Book: Черный крест. 13 страшных медицинских историй



Черный крест. 13 страшных медицинских историй

Андрей Левонович Шляхов

Черный крест. 13 страшных медицинских историй

Черный крест. 13 страшных медицинских историй

Название: Черный крест. 13 страшных медицинских историй

Автор: Андрей Шляхов

Издательство: АСТ, Астрель, ВКТ

Год: 2011

Кол-во страниц: 352

Формат: fb2

Аннотация

Все описанное в этой книге – правда и действительно происходило в реальности. Тем страшнее читать жуткие подробности из жизни врачей. Маргинально криминальный сборник о самых интригующих, кровавых и жутких случаях в медицине, врачебных ошибках, маньяках хирургах и странных психиатрах, написанный бывшим врачом, который уже не боится мести коллег.

«Если вы уверены, что под белым халатом спасителя не может скрываться черная душа убийцы, то немедленно закройте эту книгу и оставайтесь при своих заблуждениях. Не исключено, что вам удастся пронести эти заблуждения через всю жизнь. А может и не удастся… Правда жизни страшнее любых догадок. Вас не ужасает обыденность зла? Вам хочется увидеть изнанку медицинского мира? Вам и вправду нестрашно? Тогда у вас есть шансы понравиться этой книге, потому что она написана для вас! Черный крест – это тень, отбрасываемая красным крестом. И да минует нас участь сия…»

Андрей Шляхов

Черный крест

13 Страшных

медицинских историй

Портрет готов. Карандаши бросая,

Прошу за грубость мне не делать сцен:

Когда свинью рисуешь у сарая –

На полотне не выйдет belle Helene.

Саша Черный, «Пошлость»

Исключения не только подтверждают правило,

но и прекрасно его иллюстрируют.

Андрей Шляхов

Знающие не должны молчать вечно.

Лао Цзы, из неопубликованного,

лежавшего на четвертой телеге

История первая

Маленькая ночная серенада

Гамлет:

Мне этого и враг ваш не сказал бы,

И слух мой не насилуйте и вы,

Чтоб он поверил вашему извету

На самого себя.

– На сегодня все, – объявил старший врач. – Отработавшим счастливо отдохнуть, заступившим – счастливо отработать. Маркел Викторович, зайдите ко мне.

Из новой смены к концу «пятиминутки», по обыкновению растянувшейся на полчаса, уже никого не осталось – разъехались по вызовам.

– Уже иду, – буркнул Маркел, привычно не ожидавший от «персональной аудиенции» ничего хорошего.

По выражению лица старшего врача (если круглую самодовольную, вечно лоснящуюся рожу можно назвать лицом) было заметно, что предстоящий разговор не сулит ему ничего приятного. «Волнуешься, – не без гордой радости подумал Маркел. – Оно и верно – к опытным сотрудникам придираться – это не Сонечку по коленкам гладить».

Маркел работал на подстанции уже семнадцатый год. Пережил нескольких заведующих и старших врачей, а одного из заведующих даже выжил – не выдержав постоянной (и обоснованной, заметьте – обоснованной, ведь все знают, что Дисов зря языком трепать не станет) критики, тот свалил на Центр.

– Что, опять какой-то халдей жалобу накатал? – спросил с порога Маркел.

Дверь кабинета намеренно не закрыл – пусть вся подстанция слышит, как Дисов и без свидетелей держит себя с начальством.

«Запомни, сынок, мало уметь себя поставить, надо еще и других постоянно ставить на место», – учил отец. Маркел запомнил.

– Закройте дверь и присаживайтесь. – Старший врач сдвинул на переносице белесые брови и слегка раздул щеки, имитируя начальственный гнев. За привычку раздувать щеки старший врач получил прозвище «Пузырь», и вся подстанция за глаза называла его только так.

Маркел неторопливо закрыл дверь и так же неторопливо сел на стул, всем своим видом выражая презрение к собеседнику. Презрение, на взгляд Маркела, было обоснованным: когда-то, лет семь тому назад, именно под его началом нынешний старший врач делал свои первые шаги на «скорой». И звали его тогда не Константин Павлович, а Костя, и бровки он не хмурил, и щечки раздувать еще не умел. Он тогда вообще ничего не умел, кроме как кардиограф за Маркелом таскать и преданно заглядывать в его глаза. А теперь вот – человеком стал, категорию получил и в старшие врачи выбился. Холуй хренов...

– Насколько мне известно, халдеи давно вымерли и вряд ли способны написать на вас жалобу, Маркел Викторович, – «блеснул» своей эрудицией старший врач. – А вот наши сограждане нередко на вас жалуются. Да и иностранцы тоже...

– А на кого им еще жаловаться? – вызывающе прищурился Маркел. – На вас? Так вы же по вызовам не ездите, в кабинетике сидите, повышенный оклад вырабатываете...

Хорошо, когда позиции твои крепки и ты можешь позволить себе не лебезить перед начальством, а резать ему в глаза правду-матку и вообще – держаться независимо. Такими сотрудниками, как доктор Дисов, не бросаются. Грамотный врач, учился в Москве, а не в какой-то там Тьмутаракани. Почти двадцать лет «колесного» стажа, и ни одного прогула, да что там прогула – ни одного опоздания за все это время! К тому же Маркел никогда не позволял себе работать, будучи «под мухой» – нелепая гибель отца, утонувшего пьяным во время рыбалки, вызвала у Маркела стойкую неприязнь к спиртному. Даже в летнюю жару он предпочитал пиву квас или зеленый чай. Другого такого толкового, организованного, непьющего и согласного неделями работать в одиночку, без фельдшера, врача-скоропомощника не найти! Уж в чем-чем, а в этом Маркел был уверен твердо.

Старший врач предпочел не развивать тему жалоб. Молча порылся в стопке ксерокопий «спорных» карт вызова, лежащих перед ним, и, вытащив одну, перешел к делу.

– Семнадцатого числа в час сорок две вы выехали на вызов к больной Бутурлиной Вере Васильевне по адресу Актюбинская семнадцать...

– Семьдесят два года, плохо с сердцем, – перебил Маркел, давая понять, что прекрасно помнит гражданку Бутурлину. Еще бы не помнить... Занятная была старушенция.

– Жалобы на приступообразную жгучую боль за грудиной, иррадирующую в левую руку и левую лопатку. – Почерк у Маркела был четкий, совсем не «врачебный» и потому читался легко. – Приступы участились в течение недели. Ухудшение состояния связывает со стрессом, вызванным ссорой с племянницей...

Племянница, как сообщила Маркелу сама Вера Васильевна, не стеснялась заявлять во всеуслышание о том, что «старая кошелка слишком уж зажилась». Еще одно подтверждение того, что все зло на этом свете в первую очередь проистекает от родственников. Маркел давно в этом убедился на собственной шкуре.

– Осмотр... Кожные покровы бледные, холодные на ощупь...

– Константин Павлович, – снова перебил Маркел, – карту мне зачитывать не надо, я прекрасно помню этот вызов. Скажите, что там не так, или я пошел. У вас сейчас рабочее время, а у меня личное.

– Вы предлагали ей госпитализацию?

– Предлагал, в карте об этом написано, там же и роспись в отказе.

– А почему она отказалась? Ей же было плохо.

– Ну, почему... – Маркел пожал плечами. – В наши кузницы здоровья людям и днем ехать не охота, а тут ночь. Собраться надо, морально подготовиться, соседке ключи оставить, чтобы цветы поливала, и вообще...

– А об инфаркте вы подумали?

– На пленке не было острых изменений. По сравнению с теми, что лежали у больной дома, – без динамики.

– Но тем не менее вы предложили госпитализацию, так?

– Предложил. А разве мы госпитализируем «сердечников» только в случае острого инфаркта? Пожилая женщина, хроник, живет одна, состояние ухудшилось, – как не предложить ей госпитализацию?

– Вы разъяснили ей?..

– Костя, – Маркел подался вперед, – ты что, забыл, кто учил тебя правильно предлагать госпитализацию и правильно брать письменные отказы? А?

– Сейчас речь не об этом, – уши старшего врача по цвету стали похожи на кремлевские звезды, – и давайтека без фамильярности, Маркел Викторович. Мы с вами детей не крестили...

– Да я бы с вами в одном поле... как говорится! – вскипел Маркел, но тут же взял себя в руки: – Ладно, не будем отвлекаться. Что, по вашему мнению, Константин Павлович, – ах, сколько неприкрытой иронии и откровенного сарказма было в этих словах! – я сделал не так?

– Формально все так. – Старший врач посмотрел в окно, затянутое пеленой дождя, словно надеясь увидеть там ответы на все вопросы. – Диагноз соответствует жалобам и статусу, терапия и вообще вся тактика соответствуют диагнозу. Но! Есть одно маленькое «но», Маркел Викторович. Был повторный вызов к Бутурлиной в семь утра, поскольку у нас не было ни одной свободной бригады, к Бутурлиной поехали наши коллеги с шестьдесят пятой подстанции. И угодили на констатацию смерти.

– А кто вызывал? – поинтересовался Маркел.

– Родственница. Наверное та самая племянница...

– Вернулась под утро домой и добила старуху.

– Не совсем. Судя по карте, – старший врач выудил из стопки копий еще одну и положил ее ближе к Маркелу, – умерла она еще до прихода племянницы.

– Все там будем – Маркел произнес эти слова совершенно бесстрастно. – Я все никак не пойму – какие ко мне есть вопросы?

– Главный вопрос – почему вы передали «актив»[2]в поликлинику, а не записали его себе? Приехали бы через два часа, оценили бы состояние, глядишь и госпитализировали...

– Почему? – Всплеск негодования заставил Маркела вскочить со стула; старший врач вздрогнул. – Да потому что я не собираюсь грузить самого себя туфтовыми «активами»! И так работаем, не вылезая из машин! Население все увеличивается, а машин больше не становится. Наоборот – их становится меньше! И при таких раскладах я должен брать «активы» на старух со стенокардией?! Вот если бы на пленке был инфаркт и она отказалась от госпитализации, тогда бы я непременно навестил ее спустя два часа! Я могу идти?

– Пожалуйста сядьте и успокойтесь...

– Я спокоен как никогда. – Маркел сел и позволил себе закинуть ногу на ногу. – В отличие от вас...

– Давайте не будем... – поморщился старший врач.

– Не будем, – легко согласился Маркел. – Зачем зря нервы портить? Трудно ведь работать, когда тебя твои же подчиненные не уважают, верно?

– После вас слишком много смертей. – Старший врач счел за благо проигнорировать вопрос Маркела и вернуть беседу в деловое русло. – Если быть точным, то четырнадцать за последние полгода.

– Что ж тут удивительного? – Маркел развел руками. – Людям свойственно умирать, а больным тем более.

Разговор всколыхнул воспоминания. Где-то внутри Маркела, словно насмехаясь над старшим врачом, тихо зазвучала «Маленькая ночная серенада» Моцарта, любимое музыкальное произведение его матери. Матери Маркела, а не Моцарта, разумеется.

Мать была родом с Алтая, из города с чудным названием Камень-на-Оби. Страстная любовь к музыке привела ее в Москву. Девочка из провинции трижды пыталась взять штурмом консерваторию, но все попытки оказались неудачными. Отчаявшись, но по-прежнему не желая расставаться с музыкой, она поступила на хореографический факультет Института культуры и окончила его с отличием. Для чего? Чтобы руководить кружками при гарнизонном Доме офицеров? Хорошая карьера, ничего не скажешь...

– Мечты не сбываются никогда! – часто вздыхала мать.

– А если они сбываются – то никакой радости не приносят, – непременно вставлял свое слово отец. – Я вот с детства мечтал о кругосветном плавании, оттого и в моряки пошел. Так мечта сбылась – трижды проплыл вокруг шарика! Трижды! И что я видел?..

Действительно – что можно увидеть с подводной лодки? Разве что красоты морского дна.

Редкое имя сыну выбрал отец.

– Я – Виктор, победитель, а ты – Маркел, что в переводе с древнеитальянского означает «воинственный», – говорил он, гладя сына по голове шершавой и тяжелой рукой. – Звучит, а? Воин, сын победителя! Это тебе не Иван Иванович Иванов!

Сам бы Маркел предпочел бы имя попроще – Игорь там, или, к примеру, Олег. А то в комплекте с диковинной фамилией редкое имя вечно вызывало у окружающих один и тот же давно набивший оскомину вопрос: «Вы что, болгарин?» И не станешь же объяснять каждому встречному и поперечному, что Маркел – в честь бога войны Марса, а фамилию Дисов, от ДИС – Дорогой Иосиф Сталин, получил в саратовском детдоме подкинутый туда дед. «Я югослав!» – иронизировал Маркел. Любопытные удовлетворялись ответом, хотя такой нации на свете не существовало. Тупой народ, чего с них взять...

– Создается впечатление, что вы то ли несколько оптимистично оцениваете состояние больных, то ли слишком самоуверенны. – Бесцветный, напрочь лишенный интонаций и модуляций (так, наверное разговаривают большие начальники) голос Пузыря совершенно не мешал наслаждаться музыкой. Скорее всего потому, что голос звучал в ушах, а музыка – где-то в душе.

– Вот как? – Маркел изобразил лицом удивление. – А у вас не создается впечатления, что у сотрудника, который работает сутки через двое, да еще и не раз при том выходит на полусутки по просьбе администрации, будет больше смертей, чем у того, кто работает на ставку?

Спорить тут было нечего – Маркел всегда был готов добавить к своим ежемесячным десяти суткам так называемые «полусуточные» дежурства (с восьми до двадцати двух или с девяти до двадцати трех), чтобы как можно меньше бывать дома и как можно реже видеть свою жену, женщину отвратительную во всех отношениях. Давно уже пора было расстаться с ней, но по уму следовало избавиться только от жены, но не от ее двухкомнатной квартиры. Хороший план требовал времени как на разработку, так и на осуществление. Поспешишь – и людей насмешишь, и ни с чем останешься.

На подстанции Маркел объяснял свою безотказность чувством солидарности и корпоративной взаимовыручки. «Да и деньги никогда не бывают лишними», – скромно признавался он...

– Конечно, кто больше работает, у того чаще все случается, – старший врач покивал лысой головой, – но тем не менее ваш показатель существенно отличается от средних данных по подстанции...

Маркел смотрел на старшего врача и молчал, прикидывая, стоит ли доводить Пузыря до истерики или же лучше поскорее уйти. Немного поколебавшись, выбрал второй вариант – сильно хотелось поскорее принять душ, выпить стакан крепчайшего чая и завалиться спать.

– Для начала напишите мне объяснительную по поводу Бутурлиной и впредь будьте осторожны.

Старший врач – должность бумажная, кабинетная. И душа для этого нужна бумажная. Константин Павлович как нельзя лучше подходил для своей должности.

– Повод для объяснительной?

– Недооценка состояния больной, приведшая к ее смерти.

– Но ведь...

– Был? Был. Осматривал? Осматривал. Лечил? Лечил. – Незаметно для себя самого старший врач перешел на «ты». – Умерла? Умерла. Значит – нужна объяснительная.

– Гад ты, оказывается, Костя Федотов! – с чувством сказал Маркел, доставая из нагрудного кармана синей спецодежды ручку.

– Что?! – попробовал возмутиться Пузырь.

Фамилия у него была Филатов, а не Федотов, но это обстоятельство ничего не меняло.

– Позавчера смотрел «Республику „ШКИД“, – дружелюбно пояснил Маркел. – Обожаю этот фильм. Вот и вспомнилось чего-то про Федотова. Не смотрели? Был там такой одноглазый персонаж...

– Пишите, Дисов, и идите отдыхать. – Старший врач положил перед Маркелом чистый лист бумаги и вздохнул, демонстрируя, как ему все это надоело.

«Тяжело? – подумал Маркел. – А тебя сюда за уши никто не тянул!»

Во дворе Маркела поджидал Олег Власов, один из тех немногих сотрудников, с которыми у Маркела сложились хорошие, можно сказать – почти дружеские отношения. Олег приехал в Москву из Вышнего Волочка три года назад, рассудив, что если и выпала такая планида – быть врачом «скорой помощи», то лучше всего быть им там, где за работу хорошо платят. Представляя Олега коллективу, старший врач (тогда еще не Пузырь, а другой), поинтересовался, почему при десятилетнем скоропомощном стаже Олег не имеет врачебной категории.

– Я же не мяса кусок, чтобы непременно иметь категорию, – с ходу отбрил Олег. – Да и потом не собираюсь я унижаться перед всякими уродами ради категории.

«Наш человек!» – решил Маркел и не ошибся. Сам он тоже не имел категории. Не имел по тем же самым причинам, что и Олег, – не хотел ни перед кем унижаться. В первую очередь перед собственным начальством, у которого следовало утвердить аттестационную работу – отчет о работе за последние три года, представляемую на рассмотрение комиссии. И ради чего? Ради каких-то двухсот рублей в месяц? Маркел бы и за четыре тысячи прибавки аттестоваться не стал. И за пять – тоже. Гордость на деньги не разменяешь и радость на них не купишь. Такую, как Маленькая ночная серенада.

Чтобы скоротать время, Олег кокетничал с диспетчером Соней Шейнфельд, обладательницей не только самых красивых коленок на подстанции, но и самого большого бюста. Соня ждала, пока за ней приедет муж, и развлечения ради дразнила Олега.

– Долго тебя Пузырь пузырил, – оживился Олег, завидев Маркела.

– Что ты, Пузыря не знаешь? – махнул рукой Маркел. – Это он с виду пузырь, а астральная его сущность – дятел.

– А у меня какая астральная сущность? – встряла в разговор Соня.

– Телка ты, – ответил Маркел и проследовал мимо онемевшей от возмущения красавицы к своей «девятке».

Соня, как две капли воды похожая на жену Тамару («вымя есть – ума не надо», – квалифицировал таких женщин Маркел), раздражала Маркела немерено. Можно даже сказать – просто бесила. Особенно когда принималась рассуждать о жизни с апломбом гуру или какого-нибудь другого мудреца.



– Слушай, Марк, ты сейчас свободен? – Олег заторопился за Маркелом, оставив Соню ждать мужа в одиночестве. Соня обиженно надула губки и отвернулась.

– А что надо?

– В «Техэнерговидео» съездить.

– Зачем?

– Да вот надумал музыку обновить, – широко улыбнулся Олег и с тихой гордостью добавил: – Что-нибудь приличное взять хочу.

– Бабла срубил? – ощерился Маркел.

Ему не нравились собственные кривые зубы, портящие его суровую мужскую красоту – высокий лоб, прямой нос, чеканный подбородок, и оттого он лишь изредка позволял себе улыбаться.

– Скопил, – вздохнул Олег. – Последний месяц вообще никакой выдался. Да еще за кардиограф вычли.

Кардиограф у Олега украли, пока он с фельдшером сдавал больного в приемное отделение девяносто четвертой больницы. Водитель запер машину и отошел на минуточку в туалет. За время его отсутствия кардиограф исчез. Стоявший в салоне ящик с медикаментами неизвестных воров не соблазнил, видимо, они знали, что все самое ценное врачи фельдшера носят «на себе».

– Лучше бы ты на машину скопил, – поддел Маркел, но, увидев, как на лицо приятеля ложится тень несбывшихся надежд, поспешил сказать: – Садись, отвезу, только с условием – в магазине за все про все не больше получаса. Спать хочется дико.

– Да там с утра за все про все десять минут! – заверил Олег. – А потом до подъезда добросишь – а подниму я сам.

Олег снимал комнату в трешке недалеко от дома, в котором жил Маркел. Крюк получался совсем небольшим – километра в два-три. Опять же, пока Олег будет оформлять свою «музыку», можно затариться продуктами в супермаркете напротив. Тогда вечер можно будет провести дома в тишине и спокойствии – Тамара уехала на пять дней. Сказала, что на дачу к одной из подруг. Какая, впрочем, разница, где она сейчас, главное, что дома ее не будет еще два дня. А там Маркелу выходить на сутки...

Олег не наврал – действительно управился минут за пятнадцать, и совсем скоро Маркел припарковал «девятку» напротив своего подъезда.

Как ни устань, а стоит только добраться до дома, как сил сразу же прибавляется. Пусть и не намного, но прибавляется. Вполне достаточно для того, чтобы не спеша смыть с себя всю грязь (как материальную, так и нематериальную), так же не спеша позавтракать, выпить под второй концерт Гайдна два стакана чаю (виолончель была вторым любимым инструментом Маркела после фортепиано), а затем растянуться на матрасе, укрыться легким, почти невесомым, но очень теплым и уютным пуховым одеялом и заснуть под музыку. Ради таких минут и стоит жить. Ради таких и еще кое-каких. Тех самых моментов, в которых скрыт если не потаенный смысл жизни, то ее сокровенный смак.

Было так приятно проснуться в пустой квартире и знать, что до послезавтра никто не потревожит твоего уединения. Грех было упускать такую возможность расслабиться как следует. Маркел начал готовить вечер грез.

Долго стоял перед стеллажом с дисками, выбирая музыку, пока не отдал предпочтение Фортепианному концерту Грига, которого очень ценил за искренность и за своеобразное изящество, заметное далеко не всем.

После музыки настал черед меню. Что-нибудь легкое и в то же время возбуждающее. Ревизия припасов подсказала верное решение – треска в гранатовом соусе. Готовится несложно, а вкус – тарелку съесть можно. Правда, под рукой не оказалось зерен граната, которыми полагалось украшать готовое блюдо, но этим можно было спокойно пренебречь. Гораздо хуже, если бы не было гранатового сока, филе трески или же пряностей.

Теперь пора было позаботиться о главном – о гвозде программы. Из кладовочки, искусно устроенной в углу коридора еще Тамариным отцом, мастером с завода «Калибр», Маркел достал низенькую двухступенчатую стремянку – при высоте потолков в два метра двадцать сантиметров человеку с ростом метр восемьдесят большей и не требуется. Расставил стремянку в кухне возле мойки, убедился, что занавески полностью закрывают его от взоров любопытных жильцов из дома напротив (если таковые имеются), и влез на нее со столовым ножом в правой руке. Нож был нужен для того, чтобы снять с его помощью решетку, закрывающую вентиляционное отверстие. Дальше просто – сунул в отверстие руку, нащупал справа петлю из лески, потянул за нее и вытащил из щели-кармашка (поистине ювелирная работа, на которую ушло полтора дня кропотливого труда) плоскую черную флэшку. Свое сокровище.

По заведенному ритуалу флэшку полагалось внимательно осмотреть – не подменили ли, хотя кто ее тут может найти, и обнюхать – не оставили ли на ней свой запах чужие руки (обоняние у Маркела было очень острым). Нет, вроде как все нормально. Можно возвращать решетку на место и спускаться.

Пока готовил – держал флэшку в кармане джинсов. Время от времени, словно невзначай, опускал левую руку вниз и через плотную ткань чувствовал тепло, исходящее от сокровища. Душа в предвкушении наслаждения пела так, что никакой музыки не требовалось.

К половине десятого все было готово, осталось только отключить телефоны – обычный и мобильный, выкурить на лестничной площадке сигарету (Маркел хоть и курил, но совершенно не переносил атмосферы «прокуренных» помещений; он и на подстанции никогда не заходил в курилку, предпочитая даже зимой предаваться пороку на улице) и по возвращении в квартиру переодеться в длинный махровый халат чудесного василькового цвета.

– Та-да-да-дам! – возвестил Маркел, входя в большую комнату, служившую одновременно и гостиной, и апартаментами жены Тамары. Девятиметровая спальня считалась комнатой Маркела.

– Та-да-да-дам! – Маркел включил DVD-плеер и вставил в него флэшку.

– Та-да-да-дам! – Он уселся в кресло и взял в каждую руку по пульту.

Раз – и на экране телевизора появилось изображение.

Два – из развешанных по стенам колонок зазвучала любимая серенада. Черед Грига наступит позже, когда от самого свежего впечатления можно будет перейти к предыдущим.

– Ой, лихо мне! – простонала с экрана гражданка Бутурлина Вера Васильевна, пытаясь донести непослушную руку до груди.

Не вышло – секундой позже рука обмякла и упала куда-то вниз. Бутурлина повернула голову набок и протяжно захрипела.

Глаза закатились, и в узкие щелочки были видны только мутно-сероватые белки, очень похожие на бельма. Из угла рта потянулась толстая нить слюны, снятая крупным планом. Качество изображения оставляло желать лучшего, но от «телефонной» камеры требовать большего нельзя. Точно так же, как нельзя возить с собой по вызовам свою «соньку» – сразу же пойдут расспросы, а там и до выводов недалеко. Ну ничего, полупрофессиональная «сонька», даже в бэушном состоянии стоившая Маркелу бешеных денег, непременно дождется своего часа. Уж Тамаркину серенаду он точно будет снимать по высшему классу. Жена как-никак заслужила...

К смерти Маркел относился по-разному. Одно дело – плохая смерть. Гибель отца, медленное угасание матери, убийство на вызове доктора Сальникова, институтского однокашника. Совсем другое дело – смерть хорошая, радостная, это и не смерть вовсе, а серенада, песня освобожденной души.

Впервые Маркел получил удовольствие от чужой кончины на пятом курсе, когда во время операции на желчном пузыре пациентка внезапно скончалась прямо на столе. Забилась в конвульсиях, издала неясный горловой стон (более членораздельным звукам мешала трубка, вставленная в трахею), обмочилась и ушла в мир иной.

За какие-то две минуты студент Дисов совершенно неожиданно для себя испытал небывалое доселе возбуждение и столь же небывалую по силе разрядку.

– Тебе плохо? – участливо поинтересовался кто-то из одногруппников, обернувшись на стон Маркела.

– Живот схватило, – прошептал Маркел и медленно, изо всех сил стараясь удержать ускользающее равновесие, направился к выходу из операционной.

– Чтоб я еще раз взял кого-нибудь на операцию в понедельник! – заорал доцент Абашкин, потрясая в воздухе одетыми в перчатки кулаками. – Черт бы их всех побрал! У-у-у!

Продолжения Маркел уже не слышал. Заперся в туалете и минут пять умывался холодной водой, чтобы прийти в себя. Трусы пришлось выбросить (они промокли настолько, будто в воду упали) и надеть «форменные» хирургические штаны прямо на голое тело. Произошедшее списал на полуторамесячное воздержание и пообещал себе прямо сегодня вечером положить ему конец. Так и сделал. Однако тиская руками обвислые груди очередной безымянной медсестры, охочей до молодого мужского тела, Маркел все вспоминал и вспоминал, как дергалась на столе пациентка с разрезанным чревом (по каким-то показаниям операция была полостной, с разрезом «от бока до бока», а не лапароскопической), пытаясь освободиться от стягивающих ее ремней.

Довспоминался настолько, что довел себя до разрядки в самом начале процесса.

– Учись контролировать себя, – посоветовала разочарованная партнерша, отталкивая от себя Маркела. – А лучше сходи на прижигания.

– Прижигания чего? – пролепетал покрасневший Маркел.

– Семенного бугорка, – снисходительно объяснила медсестра. – Ты же на доктора учишься – должен знать. Эх...

В этом «эх...» было столько презрения, что Маркела передернуло словно от удара током.

– А ты плохо пахнешь и разъелась как свинья, – огрызнулся он. – Весь живот в складках.

– То-то ты только дотронулся и сразу кончил! – парировала медсестра.

Натянув на себя халат, она из любовницы превратилась в официальное лицо.

– Давай вали отсюда! – Грубый тон совсем не походил на недавнее кошачье мурлыканье. – Это, вообще-то, процедурный кабинет, а не бордель!

Маркел вдруг представил, как он берет лежащий на одном из столов резиновый жгут, подходит к хамке, накидывает жгут ей на шею и медленно, с чувством, толком, расстановкой, затягивает его все туже и туже. Жгут, растягиваясь, становится все тоньше и тоньше, впивается в короткую и толстую шею все глубже и глубже, хамка хрипит, размахивает руками...

Додумывать пришлось уже в коридоре, куда его выпихнула медсестра, совершенно не догадывавшаяся о том, какой страшной смертью умирает она сейчас в мыслях своего незадачливого любовника.

Неделю Маркел пытался разобраться в новых ощущениях, даже и не разобраться, а убедить себя в том, что все это пустяки. Детские комплексы плюс нерегулярная половая жизнь, помноженное на богатое воображение. Через неделю устроился на работу в реанимационное отделение «скоропомощной» окраинной больницы.

– Вы же на пятом курсе... – удивилась заведующая реанимацией Ирина Ивановна, плечистая, коротко стриженная дама лет сорока. – Можете работать фельдшером. Зачем вам идти в медсестры, то есть – в медбратья? Да еще в такое тяжелое отделение, как наше.

– Опыта набраться хочу, – пояснил Маркел.

– Правильно мыслите, – похвалила заведующая. Помялась немного и спросила: – Скажите... а вы, наверное, болгарин?

– Русский я, – улыбнулся Маркел. – Из Мурманска.

Традиционная отговорка про югослава здесь была бы не к месту.

Двух месяцев в реанимации хватило для того, чтобы окончательно разобраться в своей сущности. Главное – что? Не врать самому себе, как учил отец. «Всем остальным врать можно и нужно, – говорил он, – но только не ври себе, потому что это приводит к принятию неправильных решений, а неправильные решения, в свою очередь, приводят к неправильным поступкам. Вот я в свое время убедил себя, что быть военным моряком куда лучше, чем торговым, и что же?»

«Чему бывать – того не миновать», – рассудил Маркел и начал осторожно, не торопясь, изучать себя нового. Процесс был захватывающим и крайне интересным, жаль только, что его результатами нельзя было ни с кем поделиться. А так хотелось иметь под рукой хоть одного единомышленника, с которым можно было бы разговаривать обо всем не таясь.

Постепенно определялись предпочтения. Так, например, агонизирующие мужчины сильно Маркела не впечатляли. Разве что интересно – но не более того. Как-то некрасиво умирали мужчины. А вот с женщинами дело обстояло иначе, причем ни возраст, ни внешность существенной роли не играли. Женщины уходили красиво – любо-дорого смотреть! Маркел ощущал импульсы их агонии, ловил, впитывал и наслаждался, наслаждался, наслаждался... Чем короче агония, тем сильнее импульс, тем острее радость. Если агония затягивалась более получаса – весь интерес пропадал, становилось скучно и даже как-то не по себе. Словно обещали большую вкусную шоколадку, а подсунули вместо нее окаменевший леденец, который невозможно ни грызть, ни сосать. Краткость – она не только таланту сестра, но и удовольствию.

В один из дней, когда молодая еще женщина с трансмуральным[3]инфарктом на фоне сахарного диабета вдруг зафибриллировала[4]и никак не хотела откликаться на реанимационные мероприятия, Маркел понял, что о чем-то похожем пытался рассказать великий Моцарт в своей Маленькой ночной серенаде. Догадка была такой восхитительной, что Маркел чуть не задохнулся от счастья. Стоило соединить в себе чарующее зрелище с не менее чарующей мелодией, как исчезли последние сомнения в своей... ненормальности, что ли. И на место никчемным страхам и опасениям пришла уверенность в своей исключительности.

Отныне все радостные события он про себя называл «серенадами».

Набираясь опыта, Маркел научился владеть собой. Владеть настолько, чтобы не приходилось менять нижнее белье после каждой серенады. Разумеется, самоконтроль в определенной мере мешал наслаждению, но зато он способствовал сохранению тайны. Расслабиться можно было позже, уединиться, закрыть глаза – и услужливая память сразу же вытаскивала из своих глубин нужную картину – пожалуйста, наслаждайся сколько влезет.

Пойти дальше и вступить с кем-то из «уходящих» в физический контакт совершенно не тянуло. Разве что хотелось иногда взять умирающую за руку, не более того. Жест этот выглядел совершенно естественным и никакой опасности не представлял. Главное для Маркела было – присутствовать, быть рядом, чтобы уловить ту часть жизненной силы, которая, не будучи востребованной, изливалась в пространство и навсегда растворялась в нем. Ну и конечно же смотреть, даже не смотреть, а наблюдать, подмечая особенности и смакуя их с большим удовольствием.

Отношения с женщинами не шли ни в какое сравнение с серенадами. Не тот интерес, совсем не те впечатления, абсолютно не та радость. Ничего особенного – оно ничего особенного и есть. Однажды Маркел набрался храбрости и предложил одной из своих немногочисленных девиц «внести разнообразие» в их любовные игры.

– Никакого анального секса! – сразу же ответила недалекая дура.

Маркел объяснил, что о подобном он и не помышлял, а хотел просто слегка, самую чуточку придушить, нет – всего лишь изобразить удушение своей партнерши при помощи пояска от ее псевдошелкового и псевдояпонского халатика.

– Будет щекотно – и все, – пообещал он. – Ты только закатывай глаза и хрипи...

Конечно же ничего не вышло. Мало того что она отказалась, так еще и растрепала по всему общежитию, что Маркел пытался трахнуть ее в попу, а когда она гордо отказалась, хотел придушить, чтобы все-таки добиться своего. Сука, настоящая сука, и ничего, кроме суки. Чем больше Маркел узнавал женщин, тем больше он их ненавидел, а чем больше он их ненавидел, тем радостнее было ему смотреть на то, как они уходят в небытие. Если бы не обстоятельства (отсутствие московской прописки и московской квартиры), то он к своей жене Тамаре и близко бы не подошел. Но нужда заставит – и кукарекать начнешь. Для того, чтобы иметь прописку и свой угол в столице, пришлось во время интернатуры приударить за Тамарой и довольно скоро сделать ей предложение. После пяти лет некоего подобия семейной жизни их брак перешел в «полумирное» сосуществование, в котором пребывал до сих пор. Подобная форма бытия устраивала обоих – двухкомнатная квартирка в панельном доме без доплаты разменивалась на две самые паршивые комнаты в каких-нибудь самых неказистых коммуналках. Чем жить бок о бок с посторонними людьми, лучше уж соседствовать со своей законной половиной. Правда, в последнее время Тамара начала сильно раздражать Маркела, вынуждая к активным действиям. Изящный и совершенно безопасный план составился скоро. Оставалось дождаться зимних морозов, когда станет возможно подержать ее несколько дней на балконе в «разобранном на запчасти» и упакованном в пакеты виде. Маркел придерживался мнения, что от трупа лучше избавляться частями и без спешки.

К середине шестого курса он передумал становиться реаниматологом, отдав предпочтение работе на «скорой помощи». «Скорая» сулила массу возможностей, и вдобавок наслаждение на вызове отличалось от такого же в реанимационном зале. Оно было как бы камерным, более интимным, индивидуальным. Сделав свой выбор, Маркел никогда в нем не раскаивался. То что надо, особенно если не возражать против работы в одиночку. В отличие от своих коллег, Маркел спокойно ездил без фельдшера даже ночью. К этому давно привыкли, и стоило только кому-то из фельдшеров заболеть или запить, как старший фельдшер перекраивала график таким образом, чтобы в одиночку работал доктор Дисов. Одни считали, что он делает это из гордыни – смотрите, мол, какой я крутой, другие ставили во главу угла экономические соображения (за работу без фельдшера врачам неплохо доплачивали). Истинной причины, разумеется, никто не знал.



Как наркоману надо постоянно увеличивать дозу, так и эстету требуются все более острые ощущения. На третий, кажется, год работы на «скорой» Маркел вдруг подумал о том, что нельзя всю жизнь жить тем, что соблаговолит подкинуть тебе провидение. Пора уже научиться создавать праздники самому, стать, если можно так выразиться, режиссером-постановщиком собственного удовольствия. Столь выспренний ход мыслей скорее всего был вызван тем, что Маркела осенило в дороге, когда машина «скорой» проезжала мимо Театра эстрады, возвращаясь на подстанцию.

Маркел был не из тех, кто привык откладывать дела в долгий ящик. Да и мысль оказалась настолько привлекательной, что никак не желала улетучиваться – все вертелась и вертелась в голове, вызывая легкую приятную щекотку.

Голова у Маркела всегда соображала хорошо, а уж в исключительных случаях и подавно. Машина еще не успела доехать до подстанции, как был составлен и проверен на слабые места превосходный план, эталон «режиссуры».

Одиноких пенсионерок в Москве много. Почему именно пенсионерок? Да потому что внезапная смерть пожилого человека, страдающего хроническими заболеваниями, ни у кого не вызывает подозрений. Пришло время отдавать концы – ничего не поделаешь. Главное, чтобы на теле не было следов постороннего воздействия. След от иглы не в счет – была «скорая», полечила, полегчало.

Почему одиноких – объяснять не надо. Присутствие посторонних при серенаде исключается. Только режиссер и его «прима».

Чем запускать процесс? Вариантов уйма, да хотя бы новокаинамидом[5]. Если пустить его по вене неразведенным, да быстро, то обвал давления с последующей остановкой сердца не заставит себя ждать. Для надежности можно брать две ампулы. Как раз в «десятку»[6]влезет. Разумеется, новокаинамид должен быть своим, чтобы ничего на подстанции не объяснять и в расходе не отчитываться. Купить его просто, это не реланиум и не промедол. Можно, конечно, посмертно определить его содержание... но кому придет в голову этим заниматься? Наследникам жилплощади? Вот ещё! Главное, чтобы никаких следов насилия на теле не было, тогда милиция составит протокол и отбудет.

Самому смерть не констатировать, ни к чему это. Описывать в карте эффект от терапии и для подстраховки заранее предлагать госпитализацию, причем предлагать так, чтобы пациентка отказалась. «Собирайтесь в больницу! Они хоть в последнее время битком набиты, но лучше в коридоре под наблюдением лежать, чем дома». Или «Состояние у вас стабильное, но вышел новый приказ госпитализировать при ваших жалобах всех, кто старше шестидесяти, вы уж распишитесь, что я вам госпитализацию предлагал». И будет все выглядеть наилучшим, то есть совершено безопасным образом. Комар носа не подточит!

Появление мобильных телефонов со встроенными видеокамерами открыло перед Маркелом новые перспективы. Он в числе первых обзавелся крутым девайсом (на себе нельзя экономить) и начал снимать свои «серенады» для домашнего просмотра. Сейчас на флэшке было записано сорок восемь «короткометражек». Маркел просматривал их не подряд, а выборочно, в соответствии с настроением. После каждой «серенады» делал перерыв – вспоминал смену, в которую был снят «фильм», смаковал детали, сравнивал с другими. Нет, все-таки жаль, что память остается в столь ужасном качестве! Когда же эти умники научатся вставлять в телефоны камеры, ни в чем не уступающие профессиональным? Там, где можно немного притормозить, прогресс несется сломя голову, а там, где следует поторопиться, едва плетется.

В третьем часу ночи Маркел вернул флэшку на ее законное место, перемыл посуду и отправился принимать хвойную ванну. Ванна была неудобной, маленькой, сидеть в ней Маркелу было неловко, и оттого он обычно предпочитал душ, но сейчас это не имело значения. Главное – полностью расслабиться в горячей воде и дышать с детства любимым запахом елок и сосен. Посидишь так полчасика, пока вода не остынет, и чувствуешь себя заново родившимся.

– Как же мне нравится моя работа! – признался Маркел своему отражению в зеркале.

Отражение показало оттопыренный кверху большой палец – молодец, продолжай и дальше в том же духе.

– Спасибо за понимание, дружище, – поблагодарил Маркел.

Отклонение от нормы – разговаривать с самим собой, игнорируя реальных собеседников. А если больше поговорить не с кем, то общение с собой становится не отклонением, а одним из способов психоэмоциональной разрядки.

История вторая

Менялы

Актер-король:

И радость и печаль, бушуя в нас,

Свои решенья губят в тот же час;

Где смех, там плач, – они дружнее всех;

Легко смеется плач и плачет смех.

К своему здоровью Верочка относилась очень внимательно. Так, словно ей было не двадцать пять лет, а втрое больше. Ее забота о себе простиралась куда дальше свежевыжатых соков и спа-процедур: Верочка любила посещать врачей, как по поводу, так и без. Она ни за что бы не призналась себе, что страдает от недостатка внимания, но на самом деле ее бесконечные походы по медицинским центрам провоцировались именно стремлением выговориться и быть выслушанной. Внимательно выслушанной. Верочка обращалась не в обычные поликлиники, а в элитные медицинские центры, и потому общение с докторами приносило ей только позитивные впечатления.

Верочкина жизнь была счастливой, беспроблемной и очень скучной. Родители-алкаши жили далеко от Москвы – за Уралом, там же возле них обретался брат Сережа, к тридцати годам уже имевший две ходки. Московские подруги все как одна оказались завистливыми сучками, не способными спокойно принять Верочкину удачу, и потому отношения с ними были разорваны раз и навсегда. «Удача», а если точнее, то законный Верочкин муж, Георгий Владимирович, некогда известный в криминальных кругах как «Гоша-Болт» (прозвище он получил за свое пристрастие к килограммовым перстням), обращал внимание на жену только тогда, когда ему хотелось секса. Случалось это нечасто, потому что Георгий Владимирович был уже немолод, и к тому же помимо законной супруги дарил своим вниманием двух секретарш и личную массажистку.

Поэтому, если проснувшись утром (а точнее – около полудня), Верочка чувствовала что-то вроде покалывания в пояснице или ломоты в руке, то не спешила отмахнуться – отлежала, мол, а сразу же после завтрака отправлялась на обследование. Доктора Верочку любили. Милая, вежливая, часто дарит «мелкие» презенты стоимостью в две-три сотни евро (дамам духи, джентльменам – выпивку), любит обследоваться и ничем не больна. Каждому бы врачу да по две дюжины таких пациенток!

Само собой – беременность стала для Верочки не простым счастьем, а тройным. Во-первых, у нее будет ребенок, и это здорово. Во-вторых, этот крошечный человечек будет требовать много материнского внимания (даже при двух обещанных Георгием Владимировичем нянях), и о скуке придется забыть надолго, если не навсегда. Ну а в-третьих, рождение наследника или наследницы существенно упрочит ее положение. Перешагнув на шестой десяток, Георгий Владимирович вдруг осознал, что есть у него все, чего только можно желать, начиная с состояния и заканчивая депутатством, и принялся страстно мечтать о наследнике. Или о наследнице. Пол не имел значения, главное – чтобы это была своя, родная кровиночка, которой можно будет оставить все нажитое непосильным трудом.

– Ты мне только роди! – восклицал Георгий Владимирович, поглаживая жену по намечающемуся животу. – А уж я тогда! А там!..

Не в силах выразить свои эмоции словами, он рубил в воздухе короткопалой рукой, и камни на перстнях (хороший вкус хорошим вкусом, а старые привычки старыми привычками) слепили Верочку своим блеском. Верочка млела – судя по всему, благодарность любящего супруга могла оказаться поистине безграничной. Муж освободил беременную жену от нудной обязанности отчитываться в своих тратах («В твоем положении вредно забивать голову всякой херней»), перестал водить домой шумные компании своих «партнеров по жизни» (Верочка прекрасно понимала, насколько велика была эта жертва), приставил к жене медсестру Елену Андреевну, оказавшуюся превосходной собеседницей, и выделил ей одного из своих личных водителей («Ну, прям как от сердца оторвал, Вер»)... Невероятно, но человек, в день свадьбы сказавший жене: «Всю свою родню, дорогая моя, ты оставишь за порогом моего дома», – вдруг сам предложил:

– Может к тебе маму вызвать? Мало ли, может родственная помощь какая нужна?

Услышав это предложение, Верочка опешила настолько, что чуть было не спросила: «Чью маму?» – но вовремя вспомнила, что мать ее мужа уже лет пятнадцать покоится на престижном Троекуровском кладбище. От мысли о том, что сюда, в эти сверкающие хоромы может приехать ее мать, давно забывшая, зачем нужны носовые платки, стаканы или пепельницы, Верочке стало плохо.

– Что с тобой? – всполошился Георгий Владимирович, заметив, как побледнела жена. – Сиди, не шевелись, я сейчас Елену Андреевну позову...

– Не надо Елену Андреевну, – простонала Верочка. – И маму тем более не надо. У меня есть ты – и всё.

От этих слов Георгий Владимирович растаял настолько, что через неделю Верочке пришлось обзаводиться очередной шкатулкой для драгоценностей, четвертой по счету.

Пели в небесах ангелы, радуясь Верочкиному счастью, а силы зла тем временем готовили будущей матери пакость.

– Скрининговый тест позволяет нам оценить вероятность наличия у плода синдрома Дауна...

В своего гинеколога Анну Яковлевну Верочка влюбилась с первого взгляда. Если бы она могла сама выбирать себе маму, то выбрала бы вот такую – седую, ухоженную, подтянутую, с живыми, совсем юными, девичьими глазами и аристократическими манерами.

– Ой! – переполошилась Верочка. – Вы подозреваете у меня...

– Не волнуйтесь, Вера Денисовна, – врач накрыла руку пациентки своей рукой, – в вашем положении беспокойство противопоказано. Я ничего не подозреваю. Скрининговый тест входит в программу обследования, и проходить его вам придется дважды – сейчас и примерно через месяц, на шестнадцатой неделе.

– А что, с одного раза тест не выявляет синдром Дауна? – удивилась Верочка.

– Этот тест не выявляет синдром Дауна у плода, он только оценивает вероятность его наличия. – Анна Яковлевна порылась в ящике стола и протянула Верочке тоненькую брошюрку. – Вот, можете почитать на досуге.

– Спасибо. – Верочка сразу убрала брошюрку в сумку, чтобы ненароком не забыть ее в кабинете.

– Если вероятность оказывается высокой, мы делаем диагностический амниоцентез. – Анна Яковлевна поняла, что говорит слишком заумно и объяснила попроще: – Диагностическую пункцию околоплодных вод и тогда уже получаем окончательный ответ. Да или нет.

– Так, может, лучше сразу?.. – Верочка предпочитала ясность и ради нее была готова пожертвовать какойто толикой своих околоплодных вод.

– Не будем торопиться, Вера Денисовна. – Анна Яковлевна умела улыбаться не только губами, но и глазами, отчего улыбка выходила очень искренней и располагающей. – Вам удобно будет приехать послезавтра к девяти?

– Конечно.

– Сдадите кровь на гормоны, и сделаем УЗИ. Это и есть скрининговый тест. Компьютер объединит результаты обоих исследований и выдаст нам степень риска...

Брошюру Верочка прочла в машине, по дороге домой. Прочла внимательно, вдумчиво, но так ничего и не поняла. Какое-то воротниковое пространство, эстриол и фетопротеин... Только такие умные люди, как Анна Яковлевна, могут разбираться во всей этой муре. Но было ясно, что эти самые скрининговые тесты делаются по уму, а не для того, чтобы раскручивать на бабки богатеньких Буратин. Тут Верочка поймала себя на том, что машинально начала думать словами из лексикона Георгия Владимировича, и немного огорчилась. Так и с языка сорвется, не поймаешь. Предложит Анна Яковлевна: «Вера Денисовна, не хотите ли чаю? Или, может, минералочки?» – а в ответ услышит: «Чайку, если не в падлу». Вот уж позора не оберешься... И вообще, женщинам полагается облагораживать своих мужчин, а не набираться от них всякого бескультурья. И еще Верочка запомнила, что хороший результат тестирования не должен превышать один к двумстам пятидесяти.

Какому-то безбашенному подростку приспичило перебежать Садовое кольцо прямо перед носом Верочкиного «Лексуса». Водитель скрипнул зубами и резко повернул руль вправо. Верочку качнуло, и в этот момент ей показалось, что кто-то легонько стукнул ее в живот изнутри.

– Ой!

– Вам плохо? – всполошился водитель. – Может, остановочку сделаем? Или?..

– Все нормально, – как можно тверже сказала Верочка. – Это я так, от неожиданности.

«Нет, наверное, все-таки ошиблась, – с сожалением подумала она. – Вроде как рано еще ему шевелиться».

Насчет пола ребенка Анна Яковлевна пока ничего не сообщала, но Верочка откуда-то твердо знала, что у нее мальчик, сын, Данилка. Имена наследников были согласованы родителями задолго до того, как Верочка забеременела. Если мальчик – то Даниил, если девочка – то Ксения. Красивые, старинные имена. Классика...

Первый тест выдал результат 1:145. Узнав его, Верочка испугалась настолько, что устроила в кабинете Анны Яковлевны истерику (хорошо хоть – тихую, интеллигентную) со слезами и заламыванием рук. Набежал персонал, Верочку уложили на кушетку, дали ей каких-то успокаивающих капель (от «расслабляющего укольчика» она отказалась наотрез – одни только кровоподтеки от этих уколов), затем Анна Яковлевна включила тихую музыку, похожую на журчание ручья, попросила всех удалиться, а сама села на стул возле Верочки и сказала:

– В первую очередь вам следует успокоиться. Нельзя на каждый пустяк реагировать столь бурно. Пожалейте себя, поберегите свою красоту. У тех, кто часто плачет, раньше появляются морщины.

Сама Анна Яковлевна выглядела так, как будто не плакала ни разу в жизни.

– На результат теста могло повлиять многое... – продолжила она. – Простуда, употребление некоторых пряностей...

– Я не простужалась, – всхлипнула Верочка, – и пряностями не увлекаюсь... разве что кофе с корицей пью... пила, до беременности...

Договорились на том, что Верочка будет умницей и через четыре недели сдаст тест повторно. Анна Яковлевна продержала Верочку у себя почти полтора часа и отпустила, только полностью убедившись в том, что Верочка окончательно успокоилась...

Повторный тест выдал еще более пугающий результат. Один к ста тридцати, ни больше ни меньше. Верочка восприняла это на удивление спокойно. Она уже успела убедить себя в том, что этот тест – полная фигня и неизвестно зачем врачи назначают его аж два раза. Наверно, и впрямь для того, чтобы вытянуть из клиентов побольше денег. На ее вопрос о том, почему же все-таки всем беременным не назначают сразу же диагностическую пункцию, Анна Яковлевна ответила так:

– Амниоцентез, конечно, дает нам много достоверной информации – о поле плода, о его генотипе, о наличии хромосомной патологии... Но это все же инвазивный метод...

– Какой? – переспросила Верочка.

– Метод, при котором что-то извне вторгается в ваше тело. Во время амниоцентеза иглой делают прокол передней брюшной стенки и матки, чтобы забрать несколько миллилитров оклоплодных вод, в которых содержатся клетки плода...

– Это не больно? – Верочка представила себе длинную и толстую иглу, и ей стало не по себе.

– Исследование проводится под местным обезболиванием. Вы, Вера Денисовна, ничего не почувствуете, даже щекотки. Но как и все инвазивные методы, амниоцентез имеет свои осложнения, такие как, например, инфицирование или преждевременное излитие околоплодных вод. Поэтому просто так он не делается, нужны определенные показания...

Анна Яковлевна говорила долго. Объяснила, что осложнения описаны при любой медицинской манипуляции, что в их клинике никаких осложнений при амниоцентезе не бывает, потому что здесь работают лучшие, без преувеличения, кадры отечественной медицины, что Вера Денисовна сама решает, нужен ей амниоцентез или нет, насильно его делать никто не будет.

– А вы советуете? – спросила Верочка.

– Все зависит от вашего... настроя, – мягко сказала Анна Яковлевна. – Если вы намерены рожать во что бы то ни стало и для вас не имеет значения, есть у вашего ребенка синдром Дауна или нет...

– Имеет! – воскликнула Верочка. – Еще как имеет!

– Тогда давайте делать амниоцентез, – заключила Анна Яковлевна.

– Только побыстрее, пожалуйста, – взмолилась Верочка. – А то я вся изведусь.

– Давайте прямо завтра с утра и сделаем, а на послезавтра запланируем консультацию генетика.

Анна Яковлевна заново проговорила все то, что рассказывала Верочке о амниоцентезе, а затем дала ей подписать бланк информированного согласия на эту процедуру.

– Все будет хорошо, – сказала она Верочке на прощание.

Верочке так хотелось верить Анне Яковлевне!..

Исследование клеток плода выявило сорок семь хромосом вместо сорока шести, три из которых относились к двадцать первой «паре». Синдром Дауна.

То, что дела ее плохи, Верочка поняла по виду своего врача. Анна Яковлевна, обычно такая радушная, сегодня держалась сдержанно, даже слегка скованно. Дурную весть сама сообщать не стала – пригласила к себе генетика, а пока он шел, расспрашивала Верочку о самочувствии. Верочка сжалась на краю стула и на вопросы отвечала невразумительно и невпопад. Наконец спустя целую вечность (на самом деле прошло не больше пяти минут) пришел генетик – молодой бородатый брюнет, имени и отчества которого Верочка не запомнила. Сел на свободный стул, раскрыл синюю пластиковую папку и зачитал Верочке неутешительный результат.

– Это точно? – только и спросила Верочка.

– К сожалению – да, – вздохнул генетик.

Подождал, не будет ли еще каких вопросов, переглянулся с Анной Яковлевной и ушел, неслышно притворив за собой дверь.

Верочка «ушла в себя» – спрятала лицо в ладонях и сидела неподвижно. Анна Яковлевна сочла за благо оставить пациентку в покое и застучала пальцами по клавиатуре.

«Все пропало! – вертелось в красивой Верочкиной голове. – Все пропало! Пропало! Все жертвы оказались напрасными! Мама дорогая!»

– Я понимаю ваше состояние, Вера Денисовна. – Выждав с четверть часа, Анна Яковлевна нарушила молчание. – Тяжело, конечно, но вы еще так молоды. Беременность мы прервем на днях, и скоро вы забудете ее как страшный сон. А в следующий раз вы непременно родите здорового красивого малыша. То, что произошло с вами сейчас, это всего лишь несчастливое стечение обстоятельств, игра случая. Это ни в коей мере не означает, что и в следующий раз у вашего... плода обнаружится лишняя хромосома. Напротив, вы же, наверное, знаете выражение: «В одну и ту же воронку снаряд дважды не попадает»?

– Второго раза не будет, – не отнимая рук от лица, сказала Верочка. – Больше ничего не будет...

– Почему?

– Потому...

Как объяснить Анне Яковлевне? Разве сможет Анна Яковлевна понять и оценить те жертвы, которые ежедневно приносила и приносит она? Сначала для того, чтобы заполучить Георгия Владимировича, а теперь для того, чтобы остаться возле него в статусе законной супруги... Сколько мук, сколько сил, сколько перешагиваний через себя, через свое «я»... И ради чего?! Разве будет Гоша ждать, пока Верочка забеременеет еще раз? С учетом прошлого выкидыша это будет уже третья ее беременность... Не станет, Гоша ждать не станет. «Хромую лошадь пускают на мясо» – это его любимое выражение. Нет, конечно, за дверь он ее не вышвырнет, при всех своих недостатках Гоша все же не такая сволочь. Купит однушку где-нибудь в Бескудниково, купит какую-нибудь «Нэксию» или «Акцент», даст тысяч триста на обстановку, и все... Большего от него ждать не стоит. Куда потом – опять торчать за прилавком, демонстрируя «ювелирку», или лучше сразу на панель?

– Ничего больше не будет, Анна Яковлевна-а-а, – неизящно, в голос, зарыдала Верочка. – Это был мой шанс... мой последний шанс... и я его...

Верочка хотела сказать «упустила», но, потеряв остатки самоконтроля, выдала:

– ...просрала!

Дальше последовали знакомые па Марлезонского балета: «Прилягте, пожалуйста», «выпейте, пожалуйста», «вам уже лучше?», «давайте сделаем расслабляющий укольчик?», «хотите горячего чаю?»...

Успокоившись, Верочка почувствовала такую сильную потребность выговориться, что, не вставая с кушетки, выложила Анне Яковлевне все про свою неудавшуюся жизнь.

– Не все так плохо, как вам кажется, Вера Денисовна, – сказала Анна Яковлевна, когда Верочка сделала паузу, чтобы отдышаться. – И вашему горю можно помочь.

– Вы добрая, Анна Яковлевна, – всхлипнула Верочка. – Спасибо вам за понимание, но моей беде вы не поможете...

– Как знать, как знать, – улыбнулась Анна Яковлевна. – Давайте поговорим начистоту. Насколько я понимаю, вы крайне заинтересованы в том, чтобы результатом вашей беременности стал здоровый малыш, законный наследник вашего мужа?

– Можно и наследницу... – вздохнула Верочка, – но что сейчас говорить?! Кстати, а кто у меня там – мальчик или девочка?

– Мальчик. Евгений Александрович же сказал, что у вас мальчик.

– Я прослушала или забыла, – призналась Верочка. – Помню только два слова «синдром Дауна».

– Вернемся к моему вопросу – так вы заинтересованы...

– Заинтересована, – кивнула Верочка, чувствуя, как в ее душе зарождается надежда. Анна Яковлевна не станет просто так задавать подобные вопросы. Не такой она человек, чтобы зря языком молоть.

– А цена вопроса в сорок пять тысяч евро вас не испугает?

Сорок пять тысяч евро? О чем спрашивает Анна Яковлевна? Сорок пять тысяч евро за то, чтобы из дауна сделать здорового ребенка? Нет, сорок пять «евротонн» (опять эти липучие Гошины словечки!) это, конечно, деньги, но не такие, которые жалко заплатить за собственное счастье. Неужели все можно исправить?

– Меньше никак нельзя. – Врач неверно истолковала молчание Верочки. – Слишком много людей участвует в деле.

– Я понимаю, – сказала Верочка. – Сложная операция...

– Что-то вроде того, – улыбнулась Анна Яковлевна.

– А разве такие операции делают?

Верочка никогда не слышала о чем-то подобном, но ведь она не врач.

– Вера Денисовна, речь идет не о хирургической операции, а о том, что сразу же после родов вашего ребенка обменяют на нормального здорового малыша, который и будет считаться вашим сыном.

– А разве так можно? – ахнула Верочка.

– Нельзя, но ради вас я это устрою. Я же вижу, что вы в отчаянии. Устраивает ли вас цена вопроса?

Предложение требовало осмысления, поэтому Верочка ответила не сразу. Анна Яковлевна ее не торопила.

– Цена устраивает, – решилась Верочка. – А что будет с моим ребенком?

– Какая разница? – ушла от ответа Анна Яковлевна. – Вашим ребенком, Вера Денисовна, будет тот, которого вы унесете из роддома.

– Все это так неожиданно... – Верочка села.

– Голова не кружится? – забеспокоилась Анна Яковлевна.

– Нет, просто спину заломило.

Поддерживая под руку, Анна Яковлевна отвела Верочку к раковине.

– Умойтесь, приведите себя в порядок, а потом продолжим наш разговор.

Продолжить получилось не сразу – Анну Яковлевну пришла благодарить одна из недавно родивших пациенток. Традиционный букет в два охвата, коробка шоколада, блестящий пакетик, скорее всего с духами и конвертом. Обмен поцелуями, радостное щебетание, низкий бас счастливого отца. Когда нежданные гости ушли, Анна Яковлевна отнесла куда-то букет, занимавший весь ее стол, а вернувшись, указала глазами на подаренную коробку и предложила:

– Может, выпьем по чашечке чая с конфетами?

– Нет, спасибо.

Верочка предпочитала не отвлекаться во время серьезных разговоров.

– Итак, если мы достигли согласия по главным вопросам, то пора переходить ко второстепенным, – начала Анна Яковлевна, усевшись за стол. – Первое – вам придется крепко держать язычок за зубами. Ни муж, ни родители, ни ближайшая подруга никогда не должны услышать от вас хотя бы намека на то, как... ну, вы понимаете.

– Понимаю.

«Тем более, что муж так и так ничего знать не должен, родителей интересует только один вопрос – чем можно опохмелиться, а подруг у меня нет», – мысленно добавила Верочка.

В животе шевельнулся ребенок. «Бедный малютка... – Верочка еле сдержала слезы. – Бедный, бедный малютка...За что его так?»

– Второе. Во время следующей встречи я познакомлю вас с моей близкой подругой, которая заведует обсервационным отделением в роддоме при сто двадцатой больнице. С ней вам придется иметь дело.

– Как скажете, Анна Яковлевна.

– Третье. Вам придется приложить максимум усилий, чтобы объяснить вашему супругу, почему вы хотите рожать только в сто двадцатой больнице. В обычном, ничуть не элитном роддоме. Лучше всего сказать, что вам показано кесарево сечение, ну, хотя бы по причине вашей близорукости и каких-нибудь дистрофических изменений сетчатки, которых у вас нет, но мужу об этом знать не обязательно, не так ли? А довериться вы можете только прекрасному специалисту Татьяне Яковлевне, которую вам рекомендовал кто-то из знакомых. Муж, конечно, может вас не понять, но вы должны настоять на своем...

«Не понять» – это еще мягко сказано, – подумала Верочка. – Гоша просто сбесится, если я скажу ему, что хочу рожать в обычном роддоме. Ну, ничего, справлюсь».

– Разумеется, Вера Денисовна, лежать вы будете не в обсервации, вместе со всяким сбродом, а в коммерческой палате.

– А кесарево будет на самом деле?

– Да, на самом деле, – подтвердила Анна Яковлевна. – Так надо в интересах дела. Да и вам, что греха таить, будет спокойней, ведь первые роды это весьма болезненный процесс.

– А как вообще все будет происходить?

– Об этом вам расскажет Татьяна Яковлевна. Да, имейте в виду – оплату вы должны произвести до госпитализации, иначе слова так и останутся словами. И всю сумму придется заплатить разом.

– Я вас поняла.

За время семейной жизни Верочке удалось втайне от мужа отложить примерно половину требуемой суммы. На черный, как говорится, день.

Остальное можно будет снять с карточки. Частями, тысячи по две-три, чтобы не возбуждать подозрений у Гоши. Ничего сложного, она справится, главное – чтобы дело выгорело. И уговорить мужа сможет...

Георгий Владимирович согласился на удивление быстро. Первой его реакцией было:

– Ты что, спятила?

Затем последовало:

– Ты хорошо подумала?

А после того как Верочка объяснила, что она чувствует каким-то сокровенным чувством, что только в золотых (и впрямь золотых, судя по запросам) руках Татьяны Яковлевны она сможет произвести на свет здоровое потомство, Георгий Владимирович сдался, правда с оговоркой.

– Ты только никому не рассказывай, где рожала, – поморщился он.

– Скажем всем, что в Лондоне, пусть обзавидуются. – Верочка закрепила свою победу нежным поцелуем и ушла в свою спальню, чтобы всласть поплакать, жалея своего несчастного сыночка Данилку.

Георгий Владимирович к Верочкиным слезам относился с пониманием. Беременным женщинам в его представлении полагалось много плакать. Тяжелый живот, гормональные сдвиги, предстоящие роды – как тут не поплакать?..

Татьяна Яковлевна оказалась копией Анны Яковлевны, только у той седина была платиновой, а у этой отливала сиреневым.

«Они же сестры!» – догадалась Верочка и сразу же почувствовала к Татьяне Павловне такое же расположение, какое испытывала к ее сестре.

– Я не буду вам мешать, – сказала Анна Яковлевна, – тем более, что мне надо подняться в дневной стационар.

После ее ухода в кабинете повисла напряженная тишина. Верочка думала, что ее собеседница начнет разговор первой, а та с улыбкой рассматривала ее, словно удивляясь: «Так вот ты какая, Вера Денисовна!»

– В общих чертах вы уже все знаете. – Татьяна Яковлевна заговорила тогда, когда Верочка уже решила, что они будут «играть в молчанку» до возвращения хозяйки кабинета.

– Знаю, но хотелось бы узнать поподробнее.

– Ваше право, Вера Денисовна, – и улыбка у Татьяны Яковлевны была точь-в-точь такой же, как и у ее сестры. – Итак, с самого начала. Вы наблюдаетесь здесь до тридцать восьмой недели, а потом укладываетесь к нам. Одноместную палату со всеми удобствами я вам обеспечу, за нее придется официально заплатить какие-то деньги, но это сущая мелочь. Вести вас будет одна из лучших наших врачей, она же и сделает вам кесарево.

– А вы? – вырвалось у Верочки.

Она хотела сказать, что хочет, чтобы ее оперировала Татьяна Яковлевна, но собеседница поняла ее несколько иначе.

– Я тоже буду заниматься делом, – ответила она. – Буду делать второе кесарево одновременно с вашим.

– Кому?

– Вера Денисовна, – укоризненно протянула Татьяна Яковлевна, словно разговаривала с неразумным ребенком, – конечно же той женщине, чьего ребенка надо будет обменять на вашего.

– А она не будет против? – задала дурацкий вопрос Верочка. – Или она тоже в доле?

– Она ничего не узнает, потому что будет находиться под наркозом. Ну, а сотрудники, разумеется, в доле, насчет них можете быть спокойны.

На затыкание чужих ртов как в медицинском центре, так и в роддоме предназначались пятнадцать тысяч из сорока пяти. Ртов было много, но «дачек» они требовали небольших – от пятисот до тысячи евро. Оставшиеся тридцать тысяч сестры делили между собой. Делили по справедливости, сообразно степени риска. Анна Яковлевна брала себе десять, а двадцать оставались Татьяне Яковлевне. Все по-честному, по-родственному.

– А скандала не будет? – спросила Верочка.

Ей было непонятно, как так можно взять и вручить женщине дауна, вот, мол, мамаша, получайте. А если у нее скрининговые тесты были нормальными и УЗИ до последних дней беременности не выявляло никаких пороков?

– Никакого скандала! – решительно потрясла головой Татьяна Яковлевна. – Дело в том, что кандидатуру я буду подбирать из числа необследованных приезжих, я же заведую обсервацией, поэтому можете не беспокоиться.

– Приезжих? – заволновалась Верочка, представив себя в роли мамы чернявого скуластого малютки с миндалевидным разрезом глаз. Вот за это Гоша точно ее убьет. – Вы хотите сказать, что...

– Можете не беспокоиться, – повторила Татьяна Яковлевна. – Я подберу вам подходящую во всех отношениях кандидатуру. Конечно, большого внешнего сходства я гарантировать не могу, но то, что это будет ребенок от славянской матери, – обещаю. Группу крови тоже подберу подходящую, чтобы у вашего супруга не возникало сомнений. Только генетическая экспертиза отцовства сможет открыть глаза вашему мужу, поэтому вы не должны допускать ее ни при каких обстоятельствах. Надеюсь, ваш муж не подозревает, что отцом вашего ребенка может оказаться не он, а какой-либо другой мужчина?

– Нет! – твердо ответила Верочка.

Она была примерной женой, завзятой домоседкой, и Гоша никогда не высказывал ни малейших сомнений в ее верности.

– Очень хорошо. Насколько мне известно, вашему мужу не терпится стать отцом, не так ли?

– Так, – кивнула Верочка.

– Тогда он с первого дня уверится в том, что ваш ребеночек – его копия. Мужчинам очень важно доказывать всем – как себе, так и окружающим, что ребенок больше похож на него, чем на мать, и это здорово.

– Почему?

– Потому что люди видят не то, что находится у них перед глазами, а то, что они хотят увидеть. Насчет здешней документации тоже можете не беспокоиться, Анна Яковлевна уберет из вашей карты все лишнее.

– Спасибо, – выдохнула Верочка.

Господи! Как же ей повезло, что рядом с ней оказались такие хорошие люди. И не в деньгах тут дело, а в доброте. Другие бы и за сто тысяч не пошли бы навстречу. Выкручивайся сама как знаешь. Вот ведь как бывает, сначала не повезет, а потом сразу же повезет. Впрочем, если бы ей повезло сначала, то дальнейшего везения и не потребовалось бы. Ой, нельзя так думать, судьбу гневить...

– Вера Денисовна, если у вас нет больше вопросов, то давайте обсудим, каким образом вы произведете оплату.

– Я могу принести деньги куда скажете.

– Неудобно – слишком большая сумма. Лучше возьмите в банке ячейку на предъявителя, положите туда деньги, а ключ передайте мне во время очередной встречи с Анной Яковлевной. Где-нибудь ближе к концу срока.

– Какой банк вам предпочтительнее?

– Безразлично, Вера Денисовна, желательно только, чтобы отделение находилось в центре. Так мне будет удобнее, ведь я живу на Котельнической набережной...

Как Верочка дожила до госпитализации и не тронулась умом – одному Богу известно. Хуже всего было выносить Гошины беседы с сыном. (Про то, что у них будет мальчик, Верочка ему сказала: надо же порадовать человека). Гоша проникся и завел моду по вечерам, разумеется, если Верочка не засыпала до его прихода, заваливаться к ней в спальню, осторожно ложиться рядом и разговаривать с «наследником». Кто бы мог предположить, что за таким брутальным фасадом, как Гошин, скрывается бездна сентиментальности! Во всяком случае, до сих пор Верочка никогда не видела своего грозного мужа сюсюкающим или подражающим голосам разных зверюшек. Даже в наивысшие моменты интимной близости Георгий Владимирович хранил на лице суровое, приличествующее настоящему мужчине выражение. А тут устраивал перед Верочкиным животом целые театральные представления – мяу-мяу, гав-гав, хрю-хрю. И что интересно, стоило Гоше подать голос, как «наследник» сразу же начинал двигаться. Нравилось, значит.

«Я – сука! Подлая, бесчувственная сука!» – думала Верочка в такие моменты и чуть ли не до крови закусывала губу. Невыносимо ей было смотреть на Георгия Владимировича в роли котенка, щенка или еще кого. Разнообразием исполнения Георгий Владимирович не баловал – сучил руками, подминая под себя шелковую простыню, но какой радостью светились его глаза, сколько счастья в них было!

Когда муж, наигравшись, уходил к себе, Верочкины мысли меняли направление. Достигнув дна колодца, она отталкивалась ногами и устремлялась вверх.

«Я же не делаю ничего плохого, – убеждала себя она. – Этот все равно ничего не понимает и не поймет, какая ему разница. Ну – слышит он звуки, ну – дернет ручкой или ножкой...» Конечно же, Верочка понимала, что по отношению к своему собственному ребенку она поступает не совсем хорошо, но искренне верила в то, что сможет искупить этот грех, полюбив всей душой чужого малыша. «Зато я сделаю счастливым мальчика из бедной семьи», – думала Верочка. Бедная семья рисовалась ей чем-то вроде ее собственной: маленький провинциальный город, грязная квартира с обшарпанными и закоптившимися от табака стенами, вечно пьяные родители и беспросветная тоска. Тоска, тоска, тоска, тоска, тоска... И вот благодаря ей мальчик избегнет такой страшной судьбы. Она даст ему все, что будет в ее силах, она больше никого не станет рожать, чтобы не пришлось делить свое внимание между ним, Данилкой, и кем-то еще. О, она станет образцовой матерью, такой, какой свет еще не видывал! Только бы все получилось, только бы все удалось, только бы Гоша ничего не заподозрил!

Да и Гоше она делает великое благо, уберегая его от огромного разочарования, которое (тьфу-тьфу-тьфу!) может очень плохо закончиться. Мужчины – они ведь такие слабые и ранимые, несмотря на всю свою кажущуюся силу... Их надо беречь и беречь!

Засыпала Верочка умиротворенной и даже немного годясь собой. Вот какая она – взвалила на себя груз неимоверной тяжести и несет его, не жалуясь и не ропща. Несет и будет нести, может, именно в этом и заключается смысл ее жизни. Недаром же говорят: «Кого Бог любит, того и испытывает». Значит – ее Он любит. Это хорошо, это значит, что все у нее получится.

В один из вечеров Георгий Владимирович попросил Верочку познакомить ее с чудо-врачом Татьяной Яковлевной.

– Хочется на нее посмотреть, – честно признался он. – Хочу понять, чем это она тебя так взяла.

– Пожалуйста, – согласилась Верочка и потянулась к лежащему на тумбочке мобильнику.

Сообщила Татьяне Яковлевне, что муж жаждет знакомства, и спросила, когда можно будет им встретиться.

– Да пусть прямо завтра и приезжает ко мне на работу, – разрешила Татьяна Яковлевна. – Заодно и покажу ему, в каких условиях вы будете лежать. Передайте ему трубку, пожалуйста...

Из роддома Георгий Владимирович приехал задумчивый и тихий. То ли знакомство так впечатлило, то ли родильным домам свойственно производить на мужчин подобное действие.

– Ну как? – осторожно спросила Верочка.

– Роддом так себе, но Татьяна твоя чисто бриллиант в навозной куче, – ответил муж.

Верочка поняла, что возражений по поводу ее госпитализации не будет.

– Только вот коммерческие палаты там блоком, – добавил Георгий Владимирович.

– И что с того?

– На две палаты – один санузел. Не очень то... Давай я тебе весь блок оплачу!

– Гоша, ты так меня балуешь! – Верочка протянула к мужу руки, изображая порыв души. На большее она с ее животом была уже неспособна.

– Кого же мне еще баловать? – умилился муж. – Ты у меня одна.

Тут он немного слукавил. Верочка точно знала о трех своих «заместительницах», но скорее всего были и другие. Ну и пусть. Те – увлечения, а она – законная жена, мать их общего ребенка. Ее позиции прочны и незыблемы. Стоит ли расстраиваться по пустякам? Конечно же нет!

Поцеловав Верочку в щечку (ну прямо как пятиклассник), Георгий Владимирович ушел. Верочка выждала немного – вдруг он вспомнит что-нибудь и вернется, и позвонила Татьяне Яковлевне.

– Вы – волшебница! – восхищенно и сбивчиво заговорила она услышав знакомое «Да-а?». – Что вы сделали с моим... что так понравились моему мужу? Он просто очарован вами!

– Но вы, Вера Денисовна, я надеюсь, не ревнуете? – рассмеялась Татьяна Яковлевна.

– Нет, ну что вы! – Вначале Верочка приняла ее слова всерьез и лишь спустя несколько секунд поняла, что это была шутка. – Как вам это удалось?

– Врач должен уметь находить общий язык не только с пациентами, но и с их родственниками. Это азы нашей профессии...

Выкупить весь блок Георгию Владимировичу не удалось – на момент Верочкиной госпитализации пустых блоков не было. Верочка по этому поводу не переживала – ее мысли были заняты другим.

Первую ночь в палате она не сомкнула глаз. Вначале хотела убежать отсюда, убежать прямо так – в ночнушке, халате и в тапочках. Потом, конечно, поплакала в подушку, чтобы не поднимать шума. Когда подушка намокла так, что хоть отжимай, начала мысленно разговаривать со своим ребенком, объясняя ему, что никак не может поступить иначе и что если бы не эта «комбинация», то ей бы пришлось сделать аборт и он бы, несчастный малютка, вообще бы не увидел белого света. А так хоть увидит... Эх, велика ли радость?

Утром набежали врачи – Татьяна Яковлевна, палатный врач Инесса Казимировна, хмурый анестезиолог по фамилии Куцелай, какой-то доцент... Все задавали вопросы, осторожно щупали живот и груди и поминали кесарево сечение. В пятом часу Татьяна Яковлевна забежала попрощаться.

– Освоились уже? – улыбнулась она.

– Освоилась, – подтвердила Верочка.

– Больше плакать не будете?

– А что – разве было слышно?

– Подушка вон до сих пор влажная. Я сейчас скажу, чтобы ее поменяли.

– Спасибо, Татьяна Яковлевна. Вы – моя добрая фея. А когда будет операция?

– Ну уж точно не завтра, – подумав немного, ответила Татьяна Яковлевна. – Да, завтра никак не получится. А вот послезавтра – возможно, очень даже возможно.

На том и расстались.

Назавтра Татьяна Яковлевна появилась у Верочки около полудня.

– Готовьтесь, – с порога сообщила она. – Завтра будем оперировать. Пока вы будете в оперблоке, ваши вещи перевезут в послеродовое отделение.

– А разве...

– Там у вас будет такая же отдельная палата, только уже с пеленальным столиком. Недельку пролежите, привыкнете к своему новому статусу, привыкнете к ребенку и поедете домой! С малюткой на руках.

С первого взгляда ребенок, привезенный медсестрой в маленькой каталке, Верочке не понравился. Она ожидала увидеть румяного бутуза, похожего на тех, которые рекламируют памперсы, а ей принесли какого-то головастика со сморщенным личиком.

– А это мой ребенок? – осторожно поинтересовалась Верочка.

– Он самый. – Медсестра положила ребенка на столик, высвободила из пеленки крошечную ручку и, сверившись с клеенчатой биркой, висевшей на ней, подтвердила: – Никакой ошибки.

– Какой-то он такой... – упрямилась Верочка.

– Новорожденные – они все такие, – грубовато ответила медсестра. – Не верите – можете на соседских посмотреть.

– Верю, верю, – поспешила ответить Верочка.

Медсестра распеленала ребенка полностью, чтобы продемонстрировать его матери во всей красе, затем запеленала и посоветовала:

– Вы сядьте сначала, а потом я вам его на руки дам, чтобы не уронили с непривычки. Сидеть-то как – больно, небось?

– Больно, – ответила Верочка, – но терпимо.

Она осторожно, бочком присела на край кровати и попросила:

– Только вы, пожалуйста, на всякий случай стойте рядом...

Ко дню выписки Верочка уже успела забыть все плохое, словно его никогда и не было. Она уже почти искренне верила в то, что этот ребенок – ее ребенок, ее Данилка, тот самый, который так бурно реагировал на отцовское мяуканье. Верочка нашла, что хоть сын внешне больше пошел в отца, но выражение лица у него ее, мамино. А когда Данилку прикладывали к груди, то он сопел и чмокал губами в точности так же, как спящий Георгий Владимирович.

Сам же Георгий Владимирович утверждал, что спящий Данька (Верочкино «Данилка» ему категорически не нравилось) – ну прямо копия спящей Верочки.

– Вы оба спите так сосредоточенно, как будто работу работаете, – повторял он.

* * *

– Выписали сегодня нашу Веру, – доложила сестре Татьяна Яковлевна. – Все нормально. В субботу заеду к тебе на обед.

– Я сварю грибной суп и нажарю котлет, – пообещала Анна Яковлевна.

– А на гарнир – тушеную брюссельскую капусту! – потребовала сестра.

Она распоряжалась по праву старшей, родившейся десятью минутами раньше.

– Непременно, – заверила Анна Яковлевна и дала отбой.

По телефону много не скажешь, но все было ясно и так, без слов. В субботу сестра привезет ксерокопии истории Вериных родов, истории родов «донора» и еще кое-каких документов, могущих впоследствии оказаться полезными.

Они лягут в личную Верину папку – пластиковый конверт, в котором уже лежат ксерокопия Вериной карты из медицинского центра, оригиналы настоящих скрининговых тестов и первая, соответствующая реальному положению вещей, запись консультации генетика. Вера Денисовна очень перспективная клиентка, ее можно будет «доить» до бесконечности.

Анна Яковлевна покосилась на антресоль, где в двух картонных коробках из-под телевизоров хранился их общий архив – гарантия обеспеченной старости, и самодовольно улыбнулась.

История третья

Отдай даром!

Гильденстерн:

Расспрашивать себя он не дает

И с хитростью безумства ускользает,

Чуть мы хотим склонить его к признанью

О нем самом.

– За последние пять лет вы сменили три места работы, – главный врач не носил очков, но по тому, как далеко от глаз держал он трудовую книжку Антона, легко можно было догадаться о его дальнозоркости, – три поликлиники. И везде работали на участке... В чем дело?

Волосы у главного врача были неестественно черными, без единого седого волоса. «Красится, – подумал Антон. – Очков не носит, волосы красит, галстук вон какой нацепил. Все с вами ясно, Анатолий Васильевич. Бабник вы, котяра мартовский».

Бабник – это хорошо. Для бабников была у Антона особая легенда, которую он про себя называл мелодраматически-сентиментальной. Отставным военным полагалась легенда «мужская», дамам предпенсионного и пенсионного возраста – «сопливая со слезой», а тем, что помоложе, – тоже «сопливая», но уже без слезы. Проколов ни разу не было, потому что довольно посредственный врач Лебедев был блестящим психологом. Тем, как говорится, и жил-кормился.

– Скучно мне на одном месте, Анатолий Васильевич, – «признался» Антон, – работа у нас рутинная, а если еще и на одном месте сидеть, то вообще мхом обрастешь.

Говорил он неискренне, как будто заранее заученный урок отвечал. Да еще глазами побегал туда-сюда, заодно и обстановочку оценил. Обстановка может рассказать о человеке больше, чем он сам о себе знает. Цепкий глаз Антона уцепился за початую бутылку «мартеля» ХО, выглядывавшую из-за книг, приметил дорогой, явно не рыночный, кожаный пиджак, висевший не просто на крючке, а на плечиках, углядел массивную малахитовую пепельницу в углу подоконника.

– Что-то мне не верится насчет скуки, – проявил проницательность главный врач, – такое объяснение можно услышать от вчерашнего студента, а вам ведь уже...

– Сорок два, – немного заискивающе подсказал Антон.

Встретив взгляд главного врача, он тут же отвел глаза куда-то вбок и для усиления впечатления немного поерзал на стуле. Дешевый дерматин противно заскрипел: «Врешь! Врешь!»

– Пьете? – Фантазия у главного врача была никудышной. – Запоями?

– Нет! – Тут уже можно было и в глаза посмотреть, и голос сделать потверже. – Правду же говорю, не лгу.

– А если я позвоню? – прищурился главный врач.

– Звоните, – так же твердо сказал Антон. – Я вообще к спиртному равнодушен. Так, если пригублю когда по случаю...

– А случай бывает по два раза на дню? – гнул свою линию главный врач.

– Лучше позвоните вашим коллегам и спросите – видел ли кто-нибудь меня хоть раз нетрезвым, – разыграл оскорбленную добродетель Антон. – Им вы поверите больше, чем мне...

– И позвоню! – с нажимом сказал главный врач. – И спрошу! Про алкоголь, про продажу больничных листов, про выписку «левых» рецептов...

– Спрашивайте, Анатолий Васильевич. – Здесь была уместна небольшая фамильярность, совсем небольшая. – Заодно можете спросить, не грублю ли я больным и не сижу ли на каждом вызове по два часа. Мне в коридоре подождать или в другой день зайти?

– Подождите, пожалуйста, в коридоре, – ответил главный врач.

Позвонил. Скорее всего, только в одно место, потому что меньше чем через пять минут выглянул в коридор и пригласил:

– Заходите, Антон Станиславович.

«Уже и имя-отчество запомнил, – удовлетворенно отметил Антон. – Осталось раскрыть „истинную“ причину, и можно будет писать заявление».

Пять лет назад, уйдя из очередной поликлиники, Антон обзавелся новой трудовой книжкой, согласно которой он тринадцать лет после окончания института проработал в одной и той же поликлинике. Если бы не эта предосторожность, то сейчас его трудовая уже стала бы двухтомником. Наверное, скоро придется повторить эту операцию. Не любят у нас летунов. При социализме, кажется, даже был такой лозунг: «Летуны разрушают производство».

– Непонятная какая-то складывается ситуация, Антон Станиславович. Администрация характеризует вас как добросовестного, аккуратного и неконфликтного сотрудника. Вы на хорошем счету, у вас участок рядом с поликлиникой, вас ценят, и вдруг вы собираетесь бросить все и уйти на новое место. Живете вы где?

– На Гальперника.

– Значит, и на работу вам придется ездить дальше. Нелогично как-то. Или вы что-то от меня скрываете, или вы не совсем здоровы... с точки зрения психиатрии, скажем так. Я не склонен покупать кота в мешке, поэтому вам придется объяснить мне истинную причину ваших переходов с места на место.

– Вы не оставляете мне выхода, Анатолий Васильевич... – вздохнул Антон.

– Совсем нет, – возразил главный врач. – Выход находится за вашей спиной. Вы вправе встать и уйти прямо сейчас, ничего не объясняя.

– Ну, хорошо, – после минутной паузы «решился» Антон. – Я скажу вам правду...

Чтобы «правда» не вызывала никаких подозрений, ее нельзя выкладывать сразу. Собеседник должен вытащить из тебя правду, вывести тебя на чистую воду, упиваясь своей проницательностью. Только тогда он поверит в то, что ты ему наплетешь.

– Как мужчина мужчину вы меня поймете...

Глаза главного врача оживились, а на губах появилась кривоватая улыбка.

«В яблочко», – констатировал Антон.

Эта поликлиника была ему очень нужна. Непаханое поле, целина...

– Есть у меня один недостаток, – Антон потупил взор, – слабость к женскому полу. Который уже раз говорил себе – никаких отношений с пациентками, это же хуже любого служебного романа, но как только увижу симпатичную женщину и пойму, что я ей нравлюсь как... Эх, что там говорить.

Теперь можно было робко заглянуть в глаза главному врачу, словно интересуясь его реакцией. А ну как заорет «мне тут кобели не нужны!» и выгонит вон.

Конечно же – не заорал. Напротив – смотрел с пониманием, даже сочувствующе.

– Так это вы из-за женщин бегаете из одной поликлиники в другую? – уточнил главный врач.

– Да, из-за них. Каждый раз говорю себе – все, финита ля комедиа, и каждый раз... Поначалу-то все хорошо, а потом начинают преследовать, на улице подстерегают, скандалить пытаются... А я не люблю конфликтов и вообще всякого шума, вот и приходится уходить в другое место.

– Значит, надолго на вас рассчитывать нельзя, – подумал вслух главный врач.

– Теперь – можно! – Антон слегка повысил голос и тут же уронил его ниже прежнего. – Женюсь я. Скоро. Так что больше никаких полевых романов, Анатолий Васильевич.

– Утерпите ли? – рассмеялся Анатолий Васильевич и шутя погрозил Антону пальцем.

– Буду стараться, – вздохнул Антон. – Пора уже семьей обзаводиться, детишек растить.

– Детишки – это хорошо, – одобрил главный врач. – Ради них и живем. Пишите заявление с...

– Мне две недели отработать придется, – вставил Антон. – Чтоб по-людски...

Зачистка хвостов – святое дело. Если не привлекать к себе лишнего внимания – требуется не меньше недели. Три-четыре карты в день можно незаметно вынести из регистратуры, а вот стопку из двух десятков карт – навряд ли.

– ...с семнадцатого июня, – подсчитал главный врач.

– Спасибо, Анатолий Васильевич, – прочувственно сказал Антон, ради усиления эффекта встав со своего стула. – Я не подведу!..

Поликлиники настолько похожи друг на друга, что к новой привыкаешь за день-другой. Идентичное расположение кабинетов, однообразные плакаты и стенды, похожие друг на друга начальники.

Дородная, величавая дама с короткой стрижкой и твердой поступью – заместитель главного врача по лечебной работе. Ее слегка уменьшенная, но зато более громогласная копия – главная медсестра. Вечно спешащая дама, которой все сотрудники уступают дорогу (попросту говоря – шарахаются от нее) – заместитель главного врача по клинико-экспертной работе, иначе говоря – глава и единственный представитель поликлинической службы собственной безопасности...

Высокое начальство Антона не интересовало. Другое дело – заведующая отделением. С ней по любому надо поддерживать хорошие отношения, чтобы спокойнее работалось.

Заведующая Ирина Григорьевна оказалась крепким орешком. Исчерпывающую информацию о ней Антону предоставила медсестра Зина. В первый же час совместной работы.

– Ируська у нас с норовом, – не стесняясь присутствия пациентов, тараторила Зина. – Генеральская дочка, вся из себя перебалованная. На хороших местах не удержалась – докатилась до нашей помойки и приросла тут, не выдернешь... Живет только работой, больше ей жить нечем, потому что мужики бегут от нее как от огня. Даже котика не может себе завести, потому что аллергия мешает. Так что остается ей только одно – завалиться дома на диван и смотреть кины´...

Узнав все что требовалось, Антон нахмурился и строго сказал:

– Зинаида Николаевна, я вас очень прошу не говорить о коллегах и, тем более о начальстве в подобном тоне. Сказано же в Писании: «Не судите, да не судимы будете»[9].

Репутация правильного, совестливого, религиозного человека малость не от мира сего была фундаментом, на котором стоял бизнес Антона.

– Я думала, вам интересно, – огрызнулась Зина и пробурчала себе под нос нечто невнятное, явно не совсем цензурное.

– Вы мне лучше расскажите о наших хрониках, – попросил Антон. – В первую очередь о тех, кто одинок и нуждается в повышенном внимании. Я же здесь у вас человек новый и никого не знаю.

– А сейчас одни одинокие, можно сказать, и вызывают. – Зина уже отошла и была готова обрушить на симпатичного доктора новую порцию сведений. – Неодиноких дети с племянниками по дачам развезли, свежим воздухом дышать. Только не думайте, Антон Станиславович, что вам с наших стариков кроме кляуз чего-нибудь обломится. Не тот народ, не тот участок.

– А что с участком не так? – искренне удивился Антон.

– Рабочий район, – Зина смешно наморщила носик, – Метрострой, завод «Серп и Молот», комбинат ЖБИ[10]. Голимый пролетариат.

Последняя фраза была произнесена с презрением, приличествующим потомкам князей Белосельских-Белозерских или Трубецких. На княжеское потомство Зина явно не тянула – ни внешностью, ни манерами.

– Люди везде одинаковы, – назидательно сказал Антон. – А насчет того, что «обламывается», вы зря говорите. Я взяток и подачек не беру.

– А на что же вы живете? – удивилась Зина.

– На зарплату, – ответил Антон. – Тем более что в последнее время ее неплохо так подняли.

Он действительно не брал ничего со своих пациентов. Зачем размениваться по мелочам, если можно зарабатывать по-крупному. Так выгоднее да и спокойнее. В прежней поликлинике за год под суд пошло два врача – участковый терапевт и невропатолог. Оба выдали без оснований больничные листы «засланным казачкам». Терапевт за семьсот рублей, невропатолог за тысячу. Ну не уроды ли? Как есть уроды – получить три года условно за какие-то копейки. Невропатолог потом выла в вестибюле и жаловалась всем на то, что подставила ее знакомая женщина, не раз до того пользовавшаяся ее добротой. Кино и немцы!

Переписывая после приема на листочек адреса из журнала вызовов, Антон услышал, как за стенкой Зина рассказывала кому-то:

– Что-то слишком он правильный, не иначе как импотент.

– Почему? – спросил женский голос.

– Потому что ничего ему не надо и ничего-то его не интересует. Но вежливый и не орет...

«Когда придет время, так и надо будет написать на моем надгробии: „Он был вежлив и не повышал голоса“, – подумал Антон.

Списав адреса, Антон заглянул в регистратуру и бегло ознакомился с амбулаторными картами тех, к кому ему предстояло идти. Работа на новом месте начиналась удачно – уже в первый день появилось нечто многообещающее и заманчивое. Добрый знак. Антон, при всем своем рационализме, был суеверен и верил во всяческие приметы и знамения.

«Нечто многообещающее» открывало дверь так долго, что Антон уже было собрался звонить соседям по лестничной площадке. Участковый терапевт не может просто так развернуться и уйти, если ему не открыли дверь. Потом не докажешь, что ты вообще приходил, поэтому надо показаться кому-нибудь из соседей.

– Кто это? – едва слышно просипели из-за двери.

– Врача вызывали?!

– А вы разве врач? – не поверили за дверью. – Не похожи...

– Позвоните в поликлинику и спросите, работает ли у них доктор Лебедев Антон Станиславович, – громко и отчетливо сказал Антон и добавил для пущей ясности: – Я – новенький, первый день сегодня.

Защелкали замки, следом послышался шорох отодвигаемого засова и дверь приоткрылась.

– Заходите, – пригласил голос.

– Спасибо, – с легким оттенком иронии поблагодарил Антон и перешагнул через порог.

Интуиция, кажется, не обманула – в прихожей ощутимо пахло одинокой старостью. Непередаваемый, но весьма характерный запах – смесь запахов лекарств, немытого тела, плесени, пыли и чего-то еще.

– Где можно сполоснуть руки? – спросил Антон.

Простое, можно сказать – закономерное желание, но как оно действует на пациентов! Все давно привыкли к тому, что врачи, приходя на дом, не моют рук, и если попадается какой-нибудь чокнутый чистюля, то к нему сразу же проникаются расположением.

– Сюда, пожалуйста, доктор, – засуетилась пациентка. – Ой, только там чистого полотенца нет...

– Ничего страшного, Мария Федоровна, у меня носовой платок есть. Чистый.

– Ой, батюшки, а откуда вы знаете, как меня зовут? – всплеснула руками старуха, обдав Антона кислым ароматом многодневного пота. – Вы же новенький!

– Перед тем как к вам идти, я ознакомился с вашей амбулаторной картой, – сказал Антон, осторожно, чтобы не сорвать, поворачивая допотопный кран.

– Это правильно, – одобрила Мария Федоровна и добавила: – В наше время сознательные люди редкость...

После выписки рецептов Антон начал зондировать почву.

– Лекарства лекарствами, – вздохнул он, – но в городе в такую жару лучше бы не сидеть. И кислорода в воздухе мало, и сердцу от повышенной температуры лишняя нагрузка. Особенно с вашим весом.

– Кто ж спорит! – хмыкнула пациентка, при невысоком росте весившая не меньше центнера. – Только нет у меня дачи...

– У вас нет, так может у кого из родственников есть, – предположил Антон. – Разве не войдут в положение?

– Нет у меня никаких родственников, – пригорюнилась Мария Федоровна, – одна я на белом свете. Был сын, да его в тюрьме убили...

На выяснение родственного анамнеза ушло минут двадцать. Можно было бы управиться и за пять, если задавать наводящие вопросы, но проявлять излишний интерес к теме не следовало. Пусть лучше старуха сама все выболтает, а он сделает вид, что слушает только из вежливости.

– Ко мне тут не раз подкатывались, чтобы я свою квартиру им за уход завещала, но я в такие игры не играю.

– Совершенно верно делаете, Мария Федоровна, – поддержал Антон. – Никому в таком вопросе верить нельзя, ни своим, ни тем более чужим. Поначалу все мягко стелют, да много обещают, а когда все бумаги подписаны – только и думают о том, как бы вас поскорее со свету сжить.

Старуха и впрямь перспективная, хорошее начало на новом месте, не хватало еще, чтобы она связалась с какими-нибудь аферистами.

– На прежнем моем участке одна женщина батюшке поверила, казалось бы – кому еще верить, как не батюшке? Так он оказался с бандитами связан...

– Батюшка! – ахнула старуха.

– Батюшка, – подтвердил Антон. – Задушили ту женщину потом подушкой, а квартиру к рукам прибрали.

– Господи! Страсть-то какая! – мелко закрестилась Мария Федоровна. – А священник этот, наверное, липовый был?

– Самый что ни на есть настоящий, – вздохнул Антон. – Только дьявол его с пути сбил.

Расстались почти друзьями.

– Я вас, Антон Станиславович, попусту дергать не буду, – пообещала Мария Федоровна, провожая Антона. – Вы уж сами раз в три-четыре недели, когда в нашем подъезде окажетесь, загляните ко мне, чтобы рецепты выписать. А я вам сразу вызов сделаю, чтобы, значит, нагрузку вы свою не теряли. Эх, жизнь... Раньше, помнится, на два месяца сразу таблеток выписывали, так я и вызывала куда реже.

– Загляну, Мария Федоровна, – заверил Антон и, словно не в силах сдержаться, признался: – Уж больно вы на мою покойную бабушку, Анну Васильевну, похожи, царствие ей небесное...

– Ой спасибо вам, – растрогалась старуха. – А я вам когда-нибудь гостинчик припасу за доброту вашу.

– Вот этого не надо! – моментально посуровел Антон. – Никаких гостинчиков! Я к вам с душой, а вы про гостинчики сразу вспомнили. Эх, люди, люди...

И сразу ушел, оставив бабку раскаиваться в одиночестве. Ничего – пусть попереживает, ей полезно. Эмоции хороши хотя бы тем, что они окрашивают жизнь. Хорошая попалась старуха, подходящая по всем статьям, в том числе и по отсутствию маразма. С маразматиками связываться нельзя –может боком выйти. Однажды Антон уже наступал на эти грабли, больше не надо.

Отойдя подальше от дома, где жила Мария Федоровна, Антон вытащил из висящего на поясе чехла мобильник и позвонил Эдику.

– Привет, дружище, не ударить ли нам сегодня по пиву?

– Ударить. Когда?

– В восемь.

Место оговаривать не требовалось – оно всегда было одним и тем же. «Таганка»-радиальная в центре зала – очень удобно для скоротечных контактов.

Ровно в восемь справа от скучающего в ожидании Антона остановился Эдик. Антон незаметно для окружающих вложил в его руку листочек с данными Марии Федоровны и сразу же пошел прочь, едва сдерживая смех. Его ужасно забавляли все эти детские игры в конспирацию, но приходилось подчиняться – так уж поставил дело шеф.

Спустя два дня от Эдика пришла смс-ка: «Поздравляю!» Это означало, что бабка Мария Федоровна «прокачана» по соответствующим каналам и признана подходящей для их дела.

Антон начал действовать.

На следующий день после приема забежал в аптеку и купил три бутылочки сиропа шиповника. Закончив с вызовами, отправился к Марии Федоровне – начинать «прикормку».

– Ой, а я только о вас вспоминала! – обрадовалась та.

– Дурака вспомни! – пошутил Антон.

– Да разве я в этом смысле... – смутилась старуха.

Расположившись за круглым обеденным столом, Антон первым делом одну за другой выставил на него бутылочки с сиропом.

– У моей покойной бабушки сегодня день рождения, – торжественно сказал он. – Ей-то я уже ничего, к сожалению, подарить не могу, а вам, Мария Федоровна, могу. Не откажите, пожалуйста, принять мой скромный дар...

И так далее и тому подобное. В таких ситуациях патоки много не бывает. Лей, наливай, опомниться не давай. После продолжительной и, как и полагалось, немного сумбурной речи Антона они на пару прослезились, а затем Антон стал выписывать рецепты. Пока он был занят писаниной, Мария Федоровна вышла из комнаты, а вернувшись положила на стол перед Антоном новенькую пятидесятирублевую купюру.

– Это не гостинец, – сказала она, встретив недоумевающе-оскорбленный взгляд Антона. – Это я вас прошу от моего имени поставить свечку за вашу бабушку, чтобы ей там, на небесах, ни в чем отказу не было.

– Спасибо, Мария Федоровна. – Антон взял полтинник, аккуратно сложил его пополам и сунул в задний карман джинсов.

«До Нового года ждать очень долго, – подумал он. – Ничего, справили бабушкин день рождения, в следующий раз отметим дату смерти и окончательно породнимся. Что тянуть с хорошим делом?»

До отмечания даты смерти следовало сделать главное, из-за чего вообще и затевался весь сыр-бор, – получить у Марии Федоровны собственноручную подпись по всем правилам (с собственноручной же расшифровкой фамилии, имени и отчества) на двух чистых листах бумаги. «Сценариев» получения подписи у Антона было больше дюжины, и все они были не раз отработаны. Оставалось только выбрать самый подходящий.

Без долгих раздумий Антон остановился на варианте «Жалоба» как наиболее подходящем для данного случая. Ошибка в выборе варианта грозила полным провалом дела. Собственно, с начала деятельности провалов у Антона было всего два, и один из них произошел по причине неправильного «сценария».

Безногий алкаш Юрий Матвеевич, которому Антон предложил поучаствовать в международной программе по профилактике цирроза печени («Чудо-препарат, мертвого на ноги ставит и для ветеранов войны совершенно бесплатно, только заявление надо написать»), нажаловался на него в окружной отдел здравоохранения – мол, участковый терапевт Лебедев пытался продать ему гербалайф. Откуда в воспаленных от беспробудного питья мозгах Юрия Матвеевича возник гербалайф и в каком похмельном угаре привиделось ему, что доктор Лебедев предлагает что-то купить, Антон так и не понял. Написал на работе объяснительную, получил полагающийся выговор и зарекся иметь дело с безмозглыми. К Матвеичу больше не подкатывался – не вышло, значит так и надо. Отвела судьба в сторону от гнилого дела...

Выйдя из подъезда, Антон сел на ближайшую лавочку и полез в сумку за сигаретами. Он никогда не курил на ходу – не было удовольствия. Пока пускал аккуратные колечки дыма, обдумывал план действий, точнее – распределял очередность. Кроме Марии Федоровны в разработку успели попасть еще двое – старуха Зеленцова, между прочим, бывший врач-фтизиатр, и сорокалетний алкаш Боренька (официально – Борис Сергеевич), инвалид политуры и денатурата.

Первым номером без вопросов шла Мария Федоровна, вторым после недолгого раздумья Антон решил пустить Бореньку, пока его не перехватил кто-нибудь другой, а третьей пусть будет бабка Зеленцова.

В принципе, не составляло труда «оприходовать» всех троих скопом за неделю, но шеф требовал, чтобы между «случаями» был промежуток не менее двух-трех недель, и даже соблаговолил объяснить, чем вызвано такое требование.

Дело в том, что наследственными делами занимаются определенные нотариусы, за каждым из которых закреплен свой район. У шефа был всего один доверенный нотариус. Если в череде наследственных дел по одному и тому же району будут идти друг за другом завещания, заверенные одним и тем же нотариусом и имеющие некоторое сходство в деталях, то это может вызвать нежелательный интерес.

В следующий раз Антон пришел к Марии Федоровне небритым и взволнованным. «Дергался» он так усердно, что старуха сразу же заволновалась.

– Вы не заболели, Антон Станиславович? – спросила она, стоило только Антону выйти из темного коридора в залитую солнцем комнату. – Что-то лица на вас нет.

– Не заболел, Мария Федоровна, – мрачным голосом ответил Антон. – Но лучше бы заболел, чем...

Оборвал себя на полуслове и вытащил из сумки тонометр.

– Да погодите вы с давлением, никуда оно не убежит, – отмахнулась старуха. – Лучше расскажите, что у вас случилось.

– Ничего хорошего, – словно нехотя начал рассказывать Антон. – Две недели назад был на вызове у молодого парня, который напился с утра пораньше и вызвал врача, чтобы получить больничный. Я ему больничный не дал, конечно, а он написал на меня жалобу в департамент здравоохранения.

– Вот подлец! – всплеснула руками Мария Федоровна.

– И не говорите!

– Написал, что это я пришел к нему пьяным, прошел в грязной обуви в квартиру, ругался матом и... Чего только не написал.

Горчайший вздох, приличествующая случаю пауза и главные слова:

– Увольняют меня, Мария Федоровна...

– Это как?!

– А вот так. Главный вчера вызывал и сказал – пиши-ка по собственному, пока по статье тебя не поперли. У нас же как – клиент всегда прав. Я, конечно, написал кучу объяснительных, но что толку? Нам, врачам, никто не верит. А уходить ой как не хочется, только к людям привык...

Исстари так на Руси повелось – жалеть врачей и учителей. И подвижники они, и бессребреники, и вообще чуть ли не святые. Ну просто грех не воспользоваться!

Мария Федоровна дошла до нужной кондиции поразительно быстро.

– Вам не поверят – нам поверят! – Старуха разошлась не на шутку – даже кулаком по столу ударила. Несильно, впрочем, ударила, но все же было ясно, что яблочко созрело. Подставляй ладони и лови его, сладенькое. – Что это придумали – какому-то алкашу верить! Я сейчас же позвоню вашему главному врачу!

– Звонок не бумажка, его к делу не подошьешь, – осадил старуху Антон. – Да и главный тут ничего не решает – жалобу из департамента в округ спустили. Оттуда главному и велели меня выгнать, сам бы он не стал, не злой он человек.

– Я бумажки напишу! – Праведный гнев Марии Федоровны набирал обороты. – Только скажи куда и чего писать.

«Неужели сама собралась ручкой по бумаге водить?» – изумился Антон. С учетом слабого зрения, ревматоидного артрита и выраженного тремора старуха, по его расчетам, не могла написать самостоятельно больше строчки. Прекрасно поставленный «сценарий» грозил закончиться ничем. Эх, надо было применить вариант «Письмо президенту», но теперь уже поздно. Коней на переправе не меняют...

Зря только испугался – пронесло, Мария Федоровна быстро одумалась.

– Только как я напишу? – сказала она, поднося поближе к глазам подрагивающие узловатые пальцы. – Давай ты сам напиши, а я подпишу.

– Сам не могу, – усмехнулся Антон. – Узнают еще мой почерк и обвинят в подлоге. Лучше сделаем так – я напечатаю два экземпляра, один в департамент, другой в окружное управление, напишу от вашего имени, что вы меня знаете и никогда я к вам пьяным не приходил...

– И еще напиши, что ты культурный человек! Первый врач на моей памяти, который всегда без напоминания руки моет!

– Напишу и это. Спасибо вам за поддержку, Мария Федоровна...

– И завтра же с утра приноси подписать!

– Завтра не обещаю – беготни много. Я сейчас на два участка тружусь и еще через день то в департамент, то в управление езжу – объяснения давать. Замордовали совсем. В пятницу, если получится, загляну. Если к тому времени не уволят...

Соображала Мария Федоровна неплохо и потому сама предложила Антону подписать чистые листы, чтобы он сегодня дома, после работы, заполнил их и сразу же отправил по назначению. Все вышло как нельзя лучше, даже наводящие подсказки не понадобились. Пачечка чистых листов бумаги лежала у Антона в сумке. Он достал три листочка (одному предстояло играть роль «подкладки», чтобы мягче писалось), вручил старухе свою ручку и показал пальцем откуда начинать.

– Сначала полностью фамилию-имя-отчество, а потом уже подпись. Официальные документы полагается подписывать так.

– А серия и номер паспорта не нужны?

– Нет, это уже лишнее, – ответил Антон.

– А дата?

– Я напечатаю.

Во время письма Мария Федоровна совсем по-детски высовывала наружу кончик языка. Почерк у нее был не ахти, но в целом вполне разборчивый.

– Уф-ф-ф! – шумно выдохнула она, возвращая ручку Антону. – Аж сопрела вся от натуги. Эх, старость, старость...

«Недолго уже осталось небо коптить», – подумал Антон, убирая драгоценные листы в сумку, а вслух сказал:

– Спасибо вам огромное, Мария Федоровна.

– Пожалуйста, – ответила старуха и посоветовала: – Ты еще кого-нибудь попроси за тебя заступиться. Чем больше писем будет, тем лучше подействует. Только не тяни резину, а то поздно будет.

– Попрошу, – пообещал Антон. – Хороших людей много. Только вы сами никому не говорите насчет письма, а то пойдут ненужные сплетни...

Все старухи обожают сплетничать, но сами объектом сплетен становиться, разумеется, не хотят.

– Я не из таких, – поджала губы Мария Федоровна. – Мой принцип – «сделал добро – не вздумай им хвастать».

– Золотые слова, – похвалил Антон. – А теперь давайте измерим давление...

На середине выписки рецептов Антон вдруг поднял голову и попросил:

– Нельзя ли мне стаканчик водички, а то что-то в горле пересохло.

– Конечно можно. – Мария Федоровна медленно поднялась со своего стула и уточнила: – Вам кипяченой или из-под крана?

– Кипяченой, если не жалко, – улыбнулся Антон.

Стоило Марии Федоровне выйти из комнаты, как Антон с сумкой в руках метнулся к прикроватной тумбочке, на которой она хранила свои лекарства, и подменил початый блистер с таблетками капотена на принесенный с собой, не забыв выдавить из своего те же таблетки, которых уже не было на старухином. Самая главная таблетка, ради которой и был совершен обмен, при этой операции осталась нетронутой. Она была крайней в одном из двух рядов, и возле нее на фольге виднелась еле заметная вмятинка – отличительный знак. Вместо капотена – таблетка какого-то сильного снотворного, какого именно, Антон не знал да и не старался узнать. Меньше знаешь – дольше живешь. Он знал другое: тот, кто ее примет до еды, во время или после, вскоре тихо заснет вечным сном. Фирма в лице шефа гарантировала результат. Антону только надо было сказать, под какое лекарство следует замаскировать яд, и подложить его «клиенту». Игра стоила свеч – платил шеф щедро.

В блистере оставалось девять таблеток из четырнадцати. Старуха принимала в день три или четыре таблетки, в зависимости от самочувствия. Стало быть, жить ей осталось три дня.

К моменту возвращения Марии Федоровны Антон дописывал последний рецепт.

– Я загляну к вам через неделю, – пообещал он перед тем, как уйти. – Расскажу, чем дело закончилось.

– Буду ждать, Антон Станиславович, – проскрипела старуха.

«Жди, жди, – подумал Антон. – Дождешься, как же...»

В сумке у него лежал еще один «заряженный» блистер с таблетками. Всяко бывает – пару раз таблетка выпадала из дрожащих рук, а однажды сердобольная старуха угостила «особой» таблеткой опекавшую ее социальную работницу. У той, видишь ли, от беготни по магазинам подскочило давление и бабка ее полечила. Да так хорошо, что соцработник отдуплилась прямо в лифте. Ничего, пронесло: той было уже под шестьдесят, должно быть, смерть списали на первичную остановку сердца на фоне ишемической болезни. Сердобольную старуху из предосторожности пришлось «отложить» на три месяца. Во второй раз все прошло без сучка без задоринки.

Таблетки выручали не всегда. С алкашами вроде Бореньки приходилось действовать иначе, более рискованно. Что поделаешь: «не все коту творог, бывает и жопой о порог», – говаривала покойная бабушка Анна Васильевна, мать отца Антона. Хочешь жить хорошо – крутись. Такому ханыге, как Боренька, отравленные таблетки подсовывать бесполезно, ему надо добавлять яд в зелье. Добавить несложно, сложно было напоить Бореньку так, чтобы на Антона не легла даже тень подозрения. Ну и так, чтобы яд достался адресату – групповая гибель ханыг после распития бутылочки всегда вызывает вопрос: а не отравление ли это?

К счастью, лаборатория, работавшая на шефа – Антон был уверен, что лаборатория эта была одной из самых современных в столице как по оснащению, так и по уровню работавших в ней сотрудников, – так вот, лаборатория эта могла творить чудеса. В пределах разумного, конечно.

Антон изложил шефу свои соображения и спустя три дня получил пузырек коричневого стекла, закрытый хорошо притертой стеклянной пробкой и снабженный этикеткой, на которой от руки было написано «Спирт». Пузырек емкостью в сто миллилитров был почти полон.

– Сказали – лучше не открывать, – предупредил курьер Саша, передавший посылку.

Курьерские обязанности Саша выполнял в особо важных случаях. Основной его задачей был поиск перспективных клиентов. Только в отличие от Антона, Саша не участвовал в организации и проведении операций, он собирал информацию. Страховой агент – идеальное прикрытие.

План был прост – носить пузырек в сумке, пока Боренька не явится на прием. Приходил он часто – то клянчил снотворное, то какую-нибудь спиртосодержащую настойку, то еще чего-нибудь. По циррозу печени Боренька имел инвалидность второй группы, и лекарства ему полагались бесплатные. Поскольку Боренька был «перспективным клиентом», Антон иногда шел ему навстречу, за что потом выслушивал упреки от заведующей.

– Нам каждую среду (по средам в поликлинике проводились собрания) говорят о том, что надо экономить, что мы не укладываемся в лимиты, а вы, Антон Станиславович, балуете своих льготников.

– В законе ничего о лимитах не сказано... – начинал Антон, но Ирина Григорьевна взмахом руки обрывала его:

– Если лимиты существуют негласно, то это не значит, что их нет. Вы же понимаете – перерасход средств одного квартала переносится на следующий. Так мы в декабре вообще ничего и никому выписать не сможем.

– А как я могу отказать? – удивлялся Антон.

– Вам бы в девятнадцатом веке жить с вашими понятиями, – вздыхала заведующая, и на том все и заканчивалось.

Жить в девятнадцатом веке Антону никогда не хотелось. Он ценил блага, которые давал прогресс, и не собирался от них отказываться.

Во время приема большинство участковых врачей время от времени выглядывают в коридор – оценивают размер очереди, вовремя изгоняют из нее «чужих» больных и приглашают пройти в кабинет блатных. Антон не был исключением из этого правила, правда, «блатных» пациентов у него не было (справедливость прежде всего) и пришедших с других участков он никогда не отфутболивал, точно так же как никогда не отказывался сбегать на вызов на чей-то участок. Участков в поликлинике шестнадцать, и тот, кто замыкается только на своем, в шестнадцать раз снижает свои шансы...

Увидев в очереди Бореньку, Антон приветливо улыбнулся ему и спросил:

– Перед вами много народу?

– Трое, – ответил Боренька, с надеждой и мольбой поедая Антона глазами. Все ясно – не хватило похмелиться.

– Это недолго, – обнадежил Антон и пригласил в кабинет следующего.

Заполнив направление на ВТЭК третьей по счету посетительнице, Антон попросил медсестру:

– Зиночка, принесите мне, пожалуйста, карты наших инвалидов и участников войны. Что-то захотелось привести их в порядок, не иначе как со дня на день проверка придет.

– Хорошо! – Зина обрадовалась возможности размяться и почесать язычок с другими сестрами в регистратуре.

Следом за Зиной ушла пациентка. Она еще ковыляла к двери, а на столе у Антона уже появился заветный пузырек, поставленный таким образом, чтобы слово «Спирт» было хорошо видно тем, кто сидит сбоку на «пациентском» стуле.

– Видите, Борис Сергеевич, и четверти часа вы не прождали, – сказал Антон появившемуся на пороге Бореньке.

– Мне эти четверть часа показались годом, – ответил Боренька. – Что-то так плохо мне сегодня...

– Ой, прошу прощения, – Антон, словно вспомнив что-то важное, хлопнул себя по лбу и вскочил на ноги, – я буквально на минуточку. Срочное дело. Вы тут посидите, я кабинет запирать не стану...

С озабоченным видом вышел из кабинета, прошелся быстрым шагом до кабинета уролога Игоря Самуиловича, ткнулся в запертую дверь (Игорь Самуилович болел вторую неделю) и вернулся к себе.

Пузырька на столе не было.

Боренька чинно сидел на стуле и разглядывал потертые колени своих штанов.

– Итак, что вас беспокоит, Борис Сергеевич? – Антон сел за стол и развернул манжетку тонометра.

– Голова болит, трясет, дыхание перехватывает. – Ничего нового в Боренькиных жалобах не было.

– Давайте посмотрим...

Антон измерил Бореньке давление, сосчитал пульс, выслушал сердце и легкие и вынес вердикт:

– Ничего страшного – видно, хорошо выпили вчера, а с вашей печенью этого никак нельзя.

– Выпишете мне что-нибудь? – спросил Боренька.

– Не могу выписать то, чего вы ждете, – твердо сказал Антон. – Мне не жалко, но не могу. За мою доброту меня постоянно ругает начальство. Так и уволить могут.

Можно, конечно, было и выписать ханыге какую-нибудь настоечку – пусть гульнет напоследок. Но где гарантия, что в этом случае пузырек будет выпит Боренькой? Вдруг он сперва «оприходует» настоечку, а спирт оставит «на потом», да еще угостит им кого-нибудь из корешей? А так – ему просто нечем будет заливать пылающие трубы.

Насчет пузырька Антон не беспокоился – был уверен, что Боренька его выбросит сразу же, как тот опустеет. Пузырек не бутылка, денег за него не дадут, какой смысл таскать его с собой?

– Что ж мне теперь – подыхать?

Классический вопрос, на который так и тянуло ответить: «Да, и поскорее, пожалуйста».

– Могу вас госпитализировать, Борис Сергеевич, – предложил Антон, зная, что в больницу Боренька не поедет.

– Нет, не надо. А очередь моя не подошла?

Два чистых листа бумаги были подсунуты на подпись Бореньке в куче бланков, необходимых для участия в клиническом исследовании новейшего гепатопротектора. Здоровье Бореньку не интересовало, но Антон сообщил ему, что за участие в исследовании ежемесячно платят по двенадцать тысяч рублей (соблазнять – так соблазнять, заманивать – так заманивать).

– Еще нет, но скоро, – улыбнулся Антон, вкладывая в свои слова иной, неведомый собеседнику смысл.

– Ладно, раз так – пойду я... До свидания.

– Всего хорошего.

Антон повертел в руках Боренькину карту и решил не делать в ней записи. Незачем. Карту спрятал между другими и со стопкой карт в руках спустился в регистратуру.

– Эти можно разложить по местам, Наталья Викторовна, – сказал Антон регистраторше. – А Зина моя не у вас?

– Только что была, – ответила Наталья Викторовна, – наверное, вы с ней разминулись.

Неделей позже Антон узнал, что Боренька отдал концы на ближней к своему дому автобусной остановке. По иронии судьбы первой сообщила ему об этом старуха Зеленцова, которая хоть и не выходила из дому, но благодаря телефону была в курсе всех местечковых новостей.

– Вот ведь повезло человеку, – сказала она, не скрывая зависти.

– Повезло, Инна Семеновна? – переспросил Антон. – В чем?

– Легкую смерть ему Бог послал. Я как врач навидалась много разного и признаюсь как на духу – завидую всем, кто умирает скоропостижно. Это куда лучше, чем гнить заживо от рака или годами валяться парализованной. Знаете, Антон Станиславович, чего я каждый день прошу у Бога? Легкой смерти. Чтобы раз – и я уже на небесах.

– Я думаю, Инна Семеновна, что ваша просьба непременно будет услышана, – заверил Антон. – Вы человек светлый, добрый, и смерть у вас будет легкая. А сейчас, пожалуйста, приготовьтесь к осмотру...

После осмотра Антон обсудил с Инной Семеновной плачевное состояние отечественной медицины, посетовал на некомпетентность министерства и рассказал в качестве примера парочку «случаев из жизни». Вздорный и кляузный характер Зеленцовой как нельзя лучше подходил для нового, еще ни разу не опробованного сценария «Петиция». Антон собирался дать подписать Зеленцовой какое-нибудь письмо в чью-нибудь защиту или наоборот – осуждающее кого-нибудь. Если довести старуху до нужной кондиции, то она и не заметит, что среди прочих попадутся два чистых листа бумаги. Надо только постоянно подливать масла в огонь, вспоминая былые времена, нахваливая достижения социализма и гневно бичуя капитализм со всеми его пороками и недостатками. Будет двойная выгода – и дело сладится, и копилка новым «сценарием» обогатится.

Подобно всем талантливым людям, Антон Лебедев никогда не останавливался на достигнутом, стремясь к идеалу. Еще Лев Толстой сказал: «Идеал – это путеводная звезда. Без нее нет твердого направления, а нет направления – нет жизни».

«Нет, в случае с Зеленцовой выгод будет не две, а три», – подумал Антон. Ведь вдобавок он сделает доброе дело – обеспечит Инне Семеновне легкую смерть во сне в полном соответствии с ее желанием. Пустячок, а приятно. Приятно чувствовать себя не только успешным бизнесменом, но и гуманистом. А то и больше того – благословляющей рукой провидения.

История четвертая

С индром отмены

Розенкранц:

Жизнь каждого должна

Всей крепостью и всей броней души

Хранить себя от бед.

Ненависть не мешала Владимиру Михайловичу правильно оценивать своего шефа. Таких заведующих еще поискать надо. Чего стоила одна «кормушка», официально – перечень основных направлений научной работы их кафедры! Тут и фармакотерапия артериальной гипертонии, и медикаментозная коррекция аритмий, и фармакотерапия сердечной недостаточности – как острой, так и хронической. А также исследования, касающиеся повышения эффективности и снижения осложнений тромболизиса, фармакотерапия вирусных гепатитов и цирроза печени, медикаментозная коррекция ожирения... Научная работа кафедры охватывала все мало-мальски прибыльные направления.

Но мало заявить, что, дескать, твоя кафедра занимается тем-то и тем-то. Надо еще сделать так, чтобы были реальные возможности проводить эти исследования, а для этого необходимо уметь дружить с множеством полезных людей – начиная от собственного ректора и заканчивая администрацией стационаров, в которых базируется кафедра. А кроме того – обеспечить приток заказов и, разумеется, оплаты за их выполнение.

Со всеми этими задачами Аркадий Рудольфович Лунц справлялся превосходно. Он был из тех, про которых уважительно говорят «золотая голова» и цокают при этом языком. Владимиру Михайловичу под Лунцем работалось в общем-то спокойно и доходно, но... Все-таки было одно «но», вернее, даже два. Во-первых, Аркадий Рудольфович обожал загребать жар чужими руками и беззастенчиво спихивал на подчиненных (и в первую очередь – на своего друга и однокашника Владимира Михайловича Званского) всю «гниль», могущую обернуться какимилибо неприятностями. Владимир Михайлович давно усвоил: если за день до подписания какого-нибудь договора Аркаша внезапно заболевает и передает свои полномочия ему, то следует держать ухо востро. А если Аркаша отдельным приказом возлагает на тебя ответственность за что-то – то надо готовиться к худшему. И вообще – просто так шеф не выпускает из своих рук ничего – ни денег ни полномочий.

Хотя того, что перепадало Владимиру Михайловичу, с лихвой хватало на безбедную жизнь, он привык сравнивать свое положение с положением тех, кто селился у подножия вулкана. С одной стороны – плодородная почва давала богатый урожай, а с другой – нет-нет и щекотало в душе – а ну как накроет?

Ну а во-вторых, мальчику из московской профессорской семьи никак не удавалось смириться с тем, что Аркаша Лунц, приехавший в столицу из (страшно представить!) узбекского города Самарканда – настолько древнего, насколько и захолустного, обскакал его по всем статьям. И как обскакал – цинично и подло. Отбил почти уже состоявшуюся невесту – дочь замминистра здравоохранения, увел из-под самого носа место в аспирантуре, да еще и позволял себе замечания в стиле: «Ну что ты дуешься, Вова? Побеждает сильнейший – это закон!»

«Побеждает бессовестнейший – вот твой закон», – все время хотел возразить Владимир Михайлович, но сдерживался. Сдерживался не без выгоды для себя. Чего скрывать – в профессора он вылез, образно говоря, уцепившись за Аркашу. Без него бы не смог – ушел, по примеру многих, торговать тряпками или стройматериалами.

«Это все херня, – заявлял Аркаша, узнав о том, что еще один из их приятелей оставил науку и обзавелся своим бизнесом. – Всех этих хозяйчиков скоро задавит конкуренция, а мы тем временем выйдем в люди».

И не обманул – сам вышел и кое-кому из близких друзей помог. Не из человеколюбивого бескорыстия, а по расчету – «выращивал» верных людей, которым можно свинью подложить, а они еще и спасибо скажут.

Вот и сегодня – пригласил Владимира Михайловича к себе в кабинет, угостил коньячком, минут пять повспоминал прошлое, даже пустил крокодилью слезу («Ах время, время! Куда ты летишь?»), а потом взял за жабры.

– Тебе сейчас стоит отложить все вялотекущие дела и сосредоточиться на нашем новом проекте.

– Каком именно? – Владимир Михайлович понял, что разговор перешел в деловое русло, и отставил бокал, на дне которого еще плескался коньяк, в сторону. Делу – время, потехе – час.

– Пракаш сделал одно интересное предложение о сотрудничестве, – ответил Аркадий Рудольфович и свой коньяк допил залпом.

«Был ты провинциальным пеньком – им и остался», – констатировал Владимир Михайлович.

С бомбейским бизнесменом Пракашем Кадамом их кафедра сотрудничала не первый год. Пракаш время от времени заказывал исследования того или иного препарата собственного производства, а если говорить без обиняков – раскрутку и продвижение с научной точки зрения. Вне зависимости от истинных результатов исследований заключения неизменно выходили самыми что ни на есть лестными.

– Качество препарата прямо пропорционально суммам, вложенным в его апробацию, – говорил циник Лунц.

По принятым правилам всем, кто непосредственно проводит те или иные исследования, не полагается знать о результатах, полученных их коллегами и соратниками. Делается это для чистоты эксперимента, чтобы не было заимствований и искажений. Но кроме того сие удобное правило позволяет руководителю исследования без проблем фальсифицировать нужные результаты, манипулируя истинными показателями как заблагорассудится.

– Пракаш синтезировал какой-то новый антиаритмический препарат на основе вернадикамина...

– Пракаш изготовил жалкое подобие вернадикамина и теперь хочет, чтобы мы снабдили это дерьмо красивым фантиком, – поправил Владимир Михайлович, считавший, что в разговоре с глазу на глаз следует называть вещи своими именами.

– Он клянется, что на сей раз это настоящий прорыв в фармакологии, упоминал какого-то гения, которого он переманил к себе из Гамбурга, и вообще наш общий друг полон самых радужных надежд.

– Храни меня Бог от таких друзей, а от врагов я сам как-нибудь избавлюсь, – без примеси ложного пафоса заметил Владимир Михайлович.

На второй год сотрудничества Пракаш сделал красивый жест – пригласил кафедральную верхушку Аркадия Рудольфовича с его «кафедральной женой» ассистентом Беликовой и «примкнувшего к ним» Владимира Михайловича, которому по статусу партнерши не полагалось, в двухнедельный тур по Индии. Разумеется – с трехдневным пребыванием в Бомбее, который Владимир Михайлович все никак не мог привыкнуть называть по-новому Мумбаем, и посещением суперсовременной фабрики фирмы «Пракаш Кадам Фармацевтикал Индастри».

«Фармацевтикал Индастри» оказалась убогим и обшарпанным одноэтажным домом с единственным водопроводным краном, находившимся во дворе. В «производственных» помещениях прямо на земляном полу (правда, надо отдать должное – чистом земляном полу) сидели полуголые люди и производили продукцию. Смешивали, разливали, паковали... В лаборатории, которой, судя по выражению лица, Пракаш очень гордился, самым крутым и современным прибором был видеомагнитофон. Зачем он там был нужен в отсутствие телевизора, Владимир Михайлович так и не понял, но шепнул на ухо шефу:

– Такое впечатление, что они собрали сюда все, что было под рукой. и теперь втирают нам очки – вот, мол, наша лаборатория.

– Что ты хочешь? – хмыкнул шеф. – Кругом одни понты, как и у нас.

И на такое, с позволения сказать, фармацевтическое производство придет работать ученый из Европы, да еще и гений? Пусть Пракаш рассказывает эти сказки своим детям.

– Пракаш готов раскошелиться. Он хочет большое представительное исследование, результаты которого помогут ему протолкнуть препарат не только к нам, но и в Европу.

– А в Штаты? – сыронизировал Владимир Михайлович.

– Почему бы и нет? – Заведующий пожал толстыми плечами. – Со временем... Короче – речь идет о полугодовом исследовании, в котором должно участвовать не менее двухсот человек. Это первый этап.

– Чего? – не поверил своим ушам Владимир Михайлович.

– Чего слышал! – вспылил заведующий. – Хорош придуриваться, ладно? Нечего в пятьдесят лет из себя целку-невредимку строить! Никто не собирается тебя уговаривать. Хватит с меня того, что я сумел уговорить Пракаша не «распылять» куш по разным кафедрам, а отдать все нам! Задача ясна?

– Не все так просто, Аркадий Рудольфович. Это антиаритмический препарат, а не какой-то там гепатопротектор, от которого если и пользы никакой, то и вреда особого не будет. Нужны данные предварительных испытаний...

– Кому нужны эти опыты на хомячках?!

– Нам – для того, чтобы ставить те же опыты, но уже на людях...

Через час препирательств Владимир Михайлович понял, что насилие неизбежно, и решил получить от него хоть немного удовольствия.

– А на что можно будет рассчитывать?

Аркадий Рудольфович потыкал пальцем в кнопки калькулятора и протянул его Владимиру Михайловичу. «И чего выделывается? – подумал тот. – Учитывая, сколько всего сейчас было сказано вслух, совершенно незачем прибегать к подобным дешевым трюкам. Назови вслух сумму, как это сделал бы нормальный человек. Нет, нам надо выпендриться...»

Сумма была очень даже неплохой, но для поддержания реноме Владимир Михайлович поморщился и сказал:

– Так-то оно ничего, но если поделить на всех...

– Это твой личный бонус, – перебил заведующий кафедрой, – плюс еще официальные выплаты.

– О-о-о! – радостно протянул Владимир Михайлович и не смог удержаться от упрека. – С этого и надо было начинать!

– Извини, хотелось вначале обсудить сильные и слабые стороны проблемы, а потом уже перейти к деньгам, – развел руками Аркадий Рудольфович.

«Хотелось всласть поизмываться», – перевел в уме Владимир Михайлович.

– Договор уже почти готов, я отправил его Пракашу вместе с моими поправками, – сказал Аркадий Рудольфович, протягивая руку для прощания. – Он так трепыхается, что лично прилетит его подписывать.

Владимир Михайлович мог поспорить, что ко дню подписания договора Аркадий Рудольфович улетит из Москвы на какой-нибудь очередной конгресс или просто на отдых.

Так и вышло – шеф умотал в Прагу на конгресс, посвященный новейшим медицинским технологиям. Разумеется – не один, а вместе с Беликовой, чтобы не тратиться на дорогих европейских (кто сказал, что Прага это не Европа? ) проституток.

Владимиру Михайловичу пришлось провести три поистине незабываемых дня в обществе своего индийского партнера и заказчика. О, что это были за дни! Пракаш требовал к себе столько внимания, словно был премьерминистром, а не обычным бизнесменом средней руки. Он звонил Владимиру Михайловичу каждые полчаса, и каждый раз поводом для звонка была «огромная проблема». Впрочем, настоящие проблемы, такие, например, как получение министерского разрешения на проведение клинического исследования, Пракаш решал, что называется, с полпинка. Науку «заносить» и «подмазывать» в Индии изучили не хуже, чем у нас.

«Это всего лишь три дня, – настраивал себя Владимир Михайлович. – Трое суток. Семьдесят два часа. А потом – гуд бай, май лав, гуд бай!» Ужинать ему, разумеется, приходилось с Пракашем – когда же еще решать проблемы и обсуждать дела, как не за ужином? Языковой барьер не мешал – Пракаш еще при социализме окончил медицинский факультет «Лумумбы» и говорил по-русски довольно бегло и почти правильно.

Чертов индус озадачил прямо в первый день. Как только разговор коснулся предстоящих исследований, Владимиру Михайловичу стало ясно, почему на сей раз прижимистый, как и все бизнесмены, Пракаш вдруг решил проявить неслыханную щедрость.

– На этот раз меня интересует реальное знание, – сказал гость, приветливо глядя на собеседника своими глазками-маслинами.

– Простите, не понял? – Поначалу Владимир Михайлович не почувствовал никакого подвоха.

– Первое. – Пракаш поднял кверху правую руку с оттопыренным указательным пальцем. – Я хочу видеть положительный результат. Мои компаньоны тоже хотят.

– Результат будет, – понимающе улыбнулся Владимир Михайлович. – Не первый же день мы вместе работаем.

– Не первый, – подтвердил Пракаш и, щелкнув пальцами, подозвал официанта.

Владимир Михайлович, будучи человеком воспитанным, внутренне передернулся, но официант воспринял призыв как должное – вот что значит выучка. Подбежал, выслушал, убежал, чтобы вскоре вернуться с заставленным подносом в руках. Пока официанта не было, Пракаш успел изложить следующее требование.

– Второе, – к указательному пальцу добавился средний. – Мы должны знать, как реально работает препарат. Недостатки, достоинства, все как есть. Пусть будет не двести, а сто пятьдесят человек, – понимающе улыбнулся он, намекая на одно из основных правил клинических исследований «три пишем – два в уме», – но эти люди должны реально принимать наш индиадикамин! И мы должны знать, как он действует. Насколько плохо, насколько хорошо, знать реальный процент летальных исходов. Вы меня поняли?

– Понял, – выдохнул Владимир Михайлович.

А он-то надеялся прогнать очередную туфту, выполнив девяносто процентов исследования чисто на бумаге и сгенерировав требуемый результат. Кому какое дело – даже если будут проверять, то будут проверять бумажки, начиная с информированных согласий, подписанных участниками и заканчивая протоколами. А с бумажками проблем не будет. Другое дело полгода кормить сто пятьдесят человек какой-то непонятной хренью. Вопервых, препарат придется давать вместо реального антиаритмика, и не факт, что этот самый индиадикамин будет действовать не хуже. Отклонения здесь чреваты летальными исходами, аритмии – это вам не насморк. Вовторых, не исключено, что индиадикамин обладает кучей побочных эффектов, возможно, даже очень опасных.

Эти соображения не слишком беспокоили Владимира Михайловича, пока он собирался по своему обыкновению сфабриковать исследование и выдать результат на основании собственных умозаключений и пожеланий заказчика. Платят, в конце концов, не за саму работу, а за марку, за имена, стоящие под данными исследований.

– Мы намерены выйти с новинкой на европейский рынок и поэтому должны быть застрахованы от неудач, чтобы не разориться на судебных расходах, – продолжил Пракаш, когда официант снова ушел. – Высасывать результат из пальца нельзя, потому что речь идет о европейском рынке. Это очень серьезно, Владимир Михайлович.

– Я все понимаю...

«Может отказаться, пока еще договор не подписали? – мелькнула шальная мысль. Подписание должно было состояться завтра в одиннадцать часов. – А что потом? Искать себе новое место? Где? На профессоров от медицины спрос не очень-то и велик, а с той репутацией, которую ему создаст злопамятный Аркаша, его и в медучилище преподавателем не возьмут. Эх, где наша не пропадала! Бог не выдаст – свинья не съест!»

– Это хорошо, что вы понимаете, потому что в проект вложены очень большие деньги. Если вдруг по вашей вине у нас возникнут проблемы, то у вас уже никогда больше не будет никаких проблем. Даже самых маленьких. Я не угрожаю, не подумайте обо мне плохо, я даю информацию.

На секунду-другую Владимиру Михайловичу показалось, что все происходящее происходит не на самом деле, а понарошку. Словно снимается индийский фильм и сейчас Пракаш вскочит на стол, разведет руки в стороны, запрокинет голову и заведет нескончаемую песню, а все сидящие за столиками, вместе с официантами и барменом, начнут танцевать...

Увы, все это было реальностью, настоящей реальностью, и ничем, кроме реальности. Солидный человек излагал серьезные требования и грозил нешуточной карой за ослушание. Ёлки-палки, лес густой...

– Но вообще-то я уверен в успехе! – Чувствуя, что Владимир Михайлович его боится, Пракаш охамел и вальяжно-покровительственно похлопал его по плечу. – Все будет хорошо. Давайте выпьем за успех нашего дела!..

Измаявшаяся душа потребовала разрядки. В какие-то полчаса Владимир Михайлович не только сам напился, что называется «до положения риз», но и напоил до того же состояния не желавшего уступать ему в количестве выпитых рюмок Пракаша. Таксисту, развозившему их по домам, партнеры нестройным хором спели «Ой, цветет калина в поле у ручья», чем привели его в невообразимый восторг...

Исследование было «двойным слепым», то есть ни участники, ни врачи не знали, кто получает чудо-препарат индиадикамин, а кто – пустышку, по научному – плацебо. Подобный метод обеспечивает более достоверный результат. Владимиру Михайловичу вспомнилось правило, согласно которому во время расстрела часть ружей заряжалась не боевыми, а холостыми патронами, чтобы у расстреливающих была возможность не считать себя убийцами.

Тщательно выбрав тех, кто будет работать с индиадикамином (абы кому столь серьезное дело не поручишь), Владимир Михайлович начал приглашать их в свой кабинет и обрабатывать в присущей ему непринужденной манере.

Доценту Ушаковой выложил все как есть. Ушакову привел на кафедру Аркадий Рудольфович, и она была своей в доску, то есть входила в круг посвященных сотрудников. Суть проблемы она уловила сразу и посоветовала:

– Михалыч, а что, если мы сделаем так, – несколько раз переспав друг с другом, они с глазу на глаз общались без церемоний, – будем брать в исследование тех, кто вот-вот должен выписаться? Оформим, выдадим препарат, а там ведь и по телефону вопросы решать можно.

Чем был хорош совет? Да очень просто – резкое (не дай бог!) возрастание числа осложнений или даже смертей в одном отделении или одном стационаре не может пройти незамеченным. И никто из администрации больницы не даст никому портить показатели, ведь именно по показателям, среди которых смертность стоит далеко не на самом последнем месте, и оценивается профессиональная пригодность всех начальников – от заведующих отделениями до главных врачей.

Другое дело – те, кто выписался и рассредоточился по Москве. Что с ними ни случись, к одному знаменателю это не приведешь и с участием в клинических исследованиях не свяжешь. Умер – и умер, все там будем, опять же – не здоровый молодой человек умер, что всегда подозрительно, а пожилой сердечник.

– Дело говоришь, – одобрил Владимир Михайлович. Пожевал в задумчивости губами и добавил: – Только вот как быть с Корниловым?

Сергей Иванович Корнилов заведовал отделением неотложной кардиологии, и его больным предстояло стать участниками исследования в первую очередь. Прозвище «Буратино» Сергей Иванович получил не столько за длинный нос, сколько за привычку совать его куда ни попадя. И надо заметить, всегда с выгодой для себя.

С заведующим кафедрой у него отношения не сложились. Едва став заведующим, Буратино начал, по его собственному выражению, «утверждать приоритет практики над теорией», то есть то и дело ставить кафедре палки в колеса. Студенты, по его мнению, шумели и мешали покою больных, ассистенты вмешивались в назначения лечащих врачей, доценты и профессора не так резво прибегали на срочные консультации, как хотелось бы, а кабинет доцента Ушаковой (он же – одна из учебных комнат кафедры) так и просился быть переоборудованным в четырехкоечную палату. Свежеиспеченному заведующему очень хотелось, чтобы с ним все считались.

Корнилову пару раз намекнули – он не понял. Тогда Ушакова впрямую попросила его унять свое никому не нужное рвение и услышала в ответ слегка измененную цитату из классики:

– Не учите меня жить, лучше освободите комнату!

Пришлось пустить в дело тяжелую артиллерию. По дороге домой Аркадий Рудольфович тормознул свой «Сааб» у административного корпуса, поднялся на второй этаж и минут десять просидел в кабинете главного врача Ольги Никитичны. На следующий день ситуация в неотложной кардиологии изменилась самым что ни на есть коренным образом. Сергей Иванович стал любезен со всеми – начиная от студентов и заканчивая профессорами, о перепрофилировании учебной комнаты более не заикался и ни к кому с придирками не лез. Но в голубых глазах его нет-нет да и проглядывала затаенная ненависть, ненависть человека, которого силой вынудили переступить через себя самого (это очень сложный в техническом исполнении и опасный для здоровья номер, поэтому автор считает своим долгом предостеречь читателей, чтобы они не вздумали делать нечто подобное).

– А давай мы его замажем, – предложила Ушакова. – Буратино спит и видит себя в науке. Предложим ему поработать с нами, пообещаем соавторство в парочке научных статей и участие в каком-нибудь симпозиуме...

– Московском симпозиуме, Ир, – уточнил Владимир Михайлович.

– Естественно! – фыркнула Ушакова. – Не в Испанию же этого козла возить! Я его сегодня же обработаю... Михалыч, так я ему и поручу прикормку тех, кому еще выписываться рано. Если что и случится – пусть сам и отдувается.

– Неплохой вариант, – согласился Владимир Михайлович.

В конце концов, за частью «подопытных кроликов» надо понаблюдать в стационаре. Этого требовали интересы дела, те самые интересы, на которых так неожиданно оказалась завязана жизнь Владимира Михайловича. Стационарное наблюдение дает куда больше информации.

«Хороша! – подумал он, провожая глазами ладную, ни капельки не расплывшуюся к сорока годам фигурку Ушаковой. – Надо же – такая красивая и умная, а не замужем...»

Ассистента Свету Гаврич Владимир Михайлович раздразнил перспективой халявной поездки в Индию и запугал перспективой всю жизнь просидеть в ассистентах, если не хуже. Под «хуже» подразумевалась работа обычным врачом в обычном отделении какой-нибудь обычной больницы. Света сначала изобразила бурный восторг, затем – панический ужас (ей бы в актрисы, да голос подкачал – скрипучий, как несмазанная дверь, и глаза слегка косят). Владимир Михайлович Свету не любил, но ценил за исполнительность.

– Молчание – не золото, – изрек на прощание Владимир Михайлович. – Молчание – это счастье.

«Дон Корлеоне сраный», – подумала Света, но вслух ничего говорить не стала. Испортишь отношения с правой рукой заведующего кафедрой – можешь ставить на карьере крест. А у Светы был четкий план – к тридцати пяти защитить докторскую, а к сорока сесть куда-нибудь на заведование, хоть на самую завалящую кафедру, но чтоб на заведование. Света неплохо разбиралась в жизни и была уверена, что, образно говоря, лучше быть первой на деревне, чем последней в городе.

С ассистентом Дунаевым пришлось повозиться – вздорный юноша морщил картофелеобразный нос, вопил о своей великой занятости и намекал на то, что приличному молодому человеку жить на то, что дает кафедра, невозможно.

«Иди на „скорую“, там больше платят, – с ненавистью подумал Владимир Михайлович. – Как будто ты живешь на эти деньги, сволочь. Постеснялся бы...»

Папаша Дунаева был проректором по административно-хозяйственной работе. Имея такого отца, разглагольствовать о своей бедности было и впрямь стыдно.

По своей воле Владимир Михайлович Дунаева к этому исследованию и близко бы не подпустил. Надежды на него, дурака, было мало, а толку еще меньше – все равно спихнет работу на ординаторов и забудет о ней.

Ординаторов и аспирантов «грузили» все – дедовщина на кафедре была та еще, но одно дело – дать поручение и проконтролировать его выполнение, и совсем другое – назначить ординаторов крайними, а самому полностью устраниться.

Но не взять Дунаева в долю было нельзя. Обида сына означала недовольство отца, а недовольство проректоразавхоза очень быстро может передаться ректору. Хочешь не хочешь, а бери Дунаева, с намеком на свои умственные способности прозванного на кафедре «Крошкой Ду».

«В конце концов, у нас, в России, ни одно дело без дураков не обходится, – попытался успокоить себя Владимир Михайлович. – Так уж повелось...»

За делами Владимир Михайлович совершенно забыл о сущей безделице – согласии этического комитета. Этические комитеты есть во всех медицинских учреждениях, проводящих исследования с участием пациентов. Формально они считаются независимыми, но на деле весьма зависимы прежде всего от своих человеческих страстей. В восьмидесятой городской больнице, где располагалась основная часть кафедры профессора Лунца, председателем этического комитета была заместитель главного врача по чрезвычайным ситуациям и гражданской обороне. Звали заместителя Галиной Федоровной, но вся больница за глаза называла ее «Холерой», соответственно занимаемой должности и характеру.

С пустыми руками к Холере соваться не следовало, поэтому в портфель, где уже лежали основные документы, касающиеся исследования, Владимир Михайлович положил конверт с десятью новенькими хрусткими стодолларовыми купюрами. Не удержался и, запершись в кабинете, минуту-другую с наслаждением вдыхал запах денег. Новые доллары пахли не так, как рубли и евро, а по-особому, очень приятно.

Натешив душеньку, Владимир Михайлович позвонил Холере по внутреннему телефону и сообщил, что намерен с ней увидеться.

– Жду! – Холера бросила трубку.

Со всеми, кроме главного врача Ольги Никитичны, Холера вела себя так, словно ей все были должны.

В конверт сразу же сунула хищный нос и не постеснялась на глазах у Владимира Михайловича пересчитать купюры. Владимир Михайлович наблюдал за этой процедурой с терпением много видевшего и все понимающего человека. У каждого свои тараканы, только у некоторых их что-то чересчур.

Закончив считать, Холера убрала деньги в свою безразмерную кожаную сумку, больше напоминающую мешок, а конверт смяла и выбросила в урну. Затем переписала себе в настольный ежедневник данные, нужные для дачи согласия, и сказала:

– Сейчас напечатаю и пущу по кругу. Заберете у Беликовой.

Доцент Беликова представляла в этическом комитете российскую науку. Холера была прагматична – зачем городить огород, то есть собирать заседание комитета, если можно провести его на бумаге, а согласие «пустить по кругу» на подпись. Подписал сам – передай другому члену комитета.

– У них там в Индии серебро дешевое, – сказала Холера, когда Владимир Михайлович уже встал, собираясь уходить. – И все цацки ручной работы. Попадаются весьма неплохие экземпляры.

– Я озадачу нашего индийского партнера, Галина Федоровна, – пообещал Владимир Михайлович, понявший намек. Впрочем, столь прозрачный намек просто нельзя было не понять.

– Ну что вы, Владимир Михайлович, это я так, подумала вслух. – Когда Холера растягивала в некоем подобии улыбки свои тонкие блеклые губы, они, казалось, совсем исчезали с ее лица. – Не надо, а то ваш индийский партнер еще вообразит обо мне невесть что.

«Двух браслетов будет достаточно, – решил Владимир Михайлович, – нечего приучать, а то совсем оборзеет».

Поступок Холеры был не только некрасивым, но и являлся вопиющим нарушением правил. Если тебе полностью заплатили по стандартным расценкам – нечего вымогать сверху чего-то еще. Интересуешься серебром? Потрать на него полученную тысячу долларов и будь счастлива.

Но и посылать Холеру по общеизвестному российскому адресу было нельзя: нужный человек, к тому же со связями в Департаменте здравоохранения. Глядишь, скоро и в главные врачи вылезет: Ольге Никитичне как-никак в этом году исполняется шестьдесят пять, на пенсию пора.

Ну, вроде как все подготовительные мероприятия позади. Теперь можно расслабиться и слегка выпить за успех дела. Пару-тройку недель придется крепко держать руку на пульсе, чтобы не было ошибок и перекосов. А уж потом, когда маховик наберет обороты, можно будет контролировать ход исследования раз в неделю.

Владимир Михайлович вспомнил, что забыл засадить кого-нибудь из аспирантов за поиск подходящих научных статей, и позвонил Ушаковой.

– Ирочка, скажи-ка – Ренат еще в отделении? Тогда пусть зайдет.

Все научные работники по идее владеют иностранными языками, хотя бы одним, но далеко не все могут свободно на них изъясняться и столь же свободно читать и писать. У всей кафедры был свеж в памяти недавний конфуз, когда во время банкета, устроенного одним австрийским фармацевтическим концерном, профессор Агуреев, представляя свою невесту фирмачам, сказал дословно: «Это мой мост», да еще и повторил эту фразу дважды, недоумевая, с чего это вдруг собеседники так стеснительно улыбаются, словно каждый из них успел с ней переспать.

Ренат Конышев, полиглот по призванию, свободно владел английским и испанским языками, а в перерывах между подготовкой диссертации изучал немецкий.

– Что мне надо? – поставил задачу Владимир Михайлович. – Пяток свежих статей, касающихся вернадикамина и его аналогов, по возможности – критических, подборочку о новых тенденциях в фармакотерапии аритмий, пару «широкоформатных» статей, так сказать – для кругозора, и вот еще... Но это моя личная просьба...

Преданный взгляд Рената Владимиру Михайловичу не понравился. Слова «преданность» и «предательство» недаром так схожи между собой. Но деваться некуда – что имеем, с тем и работаем.

– Постарайся найти интересную информацию об этой фирме и ее владельце. – Владимир Михайлович передал Ренату листок с данными Пракаша и его фирмы.

– Сделаю, – заверил Ренат.

– Как диссер? Движется? – никогда не мешает напомнить человеку о том, что он от тебя зависит.

– Движется, – кивнул Ренат.

Нарыть ему удалось немного – информацию о том, что Пракашу дважды отказывали в английской визе и что его фабрика недавно поглотила какое-то другое аналогичное производство. Растет Пракаш, укрупняется, добавляет к своему сараю еще один.

Со второй недели начались проблемы – пять человек, находившихся под наблюдением заведующего отделением неотложной кардиологии, на новом препарате стали выдавать один аритмический приступ за другим.

Корнилов запаниковал и прибежал к Владимиру Михайловичу заламывать руки и плакаться в жилетку.

– Не надо пороть горячку, Сергей Иванович, ну да – синдром отмены налицо, но это еще не значит, что препарат плох. Возможно, что всем пятерым по воле случая попалось плацебо. За столь короткий срок нельзя судить о препарате...

– Ну а что же делать?

– Этих снимайте с индиадикамина и переводите на прежнюю схему лечения. Их «досье» передайте Ушаковой, а сами подберите новых участников...

Пусть Ира ведет их для статистики. Пяток «мертвых душ» делу не повредит, а представительности прибавит.

Две души из пяти не дождались перевода на прежнюю терапию. Выдали по фибрилляции и стали мертвыми без кавычек, не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле. Все документы, свидетельствующие об их участии в исследовании, ушли в пасть шредера, стоявшего в приемной заведующего кафедрой.

Пока Сергей Иванович подбирал новую группу, у себя дома скончались еще четыре участника исследования – двое были выписаны из отделения неотложной кардиологии, один – из кардиологии обыкновенной, а четвертый из второго терапевтического отделения. Со слов родственников, все умерли примерно одинаковым образом – на фоне относительного благополучия внезапно теряли сознание и покидали этот свет еще до приезда «скорой помощи».

Сделав очередную документальную зачистку, Владимир Михайлович вышел на связь с Пракашем (через скайп и спокойствия ради – с домашнего компьютера) и выложил новости:

– Полное говно твой индиадикамин, дорогой Пракаш. Уже имеем на руках шесть смертей...

Пракаш долго разорялся насчет того, что своему индиадикамину он верит больше, чем своей жене, клялся всеми индийскими богами вместе и каждым в отдельности, что препарат разработан маститым европейским ученым, а не каким-нибудь «трахальщиком коз из Манипура», и под конец пообещал срочно организовать доставку новой партии. Заикнулся было о том, что внеочередные транспортные и таможенные расходы следует отнести за счет российской стороны, но сразу же получил щелчок по носу.

– Это твои проблемы, тебе их и решать! – твердо сказал Владимир Михайлович.

Пракаш повыл немного на родном языке – то ли клялся, то ли молился – и пообещал, что через пять дней новая партия индиадикамина поступит в распоряжение исследователей.

– Что делать с той партией, что у нас? – для порядка поинтересовался Владимир Михайлович и услышал то, что ожидал:

– Можете ее выбросить. О, Шива, какие расходы!

И снова длинная тирада на хинди...

Новая партия оказалась не лучше и не хуже старой – пациенты продолжали выдавать угрожающие жизни аритмии. Не помогало ни увеличение дозировок, ни их снижение. Увеличивали, думая о том, что в малых дозах препарат не столь эффективен, а уменьшали, чтобы понять – а не излишек ли индиадикамина вызывает аритмии.

Спустя полтора месяца Владимир Михайлович уже имел достаточно данных для того, чтобы делать веские выводы. Реальный процент смертности среди принимавших индиадикамин был поистине огромным – двадцать три с половиной.

Пора было прекращать исследования (сколько, в конце концов, можно гробить ни в чем ни повинных людей?) и далее вести их исключительно на бумаге. Угроз Пракаша уже можно было не бояться. Двадцать три с половиной процента – это приговор препарату. Окончательный, не подлежащий обжалованию. Ну, пусть более длинное исследование уточнит цифру, но кому какая разница – двадцать две целых девять десятых процента или двадцать четыре ровно? Суть-то уже ясна. Да и отсроченные-отдаленные последствия приема никому уже не нужны. Можно, конечно, что-то там придумать или же умозрительно вывести какие-то цифры, все равно при столь высокой смертности никто не будет брать их в расчет.

Разумеется, дело касалось «неофициальной» части итогов. Согласно официальной части все было типтоп – покойники своевременно «изымались» и картина вырисовывалась самая что ни на есть заманчивая. Иначе нельзя – никто в здравом уме не кусает руку, которая его кормит.

Аркадий Рудольфович конечно же согласился с предложением Владимира Михайловича, только предупредил:

– Побольше показного рвения, Володя, и поменьше досужей болтовни. Никто не должен знать больше того, что ему полагается знать. В Европу Пракаш, ясное дело, не сунется, но вот к нам свою «панацею» запросто может пристроить.

– Навряд ли... – усомнился Владимир Михайлович.

– Вспомни таргадол и ответь мне, чем он лучше индиадикамина.

– Все равно не могу поверить!

– Давай пари! – предложил охочий до споров заведующий кафедрой. – Если в течение двух лет, начиная с сегодняшнего дня, Пракашевский индиадикамин появится у нас в аптеках, то это означает, что я выиграл. Если нет – то выиграл ты.

– Принимаю, – немного подумав, кивнул Владимир Михайлович.

– Если я выиграю, то получаю твой федоровский[12]пейзаж. А в случае проигрыша отдам тебе ну... хотя бы...

– Твой хевсурский кинжал.

– Ишь чего захотел! Этот кинжал сейчас минимум на пятнадцать тонн зелени тянет. Восемнадцатый век, чуть ли не килограмм серебра!

– Пейзаж стоит больше, – возразил Владимир Михайлович. – Так что можешь приложить к кинжалу какую-нибудь из твоих подделок под Шагала.

– У меня подлинники! – надулся Аркадий Рудольфович.

– Аркадий, не говори красиво. – Владимир Михайлович умоляюще сложил руки на груди и, почувствовав, как на спине натягивается халат, пообещал себе есть поменьше. – Твой так называемый Шагал стоит дешевле рам, в которые он вставлен.

– Можно подумать, что ты не видел сертификатов!

– Можно подумать, что я не знаю, как они добываются. Ладно, чего спорить по пустякам – давай пейзаж против кинжала.

Ударили по рукам по всем правилам, пригласив на разбивку рук секретаря Викторию.

– Жаль, ждать придется долго, – вздохнул заведующий кафедрой, – но ничего, зато подберу самое подходящее место для твоего Федорова.

– Лучше подумай о том, что ты повесишь на ковре вместо кинжала, – посоветовал Владимир Михайлович. – Впрочем, я подарю тебе какую-нибудь бутафорию, под стать твоему Шагалу...

Через пять месяцев Пракаш получил результаты клинического исследования своего индиадикамина, как официальные, так и неофициальные. Поблагодарил, сообщил, что на днях переведет остаток денег, а где-то через месяц приедет в Москву и лично произведет окончательный расчет «легкими деньгами» (так он называл черный нал). В это раз Пракаш собирался приехать надолго, не меньше чем на месяц. Узнав об этом, Владимир Михайлович впервые подумал о том, что он может лишиться картины, но быстро убедил себя в том, что надежды Пракаша несбыточны. Посуетится, побегает, потратится, выпустит пар да и уедет ни с чем в свой Бомбей-Мумбай...

При осторожных расспросах относительно планов Пракаш расплывался в улыбке и заявлял:

– Надоела эта влажная жара, хочу немного пожить в другом климате.

Ага, так Владимир Михайлович ему и поверил!

В этот приезд индийский друг вел себя на удивление тихо, звонками не надоедал, под ногами не мешался и вообще после того как расплатился, напомнил о себе всего один раз, пригласив Аркадия Рудольфовича и Владимира Михайловича на прощальный ужин. Ужин из сентиментальности был устроен в жуткой, по мнению Владимира Михайловича, дыре – в этнической индийской кафешке на территории общежития Университета дружбы народов.

– Только здесь можно получить настоящее впечатление о индийской кухне! – распинался Пракаш. – Это – настоящий кусочек Индии!

«Да ну тебя с твоими настоящими кусочками и настоящими впечатлениями», – кипел, не показывая вида, Владимир Михайлович, провожая взглядом дружную компанию тараканов, пересекающих зал из угла в угол. Есть, разумеется, почти ничего не ел, сослался на обострение панкреатита. Чтобы не выпадать из рамок легенды, пришлось воздерживаться и от выпивки, так что три часа тянулись словно годы. Заведующий кафедрой подобной брезгливости не проявлял – уплетал все, что подавали, запивал вискарем и выглядел очень довольным. Плебей, что с него взять! Такой же плебей, как и Пракаш, что бы он там ни заливал о своем происхождении из рода почтенных браминов.

* * *

Место, на котором висел пейзаж, написанный художником Федоровым, Владимир Михайлович намеренно оставил пустым, чтобы оно постоянно напоминало ему о собственной глупости. Картины, доставшейся по наследству от отца, большого знатока и любителя живописи, было искренне жаль. Как будто близкого родственника потерял. Жена, видя, как сильно Владимир Михайлович переживает потерю, от упреков воздерживалась, но и утешать не утешала – держала нейтралитет.

История пятая

Жизнь взаймы

Призрак:

Убийство гнусно по себе; но это

Гнуснее всех и всех бесчеловечней.

Заместитель главного врача бубнила свое, а заведующий кардиологией Медянский – свое. У Медянского была единственная тема для разговоров – деньги. Сегодня эта тема звучала в минорном ключе. Очередная история черной людской неблагодарности.

– ...жмет мне руку и проникновенно так интересуется: «Вы, Михаил Ефимович, до скольки сегодня на работе? До пяти? Ну, я точно успею...» – и исчезает.

– Миша, если бы он с оперативниками приехал – тебе было бы лучше?

– Какие оперативники, Оль? – искренне удивился Медянский, – мне же его рекомендовали.

Ольга повернула голову и посмотрела на Медянского так, словно видела его впервые в жизни.

– Недавно был случай в Подольске. Там взяли с поличным заведующего отделением в поликлинике. Так он, чтобы облегчить свою участь, подставил два десятка знакомых врачей. Звонил, просил помочь хорошему человеку, хороший человек являлся с «заряженными» деньгами и при двух сотрудниках. А ты говоришь.

– Но мне рекомендовал его Кочергин.

– Алкаш он, твой Кочергин. С такими дело иметь – себя не уважать.

– Ольга Владиславовна, Михаил Ефимович, я вам не мешаю? – повысила голос замглавврача.

– Извините, Наталья Николаевна, – хором повинились нарушители спокойствия.

– Вы же заведующие, должны подавать пример...

Остаток часовой пятиминутки Ольга просидела молча, время от времени пощипывая одной рукой другую, чтобы не заснуть: легла спать в четвертом часу, проворочалась с боку на бок чуть ли не до шести, а в половине седьмого уже зазвенел будильник. И дернул же ее черт смотреть на ночь «Унесенные ветром»! Нет, надо же сегодня перебрать фильмотеку и выбросить оттуда к чертовой матери все эти сраные мелодрамы. Оставить комедии, не лирические, а самые что ни на есть безбашенные, исторические вроде «Королевы Марго», боевики, что со смыслом, ну, небольшую подборочку эротики. Мужики нынче нуждаются в дополнительной стимуляции, да и самой под настроение можно позырить. Все одно лучше, чем слезливая хрень о нелегкой женской судьбе...

Вот наконец прозвучало долгожданное «Всем спасибо», и народ потянулся, нет, не потянулся, а прямо-таки рванул к дверям. Взрослые люди, а ведут себя как школьники, вон, даже давку в дверях устроили.

Ольге вдруг захотелось засунуть в рот четыре пальца и оглушительным свистом подбодрить выходящих из конференц-зала. Руки уже было начали подниматься, но Ольга вернула их в карманы халата – ну вот еще, скажут: «Совсем у Морозовой крыша съехала. – И непременно добавят: – От одиночества».

Сама, если разобраться, виновата. Нечего было с первых дней гусей дразнить, строя из себя успешную, сильную, всю такую самодостаточную женщину. Можно было и поскромнее держаться, так проще, но вот же – захотелось выпендриться. А теперь и рада бы стать как все, но уже нельзя – надо держать марку, а то все решат, что она «сдулась» и начнутся злорадные пересуды. Нет, лучше пусть пересуды будут завистливыми. Так приятнее.

По дороге в свою реанимацию Ольга завернула к травматологам – надо было провести маленькую разъяснительную работу, пока те не разбежались по палатам и операционным.

– Доктора! – гаркнула она, переступая через порог ординаторской.

В ординаторской воцарилась тишина.

– Давайте научимся уважать друг друга и не лезть в чужие монастыри со своим уставом!

Тишина стала напряженной. Ольга заметила, как заведующий Арсен Каренович подмигнул кому-то из врачей.

– Еще одна делегация непрошеных советчиков, еще одно замечание типа «мы спасли, а реаниматологи угробили», еще одно науськивание родственников – и вы увидите, как я умею создавать проблемы!

– Оля, кофе со мной выпьешь? – предложил Кареныч, словно она пришла к нему детей крестить, а не выяснять отношения.

Остальные врачи молчали, словно воды в рот набрали, а проглотить забыли.

Ну что сделаешь с такими непрошибаемыми? Пришлось развернуться и уйти. Дверью хлопать не стала, невежливо хлопать дверью в ответ на предложение выпить кофе.

Но если душа требует праздника – праздник непременно будет. Пусть не в травматологии, а этажом ниже, в хирургии. Хирургам Ольге тоже было что сказать – они в последнее время взяли моду тихой сапой подзуживать родственников: «Попросите реанимацию не переводить вашего папу (маму, брата, тетю, племянницу, любовницу...) на выходные. Пусть до понедельника там полежит». Науськанные родственники скандалили и в реанимации, и в администрации. Главным их доводом было: «Нам доктор так сказал!» А в реанимации, что, не доктора работают? Или как ее саму обозвал хам Седых – «узколобый врач широкого профиля».

Нет, хирургов, конечно, понять можно – кому охота в субботнее или воскресное дежурство возиться с тяжелым больным? А ее кто поймет? Кто войдет в ее положение? У нее есть сроки, в выходные дни тоже делаются операции, а еще и «скорая» везет как заведенная... Куда класть больных?

Хирурги не обманули надежд – вступили в перепалку и были размазаны по стеночкам. Насладившись триумфом, Ольга поспешила к себе, прикидывая – не стоит ли сегодня, пущего воспитательного эффекта ради, устроить массовый перевод больных в хирургию? Часа этак в три, под самый конец рабочего дня. Пусть прочувствуют...

У самой двери своего отделения все же решила воздержаться – хватит с хирургов и словесной прочистки мозгов.

Возле кабинета уже переминалась с ноги на ногу Люба, недавно ставшая старшей сестрой и оттого слишком, не по уму, активная.

– Ну и что ты тут стоишь? – накинулась на нее Ольга. – Больше заняться нечем? Вот уж не поверю! Или ты из своей конуры не услышишь, как я пришла?

Последний вопрос был чисто риторическим. Только мертвые в отделении реанимации не слышали, что явилась Ольга Владиславовна. Но мертвые, кажется, вообще ничего не слышат.

– Я подписать... – запунцовела щеками и ушами Люба.

– Заходи!

Ольга толкнула дверь кабинета, которую запирала только перед уходом. Проще убирать свою сумку в сейф, чем по сто раз на дню отпирать и запирать дверь. Да и кодовый замок сейфа куда надежнее дверного.

Современный сейф, прекрасно умещающийся под столом, подарил благодарный пациент, буквально за ногу вытянутый Ольгой с того света. Да не просто подарил, а обеспечил доставку и установку.

– Кошельки пустыми дарить не принято, а сейфы и подавно, – многозначительно сказал он, передавая Ольге ключи.

В сейфе Ольга нашла две тысячи долларов. Эх, каждый день бы так... Или хотя бы каждую неделю.

Выговорив Любе за совершенно не подобающее старшей сестре панибратство с медсестрами («Ты им уже не девочка, а начальство»), Ольга услала ее готовить обход – проконтролировать наведение чистоты, смену грязных простыней и наволочек и «готовность» историй болезни (чтобы были написаны все дневники и вклеены все данные обследований). Некоторые врачи поначалу выступали против «культа историй болезни», но после первого же «геморроя с разбором» приходили повиниться и сказать спасибо. Ничто так не страхует врачебную задницу от болезненных процедур, как история болезни, написанная в виде шедевра. Да-да – именно шедевра, так, чтобы все читалось и ни к чему нельзя было придраться. Ох, сколько сил приходится тратить на то, чтобы научить взрослых людей с высшим медицинским образованием правильно и внятно обосновывать диагноз!

В отличие от других отделений обходы заведующих в реанимации проводятся ежедневно. До обхода Ольга просматривала ежедневник, освежая в уме все запланированное на сегодняшний день и внося требуемые поправки.

Больного Гасанова около полуночи подняли из отделения – уронил давление до нуля. Надо разобраться с дедом...

Согласно неписаным правилам больничного жаргона в реанимацию не переводили, а поднимали. Соответственно – из реанимации не переводили, а спускали. Так и напрашивалось сравнение с Израилем.

От Караваева, Гармаш и Величко пора избавляться. Они компенсировались настолько, что даже придуркиординаторы способны довести их до выписки...

Дойдя до букв ПГВ, взятых в два красных кружка и снабженных жирным восклицательным знаком, Ольга похолодела. Ой, дура она дура, совсем забыла про день рождения главного врача. Даже его непривычное отсутствие на утренней конференции (в день рождения так приятно позволить себе расслабиться прямо с утра!) не послужило ей напоминанием... Ну ладно, за цветами можно будет отправить Любу – до станции метро, окруженной аж тремя торговыми центрами, рукой подать. А что делать с подарком? Его возле больницы и у метро не купишь – надо куда-то ехать. А когда ехать? Блин, блин, блин!.. Вот уж блин так блин... Не совать же главному конвертик с деньгами.

Помянув недобрым словом проклятый склероз (детства толком не было, молодости тоже – училась и на двух работах пахала, а старость вот она, здрасьте. Как же все это несправедливо!), Ольга сняла трубку внутреннего телефона, антикварного, с диском вместо кнопок, и позвонила заведующему урологией Марку Самуиловичу.

– Маркуша, – заворковала она, услышав традиционное «Гольдман» (во всей больнице не было сотрудника, которому бы Марк Самуилович не «сообщил по секрету», что «Гольдман» переводится как «золотой человек»), – только ты можешь меня спасти...

– Договорились, сегодня я ночую у тебя! – ответил Гольдман.

К его шуточкам на темы эрекции и секса Ольга давно привыкла. Как говорится – с чем работаешь, о том и шутишь.

– Маркуша, у меня не вибратор сломался, – поддержала игру Ольга, – у меня беда. Настоящая...

– Тебе сделал предложение Кочергин?

Доктор Кочергин благодаря стойкой и нерушимой любви к зеленому змию скатился из кафедрального ассистента в дежуранта приемного отделения. Кочергина в больнице не любили – он не держал слова, скандалил по каждому пустяку и, как подозревали, не гнушался обчищать карманы доставленных в приемное больных.

– Я забыла про подарок главному.

– О как! И хочешь разжиться чем-то у меня?

– Да.

– Ладно... «Отард золотой» тебя устроит?

– Спрашиваешь... а пакетик красивенький к нему у тебя, наверное, тоже есть?

– Будет тебе и пакетик, – пообещал добрый волшебник и дал отбой, не сказав, что он хочет взамен – деньги или какую-нибудь услугу.

Тут же, словно дожидаясь своей очереди, зазвонил городской телефон.

– Здравствуйте, могу я попросить Ольгу Владиславовну?

– Я слушаю, Валерий Кириллович, здравствуйте, – ответила Ольга.

– У нас как всегда аврал, – сообщил собеседник. – Ищу хрень первого разряда. Сегодня-завтра – так хоть за двойную цену.

– Желаю успеха. – Ольга вернула трубку на ее место.

Валерий Кириллович, заведовавший одним из отделений Европейского центра трансплантации органов и тканей, расположенного в подмосковной Некрасовке, был ее давним деловым партнером. Да что там «партнером»! Настоящим благодетелем был Валерий Кириллович, дававший возможность совершенно спокойно, без шума и пыли, зарабатывать крупные суммы, причем – регулярно.

Сегодня (и завтра тоже) благодетелю, как следовало из «зашифрованного» разговора, позарез была нужна здоровая, годная для пересадки почка от донора с первой группой крови. Валерий Кириллович даже был готов заплатить за подходящий орган двойную цену – так его прижало.

«Если повезет, то вместо Гоа можно будет отправиться на Канары», – загадала Елена.

Отдых неизменно влетал Ольге в копеечку, потому что жила она именно на отдыхе, а все остальное время существовала. Зарабатывала на существование и все норовила отложить побольше на следующий праздник. Отдыхала неизменно по высшему классу, останавливаясь в пятизвездочных отелях и не отказывая себе (в рамках разумного) ни в чем. Короче говоря – оттягивалась на полную катушку, жалея лишь о том, что ни перед кем по возвращении нельзя похвалиться, как и где она отдыхала. Ольге хватало ума выдавать на работе стандартную версию «отдыхала в Хургаде» или «отдыхала в Крыму», чтобы не возбуждать ненужной зависти и не привлекать к себе лишнего внимания. Брат отца, работавший следователем, хорошенько поддав за столом, начинал рассказывать истории из своей практики. Добрая половина этих историй начиналась с того, что кто-то где-то однажды обратил на себя внимание чем-то этаким, необычным, и очень скоро оказался на скамье подсудимых.

Если врешь на работе, то приходится врать и подругам. Москва ведь, в сущности, не что иное, как большая деревня – сегодня в Ясенево что-то подруге скажешь, а завтра это уже и в Выхино и в Медведково знают.

Из каждой поездки Ольга, помимо прочих, привозила несколько «стандартных» фотографий – в море, в экскурсионном автобусе, возле какой-нибудь пальмы. Эти фотографии демонстрировались коллегам и подругам, а те, на которых были видны интерьеры отелей, ресторанов и вообще все, что давало возможность «делать выводы», она рассматривала в одиночестве.

То, что не проживалось и не тратилось на отдыхе, Ольга откладывала. На черный день, на покупку загородного дома (а вдруг когда-нибудь и наберется достаточная сумма?), и вообще... Она с детства была бережлива.

– Ольга Владиславовна, все готово, – доложила заглянувшая в кабинет Люба.

– Уже иду!

Так, главное сейчас создать повод для того, чтобы остаться на работе до завтрашнего дня, не вызывая ничьего удивления. Повод всегда был один и тот же – какойнибудь тяжелый больной, якобы беспокоясь о котором заведующая реанимацией все никак не могла уйти домой.

Стандартная в общем-то практика. Реалии таковы, что заведующий отделением отвечает, за все, что в его отделении происходит, и, соответственно, получает за все, что там происходит. Поэтому нет ничего удивительного в том, что сознательные заведующие, дорожащие не только своей должностью, но и своей профессиональной репутацией, склонны задерживаться на работе сверх положенного времени.

«Сегодня-завтра» означало «до завтрашнего вечера». Эх, только бы повезло, послало бы провидение подходящего донора или хотя бы кандидата в доноры...

Не каждый потенциальный покойник может стать донором. Существует довольно много отводов, касающихся не только наличия инфекционных заболеваний, но и множества других факторов. Ольге был нужен поступивший живым, но в целом совершенно бесперспективный пациент или пациентка, с целыми почками и без ВИЧинфекции, сифилиса и вирусного гепатита. Не так уж и много, но не так уж и мало... Последний подходящий «кадр» был около трех недель назад. Ольга поставляла Валерию Кирилловичу органы не только в срочном, но и в плановом порядке. Какие-то месяца выходили «хлебными», какие-то «сухими», но все упиралось в проблемы с предложением, потому что спрос был всегда.

Сразу на выходе из кабинета Ольгу перехватили сыновья Гасанова, один из которых был замечательно носат, а другой неимоверно толст.

«На ловца и зверь бежит», – подумала Ольга.

– Понимаю, что вы хотите от меня услышать, но пока ничего вам сказать не могу.

– Ми падаждем, кагда абход кончиться, – сказал носатый.

– Я вам и тогда ничего не скажу. – Ольга покачала головой и развела руками. – Должны прийти результаты обследований, назначены консультации. Только к концу дня я смогу что-то вам сообщить. Но не забывайте, что вашему папе сделали операцию и что ему восемьдесят шесть лет.

– Мы понимаем, Ольга Вячеславовна. – В отличие от брата толстый говорил по-русски чисто, без малейшей примеси акцента, должно быть давно уже жил в Москве. – Но мы вас просим...

Его волосатая короткопалая рука проворно скользнула во внутренний карман пиджака.

– Потом, все потом, – тихо сказала Ольга, и рука тотчас же покинула карман. – Давайте подождем. Не исключено, что я останусь сегодня дежурить, чтобы приглядеть за вашим папой...

– Ах! – Братья дружно возвели глаза к потолку.

– Но обещать и обнадеживать не стану, – закончила Ольга. – Готовьтесь к худшему, но надейтесь на лучшее. Извините, мне пора...

Фразу «Готовьтесь к худшему, но надейтесь на лучшее» любил повторять один из институтских преподавателей, Ольга уже и не помнила – кто именно.

– Наша благодарность будет безграничной, – не очень громко, но так, чтобы было слышно, сказал ей в спину старший сын Гасанова.

Ольга прекрасно понимала, что насчет безграничности джигит сильно преувеличивает, но интуиция подсказывала ей, что если Гасанов пойдет на поправку, то она станет как минимум на пятьсот баксов богаче. Тоже неплохое подспорье для одинокой женщины, которой не на кого надеяться, кроме самой себя. К тому же всегда интересно решать диагностические задачи.

Обход прошел спокойно. Ни одного крайне тяжелого, четверо подлежащих переводу, ни единой жалобы персонала на больных и, небывалое дело, ни единой жалобы от больных. Удивительно!

Дед Гасанов тоже порадовал – лежал, сверкал глазами, внятно отвечал на вопросы, держал давление и (ох уж эта неистребимая южная мужественность!) косил глазами на круглые и не очень попы шнырявших мимо него медсестер – как самый тяжелый и непонятный Гасанов лежал возле входа в зал, прямо напротив поста. Вставать, правда, не вставал – при попытке сесть в постели сразу же заваливался набок.

– Коля, позвони в отделение и поинтересуйся, не лежали ли в одной палате с ним гипертоники? – шепнула Ольга доктору Башилову, толковому, правда, слегка тормознутому, но зато никогда не паникующему.

– Думаешь? – понял ход ее мыслей Башилов.

– Подозреваю.

Если больной ни с того ни с сего «роняет» давление, то не следует упускать из внимания и такую возможность, как ошибка медсестры при раздаче лекарств. В хирургическом отделении, где деду Гасанову вырезали желчный пузырь, медсестры прежде всего отличались внешними, а не умственным данными. Заведующий отделением любил «снять усталость», запершись в кабинете с кем-нибудь из персонала, оттого и персонал набирал соответствующий – смазливый и уступчивый.

Ольга уже отдавала распоряжения сестрам возле поста, когда из ординаторской вернулся Башилов. В ответ на ее вопрошающий взгляд он молча кивнул, лежали, мол, гипертоники в одной палате с нашим дедушкой.

– Будем иметь это в виду, а пока что исключаем все возможные причины коллапса, – сказала Ольга. – И до завтра как минимум держим у себя. Не исключено, что я сегодня задержусь и займусь им сама. Когда придет невропатолог, разыщи меня, пожалуйста.

– Хорошо.

– Бери «переводные» истории, и пойдем ко мне...

Не дожидаясь ответа, Ольга вышла в коридор. Братьев Гасановых не было видно, наверное, пошли курить.

В кабинете Ольга отмахнулась от историй, принесенных Башиловым, мол, это всего лишь предлог, и сказала:

– Обзвони тихонечко кого можно на «скорой», можешь прямо из моего кабинета, и попроси везти к нам все перспективное в плане почки...

Башилов был своим, тем, кто при делах. Он много лет совмещал работу в стационаре с разъездами на «скорой помощи», и знакомых у него там было изрядно.

– Я из машины лучше обзвоню, отпустишь?

– Какой разговор? Иди.

Башилов ушел переобуваться. Ольга заглянула в зал, убедилась в том, что второй дежурный врач на месте, и отправилась в урологию за коньяком. Там, в кабинете Гольдмана, ее разыскали из приемного отделения и попросили срочно спуститься.

– Так уж и быть, я сам отнесу коньяк в администрацию и передам тебе прямо там, – сжалился Марк Самуилович. – Мне же тоже идти поздравлять. Короче – позвоню, как пойду.

– Сколько я тебе должна? – спросила Ольга.

– Я еще не решил, чем с тебя взять, – ответил заведующий урологией. – Хотя, признаюсь, больше всего хочется натурой.

– Ловлю на слове... – рассмеялась Ольга и ушла в приемное.

Пока шла, думала – а вдруг привезли что-то путное? – хотя по идее все путное, пригодное в доноры, должны были везти прямиком в реанимацию, минуя приемное. Напрасно раскатала губы – в приемном ее ждала семидесятилетняя гипертоничка с кризом.

– Вы что, белены объелись, дергать меня попусту?! Или, по-вашему, гиперкриз является показанием для госпитализации в реанимацию?! – наорала Ольга на молоденькую докторшу, имя которой ее совершенно не интересовало. Да потом врачи в приемном менялись так часто, что запоминать как их зовут, было бессмысленно. Один только Кочергин никуда не уходил, возможно потому, что ему просто некуда было идти.

– Она отключалась... – лепетала дура.

– Мозги ваши отключались! – осадила ее Ольга.

Надо же – оправдываться вздумала! Да твое цыплячье дело – слушать и помалкивать, когда старшие говорят.

Старуха, из-за которой разгорелся скандал, тихо сидела на кушетке и с огромным интересом наблюдала происходящее. Будет о чем рассказать и в отделении, и дома.

На шум прибежал заведующий приемным отделением Константин Александрович. Послушал с минуту и ушел, хорошо зная по собственному опыту, что лишние зрители и участники только раззадоривают Морозову.

Закончив разъяснительную работу, Ольга вернулась к себе в отделение, где в обычной рутинной суете просидела до часу. Затем созвонилась с Гольдманом и побежала в административный корпус. Цветами заморачиваться не стала – решила, что хватит с главного и хорошей бутылки. Отстояла небольшую очередь из поздравляющих, произнесла заранее заготовленный спич, чмокнула главного в щеку и вернулась к себе.

Только успела пообедать, если два яблока и баночку йогурта можно назвать обедом, как за дверью прогрохотала каталка и почти сразу же в кабинет ворвалась медсестра Кузнецова.

– Вас срочно просят в зал! – выдохнула она и тут же умчалась обратно.

Причину та не сообщила, но и так было ясно – кого-то привезли.

Действительно – привезли. И не кого-то, а, кажется, кого надо.

– Неизвестный без документов, наезд, закрытая чээмтэ[14], – доложил Башилов. – Взят на углу Печкальского и Бабасова.

– Состояние крайне тяжелое, – добавил врач «скорой».

– Перекладываем! – в четыре руки, осторожно, так, чтобы не выскочила трубка «системы» (в просторечии – капельницы), соединенная с подключичным катетером, раздетого до трусов мужчину переложили на кровать.

– Вещи будете сверять? – спросил молодой фельдшер, протягивая Башилову пластиковый пакет с вещами.

– Вы что-то брали? – спросил Башилов, подключая пациента к монитору. – Таня, бегом невропатолога мне сюда!

– Нет, конечно. – Фельдшер слегка оскорбился.

– Ну и ладно, – ответил Башилов, подсоединяя к эндотрахеальной трубке, торчавшей изо рта пациента, гофрированную трубку аппарата для искусственной вентиляции легких. – Сейчас автограф дам, минуточку...

– Николай Захарович, я распишусь, – сказала Ольга, проверила, правильно ли заполнен сопроводительный лист, и расписалась в карте вызова. – Милиции не было, я так понимаю?

– На месте – нет, – ответил врач. – Мы его по пути на подстанцию подобрали, сначала думали – пьяный, а когда осмотрели...

– Там еще осколки были на асфальте, явно от битой фары, – добавил фельдшер.

– Люда, звони в милицию, – распорядилась Ольга и сказала бригаде: – Спасибо, можете ехать.

– За что спасибо? – улыбнулся врач, берясь за каталку.

– За работу. Раздели, осмотрели, катетер поставили, трубку. Другие бы зашвырнули в машину – что возиться, больница в двух шагах, и привезли бы, ничего не сделав.

– Не скромничай, Юр! – вставил Башилов. – Хвалят – гордись.

«Дыхательный» аппарат он настроил на «добровольнопринудительный режим» – пока пациент дышит сам – аппарат бездействует, как только пациент перестает регулярно вдыхать и выдыхать – аппарат начинает дышать за него.

Час ушел на обычную и привычную возню с тяжелыми больными: поддержание жизненно важных функций, попытки стабилизировать состояние и параллельно – обследование. Еще не зная группы крови пациента, Ольга попросила лабораторию бросить все и провести срочные анализы на ВИЧ-инфекцию, сифилис и гепатиты.

– А гепатиты обязательно? – поинтересовалась доктор из лаборатории.

– Если у вас нет «полосок», я сделаю сама. – У Ольги был некоторый запас экспресс-тестовых полосок.

– Да мы сделаем, просто их информативность такова...

– Я в курсе, но тем не менее...

Экспресс-тесты могли пропустить тот или иной гепатит, но если уж определяли его, то наверняка.

Неожиданно быстро приехала милиция – два мужика в штатском. Ольга не помнила их должностей и званий, но знала, что одного зовут Саней, а другого – Виктором. Саня когда-то даже пытался с ней заигрывать, но быстро оставил это занятие, убедившись в его абсолютной бесперспективности.

Потоптавшись вокруг пациента, Саня поинтересовался:

– А когда его можно будет допросить?

– Скоро, – «обнадежил» Башилов, регулируя колесиком скорость капельницы и тут же добавил, чтобы не вводить представителей власти в заблуждение: – Только допрашивать его будет апостол Петр...

– Что – так хреново? – не поверил Саня.

– А что – не видно? – съехидничал Башилов.

Ольга расписалась там, где попросил Виктор, а Башилов тем временем сделал отметку о милицейском осмотре в истории болезни.

– Если он вдруг надумает поговорить с нами... – обернулся с порога Саня.

– Сразу же позвоним, – заверила Ольга. – Не первый день замужем.

Замужем, кстати говоря, она никогда не была. Сначала как-то не нравились кандидаты, а потом Ольга поняла, что одной жить скучнее, но проще. Да и что такое есть скука, как не оборотная сторона спокойствия? Хотя если бы сейчас какой-нибудь... нет, не какой-нибудь, а такой, какой надо, настоящий, одним словом, мужчина, позвал бы ее идти рука об руку и все такое прочее, то Ольга бы не отказалась. Кто ж от своего счастья отказывается? Только полные идиоты и идиотки.

Пришел недовольный невропатолог.

– Пообедать не дали, – пожаловался он.

– Так это ж только на благо, Дмитрий Григорьевич, – пошутил Башилов, хлопая невропатолога по солидному пузу. – Глядишь, так и зеркальная болезнь пройдет...

– Жопа! Полная жопа! – Высказался по завершении осмотра Дмитрий Григорьевич.

– В историю, пожалуйста, запишите более развернуто и менее экспрессивно, – попросила Ольга и ушла к себе: пора было звонить Валерию Кирилловичу.

– Запишу, – буркнул невропатолог. У вас тут вроде еще кто-то был?..

Дело из келейного стало официальным и шифроваться уже не было необходимости. Никогда не стоит афишировать заказ и целенаправленный поиск органа, ведь тут очень легко можно нарваться на обвинение. На какое? Да хоть в умышленном убийстве! Вели, дескать, больного спустя рукава, ускоряя своим бездействием (а то и действиями!) его кончину, чтобы изъять нужный орган. «Заказ» ведь был? Был. То-то же. Совсем другое дело, когда врачи уже не сомневаются в печальном конце и сообщают коллегам-трансплантологам о наличии пригодного к изъятию органа. Суть одна, впечатления разные.

– Валерий Кириллович, это Морозова. У нас есть перспективный донор. Мужчина около тридцати, закрытое чээмтэ, скорее всего результат «авто». Первая группа, ВИЧ и прочее отрицательны, состояние крайне тяжелое и продолжает ухудшаться несмотря на наши усилия.

– Следы ушибов, раны?

– Только на голове.

– Спасибо, Ольга Вячеславовна, у нас как раз есть срочная потребность в почке, а тут вы нам сразу две обещаете... – На словах «сразу две» Валерий Кириллович сделал ударение.

Ольга прекрасно поняла, что он хотел сказать. Вторая почка будет оплачена по обычному тарифу. Что ж – это справедливо, срочный заказ ведь был на одну.

– ...А каковы временные перспективы?

Операцию по пересадке почки требует подготовки – это вам не абсцесс на пальце вскрыть.

– Три-четыре часа.

– Хорошо, Ольга Вячеславовна, спасибо вам. Сейчас вышлю к вам бригаду.

Изъятие органов, как и их транспортировка, – это целая наука. Правильно вырезать, отмыть от крови, заполнить консервирующим раствором, поместить в заполненную консервантом стерильную емкость (ею обычно служит крепкий полиэтиленовый пакет), эту емкость поставить или положить в другую, заполненную дробленым льдом (тоже, разумеется, стерильным), и затем убрать в третий уже по счету пакет или контейнер, заполненный сильно охлажденным физиологическим раствором. Упакованный таким образом орган помещается в холодильник, настроенный на поддержание температуры около пяти градусов выше нуля, и может храниться сутки-другие. Одно из основных правил трансплантологии гласит: «Чем раньше, тем лучше», то есть чем скорее будет пересажен орган, тем лучше он приживется.

Около пяти часов дед Гасанов, поддерживаемый дежурной медсестрой, с гордым видом прошествовал в туалет и с еще более гордым видом вернулся обратно. Усевшись на свою кровать, дед отпустил плечо медсестры с видимым сожалением.

– Ничего, – отдышавшись, сказал он. – Рано еще умирать.

– Конечно рано, – согласилась медсестра, потирая плечо.

Хватка у деда был просто железная.

– Ну что, вроде как все нормально, – сказал Башилов, протягивая Ольге гасановскую историю. – Не кровит, не роняет, не сбивается.

– Завтра и «спустим», – ответила Ольга. Затем посмотрела на кандидата в доноры и распорядилась: – А его в «закуток» переведите.

«Закутком» назывался отдельный четырехкоечный резервный отсек, куда обычно было принято класть умирающих, чтобы они не расстраивали своим видом и поведением соседей, «твердо вставших на путь выздоровления».

– Сейчас! – Обе дежурившие медсестры бросились выполнять распоряжение заведующей.

«Хороший я администратор!» – в очередной раз порадовалась Ольга. Она была уверена, что реанимационное отделение – не предел ее возможностей. Надо будет – и больницу потянет, и как потянет! Другим главврачам в пример будут ее ставить.

Сыновья Гасанова перехватили Ольгу у дверей кабинета и попытались «отблагодарить». То ли углядели в щелочку гуляющего по залу отца, то ли медсестры «слили» информацию.

– Дождемся завтрашнего дня, – строго сказала им Ольга.

Можно было бы и взять, но тогда если дед вдруг помрет ночью (а в его возрасте этого исключить нельзя), то утром деньги придется возвращать. Какой смысл? Лучше взять, когда дед уже покинет реанимацию. Гасановы не кинут, по глазам видно. Умные люди, понимают, что земля круглая, что Москва маленькая и что хорошее отношение врачей надо ценить.

В шестом часу позвонил Валерий Кириллович. На этот раз – на мобильный.

– Как дела?

– Ждем, – ответила Ольга. – Операционная готова.

Заведующий оперблоком Кочин был в доле. Пусть и небольшой, но позволяющей Ольге без помех решать все операционные проблемы.

– Ребята скоро должны быть у вас. Пробки.

– Пробки, – согласилась Ольга и повторила: – Ждем.

– Мы уже завязались на время, – предупредил Валерий Кириллович.

«Шантажист, – подумала Ольга. – Ты завязываешься на время, а я беру грех на душу».

Такое было уже пять раз. Впрочем, какой это грех – облегчить муки умирающего и позволить ему поскорее покинуть этот мир? Вот японцы смотрят на вещи правильно. Там каждому самураю, вспарывающему себе живот, полагается помощник, который рубит бедовую самурайскую головушку, чтобы уж недолго она мучилась. И разве кто-то его назовет убийцей? Отнюдь нет – только благородным избавителем.

Орган нужен для благого дела – продлить чью-то жизнь. Тоже очень благородно. Да и вообще – она же видит прогноз, чует перспективу и исходит именно из этого. Взять хотя бы этого неизвестного. Лежит себе овощем без сознания и без всякой надежды на улучшение. Наоборот – все ему, бедняге, хуже и хуже. Вот, даже дышать перестал самостоятельно, аппарат за него дышит. Видно, видно, что не жилец. Так чего тянуть? Не исключено ведь, что он, бедолага, страдает...

«Подожди! – оборвала себя Ольга. – Может обойдется еще...»

Перед глазами немой кинохроникой промелькнули предыдущие случаи.

Первый был самым тяжелым. Трижды тянулась рука к кнопке выключения аппарата и дважды возвращалась. Молодой парень, двадцать два года, студент, будущий – точнее – несостоявшийся архитектор. Купался в пруду (и кому они нужны, эти грязные пруды? Можно подумать, что бассейнов с аквапарками в Москве мало), захотел красиво, с разбегу, прыгнуть в воду с небольшого обрыва, прыгнул, ударился головой о камень... Мать выла так, что всю больницу пробирало от макушки до копчика. Выла все десять дней, под конец, правда, силы начали иссякать. Парня всяко пытались спасти, вытянуть с того света, но... А Валерию Кирилловичу была нужна почка. От донора с относительно редкой, четвертой группой крови. А у парня была четвертая... Ольга осталась дежурить вместо заболевшего врача и в половине пятого утра «сняла» парня с «дыхалки», предварительно отключив монитор, чтобы не орал.

Медсестры проснулись, когда все уже было кончено. Давая выход эмоциям, Ольга наорала на них, наорала за дело – не хрена спать на работе, и велела везти труп в операционную, где уже с час томились в ожидании посланцы Валерия Кирилловича...

С третьей было еще хуже, чем с первой. Отравление снотворным, кома, две недели на аппарате. Ни родственников, ни друзей, только соседка по комнате, которую они на пару снимали. Ольга со всем пылом своей собственной неприкаянной души прониклась сочувствием к пациентке, и когда пришла пора делать выбор... Эх, лучше не вспоминать.

Потом уже выработался рефлекс. Ну, не совсем, конечно, рефлекс, но что-то вроде того... Словно стиральную машинку выключаешь. Главное – не смотреть на донора, чтобы не видеть, как замирает его грудная клетка и стекленеют глаза, когда ты нажимаешь на кнопку или перекрываешь «систему». Ну и нелишне напевать про себя что-нибудь бравурное, чтобы не слышать хрипов, не слышать наступившей за ними тишины. Жизнь моя жестянка... Башилов на что уж крепкий мужик, а инициативы ни разу не проявил, все на нее да на нее спихивает. Слабак? Или просто пачкаться не хочет? Скорее всего – и то, и другое. Колян не понимает, что замазан по самые уши. Так же, как не понимает, что в их деле, несмотря на внешнюю интеллигентскую атрибутику, как и во всех серьезных делах, выход стоит несравнимо дороже входа. До пенсии не так уж и далеко – а все как ребенок.

На сей раз от Владимира Кирилловича приехали незнакомые врачи – скуластая загорелая дама, при взгляде на которую сразу же приходила на ум Азия, и молодой парень с аккуратной эспаньолкой. Типа – щеголь, дитя богемы.

Представились по свойски:

– Ася.

– Гарик.

– Ольга, – в том же стиле представилась Ольга и предложила: – Пойдемте в операционную.

– Сначала оформим документацию, – попросила-потребовала Ася.

– Хорошо, – согласилась Ольга.

Ася достала из своей сумки-папки несколько листов бумаги и положила их Ольге на стол. Посланцы Валерия Кирилловича всегда приезжали с чистыми бланками, снабженными всеми необходимыми подписями. Ольге оставалось только заполнить и поставить свою подпись.

– Вам операционная сестра нужна? – уточнила Ольга, возвращая Асе заполненные бланки.

– Мы сами, – улыбнулся Гарик.

– Некоторые просят, чтобы была сестра, – сказала Ольга, игнорируя его улыбку

Устроив «гостей», Ольга вернулась к себе в отделение и из кабинета позвонила Башилову в зал:

– Как там дела?

– Ни шатко, ни валко.

– Ладно, отсылай Светку и Таньку, я иду.

Свою напарницу Светлану Семеновну Башилов на правах старшего посылал в какое-нибудь отделение – посмотреть, как дела у больного, переведенного сегодня или ранее консультированного Башиловым. Медсестры традиционно отсылались в лабораторию – искать «пропавший» анализ или брать дубликат.

Вторую дежурную медсестру Ольга решила «нейтрализовать» самостоятельно. Появилась в зале, ободряюще улыбнулась Башилову, стоявшему на посту, и сказала сестре:

– Анечка, не в службу, а в дружбу – пойди купи мне пачку легкого «Парламента», а я пока за тебя подежурю. Вот деньги.

Анечка улыбнулась, предвкушая получасовую прогулку, взяла у Ольги стольник и ушла переобуваться.

– Ждут, – сказала взглядом Ольга.

– Понял, – так же, одними глазами, ответил Башилов.

Ольга прошла в «закуток». Башилов остался топтаться у поста. «Хрен с тобой, – решила Ольга, – но в следующий раз ты у меня не увильнешь!»

Донор лежал на спине, закрыв глаза. Черты его простоватого лица начали заостряться – верный признак скорой кончины.

Ольга отключила звук у монитора, провела беглый осмотр и сразу же по его завершении выключила дыхательный аппарат. Отсоединять его и извлекать из трахеи донора трубку не спешила – дождалась, пока прекратятся вяловатые судороги, а на мониторе пойдет ровная линия с нулями наверху, и только потом освободила тело от всего лишнего. Так сосредоточилась на своих действиях, что не услышала, как Башилов подкатил каталку.

Ольга чуть поясницу не сорвала – таким неожиданно тяжелым оказался донор.

– Довезешь один? – спросила она Башилова.

Никто из отосланных еще не вернулся, а оставлять реанимацию без врача запрещено. А если она поможет Башилову везти каталку, реанимация вообще останется без персонала.

– С моим-то опытом. – Башилов выдавил из себя улыбку и взялся за ручки каталки.

– Пора набираться и другого опыта, – как можно более веселым тоном сказала Ольга. – В следующий раз обойдешься без моей помощи. Вези, чего встал? Люди ждут.

Вовремя вернувшаяся медсестра Кузнецова помогла Башилову отвезти донора в операционную.

Ольга села на сестринском посту и стала писать посмертный эпикриз донору, так и оставшемуся неизвестным.

Бурный денек заканчивался весьма неплохо. И ночевать на раскладном кресле в кабинете не придется, отпала даже надуманная причина – дед Гасанов полностью стабилизировался. Писанины осталось на пару минут, потом можно будет покурить в кабинете (Ольга позволяла себе три сигареты в день – утром, вечером и перед сном), проводить Асю с Гариком и отправляться домой.

«Оставлю машину здесь, – решила Ольга, – возьму такси и закачусь в кабак. В какой – решу по дороге. Кажется, сегодня я заслужила „камерный загул“.

Для своих «камерных загулов» Ольга выбирала места попроще и подемократичней. Такие, где можно было прибиться к какой-нибудь шумной кампании, оттянуться, отмякнуть душой... Когда надоест – незаметно исчезнуть. А утром проснуться и думать: «Какой чудный был сон!»

Случайным знакомым Ольга всегда представлялась художницей, несмотря на то, что рисовать совершенно не умела и, вообще, о живописи имела самое приблизительное понятие.

История шестая

Билет в один конец

Король:

О, злое дело!

Так было бы и с нами, будь мы там.

– Структура приемного отделения нового типа предусматривает службу приема плановых пациентов и службу приема и оказание неотложной помощи экстренным больным... – Заведующий приемным отделением сделал паузу.

– Хрен на хрен менять – только время терять, – флегматично высказался доктор Чулков.

– Это уже не хрен, а целое хреновище, – поправил заведующий. – Отдельная лаборатория, два инфекционных изолятора, три противошоковых кабинета, и тридцать коек временного пребывания...

– Целая районная больница!

– Вот-вот! Со своими УЗИ, эндоскопией и рентгеном!

– Я тебе, Саш, не завидую, – наедине заведующий и Чулков были между собой на «ты», – заведовать таким хозяйством – сплошной геморрой!

– От этого геморроя главный меня убережет, – вздохнул заведующий.

– Что так? – удивился Чулков.

– Да ничего. – Заведующий пожал плечами. – Просто мне было прямо сказано, что на заведование новым «приемником» я не потяну...

Заведующий смягчил – на самом деле главный врач высказался еще более резко.

– Ты, Александр Сергеевич, не обижайся, но клиницист из тебя, как из фекалии боеприпас. Ты – диспетчер, хороший работящий организатор, этого не оспоришь, но...

– Скажите уж прямо, Владимир Антонович: «Ищи, Воронов, себе новое место», – с видом человека незаслуженно оскорбленного и грубо униженного, но тем не менее все понимающего попросил Александр Сергеевич. – Мы с вами, можно сказать, свои люди, двенадцать лет вместе проработали.

– Если хочешь – можешь остаться, – предложил главный врач.

«Из заведующих – в рядовые врачи, и все это в одном и том же отделении? – ужаснулся Воронов. – Никогда!»

– Вы же сами сказали, что клиницист из меня никудышный, – напомнил он. – Какой смысл занимать не свое место? Я лучше уйду.

– А медицинским статистиком нет желания стать?

«Чего там ловить, в медицинской статистике?» – подумал Воронов и твердо сказал:

– Нет, Владимир Антонович, спасибо вам за заботу, но я лучше поищу счастья в другом месте.

– Три месяца у тебя есть, – предупредил главный врач. – Ну и плюс отпуск.

– Одна только просьба, Владимир Антонович. Дайте из заведующих уйти по собственному, а не из врачей приемного покоя.

– Ну о чем речь, конечно же из заведующих. И если кто-то позвонит, я самую хорошую рекомендацию тебе дам, можешь не сомневаться.

«Ага, а когда тебя спросят, почему я уволился, ты скажешь – „обновленным приемным отделением руководить не захотел“. И всем сразу станет ясно, что клиницист из меня...»

Но не станешь же с главным врачом спорить. «Антоныч он такой – с виду вроде бы добрый дедушка, а взъестся на кого, так враз затопчет. Старый хрыч! Что ж ты хорошего диспетчера своим заместителем не назначил? Неужели я бы хуже этой дурехи Лысенко справлялся? Нет – лучше, много лучше! Правда, вот что касается орального секса в „рабочий полдень“ – это уж не по моей части, извини, Антоныч, я к мужикам равнодушен. Поэтому если и гожусь куда, то только в статистики. Премного благодарен!»

Мысли были злыми и безрадостными. Тяжело менять жизнь в пятьдесят два года, особенно по чужой руководящей воле, ой как тяжело. Не дай бог никому...

– И чего дальше? – спросил Чулков, осмысливая новость.

– Ничего, но первого сентября меня здесь уже не будет.

– Тогда и меня не будет, – заявил Чулков. – Мне вообще вся эта затея с реорганизацией была не по нутру с самого начала. Нет, если уж и тебя не будет...

Собеседники поочередно вздохнули. Заведующий снял очки и стал протирать их полой халата. Очки были чистыми, но это ничего не меняло – нехитрое действие успокаивало.

– И куда ты пойдешь? – спросил Чулков.

– Еще не думал, – признался Александр Сергеевич. – На худой конец пойду преподавать в медучилище, у меня там институтский кореш в директорах.

– Не фонтан, – поморщился Чулков.

– Ну не в охранники же идти!

– Это верно. Пошли к тебе, покурим...

Выпустив в потолок первую порцию дыма, Александр Сергеевич в свою очередь поинтересовался планами Чулкова.

– Вернусь на «скорую» – Чулков был помоложе – месяц назад ему исполнилось сорок пять. – Не в Москву, нет, у нас. Пусть денег поменьше, зато ближе и спокойнее.

Чулков жил в Балашихе.

На смену первой сигарете сразу пришла вторая – под дымок уютнее думалось.

– Я так скажу, – витавшую в воздухе мысль первым озвучил Чулков, – оставшееся время надо провес т и с пользой. Выкачать из этого гадюшника, – кивок в сторону двери, – все что только можно. Мы это заслужили!

– Мы и так качаем все, что только можно. – Воронов улыбнулся в усы: коротышка Чулков, одержимый порывом алчности, выглядел весьма комично.

– А теперь мы удвоим старания! Может, мне захочется устроить себе Болдинскую осень. Или я не заслужил?

– Знаю я, Юра, твою еболдинскую осень, – съязвил начальник, – белой горячкой она закончится.

– Можно подумать, Саша, что ты пьешь только воду и молоко, – обиделся Чулков.

Он загасил в пепельнице сигарету и молча ушел в раздевалку, где на нижней полке шкафчика хранил бутылку с «успокаивающим». Не успел поднести горлышко к губам, как услышал над ухом бас заведующего.

– Ай-яй-яй, как нехорошо! Курили вместе, а пьем порознь. Это не по-нашему, не по-пионерски.

– Подавись, ты, пионер! – Чулков не оборачиваясь сунул бутылку назад.

– Водкой можно только захлебнуться, – хохотнул Воронов. – И вообще, нечего жадничать! Судьба не любит жадных!

* * *

– Реанимация сказала: «в приемное»!

– Но вы же ставите инфаркт.

– Да, я ставлю и даже настаиваю, но они сняли инфаркт.

– Тогда и вы перепишите сопроводиловку...

– Зачем? Я уверен в своем диагнозе и ничего менять не собираюсь.

– Но инфаркты не госпитализируют через приемное...

– Знаете что?! – Врач «скорой помощи» явно исчерпал все запасы терпения. – Сейчас я позвоню на Центр и устрою вам локальную заднепроходную манипуляцию с выраженным болевым эффектом! Я ставлю инфаркт, ваши кандидаты в доктора его снимают – вот видите запись? – и меня больше ничего не волнует. Или принимайте по-хорошему и разбирайтесь со своей реанимацией сами, или придется принять по-плохому, но разбираться вы будете уже с департаментом!

– Что за шум, а драки нет, Виктор Палыч? – На шум из своего кабинета прибежал Воронов.

– Не хотят брать больного! – пожаловался врач «скорой». – Ни в реанимации, ни в приемном!

– Да у него инфаркт! – воскликнул Чулков.

Для того чтобы въехать в ситуацию, Воронову понадобились секунды. Диспетчером он и впрямь был хорошим.

– Оформляй в кардиологию! – Чтобы избежать продолжения скандала, Александр Сергеевич сам расписался в приеме больного и отпустил бригаду с миром.

– Отрадно, что и у вас можно встретить вменяемого врача! – укусил на прощание врач «скорой».

– У вас-то их давно нет! – огрызнулся Чулков.

– Может, вы перестанете собачиться и займетесь мной? – простонал старик, лежащий на каталке. – А то ведь так и концы отдать недолго.

– Концы отдать – дело нехитрое, – тихо сказал Чулков. – Только отдавать их надо дома, чтобы не напрягать этим скучным процессом столько народу.

– Что-что? – не расслышал старик.

– Говорю – все будет хорошо! – Чулков повысил голос и подмигнул заведующему, рассматривавшему кардиограмму, снятую бригадой на вызове.

Тот незаметно для больного показал непутевому сотруднику кулак и велел:

– Ты пока начинай принимать, а я позвоню в реанимацию. Пусть спустятся и запишут консультацию при приеме. Кардиограмма-то не совсем хороша.

– Меня скоро положат в палату? – снова подал голос больной.

– Скоро, скоро! – пообещал Чулков. – Сейчас только реаниматолога дождемся...

Резонно, в общем-то. Какой смысл начинать тормошить больного – расспрашивать, осматривать и описывать, если есть шанс, что его все же заберут в реанимацию? Сначала надо определиться.

– Гляди, как бы он тут не того, – шепнул Александр Сергеевич, наметанным глазом оценив синюшность губ больного в сочетании с бледностью и испариной на лбу.

– Против природы не попрешь, – беспечно отмахнулся Чулков, – к тому же сутки еще не прошли.

Смерть пациента, доставленного «скорой помощью» и умершего в первые сутки пребывания в стационаре, статистически относится к «скоропомощным» смертям и больничную статистику не портит.

Реаниматолог Мазур спустился не сразу – в реанимации был аврал. Одна из пациенток выдала фибрилляцию желудочков[16], а у другой внезапно сорвало крышу и она попыталась выйти в окно.

Воронов звонил трижды и трижды слышал в ответ от дежурной медсестры:

– Доктора заняты. Хотите – везите вашего деда сюда.

– Вам его уже один раз привозили! – отвечал заведующий приемным отделением.

Деду, чтобы не досаждал, дали таблетку валидола и наказали медленно рассасывать ее под языком. Дед подчинился, лежал, глядел в потолок и мял длинными пальцами коричневую холщовую сумку, лежавшую у него на груди. Сумка была плотно набита и застегнута на «молнию».

– Сумка не давит, дедушка? – поинтересовался Чулков. – А то давай ее сюда.

Старик ничего не ответил, и Чулков оставил его в покое, чтобы не спеша перекусить своими вечными бутербродами с ветчиной.

Вообще-то на дежурстве он питался из больничного котла, поскольку как врач приемного покоя считался ответственным дежурным по больнице и должен был снимать пробу пищи. Проба заключалась в том, что перед завтраком, обедом и ужином Чулков приходил на больничную кухню и вкушал до отвала из малого котла, где варилась еда для своих, в том числе и для главного врача с заместителями. Насытившись, он расписывался везде, где положено, подтверждая соблюдение положенных норм и разрешая раздачу пищи.

В перерывах же между снятием пробы выручали бутерброды, чаще служившие закуской, нежели просто едой...

– Ну и что вы мне тычете в глаза своим сегментом эстэ? – возмущался Мазур, потрясая развернувшейся кардиограммой. – Что – любая ишемия сразу означает инфаркт? Кладите в отделение, берите ферменты, снимайте экагэ в динамике, сделайте эхо, и тогда мы вернемся к этому разговору.

– Пишите, коллега, пишите, – Чулков протянул реаниматологу историю болезни, – только не забудьте написать волшебную фразу: «для госпитализации в реанимационное отделение показаний нет». А то знаю я вас...

– Для госпитализации в реанимационное отделение в настоящее время показаний нет, – поправил Мазур.

– Доктор, а куда меня положат? – спросил больной.

– В отделение, – ответил Мазур.

– В кардиологию?

– В кардиологию.

– Ну ладно.

Народ традиционно любит специализированные отделения – кардиологические, эндокринологические, пульмонологические, а также все прочие – и не любит отделения терапевтические, совершенно необоснованно считая, что терапевты, в отличие от специалистов, плохо разбираются в медицине. Скажи Мазур «в терапию» – дед заволновался бы, начал качать права, а так замолчал и стал ждать дальнейшего развития событий.

После ухода реаниматолога Чулков наконец-то вплотную занялся больным.

– На что жалуетесь? – Первый вопрос был традиционным и легко предсказуемым.

– На боль в груди и слабость.

– Как давно? – Второй вопрос тоже не отличался оригинальностью.

– Да все последнее время.

– С сорок пятого года? – неуклюже пошутил Чулков.

– Почему вы издеваетесь? – возмутился больной, привставая в каталке. – При чем здесь сорок пятый год? Мне тогда было... было...

– Как давно ухудшилось состояние? – повторил свой вопрос Чулков.

– С месяц где-то... да, с месяц.

– Что сказали реаниматологи? – спросил подошедший заведующий отделением.

– Написали отказ.

– Ну,. давай работай, – благословил заведующий и ушел к себе в кабинет, где его ждало очень важное дело – победоносное завершение кампании «Повелителей орды» в пятых «героях меча и магии».

Закончив сбор анамнеза, Чулков велел больному лежать смирно, чтобы ненароком не свалиться на пол, и ушел на поиски медсестры Ларисы Скрынник.

Ларису долго искать не пришлось – как и ожидал Чулков, она сидела у старшей сестры. Задушевные подруги перемывали косточки сотрудникам больницы.

– ...фотографии не проблема, их сейчас в фотошопе наделать можно, с кем угодно, хоть с самим Леонардо ди Каприо... Что, Виктор Павлович, разве привезли кого-то?

– Да уже давно. – Чулков изобразил недовольство, но весьма умеренное и даже деликатное.

Лариса была злопамятна и обидчива. Ее недовольство грозило обернуться для Чулкова отлучением от ее же тела, восхитительно обильного и очень щедрого на ласки. По установившейся традиции Лариса дарила Чулкова любовью где-нибудь после полуночи, в минуту затишья. Иногда нетерпеливый Чулков создавал эту минуту сам, на четверть часа оставляя приемное отделение на охранника. Охранникам, кстати говоря, тоже нередко перепадало Ларисиного тела, и тогда уже Чулков сидел в приемном и за себя, и за охранника. Завистливые медсестры, втайне мечтавшие хотя бы о сотой доли достающегося Ларисе мужского внимания, прозвали ее «переходящим призом».

– Да, я – приз! – гордо заявляла ханжам Лариса. – А вы все – завистливые дуры! Посмотрите на себя, на вас же смотреть тошно! А теперь посмотрите на меня!

И любовно оглаживала свой бюст четвертого размера, который и без лифчика смотрелся весьма впечатляюще. Приз, как есть приз!

– Уже бегу, – пообещала Лариса, но вместо того, чтобы встать и выйти, продолжила свой рассказ: – Ну а вырезать чужого мужа и вклеить его на свой диван – это как два пальца об асфальт! Я и говорю: «Прежде чем мужа из дому выгонять, ты бы разобралась». Ну, а она, ясное дело, в слезы...

– Да вернется он к ней, – сказала старшая сестра.

– Конечно вернется...

Чулков вышел в коридор, прислушался – не шумит ли дед? – и достал из кармана пачку «Винстона». Курить решил не на улице, а в туалете, чтобы лишний раз не попадаться на глаза настырному деду.

Денек сегодня выдался славный. Только летом, когда все разъезжаются по отпускам и дачам, выпадают такие деньки – несуетливые и приятные, когда от одного больного до другого можно не только перекусить и перекурить, но и выспаться.

Сделав вторую затяжку, Чулков услышал, как по коридору затопала Лариса. Торопиться не стал – пусть пока разденет деда, снимет кардиограмму (реаниматологи, сволочи, снимать не стали – отфутболили деда по той, что привезла «скорая»).

В кабинете тем временем Лариса помогла больному перебраться на кушетку и попыталась отнять у него сумку.

– Ну что вы в нее вцепились? – сердилась она. – Можно подумать – убежит она от вас. Поставьте рядом с кушеткой, никуда не денется ваша сумка.

Старик сердито сопел и все норовил приладить сумку вместо подушки, но этот вариант не устраивал Ларису.

– Я просила вас не сесть, а лечь! Ну что за народ!

Наконец был найден компромисс – сумка спустилась на пол, а одна из ручек осталась в правом кулаке хозяина. Лариса помянула чью-то мать и стала накладывать электроды. Смазать их гелем она, по обыкновению, забыла.

– «Наводка» будет, – напомнил Чулков, думая о том, что старый хрыч неспроста так трясется над своим вещмешком – явно там есть чем поживиться.

Еще в первый год работы на «скорой» Витя Чулков понял смысл народной мудрости «под лежачий камень вода не течет». Если ждать, пока тебе дадут, – много не дождешься. Свое надо брать, то есть надо брать чужое, чтобы оно стало своим.

Брал везде – и в карманах «уличных» пациентов, и в квартирах.

Брал по-умному – деньги, только деньги, и ничего кроме денег. На деньгах не спалишься, а вот на колечке с брюликом – запросто. На подстанции, кстати, был такой случай – стянул один из врачей колечко на вызове, а через три часа это самое колечко у него изъяли оперативники. Тетка видела «акт приватизации», и стоило только бригаде выйти за дверь, позвонила в милицию. Идиоту дали три года.

Брал только тогда, когда можно было взять незаметно. Хорошо знал, что в первую очередь закладывают свои, поэтому на глазах у фельдшера и водителя ничего себе не позволял. Во-первых, не любил делиться, жаль было отдавать свое. Во-вторых, ежедневно слушал в курилке похвальбы на тему «мы закалымили» и не собирался фигурировать в подобных рассказах. В-третьих, мыслил глобально: «Береженого Бог бережет, небереженого конвой стережет».

Ничего так выходило, в иные месяцы аж по пять зарплат. В другие, правда, и ползарплаты не набиралось. И – никаких пересудов и подозрений. Во всяком случае за все годы ни разу никто не пожаловался. То ли не могли заподозрить, то ли понимали, что все равно ничего не докажешь и не хотели попусту себе нервы трепать.

В приемном отделении, конечно, в смысле «находок» было не ахти, но все же перепадало, и перепадало не так уж и редко...

Лариса начала поодиночке отцеплять электроды, выдавливать на них гель из тюбика и накладывать заново.

– Холодно, – пожаловался старик.

– Привыкайте, – посоветовала Лариса, намекая не на длительность процедуры, а на могильный холод.

Когда кардиограмма была снята (никакой отрицательной динамики, видимо, реаниматологи были правы), больной попросился в туалет.

«На ловца и зверь бежит», – обрадовался Чулков и попросил:

– Лариса, проводи дедушку в туалет.

– Сам дойдет, не маленький, – фыркнула Лариса.

Тут уж Чулков не выдержал и прикрикнул:

– Проводи или принеси ему «утку»!

– Ну вот еще – буду я с «уткой» бегать, – проворчала Лариса. – Нашли официантку. Пойдемте, дедушка.

– Сумку оставьте, – строго сказал Чулков. – В туалет с сумками не ходят – еще уроните ее там.

Минуты две старик, разрываемый зовом природы и голосом разума, колебался, но потом зов природы все же победил.

– Приглядите за моими вещами, – попросил он Чулкова, ставя сумку на кушетку.

– Вы ее еще мне на голову поставьте! – возмутилась Лариса. – А ну спустите на пол!

Сумка переместилась в угол.

– Все будет в порядке, – заверил Чулков. – Ларис, ты там покарауль за дверью, мало ли...

Полгода назад один из больных пошел отлить и получил перелом нижней челюсти – потерял сознание и упал в кабинке, причем упал так неудачно, что ударился подбородком о унитаз. Шуму было много, заведующий и дежурный врач получили по строгому выговору.

– Покараулю, не беспокойтесь, – пообещала Лариса и обернулась к деду: – Следуйте за мной!

Как только дверь закрылась, Чулков начал ревизию дедовых вещей. Десять минут у него в запасе было точно – старики быстро по-маленькому не ходят.

Так, майки-трусы-носки, складной стаканчик, Евангелие (не мог папаша ничего повеселее в больницу взять), носовые платки, футляр с очками, ключи... А вот и бумажник!

В затертом кожаном бумажнике лежало четыреста тридцать рублей полтинниками и десятками. Что за хрень? Неужели дед скуп настолько, что трясется над подобными суммами? Клиника, блин, чистая психиатрия.

Под подкладкой? Чулков аккуратно прощупал сумку и ничего не нащупал.

Зашил в резинку трусов? Снова облом. Нет, это просто сумасшедший скупердяй!

Чулков начал убирать вещи в сумку. К деньгам не притронулся – ну их, несерьезно как-то.

Перед тем как убрать Евангелие, зачем-то раскрыл ее и замер.

Сердцевина книги была аккуратно вырезана. В ровной, подогнанной точно по размеру нише Чулков увидел стодолларовую купюру, перетянутую желтой резинкой и догадался, что это не одна купюра, а целая пачка.

Догадка подтвердилась – «стольников» было восемьдесят. Богатый старичок – мечта любого наследника. И какой сообразительный – в Евангелие деньги запрятать.

На несколько секунд замешкался Чулков, помедлив убрать деньги (в свой собственный карман, разумеется), и был наказан – дверь распахнулась, пропуская в смотровую заведующего отделением.

Александр Сергеевич, полностью разделявший «социалистические» взгляды Чулкова (было у них несколько совместных «экспроприаций»), оценил ситуацию мгновенно. Выглянул в коридор, закрыл дверь, подпер ее своей широкой спиной и спросил:

– Сколько?

– Восемь тысяч, – ответил Чулков, досадуя на собственную нерасторопность, и в мгновение ока располовинил пачечку, отсчитав от нее сорок купюр.

Добыча тут же исчезла в карманах, а книга вернулась в сумку.

– Есть идея, – совершенно по-ленински прищурился заведующий и, ничего не объясняя, скрылся за дверью.

Чулков убрал Евангелие в сумку и уселся за стол.

Не прошло и минуты, как он вернулся, достал из кармана халата книжку в яркой обложке и протянул ее Чулкову:

– Положи вместо этого «сейфа», так прикольнее выйдет.

«И безопаснее, – подумал Чулков. Пусть дед вопит, что ему подменили книгу – ему никто не поверит. А пустая „ямка“ в книге наводит на размышления».

Произведя замену, Чулков хотел спрятать Евангелие в ящик стола, но заведующий проявил предусмотрительность (или просто захотел продемонстрировать, что долю свою он получил не зря):

– Давай сюда, отнесу от греха на помойку.

– Спасибо, – поблагодарил Чулков.

– А дед где?

– Лариска в туалет его повела.

– Ну-ну...

С «сейфом» в кармане (да здравствуют большие карманы!) Александр Сергеевич вышел во двор, стрельнул огоньку у курившего возле двери охранника и неторопливо проследовал по двору к больничной помойке, находившейся за одноэтажным зданием патологоанатомического отделения. Это соседство рождало много шуток, как остроумных, так и не очень.

Избавившись от улики, Александр Сергеевич так же неторопливо пошел обратно. Торопиться было некуда, разве что домой. Но сначала надо было помочь магу Зехиру заручиться поддержкой гномов... да и вообще – на работе, да еще в такие суперспокойные дни, отдыхалось лучше, чем дома. На работе можно было запереться в кабинете, а дома (пять человек на две комнаты) об одиночестве можно было только мечтать. Если теща не начнет жаловаться на жизнь, так дети затеют свару.

Очень приятно было думать о том, сколько всего можно накупить на четыре тысячи долларов. Четыре тысячи долларов! Четыре! Тысячи! Долларов! Александр Сергеевич потрогал деньги, лежавшие в кармане легких летних брюк, и решил, что тратить он их пока не станет. Лучше положит в банк, на свой «секретный» счет и потратит с толком и умом, когда придет время. Ведь грядут непростые времена, первое сентября уже не за горами.

Ай да Витек! Ай да молодец, глазастый да шустрый! А дед-то каков, а?! Из священной книги контейнер для денег сделать? Разве нормальному, верующему и богобоязненному (а именно к таким людям относил себя Александр Сергеевич) придет в голову такое? Можно подумать, что другой книги под рукой не оказалось... Вот Бог его и наказал нашими руками, все же в этом мире по Божьей воле творится, без этой воли и волосок с головы не упадет, и кошка не мяукнет.

Александр Сергеевич остановился и проникновенно, с чувством, осенил себя крестным знамением. Слава тебе, Господи! И за то, что деда послал, и за то, что Чулкова надоумил в сумку заглянуть, и за то, что его самого вовремя в смотровую привел!

У двери приемного отделения благостное настроение Александра Сергеевича как рукой сняло.

– Меня обокрали! – Для пожилого человека со стенокардией дед вопил на удивление громко. – У меня украли деньги! Деньги, понимаете, день-ги! Все мои сбережения!

Набрав в грудь побольше воздуха Александр Сергеевич заспешил на выручку Чулкову.

Чулков, впрочем, в поддержке не особо-то и нуждался. Сидел как ни в чем не бывало за своим столом и ясными серыми глазами смотрел на деда, бесновавшегося посреди смотровой с книгой в руках. Вещи и сама сумка валялись на полу. Через открытую входную дверь смотрели представление две медсестры – старшая и дежурная, а также охранник.

– Дима, ты чего пост бросил? – поинтересовался Александр Сергеевич.

– Да вот, порядок пришел наводить... – ухмыльнулся охранник.

– Мы справимся, спасибо. А не справимся – позовем.

Охранник с видимой неохотой вернулся на свое место у входной двери.

– Лида, у тебя все дела на сегодня сделаны?

– Почти, Александр Сергеевич, – ответила старшая сестра и, покачав головой (во дает дедуля!), пошла к себе.

Лариса осталась смотреть продолжение.

– Что случилось? – спросил заведующий, перешагивая через порог.

– Вот – смотрите! – Старик подскочил чуть ли не вплотную, обдав Александра Сергеевича запахом давно не мытого тела, и сунул ему под нос книгу. – Смотрите!

– «Семь роз для убийцы», – прочитал Александр Сергеевич, беря книгу в руки. – Детектив, да? Интересный? Я люблю детективы.

– Да при чем тут детектив?! – возмутился старик. – Я вам говорю, что меня обокрали, понимаете – о-бо-крали, а вы мне про детектив!

Чулков посмотрел на Ларису и попросил:

– Будь так добра, подбери все с пола.

– Не трогать! – заорал старик, оборачиваясь к Чулкову. – Не сметь! Это улики!

– Давайте присядем и спокойно поговорим! –Александр Сергеевич вернул деду книгу, затем взял его под локоть и подвел к кушетке. – Садитесь, пожалуйста.

– Сидеть будут воры! А я присяду...

– Хорошо, присядьте пожалуйста.

Александр Сергеевич помог старику сесть и сам сел, но не рядом, а на противоположный край кушетки, чтобы не нюхать дедову вонь.

– Меня зовут Александр Сергеевич Воронов, я заведующий приемным отделением...

– Скажите номер больницы! – потребовал дед.

– Шестьдесят пятая городская клиническая больница. А как ваше имя отчество?

– Алексей Евгеньевич, – представился дед. – Бывший работник торговли.

«Оно и видно, – усмехнулся про себя Александр Сергеевич, – бывшие педагоги по восемь штук баксов с собой не возят».

– Итак, Алексей Евгеньевич, пожалуйста, успокойтесь и расскажите мне, что это вас так взволновало. Лариса, дай стаканчик водички...

Воду старик выпил залпом, словно водку. Запрокинул голову, открыл рот, дернул небритым кадыком и протянул Ларисе пустой стакан.

– Так вот, – начал он, – у меня были деньги – восемь тысяч долларов! А теперь их нет.

– У меня тоже были деньги, правда, две тысячи. Я их в начале девяностых вложил в «Чара-банк», и все, с концами, – подал голос Чулков.

– Не отвлекайте, Виктор Павлович, – попросил заведующий.

– Он не отвлекает! – снова завопил старик. – Он путает следы! Он украл мою книгу вместе с деньгами! Восемь тысяч долларов! Итог всей жизни!

– Так вот же она, ваша книга, вы ее в руках держите, – «напомнил» Александр Сергеевич.

– Это не моя книга! Ее подменили. У меня было Евангелие! А это – какая-то дрянь!

Книга полетела в угол.

– А деньги? Вы упоминали про деньги.

– Деньги были в Евангелии! И вот он украл все вместе! – Старик указал пальцем на Чулкова.

– Как вам не стыдно? – «обиделся» Чулков. – Вы видели, как я брал ваши деньги и книги?

– Нет, но кроме тебя, сволочь, их украсть было некому!

– Не надо оскорблять! – возмутился Чулков. – Я, между прочим, при исполнении.

– Виктор Павлович, Лариса, оставьте нас, пожалуйста, одних, – попросил Александр Сергеевич, в голове которого только что родился чудесный план. – Нет, Лариса, ты сначала собери вещи...

– Не надо! – вскинулся старик. – Пусть лежат так до приезда милиции.

– В рабочем помещении больницы беспорядка допустить не могу, – повысил голос заведующий отделением. – Не имею права.

– Ну раз так... – махнул рукой Алексей Евгеньевич, и Лариса бросилась наводить порядок.

Чулков сунул в рот сигарету и с зажигалкой в руке проследовал в коридор. Лариса, закончив собирать дедовы пожитки, поставила сумку у его ног, обутых, несмотря на летнюю жару, в тяжелые зимние ботинки, и тоже ушла.

– Расскажите мне все с самого начала, Алексей Евгеньевич, только спокойно и без преувеличений.

Вид у старика был не ахти: румянец, вызванный возбуждением, сменился бледностью, губы из синюшных стали чуть ли не черными, и вдобавок, его трясло.

«Если ты прямо здесь склеишь ласты – это будет лучшим решением проблемы», – подумал Александр Сергеевич, а вслух предложил:

– Может, валидольчику?

– Не надо. – Дед принялся растирать грудь левой рукой и рассказывать «все с самого начала». – Понимаете, я захотел в туалет...

Рассказ был сбивчивым, путаным и как нельзя лучше укладывался в рамки старческого маразма. Александр Сергеевич порадовался своей предусмотрительности – не придумай он заменить книгу, вся история выглядела бы куда правдоподобней.

Вдруг старик оборвал себя на полуслове и довольно болезненно ткнул Александра Сергеевича указательным пальцем в грудь.

– Вы его покрываете! – заорал он. – Пудрите мне мозги, а он сейчас прячет деньги! Или тратит! Где, где ваш участковый?! Отведите меня к нему!

В смотровую вернулся Чулков.

– Там «скорая» приехала, – доложил он.

– Подсоби-ка. – Александр Сергеевич подхватил старика под левую руку. Чулков подхватил под правую. – Сумку не забудь, – напомнил Александр Сергеевич, и они поволокли скандалиста в изолятор – отдельную палату с санузлом, запирающуюся на ключ.

– Что такое? – заволновался Алексей Евгеньевич, чуя неладное.

– Сейчас мы проводим вас в палату со всеми удобствами, где вы сможете прилечь... – заворковал Александр Сергеевич.

– Кого привезли? – выйдя в коридор, спросил Чулков у бригады, завозящей с улицы каталку с больным.

– Пневмонию!

– Сейчас иду! – обнадежил Чулков и вслух удивился: – Надо же – пневмония в такую жару.

– Кондиционеры, – коротко пояснил Александр Сергеевич.

Волочь упирающегося деда было тяжело, но вдвоем управились быстро.

– Я сейчас вызову психиатров и пойду домой. – Заведующий запер дверь и отдал ключ Чулкову.

– Психиатры будут кстати, – согласился Чулков, опуская ключ в карман халата. – Но лучше всего будет, если он их не дождется.

– И я того же мнения, – понизив голос до шепота, признался Александр Сергеевич. – Только с оформлением не напутай.

– Обижаешь, начальник, – совсем по-блатному осклабился Чулков. – Пусть он только не подкачает...

Внешне действия выглядели правильно – не подкопаешься. Больной, «отвергнутый» реанимацией, в приемном отделении начал вести себя неадекватно, ввиду чего в кардиологию его не отправили, а задержали в приемном до приезда психиатров.

В том, что психиатры заберут деда с собой, Александр Сергеевич уверен не был, но не мог и исключить такого варианта. Но в любом случае консультация психиатров пойдет им с Чулковым на пользу: все дедовы обвинения будут восприниматься как старческий маразм и веры им не будет. Что с дурака взять, кроме анализов?

– Вить, ты его осмотреть хоть успел?

– Какое там, – скривился Чулков. – Он сразу, как из сортира вернулся, в сумку полез и пургу гнать начал.

– Но...

– Да напишу все в лучшем виде. Сейчас только новенького приму...

Вызов психиатров занял минут десять – тетка на том конце провода замучила уточнениями и переспрашиванием. Не то глухая, не то пьяная, не то тепловой удар получила. Ну, вроде как все дела сделаны, пора и домой. Через сберкассу, разумеется. Тут Александр Сергеевич подумал: лучше, наверное, будет пока не класть деньги на счет, а спрятать дома. Нечего рисковать. Вдруг кто-то (Александр Сергеевич трижды сплюнул через плечо и постучал по столешнице) свяжет пропажи восьми тысяч долларов с внесением на счет четырех. В тот же день! Нет, лучше пусть пока доллары полежат дома, а потом он положит их на счет в два-три приема. Да, именно так и следует поступить!

Сменив халат на пиджак, Александр Сергеевич вышел из кабинета, повернул в замке ключ, подошел к двери изолятора и прислушался. Чуткий слух (когда-то в детстве ему прочили блестящую музыкальную карьеру, но отец-самодур буквально погнал сына по своим стопам во врачи) различил дыхание вроде как даже ровное. Умаялся, наверное, наш Алексей Евгеньевич и спит сном праведных. Ну и пусть себе спит. Вот уж он обрадуется, когда к нему вместо милиции приедут «психи»! Можно представить.

В смотровой кипела работа – Лариса снимала недавно привезенному пациенту кардиограмму, а Чулков заполнял историю болезни.

– «Психов» я вызвал, – сообщил Александр Сергеевич.

– Спасибо, – не поднимая головы, поблагодарил Чулков.

– Вечерком позвоню.

– Угу.

«Жаба Витюшу грызет, – без труда догадался Александр Сергеевич. – Конечно – восемь тысяч по любому в два раза лучше, чем четыре. Ну, ничего, бывает».

Александр Сергеевич не сомневался, что не накрой он Чулкова, что называется «с поличным», тот бы не поделился по своей воле. Даже если бы начальник помог ему угомонить старика – все равно ничего бы не отстегнул. Изображал бы невинного агнца, оклеветанного старым маразматиком. Молодец, как ни крути – молодец! Стоик. Несгибаемый и непрошибаемый...

В десять часов вечера Александр Сергеевич позвонил в приемное. Трубку снял Чулков.

– Только присел, – пожаловался он. – И «скорую» как прорвало, и дедок наш помер...

«Можно завтра же положить деньги на счет», – подумал Александр Сергеевич.

– Прямо при психиатрах, – продолжил Чулков, – те только уезжать собрались.

– А его с собой не забирали?

– Нет, сказали: «сенильный маразм у каждого второго». Ладно, все у нас нормально, спокойной тебе ночи. Подробности расскажу завтра утром...

Подробности Чулков рассказал Александру Сергеевичу в его кабинете подальше от чужих ушей.

– Когда старикан увидел психиатров, то аж затрясся со злости. Снова погнал свою пургу, да так, что ничего понять было нельзя. Они его долго слушали, он им сумку показал, книгу... Потом пошли вопросы, я отлучился на прием, вдруг прибегает один из фельдшеров и орет: «Там больному плохо!» Я кинулся в изолятор, смотрю – и впрямь нехорошо старикану. Ну, начал реанимацию, психиатры мне помогли, затем прибежал реаниматолог, которого догадалась вызвать Лариска...

– Лариска-то как? Ничего не говорила?

– А что она скажет? Короче – старались мы, старались, да все напрасно. Помер наш старикан. Я историю оформил, тело вместе с Лариской в морг отвез, потом, конечно, помянул его...

– «Конечно», – передразнил Александр Сергеевич. – Не выпить ты не мог!

– Разумеется. – Чулков сделал вид, что не понял иронии. – Как же не помянуть нашего благодетеля? Это не по-христиански. Опять же – понервничал я немного. Ты же знаешь – я шума не люблю.

– Ладно, иди отдыхай и лечи нервы, – улыбнулся заведующий. – Средств тебе, я думаю, хватит.

– Деньги имеют одно отвратительное свойство, – вздохнул Чулков, вставая со стула. – Они быстро заканчиваются. Особенно у таких сказочных раздолбаев, как я. Только вот были, и фьють – уже нету. Да и потом, если вдуматься, разве по нынешним временам четыре штуки баксов это деньги? Так, мелочь, совершенно...

– У тебя дома сказки Пушкина есть? – перебил поток красноречия Александр Сергеевич.

– Вроде как есть... У дочери.

– Перечитай «Сказку о рыбаке и рыбке», тебе будет полезно.

– Я лучше твой детектив почитаю, – рассмеялся Чулков. – «Семь роз для убийцы» – такое интригующее название!

– И книжку к рукам прибрал? – удивился Александр Сергеевич. – Ну ты и жук!

– Чисто на память. – Чулков даже немного обиделся. – Как говорится – «не корысти ради». Деньги уйдут, а память останется. Кстати, те четыреста тридцать рублей, что у деда в бумажнике были, я не тронул. Их Лариска забрала.

История седьмая

наследники не наследят

Гамлет:

Кто бы плелся с ношей,

Чтоб охать и потеть под нудной жизнью,

Когда бы страх чего-то после смерти —

Безвестный край, откуда нет возврата

Земным скитальцам, – волю не смущал,

Внушая нам терпеть невзгоды наши

И не спешить к другим, от нас сокрытым?

Толстый неспортивный мальчик – можно ли найти лучшую мишень для насмешек? «Паштет, объелся котлет!» «Паштет – толще в мире нет!» Обидное прозвище было производным от фамилии Паштаков, по утверждению бабушки – дворянской.

– Все эти плебеи, Мишенька, тебе и в подметки не годятся, – говорила бабушка, возвращаясь с родительских собраний. – Ни одного культурного человека, ни одной культурной семьи. Господь всеблагой, что за дыра!

Бабушка была очень культурной женщиной – из исконных петербуржцев. Домашнее воспитание плюс два высших образования были ее единственным капиталом. В Братск она приехала следом за своим сыном, Мишиным отцом, молодым, но очень перспективным партийным работником. Отец с утра до ночи пропадал в горкоме (отдел промышленности и транспорта это вам не хухры-мухры!), мать все время болела, так вот и вырос Миша на руках у бабушки. Братск рассматривался как очередная ступенька отцовской карьеры, и никто не собирался задерживаться здесь надолго.

Человек предполагает, а судьба-злодейка тасует колоду и сдает карты...

С распадом Советского Союза рухнула не только карьера отца, но и все казавшееся таким незыблемым – семейное счастье. Отец очертя голову ринулся в бизнес и начал возить из близкого Китая товары на продажу. Уехал за очередной партией, да так и не вернулся. Не вернулись и два его компаньона-попутчика. Не успела бабушка оплакать сына, как пришлось хоронить невестку: та от пережитого тронулась умом, упала духом и, не видя другого выхода, повесилась в ванной на очень подходящем для этой цели коленце водопроводной трубы.

– Пропадем мы с тобой здесь, внучек, – вздохнула бабушка и засобиралась обратно, в Петербург, который, к неудовольствию сына-коммуниста, никогда не называла Ленинградом. Даже на людях.

Ехали не в гости – ехали к себе, в бабушкину однокомнатную квартиру на улице Черняховского. Сразу по приезде бабушка прописала туда внука (опекунство она оформила еще в Братске) и устроила его «в приличную школу».

Поначалу Миша удивился – разве он раньше учился в неприличной школе? – но с первого же дня понял, что новая школа отличается от старой не меньше, чем Петербург отличается от Братска. Другие учителя, другие одноклассники, другая атмосфера. Никого особо не забавляла Мишина комплекция, разве что на уроках физкультуры над ним время от времени подтрунивали. Но подтрунивали не обидно, по-дружески.

– Тебе нравится в Петербурге? – строго спросила бабушка где-то через полгода после переезда.

Тон, которым был задан вопрос, подразумевал только утвердительный ответ.

– Очень, – ответил Миша, ничуть не кривя душой, и добавил: – Мне кажется, что я здесь родился.

На самом деле родился он в городе Свердловске, ныне называемом Екатеринбургом (вторая ступенька партийной карьеры отца).

– В какой-то мере так оно и есть, – туманно высказалась бабушка...

Жили трудно – в режиме жесткой экономии. Бабушка подрабатывала к пенсии репетиторством (английский и французский языки), Миша, в свою очередь, начиная с девятого класса, курьерил и работал на промоакциях. «Промо» оплачивалось лучше, но курьерский заработок был стабильнее.

Ничего – вытянул. Выучился на врача, приобрел нужную и ответственную профессию анестезиолога, короче – встал на ноги. Бабушка, увы, диплома не увидела – умерла от инфаркта в день последнего Мишиного экзамена, переволновалась, должно быть. Она всегда волновалась, когда внук сдавал экзамены.

В 2007 году институтский приятель, продвинувшийся в системе Федерального медико-биологического агентства, сманил Мишу в Москву – заведовать отделением анестезиологии и реанимации в своей клинике. Как это часто бывает, совместная работа, да еще в варианте «начальник-подчиненный», быстро положила конец хорошим отношениям, и Мише пришлось уйти на заведование в сто двенадцатую городскую больницу.

Все, что делается – делается к лучшему, и это не пустые слова. Сто двенадцатая больница оказалась просто золотым дном, настоящим клондайком для умного человека, жаждущего заработать денег. А к деньгам Миша, познавший нужду чуть ли не с младых ногтей, относился очень трепетно, к тому же ему требовались деньги для улучшения жилищных условий – свою питерскую квартиру он не очень удачно (сказались спешка и отсутствие опыта) превратил в однокомнатное жилье на окраинной Планерной улице. Первый этаж со всеми его недостатками, не самые приятные соседи – семья алкашей, живущих на втором этаже, постоянно его затапливала, далеко от работы... Мише хотелось переехать куда-нибудь на Малую Бронную или в Козицкий переулок, но будучи человеком здравомыслящим, он понимал, что столь широко разевать рот не стоит – можно простудить желудок. Сокольники виделись куда как более вероятными, но и тут доплата выходила просто огромной. Даже с учетом неиссякающего ручейка левых денег, дававшего в самый плохой месяц не меньше официального заработка. Зарабатывал Миша неплохо, но от «неплохо» до «хорошо» целая пропасть. Широкая и глубокая...

Медики любят вздыхать по поводу своей бедности, так уж исстари повелось. Когда на предновогоднем застолье (анестезиологи-реаниматологи традиционно отмечали все праздники с «соседями по лестничной площадке» – урологами, чье отделение находилось напротив) само собой завелся разговор о вечной врачебной бедности, уролог Федорович, человечек с крысиной душой и крысиным профилем, попробовал «пристыдить» остальных.

– Зачем Бога гневить? – спросил он. – И зарплаты не так уж и плохи, и бакшиш есть.

– Это не бакшиш, а самый настоящий шиш, – возразил Миша, недолюбливавший Федоровича. – Как не бейся, а на яхту с прислугой не хватит. А ведь хочется, черт возьми, ох как хочется... И яхты, и прислуги...

– И красотку на палубе! – вставил кто-то.

– И красотку на палубе, – подтвердил Миша. – Как же без красоток-то? Непорядок.

– Большие деньги просто так не даются, – Федорович то и дело изрекал какую-нибудь нравоучительную банальность, – они требуют жертв...

– Не в жертвах дело, – вздохнул Миша. – Нужны еще и условия, сиречь – возможности. Я вот ради денег готов пойти на жертвы, но от этого мой доход не вырастает.

– На любые жертвы? – уточнил Федорович, бывший не только ханжой, но и занудой.

– На любые, – ответил Миша, чтобы положить конец дискуссии, и хоть и был изрядно навеселе, заметил, как на него посмотрела Эльвира Александровна, старшая сестра урологии. Как-то удивленно, что ли, или – заинтересованно.

«Имеет виды на мой счет?» – удивился Миша.

Холостяк и, можно сказать, бабник, он никогда не позволял себе никаких интрижек на работе. Служебные романы, по его мнению, были хороши только на экране, но ни в коем случае не в жизни. Глядя на то, в какие передряги время от времени попадали его менее принципиальные коллеги, Миша только укреплялся в своем правиле. Чего только стоил случай с заведующим неврологическим отделением Просвирниковым, который сделал одну из медсестер не только своей любовницей, но и наперсницей в тайных делах, поручив ей первичную «обработку» родственников больных. В один прекрасный день «Джульетте» надоело ждать, пока «Ромео» на ней женится (обещалось это многократно), и она сдала его борцам с экономическими преступлениями. Причем как сдала – со всеми потрохами, с поличным. Провирников ушел из больницы еще до суда. Говорили, что ему удалось отделаться условным сроком и что нынче он работает невропатологом в какой-то поликлинике на Варшавке, не то ведомственной, не то городской. А «Джульетта» – что интересно – продолжает работать в отделении как ни в чем не бывало.

Впрочем, бывали случаи и хуже. Одному из врачей приемного покоя брошенная любовница, медсестра из больничной лаборатории, пыталась плеснуть в лицо кислоту. По счастливой случайности промахнулась, пострадал лишь стол. Сейчас лечится в психушке, шизофрению диагностировали.

Да и потом, от этих служебных романов никакой радости – трудовые будни напрочь убивают романтику. А Миша, эстет и отчасти сибарит, любовных отношений без романтики не представлял. Наверное, потому так и не женился, боялся совместного быта, который, по его мнению, был для любви еще опасней совместной работы.

Примерно через месяц после того застолья в последних числах января Эльвира Александровна заглянула в Мишин кабинет:

– Михаил Леонидович, вы не очень заняты?

– Совсем не занят. – Миша отложил в сторону свежий номер «Вестника анестезиологии и реаниматологии». – Тем более что вы, Эльвира Александровна, такая редкая гостья в наших краях...

– Набрали новых сестер, так носа из отделения высунуть не могу – все учу да контролирую, контролирую да учу, – пожаловалась Эльвира Александровна, усаживаясь на стул. – То ли старею и все мне не так, то ли девки и впрямь тупее стали.

– Скорее второе. Умные нынче в медицину не идут...

– Да, хотят спокойной жизни и чистой работы. – Эльвира Александровна имела небольшие проблемы с лицевым нервом, и оттого улыбка ее была половинчатой, вроде как ироничной. – Взять хоть наше отделение – воняет, как в вокзальном туалете... Разве приличная медсестра захочет к нам? Нет, она лучше в косметологию пойдет или хотя бы в аллергологию...

– Эх, думаете, у нас положение лучше, – вздохнул Миша, – те же яйца, только сбоку. Но как я понимаю, Эльвира Александровна, вас ко мне привело какое-то дело?

– Правильно вы понимаете, Михаил Леонидович. Дело есть, правда, не столько у меня, сколько у моей родной сестры. Причем дело очень деликатного свойства, которое лучше обсудить где-нибудь за пределами нашей «кузницы здоровья»...

– О! – удивился Миша. – Вы меня заинтриговали!

– Тем лучше, – снова улыбнулась гостья. – Значит, вы не откажетесь дать мне ваш мобильный номер? Я передам его сестре, и она в ближайшее время позвонит вам и условится о встрече.

– Пожалуйста. – Михаил взял из настольного накопителя свою визитную карточку и протянул Эльвире Александровне.

– Спасибо. – Гостья убрала карточку в боковой карман своего кокетливо приталенного халата и встала. – Я хочу сказать вам, Михаил Леонидович, что моя сестра очень надежный и очень благодарный человек. И очень несчастный. Да, забыла, ее зовут Инна.

– А по отчеству? – машинально спросил Миша.

– Александровна, разумеется. Это на самом деле моя родная сестра, Михаил Леонидович. Единственный человек, которому я доверяю как себе самой.

«Кажется, дело у твоей сестры непростое», – подумал Миша.

Он и предположить на мог, насколько непростым окажется дело Инны Александровны.

Она позвонила вечером следующего дня. Миша только добрался до дома, даже разуться не успел.

– Михаил Леонидович? – спросил приятный женский голос. Было в нем что-то этакое, манящее и обещающее.

– Я слушаю.

– Здравствуйте, Михаил Леонидович. Я Инна, сестра Эли.

Миша не сразу сообразил, с кем он разговаривает. Пауза затянулась, и собеседнице пришлось пояснить:

– Моя сестра Эльвира работает в одной больнице с вами.

– Да-да, конечно, – спохватился Миша. – Здравствуйте, Инна Александровна.

– Вы сейчас свободны?

– Да, свободен.

– Тогда у меня есть предложение. Не хотите ли вкусно поужинать?

– Как раз это я собирался сделать, – признался Миша.

У него и впрямь был задуман вкусный холостяцкий ужин – креветки под пиво.

– Давайте поужинаем вместе, – предложила собеседница. – Вы сейчас где?

– Дома, – ответил Миша.

– А где вы живете?

– На Планерной.

– Здорово! – обрадовалась Инна Александровна. – Мы с вами почти соседи – я живу на Барышихе.

– Это где-то в Митино? – предположил Миша. Москву он знал не очень хорошо.

– Да, – подтвердила Инна Александровна. – Так что если вы скажете, около какого дома через полчаса я смогу вас забрать, то мы поужинаем вместе.

«Почему бы и нет?» – подумал Миша. Вечер все равно выдался свободным, а креветки и завтра съесть можно. К тому же у Инны Александровны было какое-то дело. Явно прибыльное: Миша нутром чуял прибыльные дела.

Инна Александровна оказалась несколько уменьшенной копией сестры – та же короткая прическа, те же глубоко посаженные карие глаза, тот же слегка вздернутый нос, тот же овал лица, словно обрубленный тяжеловатым подбородком. Не красавица, но в целом симпатичная.

Еще в машине перешли на ты и отказались от отчеств. Все вышло как-то очень естественно, без натяжек. Словоохотливая Инна успела сообщить о своем статусе – вдова, воспитывающая пятнадцатилетнего сына, и роде занятий – владелица двух косметических салонов. Не «эпиляториев» для голытьбы», как подчеркнула она, а «настоящих салонов в полном смысле этого слова».

«Уж не смотрины ли это?» – мелькнула шальная мысль. Жениться на вдове с великовозрастным отпрыском Миша конечно же не собирался, но закрутить с Инной легкий, ни к чему не обязывающий роман был бы не прочь. Он любил «содержательных» женщин, а Инна была именно такой.

Путаными закоулками Инна привезла Мишу в подвальный ресторанчик где-то в районе Сухаревской площади.

– Это идеальное заведение для переговоров, – с заговорщицким видом сообщила она, вылезая из машины и слегка поеживаясь от холода. – Уютное, малолюдное, с хорошей кухней и персоналом, совершенно не понимающим русского языка.

Ресторан оказался не то кубинским, не то мексиканским, короче говоря – кухня народов Латинской Америки плюс текила. Инна назаказывала себе всякого экзотического, а Миша, не склонный к кулинарным экспериментам, остановил свой выбор на жареной свинине с картофелем фри и нефильтрованном пиве.

В ожидании заказа Инна начала рассказывать о своем покойном муже.

– В свое время это был очень известный человек – один из главных квартирных маклеров Москвы. Он начинал еще в те времена, когда вся риелтерская деятельность была сосредоточена в Банном переулке...

В судьбе мужа Инны не было ничего интересного. Своя фирма, быстрый взлет, недолгий период шикарной жизни, две пули в голову.

– Совсем как у Розенбаума, – невесело улыбнулась Инна. – Помните: «Но он нигде не кочумал, он жить любил, он риск искал, и он себя, конечно ж, не сберег. Две пули в голову ему во время шухера в Крыму влепил голубоглазый паренек». Только и разницы, что не в Крыму, а в Москве. Сложное было время...

– Сложное, – согласился Миша и совершенно неожиданно для себя добавил: – У меня отец поехал в Китай за товаром, да так и не вернулся.

– Какое горе! – ахнула Инна. – Я вас понимаю...

Мише показалось, что они знакомы уже давно. Лет десять, не меньше...

О самом важном Инна заговорила в самом конце ужина, когда Миша почти уверился в том, что некое «дело» было просто поводом для знакомства с Инной. Однако интуиция не обманула – дело имело место быть.

– У меня есть свекор, бодрый семидесятидвухлетний старичок, – начала Инна. – Мой муж был не только хорошим мужем, но и хорошим сыном. Он записал на папу ту квартиру, в которой мы живем сейчас, и еще четыре квартиры в Москве – три однушки и одну трешку. Обеспечил, так сказать, папе безбедную старость. И надо признать, совершенно не хлопотную – сдай все и получай ежемесячно деньги.

– Хороший доход при минимуме усилий, – согласился Миша.

– Лучше бы усилий было побольше, – возразила Инна, – безделье до добра не доводит. Наговаривать не стану – первые годы после смерти Романа мы жили спокойно: нас объединяла память. Свекор с удовольствием занимался внуком, мы даже отдыхать вместе ездили, и вообще... Но как говорится: «долго хорошо не бывает». Уже третий год как он изводит меня придирками. Хуже того – атеросклероз есть атеросклероз, и от него никуда не деться. Если раньше он был адекватен, то сейчас...

Инна покачала головой.

– Совсем забыла про кофе, а он здесь выше всяких похвал, – спохватилась она, поднося к губам еще дымящуюся чашечку.

– Я уже оценил, – улыбнулся Миша, пока еще не понимая, к чему клонит его собеседница.

– Хотите еще? – предложила Инна.

– Нет, спасибо.

– Ну, как знаете. Итак, мой «второй отец» – о сколько сарказма было в двух последних словах! – вдруг возомнил себя Казановой. Около него начали вертеться какие-то приезжие соплячки, одну он притащил в наш дом и едва на ней не женился. Да-да – они уже подали заявление, но тут он заметил, что его «солнечный зайчик» – видели бы вы, Михаил, эту лахудру! – подворовывает. Не в силах дождаться всего сразу, она начала заглядывать в его бумажник. И это при том, что он ей ни в чем не отказывал! Ну скажите, не дура? Он ее выгнал, но свято место пусто не бывает – со дня на день появится новый «зайчик», и в конце концов все квартиры, которые Роман оставил своему отцу, уплывут в чужие загребущие ручки. Я не могу этого допустить, потому что по совести наследовать деду должен мой сын. Я правильно рассуждаю?

– В общем-то да, – согласился Миша. – Скажите, Инна, а опеку над ним вы оформить не пробовали?

– Какая опека? – Инна всплеснула руками. –Я вас умоляю! С общепринятой точки зрения он нормален. Ну – седина в бороду, бес в ребро. Дело житейское. Да, теперь пора изложить вам суть дела...

Кроме них в зале никого не было, только бармен античным изваянием стоял у стойки (Мише показалось, что он спит), но Инна тем не менее понизила голос:

– В скором времени он намерен лечь в отделение к Эле, вырезать свою аденому. Я хочу, чтобы вы позаботились о нем...

– Это можно.

– Вы не дослушали, Михаил. Если он не вернется из больницы, я заплачу вам двадцать тысяч долларов.

– Как?! – Миша подумал, что он ослышался.

– Наличными, – улыбнулась Инна. – Вряд ли вас устроит другая форма оплаты. Безналом рассчитываться за подобные услуги не принято.

– Как вам такое вообще пришло в голову? – возмутился Михаил.

– Dos cafe´, por favor! – крикнула Инна бармену.

Тот кивнул – оказывается, не спал.

– Вообще-то идея Элькина, – призналась Инна. – Она сказала, что давно думала о чем-то в этом роде, а тут такой случай. Нельзя упускать.

– Бред какой-то!

– Ну почему же бред? – Инна изобразила удивление. – Довольно хорошее предложение. Если вас не устраивает сумма, то так уж и быть – набавлю пять тысяч, но ни цента больше. Я знаю, что почем.

– Так и обратились бы к... – Миша запнулся, подыскивая подходящий эвфемизм, – ...специалисту.

– Не так все просто. Обратись я к, как вы изволили выразиться, специалисту – оказалась бы первой и единственной подозреваемой. Основной вопрос – «кому выгодно?» Мне и только мне. Менты от меня при таком раскладе не отстали бы, там же не дураки работают. Наследники, образно говоря, не могут позволить себе наследить. Логично?

– Логично, – согласился Миша.

– Сама придумала про наследников, – похвасталась Инна. – Готовый афоризм.

Миша ничего не ответил.

Официант принес кофе.

– Вы не ушли, обозвав меня на прощание сумасшедшей, – улыбнулась Инна, – а это означает, что вы согласны.

– Совсем не так, – для пущей убедительности Миша помотал головой, – я могу уйти прямо сейчас.

– Идите. – Улыбка Инны стала еще шире. – Идите, не тратьте время на идиотку, порющую невесть какую чушь. Идите, я расплачусь. Ведь это я вас сюда пригласила, мне и счет закрывать.

«Двадцать пять тысяч долларов на дороге не валяются» – сказал внутренний голос.

Как-то неожиданно все получилось. Знакомство, предложение... Но ведь по глазам видно – не шутит.

Двадцать пять тысяч долларов... По-настоящему хорошие деньги. Если добавить их к тому, что у него уже отложено, то можно начинать подбор варианта. На ремонт, в конце концов, можно взять кредит в банке.

Однако ну и щучки эти сестрички – Эльвира и Инна! Придумать такой чудовищный план... Хотя если вдуматься, то ничего чудовищного нет – кто согласится отдать свое в чужие руки? Ну, пусть не совсем свое, но...

Двадцать пять тысяч долларов...

Мысли путались, цеплялись одна за другую, разбегались в стороны... Миша молча выпил свой кофе и встал.

Щелкнув сумочкой, Инна небрежно бросила на стол четыре тысячные купюры и тоже встала.

С гардеробщицей расплатился Миша – оставил девушке сто рублей на прилавке.

– Почему нельзя было обсудить все в машине? – спросил Миша, когда Инна включила зажигание.

– Для того, чтобы говорить о серьезных делах в день знакомства, необходимо хотя бы немного сблизиться. За столом или в постели.

Отъехав от ресторана метров на двести, Инна остановила машину и, не выключая двигателя, чтобы не остужать начавший нагреваться салон, включила свет и повернула голову к Мише.

– Не могу говорить о серьезном, не видя глаз собеседника, – призналась она. – Вы, должно быть, уже определились?

– Определился, – кивнул Миша.

В конце концов, если он откажется, то это ничего не изменит. На его месте окажется кто-то другой. И этот другой получит деньги. Нет уж, если судьба посылает тебе шанс, то негоже отказываться. Тем более, что и дело-то простое. И безопасное, совершенно безопасное, не оставляющее после себя никаких следов. Ну, почти никаких.

– Я согласен, – после паузы выдавил из себя Миша. Голос был чужим, каким-то сиплым. – Но надо обсудить детали.

– Вначале скрепим наш договор.

Инна достала из сумочки пачку зеленых купюр, перетянутую резинкой.

– Берите, Михаил, здесь пять тысяч. Это задаток.

– Спасибо. – Миша взял деньги, повертел в руках, но пересчитывать постеснялся и убрал их во внутренний карман куртки. Карман был емким и надежным – застегивался на молнию.

– Остальные двадцать тысяч получите от меня сразу же, как только выполните свои обязательства. Схема такова. Свекор ложится в отделение к Эле...

– Как его зовут? – Мише захотелось узнать имя «клиента». Нет, лучше, наверное, про себя именовать его не «клиентом», а «объектом».

– Николай Николаевич.

– А фамилия?

– Плашницкий. Так вот, Эля обратится к вам, чтобы вы взяли на себя дачу наркоза ее родственнику. Это же в порядке вещей, не так ли?

– В принципе – да, – подтвердил Миша. – В подобной просьбе нет ничего необычного. Только вот...

– Договаривайте, договаривайте, Михаил. В нашем деле не должно быть недомолвок.

– Почему вам понадобилось обращаться ко мне? – Заметив недоумение, мелькнувшее в глазах Инны, Миша пояснил: – Почему Эля не могла бы сделать это сама? Не хочет мараться?

– Возможно, – согласилась Инна. – Я не исключаю такую возможность. Но сама она сказала, что ей навряд ли представится удобный случай. Возможно, ей не хватает специальных знаний... Но какое это имеет значение? Или вы думаете, что мы вас разыгрываем? Пересчитайте задаток, убедитесь в подлинности купюр, и вы убедитесь, что все очень серьезно. Пять штук баксов шутки ради на ветер не выбрасывают. Вы хотите еще что-то сказать или поедем?

Последняя фраза прозвучала холодно, даже как-то недружелюбно.

– Я все понял, Инна.

– Вот и хорошо. – Инна выключила свет и тронула машину с места. – Куда вас отвезти?

– Домой.

Больше не разговаривали – и не хотелось, и не о чем уже было разговаривать. Парочка дежурных вежливых слов при прощании, такие же дежурные улыбки. Они уже были не двумя шапочно знакомыми друг с другом людьми, а Заказчицей и Исполнителем, связанными деловыми отношениями. Древние римляне верно говорили: «Inter dominum et servum nulla amicitia est» – «Между господином и слугой не бывает дружбы».

Совершенно неожиданно для себя Миша проспал всю ночь сном праведника. Думал, что будет ворочаться с боку на бок, заново переживая события сегодняшнего вечера, ложился в постель не для того, чтобы спать, а с намерением все как следует обдумать, но сон пришел, едва голова коснулась подушки. Утром Миша расценил это как добрый знак. Да разве могло быть иначе? Ведь он собирался совершить если не благое, то справедливое дело. Да, именно – справедливое, благородное. Давая оценки, не стоит копаться в деталях, надо прозревать самую суть.

В четверть девятого Миша позвонил в отделение и предупредил, что задержится – не заводится машина.

– Я недолго, – сказал он. – Если за десять минут не заведусь, то брошу все и приеду на метро.

К отделению банка подъехал без десяти девять. В машине сидеть не хотелось – подышал свежим морозным воздухом (с утра на градуснике было минус двенадцать) на крыльце. Положив вчерашний задаток на свой счет, заторопился на работу.

«Интересно, как теперь будет вести себя со мной Эльвира?» – крутилась в голове назойливая мысль.

Оказалось, что так же, как и раньше. «Здравствуйте, Михаил Леонидович, сегодня переводите к нам кого-то?» Никаких заговорщицких или многозначительных взглядов и прочих знаков сопричастности к общему делу.

В пятницу незадолго до начала утренней конференции, когда зал уже был полон, а главного врача еще не было, Эльвира Александровна обернулась к сидевшему сзади Мише и, не понижая голоса (чего нам скрывать? – нечего нам скрывать), сказала:

– У меня к вам будет огромнейшая просьба, Михаил Леонидович...

Прозвенели невидимые колокольчики – вот оно, начинается.

– ...в понедельник я кладу к нам в отделение родственника, оперировать аденому, и если бы вы лично согласились...

– Какой разговор, Эльвира Александровна! – громко сказал Миша. – Только напомните мне, пожалуйста, в понедельник, а то могу забыть.

– Спасибо, Михаил Леонидович. Конечно, напомню. Моя признательность...

– А вот это вы оставьте, – перебил Миша. – Какие счеты могут быть между своими?

– Между своими-то как раз и бывают счеты! – влез в разговор кардиолог Мелконян. – А между посторонними – только расчеты.

– А вас, Артур Гамлетович, я бы попросила о консультации, – улыбнулась Эльвира.

– Вас я готов консультировать ежедневно! – сверкнул глазами Мелконян.

– Я имела в виду не себя, а родственника, – улыбнулась Эльвира. – Мне пока еще, слава богу, кардиолог не требуется.

– А-а, родственника, – сразу же поскучнел Мелконян. – Хорошо, делайте ему развернутую биохимию, эхо, экагэ, само собой, и как все будет готово, звоните мне. А этот родственник, извините мое любопытство, вам кто?

– Это свекор моей сестры, можно сказать – наш общий свекор...

«Наш общий свекор» представлялся Мише сухопарым донжуаном с претензией на элегантность, а казался толстым одышливым стариком с сизым носом и отвислой нижней губой. Действительно, надо совсем выжить из ума, чтобы вообразить себя такого вот «красивого» способным вызвать симпатию у юных дев.

Миша очень боялся, что «клиент» чисто по-человечески может ему понравиться. Это серьезно осложнило бы его задачу. Одно дело – избавить мир от неприятного субъекта, и совсем другое... Напрасно волновался – Николай Николаевич с первой же минуты знакомства повел себя самым что ни на есть отвратительным образом.

– Анестезиолог? – просипел он, ощупав Мишу с ног до головы глазами. – Ну-ну. Ты уж постарайся – за мной не пропадет!

И это при всем честном народе – заведующем урологией, лечащем враче, Эльвире Александровне и медсестре. Ой как хорошо!

– Господин Плашницкий! – Миша прекрасно помнил фамилию «клиента», но достоверности ради заглянул в историю болезни, которую как раз держал в руках. – Вы немного забываетесь. Здесь больница, а не кабак. и я вам не официант, а заведующий отделением!

Праведный гнев всегда удавался ему хорошо. Ничего сложного – сдвинул брови, пораздувал крылья носа, немного повысил голос. Да и тренировки сказываются – каждую неделю приходится выставлять из кабинета тех, кто пытается всучить нищенскую или стремную взятку.

– Извините, не хотел вас обидеть. – Грубиян сразу пошел на попятный, и Миша сменил гнев на милость.

Тут же, у постели больного, обсудил с урологами тактику. Разумеется, тактику наркоза определяет анестезиолог, и никто больше, но согласовать свои действия с коллегами никогда не мешает – общее ведь дело делаем. Операция планировалась на четверг, в час дня.

– Но мы рассчитываем, что в любом случае Николай Николаевич пробудет в реанимации до понедельника, – предупредил заведующий урологией.

– Разумеется, – кивнул Миша.

Своих, как и всех блатных, в выходные и праздничные дни из реанимации в отделение старались не переводить. Считалось (и совершенно справедливо, надо сказать, считалось), что дежурный врач с дежурными сестрами не могут обеспечить тяжелому больному должный прием.

Миша уже наметил план действий, и согласно этому плану «клиент» должен был уйти или во время подготовки к операции, или непосредственно в ее процессе. Если уж сорвется – придется «дуплить» его у себя в отделении, но это последняя возможность, ее следует держать в резерве, про запас.

С деталями Миша определился по дороге в свой кабинет. Оттолкнулся от того, что «клиент», страдавший сердечной недостаточностью, много лет сидел на дигоксине и решил применить верапамил, который в больших дозах и сам по себе мог вызвать остановку сердца, а в сочетании с дигоксином – стопудово.

«Назначу ему прямо с утра в четверг капельницу с панангином... – прикинул в уме Миша, – и забабахаю туда верапамила. Верапамил надо будет купить, в отделении его лучше не брать – а ну как... И банку („банками“ Миша называл и флаконы, и полиэтиленовые емкости с растворами) хорошо бы уничтожить... Нет, сразу нельзя – подозрительно. Была банка, и вдруг нет ее! Может навести на размышления... Хорошо, а если подменить? Да, это наилучший выход! „Сотенную“ банку легко спрятать в кармане штанов».

Миша предпочитал просторную одежду.

Зарядить банку с глюкозой верапамилом и подменить... А потом вернуть настоящую на место. Секундное дело. Зарядку можно произвести в кабинете, только пустые ампулы не стоит выбрасывать в свою корзину для мусора... А как подменить? Когда?»

Самому ставить капельницу было нельзя – уж очень подозрительно бы все это выглядело. «Чего ради Михаил Леонидович так старается?» – могли удивиться как в урологии, так и в его отделении. Ну а если еще и на этой самой капельнице больной отдаст концы – то... Нет, капельницу должна ставить медсестра!

Четкий план, учитывающий все нюансы и осмысленный до мельчайших подробностей и раз двадцать разыгранный в уме, просто не мог дать сбой. На случай каждой попытки сбоя Миша предусмотрел контрмеры.

Вечером понедельника, возвращаясь домой с работы, Миша заехал в аптеку, намеренно выбрав такую, где никогда раньше не был и не мог примелькаться, и за сто тридцать рублей купил две упаковки ампул верапамила. Во вторник сразу же по приходе на работу спрятал верапамил в нижний ящик письменного стола в своем кабинете.

«Клиента» окружил неусыпной заботой, что выглядело совершенно естественно – случай был не из легких, и вдобавок пациент относился к категории «своих». Заглядывал к нему дважды в день, интересовался давлением, устроил прямо в палате диспут с пришедшим на консультацию Мелконяном, короче говоря – старался. Как же иначе? Жаль, что соседей по палате у деда не было и некому было разнести по миру рассказы о заботливом и внимательном заведующем анестезиологией. Сам «клиент» воспринимал Мишино отношение как нечто само собой разумеющееся.

В среду вечером Миша устроил себе домашний сеанс снятия стресса. Наготовил бутербродов с колбасой и сыром, открыл банку маринованных огурчиков и уговорил под эту дивную закусь поллитровую бутылочку водки, охлажденную в морозилке до состояния масляной вязкости. Перед тем как лечь спать, растворил в воде две шипуче-пузырящиеся таблетки аспирина, чтобы наутро не болела голова.

Утром проснулся за полчаса до будильника и с удовольствием подумал о том, что сегодня вечером, если, конечно, все пройдет хорошо, он станет богаче на двадцать тысяч долларов. Решено – он пригласит Инну в ресторан, отметить окончание дела. В прошлый раз она угощала его, а сейчас его очередь. Ничего личного, никаких зацепок романтического плана – это исключено, просто знак вежливости.

На работу выехал раньше обычного – не терпелось, хотелось поскорее начать, чтобы поскорее закончить. Не стал, по обыкновению, терзать врачей, сдающих дежурство, вопросами, а просто выслушал и отпустил отдыхать. На посту незаметно разжился полиэтиленовым пакетом со ста миллилитрами пятипроцентной глюкозы и двумя шприцами – «двадцаткой» и «пятеркой». В кармане рабочих штанов, прикрытых длинным, спускавшимся немного ниже колен, и свободным халатом, пакет был совершенно незаметен.

Запершись в кабинете, Миша отключил звонок у мобильника и, стараясь не производить шума (пусть думают, что его здесь нет), приступил к делу. Одну за другой вскрыл все двадцать ампул верапамила (убивать – так насмерть), расставил их в две шеренги на столе, подальше от края, подошел к раковине и при помощи «двадцатки» в два приема извлек из пакета сорок миллилитров раствора глюкозы.

Вернулся за стол и тоже в два приема вогнал в пакет сорок миллилитров раствора верапамила. Теперь содержимое флакона можно было назвать «убойным».

Шприц-«пятерка» понадобился только ради иглы. Иглу от двадцатки Миша как вогнал в «головку» пакета с глюкозой, так уже и не вынимал, ведь по логике вещей прокол должен быть только один. Вторая игла понадобилась для того, чтобы набирать в шприц верапамил из ампул. Ту, первую, иглу Миша не стал вынимать – так и убрал пакет в карман вместе с ней. Пустую «двадцатку» сунул в карман – еще пригодится. Пустые ампулы сложил обратно в коробочки, коробочки сунул в непрозрачный пластиковый пакет, а пакет убрал в свой респектабельный портфель желтой кожи, подарок благодарного пациента.

Посмотрел на часы – до утреннего селекторного совещания заведующих оставалось двадцать минут – и поспешил в урологию, проведать «клиента». Тот лежал в кровати и сосредоточенно смотрел в потолок.

– Здравствуйте, Николай Николаевич! – Миша постарался, чтобы голос его звучал бодро. – Как спали?

– Плохо, доктор. Можно сказать – почти не спал.

– Нехорошо, – покачал головой Михаил, подставляя стул к кровати и садясь на него. – Бессонница способствует подъему давления... Как бы не пришлось отложить операцию...

Волнения, которого так опасался Миша, не было нисколечко. Он был абсолютно спокоен.

Давление у «клиента» оказалось в рамках приемлемого.

– Сейчас поставим маленькую капельницу, – предупредил Миша перед тем как уйти. – С панангином. Это хорошо для сердца.

– Знаю, – ответил «клиент». – Мне выписывали панагин.

План разыгрывался как по нотам.

– Тамара, поставь пожалуйста две ампулы панагина на ста миллилитрах глюкозы, – попросил Миша одну из сестер. – Только прямо сейчас...

– Кому, Михаил Леонидович?

– В урологии, в двенадцатой палате.

– А что я? – вяло высказала недовольство медсестра. – Там что – сестер нет?

– Больной готовится к операции, – объяснил Миша, – а в урологии сейчас пересменка. Еще забудут впопыхах, а ты, я знаю, не забудешь.

– Что ты выделываешься?! – напустилась на Тамару старшая медсестра, слышавшая с поста разговор. – Можно подумать, что тебя в соседний корпус посылают, а не по этажу двадцать метров пройти! Запомнила чего и кому – иди и ставь.

Миша и сам слегка побаивался свою старшую медсестру Елену Юрьевну. Цербер, истинный цербер в человечьем обличье.

– Бегу, – пискнула Тамара и действительно побежала, а не пошла, готовить капельницу.

Миша снова отправился в урологию.

– Давайте-ка еще раз измерим вам давление, – сказал он, входя в триста двенадцатую палату...

Давление было прежним. Едва Миша снял манжетку, как появилась Тамара.

– Вы, Николай Николаевич, с утра в туалет ходили? – спросил Миша.

– Ходил.

– Тамара, попроси на посту, чтобы Николаю Николаевичу на всякий случай принесли «утку», заодно предупреди насчет капельницы – чтобы не забыли снять.

– Да не надо утку...

– Надо, Николай Николаевич, – строго сказал Михаил, забирая у Тамары «банку» с присоединенной к ней системой для внутривенного введения жидкостей. – Пусть на всякий будет под рукой...

Если бы он не забрал «банку», то Тамара могла бы ее поставить и только потом уйти выполнять поручение. А так ей пришлось уйти прямо сейчас.

– Забыл сказать...

Миша устремился следом за Тамарой, и, как только оказался в крохотном тамбурочке, где «клиент» не мог его видеть, молниеносно произвел замену.

– Черт, ногу подвернул! – негромко воскликнул он, оправдывая заминку. – На, держи! – Он вернул банку с «системой» вернувшейся Тамаре и пошел в свой кабинет – вот-вот должно было начаться селекторное совещание.

Тамару, самую безалаберную и наиболее пофигистичную из своих медсестер, Миша выбрал не случайно. Он точно знал, просто был уверен, что Тамара умчится прочь, едва воткнув иглу в подключичный катетер «клиента». Для «чистоты эксперимента» не хотелось, чтобы сестра задержалась возле «клиента», желая, как и положено, оценить – нет ли каких нежелательных последствий от капельницы, озноба, там, или тошноты. Хоть и панагин капаем, а все же. Задержится сестра – увидит, что Николай Николаевич отдал концы, едва его начали «капать». Это ни к чему. Одно дело помереть под капельницей – случайность, простая случайность, и другое – помереть, как только поставили капельницу. Разница вроде бы и небольшая, но для кое-кого очень существенная.

В кабинете, пока шел «селектор», Миша при помощи все той же «двадцатки» извлек из настоящей «банки» с панангином около двадцати миллилитров раствора, чтобы «банка» выглядела початой. Соответствовать так соответствовать.

Не успело закончиться совещание, как в кабинет вломилась медсестра из урологического отделения:

– В триста двенадцатой больной помирает!

Не выключая селектора, Миша бросился в урологию, не забыв прихватить оранжевый ящик с набором для оказания реанимационной помощи, всегда стоявший в кабинете, под раковиной. Это был его персональный «реаннабор».

В триста двенадцатой палате Миша увидел обычную реанимационную суету. Бездыханный «клиент» лежал на полу (реанимировать положено на жестком) и получал реанимационное пособие – уролог Казиев ритмично нажимал обеими руками на грудину, а заведующий отделением пытался вдыхать в легкие Николая Николаевича воздух. На подхвате стояли две медсестры – Эльвира Александровна и процедурная сестра Жанна, прославившаяся своей безотказностью и страстной чувственностью на всю больницу.

Обеих сестер Миша сразу же выгнал из палаты, чтобы не путались под ногами, заведующего урологией попросил вернуться к селектору и сообщить главврачу, что заведующий анестезиологией отлучился посреди «селектора» по уважительной причине. Сам с доктором Казиевым остался продолжать реанимацию.

Реанимационное пособие длилось куда дольше положенных тридцати минут. Наконец Миша поднялся с колен и сказал своему напарнику:

– Все, Захар Якубович, больной отмучился, и нам дальше мучиться нечего.

– Уфф! – шумно выдохнул тот, поднимаясь на ноги и вытирая лоб рукавом халата. – Как плохо день начался...

«Кому плохо, а кому и не очень», – подумал Миша.

– Историю не забудьте мне прислать, – напомнил Миша и стал укладывать свой ящик.

Казиев вышел в коридор, явно намереваясь сказать медсестрам, чтобы те вывезли труп и навели в палате порядок. В палаты класса люкс – однокоечные и с санузлом, всегда есть кого перевести.

Оставшись в одиночестве (покойник, разумеется, не в счет), Миша заменил «банки», закрыл чемоданчик и с тихой радостью человека, превосходно справившегося с трудной работой, пошел к себе в отделение. В коридоре столкнулся с Эльвирой Александровной, подмигнул ей и прошел мимо.

Банку он разрезал ножницами и незаметно подложил в наполовину заполненный мусором пластиковый мешок, стоявший в служебном туалете.

Пустые ампулы верапамила вместе с упаковкой выбросил в мусорный контейнер где-то на полпути между больницей и домом.

Дома сразу же полез под душ, затем выпил чашку крепкого кофе и позвонил Инне Александровне, мобильный телефон которой сохранился в памяти его мобильника.

Инна Александровна ответила не скоро – Миша уже собирался дать отбой и перезвонить попозже.

– Да?

– Добрый вечер, Инна, это Михаил.

– Какой Михаил? – не сразу сообразила Инна.

– Михаил Леонидович, врач...

– А-а, Михаил Леонидович! Слушаю вас.

– Хорошо бы встретиться, – после непродолжительной паузы сказал Михаил.

Он ожидал, что Инна первая заговорит о встрече.

– Зачем?

«Напилась она, что ли на радостях?» – удивился Миша и робко напомнил:

– Для расчета...

– Михаил Леонидович! – отчеканила Инна. – Я просила вас повнимательнее отнестись к человеку, заменившему мне отца, и обещала вознаградить ваши старания! Но сегодня утром этот человек умер. О каком расчете может идти речь?

– Но ведь... – Мише показалось, что он сходит с ума.

– Если вы не прекратите меня преследовать, то я обращусь в милицию! – рявкнула Инна и отключилась.

– Сука! – Миша в сердцах швырнул телефон на крытый ламинатом пол и с остервенением начал топтать его. – Тварь! Гнида! Развела, как последнего лоха!

Двадцати тысяч было жаль до слез, жаль больше, чем себя, доверчивого простофилю, столь нагло обманутого хитрой стервой.

Отыгравшись на телефоне, Миша почувствовал себя немного лучше. «Завтра же поговорю с Эльвирой, – решил он. – Скажу, что со мной подобные штуки не проходят и что им придется плохо, если они не расплатятся, как обещали!» Почему им будет плохо, Миша решил додумать завтра, на свежую голову, а пока полечить расшатавшиеся нервы.

Лечил нервы испытанным способом – виски, соленый арахис, тупая комедия на DVD-плеере. Не помогло – настроение все равно оставалось препоганейшим. Хотелось набить кому-нибудь морду, набить до кровавых соплей, и это при том, что драться Миша не умел совершенно.

На ловца и зверь бежит – Миша столкнулся с Эльвирой у входа в корпус. Та вела себя как ни в чем не бывало – поздоровалась и даже улыбнулась Мише своей «фирменной», кривой улыбкой.

– Отойдемте-ка в сторонку, – пригласил Миша, беря Эльвиру под руку и уводя ее в угол, подальше от людского потока.

Эльвира не сопротивлялась.

– Передайте вашей сестре, что со мной шутить не стоит, – тихо сказал он, склоняясь к пахнущему хорошими духами уху Эльвиры. – Пусть платит, как договаривались.

– Михаил Леонидович, вам заплатили пять тысяч долларов, – прошипела в ответ Эльвира. – Это очень хорошие деньги за такую легкую и простую работу. Подумайте как следует над всеми обстоятельствами и не докучайте нам больше.

Эльвира направилась к лестнице, но, сделав два шага, обернулась и показала Мише кончик языка.

«Пять тысяч баксов все же лучше, чем ничего», – вздохнул Миша, давая себе зарок никогда больше не ввязываться в подобные авантюры. Определение «авантюра», по его мнению, как нельзя лучше подходило к случившемуся.

История восьмая

Режим ожидания

Полоний ...нам осталось

Найти причину этого эффекта,

Или, верней, дефекта, потому что

Дефектный сей эффект небеспричинен.

Лучше всего начинать прием так – подойти к кабинету, вставить в прорезь ключ, окинуть толпящийся народ взглядом и сказать громко, но в то же время словно про себя:

– Господи! Святили-святили поликлинику, а нечистой силы все равно полный коридор!

И от души так хлопнуть дверью, чтобы всех пробрало.

Потом переодеться и заняться делом – запись какую сделать или еще чего. На худой конец можно кроссворд порешать, кроссворды всегда в столе есть. До того самого момента, пока не просунется в дверь чья-нибудь рожа и не спросит заискивающим голосом:

– Полина Викторовна, к вам можно?

Если Лена еще не пришла, лучше всего ответить:

– Куда вы лезете – разве не видите, что медсестры еще нет?

Если пришла – то строго отвечаешь:

– Подождите минуточку!

И где-то минут через пять нажимаешь на кнопку, чтобы над входом загорелась надпись «Входите».

А как иначе – врача должны уважать и побаиваться, без этого никак. Народ у нас, скажем прямо, – дрянь, не народ, а народишко. Не будут бояться – начнут смеяться. А тогда беда!

Потому что строгому врачу одна цена, а размазне какой-нибудь – совершенно другая. Как себя поставишь, так к тебе и относиться будут. Вон невропатолог Михайлова всем улыбается, вежливая из себя вся... Так у нее контингент просто на шее сидит. Ножками болтает и слезать не хочет.

А у Шиловой не забалуешь, все это знают. Враз на место поставит. Потому как – дисциплина. И первое звено в этой дисциплине – режим ожидания. Пациент должен истомиться за дверью, созреть, как яблочко на дереве, и тогда он будет понимать свое место правильно. А не так, что ему все должны.

С теми, кто считает, что им все должны, – разговор короткий. От дверей да на три буквы, только тихо, чтобы в коридоре слышно не было. Что интересно – жаловаться на четвертый этаж бежит только пятая часть от посланных. Остальные идут туда, куда их послали, и размышляют о своем поведении. Размышляют и делают выводы. Потом приходят, конечно, куда они от своей Полины Викторовны денутся? Глазки в пол, на губах виноватая открытка, в руках – пакет. У самых сознательных конверт.

Если кто думает, что она старается ради того, чтобы стрясти побольше, то очень ошибается. Полина Шилова не из крохоборов и кусочников. Ей просто надо, чтобы ее уважали, считались с ней, а пакеты и конверты – это так показатель. Приятный, надо сказать, показатель. Должны же и у врачей хоть какие-то приятные впечатления от работы оставаться. А то целый день копаешься в лоханках, света белого не видишь.

А мама так мечтала, чтобы ее Полиночка стала врачом! Хорошая специальность, чистая, прибыльная. Ха – чистая! Ха – прибыльная! Лучше бы в Плехановский пошла – сейчас бы как сыр в масле каталась. Эх, жизнь, не повернешь тебя вспять...

У Ленки чего-то глаза прямо с утра на мокром месте. И тушь потекла, точно – ревела.

– Лена, что случилось?

– Ничего, Полина Викторовна.

– Лена, ... твою мать, что случилось?

– Панкрашкина меня сейчас перехватила и сказала, что летний отпуск мне в этом году не положен – в прошлом ходила в июле. А у меня планы...

– Знаю я твои планы – сначала планы, потом «мне бы почиститься, Полина Викторовна»!

– Боря не такой, у нас все серьезно. Мы проверим в Египте свои чувства, а потом поженимся.

– Дура ты набитая! Ладно, не реви... какой там телефон у Панкрашкиной?

– Один сорок пять.

В сорок пять, в сорок пять баба ягодка опять...Ишь ты, ягодка – часа прожить не может, чтобы характер свой поганый не показать. Главная медсестра – фу ты ну ты, ножки гнуты! Корчит из себя царицу, пользуется тем, что главный врач ни хера в поликлинической работе не понимает. Да что он вообще может понимать? Он же из военных. У него в мозгах одна круговая извилина, да и та – след от фуражки. Любят у нас отставников привечать, потому что они главный закон твердо выучили: «Делиться надо». Пока делишься – сидишь на месте, будь ты хоть пеньком. Бог ты мой, под каким же говном приходится работать!

– Ирина Игоревна? Шилова беспокоит. Что вы себе позволяете?.. Я про Рудометкину, что вы с мужем себе позволяете, меня не касается... Ну и что?.. Интересно – заведующая отделением согласна, старшая сестра согласна, я согласна в июне работать без медсестры... Какая интенсивность? Засуньте вы себе эту интенсивность туда, где у вас давно ничего не было!.. Напугала ежа голой задницей!..

– Полина Викторовна, она же теперь меня со свету сживет!

– Подавится! Подожди, я еще с Карповной поговорю. Все, иди умой морду лица и давай начинать – люди ждут!

– Можно, Полина Викторовна?

– Что спрашиваешь? Разве не видишь, что лампочка зажглась? Или у тебя на фоне беременности отслоение сетчатки пошло? Придется тебя госпитализировать.

– Зачем госпитализировать? Что-то с анализами не так, Полина Викторовна?

– С анализами, может, и так, но ты же не видишь ни хрена!

– Вижу...

– Видит она. А чего тогда спрашиваешь «можно»? Лампа загорелась – заходи.

– Да я просто...

– Хватит, Сидорова. Не отнимай у меня драгоценное время. Скидывай свои портки и лезь на трон!

– Вот последний анализ мочи, Полина Викторовна...

– Там еще и биохимия должна быть, Лен, ты посмотри повнимательнее... Что ты там копаешься? Залезай!

– В коридоре мой муж сидит, Полина Викторовна...

– Ну и пусть сидит, мне-то что? Или ты его привела с Леной познакомить? Так, помолчи, не отвлекай... Лен, дай ей направление на УЗИ.

– Что-то не так?

– Все так, не суетись. Лена – померяй живот и взвесь.

Только и знают, что беременеть... Как с ума все посходили. Это уже не бэби-бум, а бэби-помешательство.

– Можешь одеваться. Так что твой муж хотел?

– Поговорить с вами насчет роддома.

– Я, дорогая моя, роддомами не заведую, что со мной о роддомах разговаривать?

Вообще-то можно и о роддомах, только не с тобой, жмотярой. Три месяца наблюдаешься – даже шоколадки не принесла. А еще культурную из себя корчишь – редактором в журнале работаешь.

– Так вы же все знаете...

– Совсем не все. Например, не знаю, когда я помру. Ладно, иди...

– А муж?

– А что муж? Пусть домой тебя везет, заботу проявляет.

– До свидания.

– До свидания.

Век бы тебя не видеть!

– Здравствуйте, Полина Викторовна!

– И тебе не болеть, Гавриловна. Чего пришла?

– Диспансеризация у нас очередная...

– А чего не записалась? Диспансеризацию положено по записи.

– Так сказали – можно без записи. Мне же только подпись.

– Ничего не знаю, кто что сказал. Сказано – по записи, значит по записи. Запись на первом этаже. До свидания.

– Полина Викторовна, я же с семи утра у дверей очередь к вам занимала...

– Лучше бы записалась. Все, иди.

А недовольства-то сколько на роже! Можно подумать! Нет, милая моя, не на такую напала. Шилова – это Шилова! Шилова понимает, что к чему. Сегодня одну примешь без записи, завтра десятерых, а через неделю вы вообще записываться перестанете. Нет уж – фигу вам с машинным маслом!

– Да? Здесь, Татьяна Алексеевна. Передаю... Вас Татьяна Алексеевна спрашивает.

Вяземцева, зам главного по экспертизе, просто так не позвонит. Или жалобу разбирать станет, или по поводу больничного мозги полоскать.

– Доброе утро, Татьяна Алексеевна... Помню, на память я еще не жалуюсь... Да, снова отправила на продление... А что – разве в карте консультация терапевта не рекомендована?.. Я знаю... А если у нее будет выкидыш, то кто будет виноват?.. Нет, я такого греха на душу не возьму... Извините, Татьяна Алексеевна, но у меня народу полон коридор! Объяснительную я вам напишу, не забуду!

Вон у соседей зам по экспертизе – нормальная баба. Толковая, душевная, с понятием. С любым вопросом подойти можно, любое дело решить. А наша что – только и знает что поучать всех да молиться. И чуть что – сразу объяснительную требует, можно подумать, что ей на туалетную бумагу зарплаты не хватает. Бумажная душонка!

– К вам можно?

– Молодой человек, вы случайно кабинетом не ошиблись, а? Я вообще-то гинеколог.

– Я в курсе. Вот, Полина Викторовна, жена просила вам передать...

– Спасибо. А кто ваша жена?

– Галкина Дарья, вот ее больничный. Она с утра собралась к вам, да что-то голова закружилась, вот и пришлось дома остаться...

– И правильно! Чего тут ходить? Только инфекцию цеплять. Я ей продлю до десятого, а там посмотрим.

– Спасибо, Полина Викторовна.

– Вы когда в следующий раз придете – в очереди не сидите. Как выйдет кто – заходите и молча давайте больничный.

– Спасибо, буду знать.

– Дашеньке привет передавайте.

– Обязательно передам. До свидания.

– Всех благ!

– Можно, Полина Викторовна?

– Я приглашала?

– Нет.

– Так закройте дверь и ждите приглашения. Лен, это тебе.

– Спасибо, я так люблю «Вдохновение»!

– Галкину благодари. Правильная девка. У нее и мать была такая же – никогда с пустыми руками не ходила.

– А муж у нее красивый...

– Эх, дорогая моя, в мужике не красота главное и не то, о чем ты вечно думаешь.

– А что же тогда?

– Поживешь с мое – поймешь.

– Можно?

– Нужно! Что у вас?

– Я наблюдалась в другой консультации по месту прописки, а сейчас мне уже тяжело ездить через всю Москву...

– Срок?

– Тридцать первая неделя.

– А от меня что вам надо?

– Хочу наблюдаться по месту жительства.

– Идите к главному врачу прикрепляться.

– Я уже была у него. Вот, на карте отметка.

– Давайте карту и приготовьтесь к осмотру.

Финансовый аналитик. Паршивый ты финансовый аналитик, если в обычной поликлинике наблюдаешься. Может, и не аналитик ты вовсе, а секретутка с понтами. Эх, кого только на приеме не увидишь...

– Все, сейчас Лена вас замерит и взвесит, и можете одеваться.

– Как у меня дела, доктор?

– Как положено. В регистратуре выпишите новый больничный, а старый закроете там, где открывали. Так... у вас пиелонефрит?

– Да.

– Консультацию терапевта.

– Я пробовала попасть, но там запись по пять человек в день, и все оккупировано пенсионерками...

– А пенсионерки, что по-вашему, не люди?

– Нет, я к тому – нельзя ли у вас талончик к терапевту получить?

– Талонов к терапевту у нас нет. Есть запись. На первом этаже возле регистратуры.

– Но я так и до родов не попаду к терапевту...

– Не мои проблемы. До свидания.

– А почему вы разговариваете в таком тоне?

– А почему вы скандалите? Вас, наверное, из одной поликлиники в другую выпихнули как скандалистку, а вы мне тут песни поете – ах, мне ездить далеко!

– Что вы себе позволяете?

– Ничего, кроме того, что входит в мои обязанности – послать вас к терапевту.

– И только?

– Я могу и дальше послать. Хотите?

– Мы встретимся у главврача!!!

– Напугала! Нет, Лен, вот хамка а? Вот из принципа позвоню туда, где она наблюдалась, и узнаю, за что они ее к нам спихнули. Небось довела там всех. Это же надо – так себя вести! И где – на приеме у врача!

Интересно – куда она побежала? К главному или домой? А хоть бы и к главному... что он сделает? Ну прочитает нотацию, ну – премии лишит. Да плевать она хотела на эту крохоборскую премию! Ей народ премию несет, и несет куда больше, чем может выписать администрация!

Администрация! Троица, блин... тупой и еще тупее. Что нужно для того, чтобы стать начальником? Лизать зады тем, кто наверху, лизать усердно, да еще повизгивать от удовольствия. Кто отличится – того повышают. Хоть бы сидели, не рыпались, сознавая свою ущербность, так нет же – поучают, поучают... Сволочи!

– Здравствуйте, доктор!

– У доктора, между прочим, имя есть и отчество! Вот вам бы понравилось, если бы я ответила: «здравствуйте, больная»? Меня, между прочим, Полиной Викторовной зовут! Да не стойте как статуя, проходите! Давайте карту. Сараевская восемнадцать – не мой участок. Вам к Долгополовой, она сегодня во вторую смену!

– Ой, Полина Викторовна, а я столько времени потеряла. А может, вы меня примете? Мне осмотр для устройства на работу.

– Милая моя! Вы, что творится в коридоре, видели? Так что спрашиваете? Если я кого попало буду принимать, то мне жить здесь придется. Да и анализы ваши, если вы их сдавали, к Долгополовой ушли.

– Анализы у меня на руках...

– Вот и несите их своему врачу. Всего хорошего.

– А если...

– Закройте дверь с той стороны и не мешайте работать! Лена, выйди и посмотри – нет ли кого еще из чужих. Если есть – посылай к своим врачам. Шилова вам не дурочка – за всех отдуваться! Слышали?! То-то же!

С ума сойдешь с этим народом. Нервы так и сгорают! До пенсии дотянуть бы... если бог даст...

– Шилова слушает!.. Здравствуйте, Антон Варфоломеевич... Была, нахамила и ушла... Лена свидетель – я ее просто направила к терапевту. У нее пиелонефрит... вот провалиться мне на этом месте, если я хоть одно грубое слово ей сказала! Зато уж она оттянулась по полной – обзывала нас тут всяко-разно... Вы присмотритесь – может, ее к психиатру направить?.. Да нет, говорю же вам – все строго по делу и в корректной форме... Хотите я брошу прием, поднимусь к вам и скажу ей все это в глаза?.. Как скажете, вы тут главный.

Эх, чайку бы сейчас выпить с конфеткой, да тут разве дадут?

– Можно?

– Можно, раз пришла. Ложиться будешь?

– Полина Викторовна, вы же знаете мои обстоятельства...

– А не хрена было выходить за алкаша. Радовалась, небось, нашла, мол, сокровище... Ложиться будешь, в последний раз спрашиваю?

– Не могу я!

– Тогда иди к заведующей, я тебя принимать не буду. Ты завтра дома дуба дашь от эклампсии, а мне за тебя в тюрьму идти? Я не согласна!

– Так заведующая даже разговаривать со мной не станет!

– А что с тобой разговаривать, когда тебя госпитализировать надо. Иди, не мешай работать. Надумаешь ложиться – заходи без очереди. А пока не надумаешь – на глаза мои не показывайся. Ходи к заведующей, ей по должности положено с такими дурами дело иметь!

– Здравствуйте!

– До свидания!

– Не поняла...

– Чего ты не поняла, Истомина? Жаловаться на меня кто ходил – не ты? Так чего же пришла, раз я такая сякая вся из себя плохая?! Кругом, шагом марш! Можешь снова идти жаловаться, только учти, что кроме меня возиться с тобой все равно некому! Небось поняла уже?

– Поняла.

– Громче!

– Поняла, Полина Викторовна.

– Тогда сейчас после того, как от меня выйдешь, прямиком дуй к главному врачу и скажи ему, что ты на меня наговорила, потому что из-за беременности у тебя слегка крыша съехала. Чтобы между нами больше непоняток не было. Договорились?

– Договорились...

– Давай Лене карту и лезь на трон!

Ходят, права качают, жалуются – а как подопрет, прибегают: «Примите, Полина Викторовна!» Приходится идти навстречу, клятву же давала, да... Ой, давно это было, ой давно! Еще Леонид Ильич, царствие ему небесное, жив был. Вспомнить страшно! А сколько планов было! Сколько надежд! Аспирантура, докторантура... Лидка Порываева вон уже который год кафедрой заведует. Конечно, с такими внешними данными, как у Лидки, легко продвигаться. Она и места-то такие выбирала, чтобы у нее в руководителях одни мужики были. Тряхнет сиськами, вильнет задом – и всего сразу добивается. А тут один нос чего стоит. Нос, нос, на семерых рос, да весь Полиночке достался. Раньше все пластическую операцию мечтала сделать, а теперь-то чего уже, людей смешить на старости лет.

– Можно?

– Проходите.

– Меня направил...

– Куда вы прете? Вы что, не видите – я занята?!

– Мы вместе, доктор...

– Закройте дверь!

– Но это моя внучка!

– Ну и что? Я же сказала – закройте дверь! С той стороны!

– Я пришла с ней...

– Все ясно! Нет, вы только посмотрите – взрослую телку по поликлиникам за ручку водит бабушка! Умереть – не встать! Вы что – боитесь отпустить ее в поликлинику? Или она у вас такая шустрая, что по дороге забеременеть может?!

– Я бы попросила...

– Выйдите в коридор и просите сколько влезет – вам подадут! А здесь вам делать нечего...

– Но почему...

– Потому что у меня всего одно кресло. Сразу двоих я смотреть не в состоянии! Вы сами выйдете или вас выставить?

– Как ваша фамилия?!

– Выйдите и прочтите на табличке мою фамилию! Ну народ – ведет свою внучку к доктору и не знает к кому! А вы что стоите? Скидывайте все, что ниже пояса, и в кресло! Бабуля, не надо тут присаживаться, у меня не зал ожидания Казанского вокзала! Это врачебный кабинет! Место, где соблюдается врачебная тайна. Я не могу заниматься вашей внучкой при вас! Может, у нее есть секреты?! И нечего тут симулировать! Плохо с сердцем – так идите к терапевту! Так!!! Вы мне сегодня работать дадите?!!

– Не смейте кричать на бабушку!

– Вам где уже надо быть? В кресле! Так что же вы около своего конвоира прыгаете?! Ничего с ней не случится – она еще всех нас переживет.

– Где ваша заведующая?!

– Справки в регистратуре! У меня не справочное бюро!

– Вам это так не пройдет!

– И вам тоже! Ишь, покраснели обе – чисто помидорки!

– Какое хамство! Пойдем, Светочка...

– Скатертью дорога! Фу-у-у! Вот ведь твари – придут, наорут и уйдут. Спрашивается – зачем приходили, да еще вдвоем?

– Сейчас снова главный позвонит...

– Да пусть звонит сколько ему хочется! Что ты думаешь, Лен, я перед ним на задних лапках танцевать стану? Это на его место очередь, а на моем работать желающих мало. Уволит меня – я найду куда пойти, а вот кого он на мое место найдет? Какую-нибудь приезжую дуру? Так та здесь и дня не высидит – сбежит! Работа-то какая!

– Каторга, Полина Викторовна, а не работа!

– Твоя правда! Я ведь, Леночка, живу полноценной жизнью только тогда, когда в отпуск ухожу или на учебу. А на работе я существую, чтобы вот такие хамки кровь мою пили стаканами! Запри-ка дверь – надо успокоительного принять... Ты будешь?

– Грамм пятьдесят, не больше. А то Панкрашкина если учует...

– Ничего она не учует, твоя Панкрашкина! Она сама стаканами водку хлещет! Просто у нее уже, как у всякой хронической алкоголички, метаболизм перестроился на спирт. Поэтому она стакан выпьет – и ни в одном глазу! Давай, за все хорошее! Ох, как ангел по душе прошел... На вот, печеньицем закуси! Кто это там стучит? Выйду сейчас в коридор – порву на атомы! Ладно, повторим – и за работу! Ох, хорошо! Как выпьешь, так сразу молодеешь... Погоди, не открывай... Все, теперь можно.

– Здравствуйте!

– Здравствуйте. Как дела?

– Ничего, спасибо.

– Покой соблюдаете?

– Да.

– И физический, и половой?

– Да, полный покой.

– Выделения есть?

– Нет.

– Очень хорошо. Лена, выпиши направления на кровь и мочу. Где ваш больничный?

– Полина Викторовна, а смотреть меня вы не будете?

– А зачем?

– Ну мало ли... я не знаю...

– А я знаю! Знаю, когда смотреть, а когда не смотреть! Все, до свидания.

– Странно как-то...

– Да, странно! Странно, когда приходят на прием для того, чтобы поскандалить! Вам что – ругаться не с кем? Вы же вроде как замужем! Идите, я только успокоилась, не доводите меня снова!

– Извините, я не знала, что мой вопрос вызовет такую реакцию!

– А какую реакцию он мог вызвать?! Что я тут, танцевать перед вами должна?! Я вам дала направления, продлила больничный, расспросила, как и что, чего вы еще хотите? Или для вас день прошел зря, если у вас там никто не пошерудил?!

– Что значит «пошерудил»? Я пришла к врачу не для того, чтобы мне там, как вы выражаетесь, «пошерудили»! Я пришла на прием!

– Не надо так волноваться, а то родите прямо в коридоре. Успокойтесь, пожалуйста, присядьте. Лен, дай ей водички... Запишитесь к невропатологу, у нас хорошая невропатолог, она вам что-нибудь успокоительное выпишет, безвредное. Глазки высохли? Молодец. Можешь идти...

Как же надоедает вот так со всеми сюсюкать. Сопли им вытирать, водой отпаивать, успокаивающие беседы проводить. Можно подумать, что ей за это доплачивают! Доплатят тут, жди. Галька Фердычная права – в стационаре куда легче работать. Но там оперировать надо, а оперировать она не может – тромбофлебит. Гальке-то что, кардиологу, у нее самая крупная операция – кардиограмму снять.

– Можно, доктор?

– Если лечиться пришли, то можно, а если скандалить, то нельзя. Лучше к рентгенологу идите скандалить.

– Почему?

– Она глухая, ничего почти не слышит, не расстроится. А мне уже сегодня все нервы вымотали.

– Меня к вам хирург направил.

– С чем?

– Боли в правом боку.

– Давно?

– Месяца три уже. Хирург посмотрел и сказал к вам обратиться.

– Давайте посмотрим.

– Ой, больно!

– Что вы дергаетесь? Ну что вы дергаетесь? Можно подумать, что я вам туда незнамо что сую, а не два пальца!

– Больно, как напильником...

– И часто вы туда себе напильник суете?!

– Никогда...

– Тогда что пургу гоните? Колит у вас. Идите к терапевту.

– А точно колит?

– Стопудово!

– А на анализы или ультразвук вы меня не пошлете?

– Как вас там?.. Рахманова, я вам русским языком объяснила – у вас колит. Колитами занимается терапевт. Вот терапевт вам и даст все направления. Вопросы есть?.. Терпеть не могу таких вот, Лен! Ушла – даже «до свидания» не сказала, не говоря уже о «спасибо». И это Европа, двадцать первый век! Ё...ться можно!

– Мы не Европа, Полина Викторовна, мы – Азия.

– Ты на Азию почем зря не греши, Азия – она разная! Вот китаяночка эта, которая ко мне скоблиться бегает – очень приличная дама. Вежливая, опрятная, благодарная. А возьми эту хабалку Каримову со Второго Минерального проезда, так та, конечно, совершенно бескультурная женщина. Помнишь, как она визжала на всю поликлинику, когда я поинтересовалась – подмылась она перед приходом или нет? Теперь к Байрамкулиевой ходит, к землячке своей. И слава богу, баба с возу – кобыле легче. Ой, совсем замоталась – забыла на кнопку нажать!

А вот пока на кнопку не нажала – ни одна сволочь в кабинет не сунулась. Приучились к дисциплине, молодцы.

– Здравствуйте, Полина Викторовна! Здравствуйте, Леночка!

– Здравствуйте, Мариночка. Что у вас случилось?

– Ничего не случилось, слава богу, просто больничный на две недели нужен, к матери в Липецк съездить...

– Нужен – так будет. Как сама-то?

– Нормально, работаю, пока не сократили. Спасибо, Полина Викторовна.

– И вам спасибо, Мариночка. Счастливо съездить, маму проведать... Вот тебе, Лен, пример нормального человека, оставляющего после себя приятное впечатление. Ты не улыбайся, я же не деньги имею в виду, а чувства. Я же – человек-зеркало. Как люди со мной, так и я с ними. Проходите, не топчитесь на пороге. Здороваться будем?

– Здравствуйте.

– Здравствуйте. Что-то лицо мне ваше незнакомо... Вы точно «моя»?

– Ваша, вот моя карта.

– Так... рассказывайте, что у вас случилось.

– Мне кажется, что я беременна. Тест положительный.

– Тест положительный, надо же! Поменьше верьте этим тестам! Они совершенно неинформативны! Задержка большая?

– Неделя.

– Да вы что – смеетесь?! Неделя задержки, и вы сразу решили, что беременны! Ах, да – у вас тест был положительный. Лена, ты что-нибудь понимаешь? Вот и я не понимаю! Приготовьтесь к осмотру, пожалуйста... не дергайтесь, а то так и с кресла можно свалиться... Я понимаю, что больно, но ничего поделать не могу... Матка не увеличена, ждите – скоро начнется менструация.

– А почему тогда из грудей есть выделения?

– Давайте посмотрим... ну и где здесь выделения? Я не вижу. Так, обе молочные железы у вас мягкие, без уплотнений. Одевайтесь.

– Так я точно не беременна?

– Скажите, пожалуйста, а вы у психиатра часом не наблюдаетесь? На учете не состоите?

– Нет, не состою.

– Это правда?

– А зачем мне врать?

– И таблеточками не увлекаетесь?

– Нет, не увлекаюсь.

– Транквилизаторами там, антидепрессантами?

– Я не пойму – к чему вы клоните?

– А я не пойму – почему вы решили, что вы беременны, вот и уточняю ваш психический статус! Может, вам к психиатру надо.

– Это вам нужно к психиатру, и поскорее! До свидания!

– Нет, ну вы посмотрите... Лен, что это было?

– Не обращайте внимания, Полина Викторовна. Вы ее раскусили, вот она со зла вам нахамила. Не сердись на больного человека.

– А ты тоже думаешь, что она того?

– Естественно! Поведение-то какое.

– Что творится... Полнолуние вроде не скоро, а на прием одни шизоиды приходят!

– Да! Да, Антон Варфоломеевич... Передаю.

– Слушаю вас, Антон Варфоломеевич... Это не со мной у вас вечные проблемы, а с контингентом, давайте не будем путать... Что значит «передергивать»? Антон Варфоломеевич, это они у вас такие шелковые уси-пуси, а у меня здесь – мегеры и фурии... Давайте не только передергивать не будем, но и преувеличивать! Я ее до сердечного приступа не доводила! Вам вообще знакомо такое понятие, как врачебная тайна?.. Вот если знакомо, то ответьте, пожалуйста, могу ли я заниматься одной пациенткой в присутствии другой?.. Именно это я и пыталась объяснить!.. Ну откуда мне знать, Антон Варфоломеевич? Вера Федоровна старуху госпитализирует, вот вы у нее и спрашивайте! Я вообще в кардиологии плохо разбираюсь... Знаете, Антон Варфоломеевич, если я вас не устраиваю, то вы так, пожалуйста, и скажите! Через пять минут мое заявление будет лежать у вас на столе. А вот этих намеков не надо. Я, между прочим, пришла в эту поликлинику на пятнадцать лет раньше вас! И уйду позже вас!.. Да, я такая! Я никому не позволю себя унижать. У вас есть два заместителя – вот об них ноги и вытирайте, а Шилову оставьте в покое!.. Хорошо, я поднимусь к вам после приема!.. Не забуду, у меня прекрасная память. Имейте в виду, что я помню все!

– Ну вы круты, Полина Викторовна! Главного врача так...

– Учись, пока я жива. А то пугать вздумал! Я уйду, вынудит – я уйду и пойду прямиком куда надо. Расскажу там, как у нас в подвале плитку под мрамор клали, расскажу, как Панкрашкина списания проводит, расскажу, как Вяземцева пачками медицинские книжки штампует... Они у меня всей компашкой на скамье подсудимых окажутся! Видите ли, когда главный врач говорит, я должна слушать! Пусть тебя твои лизоблюды слушают. Лена, запри-ка дверь!

– Может, не стоит, Полина Викторовна? Вам же еще к главному идти.

– До той поры все выветрится – я же один глоточек. Ты будешь?

– Нет-нет, спасибо.

– Некомпанейская ты баба, Ленусик. Ну ладно. За тебя, чтобы у тебя все сладилось!

– Спасибо, Полина Викторовна.

– Хорошо пошло, грех не повторить... Вот теперь можно нервничать дальше. Открывай!

– Полиночка Викторовна, найдете свободную минутку?

– Для тебя всегда! Ну и куда вы претесь? Ну и что – лампочка! Вы разве не видите, что ко мне коллега пришла на консилиум? Ждите в коридоре! Завидую я тебе, Нина, что ты с анализами работаешь, а не с людьми!

– Ну, у нас тоже каждое утро скандал. Вчера вот один ветеран в другого баночку с анализом мочи кинул.

– Попал?

– Попал. Крику было.

– Ладно, хрен с ними со всеми. Рассказывай, зачем пришла.

– Ну за этим... за чем всегда.

– Катя, а ты не хочешь спиральку поставить? Сколько можно скоблиться?

– Надо, наверное.

– Подумай, подумай. А насчет этого – давай во вторник утром.

– Спасибо. Ну, я побежала.

– Никогда по поликлинике не бегай! Ходи шагом, тогда уважать будут... Что ты смеешься, Лен?

– Какая у Катьки фамилия подходящая.

– Залетина? Да – это ты точно подметила, залетает она часто. И вот же – сама с медицинским образованием, а верит во всякую ересь! Таблетки принципиально не пьет, насчет спиральки ей кто-то сказал, что она мешает, вот и бегает ко мне.

– Теперь можно зайти?

– Теперь – можно. Так-так, это не вас мы недавно госпитализировали?

– Я вчера выписалась.

– Так быстро?

– Они меня три дня продержали и сказали, что нет никакой внематочной беременности, только воспаление.

– Ну и радуйтесь, а ко мне зачем пришли?

– Воспаление лечить.

– Ну что ж – давайте выписку... вот у вас здесь написаны рекомендации, больничный вам не нужен, препараты можно купить без рецепта... зачем вы ко мне пришли? Чтобы я вам рекомендации озвучила? Если вам делать нечего, то не думайте, что все так живут.

– А контроль лечения?

– Так полечитесь сначала, а потом уже приходите на контроль. Что вы сегодня приперлись? Или это такой немой укор в мой адрес – зря, мол, госпитализировала?

– Нет, почему же...

– Тогда ступайте в аптеку за лекарствами. Всего хорошего...

– До свидания.

– Я тебе, Лен, так скажу – при деле должны быть все, и мужики, и бабы. Если баба не работает, она должна заниматься домом. А у этой что – работы нет, детей нет, а вот домработница, я уверена, есть. Вот она, бедняжка, и не знает, чем себя занять. Так, кто у нас там следующий?

– Здравствуйте.

– Здравствуйте. Много там за вами народу?

– Четверо.

– Как в мавзолей, честное слово. Давайте карту. Как самочувствие?

– Нормальное, тошнить перестало.

– Лен, обмерь, завесь и дай направления на кровь и мочу. Про покой помните?

– Помню.

– Рожать где собираетесь?

– Не решили пока.

– Пора бы определяться, а то попадете в наш районный гадюшник...

– Не хотелось бы.

– Вот и я о том же. И учтите, что не обязательно платить официально бешеные тысячи за то, что неофициально можно получить гораздо дешевле. Вы подумайте, посоветуйтесь с мужем, прикиньте ваши возможности, а в следующий раз можно будет подобрать вам достойный вариант.

– Спасибо, Полина Викторовна. А можно я вместе с мужем приду?

– Можно. Всего хорошего.

– До свидания.

В конечном счете выйдет то на то, если не больше, но поначалу всем кажется, что выгоднее договориться неофициально. Озвучивается же не вся сумма, а только «вступительный» взнос, включающий в себя и процент посреднику. А дальше, когда коготок уже прочно увяз, начинается дойка. Неонатолгу дай, анестезиолога поблагодари, сестрам ежедневно отстегни, врачу в послеродовом дай... Как говорила покойная бабушка, царствие ей небесное: «Всем давать – устанешь штаны скидавать». А еще говорится: «Скупой платит дважды». Ладно, наше дело не рожать, а немножечко заработать...

– Можно?

– Если вы опять по поводу вашей эрозии – то нельзя!

– Почему?

– Потому что с таким недоверием, как у вас, лучше прижигать ее в другом месте. В каком-нибудь платном центре, где вам не только эрозию прижгут, но и танец живота перед вами танцевать будут.

– А если я не хочу в платном центре? Если я хочу у вас?

– Тогда меняйте свое отношение! И для начала поговорите с заведующей.

– А с вами, значит, нельзя?

– Значит так. И не мешало бы еще у онколога проконсультироваться. Вы так запустили процесс, что он мог и того...

– Что, вы действительно так считаете?

– Дорогая моя, я же русским языком вам сказала – поговорите с заведующей. Ну и для онколога время найдите, чтобы потом не было поздно.

– А заведующая сейчас принимает?

– Принимает.

– Я все понимаю, Лен, – каждый заботится о своем здоровье в меру своих умственных способностей. Но эта язва меня просто достала. А почему так, а почему эдак, а каков прогноз, а что именно я планирую делать. а какова вероятность... Так во все вникает, что можно подумать – силиконовые сиськи пришла делать, а не эрозию прижигать. Нет, раньше без Интернета было куда лучше. Каждый знал то, что ему полагалось. Весь этот поток информации пагубно влияет на неокрепшие умы, а у нас ведь почти все умы неокрепшие. Начитаются всякой белиберды – и давай нас учить. Смешно!

– Девочки, посмотрите пожалуйста, нет ли у вас анализов Марченко. А то мы к Байрамкулиевой пришли...

– Нет у нас чужих анализов.

– Но вы же даже не смотрели.

– Я их только что перебирала, и никакой Харченко там не было!

– Марченко...

– И Марченко тоже. Вот, еще одна сопровождающая. «Мы пришли», ура, ура, ура! Можно подумать, что без тебя твоя дочка или невестка дорогу в поликлинику бы не нашла! Ой, мать... Да проходите же, не топчитесь на пороге! Что у вас?

– В санаторий я собралась...

– Санаторно-курортные карты оформляются по записи!

– Но мне уезжать скоро...

– Санаторно-курортные карты оформляются по записи!

– Я уже всех прошла...

– Санаторно! Курортные! Карты! Оформляются! По! Записи!

– Почему вы кричите?

– Потому что вы плохо слышите!

– Я хорошо слышу!

– Тогда в чем дело?

– Мне же всего два слова написать...

– Это вам так кажется! Два слова! Прежде чем я напишу эти самые «два слова», мне придется изучить данные вашего обследования, собрать ананмнез, осмотреть вас. На все нужно время.

– А если вот так?

– Уберите ваши деньги и идите вон! Взятку она мне придумала дать! Как не стыдно! Нельзя всех мерить на свой гнилой аршин!

– Извините...

– Думать надо сначала, потом делать! Тогда и извиняться не придется! Идите, записывайтесь и приходите по записи. И всем расскажите, что доктор Шилова подачек не берет!.. Ну, Лен, это не наглость, это супернаглость! Предложить мне пятьдесят рублей! Ладно бы еще... ну – двести, но пятьдесят! На, доктор, купи себе два батона! И еще с таким видом, будто она нас озолотила. Хрен тебе, а не санаторно-курортная карта!

– Она сейчас к Байрамкулиевой пойдет. Та всех жалеет...

– Потому что работает без году неделя, вот и жалеет! Я, знаешь, когда пришла сюда, тоже всех жалела. А потом – как отрезало. Атрофировалась моя жалелка. Я теперь только себя жалею и больше никого... Шилова слушает!.. Тамара Ивановна, вы что, с ума сошли? Или перегрелись у себя в регистратуре?! Чего это ради я должна спускаться и искать чью-то карту?.. Ах, это был риторический вопрос? Ясно... Ну, я вам скажу без риторики – идите в жопу со своей Комаровой!.. В жо-пу! У вас еще и слух плохой? Ой, Леночка, там опять бабка Комарова приперлась. За что мне такое наказание? Или скандалов сегодня мало было?

– Ни мало, ни много – как обычно.

– Я те дам «как обычно»! Как обычно у меня тишь, гладь и полное спокойствие. Ну, а когда идиотки набегут – шум да гам, как же иначе? Нет, ну как же меня достала эта Комарова! Я ей уже сто... нет – тысячу раз объясняла, что опущение влагалища амбулаторно не лечится! Так нет же – ходит и ходит! И каждый раз прямо от меня на четвертый этаж бежит! Главный уже от нее прятаться начал, а мне куда спрятаться? То-то же! Запри-ка дверь, надо подготовиться к приему любимой больной... Будешь?

– Самую капельку.

– На два пальца, значит... За счастливое окончание сегодняшнего приема!

– Это точно, Полина Викторовна.

– М-м-м! Повторять не будем, мы на работе! Можешь открывать. Вяземцева все интересуется: «А чего это вы так часто дверь свою запираете?» А я ей отвечаю – чтобы никто не мешал документацию в порядок приводить.

– А она чего?

– Змея она – вот чего. Гадюка подколодная. Ну что вы глаза таращите – это я не вам. Как я могу незнакомого человека гадюкой обозвать? Проходите и выкладывайте свои жалобы.

– Я обследуюсь по поводу анемии. Терапевт направила к вам.

– Давайте карту... У Головановой наблюдаетесь, значит.

– Да.

– Не повезло вам, Ольга Геннадьевна.

– Почему?

– Да потому что ваша Голованова тупа как пробка! Она рак прямой кишки в четвертой стадии диагностирует как радикулит, больным с язвой выписывает аспирин, а пневмонию путает с панкреатитом!

– А на меня она произвела хорошее впечатление.

– Это на первый взгляд! Мой вам совет – найдите себе другого врача, а то неровен час...

– Другой врач меня не примет, ведь наш участковый Голованова. Прямо поверить не могу.

– Когда поверите – будет поздно. Подумайте над тем, что я вам сказала. В конце концов, на Головановой белый свет клином не сошелся. Есть куча платных центров, есть больницы, в конце концов. А с моей стороны жалобы есть? Кровянистые выделения, боли, обильные месячные?

– Нет, все нормально.

– Месячные регулярные?

– Да.

– Аборты были?

– Не было.

– Садитесь в кресло, я вас посмотрю... Да не смотрите вы так – неужели одноразовой простыни никогда не видели? Нам, знаете ли, на каждую пациентку по простыне не выдают!

– Я понимаю, но тут пятна...

– Ну принесли бы с собой полотенце или простыню, если так брезгуете. Будем делать осмотр.

– Давайте лучше в другой раз.

– Дело хозяйское.

– До свидания.

– Всех благ! Я, Лен, человек незлопамятный, но этой сучке Головановой никогда не прощу! Захочу – не сумею. На собрании, во всеуслышание заявить, что моя квалификация вызывает сомнения – как так можно?! Я же лично ей ничего плохого не делала... Вот, пусть теперь получает! Нечего мою репутацию пачкать! Что, разве не справедливо?

– Справедливо, Полина Викторовна.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, если не шутите. Анализы сдавали?

– Нет, собиралась вчера сдать, чтобы свежие были, но проспала.

– Тогда – до свидания. Без анализов смотреть не буду. Может, у вас почки отказали? Может – гемоглобин упал?

– Я завтра же сдам.

– Очень хорошо – тогда послезавтра и приходите.

– Но Полина Викторовна...

– Никаких «но»! Я уже не помню, сколько лет Полина Викторовна, и что с того? Помните принцип: «Утром – деньги, вечером – стулья»? Анализы назначаются не для того, чтобы ими пренебрегали! Все! Идите домой, не мешайте мне работать! Вас много, а Полина Викторовна одна!

История девятая

Галактика галоперидола

Гамлет:

Мне кажется? Нет, есть. Я не хочу

Того, что кажется

Если к сорока пяти годам осознать, что жизнь не удалась и что-либо в ней менять уже поздно – можно сойти с ума.

Сходить с ума непросто, это довольно сложный и крайне непредсказуемый процесс. Как говорил профессор Лычкин: «Можно стать чудаком, а можно и мудаком, это уж как фишка ляжет».

Врачу-психиатру сходить с ума нельзя. Это банально, и, если хотите, даже неприлично. Ничто так не подрывает веру в логичность бытия, как честные чиновники и свихнувшиеся психиатры.

Человек недалекий и примитивно мыслящий, глядя на Марата, мог бы назвать его везунчиком. Судите сами. Симпатичный? Симпатичный. Обеспеченный? Ну, вроде как да – есть не только зарплата, но и приварок к ней. С жилплощадью? С жилплощадью, да с какой – прекрасная двухкомнатная квартира в самом центре Тьмутаракани, напротив памятника Ленину. Машина есть? Есть – «Ниссан Примера», 2003 года выпуска. Жены нет? Нет, но зато есть постоянная любовница Карина и ее «полевая» заместительница – медсестра Яна. Короче – устроился мужик во всех смыслах, такому только позавидовать можно.

А если вникнуть? Прозреть, так сказать, истинную суть.

Внешние данные хороши там, где из них можно извлечь какую-то пользу. В психоневрологическом диспансере всем глубоко плевать – красив доктор Маликов или уродлив. Другое дело – насколько либерально он относится к своим пациентам.

Зарплата? Ну какая зарплата может быть у обычного врача? Нет, не такая уж она и мизерная нынче, но и не запредельно головокружительная. Приварок же хиреет с каждым годом – скоро, того и гляди, его совсем не станет. Короче говоря – лишнюю банку пива можно себе позволить, а вот насчет лишней пары приличных джинсов уже призадумаешься.

Двухкомнатная квартира в центре города безусловно хороша. Светлая, просторная, соседи приличные. Но между центром Тьмутаракани и центром Москвы, где в Рахмановском переулке вырос Марат, огромная разница. Вообще-то у городка, расположенного близ Москвы, было другое имя, но Марат его иначе как «Тьмутаракнью» не называл. Как про себя, так и вслух.

Про машину и говорить нечего. Определение «трахнутый в задницу рыдван» подходило к ней как нельзя лучше, и даже насчет задницы не преувеличение – «Газель» на МКАДе въехала.

Каринка неплоха в постели, но по жизни – просто дура. Ограниченная, вздорная и манерная. С такой в приличном обществе и показываться страшно. Готовит, правда, вкусно и с фантазией, этого у нее не отнять. Но то, как она заглядывает в глаза, выпрашивая похвалу, отбивает аппетит начисто. Еще два плюса – очень чистоплотная и живет одна, сама себе хозяйка. Про Янку и говорить нечего – кукла, для забавы и ничего больше. К тому же совершенно не следит за собой – зимой «наградила» триппером. Такая уж она, Янка, безотказная и безалаберная. Иногда так посмотришь и скажешь: лучше бы жена была нормальная. Потом вспомнишь две свои ходки под марш Мендельсона (разумеется – под свадебный, под похоронный дважды не сходишь), вздрогнешь и призадумаешься: а бывают ли они – нормальные жены?

Ну а если о перспективах задуматься, то тут вообще – «голый вассер», как говорил дедушка Арнольд. Какие, нахрен, могут быть перспективы у сорокапятилетнего неудачника? Сделать головокружительную карьеру? Разбогатеть? Стать отцом большого и дружного семейства? Прославиться? «Ай, не смешите меня!» (Еще одно выражение дедушки Арнольда.) Если трезво оценивать шансы, то мечтать можно только об одном – подохнуть скоропостижно, в одночасье, чтобы не лежать и не гнить заживо в ожидании смерти. Одинокие и небогатые люди не могут позволить себе подобной роскоши.

– ...Ты не представляешь, как повезло Дашке – Пока сох лак на ногтях, Карина начала рассказывать о новом кадре своей подруги. – Она говорит, что Кирилл самый чудесный на свете – добрый, сильный, нежный и очень остроумный. Настоящий принц из мечты. Дашка говорит, что о их любви можно написать книгу...

– Сопливый сентиментальный роман в розовой обложке...

– Ты злой! А знаешь как они познакомились? Как в кино – однажды, когда Дашка возвращалась с работы, к ней пристали трое небритых гастарбайтеров. Схватили за руки, прижали к стене и стали издеваться. Не исключено, что хотели изнасиловать...

– Вот уж счастья подвалило девке! То никого, то сразу трое!

– Ты не просто злой, ты гадкий. Тебя никогда не насиловали в темной вонючей подворотне, и ты не понимаешь, как это ужасно! Потом они потащили бедную Дашу в какой-то подвал. Она уже приготовилась расстаться с жизнью...

– ...невинностью и новеньким мобильным телефоном...

– ...но тут появился Он! Мгновенно оценил ситуацию и бросился на помощь! Расшвырял всех в стороны, они так и не встали, и предложил Дашке проводить ее до дома. Так получилось, что он остался на ночь...

– Он не выходил от Дашки на пять минут? Ну, типа машину переставить или сигарет купить?

– Не знаю, а почему ты спрашиваешь?

– Надо же ему было расплатиться с тремя гастарбайтерами! Подобную публику обычно авансами не балуют.

– Какой же ты все-таки! – Карина надула губки. – Я уже пожалела, что начала тебе рассказывать... А если даже все это и было подстроено, то что с того? Может, он так влюбился, что потерял голову и не придумал лучшего повода для знакомства? Вы же, мужики, все такие предсказуемые.

– Твоя Дашка не из тех, в кого влюбляются с первого взгляда. – Марату приходилось несколько раз видеть эту костлявую нескладеху с вечной россыпью прыщей на лбу. – И насколько я понимаю, для того, чтобы познакомиться с ней, прекрасному принцу достаточно только свистнуть, проходя мимо...

– Не смей так говорить о моей лучшей подруге!

– Я же не ей в глаза это говорю, – пожал плечами Марат. – Дальше слушать будешь?

– Буду, если ты не станешь говорить гадости.

– Правду нельзя называть гадостью. Так вот, ради Дашки как таковой нет смысла устраивать подобный спектакль, но вот ради администратора ювелирного магазина – очень даже есть.

– Ты хочешь сказать, что...

– Этот хмырь сделает из Дашки воровку или же просто подставит ее.

– Ты говоришь невозможные вещи! – Чтобы не смазать лак, Карине пришлось прижать к вискам не пальцы, а запястья. – Но все так похоже на правду. Надо ее предупредить!

– Не советую. Она все равно не поверит. Решит, что ты из зависти хочет разбить ее счастье.

– Верно – не поверит. – Для того чтобы согласиться, Карине потребовалось подумать не меньше минуты. – Но что же делать? Нельзя же сидеть сложа руки?

– Можно заключить пари, – предложил Марат. – Я, например, уверен, что он сделает Дашку своей сообщницей...

– А я думаю, что он использует ее втемную, – сразу же подхватила Карина, обожавшая всяческие пари. – На что спорим?

– На желание. По рукам!

– По рукам! – Вместо руки Марату был протянут бархатный локоток. – Только предупреждаю – никакого анального секса!

В этом вся Карина. Вбила себе в голову, что все мужчины мечтают о анальном сексе, и как минимум раз в месяц дает понять, что она не относится к любительницам подобных забав. Однажды Марат не выдержал и попросил напомнить ему, когда он принуждал Карину к анальному сексу или хотя бы делал соответствующие намеки. «Какая разница? – фыркнула Карина. – Ты мечтаешь об этом неосознанно и подсознательно». Тоже мне, фрейдистка нашлась, курица безмозглая. Скажи мне, Марат Тимурович, кто твоя любовница, и я скажу тебе, кто ты.

А как все начиналось! Какие радужные перспективы открывала перед ним жизнь! Марат учился во Втором меде тогда, когда медицинское поприще считалось чуть ли не вторым по престижности после дипломатического. Ну уж третьим – наверняка! Благие времена... Кто ж мог знать, что очень скоро все изменится? Перестройка и ускорение, эти неуклюжие попытки реанимировать агонизирующий совок, которые поначалу принимались за чистую монету, только усиливали веру в светлое будущее.

Марат, как и подобало человеку, в котором татарская кровь смешалась с еврейской, умел не только превосходно строить планы, но и методично, как модно выражаться нынче, претворять их в жизнь.

Марат знал главный секрет успеха: если хочешь достичь многого, то иди своим собственным путем, а не топай по жизни в потной толпе страждущих. При выборе специальности он отверг все «хлебные» оперирующие специальности – от офтальмологии до гинекологии – и нацелился на психиатрию. Почему именно на нее? Да потому что в перестройку карательная советская психиатрия стала излюбленной мишенью для нападок, и нетрудно было предположить, что очень скоро в этой системе начнется реорганизация, то есть – масштабные кадровые перестановки. «Карателей» начнут менять на «демократов», а где их взять? Не из Швейцарии же выписывать, да не поехали бы швейцарские врачи работать в Советский Союз. Значит, выход один – продвигать молодые кадры, пестовать юную поросль.

Перспективы вырисовывались такие, что просто дух захватывало. Так, чего доброго, и в тридцать совсем с небольшим можно доктором в квадрате стать, то есть не простым доктором, а доктором медицинских наук. Ну, а к сорока – и «членом в квадрате», членом-корреспондентом Академии наук. Ух здорово!

Марату даже дверная табличка его кабинета снилась, золотая, с витиеватой гравировкой, «Маликов Марат Тимурович, член-корреспондент... и прочая, и прочая, и прочая». Здоровенная такая табличка, чуть ли не в полдвери. Неизвестно, что бы сказал дедушка Фрейд о молодом человеке, которому вместо нагих юных дев снятся дверные таблички, но вот дедушка Арнольд, заслуженный и ни разу не судимый торговый работник, явно одобрил бы ход мыслей внука. Увы, к моменту Маратова поступления в институт дедушка Арнольд уже три года отдыхал от трудов праведных на киевском Куреневском кладбище.

На кафедре психиатрии Марат без труда очаровал преподавателей и даже, выбрал себе покровителя – ассистента Андреева, не очень молодого, но перспективного, находившегося на «стартовой позиции». Чтобы продвинуться в науке, в нее для начала нужно войти, для чего полезно пристроиться в фарватер к пробивному человеку. Сам Андреев, конечно же думал, что это он обратил внимание на трудолюбивого и любознательного студента Маликова.

Расчет Марата был верным – Андреев локомотивом попер вперед и в девяносто третьем уже сидел в кресле заведующего кафедрой. Правда, Марату до этого уже не было никакого дела – он к тому времени ушел из медицины, и, как казалось (о sancta simplicitas![20]), ушел навсегда. Торговля представлялась куда более прибыльным и перспективным занятием. Родители качали головами, но возражать не решались – Марат давно приучил их к тому, что он все делает правильно, потому как знает, что делает. Уж лучше бы возражали...

Прибыльное и перспективное дело оказалось очень хлопотным. Досаждала не столько крыша, сколько борзые конкуренты. На рынках стояли сотни палаток, торгующих кожаными вещами, и каждый из владельцев мечтал «подняться» и подмять под себя весь рынок. Как в прямом, так и в переносном смысле. Марат, не любивший мелочиться, плюнул на кожу и попробовал влезть в куда более прибыльный табачный импорт, благо необходимые знакомства у него имелись.

В пятницу, тринадцатого октября, отец с матерью решили с утра пораньше проехаться на рынок за провизией. Отцовский «Москвич» (кто-то помнит сейчас эту кару небесную, производившуюся Автомобильным заводом имени Ленинского комсомола?) никак не желал заводиться, и Марат, не выезжавший по делам раньше часу дня, дал отцу ключи от своего «мерина».

«Мерин» взорвался на выезде из двора – «отсроченный» таймер. Вечером на мобильный Марата позвонил вежливый дядечка, посочувствовал горю и посоветовал сразу и навсегда забыть о сигаретном бизнесе. Против бытового курения дядечка ничего против не имел, поэтому, прикидывая что и как, Марат скурил за ночь две пачки «Кэмела», а утром оповестил всех, кому было положено знать, о своем выходе из дела и добровольном (а как же еще!) отказе от вложенных в это дело сумм. Суммы были весьма впечатляющими, но жизнь стоила дороже.

Сразу в медицину не вернулся – попробовал себя в торговле недвижимостью, в результате пришлось переезжать из Рахмановского переулка в Кузьминки. Тут уж понял, что бизнес – это, как говорится, «не его», и вернулся в объятия Гиппократа. Начал работать по «смежной» специальности – выводить на дому из запоя алкашей. Что-то зарабатывал, показалось, что встал на ноги, даже жениться захотелось... Потом конкуренция обвалила заработки, вдобавок несколько нестандартных ситуаций на вызовах полностью отбили охоту к «частной наркологической практике». Марат вернулся в психиатрию. Заодно и развелся с первой женой-украинкой, которую имел неосторожность прописать в своей убогой хрущевской трешке. В результате размена квартиры оказался в Тьмутаракани – тогда еще надеялся, что временно. Хорошо, что вторую жену прописывать не пришлось, а то бы жил сейчас где-нибудь на окраине Владимирской или Калужской области.

Жизнь, богатая многочисленными перспективами, при всех своих недостатках хороша хотя бы тем, что в ней нет места скуке. Постоянно строишь планы, загадываешь, надеешься, предвкушаешь, обламываешься (какая же ложка меда бывает без бочки дегтя?), радуешься, немного хвастаешься своими достижениями или умеренно, самую чуточку, жалуешься на невезение. А от размеренного рутинного уклада веет какой-то безысходностью.

Чтобы не спиться со скуки, Марат придумал себе развлечение, можно сказать – хобби. Интересное, увлекательное и совершенно ни к чему не обязывающее. Короче говоря: «Играй, пока не надоело, а потом забудь».

Собственно говоря, развлечение и придумывать не пришлось – оно валялось под ногами, только нагнись да подними. Психиатр, как известно, имеет дело с психически больными субъектами, в просторечии – с психами. Среди них попадаются весьма любопытные субъекты. Любопытные не столько по причине каких-то своих способностей, сколько по природе своего сдвига и вариантов его проявления. С такими людьми можно не только интересно общаться, с ними можно вступить в некое подобие поединка. Подталкивать к совершению забавных безрассудств или неких, запланированных тобою поступков, провоцировать, наслаждаясь бурей выплескивающихся эмоций, а то и принудить к самоликвидации. Ничего личного, детка, жизнь это всего лишь игра! Кто-то выигрывает, кто-то проигрывает, но все при деле.

Марат прекрасно понимал, что его хобби, его неведомая миру игра есть не что иное, как сублимация, впервые описанная все тем же Фрейдом, дедушкой современной психиатрии и современных психиатров. Не сумев достичь каких-то значимых целей, большой власти и больших денег, он удовольствовался властью над своими пациентами. Это был банальный защитный механизм, не позволявший самому Марату слететь с катушек. Полностью обоснованное с научной точки зрения средство профилактики – о каких угрызениях совести здесь вообще может идти речь? Разве волк, уплетая зайца, терзается угрызениями совести? Конечно же нет, потому что он следует зову природы.

Для того чтобы игра приносила удовольствие (а ничего, кроме удовольствия, Марат не ждал), ее следовало вести с интересным противником. Противника можно было назвать и партнером, суть от этого не менялась, главное в том, чтобы личность была подходящая – думающая, богатая эмоциями, импульсивная, склонная к рефлексии. Такие пациенты, как, например, идейный коммунист Иван Константинович, считавший себя ни много ни мало реинкарнацией самого Карла Маркса, или же дебил Миша, не способный ни на что, кроме онанизма, для Игры не годились. Кстати, женские кандидатуры Марат решил попридержать на будущее. Интеллектуальный поединок с женщинами сулил куда больше удовольствия, и приступать к нему следовало подготовленным, имея за плечами кое-какой опыт.

После долгих, чуть ли не двухмесячных, раздумий Марат остановил выбор на отставном майоре медицинской службы Мазурском. С коллегой, пусть и страдающим таким расстройством мышления, как бред ревности, общий язык найти проще. Рыбак рыбака, как известно, видит издалека. К тому же Мазурский был общительным и веселым, короче говоря – приятным собеседником.

Пока Мазурский тянул лямку, его семейная жизнь протекала в целом нормально, но демобилизовавшись, он не то от избытка свободного времени, не то от стресса, вызванного сменой жизненного уклада, стал часто, бурно и, как создавалось впечатление, без всяких на то оснований ревновать жену. Ревность усиливалась, и очень скоро стало ясно, что психическое здоровье Мазурского оставляет желать лучшего. После того как он обвинил в сожительстве с женой ее родного брата, домашние всполошились и уговорили своего «Отелло» сходить к психиатру.

– Я, собственно, почему пришел, – объяснял Мазурский причину своего обращения за медицинской помощью, – Танька моя здесь ни при чем, какая она блядь, весь город знает. К сыновьям отношение стало меняться – вот что меня насторожило. Смотрю и думаю – мои или не мои? Вот эта мысль и пугает больше всего. Я юлить не буду, скажу прямо, по мужски: какая разница, от кого они, ведь вырастил их я. Согласны вы со мной, доктор?

– Полностью согласен, – подтвердил Марат.

– Спасибо за понимание, – поблагодарил Мазурский. – Так вот от мысли этой меня просто с души воротит, настолько она мне противна. Гоню ее от себя, а она уперлась и ни в какую. Вот и подумал, может галоперидол какой мне пропишете, чтобы я насчет Славки и Сашки не сомневался.

– Непременно пропишу, – заверил Марат и уточнил для порядка: – А вы каким врачом были, Илья Сергеевич?

– Хреновым, ясное дело, если вот сам себя вылечить не могу!

– Так вы психиатр? – удивился Марат.

– Анестезиолог, – буркнул Мазурский. – Какая разница – все равно ведь врач!

– Поверьте мне, небольшая разница все же есть, – улыбнулся Марат и пригласил Мазурского заходить к нему в диспансер когда вздумается, поболтать о жизни «не под протокол».

Мазурский пришел через три дня, уселся напротив, вздохнул и спросил:

– Как вы здесь живете? Не город, а помойная яма.

Коренной жительницей Тьмутаракани была жена Мазурского, сам он родился и вырос на Дальнем Востоке.

– Наше отношение к действительности зависит не от того, что мы видим, а от того, что мы хотим увидеть, – сказал Марат. – Пусть даже и подсознательно.

– Навряд ли. – В подтверждение своих слов Мазурский помотал лысой головой. – Если бы все зависело от наших желаний, этот мир не был бы таким поганым!

Дискуссия продолжалась около часа. Затем Мазурский посмотрел на часы и спохватился:

– Сколько я у вас времени отнял, Марат Тимурович!

– Времени у меня много. – Марат сказал правду – летом, в сезон отпусков, нагрузка была не особо большой. – Так что всегда рад вас видеть.

Мазурский стал «заглядывать на огонек» раз-два в неделю, когда позволяла «работа». Анестезиологом в городскую больницу его не взяли, мотаться на работу в Москву он сам не хотел, поэтому подался в бомбилы. Сыграло роль и то, что после четвертьвековой военной службы Мазурскому хотелось пожить без начальников. Конечно, хорошего дохода «бомбежка» не давала, но в качестве подспорья к пенсии полностью оправдывала надежды.

Как только разговор съезжал на поведение жены (а благодаря стараниям Марата, ненавязчиво подталкивающего Мазурского к «больной» теме, случалось это нередко), собеседник сразу же выходил из себя. Не слишком бурно (сказывалось назначенное лечение), но заметно. Логика начинала отказывать, как глобально, так и в мелочах. Марат, симулируя желание «помочь разобраться», искренне наслаждался умозаключениями Мазурского и описанием способов, которые тот придумывал для того, чтобы вывести «распутницу» на чистую воду. Способы, впрочем, оригинальностью не отличались: неуклюжие попытки подкупа коллег («распутница» работала библиотекарем в школе), слежка (можно подумать, что в шляпе и темных очках Мазурский становился неузнаваем), прослушивание телефонных разговоров по параллельному аппарату. Куда более забавными были суждения неисправимого ревнивца.

– Для того чтобы коллектив ее покрывал, она обслужила всех без исключения! Связала их круговой порукой! – горячился Мазурский.

– Как?! Даже женщин?! – артистично «ужасался» Марат.

– Женщинам она заказывала мужиков по телефону, – объяснял Мазурский.

– Но это же стоит безумных денег!

– Теперь вы понимаете, куда уходят деньги, которые я приношу домой? – Мазурский любовно пялился в окно на свою «кормилицу», сильно подержанную «девятку». – Если бы не весь этот разврат, Марат Тимурович, я бы давно на «бэхе» ездил.

Или же было так.

– Я провел ее от работы до дверей мобильного салона. Они сплошь увешаны рекламой, поэтому издалека мне не было видно, что происходит внутри. Ну а близко подойти я не рискнул. Но что интересно – стоило ей зайти, как один из продавцов сразу же вышел на улицу и демонстративно так закурил сигарету. Прямо как в кино, напоказ.

– Ну и что, Илья Сергеевич?

– Это был знак, что все желающие могут заходить и смотреть на то, как моя блядь ублажает другого продавца!

– Не может быть! – Тут и притворяться не пришлось. Марат еще мог предположить секс с продавцом, но не секс-шоу напоказ толпе.

– А как вы думаете, Марат Тимурович, за счет чего существуют все эти мобильные салоны? На что они живут? Их же развелось как собак нерезаных – на каждого жителя по две штуки! Вот и приходится им изыскивать варианты.

Если же супруга предпринимала робкие попытки к сближению, Мазурский немедленно постигал ее коварство. Постигал и разоблачал.

– Надела кружевное белье, ну, чтоб я не сомневался в том, кто она есть, – и давай ко мне ластиться. «Илюша, а помнишь...» – а сама только на часы смотрит...

– При чем тут часы? – сразу же уточнял Марат, не давая собеседнику перескочить с одной мысли на другую.

– Как при чем?! – Мазурский исступленно тер ладонью глянцевое темя, помогая обрывкам мыслей выстроиться по порядку. – Ей же надо было, чтобы я обессилел и заснул. Чтобы она смогла на ночь глядя удрать к своему очередному любовнику.

– Но не проще ли было усыпить вас при помощи снотворного?

– На снотворное нужен рецепт. – Мазурский смущенно улыбался, словно стесняясь того, что приходится объяснять коллеге-врачу столь очевидные вещи, – а рецепт – это улика. Эта стерва не оставляет улик! Никаких! И никогда не сознается! Хоть к стенке ее припирай – будет стоять на своем!

– Но если мы допустим, что она ни в чем не виновата перед вами... – начинал Марат, но договорить ему не удавалось.

– Она виновата передо мной самим фактом своего существования! – орал Мазурский. – Женись я на скромной, приличной женщине, вся моя жизнь сложилась бы иначе! Я бы, может, до заместителя начальника Главного военно-медицинского управления дослужился бы!

Будучи человеком скромным и объективным, на пост начальника Главного военно-медицинского управления Мазурский не претендовал. Знал предел своим возможностям.

Разве можно было глушить таблетками такого интересного человека? Только так, самую малость, для поддержания знакомства.

Когда Мазурский начал утомлять, Марат решил «обострить» его и понаблюдать за последствиями. Масла в огонь подлил красиво, не без помощи сказок «Тысяча и одной ночи». Во время очередной встречи потянулся к заблаговременно положенной на край стола книге и с выражением прочел Мазурскому отрывок, повествующий о том, как царь с братом ублажали женщину, которую ифрит из ревности держал в сундуке.

– «Этот ифрит меня похитил в ночь моей свадьбы и положил меня в ларец, а ларец – в сундук, – немного нараспев читал Марат, серьезный снаружи и смеющийся в душе. – Он навесил на сундук семь блестящих замков и опустил меня на дно ревущего моря, где бьются волны, но не знал он, что если женщина чего-нибудь захочет, то её не одолеет никто...»

Судя по жадному интересу, сверкавшему в глазах Мазурского, тот не был знаком с творчеством Шахерезады.

– Знаете, к какой мысли хочу я вас подвести, Илья Сергеевич? – проникновенно спросил Марат, захлопнув книгу. – К тому, что незачем вам так себя мучить – все равно вы не сможете помешать вашей жене вести себя так, как ей заблагорассудится. Только еще больше себя на посмешище выставите, добьетесь, что не только у нас на вас все пальцем показывать станут, но и в Москве. Слухи – они, как известно, распространяются со скоростью звука.

Он расчетливо бил в самое больное место – Мазурский был зациклен на общественном мнении. Он привык всю свою жизнь сверять с тем, что скажут или подумают о нем окружающие. Применительно к Мазурскому Марат называл эту черту характера «синдромом военного городка».

Эффект от «литературного вечера» превзошел самые смелые ожидания Марата. В первую же ночь Мазурский задушил жену подушкой, задушил тихо, без шума и пыли, так, чтобы не разбудить спавшего за стенкой младшего сына, а затем ласточкой выпорхнул в окно, пробив своей лысой башкой крышу соседского «Опеля», злодейски припаркованного на газоне. Молодец мужик – и жил ярко, и умер напоказ.

Марату, конечно, слегка досталось от начальства – недолечил, мол, прозевал. В Москве начальство ничего бы о произошедшем не узнало, а Тьмутаракань – город маленький, все у всех на виду. Ничего – послушал занудный руководящий бред, развел руками, пообещал исправиться. Все как положено.

Марат сходил на похороны, похоронили Мазурского тихо, быстро, поминки устроили узкие, для ближнего круга, в который Марат, разумеется, не входил. Марат не расстроился – в тихих чинных похоронах тоже есть своя прелесть. Что-то вроде соприкосновения с вечностью...

На смену Мазурскому пришел Юра Азакин, молодой человек с тяжелейшей депрессией и бредом преследования. Поначалу Марат думал, что парень умело отлынивает от армии, обводя вокруг пальца комиссию за комиссией, но, разобравшись, понял – не симулирует. Юра забавлял Марата своими религиозными взглядами – причудливой мешаниной из доморощенной мистики, даосизма, буддизма, индуизма и отчасти христианства. Они вели долгие «теософские» беседы, касающиеся познания вечной истины, а, точнее – путей этого познания. Несколько бесед Марат даже записал на магнитофон, сказав Юре, что записи потребуются ему для работы над диссертацией.

Когда поиски истины наскучили, Марат изящно и вдребезги разбил Юрину теорию познания, буквально на пальцах доказав ему, что он, мягко говоря, невежественный идиот. Юра не подкачал – повесился дома на оконном карнизе. С его тщедушной комплекцией это не составило труда – карниз выдержал. Марат записал себе в актив второе очко. На Юрины похороны не пошел – чего-то не захотелось.

Окончательные правила игры оформились сами собой. Марат обращался со своими партнерами-противниками, как ребенок с игрушками – тешил душу, а, когда надоедали – выбрасывал. Люди, как и игрушки, попадались разные – одних хватало на три-четыре месяца, а других всего на месяц. Начиная очередную игру, Марат не мог предсказать, сколько она продлится, он знал лишь одно – длительность ее зависит только от него, от одного лишь его желания.

Он чувствовал себя Богом, ведь он отмерял срок и пресекал ставшие ненужными жизни. Увлекательнейшее занятие. Это вам не в шахматы играть и не в «Постал-два». Придавала азарту и безнаказанность: ведь только боги могут творить все, что им вздумается, не опасаясь возмездия.

У игры появилось свое название: «Галактика галоперидола». Почему галактика? Потому что масштабно. При чем здесь галоперидол? Ну какая же психиатрия без галоперидола? А все вместе звучит так загадочно, как, например, «Операция „Ы“. Чтобы никто не догадался.

Пятой по счету стала тридцатилетняя женщина, страдавшая ипохондрическим бредом. До того как она начала бегать по врачам и в считаные недели затерроризировала всю тьмутараканскую медицину, ее считали нормальной, разве что немного молчаливой, но такой она была с самого рождения, и вообще, это не недостаток, а, скорее, достоинство.

Дамочка была симпатичной и так смотрела на Марата своими большими глазами, что он еле сдерживался, чтобы не разложить ее прямо на столе в своем кабинете. Возмущенных воплей бы не последовало – безотказные варианты Марат чуял наверняка. Проблем тоже не возникло бы – не так уж долго дурочке оставалось жить. Но были у Марата принципы, немногочисленные, но неукоснительно соблюдаемые. И один из этих принципов запрещал сексуальные контакты с пациентками. Разумеется – и с пациентами тоже, если бы вдруг возникло у Марата такое желание. Как говорил один знакомый невропатолог: «Зайцу птицей не летать, врачу больных не...», ну, сами понимаете. Табу, одним словом.

Но секс сексом, а флирт флиртом. Флиртовать с пациентками Марат себе не запрещал. Иной раз это даже шло на пользу – почувствует больная со стороны доктора некоторый интерес к себе как к женщине и быстрее компенсируется. Не выздоровеет и не исцелится (увы, практически все поражения психики неизлечимы полностью), но – компенсируется. Мелочь, а приятно.

Марат поначалу даже колебался – может не подталкивать женщину к роковой черте, но быстро понял, что иначе нельзя. Иначе будет досаждать, не исключено, что и преследовать, короче говоря – осложнять жизнь. А жизнь у Марата и так сложилась не самым лучшим образом, куда ее еще осложнять-то? В общем, сообщил Марат ипохондричке, что не напрасно так озаботилась она своим здоровьем, что лечить ее от шизофрении не надо, а от рака поджелудочной железы в четвертой стадии уже поздно. Откуда узнал диагноз? Да коллеги из поликлиники сообщили по секрету. Доверчивая дура так впечатлилась, что не заметила нескольких несостыковок в Маратовой версии, а поверила, поплакала, пообещала быть благоразумной и спустя каких-то сорок минут бросилась под московскую электричку.

Имени ее Марат уже не помнил. Она навсегда осталась для него Аней, Анной Карениной. Приятно было на досуге сравнивать себя со Львом Толстым и понимать, что его сиятельство господин граф всего лишь описывал события, а он, Марат, их творит. Творит, но не описывает, даже под псевдонимом, потому что чужд всей этой тщеславной суетности. Самодостаточному человеку хватает сознания того, что он обладает чем-то уникальным. Хвастаться самодостаточному человеку незачем.

Марат с детства не любил жить напоказ. Не родители научили – сам понял, что нет в этом ничего хорошего. Образно говоря, плитку шоколада куда приятнее слопать в одиночестве, чем похвастаться ею перед приятелями, после чего вкуснятину придется делить на всех.

Своей последней «игрушкой» – автослесарем Олегом, которым пытался руководить не потусторонний голос, а некий седой старик без лица, – Марат долго не мог наиграться. На учете у психиатра Олег состоял давно, еще с девятого класса, правда, обострения случались у него не каждый год, и оттого в психоневрологическом диспансере он бывал редко.

Особенность Олеговского «старика», его, если можно так выразиться, «изюминка», заключалась в полном отсутствии однообразия. Этот пришелец неведомо откуда не твердил своему единственному слушателю одно и то же, вроде: «А ну вставай, лежебока и иди убивать свою мать! Да и соседку Варвару Алексеевну тоже придуши, чтобы не выступала по поводу окурков на лестничной площадке». О, нет – старик не только приказывал Олегу, но и рассказывал, делился опытом, советовал, спрашивал, а иногда просто пел.

– Песни доводят меня больше всего, – жаловался Олег. – Во-первых, старик ужасно фальшивит, а во-вторых, невозможно же весь день слушать одно и то же. Я уже убедился, Марат Тимурович, что если старик начал петь, то будет делать это до тех пор, пока я не напьюсь просто в хлам.

К счастью, старый хрыч гораздо чаще разговаривал, нежели пел, иначе бедный Олег давно бы уже спился.

Хорошенько приглядевшись к парню, Марат «признался» ему в том, что и к нему приходит подобный посланец. Тоже седой, разговорчивый и с неясным светящимся пятном вместо лица.

– Не исключено, что «они» приходят ко всем или хотя бы к большинству! – При желании Марат умел быть весьма убедительным. – Только не каждый способен признаться в этом. Эх, если бы можно было уговорить всех, кто видит таких вот «посланцев», не скрывать этого...

Тут Марат сделал паузу и стал наблюдать за реакцией Олега.

– Зачем? – как и ожидалось, спросил тот.

– Затем, что не стоит скрывать правду! Затем, что приходят «они» неспроста! Затем, что «они» могут сделать мир лучше!

Марата, что называется, понесло, не хуже, чем Остапа Бендера во время выступления перед васюкинскими любителями шахмат. Хохмы ради он наговорил Олегу такой пурги, которую и повторить бы не смог. Закончил с печалью в голосе:

– Где бы только такие слова найти, чтобы людей проняло? Люди – они ведь такие скрытные...

– Может, «они» подскажут? – робко предположил Олег, буквально пожирая Марата горящими от восхищения глазами.

– Под лежачий камень вода не течет, – рассудительно, на правах старшего в только что сложившемся тандеме, заметил Марат. – Самим тоже мозгами пораскинуть надо. Как говорится – на «них» надейся, а сам не плошай!

Так и встречались в рабочем кабинете Марата – вроде бы по психиатрическому вопросу, а на самом деле искали нужные слова и, вообще, способы и методы. Иногда поиски были такими интересными (в смысле – прикольными), что Марат включал диктофон.

Таблетки Олег пить перестал, резонно рассудив, что здоровому человеку таблетки ни к чему. Да и работалось без них лучше – не так в сон клонило и голос звучал отчетливее. Больничный лист Олегу не требовался, он работал не «на дядю», а на себя, любимого, – чинил машины в гараже, доставшемся по наследству от деда. Марат в отношении отказа от лечения не возражал, на словах – поддерживал, но на бумаге, в карте Олега, исправно назначал терапию. Как же иначе? Больных надо лечить! Даже рецепты льготные выписывал (у Олега была третья группа инвалидности) для полного правдоподобия. Выписывал и рвал в мелкие клочья, улыбаясь при этом от предвкушения еще одного очка в активе.

Справедливости ради надо сказать, что был у Марата и «пассив», нечто вроде срывов. Дважды Игра «Галактика галоперидола» давала сбой. Один из «партнеров» посреди Игры скончался от отравления суррогатами алкоголя (не хватало ему, бедолаге, денег на приличное бухло), а второй ограбил круглосуточную аптеку и отправился за решетку. Далеко не каждому психиатрический диагноз помогает избежать ответственности за содеянное. Одно дело – здоров или болен, и совсем другое – осознавал последствия своих поступков или не осознавал. Разница тут огромная.

«Пассив» не огорчал Марата. Хотя бы потому, что оба раза Игра сорвалась не по его вине, а по воле случая. Не сорвалась бы – довел до логического конца, до положенной развязки. Сомнений тут быть не могло. Другое дело, если бы кто-то из «партеров» спокойно пережил «катарсис», устроенный ему Маратом Тимуровичем... Но таких не было – все надоевшие игрушки исправно отправляли себя на свалку. Марат был хорошим психиатром, можно даже сказать – очень хорошим. Настоящим знатоком человеческих душ, понимавшим, на какую кнопочку следует нажать, чтобы добиться желаемого эффекта. Кнопочек – их ведь много; если нажимать наугад или поочередно – то устанешь возиться, а если нажмешь сразу на все – никакого эффекта не получишь. Душа человеческая очень сложная штука, а больная душа – вдвойне.

Как следует изучив Олега, Марат понял – этот переживет все, кроме разочарования, и чем сильнее, острее, больнее будет разочарование, тем лучше. Поэтому, когда пришло время, не стал умничать, изобретая велосипед, а попросту сказал:

– Знаешь, Олег, я ведь про своего старика все выдумал. Пришельцев действительно видят и слышат только конченые психи вроде тебя.

Верхний ящик стола, где на всякий пожарный случай хранился электрошокер, Марат предусмотрительно открыл почти наполовину. Кто его знает – а ну как драться полезет? Псих он и есть псих.

Электрошокер не понадобился. Олег только спросил:

– Зачем?

– Да так, смеха ради. – Марат не стал кривить душой. – Очень уж прикольно было смотреть на то, как ты тут изощряешься в рассуждениях. Кому не расскажу – все со смеху падали. Ты разве не заметил, как на тебя в последнее время люди смотрят? Все хотят твоего безликого старика получше разглядеть!

Недалекий человек мог бы предположить, что Олег пожалуется главному врачу или же, желая отомстить, перережет тормозной шланг на машине Марата. Но Марат был уверен, что подобное потрясение окажется для Олега роковым, и, как всегда, не ошибся: Олег повесился у себя в гараже после трех дней беспробудного пьянства. Что ж, бывает. Интересно – помогал ли ему старик накидывать петлю на шею? Или просто стоял неподалеку и наблюдал? Спросить бы, а не у кого...

Карина выиграла пари очень скоро – и двух недель не прошло.

– Маратик, я была права! – От радости она не говорила, а кричала, поэтому Марату, чтобы не оглохнуть, пришлось держать трубку на некотором расстоянии от уха. – Дашка порвала со своим кадром! Он проявлял слишком большой интерес к магазинной сигнализации, а еще она застала его утром за очень гадким занятием...

– Он мастурбировал? – предположил Марат. – Вместо того, чтобы заняться Дашей! Вот сволочь!

– Он тихой сапой вытащил из ее сумочки ключи от магазина и пытался снять с них слепки. Думал, что Дашка спит. Это же доказывает, что он собирался использовать ее втемную, правда ведь?

– Доказывает, – подтвердил Марат. – Давай говори свое желание...

История десятая

Только раз бывает в жизни случай

Гамлет:

И все из-за чего?

Из-за Гекубы! Что ему Гекуба,

Что он Гекубе, чтоб о ней рыдать?

В медицину Ксению привел дядя Паша, мамин брат. Или если уж точнее – отправил. Короче говоря – сбил с пути истинного, и это не преувеличение. Вспоминая обстоятельства выбора профессии, Ксения скрипела зубами и всегда с трудом удерживалась от того, чтобы не помянуть покойного дядюшку недобрым словом, хотя и понимала, что тот всего лишь хотел помочь родной племяннице. Своих детей у дяди Паши не было («Отморозил все себе там, на этом проклятом Севере», – вздыхала мать) и к Ксении он относился как к дочери. Даже лучше относился – никогда не ругал и не наказывал.

«Ксюша, Ксюша, Ксюша, юбочка из плюша, русая коса...» – пела когда-то Алена Апина.

Юбочки из плюша у Ксении сроду не было, лохизм этот ваш плюш, а вот коса была. До седьмого класса, пока Ксюша не решила, что каре ей больше к лицу. Постриглась самовольно, тайком от матери, скопив нужную сумму из «карманно-питательных», как выражалась мать, денег. Думала, что мать будет ругаться, но та только повздыхала по вечному своему обыкновению, и все. Даже подзатыльником не наградила. Ксюша вертелась перед зеркалом, упиваясь своим стильным видом и мечтала... О чем? О любви, славе и богатстве! О чем еще мечтать школьнице, живущей в скучном областном центре? Москва, можно сказать, рядом – несколько часов на электричке или автобусе, а живешь, будто в прошлом веке. Одно слово – провинция!

На вопрос «Кем ты хочешь быть?» маленькая Ксюша не раздумывая отвечала: «Артисткой!» Когда подросла и более-менее трезво оценила свои шансы, то решила поступать на экономический факультет университета. Бухгалтер, конечно, скучная специальность, но работать вообще скучно, это только отдыхать весело. Но зато специальность эта чистая, спокойная, не очень-то утомительная и, что немаловажно, весьма востребованная. А еще привлекали «возможности». Из разговоров взрослых Ксюша уяснила, что у бухгалтеров бывают «возможности», и если использовать эти самые «возможности» осмотрительно, с умом, то можно жить хорошо, ну прямо как сыр в масле кататься. Если зарываться, то, конечно, все заканчивалось судом, а иногда и тюрьмой. Ксюша сразу решила, что она зарываться не станет. Будет потихонечку «тянуть копеечку», так, чтобы и никому в глаза не бросалось, и самой приятно было.

Хороши были планы, но дядя Паша порушил их в одночасье. Мутная волна начала девяностых вынесла дядю Пашу из инженеров прямиком в мэры города.

– Ну ты взлетел, Пашенька! – восхищалась мать.

– Умею находить общий язык с нужными людьми – только и всего, – смеялся дядя Паша.

Смеялся он заливисто, с запрокидыванием головы, совсем как ребенок, хотя больше никаких детских черт у него не было. Серьезный степенный мужчина под пятьдесят с пузом и лысиной, неизменно в костюме, всегда при галстуке – начальник, одним словом.

– Слушай, племянница, а не пойти бы тебе в медицинский? – однажды предложил дядя Паша. – Я все устрою.

Тогда еще в медицинском был большой конкурс.

– Да я и не думала... – смутилась Ксения.

– А ты подумай. – Дядю Пашу так и распирало от желания облагодетельствовать племянницу еще чем-нибудь. – Врач – хорошая профессия. На все времена, как говорится. И спокойная, что немаловажно. Бухгалтера воруют, а врачей благодарят. Улавливаешь разницу?

– Подумай, дочка, – вмешалась мать. – Пашенька верно говорит – доктором быть очень почетно. И никогда они, доктора-то эти, не бедствуют, все вон с дачами да с машинами. Только вот тебе мой совет – иди не взрослых лечить, а детишек. С детишками приятней возиться, чем с бабками и дедами...

– Да и платят за них больше, – по лицу бездетного дядюшки пробежала тень, – старики очень часто никому не нужны, а вот дети – совсем другое дело.

Ксения представила себя в накрахмаленном белом халате и еще более накрахмаленном высоченном колпаке, окруженную улыбчивыми детьми... и решила, что старшие, наверное, правы.

– Только там же химию, наверное, придется сдавать! – ахнула она. – А я ее не сдам...

Химию Ксения знала на троечку с большой натяжкой. Ну никак не желала укладываться в ее голову вся эта кислотно-щелочная премудрость. А от органической химии ее вообще тошнило.

– Спокойно! – Дядя Паша поднял вверх правую ладонь. – Я все обеспечу. Твое дело, Ксюш, документы отнести и на экзамены приходить, а что дальше... – ладонь звучно опустилась на стол, – ...моя забота.

Заботиться о своих дядя Паша умел – все экзамены Ксения сдала на «отлично».

Поначалу даже радовалась, но это по глупости и неопытности. А когда поняла, что учиться и трудно, и неинтересно, и вообще – «не тянет» ее быть врачом, пожаловалась дяде, в расчете на то, что он поможет ей перевестись на экономический факультет университета. С одной стороны, Ксения знала, что это вроде как невозможно, а с другой – верила дяде, который утверждал, что для него ничего невозможного нет.

– Учиться везде муторно, – сказал дядя Паша. – Ты там особо не напрягайся – все же знают, что ты моя родственница, валить не станут. Учись пока, а там видно будет. Не захочешь быть врачом – будешь главным врачом!

Против того, чтобы быть главным врачом, Ксения, разумеется, ничего не имела. Главный врач – это круто, реально круто. Зная, что дядя слов на ветер не бросает, она, во-первых, смирилась со всеми открывшимися ей минусами врачебной профессии, а во-вторых, не слишком налегала на учебу. Главному врачу ведь надо в людях разбираться, а не в диагнозах.

Дядю Пашу убили, когда Ксения училась на пятом курсе. Убили самым распространенным отечественным способом – киллер у лифта, два выстрела в грудь, третий, контрольный, в голову. Как водится, ни убийцу, ни заказчиков так и не нашли. Дядя Паша получил от ставшей ему родной мэрии умопомрачительные по помпезности похороны («Брежнева и то не так важно хоронили», – шептались старухи на лавочках), а Ксении с матерью достались заверения типа «не забудем» и «если что – поможем». Конечно же – сразу же забыли и ничем не помогали. Даже не отдали единственным наследникам дяди-Пашину пятикомнатную квартиру – сразу же после похорон выяснилось, что она была получена в обход закона и подлежит передаче в собственность города. Хорошо хоть гараж не отобрали.

Ксении было жаль дядю, а еще больше было жаль себя и своих радужных надежд. Увы, что-то менять было уже поздно – через год с небольшим учеба заканчивалась.

«Работать легче, чем учиться», – утверждали и студенты, и преподаватели.

Как бы не так – учиться можно и не особо напрягаясь, но так же, не напрягаясь, работать врачом-педиатром невозможно. Все больше и больше Ксения убеждалась в том, что ей присоветовали наихудший вариант выбора. Однажды не выдержала и высказала все матери:

– Со взрослыми работать проще – они хоть жалобы свои изложить могут. И разбираться с ними проще, и вообще... на фига мне сдалась эта медицина? Грязь, нищета плюс ответственность большая.

Мать поджимала губы и отворачивалась – неблагодарная, мол, мы с братом все для тебя делали, из кожи вон лезли, а ты...

Настоящий ужас начался во время интернатуры. В первый же день каждый интерн получил по палате.

– Ваши наставники не будут вмешиваться в ваши действия, пока они будут правильными, – сказал профессор Кушнирский, заведовавший кафедрой педиатрии. – У нас учат плавать так – берут за шкирку и бросают в воду!

«И каждый день бьют палкой по голове», – забыл добавить профессор.

Интернам доставалось за каждый промах, каждое неверное предположение.

– Вы уже врачи! – постоянно напоминали преподаватели. – И не терапевты, а педиатры! Ответственность на вас огромная! По факту любой детской смерти автоматически открывается уголовное дело!

– Придурки! – шипели «полноценные» врачи, недовольные тем, что интерны путаются под ногами. – Клоуны! Вас бы только в кино показывать! Нет, мы были другими...

Медсестры хамили в открытую. Каждой медсестре приятно уесть врача, тем более зная, что никаких последствий этот поступок за собой не повлечет. И вообще – после гибели дяди Паши мир стал таким недружелюбным, что Ксения через день рыдала ночью в подушку.

– Замуж бы тебе, – вздыхала мать.

– Уймись, советчица, – осаживала ее Ксения.

Ну а как было не плакать? Ладно, пусть она, чисто случайно, проглядела, что в крови у малолетнего пациента резко подскочил уровень креатинина. С кем не бывает? Что, теперь убивать ее за это?

Уж лучше бы убили, чем так позорить, устраивая публичную выволочку, более походившую на экзекуцию.

– Что это?! Что это, я вас спрашиваю?! – орал Кушнирский, потрясая злосчастной историей болезни. – Недомыслие? Нет, не недомыслие, а халатность! Преступное пренебрежение своими обязанностями! Пренебрежение долгом врача!

Можно подумать, что сам никогда не ошибался.

– Александр Леонидович в силу присущей ему деликатности выразился очень мягко, – взвивалась коршуном доцент Алтунина. – Я скажу, не смягчая, это – преступление! Пропустить развитие почечной недостаточности...

– Я вообще-то молодой специалист, проходящий интернатуру! – напомнила с места Ксения.

Зря вылезла – накинулись всей стаей и заклевали чуть ли не насмерть, проявляя коллегиальность. Ксения еще курсе на третьем подметила, что все врачи обожают две вещи – тыкать окружающим в глаза своим стажем, забывая о том, что можно всю жизнь есть картошку, но так и не стать ботаником, и рассуждать о том, какие тупые придурки все их коллеги.

С того дня Ксению «взяли на контроль». Палату отобрали и стали использовать как кафедральную девочку на побегушках. «Пойди найди анализ...», «Отведи больного на УЗИ, заодно и посмотришь...», «Напиши выписку, а то мне некогда».

С выпиской случилась следующая неприятность. Ксения торопилась уйти домой пораньше (был день маминого рождения) и ошиблась – перепутала в двух выписках диагнозы. У врачей из поликлиник сразу же возникли вопросы, они начали звонить в стационар, где снова поспешили раздуть из мухи слона и поиздеваться над бедной девушкой.

К концу интернатуры Ксения поняла, что надо уметь приспосабливаться к обстоятельствам. Работа в стационаре ей определенно не подходила – тяжело, канительно, опять же ночами она предпочитала спать, а не работать. Ну, если и не спать, то хотя бы заниматься любовью, а не приемом новых больных. Вывод напрашивался сам собой – отправляться работать в поликлинику, на участок.

Беготни в поликлинике было много, но зато на приеме ежедневно приходилось отсиживать всего лишь по три часа.

Никаких ночных дежурств – это же здорово! Ночами в больницы везут все самое сложное и противное.

Резко вырос статус – здесь, в поликлинике, Ксению никто не шпынял. Замечания, если и делались, то мягко, деликатно, без обидных обобщений и выводов. Участковых педиатров администрация берегла как могла, потому что их не хватало.

И работалось не в пример легче. Хотя бы потому, что все мало-мальски сложное и непонятное было принято срочно госпитализировать – пусть коллеги в больнице разбираются, им положено. Главный врач поликлиники требовал от участковых одного – вовремя насторожиться и не пропустить развития чего-нибудь опасного.

Ксения не пропускала, чуть что – укладывала на стационарное лечение. Не всегда с правильным диагнозом, но это уже мелкие частности. Иди разберись так с ходу на вызове или во время приема...

Можно сказать, что в поликлинике Ксении понравилось. Насколько ей вообще могло нравиться в медицине. Уже немного битая жизнью и коллегами, она была на хорошем счету. В первую очередь потому, что никогда не грубила ни пациентам, ни их родственникам, а это для участкового врача поистине великое достоинство.

Главный врач Зоя Григорьевна однажды даже соизволила намекнуть:

– Вы так хорошо ладите с людьми, Ксения Юрьевна, что я подумываю, как бы использовать ваш дар в интересах всей поликлиники, а не одного участка.

«Двух», – хотела было поправить Ксения, потому что бегала она по двум участкам, получая, разумеется, как за один, но не стала. Зачем попусту портить отношения с руководством, тем более когда у тебя появляются некоторые перспективы.

Перспективы? Как бы не так! Кому-то там, наверху, должно быть, стало завидно, и он подложил Ксении Юрьевне новую свинью. Огромную такую свинью...

Однажды Ксения умоталась на вызовах (дело было зимой) и госпитализировала малыша, больного скарлатиной, в хирургию. С диагнозом «острый аппендицит». С кем не бывает – сорок человек на приеме, восемнадцать вызовов... тут, как говорится, псориаз с геморроем спутать не сложно, не то что скарлатину с аппендицитом.

«Скорой помощи» в эпидемию тоже достается – приехавшая по вызову Ксении бригада согласилась с диагнозом и отвезла ребенка вместе с матерью в стационар.

Волну погнал хирург, дежуривший в приемном отделении. Как же – обидно ему показалось, что разбудили среди ночи по такому поводу. А кто тебе вообще дал право спать на дежурстве? Право отдыха – это одно, а право сна – совсем другое. Да и не из дома вызвали, а из соседнего кабинета. Помешали традиционному акту любви с дежурной медсестрой? Ничего – настоящего мужика обломы только закаляют!

Придурок настроил против «ничего не смыслящих в детских болезнях» врачей «скорой помощи» и поликлиники всю больничную администрацию. Разбираться в ситуации стало городское управление здравоохранения. Скоропомощная бригада вышла сухой из воды: даже при наличии сомнений они не имели право снимать острый хирургический диагноз, выставленный участковым педиатром. А вот Ксении досталось на орехи по полной программе, несмотря на то, что начальник управления здравоохранения был ставленником дяди Паши. Впрочем, чего удивляться? Давно доказано, что люди добра не помнят, а если и помнят, то предпочитают отвечать на него черной неблагодарностью. Для равновесия, наверное. Ведь если вселенские весы сильно качнет в сторону добра, мир может рухнуть...

Побывав сначала «на ковре» у начальника управления (раздевал он ее глазами так усердно, что она всерьез забоялась быть изнасилованной прямо в кабинете), а затем на заседании коллегии, целиком и полностью посвященному ее вопросу, Ксения поняла одно – здесь, в родном городе, ей больше не работать. При таком-то отношении... Да пропади все они пропадом! К тому же в Москве, до которой было просто рукой подать, платили врачам гораздо больше.

– Я бы, может, пошел дальше и рекомендовал вам сменить профессию... – сказал главный городской педиатр, одновременно бывший доцентом институтской кафедры педиатрии.

Главный специалист управления здравоохранения – это, в сущности, и не должность, а нечто вроде почетной общественной нагрузки.

– Да плевать я хотела на ваши рекомендации! – заявила Ксения, прекрасно понимавшая, что свой строгий выговор с занесением она получит в любом случае, а больше ее никак наказать нельзя. – Собрались тут, гиппократы провинциальные, и корчите из себя вершителей чужих судеб! Вы лучше бы своей жене порекомендовали не наставлять вам рога столь открыто, Сергей Федорович, а то, честное слово, смешно. И не мне одной смешно, а всему городу!

Сергей Федорович, ощутивший в пятьдесят с небольшим приход второй молодости (или возвращение первой?), опрометчиво женился на одной из своих студенток, будучи уже не в силах дать ей желаемое в той мере, в которой требовал ее бурный темперамент.

Больше желающих выступить не нашлось. Рогоносец побагровел, но ответить ничего не ответил – побоялся продолжения. Все остальные переглянулись, быстро проголосовали за строгий выговор Ксении, и на том заседание коллегии закончилось. На следующее утро Ксения написала заявление с просьбой уволить ее по собственному желанию. Главный врач покачала головой и отпустила Ксюшу на все четыре стороны без отработки двух положенных по трудовому законодательству недель.

– Они, – главный врач указала глазами на потолок, – будут искать малейшую возможность, малейший повод для того, чтобы отыграться на вас как следует...

– Я уезжаю в Москву! – гордо сказала Ксения. – Уже даже предварительно договорилась насчет работы!

Зачем приврала насчет работы – и сама не поняла. Вырвалось – не поймаешь.

– Москва город хлебный, но вредный, – усмехнулась главный врач.

«Все у меня получится, – твердила про себя Ксения, сидя в электричке. – Все будет хорошо. Все у меня получится. Все будет хорошо...»

Электричка согласно стучала колесами. Хорошо ехать в электричке, в ней и думается хорошо, мысли в голову приходят умные, и вообще – ритмичный перестук вместе с ритмичным покачиванием вагона прекрасно успокаивают нервы. А когда нервы не в разладе – решения принимаются верные.

Ксения ехала в столицу с двумя огромными сумками на колесиках, раной в душе и сорока тысячами рублей. На первых порах, пока Ксения не снимет квартиру или комнату, ее обещала приютить институтская подруга Надька Насонова. Насонова устроилась восхитительно – работала детским эндокринологом в каком-то наикрутейшем медицинском центре, имела любовника из числа москвичей, да не какого-нибудь забулдыгу фрилансера, а логистика в крупной международной компании. Судя по Надькиным рассказам – их роман планомерно двигался к свадьбе.

У подруги Ксения прожила всего двое суток – уж очень ей было больно смотреть на чужое счастье и сравнивать его со своей неустроенной жизнью. На второй же день своего пребывания в столице она устроилась в поликлинику (снова участковым педиатром, а кем же еще?) и по объявлению, которых на столбах было немеряно, нашла комнату на своем участке. Нормальная такая комната, светлая, чисто убранная, обставленная вполне гожей мебелью. И соседи попались хорошие – две девушкихохлушки, рыночные торговки и малоразговорчивый белорус, мастер по печам и каминам. Белоруса, впрочем, можно было и не считать – он вечно жил на объектах, непонятно только зачем комнату снимал.

Поликлинику Ксения выбрала с умом, в районе, сплошь набитом новостройками.

Во-первых, бегать по такому участку проще, несколько компактно расположенных высоток с лифтами – это вам не вытянувшаяся чуть ли не на два километра шеренга пятиэтажек, в которых лифтов нет.

Во-вторых, большинство квартир в новостройках покупные, то есть контингент должен быть не особо бедным. Очень важное обстоятельство.

В-третьих, поликлиника была укомплектована кадрами, в том числе и участковыми педиатрами, процентов на восемьдесят. Сразу становилось ясно, что три нагрузки здесь на Ксению не навалят.

Ну и в-четвертых, Ксении очень понравился главный врач. Пожилой, интеллигентный, очень приветливый, можно даже сказать – радушный. Чтобы пришедшему устраиваться на работу (пусть даже и весьма симпатичной женщине) кофе предложить – это уже нонсенс! Хотя не исключено, что главный попросту запал с первого взгляда на крупную блондинку с красивыми формами и (о, эта вечная боль Ксении!) и немного простоватым лицом.

Но так, чтобы кругом везло, конечно же не бывает. Медсестра Ксении попалась из таких, про которых говорят: оторви да брось. Звали медсестру Олей, но в свои сорок с небольшим откликалась она исключительно на Ольгу Борисовну и никак иначе. Но ладно бы только это – разве трудно человека по имени-отчеству звать, если уж ему так этого хочется? Ольга Борисовна оказалась ленивой, тупой, вздорной и склочной. И очень обидчивой – когда Ксения в сердцах назвала медсестру «хабалкой», та сразу же настрочила главному врачу жалобу. Пришлось извиняться.

– Я сторонник того, чтобы между врачом и медсестрой было полное взаимопонимание, – сказал главный врач, – но приходится исходить из жизненных реалий...

Работать в Москве, как ни странно, было труднее, чем дома. Столичные мамаши оказались не так просты, как землячки Ксении. Они не любили сидеть в очередях, а предпочитали вызывать врача на дом. По любому поводу, даже самому незначительному.

– Ой, что-то мне цвет его лица не нравится, – сокрушалась мамаша над розовощеким бутузом, увлеченно пускавшим слюни. – Посмотрите, Ксения Юрьевна, – а вдруг это анемия или лейкемия?

Интернет – великое средство просвещения масс. Иногда мамы без запинки произносили такие сложные диагнозы, каких Ксения с институтской скамьи и не слышала.

Но цвет лица – это еще не самое страшное. Гораздо хуже приходилось Ксении, когда мамам и бабушкам не нравился цвет детских испражнений. В таком случае Ксении прямо в лицо тыкали обкаканым подгузником, разве что «приятного аппетита» не говорили. Ксения задерживала дыхание и с тоской думала о том, что если бы не дядя Паша с его недолгим, хотя бы по тем же московским меркам, мэрством, то не пришлось бы ей терпеть подобное. Эх, к чему только не приводят благие намерения! Не раз посещали мысли о смене профессии, но идти в продавщицы не хотелось, а на получение второго высшего образования не было денег, точно так же, как не было их на открытие какого-нибудь своего дела, вроде косметического салона. Вот и приходилось бегать по участку.

Ксения прекрасно понимала, что ей не хватает знаний, но по примеру многих своих коллег надеялась компенсировать их отсутствие опытом. Она не понимала того, что практика должна накладываться на теорию, иначе от нее никакой пользы не будет. Опыт, как ни крути, надо осознать, чтобы он приносил пользу.

По прошествии полутора лет Ксения полностью освоилась как в Москве, так и на работе. Былая робость («как бы чего не натворить») сменилась осознанием своей правоты и даже непогрешимости. Трудно ли не почувствовать себя непогрешимым, когда ежедневно по многу раз изрекаешь истину в последней инстанции?..

Вызов, который потом стал «тем самым» или просто «Вызовом», поначалу показался Ксении совершенно обыденным, не заслуживающим особого внимания. Обычная семья, обычный ребенок с обычными детскими болячками.

– У нас в садике гуляет ветрянка, – сообщила мама четырехлетнего Славика, когда Ксения достала из сумки одноразовые бахилы и стала натягивать их на сапоги.

– Какой у вас садик? – Ксения сразу же, как говорят охотники, «сделала стойку», готовясь к очередной порции санитарно-эпидемиологических мероприятий.

На ее счастье, садик оказался ведомственным, железнодорожным, и вдобавок находился он на чужой территории.

– Но я говорю вам это для сведения, – уточнила мама. – Вполне возможно, что у нас другая болезнь.

Прозвучало это как: «Несмотря на эпидемию в садике, потрудитесь-ка, доктор, осмотреть моего ребенка как следует, вдруг это и не оспа вовсе?» Ксения давно привыкла искать в словах своего «контингента» скрытый смысл и больше доверять ему, нежели словам, что прозвучали.

К примеру, слова «Доктор, может быть, нужны какие-то суперсовременные лекарства?» не стоит понимать буквально в том смысле, что спрашивающий готов на любые траты ради того, чтобы его ребенок поскорее поправился. На самом деле истинный посыл таков: «Обоснуй-ка мне назначенное лечение так, чтобы я понял». И попробуй тут вякни что-нибудь по поводу дорогих антибиотиков самых последних поколений или новейших иммуномодуляторов – сразу же нарвешься на жалобу в департамент. «Доктор такая-то, пренебрегая данной клятвой (далась всем так эта клятва!), пыталась раскрутить на покупку у нее дорогих препаратов». Правды – ноль, геморроя – тонны. Замучаешься объяснять, что ты не верблюд, а райская птица.

И упаси тебя всевышний вякнуть: «Купите мне новый тонометр» в ответ на «Доктор, мы бы хотели помочь вашей поликлинике. Скажите, в чем вы вообще нуждаетесь?». Такой ответ может привести к попытке открытия уголовного дела о вымогательстве. Ведь истинный смысл предложения о помощи таков: «Мы вот крутые ребята, бабла у нас тонны, ну просто девать некуда, а ты – чмо лохушное, лошара беспонтовая». Ну вот такие добрые и чуткие у нас люди – хоть песни о них складывай!

Ксения устала как собака – вызов был двенадцатым по счету, поэтому осматривала мальчика долго и очень обстоятельно, благо это можно было делать сидя на огромном диване и уложив его рядом. Под конец осмотра мать даже забеспокоилась:

– Вам что-то не нравится, Клавдия Юрьевна?

– Ксения Юрьевна... Ничего страшного у вас нет. – Ксения улыбнулась Славику. – Мальчик довольно бодрый, слизистые оболочки чистые, в легких хрипов нет, сыпь, особенно с учетом зуда, типично ветряночная... это ветрянка. Можете одевать Славика, сейчас я сделаю запись в карту и расскажу вам про лечение.

Делать записи Ксения старалась на вызовах, чтобы ничего не напутать.

Обычно по завершении осмотра предлагали кофе или чай, а то и «наперсток ликера». Если вызов был последним на сегодня, а люди – приятными, то Ксения не отказывалась и от ликера. Мама Славика не была расположена к хлебосольству. Одела сына, увела в другую комнату, где сдала с рук на руки няне. Наивная мать Ксении все никак не могла поверить в то, что московские мужья нанимают детям нянь при неработающих женах («сказки ты мне не рассказывай, доченька, я пока еще в своем уме»).

Вернувшись, хозяйка поинтересовалась:

– Ксения Юрьевна, простите за нескромный вопрос, но сколько вы зарабатываете в месяц?

– Это имеет значение для лечения вашего сына? – в легкую огрызнулась Ксения.

Москва научила ее не только огрызаться, но и посылать открытым текстом на три веселые буквы. Что поделать, если люди другого языка не понимают?

– Нет, просто хотя бы скажите – до сорока чистыми или больше?

– Чистыми – меньше, – честно ответила Ксения.

– А я вот няне плачу сорок две тысячи в месяц.

Намек читался легко – ушлая дамочка решила убить одним ударом двух зайцев, наняв своему Славику не только няню, но и личного педиатра. В одном, как говорится, флаконе. Ксения предпочла притвориться, что ничего не поняла. Мамаша почувствовала, что слегка перестаралась, и больше тему не развивала.

– Постельный режим, ограничение подвижности, смазывание пузырьков зеленкой. Пока это все.

Ксения встала, намереваясь выйти в прихожую, но хозяйка преградила ей дорогу:

– Вы не ошиблись? Покой и зеленка?

– Да – покой и зеленка, – подтвердила Ксения.

– А разве не нужны антибиотики?

– Пока – совершенно не нужны. Можно я пройду? У меня еще три вызова.

Хозяйка сделала шаг в сторону. Небольшой, так что Ксении пришлось протискиваться мимо нее боком.

– Но разве в наше время не изобрели ничего лучше зеленки?

Вопрос был чисто риторическим и абсолютно бессмысленным. Зеленка сама по себе хороша настолько, что лучше и не сделаешь, только испортишь. Что же касается лечения ветряной оспы, то Ксения ничего не переврала...

– Для вашего случая ничего, кроме зеленки и покоя, не требуется...

– Но неужели нет ничего общеукрепляющего или стимулирующего?!

– Вы можете позвонить заведующей отделением, и она скажет вам то же самое. – Ксения влезла в куртку, застегивать не стала – следующий больной ждал ее в соседнем подъезде, и сняла бахилы.

– Ну что вы, Ксения Юрьевна, я вам полностью доверяю, – заворковала хозяйка. – Это я так, один же он у меня...

«А если один, то зачем тебе няня?» – подумала Ксения и, пообещав заглянуть к Славику завтра или послезавтра, ушла.

Славик был отнесен к категории легких и беспроблемных.

На следующий день Ксения, как и обещала, пришла взглянуть на него и осталась довольна. Правда, разговор с матерью Славика снова вышел неприятный. Причем на этот раз критические высказывания начались еще во время осмотра.

– Вы бы чем ходить, лучше бы лечение назначили, – довольно грубо заявила обеспокоенная родительница.

Было произнесено еще несколько фраз в том же духе.

– То, что я должна, я знаю, – наконец ответила Ксения.

Ответила твердо, уверенно. Должно быть, именно эта уверенность и заставила собеседницу замолчать. Но дело свое она сделала – помешала осмотру. Ксения не оценила того, что Славик со вчерашнего дня заметно увял, и не придала значения повысившейся температуре. Вышло так, что ей до сих пор не встречались тяжелые осложнения при ветряной оспе, и потому это заболевание расценивалось ею как легкое и безопасное. Только так и никак иначе.

На следующее утро мать Славика позвонила заведующей отделением. Та выслушала ее и вызвала к себе Ксению.

– Нам все хуже и хуже! Славик почти не пытается вставать с постели, он вялый, я вижу, что ему плохо!

Голос был таким же, как и вчера – беспокойно-раздраженным.

– Он почти ничего не ест! – Выдвинув последний довод, мать Славика замолчала, ожидая реакции врача.

– Все в порядке вещей, не волнуйтесь, пожалуйста. – Ксения не знала, как зовут ее собеседницу, а спрашивать об этом сейчас ей было неловко. – Аппетит во время болезни снижается, вялость тоже может иметь место. Давайте подождем пару дней...

Заведующая отделением многозначительно посмотрела на Ксению.

– Я сегодня во второй половине дня загляну к вам, – пообещала Ксения и положила трубку.

Вздохнула совсем по-матерински и пожаловалась заведующей:

– Нина Яковлевна, ну просто достала меня эта особа! Вцепилась как клещ – выпиши моему сыну антибиотики при ветрянке, и все тут! Позавчера у них была, вчера была, сегодня тоже пойду.

– А что с мальчиком?

– Да банальная ветрянка, и ничего больше, – махнула рукой Ксения. – Что я, ветрянок не видела?

Но от заведующей отделением, памятливой и цепкой, просто так уйти было нельзя.

– В журнал запиши активы на вчера и сегодня и посещения оформи в карте должным образом, – велела она.

– Сейчас народ слегка раскидаю и все сделаю, – пообещала Ксения и не обманула. Знала, что заведующая обязательно проверит.

Нина Яковлевна могла забыть пообедать, но не проверить, как выполнены ее распоряжения, было для нее немыслимо.

Обращаемость росла не по дням, а по часам – не иначе как разгоралась эпидемия. До Славика Ксения дошла в восьмом часу вечера. Долго звонила внизу в домофон, но ей никто не открывал. Увидев знакомую мамашу, Ксения попросила ее засвидетельствовать приход врача в восемьдесят вторую квартиру и, как положено, записала ее контактный телефон. Подобным образом она поступала всякий раз, когда ей не открывали дверь на вызове. Люди ведь какие – могут проспать и не услышать звонка, а потом с пеной у рта примутся качать права в поликлинике. Не было, мол, врача – и все тут! Так что без свидетелей никак.

Если бы не Нина Яковлевна с ее напоминаниями и дисциплиной и не старая привычка подстраховываться, получила бы Ксения как минимум два года условно. За халатность, или, как гласит пункт второй сто девятой статьи Уголовного кодекса, за «причинение смерти по неосторожности вследствие ненадлежащего исполнения лицом своих профессиональных обязанностей» лишением права заниматься врачебной деятельностью в течение трех лет. Потому что несчастный Славик, к которому мать, отчаявшись ждать участкового врача, вызвала «скорую помощь», умер спустя пять часов после доставки в стационар. Причиной смерти стал сепсис. О том, что течение ветряной оспы может осложняться сепсисом, Ксения, если уж говорить начистоту, и понятия не имела. Влетело когда-то в институте в одно ухо и сразу же в другое вылетело. Главному врачу ведь в людях надо разбираться, а не в осложнениях инфекционных заболеваний.

Два записанных в журнале актива и правильно оформленные записи в амбулаторной карте спасли Ксению от уголовной ответственности. Правда, от строгого выговора с занесением в личное дело и лишения премии они ее не спасли, но это уже были пустяки. Выговор ей дали не за ненадлежащее исполнение своих профессиональных обязанностей, а за «неверную оценку показаний к госпитализации». Добросовестное заблуждение, не какая-то там халатность. Да и о какой халатности можно говорить, если врач по собственному почину дважды посещала пациента на дому?

Ксения была приятно удивлена тем, что если в родном городе ее вызов на коллегию в управление здравоохранения на неделю стал главной темой для разговоров среди коллег, то в Москве на разбирательство по поводу смерти ребенка никто в поликлинике не обращал внимания. Не приставали с расспросами, не лезли с советами, словно и не было ничего. Сначала Ксения решила, что это от равнодушия, а потом поняла, что не равнодушие тому причиной, а деликатность, принципы невмешательства в чужую жизнь. Не хочет человек начинать разговор на эту тему – и ладно.

С матерью Славика Ксения иногда встречалась на улице. Та каждый раз демонстративно отворачивалась в сторону, за что Ксения была ей до крайности признательна. А то бы еще, чего доброго, здороваться пришлось.

История одиннадцатая

Уходя – уходи

Гамлет:

Мир, мир, смятенный дух!

What can I do?

What can I do?

Nothing to say but it used to be

Nothing to say but it used to be

What can I do?[23]

Припев из старой песни давно уже стал для Феликса чем-то вроде мантры. «Что я могу сделать? Слов нет, как все хреново!» Перевод был несколько вольным, но с другой стороны – сверхточным, ведь переводил Феликс не умом, а сердцем. Он вообще больше привык полагаться на свою интуицию, нежели на логические расчеты Волынцева.

Сейчас не помогало ни то, ни другое. Расходы росли, доходы падали, а Дополнительная Услуга, на которую компаньоны поначалу возлагали столько надежд, оказалась невостребованной. Ну, не то чтобы совсем невостребованной, но...

В этих уклончивых «но» и крылась вся загвоздка. Дополнительная Услуга была из числа тех услуг, которые не включают в прайс-листы и не рекламируют в открытую. Это была специфическая и очень деликатная услуга. Даже в разговорах с глазу на глаз Феликс никогда не озвучивал ее сущности, предпочитая пользоваться намеками. Мир полон ханжества и лицемерия. Даже у такой полезной и ничем не угрожающей обществу процедуры, как эвтаназия, есть множество противников.

Услугу Феликс всегда предлагал сам, не доверяя это тонкое дело ни Волынцеву, ни тем более кому-то еще. Тщательно изучал объект, стараясь собрать о нем как можно больше сведений (желательно – неофициальных, они более полезны), присматривался к отношениям объекта с родственниками, выбирал, если было из кого выбирать, Главного Родственника и приглашал его в свой кабинет, роскошное убранство которого с лихвой компенсировало скромный размер – всего какихто двадцать квадратных метров. Каморка, келья, но – уютная.

Оба окна кабинета, находившегося в левом крыле здания, построенного в форме буквы «Н», были обращены к главному входу. По выходным Феликс подолгу наблюдал за уходящими посетителями, в первую очередь – за выражением их лиц, но еще и за тем, как быстро они идут, останавливаются ли для того, чтобы помахать рукой. Любопытство было не пустым, ведь именно по поведению родственников и намечались объекты.

Начав разговор, Феликс долго трепался на отвлеченные темы, словно привыкая, примериваясь к собеседнику, затем, как и положено совладельцу, недолго, но эмоционально хвалил пансионат, и лишь только после этого переходил к сути дела. Начинал примерно так:

– Есть такая арабская поговорка: «Хороший гость радует хозяина и приходом, и уходом».

Поговорку Феликс выдумал сам и сам же решил, что она должна стать арабской.

– Что есть наша жизнь? Тот же приход в гости. В этот славный мир! – Здесь Феликс непременно разводил руками, словно показывая собеседнику «этот славный мир» и предлагая им повосхищаться. Затем следовала недолгая пауза, дающая собеседнику возможность осмыслить вводную информацию. Порой попадались такие тугодумы, что Феликс явственно слышал скрежет несуществующих шестеренок в их мозгах.

– Я всю жизнь занимаюсь геронтологией, – продолжал Феликс, – и глубоко уверен в том, что обществу необходима эвтаназия не только по медицинским, но и по социальным показаниям. Разные ведь случаются у людей обстоятельства.

Тут все собеседники неизменно оживлялись и жестом или словом выражали свое согласие. А как же иначе – у каждого из них было свое «обстоятельство» – пожилой родственник, за которого не только надо было выкладывать ежемесячно довольно крупную сумму, но и навещать, звонить, в общем, проявлять внимание. Некоторых родственников, как подозревал Феликс, больше напрягали не расходы, а траты времени и эмоций. Пожилые люди иногда бывают очень навязчивы. И обидчивы.

Грубиян Волынцев называл клиентов «чемоданами», намекая на то, что они подобны чемодану без ручки из анекдота, который и бросить жаль, и нести тяжело. Иногда забывался настолько, что употреблял это слово на людях. Феликса всякий раз коробило.

– Ты одними своими манерами снижаешь респектабельность нашего заведения, – упрекал он компаньона.

– А ты своими манерами нагоняешь на людей тоску! – ржал Волынцев.

Что правда, то правда – возле Волынцева постоянно звучал смех. Стоило приблизиться Феликсу, как смех стихал. Не то чтобы Феликс не любил повеселиться, просто он не мог веселиться постоянно. Делу время, потехе – час. А превращать в потеху всю жизнь вряд ли целесообразно.

– И вообще – я лучше тебя нахожу общий язык с людьми! – Эти слова Волынцев повторял постоянно.

Он и Дополнительную Услугу порывался предлагать, но тут Феликс твердо сказал «нет», а его «нет» Волынцев никогда не оспаривал. Знал, что бесполезно.

Феликс не мог допустить компаньона до столь деликатных сфер. Разве Волынцев способен ходить вокруг да около? И имеет ли он хотя бы самое отдаленное представление о такте? Нет, Волынцев проникновенно посмотрит на собеседника и дружеским тоном предложит:

– Хочешь, мы поможем твоей мамаше поскорее уйти на тот свет? Тихо и безболезненно? Тебе это встанет недорого – примерно как годовое содержание ее у нас. Ну что – по рукам?

Можно себе представить, что за всем этим последует. Родственники клиентов были богатыми людьми, а люди, которым есть что терять, всегда опасаются подстав и подлянок. Так и без клиентов недолго остаться. Что тогда – опять бордель устраивать? Ну уж нет, попробовали однажды, до сих пор вспомнить страшно...

Пансионат с прилегающим к нему парком (почти два гектара подмосковной земли) когда-то был филиалом одного медицинского научно-исследовательского института. В период повальной реорганизации, ликвидации и приватизации филиал буквально за копейки достался академику Волынцеву, известному не столько своими научными успехами, сколько деловой хваткой. К моменту «приватизации» филиал пустовал уже третий год и впечатление производил самое что ни на есть отталкивающее: к полуразрушенному, изрядно обгоревшему кирпичному дому с пустыми оконными проемами по захламленной территории даже подъехать было невозможно.

Осваивать приобретение самостоятельно академик не захотел: нашлись дела и поважнее. Но у академика был сын, не очень-то, надо сказать, и путевый. Если уж начистоту – совсем непутевый был сын, бабник и пьяница. Официально он числился старшим лаборантом у отца на кафедре, но появлялся там не чаще раза в неделю. Все остальное время Волынцев-младший посвящал «бизнесу», иными словами – в надежде «капитально срубить бабла» ввязывался во всякие авантюры. Авантюры эти были самыми разными, но заканчивались все они одинаково печально, то есть не прибылями, а убытками, которые приходилось покрывать Волынцеву-старшему.

В один прекрасный день академику это надоело. Он усадил сына в свой «Сааб» и повез за город, всячески уклоняясь от ответа на вопрос «куда мы едем». Отцу хотелось произвести впечатление на сына, а для этого его требовалось заинтриговать.

Впечатление произвести удалось.

– Ни хрена себе! – воскликнул сын. – Эту халупу что – после войны восстановить забыли?!

– Хочешь – бери эту, как ты выразился, халупу, приводи в порядок и ставь тут свой бизнес, – предложил отец. – Не хочешь – вали нахрен с моей шеи. Не ребенок уже – двадцать семь лет. Но в любом случае не жди от меня больше ни копейки. Я тебя вырастил, выучил, даже каким-то подобием человека сделал. Теперь хочу отдохнуть.

– А на какие шиши я этот Сталинград восстанавливать буду? – изумился сын.

– А мне по ..., – откровенно заявил отец, подталкивая его к машине. – Мое дело предложить, а там решай сам. Не хочешь – как хочешь! Но денег не проси, вот тебе!

Сын несколько секунд помедитировал на отцовский кукиш и сказал:

– Хочу, папа, конечно хочу. Спасибо тебе за царский подарок.

– То-то же, – хмыкнул отец, заводя двигатель. – Но учти – это мой последний прижизненный подарок. Не считая, конечно, галстуков на день рождения и одеколонов на двадцать третье февраля.

На следующий день Волынцев-младший начал поиски делового партнера. Искал просто – сел перед телефоном, открыл записную книжку на букве «А» и стал по порядку всех обзванивать. Для экономии времени говорил кратко:

– Ищу компаньона с деньгами для надежного дела.

Волынцева преимущественно посылали, его деловая хватка, вернее – ее отсутствие, была известна всей Москве. Да и не только Москве – с регионами он тоже пытался «замутить» бизнес.

Поскольку переговоры получались более чем кратковременными, до буквы «Ф» Волынцев добрался уже через два часа.

Бывают же такие совпадения – именно в это утро Феликс валялся в постели и размышлял, что ему следует делать с дедовской дачей. Пока была жива мать, дачей – хочешь не хочешь – приходилось заниматься. Когда мать умерла, Феликс решил продать дачу, но прежде чем превращать недвижимость в деньги, следовало решить, что с этими деньгами делать. А то продашь дачу, истратишь деньги да и останешься ни с чем, на бобах и без бабла. Как врача его тянуло к «профильному» бизнесу.

Когда зазвонил телефон, Феликс сравнивал розничную торговлю медикаментами с оптовой, прикидывая, где больше прибыль. Прикидывал правильно – с учетом расходов, скорости оборота и прочих параметров.

– Привет, Феликс. – Институтский приятель Дима Волынцев звонил редко, поэтому Феликс не сразу его узнал. – Как она, жизнь?

– Нормально, – ответил Феликс. – А твоя?

– Мне тут, представляешь, счастье подвалило. Отецпапаша подарил халупу в Одинцовском районе и кучу земли. Вот ищу партнера со свободными деньгами. Денег отец-папаша не дал.

– А много надо?

«Уж не судьба ли посылает мне шанс?» – подумал Феликс.

– А много есть? – вопросом на вопрос ответил Волынцев и предложил: – Если есть интерес – давай съездим посмотрим...

По молодости лет и отсутствию опыта сунулись в самый заманчивый бизнес – кабак плюс бардак. Дело ставил опытный человек, на которого Феликс вышел по рекомендации «крыши».

Началось вроде нормально, но когда следом за деньгами не менее полноводным ручьем потекли проблемы, то стало ясно, что для здоровья лучше бы сменить бизнес, а то неровен час... Последней каплей стал визит суровых горцев с претензией:

– Такие деньги берете, а чистых девок обеспечить не можете!

Закрыв дело, засели в опустевшем доме – уничтожать запасы, оставшиеся от ресторана, и совещаться. Гастрономический брейн-штурм.

– Тихо, блин, как в богадельне... – пригорюнился Волынцев, подпирая небритую щеку грязной ладонью (ели по-простому, беря пищу руками).

– Богадельня... Богадельня... – повторил Феликс. – Слушай, Волынцев, а это ведь хорошая идея!

– Богадельня?! – Волынцев от удивления слегка протрезвел.

– Элитный дом престарелых! – Феликсу определенно понравилась идея. – Нет, лучше – пансионат. Так благозвучнее!

– И что – думаешь, на этом можно будет делать деньги?

– Уверен! Тем более, что ничего подобного у нас, кажется, нет...

Через две недели Волынцев наконец-то сдался:

– Хрен с тобой, Феликс. Пусть будет пансионат!

У Феликса к тому времени был готов подробнейший бизнес-план и даже наметились кое-какие кадры. Деньги для переоборудования дома под новый профиль неожиданно дал Волынцев-старший.

– Считайте это моим вступительным взносом! – пошутил он.

Деньги ему полностью вернули уже через год. С самого открытия пансионат стал пользоваться бешеной популярностью. В первую очередь благодаря тому, что постояльцы в него принимались не только на длительные, но и на короткие сроки. А какое это великое удобство – устроить на время отпуска бабушку или дедушку со всеми удобствами, чтобы самим отдыхалось лучше.

Опять же – прекрасные условия пребывания, вышколенный (попросту говоря – вздрюченный Волынцевым, умевшим держать подчиненных в тонусе) персонал, небольшой штат врачей, прекрасное (с учетом пожеланий) питание, продуманная система развлечений. Люди видели, за что они платят деньги, и платили охотно. Еще и другим рекомендовали. Вдобавок Феликс, не желавший останавливаться на достигнутом, организовал «Выездную патронажную службу», нечто вроде агентства, предоставлявшего надомных сиделок.

– Никогда бы не подумал, что на «чемоданах» можно наживаться лучше, чем на шлюхах, – восхищался Волынцев.

– Волынцев! – одергивал приятеля Феликс, который еще в студенчестве привык называть его по фамилии и только по ней. – Не лучше ли в данном случае употреблять слово «постоялец»?

– Меня отец-папаша в детстве знаешь как порол, добиваясь, чтобы я звал его просто «папа». – объяснил Волынцев.

– Мало! Мало он тебя порол! – сердился Феликс.

Но со временем привык и не обращал внимания. Человек ко всему привыкает.

Дела шли хорошо вплоть до финансового кризиса, разразившегося в 2008 году. Жить стало хуже, жить стало тяжелее, и люди начали экономить на всем, на чем только было возможно сэкономить. Вскоре в пансионате, куда обычно принимали по предварительной записи, опустело около трети коек. Одновременно упал спрос на сиделок. Вот тогда-то Феликс и придумал Дополнительную Услугу. Со всеми ее выгодами и сложностями.

Пока что готовность воспользоваться Услугой выразили только три человека, и все трое беззастенчиво кинули Феликса и его единственного партнера. Только их двоих, потому что больше никто в оказании Услуги не участвовал. Такие дела лучше обстряпывать без посторонних.

Вспоминая все три случая, Феликс скрипел зубами от ярости. Такой наглости от приличных на вид людей он никак не ожидал. Все они соглашались, что эвтаназия по социальным понятиям имеет право на существование, рассказывали о своих личных сложностях и соглашались с тем, что сумма, вскользь озвученная Феликсом, не такая уж и большая цена за избавление от забот. Разумеется, договора при этом не подписывались и контракты не заключались.

Когда же Услуга была оказана, никто не спешил ее оплачивать. Жуткое дело (а оно на самом деле было весьма и весьма жутким) превращалось в какой-то хренов акт бескорыстия. Феликс не был склонен делать совершенно незнакомым людям такие подарки, но после того, как дело было сделано, от него уже ничего не зависело. Все зависело от доброй воли тех, кому предстояло оплатить Услугу.

Третьему из обманщиков Феликс выложил все как есть. Не сдержался, пошел на поводу у эмоций. И что он услышал в ответ:

– Какие-то странные слова вы говорите, Феликс Евгеньевич. Мы с вами ни о чем не договаривались, и я вас ни о чем не просил. Тем более о таком... Вы случайно порошком не балуетесь?

– Нет, не балуюсь. – Феликс и сам был наглым, но чтобы до такой степени?!.. – Извините, наговорил вам глупостей.

А что он мог еще сказать? Кроме извинений? Обратиться в милицию или подать заявление в суд? «Ой не смешите вы меня», что называется.

– Хорошо было раньше, – как-то однажды сказал Волынцев. – Путевая «крыша» с этих сук все получила бы.

– Если ты не забыл, то и бандюки работали по распискам, – возразил Феликс. – А как ты себе представляешь расписку в подобном случае?

– А как есть!

– Представь и подумай. – Феликс начал набивать трубку.

– Да, это я херню спорол, – признал Волынцев, когда к потолку полетело первое кольцо ароматного дыма. – Слушай, Феликс, а может, мы своих вышибал наймем? Чтоб была у нас бригада зверей для вправления мозгов зарвавшимся жлобам...

– А потом тебе станет скучно, и ты решишь взять под контроль два соседних поселка, – улыбнулся Феликс. – Дальше – больше... И где ты через полгода окажешься? На кладбище или на нарах. Оно тебе надо?

– Ну а как же тогда?

– Ты пойми – это дело может считаться стоящим делом, когда о нем знаем только мы и условный родственник. Стоит только расширить круг посвященных, как мы скоро спалимся.

– Слушай, а если нанять посредника? Ну, чисто подставное лицо, которое станет принимать заказы и брать плату вперед.

– Волынцев! Ты – идиот! Ну подумай сам, как он станет принимать заказы? В открытую?

– А что ты умничаешь? Хотя бы и в открытую, нам-то что?

– Действительно – нам-то что? Ну, сядем все вместе на одну скамью...

– А чего скамьей грозить? – Волынцев начал понемногу заводиться. – Чего сразу тюрьмой грозить? Может, еще чем погрозишь?

Вот и имей дело с подобными придурками! Однако не исключено, что и Волынцев думал точно так же: в его представлении Феликс чрезмерно все усложнял.

Феликс уже голову сломал, как бы им подстраховаться от обломов и кидалова, но так ничего и не придумал. Только порадовался тому, как варит его голова. Как-никак, а придумал Дополнительную Услугу. Креативщик!

Волынцев мог позвонить ночью.

– Слушай, меня только что осенило! – ликовал он. – Надо зарегистрировать сайт! Мне сказали. Что если зарегистрировать через прокси-сервер, то концов не найдешь!

– И что дальше? – Феликс махал жене рукой, спи, мол, все нормально, и уходил в гостиную, зная, что компаньона быстро не унять.

– Как что? Как что? – горячился Волынцев. – Мы разместим на сайте информацию...

– Адрес и контактные телефоны в том числе... – обреченно вздыхал Феликс, глядя на часы и пытаясь сообразить, что сейчас – без четверти четыре ночи или без четверти четыре утра.

– Можно только адрес, и то не очень подробный. Указать Одинцовский район, а все остальное – при личной встрече...

– ...на которую придут два сотрудника в штатском!

– Ну почему ты все так передергиваешь?

– Потому что ты думаешь не своей красивой головой, а своей толстой жопой! – злился Феликс. – И знаешь что?

– Что?

– Ничего! В следующий раз перед тем как звонить – смотри на часы!

– Я думал, ты обрадуешься...

– Да я просто чуть не обосрался от счастья! – орал Феликс. – Как же – друг любезный позвонил среди ночи!

– Я ищу выход, а ты только и знаешь что оскорблять, – обижался Волынцев и отключался.

Чувствуя, что заснуть уже не удастся, Феликс принимался варить кофе. Послал же Бог компаньона-идиота. Выход он ищет...

Но несмотря на недовольство, Феликс знал, что решение должно найтись.

Он был уверен, что найдет его.

Только очень хотелось найти его поскорее.

Думай, парень, думай...

What can I do?

What can I do?

Nothing to say but it used to be

Nothing to say but it used to be

What can I do?

Остряк Волынцев однажды решил передразнить Феликса, напевавшего свою «мантру», и завел дурным голосом: «Водку найду! Водку найду!» Феликс сдержанно, но веско дал ему понять, что поет он только тогда, когда думает, а когда он думает, мешать ему не надо. Чревато последствиями. Волынцев понял и больше так не поступал.

Попутно с поисками решения компаньоны утверждали у себя новые порядки. Суть новых порядков заключалась в резком снижении расходов. Сменился персонал на кухне, пришли новые врачи, подешевле, развлечения сократились до телевизора и субботних музыкальных вечеров. Но все равно, прибыль оставалась мизерной. Компаньоны не гневили судьбу, благодаря ее хотя бы за то, что прибыль есть вообще.

Феликс привык доверять своей интуиции. Он был уверен на все сто процентов, что если им удастся найти подходящую... форму, что ли, для оказания Услуги, то отбоя от клиентов у них не будет. Или, во всяком случае, не зарастет к ним народная тропа. Дело-то нужное – и старикам, и молодым на пользу. Старикам – потому что горько постепенно превращаться в овощ или жить овощем, а молодым – потому что освобождает их от лишних забот. Попробовал бы кто назвать Феликса убийцей – вот бы Феликс посмеялся. Какой он убийца? Он что – выходит с топором на большую дорогу? Он врачгуманист, на шаг опережающий тупое и ограниченное законодательство. Именно благодаря таким людям, как он, смелым, решительным, инициативным, цивилизация движется вперед. Было бы все вокруг, в том числе и законы, устроено по уму – и ничего скрывать бы не пришлось. И плату можно было бы брать официально.

Само оказание Услуги Феликс продумал до мелочей. Ничего сложного или необычного с медицинской точки зрения в ней не было – внутривенная инъекция, после которой объект тихо-мирно засыпал. Ну, разумеется, больше и не просыпался. Прекрасная, очень достойная смерть во сне. Феликс бы и сам не отказался от такого завершения жизненного пути. Правда, не сейчас, а лет этак через сорок. Всему свое время...

Шли месяцы. Постепенно положение выправилось настолько, что прибыли снова стало хватать на жизнь. Правда, не такую уж беззаботную, как прежде, но тем не менее.

– Фил, – жена всегда называла Феликса Филом, – если уж ты завел речь о летнем отдыхе, то не могу ли я позволить себе возобновить абонемент в фитнес-центр?

– Да конечно. – Феликс даже удивился, что жена спрашивает его о такой мелочи.

Известив супругу о том, что наступили не самые лучшие времена, он просил ее воздерживаться от крупных покупок вроде замены старого автомобиля на новый или обновления мебельных гарнитуров. Заодно подразумевалось, что отдыхать они будут пореже и поскромнее... Но экономия на фитнес-клубе – это уж слишком. Хотя с другой стороны, лучше жить с вменяемой экономной женщиной, нежели с безбашенной транжирой. Супруга же прониклась серьезностью момента настолько, что завела речь о возможном выходе на работу по специальности.

– Что ты там будешь делать? – удивился Феликс. – Ты же. во-первых, забыла свою эндокринологию, а во-вторых, не думаю, что тебя куда-нибудь возьмут вообще.

– Эндокринологи всегда были дефицитом!

– Ты отстала от жизни, моя радость. Москва давно набита провинциальными врачами самых разных специальностей. Так что где-то в Пензе или Перми, может, и требуются эндокринологи, но не в Москве.

– А ты сам помнишь хоть что-то из неврологии? – ехидничала жена.

Когда то давно, до того самого звонка Волынцева, Феликс был невропатологом. И, кажется, неплохим невропатологом. С устойчивой, все увеличивающейся клиентурой.

– Помню, – улыбнулся Феликс. – Почти все помню. Хочешь – бери учебник и спрашивай про двенадцать пар черепных нервов, а хочешь – разбуди среди ночи и попроси рассказать тебе про нервные пути...

– Ну, если я и разбужу тебя среди ночи, то совсем не для этого, – пообещала жена. – Так я возьму годовой абонемент?

– Разумеется, – разрешил Феликс, думая о том, что ему тоже надо бы возобновить походы в бассейн. Вот только когда времени побольше станет.

Мысли снова переключились на Услугу. Ну не может быть, чтобы не нашлось подходящего решения. Феликс уже и название для услуги придумал. «Уходя – уходи», счастливого, мол, пути, скатертью дорога...

What can I do?

What can I do?

Nothing to say but it used to be

Nothing to say but it used to be

What can I do?

Феликс проснулся около пяти часов утра, едва начало светать. Где-то во дворе надрывалась новая, доселе не слышанная и явно очень мощная сигнализация. Ее было слышно даже через наглухо закрытые стеклопакеты. Сигнализация вскоре заткнулась, но сна уже не было. «Позвонить что ли Волынцеву? – вяло подумал Феликс. – Позвонить и сказать что-то вроде: „А знаешь, Волынцев, я, кажется, придумал...“ И выдать какую-нибудь хрень с претензией на гениальность!» Увы, боевой задор быстро прошел. Ну его, дурака, пусть спит.

За кофе почему-то подумал о фитнес-клубе.

Причем не просто подумал, а словно пытался вспомнить что-то важное, с фитнес-клубом или фитнес-клубами вообще связанное. Какая-то маленькая юркая мыслишка вертелась в голове, и никак не удавалось ухватить ее за хвост, чтобы спокойно обдумать.

Когда же удалось, то...

– Волынцев! – орал в трубку Феликс, нисколько не беспокоясь о том, что могут проснуться жена и дочери. – Быстро собирайся и дуй на работу! Я тоже сейчас буду!

– Ты в курсе, что сейчас без четверти шесть?

– Да мне ......... – Феликс неожиданно для себя выдал замысловатую и совершенно нецензурную фразу, смысл которой сводился к тому, что Волынцеву лучше бы поторопиться. Всячески.

– Еду! – пообещал Волынцев. – Может, хоть намекнешь, что случилось?

– Пусть тебе девки твои намекают!

Волынцев был весьма охоч до женщин, особенно тех, что помоложе.

Во время бритья Феликс дважды порезался – так спешил. Хорошо хоть по раннему времени дорога была еще пустой, что позволяло выжимать из машины полные сто двадцать. Феликса словно шилом в зад кололи, так ему не терпелось обсудить с компаньоном свою идею, касающуюся Услуги.

Напрасно так спешил – Волынцев приехал на четверть часа позже его.

– В очередной раз доказываем, что фамилия Волынцев происходит от слова «волынка»? – беззлобно поддел Феликс.

– Я уже тысячу раз говорил, что мои предки родом с Волыни, – огрызнулся Волынцев. – И вообще – ты вынудил меня срочно приехать на работу в такую рань, чтобы поерничать по поводу моей фамилии? Вот уж хороша шуточка, нечего сказать!

– Не возникай! – осадил Феликс и жестом пригласил Волынцева в свой кабинет

Разумеется, не удержался от того, чтобы не напеть:

What can I do?

What can I do?

Nothing to say but it used to be

Nothing to say but it used to be

What can I do?

– Твой вокал матереет день ото дня! – не то похвалил, не то подколол Волынцев, опускаясь в уютное кожаное кресло. – Давай же, не томи...

– Абонемент! – выпалил Феликс. – Моя жена хочет купить абонемент в фитнес-клуб!

– Как хорошо, что я разведен., – От Волынцева так и веяло сарказмом.

– А-бо-не-мент! Неужели не врубаешься?

– Нет!

– Тогда слушай по порядку. Мы начнем предлагать абонементы на годовое обслуживание!

– Кому они на хрен сдались? Когда речь идет о «чемоданах», так далеко лучше не заглядывать! Кто тебе выложит бабло за год вперед?

– Те, кто нуждается в Дополнительной Услуге. Смотри, как красиво получается. Мы вводим для всех желающих такую услугу, как возможность приобрести своим родственникам годовые абонементы, давая при этом какую-нибудь грошовую скидку, ну, предположим, семь процентов, чтобы никто на эти абонементы особо не соблазнялся. По договору сумму, заплаченную нам за абонемент, мы сделаем невозвратной в случае смерти постояльца. Умер так умер.

– Ну на таких условиях ты за год не продашь ни штуки! – Волынцев пристально посмотрел на Феликса. – Ты... это... не заболел ли?

– Волынцев, я же сказал, что абонементы мы будем продавать только тем, кто нуждается в Дополнительной Услуге! Ты насчет абонементов все понял?

– Ну, вроде... Постой-ка... Феликс, ты –гений!

– О! Наконец это до тебя дошло!

– Да, ты им будешь предлагать купить абонемент, после чего мы сразу же обеспечим Услугу. Все выглядит абсолютно легально, совершенно законно, и клиенту можно не беспокоиться: ведь если мы ничего не сделаем, то ему просто год нам не платить. Но нам придется отдавать с этой суммы налоги...

– Все равно мы ничего не прогадаем. В чистом виде нам останется примерно столько, сколько мы и раньше брали... надеялись получить за Услугу!

– А я всегда верил в тебя! Верил, что ты найдешь приемлемый выход...

– И доводил меня по ночам своими версиями.

– Так это я для того, чтобы тебя простимулировать.

– Ну спасибо, ты мне очень помог.

Волынцев донимал Феликса весь день. То ему непременно хотелось, чтобы абонемент был сделан в виде пластиковой карты, хотя, на взгляд Феликса, достаточно было и одного договора. То он задумывался насчет повышения цены...

– Мы дерем за месяц пребывания такие деньги, что умноженные на двенадцать минус налоги и разделенные пополам, они все равно остаются очень даже неплохими деньгами, – возразил на это Феликс. – Не жадничай. Препарат обходится нам практически даром, эти копейки даже неприлично брать в расчет. И вообще, есть такая поговорка: «Лучше сорок раз по разу, чем ни разу сорок раз». Не забывай, что из этих денег ты не платишь персоналу, не оплачиваешь питание и коммуналку. Ты просто кладешь их в карман или вкладываешь в дело. По желанию.

– Пожалуй, ты прав. А когда мы начнем?

– Договор уже готовят, листовочки с информацией я тоже заказал, так что как только, так сразу.

Волынцев не был бы Волынцевым, если бы не поглумился немного.

– А будем устанавливать льготы? – Серьезность тона, которым был задан вопрос, ввела Феликса в заблуждение.

– Какие, например?

– Ну, купил десять сразу – одиннадцатый получаешь бесплатно!

– Иди домой, – вздохнул Феликс. – Ты сегодня так рано явился...

– Ты что? – удивился Волынцев. – Сегодня вечером мы едем в ресторан, отмечать твое озарение.

– Тебе лишь бы поотмечать, – скривился Феликс, но от приглашения отказываться не стал...

Как всегда, отмечая событие, Волынцев немного перебрал и его потянуло на сантименты.

– Отец все внуков ждал, но так и не дождался... Вот не пойму – то ли одному лучше, то ли нет... С одной стороны, никто мозг не сверлит, а с другой – никому я не нужен.

– А бывает так, что не нужен, а сверлить есть кому.

– Это еще хуже, наверное, хуже всего...

– Значит, у тебя все не так уж и плохо, дружище. – Феликс подмигнул Волынцеву. – И потом, у тебя есть я, друг и соратник. Ты можешь на меня положиться – если понадобится, то я оплачу тебе абонемент!

– А я-то надеялся, что для меня будет сделано исключение, – вздохнул Волынцев, словно говоря Феликсу «и ты, Брут». – Я думал, что в нашем пансионате меня обслужат без абонемента.

– Без абонемента не прокатит, – серьезно возразил Феликс. – Разве ты еще не догадался, в чем главное достоинство абонемента с точки зрения оказывающих Услугу?

– Безопасность?

Феликс склонился к самому уху партнера и прошептал:

– Бери шире. С абонементом это просто Услуга, а без него – банальное убийство. А мы с тобой не убийцы, мы с тобой – врачи!

– Значит, те три раза...

– Те три раза были экспериментальными! – перебил Волынцева Феликс. – Мы же не могли начинать серьезное дело, не отработав методику! Ответственность перед пациентами и их родственниками прежде всего. Клиент не только всегда прав, но он еще и должен всегда быть счастлив.

История двенадцатая

Разборка на запчасти

Гамлет:

Ведь как прекрасной, мудрой королеве

Скрыть от кота, нетопыря, от жабы

Такую тайну? Кто бы это мог?

Сдав Самый Последний Экзамен (социальная гигиена с организацией здравоохранения), Юра Панкрашкин в компании приятелей отправился в кафе – отмечать грандиозное событие. «Вот она – свобода!» – орал счастливый Панкрашкин. Шесть лет учебы на лечебном факультете – это вам не что-нибудь, а настоящая каторга. Кто не верит – может попробовать.

– Что ты можешь знать о свободе, сопляк? – спросил небритый мужик.

Небритых за соседним столиком сидело трое.

– Да пошел ты на... – отмахнулся счастливый Панкрашкин.

В завязавшейся драке Панкрашкин с размаху врезал своему оппоненту в челюсть. Панкрашкин был физически крепок, и оттого удар получился впечатляющим. Оппонент, падая, ударился виском об угол гранитного подоконника и больше уже не поднялся. Никогда. Височная кость не выносит грубого обращения, хрупкая она.

Как раз в этот момент прибыл наряд милиции, вызванный кем-то из персонала. В пылу сражения Панкрашкин не сразу понял, кто перед ним, и сдуру расквасил нос сержанту, вдобавок сорвав с него погон. Короче, поглумился вдоволь – и над личностью, и над формой.

Во время следствия все остальные участники драки (за исключением покойника, разумеется), дружно «топили» Панкрашкина, явно руководствуясь принципом «ему уже терять нечего». Трое недавних студентов-медиков усердствовали больше двух их небритых противников. В итоге Панкрашкин стал зачинщиком драки, убитый – ее жертвой, а остальные, которые только «пытались разнять», – свидетелями. Персонал кафе толковых показаний дать не мог, потому что отсиживался в надежном убежище – кабинете директора и толком ничего не видел.

Панкрашкин получил десять лет. Ему еще повезло – по статье сто второй Уголовного кодекса РСФСР «Умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах» суд мог бы влепить и все пятнадцать. Отягчающими обстоятельствами формально стали хулиганские побуждения, а на самом деле – разбитый нос и сорванный погон сержанта. Следователь, ведший дело, не терпел, когда с блюстителями закона обращались подобным образом, потому что сам по молодости лет, будучи оперативником, получил на задержании пулю в правое колено.

Панкрашкина жалели – испортил себе жизнь, можно сказать на старте, по полной дури или, если мягче, – по неудачному стечению обстоятельств.

Комсомольский секретарь института, прожженный карьерист и законченная сволочь, решил набрать себе очков на трагедии. На каждом курсе прошли собрания, посвященные тому, имеет ли человек, совершивший убийство, право на «высокое» звание врача – Панкрашкин сдал все, что было нужно, и имел полное право на получение диплома. Секретарь являлся на каждое собрание и толкал гневные речи, призывая народ голосовать за то, чтобы не давать убийце диплома.

Постепенно о Панкрашкине все забыли, забыли настолько, словно его никогда и не было...

– Павел Андреевич? – В голосе посетителя проскользнули какие-то странные нотки, не то приятельские, не то ироничные.

– Он самый, – буркнул Павел Андреевич, отрываясь от графика отпусков на следующий год.

График был для него вечной головной болью. Во-первых, никогда не удавалось составить его так, чтобы все были довольны. Во-вторых, все, кроме запойного алкаша Назарова, хотят уйти в отпуск летом, но если отпустить всех, то патологоанатомическое отделение придется закрывать. Куда, спрашивается, девать покойников? В-третьих, как ни бейся над графиком, его все равно придется переделывать: кто-то надолго заляжет в больницу, кто-то забеременеет, кто-то уволится... Геморроидальный геморрагический геморрой, вот что такое этот график отпусков. Да и всю работу заведующего патологоанатомическим отделением можно охарактеризовать точно так же.

– Я и смотрю – точно он!

Посетитель пододвинул к столу стул и сел на него, давая возможность Павлу Андреевичу рассмотреть себя как следует.

Мужик как мужик, примерно ровесник – хорошо за тридцать, совсем хорошо. Черная кожаная куртка, серый свитер крупной вязки, джинсы. Высокий лоб с далеко забежавшими залысинами, серо-голубые глаза, обычный, с чуть вздернутым кончиком нос, небольшой, едва заметный шрам над верхней губой.

И во всем этом облике – что-то неуловимо знакомое.

– Напомните, пожалуйста, где мы с вами встречались, – попросил Павел Андреевич.

– Ну, в первый раз мы встретились, подумать только, двадцать лет назад... – улыбнулся посетитель.

Улыбался он душевно, как говорится – «во все зубы». Зубы, кстати говоря, были белыми, ровными, явно не своими «родными».

– Двадцать лет назад? – переспросил Павел Андреевич и виновато добавил: – Извините, не припоминаю.

– Одна тысяча девятьсот восемьдесят третий год, конец июня, Большая Пироговская улица... Абитуренты подают документы... Ну, давай вспоминай!

– Неужели Панкрашкин? – скорее наугад предположил Павел Андреевич. – Юрка?

– Кому Юрка, а кому и Юрий Михайлович, – снова сверкнул зубами Панкрашкин. – Что, Паша, сильно я изменился?

– Сильно, – не стал кривить душой Павел Андреевич. – Я бы без подсказки не узнал...

– А ты вот какой был, такой и остался. Только в объеме увеличился раза в два, если не в три.

– Что поделать – работа сидячая, – развел руками Павел Андреевич.

– У начальников всегда работа сидячая, за них шестерки бегают. Как живешь, Паша?

– Ничего живу, – слегка приукрасил Павел Андреевич, в глубине души считавший себя неудачником с толком так и не сложившейся жизнью.

Карьера? Да какая к черту карьера?! Поднялся на ступеньку, стал заведующим патологоанатомического отделения, и все. Дальше он уже никуда не продвинется – в главные врачи с этой должности не берут, а если и берут, то по каким-то особым соображениям. Для продвижения по патологоанатомической линии нужна кандидатская диссертация, нужны зацепки, а ничего этого нет, да и не будет уже...

Семья? Разве это семья?! Это классический сюжет для комедийного сериала! Сварливая, глупая, жадная жена и ленивая, донельзя избалованная дочь. Только и слышно от них: «Дай денег!» и «Почему мы так живем?». Да потому, что вы обе дуры, поэтому вы так и живете!

– Я погляжу – не очень богато, – оценил Панкрашкин, оглядывая как Павла Андреевича, так и обстановку его кабинета. – На чем ездишь?

– На «Дэу».

– Бывает.

Снисходительное «бывает» немного покоробило Павла Андреевича, и он решил напомнить Панкрашкину о его прошлом:

– А ты как? Давно освободился?

– Четыре года как. – Панкрашкин ничуть не смутился. – От звонка до звонка свой червонец оттянул.

А уж гордости в его голосе было столько, словно он эти десять лет проработал в клинике Мэйо, Рочестер, штат Миннесота.

– Диплом получил?

– Получил! – Еще одна улыбка; тот, институтский, Панкрашкин не был таким улыбчивым. – Только вот беда – никак не соберусь интернатуру пройти. А без интернатуры мой диплом годится только на то, чтобы в сортире его повесить. Там он у меня, кстати говоря, и висит...

Через четверть часа обмена впечатлениями и сведениями об однокурсниках (странно, но Панкрашкин оказался осведомленнее Павла Андреевича), нежданный гость перешел к делу.

– Скажи мне Паша, как на духу, – прищурился он, – доволен ли ты своей жизнью? Чисто в материальном смысле этого слова.

– Какое уж там «доволен», – вздохнул Павел Андреевич. – Так, перебиваюсь с хлеба на квас. Жена в своей музыкальной школе получает гроши, а у дочери знаешь какие запросы? Меньше чем за три-четыре тысячи джинсы не наденет. Про все остальное и говорить не хочется...

– А денег нормальных хочется? Так, чтобы без особого риска?

– Ты что – добрым волшебником заделался? – невесело улыбнулся Павел Андреевич. – Или хочешь предложить мне ограбить банк?

– Ни то, ни другое, Паша! – в который уже раз улыбнулся Панкрашкин. – Я к тебе на работу хочу попроситься.

– Ты серьезно?

– Серьезней не бывает, – заверил гость.

– Но ты же сказал, что так и не прошел интернатуры...

– А на хрена санитару интернатура? Или, пока я срок мотал, законы изменились и теперь санитарить без интернатуры нельзя?

– Так ты – санитаром?!

– Санитаром. Мне эта работа знакома, я и на зоне санитаром был. Так что справлюсь, не переживай. И тебе помогу заработать...

Не вдаваясь в подробности, Панкрашкин объяснил удивленному Павлу Андреевичу, что из патологоанатомического отделения, в просторечии именуемого моргом, можно выкачивать столько денег, что им обоим хватит и «где надо смазать» останется. От Павла Андреевича требовалось одно – принять институтского приятеля на работу в свое отделение и не вмешиваться в его дела. За это Павлу Андреевичу гарантировался спокойный сон (по принципу «меньше знаешь – крепче спишь») и ежемесячные «субсидии», о размере которых Панкрашкин сказал кратко: «Доволен будешь».

Павел Андреевич подумал и согласился. Не чужой ведь человек Панкрашкин, да и верилось как-то в его обещания.

– Документы у меня с собой. – Панкрашкин вытащил из внутреннего кармана куртки паспорт, военный билет, карточку пенсионного страхования, сложенное вчетверо свидетельство о присвоении ИНН и трудовую книжку. Павел Андреевич из любопытства заглянул в нее и прочел единственную запись, гласившую, что с ноября одна тысяча девяносто девятого года по август две тысячи четвертого Панкрашкин работал водителем-экспедитором в ЗАО «Фернесс-трейд», откуда уволился по собственному желанию.

– Пиши заявление. – Павел Андреевич положил перед Панкрашкиным чистый лист бумаги и ручку. – Главному врачу Госпиталя ветеранов войн номер пять Кудрявцевой Ольге Никитичне...

– А что – санитарами тоже главный врач занимается? – удивился Панкрашкин. – Вот уж не подумал бы.

– Формально всем наймом и увольнением ведает главный врач.

– А как она, кстати, насчет того-этого? – Левой рукой Панкрашкин изобразил в воздухе замысловатый жест.

– Выпить не дура, деньги любит...

– А как начальник?

– Скотина, но не тварь.

– Сказал – как отрезал! – восхитился Панкрашкин. – Это надо запомнить: «Скотина, но не тварь». Прямо вся она, как на ладони...

– Пиши дальше: «От Панкрашкина и так далее. Заявление». Написал?

– Написал.

– Прошу принять меня на работу в качестве санитара патологоанатомического отделения с двухмесячной стажировкой в указанном отделении...

– Умереть со смеху можно – с двухмесячной стажировкой!

– Умирать будешь, когда должностную инструкцию прочтешь, – усмехнулся Павел Андреевич.

– Должностную инструкцию мы с тобой обсудим особо, – пообещал Панкрашкин.

Это было даже не обсуждение, а чтение с комментариями:

– «Принимает маркированные трупы из отделений госпиталя и обеспечивает их сохранность, в том числе и зубных протезов из дорогостоящих материалов». Ну это сам бог велел, пошли дальше. «Производит измерение роста и веса умерших». Вы что – в натуре их взвешиваете?

– Никогда. И рост не измеряем.

– «Осуществляет транспортировку трупов на территории патологоанатомического отделения. Подготавливает все необходимое, а именно – одежду, инструменты, посуду и тэ пэ для производства вскрытий и забора материала для дальнейших исследований. Обеспечивает доставку материала, взятого во время вскрытия, в лабораторию...» Ну вот это все не для меня...

– Согласен.

Санитары в моргах сообразно выполняемой работе делились на «белых» и «черных». Панкрашкина Павел Андреевич, разумеется, взял в «белые».

– «Ассистирует врачу-патологоанатому во время вскрытия, под его наблюдением производит распил черепа, а при необходимости – и других костей и взвешивает органы». Это тоже мимо... «После вскрытия осуществляет туалет трупа и помещает его в трупохранилище». И это тоже мимо...

Панкрашкин покосился на Павла Андреевича.

– «Одевает покойника, укладывает в гроб и выдает родственникам». Выдавать родственникам я не против, святое дело. «Производит регистрацию приема и выдачи трупов в специальном журнале». Тут все ясно – наша любимая бюрократия. «Ежедневно после окончания вскрытий производит уборку...»

– Это все пропускай и читай последний пункт.

– «Дежурит в патологоанатомическом отделении по установленному графику; во время дежурства выдает под расписку свидетельство о смерти». Паш, а есть вариант, чтобы я не дежурил, а выходил в день? С девяти там до пяти, например.

– Может, тебя сразу на мое место посадить? – пошутил Павел Андреевич и успокоил: – Сделаем, если надо. Только ты не борзей.

– Не беспокойся, начальник, – как-то по-лагерному (во всяком случае, так выражались зэки в фильмах, которые смотрел Павел Андреевич), со скрытой подначкой, произнес Панкрашкин. – Мне твое место ни к чему, а тебе на моем делать нечего. Так что наш симбиоз просто обречен на успех. Ты, кстати, сегодня долго еще на работе сидеть намерен?

– Не очень. – Павел Андреевич посмотрел на настенные часы, показывавшие без пяти четыре.

– Тогда поехали прямо сейчас! Отметим встречу и начало нашего сотрудничества.

– Можно, вообще-то, столько не виделись...

– Машину кинь здесь, пускай ждет тебя до завтра. А сегодня – гульнем. Ах, Пашка, ты не представляешь, как я рад, что тебя встретил!

В порыве чувств Панкрашкин бросился обниматься. Объятия у него были просто стальные. Павел Андреевич машинально отметил, что институтский приятель пользуется одинаковым одеколоном с профессором Фединцевым, главным госпитальным франтом. Крутой мужик!

Окончательно в крутизне Панкрашкина Павел Андреевич убедился в ресторане, куда они отправились на такси, ибо планировалась грандиозная пьянка.

Ресторан оказался из таких, где, должно быть, просто посидеть за столиком стоило полмесячной зарплаты Павла Андреевича. Причем Панкрашкина в его свитере и джинсах здесь знали и встречали как родного. Досталось любезной теплоты и Павлу Андреевичу.

– Я смотрю, ты здесь частый гость, – сказал он, открывая меню.

И тут же закрыл, испугавшись стоявших в нем цен. Одно из лучших определений достатка Павел Андреевич прочел у Довлатова: «Меню в ресторане читаем слева направо». Увы, сам он читал меню справа налево и никак иначе.

– Я пригласил – значит я угощаю. – Панкрашкин посмотрел вдаль, и возле них тотчас же материализовался официант. – Нам пока графинчик водки и легкую закуску. Ну, как всегда, только на двоих...

– Вас понял.

– Ты не боишься со мной по ресторанам ходить? – Панкрашкин подмигнул слегка опешившему от такого вопроса Павлу Андреевичу, давая понять, что шутит. – А ну как опять кого-нибудь убью...

– Думаю, что не боюсь, – после небольшой паузы ответил Павел Андреевич. – Но все это так неожиданно... твое появление, твое санитарство, радужные перспективы...

– Реальные, а не радужные, – поправил его Панкрашкин. – Абсолютно реальные. Стопудовый верняк!

– Я только не понимаю – зачем тебе работать у меня, если ты ведешь такой широкий образ жизни? Вряд ли в госпитале...

– Во-первых, я проживаю остаток своих сбережений, – перебил его Панкрашкин. – А во-вторых, я знаю, что делаю. Так что не думай о плохом, а жди хорошего. Вот нам и выпить-закусить несут...

Первый день своей стажировки Панкрашкин изучал обстановку, больше интересуясь не работой патологоанатомического отделения, а работой фирмы, оказывающей ритуальные услуги. Для офиса этой фирмы в вестибюле патологоанатомического отделения, находившемся в двухэтажном отдельно стоявшем здании, по распоряжению главного врача был выгорожен немалый «закуток» – чуть ли не полвестибюля занимал. В офисе попеременно сидели две девушки – Оля и Таня, а на побегушках у них состоял пожилой алкаш Илья Ильич.

– Странные они какие-то, – в конце дня сказал Павлу Андреевичу Панкрашкин. – Сидят на деньгах и ленятся нагнуться...

– Их опекает главный врач, – на всякий случай предупредил Павел Андреевич.

– Это мне девочка Таня уже рассказала. И не только это. Ты, Паша, кстати говоря, жене своей доверяешь?

– Ну ты спросил...

– Я спросил – ты ответь. Только не ври, сам себя накажешь.

– Не особо, – признался Павел Андреевич.

– А кому ты доверяешь? – прищурился Панкрашкин. – Должен же человек кому-нибудь доверять?

– Сестре.

С сестрой Надей у Павла Андреевича были прекрасные отношения. Самые задушевные, можно сказать – исключительные.

– А сестра твоя в Москве живет?

– В Москве. А зачем ты спрашиваешь?

– Для дела, – серьезно ответил Панкрашкин. – Я для удовольствия чужими женами и родственницами не интересуюсь.

Спустя неделю сестра Надя стала соучредительницей ООО «Последний путь». В компаньонах у нее числились главный врач Ольга Никитична и некий Вахтанг Заурович Ревазашвили, которого Панкрашкин охарактеризовал словами: «Хороший человек». Вместо Оли и Тани в офисе начали работать Жанна и Лена, а вот Илья Ильич остался.

– У Ильи во всех конторах знакомая алкашня есть, – объяснил Панкрашкин. – То, что он за бутылку сделает, другим в сотню баксов встанет.

Невероятно, но главный врач вызвала Павла Андреевича к себе и сказала:

– Мы тут подумали, – это был эвфемизм «я решила», – что надо бы вам, Павел Андреевич, выделить три санитарские ставки. А то нагрузка у вас большая...

«В приемном отделении куда больше», – подумал Павел Андреевич.

– ...и вообще – значимость вашего отделения нельзя недооценивать.

– Спасибо, Ольга Никитична, – поблагодарил Павел Андреевич.

– А этот ваш улыбчивый санитар, как его...

Главврач неумело (актрисой она была никудышной) изобразила забывчивость. Нечего мне, главному врачу крупного стационара, помнить фамилию какого-то там санитара, пусть и улыбчивого.

– Панкрашкин.

– Да, Панкрашкин, он что, действительно учился вместе с вами?

– Учился, и неплохо учился, Ольга Никитична.

– Так интересно. – Главный врач закатила глаза, отчего ее простоватое скуластое лицо приобрело несколько глуповатое выражение. – Чего только не случается в жизни...

Отношение главного врача к патологоанатомическому отделению и его заведующему резко изменилось с нейтрального (Павел Андреевич умел ладить с начальством, но не умел становиться с ним на дружескую ногу) на исключительно благожелательное. Вскоре это понял весь госпиталь, и Павел Андреевич сразу оценил преимущества. Никто ничего не требует – только просят, некоторые даже начали приносить магарычи – коньячок там, текилку. Павел Андреевич любил хорошие напитки. Завхоз Виталий Владимирович, официально именовавшийся заместителем главного врача по экономическим вопросам, неожиданно осчастливил новой мебелью для кабинета, а заместитель главного по гражданской обороне и чрезвычайным ситуациям негласно исключила патологоанатомическое отделение из плана всех своих мероприятий.

Секретарь главного врача, суровая девица с непривычным именем Гражина Казимировна, теперь встречала Павла Андреевича улыбкой и даже как-то раз, когда Ольга Никитична была занята, предложила скоротать ожидание за чашечкой кофе.

Санитаров на три свалившиеся с неба ставки привел Панкрашкин. Не поодиночке, а группой – два мужика средних лет и молодой парень. У всех троих были вялые лица людей, изрядно потрепанных жизнью, и двухтомные трудовые книжки.

– Ребята золотые, – в своей манере отрекомендовал их Панкрашкин.

Ребятам предстояло, как выразился Панкрашкин, «оказывать ритуальные услуги на высшем уровне».

– Эти, что сидели тут раньше, – Панкрашкин презрительно кривился и тыкал пальцем в сторону вестибюля, – вели себя как собака на сене – сам не ам и другому не дам. Разве только в быстром оформлении документов дело? А все остальное?

Под хранение «всего остального» Павел Андреевич отдал Панкрашкину «учебную» комнату, служившую для проведения собраний и всякого рода занятий с персоналом отделения. Рассудив, что собрания ему удобнее проводить прямо в кабинете, благо позволяли размеры, а для занятий прекрасно подойдет и комната отдыха.

Десятого числа, в оговоренный день расчетов, Панкрашкин вручил Павлу Андреевичу конверт.

– С первой, так сказать, получкой, тебя, Паша!

– Спасибо. – Павел Андреевич не глядя смахнул конверт в верхний ящик стола.

Заглядывать в конверт при Панкрашкине по старой интеллигентской привычке постеснялся, но с сожалением определил, что конверт был тощенький. Ну, для первого раза сойдет, все равно лучше, чем ничего.

Как остался один, то, разумеется, сразу же полез в конверт и не смог сдержать возгласа удивления, обнаружив там пятнадцать новеньких стодолларовых банкнот. «Ну ни хрена себе! – подумалось Павлу Андреевичу. – И практически не за что!» Он тут же решил, что дома эти деньги показывать не станет – жена с дочерью мгновенно спустят все на ерунду. Пора создавать личный фонд, ведь с деньгами и живется как-то увереннее и дышится легче.

Вечером того же дня Панкрашкин поинтересовался:

– Доволен?

– Вроде как да, – осторожно ответил Павел Андреевич.

Отвечать «очень доволен» не следовало – а ну как в следующий раз будет больше? Насчет вникания в истинное положение дел Павел Андреевич не обольщался. Он прекрасно понимал, что у такого ловкача, как Панкрашкин, все концы будут сведены так, как ему надо.

– А больше хочешь?

Панкрашкин не предлагал и не спрашивал. Он – искушал, и не было возможности устоять перед этим искушением. На Павла Андреевича до появления Панкрашкина с избытком валились проблемы и всяческие шишки, а тут появился добрый волшебник и начал осыпать деньгами... Порой хотелось ущипнуть себя за ногу – уж не сон ли это?

– Много больше? А, Паш?

– Кто ж не хочет? – удивился Павел Андреевич.

– Тогда вот что. – Панкрашкин уперся взглядом в Павла Андреевича. – Персонал надо бы сменить весь, а то среди чужих людей настоящего размаха нет. А нам бы развернуться вовсю! Тогда и деньги настоящие придут. Что скажешь, Павел Андреевич?

– Ты давай конкретнее, – потребовал Павел Андреевич. – Что значит «сменить весь персонал»? Как ты себе это представляешь? И кого я взамен наберу? И главное – где? Что, думаешь, ко мне очередь из желающих работать? А обучать новых людей?

– Все решаемо, – заверил Панкрашкин. – У меня на примете много подходящих людей. Есть два очень грамотных врача-патологоанатома, есть лаборанты, о старшей сестре я вообще не говорю – имеется такая кандидатура...

– Где она работала, твоя кандидатура? – усмехнулся Павел Андреевич. – В овощном магазине?

– Пятый год в таком же отделении, как у тебя, старшей сестрой работает. Толковая и с людьми прекрасно ладит. К тому же хороша собой и не жадная на это дело...

– Я должен подумать.

– Думай, только не тяни. Я, вообще-то, пришел работать вместе с тобой, надеясь на полное взаимопонимание между нами, – в голосе Панкрашкина послышались нотки сожаления, – но если я ошибся, то – ничего страшного. Просто уйду, и все.

– Как уйдешь? – опешил Павел Андреевич.

Представить, что Панкрашкина не будет, а значит, не будет и всех этих приятных новшеств, начиная с кофе в приемной главного врача и заканчивая сегодняшним конвертом, было страшно, а если точнее – то невозможно было представить.

– Паша, ты пойми меня правильно: или мы сработаемся, или расстаемся. Без обид и претензий – ну не вышло, так не вышло. В жизни чего только не бывает.

Говорил Панкрашкин мягко и доброжелательно, но где-то в подсознании Павла Андреевича повеяло холодком – уж не ему ли самому придется уйти?

– Да я не в том смысле, Юра... Просто как все это сделать? Это же не раз-два...

– Паша, ну за кого ты меня принимаешь?! – возмутился Панкрашкин. – Разве я могу свалить все на тебя? Разве друзья так поступают? Твое дело начальственное – увольняй да принимай. Уйдет один – завтра же придет человек на его место. И не какой-нибудь, а свой. Верный, надежный. Такой, что не продаст и не подставит. Не то, что твоя Лерка...

Со старшей сестрой отделения Валерией Сергеевной у Панкрашкина были не самые лучшие отношения. Не отношения даже, а нечто вроде противостояния.

– Что-то опять? – насторожился Павел Андреевич.

– Да нет, ничего особенного. Все как всегда – ходит, вынюхивает, нос кругом сует... Короче – ты не волнуйся, все будет в полном порядке. Главное – не уговаривай остаться и не сболтни ничего главному врачу. Расширение деятельности ее касаться не будет. Только нас с тобой. И персонал мы, – это панкрашкинское «мы» немного покоробило Павла Андреевича, – заменим не сразу, а где-то за полгодика, как раз новые люди успеют освоиться. Ты мне только одну услугу окажи – придерись пару раз к конторе, которая ваши биологические отходы вывозит. Да придерись хорошо, со скандалом, с привлечением главного врача, и чтобы повод был соответствующий, веский. Договорились?

– Это еще зачем?

– Есть у меня фирма, желающая, да нет – просто мечтающая с вами работать. Очень хорошие люди. И отходы вывозят так, что придраться не к чему. И обойдутся дешевле, чем нынешние.

– А не будет ли все это выглядеть сшитым белыми нитками?

– Нет, не будет. Ты поскандалишь сам по себе, а эти ребята предложат главному врачу свои услуги тоже сами по себе. Никакой взаимосвязи, чистое совпадение. Ну, так что – договорились?

– Договорились.

– Обо всем?

– Обо всем, – вздохнул Павел Андреевич.

– Прекрасно. Тогда начнем, благословясь.

Валерия Сергеевна принесла заявление об уходе по собственному желанию через три дня. В глаза не смотрела, причин не объясняла и вообще была какая-то замороженная, что ли. Отработала две положенные недели, ввела в курс дела новую старшую сестру – весьма сексапильную женщину и действительно с опытом административной работы (не соврал Панкрашкин), – и тихо ушла. Раньше слово «тихо» к Валерии Сергеевне было неприменимо. Она все делала громко, даже – чересчур громко.

Новая старшая («Юля, просто Юля, какое может быть отчество в мои годы») в первый же день самостоятельной работы показала Павлу Андреевичу небо в алмазах прямо у него в кабинете. Прямо так – вошла, заперла дверь на ключ, подошла поближе, улыбнулась и начала раздеваться. Раздевалась не просто так, а медленно извиваясь в такт неведомой музыке. И еще язычком играла, чертовка, то высунет его дразняще, то щеку им изнутри подопрет. Тут и сам папа пимский бы не устоял, не то что Павел Андреевич, совершенно не избалованный женским вниманием. Жена давно уже приучила его к мысли о том, что он толстый, лысый, вечно потный, и вообще – не тянет как мужчина даже на троечку с минусом.

– Мы с тобой смотримся как жук и роза! – вздыхала эта стерва всякий раз, когда ей приходилось появляться где-нибудь в обществе Павла Андреевича.

– Роза! – хмыкал Павел Андреевич, косясь на жену, в его восприятии больше смахивающую на бледную поганку.

Он хорохорился, он привык, но все равно было обидно. А тут – такой подарок. Нежный, ласковый, страстный... Все было так замечательно, что, едва испытав наслаждение, Павел Андреевич почувствовал новый прилив желания. Он был совершенно неискушен в вопросах производственного секса и с удивлением открывал для себя и удобство письменного стола, и то, сколько возможностей таит в себе обычное вращающееся кресло.

По завершении Юля погладила Павла Андреевича по щеке и проворковала:

– Какой же вы неукротимый зверь!

Павел Андреевич почувствовал, что он может и в третий раз (такого с ним не было уже лет двадцать), но Юля уже стояла на пороге.

– И не думайте обо мне плохо, – улыбнулась она. – Я совсем не такая...

– Вы чудная! – выдохнул Павел Андреевич, не в силах сказать ничего другого.

С фирмой, занимавшейся сбором биологических отходов, мудрить не пришлось. Павел Андреевич поорал раздругой насчет того, что график вывоза соблюдается из рук вон плохо (так оно, собственно говоря, и было), главный врач пообещала принять меры, и через месяц за отходами вместо грязноватых граждан ближнего и дальнего зарубежья стали приезжать чисто выбритые молодые парни в красивых зеленых комбинезонах. График, несмотря на московские пробки, соблюдали так, что хоть часы по ним проверяй.

– Что-то у вас, Павел Андреевич, массовый исход какой-то из патанатомии, – сказала однажды главная сестра.

– Сам удивляюсь, Марина Федоровна, – пожал плечами Павел Андреевич, – но с другой стороны, насильно держать не могу, не крепостные они, да и замену найти несложно. И потом, в периодическом обновлении коллектива есть какой-то сакральный смысл.

Последнюю фразу сказал нарочно, прекрасно зная, что заумные фразы способны отбить у недалекой Марины Федоровны охоту к разговору.

Главный врач не задавала подобных вопросов – воспринимала все как должное. Судя по тому, как ежемесячно (и не меньше чем на двести-триста долларов!) увеличивалась доля Павла Андреевича, ее благосостояние тоже росло.

Увеличение благосостояния привело к неимоверному росту запросов. Павел Андреевич страстно возжелал сменить свою «Дэу» как минимум на «Тойоту», а больше всего ему хотелось скопить денег на покупку однокомнатной квартиры и начать новую, свободную жизнь. Он бы давно развелся, только какой смысл в том, чтобы разводиться и продолжать жить вместе, в одной квартире? Только хуже будет. А размен сорокапятиметровой двушки не сулил Павлу Андреевичу ничего хорошего, разве что только переезд на кладбище. Доведут ведь обе гадины – и взрослая, и маленькая – или до инфаркта, или до инсульта. Нет, лучше уж так – накопить денег, развестись и только тогда купить квартирку, чтобы бывшая жена (о, как славно подходили два этих слова друг к другу!) не смогла бы наложить на нее свою лапу. Брачного контракта у Павла Андреевича не было, и все нажитое в браке имущество подлежало делению напополам.

В личном фонде Павла Андреевича уже набралось немногим более семи тысяч долларов. Мечты о разводе из несбыточных постепенно переходили в разряд осуществимых. Как же здорово – дожить почти до сорока лет нищим, а потом вдруг совершенно неожиданно начать богатеть. Это даже лучше, чем родиться в состоятельном семействе. Контраст – он, знаете ли, обостряет чувства и увеличивает наслаждение.

Павел Андреевич опасался, что смена персонала пагубно отразится на дисциплине, но волновался он напрасно – дисциплина в отделении не ухудшилась, а даже улучшилась. Никому из новых сотрудников не приходилось ничего повторять дважды или напоминать. Сказано – значит должно быть сделано. Все были спокойны, вежливы, никто не прогуливал и не огрызался. Даня, молодой человек из санитаров «первого призыва», помимо должностных обязанностей взял на себя заботу об автомобиле заведующего. Причем совершенно бескорыстно, по принципу: «Что-то она у вас плохо с места берет, Павел Андреевич, и выхлоп черный. Дайте-ка ключи, я покопаюсь в ней на досуге. Что вы, какие деньги? Я же просто помочь хотел». Максимум, что требовалось от Павла Андреевича, это купить нужные запчасти.

Павел Андреевич начал следить за собой. Обновил гардероб (чеки выбрасывал на выходе из магазина, а дома называл куда меньшую цену); сославшись на то, что «работой просто завалили, раньше восьми не уйдешь», начал посещать фитнес-центр (живот ощутимо подобрался уже к концу первого месяца) и сменил парикмахера. Чем меньше волос на голове, тем тщательнее надо с ними обращаться, не «чик-чик» ножницами и «пожалуйста», а стричь вдумчиво и умело.

– Молодец! – смеялся Панкрашкин. – Мужаешь на глазах.

Панкрашкин, казалось, был всем доволен. Еще бы – фирма наращивала обороты, предлагая все более широкий ассортимент принадлежностей и услуг. Как-то раз Павел Андреевич от нечего делать заглянул в офис и, полистав толстенный альбом с фотографиями предлагаемых гробов, несказанно удивился их многообразию. В его дремучем представлении гробы делились на два разряда – подешевле и подороже.

Во вторник, накануне двадцать третьего февраля, Панкрашкин поздравил Павла Андреевича с наступающим мужским праздником.

– Мы оба в армии не служили, но это не значит, что мы должны оставаться без подарков, – сказал он, вручая Павлу Андреевичу пижонистую золоченую авторучку в футляре черного бархата.

– Спасибо. – Павел Андреевич отдарился заранее припасенной зажигалкой.

– Это еще не все. – Панкрашкин выложил на стол конверт.

– Ты же рассчитывался в этом месяце... – напомнил Павел Андреевич.

– Это прибавка. Твой персональный ежемесячный бонус за то, что ты закрываешь глаза на некоторые вещи.

– Какие именно вещи, Юра? – встревожился Павел Андреевич.

– В конце дня расскажу, – хохотнул Панкрашкин. – Даже если ты откажешься – первый бонус можешь считать подарком. Да ты загляни в конверт при мне, сделай старому другу удовольствие. Меня хлебом не корми, дай посмотреть, как люди радуются.

Павел Андреевич послушно заглянул в конверт.

– Пересчитай! – не то попросил, не то потребовал Панкрашкин.

Павел Андреевич пересчитал и ахнул. Три с половиной тысячи долларов – нехилый такой бонус.

– Это вдобавок к «гробовым». – Панкрашкин, судя по всему, остался доволен результатом. – Так что в целом ты можешь рассчитывать на шесть-семь тысяч в месяц.

– За что? – От волнения у Павла Андреевича пересохло во рту и язык приходилось с усилием отлеплять от неба.

– За то, что ты живешь сам и даешь жить другим, – Такой радушной улыбки Павлу Андреевичу еще не доводилось видеть. – За то, что ты хороший человек, с которым приятно иметь дело. За то, что мы – старые друзья. Да ты спрячь деньги-то.

– А если конкретнее? – не сдавался Павел Андреевич.

– Будет тебе конкретнее, – пообещал Панкрашкин. – Сегодня же вечером, чтобы ты не подумал чего не надо. Как народ разбежится, я приду и все тебе выложу, как у кума на исповеди.

Панкрашкин никогда не вспоминал зону, не демонстрировал каких-то лагерных привычек, говорил по-русски, а не по фене, но иногда проскальзывали в его речи словечки и даже целые выражения. Редко, но проскальзывали.

– Как тебе там жилось? – однажды поинтересовался Павел Андреевич.

– Терпимо, – ответил Панкрашкин, и тоном, и выражением лица давая понять Павлу Андреевичу, что развивать тему не стоит...

В половине пятого Панкрашкин открыл дверь кабинета и пригласил:

– Павел Андреевич, пойдемте в «мертвецкую».

На людях он неизменно обращался к заведующему по имени-отчеству и на «вы», соблюдая принятую субординацию.

В «мертвецкой», официально именовавшейся трупохранилищем, Панкрашкин начал экскурсию.

– Если ты возьмешь журнал приема и выдачи трупов и произведешь инвентаризацию, то обнаружишь, что сейчас в отделении находится на три трупа больше, чем должно быть. Такие вот излишки.

– Откуда? – Подобного Павел Андреевич не ожидал.

– Вот откуда – тебе знать не обязательно. Но не волнуйся, левый товар мы на столах не оставляем. Соображаем, что к чему. Вот, смотри сам.

Панкрашкин обошел большой металлический стол, на котором лежали три трупа, два мужских и один женский. Остановившись возле секции холодильника, он рукой поманил к себе застывшего на месте Павла Андреевича и, когда тот подошел, открыл дверцу и наполовину выдвинул оцинкованный поддон. По бокам поддон был снабжен колесиками и оттого двигался легко, не требуя приложения больших усилий.

Павел Андреевич взглянул, и ему стало плохо – закружилась голова, потемнело в глазах, ослабли ноги. Хорошо хоть Панкрашкин подхватил под руку и не дал упасть.

– Ты чего, Паш? Никак жмуров боишься?

– Последствий... боюсь, – прошептал Павел Андреевич.

Последствия и впрямь были устрашающими. На поддоне лежал мужчина средних лет, задушенный то ли гитарной струной, то ли тонкой, но крепкой проволокой. Сине-багровое лицо, черный вывалившийся язык, выпученные глаза, которые никто не озаботился закрыть. Мертвец словно дразнился, нет – глумился над Павлом Андреевичем. «Что, мужик, доволен?»

– Криминальный труп в патологоанатомическом отделении...

Патологоанатомические отделения имеют дело только с неразложившимися и «некриминальными» трупами, то есть с теми, чья ненасильственная смерть не вызывает никаких сомнений. «Криминальные» трупы хранят и вскрывают в судебно-медицинских моргах. Туда же отправляют и все трупы, начавшие разлагаться, поскольку разложение может маскировать насильственную причину смерти. Нахождение явно «криминального» трупа в патологоанатомическом отделении – это кранты.

– Он хоть оформлен как полагается? – В замешательстве Павел Андреевич задал совершенно идиотский вопрос и не замедлил получить по носу.

– Паша! Если при нем будут липовые направление, сопроводиловка и протокол осмотра – это что-то изменит? – Панкрашкин грубо встряхнул Павла Андреевича, словно призывая его очнуться.

– Да, действительно... – смутился Павел Андреевич, – это ничего не меняет. Но как ты мог, Юра?.. И зачем?

– Пойдем в секционную. – Панкрашкин отпустил Павла Андреевича, задвинул обратно поддон и аккуратно закрыл дверцу.

По дороге он говорил ободряющие слова:

– Что ты беспокоишься, Паша? У нас же все свои, недаром же я столько сил положил на то, чтобы собрать под собой... то есть – под тобой такую славную компанию. Не люди – золото!

– А куда их потом?

– На пирожки! – Панкрашкин демонстративно заржал на весь коридор, словно демонстрируя, что бояться совершенно нечего. – Шучу, шучу. Сейчас все увидишь.

В секционной работали двое санитаров – «автослесарь» Даня и Олег, флегматичный и крайне неразговорчивый мужик. Принимая Олега на работу, Павел Андреевич поначалу даже решил, что тот глухонемой. Санитары, облаченные в длинные прорезиненные фартуки, делали вскрытие. Вернее, это поначалу Павлу Андреевичу показалось, что они делают вскрытие, но присмотревшись он заметил, что Даня, стоявший за приставным столом, не отрезает от каждого извлеченного органа по кусочку для гистологического исследования, а попросту рубит органы на крупные куски. Рубит как придется, в капусту. Олег тем временем успел сделать круговой разрез на голени трупа и вооружился специальной ручной пилой.

– Сюда бы болгарочку, – громко сказал Панкрашкин.

– Замудохаемся отмывать, – ответил Даня, откладывая нож в сторону. – Что, Михалыч, никогда ужастики не смотрел?

– Я больше наши старые комедии люблю, – усмехнулся Панкрашкин. – Скучный ты мужик, Данила-мастер, шуток не понимаешь.

Данила достал из-под стола черный пластиковый пакет с «замком» для биологических отходов и стал сноровисто заполнять его кусками органов. Полный пакет аккуратно закрыл и опустил на пол. Секундой позже в левой руке Дани был новый пакет.

– Огнестрел, – пояснил Панкрашкин, кивая на мужика. – Из самого Питера к нам везли, потому что знают – фирма веников не вяжет, фирма делает ажур.

– А как вы сдаете столько отходов? – прошептал Павел Андреевич.

– Без оформления, не волнуйся. По документам все соответствует должным образом. Излишек у нас принимают так, по особому тарифу.

– А голову и корпус тоже в отходы?

– Павел Андреевич, – голос Панкрашкина стал строгим, – все, включая и голову, пилится на фрагменты, с таким расчетом, чтобы они легко паковались...

– И куда?

– В печку, Павел Андреевич, а там дымок в небо ушел, и все! Золу, кстати, дачники на удобрения разбирают. Безотходное производство, мечта любого капиталиста! Ну что, весь процесс смотреть будем?

– Незачем, и так все ясно, – ответил Павел Андреевич, осознав, что стоит ему рыпнуться и попробовать поднять шум, как он точно так же будет «разобран на запчасти». – Пошли отсюда...

– Очень перспективный и прибыльный бизнес, – вещал Панкрашкин на обратном пути. – Знаешь принцип: «тела нет и дела нет»? Сам понимаешь, как ценится подобная услуга.

Павел Андреевич придержал свои вопросы до возвращения в кабинет.

– А вдруг чего случится, Юра? Ты представляешь, что тогда будет?

– Тебе, Паша, париться нечего. – Панкрашкин уселся на один из стульев и закинул ногу на ногу, демонстрируя полное спокойствие и одновременно пренебрежение к страхам и волнениям Павла Андреевича. – Если вдруг, не дай бог, конечно, – последовал ритуальный трехкратный стук по собственной голове, – кто-то спалится, то тебе волноваться незачем. Люди у меня надежные, недаром я сменил здесь всех, кроме тебя. У них железное правило: попался – так молчи, не тяни за собой остальных...

«Ты бы и меня сменил, – подумал Павел Андреевич, – только тогда бы тебе пришлось договариваться с главным врачом, чтобы на заведование посадили твоего человека, а это куда сложнее, чем охмурить меня».

– ...так что ты здесь вообще ни при чем.

– А охранник? – Павел Андреевич вдруг подумал об охранниках, к найму и увольнению которых он не имел никакого отношения.

– Па-а-аша! – развел руками Панкрашкин. – Ты ужасно ненаблюдателен. Ты даже не заметил, что который уже месяц у нас посменно дежурят три охранника. Они не только не обращают внимания на то, на что не надо его обращать, но и обеспечивают порядок в конторе. Родственники же разные попадаются.

– А их-то ты как?

«Скоро я вообще разучусь удивляться», – подумал Павел Андреевич.

– Да в чопах куда ни глянь – везде свои люди, – рассмеялся Панкрашкин. – Кто сидел, кто сажал. Если хочешь знать, то на тебя я через чоп-то и вышел. А как узнал фамилию да имя-отчество заведующего, то подумал – это судьба! Так что не парься и не парь мозги другим. Живи в свое удовольствие. Тебе же нравится жить в свое удовольствие, верно?

– Нравится, – признался Павел Андреевич. – Давай покурим, что ли.

– Так ты же некурящий! – удивился Панкрашкин, доставая из кармана халата пачку «Парламента».

– Иногда позволяю себе, – ответил Павел Андреевич. – По случаю.

Сейчас как раз был тот самый случай, когда без сигареты не обойтись. Павлу Андреевичу требовалась небольшая пауза для размышлений и одновременно какое-нибудь успокаивающее занятие, позволяющее собраться с мыслями.

Еще не докурив сигарету до половины, Павел Андреевич убедил себя в том, что на Панкрашкина можно положиться. Надежный мужик, бывалый и осторожный – вон какую предварительную подготовку провел. А ведь это так трудно – найти нужные кадры, включая и врачапатологоанатома, и подходящую старшую сестру.

Стоило вспомнить Юлю, как мысли тут же попытались переключиться на несерьезный лад, но тщетно – Павел Андреевич не дал им этого сделать.

Вместо этого он подсчитал, что если откладывать в месяц по пять тысяч баксов, то уже осенью можно будет начать новую жизнь, приятную и спокойную. И квартиру можно подыскать получше, и ремонт соответствующий сделать, и машину обновить.

– Ты что? Поперхнулся? – спросил Панкрашкин, заметив судорожный вдох Павла Андреевича.

Тому было неловко признаваться, что от открывшихся перспектив у него попросту дух захватило, поэтому он ответил:

– Давно не курил, отвык.

История тринадцатая

Подсядешь за измену?

Полоний:

Безумен от любви к тебе?

Офелия:

Не знаю, Но я боюсь, что так.

«В поте лица твоего будешь есть хлеб...»[26]Это сказано про наркологов. Во всей медицине нет более хлопотной специальности. И более противных пациентов тоже нет. Сами же обращаются за помощью и сами же начинают водить тебя за нос. – Александр Святославович, я же давно не употребляю! И глазами невинными на тебя смотрят. Честными такими глазами. Глазами наркомана. Веками хлоп-хлоп. И взгляд преданно-влюбленный. И рукав гордо так закатывают – смотрите, мол, никаких свежих следов. А попросишь разуться – так сразу же начинают отнекиваться. Нагибаться тяжело, голова кружится, или поясницу прострелило, носки забыл сменить, или еще что-нибудь в том же духе. А настоишь на своем – и увидишь свежие следы от уколов на стопах, или на яичках, или еще где.

Если нигде не найдешь, можно строго рявкнуть:

– В жопу впрыскиваешь, признавайся?!

И в глаза так пристально посмотреть, со значением. Знаю, мол, все про тебя, даже больше, чем самому тебе известно. В девяноста процентах срабатывает. Опускают взоры, вздыхают и признаются:

– Было дело, Александр Святославович, бес попутал.

А те десять процентов, которые не признаются, они что, по-вашему, не нарушают? Нарушают, только совести у них совсем не осталось.

Повозись с наркоманами четверть века – научишься отличать правду ото лжи лучше любого детектора. По неуловимым, неосознанным, но тем не менее верным признакам. Словно щелкает в мозгу какой-то тумблер и тихий голос говорит: «Брешет, собака». Ну, а если голос молчит, то вроде как собеседник говорит правду. Двадцать пять лет в наркологии – прекрасная школа. Как никакая другая учит разбираться в людях. Полезный навык – отличать ложь от правды, только как же он порой осложняет жизнь!

– Александр Святославович, час назад какая-то дама звонила и интересовалась, дежурите ли вы завтра. Я ответила, что да, дежурите, а теперь что-то засомневалась – может, не стоило говорить?

Медсестра Инна Крашенинникова – она такая. Сначала сделает, потом подумает, а еще позже распереживается и начнет искать утешения и понимания. Но в целом – медсестра хорошая. Попадает в любую вену, а в наркологии это умение на вес золота, не трахается налево и направо и никогда не прогуливает. А еще она вежлива и доброжелательна. Остров сокровищ какой-то, а не медсестра.

– Инночка, я не делаю тайны из своего графика дежурств, – ответил Александр Святославович, – и всегда рад женскому вниманию.

Про себя он, конечно, удивился – кому это понадобилось интересоваться дежурствами? Родственники пациентов обычно звонят в ординаторскую или на мобильный и договариваются о встрече. Друзья и подруги к нему на огонек не заглядывают, не тот случай, чтобы на дежурстве гостей принимать, больно уж суетливые выдаются дежурства. Странно, странно все это.

Тайное начало становиться явным в тот же вечер.

– У Аньки завтра юбилей, – сказала жена, запрыгивая после ужина на колени к Александру Святославовичу. – Нас пригласили.

Сколько исполнилось подруге, он спрашивать не стал. И так ясно, что двадцать пять или тридцать. Жене месяц назад исполнилось двадцать семь.

– Я дежурю, солнышко, – ответил он, поглаживая ее по спине. – Придется тебе идти одной.

– Вот так всегда. – «Солнышко» собрало губки в куриную гузку и нахмурилось, изображая высшую степень огорчения.

– Сходи одна, – предложил Александр Святославович. – Чего дома скучать?

– Ладно, – нехотя, словно делая ему одолжение, согласилась жена. – Только тогда я у Аньки до утра и останусь. Мне всегда так неприятно приходить ночью одной в пустую квартиру.

Александр Святославович почувствовал в ее словах фальшь и сразу же сопоставил в уме звонок неизвестной женщины, интересовавшейся его завтрашним дежурством, и празднование юбилея в четверг – не самый подходящий день для большого праздника. Еще более странным показалось то, что жена не попросила денег на подарок лучшей подруге.

– Конечно, оставайся, – согласился Александр Святославович. – Мне так будет спокойнее. А то поедешь поздно ночью одна или в компании случайных знакомых...

– Какой ты у меня заботливый! – восхитилась жена и наградила Александра Святославовича поцелуем.

Дальше последовал еще один поцелуй, более продолжительный, после которого просто невозможно было не стащить супругу с неудобного дивана на мягкий пушистый ковер...

В третьем часу ночи, когда жена крепко спала, Александр Святославович включил на кухне свой ноутбук и начал искать в «Одноклассниках» ту самую Анну, которая завтра, а точнее – уже сегодня должна была праздновать свой юбилей. Фамилия у Анны была Караваева, поэтому поиски слегка затянулись. Наконец Александр Святославович нашел ее и увидел, что день рождения у Анны двадцать четвертого ноября, а не двенадцатого июля, как следовало со слов жены. Поудивлялся с минуту неумелому коварству супруги, выключил ноутбук и отправился спать, чтобы хоть немного выспаться перед дежурством.

Проснулся в нерадостном расположении духа и не сразу вспомнил о причине. Вспомнив же, попытался отогнать от себя дурные мысли, оправдывая любимую женщину, так сладко сопевшую рядом. Жена всегда спала «компактно», как выразился однажды Александр Святославович. Не раскидывала в стороны руки-ноги, а сворачивалась чуть ли не в позу эмбриона, поджав все что можно под себя. Раньше это умиляло, но сегодня Александр Святославович подумал о том, что подобная поза – косвенный признак скрытой натуры.

«Стоп, стоп, стоп! – скомандовал себе Александр Святославович. – Нельзя позволять себе скатываться в пучину ревности! Особенно когда ты вдвое старше любимой женщины!» Возраст располагает к ревности, и ничего с этим поделать нельзя. Накапливается опыт, в том числе и негативный, силы убывают, что ни говори, а хуже всего – напрочь исчезает это прекрасное чувство, что у тебя все впереди. Или если не все, то хотя бы лучшее. Скверная штука возраст.

Три года назад Александру Святославовичу показалось, что он нашел чудодейственное средство, возвращающее молодость. Вот оно, это средство – спит себе и спит.

Раньше полудня жена не вылезала из постели. Александр Святославович относился к этому с пониманием, но сегодня его явно тянуло раздражаться по любому поводу. Или даже без повода.

«Могла бы завести будильник, встать, приготовить завтрак и пожелать мне счастливого дежурства», – подумал он, откидывая в сторону простыню, летний вариант одеяла.

Представил, во что бы вылилось это приготовление и не смог сдержать улыбки. Он бы уже ехал на работу, а она все возилась бы у плиты. Жена была ужасно нерасторопной во всем, что касалось хозяйства, хотя родилась и выросла не в аристократическом семействе, а в самых что ни на есть низах. Отец ее штукатурил стены, а мать всю жизнь простояла за овощным прилавком. Увидев фотографию родителей жены, Александр Святославович искренне порадовался тому, что их уже нет в живых. Представить себе рядом с его принцессой эти дебильноватые пропитые рожи было невозможно. Как только в таком семействе могла появиться на свет его Машенька – нежная, изящная и утонченная?

В метро (на дежурства Александр Святославович всегда ездил на метро, потому что после бессонной ночи благоразумно не позволял себе садиться за руль) было относительно свободно – лето. В больнице тоже было малолюдно (в смысле персонала, разумеется), и потому приходилось дежурить чаще обычного, и не на два, а на четыре отделения.

Родная больница находилась в семи минутах неспешной ходьбы от метро. Очень удобное расположение – немного подышал свежим воздухом и уже на месте.

«Нет, не стану пока торопиться с выводами, – решил Александр Святославович, – буду наблюдать».

Александр Святославович был здравомыслящим человеком, не склонным ни к поспешным выводам и поступкам, ни к самообману. Но имелся у него один недостаток, существенно осложнявший всю его жизнь, – Александр Святославович не выносил разочарований. Не столько из-за утраты чего-то хорошего, сколько из-за сознания того, что он когда-то неверно оценил ситуацию и вот теперь вынужден расплачиваться...

Второй звонок прозвенел в августе.

– Девчонки зовут меня в Питер, – как бы между прочим сказала жена. – Ты не будешь возражать, если я уеду на четыре дня?

– В Питер? – удивился Александр Святославович.

Северную столицу жена терпеть не могла. Считала ее скучной, холодной и вообще нисколько не подходящей как для отдыха, так и для житья. Не комильфо, короче.

– Петербург – столица российской провинции, – часто повторяла она, и тоном, и всем своим видом подчеркивая, что она не имеет ничего общего с провинцией. И с ее столицей тоже.

– Ты хоть знаешь, кто это сказал? – поинтересовался однажды Александр Святославович.

– Достоевский, – не моргнув глазом ответила жена, окончившая МГУ.

– Вообще-то это сказал Довлатов. Не совсем так, но тот же смысл. Он сказал, что Ленинград...

– Какой ты зануда, – вздохнула жена, – зачем вспоминать всех этих мертвых классиков?

Жена читала только глянцевые журналы. Покупала в огромных количествах, листала, разбрасывала повсюду. Раз в неделю домоработница сгребала журналы в кучу и сортировала. Более-менее новые раскладывались аккуратными стопочками, а рваные и потертые отправлялись на помойку. Порядок торжествовал недолго – через два часа после ухода домработницы все возвращалось на круги своя...

– Да – в Питер! – задорно и, как показалось Александру Святославовичу, немного с вызовом ответила жена. – Чему ты удивляешься? Питер – очень удобный вариант смены обстановки. И ехать недалеко, и город цивильный.

– Цивильный, – согласился Александр Святославович.

– Так я поеду?

– Поезжай, конечно. – Александр Святославович старался выглядеть невозмутимо, но где-то внутри, возле сердца, зацарапались кошки. – Могу помочь с билетами...

– Мы едем на машине, – ответила жена. – Так удобнее и больше всего увидим.

Тут уж смутные подозрения Александра Святославовича сменились если не сто, то девяностопроцентной уверенностью. Ну никак невозможно было представить себе, что жена, которая от Москвы до Королева не могла доехать без того, чтобы не пожаловаться на мигрень, отправилась бы на автомобиле в Питер.

– А как же твоя голова? – спросил Александр Святославович.

Вопрос прозвучал несколько двусмысленно, но жена не обратила на это внимания.

– Я возьму с собой запас таблеток, а кроме того, мы будем часто останавливаться по дороге.

«Если часто останавливаться по дороге, то четырех дней хватит только на эту самую дорогу», – едва не сказал Александр Святославович.

Даже если представить, что подруги будут сменять за рулем друг друга (сама жена водить машину так и не научилась), то что это получится за поездочка? День дороги туда, два дня на все про все, и день дороги обратно? Эх, если уж врать, то как-то поскладнее, чтобы не прокалываться.

Странным показалось и то, что отъезд был назначен на одиннадцать часов утра. В дальнюю дорогу обычно выезжают рано утром. Впрочем, с другой стороны, время отъезда было выбрано идеально – по будням в одиннадцать утра Александр Святославович был у себя в отделении и все варианты «я тебя провожу и помашу ручкой» отпадали.

Точку над i жена поставила по возвращении.

– Много чего увидели? – поинтересовался Александр Святославович.

– Да нет, – скривилась жена. – Погода была паршивая, больше по кабакам тусовались.

Проколов получилось сразу два. Во-первых, всеведущий Интернет утверждал, что на прошедших выходных погода в Петербурге и его окрестностях была, как говорится, солнечной, ясной и просто прекрасной. Интернету Александр Святославович доверял больше, чем жене. А во-вторых, за чей это счет они тусовались по кабакам, если ни до отъезда, ни после жена не попросила у Александра Святославовича денег. Неужели обошлась «своими» средствами, то есть теми суммами, которые он выдавал ей время от времени? Навряд ли...

Любовь Александра Святославовича чуть ли не мгновенно превратилась в ненависть, смешанную с брезгливостью. Брезгливостью в самом прямом смысле этого слова. Александр Святославович не собирался делить свою жену с кем-то еще. Это было и омерзительно, и, в конце концов, негигиенично. Кто его знает, этого неведомого мачо, в какие еще плошки он сует свой прыткий фитилек... Так все что угодно подцепить можно – от банального триппера до гепатита или ВИЧ.

«И чего ей не хватало?» – недоумевал Александр Святославович, разглядывая себя в большое зеркало, висевшее в ванной.

Из зеркала не него смотрел довольно стройный (ну кто слегка не втягивает живот в подобной ситуации?), очень симпатичный (один классический профиль чего стоит), еще совсем не старый (седые виски – это так импозантно!) мужчина. Мужчина, который вертясь как белка в колесе (отделение плюс тьма частных клиентов), зарабатывал в месяц столько, что мог позволить себе без проблем содержать (достойно, между прочим, содержать!) молодую жену.

И что надеялся получить взамен этот альфа-самец?

Всего лишь любовь! Ну, если точнее – любовь и верность, потому что без верности настоящей любви не бывает... Получил.

Тяжко разочаровываться в людях, тяжко чувствовать себя обманутым, тяжко терять любовь, особенно если это настоящая любовь.

До того настоящей любви, такой, чтобы замирало сердце, в жизни Александра Святославовича не было. Первый раз он женился, что называется, по залету. Студент Саша встречался с симпатичной девушкой Леной, время от времени спал с ней, а когда Лена забеременела, женился на ней. Надо же когда-нибудь жениться...

А тут все было по-другому. Увидел в гостях (однокурсник закатил банкет по случаю защиты докторской), на несколько минут потерял дар речи, а когда обрел его – ринулся знакомиться... Через месяц они уже жили вместе на съемной квартире. Еще через три месяца переехали в свою нынешнюю обитель – четырехкомнатная квартира на Воронцовской улице с добавлением некоторой суммы денег превратилась в две просторные двушки – в Выхино и Медведково. В Выхино отправились первая жена и сын Женя, студент университета управления, который теперь мог ходить в университет пешком, а в Медведково поселился Александр Святославович со своей новой супругой, со своей первой и единственной любовью.

Прописал он ее, потомственную жительницу Пензы, не раздумывая. Да и как можно было ее не прописать? Навеки же соединяли свои судьбы, до гробовой, как говорится, доски. Даже обвенчались, не столько по религиозным убеждениям, сколько для полноты впечатлений.

Александр Святославович не был идиотом. Он несколько раз поинтересовался – осознает ли его избранница разницу в возрасте, не поступает ли она опрометчиво, связывая с ним свою жизнь, уверена ли она в своих чувствах?

В ответ он неизменно слышал проникновенное «Да!», в зависимости от обстоятельств подкреплявшееся или нежными поцелуями, или бурным сексом. Другого секса жена не признавала. Нимфоманка латентная...

Первый порыв Александра Святославовича был предсказуем – немедленный развод! Развод и девичья фамилия! Пусть катится туда, откуда явилась!

«Не покатится, – охладил внутренний голос. – Дура она, что ли? Будешь снова квартиру менять».

– ... ... ...! – выразился вслух Александр Святославович.

– Сам виноват – не надо было прописывать!

Внутренние голоса смело режут правду-матку невзирая ни на что. Пользуются тем, что по морде получить не могут, вот и борзеют.

«Хрен ей, а не полквартиры!» – решил Александр Святославович.

Минутой позже у него был готов чудный план.

«И за плевок в мою душу ей придется заплатить!»

Он уже знал, какую страшную цену она заплатит.

Мосты были сожжены вместе с чувствами. Пусть в его жизни больше не будет любви, прожил же он без нее почти полвека, проживет и еще! Но эта тварь еще вспомнит свое прошлое, валяясь где-нибудь в переходе в луже собственной мочи, смешанной с блевотиной. У всех наркоманов время от времени бывают просветления, незамутненные или не очень замутненные промежутки, когда они способны вспоминать свою прошлую жизнь, жизнь без наркотиков. Пусть вспоминает, флаг ей в руки и пропеллер в задницу!

Александр Святославович и не думал корить себя за жестокость. Все по-честному. Она лишила его светлого будущего, он точно так же поступит с ней. Это не месть, это возмездие.

– У меня есть две новости – плохая и хорошая, – сказал он, усевшись на кровать.

– Начинай с плохой! – потребовала жена и попыталась привлечь его к себе.

Он мягко освободился из объятий и сказал:

– У меня кое-какие проблемы со здоровьем. Аденома предстательной железы. Уролог назначил лечение и рекомендовал полное воздержание...

Ему была противна даже мысль о сексе с ней.

– Бедняжечка. – Она снова обняла его. – И надолго ты записался в монахи?

– Боюсь, что на несколько месяцев. – Он снова высвободился и попросил: – Лучше не искушай меня, а то я ведь не каменный.

– Извини, – отпрянула она. – Я больше не буду. А что за хорошая новость?

– Угадай!

– Ну... я не знаю...

– А ты угадай!

– Тебя назначили заведующим?

– Не дай бог! – Александру Святославовичу никогда не хотелось быть ни заведующим отделением, ни главным врачом. Нормальные деньги можно зарабатывать по-разному.

– Тогда не знаю... Ну говори! Говори же, не дразни меня!

– Я решил обзавестись загородным домом! – выпалил Александр Святославович.

– Вау! Здорово!

– Нормальным таким домом, в два этажа с мансардой и всеми городскими удобствами.

– Здорово! А где?

– Пока изучаю предложение. Когда остановлюсь на чем-то – поедем смотреть. Гораздо разумнее купить подходящий участок и строить на нем дом, чем покупать дом готовый.

– Так дешевле...

– И дом получится именно такой, какой хочется.

– Ах, неужели?! – Идея с домом пришлась жене по вкусу. Еще бы – есть шанс отхватить его себе после развода. – А там будет бильярд и сауна?

– И даже небольшой бассейн! – подмигнул Александр Святославович.

Ему доставляло удовольствие водить за нос обманщицу, которая думала, что водит за нос его самого.

В субботу Александр Святославович явился в агентство, специализирующееся на загородной недвижимости, и попросил девушку-менеджера подыскать ему самый дешевый подмосковный дом, в который можно прописаться.

– У нас есть один вариант, – сразу же ответила она. – Если, конечно, он вас устроит.

Вариант устроил как нельзя лучше. Восемь соток почти в овраге рядом со свалкой, полуразрушенный деревянный дом, в который, тем не менее, можно прописаться. Идеальный вариант. И стоил так дешево, что Александр Святославович даже переспросил цену. Девушка поняла его неверно и, желая удержать потенциального клиента, поспешила сказать:

– Если вы реально намерены покупать, то можете рассчитывать на пятнадцать процентов скидки.

– Намерен!

Александр Святославович оставил девушке задаток в двадцать тысяч рублей (упускать такое предложение было нельзя), подписал все, что нужно подписать, и ушел.

Из машины сделал два звонка. Первый – знакомому юристу, отцу несовершеннолетнего любителя марихуаны.

– Виталь Витальич, можно срочную консультацию по телефону?

– Вы еще спрашиваете, Александр Святославович! Да после того... Спрашивайте, я внимательно слушаю.

– Имеет ли жена при разводе право на долю в квартире, купленную мужем на свое имя еще до заключения брака?

– В брачном контракте что-то сказано по этому вопросу?

– Брачного контракта нет, жена в этой квартире не прописана.

– Тогда не имеет она никаких прав, Александр Святославович, – не раздумывая ответил консультант.

– Однозначно? – уточнил Александр Святославович.

– Однозначно и однозвучно. Если не оговорено особо, то между супругами делится только имущество, нажитое в браке...

Второй звонок был домой.

– Ты еще спишь, моя милая? – заворковал Александр Святославович, услышав в трубке сонное «Дыа?». – Просыпайся, собирайся, мы едем смотреть наш участок.

– Ты его уже купил? – изумилась жена. – Так быстро?

– Пока что только дал задаток, но если ты одобришь, то куплю немедленно. Это очень выгодное предложение, такое бывает раз в жизни! Спускайся и жди меня у подъезда, я буду через сорок минут.

Никакой спешки, разумеется, не было, но того требовал план Александра Святославовича.

– У меня есть знакомый риелтор, – рассказывал он по дороге. – Я его когда-то вылечил от алкоголизма, и он благодарен мне по гроб жизни. В общем – человек, которому можно доверять. Сегодня я был у него, и он посоветовал мне купить именно этот участок, причем сделать это срочно, не откладывая.

– Почему?

– Потому что сейчас рядом находится свалка...

– Фи! Не стану жить рядом со свалкой...

– Ты слушай! Свалку скоро уберут, все овраги выровняют. Он показывал мне копию письма, подписанного самим губернатором, о ликвидации свалки и копию официального разрешения на строительство жилых коттеджей. Прикидываешь? Мы покупаем землю по дешевке, а через два года оказываемся бок о бок с цивильным поселком, где будет торгово-развлекательный центр, отделение связи, офисы банков...

– И никакой голытьбы! – мечтательно вздохнула жена.

«А сама-то ты кто? – подумал Александр Святославович. – Столбовая боярыня?»

Он дал жене привыкнуть к мысли о загородном доме в крутом месте, а потом обронил:

– Правда, надо принять меры к тому, чтобы участок не отобрали...

– А как его могут отобрать? – тут же всполошилась жена. – Ведь ты его покупаешь, какие тут могут быть проблемы? Собственность неприкосновенна!

– Когда цена земли мгновенно вырастает в семьдесят раз, – Александр Святославович ужаснулся своей смелости, но жена пропустила «семьдесят» мимо ушей, – то проблемы неизбежны. Могут придраться к оформлению, сказать, что оно велось с нарушениями, могут еще к чему. Поэтому мой знакомый посоветовал кому-то из нас непременно прописаться туда... Для надежности. Прописанного собственника недвижимости выкинуть к чертям собачьим невозможно.

– А кто будет прописываться – я или ты?

– Конечно же ты! – Александр Святославович придал голосу толику горячности.

– Но почему?

Александр Святославович сбросил газ и плавно вырулил на обочину. Когда машина остановилась он посмотрел жене в глаза и тихо сказал:

– Милая, надо трезво смотреть на вещи. Ты намного моложе меня, и я как твой любящий муж не могу позволить себе поступить иначе...

Для пущей достоверности пришлось горько вздохнуть.

– Но почему?.. – растерялась жена.

– Чтобы тебе не пришлось платить огромный налог на наследство! Сейчас супруги его не платят, но поговаривают, что очень скоро ситуация изменится – платить станут все, и ставка вырастет в разы...

Провинциалы верят в нерушимую силу прописки. А еще они верят слухам. Чему же еще можно верить, если не слухам?

При осмотре участка Александр Святославович превзошел сам себя.

– Я видел план! – вдохновенно врал он. – Вот здесь будет проходить дорога, поэтому нам придется высадить на этой стороне деревья, чтобы они ограждали нас от шума и нескромных взоров. Южную сторону мы оставим свободной, не исключено, что со временем удастся присоединить к своему и соседский участок. Дом поставим не так, как стоит эта халупа, а развернем под углом...

– Зачем?

– Мне не нравится прямоугольная площадка перед домом. Есть в ней что-то казарменное. И вообще – участок видится мне как совокупность ломаных линий, так, как модно сейчас за рубежом. А вот там, где лопухи, мы устроим площадку для барбекю...

– Тяжело будет бегать вверх-вниз...

– Милая, как только ликвидируют свалку, всю территорию выровняют.

– Значит, до того нельзя начинать строить дом?

– По имеющимся у меня сведениям, это произойдет очень скоро. В мае мы сможем начинать строительство...

Врал, как в юности на комсомольских собраниях, и добился своего. Жена выписалась из московской квартиры и прописалась в деревне. «На дурака не нужен нож, ему с три короба наврешь – и делай с ним что хошь!», – пели лиса Алиса и кот Базилио.

Часть выходных дней Александру Святославовичу приходилось посвящать разъездам по магазинам – жена приглядывалась к вариантам обстановки еще не построенного дома, иначе говоря, упоенно строила из себя состоятельную женщину. После магазинов у нее обычно начинала болеть голова. Она, вся такая несчастная, укладывалась на диване и тихо стонала. Александр Святославович кормил ее таблетками и время от времени сокрушался:

– Это я во всем виноват! Столь длительное воздержание плохо сказывается на твоем здоровье!

Согласно легенде, строгий уролог все продлевал и продлевал срок воздержания, грозя оперативным вмешательством в случае ослушания. На самом деле Александр Святославович не монашествовал – восстановил отношения с одной из бывших любовниц и раз-другой в неделю наведывался к ней. Жена, разумеется, тоже не маялась невостребованной – уж что-что, а сытую женщину от голодной Александр Святославович отличать умел.

В один из октябрьских вечеров, когда супруга стонала особенно сильно, Александр Святославович покачал головой и сказал:

– Нельзя есть столько таблеток. Ты испортишь себе желудок.

– Что же делать? – Жене и впрямь было плохо, она избегала малейших движений головой и разговаривала почти не размыкая губ.

– Выраженные боли принято лечить инъекциями.

– Не хочу уколы, от них на попе остаются шишки...

– Внутривенными. Хочешь, я тебе сделаю укольчик, и тебе сразу полегчает.

– Хочу, – простонала жена.

Александр Святославович полез в книжный шкаф, где за двухтомным «Руководством по наркологии» (кстати говоря – совершенно бесполезным) уже месяц дожидались своего часа двенадцать ампул с однопроцентным раствором морфина гидрохлорида. Двенадцать снарядов возмездия. Двенадцать порций неземного блаженства, его прощальный подарок жене...

Ампулы с физраствором, шприцы и все такое прочее он хранил открыто – в одном из кухонных шкафчиков. Частнопрактикующий нарколог должен иметь под рукой все необходимое для выездов к пациентам.

Игла еще была в вене, когда жена сказала:

– Как хорошо, – и закрыла глаза.

Александр Святославович пару минут слушал ее дыхание, потом унес шприц и пустые ампулы в кухню. Ампулу из-под морфия завернул в обрывок бумаги для запекания и раскрошил в пыль молотком для отбивания мяса. Ампулу из-под физраствора и шприц с иглой выбросил просто так.

Закончив с уборкой, налил себе стопку ледяной водки, выловил из банки маринованный корнишон и, не присаживаясь, поздравил самого себя с почином. Точнее, не с почином, а с началом завершающего этапа операции.

Все было разыграно как по нотам. Жена начала ежедневно симулировать сильнейшие приступы головной боли, а Александр Святославович прикидывался доверчивым простачком и исправно делал спасительные уколы. Запасы морфия пришлось пополнять дважды. Осторожный Александр Святославович наотрез отказался от предложения «сдавать взачет пустую посуду», отчего продавец считал его идиотом. Александр Святославович вышел на продавца через третьих лиц и из конспиративных соображений представился ему журналистом.

Как только стало ясно, что ради очередного укола жена готова на все – даже на развод, Александр Святославович без особого труда отвел ее к нотариусу, а оттуда в ЗАГС: следовало утрясти все формальности, пока она не стала похожа на наркоманку. У нотариуса составили завещание, по которому все движимое и недвижимое имущество, принадлежащее жене, в случае ее смерти доставалось Александру Святославовичу, а в ЗАГСе подали заявление на развод. Поскольку у них не было ни детей, ни имущественных споров, развели их через месяц. Жена к тому времени уже стала «доходить», но со стороны это было не так заметно. Особенно если умело наложить макияж, а уж в этом деле жене не было равных.

Время от времени, чтобы как следует потешить душу, Александр Святославович начинал ломать комедию. Заламывал руки, хватался за голову и просил простить его за то, что он, желая всего лишь облегчить муки любимой женщины, совершенно случайно (ха-ха – непростительная небрежность для врача-нарколога высшей категории! Кому расскажешь – не поверят!) подсадил ее на иглу. Разумеется – вслед за раскаянием следовали обещания вылечить. Полностью и навсегда! Жена верила точно так же, как когда-то верил ей Александр Святославович. Око за око, зуб за зуб.

На следующий день после развода Александр Святославович снял жену с довольствия.

– Живи как хочешь! – заявил он. – Только не здесь. У тебя есть свой загородный дом. А еще у тебя есть твои любовники. Короче говоря – собирай свои манатки и катись...

Не выдержал и дал волю эмоциям, хотя обычно не любил сквернословить.

Бледная, припухшая, с трясущимися руками, супруга, теперь уже бывшая, все еще оставалась чудо как хороша. Побесновавшись с четверть часа (Александр Святославович наблюдал за этим зрелищем с неподдельным удовольствием), жена свалилась на ковер и начала извиваться в судорогах.

– Сволочь! Гад! – хрипела она.

А через минуту:

– Любимый мой! Ну пожалуйста!

Когда ее вырвало на ковер, Александр Святославович понял, что пора закругляться, и вызвал «скорую». За четыре тысячи рублей приехавшая бригада сочла абстинентный синдром опасным для жизни и увезла пациентку в реанимацию. Александр Святославович был так любезен, что по собственному почину собрал жене сумку с вещами.

– Сочувствую вам, коллега, – сказала на прощание врач «скорой помощи». – Тяжелый случай.

– Что поделать – у каждого свой крест, – вздохнул Александр Святославович.

Сам в больницу не поехал – чего время попусту тратить? Как только остался один, позвонил домработнице, чтобы срочно пришла наводить порядок. Та охотно согласилась – срочные вызовы оплачивались в двойном размере.

Пока домработница ехала, Александр Святославович достал с антресоли три большие дорожные сумки и набил их вещами жены. Набивал как придется, заботясь лишь о том, чтобы вошло побольше. Обувь в сумки не поместилась, пришлось сложить ее в два больших мешка для строительного мусора, оставшихся после ремонта. Мешки и сумки Александр Святославович аккуратно поставил в углу прихожей, а на них сложил свернутую по отдельности верхнюю одежду. Норковую шубу в прихожую выносить не стал, решив, что лучше продаст ее сам, окупив расходы на морфий. Все равно у наркоманки роскошная шуба долго не удержится. Дорогие вещи «прокалываются» в первую очередь. На всякий случай Александр Святославович сменил дверные замки: кто знает, кому бывшая жена давала ключи от квартиры. Очень жалел, что не может сменить номер мобильного, уж очень много клиентов было на него завязано. Услышав в трубке «Саша, это ты?», Александр Святославович тут же давал отбой. Через две недели нежелательные звонки прекратились.

Увидев, по возвращении с работы, у своей двери тощую грязную тетку, Александр Святославович не сразу признал в ней свою бывшую вторую жену. Сначала подумал, что какая-то побирушка решила погреться на их этаже. У нахалки еще хватило наглости кинуться к нему с распростертыми руками. Пришлось остановить порыв резким толчком в грудь, от которого та шлепнулась на пятую точку.

«Совсем дошла, и как быстро!» – удовлетворенно подумал Александр Святославович, с профессиональным интересом разглядывая посеревшее лицо с запавшими глазами и потрескавшимися губами. Шапки на ней не было, роскошные некогда волосы сбились в неопрятный колтун, в уголках рта краснели заеды.

– Жди тут! – приказал он, отпирая входную дверь.

Та послушалась.

Александр Святославович нагрузился тремя сумками и одним мешком и вышел на лестничную площадку.

Молча запер дверь и пошел к лифту. Гостья потащилась за ним. Ехать с ней в одном лифте было тем еще удовольствием – приходилось всячески сдерживать дыхание. «Ничего, – подбодрил себя Александр Святославович. – Бог даст – в последний раз видимся».

Вышел со двора на улицу, дошел до пустой по позднему времени автобусной остановки и аккуратно расставил сумки на скамейке. Мешок поставил на асфальт.

– Жди здесь!

В ответ не услышал ни слова и в глубине души порадовался этому. Он думал, что окончательное расставание будет происходить более бурно. А так – хорошо, значит, она уже ни на что не надеется. Значит – все поняла.

Пришлось сделать еще две ходки. На прощание Александр Святославович строго-настрого предупредил:

– Попробуешь еще раз явиться сюда – сдам в милицию. Ты никто и зовут тебя никак, прописана ты в другом месте, и мы с тобой разведены. Здесь тебе делать нечего.

– Мне бы денег немножко...

– Продавай вещи, их у тебя много, – посоветовал Александр Святославович, – а ко мне дорогу забудь! Навсегда! Все прошло, а если вдуматься, то ничего и не было!

Он хорошо знал, что если хоть раз дать наркоману денег, то тот не отвяжется, пока не сдохнет. Будет ходить, надоедать, канючить, а иногда даже требовать. Те еще прилипалы, эти наркомы, так и ищут где чем поживиться.

Вернувшись домой, Александр Святославович позволил себе то, чего обычно никогда не делал, – напиться влежку. Что ни говори, а для борьбы с ненужными рефлексиями нет лучше средства, чем алкоголь. В больших количествах.

Пил на кухне, по-холостяцки – колбасу накромсал кое-как, получерствый багет ломал руками, а от куска сыра просто откусывал.

– Нет, все же высшие силы покровительствуют тем, кто творит справедливость! – сказал Александр Святославович своему отражению в оконном стекле. – Как я все провернул, а? Ни вот такусенького сучка, ни малейшей задоринки! Как в кино. И эта сволочь ни разу не рыпнулась!

Отражение в ответ молча отсалютовало рюмкой.

Дней пять подряд мучили кошмары. Черно-белые, не столько страшные, сколько тоскливые, пугавшие своей безысходной беспросветностью. Александр Святославович делал обход в своих палатах, и все его больные были на одно лицо – ясно чье. Он спешил в ординаторскую и лихорадочно строчил выписные эпикризы и выписки, но старания его были совершенно напрасны. У новых больных тоже было одно лицо. Ее лицо. Александр Святославович просыпался в поту, долго ворочался на огромной для одного человека кровати, но стоило ему заснуть, как все начиналось снова. Он уже начал задумываться о таблеточках, дарующих спасительный крепкий сон без сновидений, как кошмары прекратились сами собой. Не иначе как исчерпали себя.

Чтобы быть в курсе событий и своевременно вступить в права наследования, Александр Святославович познакомился с дамой из территориальной администрации и пообещал ей премию за радостную весть. В качестве аванса подарил флакон дорогих духов. Дама прониклась и пообещала позвонить «как только, так сразу». Не обманула. В общей сложности не прошло и трех лет с момента покупки, как Александр Святославович получил свой загородный участок обратно. Правда, дома уже не было – наркоманы сожгли его дотла. Старое дерево горит превосходно, стоит только огоньку поднести. Александр Святославович по поводу дома не расстраивался – меньше мусора на участке стало, только и всего.

А еще через год Александр Святославович узнал, что свалку и вправду ликвидируют и на ее месте действительно будет построен элитный коттеджный поселок. Вот тут-то он окончательно убедился в торжестве справедливости. Не столько из-за того, что сумел практически без потерь и проблем избавиться от неверной жены, а из-за того, что, повинуясь какому-то неясному предчувствию, не продал совершенно ненужный ему участок.

Не продал Александр Святославович и норковую шубу – все собирался да собирался, но оставил ее себе на память, а со временем завел привычку наряжать в нее своих партнерш по любовным играм. Это делало его пылким до невозможности, одна из любовниц даже сознание потеряла. Впрочем, не исключено, что она попросту перегрелась в шубе и получила тепловой удар.

1

Перевод М. Лозинского.

2

«Актив», или «активный вызов» – вызов, который делается не пациентом или его родственниками, а медиками.

3

Вариант инфаркта миокарда, при котором поражение охватывает все слои сердечной стенки.

4

Фибрилляция желудочков – угрожающая жизни форма сердечной аритмии, при которой сокращения отдельных волокон миокарда теряют синхронный характер.

5

Антиаритмический препарат.

6

Десятимиллилитровый шприц.

7

Перевод М. Лозинского.

8

Перевод М. Лозинского.

9

Матф. 7:1.

10

Железобетонных изделий.

11

Перевод М. Лозинского.

12

Федоров Герман Васильевич (1886–1976) – русский художник.

13

Перевод М. Лозинского.

14

Черепномозговая травма.

15

Перевод М. Лозинского.

16

Угрожающее жизни нарушение сердечного ритма.

17

Перевод М. Лозинского.

18

Перевод М. Лозинского.

19

Перевод М. Лозинского.

20

«О святая простота!»

21

Перевод М. Лозинского.

22

Перевод М. Лозинского.

23

Smokie «What Can I Do».

24

Перевод М. Лозинского.

25

Перевод М. Лозинского.

26

Быт, 3,19.


home | Черный крест. 13 страшных медицинских историй | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 76
Средний рейтинг 4.5 из 5



Оцените эту книгу