и в ангарах японских кораблей возникли затяжные пожары, которые в результате и привели к гибели «Акаги», «Кага» и «Сорю». Всего пять минут…


Оставшийся неповреждённым четвёртый авианосец соединения — «Хирю» — сражался доблестно. Его пикирующие бомбардировщики «вэл», ведомые суровым ветераном Пёрл-Харбора Митио Кобаяси, поразили «Йорктаун» тремя бомбами. Затем торпедоносцы «кейт», пробившись через стену всплесков, — американские артиллеристы стреляли в воду, создавая водяной «забор», — добились двух попаданий торпедами в тот же корабль и окончательно вывели его из строя. Сутки спустя японская подводная лодка добила «Йорктаун», но и сам «Хирю» к этому времени был уже потоплен «доунтлессами» с кораблей Спрюэнса. На борту «Хирю» слишком поздно узнали о том, где находятся ещё два вражеских авианосца (рация самолёта с крейсера «Тонэ» продолжала молчать, и его пилот сообщил об этом только по возвращении). Американское 16-е оперативное соединение так и осталось не атакованным — авиагруппа с «Хирю» дважды наносила удары по одной и той же цели: по «Йорктауну».


Хребет императорского японского флота был сломан: потеряв в бою у Мидуэя 4–5 июня 1942 года свои лучшие корабли и лучших своих пилотов, разгромивших Пёрл-Харбор и одержавших ряд других громких побед, японцы от этого поражения так и не оправились. Подавляющее превосходство в тяжёлых артиллерийских кораблях оказалось бесполезным: огромные орудия главного калибра одиннадцати японских линкоров не сделали в сражении у Мидуэя ни единого выстрела.


Адмирал Исороку Ямамото своё дело сделал, ввергнув Японию в безнадёжную войну и не проявив ожидавшейся от него должной решительности после пёрл-харборской победы. Теперь ему оставалось только погибнуть. Он и погиб смертью воина в апреле 1943 года под пушечно-пулемётными очередями американских истребителей-перехватчиков в небе над джунглями Соломоновых островов (по свидетельствам уцелевших, адмирал был убит на борту самолёта ещё в воздухе), унеся с собой в могилу тайну атаки века — атаки Жемчужной Гавани.


Переоценившие свои силы загипнотизированные правители Островной Империи оказали медвежью услугу Противопоставленной стране. А после тяжёлых поражений 1942–1943 годов вожди Третьего Рейха отчётливо поняли — спасти Германию может только чудо.

* * *

— Фрау Киршбау, будьте любезны, приготовьте мне кофе.


— Да, господин Гейзенберг, сейчас.


Профессор Берлинского университета Вернер Гейзенберг откинулся на спинку кресла и взглянул в окно. Лето, несомненно, — это лучшее время года. Тепло, природа бурлит, перебродившие весной соки рьяно подгоняют рост всего дышащего и вообще живущего, чтобы к осени предоставить зримое подтверждение своих усилий в виде сочных плодов. Плодов… Семя, зароненное три года назад Ганом и Штрассманом, попало на благодатную почву.[15] Профессор был уверен: Германия опережает весь мир в деле изучения и, что гораздо важнее, использования — практического использования! — внутриатомной энергии. И именно ему Всемогущей Судьбой назначено стоять у истоков Великого Начинания!


Вернер Гейзенберг, молодой блестящий немецкий физик и нобелевский лауреат, принадлежал к тому типу немецких интеллектуалов, которых принято называть «честными националистами». Они были не в восторге от Гитлера, однако приветствовали возрождение униженной Версальским договором державы и успехи немецкого оружия, не без оснований полагая, что альтернативой этому может быть только тотальная большевизация всей Европы.


С началом Второй Мировой войны немецкие учёные, работавшие в области ядерной физики, были объединены в группу, известную как «Uranverein» — «Урановый клуб». Руководил проектом один из выдающихся физиков, Вальтер Герлах, а Гейзенберг стал его главным теоретиком. Целью разработчиков было создание ядерного реактора (тем же самым занимался итальянец Энрико Ферми в Колумбийском университете). К лету 1941 года «Урановый клуб» далеко опередил работавших в стане союзников конкурентов в исследованиях деления ядра. «Перед нами прямая дорога к созданию атомной бомбы» — эта мысль уже родилась в голове Гейзенберга (позднее он сам подтвердит это письменно, в своих воспоминаниях).


«Германия превыше всего!» — это утверждение профессор-ядерщик полностью разделял, хотя и дистанцировался от национал-социализма: «Я не нацист, я немец!» — подобное независимое высказывание не могло не иметь соответствующих последствий.


Национал-социалисты, придя к власти, не особенно интересовались наукой, но, как всегда бывает в таких обстоятельствах, среди самих ученых нашлись люди, пожелавшие творчески развить предначертания власти. Инициаторами кампании за «арийскую физику» стали Филипп Ленард и Йоханнес Штарк, нобелевские лауреаты соответственно 1905 и 1919 года. В июле 1937 года Штарк опубликовал в официальном органе СС — в газете «Чёрный корпус» — разгромную статью о «белых евреях» в науке, к числу которых был причислен и Вернер Гейзенберг. Штарк обвинил Гейзенберга в том, что тот не вступил в национал-социалистическую партию, отказался подписать составленный Штарком манифест ученых в поддержку Гитлера и — о ужас! — пропагандировал теорию относительности Эйнштейна.


Обеспокоенный Гейзенберг попросил свою мать поговорить с её подругой, матерью Генриха Гиммлера, а кроме того, написал письмо лично рейхсфюреру СС, требуя оградить его от нападок. Всесильный Генрих размышлял до ноября, а потом поручил шефу гестапо Рейнхарду Гейдриху разобраться. Гейзенберга стали вызывать в берлинскую штаб-квартиру гестапо на Принцальбрехтштрассе, где он должен был доказывать лояльность режиму (к счастью для светила немецкой физики, к нему не применяли методов, с помощью которых компетентные органы могут заставить человека признаться в чём угодно). В итоге, спустя год после своего обращения к Гиммлеру, Гейзенберг получил от рейхсфюрера письмо с уведомлением о снятии с него всех подозрений в неблагонадёжности.


После этого престижные назначения посыпались, как из рога изобилия: Гейзенберг возглавил Институт физики Общества кайзера Вильгельма (крупнейшего финансируемого государством научно-исследовательского учреждения Германии) и стал профессором Берлинского университета.


Естественно, посещения такого милого и человеколюбивого учреждения, каковым являлось гестапо, не прошли для Вернера Гейзенберга бесследно, но ни в коей мере не пошатнули его патриотизма — тем более что в конце концов всё разрешилось более чем благополучно.


Профессор отдался работе с удвоенным рвением, не отвлекаясь ни на что другое. Даже обязанности экономки-секретаря при нём исполняла пожилая вдова, дама очень строгих правил, — и это притом, что многочисленные и весьма аппетитные белокурые Гретхен с превеликим удовольствием согрели бы постель импозантному мужчине в расцвете сил, пока их Зигфриды добывают славу Рейху на Западе (а теперь уже и на Востоке).


Слава Рейха… Германия шагает от победы к победе, забирая то, что ей по праву — по праву сильного! — принадлежит. И он, Вернер Гейзенберг, сделает всё от него зависящее, чтобы позор восемнадцатого года никогда более не повторился: он даст Великогермании такое оружие, перед которым не устоит никто и ничто — пусть даже работа эта потребует нескольких лет напряжённейших усилий. Схема достижения цели в принципе уже ясна: «реактор — бомба». Конечно, остаётся масса не уточненных технических деталей, но это уже вопрос времени и… привлечённых к Проекту сил и средств.


Потребуется убедить высокопоставленных нацистских бонз в возможности создания «сверхоружия» и в необходимости выделения соответствующих ресурсов, но вряд ли это окажется более сложной задачей, нежели выведение многоэтажных формул, предельно понятно описывающих процесс ядерного распада. Вожди Третьего Рейха — и сам Адольф Гитлер в первую очередь — бредят идеей мирового господства, а завоевание мира потребует небывалого доселе оружия, которого нет у других. Генералы никогда не оставались равнодушными к любым техническим новинкам, применение которых возможно в военных целях, — а таковыми являлись практически все достижения пытливой человеческой мысли за века и тысячелетия, начиная с пресловутого колеса. Даже использование пара предлагалось очень оригинальное: доводить до кипения воду в огромных железных бутылях с тем, чтобы выбитая давлением пара железная же пробка с силой полетела бы в голову противника.


Гейзенберг улыбнулся, представив себе солдат в перепачканных сажей старинных мундирах, увлечённо подбрасывающих дрова в огромные жаркие костры, разведённые под подвешенными на цепях неуклюжими длинногорлыми сосудами из кованого железа. Нет, его оружие будет куда более совершенным, сокрушительным и неотразимым — никакая броня не устоит!


— Простите, господин Гейзенберг, — шелестящий голос фрау Киршбау прервал мысли профессора, — к вам господин фон Вайцзеккер…


«Хм, интересно, что привело ко мне старину Карла?». Сын статс-секретаря немецкого Министерства иностранных дел Эрнста фон Вайцзеккера и старший брат Рихарда фон Вайцзеккера (будущего президента ФРГ, а ныне офицера, воюющего на Восточном фронте), физик Карл Фридрих фон Вайцзеккер был ближайшим коллегой Вернера Гейзенберга и его единомышленником. Он работал с ещё большим пылом, чем сам Гейзенберг, и оторвать от работы его могло только что-то очень важное: например, выявление принципиально новых закономерностей в уже хорошо изученных явлениях.


— О, Карл, всегда рад тебя видеть! Что у нас нового на сей раз? — по глазам Вайцзеккера Гейзенберг уже видел — новое есть, но пытался скрыть за дежурной фразой снедавшее его любопытство.


Вместо ответа Вайцзеккер молча бросил на стол свёрнутый номер шведской газеты «Stockholms Tidningen», развернул его, и всё так же молча ткнул пальцем в подчёркнутые красным карандашом строки: «По сообщениям из Лондона, в Соединенных Штатах проводятся эксперименты по созданию новой бомбы. В качестве материала в бомбе используется уран. При помощи энергии, содержащейся в этом химическом элементе, можно получить взрыв невиданной силы. Бомба весом пять килограммов оставит кратер глубиной в один и радиусом в сорок километров. Все сооружения на расстоянии ста пятидесяти километров будут полностью разрушены».


Несколько минут Вернер Гейзенберг хранил молчание, переваривая ошеломляющую новость, потом повертел шеей, словно ему нестерпимо жал галстук, и сказал, разделяя фразы:


— Надо ехать в Копенгаген. К Нильсу Бору. Нам обоим — вместе.

* * *

— Вождь, такой шанс Судьба даёт человеку только один раз в жизни. Моими устами вещает сейчас сам Зороастр: сколько великих начинаний окончилось ничем только из-за того, что Избранные не сумели внять тому, что им изрекали Всемогущие Боги! На карту поставлено будущее арийской расы, её величие и её предназначение! Мы против всего мира, и весь мир против нас: в такой борьбе обычные средства неприменимы!


Фюрер невольно опустил глаза. Даже ему, с его незаурядной волей, трудно было выдерживать невероятный напор силы, излучаемой сидевшим перед ним человеком в чёрном свободном одеянии. Человеком? Больше всего тот, кто сейчас сидел напротив рейхсканцлера и «выразителя интересов всей германской нации», походил на каким-то дьявольским колдовством оживлённую древнеегипетскую мумию: бритый череп, отражающий огоньки свечей, высохшая пергаментная кожа, плотно обтянувшая лицевые кости, и невероятной глубины пронзительные чёрные глаза, горящие фанатичным огнём.


— Наша ненависть, переплавившись в горниле Силы и Власти, обретёт законченную форму. Твои воины шагают сейчас по землям поверженных стран, неся побеждённым твою волю, но война только начинается, и час Рагнаради ещё не пробил. Сонмы врагов пали, но полчища их грядут, копя злобу и лелея низкие помыслы. Уничтожь их — и весь этот мир твой! Новые танки, пушки, самолёты, подводные лодки и крейсера — всё это прекрасно, но этого недостаточно. Это не более чем лишняя заточка меча перед битвой или ещё одна стрела в колчане — хорошо, но мало. Чтобы сокрушить всех, нужен Молот Тора или… Меч Демонов. И в твоей стране есть люди, стоящие на пороге Тайны и готовые вложить в твои руки поистине Божественную Мощь!


Губы Обращённого не шевелились, и голос его, казалось, исходит отовсюду и одновременно ниоткуда; и пламя свечей колебалось в такт звукам.


— Астравидья… Это Оружие Богов долго ждало того, чьей руке дозволено будет коснуться его рукояти. Оружие, способное сжечь и твердь, и воздух, и даже поразить ещё нерождённых! Так сказано в священных манускриптах… Великому Арджуне не дозволено было извлечь Меч Демонов из ножен — Боги наложили запрет: «Не обнажай, Арджуна, дивное оружие!». Но твои враги куда опаснее Кауравов, противостоявших братьям Пандавам, и твоя борьба иного уровня. И цель твоя величественней, и посему тебе позволят, надо только захотеть. А когда ты овладеешь астравидьей, все преграды на твоём пути будут сметены, как по мановению всесильной длани!


Фюрер слушал молча, но в сознании его уже рождались горячечные видения: … земля и небо, залитые огнём до самого горизонта… стройные шеренги его легионов, марширующие сквозь это пламя, преследуя бегущих в ужасе врагов … толпы людей, исступлённо приветствующих его, Победителя и Владыку …Да, Wunderwaffe, чудо-оружие… C таким оружием Германия сотрёт в порошок всех, осмелившихся встать на её пути: и высокомерных англичан, презирающих все остальные нации, не делая различий между белыми и цветными; и коварных русских, совместивших в своей натуре худшие черты европейцев и азиатов; и заносчивых заокеанских торговцев-американцев, не заботящихся ни о чём, кроме тугого кошелька, и стремящихся взять весь мир за глотку и не спеша доить его ради собственных барышей.


— Что это за… оружие? — спросил он. — Лучи смерти или невиданной мощи пушка?


— В мельчайших частицах, из которых слагается материя, дремлет дьявольская сила, скрепляющая Вселенную. Стоит порвать путы — и испепеляющая мощь выплеснется наружу, сметая всё сотворённое человеческой рукой. Ключ к Мечу Демонов лежит в овладении тайнами атомного распада. Германия — пока что — продвинулась дальше всех других стран по пути разгадки этой величайшей тайны Мироздания. Пока что! Враги не спят, и тоже тянутся к Мечу. В твоей власти, Вождь, опередить их. Не медли!


Фюрер заворожено смотрел прямо перед собой. Лоб его взмок, и известная всему миру по многочисленным фотографиям и карикатурам чёлка прилипла к вспотевшей коже. Фюрер осознавал величие момента. Мистическое начало занимало особое — и немалое! — место в умах заправил Третьего Рейха: сказания о Шамбале и Предначертанном причудливо переплетались с астрологией и мифами о расах полубогов, сага о Кольце Нибелунга соседствовала с верой в предсказателей и великих учителей-гуру. Недаром «Полёт валькирий» Рихарда Вагнера сделался маршем бомбардировочной авиации Геринга, а зловещая паучья свастика была заимствована из древнеиндийских оккультных символов.


Конечно, как всегда в подобных случаях (среди Юных Рас, только чуявших магию, но не осязавших её), толпы шарлатанов увивались у трона, по мере сил и способностей урывая от щедрот вождей более-менее жирный кусок; однако крупицы истины иногда попадались. Крупицы, не более того, — ведь Хранители исказили содержание Потока Чёрной Волшбы.


Но даже чопорные прусские генералы, презрительно относившиеся к стратегическим талантам «недоучившегося ефрейтора» и имевшие смелость спорить с ним по военным вопросам (и он, надо признать, выслушивал оппонентов, а не отправлял их тут же на Колыму или в расстрельные подвалы Лубянки, как это было принято в Захваченной), никогда не перечили фюреру, коль скоро речь заходила о решениях, принятых на основе его знаменитых «озарений». Над этими «озарениями» посмеивались — втихую, — если они были ошибочными, но стыдливо помалкивали, когда результат превосходил все ожидания. Избегали раздражать «вождя нации» по пустякам или инстинктивно опасались чего-то непонятного?


Но были и Истинные Пророки из Обращённых, только почему-то документальных свидетельств этого не сохранилось …


— Я обдумаю всё сказанное тобой, — произнес наконец фюрер, обращаясь к чёрному гостю, вставая и тем самым давая понять, что аудиенция окончена. — Мы снова встретимся завтра, нет, послезавтра, и обсудим детали.


Как изумилась бы служба безопасности, если бы только слышала, как разговаривал с фюрером, вождём нации, странный пришелец: на «ты» и без должного титулования! Но никакой звукозаписи не велось, и свидетелей не было: об этом в подобных случаях Гитлер всегда заботился лично.


Вышколенная охрана — истинные арийцы, рослые светловолосые тевтоны, затянутые в чёрную униформу, — не шелохнулась и не моргнула, когда загадочный гость фюрера стелящейся походкой спускался по лестнице. Тяжёлая дверь бесшумно распахнулась, Пророк вышел на залитую закатным летним солнцем улицу. Охранник распахнул дверцу сверкающего никелированными деталями «оппеля» с затемнёнными стёклами, чёрный человек опустился на заднее сидение, и автомобиль рванул с места, быстро набирая скорость.


Гитлер, чуть отодвинув штору, проводил глазами удаляющуюся машину. Потом он отвернулся от окна и с силой потёр костяшками пальцев мокрый лоб. В виски стучалась боль, и мысли переплетались между собой, словно клубок потревоженных гадюк. На какую-то долю секунды фюреру вдруг показалось, что в опустевшей комнате есть ещё кто-то — кроме него самого. Мерцающий голубым неясный силуэт появился вдруг у стола — и тут же исчез, стоило только Вождю Третьего Рейха непроизвольно моргнуть. Первым желанием Гитлера было нажать кнопку вызова охраны, но делать этого — чуть подумав — фюрер не стал. Не хватало ещё давать повод для сплетен о галлюцинациях, которые посещают лидера нации…

* * *

Двигатель урчал еле слышно, и машина проворно перебирала лапами колёс, покидая центр города и выбираясь в предместья. Уже стемнело, но громады домов ни единым лучиком света не тревожили сгустившуюся тьму: население имперской столицы скрупулёзно и педантично выполняло приказ о затемнении, хотя редкие британские самолёты пока сбрасывали на Третий Рейх одни листовки. Это потом, тремя годами позже, небо Германии выгнется от гула моторов тысяч «стирлингов» и «ланкастеров», и немецкие города запылают от английских бомб. Всё это случится потом, а сейчас горят Лондон и Ковентри.


Дороги поддерживались в идеальном состоянии, заграждений на улицах не было и в помине, а редкие патрули поспешно брали под козырёк, едва разобрав, что за номера стоят на бамперах «оппеля» с тёмными стёклами. Тем не менее, прошло немало времени, прежде чем автомобиль выбрался за городскую черту — Берлин огромный город, — и по сторонам великолепного шоссе замелькали кусты и деревья.


Водитель и сопровождающий на переднем сидении (слово «охранник» как-то не очень подходило офицеру СС в чине штурмбаннфюрера) молчали, не беспокоя человека на заднем. Они привыкли к его манере поведения и к тому, что Пророк никогда не тратит слов попусту, постоянно занятый какими-то своими, недоступными их пониманию проблемами.


Они знали, что таинственный пассажир очень высоко ценится важными чинами государства и самим фюрером, и ничуть не удивились бы, если их машину сопровождала бы парочка бронетранспортёров, битком набитых эсэсовцами, — просто в таком эскорте не было никакой необходимости: глубокий тыл, да и зачем привлекать ненужное внимание?


Повинуясь лёгкому, почти незаметному жесту тонкой сухой руки Пророка, больше похожей на птичью лапу, офицер приоткрыл боковое стекло — внутрь ворвался тёплый ночной ветер, быстро вытесняя запахи машины. Человек на заднем сидении равнодушно скользил пустым и потухшим взором по обочинам: казалось, он или спит, или находится в состоянии глубокой отрешённости от всего земного и суетного.


Свист родился на пределе слуха. Он быстро нарастал, переходя в раздирающий уши звенящий вой, перекрывший мерное мурлыканье автомобильного мотора. Двое на переднем сидении «оппеля» не успели понять, что происходит, однако чёрный человек успел — он вскинул внезапно вспыхнувшие злым блеском глаза к потолку салона.


Время растянулось, и секунды потекли медленно-медленно…


Металл крыши выгнулся под упёршейся в него тяжестью, кожаная обивка лопнула, и сквозь неё просунулось тупое рыло пятисоткилограммовой авиабомбы. Бомба вползала в салон «оппеля», словно голова удава в нору, где притаилась давно разыскиваемая добыча. Тусклый металл тела бомбы дрогнул, как текучая вода, и перед горящими бессильным бешенством глазами Пророка появилось суровое мужское лицо с жёсткими чертами и с беспощадным взглядом холодных серых глаз. Затем прорисовалось тело, закованное в голубовато-серебристое боевое одеяние; в руках врага светился золотом длинный меч…


«Выследили…» — молнией мелькнуло в сознании Обращённого.


В сделавшиеся непомерно долгими мгновения Пророк увидел всю свою Ленту Реинкарнаций, и Истинная Память выхватила самое важное — узловые звенья всей Цепи.


…От раскалённых скал поднимаются клубы горячего едкого пара, узкий горный поток бурлит, разбрасывая брызги кипятка на десятки шагов вокруг. Между каменных глыб пляшут языки жёлтого огня, и не понять, что горит — в этих местах никогда ничего не росло с самого Первого Мига Творения…


…Они — четверо усталых сверхсуществ в чёрном — только-только сумели отбить сосредоточенный магический удар преследователей. Высвободившаяся Сила с рёвом ушла вверх, пробив облака, и только малая её толика опалила горные хребты…


…Их зажали в пределах домена Звёздной Владычицы Таэоны, где они исподволь — и небезуспешно — подбирались к Зелёным Магам-Дарителям, работавшим с Юным Миром Третьей планеты системы Жёлтой звезды. Амазонок-Хранительниц было больше, гораздо больше, и оставалось только прорываться с боем. Голубые Молнии собрали свою жатву, — хотя не все удары Чёрных Лезвий упали в пустоту, — из девяти Разрушителей уцелело всего четверо…


…Они оторвались, оставив в зубах Валькирий клочья собственной плоти, обманули даже патруль Алых, прочёсывавший окрестности, но тут появились эти. Какого Хаоса Жёлтые Бродяги вообще ввязываются не в своё дело? Лазали бы себе по Мирам, удовлетворяя Вечную Жажду, не беря на себя незавидную роль ищеек! В Познаваемой Вселенной хватит места всем… А всё эта Инь-Магия — Голубые Магини могут добиться своего даже от Бестелесных, лишь бы в этих Сущностях присутствовала бы хоть капелька Янь-начала…


…Чёрный Маг бесстрастно оценил ситуацию. Всё, конец. Сила иссякает, доступ к Барьеру Миров наглухо перекрыт, а против двух, нет, даже трёх ватаг Янтарных Искателей четвёрке Несущих Зло — остаткам взвода — не выстоять…


…Горизонт залило жёлтым пламенем, в котором плавящимися свечами тают могучие горы. Они идут. Семь, девять, тринадцать… Ещё пятеро и ещё девять — третья ватага держится во второй линии, резерв по всем правилам военного искусства…


…Последний отчаянный бросок, ощущение магических пут, — резать! — медленно тонущая в потоке золотого огня фигура в чёрном с поднятым вверх клинком: погружается, распадается, умирает…


…Трое — нет, уже только двое, — против восемнадцати. Семнадцати — твой удар через изнанку измерения достигает цели, и тело Викинга рассыпается дождём золотых, быстро гаснущих капель-искр…


…Жёсткое лицо с холодными глазами, — то самое, в которое обратилась тяжкая туша бомбы, вдавливающейся в салон несущегося по ночному шоссе «оппеля», — и стремительно падающий на всю структуру Тонких Тел чёрного эска золотистый длинный клинок…


Последнее, текущее воплощение — Постижение Истины:


…Вой ветра над обледенелыми горными вершинами. Горы содрогаются от лавин, но в маленьком очаге убогой хижины огонь горит ровно, без дыма. Голос, проникающий до самой сути худого чёрного человека в рваном плаще, сидящего на пятках перед сложенным из камней очагом:


«Час пробил. Встань и иди. Мы проникли в этот Мир. Вспомни, кто ты есть, и исполни Предначертанное…»


…Громадный орёл с изогнутым клювом распростёр крылья над площадью, запруженной беснующейся толпой, и человек с одутловатым лицом и водянистыми глазами. Человек, которому надо подсказать, и которого надо направить. Адольф Гитлер — фюрер тысячелетнего Рейха…


Детонатор сработал, сероватая масса заполнявшего чрево бомбы тринитротолуола обратилась в вихрь ревущего жадного пламени…


Бомба взорвалась.

* * *

— Случайность — великая вещь. Против неё бессилен сам Господь Бог… — задумчиво проговорил гауптманн, почесав нос и снова заглядывая на дно огромной воронки, гигантской язвой разорвавшей серую ленту автострады. — Это же надо: прямое попадание шальной авиабомбы, сброшенной наугад с большой высоты, прямо в двигающийся с очень приличной скоростью автомобиль!


Дородный гауптманн любил пофилософствовать. Эта склонность особенно развилась у него после того, как французская пуля угодила ему в бедро на берегу Ла-Манша. Кость треснула, срослась как-то не так; он полгода провалялся по госпиталям, однако смог ходить без костылей, и даже был признан «ограниченно-годным к строевой службе». И служба эта вполне удовлетворяла гауптманна: лучше командовать ротой в тылу, чем батальоном в рядах действующей, пусть даже победоносно наступающей армии. Он свою кровь за Германию честно пролил, теперь очередь за другими. Во всём перст божий…


Послышался шум мотора, и гауптманн оторвался от созерцания ямы, на дне которой ещё дымились рваные куски железа — это было всё, что осталось от красавца «оппеля». Из подъехавшего «мерседеса» вышли трое в длинных кожаных чёрных плащах, и гауптманн, прихрамывая и поёживаясь от утреннего холодка и от чувства боязливого чинопочитания, поспешил с докладом: такое начальство ни в коем случае нельзя заставлять ждать.


— Что здесь произошло? — сухо спросил один из «чёрных плащей».


— Осмелюсь доложить, герр… — гауптманн замялся, поскольку знаков различия у прибывших видно не было, но тот, к кому он обращался, лишь пренебрежительно махнул рукой. — Авиабомба. Прямое попадание. Из штаба ПВО сообщили, что «томми» сегодня не прилетали, однако локаторы засекли несколько машин, подошедших с востока. Вероятно, русские.* Вон с того дорожного поста, — гауптманн указал на видневшуюся неподалёку полосатую будку, — видели автомобиль, слышали характерный свист падающей бомбы и наблюдали взрыв. От машины — и от пассажиров — не осталось ничего.


* В июле 1941 года советские бомбардировщики «ДБ-3» полковника Преображенского летали с эстонского острова Эзель на бомбёжки Берлина. Военное значение этих налётов было ничтожным, однако они показали Германии и всему миру, что советская авиация не уничтожена, а продолжает существовать и даже способна наносить удары по столице Третьего Рейха.


Человек в чёрной коже молча выслушал доклад, подошёл к краю воронки и какое-то время смотрел вниз. Потом, так и не произнеся ни слова, он вместе с двумя другими высокими чинами сел в «мерседес» и уехал. Гауптманн с облегчением перевёл дух — от таких визитёров можно было ожидать чего угодно, вплоть до обвинения в неспособности (или хуже того, в нежелании) отвести падающую с неба смерть голыми руками.


…А рейхсканцлер и фюрер всего немецкого народа Адольф Гитлер проснулся наутро в отвратительном расположении духа и с дикой головной болью — пришлось даже потратить кое-какое время на приведение себя в порядок и несколько изменить существовавший распорядок дня. Гитлер поймал себя на том, что никак не может вспомнить что-то очень важное, случившееся не далее как вчера. Но что? Любые попытки сосредоточиться на этом предмете неминуемо вызывали новый приступ острой боли в висках и затылке. В конце концов фюрер оставил бесполезное и достаточно мучительное занятие: у него с лихвой хватало и других дел. Напомнить же ему не мог никто: встречи, подобные вчерашней, всегда окутывала плотная завеса конфиденциальности, а проще говоря — самой обыкновенной секретности, только доведённой до предельного уровня.

* * *

Отправиться в оккупированную Данию Вернер Гейзенберг и Карл Вайцзеккер смогли только в сентябре — у немецких физиков-атомщиков хлопот было невпроворот.


Официально визит имел своей целью уговорить Нильса Бора и сотрудников его института принять участие в немецко-датской конференции астрофизиков в Копенгагене. Однако куда более важным было другое: встревоженные статьёй в шведской газете германские учёные совсем не прочь были доподлинно выяснить, а как в действительности обстоят атомные дела союзников, и не придумал ли Бор какого-то нового, доселе неведомого способа быстро и просто создать ядерную бомбу. Поэтому-то Гейзенберг по возвращении из поездки докладывал о её итогах в гестапо.


Датчанин встретил своего бывшего ученика холодно, от участия в конференции отказался наотрез, однако пригласил Гейзенберга к себе на обед — с тем условием, что о политике не будет сказано ни слова.


Гейзенберг утверждал, что спросил Бора, имеют ли физики моральное право работать над проблемами атомной энергии в военное время. «Бор, — писал Гейзенберг в 1948 году, — ответил мне вопросом на вопрос: верю ли я в возможность военного использования атомной энергии, и я ответил „да“. Затем я повторил свой вопрос, и Бор, к моему изумлению, сказал, что военное применение физики в любой стране неизбежно, а потому вполне оправданно». Однако никому из людей не известно доподлинно, о чём же всё-таки они говорили…


Во всяком случае, Гейзенберг понял, что сообщение в «Stockholms Tidningen» было заурядной газетной уткой (к тому же нафаршированной совершенно фантастическими цифрами), однако уткой, вскормленной чем-то вполне реальным — ведь подавляющее число бежавших от фашизма физиков обосновалось именно в Штатах. Америка богатая страна, и бомбы на её города не падают. Германию очень даже могут опередить…


Зимой, после битвы под Москвой, стало ясно, что блицкриг умер, и что перед Рейхом во весь рост встал призрак долгой и изнурительной войны на два фронта, перспектива победы в которой весьма проблематична. С этого самого момента в Германии начинаются усиленные работы над созданием «Wunderwaffe» — над всем, что так или иначе подходило (или хотя бы могло подходить) под категорию «чудо-оружия».


Над чем только не ломали голову военные инженеры, подгоняемые почуявшими запах жареного генералами и вождями Третьего Рейха!


Сверхтяжёлые танки и танки радиоуправляемые; планирующие бомбы и многоствольные миномёты; ракеты и реактивные истребители; «шнорхели» для работы дизелей субмарин в подводном положении, на перископной глубине, и «истинно подводные» лодки Вальтера с энергетической установкой на перекиси водорода, способные переломить ход битвы за Атлантику; самонаводящиеся акустические торпеды и торпеды, управляемые человеком (в отличие от японцев, немцы отнюдь не торопились ступить во врата Валгаллы, и поэтому их «биберы» представляли из себя своеобразную этажерку: к верхней торпеде, на которой сидел прикрытый прозрачным колпаком водитель, подвешивалась нижняя, боевая).


Были и вовсе экзотические проекты — вроде электромагнитных пушек для метания тяжеленных снарядов через Ла-Манш или даже пресловутых «Х-лучей», якобы способных останавливать в воздухе моторы вражеских аэропланов и тем самым прикрыть территорию Германии от опустошительных воздушных налётов.


Кое-что из этого обширного и далеко не полного списка применялось в деле с той или иной степенью эффективности, кое-что не вышло из стадии опытных образцов, а что-то так и осталось прожектами на бумаге — на всё не хватило ни времени, ни возможностей.


Самым известным образчиком «Wunderwaffe» стали ракеты «Фау-1» и «Фау-2». Если первые по скорости и высоте полёта почти ничем не отличались от обычных самолётов (англичане довольно скоро отыскали противоядие и сбивали «фау-первые» истребителями и зенитками), то вторые падали на головы обитателей Британских островов громом среди ясного неба — неожиданно и неотвратимо.


Но и это оружие скорее можно было отнести к разряду психологического (с военной точки зрения куда более полезными оказались фаустпатроны, успешно поджигавшие и советские «тридцатьчетвёрки», и американские «шерманы») — ну развалили десяток-другой строений на английской земле, ну пошатнули веру островитян в собственную недосягаемость… Тысяча килограммов взрывчатки в ракете «Фау-2» — величина, конечно, впечатляющая, но отнюдь не ошеломляющая. Вот если бы к какой-нибудь из этих ракет была привинчена атомная бомба…


Однако в длинном перечне «чудо-оружия» места для неё не нашлось.


Германское военное руководство почему-то решило, что ядерное оружие хотя и осуществимо в принципе, но актуальным не является, поскольку не может быть создано и использовано до конца войны и, следовательно, не может определить её исход. Решение о бесперспективности попыток повлиять на ход войны с помощью ядерного оружия, принятое германским военным руководством в сорок втором году, было окончательным. Никто — ни среди военных, ни в германской промышленности, ни в нацистском правительстве, ни даже сами учёные — не верил, что атомная бомба может быть создана и использована во второй мировой войне. Это решение никогда не подвергалось серьёзному пересмотру. И это притом, что работы в области ядерной энергетики продолжались с целью создания атомного реактора — источника энергии для всё тех же подводных лодок.


Учёные не верили? А как же Гейзенберг, ещё год назад считавший, что «перед ними прямая дорога к атомной бомбе» и заявивший Нильсу Бору о своей «глубокой уверенности в возможности военного применения» внутриатомной энергии? А руководители Третьего Рейха? Германия распыляла усилия по очень многим направлениям — зачастую не имевшим принципиального значения или попросту эфемерным — вместо того, чтобы сосредоточиться на «Урановом проекте», сулящем невиданное. Утопающий хватается за соломинку, а ведь Гитлер был азартным игроком…

* * *

— Итак, господа, — подвёл итог имперский министр вооружений Альберт Шпеер, — мы имели удовольствие заслушать господина Вернера фон Брауна, ясно изложившего нам весьма впечатляющие перспективы применения ракетного оружия в войне, которую ведёт Рейх против союзников. Далее…


«Тёзка просто поразил всех своим красноречием и живописанием тех неисчислимых бедствий, которые обрушат на головы англичан — а потом и американцев — его ракеты, — с завистью подумал главный теоретик „Уранового клуба“. — Он своего добился: теперь любая возможная помощь его проекту гарантирована…».


— …слово предоставляется господину Гейзенбергу.


Вернер Гейзенберг хорошо подготовился к выступлению. Перед ним на столе лежала коричневая кожаная папка, набитая исписанными листами бумаги: цифры, цифры и ещё раз цифры. Не математические уравнения, отнюдь, но расчёты сроков завершения отдельных этапов работы, сметы и прикидки требуемого количества инженеров, техников и рабочих.[16] Шпеер человек дела, и в его оценке очень эмоционального выступления фон Брауна прозвучала определённая доля иронии.


Убедить такого человека могут только бесстрастные цифры — конечно, подкреплённые уверенностью человека, приводящего эти цифры, в конечном успехе его замысла. Такая уверенность у профессора Вернера Гейзенберга была, а сроки завершения проекта напрямую зависели — прежде всего! — от того, какие средства будут выделены, то есть насколько серьёзно будет воспринята высшими иерархами Рейха идея небывалого сверхоружия. И свою задачу Гейзенберг сейчас видел в том, чтобы убедить далёких от науки военных и промышленников в абсолютной реальности задуманного.


— Мы слушаем вас, господин Гейзенберг, — напомнил министр вооружений.


«Они смотрят на меня так, как, наверно, смотрели инквизиторы на закоренелого еретика! — подумал вдруг Вернер Гейзенберг. — Почему? Я не понимаю, что происходит…»


Он помедлил ещё пару мгновений, и внезапно с леденящим душу ужасом ощутил, что вся тщательно подготовленная им стройная система убедительных доказательств рушится, как карточный домик. Нобелевский лауреат совершенно неожиданно почувствовал себя не выучившим урок первоклассником, стоящим перед строгим педагогом. Язык сделался непослушным и словно прилип к нёбу. Знаменитый физик смешался, потерял нить.


«Как кружится голова…».


…Доклад получился мятым — особенно по сравнению с тем, что и как говорил фон Браун. Гейзенберг видел, как Шпеер, чуть склонив голову, барабанит пальцами по столу — верный признак раздражения. И действительно, тратить драгоценное время на не доведённые до ума полуабстрактные рассуждения! Совещание такого уровня — не научный диспут о перспективных и неперспективных направлениях в науке! «Это катастрофа…»


— Скажите, — напрямик спросил имперский министр, — а когда конкретно можно ожидать создания бомбы в металле, готовой к тому, чтобы быть подвешенной к тяжёлому бомбардировщику?


— Я полагаю… э-э-э… что при условии бесперебойного снабжения и финансирования, потребуется, скажем… несколько лет напряжённой работы и… в любом случае на итоги нынешней войны бомба повлиять не сможет. «Боже, что я несу! Какого чёрта…»


И по тому, как дрогнули тонкие губы Шпеера, научный руководитель «Уранового клуба» понял: интерес к его предложению утрачен начисто. Бомбу делать не будут.


…После того, как было принято решение отказаться от планов создания атомной бомбы и сосредоточить ресурсы на другом «чудо-оружии», ракетном проекте Вернера фон Брауна, вожди рейха к этому вопросу более не возвращались.


На совещании в Берлине 4 июня 1942 года Вернер Гейзенберг не сказал того, что он должен был сказать, что он собирался сказать и что он хотел сказать.


Германия не перевела процесс создания ядерного оружия на промышленные рельсы — в отличие от Соединённых Штатов Америки, выделивших на Манхэттенский проект двадцать процентов всех ассигнований на научные исследования и задействовавших в работе над бомбой усилия ста пятидесяти тысяч человек. Германия тоже могла сделать подобный шаг, — над ракетами «Фау», например, трудилось сто тысяч человек, от ведущих специалистов до слесарей-сборщиков (несколько десятков теоретиков «Уранового клуба» не идут ни в какое сравнение с этой гигантской цифрой), — однако не сделала.


В любом тоталитарном государстве мнение Вождя имеет решающее значение. Вмешайся Гитлер в «Урановый проект» или хотя бы заговори о нём… Но фюрер — за все оставшиеся «тысячелетнему рейху» три года жизни — даже не коснулся этой темы. Любое тоталитарное государственное образование очень уязвимо именно из-за этой особенности: из-за наибольшей весомости слова одного-единственного человека, стоящего у руля. А на сознание одного — как уже упоминалось — можно воздействовать…


И ещё одна мелочь: бойцы норвежского Сопротивления провели успешную диверсию против германского завода по производству тяжёлой воды, находившегося на территории оккупированной Норвегии. Как удалось партизанам, вооружённым чуть ли не охотничьими ружьями, обмануть бдительность многочисленной охраны и взорвать столь важный объект? Ни на одном из бесчисленных военных заводов Третьего Рейха, ни на одной базе подводных лодок, ни на одной стартовой площадке ракет диверсий не было. А завод тяжёлой воды взлетел на воздух… Но это просто избыточный довесок к уже достигнутому — так, на всякий случай.


…Глава фратрии Ночи материнского домена Звёздной Владычицы Эн-Риэнанты Маг Грольф разорвал контакт и расслабился. Дело сделано.

* * *

— Итак, Селиана?


— Противопоставленная страна не дотянется до рукояти Меча Демонов, однако Носители Разума на Третьей его получат. Целесообразность такого события признана. Учитывая сохраняющуюся высокую степень агрессивности Дракона, мы пришли к выводу, что наличие у незараженных оружия, основанного на принципе распада, может послужить серьёзным сдерживающим фактором.


— Положим, абсолютно незаражённых в этом Мире нет.


— Бесспорно, но я имею в виду прямые последствия Проникновения чёрных эсков. Захваченная страна ещё способна трансформироваться во вселенскую угрозу. Хранители Жизни не могут этого допустить, Королева.

* * *

Ранним утром 16 июля 1945 гола над каменистой безжизненной пустыней близ Аламогордо, что в штате Нью-Мексико, родился слепящий свет. Поток его плеснул сквозь толщу бронестекла, щедро приправленного свинцом, и выхватил из полутьмы подземного бункера лица людей, словно фотовспышка.


На лицах военных не отразилось никаких эмоций, кроме жадного профессионального интереса, техники-операторы видели одни лишь показания приборов, колонки цифр и причудливой формы кривые, ложащиеся на ленты самописцев, а вот учёные… Пожалуй, только сейчас они поняли, какого демона вызвали. Губы Роберта Оппенгеймера шептали строки из индийского эпоса «Махабхарата»: «Свет ярче тысяч солнц во тьме родится… Детей в утробах матерей убьёт…»


Генерал Лесли Гровс повернулся к физику — научному руководителю проекта — и сказал с улыбкой:


— Эта штука очень не понравится ни японцам, ни русским. Теперь надо испытать её в деле.


Оппенгеймер не ответил. Он смотрел, как клубящееся облако поднимается всё выше и выше, втягивая в себя тысячи тонн пыли, праха и раскалённого пепла и образуя исполинский гриб на извивающейся ножке…

* * *

— Касты воинов одинаковы во всех Мирах. Обретя новый меч, они прежде всего стремятся узнать, насколько жадно он будет пить кровь.


— Ты считаешь, что эти тоже должны попробовать? Но количество жертв…


— Жертв будет неизмеримо больше, если План Чёрных Разрушителей осуществится в полной мере — ты знаешь это не хуже меня. Правителю Захваченной страны требуется предметное подтверждение масштаба той мощи, которой располагают его противники. Это будет сделано именно для него, а вовсе не для воинственных генералов Страны-между-Океанами. В противном случае действия Обращённого малопредсказуемы: вдохновлённый победой своих армий над Противопоставленными, он может сделать очень опасный шаг. В этом гипотетическом случае число жертв также окажется гораздо более значительным.


— А где это оружие будет применено? Островная Империя?


— Да, именно там. Ситуация стандартная — Островная Империя и Страна-между-Океанами находятся в состоянии войны. И кроме того, Принцип Кармического Воздаяния: ведь именно отвага воинов Островной Империи в немалой степени способствовала тому, что Выбранная страна стала Захваченной — её поражение в войне с островитянами стало тем самым камешком, который сорвал лавину и инициировал возможность успешного Проникновения Несущих Зло. А Долги надо платить…

Глава восьмая. Клинок жаждет крови

В конце войны погибать никому не хочется: ни победителям, готовящимся досыта насладиться плодами победы; ни побеждённым, надеющимся выжить. Перспектива гибели во время военных действий никогда не является такой уж заманчивой для Носителей Разума, а перед самым их окончанием — тем более. Всем хочется жить.


…Летние ночи над океаном в тропиках по-особенному темны, и лунный свет только подчёркивает густоту и вязкость этой тьмы. Тяжелый крейсер военно-морских сил США «Индианаполис» рассекал влажный мрак ночи с 29 на 30 июля 1945 года, неся на борту тысячу двести человек экипажа. Большинство из них спали, бодрствовали только вахтенные. Да и чего мог опасаться мощный американский военный корабль в этих давно очищенных от японцев водах?


После сокрушительных поражений сорок четвёртого года — у Марианских островов и на Филиппинах — японский императорский флот, некогда наводивший ужас на весь Тихий океан, просто перестал быть. Подавляющая часть его боевых единиц легла на дно, а несколько уцелевших крупных кораблей умерли под бомбами и торпедами самолётов с авианосцев 5-го флота в гавани военно-морской базы Курэ. Краса и гордость Японии, символ её морской мощи и всей нации — великолепный «Ямато», самый могучий из всех когда-либо созданных человечеством линейных кораблей, — потопила авиация адмирала Марка Митчера 7 апреля 1945 года во время последнего боевого выхода линкора к берегам Окинавы, где высадился американский десант. Почти четыре сотни торпедоносцев и бомбардировщиков 54-го оперативного соединения клевали японскую эскадру около двух часов. И заклевали: вместе с суперлинкором на дно ушли лёгкий крейсер «Яхаги» и четыре эсминца. «Ямато» не спасли ни необычайно толстая броня, ни конструктивные особенности, делавшие этот гигантский корабль очень труднопотопляемым, ни двести зенитных стволов, превращавших небо над ним в сплошную огненную завесу.


Что же касается японских ВВС, то их никто уже не принимал всерьёз. Ветераны, разгромившие Пёрл-Харбор, погибли у Мидуэя и Соломоновых островов, а неоперившиеся лётчики-новички становились лёгкой добычей для куда более опытных и гораздо лучше обученных пилотов американских истребителей. И, конечно, подавляющее численное превосходство — американская экономическая мощь задавила японскую. Война неумолимо катилась к своему победоносному для США завершению.


Оставались, правда, лётчики-камикадзе, бестрепетно таранившие корабли, но сквозь воздушные боевые патрули и плотный зенитный огонь к цели пробивались единицы, так что воздействие этого оружия было скорее чисто психологическим. Один такой смертник врезался в палубу «Индианаполиса» во время боев за Окинаву, ну и что особенного? Возник пожар (который быстро потушили), кое-что было разрушено или повреждено… и всё. Не обошлось без жертв, но остальные члены экипажа отнеслись к этому с равнодушием закалённых солдат — ведь крейсер в результате этой атаки отправился на ремонт в Сан-Франциско, где простоял два месяца вдали от войны. Куда приятнее пить виски и тискать девчонок, чем ожидать, когда тебе на голову свалится следующий сумасшедший азиат. И война вот-вот кончится, а подыхать под занавес обидно вдвойне.


Существовала, конечно, вероятность напороться на какую-нибудь шалую субмарину противника, — по данным разведки, какое-то количество этих морских волков-одиночек всё ещё рыскало в Тихом океане в поисках незащищённых объектов для атаки, — но вероятность такой встречи исчезающе мала: гораздо меньше, чем риск угодить под колёса автомобиля при переходе улицы в Нью-Йорке. Тем более для быстроходного боевого корабля.


Впрочем, подобные мысли мало кого занимали на борту «Индианаполиса» — пусть голова от этих проблем болит у того, кому такая хвороба по штату положена. У капитана Маквея, например.


Командир крейсера кэптен Чарльз Батлер Маквей в свои сорок шесть был опытным моряком, вполне заслуженно оказавшимся на командном мостике тяжёлого крейсера. Он встретил войну с Японией старшим офицером крейсера «Кливленд», имея звание коммандера[17], участвовал во многих боях, в том числе в захвате островов Гуам, Сайпан и Тиниан и в крупнейшем в истории войн на море сражении в заливе Лейте, заслужил «Серебряную Звезду». И в эту ночь, несмотря на поздний час — одиннадцать вечера, — он не спал. В отличие от большинства своих подчинённых, Маквей знал гораздо больше любого из них, и знание это отнюдь не прибавляло ему спокойствия.


…Всё началось во Фриско[18]. Ремонт корабля на верфи острова Мар, что милях в двадцати от города, приближался к концу, когда Маквея неожиданно вызвали в штаб Калифорнийской военно-морской базы. Полученный приказ был лаконичен: «Корабль к походу изготовить». И следом поступило распоряжение перейти на другую верфь, Хантер-Пойнтс, и ждать прибытия высокопоставленных гостей из Вашингтона.


Вскоре на крейсере появились генерал Лесли Гровс, руководитель секретного «Манхэттенского проекта» (а в чём суть этого самого проекта, Маквей, естественно, не имел ни малейшего представления), и контр-адмирал Уильям Парнелл. Ви-Ди-Пи[19] кратко изложили капитану Маквею суть дела: крейсер должен принять на борт «спецгруз» с сопровождающими и доставить его в целости и сохранности по назначению. Куда — не сказали, это командир должен был узнать из вручённого ему пакета от начальника штаба при верховном главнокомандующем вооружёнными силами США адмирала Уильяма Д. Леги. Пакет украшали два внушительных красных штампа: «Совершенно секретно» и «Вскрыть в море». О характере груза капитана также не проинформировали, Парнелл так и сказал: «Ни командиру, ни, тем более, его подчинённым знать об этом не положено».


Но старый моряк чутьём понял: этот чёртов специальный груз дороже самого крейсера и даже жизней всего его экипажа.


Часть груза разместили в ангаре для гидросамолёта, а другую часть — вероятно, наиболее важную (в упаковке, напоминающей внушительных размеров коробку для женских шляпок), — в командирском салоне. Молчаливые офицеры-сопровождающие разместились и там, и там. Заметив у них эмблемы медицинских войск, Чарльз Маквей подумал с брезгливостью настоящего солдата, привыкшего к честным методам ведения боя: «Вот уж не ожидал, что мы докатимся до бактериологической войны!». Однако вслух он ничего не сказал — многолетняя служба на флоте научила его в соответствующих ситуациях уметь держать язык за зубами. Но вся эта история не понравилась капитану с самого начала — было в ней что-то слишком зловещее…


Операция «Бронкс Шипментс» началась.


Естественно, что и экипаж, и пассажиры (на борту «Индианаполиса» возвращалось на Гавайи немало армейских и флотских офицеров) проявили живейшее любопытство в связи с загадочной «шляпной коробкой». Однако любые попытки кого бы то ни было разузнать хоть что-нибудь (не мытьём, так катаньем) у безмолвных часовых потерпели полный крах.


В 08.00 16 июля 1945 года тяжёлый крейсер «Индианаполис» снялся с якоря, миновал Золотые Ворота и вышел в Тихий океан. Корабль взял курс на Пёрл-Харбор, куда и прибыл благополучно через трое с половиной суток — почти всё время следуя полным ходом.


Стоянка на Оаху была недолгой — всего несколько часов. Крейсер отдал левый якорь и, подработав машинами, ткнулся кормой в причал. Пассажиры покинули борт, а корабль торопливо принял топливо и провизию и всего через шесть часов после прибытия покинул Жемчужную Гавань.


К острову Тиниан в Марианском архипелаге «Индианаполис» подошёл ночью 26 июля. Луна, вставшая над океаном, заливала своим мертвенно-призрачным светом бесконечно катящиеся к песчаному берегу вереницы волн, украшенных белыми плюмажами гребней.


Первобытная красота этого зрелища совсем не приводила кэптена Маквея в восторг: из-за волн и глубин близко к берегу не подойти, а тут ещё эта проклятая луна висит над головами, как огромная осветительная ракета, превращая все корабли на рейде острова в идеальные мишени для ночных бомбардировщиков-торпедоносцев. Американская авиация полностью господствует в небе над Марианами, но Маквей знал отчаянность самураев и их склонность к авантюрным выходкам. Крейсер уже был у этих берегов — год назад его орудия поддерживали огнём высадившуюся на остров и ломавшую упорное сопротивление японцев морскую пехоту. И вот снова те же места… Тесен наш мир, ничего не скажешь.


Однако обошлось. С рассветом к борту «Индианаполиса» подошла самоходная баржа с шишками из командования местного гарнизона — на острове располагалась авиабаза, откуда «сверхкрепости» «Б-29» летали бомбить метрополию утратившей захваченное и усохшей Японской империи.


От спецгруза освободились быстро — его и было-то всего ничего, несколько ящиков да пресловутая «шляпная коробка». Люди работали проворно и слаженно, подстёгиваемые строгим приказом и неосознанным желанием поскорее избавиться от этого загадочного барахла вместе с его угрюмыми и неулыбчивыми, не отвечающими на шутки сопровождающими. Мысли матросов были просты и незатейливы: мы вас довезли, доставили прямо к подъезду, а теперь катитесь со своим хламом куда подальше, и чаевые оставьте себе!


Кэптен Маквей наблюдал за выгрузкой со смешанными чувствами: чёткое выполнение приказа радовало сердце старого служаки, но к ощущению исполненного долга примешивалось и ещё кое-что, непонятное и тревожащее. Командир вдруг поймал себя на мысли, что он дорого бы дал за то, чтобы никогда не видеть в глаза эту дурацкую «шляпную коробку»…


Так, кажется, всё. На барже уже застучал дизель, и боцманская команда убирает швартовы. Руководивший выгрузкой кэптен Пэрсонс (он же «Юджа», у этих парней у всех клички, словно у чикагских гангстеров) вежливо коснулся козырька своей фуражки и крикнул Маквею с отходящей самоходки: «Благодарю за работу, капитан! Желаю удачи, сэр!». Да, удачи, — а чего ещё надо моряку в море?


Тяжёлый крейсер ещё несколько часов торчал на открытом рейде Тиниана в ожидании дальнейших распоряжений из штаба командующего Тихоокеанским флотом. И ближе к полудню распоряжение поступило: «Следовать на Гуам».


Но потом началось что-то непонятное. Кэптен Маквей вполне разумно предположил, что его корабль задержится на Гуаме: чуть ли не треть экипажа «Индианаполиса» составляли салаги-новобранцы, не видевшие толком моря (не говоря уже о том, чтобы понюхать пороху), и для них безотлагательно требовалось провести полный цикл боевой подготовки. Да и, собственно говоря, куда и зачем отправлять боевой корабль такого класса в настоящее время? С кем воевать? Где противник, который может оказаться достойной мишенью для восьмидюймовых пушек тяжёлого крейсера? Позднее, быть может, когда начнётся давно запланированная операция «Айсберг» — вторжение на острова собственно Японии, о котором давно поговаривают в штабах (и не только в штабах), тогда да. Крейсеру уже приходилось оказывать огневую поддержку десанту — с этой работой его командир хорошо знаком. Но сейчас? Зачем гонять корабль из одной точки Тихого океана — с Марианских островов на Филиппины! — в другую, жечь топливо (которое стоит явно дороже, нежели пять центов за тонну), если пребывание крейсера в любой из них равно значимо с военной точки зрения?


Однако оказалось, что логика старшего морского начальника района коммодора[20] Джеймса Картера несколько отличается от логики кэптена Чарльза Маквея. Коммодор безапелляционно заявил командиру крейсера, что океан достаточно просторен, и что учиться можно где угодно. Ссылки Маквея на то, что уже во время перехода «Индианаполиса» из Сан-Франциско в Пёрл-Харбор выяснилось неготовность его команды к решению серьёзных боевых задач, не произвели на коммодора ровным счётом никакого впечатления. «Начальник всегда прав!» — этот афоризм справедлив для любой армии (и не только для армии).


Последнее слово осталось за Картером, и командир крейсера молча взял под козырёк. Тем не менее, у Маквея сложилось впечатление, что его корабль стремятся как можно скорее выпихнуть куда угодно, избавиться от него, словно на мачте «Индианаполиса» развевался жёлтый карантинный флаг — как над зачумлённым судном.


Более того, кэптен не получил никакой информации о наличии или отсутствии подлодок противника в районе следования корабля, для эскорта не нашлось хотя бы парочки фрегатов или эсминцев, а в заливе Лейте на Филиппинах (куда было приказано прибыть крейсеру) его совсем не ждали и даже не знали, что он вообще к ним направляется.


…И вот «Индианаполис» вспарывает тёмную поверхность ночного океана, оставляя за кормой белопенный, светящийся во тьме бурунный след. Лаг торопливо отсчитывает милю за милей, словно корабль убегает от того, что он сделал — пусть даже не по своей воле…

* * *

— Корабль должен доставить Меч на остров, Предводительница. Неслучайные случайности — прекрасный инструмент. Вот если он затонет на обратном пути — не возражаю. Наоборот, подобное можно даже приветствовать — ведь любое прикосновение к страшной Силе зачастую наказуемо. И кроме того, по Принципу Равновесия обеспечение нами безопасного прибытия корабля туда — то есть вмешательство — должно быть компенсировано.


— Ну, это не так сложно, досточтимый Глава фратрии. Техника — тем более такая примитивная, как техника этого Мира, — легко поддаётся воздействию магии.


— Да, я помню. Когда флоты Островной Империи и Страны-между-Океанами столкнулись в решающей битве у атолла… — эти туземные названия! — ты всего-то чуть-чуть помешала самолёту-разведчику островитян сообщить своим об обнаружении ударных сил противника. Результат — сокрушительный разгром лучших сил флота Империи.


— Не я была первой. Год назад эту уловку применили Разрушители. А я — я заметила следы и потом, когда мы распутывали все причины-обстоятельства, запомнила принцип.


— Чёрные? Вот уж не знал… Интересно!


— Да, они. Незадолго перед реализацией Прорыва Зла в Выбранной Стране на Третьей была большая война…


— Это я знаю.


— …и всего один боевой корабль — кстати, той самой страны, которая затем стала Противопоставленной, — оказал на ход и исход этой войны — и на Проникновение Чёрных — известное влияние. И Адепты Зла — точнее, кто-то один из них, — обеспечили появление этого крейсера в нужном месте и в нужное время, нейтрализовав радиосвязь противника и даже подменив важнейшее сообщение. Прекрасно организованная случайность![21]


— Что ж, у Вечного Врага есть чему поучиться. Действуй, Предводительница!

* * *

— Командир, у нас проблема. Не так чтобы очень, но… Компас, похоже, малость свихнулся: показывает вместо сторон света погоду в Майами. И радиопеленгатор…


— Когда мы вернёмся на Гуам, я произведу над этой толстой задницей, старшиной техников, ма-а-ленькую хирургическую операцию, после которой он навеки утратит интерес к девкам. Напомни мне, если я забуду об этом своём намерении, Билли.


Урча моторами, «каталина» шла над самыми гребнями равномерно катившихся внизу волн. Нет, пожалуй, лучше набрать высоту. Когда барахлят навигационные приборы, да ещё невесть откуда наползает какой-то очень странный туман, бреющий полёт вряд ли можно считать самым приятным аттракционом. Они и так, кажется, сбились с курса — не хватало ещё врезаться в какой-нибудь крошечный, но зубастый не отмеченный на карте атолл.


А внизу маленький, похожий на подростка желтолицый радиометрист уже докладывал командиру «И-58» о появлении новой цели — на этот раз воздушной. Хасимото вздохнул и скомандовал погружение — замеченный ранее большой военный корабль придётся оставить в покое. Самолёт слишком опасный противник для подводной лодки, практический недосягаемый для ответного удара. От него можно только спрятаться.


Когда несколько дней спустя та же надводная цель снова появилась на экране радара «И-58», никаких помех для успешной атаки не было…

* * *

Подводная лодка «И-58» под командованием капитана 3-го ранга Мотицуро Хасимото девятый день находилась у Марианских островов. Здесь стягивались в тугой узёл линии коммуникаций американцев, и перехватывать их корабли гораздо удобнее здесь, нежели в океане, где конвои и отдельные суда следуют произвольными курсами, что резко снижает вероятность обнаружения врага. Правда, этот район опаснее — над ним постоянно летают самолёты берегового базирования и противолодочные «каталины», — но неизбежный риск приемлем для истинного воина.


Но именно из-за этих проклятых гидросамолётов янки «И-58» несколько дней назад упустила прекрасную возможность атаковать обнаруженную крупную быстроходную цель, следовавшую куда-то на запад, к Тиниану. Спасибо радиометристам — они засекли патрульную «летающую лодку» вовремя, и субмарина ушла на спасительную глубину. Однако в подводном положении преследовать противника оказалось невозможно, — пешком не угнаться за скачущей во весь опор лошадью, — и Хасимото с сожалением отказался от торпедной атаки. Ещё в большей степени расстроились рвавшиеся в бой водители человекоуправляемых торпед «Кайтен», горевшие желанием как можно скорее отдать жизнь за обожаемого Тенно — императора.


На борту «И-58» «Кайтенов» было шесть. Торпеды эти — морской аналог лётчиков-камикадзе — скорее походили на миниатюрные подводные лодки, чем на торпеды в привычном смысле этого слова. В торпедные аппараты они не влезали, а крепились прямо на палубе субмарины. Непосредственно перед атакой — коль скоро такое решение принималось — водители через специальный переходной люк забирались внутрь своих мини-лодок, задраивались изнутри, отцеплялись от лодки-носителя, запускали работавший на перекиси водорода двигатель и отправлялись навстречу ими самими выбранной судьбе. Взрывчатки человекоторпеда несла втрое больше, чем обычная японская торпеда «Длинная пика», поэтому считалось, что вызванные взрывом этой торпеды разрушения подводной части атакованного корабля будут гораздо более значительными.


И похоже, так оно и было на самом деле. Удача улыбнулась японскому подводнику не далее как вчера: «И-58» нанесла удар двумя «Кайтенами» (их выпустили одну за другой) по одиночному крупному танкеру. Судно затонуло стремительно, словно у него разом вырвали всё днище, и Хасимото поздравил свой экипаж с первым боевым успехом.


Командир «И-58» отнюдь не обольщался. Он прекрасно понимал, что война проиграна, и что никакие его усилия уже не спасут Японию от неминуемого поражения. Но настоящий самурай гонит от себя прочь подобные ослабляющие дух мысли: есть долг воина, который надлежит исполнять с честью, не допуская при этом никаких недостойных колебаний.


Мотицуро Хасимото стал подводником по призванию. В военно-морском училище на острове Этадзима по традиции лучших выпускников направляли на тяжёлые артиллерийские корабли, а в авиацию и на подводные лодки посылали середнячков — удивительный факт для флота, первым создавшего ударное авианосное соединение, разработавшего тактику его боевого использования и применившего теорию на практике с потрясающими результатами! Недооценка же роли субмарин в будущей войне привело к их крайне нерациональному и неэффективному расходованию, а пренебрежение мерами противолодочной обороны — к колоссальным потерям в боевых кораблях и транспортных судах. В ходе войны на Тихом океане американские подводники собрали богатый урожай, устилая морское дно сотнями и сотнями потопленных ими японских кораблей.


Но даже в таких условиях японцы добились кое-каких успехов. Именно подводники прикончили авианосец «Йорктаун» у Мидуэя и авианосец «Уосп» у Соломоновых островов. Весь императорский Объединённый флот гордился командирами и экипажами этих лодок, достойными всяческого подражания.


А линкоры, укомплектованные отличниками, — линкоры, эти динозавры морской войны, — они утратили свою былую значимость, превратившись в грандиозные мишени для торпед и авиабомб, в дорогостоящий — и очень уязвимый! — символ военно-морской мощи страны. И всё-таки потопление такого бронированного монстра было и оставалось заветной мечтой каждого моряка-подводника[22], и Хасимото, до назначения на «И-58» побывавший командиром нескольких подлодок и заслуживший признания командованием своих высоких качеств офицера-подводника, не представлял собой исключения из этого общего правила.


…В 23.00 29 июля 1945 года поступил доклад от гидроакустика: зафиксирован шум винтов крупной цели, двигающейся встречным курсом. Командир скомандовал всплытие.


Первым вражеский корабль — визуально — обнаружил штурман, и тут же пришёл доклад о появлении на экране радара отметки-импульса. Поднявшись на верхний ходовой мостик, Хасимото убедился: да, на горизонте чёрная точка; да, она приближается.


«И-58» снова нырнула — совсем ни к чему, чтобы радиолокатор американцев тоже обнаружил лодку. Скорость хода у цели очень даже приличная, и противник легко сможет уклониться. А если враг их не заметит, то встреча неизбежна — курс цели ведёт её прямо на субмарину.


Затаив дыхание, командир лодки следил через окуляр перископа, как точка медленно увеличивается, превращается в силуэт, обретает размеры и форму. Да, крупный корабль — очень крупный! Высота мачт (с двадцати кабельтовых это уже можно определить) более тридцати метров, а это значит, что перед ним либо большой крейсер, либо даже линкор. Заманчивая добыча!


Вопрос: чем его бить? Вариантов два: либо разрядить в американца носовые аппараты шеститорпедным веером, либо использовать «Кайтен». Корабль движется со скоростью не менее двадцати узлов, значит, — с учётом ошибок при расчёте залпа, — можно надеяться на попадание одной-двух, максимум трёх торпед. На борту «И-58» не было самонаводящихся акустических торпед, подобных тем, что с сорок третьего года использовались немецкими подводниками в Атлантике, — такое оружие слишком поздно появилось у Императорского флота. Хватит ли пары «Длинных пик» для того, чтобы наверняка сломать хребет тяжёлому крейсеру?


«Кайтен» с его мощным зарядом надёжнее, да и система человеконаведения не менее — если не более — эффективна, нежели хитроумная техника, применённая германскими инженерами для их торпед «Цаункёниг». И кроме того, водители «Кайтенов», спеша погибнуть с честью, вели себя чересчур экспансивно, нервируя своим пылом остальной экипаж лодки. Настоящий подводник должен быть хладнокровен и спокоен, ибо малейшая ошибка одного может привести к тому, что лодка превратится в один просторный стальной гроб для всех. Поэтому Хасимото совсем не прочь был поскорее избавиться от смертников.


Оторвавшись от перископа, командир «И-58» бросил одну-единственную короткую фразу: «Водителям „го“ и „ро“[23] занять свои места!». У морских камикадзе — «Кайтенов» — не было имён, их заменяли всего лишь порядковые номера…

* * *

Полковник Пол Тиббетс меланхолично жевал резинку, провожая рассеянным взглядом редкие рваные клочки жиденьких облаков, проплывавшие под крылом четырёхмоторного «Б-29 Суперфортресс». Пока видимость прекрасная, и если этот чересчур сентиментальный для военного лётчика парень, майор Клод Изерли на своём разведывательном самолёте не ошибся, то такой же она будет и над целью. Полковник недолюбливал Клода за его чересчур гуманистические, по мнению Тиббетса, воззрения, но отдавал должное профессиональным качествам Изерли: пилот свою работу знал и всегда прекрасно её выполнял. Правда, если он не научится не распускать язык где не следует, то карьеру ему не сделать. Более того, майор наверняка нарвётся на крупные неприятности, непременно нарвётся. Ему бы проповедником быть, а не служить в бомбардировочной авиации!


К такому выводу полковник Тиббетс пришёл, став свидетелем бурного спора среди лётчиков, разгоревшегося в офицерском клубе авиабазы на Тиниане. Дело было в марте, вскорости после того, как стратегическая авиация ВВС США произвела налёт на Токио, применив в невиданных ранее масштабах зажигательные бомбы и канистры с только что изобретённым и входящим в моду напалмом. Эффект получился потрясающий: целые кварталы японской столицы, застроенные лёгкими деревянными домиками и плотно заселённые рабочими промышленных предприятий и их семьями, превратились в огненное море — в прямом смысле слова, жарко полыхающий напалм тёк по узким улочкам ручьями. Погибли — сгорели заживо — многие десятки тысяч мирных людей: старики, дети, женщины; целые районы Токио были выжжены дотла. И событие это вызвало живейший отклик среди пилотов «Б-29» — в армии страны, так гордящейся своей демократией, можно высказывать собственное мнение в неформальной обстановке (иногда).


Мнения разделились, и вот тут-то майор Изерли и показал себя во всей красе — такого вдохновенного красноречия Тиббетс не мог припомнить ни у кого из армейских капелланов, несущих солдатам слово божье. А смысл наполненной обличительным пафосом речи майора сводился к тому, что «так не воюют», что массовое убийство гражданских лиц является военным преступлением, и что исполнителей этой акции надо не награждать орденами, а судить. Скандал разгорелся нешуточный, ещё чуть-чуть — и пришлось бы вызывать военную полицию (слава Богу, обошлось). Удивительно, но факт: на майора не только не наложили никакого взыскания, но даже не отстранили от боевых вылетов. Правда, решение по этому вопросу принимал не полковник Тиббетс, а кто-то чином повыше (после этого даже пошли сплетни, что у Клода приятели чуть ли не в самом Конгрессе или даже в Сенате).


Что же касается самого полковника Пола Тиббетса, то у него ни на секунду не возникло сомнения в правильности действий маршала авиации Спаатса, отдавшего приказ о бомбардировках Токио и других японских городов.


Война — это занятие не для белоручек, и кто это решил, как «этично» и как «неэтично» убивать? Почему приканчивать — тем или иным способом — здоровых молодых парней (чьих-то, между прочим, сыновей, мужей, отцов) нормально, а лишать жизни стариков (которые уже своё прожили), детей-несмышлёнышей (даже не понимающих, что с ними происходит) или женщин (которые работают на войну, помогают фронту, в конце концов, просто спят с мужчинами, поднимая тем самым боевой дух солдат!) безнравственно?


А с военной точки зрения следует признать, что такой способ подрыва экономики Японии очень даже неплох. Что такое промышленность — рабочий, приставленный к машине. И если трудно разрушить машины, укрытые под землёй и рассредоточенные по всей территории воюющей страны, значит, надо убить рабочего. А если вместе с ним под бомбёжку угодят его жена и дети, так это «сопутствующие потери» (или «издержки производства», говоря языком бизнесменов). Отправлял бы семью куда-нибудь в горы или в заросли бамбука…


И вообще — чем больше джапсов[24] погибнет под американскими бомбами, тем меньше жертв будет среди американских солдат при высадке десанта на японские берега, тем раньше правители Японии поймут, что они проиграли, и капитулируют. А с такими чистоплюями, как майор Изерли, воевать можно до второго пришествия Спасителя, и каждый день жены и невесты в Штатах будут получать извещения о гибели своих мужей и женихов.


Ну вот, лёгок на помине… В наушниках сквозь шорох эфирных помех прорезался голос Изерли: «Бомбите первую цель!». Майор докладывал, что видимость в районе цели отличная и идеально соответствует условиям выполнения задания.


Конечно, командиру авиагруппы нет никакой необходимости самому отправляться на каждый одиночный боевой вылет, но такой вылет полковник Тиббетс пропустить просто не мог (даже если бы не получил приказа лететь лично). Он никогда не простил бы себе, если бы упустил поистине уникальную возможность — быть первым, кто сделает это. «Энола Гей»[25] — этому имени суждено войти в историю!


Из дюжины членов экипажа «Б-29» никто не знал деталей того, что им предстояло — даже сам полковник не владел информацией в полном объёме. Им объяснили, что предстоит первое боевое применение оружия принципиально нового типа, рассказали, как и что следует предпринять, чтобы самим не стать первыми жертвами этого нового оружия. Бомбометание производить с максимальной высоты, далее выполнить маневр уклонения с уходом от точки сброса на предельной скорости, удерживая её, точку, строго на продольной оси самолёта. В момент взрыва (по окончании отсчёта времени) всем надеть тёмные очки, если только какому-нибудь придурку не захочется гарантированно ослепнуть. Подробно растолковали всю последовательность приведения взрывателя бомбы в боевое состояние, разъяснили порядок снятия предохранителей. Бомбардировщик нашпиговали фото — и кинокамерами — даже посадили на борт дополнительных операторов. В общем, приняли все меры для того, чтобы довести градус мандражирования экипажа до предельно допустимого.


Сама же бомба оказалось такой негабаритной, что не влезала в бомбовый отсек «Б-29» — пришлось оставить створки бомболюка приоткрытыми. Это ухудшило аэродинамику самолёта, однако не настолько, чтобы ставить под сомнение возможность доставки «Малыша» (такое кодовое имя носила боевая бомба-первенец) к цели. Хорошо, что хоть с весом проблем не возникло — он был даже ниже допустимой величины бомбовой нагрузки «сверхкрепости».


Противодействия противника не очень опасались. На большой высоте тяжёлые бомбардировщики недосягаемы для зенитной артиллерии и малоуязвимы для истребителей, да и авиации у джапсов осталось всего ничего. Кроме того, дети Страны Восходящего Солнца уже настолько привыкли к налётам, что даже не объявляли воздушной тревоги при появлении над их городами одиночных американских самолётов-разведчиков.


…Утром шестого августа 1945 года створки бомболюка «Энолы Гей» открылись полностью, и в восемь часов одиннадцать минут над обречённым городом — Хиросимой — вспыхнул огненный шар диаметром в семнадцать метров и с температурой 300 000 градусов по Цельсию. Полковник Пол Тиббетс заранее (как учили!) надел тёмные очки: для человека, собирающегося прожить долго, забота о собственном здоровье вполне естественна.


Город сгорел — в пепел превратилось шестьдесят процентов зданий на площади около двенадцати квадратных километров, остальные дома были разрушены. «Хиросима выглядит так, словно её растоптал ногой злобный сказочный великан», — заявил командующий военно-воздушными силами союзников на Дальнем Востоке генерал Кенней, получив бесстрастные данные старательно выполненной операторами аэрофотосъёмки.


Вместе с жилищами сгорело свыше двухсот сорока тысяч человек — больше половины четырёхсоттысячного населения города. Кто-то из экипажа «Энолы Гей» пошутил, наблюдая какие-то чёрные ошмётки, летящие вверх в раскалённой клубящейся ножке атомного гриба: «Это возносятся на небеса души джапсов!». С чувством юмора у американцев всегда было o'кей…


А на каменном покрытии и парапете моста Айой — в эпицентре взрыва — отпечатались семь бледных теней. Хрупкая человеческая плоть не стала серьёзной преградой потоку испепеляющего света, но ослабила его ярость — совсем чуть-чуть. Поэтому поверхность камня там, где на неё в момент взрыва упали тени людей, выгорела чуть меньше, чем в остальных местах. Так и возник этот страшный групповой портрет-негатив на камне…


…Девятого августа вторая бомба — «Толстяк» — упала на Нагасаки. Общее число жертв атомных бомбёжек, считая искалеченных и умерших от лучевой болезни, достигло полумиллиона.


Третья планета системы Жёлтой звезды вступила в ядерный век.

* * *

Когда перевитая рыжим огнём и бурым дымом вода взметнулась над бортом «Индианаполиса», Чарльз Маквей подумал, что в крейсер снова угодил лётчик-камикадзе. Командир корабля не очень сильно ошибся…


Самолёт и «Кайтен» несли примерно одинаковое количество взрывчатого вещества, но воздействие подводного взрыва, усиленного гидродинамическим ударом по ничем не защищённому днищу, было гораздо более мощным. Крейсер сразу осел, содрогаясь под бешеным напором врывающегося в громадную пробоину моря (ближайшие к точке попадания водонепроницаемые переборки перекосились и лопнули), словно смертельно раненное живое существо. Больше половины его экипажа — те, кто находились в машинном отделении или спали в кубриках сном праведников, — погибло сразу же. Но как выяснилось немного позже, участь их была ещё не самой худшей.


В воде оказались более пятисот человек, в том числе и раненые. В воду попала кровь, а что может быть лучшей приманкой для акул? И акулы появились, и кружили вокруг находящихся в воде моряков, методично выхватывая всё новые и новые жертвы. А помощь всё не приходила…


Пока на Гуаме (откуда отбыл крейсер) и в заливе Лейте (где, как уже упоминалось, его вовсе не ждали) узнали, что «Индианаполис» не прибыл по назначению, пока отправили на поиски корабли и самолёты, пока нашли и подбирали уцелевших…


Из тысячи ста девяноста девяти человек, находившихся на крейсере в момент атаки «И-58», спасли триста шестнадцать. Восемьсот восемьдесят три человека погибли, из них очень многие — от зубов акул. Сколько точно — неизвестно, но восемьдесят восемь трупов, подобранных с воды, были изувечены хищницами; у многих выживших остались следы укусов.


«Индианаполис» стал последним крупным американским военным кораблём, потопленным в войне на Тихом океане, а по загадочности обстоятельств его гибели — первым. Наиболее интересно следующее: если бы не случайно отклонившаяся (из-за какой-то мелкой неисправности бортовой навигационной аппаратуры) от своего обычного маршрута патрулирования «каталина», загнавшая под воду «И-58», «Индианаполис» имел бы все шансы оказаться на дне морском на несколько дней раньше, то есть тогда, когда на его борту находились компоненты одной (или даже двух) атомных бомб. Тех самых, что были сброшены на японские города. Случайность — великая вещь!


Кэптен Чарльз Батлер Маквей уцелел при гибели своего корабля. Выжил — но только для того, чтобы попасть под суд по обвинению «в преступной халатности, повлекшей за собой гибель большого числа людей». Его разжаловали и выгнали с флота, но позднее министр ВМС вернул его на службу, назначив командующим 8-м военно-морским районом в Новом Орлеане. С этого поста он и ушёл в отставку четырьмя годами позже в звании контр-адмирала. Маквей вёл на своей ферме холостяцкий образ жизни вплоть до 6 ноября 1968 года, когда старый моряк покончил жизнь самоубийством — застрелился. Почему? Считал ли он себя причастным к трагедии Хиросимы и Нагасаки и виновным в гибели почти девяти сотен людей из экипажа «Индианаполиса»? Кто знает…


Командира «И-58» Мотицуро Хасимото, оказавшегося к концу войны военнопленным, тоже судили. Судьи пытались добиться от японского подводника ответа на вопрос: «Как же всё-таки был потоплен „Индианаполис“?». Точнее, чем он был потоплен — обычными торпедами или «Кайтенами»? От ответа зависело очень многое: если Хасимото применил «Длинные пики», то Маквей виновен в гибели своего корабля, а вот если в ход пошли человекоторпеды… Тогда почему-то обвинение в халатности с Маквея снималось, зато сам Хасимото автоматически переходил в разряд военных преступников. Пути американской Фемиды воистину неисповедимы… Понятно, что такая перспектива японцу совсем не улыбалась, и он упорно отстаивал свою версию потопления крейсера обычными торпедами. В конце концов, судьи плюнули и оставили упрямого самурая в покое.


В сорок шестом он вернулся в Японию, прошёл фильтрацию и успешно выстоял под напором настырных журналистов, страстно желавших знать «истинную правду» о ночи с 29 на 30 июля 1945 года. Затем бывший подводник стал капитаном торгового флота и побывал у тех же берегов, которые наблюдал через перископ во время войны. Уйдя на пенсию, Хасимото сделался бонзой в одном из синтоистских храмов Киото. Весьма символично (хотя бы потому, что умерший в 1905 году от укуса змеи в часовне-пагоде в городе Сэндай прадед Мотицуро тоже был монахом[26]). Бывший командир «И-58» написал книгу «Потопленные», повествующую о судьбе японских подводников (в войне на Тихом океане погибли сто тридцать японских подводных лодок и пятьдесят одна американская, а из пятнадцати однокашников Хасимото по училищу в Этадзима в живых осталось всего трое). Сам автор книги умер в 1968-м — в один год с бывшим командиром «Индианаполиса» (случайное совпадение?), — так и не рассказав всё о гибели этого корабля.


Судьбы тех людей, которые непосредственно приложили руку к разжиганию атомного огня над Хиросимой, сложились по-разному. Кто-то продолжал летать вплоть до выхода на заслуженный отдых, кто-то по окончании войны занялся иными делами. С чисто американским прагматизмом один из членов экипажа «Энолы Гей» сохранил и берёг в течение десятилетий предохранительные чеки от «Малыша». Когда же пришло время, предприимчивый бывший лётчик загнал эти сувениры за кругленькую сумму — недостатка в желающих их приобрести не наблюдалось.


Пол Тиббетс благоденствовал, не мучимый никакими угрызениями совести. Наоборот, он гордился собой и тем, что выпало на его долю, и вполне искренне считал себя чуть ли не национальным героем (следует признать, что он был очень даже не одинок в этом своём убеждении).


Трагичнее всех оказалась судьба бывшего майора ВВС Клода Изерли. Многие годы спустя он не раз просыпался по ночам, пугая домочадцев истошным криком: «Дети! Дети!», и в конце концов оказался в сумасшедшем доме. Вроде бы несправедливо — ведь не он же нажимал замыкатель электроцепи бомбосбрасывателя, — но так уж получилось. Видимо, сыграли свою роль какие-то скрытые особенности души этого человека, понявшего суть случившегося и не вынесшего тяжести этого понимания… Истина бывает очень жестокой.

* * *

Человек проснулся и резко приподнялся, словно подброшенный невидимой пружиной — одеяло отлетело в сторону. Сев на кровати, он какое-то время тупо вглядывался в темноту, прислушиваясь, как сердце бешено колотится о клетку рёбер. Сны обычно тают бесследно вскоре после пробуждения, но этот сон… Человеку казалось даже, что виденное им во сне продолжает раскручиваться в заполнявшей спальню темноте — прямо в воздухе. Начатый приснившийся разговор продолжался наяву — в сознании отчётливо прозвучало:


— Ты слишком тонко чувствуешь, человек, слишком — для своего времени и для того окружения, в котором явился. Подобные тебе Сущности всё чаще появляются в вашем Мире, и это хорошо. Хотя для вас самих этот дар зачастую мучителен… Вероятно, твоей Душе подобное испытание было необходимо. Не могу сказать точно — я не смотрела твою Ленту Перевоплощений.


— Я не понимаю… — пробормотал человек в живую тьму спальни.


— Не важно, — беззвучно ответил неведомый голос. — Посмотри …


И он увидел.


…Да самого горизонта — насколько достигал взгляд — тянулись бесконечные унылые ряды закопчённых руин. Уродливые останки того, что когда-то было домами, дворцами, замками, топорщились чёрными лохмотьями на бугрящейся грудами оплавленного камня, истерзанной огнём земле. Пламя уже умерло, но из ослепших глазниц окон, пустых, словно тщетные надежды, ещё сочились безмолвными криками боли дрожащие струйки тёмного дыма. Кое-где проступали пятна цвета растерзанного мяса — это из-под серого покрывала пепла выпирали груды битого кирпича. При каждом шаге нога тонула в прахе выше щиколотки, а под подошвой что-то омерзительно похрустывало, словно ломались высохшие кости. И тошнотворный запах тлена…


— Что это? И где… ЭТО? — потрясённо произнёс человек.


— Смотри, человек …


…Огромное чудовище ворочалось среди дымящихся мёртвых каменных джунглей, поворачивая безобразную голову, сплошь — от ноздрей до узких, горящих жёлтым огнём глаз — покрытую кроваво-красной чешуйчатой броней. Дракон вытянул вперёд мощную когтистую лапу — вздулись могучие мышцы, — другую, перетянул свою огромную тушу через обгорелый скелет многоэтажного здания — остатки стены рухнули под тяжестью исполинского длинного тела, подняв клубы белёсой пыли, — и снова замер, внимательно оглядываясь по сторонам, словно высматривая что-то…


— Он ищет Меч, — пояснил голос. — И если найдёт — первым, — то от всего этого Мира не останется даже таких развалин. Только горячий пепел…


…Чудище явно заметило нечто, поползло быстрее, толстые губы дрогнули, обнажая дёсны с громадными жёлтыми клыками, между которыми потекли нити липкой слюны пополам с горячим дымом. Дракон походя развалил бронированным плечом оказавшуюся на его пути покосившуюся, насквозь простреленную в нескольких местах и обглоданную огнём башню с выкрошившимися зубцами и… замер.


Прямо перед ним бессильно вытянулось тело другого монстра — точь-в-точь такого же, как и он сам, только коричневой масти. И это другая тварь издыхала — сил у неё хватило лишь на то, чтобы чуть шевельнуть башкой при появлении собрата-врага.


Красный ящер торжествующе взрыкнул, изогнул шею и вцепился в прерывисто пульсирующее горло своего коричневого двойника. Умирающий монстр забился, его когти заскребли по камням, громадные крылья — изломанные и усеянные дырами с обгорелыми краями — конвульсивно дёрнулись в тщетной попытке развернуться. Бесполезно.


Победитель не успокоился до тех пор, пока под его челюстями не хрустнули шейные позвонки, и пока не прекратились судорожные подёргивания коричневого тела. Отгрызя мёртвому врагу голову, красный зверь поднял заляпанную тёмной кровью морду и снова огляделся и принюхался. Потом он упёрся всеми четырьмя лапами, напрягся и перевернул гигантскую тушу дохлого родственника. Оглядев освободившееся место, красный дракон недовольно заворчал, подумал и начал рвать стальными кривыми когтями коричневое брюхо. Чешуя лопнула, уступая яростному напору, и наружу вывалились синевато-чёрные склизкие парящие внутренности. Не обращая ни малейшего внимания на вонь, чудовище принялось рыться в ещё тёплых потрохах, разбрасывая во все стороны ошмётки разодранной плоти…


— Он ищет — но не найдёт, — продолжал незримый собеседник человека. — Меча у Противопоставленных не было. Мы сделали всё, чтобы они его не получили.


…Дракон вдруг прервал своё занятие и подобрался. Где-то рядом послышались голоса — там шли люди. Дракон — удивительно бесшумно для своих размеров и веса — пополз, стелясь по земле. Но люди услышали: они знали, что за чудовища обитают в этих краях. И один из людей молниеносно выхватил из ножен меч — его лезвие вспыхнуло ослепительным огнём.


Красный дракон утробно зарычал. Он сел на задние лапы, порываясь встать на дыбы, — исполинские когти сжались, дробя в пыль каменные глыбы. Однако монстр не прыгнул: вероятно, он очень хорошо знал, какой клинок выхвачен.


Меч описал полыхающий нестерпимым горячим блеском полукруг, словно очерчивая границу, которую чудовищу не рекомендовалось переступать. Но в своём стремительном движении клинок прошёлся по чудом сохранившимся среди развалин цветам — нежные лепестки вспыхнули и рассыпались невесомым прахом — и зацепил маленькую белую птицу, только-только взлетевшую и приветствующую наконец-то наступающую весну песней. Огненный клубочек до земли не долетел — растаял в воздухе без следа…


Видение медленно меркло.


— Я всё равно не понимаю… — прошептал человек.


— Ты сделал то, что должно было быть сделано, — из темноты проступили контуры женского лица. — Вы просто ещё не доросли до понятий Высшая Справедливость и Высшая Целесообразность.


— Но мне больно! — почти закричал человек прямо в это лицо. — За что? Почему я? Там, над тем городом, были белые облака — круг из белых облаков, словно нимб над головой ангела… И что это за справедливость такая, когда сгорают дети!


В глазах невероятно прекрасной женщины — существа? — мелькнула тень сострадания. Всего лишь тень, и бездонные глаза на красивом неземной красотой лице вновь стали холодно-бесстрастными, как вечный лёд.


— Ты поймёшь — позже, человек. А пока просто смирись и не мучай себя: ты ни в чём не виноват.


Человек помотал головой, прогоняя морок, и потянулся к стоявшей на ночном столике бутылке с виски: если мерещится всякая чертовщина, хорошо помогает добрый глоток спиртного. И тут перед его глазами возникла другая картина — давно уже ему знакомая.


…В узких и раскосых глазёнках на скуластом, поднятом к голубому небу личике на кратчайший миг успевает отразиться блеск вырвавшегося на волю адского огня…


Бывший майор военно-воздушных сил Страны-между-Океанами Клод Изерли ничком рухнул на смятую постель, давясь рвущимся из сердца криком:


— Дети! Дети! Дети!

* * *

— Товарищ Сталин, по данным нашей разведки, американцы произвели успешное испытание нового оружия огромной разрушительной силы. Исходя из предыдущей информации, можно сделать вывод, что речь идёт об атомной бомбе.


Сталин промолчал. О чём он думал? Быть может, о том, что с идей экспорта мировой революции придётся повременить — хотя бы до того времени, когда атомное оружие появится у Советского Союза? Или о том, что ещё неизвестно, насколько эффективным окажется боевое применение этого нового вида оружия? Люди не умеют читать мысли, ведь они — не эски.


…На лице Вождя Обращённых не дрогнул ни один мускул, когда он выслушал официальное сообщение Гарри Трумэна об успешном испытании нового оружия — это уже не было для него новостью. И только вечером он коротко бросил внимательно его слушавшим:


— Надо поторопить Курчатова…


…В ответ на яростные нападки и обвинения «в низкопоклонстве и пресмыкании перед буржуазной наукой» (речь шла о ядерной физике), Курчатов резко заявил:


— Вам нужна бомба или идеология?


Никаких репрессивных последствий столь крамольное высказывание не повлекло (а советским аналогом генерала Гровса был не кто иной, как сам Лаврентий Палыч Берия). Красному Дракону была нужна Бомба — в первую очередь! — а не какая-то там идеология. И Обращённые прекрасно понимали, что от Курчатова во многом зависит, будет эта бомба сделана или нет.

* * *

— А не считаешь ли ты, Мудрая, что владение Мечом Демонов может подвигнуть Страну-между-Океанами на необратимые деяния? Народ этой страны ничуть не лучше иных племён Мира Третьей, и так же — а может быть, и в большей степени, — подвержен всем болезням взросления, через которые неминуемо проходят все Юные Расы.


— Да, этот клинок оказывает воздействие на владеющих им. Однако Захваченная страна скоро выкует свой собственный Меч — они уже поняли, насколько он важен.


— Обращённые получат Меч Демонов? — удивился Грольф. — Но это же…


— …неизбежно. Мир Третьей планеты идёт по техническому пути развития, а не по магическому (точнее, Путь один, только он бывает прямым и окольным). Что такое Меч Демонов в этом Мире — набор деталей и кнопка, которую может нажать кто угодно, и совершенствования разума не требуется — ведь бомба не заклятье. В техногенных Мирах контактирующие и обменивающиеся знаниями народы — а иногда и не контактирующие — создают те же самые приспособления. Появившись в форме устройства, Меч станет известен и другим достаточно развитым в техническом отношении странам этого Мира. Как ни парадоксально, но это пойдёт на пользу: войну начинают с целью победить, а не погибнуть. Взаимоуничтожение — это слишком изощрённый способ самоубийства, детей Третьей спасёт от этого шага обыкновенный инстинкт самосохранения, свойственный всему живому. Хотя с огнём они наиграются вдоволь, и за этим нам придётся следить.


А жители Страны-между-Океанам, — Селиана чуть помедлила, — да, они всё больше походят на избалованного всеобщим восхищением способного ребёнка: такое случалось и у нас до Великой Трансмутации, когда эски были ещё людьми. Тогда матери воспитывали детей за краткий срок отмеренного матерям бытия. И зачастую животный инстинкт материнства, не управляемый в должной мере незрелым сознанием, заставлял их считать своего дитятю верхом совершенства, которому всё дозволено: отнимать у других детей игрушки…


— …и конфеты… — подсказал Янтарноголубой Маг.


— …и даже кусок хлеба. Становясь подростком и набираясь сил, такой ребёнок претендует на роль общепризнанного лидера, на своё исключительное право диктовать всем другим, какую одежду им носить, как причёсывать волосы и в какие игры играть. В случае же несогласия сверстников с его диктатом избалованный — а такое имя очень скоро обретёт народ Страны-между-Океанами — может не задумываясь пустить в ход кулаки.


— Если будет уверен в том, что не получит сдачи, — мысленно проронил Грольф.


— Совершенно верно, — согласилась Глава Синклита. — После Большой войны появилась надежда на Исцеление народа Захваченной, а Меч Демонов удержит и Красного Дракона, и Избалованных от нападения друг на друга. Но, повторяю, следить за Миром Третьей планеты системы Жёлтой звезды теперь придётся вдвойне внимательно — ещё и потому, что оживились Технодети: они ведь отслеживают немагические Миры очень тщательно. И для них обретение обитателями Третьей Меча Демонов — это свидетельство того, что эта планета скоро может выйти на галактические тропы. Хорошо ещё, что Несущие Зло пока не проявились снова в этой области Познаваемой Вселенной.


Ни Грольф, ни Валькирии его действовавших у Третьей боевых семёрок, ни даже сама Верховная Мудрая ещё не знали о спящих Абсолютным Сном в развалинах Лабиринтов Коконах — ведь добросовестно опекавшая Руины Торис не сообщала ничего тревожного.

* * *

Белые змейки метельной позёмки с сухим шорохом скользили по вылизанным ветром до остроты лезвия ножа слежавшимся сугробам плотного снега. На сторожевых вышках мёрзли завернувшиеся в бараньи тулупы часовые, избегая касаться голой рукой автоматных стволов — вмиг лишишься лоскута кожи.


Голубые лезвия прожекторных лучей полосовали контрольно-следовую полосу, сооружённую по всем правилам пограничной службы. Её изредка нарушали звери, и каждый такой случай тут же сопровождался соответствующей реакцией охраны — лучше сто раз поднять ложную тревогу, чем прозевать одну настоящую.


Жители окрестных городов и сёл не задавались ненужным вопросом: а что же такое скрывается за рядами колючей проволоки — военный завод, воинская часть или очередной остров необъятного ГУЛАГа? В Стране Советов давно излечились от вредного для здоровья любопытства — мало ли запретных зон в огромной державе?


Древний русский городок Саров, сложившийся вокруг святого центра — Саровской пустыни, сменил имя. Арзамас-16 стал другим центром — центром по созданию советского атомного оружия, имевшим даже свою собственную систему ПВО.


В просторных залах, залитых мертвенным светом матовых ламп, работа шла круглосуточно. Меры секретности были приняты чрезвычайные (даже по меркам Советского Союза). Контакты с внешним миром для работающих в Арзамасе-16 свели до минимума — вплоть до того, что для не выезжающих в отпуск с территории сверхсекретного объекта, а отдыхающих здесь же работников предусмотрели материальное вознаграждение. Небывалое дело для зажатой в «ежовые рукавицы» страны, где привычным и наиболее эффективным методом считалось исключительно принуждение.


Исследования в области физики атомного ядра в СССР начались ещё в 1922 году, когда в Петрограде был создан Радиевый институт. В начале тридцатых английский физик Чедвик открыл нейтроны — инструмент для исследования ядра, и в Физико-техническом институте Иоффе организовал лабораторию ядерной физики, фактическим руководителем которой стал Игорь Курчатов. Один из «отцов» русской атомной бомбы Юлий Харитон в 1939 и 1940 годах, задолго до получения какой-либо разведывательной информации по разработке бомбы на Западе, вместе с Зельдовичем провел ряд расчетов по разветвлённой цепной реакции деления урана в реакторе, выяснил условия возникновения ядерного взрыва и получил оценки его огромной разрушительной мощи.


И в сороковом, и в сорок первом, и в сорок втором году советские физики били тревогу[27], взывали ко всем самым высоким инстанциям, — вплоть до самого Сталина — настаивая на немедленном развёртывании работ над ядерным оружием. Но все их призывы остались гласом вопиющего в пустыне: блокировка Хранителей действовала безотказно. И только в марте 1943-го на окраине Москвы начала создаваться «Лаборатория номер два», институт Академии наук, не имевший к этой Академии ни малейшего отношения. Возглавил работу над урановой проблемой Курчатов, он же привлёк к участию в ней весь цвет науки Советского Союза — всех ведущих физиков страны.


В сорок четвёртом году запускается первый циклотрон, с помощью которого был получен новый химический элемент — плутоний. Но по-настоящему горячка началась в сорок пятом, после слов Трумэна об испытании нового оружия, после невзначай оброненной Сталиным фразы: «Надо поторопить Курчатова» и после того, как два японских города сгорели вместе с их обитателями. Демонстрация оказалась очень убедительной, а Запрет эсков был снят, пока у лихих генералов Страны-между-Океанами не закружились головы от осознания невиданной мощи, попавшей к ним в руки. Тогда-то, в августе 1945-го, Сталин назначает куратором советской ядерной программы Лаврентия Берию. Машина завертелась — уж кто-то, а Лаврентий Палыч очень хорошо знал, как решать проблемы — в чём бы они ни выражались. Главным научным руководителем остался Игорь Курчатов.


Распоряжения Вождя были жёстки и лаконичны. «К вам одно требование: дайте нам атомное оружие как можно скорее» (Курчатову в Кремле в августе 1945-го, вскоре после возвращения из Потсдама). «Найти и разведать» (геологам, осмелившимся утверждать, что в СССР урана нет).


В сорок шестом году в «Лаборатории номер два» заработал первый в Советском Союзе исследовательский ядерный реактор, и уже строились заводы для производства и выделения плутония. Создавалась и прочая необходимая инфраструктура совершенно новой отрасли науки и техники — атомной. И шли потоком и обрабатывались аналитиками ценнейшие разведывательные данные со всего мира.


Весной 1946-го будущий директор ядерного центра Павел Зернов и будущий научный руководитель того же центра Юлий Харитон прибыли в Саров и решили: первая секретная атомная лаборатория будет построена в этом глухом городишке. Госбезопасность быстро и привычно оттяпала у Нижегородской области и Мордовской АССР двести квадратных вёрст земли и столь же стремительно создала здесь закрытую зону с закрытым городом.


Однако порядков, существовавших в многочисленных «шарагах», в Арзамасе-16 не было. Обращённые (и Берия в том числе) чутьём поняли, что в деле создания сверхоружия палку перегибать не стоит. А если не выйдет — расстрелять всегда успеем.


Вариант бомбы был выбран самый простой, — правда, и самый дорогой, — советская «РДС-1» («Россия делает сама») почти точно копировала американского плутониевого «Толстяка», раздавившего своей грузной тушей Нагасаки. Красный Дракон, не отыскав Меча в кишках Коричневого, поскрёб по заокеанским сусекам — и наскрёб. Секретные службы СССР выполнили свою задачу с блеском (не без помощи извне), и важнейшая и тщательно хранимая американцами тайна государственного значения уплыла к самому опасному врагу. Зачем, спрашивается, изобретать велосипед, когда можно…


Но узнать, как сделать — это ещё полдела. Нужны были люди, способные это сделать, — и такие люди в Захваченной стране были. И эти люди, выковывая Дракону Меч Демонов, свято верили в то, что они спасают свою страну.

* * *

29 августа 1949 года на полигоне под Семипалатинском, в спецказемате командного пункта, в десяти километрах от будущего эпицентра взрыва, доложили: «Рубильник цепи подрыва „изделия“ замкнут!». Секунды обратного отсчёта капали, словно капли воды в старинной китайской пытке: «Семь — кап…, шесть — кап…, пять — кап…» — приговорённые, говорят, сходили с ума от этого монотонного капания. Нервы у людей были напряжены так, что казалось — не выдержит бетон перекрытий убежища, растрескается и рассыплется струйками песка. В успехе вообще-то не сомневались, но червячок точил — все прекрасно понимали, что будет, если бомба не сработает: вот тогда-то уж враз припомнят и науку, и идеологию…


Точно при счёте «ноль» вспыхнуло зарево, и из земли выперло красную полусферу, похожую на восходящее солнце. Первенец (на Западе получивший имя «Джо-1» — Иосиф) появился на свет и завопил, заявляя о своём рождении. Царившее в подземном бункере напряжение лопнуло — Берия бросился обнимать Харитона и Курчатова.


Решётчатая металлическая башня, на верхней площадке которой был установлен заряд, попросту испарилась. На месте взрыва осталась гигантская воронка, точнее не воронка даже, а плоское тарелкообразное углубление, широкое и пологое, дно которого сплошь покрывал спёкшийся иссиня-чёрный шлак. Заранее расставленные на определённом удалении от эпицентра образцы военной техники (танки, пушки, самолёты, корабельные конструкции) перекорёжило так, как не привидится и в кошмарном сне; специально выстроенные здания и сооружения смело и разметало до состояния «восстановлению не подлежит».


Известие о том, что Советы успешно испытали свою атомную бомбу (неоспоримые доказательства этого были получены с помощью «летающей лаборатории» на борту самолёта «Б-29» и в результате специальной разведывательно-исследовательской операции под кодовым названием «Вермонт»), ошеломили Вашингтон. «Что же нам теперь делать?» — растерянно спросил Гарри Трумэн.


С 6 августа 1945 года (дата первого боевого применения американского ядерного оружия) до 29 августа 1949 года (дата первого испытания оружия советского) прошло больше четырёх лет. Все эти четыре с лишним года Америка монопольно владела Мечом Демонов, а через пару лет после Хиросимы располагала уже десятками (если не сотнями) готовых к использованию атомных бомб, обеспеченных средствами доставки — тяжёлыми бомбардировщиками.


Уже появилось на свет НАТО, уже прозвучала знаменитая речь Уинстона Черчилля в Фултоне, призывавшего мир к крестовому походу против коммунизма, уже началась «холодная война». Территорию Советского Союза окольцевал плотный пояс военных баз, с которых «Бэ-двадцать девятые» могли достичь любой точки Захваченной страны. Существовали и соответствующие стратегические планы: например, план «Дропшот» — удар шестью атомными бомбами по Ленинграду и восемью — по Москве. Однако планы так и остались только на бумаге — самолёты не взлетели.


Почему? Кроме атомного оружия, подкреплённого мощью стратегической авиации, Страна-между-Океанами располагала полным господством на море — военно-морской флот России в сороковые годы ни в коей мере не мог противостоять огромному американскому флоту, за несколько лет до этого не оставившему даже обломков от куда более сильного (по сравнению с советским) флота Островной Империи. В начале двадцатых, находясь под косвенным воздействием Потока Чёрной Волшбы, страны Запада не поняли, что за зверь ворочается на Востоке (догадались только наиболее прозорливые, вроде того же Черчилля), но в конце сороковых, вдоволь насмотревшись на повадки Красного Дракона…


Монстр уже подмял под себя пол-Европы, уютно расположился в Китае, запустил когти в Корею и во Вьетнам, а носивший очки президент Трумэн оказался к тому же ещё и политически близоруким, безоговорочно поверив своим физикам, считавшим, что для создания атомного оружия Советам потребуется, скорее всего, лет десять?


Или «проклятых империалистов» поразил острый приступ внезапного миролюбия и альтруизма? Или, быть может, «мировой пролетариат грудью встал на защиту первого в мире государства рабочих и крестьян»? Вряд ли… Пилоты американских бомбардировщиков выполнили бы любой приказ командования и сбросили бы бомбы на Москву и Ленинград точно так же, как они сделали это над Японией. Тогда что же?


Хранители не спускали глаз с вошедшей в переходный возраст Юной Расы Носителей Разума Мира Третьей планеты системы Жёлтой звезды. Проявление величия духа русского народа, спасшее его в годы Великой войны, имело и гораздо более серьёзные, далеко идущие последствия. Надежда на Исцеление, появившаяся у Верховной Мудрой, росла и крепла. И Маги Объединения Пяти Доменов отнюдь не намерены были приносить народ Захваченной страны в жертву амбициям Избалованных — тем более, что сами эти амбиции уже вызывали возраставшую тревогу у эсков.

* * *

…Эскадра в составе четырёх крейсеров флота Дальней Разведки галактиан, неся на борту полторы сотни скаутов, ушла в гиперпрыжок к звезде Орета Зет. Мнения членов Совета Правящих сошлись на том, что учитывая достигнутый обитателями Третьей планеты этой звезды уровень технического развития, пора заняться ими всерьёз…


…Дриада по имени Тллеа рассматривала диковинный цветок, выросший прямо из камня. Но мысли Магини занимала отнюдь не минутная забава. Её беспокоило, а правильно ли она поступила, начав Эксперимент? Посев Жизни, Привитие Разума, и тем более Толчок к Трансмутации, да ещё выборочной, — чародейства из разряда тончайших. И опасных… И Звёздная Королева Эн-Риэнанта совсем не придёт в восторг, узнав об этом деянии зелёной эскини. Впрочем, сожалеть в любом случае уже поздно — остаётся только ждать…


…Существа, дремавшие в Коконах — девять Носителей Зла, — шевельнулись. Полковник Эддарис, отбиваясь от синтагм Алых Магов-Воителей, неумолимо сжимавших облавную сферу, сумел улучить момент для того, чтобы послать Зов Пробуждения…


…Пятого марта тысяча девятьсот пятьдесят третьего года в Захваченной стране умер Вождь…


…А дети — Юная Раса Мира Третьей планеты системы Жёлтой звезды — тем временем увлечённо играли в опасные игры…

Хроночасть пятая. На краю бездны

Глава девятая. Игры с огнём

Двигатели гудели ровно, словно в них — в каждом из восьми — сидело по какому-то очень сильному чудищу, волею неведомого чародейства подчинённому человеческой воле. Укрощённые и прирученные монстры соглашались нести громадный двухсотдвадцатитонный самолёт часами, но только при одном-единственном условии: чудовищ следовало своевременно и досыта кормить. А аппетитом эти крошки обладали отменным…


Командир бросил быстрый взгляд на пульт управления. Привычный глаз выхватил из десятков и сотен приборов, кнопок, тумблеров часовой циферблат. Так, половина десятого… И где же эта летающая колымага, «КС-сто тридцать пятый», волокущая в своём раздутом чреве жратву для моторных демонов? Судя по показаниям контрольных приборов, детишки уже просят кашки. Ага, вот и она…


«Б-52 Стратосферная крепость» и авиатанкер медленно сближались, выравнивая скорости и высоту полёта. Видимость была великолепной: ни облачка, ни клочка тумана, который так портит нервы пилотам во время выполнения сложных и ответственных маневров — а дозаправка в воздухе именно к таким и относилась. Далеко внизу, отделённая от серебристого брюха бомбардировщика девятью с лишним километрами прозрачной воздушной пустоты, раскинулась земля. С такой высоты она похожа на лоскутное одеяло, прошитое кое-где голубыми извилистыми ниточками рек. А почти половину видимого пространства заливал ультрамарин Средиземного моря. Красиво…


Командир стратегического бомбардировщика любил свою работу, и не только потому, что за эту работу ему очень хорошо платили. Когда паришь в необъятной небесной сини, и когда лёгкому движению твоих пальцев подчинена поистине дьявольская мощь такого самолёта, поневоле начинаешь ощущать себя чуть-чуть Господом Богом. Отсюда, с высоты, не различить невооружённым глазом даже отдельных домов там, на земле, не то что отдельных людей. Они кажутся тебе ничтожно малыми величинами, букашками, которых можно раздавить ногой — не заметив, что под подошву кто-то попал. Тем более что на борту «пятьдесят второго», ко всему прочему, имеются оч-ч-чень серьёзные игрушки — четыре штуки. И каждая из них — каждая! — способна в мгновение ока превратить весь во-о-он тот рай под крылом в пылающий ад — до самого горизонта.


Конечно, подобные мысли следовало хранить в тайне. Упаси Всевышний сболтнуть хоть что-то в этом духе: дойдёт до военных психологов, и тогда проблемы возникнут автоматически. Весь личный состав, так или иначе имеющий отношение к атомному оружию, — в том числе и экипажи «Б-52», выполняющих боевое патрулирование, — всегда жёстко контролировался. Тесты, проверки на скрытое пристрастие к наркотикам и алкоголю, последствия перенесённых заболеваний (даже вполне безобидных, вроде заурядной простуды), наследственность, сексуальная ориентация, нервные расстройства и стрессы, и прочее, и прочее… Понятное дело, когда парни в военной форме часами летают, сидя своими поджарыми спортивными задницами на мегатоннах, которые запросто могут обернуться мегасмертями, любые неприятные случайности следует исключить (или хотя бы свести к безопасному минимуму). Страшно даже подумать, что произойдёт, если какой-нибудь кретин, вообразивший себя карающей десницей Господней…


И всё-таки такие мысли грели (да ещё как грели!). Сладко ощущать подвластную тебе всеразрушающую мощь, которая и не снилась всяким там великим завоевателям минувших веков. Ради одного этого стоит летать, а если ещё учесть и многие другие сопутствующие обстоятельства (хотя бы ту же солидную заработную плату или раннюю пенсию по выслуге лет и налётанным часам — а полёты на боевое патрулирование учитываются особо). В своём же психическом здоровье командир был уверен — в манию его тайное самолюбование не перейдёт. Так почему бы ни потешить своё капризное «Я» осознанием собственного величия (пусть даже кратковременного)?


В конце концов, понимание личной значимости всегда было для человека такой же важной категорией, как и пришедшие от лохматых первобытных предков прочие потребности вроде еды или сексуальной удовлетворённости. В этом старик Дейл прав[28] (командиру стратегического «Б-52» по роду деятельности не требовалось знание трудов Карнеги, но, в отличие от большинства своих коллег по лётному ремеслу, этот пилот читал и ещё кое-что кроме уставов, наставлений и инструкций — что совсем не мешало ему быть на хорошем счету).


Возможно, любовью к небу и желанием стать военным лётчиком командир в какой-то мере был обязан своему отцу. Тот во время Второй Мировой войны летал на «доунтлессах» и «хеллдайверах» над Тихим океаном, топил японские корабли, отправляя их команды на корм рыбам. Мальчишка заслушивался рассказами отца о пылающих авианосцах, о плотных завесах зенитного огня, о лётчиках-камикадзе, взрывавшихся вместе со своими самолётами на палубах американских кораблей. И ещё отец завидовал — и не скрывал этого — тем парням, которые вели «Б-29 Сверхкрепость» к Хиросиме. Знал бы папаша, сколько Хиросим кроется в стальных цилиндрах, которые таскает в небе над Европой его отпрыск! Но ветерану не повезло — выжив среди вихря снарядов зениток и смертельной паутины пулемётных трасс истребителей «зеро», он разбился всмятку в тривиальной автомобильной катастрофе, которую сам же и устроил. Любил старик скорость…


Мысли командира текли ровно и спокойно, фоном, не мешая привычной работе, в нужный момент прячась в тень и освобождая мозг для принятия решения. А момент этот уже приближался — крылатая сигара заправщика перестала перемещаться относительно бомбардировщика, расположившись впереди него и чуть выше. Оба самолёта летели с одинаковой скоростью шестьсот километров в час и по отношению друг к другу стали теперь неподвижны. Пора.


Хищное перемигивание сигнальных лампочек на пульте говорило посвященному многое. Командир действовал быстро, чётко и правильно, с высоким профессионализмом опытного человека, выполняющего привычную и нравящуюся ему работу. В своём экипаже командир также был уверен. Они налетали вместе сотни часов, и пилот знал — парни не подведут.


Летающая цистерна «КС-135» выплюнула шланг, который гибкой подрагивающей змеёй потянулся к телу «стратофорта». До разъёма пятьдесят метров… Тридцать пять… Двадцать… Десять… Контакт!


Шланг вошёл в приёмное гнездо и зафиксировался. Полдела сделано, теперь по этой кишке-пуповине насосы заправщика погонят в утробу «Б-52» топливо — пищу для прожорливых ртов реактивных моторов. Бортовые приборы бесстрастно зафиксировали дату и время: понедельник, 17 января 1966 года, 09.52.


Надсадного жужжания насосов авиатанкера слышно не было — его глушили расстояние, звукоизоляция обоих самолётов и урчание двигателей. Только пульсирование шланга, прогоняющего через себя галлоны керосина, да медленно ползущие стрелки указателей говорили о том, что заправка началась и идёт полным ходом. Нормально идёт…


Командиру бомбардировщика вспомнилось шутливое высказывание бортмеханика, весельчака и балагура: «Чем отличается заправка самолёта в воздухе от заправки автомобиля на бензоколонке? Да только тем, что лётчик, в отличие от водителя, не глушит мотор!»


На секунду командир оторвал взгляд от приборной доски и взглянул через панорамное остекление пилотской кабины в бездонную небесную синь, перетекающую там, внизу, в лазурь моря, очерченную дугой побережья Испании. И в это время в привычное глазу освещение пилотского отсека плеснуло багровым. А потом по ушам ударил звук.


На огромном косом крыле стратегического бомбардировщика «Б-52 Стратофортресс» вместо одного из двигателей вспух огненный шар. Самолёт вздрогнул, на панелях заметались стрелки приборов и замигали красным злые глазки лампочек тревожной сигнализации; и по плоскости хищными змеями поползли-потекли жадные пламенные языки. Огонь стремительно выплеснулся вверх, в мгновение ока превратив заправочный шланг в пылающую нить, и вцепился в «летающую цистерну» беспощадными жгучими клыками.


— Покинуть борт! — выкрикнул командир в переговорник ларингофона, одновременно откидывая предохранительную крышку с кнопки аварийного сброса боезапаса. «Господи боже мой, — искрой метнулось у него в сознании, — четыре водородные бомбы!».[29]


Кнопка вжалась под пальцем легко и до упора.


Несколькими секундами позже, падая вниз и сжав вытяжное кольцо парашюта, пилот патрульного бомбардировщика, выполнявшего стандартный вылет, предусмотренный стратегической доктриной Запада, увидел, как его самолёт взорвался и превратился в грандиозный и жуткий фейерверк. И среди стекающих струй огненного дождя один за другим распускались серовато-белые цветы парашютных куполов.[30]


Земля приближалась плавно и медленно, словно подставляя ласковые ладони своим озорным ребятишкам, слишком увлёкшимся опасными играми. Раскачиваясь на стропах, командир искал среди парашютов лётчиков другие, более крупные купола, несшие к земле другой, гораздо более тяжёлый и гораздо более опасный груз. Пилот увидел только два таких купола, и ему показалось, что все его внутренности мгновенно заледенели. Два, всего лишь два, а не четыре! А это значит, что два парашюта либо не раскрылись, либо лопнули стропы, либо купола сгорели — огня с неба падало предостаточно. И поэтому каждый следующий миг может стать последним мигом, и мягкий солнечный свет мгновенно может смениться другим, слепящим и беспощадным убийственным светом смертоносного рукотворного солнца.


Успокаивало одно — почувствовать человек ничего не успеет: он сгорит молниеносно, как вспыхнувший порошок магния, сгорит быстрее, чем нервные окончания успеют передать в мозг сигнал о боли. Слабое, но всё-таки утешение…


Именно потому командир не испытал ужаса, когда увидел выросший на земле багрово-чёрный гриб — настоящий взрыв органы чувств и сознание не отметили бы. Понимание пришло секундой позже — это взорвался рухнувший на берег заправщик (всего-то!). А вот ему, похоже, придётся купаться — ветер сносит парашют в сторону моря. Хотя следует признать, что водная купель всё-таки несколько приятнее купели огненной, тем более термоядерной. Вода в Средиземном море тёплая, погода прекрасная, акул здесь не водится, да и у берега наверняка крутятся десятки рыболовных судёнышек. Вот, кстати, и одна из таких посудин — чуть ли не под самыми его ногами. Если постараться, то можно сесть к ней прямо на палубу. Хотя нет, в море плюхнуться безопаснее — глупо вывихнуть ногу или сломать ребро после того, как ты благополучно выпрыгнул из взрывающегося бомбардировщика и пролетел по небу пять с лишним миль…


Капитан el barco de pesca[31] Франсиско Симо наблюдал весь впечатляющий спектакль из первого, так сказать, ряда. Он видел расплывшуюся в небе огнистую кляксу, расплескавшую во все стороны горящие брызги, словно карнавальная шутиха, и слышал рокот взрыва. Но, конечно, рыбак из маленького городка, скорее даже деревушки Паломарес и помыслить не мог, что за птичка такая подпалила себе пёрышки над их голубятней,[32] и что за червячка она несла в своём клювике.


Утро было обычнейшим, утро понедельника, который всегда и везде по праву считается днём тяжёлым. Франсиско пришлось затратить некоторые усилия, чтобы вернуть к реальности Гонсалеса, который явно мучился от последствий передозировки того, что он принял вчера на грудь в одной из bodegas[33]; а красавчику Мигелю даже пришлось слегка дать по шее, дабы согнать с его лица осоловело-мечтательное выражение, несомненно навеянное воспоминаниями о какой-нибудь очередной пылкой chica[34], с которой Мигель провёл воскресный вечер и последовавшую за этим вечером ночь.


А рыба — она, рыба, ждать не будет. На утреннем лове время дорого, надо успеть наполнить трюм живым трепещущим серебром, которое затем превратится в приятное для глаза посверкивание монет. Деньги первичны, а удовольствия вторичны: Франсиско давно усвоил эту нехитрую жизненную философию и строго ей следовал.


Однако сейчас он поневоле отвлёкся — ему не часто доводилось наблюдать воочию впечатляющее зрелище авиакатастрофы (если быть совсем уж точным, то никогда ещё не доводилось). Капитан Симо внимательно следил за опускающимися с небес куполами парашютов, особенно за теми, которые явно сносило в море. До берега около пяти миль, и лётчикам будет несколько затруднительно добраться туда вплавь.


Но первым — всего в какой-нибудь сотне метров от борта — приводнился не человек. Под огромным серым куполом висел металлический цилиндр длиной несколько метров и весом (на глаз) несколько тонн — парашют этот снижался гораздо быстрее других.


Капитан изумлённо проводил взглядом затонувший предмет, утянувший за собой в глубину без видимого сопротивления весь парашют, и по многолетней привычке ориентироваться в море запомнил место падения странного груза. Потом он развернул свою маленькую шхуну и направился туда, где снижались три других парашютных купола. Эти купола несли к поверхности моря людей — фигуры их уже ясно различались в прозрачном и чистом воздухе, — а потерпевших по всем человеческим и божьим законам положено спасать.

* * *

Из четырёх Н-бомб, аварийно сброшенных с борта горевшего «Б-52», до земли безопасно — на парашютах — долетели две. Погружение одной из них в пучину моря наблюдал капитан Симо, вторая шмякнулась на помидорные грядки, и просторный шёлк парашютного купола укутал громоздкий металлический цилиндр. Но две другие врезались в землю на огромной скорости, набранной за счёт ускорения свободного падения.


Инициирующие заряды обычного взрывчатого вещества — тротила, предназначенные для мгновенного сближения разделённых частей обогащённого урана-235 и оружейного плутония-239 в общую массу, превышающую критическую, сдетонировали от силы удара, взорвались, но… Атомного взрыва, чудовищная температура которого в свою очередь запустила бы неуправляемую реакцию термоядерного синтеза — водородный взрыв, не произошло. Сдвигающие заряды-детонаторы активировались-сработали не синхронно, и в результате ядерную взрывчатку разметало-распылило окрест вместо того, чтобы сжать её в дьявольский шар — в эмбрион ядерного пекла. Потом, правда, американцам пришлось вывезти из Испании полторы тысячи тонн заражённой почвы и злосчастных помидоров, но это уже мелочи по сравнению с тем, что могло случиться.


…Эскадра из восемнадцати кораблей под командованием контр-адмирала Уильяма Гэста, заместителя командующего ударными силами флота в Южной Европе, почти три месяца утюжила море у берегов Испании. Сто тридцать военных аквалангистов и новейшее оборудование для подводных работ — батискафы «Триест-II» и «Дип Джип» и специальные аппараты «Кабмарин», «Элвин» и «Алюминаут» — добросовестно и упорно процеживали воду и шарили по дну. На свет божий извлекли несколько сотен обломков весом от фунта до десяти тонн, но желанной бомбы — той самой, четвёртой, — среди них не было. И только когда военные наконец-то вняли настойчивым свидетельским показаниям капитана Симо, который точно запомнил место падения в море серого парашюта, фортуна им улыбнулась.


«Элвин» обнаружил опасную игрушку 15 марта 1966 года. Через восемьдесят минут после погружения, когда «Элвин», следуя изгибами крутого каньона, достиг глубины 777 метров, экипаж аппарата увидел в иллюминатор парашют водородной бомбы, накрывший собой зловещий трёхсполовинойметровый цилиндр диаметром в двадцать четыре дюйма.


Люди, увидевшие «Роберта» (такое кодовое название присвоили объекту поиска) глазами телекамер, молчали. Криков восторга не было, поскольку бомба покоилась в донном иле на склоне подводного ущелья, в опасной близости к краю недоступной расщелины. Если она туда соскользнёт…


Были многократные попытки «Элвина» и «Алюминаута» зацепить парашютные стропы тросами с корабля, и после каждой такой попытки упрямая бомба всё ближе пододвигалась к обрыву. Через трое суток эти потуги прекратили.


Потом пришёл четырёхдневный шторм, и корабли качались на волнах, ожидая у моря погоды.


Со второго захода «Элвин», промаявшись сутки, зацепил всё-таки блудное дитятко якорем. Спасательное судно «Хойст» начало подъём, но через какую-то сотню метров вверх по склону подводной горы нейлоновый трос перетёрся об острую лапу якоря и оборвался. «Роберт» закувыркался вниз по направлению к расщелине и глубоко зарылся в донный ил.


Новое свидание — после очередного шторма — состоялось уже на глубине в 870 метров. К счастью, к парашюту успели прикрепить маяк-ответчик, и «Алюминаут» относительно легко нашёл бомбу по его сигналам. И снова начались старания зацепить «Роберта» за сбрую.


Большинство из занятых в поисково-спасательной операции людей уже свыклись с мыслью, что они имеют дело с чудовищно опасной штукой, пребывающей в безопасном состоянии. Сыграли свою роль разъяснения специалистов, в один голос твердивших, что бомба абсолютно инертна, что взрыва произойти не может в принципе, и что все усилия предпринимаются только лишь для того, чтобы не оставлять на морском дне железяку с радиоактивной начинкой, каковая представляет собой угрозу для окружающей среды гораздо большую, нежели нефть с танкера «Торри Каньон», севшего на рифы Семь Камней и загадившего в результате многочисленные пляжи Франции и Англии.


И только очень немногие из посвящённых понимали, что везение, имевшее место в случае с двумя разрушившимися бомбами, может и не повториться.


Однако судьба хранила благосклонность. Бомба не рухнула в подводную пропасть и не напоролась там на ждущий каменный клык, контакта с которым было бы вполне достаточно для того, чтобы дремлющая в стальном цилиндре испепеляющая дьявольская Сила проснулась. В конце концов гирлянду «бомба-парашют-подводный аппарат» извлекли из тёмной глубины, и тогда люди (особенно те, которые знали) вздохнули с облегчением: можно ставить точку.


Утром 7 апреля пролежавшую на дне 79 суток 22 часа 23 минуты Н-бомбу вытащили и ещё через 1 час 29 минут обезвредили. Паломаресский инцидент завершился благополучно. Восемьдесят четыре миллиона долларов (стоимость самой дорогостоящей подводной спасательной операции XX века) — это не слишком высокая цена за невоплотившийся термоядерный кошмар.


А через два года и четыре дня, 21 января 1968, другой «Б-52 Стратофортресс» загорелся в воздухе над Гренландией, недалеко от Туле. Экипаж покинул самолёт, который ударился о лёд с большой скоростью и взорвался. Произошла детонация взрывчатого вещества в четырёх водородных бомбах, находившихся на борту: снова несинхронная детонация. Плутоний распылился на значительной площади ледяной поверхности, но поскольку помидоры в Гренландии не растут, а общественное мнение эскимосов можно не принимать в расчёт, то на сей раз глыбы радиоактивного льда с самого большого в мире острова не вывозили.


Детишки продолжали с упоением играть с огнём. Если самопал-поджига в мальчишеских руках способен в худшем случае оставить изобретателя без глаз, то игры с чудо-оружием, способным обратить в дымящиеся руины весь дом, населённый многими семьями, требуют неусыпного внимания взрослых. Но вся беда в том, что эти самые взрослые — пусть даже очень трепетно относящиеся к своим воспитательским функциям — иногда в суматохе иных дел могут отвлечься и прозевать критическую ситуацию…

* * *

Джеймс с такой силой опустил увесистый гранёный стакан на стойку, что Дэвид всерьёз забеспокоился за её сохранность. И за пальцы Джеймса — парень он крепкий, и стекло запросто может хрустнуть в его лапе. Вообще-то потемневшее от времени и от бесчисленного количества пролитого на неё за долгие годы существования бара спиртного деревянное (под старину, под легендарные времена покорения Дикого Запада) покрытие стойки видало виды: в неё бились и кулаками, и головами (бывало, что и рукоятками «магнумов»). И всё-таки…


Интересно, почему власти терпят заведение со столь сомнительной репутацией здесь, в Норфолке, совсем недалеко от пирсов, возле которых дремлют громады атомных субмарин и авианосцев Атлантического флота Соединённых Штатов Америки? Ведь тут случаются и драки (почти ежевечерне), и поножовщина, и даже перестрелки. А уж о том, чтобы прикупить травки или там порошка… По углам за полутёмными столиками скучают шлюхи, раскрашенные, как индейцы-сиу на тропе войны, и вертлявые женоподобные мальчики с подведёнными глазками и жеманными манерами — удовольствия на любой вкус. Сейчас ещё рановато, час проституток обоего пола придёт позже, но они уже все в полной боевой готовности, как истребители-перехватчики «Томкэт» во время воздушного патрулирования.


А может, потому и терпят, что людям в военной форме, по роду работы постоянно общающимся со всевозможными изощрёнными смертоубийственными приспособлениями и слишком хорошо представляющими себе всю хрупкость человеческой жизни, просто необходимо время от времени сбрасывать накопившееся нервное напряжение. Разрядка им требуется, причём разрядка на грани риска этой самой жизнью. А то как бы чего не вышло…


Вон, даже обыватели, тихо-мирно протирающие штаны в банках и офисах и надёжно защищённые от превратностей судьбы уютной скорлупой прекрасно организованной социальной системы (важно занять в этой системе соответствующее способностям место) сытого (пожалуй, чересчур сытого) общества всеобщего процветания и благоденствия, и те обожают кровавые боевики, фильмы ужасов и фильмы-катастрофы. Нервишки желают щекотки! Так что эту грязную забегаловку можно с полным правом отнести к категории лечебно-терапевтических учреждений…


— Я рассказал тебе чистую правду, Дэйв, — хриплый шёпот Джеймса вернул журналиста Дэвида Келли к действительности и оторвал от размышлений на социально-философские темы, — почему ты мне не веришь? Она была живая — стоило мне протянуть руку, и я мог бы до неё дотронуться… Но при этом…


— Ну с чего ты взял, дружище, что я тебе не верю? — Дэвид успокаивающе положил руку на плечо приятелю. — Просто твоя история настолько необычна, что…


— Fuck! — дернулся тот, сбрасывая руку Келли. — Если бы ты был там, в хранилище… Ну неужели ты — ты, с которым я знаюсь столько лет, — решил, что у меня вывих мозга?


Да, они знали друг друга давно — ещё со времён Ноева ковчега, как иногда шутили оба. Они вместе учились в школе в Пенсильвании, вместе её закончили, были студентами одного и того же университета. Играли в бейсбол в одной команде, танцевали на молодёжных вечеринках, вместе ухлёстывали за девчонками, причём предпочтение отдавалось паре подружек. Их пути разошлись уже потом — Келли с головой окунулся в журналистику, а Джеймс Эшвуд нежданно-негаданно отправился служить в военно-морской флот.


«Ну бакалавр, ну и что из этого? — объяснял Джеймс другу. — Ну не лежит у меня душа к размеренности и стереотипности: карьера, накопление сбережений, дом в кредит, машина в кредит, жена, дети, пересуды с соседями, корпоративные party с коллегами по фирме, отпуск на Великих озёрах, страховки, трепетная забота о здоровье, диета, борьба с избыточным весом, осторожное отношение к случайным связям из-за боязни заразиться СПИДом или из опасения быть обвинённым в сексуальных домогательствах, выборы мэра и телевизор по вечерам! Тьфу, тоска зелёная! Тебе охота рыться в грязном белье и гоняться за сенсациями для пускающих слюну любителей сплетен, а мне это не по нутру! И потом, война и военная служба — это удел настоящих парней!


Мы зажирели, забыли, как наши предки отстреливали краснокожих там, где теперь города и диснейленды; как наши деды драли задницу самураям; как наши отцы били морду красным везде, где те осмеливались высунуть нос… А мир этот — он ведь ничего не забывает. Он глядит на нас, на американцев, завистливо и неласково, и только и ждёт случая укусить. Так что я иду на флот, Дэйв».


Они продолжали дружить, и время от времени встречались, хотя встречи эти были редкими: Дэвид Келли мотался по стране и по всему миру, подгоняемый жаждой высоких гонораров и желанием прославиться, а Джеймс Эшвуд служил на ударном авианосце «Эйзенхауэр» и по полгода находился далеко от американских берегов. Дэйв не знал точно, чем именно занимается его приятель на корабле, — Джей рассказывал, но Келли не очень его понял. Что-то связанное с вооружением — бомбы, ракеты, прочие милые игрушки: их получение, хранение, консервация-расконсервация, подготовка к боевому использованию, меры безопасности. Друзья общались заочно — в век Интернета и мобильной связи это особой сложности не представляло — и старались по мере возможности видеться. Их почему-то тянуло друг к другу, хотя слово «дружба» не очень-то вязалось с прагматичными годами конца второго и начала третьего тысячелетия от Рождества Христова.


С началом военных действий — а «Эйзенхауэр» отправился в Персидский залив задолго до этого, едва в воздухе запахло порохом, и в речах политиков замелькали словосочетания «диктаторский режим» и «Шок и трепет», — общение это сделалось подцензурным. Поэтому Дэвид Келли с нетерпением ждал возможности встретиться с Джеймсом Эшвудом и поболтать с ним с глазу на глаз. Сам