Book: Грехи отцов. Том 2



Грехи отцов. Том 2

Ховач Сьюзан

Грехи отцов Том 2

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. СЕБАСТЬЯН. 1958 — 1960

12 февраля 1958 года. Умер Сэм Келлер, и я как будто заново родился, потому что теперь у меня второй раз появилась возможность получить то, что я хочу, и на этот раз я добьюсь своего.

Встретил Корнелиуса, он выглядит как туберкулезный. Не знаю, что сказать. Наконец бормочу: «Сожалею». Он смотрит на меня, как будто я обезьяна какая-нибудь, но Корнелиус в таком сильном шоке, что не сомневается в искренности моих слов.

Он никогда не узнает, как сильно я не любил Сэма.

17 февраля. Похороны Сэма Келлера. Яркие цвета на сером фоне Вестчестерского кладбища. Корнелиус нашел место на фамильном участке семьи Ван Зейлов для этого своего названного братца. В прошлом году умерла мать Сэма, и у него больше не было родственников по крови.

Ярко светит солнце. Могилу окружает толпа скорбящих близких. Многие из сотрудников банка на Уиллоу-стрит и Уолл-стрит отошли от Сэма в последний год его жизни, когда он гонял всех своих подчиненных, стараясь быть большим сукиным сыном, чем Корнелиус, но сейчас все это забыто, и люди помнят только то, каким он был популярным когда-то; все говорят о пресловутом обаянии Келлера.

Целое море цветов бесстыдно пламенеет на фоне замерзшего кладбища. Омерзительная церемония понемногу продвигается вперед. Отвратительно. Почему мы именно так расстаемся с покойниками? В Древнем Риме поступали правильно: большой погребальный костер и похвальное поминальное слово. Даже кельты были более естественны с их оплакиваниями покойника и бдением у гроба. У некоторых германских племен когда-то была принята кремация покойников; и только англы и саксы, собравшись в своих крепостях, усовершенствовали отвратительный обычай тайно копать ямы в земле для своих покойников, а затем втихомолку засыпать трупы землей, подобно кошкам, хоронившим свои экскременты. Омерзительно. Интересно, что думают Рейшманы обо всех этих замкнутых англосаксонских лицах, старающихся поддерживать безучастную тишину. Я еще никогда не был на еврейских похоронах. Это удовольствие у меня впереди. О, Боже.

Я вижу мраморное лицо матери. Почему она не плачет? Почему никто не плачет? Это так неестественно. Мы должны рыдать, в отчаянии рвать на себе волосы. Это было бы интересное зрелище. Дали хорошо бы это изобразил: искаженные горем лица, похоронные венки — и все это на фоне пустыни, символизирующей тщету человеческих страстей. Нет, пожалуй, у Босха получилось бы лучше: маленькие страдающие человечки и темные чудовища, прячущиеся на заднем плане.

Я вижу Эндрю и Лори; они хорошо смотрятся вместе. Их дети остались в Манхэттене: самому старшему из них всего три года. Я думаю, что дети должны ходить на похороны, невзирая на возраст, они могли бы научить взрослых, как вести себя более естественно. Я должен поговорить с Эндрю, но это нелегко. Что происходит в его голове? Так ли он на самом деле счастлив, каким пытается выглядеть? Вероятно, да. Может быть, он сумеет научиться управлять самолетом так, чтобы не разбиться, но даже самых глупых животных можно научить делать умные трюки, а в Эндрю есть что-то очень глупое. Конечно, глупым людям везет. У них не хватает ума понять, насколько в действительности ужасна жизнь. Тем не менее мне нравится Лори. Интересно, какова она в постели. Ну, хватит!

Вижу тетю Эмили и стоящую рядом с ней Рози, она, несомненно, навсегда останется девственницей. Рози похожа на тетю Эмили, она начисто лишена сексуальности, неглупа, но с несколько ограниченным кругозором, первоклассная лошадь с шорами на глазах. Думаю, что мне нравятся и тетя Эмили, и Рози, но я не могу общаться с ними. Мне не о чем с ними говорить.

Вот стоят партнеры из банка Ван Зейла, напыщенные ничтожества, — все они, кроме Скотта, глупее меня. Мне нравится Скотт. Ищу глазами Скотта, черноволосого, черноглазого, со строгим бледным лицом. Уайклиф, вероятно, был похож на Скотта — вероятно, все средневековые еретики были похожи на Скотта, когда шли на костер, готовые умереть за свою идею. В Скотте есть что-то очень странное. Что-то от привидения. Но он хорошо играет в сквош и способный работник. На днях он рассчитал акции «Коустал алюминиум» со скоростью мастера, разделывающего треску.

Вот передо мной члены «Братства Бар-Харбора», седые мужчины средних лет в черных костюмах с осунувшимися от горя лицами. Корнелиус и Джейк стоят в стороне друг от друга, но Кевин находится непосредственно рядом с Корнелиусом, и когда они встретились перед отпеванием, то пожали друг другу руки и немножко побеседовали. Мне нравится Кевин Дейли, но я его мало знаю. Вероятно, и никогда не узнаю. Как бы я хотел быть похожим на Кевина Дейли, блистательного, находчивого в разговоре, полного обаяния — обаяния, не похожего на пресловутую манерность Сэма Келлера, которая, по-моему, всегда отдавала нарочитостью. Обаяние Скотта подобно воде, вытекающей из водопроводного крана, а обаяние Кевина подобно бьющему ключом источнику. Да, я восхищаюсь Кевином Дейли, и мне нравятся его пьесы. Больше, чем пьесы Уильямса с их южным сексом и нервным напряжением. Кевин, когда пишет о сексе, не интересуется его механикой. Его больше занимает секс как форма общения, которая может то повергать человека в ад, то возносить его в рай. Иногда мне кажется, что Кевин так же хорош, как Миллер, несмотря на то, что я не верю, что кто-нибудь из ныне живущих американских драматургов в состоянии превзойти «Смерть коммивояжера».

Да, Кевин — талантливый парень... Интересно, как это происходит, когда ты с мужчиной. Может быть, я тоже должен был попытаться, но нет, тогда я бы лишился всех тех удовольствий, которые может давать только женщина. Меня забавляют сексуальные пристрастия Кевина. Он выглядит типичным представителем американской мужской популяции, которую Кинси так великодушно — а может быть, по глупости — считает образцовой.

Кевин — единственный из всех членов «Братства Бар-Харбора», глядя на которого у меня не возникает желания что-нибудь разбить вдребезги. Джейк выглядит больным, старый лицемер, хотя он ненавидел Сэма за то, что тот принадлежал к расе господ. Но, должно быть, это тяжелый удар, когда умирает один из твоих сверстников, даже если оказывается, что этот сверстник — бывший нацист, который всегда вызывал у тебя желание поднимать руки вверх. Боже, что пришлось вынести евреям во время войны!

Я смотрю на Корнелиуса: он похож на мертвеца. В один прекрасный день он им и будет, что изменится тогда в моей судьбе? Буду жить припеваючи, если повезет, в офисе старшего партнера в банке на углу Уиллоу- и Уолл-стрит. Мне не нравится Корнелиус, и я тоже ему не нравлюсь, но я его уважаю. Я думаю, что он меня также немножко уважает. Он будет меня больше уважать. Я думаю, Корнелиус знает, что он будет меня больше уважать. Но одну вещь я должен признать за Корнелиусом: хотя он необычайно глуп во многих областях, он становится умным, как только переступает порог своего банка. На самом деле я знаю, что, когда на Уолл-стрит большая суматоха, он оказывается самым ловким парнем. Нужно определенное усилие, чтобы восхищаться человеком, который редко заглядывает в книгу и который думает об искусстве как о хорошем вложении капитала, но это стоит усилий, потому что недооценивать Корнелиуса невыгодно. Мы все в банке прекрасно знаем это, потому что уровень безработицы среди тех, кто забывает это, всегда равен ста процентам.

Вон стоят другие: банкиры, брокеры, адвокаты и политики; бесконечные ряды невыразительных лиц. Все пришли на это убогое кладбище, чтобы вдохнуть воздух, отравленный этими таинственными цветами, — все, кроме самой важной персоны, женщины, которая в один прекрасный день будет принадлежать мне, героиня, которую я собираюсь спасти. Вики в больнице, она страдает нервным истощением. Три врача утверждали, что она не в состоянии присутствовать на похоронах своего мужа.

Я люблю Вики. У Джона Донна есть такая строка: «Ради Бога, помолчи и позволь мне любить тебя». Если бы только Вики перестала говорить и приглушилась к моему молчанию, то она бы очень многому научилась. У меня не хватает слов выразить, насколько сильно я ее люблю. Какая глупая вещь язык. Как странно, что мы все должны общаться друг с другом, открывая рты, шевеля языками и издавая звуки. Должен существовать более четкий способ общения, мы должны иметь фонари на наших лбах или пятьдесят пальцев на руках, чтобы каждый выстукивал свой код. Если есть Бог, в чем я сомневаюсь, то он создал очень плохую систему общения между людьми.

— О, Себастьян! — вздыхает моя жена Эльза по дороге домой, — прекрасные похороны, не так ли?

Мне нравится Эльза. Она глупая, но мне она все равно нравится. Сначала я подумал, что она умная, потому что ее рисунки хороши, но рисунки — это каприз. Как-то я прочел об умственно отсталом человеке, который не мог написать свое имя, но мог в уме вычислять логарифмы. Это похоже на Эльзу. Она создает чрезвычайно оригинальные рисунки человеческих глаз на фоне сложного узора, но в них больше ничего нет. Я возил ее в Нью-Джерси, потому что я считал таким забавным это мрачное проявление нашей отвратительной массовой культуры, но, хотя Эльза смеялась вместе со мной, ей втайне нравилась эта культура. Я обнаружил это, когда спросил ее, куда она хочет поехать на медовый месяц. «В Лас-Вегас», — серьезно сказала она. Я предложил ей всю Южную Америку. Я не мог видеть Европу после службы офицером в Германии. Я предложил ей Рио-де-Жанейро, все реликвии инков Перу, даже шикарные морские курорты Чили, но она сказала нет, Лас-Вегас, и, пожалуйста, остановимся в мотеле. Ну, мы так и сделали, и я должен признать, после этого Нью-Джерси, несомненно, показался скучным. Боже, насмотрелся я на эту массовую культуру. Разумеется, когда-нибудь все это будет уничтожено. Я даю на это пятьдесят лет. Из всех великих империй, которые знал мир, наша просуществует меньше всех. Двести лет мы гоняемся за его величеством долларом, и что мы производим? Атомную бомбу и «Я люблю Люси».

Я не возражал против Лас-Вегаса, потому что Эльза была такой прелестной, глупой, но прелестной, и мне нравилось заботиться о ней. До этого я никогда ни о ком не заботился, потому что о всех членах нашей семьи всегда заботился Корнелиус. Мне нравилось также трахать ее всякий раз, когда мне этого захочется. Эльза никогда не говорила «нет», и казалось, что никогда ничего не имела против этого, так что Лас-Вегас мы видели в основном из окна нашей спальни в мотеле. Но, в конце концов, для этого и существует медовый месяц.

Когда мы обосновались в нашей новой квартире в Ист-Сайде, я сказал ей, что мы могли бы также завести ребенка, и она сказала «хорошо», и мы так и сделали. Никаких проблем. Мне нравилось, что она была беременна, и я был доволен, что родился мальчик. Я был бы также доволен, если бы это была девочка, но я всегда думал, что лучше, когда первый ребенок мальчик, поскольку впоследствии он будет заботиться о своих сестрах. Однако судьбе было угодно, чтобы у этого мальчика не было сестер, так как скоро после родов что-то произошло с яичниками Эльзы и доктор сказал: «Сожалею, но больше она не сможет рожать». Было очень жаль. Мне нравился этот ребенок. Он был красненький с черными волосами, и большую часть времени глаза у него были закрыты. Это вызывало у меня интерес. Вероятно, я его любил, несмотря на то, что чувство, которое возникало у меня, не было похоже на любовь в обычном понимании. Однако, если бы кто-то попытался отнять у меня ребенка, я бы тотчас погнался за вором, избил бы его дубинкой и забрал бы ребенка обратно. Эльза стонала из-за того, что кормление грудью доставляет ей сильные боли и что геморрой мучает ее, но маленький ребенок уютно лежал в своей детской кроватке и не говорил никаких глупостей, маленький индивидуум с самостоятельным умом. Умный, ловкий ребенок. Глупая Эльза. Бедная Эльза. Я любил ее по многим причинам, неприятности же происходили главным образом из-за того, что ее культура была мне чужда. Я очень старался изучить ее, но не нашел ничего, что связывало бы меня эмоционально с этими восточными взглядами, и понял, что навсегда останусь чужим, неевреем, у которого хватило нахальства жениться на представительнице великого дома Райшманов. Я также осознал, насколько отличаются евреи от других, они не низшие и не высшие, а просто совсем другие, другие, другие. Они видели мир под другим углом, по-другому воспринимали историю, и у них были другие защитные механизмы для того, чтобы жить с их громадным коллективным сознанием страдания и боли.

Разумеется, в наши дни было бы ошибкой делать любые обобщения о расовых, культурных и религиозных группах. В старые времена, когда эти группы были четко определены, можно было найти этому какое-то оправдание. Кельты были рыжими и носили усы, англосаксы были огромными блондинами и т. д. и т. д., и такова была однородность внутри каждой группы, что давала чужестранцу возможность делать определенные разумные обобщения, которые имели шанс оказаться верными. Даже в таком случае можно только удивляться наиболее предубежденным замечаниям таких историков, как Цезарь или Тацит. Но в наши дни мы все так перемешались, что любое обобщение ничего не стоит и любые предубеждения несостоятельны как с этнографической, так и с нравственной точки зрения. Тем не менее это не помешало Рейшманам обращаться со мной как с представителем более низкой расы и это не помешало мне начать с отчаянием подозревать, что, может быть, они были правы.

С тещей у меня не было проблем (думаю, она находила меня сексуально привлекательным), но тесть был настоящим бедствием. Сначала я думал, что он хоть немного постарается быть со мной любезным, поскольку Корнелиус был одним из его старых друзей, но, очевидно, в какой-то момент во время моей помолвки с Эльзой, он обиделся и вел себя как человек, который не мог даже смотреть на меня, так как я напоминал ему о какой-то большой личной обиде. Неистовый антисемитизм мамы, вероятно, не мог его не задеть, и я, помня некоторые из ее высказываний во время моей помолвки, нисколько не был этим удивлен.

За небольшим исключением, все остальные Рейшманы были в равной степени несговорчивы. Младший брат Эльзы, хороший малый, так же как и я, находил обстановку в семье смешной, замужняя сестра, жившая в Нью-Джерси, была такой же скучной, как ее мать, а дальние родственники Рейшманов были ужасны. Я не антисемит. Некоторые из моих родственников тоже ужасны, но, по крайней мере, я чувствую, что могу найти общий язык с ними, так как знаю, что я точно такой же, как они.

Я решил, что мне нужно научиться обращаться с Рейшманами, и первым моим порывом было искать поддержки в своей культуре. Могли же евреи поддерживать древние традиции празднования еврейской пасхи, а ирландцы — поклонение Бриану Бороиме[1] в условиях враждебного окружения, так и мне придется вынуть из пыльного шкафа какой-нибудь подходящий к случаю англосаксонский скелет! И только тогда я понял, что почти ничего не знаю о моих далеких предках. Разгромив западную цивилизацию и добившись успеха, англосаксы вовсе не были озабочены своими корнями, зачем тратить время на собирание родовых мифов, когда можно тратить время на то, чтобы наслаждаться своим положением на вершине пирамиды? Кроме того, изысканное цивилизованное настоящее с его привилегиями, снобизмом и властью намного более привлекательно, чем бешеное, дикое и мрачное прошлое. О, да. Я прекрасно знаю, что значит быть членом привилегированного меньшинства! Но чему Рейшманам, несмотря на все разногласия, удалось меня обучить, это тому, что принадлежать к гонимой расе, — сущий ад, и в течение шести месяцев после моей свадьбы они довели меня до состояния настоящего унижения, подавленности и гнева.

Не удивительно, что я почувствовал, что должен предпринять какой-нибудь решительный шаг. Я начал сопротивляться. Скотт порекомендовал мне несколько книг, и я, раздраженный тем, что кто-то смеет обращаться со мной, как с человеком второго сорта, погрузился в исследовательскую работу. И сразу мой гнев рассеялся. В действительности я даже был благодарен своему тестю за то, что он подтолкнул меня к изучению древних рас нашей планеты и вновь разжег во мне интерес к истории.

Я обнаружил, что не все англосаксы были злодеями, — эта легенда была создана их врагами. Они не были только стадом одолеваемых вшами неотесанных людей, которые сжигали все находящиеся в их поле зрения римские виллы, — я был доволен, что познакомился с ними. Особенно я был потрясен историей короля Алфреда, величайшего из саксонцев. Он был младшим из четырех сыновей, и в детстве только и делал, что гадил в самые неподходящие моменты, поэтому все думали, что он дурак. Но Алфред, недооцененный Алфред, сражался против вторгшихся датчан и стал не только королем Уэссекса, но и всей Англии. Он восхищался культурой, в тридцать восемь лет научился читать и развил в себе такие интеллектуальные способности, которые посрамили бы многих американцев. Да, мне нравился Алфред. Он мне очень нравился, и в моей новой роли гонимого англосакса я цеплялся за воспоминания о его славе.



Когда родился мой сын, Рейшманы сообщили мне без всяких «с вашего разрешения» или «если вы не возражаете», что назовут ребенка Джейкоб Айзек.

— И не мечтайте об этом, — сказал я.

Возможно, в моих словах можно было усмотреть нечто нацистское, но я не был нацистом. Я по собственной воле женился на еврейской девушке и был рад, что так поступил. Правда, я был равнодушен к именам Джейкоб и Айзек, но мне очень нравилось имя Джейк, несмотря на все попытки моего тестя превратить его в ругательство. Как бы там ни было, я никому на земле не позволю, будь он еврей или не еврей, размахивать перед моими глазами флагом предрассудков и диктовать мне, как я должен назвать своего сына.

— Я его назову Алфредом, — твердо сказал я во время очередной беседы с Джейком Рейшманом.

— Алфред? — спросил счастливый дедушка с недоверием. — А-л-ф-р-е-д? Но что это за имя?

— Англосаксонское, — ответил я. — Это вопрос культурной, религиозной и расовой гордости.

Я думал, что с ним случится паралич. Джейк — человек с бледным лицом и глазами цвета голубого льда, но тогда он побагровел. Наконец он бессвязно сказал: — Это что, шутка?

— Нет, сэр. Я представитель великой расы и хочу, чтобы мой сын этим гордился. Алфред одержал победу над язычниками-датчанами, чтобы сохранить Англию как христианскую страну. Он был великим человеком.

— Мои предки, — сказал доведенный до бешенства Джейк, совершая большую ошибку, — были культурными людьми, когда предшественники Алфреда были неграмотными дикарями, выкрикивающими через Рейн оскорбления в адрес Цезаря.

— Ваши предки, — сказал я, — были странствующими паразитами. Мои же построили мир.

— Да, вы...

— Именно так! — запальчиво сказал я. — Теперь вы знаете, как я чувствую себя, когда вы обращаетесь со мной как с грязью! Я дохожу до бешенства, и мне хочется сказать всякого рода глупые непристойности, подобные этому высказыванию, «которое, как мы оба знаем, представляет собой отвратительную чушь. Я бы никогда этого не сказал, если бы вы не отнеслись высокомерно к имени Алфред. А теперь послушайте меня. Я охотно готов уважать вашу культуру, но будь я проклят, если позволю, чтобы это уважение было только односторонним. Вы тоже должны уважать меня и можете начать с того факта, что я отец этого ребенка. Я назову его Джейкобом Алфредом, но только при условии, что вы будете обращаться со мной с тем уважением, которого я заслуживаю.

Наступила тишина, а затем Джейк спросил:

— А в какой религии он будет воспитываться?

— В христианской. Это мое право выбирать, а не ваше.

— Эльза...

— Эльза, — сказал я, — сделает так, как я скажу.

Перед тем как продолжить, я сделал паузу, чтобы это дошло до его сознания.

— Если все пойдет хорошо, и меня, наконец, будут радушно принимать в этом доме, то я подумаю над тем, чтобы он получил надлежащие знания о еврейской культуре. В противном случае ваш внук будет совсем не еврей, и вы сможете видеть его очень редко.

Наступила еще одна пауза, но, наконец, Джейк вежливо сказал:

— Понимаю. Да, ах, я только что вспомнил, что одного из Зелигманов звали Алфред, и, конечно, был Алфред Гендельбах из Гендельбаха, Икельхаймер... Хорошее немецкое имя! Из-за чего это мы ссоримся. Что за буря в стакане воды!

Джейк был умным старым ублюдком и тогда очень хорошо меня понял. Он понял меня лучше, чем Корнелиус. После этого случая я гораздо лучше ладил с Джейком, потому что он стал уважать меня за то, что я сумел дать ему отпор. Мы должны уметь давать отпор таким людям, и когда я говорю «таким людям», я вовсе не имею в виду евреев. Я имею в виду людей вроде членов «Братства Бар-Харбора», людей, созданных Полом Ван Зейлом для мирового владычества. Мы должны разговаривать с этими людьми на их собственном языке, но я могу разговаривать на этом языке, когда хочу и когда все слова, которые мне нужны, у меня в голове.

Говорят, что Пол Ван Зейл часто выбирал таких протеже, на которых до него никто не обращал внимания.

Думаю, что он выбрал бы человека, похожего на Алфреда из Уэссекса.

Я думаю, что он выбрал бы меня.

26 февраля. Иду навестить Вики. Она в больнице уже две недели и должна завтра выписаться, именно поэтому я решил навестить ее сегодня. За все это время я пришел впервые. Я не хотел видеться с ней при других посетителях и подумал, что как раз перед выпиской у нее никого не будет. Все захотят увидеть ее уже дома.

У Вики была отдельная палата в больнице «Докторс», заставленная цветами, словно люди твердо решили компенсировать ей то отвратительное изобилие цветов, которое она пропустила на похоронах. Я люблю цветы, но они, по крайней мере, должны находиться на открытом воздухе, как то дерево магнолии во внутреннем дворике банка на углу Уиллоу-стрит и Уолл-стрит. Весной на нем появляется прекрасный цветок.

Как Вики.

Вики в белой ночной рубашке, отделанной белым кружевом, волосы со лба зачесаны назад, и их сдерживает белая ленточка. Она удивлена моему визиту и ничуть не рада. Но чтобы соблюсти приличия, делает вид, что рада.

— Себастьян! Как мило с твоей стороны, что ты пришел, но ты зря беспокоился.

Я подвигаю стул и сажусь рядом с кроватью. Я не спрашиваю ее, как она себя чувствует. Это глупый вопрос. У нее явно жалкий вид. Я не говорю, что мне жаль Сэма. Она, наверное, уже слышать не может этой фразы. Правда, в тот день, когда он умер, я написал ей записку: «Дорогая Вики, я очень сожалею. Очень многим будет не хватать Сэма. Всего лучшего, Себастьян».

Я даю ей маленькую книгу стихотворений Джона Донна. Никаких цветов, шоколада или журналов. Я не принес бы Вики то, что приносит каждый, так как в отличие от каждого я с огромной тщательностью выбирал подарок, и мне понадобилось время, чтобы убедиться, что он полон смысла.

— Читала Донна? — спрашиваю я.

— Да, по-моему, как-то очень давно я читала несколько его стихотворений, — небрежно отвечает она.

— В школах следует больше читать Донна, вместо того чтобы все время рассуждать о Шекспире. Однажды я встретил парня, который два года изучал в школе «Гамлета». Некоторые вещи должны быть запрещены законом. Два года копаться в «Гамлете» — это заставило бы самого Шекспира возненавидеть эту пьесу. За два года можно было бы уделить какое-то время чтению Донна. В наши дни, когда говорят «поэт», представляешь себе какого-нибудь неряшливого битника, шатающегося без дела по Калифорнии, но в то время слово «поэт» действительно кое-что значило. Когда говорили «литература», подразумевали поэзию, а поэзия — это общение. Донн общался с нами. Как писатель он силен и труден со своим ужасающим синтаксисом, но его ум торжествует над несовершенствами языка. Язык — это сплошная мука, и многие люди неспособны устно выражать свои чувства, но Донн сделал язык зеркалом своих мыслей. Язык Донна не поверхностный. Это живой язык.

Она смотрит на меня, широко раскрыв свои серые глаза. Я никогда не видел, чтобы Вики выглядела такой изумленной. Она думала, что я ублюдок, который не способен связать более двух предложений. Она думала, что мне действительно нравится смотреть кино про оборотней.

— О, — наконец неуклюже говорит она, — это замечательно. Спасибо. Я прочту эту книгу.

Я смотрю на журнал, лежащий на столе. Рядом с ним книга, шпионский роман, современная небылица для людей, стремящихся убежать от действительности.

— В следующем месяце на Бродвее будут ставить новую пьесу Кевина Дейла, — сказал я. — Тебе же нравятся пьесы Кевина?

— Да, большинство из них.

— Хочешь посмотреть новую пьесу? Если хочешь, пойдем со мной.

Она настороженно смотрит на меня.

— Вместе с Эльзой?

— Нет. Эльза не понимает пьес Кевина. Она считает, что они про семейные пары, которые вежливы друг с другом, тогда как должны ссориться между собой.

— Но разве это не будет выглядеть странно, если ты пойдешь со мной без Эльзы?

— Нет. Почему я не имею права пойти вечером в театр вместе с моей сводной сестрой после всего, что ей пришлось пережить, и если она хочет посмотреть пьесу, которая не доставила бы Эльзе никакого удовольствия. Что плохого в том, что Эльза остается дома?

Вижу, как она поспешно сделала судорожное движение при напоминании о тяжелой утрате, которая ее постигла. И тут же вычеркиваю из головы нарисованную мной картину, как она ложится в постель с Сэмом, — мне это ничего не стоит сделать после тяжелой девятилетней практики совершенствования этого вида искусства. Но я все еще смотрю на нее и думаю, какой беспорядок внес он в ее жизнь. Если бы я мог вскрыть ее череп и заглянуть внутрь, я подозреваю, что увидел бы нечто похожее на клубок шерсти, в который долго играли кошки. Прежде чем этот клубок шерсти снова будет годен для употребления, нужен кто-то, у кого нашлось бы желание и терпение распутать его. Сэм Келлер был занят одним — он старался доказать и себе и другим, что он умнее Корнелиуса (но это было не так) и что он такой же жесткий, как любой аристократ с голубой кровью с восточного побережья (это так), и такой же антигитлеровец, как Черчилль, Рузвельт и дядя Джо Сталин (он не обманывал меня). Но правда заключалась в том, что он был просто трудолюбивый сукин сын, лишенный воображения и интеллектуальных интересов, лишенный самостоятельности (много лет тому назад Корнелиус купил его с потрохами) и без всякой склонности к тому, чтобы распутывать клубки шерсти. Он часто хвастался тем, как он мог чинить телевизоры (в те дни некоторые шутники в офисе острили: «необходима машина, чтобы сделать машину»), но я подозревал, что, когда дело касалось его собственной жены, он совершенно не знал, с чего начать.

— Ладно, Себастьян, — с подозрением говорит Вики, — разумеется, очень мило с твоей стороны, что ты хочешь пригласить меня в театр, но...

Тут открывается дверь. Входит Корнелиус. Мне следовало бы догадаться, что он каждый вечер навещает ее, свою Электру.

Древние греки разбирались в семейной жизни. Я восхищаюсь греками. Очень жаль, что их цивилизация, достигнув своего расцвета, стала распадаться, но такова судьба человека независимо от того, принадлежит ли он к классической цивилизации или к современной массовой культуре: упорно работать, богатеть, купаться в роскоши, затем распадаться. Корнелиус, этот яркий представитель нашего материалистического века, явно находился в самом начале своего распада, несмотря на ходившую по Уиллоу-стрит легенду о том, что его не берет даже алмазный резец. И если даже ему самому удастся избежать полного декаданса, то его внуки — сыновья Вики, когда вырастут, станут последователями Джека Керуака, так теперь называют в журнале «Тайм» поколение битников конца шестидесятых. Меняется имя, но не сценарий: уйма наркотиков, всеобщая инертность и смертельная скука.

— Привет, — говорит мне Корнелиус, после слюнявых поцелуев с Викой.

— Привет.

Он ждет, чтобы я ушел. Я остаюсь. Нам всем невольно приходит на ум глупый случай, происшедший много лет тому назад в Бар-Харборе. Я сидел на солнце у бассейна и читал книгу — это был «Пустырь» Элиота — и любовался видом, когда Вики вышла из дома, чтобы поплавать. К тому времени я уже больше не плавал в дневное время, потому что ненавидел, когда люди отмечали, насколько я волосат. Меня не волнует, что я волосат, но я ненавижу, когда люди пялят на меня глаза. Одна из самых приятных черт Эльзы — это то, что ей нравится моя волосатость! Она говорит, что это сексуально. Никто никогда мне раньше этого не говорил и не вел себя так, будто это действительно так.

На Вики был темно-синий цельный купальник, который был ей уже мал. Я увидел прекрасную четырнадцатилетнюю девушку, похожую на Джульетту, и тогда же понял, что должен чувствовать бедный ублюдок Ромео.

Она села спиной ко мне, будто меня и не существовало, свесила ноги в воду и стала пристально смотреть в сторону моря. У меня началась эрекция, и это доставило мне ужасное неудобство, я расстегнул брюки и начал ерзать, пытаясь устроиться поудобнее на плетеном кресле, кресло заскрипело, и Вики обернулась на звук.

Скандал! Слезы и сцены. Мама смотрела на меня так, будто мужские половые органы — самая отвратительная вещь, которую когда-либо изобретали, но она все же пыталась защитить меня. Корнелиус был в истерике, он обращался со мной, как с насильником, и меня заставили все лето провести с моими кузенами Фоксуорсами, которых я ненавидел. В конце концов Корнелиус успокоился, поняв, что он вел себя в точности так, как описывается в истории болезни у врача-психоаналитика, и заставил всех нас поклясться, что мы забудем об этом случае. Но, конечно, ни один из нас не забыл об этом.

Вики, без сомнения, очень волновали вопросы секса, но я здесь ни при чем. Любая нормальная девушка, наткнувшись на своего сводного брата, который бегает в лихорадочном замешательстве с расстегнутой ширинкой, раздраженно сказала бы: «Что, черт возьми, ты делаешь?» Или, если бы она была застенчивой, то отвела глаза и притворилась, что ничего не заметила. Но впадать в истерику и, рыдая, бежать к папе — неестественно. И сейчас, когда я опять оглядываюсь назад, вспоминая этот случай, то снова поражаюсь, как она ладила с Сэмом Келлером. Хотя вокруг все еще говорят о том, какой у них был фантастический брак и в какой семейной идиллии они жили, но меня это удивляет, очень удивляет.

— Ну, спасибо тебе, Себастьян, за то, что ты заглянул, — говорит Вики, выпроваживая меня, но не потому, что она хочет избавиться от меня, а из-за того, что этого хочет ее папа, а Вики всегда старается делать то, что хочет папа. — И спасибо за книгу. Очень мило с твоей стороны.

У меня соблазн поцеловать ее, просто для того, чтобы напугать Корнелиуса, но я этого не делаю. Я касаюсь ее левой руки, лежащей на простыне и говорю: «До свидания!»

Я не утруждаю себя выяснением того, что она собирается делать, когда выпишется из больницы. Я знаю, что произойдет. Корнелиус собирается продать дом Келлеров в Вестчестере, перевезти всех четырех ребят и нянь на Пятую авеню и вернуть Вики обратно в состав семьи. Корнелиус, как обычно, собирается одержать победу и продолжать портить жизнь своей дочери.

Но я люблю Вики и собираюсь спасти ее. Корнелиус думает, что проблема улажена, так как я благополучно женат, но он ошибается. Корнелиус — умный парень, но когда дело касается Вики, то в его голове гудит греческая драма, так что он не в состоянии ясно мыслить.

Но я мыслю ясно. Ты живешь в раю для дураков, Корнелиус. Тебе предстоит спуститься на землю.

6 марта. Корнелиус говорит: «Скотт сегодня завтракает с Джейком, чтобы уладить эту неразбериху с «Панпацифик Харвестер».

Что-то произошло между Джейком и Корнелиусом, но никто не знает, что именно. Из-за разных прагматических финансовых причин Рейшман и Ван Зейл по-прежнему вместе занимаются бизнесом, но всем видно, что их старая дружба дала трещину из-за недостатка сентиментальной привязанности. Джейк и Корнелиус больше не будут лично вести дела друг с другом, и всякий раз, когда они, к несчастью, случайно встречаются на каком-нибудь общественном мероприятии, они изысканно вежливы и непроницаемы, как два китайских мандарина. Ходят разные слухи о причине их размолвки, но пока еще никто не нашел более правдоподобного объяснения, чем мою теорию о том, что неприятности начались после моей помолвки с Эльзой.

— Джейк завтракает со Скоттом? — с удивлением спрашиваю я Корнелиуса.

У Джейка репутация человека, с которым трудно иметь дело. А после перемен в его отношениях с Корнелиусом ему тем более трудно найти общий язык с любым из помощников Корнелиуса. Однажды он уже отказался иметь дело со Скоттом (который после смерти Сэма был назначен на должность человека, ведущего дела с банком Рейшмана) на том основании, что Скотт слишком молод. Можно подумать, что Скотт — глупый подросток, но Скотту уже почти тридцать девять лет, и он очень, очень опытен.

— Я думал, что Джейк назначил Фила, чтобы вести дело со Скоттом, — удивленно говорю я.

— Джейк уволил Фила.

— Круто! — лаконично говорю я, представляя себе голову, которая катится в корзину. — Что он натворил?

Корнелиус пожимает плечами. Чистки не интересуют его, если только он сам не подписывает смертный приговор.

Но они с Джейком — вымирающее поколение. Крупные частные инвестиционные банки постепенно уходят в прошлое, потому что в наши дни из-за налогов фирмам выгоднее объединяться, несмотря на то что новый президент будет стараться быть таким же диктатором, каким он был, занимая должность старшего партнера, — его все же будет сдерживать совет директоров. Отношение людей тоже изменилось: война и рост безработицы заставляют человека дважды подумать, прежде чем он вручит свою карьеру в руки единоличного начальника, в то время как совет директоров корпорации предлагает послевоенному банкиру не только большую степень защищенности, но и большой кусок пирога.

— Дело в том, — говорит Корнелиус, — что Джейк, очевидно, решил дать Скотту еще один шанс. И не только это: он приглашает Скотта на завтрак и советует ему взять и тебя с собой. Он знает, что ты помог Скотту в этом сложном деле с ППХ.



— Хорошо, — по-прежнему лаконично говорю я, но волнуюсь, потому что Джейк обычно завтракает только со своими партнерами. Это приглашение означает для меня большое продвижение по службе, и Корнелиусу это известно, — он знает, что Джейк, несмотря даже на то, что я его зять, никогда бы пальцем не пошевелил из-за меня, если бы не был уверен в том, что я стою его беспокойства.

Я решаю, что пора слегка коснуться тех нескольких фактов, на которые Корнелиус, возможно, не обратил бы внимания.

— Джейк знает, что в следующем году мне будет тридцать, — сказал я. — Он знает, что я больше не мальчик.

— Угу.

— Джейк говорил мне, что он стал партнером в корпорации Рейшманов, когда ему исполнилось тридцать лет.

— Я прекрасно это помню! — говорит Корнелиус, притворяясь сентиментальным, но про себя он напряженно думает. — Я давно собирался поговорить с тобой, но так как этот вопрос стал предметом сегодняшнего обсуждения...

Мне предлагают партнерство. Я принимаю.

— Ну, вот и прекрасно! — говорит Скотт, который на десять лет старше меня и некоторое время тому назад стал партнером.

Кажется, ты искренне рад, но что ты сам-то хочешь, Скотт? Ты ведь почти самый умный парень в банке, за исключением меня и Корнелиуса, и Корнелиусу ты очень нравишься, намного больше, чем я. Ты мне тоже нравишься, но в тебе есть нечто странное, Скотт Салливен. И дело не только в том, что ты не пьешь, не куришь и живешь один, как монах в келье, что ты так поглощен средневековой литературой и задираешь нос, когда я пытаюсь познакомить тебя с каким-нибудь шедевром двадцатого века вроде «Четырех квартетов». В тебе есть что-то, что заставляет меня приглядываться к тебе. Ты любишь говорить, что воздержание придает человеку сверхъестественную силу, но не объясняешь причины такого невероятного действия воздержания и не объясняешь, зачем тебе нужна сверхъестественная сила. Так или иначе, я не верю, что ты целомудрен. Я думаю, что в отпуске где-нибудь в Мексике, или Калифорнии или на Аляске ты ведешь жизнь самую разгульную. Не потому ли я так думаю, что сам нахожу обет безбрачия немыслимым? Я замечаю, что когда ты возвращаешься из своих отпусков, твои глаза горят, и я сомневаюсь, что это вызвано исключительно тем, что ты лежал на солнце.

Но что все это значит?

У меня нет ответа, но я начал наблюдать за тобой, Скотт Салливен. Я наблюдаю за тобой и обязательно тебя разгадаю.

Пасха 1958 года. Между мамой и Корнелиусом что-то происходит. Они все время притрагиваются друг к другу и обмениваются короткими улыбками. Если бы на месте мамы была какая-нибудь другая женщина, я бы сказал, что Корнелиус вступил в новую игру. Могут ли люди, достигшие пятидесяти, женатые почти тридцать лет, иметь что-нибудь похожее на волнующую сексуальную жизнь (или просто на сексуальную жизнь). Это кажется невероятным, но что я должен подумать? Вот он снова рядом с ней, улыбается, как будто она самая сексуальная женщина после Мей Уэст. Видит Бог, моя мама единственная женщина, которая напоминает мне Мей Уэст. У мамы такой вид, будто она все же решила, что мужской половой орган не такое уж плохое изобретение. Немыслимо, что твои родители занимаются сексом. Конечно, мама фригидна, но сейчас по Фрейду я играю роль Эдипа, а моя мать — Иокасты, или, должно быть, я — Орест, а моя мать — Клитемнестра. По крайней мере, когда Эдип попал в переделку, он не знал, что Иокаста была его матерью. Мне наверное, нужно достать перевод Эсхила и перечитать Орестею, а также Фиванский цикл Софокла. Я могу кое-чему научиться.

Вики холодна со мной из-за этой неожиданной любви, которая разгорелась между нашими родителями. Она спокойна и, вероятно, ценит возможность отдохнуть. Я смотрю на ее детей во время пасхальных торжеств. Вот прелестная маленькая девочка по имени Саманта, которую все откровенно балуют. Другая девочка Кристина очень похожа на Сэма, но она веселая. Оба мальчика, которые после возвращения в Штаты были так застенчивы, что и слова не могли произнести, теперь шумят и плохо себя ведут, но Корнелиус, по-видимому, думает, что им можно разрешать драться, разбивать драгоценный фарфор и есть руками за столом. «Мальчики — всегда мальчики!» — в таких случаях весело говорит Корнелиус. Раньше он этого не говорил, когда однажды во время моей драки с Эндрю одна из его картин упала со стены. Интересно, собирается ли он быть снисходительным к своим внукам, таким снисходительным, чтобы совершать поступки, не соответствующие его сволочному характеру. Нет, я бы польстил Корнелиусу, если бы сказал, что было бы невозможно себе представить, чтобы он действительно поступил глупо, когда дело касается банка. Если мальчики окажутся чистым убытком, то он спишет их со счета.

Что представляют собой эти мальчики? Трудно сказать. Если наследственность что-нибудь значит, то они должны быть смышлеными. Эрик, вероятно, может добиться успеха, белокурые локоны придают ему отдаленное сходство с Вики. Но Пол, наверное, умнее. Поживем — увидим. Мама говорит, что у Вики будет еще ребенок. Проклятие. Это значит, что Вики будет до конца лета занята процессом размножения. Но, быть может, это и к лучшему, это значит, что я смогу спокойно встречаться с ней. Никто не станет соблазнять беременную женщину, кроме, конечно, Корнелиуса, который увел маму от папы, но мы все прекрасно знаем, что Корнелиус способен на все.

Пасха обычно не такой большой семейный праздник, как День благодарения, но в этом году Эндрю из-за каких-то причин должен скоро уехать, так что они с Лори на каникулы снова отвезут детей на восток. Их дети счастливые и обыкновенные, как и их родители. Лори обсуждает с мамой моду и рассказывает ей о курсах французской кулинарии, которые она посещает. Можно ли себе представить, чтобы люди были такими обыкновенными? По-видимому, можно.

— Как поживаешь? — спрашиваю я Эндрю на воскресном пасхальном обеде, после того, как все набили себе желудки жареной индейкой и вышли из столовой.

— Превосходно! Этот фантастический новый проект...

Боже мой, Эндрю — скучный человек. Он, вероятно, то же самое думает обо мне.

— А как ты поживаешь, старина? — весело говорит он, хлопая меня по плечу. — По-прежнему лодырничаешь, считая мелочь?

Эндрю вырос в известной семье банкиров, и, несмотря на это, я действительно верю в то, что он по-прежнему считает, что Ван Зейл — это коммерческий банк. Есть коммерческий банк Ван Зейла и «Ван Зейл Манхэттен траст», и эти два банка тесно сотрудничают друг с другом, но я банкир, занимающийся инвестициями, и помещаю капитал клиентов в долгосрочные инвестиции в пользу больших корпораций, и я вовсе не кассир.

— У меня все в порядке, — говорю я Эндрю. Что еще можно сказать человеку, который так глуп? Как общаться с таким глупцом?

Он начинает рассказывать о наших кузенах Фоксуорсах. Все Фоксуорсы любят Эндрю. Я думаю, что это из-за того, что Эндрю пошел в папу, он так хорошо вписывается в его семью. Должно быть, папа тоже был дураком, так как ради политики бросил банковское дело, в погоне за иллюзорной властью, променяв захватывающий мир экономики на искусственный мир ловли голосов избирателей. Я должен признаться, что меня привлекает власть, но не власть политиков. Эта власть выглядит ничтожной по сравнению с той, которой обладают высокопоставленные представители финансовых кругов, заправляющие экономикой этой страны.

Однако в отличие от Корнелиуса я занимаюсь банковским делом не только ради власти, и, конечно же, не только ради денег или социального статуса, как Сэм Келлер. Ведь, с одной стороны, мой дед по материнской линии оставил мне кучу денег, а с другой — я родился в семье аристократов с исторического американского севера. Я выбрал банковское дело потому, что оно мне нравится. Я люблю цифры. Мне нравится улаживать сложные финансовые дела. И я с этим хорошо справляюсь. Во мне, возможно, нет напускного обаяния Сэма Келлера или грубоватой жесткости Корнелиуса, но я подозреваю, что во мне есть то, чего нет ни в одном из них — настоящий финансовый ум.

Может возникнуть неверное впечатление, когда я говорю, что люблю деньги: кто-то может подумать, что я скряга и храню деньги под матрасом или какой-нибудь герой — продукт нашей массовой культуры, постоянно гоняющийся за Его Величеством долларом. Меня привлекает абстрактная природа денег и вытекающие из этой природы математические свойства, мне нравится увлекательное многообразие экономических теорий и, наконец, — но не в последнюю очередь — меня увлекает тот вызов, который немногие представители нашего богатого фальшивого общества желают принимать: бесконечное противостояние денег и морали, конфликты, которые могут только усилить чьи-нибудь философские спекуляции об основных ценностях, целях и даже реальности огромного богатства, как ныне происходит в нашем черном, хаотическом, апокалипсическом мире двадцатого века.

Я не философ. Но меня интересует философия. (Только люди, подобные Корнелиусу, называет ее комнатной игрой для яйцеголовых). И я не обезьяна, лишенная индивидуальности. Я устал наблюдать, как миллиарды долларов расходуются на разработку способов уничтожения людей. Я устал наблюдать за привилегированными гражданами богатейшей страны мира, купающимися в невообразимой роскоши, в то время как миллионы живут в адской бедности. Конечно, я бы не высказал это вслух, люди прозвали бы меня «идеалистом», классифицировали бы меня как «безответственного человека» и гарантировали бы моей карьере «трагический» конец (благородное отлучение от дел после неминуемого нервного расстройства), но иногда я мечтаю быть президентом банка, который пытался бы помогать деньгами не только бедным государствам, но и людям, живущим ниже черты бедности здесь в Америке, в моей Америке, в Америке, которую я люблю и ненавижу одновременно, в Америке, которую я критикую, так как достаточно ее люблю, в Америке Плана Маршалла, а не атомной бомбы и «Я люблю Люси».

— Ты что-то спокоен сегодня! — говорит мой шумный брат, снова весело похлопывая меня по спине, как будто он кандидат на будущих выборах, а я упорствующий избиратель. Я снова вспоминаю моего отца. Я думаю, что мой отец любил меня, но сначала он устроил такую суматоху из-за опекунства только потому, что хотел отплатить маме за то, что она сбежала с Корнелиусом, и его раздражало, когда я очень скучал по ней. Мама любила меня, когда меня никто не любил. Надо отдать ей должное. Я тоже очень люблю маму, но она сводит меня с ума. Матери должны остерегаться одержимости в любви к своим детям, но, бедная мама, я не могу сердиться на нее только из-за того, что она использует меня, чтобы восполнить некоторый эмоциональный пробел в своей жизни. Естественно, что брак с Корнелиусом не мог всегда оставаться ложем из роз. Мама думает, что понимает меня, но на самом деле это не так, и я тоже по-настоящему ее не понимаю, хотя я чувствую, что часто она несчастна, и тут же начинаю сердиться на Корнелиуса. Мы с мамой не похожи, хотя она однажды сказала мне, что я действительно пошел в ее родню. Она сказала, что я напоминаю ей ее отца Дина Блейса, который когда-то был главой инвестиционной банковской фирмы «Блейс, Бейли, Ладлоу и Адамс». Он умер, когда мне было шесть лет, но я хорошо его помню. Он, бывало, сидел и сердито смотрел на своих приглашенных к обеду гостей, и если кто-то был достаточно опрометчивым и делал какое-либо глупое замечание, он кричал: «Что за чушь!» Он был большим человеком на Уолл-стрит. Говорят, что он был одним из тех немногих людей, кто мог заплатить Полу Ван Зейлу той же монетой. Крепкий парень. Умный. Надеюсь, что я похож на него.

— Итак, когда вы с Эльзой собираетесь заводить второго ребенка? — весело говорит Эндрю.

— Не вмешивайся в чужие дела.

— Ладно, ладно, ладно! Господи, ты раздражителен, как старый гризли! Я просто поинтересовался, и все. Скажи, разве не замечательно быть отцом? Я без ума от этого! Мне нравится снова играть в ковбоев и индейцев и чинить игрушечную железную дорогу Чака...

Подходит Скотт, чтобы спасти меня. Он тоже принадлежит к нашей семье, так как он пасынок тети Эмили и всегда выбирал время, чтобы хоть ненадолго принять участие в наших семейных сборищах.

Он разговаривает с Эндрю. Он спрашивает Эндрю, как тот себя чувствует, когда летит на высоте двадцати тысяч футов.

— Замечательно! — счастливо говорит Эндрю. — Я смотрю на землю и думаю: «Вот здорово». Где-то там внизу Чак играет в свою железную дорогу, а Лори готовит какое-нибудь замечательное французское блюдо и няня меняет ребенку пеленки...

Скотту так или иначе удается поддерживать беседу. Я не знаю, как это ему удается. Боже, что за ловкий парень, этот Скотт...

— Ты должен жениться, Скотт! — с энтузиазмом говорит Эндрю. — Это замечательно!

Мама, крадучись, подходит к нему сзади и встает на цыпочки, чтобы поцеловать его.

— Как прекрасно, что ты так счастлив, дорогой! — Они стоят рядом, думая о преимуществах брака, в то время как я снова задаю себе вопрос, что же такое, черт возьми, произошло между ней и Корнелиусом, что вызвало это оживление в их супружеской жизни? Я хотел бы, чтобы мама не красила волосы.

К нам присоединяется Эльза вместе с ребенком. Бедный Скотт, наверное, чувствует себя ущемленным в окружении счастливых семейных пар.

— Привет, — говорю я Эльзе, улыбаясь ей одобряюще. Пасха в особняке Ван Зейла заставляет ее чувствовать себя чужой, так что я стараюсь не раздражаться, когда она повсюду следует за мной, словно боится потерять меня из виду.

— Привет, Алфред, — добавляю я, протягивая ему палец, чтобы он пожал его. Алфреду семь месяцев, и он издает звуки, когда пытается получить то, что хочет. Алфред старается общаться и обнаруживает, насколько глупо большинство взрослых. Должно быть, очень трудно быть ребенком. Все считают, что ничего не делать, кроме как есть, спать и играть, так замечательно, но подумайте, как должно быть ужасно, когда у ребенка так много хлопот о том, чтобы его поняли.

Алфред извивается в объятиях Эльзы. Он отталкивает мой палец. — Отпусти его, Эльза. Он хочет быть свободным.

Алфред старается уползти от нас по полу.

— О, какой он прелестный! — добродушно говорит Эндрю.

Прелестный мальчик! Он умнее, чем все дети Эндрю вместе взятые.

Вики сидит на кушетке в дальнем конце длинной комнаты, достаточно далеко от детей, которые бегают вокруг, стараясь убить друг друга. Я направляюсь к ней в тот момент, когда мама говорит няням, чтобы они увели всех, кому еще нет десяти лет, в детскую.

— Устала от большого семейного праздника? — говорю я.

Вики поднимает глаза. Вдруг она улыбается.

У меня подводит живот, как будто во мне просыпается атавистическая память о слабом мочевом пузыре короля Алфреда.

— Конечно, нет! — говорит она. — Так замечательно видеть всю семью вместе.

Она хотела сказать совершенно противоположное. На самом деле Пасха — утомительное и скучное мероприятие. Так же как я, она прекрасно знает это. Но она не может освободиться от классической привычки говорить одно, а думать совсем другое. Я пытаюсь разорвать ее психологические оковы и говорю: — Я купил билеты на новую пьесу Кевина. Тебе станет лучше, если ты выберешься отсюда и проветришь свои мозги.

Она неопределенно улыбается.

— Может быть, это поможет. Спасибо. Папа только недавно сказал, что мне пойдет на пользу, если я схожу куда-нибудь, — он даже попросил меня поехать вместе с ним и Алисией на обед в «Колони», но я не захотела. По-моему, я бы им только мешала...

— Заметила, не так ли?

— Конечно! Это же так очевидно. Но почему у меня возникает чувство неловкости за них?

— Я перечитываю Софокла и Эсхила, чтобы понять. После театра поужинаем вместе, и я скажу тебе, почему мы не можем вынести вида наших родителей, которые так поглощены сексом, будто он только что изобретен.

Она смеется. Выдержка совсем покидает меня.

— Хорошо, — говорит она, — я буду ждать нашей встречи.

Пьеса заинтересовала меня. Она про американского политического деятеля ирландского происхождения, действие происходит в начале века, и я думаю, что оно основано на реальных событиях жизни отца Кевина, который в те дни влиял на ход многих политических дел в Массачусетсе.

Находя удовольствие в борьбе за власть, босс ужасается, обнаружив, что дорога к власти — это дорога к одиночеству, и, в конечном счете, ведет к гибели души, агонии и смерти. Этот парень может общаться с людьми, только используя свою власть, но как ни парадоксально, это мешает настоящему общению. Он теряет друзей, жену и, в конечном счете, проигрывает выборы. Под конец с ним остается лишь его любовница. Пьеса заканчивается немой сценой.

— Почему он ничего не говорит? — спрашивает какой-то недоумок, сидящий за нами.

Я опасаюсь, что пьеса потерпит фиаско. Большая часть зрителей Бродвейского театра признает только мюзиклы и фарсы, и к тому же большинство из них не любит, когда им напоминают об их эмоциональных неудачах, которые Кевин вскрыл с такой беспощадностью. Критики могут продолжать хвалить Кевина, но некий импресарио, от которого зависит финансирование постановки, вероятно, скажет ему, чтобы он перестал писать белым стихом и вставил «хэппи энд», чтобы доставить удовольствие недоумкам.

Мне хотелось бы сказать Кевину, до какой степени его стихи являются сильным оружием. Я хотел бы сказать ему, чтобы он смог постоять за себя против импресарио и тех критиков, которые говорят, что такие беседы, характерные для двадцатого века, как «У вас нет спичек, чтобы прикурить?», неминуемо превращают белый стих в нечто патетическое и устаревшее.

Кевин — не Элиот и не Фрай, но он один из немногих англоязычных драматургов, у которых хватает смелости стремиться к литературному изяществу. Его нужно все время поощрять. Все, кого беспокоит драма двадцатого века, должны поощрять Кевина.

В силу одного из тех странных совпадений, которые заставляют человека почти поверить в такие идиотские слова, как «судьба» и «рок», выходя из театра, мы наталкиваемся на самого Кевина. Он вместе с каким-то красивым молодым актером направляется в «Сарди». Я понимаю, что у меня только несколько секунд, чтобы высказаться, так что я ищу слова, чтобы поблагодарить его за все те часы, которые он, должно быть, провел, усиленно трудясь над своей пьесой. Конечно, сказать просто «спасибо» было бы глупо. Сказать «Мне очень понравилась ваша пьеса» звучало бы так, как будто мне она абсолютно не понравилась и я хочу лишь быть вежливым. Я должен похвалить пьесу, но не могу ограничиться ничего не значащими словами типа «Это было замечательно!» Я должен сказать нечто такое, что никто другой не сказал бы; я должен вытащить из моего словаря нечто электризующее. И не важно, если я переборщу. Лишь бы я нашел правильную оригинальную тональность, тогда он поймет саму суть того, что я хочу сказать. — Это триумф языка, — говорю я, — ты напоминаешь мне Джона Донна.

— О, боже мой, — рявкает Кевин, — почему, черт возьми, ты не работаешь театральным критиком в «Нью-Йорк таймс»!

Актер смеется, но Кевин, блистательный, как всегда, только и восклицает:

— Не обращай на него внимания! Он, вероятно, думает, что Джон Донн был одним из тех, кто подписал Декларацию независимости, или, возможно, был родственником Томаса Джефферсона по женской линии! Послушайте, ради Бога, присоединяйтесь к нам, выпьем что-нибудь! Вики, уговори Себастьяна!

— Мы просим перенести приглашение на другой день, — улыбаясь ему, говорю я, — потому что мы идем ужинать. Но все равно, спасибо тебе, Кевин, за приглашение.

— Тогда как-нибудь приходите навестить меня в Виллидж, — настойчиво через плечо говорит Кевин, и актер выглядит раздраженным, но он не понимает. Актер как Эльза. Он никогда не поймет, насколько захватывающе для Кевина, когда его сравнивают с поэтом, который умер более трехсот лет тому назад.

Мы попрощались.

— Кевин такой привлекательный! — вздыхает Вики. — Какая ошибка природы!

— Важна сама любовь, — говорю я, — не важно, как ты любишь и кого ты любишь, лишь бы ты был способен любить, потому что, если ты не способен на любовь, ты умираешь. Эта тема Ингмара Бергмана. Ты видела какой-нибудь из фильмов Бергмана?

— Нет, Сэму нравились только вестерны и триллеры.

Мы направляемся в «Ле Шантеклер» на Ист-49-стрит и заказываем луковый суп, телятину с рисом и бутылку белого бургундского.

— Так приятно выпить французского вина, — говорит Вики, вспоминая о своих годах, когда она пила белое немецкое вино с Сэмом и калифорнийский самогон с Корнелиусом.

Мы говорим о наших родителях.

— Как ты думаешь, что произошло?

— Мы никогда этого не узнаем.

— Разве это не странно?

— Может быть, это не так странно, — говорю я, — мы так мало знаем о том, что происходит в жизни других людей.

— Верно, — вдруг она заволновалась.

— Каждый выставляет на обозрение некий фасад.

— Да, — говорит она, и глаза ее темнеют от воспоминания. — Так обычно и делают.

Я быстро перевожу разговор снова на пьесу, и скоро мне становится ясно, что она поняла каждую строку. Это замечательно, когда есть возможность побеседовать с женщиной, которая может говорить не только о своем доме, детях и норковой шубке, которую она недавно прибрела в «Бергдорф Гудмен».

Я отвожу ее домой. Я не притрагиваюсь к ней.

— Послушай, Вики, давай снова куда-нибудь сходим. Было так весело.

— Ну, я... Себастьян, это был просто замечательный вечер, такое разнообразие в моей жизни, но...

— Ничего особенного в этом нет, — беззаботно говорю я, — я просто твой сводный брат, который благополучно женат. Ты беременная вдова. Если Корнелиусу почудится в этом что-то, как тогда, в Бар-Харборе, значит ему нужно выдать справку о психическом заболевании.

— О... — Она смущена. — Ладно.

— Конечно, я готов биться об заклад, что теперь ты не осуждаешь меня за то, что произошло много лет тому назад, — поспешно говорю я. — Ты жила с мужчиной девять лет и знаешь, как быстро возбуждаются мужчины при виде хорошеньких девушек в купальниках. И ты, так же как и я, знаешь, что не ты конкретно возбудила меня, а вид полуобнаженного женского тела. В этом, конечно, нет ничего особенного, все равно как если бы толстая дама сглатывала слюну перед витриной кондитерского магазина, и все это такая чепуха.

Внезапно с ее лица исчезает напряженное выражение. Она смеется.

— Ты хочешь сказать, что я была для тебя не важнее, чем посыпанный сахаром пончик?

— Нет, ты всегда очень много для меня значила, Вики. Тот случай был чрезвычайно незначительным.

Она тщательно обдумывает это. Она, вероятно, серьезно не задумывалась над этим с тех пор. Я жду. Я не тороплю ее. Это очень важно.

— Да, я думаю ты прав, — наконец небрежно говорит она. Ей не удается заставить себя смотреть мне в лицо, но у нее спокойный голос. — Сколько было шума из ничего, а?

Это смелые слова, великолепная похоронная речь над трупом, который мы теперь можем должным образом похоронить, а могилу щедро украсить цветами. Я по-прежнему не притрагиваюсь к ней, но я очень хочу этого. Я хочу дать ей понять, что единственное мое желание в настоящий момент — это раздеть ее и всю ночь заниматься с ней любовью.

Вики нужно время, и я готов ждать. Я хочу, чтобы она знала, что у меня хватит терпения.

— Ну ладно, Вики, — небрежно говорю я, оставляя ее у дома Корнелиуса. — До свидания. Я тебе позвоню.

За небрежностью этих слов на самом деле скрыто очень многое: я забил сваи в гранитное основание моей мечты и теперь, наконец, отчетливо представляю себе то здание, которое я так долго хотел построить.

Дома Эльза, сгорбившись, сидит в постели, олицетворяя Божий гнев — ее Бога, который всегда был так жесток, который насылал на египтян чуму десять лет подряд, чтобы сделать их жизнь адом. Чем я становлюсь старше, тем больше жалею фараона.

— Итак, где ты был? — говорит она, уставившись на меня своими тусклыми, как у отца, глазами. — Что произошло?

— Где же интересно, по-твоему, я мог быть? В постели, трахал беременную женщину?

— Ты только о сексе и думаешь, — говорит она, утирая слезу.

— Секс — это единственное, о чем ты хочешь, чтобы я думал, — говорю я и удираю, пока она снова не обрела дар речи и не продолжила свое нытье.

— О, Себастьян! — прижимаясь ко мне, говорит она позже. — Извини, я была так сердита на тебя.

Мне нравится Эльза. Она теплая, мягкая и уютная. Больше всего она мне нравится, когда я с ней в постели, и ей, вероятно, я тоже больше всего нравлюсь в постели. Я говорю не о сексе и не о любви, а только о приятном комфорте, который возникает, когда ты с кем-то в близких, дружеских отношениях.

Эльза засыпает, ее пышное тело все еще прижимается к моему, напоминая мне, насколько она мягкая, теплая и женственная. Я лежу, бодрствуя в темноте. Я не вижу никакого конфликта в будущем. Меня не интересует женитьба на Вики. Брак — это только часть фасада, который вы выставляете на общее обозрение. Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять это, Корнелиус помог мне.

— Я не выбираю себе партнеров из числа плохо приспособленных к жизни неврастеников, неспособных вести нормальный образ жизни, — сказал он. Я понял содержащийся в этом намек. Чтобы преуспевать в жизни, нужно заставить всех поверить в то, что ты нормальный и хорошо приспособленный. Конечно, практически нормальных людей нет, особенно на Уолл-стрит, но не в этом дело. Дело в том, что все должны притворяться, что все за пределами психушек — это своего рода работы со штампом «нормален» на лбу. Когда человек женится, то надпись мигает, говоря: «Нормален, Нормален!», и все перестают волноваться за тебя. Ты обустраиваешься, обеспечиваешь свою жену домом, заводишь детей и на каждую годовщину свадьбы заказываешь шампанское и цветы. «Нормален, нормален!» — тоненькие сигналы сообщают миру, что ты обычный парень.

Я в темноте поближе придвигаюсь к Эльзе и думаю о том, насколько она приятна. Мы всегда будем женаты. Эльза и я, никакой суеты, никаких неприятностей. Не • может быть никакой суматохи, потому что в противном случае Рейшманы заберут Алфреда.

Никто не сможет забрать у меня Алфреда.

Но Вики вскоре тоже станет частью моей жизни. Вики не хочет брака. Она была замужем, она сыта этим по горло, знаю Вики и понимаю ее лучше, чем кто-либо другой.

У нас будет то, что в старые времена назвали бы связью. Хорошее слово. Это вызывает в воображении образ блестящей женщины, полулежащей на диване, как мадам Рекамье. В течение тридцати лет у Пола Ван Зейла была любовная связь с женщиной по имени Элизабет Клейтон. Жена Пола знала об этом так же, как и муж Элизабет, но все приняли соглашение и соблюдали его. Это было ненормально, но каждый приложил так много усилий, чтобы их браки выглядели респектабельными, что на эту ненормальность смотрели сквозь пальцы.

Мой брак всегда будет очень приличным. Поначалу Эльзе не понравится эта любовная связь. Будут слезы и сцены, но она никогда не сможет отгородиться от того факта, что она толстая, некрасивая женщина, которая вряд ли привлечет другого мужчину. Она будет взбешена, но когда поймет, что я не собираюсь уходить от нее и разрушать приемлемый для общества фасад, она успокоится. Мы будем продолжать издавать эти тоненькие сигналы: «Нормальны, нормальны», и никто не будет смотреть на нас с подозрением.

Вики будет продолжать жить с папой, папа сможет удовлетворять свои амбиции отца и дедушки, а я сниму где-нибудь квартиру, может быть в Саттон-Плейс, и мы будем встречаться там, когда нам этого захочется. Мы сами обставим нашу квартиру. У нас на кровати будут черные атласные простыни, а в комнате — белый меховой ковер. Мне нравится сочетание черного с белым. Эротично. Я попытаюсь достать пару черно-белых рисунков Бердслея, чтобы повесить на стены. Нет, не Бердслея. Он слишком декадентский. Какую-нибудь хорошую светлую картину, нечто чистое. Может быть, японскую гравюру на дереве. Или набросок обнаженной женщины Пикассо.

Вики может обставить гостиную, но книги мы выберем вместе. Много поэзии. Обычная поэзия плюс «Беовульф» в оригинале. Не важно, что никто из нас не умеет читать по-англосаксонски и что «Беовульф» — одна из самых трудных поэм, когда-либо написанных. Эта книга будет стоять на нашей книжной полке по той же самой причине, по которой римляне хранили бюсты своих предков в атриуме[2]. И мы должны также приобрести Беду, чтобы он составил компанию «Беовульфу». У меня все еще есть тот перевод, который мне порекомендовал Скотт, когда я чувствовал себя представителем преследуемой расы. Интересно, знает ли Вики о том знаменитом эпизоде с птицей в освещенном помещении.

Говоря о Беде, я думаю о Скотте.

Конечно, Скотт — это большая аномалия. Он исключение из правила, утверждающего, что люди должны жениться и выходить замуж, чтобы доказать, что они нормальные. Нарушая это правило, он все-таки выходит сухим из воды, сохраняя впечатление нормального американского парня, но он ни в коем случае не является нормальным. Чем больше я думаю о Скотте, тем более ярким он мне кажется. От его яркости у меня возникает пульсация в висках. Он обладает всем тем, к чему питает отвращение Корнелиус: во-первых, не женат; во-вторых, интеллектуал; в-третьих, аскетичен и, в-четвертых, он сын Стива Салливена. Несмотря на все это, Корнелиус считает, что Скотт — первый сорт.

Мне это вовсе не нравится. От этого мурашки бегают по спине. Но с другой стороны, Корнелиус никогда не отдаст рычаги управления банком ни одному из сыновей своего старого врага Стива Салливена, так что мое будущее не вызывает опасений. Но, тем не менее, мне не нравится, что Скотт считается в банке первым. Может быть, мне следует дать понять это Корнелиусу, но нет, лучше держать язык за зубами. Если я попытаюсь на этой стадии столкнуть этот «первый сорт», кто-то может попытаться подрезать мне крылья.

Что подумает Корнелиус о моей связи с Вики? Ему, в отличие от мамы, это не понравится. Маме это очень понравится, и Корнелиус захочет, чтобы мама была счастлива, особенно сейчас, когда они снова нашли общий язык в постели.

Боже мой, это судьба.

Эльза тихо стонет во сне, и я нежно обнимаю ее. Ты мне нравишься, Эльза, я счастлив, что ты есть у меня. Спасибо тебе за то, что ты заставляешь всех думать, что я такой хороший нормальный парень...

Суббота, 7 июня 1958 года. Мы со Скоттом играем в клубе в сквош, и я выигрываю. Мы принимаем душ, и затем я выпиваю пару бутылок пива, в то время как он пьет кока-колу.

— ...Итак, дело в том, — говорит Скотт, — действительно ли герой английской легенды Чайлд Роланд каким-то образом связан с героем знаменитого «Шансон де жест», племянником Карла Великого — Роландом.

— Несомненно, эта связь существует. Если ты читал поэму Браунинга...

Скотт безжалостно расправляется с Робертом Браунингом, который имел несчастье родиться не в средние века, а добрых триста лет спустя. — Согласно Дороти Сайерс, нет никакой связи. Она говорит...

Дороти Сайерс, писательница двадцатого века, отдающая дань детективному жанру, так же как и Браунинг, не заслуживает внимания Скотта, но он ценит ее как выдающегося знатока средневековья.

Я вежливо слушаю его и прихожу к заключению, что мы со Скоттом Салливеном потратили достаточно свободного времени, роясь в средневековой пыли. Я думаю, что пора нам спуститься с башни средневековой учености и заняться исследованием темных уголков джунглей двадцатого века, в которых мы живем.

— Кстати о Роланде, Темной Башне и других средневековых сооружениях, — лениво говорю я, — а какова в наши дни жизнь в Мэллингхэме?

Мэллингхэм — это средневековое поместье в Норфолке, где похоронен отец Скотта; его владелицей была когда-то Дайана Слейд, заклятый враг Корнелиуса. Я очень мало знаю о Дайане Слейд, кроме того, что она не только разрушила брак Стива с тетей Эмили, но и загребла кучу денег, сделала жизнь Корнелиуса чертовски неудобной и геройски погибла в Дюнкерке.

— О, в Мэллингхэме все в порядке, — дружелюбно говорит Скотт: так должен хороший нормальный парень говорить о своей семье. — Элфрида всецело занята управлением школой; с тех пор как уехал Эдред, ей приходится все делать самой. Но Эдред хорошо сделал, что поступил в оркестр и уехал: Элфриде не нравилось, как он преподавал музыку, и они ссорились.

Эдред и Элфрида — сводные брат и сестра Скотта; они родились у Стива и Дайаны задолго до их женитьбы. Только младшему ребенку Джорджу суждено было появиться на свет после свадьбы.

— Очень мило со стороны Корнелиуса, что он так помог Элфриде, а? — простодушно говорю я.

Скотт широко улыбается.

— Настоящее христианское милосердие! — говорит он, вызывая у меня смех.

Я на мгновение делаю паузу, чтобы обдумать следующий шаг. Мы все в банке на Уиллоу-стрит знаем, что Корнелиус и Стив сражались не на жизнь, а на смерть в тридцатые годы, и всем также известно, что это был один из самых грязных поединков с множеством ударов ниже пояса, но никто не знает точных подробностей этого побоища, а если и знает, то молчит. Конечно, вряд ли мне удастся узнать эту историю, но я не сомневаюсь, что она бы меня не шокировала: когда дело касается Корнелиуса, я всегда предполагаю самое худшее и обычно бываю прав.

Но что думает Скотт? С его-то умом и знанием Корнелиуса он вряд ли может разделять общепринятую точку зрения на прошлое Корнелиуса, он вряд ли верит в то, что Стив представлял собой постоянную угрозу, и Корнелиус, бедный, кроткий, слабый Корнелиус, был вынужден для самозащиты наносить ответные удары. Я могу допустить, что между Скоттом и его отцом произошло отчуждение — пираты, подобные Стиву Салливену, очень часто живут в таком темпе, что по дороге теряют своих детей. Но насколько глубоким было это отчуждение? Я не помню Стива Салливена, который в 1933 году навсегда покинул Америку, но я помню, как Тони, брат Скотта, однажды с восторгом рассказывал мне о домике на дереве, который ему построил отец.

Я помню, как Тони тогда сказал: «Как замечательно иметь отца, который так много времени проводит с тобой!», добавив с такой наивной честностью, что трудно было заподозрить его в лицемерии: «Он самый лучший отец во всем мире!»

Это было удивительное свидетельство, особенно на фоне регулярных заявлений Корнелиуса о том, что Стив никуда не годный отец, пренебрегающий своим родительским долгом. Корнелиус питал викторианскую любовь к слову «долг» и относился к нему, как к талисману, который неизменно перевешивал любой другой моральный аргумент.

Но разделял ли Скотт когда-либо эту упорную преданность Тони к своему отцу? Они с Тони были очень разные и по темпераменту, и по интеллекту и незадолго до смерти Тони отдалились друг от друга. Скотт был замкнут и непроницаем. Могли такие два человека иметь одинаковый взгляд на прошлое? Трудно сказать.

Когда я гляжу на Скотта, у меня возникает сильное желание вскрыть его череп и заглянуть внутрь; что там скрыто?

— Ах, ты думаешь, Скотт, Корнелиус финансирует школу Элфриды из чувства вины? — вдруг спрашиваю я. — Как ты думаешь, не старается ли он искупить свою вину за то, что стер твоего отца с лица земли в тридцатые годы?

— Я сомневаюсь в этом, — довольно спокойно, без напряжения говорит Скотт. — Я могу предположить, что он действует из-за выгоды (дайте мне избавиться от этой девушки, пусть она получит то, что хочет!). Я могу представить себе, что он действует по здравому смыслу (если я буду заботливым по отношению к ней, то она доставит мне меньше хлопот!), и я могу представить себе, что он действует так потому, что известен своим христианским милосердием (если я буду помогать ей, то потом будет легко на душе!), но я не могу себе представить, как он говорит: «О, Боже, отпусти мне мои грехи, я же дам этой девочке школу!»

Я заливаюсь смехом под впечатлением этих слов; трезвый, лишенный сентиментальности анализ мотивов Корнелиуса, сделанный в такой добродушной форме, заставляет меня думать, что я страдаю паранойей, воображая вероломство там, где его нет. Я напоминаю себе, что вполне возможно, что Скотт на сто процентов отверг своего отца, и вполне возможно, что он любит Корнелиуса, не питая при этом никаких иллюзий на его счет. Одно из открытий, которое я с удивлением сделал в подростковом возрасте, заключалось в том, что, хотя я и испытывал отвращение к Корнелиусу, иногда он мне очень нравился и я даже восхищался им. Он мне нравился, когда, после того как я покинул Гротон, он прочел мне подстрекательскую лекцию о презервативах; он мне нравился, когда не только одобрил мой брак, но и стойко поддерживал меня на пути к алтарю. И я восхищаюсь тем, как стойко он переносит свою астму, никогда никому не жалуясь. Я бы очень хотел ненавидеть его на сто процентов, но не могу, и если я время от времени испытываю симпатию к Корнелиусу, то почему Скотт не должен испытывать подобные настроения? Со Скоттом все в порядке. Ему и полагается быть таким. Он просто обычный парень с несколько эксцентрическими привычками.

Или нет? Почему у меня складывается такое чувство, словно Скотт действует по законам средневековой аллегории, в которой он играет в Возмездие, подкрадывающееся к Злу в погоне за святым Граалем Справедливости? Да, я определенно параноик. Весь этот средневековый хлам, с которым постоянно носится Скотт, должно быть, в конце концов повлиял и на меня. Мне надо взять себя в руки, иначе я поддамся искушению фантазировать в духе Кентерберийских рассказов.

— Каким был твой отец, Скотт? — вдруг говорю я неожиданно для самого себя. — Все говорят о нем так, как будто он был просто обычным рыжеголовым ирландцем-выпивохой, но он, должно быть, был намного сложнее.

— Он не был ирландцем. Он смотрел на мир англосаксонскими глазами и считал, что его ирландское имя не более чем простая случайность.

На этом месте мы переходим на привычную тему. В первое время после женитьбы на Эльзе я чувствовал себя как представитель преследуемой расы, и мы со Скоттом проводили немало времени, беседуя о древних расах мира.

— Но разве в твоем отце не было ничего кельтского? — лениво спрашиваю я, готовясь насладиться еще одним набегом на старую этническую территорию.

— Черт, конечно же нет! — смягчаясь, говорит Скотт. — Он знал только один мир, одно время и одну реальность — точка зрения, которую англосаксы называли «логической» или «прагматической» и которая сегодня доминирует в западном мире.

— Моя точка зрения, — улыбаясь ему, говорю я.

— Да, твоя точка зрения. Но не моя.

Он сделал это. Невероятно, но он сделал это. Он совершил ошибку. Лучик света проскользнул сквозь ставни, и я успел заглянуть в его непроницаемый загадочный внутренний мир.

— Господи, что я говорю! — с удивлением воскликнул он. — Как безумно это звучит! Позволь мне взять мои слова обратно. Мы оба знаем, что я не более кельт, чем ты англосакс, — мы просто два американца, живущие в огромном плавильном котле, называемом Нью-Йорком, и считать, что мы что-то иное, было бы чистой фантазией.

— Чистой фантазией, — успокаивающе говорю я, — разумеется.

— И, кроме того, — говорит Скотт, по-прежнему неистово пытаясь накрепко закрыть ставни, — разве не ты говорил мне, насколько бессмысленно в наши дни судить об отличительных чертах той или иной расы, после того как мы все переженились друг с другом и смешались?

— Да. Я действительно так говорил, и я по-прежнему верю, что это так, — говорю я, чтобы успокоить его, но в одной части моей памяти воскрешаются слова Юнга о том, что мы не принадлежим сегодняшнему или завтрашнему дню, в нас проявляются отпечатки древнейших времен.

Значит, ты отождествляешь себя с кельтом, Скотт Салливен, не так ли? Это очень интересно. Спасибо тебе, что ты дал мне недостающий ключ к твоей личности. Можешь быть уверен, что я сумею им воспользоваться.

Я все помню про кельтов. Я все время наталкивался на них, когда изучал англосаксов. Враги кельтов никогда их не понимали: такие логичные, практичные, приземленные народы, как римляне и англосаксы, должно быть, были сбиты с толку расой, взгляды которой на жизнь так радикально отличались от их собственных. Кельты были таинственным, ни на кого не похожим племенем. В их литературе обнаруживался особый внутренний мир, в котором сверхъестественное переплеталось с реальностью в жутком смещении времени и пространства. Поскольку они верили в загробную жизнь, смерть не вызывала у них особого ужаса, их жизненный уклад формировался под знаком смерти, потому что отличительной и ужасной чертой кельтов, которую их упорядоченные дисциплинированные враги находили слишком варварской, была уходящая корнями в прошлое традиция кровной мести, которая оборачивалась тем, что кельты беспрерывно убивали друг друга наряду со всеми своими врагами, стоявшими у них на пути.

Заповедь «Прости и забудь» звучала как нелепая глупость для язычников-кельтов: прощение было немыслимо для них, а забвение невозможно. Кельты никогда не забывали прошлое. Оно всегда было частью их настоящего. Прошлое, настоящее и будущее существовали одновременно в их зеркале мира, а отношение к смерти позволяло без сожаления расставаться с жизнью в погоне за справедливым отмщением.

— Все еще думаешь о всех этих вымерших кельтах и англосаксах? — смеясь, говорит Скотт.

— Вымерших! А как насчет американцев ирландского происхождения и «белых, англосаксонцах и протестантах»! Послушай, ты когда-нибудь встречался с Джоном Кеннеди во время твоих поездок в Вашингтон?

Мы говорим о клане Кеннеди, который такой же племенной и иерархический, как все лучшие кельтские кланы, мстящие белым аристократам. Но все это время я думаю о Скотте, украсившим свою врожденную историческую память о кровной мести интеллектуальным парадным мундиром средневековой легенды.

Для Скотта святой Грааль ассоциируется с местью. Теперь я так же уверен в этом, как в том, что Скотт простил своего отца за зло, причиненное им много лет назад. Но это все, в чем я уверен; несмотря на то, что я сделал огромный прогресс, я все еще нахожусь перед кирпичной стеной, потому что я, хоть лопни, не могу понять, что Скотт собирается делать. Что он может сделать? Не настолько же он безрассуден, чтобы желать стать хозяином банка, ведь всем известно, что Корнелиус, почуяв малейшее предательство, мгновенно уничтожает своего соперника. И если Скотт не планирует никаких сверхвероломных действий, то что же, черт возьми, он собирается тогда делать?

Это меня беспокоит. Но в одном я уверен. Я должен разобраться. Если в нашей игре ставки высоки и у него в руках спрятан пиковый туз, самое меньшее, что я могу сделать, чтобы защититься, это узнать, какие карты у него на руках. Скотт может быть опасен не только для Корнелиуса, но и для меня тоже.

Впервые в жизни я смотрю на Скотта не как на друга, а как на соперника.

4 июля 1958 года. Еще одно семейное сборище, но уже не такое большое. Эндрю и Лори устроили шумную вечеринку на военно-воздушной базе, а Рози, которая преподает английский в женском закрытом учебном заведении вблизи Веллетрии, уехала в Европу, чтобы ознакомиться с педагогическими теориями Элфриды. Тетя Эмили, которая уже почти собиралась ехать к Эндрю и Лори, все-таки приезжает на Пятую авеню. Я думаю, мама сообщила ей, что она беспокоится о Вики, а тетя Эмили любит помогать людям, когда они в беде.

С Вики все в порядке, ей просто надоело быть беременной, надоело, что с ней обращаются, как с какой-то бесценной вазой династии Тан. Естественно, она раздражена, что не может ничем занять себя. Если бы мне пришлось жить в этом доме с четырьмя детьми, которые крушат все вокруг, и с Корнелиусом и мамой, которые продолжают свою пылкую любовную интрижку всякий раз, когда им кажется, что никто не смотрит, то я бы полез на стену. Я принес Вики новый перевод писем Цицерона, в которых автор так живо выражается что, кажется, видишь его живым, здоровым где-нибудь в «Клубе никкербокеров». Или, к примеру, на пресс-конференции, где он мечет громы и молнии по адресу некоторых оскорбительных с нравственной точки зрения новых сериях махинаций Уолл-стрит. Мне нравится пассаж, в котором говорится, что он боится Цезаря не более чем блестящей поверхности моря. Да, Цезарь был мудр. Цезарь играл в карты, держа их близко к груди.

Как Скотт.

Мое любимое занятие в настоящий момент — это пытаться поставить себя на место Скотта и понять, что бы я сделал, если бы хотел отомстить за моего отца. Прежде всего я бы взял под свой контроль банк и, возможно, поменял название «Банк Ван Зейла» на «Банк Салливена» для того, чтобы поставить крест на царствование Корнелиуса и возвести памятник Стиву. Это было бы хорошей местью за Стива и переписало бы заново ужасное прошлое или, как сказал бы Томас Элиот, это обеспечило бы легенде равные права с существующей реальностью. После этих размышлений я не вижу, почему нельзя допустить, что цель Скотта — сесть на место Корнелиуса. Это неопровержимая версия. Единственная проблема заключается в том, что она едва ли может осуществиться.

Скотт не может заполучить этот банк. Если это была бы корпорация, которой управляла бы олигархия, то, возможно, ему как-нибудь удалось бы заполучить ее, но это ведь не так. Этим банком управляет диктатор Корнелиус, и Скотт никак не сможет завладеть контрольным пакетом акций, забрав их у него.

Итак, мы опять на исходной позиции, и осознаем, что если Корнелиуса невозможно заставить отказаться от банка, то он должен добровольно оставить его кому-нибудь, и если можно быть в чем-то уверенным, так это в том, что он никогда не пожертвует трудом всей своей жизни ради сына Стива Салливена.

Я со вздохом облегчения откидываюсь назад, но странно, что вовсе не чувствую настоящего облегчения и через некоторое время взволнован больше, чем когда-либо. Способен ли Корнелиус психологически к тому, чтобы на серебряном блюдечке преподнести банк сыну Стива? Конечно, нет! А как насчет внуков? Но они еще слишком молоды и не так уж скоро вырастут. Даже если это так, то Корнелиус явно старался бы продержаться на своем посту, пока Эрику не исполнится восемнадцать лет... Но, в состоянии ли он продержаться? В конце концов его может подвести здоровье. И если он собирается держаться на своем месте, то к чему тогда эта невероятно сентиментальная речь на его дне рождения, когда ему исполнилось пятьдесят лет. Он тогда сказал, что в жизни есть более важные вещи, чем власть и деньги. Он сказал даже, что подумывает уйти раньше и поехать жить с женой в Аризону! Вся речь была такой нелепой, что я не воспринял ее всерьез, но, может быть, стоило бы это сделать. Может быть, это было ошибкой с моей стороны — радоваться мысли, что Корнелиус бродит по пустыне, подобно некоему святому, размышляя над пагубностью материализма.

Я со всей серьезностью думаю об этом. Если Корнелиус рано уйдет со своего поста или умрет, в то время как внуки все еще будут несовершеннолетними, то банк перейдет либо ко мне, к его безгрешному, исполненному чувства долга, многострадальному, квалифицированному пасынку с настоящими финансовыми мозгами (наиболее вероятно), или к Скотту — единственному парню в банке, который так же умен, как я. Но он не перейдет к Скотту, потому что он сын своего отца. И действительно ли я верю в то, что Корнелиус и в самом деле собирается начать новую жизнь? Нет, не верю. Во-первых, он еще не пришел в себя после смерти Сэма, и, во-вторых, он снова воспылал пламенной любовью к маме. Поэтому он не отвечал за свои действия, когда произносил эту речь. С годами люди могут развиваться, но они существенно не меняются, так что к любой беседе накануне вечером о так называемой «новой жизни» нужно относиться с большим недоверием. Возможно, Корнелиус убежден, что он будет счастлив, отказавшись от могущественного поста и поселившись в Аризоне, но он сам себя обманывает. Горбатого могила исправит.

Тем не менее, Скотт, должно быть, делает ставку на скорый уход Корнелиуса. Он должен знать, что, как только внуки Корнелиуса вырастут, у него уже никогда не будет шанса прибрать банк к рукам.

Может быть, Скотт все время работал над тем, чтобы убедить Корнелиуса уйти в отставку. Трудно поверить, что Корнелиус мог оказаться жертвой дурного влияния, но если он страдает размягчением мозгов, характерным для некоторых пожилых людей, то всякое могло произойти. Один Бог знает, что происходит во время их ночных шахматных посиделок. Скотт говорит, что они беседуют о вечности. Боже, любой человек, который в состоянии заинтересовать Корнелиуса разговорами о вечности, почти заслуживает быть его преемником. По-прежнему мысль о Скотте в роли Распутина, вдобавок к тому, что он «первый сорт», действительно очень беспокоит меня. Я должен до конца разобраться в том, что происходит. Я должен продолжать беседовать со Скоттом в надежде, что он снова совершит ошибку и в какой-то момент неосмотрительно проговорится.

— Вы по-прежнему беседуете о вечности во время этих ночных шахматных партий? — спрашиваю я у Скотта в конце июля. Мы только что закончили партию в теннис на корте летнего дома Корнелиуса в штате Мэн и в тени внутреннего дворика вместе пьем кока-колу. Как только я задал этот вопрос, я понял, что совершил ошибку, слишком прямой и слишком явный вопрос. Скотт обойдет его с ловкостью опытного матадора.

— О, мы перешли на теологические темы, — говорит Скотт, открывая следующую банку кока-колы. — Теперь мы погружены в философию!

— В философию? Корнелиус? Боже мой, Скотт, что за чудо — я не знаю, как это тебе удается!

— Это не чудо. Почему бы Корнелиусу не начать серьезно размышлять теперь, когда он приближается к старости? И разве не лучше вместо фразы: «Я считаю своим моральным долгом сделать то-то и то-то», сказать: «Я считаю, что если бы я поступил так-то и так-то, это больше соответствовало бы теории Платона об абсолютном благе!»

— О, Боже мой! О... Скотт, ты всучил ему Платона? И что думает Корнелиус о Платоне?

— Вначале он думал, что тот просто замечателен. Но когда он узнал, что Платон был гомосексуалистом, он потерял к нему интерес.

Мы с ним от души смеемся. Как я и предвидел, матадор легко взмахнул своим плащом и ушел от стремительной атаки быка. Я жду благоприятного момента, чтобы второй раз пойти в атаку.

— По правде говоря, — говорит Скотт, — я думаю, что Корнелиусу больше подходит Декарт. У меня такое чувство, что он все подвергает сомнению, экспериментирует новыми теориями, переоценивает все свои старые ценности. Пятидесятилетие, очевидно, глубоко на него подействовало.

— Скорее, смерть Сэма.

— Может быть. Так или иначе, эти два события вместе, несомненно, глубоко потрясли его.

— Сколько это будет продолжаться?

Скотт мечтательно смотрит на небо.

— Кто знает? Его умственный кругозор постоянно расширяется. Я всегда думал, что ты недооцениваешь его, Себастьян, — нет, не в том, что касается банка. В том, что касается его личной жизни. Если снять с него деспотическую манерность и позу крутого парня, то он может быть удивительно восприимчивым. И он очень одинок.

— Скотт, ты, должно быть, шутишь? Он помешанный на власти эгоцентрист!

— В банке, да. Но в час ночи перед шахматной доской он совершенно другой человек.

— Поверю тебе на слово. Если бы я регулярно в час ночи сидел за шахматной доской напротив Корнелиуса, то я давно бы уже стал занудой. Итак, что же произойдет, Скотт? (Кажется, я неспособен перестать задавать прямые вопросы, но этот вопрос звучит достаточно естественно в контексте беседы). Корнелиус на самом деле собирается уйти в отставку в течение последующих пяти лет и навсегда переселиться в Аризону?

— Думаю, что уже через неделю Аризона ему надоест до смерти. А что касается его отставки... Кто знает? Я просто сижу и слушаю его рассуждения.

Я озадачен этим явно недостаточным интересом к планам Корнелиуса рано уйти в отставку. Если Скотт когда-либо собирается что-либо получить, Корнелиус должен уйти в отставку в недалеком будущем.

— Я думал, что ты сидишь и читаешь ему лекции о Платоне!

— Только когда он просит меня об этом! — лениво улыбается он, такой хладнокровный, такой спокойный и такой уверенный. Как будто он нисколько не сомневается, что, в конце концов, банк будет принадлежать ему. Как будто он знает, что он в безопасности, что бы ни случилось. Я и внуки — не в счет, как и все остальные партнеры, потому что Скотт с Корнелиусом играют в шахматы на банк, и Скотт уже понял, как он может поставить мат.

На этот раз матадор, взмахнув плащом, бросил мне пыль в глаза. Я ничего не вижу. Я сбит с толку и обманут.

— Ну, ладно, — сказал я, уступая и готовясь уйти с поля боя, — через пятьдесят лет мы все будем мертвы, так что какого черта! Это напоминает мне ту строку из «Ист Коукера» из «Четырех квартетов» — эй, я хотел бы тебя обратить к Томасу Стернсу Элиоту, Скотт...

— Я недавно сам обратился к нему. Сейчас я не могу понять, почему я всегда находил его таким скучным. Какую строку из «Ист Коукера» ты имеешь в виду?

— Ту, которая про смерть.

О, тьма, тьма, тьма. Все они уходят в тьму,

В пустоты меж звезд, в пустоты уходят

Пустые писатели, полководцы...

— «...Коммерческие банкиры!» — говорит он вместе со мной, и мы оба заливаемся смехом. Так в Англии называют банкиров инвестиционных банков. Элиот когда-то был банкиром.

— Ладно, такова жизнь! — флегматично замечаю я. — Даже Корнелиусу в один прекрасный день придется уйти во тьму.

— Да, я думаю, он, в конце концов, понял, как надо управлять своим Богом, когда он достигнет конца освещенной комнаты.

Вот оно, наконец! Я точно не знаю, что это «оно» означает, но я потом выясню. Тем временем мне нужно продолжать непринужденную беседу.

— О, с Богом он все уладит, без проблем, — бойко говорю я, — а затем он прямо пойдет наверх по пути, усыпанному розами, к большому банку, который ждет его в небе...

Скотт разражается смехом и выливает кока-колу на свою теннисную майку.

— Смотри, что ты наделал, Себастьян!

— Я?

— Да, ты! Никто другой, кроме тебя, не может заставить меня так смеяться!

Милая беседа двух старых друзей. Сложная беседа двух новых соперников, которые могут стать очень серьезными врагами. Я жду, пока он уходит менять майку, я сижу во внутреннем дворике и думаю, думаю, думаю.

Корнелиус все чаще стал размышлять о смерти, у него появилось чувство вины за свое прошлое. Способен ли такой аморальный человек, как он, чувствовать вину? Да, несомненно. А если учесть строгое религиозное воспитание, то Корнелиус должен по идее испытывать адские муки совести. Комплекс вины у таких людей делает их жизнь невыносимой.

Бьюсь об заклад, что Корнелиус испытывает соблазн отдать банк Скотту, чтобы смягчить свою вину перед Стивом. Он считает, что это единственный способ уладить свои отношения с Богом.

Конечно, Скотту потребовались годы работы, чтобы достичь такого настроения у Корнелиуса. Он был самоотвержен, дисциплинирован, фанатичен. Он искал справедливости — как он говорит, «высшей справедливости», — подразумевая безжалостную силу, которая, возможно, управляется Богом, а может быть и нет. Но удастся ли ему свершить свое правосудие? Интересно. Ведь самые незначительные события могут расстроить его планы. Например, Корнелиус может подавить в себе чувство вины и потерять интерес к Скотту. Или отказаться от идеи преждевременной отставки и прожить еще очень долго, дольше Скотта, который всего на одиннадцать лет моложе его.

Что сделает Скотт, если естественное правосудие сработает не совсем так, как он этого ожидает? И что в этом деле есть естественное правосудие? Не сочту ли я естественным правосудием, если Скотт вырвет банк у меня из-под носа? Конечно, нет.

Естественное правосудие, вероятно, существует. Вероятно, существует и Бог. Я не знаю. Я не считаю себя заносчивым интеллектуалом, чтобы думать, что знаю ответы на все вопросы. Но одно я знаю точно. Если есть Бог, то я твердо уверен, что Он помогает тем, кто сам себе помогает.

Я решительно намерен помогать себе. Более того, я думаю, что Скотт должен сделать то же самое, если возникнут трудности, и что меня пугает больше всего, это то, что, вероятнее всего, он победит. Однажды, когда Корнелиус состарится, устанет и станет уязвимым, Скотт начнет закручивать гайки.

На следующий день мы со Скоттом снова играем в теннис и он выигрывает. Это, кажется, плохая примета, и потом, когда мы сидим и пьем кока-колу в тени внутреннего дворика, я более молчалив, чем обычно.

Что мне делать со Скоттом? Если бы я смог доказать Корнелиусу, насколько опасен Скотт, то я бы немедленно избавился от соперника, но у меня нет конкретных доказательств того, что происходит в голове Скотта. Кроме того, я не могу поверить, что Корнелиус с его интуицией не догадывается о далеко идущих планах Скотта. Неужели Корнелиус не понял, что он подобен лабораторной морской свинке, за которой наблюдает очень талантливый ученый? Не похоже на Корнелиуса, чтобы он закрывал глаза на возможную для себя опасность. Как только кто-нибудь становится его потенциальным противником, он его увольняет. Тогда почему Корнелиус не уволил Скотта? Почему он закрыл глаза на действия Скотта? Должно быть, Скотт как-то сумел нейтрализовать его подозрительность, но как он это сделал?

Я стараюсь понять, что происходит в голове Корнелиуса. Он так долго был всемогущ, что, по-видимому, не может представить себе ситуацию, в которой Скотт мог бы быть неуправляем.

Но я могу.

Допустим, Скотт устанет ждать и решит помочь естественному правосудию. Допустим, Корнелиус заболеет, на самом деле заболеет, так что он будет вынужден передать ему большую часть своих полномочий и ему останется только ставить свою подпись там, где Скотт ему укажет. Допустим, Скотт заключит секретную сделку с другими партнерами, которые все ставят на то, чтобы сбросить единоличное правление Корнелиуса и заставить его войти в корпорацию. Конечно, Скотт мог бы стать президентом новой корпорации, а Корнелиус, ослабленный болезнью, перешел бы на верхний этаж и занял бы место председателя совета директоров. Это не сможет произойти, если мое прежнее предположение, что Корнелиус в глубине души предубежден против Скотта, поскольку тот — сын Стива, оказывается верным. Но это сможет произойти, если, как я теперь думаю, Корнелиус оставил воспоминание о Стиве в прошлом и убедил себя по причинам, которые я по-прежнему не совсем понимаю, что Скотт никогда не сможет быть для него угрозой.

Я обдумываю варианты моих действий. Я могу держать язык за зубами. Или, если я открою рот, я могу попытаться растолковать Корнелиусу в холодящих душу подробностях, что может произойти, если Скотт решит помочь естественной справедливости.

Будет ли Корнелиус меня слушать? Нет, не будет. Если он убедил себя в том, что Скотт — просто льстивый придворный шут, а не опасный соперник, то он только посмеется над моим описанием судного дня.

Нет, по зрелом размышлении, он не будет смеяться: он будет зол. Он подумает: угрюмый дружище Себастьян, он завидует Скотту и доставляет хлопоты, выдумывая эти нелепые, параноидальные, недоказуемые теории. Себастьян, мой крест, мое бремя, моя головная боль. К черту Себастьяна, скажет про себя Корнелиус, и еще больше, чем когда-либо, сблизится со Скоттом.

Я должен занять выжидательную позицию. Мне остается только наблюдать, слушать и надеяться, что когда-нибудь я все же наткнусь на нужное мне доказательство.

— О, боже, как жарко, а? — говорит Скотт.

— Да.

— Но с моря дует приятный ветерок.

— Угу.

Ничего не происходит, только ленивый обмен словами, и это плохо. Я должен держать пути сообщения открытыми, чтобы он не стал подозрительным.

Скотт подкрадывается к Корнелиусу. А я подкрадываюсь к Скотту.

Страшная история.

11 августа 1958 года. У Вики родился ребенок. Еще один мальчик, который, когда вырастет, может осложнить жизнь в банке. Я вежливо улыбаюсь и говорю: «Это замечательно!»

Вики не будет затруднять себя выбором имени и просто назовет ребенка Постумусом. Я знаю почему, хотя никто другой об этом не знает. Две недели назад во время обсуждения с Вики писем Цицерона в Бар-Харборе я заметил, насколько просто относились римляне к выбору имени для своих детей. Если ребенок был мальчиком, то нужно было выбирать имя из более чем дюжины имен, а если была девочка, то не нужно было даже утруждать себя выбором; ее автоматически называли переиначенным на женский лад именем ее отца, если только для того, чтобы ее имя отличалось от имен сестер, не нужно было приклеивать такой ярлык, как например, Терция. Мальчик, рожденный после смерти своего отца, мог просто получить имя с дополнительной приставкой «Постумус». Современные родители, которые неделями мучаются над книгами имен, вполне могли бы позавидовать полному отсутствию воображения у римлян по части выбора имени — предмету семейных споров в наше время.

— Маленький Келлер Постумус, — говорит Вики, не думая ни о Сэме, ни о чем другом. Наконец она вышла из страшного сумрака своего брака. «Бедный маленький Постумус».

Через пять дней после родов она звонит мне в банк.

— Себастьян, ты можешь быть здесь вечером во время приемных часов?

— Конечно.

Эту больницу можно посещать в любое время, но Вики попросила своего доктора ограничить часы приема. Посетители утомляют, особенно такие посетители, как мама и Корнелиус, которые по-прежнему ведут себя как новобрачные.

Я застаю у Вики пару старых друзей, которые ухаживают за ней; я подхожу к окну и смотрю на грязь, плывущую вниз по Ист-Ривер. Затем приходят мама с Корнелиусом и приводят с собой детей и главную няню, друзья инсценируют тактичный уход.

Эрик и Пол, как обычно, пытаются убить друг друга и опрокидывают вазу с фруктами.

— Уведите их отсюда, пожалуйста, — решительно говорит мама няне.

— Вики, я их предупредила заранее, что если они хотят пойти, то должны вести себя прилично.

— Да, Алисия, — машинально говорит Вики.

Маленькая Саманта прыгает и пищит.

— Мама, могу я видеть Постумуса?

Все смеются, ведь она такая прелестная!

— Дорогая, Постумус — это не его имя! — говорит Вики. Она любит Саманту.

— Как ты назовешь ребенка, дорогая? — спрашивает Корнелиус. — Знаешь, я думал о том, что у моего отца было хорошее американское имя. Я имею в виду не моего отчима Уэйда Блэкетта, который воспитал меня, а моего настоящего отца, который умер, когда мне было четыре года. Почему бы тебе не назвать ребенка...

— Нет, — твердо говорит Вики, — ты не будешь выбирать имя. Я многие годы молчала, когда вы с Сэмом решали, как называть моих детей, но я больше не буду пассивно наблюдать. Это мой ребенок, и никто, кроме меня, не будет выбирать ему имя. Постумуса будут звать Бенджаменом.

— Бенджаменом? — хором повторяют ошеломленные бабушка и дедушка.

— Но это же еврейское имя! — прибавляет мама, как и следовало ожидать.

— Мне все равно, даже если бы оно было китайским! — говорит Вики. — Это имя, которое мне нравится больше всего. Себастьян понимает меня, не так ли, Себастьян? Ты же не позволил Джейку и Эми выбирать имя Алфреду.

— Правильно, — выходя вперед, говорю я. — Называй Постумуса Бенджаменом. Хороший выбор.

Корнелиус и мама дружно поворачиваются, чтобы посмотреть на меня. На их лицах я вижу озабоченность: в семье произошла какая-то перемена. Впервые мы с Вики объединились против них.

— Ну, ладно, Себастьян, — уязвленно говорит мама, — я не понимаю, при чем тут ты.

— Ты с Корнелиусом тоже ни при чем, мама. Это должна решить Вики, и никто не имеет права делать это вместо нее.

Мама и Корнелиус выглядят пораженными. Я стою на часах у кровати Вики, подобно каменному столбу из Стоунхенджа. Вики нажимает на кнопку звонка.

— О, пожалуйста, сестра, не могли бы вы принести ребенка? — говорит она, слегка запыхавшись после своей триумфальной победы.

Это ее первый взрослый поступок. Это большой шаг вперед и, сделав его, она, наконец, встала на путь обретения самой себя.

Под влиянием чувств я целую ее в щеку и говорю, что я на ее стороне.

Она изумленно смотрит на меня, но улыбается, и когда я бросаю взгляд на наших родителей, вижу, что у них от удивления широко раскрываются глаза.

Вики и Себастьян. Себастьян и Вики. Могут ли они — могут ли они...

Я почти читаю мысли, проносящиеся в голове мамы, как свора гончих собак, преследующая зайца.

Корнелиус в ступоре.

— Вот и Постумус, миссис Келлер, — говорит сестра, внося в комнату сверток с новорожденным.

Удивительно легко запоминается это старое римское имя. Я думаю, что нам трудно будет называть его Бенджаменом.

* * *

28 августа. Неожиданно из Англии приезжает мать Вики; она хочет увидеть своего нового внука. Вики в истерике звонит мне. Сэм заставлял ее быть приветливой со своей матерью, но она больше не может притворяться, она делается больной в ее присутствии; ее мать — ведьма, шлюха и олицетворение зла.

— Хорошо, — лаконично отвечаю я, рисуя в воображении современный аналог матери Гренделя[3] из «Беовульфа». — Я с ней все улажу.

Мать Вики зовут Вивьен Дьякони, она остановилась в гостинице, которая выглядит, как будто она находится на Бауэри. Шесть часов, мы условились встретиться с ней в вестибюле.

Я оглядываюсь вокруг в поисках матери Гренделя из «Беовульфа» и вижу миловидную маленькую пожилую леди с крашеными волосами, с маникюром, одетую с иголочки и обнаруживаю, что у нее низкий приятный голос и сексуальная походка, от которой остолбенел бы даже сам Беовульф.

— Здравствуйте! — говорю я. — Меня зовут Себастьян Фоксуорс.

— А, здравствуйте! — Она посмотрела на меня так, будто я самая сексуальная штука, которую ей когда-либо приходилось видеть. Я задаю себе вопрос, кто же сумасшедший: я, Вики, Вивьен или Корнелиус. Единственный проступок, который может совершить эта леди — завести себе молодого любовника.

— Могу я пригласить вас куда-нибудь выпить? — вежливо предлагаю я.

— Дорогой, как это мило с вашей стороны! Я бы с удовольствием выпила шампанского в «Плазе».

Ладно, черт с ней. Мне нравятся маленькие старые леди, которые знают, чего они хотят. Мы берем такси, едем в «Плазу» и сидим в «Палм-Корт», заказав бутылку шампанского. Тем временем она непрерывно говорит о том, какой ужасный человек Корнелиус, он так накрутил Вики, что она выходит из себя при одном виде своей матери.

— Да, — говорю я, когда она делает паузу, чтобы выпить шампанское.

— Хорошо, это все в прошлом, а как насчет будущего? Вы же не только для того приехали в Нью-Йорк, чтобы жаловаться на Корнелиуса. Ну, я могу устроить так, чтобы няня привела к вам всех детей, включая Бенджамена, чтобы вы смогли с ними повидаться, но думаю, что будет легче это сделать, если вы переедете в другую гостиницу.

Она говорит, что нет проблем. «Плаза» как раз подходит ей, она благодарит меня и просит, если можно, чтобы окна ее апартаментов выходили в сторону парка.

— Конечно, — сказал я, — я это улажу!

Она говорит, что я милый. Я бросаю на нее взгляд, но это бесполезно, я не могу продолжать сохранять серьезное выражение, и начинаю смеяться, она тоже смеется.

Мы стали друзьями с матерью Гренделя.

— По-моему, вы хотите вернуться в Нью-Йорк, чтобы снова быть рядом с вашими внуками, — говорю я в тот момент, когда мы ставим бокалы с шампанским, но ее маленькое лицо под макияжем становится более твердым.

— Я больше не хочу расстраивать мою девочку, — говорит она. — Я переехала из Флориды в Нью-Йорк и из Нью-Йорка в Англию, чтобы быть рядом с ней, но это вовсе не решило проблему. Теперь я могу только ждать в надежде на то, что в один прекрасный день она изменится. Я так уверена в том, что, если бы ей удалось выйти из-под влияния Корнелиуса...

— Вы можете говорить о Вики — прерываю ее я, — не упоминая о Корнелиусе?

Но она не может. Корнелиус — часть ее собственного мифа. Она должна кого-нибудь обвинять в том, что романтическая молодость прошла, и она стала маленькой пожилой женщиной, которая стареет в одиночестве.

Она говорит, что Корнелиус умышленно сделал все возможное, чтобы восстановить Вики против нее. Она говорит, что они с Вики раньше прекрасно ладили: Она говорит, что знает, что попала в неприятное положение с Дени Дьякони, но, в конце концов, она все уладила, выйдя за него замуж. Кроме того, Дени был милым парнем. Такой домашний мужчина. Она, Вики и Дени — все они были так счастливы, пока Корнелиус не начал разрушать их счастливую семью.

Интересно, каким образом я могу сбить ее с курса «Корнелиус — злодей»? Но она не глупа: она видит, что мне надоело выслушивать этот односторонний взгляд на прошлое, и говорит:

— Вы хотите поговорить о настоящем...

— Конечно, да.

— Вы, кажется, как-то по особому говорите о Вики. Вы... вы...

— Да, я люблю ее. Конечно, я ее люблю.

— Дорогой, как прекрасно!

Я предлагаю ей сигарету, и она элегантно наклоняется вперед, чтобы прикурить. Тридцать лет тому назад она, должно быть, была неотразима. Не удивительно, что Корнелиус до безумия влюбился в нее.

— А Вики любит вас? — спрашивает она, надеясь услышать романтическую историю.

— Я работаю над этим.

Вивьен хлопает ресницами и говорит, что она очень хотела бы, чтобы в один прекрасный день я стал ее зятем.

Я не говорю ей, что мы с Вики никогда не поженимся, и не пытаюсь объяснить ей свои взгляды на любовную связь. Вместо этого я снимаю для нее самые богатые апартаменты, заказываю ей в номер шесть бутылок шампанского, чтобы она была счастлива, и говорю, что такая обаятельная женщина может пребывать только в соответствующих ей апартаментах «Плазы», украшенных бутылками шампанского.

Ее глаза затуманиваются и смягчаются. Она говорит, что просто обожает сильных, немногословных мужчин.

Я вызываю лифт рядом с конторкой портье и говорю кассиру, чтобы тот отослал счет за апартаменты Корнелиусу.

Вивьен остается на две недели и каждый день видится со своими внуками. Она спрашивает у меня, могу ли я одолжить ей сто долларов на такие расходы, как чаевые в «Плазе», и я даю ей двести и говорю, чтобы она не беспокоилась о возврате этого долга. Затем я заказываю ей каюту первого класса на «Куин Мери» и договариваюсь, чтобы в каюте было шампанское.

Вики, которой пришлось напрячь все силы, чтобы в течение двух недель два раза встретиться с матерью, делает еще одно сверхчеловеческое усилие и приводит детей на пристань, чтобы проводить корабль.

Позднее мы обсуждаем Вивьен. Мы мало говорим, потому что Вики не может спокойно говорить о своей матери, но, по-моему, она должна попытаться поговорить с кем-то о ней; я думаю, что, когда отношения между родителями и их чадом сильно портятся, проблему нужно спокойно всесторонне обсуждать, вместо того чтобы делать вид, что ее не существует вовсе. Это напоминает мне о нашей ужасной сцене Ромео и Джульетты в Бар-Харборе. Самая худшая вещь, которую мы могли бы сделать, это поклясться Корнелиусу, что мы никогда больше не вспомним об этом случае.

Конечно, на этот раз я совершенно сбит с толку отсутствием взаимопонимания между Вики и ее матерью. Вивьен не все равно, что происходит с дочерью. Также очевидно и то, что она когда-то была «роковой женщиной», но это вовсе не означает, что она неспособна быть хорошей матерью. Она, вероятно, была достаточно глупа, так как стала членом семьи Дьякони, которая постоянно пополняет ряды гангстеров западного побережья, но это не значит, что она принадлежит к преступному миру. Она познакомилась с Дени через своего кузена Грега Да Косту, который работал у отца Дени в легальном гостиничном бизнесе в Калифорнии. Почему же Вики говорит о своей матери, как будто та — королева зла, безнравственная злодейка, от которой всегда нужно держаться на почтительном расстоянии? Это абсолютная ложь.

— У твоей мамы добрые намерения, — неопределенно говорю я, пользуясь пустой фразой, чтобы смягчить напряжение, сопутствующее этой теме.

— Может быть. Но она по-прежнему вызывает у меня отвращение.

— Почему? Она ничего такого собой не представляет, просто маленькая старая леди, не лишенная пикантности и живости. По-моему, она прелестна.

Вики вздрагивает, но ничего не говорит.

— Что произошло на самом деле, Вики, когда твой отец взял над тобой опекунство? Дени приставал к тебе, и это так взбесило твою маму, что она отослала тебя жить с Корнелиусом?

— Себастьян! — Ее искренне ужаснуло мое мрачное воображение. Здесь я, очевидно, перегнул палку. — Конечно, нет! Что за чушь! О, Боже, мне же было всего десять лет!

— Некоторым мужчинам нравятся маленькие девочки.

— Да, но Дени не был Гумбертом, а я Лолитой.

— Тогда я не понимаю, — откровенно говорю я. — В этой головоломке не хватает связующего звена. Тебе нравился Дени?

— Вначале да, несмотря на то, что он потом начал сердиться на папу. Он был привлекателен. Он был намного моложе мамы и слегка похож на Элвиса Пресли. А мне в какой-то мере нравился Элвис, — прибавила она так, словно эта мысль пришла ей в голову только Что, хотя я не могу понять почему.

Я могу понять, Элвис — безопасен. Он надежно спрятан за экраном, так что Вики может наслаждаться его сексуальностью и не чувствовать никакой опасности. Теперь я на сто процентов уверен в том, что ее брак с Сэмом закончился сексуальной катастрофой, и мне бы очень хотелось, чтобы я мог открыть дверь Викиному «психо» и выпустить оттуда все эти запутанные чувства. Что он такого делал, что она стала бояться секса? Нет, нет, может быть, я делаю поспешные выводы. Я только что понял, что мысль о сексе ей противна, но отвращение к сексу и страх перед ним — две разные вещи. И что самое безумное во всем этом — это то, что даже несмотря на отвращение к сексу, она по-прежнему в достаточной мере интересуется им, чтобы чувствовать в душе симпатию к Элвису. Так что, она не совсем безнадежна. Если бы она действительно думала, что секс — это хобби дьявола, то она повсюду кричала бы, чтобы Элвиса распяли на Капитолийском холме за его сексуальную привлекательность.

Если я хочу чего-нибудь добиться от Вики, я должен пытаться разобраться в путанице, которая царит в ее голове. Думай, думай, думай.

Очевидно, Вики первоначально до смерти боялась мысли о сексе; наша сцена Ромео и Джульетты в Бар-Харборе подтвердила это, и в свете моих новых познаний я теперь начинаю думать, что она провела свою юность с ужасающей мыслью, что она, повзрослев, может стать похожей на свою мать. Это объясняет, почему она вышла замуж такой молодой, почему она была девственницей, когда выходила замуж, почему никогда не было никакого намека на то, что она не на сто процентов верна Сэму. У таких красивых девушек, как Вики, всегда очень много возможностей завести интрижку, но Вики была слишком напугана, чтобы воспользоваться любой из них. Может быть, тогда, в Бар-Харборе, когда она увидела меня, грубо говоря, со спущенными штанами, у нее была истерика не потому, что она была шокирована видом моего непривлекательного юного тела, а наоборот, она нашла этот случай интересным и ужаснулась из-за боязни, что она превращается в подростковый вариант своей матери.

Да, это заманчивая теория для объяснения прежней Вики, но это едва ли объясняет сегодняшнюю Вики, которая давно оставила в прошлом Бар-Харбор, девственность и подростковое беспокойство о сексе. Я думаю, что она преодолела свой страх перед сексом, направив свое половое влечение в русло брака. На том этапе брак был для Вики единственным ответом на вопрос. Когда перед ней стоял пример ее матери, она, должно быть, думала: секс за пределами брака — это ужасно, он приговаривает меня к вечному проклятию, а супружеский секс это прекрасно, супружеский секс это хорошо, супружеский секс означает, что я могу расслабиться и получить удовольствие. Корнелиус, вероятно, как-то дал ей это понять. Я даже слышу, как он это говорит. Бьюсь об заклад, что в том доме на Пятой авеню Вики была не единственная, кто боялся, что она станет похожа на свою мать.

Нам все еще не удалось понять, почему она решила считать свою мать людоедкой, но давайте пока забудем об этом; давайте на минутку оставим Вивьен в покое и поразмышляем о Корнелиусе. Конечно, ясно без слов, что Вики зациклилась на своем отце, но большинство девушек в той или иной степени страдают этим, и это необязательно предвещает беду. Во всяком случае, выйдя замуж за взрослого мужчину, обладающего качествами, какие она видела в своем отце, она сумела побороть в себе фантазии на тему Эдипова комплекса. Боже мой, Эдип получил неблагоприятные отзывы. Фрейд здесь сильно переборщил. Бедный Эдип! Бог мой, как, черт возьми, он мог знать, что Иокаста была его матерью, когда он с детства ее не видел? Как все же некоторым не везет...

— Себастьян, — говорит Вики, — твое молчание ужасно меня нервирует. О чем ты сейчас думаешь? Не говори, попробую догадаться. Ты думаешь, что я сумасшедшая.

— Правильно. Я восхищен, что ты сумасшедшая. Мне не нравятся нормальные люди. Нормальные люди обычно скучные и глупые. Если бы было больше таких ненормальных людей, как мы, то мир был бы намного лучше.

Она смеется.

— Но я нормальная, Себастьян!

О, да, ты нормальная, Вики, но ничем не можешь этого доказать. Ты оригинальная, ты другая, ты не глупая, не скучная и не заурядная. Вот поэтому я называю тебя ненормальной и такой ты мне очень нравишься. Поэтому я тебя люблю. И поэтому я собираюсь сделать все, что в моих силах, чтобы освободить тебя от оков нормальности, в которых ты так долго и так несправедливо томилась.

Я думаю, что первый год ее супружеской жизни был нормален. Всем было видно, что она на седьмом небе от счастья, так что, вероятно, вначале с сексом все было в порядке. Но что же произошло потом? Почему все стало так плохо?

— Ты не слушаешь, Себастьян? — сердито говорит Вики. — Я сказала, что я нормальная!

— Прекрасно. Тебе не нравится слово «ненормальная». Тогда как насчет нестандартная?

— Что может быть более стандартным, чем быть женой и матерью? Так или иначе, я не хочу быть нестандартной. Мы все должны подчиняться правилам, если собираемся приспособиться к обществу и добиться успеха в жизни, не так ли? И я хочу добиться успеха, не хочу быть неудачницей.

— Самая успешная вещь, которую ты можешь сделать в жизни, — говорю я, — это понять, кто ты, и быть тем, кто ты есть на самом деле. В противном случае ты убиваешь свое подлинное «я». Это не путь к блаженству. Это путь к депрессии и отчаянию.

У нее расширились глаза, и она выпалила:

— Но если тебе не нравится твое подлинное «я»? Предположим, это социально неприемлемо?

— Ну, если ты будешь нарушать законы, то я согласен, у тебя будут проблемы. Но если ты законопослушная гражданка с нормальным умеренным интеллектом и гуманной точкой зрения, то почему, черт возьми, тебе не должна нравиться такая твоя суть? Если другие люди критикуют тебя и заставляют думать, что ты плохая, почему ты автоматически должна считать, что они правы? Кто они такие, чтобы устанавливать правила поведения? Какое они имеют право судить тебя? И, черт возьми, что они сами собой представляют?

Она думает. Некоторое время мы молчим, но, наконец, она говорит: — Я даже не уверена в том, что я знаю свое подлинное «я». Иногда я думаю, что не знаю, кто я на самом деле. Но я знаю, какой я должна быть, и это самый легкий путь, Себастьян, он безопасен и четко размечен, и я знаю, что люди, которых я люблю, одобрят меня, если я буду стараться оправдать их ожидания.

— Нет, Вики, — тихо говорю я. — Это не самый легкий путь. Это путь, который едва не погубил тебя. Так или иначе, если использовать одну из самых избитых сентенций твоего отца, меня не интересует, какой тебе следует быть. Меня интересует, какая ты есть на самом деле.

7 сентября 1958 года. Алфреду один год. Ходить он еще не умеет, зато очень быстро ползает с опущенной головой и похож на маленького бычка. Он меня узнает. Он улыбается, когда видит меня, и хотя я не выражаю бурно своих чувств, но всегда понимаю, чего он хочет.

Мы с Алфредом общаемся.

Алфред похож на меня. Он крупный, и у него черные волосы. Он сидит, пожирая глазами одну свечку на юбилейном пироге, его светло-голубые глаза затуманены мечтами о будущих триумфах, Эльза прижимает его к себе, вся родня Рейшманов отвратительно воркует, мама выглядит так, будто она вот-вот лопнет от гордости.

Оставьте его в покое, вы все, глупые люди. Разве вы не видите, что он хочет немножко помечтать?

Вики пришла на день рождения вместе со всеми своими детьми. Эрик и Пол, как обычно, пытаются убить друг друга. К несчастью, им это не удается. Маленький Постумус спит. Новорожденные дети такие умные.

— Себастьян!

Это Вики, она выглядит доведенной до отчаяния. Кристину вырвало на ковер. У Саманты приступ раздражения, а мальчики крушат все вокруг в ближайшем туалете. Никаких признаков няни. Она либо потеряла сознание, либо ушла, и можно ли винить ее в этом?

— Себастьян, я не могу справиться с ними!

Никаких слез, только напряженная хрупкая веселость, затишье перед штормом.

— Иди в ванную комнату, которая находится за спальней, запрись там.

Я вылавливаю маму из толпы обожателей Алфреда.

— Мама, ты все еще любишь детей?

— Дорогой, что за странный вопрос! Разумеется, люблю!

— Тогда позаботься о внучках твоего мужа.

Это позволяет управиться с Кристин и Самантой. Глубоко вздохнув, я определяю местонахождения мальчиков, хватаю их за шиворот и обещаю содрать с них шкуру, если они не угомонятся. Детям нравится, когда на них изредка кричат. Это полезно для них. Они с открытыми ртами пристально глядят на меня, и я понимаю, что никто еще с ними так не говорил.

У Вики будут проблемы с этими мальчиками. Корнелиус, вероятно, возьмет себя в руки, чтобы выполнить свое обязательство заместителя отца, когда они достигнут совершеннолетия, но сейчас он слишком любящий дедушка, чтобы от него была какая-то польза.

Я стучусь в дверь ванной комнаты:

— Вики! Все в порядке!

— О, боже! — Она выходит, шатаясь, никакой истерики, только искренний смех. Слегка касаясь ее руки, я завлекаю ее в глубь спальни.

— Посиди минуточку и отдохни.

— Подумать только, ведь это первый день рождения Алфреда! — Она опускается на край кровати. — Как мы собираемся пережить следующие дни рождения? Эльза, наверное, на грани обморока от всего этого шума и беготни!

— Меня не беспокоит Эльза. — Я сажусь рядом с ней на край кровати.

Она сразу отодвигается.

— Хорошо, — говорю я, прежде чем остановиться. — Я подожду.

— Себастьян, я не хочу, чтобы это было так...

— Хорошо.

— ...Я не думаю, что смогу с кем-нибудь снова лечь в постель.

— Конечно.

Она сидит здесь в сиреневом платье, у нее прелестная, пышная грудь. Интересно, кормит ли она Постумуса грудью?

— С Сэмом на самом деле было плохо? — спрашиваю я. Я знаю, что не должен это спрашивать, но не могу ничего поделать. Хотя я и хочу иметь терпение святого, сам я простой смертный.

— Под конец это было ужасно, — говорит она, сдерживая слезы.

— Ведь вначале все было в порядке, — говорю я, не обращая внимания на ее слезы. У Вики достаточно людей, которые бросаются ее утешать, когда она плачет.

— Да, все было прекрасно. Я любила Сэма. Он был так ласков, так добр, он так прекрасно понимал меня...

Я сжимаю зубы, но мне как-то удается не скрипеть ими. Тем временем она справляется со своими слезами, но я все же дружеским жестом протягиваю ей свой носовой платок.

— И поэтому все было так ужасно, — говорит она, уставившись на платок. — Я любила его, несмотря на то, что под конец я не могла выносить, когда он был рядом со мной... О, я чувствую себя такой виноватой, даже когда просто думаю об этом! Почему я не могла больше как следует любить его? Что пошло не так?

Я делаю открытие, но это не мистическая вспышка интуитивного прозрения. Это результат логики и здравого смысла. Я пытаюсь примерить нарисованный портрет ласкового, доброго, понимающего Сэма на свои воспоминания о жесткой, бездушной машине, но мне трудно это сделать. Мне часто приходилось встречать сложных людей, но такие, в которых бы уживались две взаимоисключающие личности, очень редки. Сэм, вероятно, запирал ласковую, добрую, понимающую сторону своей натуры на ключ, как только переступал порог банка Уиллоу-стрит I. Но действительно ли он переставал быть жесткой бездушной машиной, как только переступал порог своего собственного дома?

Нет.

— Как ты могла продолжать жить с человеком, который так эгоистично обращался с тобой? — спрашиваю я.

Я продолжаю делать открытия. Сейчас я могу одним взглядом охватить всю историю ее брака. Тем не менее я чувствую слабость, хотя не знаю отчего это — от ужаса, облегчения или сильного умственного напряжения.

— Подумай, Вики, подумай о всех этих годах ссылки, которые ты вынесла ради того, чтобы он мог удовлетворять свои амбиции, о всех тех курсах философии, которые ты никогда не посещала, так как должна была заботиться о нем, всех тех беременностях, которые ты вынесла, чтобы поддержать его самомнение...

Но это бесполезно. Я слишком спешу и слишком далеко зашел, и она пока еще не может справиться с нарисованным мной образом. Она должна верить в эту мистическую фигуру, в святого Сэма, потому что считает себя виноватой в том, что не смогла быть образцовой женой, и хочет наказать себя за это. Как только я упоминаю слова «беременности», она начинает говорить, что любит детей. Она утешает себя тем, что образцовая мать.

— Да, я знаю, что ты их любишь, Вики, — отвечаю я и думаю: «Ты любишь их так же, как я люблю свою мать — искренняя привязанность, смешанная с постоянным изводящим раздражением, похожим на зубную боль». Я хочу спросить ее, скольких из этих детей она хотела на самом деле и насколько сильно они делают ее счастливой или удовлетворенной, но не могу. Я уже зашел слишком далеко, и было бы опасно сразу развеять все ее иллюзии. В настоящий момент иллюзии ей необходимы, они помогают ей, как костыли, ковылять по дороге к выздоровлению, и нельзя отнимать их у больного человека. Нужно просто помочь ему, пока он не будет готов сам отбросить костыли.

У меня нет никаких иллюзий насчет материнства. Может быть, из-за того, что я мужчина и могу рассматривать этот вопрос без эмоций, но нет, мужчины часто более эмоционально обсуждают этот вопрос, чем женщины (вспомним опять бедного Эдипа). Может быть, у меня такое отношение к этому из-за того, что моя мать не слишком много уделяла мне времени в детстве, так что я вырос, не считая ее неотъемлемой частью моей жизни, но видя ее на достаточном расстоянии, чтобы понять, насколько мне повезло, что я был сыном женщины, которая действительно хотела быть матерью. Вокруг множество таких женщин, и их нужно поддерживать, чтобы они могли завести столько детей, сколько им хочется. Нужно поддерживать материнство ради самого материнства.

Достаточно иметь личный опыт полусиротского детства, чтобы понять, что всегда будут существовать такие женщины, которым надо запретить иметь детей. И речь идет не только о женщинах из низов — обнищавших алкоголичках, избивающих своих детей. Мне приходилось видеть богатых матерей, которые выставляли своих отпрысков напоказ гостям, как будто это норковая шуба, а потом отсылали их обратно на хранение в детскую комнату и больше о них уже не вспоминали. Тогда я оценил мою мать.

Я не был дураком и знал, что мне повезло.

Мне было крайне неприятно, когда мама однажды попыталась объяснить мне и Эндрю, почему она оставила нас ради Корнелиуса. Она так расстроилась, и это было так ни к чему. То, что она временно была психически ненормальной, не означало, что она перестала любить нас. Все видели, что она всегда любила детей. Это было так явно. Бедная мама. Я думаю, что в один прекрасный день я должен сказать ей, насколько высоко я ценю то, что она была такой любящей, заботливой мамой, но я никогда не сделаю это, потому что: во-первых, мама будет плакать, а я не могу это выносить, и, во-вторых, я уверен, что это будет звучать глупо и сентиментально. Как чертовски трудны отношения между матерью и сыном! Впрочем, взаимоотношения между родителями и детьми всегда трудны, и поэтому никто, никто не должен брать на себя отцовство или материнство, пока он совершенно точно не знает, что это такое, и не уверен, что сможет выполнить взятые на себя обязательства.

— Я не знаю, что бы я делала без детей, — говорит Вики, тяжело опираясь на свои психологические костыли, но в следующее мгновение она неожиданно предпринимает робкую попытку устоять без них.

— Но ужасно, что я также не знаю, что я должна вообще делать с ними. Я не представляю, как я буду справляться с ними, — поэтому я постоянно откладываю важные решения на будущее.

— Очень разумно. Тебе нужно много времени.

— Мне непременно что-то нужно. Я чувствую себя такой неловкой. Папа все время твердит: «Не беспокойся, дорогая, по крайней мере, тебе не нужно думать о деньгах». Но деньги не решают проблемы, они просто делают их другими.

— Деньги решают много проблем, но в то же время создают множество новых на этом месте.

— Да. Разумеется, я знаю, мне ужасно повезло, что мне не нужно беспокоиться о деньгах. Я знаю, что мне ужасно повезло, что я могу позволить себе иметь прислугу для детей. Но чем больше людей я нанимаю, тем более сложной становится моя жизнь, а также — о Боже, мне так не хочется признаваться в этом, потому что это звучит так ничтожно, но это на самом деле правда — я также не знаю, как вести домашнее хозяйство. Знаешь, Сэм всегда сам все организовывал. Он, его секретарь и его помощники всегда были под рукой, они платили по счетам, нанимали и увольняли персонал, принимали важные решения. Папа говорит, что я тоже могу иметь секретарей и столько, сколько я захочу, но дело не в этом. Мне так неприятно, что все эти люди крутятся у меня под носом, мне неприятно, что они думают, будто я такая жалкая и глупая. Мне неприятно, что я даже не могу чихнуть, чтобы никто этого не заметил...

— Это, действительно, ад. Меня часто поражало, как, черт возьми, Людовик XIV выжил в Версале.

— Я чувствую, что хочу облегчить свою жизнь, но какое облегчение с пятью детьми? Вначале я думала, что самый легкий путь — это жить с папой, потому что в этом случае мне не нужно вести все это ужасное домашнее хозяйство, но теперь я не совсем уверена в том, что это правильный путь. Я больше не могу выносить жизнь в этом доме на Пятой авеню. Я не знаю почему. И это не из-за твоей мамы. В настоящее время мы с Алисией удивительно хорошо ладим. По-моему, проблема заключается в папе, но не проси объяснить, потому что я не смогу это сделать. Он вызывает у меня клаустрофобию — как будто на меня надета смирительная рубашка. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— О, Боже, Вики, это история моей жизни! Послушай, позволь мне сказать тебе, что я думаю. Оставайся пока на Пятой авеню, ты не должна принимать решение слишком быстро, иначе ты сломаешься. Но тебе не нужно все время быть на Пятой авеню. Сними себе маленькую квартиру — может быть, где-нибудь в Саттон-Плейс с видом на реку. Тебе нужно место, где бы ты смогла быть сама собой, а не вдовой Сэма, или дочерью Корнелиуса, или матерью твоих детей. Тебе нужно подумать. Очень важно хорошенько подумать. Любой мыслящий человек должен время от времени оставаться наедине со своими мыслями. А потом, когда ты почувствуешь себя более сильной, ты сможешь энергично взяться за эту гигантскую задачу — ведение домашнего хозяйства и забота о детях.

— О, как ясно ты все это видишь, Себастьян! Какая прекрасная мысль! Но, по-моему, мне не нужно говорить об этом папе. Он обидится. Он хочет, чтобы я оставалась на Пятой авеню, пока снова не выйду замуж. Иногда я думаю, что он говорит обо всех этих секретарях и служебном персонале только для того, чтобы я испугалась и осталась с ним.

— Вики, ты должна обязательно иметь квартиру, где у тебя будет возможность вести самостоятельную жизнь. Если хочешь, я могу подыскать тебе квартиру. Затем, когда я сниму ее, мы вместе обставим ее.

Ее глаза засветились.

— Я согласна! — задумчиво говорит она. — Я хотела сама обставить наш дом в Лондоне, но Сэм сказал, что мы должны поручить это первоклассному декоратору, чтобы быть уверенными, что все будет в порядке... — Ее голос замирает. Затем вдруг она говорит: — Под конец я была очень несчастна в Европе. Ты был прав, когда только что упомянул о ссылке. Вначале в Лондоне было весело, но я боялась ехать в Германию. Я не в ладах с иностранными языками... я боялась подвести Сэма... разочаровать его...

— Разве Сэм никогда не спрашивал тебя, — говорю я, — хочешь ли ты вернуться домой?

— Да, он спросил, — говорит она, — под конец. После того как родилась Кристин и я приняла большую дозу снотворного. Я не хотела покончить с собой. Я просто хотела... ну просто общаться с ним, но это было нехорошо с моей стороны. Бедный Сэм — он обезумел. Я почувствовала себя такой виноватой, и мне было очень стыдно.

Я тоже чувствую себя виноватым, и мне тоже стыдно, — за эгоистичного сукина сына Сэма Келлера, который довел жену до попытки самоубийства и культивировал в ней чувство вины, так что это чуть не кончилось полным крахом.

— Черт с ним! — бормочу я. Всегда очень неблагоразумно критиковать соперника в разговоре с женщиной, которая чувствует себя морально обязанной защищать его.

— Но он любил меня, — серьезно говорит она. — Он в самом деле любил меня. Он очень любил меня и был так ласков, так добр, так...

Пора снова скрежетать зубами, и, Бог знает, как мне удается совладать с собой, но все же удается.

— Да, ладно... но теперь все это позади, не так ли, Вики? — удается мне сказать спокойно. — Все это кончено, и впереди у тебя новая жизнь...

— Какая восхитительная квартира! — восклицает Вики. — И как прекрасно иметь место, где я могу быть сама собой и где никто не будет дышать мне в спину! Посмотри, какая прелестная маленькая кухня! Себастьян, я научусь готовить. Ты придешь на мой первый званый обед?

— И что я буду есть? Яйцо всмятку?

Мне понадобилось некоторое время, чтобы найти эту квартиру, потому что я хотел быть уверенным, что это именно то, что нужно. Она находится в северной части Саттон-Плейс, и гостиная и спальня выходят в сторону реки. Это послевоенное безупречно чистое здание.

Я открываю все стенные шкафчики, но нигде не видно тараканов. Все электроприборы новые. На полу паркет. Отопление работает. Есть кондиционер.

— Себастьян, мне страшно думать, что произойдет, если папа когда-нибудь узнает об этой квартире. После того как он оправится от обиды, он наймет для меня декоратора и даст мне картины из своей коллекции, и тогда я сойду с ума. Я так взволнована от мысли, что мы сами будет обставлять эту квартиру... когда мы можем пойти покупать мебель? В следующий уик-энд?

— Хорошо. Ты выберешь, я запишу это в долг, и ты сможешь возвратить его мне.

— Это будет дорого?

— Да. Ты должна научиться обращаться с деньгами, Вики.

— Я хочу научиться, Себастьян, — говорит она, — я всегда хотела учиться.

Вики — это случай запоздалого ребенка. Ей почти двадцать восемь лет, но после того, как в течение девяти лет Сэм защищал ее от всего на свете, кроме беременности, — единственное, от чего и нужно было по-настоящему ее защищать — она тянет только на восемнадцать.

— Не беспокойся об этом, — успокаиваю ее я. — Я научу тебя.

— О, Себастьян, как весело! Гостиная выглядит замечательно — как настоящий дом, а не как музей! И очень мило с твоей стороны, что ты купил все эти замечательные книги, чтобы комната выглядела обжитой.

— Не будь смешной. Я купил их для того, чтобы читать! Послушай, я знаю, что это твоя квартира, но могу я иногда приходить и читать их?

— Конечно! Когда угодно! А теперь, Себастьян, как ты собираешься устроить спальню?

— Вот что я тебе скажу: предоставь это мне, и я подготовлю тебе большой сюрприз.

— Ох, я умираю от нетерпения. Я буду держать дверь закрытой, и комната будет как ящик Пандоры!

— Сделай одолжение, Вики, не приходи сюда в течение трех дней, пока я все не обставлю. Ладно?

У меня все подобрано, нужно только позаботиться о доставке, но она этого не знает...

— Хорошо, Себастьян. Я так благодарна...

Эльза отправляется к подруге на вечеринку, где будет только женское общество. Я приглашаю Вики на обед в «Колони». Мы едим устрицы «Рокфеллер», омары и пьем шампанское.

— За новую квартиру! — говорю я, поднимая свой бокал.

— Не терпится увидеть спальню, Себастьян!

Мы дружелюбно смеемся. На десерт мы заказываем земляничный мусс, черный кофе и «Курвуазье».

— Себастьян, я чувствую, что слегка пьяна. Я не привыкла пить так много.

— Значит ли это, что завтра утром Постумус будет пьян?

— Я не кормлю грудью Постумуса. О, перестань называть Постумуса Постумусом!

Мы снова смеемся. Я размышляю над тем, почему она не кормит грудью Постумуса. Это интересно — кормить грудью. Учитывая, насколько далеко наше искусственное общество ушло от естественного порядка, удивительно, что такая функция, как кормление грудью, все еще существует. Это кажется обнадеживающим. Может быть, в конце концов естественный человек переживет искусственное общество и не выродится в компьютеризованного робота.

Мы возвращаемся в нашу квартиру, гостиная выглядит прекрасно, самое лучшее творение У. и Дж. Слоуна, с толстыми темно-синими коврами, множеством зеркал и акварелью, которую Вики приобрела за пять долларов в Гринвич-Виллидж, потому что она ей понравилась. На картине изображены горы с покрытыми снегом вершинами, возвышающимися над водой, — этот пейзаж напоминает мне озеро Тахо в Неваде, но на обратной стороне картины есть подпись художника: «Вид на Южный остров с побережья близ Веллингтона» и мы узнаем, что это Новая Зеландия. Прекрасная, но очень далекая страна, как предмет вожделений, как призрачный рай.

У меня в холодильнике еще есть шампанское, и я бегу на кухню, чтобы открыть бутылку.

— Себастьян, нет! Я не могу выпить больше ни капли!

— Только один бокал!

Мы подходим с бокалами к двери спальни.

— Хорошо, — объявляю я, — играй туш! Скорее!

Открыв дверь спальни, я зажигаю свет. Черно-белый узор пляшет перед моими глазами. Светотень. Эротично! У меня такое чувство, что внутри меня все плавится. Я быстро выпиваю шампанское.

— Боже мой! — в благоговейном трепете говорит Вики. Она на цыпочках, пошатываясь, направляется к рисунку Пикассо на стене.

— Себастьян, это оригинал?

— Конечно нет. Я считаю непристойным тратить тысячи долларов на чрезмерно дорогие оригиналы. Это первоклассная репродукция и стоит двадцать долларов, что, по-моему, именно столько, сколько не жалко за этот рисунок. Он неплох, не правда ли? Мне нравится длинная линия ее шеи и спины.

— Красиво. Комната просто шикарная, — Вики бессильно опускается на кровать и разливает на пол шампанское.

— О, нет! Белый ковер! Быстрее, где тряпка?

Я приношу две тряпки, и, став на четвереньки, мы яростно вытираем пятно.

— По-моему, все будет в порядке, — наконец серьезно говорит Вики.

— Я в этом уверен, — говорю я, глядя ей прямо в глаза. Она улавливает особую нотку в моем голосе и вжимается в спинку кровати.

Мы молчим. Наконец, она говорит:

— Какая я была дура.

— Нет, Вики. Ты отнюдь не дура. Ты все время хотела этого, но ты обманывала себя, потому что одна мысль об этом раздражает тебя, — не пугает, а раздражает, — и ты не хочешь сердиться на меня. Но, Вики, я не собираюсь обращаться с тобой так, как с тобой обращались в прошлом. Я люблю и уважаю тебя, и поэтому все будет совершенно по-другому.

Она решительно говорит:

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. Я не сержусь. Никто не раздражал меня. Никто не обращался со мной плохо.

Я встаю, снова приношу бутылку шампанского из кухни, наполняю наши бокалы и залпом выпиваю столько, сколько могу выпить, не переводя дыхание. Затем я холодным, академичным голосом профессора колледжа, который пытается провести умного, но упрямого студента, говорю:

— Хорошо. Ты не сердишься. Тебе просто больше не нравится секс. Ну и что? Многим людям не нравится секс. Существует целая индустрия, для тех, кому не нравится секс. Люди не нарушают законы тем, что им не нравится секс. Это огромная прекрасная страна, и не обязательно, чтобы тебе нравился секс, так же, как не обязательно, чтобы тебе нравились твоя мама, национальный флаг и яблочный пирог. Но почему бы тебе на этот раз не дать бедному старому сексу шанс? Почему бы тебе не дать бедному старине сексу еще один шанс? В конце концов у тебя все первоклассное и задаром, и кажется, это позор, хотя бы время от времени, не пользоваться этим. Ты когда-нибудь читала пьесы Мидлтона?

Я вывел ее из равновесия:

— Кого?

— Мидлтона. Он был современником Джона Вебстера и Сирила Торнера. Он описывал ситуации, похожие на нашу, хотя и придавал им театральность семнадцатого века. Злодей преследует героиню. Героиня отвергает его. Злодею каким-то образом удается переспать с ней и затем — неожиданность! Героине, в конце концов, нравится это. — Я слегка прикасаюсь к ней моим указательным пальцем, и она не отстраняется. — Я не обижу тебя, Вики, — настойчиво говорю я, подвигаясь к ней поближе. Она по-прежнему не отодвигается. Моя рука скользит по ее бедру. Мои внутренности превратились в клубок змей. Я хочу снять с себя одежду. — Все будет хорошо, — тихим голосом настаиваю я. — Я не похож на Сэма. В сексе все мужчины разные, это как почерк. Я подвинулся поближе. Моя рука на ее бедре, затем на ее левой груди. Я целую ее в шею. Кровь во мне как будто плавится, подобно какому-то новому жидкому металлу в сюрреалистической фантазии. — Я хочу тебя любить, Вики, — говорю я, — ты не просто какая-то статистическая женщина для меня, а личность, которая знает, что Цицерон был не только философом, но и оратором; личность, любимый цвет которой синий и которая любит устриц и отражение яркого света на мокрых тротуарах, и фонтан перед «Плазой», и песни Фрэнка Синатры, и игру на кларнете Жервез де Пейер. Я хочу тебя, тебя, тебя.

Она позволяет поцеловать себя. Она ничего не говорит. Я не хочу раздеваться при свете, потому что это может напомнить ту сцену у бассейна в Бар-Харборе. Я расстегиваю ее платье. Она мне позволяет сделать это. Мои пальцы плохо слушаются, я плохо соображаю. Не могу расстегнуть ее лифчик. О, черт. Я не должен выглядеть неуклюжим. Пожалуйста, пожалуйста, Боже, сделай так, чтобы я был мягким, спокойным и уверенным, как голос Фрэнка Синатры, который без усилий льется из проигрывателя подобно жидком металлу.

Я полностью раздел ее. Она не шевелится и молчит. Я целую ее тело в надежде, что она ответит взаимностью, но она этого не делает, и вдруг я понимаю, что не могу больше ждать. Стягивая с постели покрывало, я подвигаю ее на атласную простыню. О, Боже. Я пытаюсь выключить настольную лампу, но она падает вниз и сама собой отключается. Вышло глупо. Я должен успокоиться. Но не могу. Теперь все плавится, не только я, но и все кругом, как будто я в середине белой раскаленной лавы, которую выплеснул Везувий, чтобы уничтожить Помпею в 79 году н. э. В темноте я снимаю с себя одежду и нахожу, что атласные простыни холодны как лед; я готов услышать шипящий звук, поскольку раскаленная лава льется на лед, но нет, здесь только Вики, округлая, крепкая, красивая, безупречная...

Наверное, на свете есть Бог, потому что я на небесах. Я на небесах и все еще жив. Окончательный триумф.

Она кричит.

Я говорю ей, что все в порядке. Я сам не знаю, что говорю. Я ничего не знаю, кроме того, что не могу остановиться.

Она царапает мне спину, пытается оттолкнуть меня.

Может быть, она боится забеременеть, но не волнуйся, Вики, я не такой уж глупый, я знаю, что делаю, даже тогда, когда я почти не контролирую себя, почти, почти — Господи, это был рискованный момент, но я сделал это. Я вовремя вышел.

В следующий раз я возьму с собой презерватив, но сейчас особый случай. Между нами не должно быть никаких преград.

О, Боже, о Боже, о, Боже. Я так счастлив!

Я лежу, учащенно дыша, на атласных простынях, но Вики встает, бежит в ванную и запирается там.

Я слышу как она рыдает. Я тотчас же встаю и стучусь в дверь ванной комнаты. Я чувствую слабость в ногах.

— Вики, с тобой все в порядке?

Глупый вопрос. Ясно, что она не в порядке. Я поворачиваю дверную ручку: — Вики, пусти меня, пожалуйста.

Я слышу шум душа. Она смывает с себя все: мои поцелуи, сперму, все, что связано со мной. Интересно, она всегда так поступает, или это происходит из-за того, что она чувствует ко мне отвращение?

Не знаю. Надо надеяться на лучшее. Я включаю свет в спальне и подбираю мою одежду. Я не хочу, чтобы у нее появилось чувство еще большего отвращения, когда она увидит меня голым. Затем я наливаю себе еще бокал шампанского и залпом его выпиваю.

Я жду.

Спустя много времени она выходит, завернутая в полотенце. Я хочу обратиться к ней, но не могу найти нужного слова.

Мое молчание действует ей на нервы, хотя она не должна раздражаться. Отведя в сторону заплаканные глаза, она говорит: — Все нормально, это всегда ужасно первый раз после родов. Это не имеет значения.

Я хочу ее обнять и нежно прижать к себе, но знаю, что она оттолкнет меня. Я просто потное, волосатое, слюнявое животное, которое причиняет ей боль. Боже, через какой ад иногда проходят женщины и как ужасно чувствуют себя мужчины, когда женщины проходят через этот ад.

— Я люблю тебя, — наконец говорю я.

— Да, — утомленно говорит она, но не понимает моих слов.

Я не сумел наладить с ней общение.

Я должен попытаться придумать, что может излечить ее боль. Если она узнает, что меня волнует ее боль, я смогу общаться с ней.

— Я куплю презерватив со смазкой, — говорю я.

Она не отвечает. Она думает о чем-то другом, или, может быть, она потрясена. Она берет свою одежду и снова идет в ванную комнату, чтобы одеться. Я слышу, как она снова запирается.

Я пью еще шампанское. Я сейчас ненавижу шампанское. Оно похоже на необычный лимонад, на испорченный «севен-ап». Допив бутылку, я бросаю ее в мусорный ящик.

Когда она выходит из ванной комнаты, она выглядит свежей и опрятной, но у нее по-прежнему заплаканные глаза.

— Я хочу поехать домой, — говорит она.

— Хорошо.

Я отвожу ее домой.

— Доброй ночи, — говорит она, выходя из такси.

— Доброй ночи.

Мы не прикасаемся друг к другу, не целуемся. Я один, она одна, но мы оба в аду.

Я еду домой и напиваюсь до потери сознания, как только слышу ее крик: «Я знаю, где ты был, черт возьми».

15 января, 1959 года. Я пишу Вики записку, потому что не могу разговаривать с ней. «Дорогая Вики, я очень тебя люблю. Я хочу все привести в порядок. Позволь мне попытаться уладить это. СЕБАСТЬЯН. P. S. Я хочу в третий раз посмотреть последний фильм Ингмара Бергмана «Седьмая печать». Ты пойдешь со мной? После фильма нам не обязательно ложиться в постель. Я просто хочу быть с тобой».

Она звонит мне в офис.

— Спасибо за письмо.

— Ладно. Как насчет фильма?

— Согласна. Если ты хочешь.

— Угу, Вики...

— Да?

— ...какой фильм ты хочешь посмотреть?

Наступает пауза. Затем она говорит:

— «Тюремный Рок» с Элвисом Пресли.

— Хорошо. Договорились.

Это не новый фильм, но когда он впервые вышел на экраны незадолго до смерти Сэма, тот сказал, что это ерунда, и отказался пойти с Вики посмотреть этот фильм. Я тоже уверен, что это ерунда, но мне все равно. Достаточно, если Вики получит удовольствие, так что мы отправляемся в центр, где в кинотеатре на каком-то невероятно замусоренном авеню Б показывают этот фильм.

Сэм был прав: это ерунда. Это все та же массовая культура, приведенная к наименьшему общему знаменателю, но ничего, все в порядке, это смешно, — мы оба смеемся. Единственное спасение от массовой культуры — это наслаждаться ее отвратительностью, иначе придется лезть на стену. Вики тоже знает это, и вдруг мы снова вместе надрываемся от хохота, когда Пресли вращается на шарнирах и издает скрежещущий звук на вечеринке в тюрьме графства. «Тюремный Рок» — это черно-белый фильм. Светотень. Возбуждает!

Когда я сжимаю руку Вики, она не выдергивает ее и после фильма, когда я предлагаю ей поесть гамбургеры и попить пива в кафе в Гринвич-Виллидж, она соглашается.

— Может быть, поедем на нашу квартиру, Вики? — наконец осмеливаюсь сказать я. — Или ты не хочешь туда ехать?

— Ладно.

Мы приезжаем на квартиру, и это оказывается замечательным сюрпризом, так как она привела ее в порядок и на столе для меня лежит подарок.

Я так переполнен чувствами, что не могу говорить. Я неуклюже разворачиваю сверток и нахожу там издание двух пьес Мидлтона «Подмена» и «Женщины, остерегайтесь женщин».

Я целую ее, затем еще раз. Наконец мы направляемся к кровати. На этот раз я более спокоен и всеми силами стараюсь не терять контроля над собой, поскольку знаю, что мне чертовски повезло, — ведь мне представился еще один шанс. Я не слишком форсирую события, и у меня с собой куча презервативов.

Она не кричит.

Мне хотелось бы вместе с ней принять душ, но я не хочу, чтобы она видела меня голым при ярком свете. Может быть, в другой раз, когда я буду более уверен в себе. Мы одеваемся, и я пью виски, а она — кока-колу. Мы сидим на диване в гостиной и смотрим на мерцающие за окном огни. Я чувствую себя прекрасно. Не могу утверждать, что я уже счастлив, но думаю, что скоро буду.

— Как Постумус? — после долгого молчания спрашиваю я, но, кажется, Вики, наконец, относится благосклонно к моему молчанию, так что мне не нужно беспокоиться об этом.

— Постумус такой милый. Он теперь изумительно улыбается.

— Мне нравится Постумус, — говорю я, — иногда у меня такое чувство, будто он мой ребенок.

Вики думает над тем, что я сказал.

— Это из-за того, что ты поддержал меня, когда я захотела назвать его Бенджаменом.

— Угу. И из-за того, что после его рождения ты попросила у меня помощи. Из-за того, что я любил тебя во время всей твоей беременности и после того тоже. Из-за того, что больше нет Сэма, чтобы напоминать мне, что Постумус не мой ребенок.

Она спрашивает, хочет ли Эльза еще детей.

— Она больше не может их иметь. Жалко. Однако у нас есть Алфред.

— Себастьян... как у тебя с Эльзой?

Я объясняю мою концепцию любовной связи.

— Вики, ты же не заинтересована в браке, а? — прибавляю я просто, чтобы убедиться.

— Нет, — автоматически говорит она, но с поспешностью добавляет:

— Я имею в виду, что не сейчас. Разумеется, я знаю, что в один прекрасный день ради детей я снова должна буду выйти замуж.

— А как насчет себя самой, Вики?

— О, конечно, и ради себя тоже! Альтернативы нет.

— Есть альтернатива — только что мы были вместе.

— Да, но брак это... — Брак — это просто ключевое слово, которое использует общество, пытаясь наводить порядок в хаосе между полами. Это похоже на то, когда философы говорят об абсолютной истине, пытаясь навести порядок в нашей хаотичной Вселенной. Но можно философствовать, не упоминая об абсолютной истине, и можно любить кого-то, не упоминая о браке.

— Ты рассуждаешь, будто такое понятие, как мораль, вообще не существует. Эта любовная связь, может быть, очень хорошо устраивает нас, но как насчет бедной Эльзы? Как ты сможешь с точки зрения морали оправдать свое поведение со мной, когда ты этим делаешь ее несчастной?

— Она не будет несчастна! Для того чтобы Эльза была счастлива, нужно совсем мало — красивый дом, кредитные карточки, Алфред и немножко секса время от времени. Гм, ты же не будешь возражать, если я иногда буду заниматься сексом с Эльзой, чтобы она была счастлива, а?

— Конечно, буду. И даже очень.

У меня от удивления рот открылся.

— По-моему, это плохо, иметь двух женщин, — решительно продолжает Вики. — Так принято у мусульман, но взгляни на их женщин! Завернутые в черные чадры, они безлики! Но женщины — не бездушные предметы, Себастьян! Они люди, они чувствуют.

— О, Боже, Вики, тебе не нужно говорить мне об этом! Другие мужчины, возможно, думают, что женщины — это скот, но я не могу быть таким глупым!

— Тогда почему ты не видишь в Эльзе личность, почему она для тебя вещь с этикеткой «жена»? У нее, как и у любого другого, есть чувства.

— Я уважаю ее чувства! — протестую я. Вики берет свой пиджак, и я бросаюсь за ней к двери.

— Я буду продолжать заботиться о ней!

— Ты собираешься унижать ее!

Сейчас Вики очень сердита. Она выходит из квартиры и мчится по коридору к лифту. Я с трудом догоняю ее.

— Послушай, Вики.

— Хорошо, давай, унижай ее! Мне нет дела до твоего брака!

— Послушай, ты, по-моему, ревнуешь! — говорю я, зная, что это не так, но пытаясь нейтрализовать ее гнев, придав нашему разговору оттенок шутливости.

Когда лифт останавливается на первом этаже, она бросает на меня презрительный взгляд.

— Доброй ночи, Себастьян. Я сама поеду домой. Спасибо.

Я открываю ей дверь такси и провожаю машину взглядом.

О, черт. О, черт. О, черт.

15 марта, 1959 года. Алфред довольно смотрит на меня своими светло-голубыми глазами и с удовлетворением говорит: «Папа!»

Умный маленький мальчик. Он знает, кто его понимает. Я беру его на руки, и он бьет меня по уху. Не будь сентиментален, ты, большой ублюдок, не будь глуп, думает он.

Я кладу его обратно в манеж. Я наблюдаю, как он играет. У него есть маленький ксилофон, на котором он сосредоточенно играет, и я наблюдаю за его напряженным лицом, когда он пытается понять, по какой клавише ударить.

В освещенной солнцем комнате появляется тень. Это Эльза. — Алфред, мой драгоценный, мой мальчик...

Она поднимает его, отрывает его от ксилофона и воркует с ним на детском языке. Алфред кричит от ярости.

— Эльза, ради Бога, положи его обратно!

Она пристально смотрит на меня ледяными голубыми глазами своего отца.

— Я хочу поговорить с тобой.

Алфреда положили обратно в манеж, но он огорчен. Он кричит в негодовании. Стремглав вбегает няня и снова берет его на руки. Он плачет еще сильнее. Бедный Алфред. Только один человек понимает его.

Мы с Эльзой направляемся в нашу спальню, и она захлопывает дверь.

— Ты спишь с ней, да? — говорит она.

О, Боже, вот и приехали, но я знал, что рано или поздно это должно было случиться. Я смогу с таким же успехом решить эту проблему сейчас и больше к этому не возвращаться.

— Откуда тебе это известно? — говорю я, чтобы выиграть время и сохранить равновесие.

— Оттуда, что ты спишь со мной только один раз в неделю, а еще остаются целых шесть дней!

Мы с Вики за последние два месяца только пять раз занимались любовью, потому что каждый раз после этого мы ссорились; потом мы в течение нескольких дней не общались. Но я терпелив и готов ждать, пока Вики хорошенько не успокоится и не сможет чаще заниматься сексом. Она не испытывает отвращения к этому занятию. Если бы она испытывала отвращение к сексу, то я бы не принудил ее заниматься любовью, но она все еще не может допустить мысль, что это может быть приятно. Пока она просто делает мне любезность из вежливости, как если бы она приняла бокал красного шампанского, которое она ненавидит, от старого доброго друга, который не должен был бы ей его предлагать. Но я понимаю, что всему свой срок и даже то, что я изредка занимаюсь с ней любовью, для меня рай, по сравнению с теми годами, когда я к ней подойти не смел. Как я ни стараюсь, я не могу поддерживать прежние отношения с Эльзой. Моя любовная связь, несмотря на то, что она пока еще не стала тем, о чем я мечтал, начала с неожиданной силой влиять на мою семейную жизнь.

— Ты подонок! — с такой яростью говорит Эльза, что я подпрыгиваю.

Я беру себя в руки.

— Ну да, — говорю я, — я сплю с ней, но нет никакой необходимости устраивать скандал, — и я вовсе не намерен бросать тебя! Я буду жить с тобой, буду хорошим мужем, но правда заключается в том, что среди хороших мужей редко встречаются такие, которые верны своим женам, — можешь спросить у своего отца, если мне не веришь. Твой отец всегда заботился о своей семье, как это подобает хорошему мужу. Но всем известно, что у него всегда было множество других женщин...

— Мой отец, — сказала Эльза, — проклятый лицемер.

Вдруг она опускается на стул перед туалетным столиком и смотрит на себя в зеркало. Она невозмутима, спокойна и собрана. Никаких слез. Никакой истерики, никакой паники.

Это странно. Что-то не так. Этот скандал не укладывается в схему.

— Моя мама в течение многих лет слишком настрадалась от моего отца, — говорит Эльза, по-прежнему глядя на свое толстое некрасивое лицо в зеркале. — Бедная мама, у нее не было выбора. Она была жертвой своего положения, своего общества и своего времени. Но я не похожа на мою мать и живу в другое время. Я не позволю тебе обращаться со мной так же, как мой отец обращался с ней. Ты думаешь, что я дубина, которая весит сто шестьдесят пять фунтов и у которой нет собственного мнения, но ты ошибаешься, Себастьян. Ты очень ошибаешься.

Меня бросило в жар. Пришлось расстегнуть воротник. Я чувствую себя очень, очень неловко. Не могу поверить, что это говорит Эльза. Неужели это та бедная, глупая, милая Эльза, которая прижимается ко мне в постели и говорит, что я такой замечательный? Где-то что-то пошло не так. Я не заметил что-то очень важное. Я просчитался.

— Послушай, забулдыга, — вдруг резко говорит Эльза, подобно героям фильма Джеймса Кени (поистине яблоко от рейшмановской яблони недалеко падает), — я не позволю тебе переступать дозволенные границы. Брак есть брак. Ты перед свидетелями обещал быть мне верен, и я требую от тебя выполнения этого обещания. Если ты не был готов выполнять это обещание, то ты не должен был на мне жениться. Я твоя жена и не буду делить тебя ни с кем, а тем более с Вики. Ты должен выбрать, Себастьян. Либо ты остаешься дома и всю ночь лежишь рядом со мной и исполняешь свои супружеские обязанности, либо я звоню моему адвокату и начинаю дело о разводе.

Я пытаюсь проснуться, но нет, это не ужасный сон, а реальность, и я обливаюсь потом. Я пытаюсь не поддаваться запугиванию.

— Ты не разведешься со мной! Ты же прекрасно знаешь, что у тебя никогда не будет другого мужчины!

Она холодно смотрит на меня.

— Хочешь, поспорим?

Я онемел, я глупец, я потерял дар речи.

— Но ты не можешь, не посмеешь развестись со мной! — бессвязно бормочу я.

— Посмотрим, — говорит Эльза, и ее голубые глаза делаются почти такими же холодными, как зеркало.

Я поворачиваюсь и выхожу из комнаты. Или, если быть точным, я ухожу, спотыкаясь. Я еле-еле пробираюсь в гостиную, наливаю себе тройного виски и выпиваю.

У окна на столе стоит фотография Алфреда, маленького, умного, шестимесячного Алфреда. Он сидит прямо, у него пристальный взгляд, он как бы понимает, что не следует пускать этих взрослых себе в душу, они всегда хотят заставить его улыбнуться перед камерой.

Когда заканчивается виски, я возвращаюсь в спальню, но Эльзы там нет. Я иду в детскую и вижу, что она запихивает Алфреда в новый комбинезон, готовясь нанести воскресный визит своей маме. Няня пошла за его ботинками и пальто.

Мы не разговариваем, мы просто смотрим друг на друга.

— Папа! — с довольным видом говорит Алфред и показывает своим маленьким пальцем на меня.

Мне хочется разбить что-нибудь вдребезги. Мне хочется разбить все тарелки на кухне и избить Эльзу. Но я этого не делаю. Более того, я никогда этого не сделаю. Один раз я действительно вышел из себя с женщиной и так толкнул ее, что она упала с кровати и набила себе синяки, и после этого я поклялся себе, что больше никогда не прибегну к насилию. Насилие — это плохо. Насилие вызывает тошноту. Насилие, а не секс — настоящая непристойность в нашей культуре.

Выбросив из головы все мысли о насилии, я беру на руки Алфреда и без обиняков говорю Эльзе:

— Давай все вместе пойдем к твоей маме.

Я звоню Вики.

— Вики, я должен повидаться с тобой. — Я никогда не зову Вики «дорогая» или «милая». Она сыта по горло этими выражениями нежности от людей, которые никогда ее не понимали.

Мы встречаемся на ее квартире.

— Я попал в очень неприятное положение, — говорю я и рассказываю ей про Эльзу. Я так пью виски, как будто хочу напиться на всю жизнь. — Мы больше не сможем здесь встречаться, если она наймет детективов, чтобы наблюдать за мной, — прибавляю я. — Мы должны встречаться в доме на Пятой авеню. Детективы могут следить за мной до посинения, но они никогда не смогут доказать, что я хожу в дом твоего отца не для того, чтобы видеться с моей мамой.

— О, Боже, не могу вообразить ничего более ужасного, чем прокрадываться в этот старый мавзолей, стараясь не наткнуться на папу и Алисию! Могу себе представить, что они, черт возьми, подумают.

— Им это понравится. Это вместо детективной истории.

— Себастьян, дорогой, им не нужна детективная история. У них полно собственных забот.

— О, Боже, это все еще продолжается?

Мы еще немного продолжаем обсуждать наше положение и строим кое-какие планы.

— Самое худшее во всей этой истории, — наконец, вздыхая, говорит Вики, — это то, что мы больше не сможем ходить в кино или в театр. Нам бы понравилась новая версия «Тихой улицы», несмотря на то что трудно себе представить что-либо менее похожее на тихую улицу, чем Пятая авеню. Да, наше будущее вырисовывается в мрачном свете.

Я подхожу к ней поближе.

— Вики, я бы хоть завтра же ушел от Эльзы, но...

— Я знаю, Алфред. Я понимаю.

Мне хочется заняться с ней любовью, но она говорит «нет», сейчас неподходящее время месяца. Я редко обращал на это внимание с Эльзой, но уважаю любое желание Вики, так что целую ее и ухожу. Но я очень обеспокоен и, вернувшись домой, понял, что это только начало, основные неприятности впереди.

Мы начинаем встречаться раз в неделю после работы в неиспользуемом западном крыле особняка Ван Зейла, и это оказывается не так плохо, как мы ожидали. Мы завладеваем одной из отдаленных пустующих спален, куда Вики приносит проигрыватель и коллекцию пластинок Фрэнка Синатры, а я — шедевры Моцарта, включая мой любимый солоконцерт для кларнета в триумфальном исполнении Жервез де Пейер. Я стараюсь познакомить Вики с музыкой Вагнера, но она не выносит его. Жаль. Приходится обходиться не вызывающими у нее протеста, сочинениями Бетховена и время от времени Брамса, но я терплю неудачу с Брукнером, а Малер заставляет ее немедленно купить пластинку Пресли, и я понимаю, что я просто охотничья собака.

Странно ложиться в постель с Вики под крышей Корнелиуса; это заставляет нас чувствовать себя, как будто мы совершаем инцест, но мы накрываем нашу кровать черными атласными простынями и снова начинаем наслаждаться друг другом. По крайней мере, я получаю удовольствие и не думаю, чтобы это было утомительным для Вики, потому что вскоре мы начинаем встречаться два раза в неделю. Меня это очень ободряет, но я все время пытаюсь найти способ доставить ей еще большее удовольствие. Трудно обсуждать технику секса без того, чтобы не показаться дураком, но все же я небрежно говорю:

— Скажи мне, есть ли что-нибудь особенное, что бы я мог сделать, чтобы ты получила большее наслаждение?

Она подозрительно смотрит на меня.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну... — Я знаю, что хожу по тонкому льду, и теперь вижу, что этого не надо было говорить. Я пытаюсь дать задний ход. — Я не хочу сказать, что человек не может жить без хотя бы редких оргазмов, но...

— Никогда не упоминай это слово! — кричит она на меня. — Никогда, никогда больше не упоминай его! — И она в ярости вскакивает с кровати и запирается в ванной комнате, чтобы охладиться под душем.

Я одеваюсь, наливаю нам обоим полные бокалы выпивки, и, когда она выходит, я делаю все, что в моих силах, чтобы разгадать эту тайну. По-видимому, Сэм Келлер столкнулся с этой проблемой, но так как он был Сэмом Келлером, он сказал ей, что все женщины когда-нибудь испытывают оргазм, и если Вики не испытывает этого, то, должно быть, у нее нервный срыв и ей нужно пойти к психиатру.

— И что сказал психиатр? — вежливо спрашиваю я.

— Он не очень-то много сказал. Я никогда не могла как следует поговорить с теми психиатрами, у которых я была. Я иногда думала, что мне легче было бы поговорить с женщиной, но Сэм сказал, что все лучшие психиатры — мужчины.

— Да, — говорю я, хватая за горлышко бутылку виски и наливая себе двойную порцию. — Можно себе представить, что он сказал, когда все эти замечательные психиатры не смогли вылечить тебя?

— О, но он думал, что меня вылечили. Под конец я притворялась, что вылечилась. Мне казалось, что это был самый легкий выход. Я не хотела, чтобы Сэм продолжал беспокоиться и был несчастен из-за того, что я ненормальная.

— Я понимаю. Да. Итак, ты приняла на себя всю вину, все мучения и все несчастья по его милости. Великолепно! Счастливец, старина Сэм! Я пью за него! — Я поднимаю свой бокал и пью.

Она изумленно смотрит на меня.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что для того чтобы заниматься любовью, нужны два человека, Вики, и если ты никогда не могла достичь оргазма, то, может быть, — может быть — в этом частично виноват был твой муж. И даже если это было не так, — даже если он был великолепен в постели, и ты все же не могла приспособиться, — ему следовало бы приложить большее усилие, чтобы разобраться в твоих проблемах, а не просто всучить тебя куче психиатров, с которыми ты не могла разговаривать!

— Но Сэм был такой замечательный, такой милый, такой добрый...

Мне это уже надоело. Я с силой ставлю свой бокал, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть ей прямо в лицо.

— Вики, очень возможно, Сэм когда-то был бы всем этим для тебя, но если он возложил на тебя всю вину за ваши супружеские проблемы, то он не такой уж герой, как ты думаешь. Он, возможно, все же не негодяй, но, поверь мне, он не герой.

— Но...

Я хватаю ее за плечи и резко встряхиваю, чтобы показать ей, насколько важно, чтобы она воспринимала Сэма без ореола, чему способствовало ее чувство вины.

— Не нужно канонизировать Сэма, — решительно говорю я. — Это было бы большой ошибкой. Сэм не был святым, Вики. Он был человеком, и у него были свои ошибки, так же как и у каждого из нас, но он со своим знаменитым обаянием так умело скрывал их, что ты, вероятно, их и не замечала. Ты имеешь право сердиться на Сэма за некоторые вещи, так же как и любить его за другие. Ну, рассердись же! Выйди из себя! Не говори просто: «О, во всем я была виновата — я обманула ожидания своего мужа!» Не сердись на себя! Попытайся вместо этого сказать: «Этот сукин сын Сэм Келлер — он повернулся ко мне спиной, когда я нуждалась в нем — он был плохим мужем!» Это, возможно, не истинная правда, но я на последний свой доллар, готов держать пари, что это гораздо ближе к правде, чем твой миф о твоих неудачах и недостатках, которого ты так усердно придерживаешься.

Она пристально смотрит на меня, пока у меня не возникает чувство, что я зеркало, одно из тех зеркал из фильмов ужасов, которое отражает маску смерти вместо человека, находящегося перед ним.

Я наливаю ей еще немного виски и передаю бокал.

— Извини, — бормочу я.

— Нет, — говорит она. — Не извиняйся и не...

— И не говори такое слово «оргазм»? Хорошо, Вики. Все, что ты хочешь. В отличие от Сэма я не собираюсь сердиться только из-за того, что ты не мечешься в постели подобно какому-то новообращенному исполняющему ритуальные пляски, посвященные богу Дионисию. По правде говоря, мне совершенно наплевать на то, что ты делаешь, лишь бы я не заставлял тебя чувствовать себя несчастной. Я делаю тебя несчастной?

Она целует меня.

— Нет. Ты делаешь меня очень, очень счастливой. Ты заставляешь меня верить... — Она замолкает.

— В себя. Я заставляю тебя верить в силу твоей личности, которая скрывается под оболочкой невротической неудачницы. Я заставляю тебя не чувствовать вины за то, что ты не получала удовольствия от своего мужа? И убедил ли я, наконец, тебя, что любые осмысленные отношения между мужчиной и женщиной строятся на принципе «ты мне — я тебе», а не на том, что одна сторона всегда берет, а другая подчиняется, тушуется и отдает?

Она не отвечает. Слезы катятся по ее щекам. Наконец она говорит:

— Все было так несправедливо, а? Так не должно было быть. Я была как те военнопленные в Корее, которым потом промыли мозги.

Я обнимаю ее и прижимаю к себе. После одной долгой паузы она говорит:

— По-моему, я начинаю сердиться. — Я понимаю, что она, наконец, бросила свои костыли и самостоятельно двинулась из дальнего конца ада в сторону новой жизни, которая пока еще не началась.

Я в магазине «Ф. Шварц», чтобы купить подарок для Постумуса. В прошлом году Алфреду подарили безвредные цветные четки, которые он жевал, и я думаю, что Постумусу тоже понравится такой подарок.

Я выхожу из магазина «Ф. Шварц», беру такси и еду в верхнюю часть города, но вдруг вспоминаю, что у меня нет презервативов. «Черт, где здесь ближайшая аптека?» — думаю я и, наклоняясь к водителю, говорю:

— Поезжай на Мэдисон.

Шофер думает, что я сумасшедший, но мы едем на Мэдисон и я вижу перед собой вереницу маленьких магазинов, в витринах которых виднеется по одному платью без ценника.

— Поезжай на Лексингтон.

— Что ты ищешь, приятель?

— Аптеку.

— Почему ты мне раньше не сказал?

Шофер едет по Мэдисон в сторону верхней части города и через три квартала останавливается у аптеки на углу. Попросив его подождать, я вбегаю в нее.

Нет нужного мне сорта. Я покупаю другой презерватив и бегом возвращаюсь в такси, которое поворачивает в сторону Пятой авеню. Я зря теряю время, ведь я должен быть дома к восьми, иначе Эльза не поверит, что я задержался на работе.

В холле натыкаюсь на маму. Черт!

— О, дорогой, я думала, это Корнелиус! Заходи, присоединяйся к нашей выпивке. Он должен быть дома с минуты на минуту.

— Я купил подарок для Бенджамена. Может быть...

— Привет, Себастьян! — кричит Вики с верхнего конца лестницы и пытается придумать, как спасти меня. — Ты сказал — подарок для Бенджамена? Какой приятный сюрприз — поднимайся в детскую!

Входит Корнелиус.

— Себастьян, давай что-нибудь выпьем!

Я обычно стараюсь прибыть до того, как начинаются приглашения к выпивке, но на этот раз покупка подарка и поиск презерватива нарушили мое расписание.

— Идем, и расскажи нам последние новости об Алфреде! — говорит мама. Она действительно рада меня повидать, и я чувствую себя виноватым перед ней, так как провожу слишком много времени в западной части дома с Вики.

Мы все идем в «золотую комнату», чтобы что-нибудь выпить. Корнелиус и мама сидят на диване и держат друг друга за руки. Мы с Вики сидим напротив друг друга и стараемся выглядеть целомудренными. Атмосфера перенасыщена сексуальностью. Даже грекам было бы трудно это вынести.

Когда, наконец, нам удается ускользнуть, мы забываем о Постумусе и бежим в нашу отдаленную спальню.

— Я должен идти через десять минут! — бормочу я.

— Стоит ли ложиться в постель? Почему бы нам просто не поболтать и не выпить еще?

— Я всю ночь не буду спать, думая о тебе.

Мы бросаемся на кровать, и через несколько минут мы на верху блаженства, но затем происходит один из тех несчастных случаев, которые случаются обычно с юнцами, полагающимися на негодную продукцию, выдаваемую автоматами в мужских туалетах. Подобную продукцию не следовало бы пускать в продажу — она не прошла контроля качества.

Я ничего не говорю, только про себя молюсь. Вики тоже молчит и, после того как я спускаю этот хлам в туалет, проскальзывает мимо меня в душ.

Как бы там ни было, на этот раз нам повезло, так как этот случай не имел последствий. Через десять дней Вики сказала, что снова неподходящий день месяца. Наверное, я с таким облегчением вздохнул, что она прибавила:

— Послушай, Себастьян, почему бы мне не взять заботу о контроле над рождаемостью на себя? Я как-то в течение короткого периода пользовалась колпачками и хочу снова попробовать.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

Для меня это огромное облегчение. Я спрашиваю ее три раза, довольна ли она переменой, и она говорит, что не в восторге, но чувствует себя в большей безопасности, чем когда я пользуюсь презервативами.

Именно в этот момент я понимаю, что она не доверяет контролю над рождаемостью, если он обеспечивается ее партнером, и, подумав, я нисколько не удивлен. В духе Сэма Келлера было бы заниматься контролем за рождаемостью на манер самоубийцы-игрока в русскую рулетку. Она даже горячо говорит мне, что я должен позволять ей пользоваться ее колпачками, и когда я признаю, что русская рулетка никогда не была моим любимым развлечением, ее глаза наполняются слезами, ее одолевают ужасные воспоминания. Я обнимаю ее и прижимаю к себе, чтобы преградить им путь.

Я не Сэм Келлер, и никогда, никогда не займу его место.

12 июня 1959 года. В детской Постумус ждет свои четки и оценивающе улыбается своему приятному доброму дяде Себастьяну. Его два брата достаточно умны, чтобы держаться от меня подальше, но маленькая Саманта кокетничает со мной, а Кристин улыбается мне улыбкой Сэма Келлера.

Дома Эльза приняла политику вежливого нейтралитета в общении со мной, она красит волосы, становится блондинкой и покупает книгу о диете. Алфред бегает вокруг, таская за собой свой ксилофон, и пытается заново выкрасить прихожую Эльзиным лаком для ногтей, но я сильно шлепаю его по заднице. Крики и плач. Эльза зовет меня грубияном, но Алфред хоть и смотрит на меня свирепыми глазами, но в них светится уважение. Алфред больше этого не сделает.

Кажется, все развивается удовлетворительно, но по мере того, как наступают летние дни, на горизонте появляется маленькое облако, которое становится все больше и больше.

Мы с Вики ожидаем, когда наступят неподходящие дни, но оказывается, что все дни подходящие, и мы медленно осознаем, что ждем напрасно.

На смену спокойным дням приходят бурные.

Она беременна.

— Как, черт возьми, это могло случиться?

— Доктор сказал, что мне нужно было правильно подобрать колпачок.

Я не верю своим ушам и не в силах найти подходящие слова.

— Ты не купила новый? — наконец говорю я ошеломленно.

— Да, я купила. Я посмотрела на мой старый, но резиновая часть показалась мне странной, так что я купила в одной из этих огромных аптек в центре — я не хотела просить у моего доктора новый колпачок, поскольку он знает, что в настоящее время у меня нет мужа. Он мог начать читать мне лекцию.

— Что-что??!

— О, доктора всегда читают лекции женщинам — ты понятия не имеешь, что это такое. Когда я захотела сделать аборт, забеременев Постумусом, они набросились на меня — я просто не могла этого выдержать — после этого я возненавидела всех докторов, особенно гинекологов...

— Ладно. Остановись. Я понимаю. Доктора — это проповедники, фундаменталисты, обученные техническим приемам ведения допросов в КГБ, которые в засаде ожидают женщин, живущих вблизи Парка авеню. Но ведь есть больницы, где все считают, что совершенно нормально подобрать колпачок для женщины тридцати лет с пятью детьми. Почему ты не...

— Ты не понимаешь. Ты не понял, в чем дело. Я считала, что нет необходимости снова подвергать себя процедуре примерки колпачка. Я знала свой размер и думала, что он не меняется в течение всей жизни — точно так же, как размер обуви у взрослых. В конце концов человеку не нужно каждый год мерить себе ноги, чтобы удостовериться, увеличились они или уменьшились...

— Но кто-то должен был сказать тебе об этом!

— Нет. Никто. Знаешь, я пользовалась колпачком только в течение короткого времени, когда вышла замуж — менее одного года. Когда доктор дал мне его, он действительно сказал, что я должна проверять размер каждый год, но он не сказал почему, и я подумала, что он просто хотел убедиться, что колпачок не сломан. Но когда я забеременела и когда позднее Сэм снова начал настаивать на применении противозачаточных мер...

— ...со всем пылом человека, пытающегося разрекламировать свою плодовитость. Ну, ладно, а теперь давай подумаем об этом. Мы достаточно расстроены, так что не будем расстраиваться еще больше, вороша тяжелое прошлое. Давай сосредоточим наше внимание на настоящем. — Я протягиваю ей носовой платок и мысленно сбрасываю с себя шкуру Сэма Келлера, которая, по-видимому, мне как раз. Я делаю это, твердо говоря себе, что я здесь не просто посторонний зритель; я не могу просто сидеть и объявлять, что в этом нет никакой моей вины. Я слишком хорошо знаю, что благодаря Сэму, который ограждал ее от жизненных проблем, Вики жила как бы под покровом, и не следует возлагать ответственность за предохранение на такое абсолютно наивное существо, как Вики, основательно не побеседовав с ней на эту тему и не убедившись, что все мало-мальски серьезные аспекты этой проблемы ею поняты. Возможно, Вики совершила ошибку, но я также сделал большую ошибку и теперь должен выступить вперед, поддержать ее и сделать все, что в моих силах, чтобы предотвратить трагедию.

Я наливаю нам обоим полные бокалы, обнимаю ее и говорю:

— Вики, я не собираюсь навязывать тебе свое мнение на этот счет. В течение девяти лет Сэм диктовал тебе условия, но я не собираюсь быть похожим на Сэма. Это наша общая ошибка, и я принимаю на себя полную ответственность, но после всего, что случилось, теперь все зависит от тебя. Ты должна в течение девяти месяцев носить в себе этого ребенка. На тебя ляжет тяжелое испытание родить его. Ты должна сама решить, что ты будешь делать, но прежде, чем ты это сделаешь, я хочу сказать тебе следующее: что бы ты ни решила, я поддержу тебя. Ты должна принять решение, но тебе не придется одной бороться с его последствиями. Это я, по крайней мере, могу обещать.

Она целует меня в губы.

— Я люблю тебя, — говорит она.

Я крепко сжимаю ее в своих объятиях и целую в ответ. Все, кроме нее, мне безразлично в этом мире. Я хочу говорить, но не могу. Когда я снова ее целую, я ищу подходящие слова и, в конце концов, мне удается сказать:

— Ты знаешь, чего ты хочешь, Вики? У тебя есть хоть какие-нибудь соображения насчет этого?

— Я хочу выйти за тебя замуж, — говорит она.

Банк на углу Уиллоу-стрит и Уолл-стрит. Я иду к Корнелиусу. Он сидит за большим письменным столом в огромной чистой комнате, которая могла бы быть красивой, если бы он не загромоздил ее всякими неподходящими вещами. Представьте себе картину Кандинского, висящую над камином работы Адама. И все остальное в том же духе.

— Сэр... — Обычно в офисе я так обращаюсь к нему, стараясь провести границу между родственными и служебными отношениями. — Я пришел попросить у вас трехмесячный отпуск. Извините, если не вовремя.

Почуяв неладное, Корнелиус держится настороже.

— Зачем тебе понадобился такой длинный отпуск?

— Я хочу поехать в Рино, чтобы стать резидентом штата Невада. Я решил развестись с женой.

— Присядь, Себастьян.

Он расстроен. Развод — это ненормально. Разумеется, это случается, но этого лучше избегать. Нужно действовать осторожно, чтобы не вызвать нежелательной реакции со стороны окружающих. Вечно этот старина Себастьян приносит неприятности, он постоянная колючка в боку, думает он.

— Себастьян, я виню себя, что вовремя откровенно не поговорил с тобой об этом. Конечно, мне было известно, что происходило, но я не вмешался, отчасти из-за того, что ты очень благоразумно вел себя и отчасти из-за того... — Он замолкает.

Это трудно для Корнелиуса. Он знает, что мама испытывает трепет от того, что мы с Вики, наконец, вместе, и он хочет, чтобы мама была счастлива. Но ему ненавистна даже мысль о том, что Вики находится в постели с кем-то, кто не является ее законным супругом, ведь для Корнелиуса трудно хладнокровно думать даже о законном супруге. Тем не менее, как обычно это происходит с Корнелиусом — в подобной эмоциональной неразберихе берет верх его железный прагматизм.

— Пойми меня правильно, — осторожно говорит он, — я не одобряю аморальность, но как я могу отказать Вики в ее маленьком счастье с человеком, который любит ее? Это было бы неправильно... и негибко. У меня абсолютно нет никаких намерений осуждать тебя, Себастьян, но я на самом деле думаю, что тебе не следует принимать поспешное решение. Разве не будет лучше, если ты на время будешь сохранять статус-кво?

Я решаю, что с меня достаточно поучений, так как ему не известны все обстоятельства, и я прямо говорю ему всю правду.

— Вики беременна, — лаконично говорю я, — как только я получу развод, мы с ней поженимся в Рино.

У Корнелиуса недоверчивое выражение лица; он не может поверить, что я настолько глуп, что дал Вики забеременеть, не находясь с ней в законном браке. Затем он приходит в ярость. Я ублюдок, который сделал беременной его маленькую девочку. Но, в конце концов, на его лице появляется неожиданно мечтательное выражение: мечты моей мамы в духе ее мыльных опер сбываются. Наконец у него с мамой будет общий внук. Забудь Эрика, Пола и Бенджамена. Они просто сыновья Сэма. У Вики и Себастьяна будет сын, и, начиная с этого дня, все будут вечно жить в семейном блаженстве.

Корнелиус вдруг начинает дрожать от возбуждения.

— Понимаю, — говорит он, пытаясь быть спокойным. — Да... несомненно, ты должен жениться! — В нем снова одержал верх его привычный прагматизм. — Что известно Рейшманам?

Он нервничает из-за Джейка. Это, возможно, будет последним гвоздем, вбитым в гроб дружеского партнерства между банкирскими домами Рейшманов и Ван Зейлов.

— Эльза уже угрожала мне разводом, — говорю я. — Поскольку время существенно для Вики, я не хочу околачиваться здесь, ничего не предпринимая, тогда как Эльза приводит в действие беспорядочный неприятный закон о разводе штата Нью-Йорк. Более того, я думаю, что Эльза будет рада, если я поеду в Рино и, как можно быстрее, улажу этот вопрос. Она очень решительно настроена насчет этого, и это одна из причин, по которой я не думаю, чтобы Джейк очень расстроился, когда до него дойдет новость. Все было бы по-другому, если бы Эльза была так же разбита, как Вики, когда умер Сэм, но она в порядке. Она прекрасно выглядит. У нее есть опыт замужней жизни, и она уже оглядывается вокруг в поисках подходящей кандидатуры. Она так же, как и Джейк, будет только рада избавиться от меня.

Этот убедительный анализ производит на Корнелиуса большое впечатление. Он уже прикидывает, какие инструкции дать Скотту, чтобы поделикатнее обойтись с Джейком.

— Ладно, это звучит неплохо, — смягчаясь, говорит он. — Хорошо. Я уверен, что все к лучшему. Когда ты уезжаешь?

— Завтра в полдень, если вы одобрите мой отъезд.

Корнелиус одобряет. К этому времени он уже еле сдерживает волнение, и как только я поворачиваюсь, чтобы выйти из комнаты, он поднимает трубку и звонит моей маме.

29 сентября 1959 года. Я притворяюсь, что иду в офис, и прокрадываюсь обратно в дом, чтобы упаковать чемоданы. Эльза всегда договаривается со своим парикмахером на утро по вторникам и затем завтракает со своей подругой.

Когда мои чемоданы упакованы, я захожу в детскую.

Алфред пытается понять, как вставить кубики разных размеров в отверстия ярко-красной коробки. Няня находится рядом в его спальне и убирает чистую одежду.

В течение некоторого времени я наблюдаю за Алфредом.

У Джона Донна есть одна строка, которая начинается так: «...Простишь ли ты меня?» И я пытаюсь вспомнить продолжение, но не могу. Простишь ли ты меня, Алфред? Нет, вероятно, нет. «Проклятый ублюдок», — скажешь ты, когда вырастешь. Ты отвернешься от меня, и я не смогу объяснить тебе, что я не способен от тебя отвернуться. Возможно, ты подумаешь, что я отвернулся от тебя, но я буду всегда с тобой лицом к лицу, поскольку я всегда буду мысленно наблюдать за тобой, наблюдать, как ты подбираешь эти маленькие кубики и вставляешь их в подходящие ячейки этой ярко окрашенной коробки.

— Умный мальчик, — громко говорю я.

Алфред поднимает глаза.

— Папа! — говорит он и швыряет в меня кубик. Я подбираю кубик и показываю ему, в какое отверстие его нужно вставить.

Он роняет кубик и с сияющей улыбкой смотрит на меня.

Мы с Алфредом пообщались в последний раз.

Я хочу взять его в Рино, хочу отвезти его к моей маме, но какой в этом смысл? Рейшманы все равно заберут его. Эльза — невинная брошенная жена, и она выиграет в суде опекунство. В любом случае я не собираюсь затевать тяжбу из-за опекунства над Алфредом. Пусть они забирают его — и не только потому, что я знаю, что у меня нет никаких шансов выиграть судебный процесс. Пусть они его забирают, потому что я хорошо помню, что значит для ребенка, когда он находится в ловушке между двумя родителями, борющимися за опекунство, но, если я постараюсь, у моего сына не будет такого рода воспоминаний.

Я, вероятно, со временем получу к нему доступ. Эльза сбросит сорок фунтов и, когда она снова выйдет замуж, станет великодушнее, точно же как мой отец, который в конце концов смягчился, после того как снова женился.

Я увижусь с Алфредом потом. Это конец чего-то, но не конец света.

Хотя, похоже, именно так. В самом деле мне кажется, что это конец света. Хуже.

Я беру Алфреда на руки и крепко обнимаю его. Затем я вновь опускаю его, выбегаю из детской, хватаю фотографию шестимесячного Алфреда, которая стоит в гостиной, засовываю ее в один из моих чемоданов и выхожу на улицу. Я окликаю желтую машину, но это не такси.

Я не разглядел.

Глупо. Я ненавижу нелепые поступки. Слезы — это глупо, они позволены только женщинам и представителям любых других рас, кроме англосаксов.

Может быть, в конце концов, я не такой уж англосакс.

Мы едем в Рино и в течение шести недель оказываемся в гуще массовой культуры. Когда я становлюсь резидентом, я подаю заявление о разводе и всем предлагаю взятки, чтобы максимально ускорить процедуру. Эльза подписывает соответствующие бумаги, на следующий день после развода мы с Вики женимся в зале бракосочетаний, украшенном искусственными цветами.

В тот полдень мы едем в Лос-Анджелес, а через день на неделю летим на Гаваи.

Я предвкушаю медовый месяц, но теперь занятия сексом причиняют Вики боль, так что я просто гуляю один вдоль изумительных романтичных пляжей, слушаю шум океана и стараюсь не очень много думать об Алфреде. Мы с Вики мало разговариваем, но она все равно на нервах. В конце концов мы решаем, что сейчас неподходящее время для медового месяца, так что летим домой в Нью-Йорк, и Вики спешит на Пятую авеню, чтобы увидеть детей.

Я наблюдаю за радостным семейным сборищем и думаю об Алфреде. Затем я здороваюсь с Постумусом, которому теперь уже больше года, у него рыжеватые каштановые волосы, голубые глаза и дерзкий взгляд. Он жизнерадостно улыбается мне, и я тоже улыбаюсь ему в ответ, пытаясь сделать вид, что он мой сын, что на самом деле не так; он сын Сэма Келлера и брат этих двух ужасных мальчишек, Эрика и Пола. Мысль о том, что я отчим Эрика и Пола, нисколько не захватывает. Вскоре мы будем подыскивать себе достаточно большой дом, чтобы там разместить нашу семью и всех слуг, которые нужны для ведения хозяйства, но я хотел бы оставить старших детей Вики маме и Корнелиусу и взять только Постумуса. Я думаю, что Вики тоже предпочла бы это, но она никогда не сделает этого — и не только потому, что она любит своих детей. Она никогда не оставит их, потому что знает, что потом она никогда не сможет справиться с чувством вины перед ними.

Мы с Вики не намерены заводить кучу детей. Некоторые хотят иметь много детей, а некоторые нет. Мы с Эльзой смогли бы легко управляться с шестью детьми; Эльза знает, что не может больше иметь детей и поэтому распускает нюни, а если у нее была бы большая семья, то она быстро взяла бы себя в руки и в совершенстве играла бы роль почтенной матроны.

Но Вики не способна быть матроной. Ее дети для нее загадка. Она очень их любит, что конечно хорошо, но, кроме этого, она, по-видимому, понятия не имеет, как должна вести себя мать. Если случаются какие-нибудь скандалы, то она прячется за няней; она не только не может выносить ссоры, присущие любой большой семье, но и не может принять тот факт, что если человек на самом деле любит своих детей, то он время от времени должен быть с ними строгим, чтобы дать им понять, что им не удастся промчаться галопом через всю жизнь, топча всех ногами и получать при этом все, что они хотят. Возможно, ее отчаянное стремление постоянно демонстрировать свою любовь щедрыми поцелуями и сбивающей с толку вседозволенностью исходит из подсознательного понимания того, что она на самом деле не любит их так, как должна была бы. Но она любой ценой постарается скрыть это от них, от всего света и от себя в том числе, так что она всячески старается соответствовать созданному ею образу хорошей матери, а в результате эти маленькие испорченные паразиты сели ей на шею. Это, в свою очередь, подрывает ее уверенность в себе, и чем меньше у нее уверенности в себе, тем больше она жаждет их любви и тем больше портит их в тщетной надежде, что это поможет им стать нежными любящими детьми. Лишь один маленький луч надежды я вижу на горизонте, но он так слаб, что, возможно, это мираж, возникший из-за моего пылкого желания с оптимизмом смотреть в будущее. Возможно, — только это маловероятно, — что, в отличие от многих родителей, — Вики сможет лучше управлять своими детьми, когда они станут подростками. Я думаю, что потенциально она способна объективно проанализировать свою юность и сделать честные выводы. Как бы то ни было, сейчас у нее пятеро детей, самому старшему из них меньше десяти, и она совершенно не способна к их воспитанию.

С пониманием и поддержкой мужа Вики, возможно, смогла бы справиться с одним ребенком. Двое внесли бы напряжение в супружеские отношения, но если к пониманию и поддержке мужа добавить еще везение, то она вероятно, с этим смогла бы справиться. Но пятеро детей — это бедствие, а шестеро это уже трагедия. Я не знаю, как мы собираемся выдержать это, но все, что мы можем сделать, это попытаться.

Мы с Вики, вероятно, смогли бы справиться с Постумусом и еще с новым ребенком. Мы, несомненно, смогли бы справиться только с новым ребенком. Но дело в том, что мы не должны были заводить ребенка. Думаю, что я всегда понимал это, и именно поэтому наша любовная связь казалась мне хорошей идеей. Мама с Корнелиусом, возможно, становятся романтичными при мысли о новом ребенке, но нас с Вики в глубине души это всегда пугало.

Но это запретные мысли. Не хотеть детей — это ненормально. Оскорбительно признавать, что некоторым не следует заводить детей, так что мы с Вики держим наши сомнения при себе и делаем вид, что мы довольная всем пара, издающая сигнал: «НОРМАЛЬНЫ; НОРМАЛЬНЫ!»

— Ты уверена, что не хочешь сделать аборт, — уже не в первый раз говорю я Вики.

— Я не смогла бы. Я считаю, что женщина всегда должна сама решать, делать ей аборт или нет, но я не думаю, что когда-нибудь смогла бы это сделать, если бы только не забеременела в результате изнасилования или если бы доктора клялись, что ребенок, который должен родиться, будет уродом. Все дело в чувстве вины, я боюсь. Меня пугает, что у меня будет депрессия.

Она права. Она слишком долго несла непосильную ношу вины.

— Себастьян, ты хочешь чтобы я сделала аборт?

— Нет, я хочу то, что для тебя будет наилучшим, и, насколько я могу судить, ты приняла единственно возможное в этих обстоятельствах решение. Но мне надо было еще раз убедиться, что ты не хочешь, пока еще есть возможность изменить свое решение.

— Я не смогла бы... не смогла бы...

— Тогда не надо. Ты права. Я очень рад. Мы справимся.

— Я полюблю его, когда он родится, — говорит Вики, стараясь заглушить наше общее отчаяние.

— Я тоже.

Это правда. Мы будем любить его. Но это не меняет того обстоятельства, что его зачатие было большой ошибкой, которая может иметь роковые последствия.

Мы решаем не подыскивать себе дом, пока не родится ребенок, так что остаемся на Пятой авеню, и всякий раз, когда мы не в состоянии больше ни секунды оставаться в особняке Ван Зейла, мы уединяемся в нашей квартире.

Приятно снова приезжать сюда. Вики тоже рада, но вскоре наша идиллия нарушается: Вики уже не может заниматься со мной любовью, у нее появляется чувство неполноценности, которое сменяется чувством вины, а затем и стыда.

— Послушай, — говорю я, — все в порядке. Я справлюсь. Я не собираюсь умирать. Мне пришлось воздерживаться, когда я учился в школе, и я еще в течение некоторого времени так проживу, только и всего. Я абсолютно не давлю на тебя.

Она взволнованно смотрит на меня своими серыми глазами и говорит:

— Ты будешь мне изменять?

— Меня не интересуют другие женщины. Они для меня не существуют.

— Но как ты справишься?

Иногда она так простодушна, что я вспоминаю эту историю с колпачками. Я объясняю, как справлюсь за закрытой дверью ванной комнаты.

— Наверное, Сэм делал то же самое, только не говорил тебе, — бросаю я небрежно, чтобы показать ей, насколько неважен этот вопрос, но даже ободряя ее, я думаю, что это в точности то же самое, как Сэм, ловкий бывалый Сэм Келлер, пытался обмануться, убеждая себя в том, что ее отвращение к сексу может служить оправданием его неверности ей.

Я чувствую, что опять незаметно оказываюсь на месте Сэма Келлера, и на этот раз его шкура мне слегка не по размеру, поэтому я делаю усилие и сбрасываю ее с себя. Я не займу место Сэма Келлера, потому что люблю Вики, и что бы ни произошло, я спасу ее; я верну ее к той жизни, которую Сэм Келлер разрушил почти до основания.

Я звоню Эльзе. Это глупо, но я ничего не могу с собой поделать. Я должен знать, как Алфред. Мама говорит, что он прекрасно себя чувствует, но она пока не видела его с тех пор, как мы с Вики уехали в Рино, потому что Эми Рейшман взяла Эльзу и Алфреда в путешествие по Европе и они только что вернулись.

— Привет, — говорю я, — не вешай трубку. Как он?

— Прекрасно. — Она вешает трубку.

Я вне себя. Гнев полезен для здоровья. Я звоню снова.

— Я хочу видеть его.

— Гм! Ишь чего захотел! — это ее первая реакция, но затем она смягчается, и я встречаюсь с Алфредом. Он помнит меня. Его маленькое лицо светится. Он подбегает ко мне и начинает со мной болтать. Он пока еще говорит не слишком внятно, но я понимаю его. Я остаюсь на десять минут и наблюдаю, как он играет. Эльза не показывается. Когда я пришел, меня встретила няня и проводила к Алфреду.

После свидания с Алфредом, я чувствую себя намного лучше.

Приходит и уходит Рождество. Начинается новое десятилетие. Мы с Вики больше не пытаемся заниматься сексом, но у нашего брака есть одна хорошая сторона, — это то, что мы теперь можем спокойно выходить из дома, не опасаясь детективов Эльзы. Мы ходим в театр, на выставки, на концерты — даже на самый последний выпуск фильма Пресли «Креольский король», который не сходит с экранов, давая пищу всем поклонникам Элвиса, которые страстно желают увидеть своего кумира на экране в новом приключенческом фильме. Мы много смеемся, много, интересно беседуем, много веселимся. Это почти компенсирует нам отсутствие секса, но с сексом все должно быть в порядке после рождения ребенка. Я должен потерпеть и вести сексуальную жизнь школьника до марта — нет, апреля или начала мая. Ребенок должен родиться в марте, но после родов Вики нужно время, чтобы поправиться.

О Боже, как это долго!

21 марта 1960 года. У Вики родился мальчик. Я счастлив, но мама с Корнелиусом счастливы еще больше. Я надеюсь, что они не выведут Вики из душевного равновесия: ведь она выглядит бледной и уставшей.

— Со мной все в порядке, — говорит она, когда мы видимся, но это не так. Что-то происходит в ее голове. Она все думает, думает, думает. Она где-то очень далеко.

Я научил ее думать. Я научил ее, как рассматривать проблемы в разных аспектах. Я заставил ее поверить в то, что она личность и имеет собственное мнение. Не будет ли величайшей иронией...

Но нет. Я не могу позволить себе даже думать об этом. Я не буду.

Возвращайся, Вики. Пожалуйста, возвращайся. Я люблю тебя и искренне верю, что мы сможем это сделать вместе.

Может быть, когда-то Сэм Келлер тоже говорил эти слова. Я снова на его месте, но на этот раз его шкура крепко прилипла к моим плечам, и я не могу ее сбросить. Действительно ли я поступил не многим лучше Сэма Келлера? Наверное, нет.

Но я, несомненно, должен был бы поступить лучше! Потому что я люблю Вики, я вижу ее с такой ясностью, что не только могу понять, что она страдает, но и без колебания определить причины ее страдания. Я понимаю ее. Я точно знаю, через что она прошла, и я помог ей пережить все это. Что бы еще я мог сделать?

Тем не менее что-то не так. Может быть, в конце концов, это не Эльза, а я похож на слабоумного ученого, который не может написать свое имя, хотя и вычисляет логарифмы в уме. Я, может быть, знаю Вики, но я не знаю женщин вообще — и то, как я недооценил Эльзу, доказывает это. В некоторых благоприятных обстоятельствах я проявляю удивительный талант как непрофессиональный аналитик, но что действительно происходит в глубине моего сознания, что лежит в основе моей сумасшедшей любви, сочувствия и участия?

Может быть, я хочу вылечить Вики не столько ради нее самой, но и ради себя. Может быть, подобно Сэму, я пытаюсь сделать ее такой, какой хотел бы ее видеть — умной собеседницей, замечательным партнером в постели, возлюбленной, которая давала бы мне возможность в полной мере наслаждаться жизнью. Ну, а что хочет Вики? Я думаю, что она получила бы удовольствие от той роли, которую я ей предназначаю. Я думаю, что наша любовная связь прекрасно могла бы существовать. Но не в этом дело. Дело, во-первых, в том, что Вики все еще не сама распоряжается своей жизнью, и, во-вторых, что сама наша любовная связь больше не существует. Она больше не моя любовница. Она моя жена, и я не думаю, что она больше подходит для роли жены, чем Сэм Келлер подходит для роли мужа.

Неужели я серьезно полагаю, что Вики будет более счастлива, управляя большей семьей и кучей детей, чем тогда, когда она это делала, будучи женой Сэма? Нет. Я так не считаю. И серьезно ли я считаю, что после выполнения этих геракловых домашних обязанностей у нее останется больше сил для меня, чем у нее оставалось для Сэма? Нет. Я так не считаю. И дело уже не во мне — забудем на минутку обо мне. Дело в том, что у Вики никогда не останется достаточно сил для того, чтобы жить своей собственной жизнью благодаря тому уделу, который я ей уготовил. Она просто снова увязнет в той жизни, которая ее в глубине души не интересует, и у нее больше не будет возможности узнать, какой образ жизни больше подошел бы ей. Другими словами, несмотря на все то, что я сделал, она снова возвратится к своему исходному положению.

Если бы мы только смогли сохранить нашу любовную связь! И теперь более четко, чем когда-либо, понимаю, что нам следовало оставаться любовниками, а не становиться супружеской парой, как это полагается в нашем искусственном обществе, и вот теперь мы супружеская пара с новорожденным ребенком и еще с пятью детьми, ожидающими своего часа, и это плохо для нас обоих, и мы оба втайне знаем об этом.

Я так страдаю, что не могу далее анализировать нашу ситуацию, не могу найти решение этой проблемы, если вообще существует решение, в чем я сомневаюсь. Я знаю только одно — беда увеличивается так же, как и боль, и наши отношения разрушаются.

Ребенок заболевает. Мы решили назвать его Эдвард Джон. Он весит восемь фунтов и две унции, его тело красно-желтого цвета и у него нет волос. Мне он очень, очень нравится, и, когда он болеет, я очень, очень огорчен. Он в инкубаторе борется за свою жизнь.

Доктора говорят, что у него водянка мозга.

Дети с такой болезнью не выживают.

Эдвард Джон умирает, прожив на свете всего шесть дней.

Я слишком много пью, я попросил маму, чтобы она на некоторое время увезла детей, и они с Корнелиусом, собрав все свое мужество, с детьми уезжают в Аризону. Недавно Корнелиус купил там дом — воздух Аризоны полезен для его астмы, кроме того, он все еще поговаривает о возможном уходе от дел.

Я сижу в одиночестве на Пятой авеню и пью. Мне предстоит организовать очень, очень маленькие похороны, очень, очень маленького гроба. Я единственный плакальщик на заупокойной службе, и она длится всего несколько минут. Затем я снова выпиваю и иду в больницу, чтобы навестить Вики.

Трудно говорить, но я все-таки стараюсь.

— Это был ад, а? — говорю я. — Как ты думаешь, какой самый лучший выход из этого? Я могу увезти тебя куда угодно, или мы можем остаться на нашей квартире, если ты не хочешь никуда ехать.

Она пристально смотрит на простыню. В конце концов ей удается выговорить.

— Я хочу остаться одна, Себастьян.

Этого я и боялся.

— Чтобы подумать?

— Да. Чтобы подумать.

— Хорошо. — Шкура Сэма Келлера очень плотно прилипла к моим плечам. У меня все болит. Я не знаю, как буду жить с этой болью.

Я отвожу ее на нашу квартиру.

— Позвони, когда почувствуешь, что ты готова к тому, чтобы увидеться со мной, — говорю я, целуя ее в щеку.

Она кивает. Я уезжаю.

Я возвращаюсь в особняк Ван Зейлов, и меня мучает вопрос, как долго я должен ждать.

Она звонит. Две недели она была одна. Корнелиус в бешенстве постоянно звонит из Аризоны, чтобы сказать, что она психически выбита из колеи потерей ребенка и может покончить с собой. Так как я не в состоянии вести с ним разумную беседу, я прошу маму объяснить ему, что Вики просто хочет быть одна, и у Корнелиуса нет никакого права вмешиваться. К большой чести мамы надо сказать, что она, кажется, понимает, и обещает мне удержать Корнелиуса от приезда на помощь Вики.

Я уже собираюсь бросить банк, когда звонит Вики.

— Себастьян, ты можешь встретиться со мной в «Плазе»?

Когда я приезжаю, она уже ждет меня в вестибюле. На ней светло-коричневый жакет, и она даже не завила себе волосы, так что они лежат волнами. Это делает ее более молодой, и неожиданно я вспоминаю, как она выглядела очень давно, до того как невольно сыграла роль Джульетты в Бар-Харборе.

Мы заказываем выпивку в дубовом зале.

— Как ты себя чувствуешь? — говорю я ей.

— Лучше. Теперь я могу спокойно оглядеться.

Мы сидим в углу, и я слишком быстро пью виски, в то время как она лишь пригубила, но не притронулась к «Тому Коллинзу». У нее ровный голос и сухие глаза, но она все время ерзает. Она не может смотреть на меня.

— Как ужасно то, что произошло с ребенком, а? — наконец говорит она. — Это кажется таким бессмысленным — произвести на свет ребенка, чтобы он прожил только шесть дней. Эта бессмысленность огорчает меня. Я думала, что должен быть смысл. Я просто не могла поверить, что мы прошли через все это из-за ничего.

— Да. Все было бесполезно. Это бесит меня. — Я выпиваю почти все мое виски и заказываю себе еще. — Но теперь это не имеет значения, главное, чтобы мы снова были вместе.

Я не хотел этого говорить, но это слетело с моих уст, и теперь я молчал, не смея поднять на нее глаза.

Я слышу ее голос.

— Себастьян, я действительно очень люблю тебя и никогда не забуду, что ты был рядом со мной, когда я была в отчаянии, но...

— Не говори этого, не надо! Пожалуйста!

— Я должна, — говорит она, — я должна смотреть правде в глаза. Это вопрос выживания.

Я смотрю на нее и впервые в моей жизни вижу в ее глазах Корнелиуса. Раньше она никогда не напоминала мне его. Было физическое сходство, но ничего в ее характере или личности никогда не походило на Корнелиуса, и вдруг я вижу новую Вики — нет, не новую Вики, а настоящую Вики, человека, которого никто, и в том числе и я, не пытался по-настоящему понять.

— Я могла бы продолжать обманывать тебя, — говорит она, — я могла бы говорить, что Эдвард Джон родился и умер для того, чтобы соединить нас в священном браке для счастливой жизни. Я действительно так думала в течение какого-то времени, потому что иначе его жизнь и смерть казались бы слишком бессмысленными. Но постепенно я стала понимать, что этот смысл заключается в том, чтобы не поощрять меня продолжать жить во лжи, повернуть меня лицом к правде, а правда, конечно...

— Я знаю, нам не следовало заводить ребенка, но...

— Да, по-видимому, ты прав, но это не главное. Главное то, что я не должна была выходить за тебя замуж. Это правда, что у меня с тобой были намного более приятные отношения, чем с Сэмом, но это, тем не менее, не остановило нас от того, чтобы закончить все так же, как у меня было с Сэмом, а? Ты такой милый, добрый, понимающий, что я позволяю тебе заниматься со мной любовью, но не потому, что я этого хочу, а потому, что я чувствую, что должна делать это, — ты разве не видишь, что повторяется знакомая схема? Тебе, вероятно, было лучше с Эльзой, чем со мной.

— Нет, Вики. Самое прекрасное время в моей жизни связано с тобой. — Мне приносят новую порцию виски. Я делаю большой глоток, но виски с трудом проходит в горло. — Вики, я думаю, что мы можем это поправить. Я уверен, что сможем решить наши проблемы. Нас так многое связывает!

— Да, — говорит она, — очень многое, но секс у нас не ладится. Есть две причины этого, а не одна. Если бы была только одна, то, может быть, мы смогли бы это решить, но...

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду, — говорю я. Но на самом деле, я понимаю.

— Ну, первая очевидная причина — это физическая — мы просто не очень-то подходим друг другу. Ты, должно быть, знаешь это — не может быть, чтобы ты этого не знал. В физическом отношении мы не подходим друг другу.

— Это только ты так думаешь, Вики.

— Но...

— Это один из тех старых мифов о сексе, в который все верят, но который не основан ни на каких медицинских фактах.

Она пожимает плечами.

— Если ты хочешь продолжать в этом духе, то я не смогу тебя остановить.

Я делаю еще один глоток виски. Она даже не притронулась к своей выпивке. Это напоминает мне Корнелиуса, вертящего в руках крошечный стакан хереса, когда он ведет беседу, требующую от него всего его умения и сосредоточенности. «Если ты хочешь продолжать в этом духе, то я не смогу остановить тебя». Я слышу прагматизм, который сквозит в этих безжалостных словах, и снова мелькает незнакомец, который так интригующе знаком мне, незнакомец с ее собственными взглядами.

— Вики...

— Ладно, ты не согласен со мной. Тогда позволь мне назвать еще одну причину, почему у нас не клеится с сексом. Дело в том, что когда я ложилась с тобой в постель, я тебе говорила: «Помоги мне, позаботься обо мне, я не могу самостоятельно справиться со своей жизнью». Я говорила это тебе, когда забеременела и была в панике, хотя и произнесла другие слова: «Я хочу выйти за тебя замуж». Себастьян, я должна научиться управлять своей жизнью сама. Разве ты не видишь, что, если я постоянно буду искать человека, который заботился бы обо мне, я никогда не обрету настоящего счастья. На самом деле, я торгую своим телом в обмен на отцовскую заботу. Я все время занимаюсь проституцией — не удивительно, что у меня так часто возникает отвращение к сексу! Это чудо, что я вообще в состоянии с кем-либо ложиться в постель. Лак что я должна покончить с этим, Себастьян. Я должна выбраться из этого состояния и освободить себя.

Я не отвечаю, не могу отвечать. Вероятно, она права, я знаю, что она права, но что из этого? Как я могу жить в таком мире, где Вики никогда больше не захочет снова заняться со мной любовью?

— Я ведь не всегда причинял тебе боль, Вики?

— Обычно причинял.

— Никакого удовольствия? Совсем никакого?

— Никакого.

Какой жестокой может быть правда. Не удивительно, что мы тратим так много времени, говоря ложь друг другу и обманывая себя. Опасно прямо смотреть на солнце без солнечных очков. Солнце может ослепить.

— Себастьян...

— Нет, не говори больше ни слова. Это бессмысленно.

Что еще тут можно сказать? Я люблю ее. Я всегда буду любить ее, и, может быть, в один прекрасный день она вернется ко мне. И если я действительно люблю ее, то должен дать ей сейчас уйти.

Я вынимаю из кармана пятидолларовую банкноту и оставляю ее на столе для официанта.

Вдруг она начинает плакать, и это вновь прежняя Вики, потерянная, зашедшая в тупик, несчастная, которая обращается к сильному мужчине за помощью — она привыкла к этому за многие годы. Эту привычку ей привил Корнелиус, и теперь я знаю, что должен сделать все, что в моих силах, чтобы отучить ее от этого.

— Прости меня, Себастьян. Мне очень неприятно причинять тебе боль — я действительно очень люблю тебя — о, Себастьян, я не хотела этого говорить, давай поедем на нашу квартиру, давай снова попытаемся...

— Тогда получается, что Эдвард Джон жил и умер зря. — Теперь моя очередь сказать жестокую правду. — Конечно, ты любишь меня, Вики, как сестра любит брата. Давай оставим все как есть.

Я встаю. Я не прикасаюсь к ней. Я не целую ее на прощанье. Но я спокойным твердым голосом говорю:

— Я желаю тебе счастья, Вики. И помни — где бы ты ни была и что бы ты ни делала, я всегда поддержу тебя.

Она не в состоянии говорить, только закрыла лицо руками.

Я ухожу.

* * *

Я ничего не вижу от боли. Я иду, не зная куда. Один раз я захожу в какой-то бар, но не могу пить. Я хочу с кем-то заговорить, но у меня нет слов.

Не вернуться ли мне к Эльзе? Нет, никогда она не примет меня обратно. Я готов пренебречь своей гордостью ради того, чтобы быть снова с Алфредом, но Эльза с ног до головы принадлежит Рейшманам и никогда не простит мне того, что я бросил ее.

Интересно, как я смогу в будущем общаться с женщинами. Я думаю, что в конечном счете снова смогу с кем-то жить, несмотря на то, что сейчас это кажется невероятным. У меня нет никакого желания. Ниже пояса я мертв.

Я иду, иду и понимаю, что уже довольно поздно, так как на улице мало людей. Я должен пойти домой, но где мой дом? Есть дом Эльзы, дом Вики, дом мамы, но ни в одном из них я теперь не чувствую себя дома. Мне нужен мой собственный дом. Квартира типа мастерской. Я хочу жить в одной комнате как монах. Интересно, кто теперь живет в мансарде Кевина Дейли.

Я хочу поговорить с Кевином Дейли. Я хочу поговорить с человеком, который понимает, что, несмотря на то, что два человека могут любить друг друга, они все же могут не иметь настоящего общения. Я хочу поговорить с человеком, который знает, что любовь не обязательно побеждает все.

Но Кевин — такой знаменитый, такой популярный и такой занятый человек. Лучше не беспокоить его.

Где, черт возьми, я нахожусь? Я останавливаюсь, чтобы оглядеться вокруг. Кажется, я на Восьмой авеню западнее Пятой авеню. Недалеко от дома Кевина.

Я нахожу телефонную будку и узнаю номер телефона у телефонистки. Кевин числится под псевдонимом К.Х. О'Дейли. Я помню это, потому что мы с Вики когда-то очень давно смеялись над этим.

Раздается гудок.

— Алло?

— Привет, — говорю я. Очень трудно говорить, но мне удается назвать свое имя.

— А! — говорит Кевин, как всегда весело. — Человек, который сравнил меня с Джоном Донном! Когда ты собираешься навестить меня?

Я хочу быть вежливым и дипломатичным, но у меня это не получается:

— Может быть сейчас?

— Хорошо. У тебя есть мой адрес, не так ли?

— Да. — Я говорю ему «до свидания». Затем я вешаю трубку и смотрю на свои часы. Половина первого ночи.

Кевин в синей пижаме, а поверх нее на нем белый халат. Он открывает дверь и говорит, что приготовит кофе. Не возражаю ли я, чтобы посидеть на кухне?

Я пытаюсь извиняться, но он отмахивается, и ему удается сделать так, чтобы я чувствовал себя как дома. Его кухня теплая и непретенциозная. Я говорю ему это, и он доволен.

Мы сидим и пьем кофе. Я не знаю, что сказать, — я даже не знаю, хочу ли я что-либо говорить, но мне нравится сидеть в хорошо освещенной комнате с человеком, который дружески расположен ко мне. Это лучше, чем сидеть одному в темноте.

— Ну, как ты поживаешь, Кевин? — говорю я, чувствуя, что должен сделать некоторое усилие, чтобы что-то сказать, после того как он был так добр ко мне.

— Ужасно, — говорит Кевин, — моя личная жизнь похожа на Хиросиму после бомбежки. — А как ты?

Вероятно, он лжет, но это не важно, так как весь смысл сказанного им не имеет ничего общего с поверхностным значением этого экстравагантного заявления. Он понял, что я разбит. Он соглашается с тем, какой ужасной может быть жизнь. Он говорит, что если я хочу поговорить, то он готов меня выслушать.

Я говорю, но не слишком много, потому что боюсь вести себя не так, как подобает англосаксу.

— Боже мой, этот кофе ужасен! — говорит Кевин, — хочешь выпить?

Он выписывает рецепт, чтобы поддержать меня.

— Хорошо.

— Тебе все равно, что пить?

— Да.

Кевин достает бутылку с птицей на этикетке, и скоро беседа дается мне более легко. Я не могу рассказать ему всего, но это не важно, потому что Кевин, как никто другой на свете, подбирает мои разрозненные фразы и читает между строк.

Мы наливаем еще по стакану.

— Я все время задаю себе вопрос, что произойдет с ней, — наконец, говорю я. — Сможет ли она на самом деле оставаться одна? И если сможет, то понравится ли ей больше ее новая жизнь, чем та старая, которую она отвергла? Что, в конце концов, означает независимость для женщины? Не содержится ли в том противоречия? Как может женщина примирить понятие независимости с тем биологическим фактом, что в большинстве случаев в отношениях мужчины и женщины они оба чувствуют себя лучше, когда мужчина — доминирующий партнер?

— Но биологический ли это факт? — говорит Кевин. — Или это просто социально обусловлено? Я помню, как однажды обсуждал этот вопрос со своей сестрой Анной, и она сказала... Кто-нибудь когда-либо рассказывал тебе о моей сестре Анне?

— Нет.

— Я теперь не часто говорю о ней. И вот Анна назвала эту проблему классической женской дилеммой, и это было много лет тому назад, после того как умер ее муж, — или после того как она ушла от него? Эти два события произошли почти одновременно, и мы сидели именно за этим столом и вместе обсуждали эту проблему. Я придерживался оптимистической точки зрения: я думал, что если только женщина наберется достаточно мужества, чтобы быть самой собой, то у нее будет намного больше шансов найти такого мужчину, который принял бы ее как независимую личность, даже если она не живет согласно представлениям нашего общества об идеальной женщине. Но моя сестра Анна сказала, что я заблуждаюсь. Она сказала, что это романтический идеализм чистой воды.

— Похоже, твоя сестра Анна — мрачный циник.

— Моя сестра Анна — прекрасная, умная, талантливая женщина. Она сказала, что любая женщина, которая хочет быть независимой, автоматически отгораживает себя от мужчин в нашем обществе, в котором они и доминируют. И общество наше не изменится до тех пор, пока не изменится в нем отношение мужчин к женщинам. Но Анна не надеется на перемены в обществе, так как оно занято войнами и интересуется только материальными вещами. Она сказала, чтобы я молился за лучший мир.

— И ты начал молиться?

— Нет. Я решил предоставить это ей. Она теперь монахиня, но будь я проклят, если знаю, отчего она ею стала, — оттого что хотела молиться за лучший мир или оттого, что решила, что на свете для нее нет достаточно хорошего мужчины. Каждое Рождество я еду навещать ее в Массачусетс, и каждое Рождество я выхожу из себя от ярости. Она говорит, что я ревную ее к Богу. Может быть, она права. Боже мой! Еще стаканчик?

— Да. Кевин, эта твоя сестра...

— О, да, это просто одна из обычных родственниц, ничего необычного, ничего сенсационного, но я был так рад, когда она разошлась с мужем, — это было после войны, и я купил этот дом, и она собиралась переехать сюда и жить вместе со мной — я обустроил эту мансарду, — она рисовала, Боже мой, мне нравились ее рисунки, я хотел, чтобы Нейл купил один из них. Но ты же знаешь Нейла, он, вероятно, подумал, что это плохое вложение денег...

— Да, наверное.

— Затем Анна пошла в монастырь, так что я остался с мансардой, полностью переделанной под мастерскую художника. Мастерская есть, а художника, который мог бы там поселиться, нет. И вот тогда я начал сдавать ее своим знаменитым домоправительницам. Разумеется, мне не нужна была домоправительница, но никто, по-моему, не посчитал мое поведение странным. Это только доказывает, что, когда человек действует с достаточной уверенностью, люди принимают его поступки, не подвергая их сомнению. Невероятно, неужели никто не посчитал странным, что я держал домоправительницу. Видимо, никто... я не знаю, зачем рассказываю тебе обо всем этом. Обычно я держу язык за зубами, когда дело касается моего эксцентричного поведения.

— Я не считаю это странным. Тебе удалось найти кого-нибудь равного Анне?

— Нет, разумеется, нет. И даже если бы я нашел, я был бы неспособен относиться к ней как-то особенно, самое большее — обращаться с ней как с сестрой. Боже, разве жизнь не ад? Еще льда?

— Спасибо. Послушай, Кевин, кстати о твоих домоправительницах, в настоящий момент кто-нибудь живет на твоей мансарде?

— Нет, на самом деле, у меня совсем недавно произошел скандал. Моя последняя домоправительница влюбилась в меня. Я не могу тебе описать, какой это был ужас. В то же самое время у меня жил один человек — это, конечно, отклонение от установленного распорядка, потому что я не выношу, если кто-нибудь путается у меня под ногами, когда я пишу. И в какой-то момент я опрометчиво стал спать с обоими — но, разумеется, не одновременно, я слишком стар для оргий, — но затем, черт их побрал, они встретились и обменялись мнениями, и все полетело к черту. Идиотизм ситуации заключается в том, что Бетти — моя домоправительница — мне так нравилась, и так было с ней приятно, что она жила у меня, — или, ты понимаешь, я не имею в виду постель, потому что другой мой гость... ты сам понимаешь, к чему все это привело. Дело в том, что я не способен поддерживать близкие отношения с обоими полами. Это дефект моей коммуникационной системы. Я общаюсь посредством творчества, а не секса. Мой так называемый талант — просто удачный способ компенсировать мою неполноценность.

— Боже мой, Кевин, если бы все неполноценные люди писали такие пьесы, как ты, я бы на коленях молился, чтобы на свете было как можно больше неполноценных людей.

— Какая бесстыдная лесть! Мне нравится это. Еще стаканчик?

Я смеюсь, и он смеется вместе со мной. Неужели я действительно могу смеяться? Да. Могу. Я не должен думать о Вики, иначе я снова начну чувствовать боль. О, Боже!

— А теперь скажи мне, почему ты интересуешься, свободна ли моя мансарда, — говорит Кевин, снова наполняя наши стаканы.

— Меня интересует, не могу ли я на время снять твою мансарду. Мне некуда идти. Обещаю, что она мне нужна для себя и что я не буду надоедлив.

— Никаких проблем, но если ты будешь надоедлив, я выгоню тебя. Да, конечно, ты можешь жить на мансарде. Оставайся там сколько тебе хочется. Я думаю, что я больше не буду нанимать домоправительниц.

— Сколько я должен тебе платить?

— Не будь смешным. Будешь покупать мне время от времени бутылку виски, компенсируя мне то, что выпивает твой отчим.

— Как часто к тебе приходит Корнелиус?

— Примерно раз в неделю. После того как умер Сэм, мы с Нейлом решили, что приятно время от времени беседовать со старым другом, которого знаешь больше тридцати лет. Ты же знаешь, что люди становятся ужасно сентиментальными, когда им переваливает за пятьдесят.

— Боже мой, могу себе представить, что подумает Корнелиус, когда узнает, что я переехал к тебе!

— Конечно, самое худшее, — говорит Кевин с каменным лицом.

Мы снова смеемся, и я вновь удивлен, что могу смеяться. Я очень благодарен Кевину, но не знаю, как выразить свою благодарность, кроме как не злоупотреблять его гостеприимством. Я встаю, чтобы уйти.

— Куда ты? — удивленно спрашивает Кевин. — Ты же сказал, что тебе некуда идти.

— Ну, есть Пятая авеню...

— Забудь об этом. В настоящий момент на мансарде беспорядок, но у меня есть две гостевые комнаты. Можно воспользоваться любой из них.

Я захожу в одну из этих комнат. Я сижу в одиночестве и думаю о том, что общение подобно любви. Не важно, где, как и с кем ты общаешься, главное чтобы ты это делал, потому что иначе ты умрешь.

Я собираюсь жить.

Я лежу на кровати и думаю, что не засну.

Но я засыпаю.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. СКОТТ. 1960 — 1963

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Зазвонил телефон.

— Скотт? Это Корнелиус. Себастьян заявил, что хочет работать в Лондоне, — он считает, что ему лучше на время уехать. Я тоже так думаю, я не желаю, чтобы он вертелся здесь и раздражал Вики, но, сам понимаешь, Алисия в истерике при мысли о том, что Себастьян будет так далеко от нее. Она наговорила столько гадостей о Вики... В доме сейчас очень напряженная обстановка, скажу я тебе, и у меня такое чувство, будто я схожу с ума. Если бы мы с Алисией знали, из-за чего распался их брак, но никто ничего не объясняет, никто ничего нам не рассказывает, остается только гадать, как в телевикторине... Не думаешь ли ты, что здесь все дело в сексе? Господи, этот нескладный Себастьян! Сначала он уходит от Эльзы, теперь он бросает Вики — мне кажется, этот человек сексуально неустойчив. Я с тобой раньше никогда об этом не говорил. Скотт, но много лет тому назад было несколько эпизодов, один в Бар-Харборе, а другой здесь, в Нью-Йорке, — что ты сказал? Да, да, я знаю, что это Вики от него ушла, похоже, что в данном случае Себастьян не является виновной стороной, но что еще остается делать моей маленькой девочке, если она оказалась замужем за сексуальным извращенцем? Что ты говоришь? О, забудь это, ради Христа! Что ты вообще знаешь о браке? Ты сорокалетний холостяк, который никогда не имел дела с женщинами! Черт с тобой! — закричал Корнелиус, доведя сам себя до исступления, и бросил трубку.

Через пять минут телефон снова зазвонил.

— Привет, Скотт, это снова я. Послушай, извини меня за то, что я на тебя накричал — по правде сказать, я чувствую себя совершенно несчастным. Вики уехала в ту свою квартиру на Саттон-Плейс. Алисия со мной не разговаривает, и я не могу обсуждать это с Кевином, он на стороне Себастьяна и говорит такие глупые вещи, как например: «Нейл, отвяжись, пожалуйста, и не лезь в чужие дела». Но это ведь мои дела! Ведь это мой внук умер, не так ли, и это у моей дочери разбито сердце, и это моя жена... ладно, не будем говорить об Алисии. Все это я пытался сказать Кевину, но он повесил трубку, и после этого я почувствовал себя таким разбитым, таким подавленным, и я автоматически набрал твой номер... Почему бы это? Из-за шахмат? Послушай, я даже не решаюсь просить, потому что очень поздно, но... ты придешь? Это просто великолепно с твоей стороны. Скотт — большое, большое спасибо. Господи, иногда я думаю, что бы я без тебя делал?

— Это, по-моему, последний частный дом, оставшийся на Пятой Авеню? Не правда ли? — сказал шофер такси пятью минутами позже. — Ох, вот, наверно, здесь высокий налог! Как может этот парень позволить себе там жить? Я бы на его месте продал бы этот дом фирме по продаже недвижимости и зажил себе в Майами-Бич, целыми днями греясь на солнышке на пляже...

Шофер продолжал болтать, бездумно, бессвязно, не сознавая, что он сам всего лишь микроскопическая пылинка, закованная в смирительную рубашку времени. Скотт тоже жил во времени, я же был за пределами его. Скотт видел перед собой потертую обивку такси и слышал латиноамериканский акцент шофера, а я видел большие ворота особняка Ван Зейла и думал, как я это делал и раньше: «Чайлд Роланд к Темной Башне подошел...»

Скотт тоже вошел в дом, когда открылась дверь, но я был тут вместе с ним, также как и всегда, и в своей недосягаемости я отчужденно взирал на его мир.

— Скотт, я признателен тебе за то, что ты пришел...

Корнелиус, закутанный в три свитера, сидел, ссутулившись, и читал Гарольда Роббинса. Температура в комнате была, наверное, около 320.

— Что ты будешь пить, Скотт? Кока-колу? Севен-ап? Имбирный?

Корнелиус снова напомнил мне портрет Святого Иоанна работы Мазаччо на его картине «Чудо со статире». В изображении Мазаччо святой Иоанн очень красив. У него вьющиеся золотистые волосы, серые глаза и изящно очерченный нос, но, несмотря на такую ослепительную внешность, лицо остается зловещим, тяжелые веки опущены. Мазаччо уловил гуманизм, свойственный Возрождению, но безжалостно окрасил свои образы жестоким деспотизмом Медичи.

— Какой холод, не правда ли? Это заставляет меня пожалеть, что я не в Аризоне, но один Бог знает, когда я снова ее увижу. Алисия все время говорит мне, что она ненавидит Аризону и не собирается впредь проводить там больше двух недель в год, так что похоже, моя мечта уйти в отставку и поселиться на ранчо останется неосуществленной ...

Но это не важно. Если Бог не позволяет мне жить в Таксоне, Аризона, то точно так же обстоит дело и с Веллетрией, Огайо. По правде говоря, я не знаю, чем бы я там смог заняться, чтобы убить время. Я надеялся открыть музей искусств, но боюсь, что эта затея не оправдает себя. И потом, что я стал бы делать без банка? Короче, я не думаю, что у меня есть желание рано отойти от дел. Да, я согласен, когда Сэм умер, все, что я хотел, — это найти такое место, где бы я мог отказаться от всего и жить спокойной, мирной, домашней жизнью вместе с женой, где-нибудь за много миль от Нью-Йорка, но я думаю, что я находился в шоке, а мои планы были нереальны. Если однажды моя астма вынудит меня уйти от дел, то тогда что поделаешь. Но пока это не случилось... О, конечно, я знаю, что деньги и власть на самом деле не имеют никакого значения, но банковское дело — это вся моя жизнь, и кому-то все равно надо вести банковское дело в этой стране, и если Бог не предназначил мне быть банкиром, почему он сделал меня таким, как я есть? Если Бог дает нам какие-нибудь особые способности, то в наших силах использовать их наилучшим образом! Мне кажется, что мой моральный долг — продолжать работать.

— Корнелиус, я не устаю удивляться твоему уму, когда ты начинаешь в нем прокручивать философские проблемы! Давай приступим к нашим шахматам.

Прошло полчаса. Опустели две бутылки кока-колы, мягкий свет лампы освещал фигуры из слоновой кости, которые постепенно сосредоточивались ближе к центру доски.

— Ты на меня сердишься, Скотт?

— Почему я должен на тебя сердиться, Корнелиус?

— За то, что я откладываю свой уход на пенсию.

— Нет. Безусловно, ты хочешь поступить, как лучше для тебя и для банка. Я и не сомневаюсь, что ты так поступишь.

— Хорошо, я все же хочу быть честным. Я все же хочу... Скотт, я собираюсь поступить справедливо и благородно. Я хочу сделать всех счастливыми.

— Что ж, это похвальное намерение!

— Нет, серьезно, Скотт! Я не шучу. Послушай, вот как я это себе представляю: мне пятьдесят два, и пока мое здоровье сильно не ухудшится, я полагаю, что я смогу работать до шестидесяти. Затем я сокращу рабочую нагрузку, уйду из банка и только оставлю за собой работу в Художественном фонде и благотворительную деятельность — это все очень благородные вещи, понимаешь меня...

— Угу.

— ...и передам банк тебе. Когда мне будет шестьдесят, тебе будет только сорок девять. Я сделаю единственную оговорку, что впоследствии ты передашь банк моим внукам, но это совершенно естественно, не правда ли? У тебя нет своего сына, поэтому ты сделаешь их своими наследниками, как я делаю тебя моим наследником. Ты будешь управлять банком в период междуцарствия Ван Зейлов... но ведь это справедливо, не правда ли? Ты одобряешь?

— Одобряю! Твой ход, Корнелиус.

Ходом коня на доске создалась угроза ферзю. Ходом пешки угроза была отведена.

— Правда в том, — сказал Корнелиус, — что, хотя я хотел уйти сразу после смерти Сэма, тогда это не было возможно. Ты понял это? Мне надо было найти подходящего человека, чтобы тот сохранил банк для моих внуков, но когда Сэм умер, образовался вакуум — ведь он был претендентом на это место. И даже когда ты оказался на вершине пирамиды в результате последовавших за этим передвижений среди моих партнеров, у меня были связаны руки, потому что я не видел способа обойти Себастьяна, не нарушив моего нового семейного мира с Алисией. Не было бы проблем, если бы он оказался дураком, но, конечно, мы оба это знаем, он не дурак. Он очень знающий и способный. До настоящего времени я не мог найти предлог, чтобы оставить его без повышения, но теперь... — Корнелиус сделал незначительный ход ладьей, — теперь будет легче.

— Я понимаю.

— Я оставлю Себастьяна в Европе, назначу ему большой счет в банке на расходы и большую свободу действий, и Алисия даже не сможет понять, что его обманули. В конце концов я даже создам иллюзию, что его продвигают, но это со временем, Скотт, и вот почему мне так нужны эти несколько лет. Мне нужно суметь крепко связать Себастьяна, прежде чем я смогу передать управление тебе. Ты будешь терпелив, не правда ли? Это в твоих интересах, так же как и в моих.

— Конечно.

— Тебе придется ловко вести себя с Себастьяном, Скотт. Я заметил, как ты стараешься всегда быть с ним в хороших отношениях. Твой ход.

— Тебя это может удивить, Корнелиус, но мне на самом деле нравится Себастьян.

Корнелиус добродушно рассмеялся после моих слов и сказал с любовью:

— Господи, Скотт, ты ловкий парень! — Я увидел, как его пальцы прижались к ладоням и он терпеливо ждал моей ошибки, чтобы одержать надо мной победу в этой партии.

Прошло еще некоторое время. Над Центральным парком занимался новый день и за плотными занавесями небо из черного стало сначала синим, затем лазоревым и, наконец, серо-голубым. Бледная тонкая кожа Корнелиуса слегка покраснела от возбуждения; его глаза зажглись сияющим светом.

— Мат! Я обыграл тебя, Скотт!

— Черт!

Раздался смех. Король упал на бок на доске.

— Момент истины! — сказал Корнелиус с торжеством.

— Да. «Чайлд Роланд к Темной Башне подошел».

— Я никогда не понимал эту вещь, — сказал Корнелиус, открывая две последние бутылки кока-колы. — Расскажи мне об этом снова. Этот рыцарь Роланд отправился на поиск, говорил ты, однако читателю поэмы неизвестно, что он искал. И это немного неприятно, что мы точно не знаем, что же он искал. Затем он подъезжает к Темной Башне и думает: «Нашел!», и он видит прежних своих товарищей, наблюдающих за ним со склона горы, но все его бывшие друзья мертвы. Это немного мрачновато, на мой взгляд. И вот он подносит свой рог к губам и дует в него, и вот и все. Но почему Браунинг заканчивает свою поэму на этом месте? Я этого совсем не понимаю.

— Поднеся рог к губам, Роланд встретил свою судьбу.

— Но какова была его судьба?

— Жизнь или смерть. Может быть, смерть. Когда Галахад завершает свои поиски, он умирает. Согласно Т. Н. Уайту, когда вы достигаете совершенства, вы умираете, потому что не к чему больше стремиться.

— Ха! Очередная метафизическая чушь! Ты одержим мыслью о смерти, Скотт — вот в чем твоя проблема!

— Но это проблема любого из нас, сознательно или подсознательно. В конечном итоге, как сказал Спенсер: «Все вещи увядают и постепенно приближаются к своему концу».

— Это ужасно печальная вещь! Я не люблю, когда ты говоришь такие вещи — мне все время кажется, что это говоришь не ты, а кто-то позаимствовал твой голос... Боже мой, послушай меня! Что за дикую вещь я сказал — ты, должно быть, меня заразил своими мрачными настроениями! Хорошо, Скотт, нам теперь лучше пойти поспать, но еще раз спасибо за то, что пришел. Я тебе за это очень признателен. Пока.

— Пока, Корнелиус, — ответил я и стал думать о том времени, когда я смог бы снова обращаться к Корнелиусу как президент заново восстановленной империи Салливена, к Корнелиусу — ушедшему на покой старшему партнеру, сидящему в кресле на колесиках, в то время как его внуки обивали бы пороги Уолл-стрит в поисках работы. Он бы сказал мне: «Доброе утро, Скотт», но мысленно он называл бы меня именем моего отца, потому что я буду не кем иным, как живым призраком моего отца, ожидавшим его, чтобы открыть дверь из освещенного зала жизни, и в своем будущем, которому не суждено сбыться, он увидит свое прошлое, переписанное мною, в котором поражение моего отца превратится в мощную победу, а его собственный триумф сгорит в пламени разрушительного огня.

Поток солнечного света врывался в окно больничной палаты и освещал постель, на которой лежала Эмили, выздоравливающая после операции желчного пузыря. Волосы Эмили были уже полностью седыми, лицо морщинистым и осунувшимся от потери веса.

— Скотт, дорогой, как мило с твоей стороны проделать весь этот путь до Веллетрии на уик-энд! Я очень это ценю! Я сожалею, что разговаривала с тобой по телефону таким расстроенным голосом, перед тем как меня взяли в больницу. У меня было предчувствие, что я пришла сюда умирать, но я ненавижу больницы и не должна думать о смерти. Расскажи мне свои новости. Могу ли я спросить, как дела в Нью-Йорке?

— Лучше. Себастьян уехал в Европу и, по-видимому, Алисия смирилась с тем, что она никак не сможет залатать его брак. Вики решила, что она должна иметь свой собственный дом, так что она ищет достаточно просторную квартиру, чтобы разместить всех своих детей и домочадцев.

— Мне хотелось чем-нибудь помочь этой девочке, но, по-видимому, теперь она для меня недоступна, так же, как и Корнелиус. Тем не менее, мысли о Корнелиусе не перестают меня тревожить. Я сделала все, что могла для него, и больше сделать ничего не могу. Но мне бы хотелось что-нибудь сделать для Вики... и для тебя тоже, Скотт — о, да! Я часто думаю, что я чего-то не сделала для тебя в прошлом.

— Не сделала? Ты? Подобной чепухи я не слышал отроду!

— Если бы только я была постарше, когда вышла замуж за Стива, достаточно взрослой, чтобы ты смог считать меня своей матерью! Но ты никогда не видел во мне матери, не правда ли? Я тогда была для тебя сказочной принцессой, всего лишь на несколько лет старше тебя, а когда Стив бросил меня, я в одну ночь превратилась в обманутую героиню. Я должна была бы сказать тебе что-нибудь тогда, должна была бы поговорить с тобой, нам нужно бы вместе сесть и честно поговорить...

— Эмили, пожалуйста! Перестань себя терзать!

— ...но я ничего не сказала. Я все предоставила Корнелиусу. Я была слаба и труслива и целиком поглощена своим несчастьем, и позволила Корнелиусу использовать тебя, чтобы заполнить пробелы в его собственной жизни...

— Ладно, зачем говорить об этом так, будто это большая трагедия? Все ведь достаточно счастливо кончилось!

— Это не кончилось. Это продолжается и заставляет тебя вести такую ненормальную жизнь. О, не думай, что я не понимаю, что происходит! Как только я прочитала письмо Тони...

— Ох, забудь про это письмо, ради Христа!

— Но это помогло мне понять, как ты должен относиться к Корнелиусу!

— Я в этом глубоко сомневаюсь, Эмили, мои чувства к Корнелиусу действительно здесь ни при чем.

— Ты должен его простить, ты должен! Иначе тебе никогда не удастся быть в мире с самим собой, никогда не сможешь вести нормальную жизнь...

— Эмили, мне очень неприятно это говорить, но ты ничего в этом не понимаешь.

Последовало молчание. Затем она молча вздрогнула и повернулась лицом к стене.

— Если ты не можешь быть со мной честным, то нет никакого смысла продолжать этот разговор.

— Но ведь это правда. Движущим мотивом моей жизни не является ненависть к твоему брату. Ситуация намного сложнее, чем может показаться.

— Я не понимаю.

Последовало новое молчание.

— Ты не можешь объяснить?

Снова молчание.

— Ох, Скотт, — сказала она в отчаянии. — Как я жалею, что ты не был тогда со мной откровенным! У тебя же никого не было, с кем бы ты смог поговорить! Мне больно думать о том, каким оторванным от мира и одиноким ты кажешься!

— Но мне нравится мое одиночество!

— Это не одиночество, — сказала она. — Это изоляция. Это существование живого мертвеца.

— Ладно, это всего лишь твое мнение, Эмили, и, конечно, ты имеешь на него право, но твое мнение не совпадает с моим. А теперь, прошу тебя, поговорим о чем-нибудь более приятном...

Через неделю Эмили умерла от легочной эмболии, и на пышные похороны в Веллетрию приехала вся семья. Корнелиус рыдал. У него не осталось в живых никого, с кем бы его связывало далекое прошлое, и поэтому вместе с Эмили он хоронил как бы частичку самого себя.

— Пепел к пеплу, — произнес священник. — Прах к праху.

Всплыла память об Эмили как о златоволосой, всеми любимой девушке, и светлая память о давно ушедших временах, когда мысли о смерти были так же далеки, как снег в середине лета, пробудилась в душе Корнелиуса, и боль смягчилась, уступив место умиротворенности.

Снова подул холодный ветер. Глаза Скотта видели солнечный свет этого холодного дня ранней весны, но в моих глазах была тьма, и большие часы пробили полдень. В жизни Скотта священник вел христианскую заупокойную службу, но хотя я слушал слова службы, они для меня ничего не значили, потому что я находился вне событий и вне времени, далеко в прошлом, на затерянном листке отцовского проекта, который он оставил мне в наследство. В моих переданных из прежних поколений воспоминаниях возникла память об ином моральном кодексе. Кровь за кровь, насилие за насилие. Христианство — это просто видимость, внешний налет, не слишком глубока и цивилизация, а под всем этим таится хаос темных сил.

Скотт стоял у края могилы, одетый в черный костюм, низко опустив голову, вместе с остальными скорбящими близкими, но я был сейчас далеко от него, от его скорби, я был погружен в другой мир, мир моего одиночества, мир моих снов.

Мне часто снилось, что я рыцарь из фильма Бергмана «Седьмая печать». Этот рыцарь играл в шахматы с закутанной в саван фигурой смерти на прекрасном морском берегу, и пока смерть еще не одержала свою неизбежную победу, рыцарь умолял дать ему еще пожить.

Я часто сознавал, что я тоже постоянно умолял смерть дать мне дополнительное время, чтобы я успел выполнить мои честолюбивые замыслы — или же, чтобы я «завершил мой поиск», как я обычно выражался в моих снах, когда я сбрасывал с себя личину рыцаря и превращался в легендарного Роланда, героя поэмы, смысл которой я постоянно пытался втолковать Корнелиусу. Иногда даже во время бодрствования я испытывал ощущение, будто я живу в мифе о средневековом рыцаре, посвятившем свою жизнь достижению великой духовной цели, и хотя мифическое переживание о самом себе и мое реальное переживание существовали раздельно, я понимал, что в моих снах они встречаются, и я думал, что, может быть, однажды они встретятся и сольются наяву. Частично моя одержимость браунинговским Роландом может быть объяснена моим растущим убеждением, что однажды я встречу свой вариант Темной Башни, и, подобно Роланду, должен буду поднести рог к своим губам, буду вынужден совершить некий решительный жест, позволяющий мне предстать лицом к лицу с моей судьбой и завершить мои поиски.

Но это были мои фантазии, и это был мир моего одиночества, мир моих снов, и он был далек от мира Скотта Салливена, прозаического педантичного банкира, который аккуратно помнил дни рождения своих сестер, терпеливо выслушивал жалобы Корнелиуса о неблагополучной личной жизни Вики, и неукоснительно посещал все семейные сборища, происходившие по случаю общенациональных праздников.

— Привет, Скотт, это Алисия. Ты приедешь к нам на День благодарения в этом году, как обычно?

— ... на Рождество...

— ... на Пасху...

— ... на Четвертое июля...

Праздники следовали друг за другом непрерывной чередой. Пролетели годы. События 1960 года, когда Вики бросила Себастьяна, уходили все дальше в прошлое. Промелькнул 1961 год. Затем 1962. И вот в 1963 году...

— Привет, Вики! Как твои дела?

— Привет, Скотт, как поживаешь?

Пустые слова, которыми обмениваются посторонние люди, отдаленно знакомые в течение нескольких десятилетий. Взглянув на Вики глазами Скотта, я увидел лишь дочь Корнелиуса Ван Зейла, неугомонную недовольную женщину, которая ушла от человека, любившего ее, и ныне бесцельно прожигающую свою жизнь в богатых ночных заведениях Манхэттена. Корнелиус уже отказался читать газеты с колонками сплетен и недавно, к моему глубокому облегчению, решил, что больше не будет обсуждать со мной поведение своей дочери.

— Как папа? — спросила она. — Я давно с ним не виделась.

— У него все в порядке.

После нескольких месяцев хлопот и неразберихи, Корнелиус наконец переехал в квартиру, расположенную на трех этажах нового жилого дома на Пятой авеню. Частично этот переезд он устроил в пику Вики, которая отказалась жить вместе с ним в особняке Ван Зейлов, а частично из-за практических соображений, поняв, что стало невыгодно поддерживать частное владение на Пятой авеню. Кроме того, я подозреваю, что Алисии захотелось перемен, а Корнелиус поспешил задобрить ее после волнений, связанных с отъездом Себастьяна в Европу. Особняк Ван Зейлов, теперь необитаемый за исключением охраны, предназначался для размещения Художественного фонда Ван Зейла и вскоре должен был открыться для публики. Ходили слухи, что на открытие должна приехать сама миссис Джон Ф. Кеннеди.

— Я полагаю, что Корнелиус и Алисия с удовольствием обустраивают свою новую квартиру, — сказал я Вики.

— Да, но я уверена, что они превратят ее в настоящий кошмар — у папы такой ужасный вкус. Ты видел эти чудовищные новые шахматы, в которых каждая пешка — астронавт? Он специально заказал их в честь речи президента, в которой говорилось о запуске человека на Луну.

— Я не только видел эти шахматы, — я в них играл! О, извини меня, Вики...

Вечеринка продолжала гудеть, скучная для непьющего, напрасная трата времени, усилий и денег, но после того, как я покинул ее, я долго вспоминал Вики, смеющуюся среди группы мужчин, один из которых наливал в ее бокал мартини.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Забавно наблюдать, как Кевин все время ездит в Вашингтон, чтобы выразить свое почтение клану Кеннеди в их современной версии Камелота[4], — сказал Джейк Рейшман, чтобы оживить наш неофициальный разговор, который всегда предшествовал деловым беседам. — На самом деле, мне смешно смотреть, как эти Кеннеди ведут себя, будто они королевские особы. Я вспоминаю, что в моей юности, когда Джо Кеннеди богател быстрее всех на Уолл-стрит...

...Нет, я заказал полбутылки вина, а не целую, и принесите еще имбирного пива для этого джентльмена. Что происходит с этим рестораном? Можно ли здесь получить в точности то, что вы заказали? И эти устрицы очень жесткие — заберите их обратно.

Джейк просто одержим своими деловыми завтраками в дорогих центральных ресторанах, где у него больше возможностей проявить свой деспотизм, чем в столовой для партнеров в своем банке или в одном из клубов, которым приходится терпеть его членство. Став лысеющим располневшим пожилым человеком, он без усилий распространяет вокруг себя ауру леденящего недовольства.

— Не вижу ничего странного в желании Кеннеди впрыснуть немного культуры в Вашингтон, Джейк. Когда кельты приходят к власти, они обычно обращаются к культуре. Вот почему писатели и художники всегда занимали высокое положение в кельтском обществе.

— Ты хочешь, чтобы я был доброжелательным и приветствовал перемену, которую Кеннеди внесли своим приходом к власти в многолетнее царствие англосаксонских обывателей в Белом Доме. Ну, хорошо, я буду доброжелательным. Но по-моему, за этим старательно навязанным нам кельтским образом нет ничего, кроме вереницы обычных американских манипуляций с богатством и властью. Кстати, говоря о его величестве долларе... — Я приготовился перейти к делу. — ...Я должен тебе сказать, Скотт, я все еще серьезно обеспокоен будущими отношениями между нашими банкирскими домами. Как ты, должно быть, догадываешься, я имею в виду деятельность вашего Лондонского филиала.

На Джейке был костюм серого цвета, того же оттенка, что и небо за длинными окнами ресторана, и его глаза тоже казались серыми, но это была простая игра света. Его некрасивые короткие пальцы крошили кусок хлеба, пока он говорил ровным голосом со стальными нотками; он мог заставить даже комплимент звучать как угрозу.

— Уже три года, как Нейл отправил Себастьяна в Лондон, и что же произошло? Себастьян пробил себе дорогу к самым высоким должностям — без сомнения, режиссура здесь принадлежит Нейлу: он во что бы то ни стало стремился угодить Алисии, — и прежде чем я успел оглянуться, Себастьян начал стараться строить всевозможные препятствия для моего нового филиала в Лондоне! Ну вот, можешь сказать своему боссу, что я по горло сыт Себастьяном Фоксуорсом, который переманивает моих клиентов. Я очень зол.

— Согласен, это досадная случайность...

— Это не случайность, Скотт! Произошла целая серия катастроф. Скажи Нейлу, чтобы он отозвал Себастьяна в Нью-Йорк, где его постоянно можно держать под наблюдением. Я знаю, что бесполезно надеяться на то, что Нейл его уволит. Господи, кто бы мог подумать, что Нейл превратится в такого подкаблучника!

Метрдотель появился снова с полбутылкой вина и стаканом имбирного пива, а за ним семенил официант с блюдом свежих устриц. Джейк на время прервал свою тираду, чтобы попробовать устрицы; на этот раз ему не удалось их забраковать; метрдотель с облегчением прикрыл глаза и удалился.

— Я согласен, что Корнелиус всегда заботится о том, чтобы угодить Алисии, Джейк, но я бы не назвал его подкаблучником.

— О, забудь об этом. Мне нет дела до их брака, черт с ним, мы говорим о сукином сыне Себастьяне.

— Джейк, это ты, а не я ворошишь прошлое, связанное с женитьбой Ван Зейла!

— ...и ты тоже хочешь, чтобы Себастьян оставался в Лондоне, потому что его отсутствие дает тебе возможность укрепить свою власть в качестве правой руки Нейла. Ты продолжаешь питать надежду, что если ты правильно разыграешь свою карту, Нейл преподнесет тебе банк на серебряном подносе, но не обманывай себя, Скотт! У него нет ни малейшего желания отдать тебе банк. Единственная причина, по которой он тебя держит в фирме, это то, что ты являешься противовесом увеличивающейся власти Себастьяна. Сталкивая вас между собой, он продержится столько, сколько ему нужно, чтобы передать банк непосредственно своим внукам. И в конце концов именно так и будет: банк достанется его внукам. Кровь гуще воды, а та кровь, которая течет в твоих жилах, Скотт, совершенно не годится для переливания.

Светло-золотое имбирное пиво в высоком стакане отражало прыгающие блики от фонтана, бьющего посреди зала. Серебряные ножи блестели на безупречно белой скатерти.

— К чему ты клонишь, Джейк? Ты хочешь сказать, что я зря трачу время, что даже если я и есть тот самый лучший кандидат на должность Корнелиуса, Корнелиус все равно настолько глуп, что для этой должности выберет не самого лучшего кандидата?

— Я хочу тебе сказать, чтобы ты умыл руки, оставил в покое их обоих, и Себастьяна, и Корнелиуса, и перешел ко мне.

— Джейк, боюсь, что я не расслышал. Ты сказал...

— Да, я сказал. Ты, конечно, слышал, что я собираюсь войти в корпорацию? Ну вот, я решил, что последним актом моего деспотизма будет разгон всех некомпетентных партнеров, надеющихся вползти по моим следам на должность председателя правления, когда я полезу наверх. На должность президента я собираюсь пригласить человека со стороны, и я хочу найти наилучшую кандидатуру на этот пост; не важно, еврея или нееврея. Иными словами, я хочу, чтобы он обладал всеми достоинствами твоего отца и не имел ни одного из его пороков. Назови свою цену. Место твое.

— Ну, я, конечно, польщен...

— Ты даже сможешь внести свое имя в название банка. Рейшман и Салливен. Как тебе это нравится? Не вознаградит ли это тебя за шумный провал твоего отца в тридцатые годы? О, не думай, что я тебя не разгадал! Я очень долго пристально за тобой наблюдал, и я уверен на сто процентов, что ты именно тот человек, которого я хочу видеть своим преемником.

— Чтобы прижать твоих партнеров? Или прижать Корнелиуса? Чего ты на самом деле хочешь, Джейк? И уж раз мы об этом говорим, что такого ужасного произошло между тобой и Корнелиусом в 1953 году? Это имеет какое-нибудь отношение к Алисии?

Джейк цинично поднял брови, поглядел на меня, как будто ему глубоко жаль тех, кому в голову может прийти подобная фантазия, и коротко произнес:

— Если Нейл не рассказал тебе, что произошло, то я тем более не собираюсь пускаться в ненужные объяснения того, что тебя не касается. Вернемся к теме нашего разговора. Ну, что ты скажешь? Ты будешь обдумывать мое предложение?

— Конечно. Это очень выгодное предложение и, безусловно, я заинтересован. Если бы у меня было время, чтобы его обдумать...

— Мы снова устроим завтрак после твоего возвращения из отпуска. Ну, а пока, пожалуйста, скажи Нейлу, что надо что-то сделать, чтобы ограничить сферу деятельности Себастьяна в Лондоне. Может, я ошибаюсь, но я думаю, что Нейл все еще дорожит отношениями между нашими банками и не будет слишком долго испытывать мое терпение.

— Джейк очень недоволен тем, как Себастьян ведет себя в Лондоне, Корнелиус.

— Откровенно говоря, я с ним согласен. Как ты думаешь, Скотт, чего, черт побери, Себастьян добивается?

— Ну, может быть, это не личная месть банкирскому дому Рейшманов, но это начинает выглядеть именно так.

— Это меня очень расстраивает. Я не хочу столкновений с Джейком из-за этого.

— Хочешь, чтобы я поехал в Лондон и все расследовал? Я могу отменить свой отпуск.

— Ни в коем случае. Ты очень много работаешь и заслуживаешь отдых. Но я вызову Себастьяна сюда, и, когда ты вернешься в офис, мы проведем полное расследование и разберемся, почему он с Рейшманом балансирует на грани возможного.

— Хорошо. Это уладит дело с Рейшманом. Еще я бы хотел обсудить с тобой одного потенциального клиента, молодого человека по имени Доналд Шайн...

— Привет, Скотт! Рад тебя видеть! Ты прекрасно выглядишь! Как дела?

Доналду Шайну двадцать два года, у него копна свежевымытых темных волос, огромные невинные карие глаза и сомнительный вкус в одежде. Он говорит сочным голосом с легким бруклинским акцентом.

— Привет, Дон! Садись.

Доналд Шайн садится, улыбающийся, доброжелательный, убежденный, что еще до тридцати он станет мультимиллионером.

— Я разговаривал с мистером Ван Зейлом, и он хочет тебя видеть, но я должен предупредить, что он принадлежит к старой школе и относится с подозрением к новой технике. Его ответ на твою идею лизинга компьютеров может оказаться следующим: «Для них нет рынка», или «Пусть этим занимается ИБМ». Излагай свои мысли кратко и разумно, и что бы ты ни делал, оставайся спокойным и не проявляй излишнего энтузиазма. Мистеру Ван Зейлу нужны лишь факты. Ему не Нужна зазывная реклама, или театр одного актера.

— Я пошел. Я буду вести себя, как белое англосаксонское протестантское напыщенное ничтожество, а не как еврейская мама.

— Возможно, тебе лучше бы иметь дело с менее консервативным банком...

— Послушай, Скотт, как я уже тебе сказал, я наметил себе встретиться с мистером Ван Зейлом, потому что я подумал, если он уже в возрасте двадцати двух лет имел такой размах, он не откажется иметь со мной дело только на том основании, что я совсем недавно окончил колледж. Кроме того, я не хочу зря тратить время. Если мне надо иметь дело с инвестиционным банком, я хочу выбрать самый лучший — не следует и думать о второстепенных банках! Забудь все второстепенное! Время бежит, и, видит Бог, я хочу осуществить этот план, прежде чем поседею. Я не хочу ждать успеха годы и годы, я хочу его сейчас!

— Угу. Хорошо, я ценю твой запал, но остановись на минутку, я хочу дать тебе совет по поводу твоей внешности. Прежде чем пойдешь к мистеру Ван Зейлу, подстригись и надень темный костюм, да и галстук тоже, если он у тебя есть; и спрячь эти сандалии в шкаф, носи черные носки со строгими черными ботинками. И обязательно белую рубашку — есть рубашка-то? Б-е-л-а-я! Если хочешь иметь дело с банком восточного побережья, ты должен выглядеть так, как будто не имеешь ничего общего с лозунгом «Старый мир кончается, уступая дорогу новому».

— Ладно, с этим нет проблем. Эй, Скотт, мне повезло, что я сегодня проходил мимо твоей секретарши и зашел в твой офис. Я рад что буду иметь дело с тобой. Как насчет того, чтобы дать мне пару миллионов, чтобы я смог привести свой план в действие?

— Хотя твое предложение соблазнительно, Дон, но я не хочу торопиться. Я не хочу, чтобы мистер Ван Зейл впоследствии набросился на меня и сказал: «Кто такой этот вундеркинд Доналд Шайн и почему мне никак не удается с ним встретиться?» Я предпочитаю быть осторожным и отправить тебя к нему. Едва ли мне нужно тебе говорить, насколько ты отличаешься от наших обычных клиентов.

— Приятель, их время безвозвратно ушло в прошлое. В наши дни банкиры инвестиционных банков поддерживают таких, как я, тех, кто занимается компьютерным бизнесом, одеждой, рекламой, и...

— Таких, как ты, сегодня поддерживают второсортные инвестиционные банки. Они для того и существуют, чтобы поддерживать рискованные предприятия. Передовые банки, подобные банку Ван Зейла, обычно слишком заняты. Завтра, в три часа, Дон, и не забудь про белую рубашку.

— Ты сошел с ума? — сказал Корнелиус в ярости. Неужели ты всерьез полагаешь, что я буду иметь дело с Длинноволосым юнцом, подобно этому, который приходит на деловую беседу в костюме, выглядящем, как будто его купили у уличного торговца на вещевом рынке в Нижнем Вест-Сайде, и который болтает чепуху о каком-то рынке лизинга компьютеров, когда всем известно, что компьютерная техника так быстро устаревает, что единственный способ не отстать от современного уровня — это покупать новые модели непосредственно в ИБМ? Я согласен, что, может быть, из этого юнца выйдет неплохой торговец, — торговец подержанными машинами пятого сорта на второклассной стоянке в Бруклине, но что касается того, чтобы поддерживать его фантазии стать магнатом...

— Постой минутку, Корнелиус. Я согласен, что этот юнец нахал. Он вышел из таких низов, которые ты себе и представить не можешь, достаточно только увидеть его одежду, чтобы поверить. Но это умный парень, Корнелиус. Я знаю, он окончил местный колледж, но все же он его окончил, и изучил все предметы, которые были в программе. Он знает все о компьютерах, не меньше, чем служащие ИБМ — и я думаю, он понял, в какое время он живет. Давай рискнем и поддержим его.

— Мы не нуждаемся в клиентах подобного сорта, Скотт. Я знаю, что мы все теперь должны бороться за клиентов, но есть такие, за которых бороться нет смысла.

— Ты совершаешь ошибку. Что тебя останавливает? Его юность? Вспомни, тебе самому не было и двадцати! Кроме того, времена меняются...

— Да, но не к лучшему! Прости меня, Скотт, но я не собираюсь финансировать каждого юнца, который выглядит как битник и говорит как в еврейском анекдоте. Это мое последнее слово...

— Джейк, не заинтересует ли тебя не совсем обычный клиент, у которого, я полагаю, большое будущее, но с которым Корнелиус только что отказался иметь дело?

— Возможно. Расскажи мне о нем.

— Ему двадцать два года, эксперт по компьютерам, выпускник колледжа, его зовут Доналд Шайн...

— ...И что ты о нем думаешь, Джейк?

— Доналд Шайн? Я думаю, это многообещающий молодой человек. Конечно, я согласен иметь с ним дело, — Джейк вздохнул и взглянул в окно своего кабинета.

— Он будет делать деньги. Чем бы он ни занимался, он будет зарабатывать деньги. Надо держать его в поле зрения, но я это делаю со всеми; даже со старыми своими клиентами.

— Хорошо, что ты не имеешь против него предубеждений.

— Я очень предубежден против него, — сказал Джейк, как бы иронизируя над Корнелиусом. — Как я могу не быть предубежденным против длинноволосого юнца, который выглядит как рассыльный с Седьмой авеню и разговаривает как эстрадный шутник? Но в конце концов надо попытаться принять во внимание... Не все же родились с серебряной ложкой во рту... Почему ты смеешься?

— Я подумал, что в конце концов Маркс был прав. Люди делятся не на расы, не в соответствии с религиями, но на классы.

— Ой-ёй-ёй, Скотт, я звоню, чтобы поблагодарить тебя за помощь. Я думаю, Джейк Рейшман как раз подходящий парень. Мы смогли с ним разговаривать, мы по-настоящему хорошо поняли друг друга. Эй, могу ли я угостить тебя ленчем на следующей неделе, в знак моей признательности?

— Спасибо, Дон, но я собираюсь ехать в отпуск. Давай перенесем ленч на другое время?

— Конечно! Куда ты едешь? В Европу?

— На Карибское море.

— Я завидую! Ладно, желаю хорошо отдохнуть под всеми этими пальмами-шмальмами. О, знаешь, Скотт, передай мой привет этому сукину сыну Ван Зейлу и скажи ему, что я когда-нибудь... его уничтожу, — сказал Доналд Шайн и засмеялся не очень доброжелательно, вешая трубку.

Разговоры.

То, что Скотт говорил, то, что он слышал, то, что он видел... Но Скотт существует только в голове других людей, потому что Скотт — это тень, созданная силой воли, принадлежащей мне воли, человека, который стоит за тенью, а человек, как писал много лет назад средневековый философ Уильям Оккам, это единственная реальность.

Скотт сказал всем, что он собирается в отпуск, но это была ложь. Скотт вовсе не уезжал из Нью-Йорка. Это я уехал из города, точно так же, как я всегда отдыхал в его квартире после того, как Скотт каждый вечер возвращался с работы.

В тот ноябрьский день 1963 года Скотт, как обычно, пришел домой, и, как только за ним закрылась дверь, он прекратил свое существование, и в спальню вошел я и посмотрел на себя в зеркало. Затем я снял с себя одежду Скотта, темный костюм, белую рубашку и одноцветный галстук, — признаки той жизни, которую я ненавидел, затем принял душ, чтобы смыть следы его жизни с моего тела, и вот я снова чист, я надеваю свою одежду — белые брюки, ремень с серебряной пряжкой и блестящую синюю рубашку, которую я не застегиваю. Однако на кухне готовлю себе питье Скотта, которое не приносит мне вреда — большой стакан темной кока-колы с каплей лимонного сока, чтобы слегка загасить сладость.

С этим питьем в руках я сажусь в шезлонг, поднимаю ноги кверху, на оттоманку, и медленно, с облегчением вздыхаю. Альпинист снова вернулся в базовый лагерь после очередного тяжелого восхождения на гору. Две недели отдыха и восстановления сил заманчиво маячили перед моим внутренним взором.

Я окидываю взглядом мою квартиру. Я жил напротив Парка Карла Шурца в верхней части Ист-Сайда, но я так долго задерживался в банке, что редко видел Ист-Ривер при дневном свете. Но в выходные дни я с удовольствием смотрел на солнечный свет, отражающийся в воде, пока я пил свой черный кофе на завтрак. Река была грязной, но при утреннем солнце она выглядела прекрасно, напоминая мне красивый вид на море, где я мечтал мирно жить, как только мой поиск будет завершен. Я не нашел этот совершенный морской берег, хотя я так ясно его представлял — прекрасный пустынный морской берег, омываемый темным и блестящим морем, белый чистый песок, на заднем плане виднеются горы...

Я никогда не принимал гостей в своей квартире, потому что каждая минута моего свободного времени мне была нужна, чтобы отдохнуть от напряжения, которое требуется для того, чтобы я был Скоттом, и поэтому я приобрел лишь самую необходимую для меня мебель. Раскладное кресло и оттоманка на ковре. На стенах полки с книгами, а в одном углу более широкие полки, на которых хранится проигрыватель и коллекция дисков. Телевизора нет. Поскольку большую часть времени я провожу с примитивами и недоумками, мне не хочется заново воспроизводить это окружение в часы моего отдыха. Вместо этого я много читаю, не только, как многие могут подумать, средневековую литературу, но некоторые известные романы, книги по истории, немного по психологии, этнографии и философии. В уик-энды я играю в сквош и совершаю дальние прогулки, но иногда, когда промежуток между отпусками становится нестерпимо длинным, я сажусь на самолет и лечу куда-нибудь — на Бермуды или в Канаду, или даже просто в какой-нибудь большой американский город — и провожу уик-энд в поисках какой-нибудь физической деятельности.

После войны, когда я отказался от алкоголя, я быстро понял, что мне нужно найти какую-нибудь отдушину, иначе жизнь становится невыносимой от стрессов, и хотя я считал все отдушины потенциально опасными для моей самодисциплины, я разработал систему правил, по которым риск был минимальный. Моей целью всегда было сразу прекратить занятие, которое грозило превратиться в одержимость, поэтому мои любовные связи длились недолго и происходили далеко от дома.

Такая программа развлечений могла бы показаться многим неудовлетворительной, но дело в том, что я не слишком люблю секс. Если я просто хотел снизить сексуальное напряжение, я предпочитал обходиться своими силами, не опасаясь потери контроля над собой, но я мечтал о чем-то большем, чем физическая разрядка, когда совершал эти поездки по отдаленным городам. Мне нравился азарт охоты и новизна контакта с другим человеческим существом, каким бы коротким он ни был. Это была скорее умственная, чем физическая разрядка, которая давала возможность на время выходить из состояния полной изоляции.

Даже до того послевоенного решения, которое изменило мою жизнь, мне никогда не удавалось выдержать любовную связь дольше нескольких первых свиданий. Меня пугала мысль о любовной неудаче. Мне было четырнадцать лет в 1933 году, когда мой отец бросил Эмили, чтобы отдаться своей роковой страсти к Дайане Слейд, и я слишком хорошо понимал, что такая одержимость может только причинить страдания и несчастья другим невинным людям. После катастрофы, связанной с побегом отца, я не доверял ни одной женщине, кроме моей любимой Эмили, и много лет я регулярно лгал Корнелиусу, когда он деликатно, по-отечески интересовался моей личной жизнью. Когда я служил на флоте, я опасался, что буду слишком отличаться от остальных и даже получу ярлык гомосексуалиста, так что я однажды напился во время увольнения на берег и тем самым подтвердил свою нормальность. После этого инцидента я, наконец, перестал беспокоиться о том, что произвожу впечатление гомосексуалиста. Однако Корнелиус твердо верил, что каждый нормальный человек должен иметь половые связи, по меньшей мере три раза в неделю для того, чтобы соответствовать «Докладу Кинси», и часто выражал беспокойство, что я не выказываю интереса к женитьбе.

Мысль о женитьбе мне никогда не казалась привлекательной. После войны, когда я решил, чем буду заниматься в жизни, эта мысль стала для меня вообще неприемлемой. Я настолько был настроен против длительных отношений, независимо от того, в браке или вне его, что меня едва ли удивляло, что женщины улавливали мое настроение и поступали соответственно. Мои тщательно скрываемые амбиции и вуаль, накинутая на несчастливое прошлое, делали из меня загадку, которая вначале их интриговала, а потом отталкивала. Я прекрасно знал, что если бы я даже попытался продолжить отношения, женщина все равно нашла бы повод, чтобы уйти.

Но величайшая ирония ситуации заключалась в том, что, несмотря на то, что мне почти нечего было предложить женщинам, у меня не было отбоя от них. Я всегда удивлялся, отчего они так стремились попасть в мою постель, ведь я не был красавцем, не был таким представительным, как мой брат Тони. В конце концов я вынужден был прийти к выводу, что о женских вкусах не спорят, и допустить, что во мне можно было найти неожиданные преимущества. Так, когда я периодически путешествовал в поисках отдушины, я всегда старался трахнуть как можно больше женщин, но здесь уже проявлялась другая ирония, присущая моей личной жизни: я не мог полностью воспользоваться своим везением. Я слишком боялся потерять над собой контроль.

В бытность мою на флоте все было в порядке. Усыпив свою боязнь затруднительных положений, я без труда достигал высокой сексуальной отдачи, которая даже в понимании великого Кинси могла бы считаться нормальной, но после войны, когда я бросил пить и постоянно стремился к укреплению самодисциплины, положение дел изменилось. Теперь я годами страдал от хронической неспособности выполнить половой акт нормальным образом, хотя, к счастью, — и в этом заключалась еще одна ирония моей парадоксальной личной жизни — большинство женщин не понимали степени моей ограниченности, и с глубокой благодарностью предполагали, что в угоду им я затягиваю половой акт.

Иногда это меня огорчало, но не часто. Бывают и более серьезные сексуальные проблемы. Зачем жаловаться, если большинство женщин считают тебя чем-то вроде высокопородного жеребца? У меня хватало здравого смысла смотреть с юмором на эту ситуацию и делать вид, что неудача не имеет для меня никакого значения. Но в действительности, просыпаясь в гостиничном номере, вдали от дома, я продолжал ощущать гнетущее одиночество. Я по-прежнему был в изоляции, погребен заживо, как сказала перед смертью Эмили.

Я долго сидел в темноте, думая об Эмили, но в конце концов встал, пошел на кухню, чтобы открыть другую бутылку кока-колы. Я решил, что нынче ночью я не впаду в депрессию. Позже, когда мой отпуск закончится, я смогу позволить себе несколько минут жалости к себе, но не теперь, когда мой отпуск впереди, когда я буду путешествовать две недели в поисках отдушины в жизни Скотта, работающего в банке на углу Уиллоу-стрит и Уолл-стрит.

Мысль о банке напомнила мне о Корнелиусе, и я взглянул на рисунок, висящий на стене. В моей квартире был всего один рисунок, и висел он над кухонной раковиной, потому что виси он в спальне или гостиной, он тем самым как бы вмешивался в мою личную жизнь. Это был фрагмент картины Мазаччо «Чудо со статире», увеличенный портрет святого Иоанна.

Интересно, узнал бы Корнелиус сам себя на этой картине, но я подумал, что нет. Мы видим себя не такими, какими видят нас окружающие.

Я включил настольную лампу в гостиной и достал книгу Виктора Лейски «Дж. Ф. Кеннеди: Человек и легенда». Критический разбор жизни Кеннеди вызвал во мне раздражение, и я вскоре отложил книгу. Теперь вошло в моду клевать Кеннеди, но я решил не принимать в этом участия. Мы с Джеком Кеннеди были примерно одного возраста, и иногда мне казалось, что его слава и величайший успех давали мне силы продолжать мой поиск. Он был живым доказательством того, что если у тебя достаточно амбиций, ты можешь осуществить все то, что задумал.

Я поставил пластинку — симфоджаз Дейва Брубека — и стал размышлять о своей мечте. Я был доволен тем, чего достиг. Мое положение было отличным. Конечно же, я ни в коем случае не должен принимать предложение Джейка, но было бы очень благоразумно польстить ему, потянув время — как бы для того, чтобы обдумать его предложение. Позже я бы сказал о нем Корнелиусу, и мы бы вместе посмеялись. Это сделает Корнелиуса счастливым, а его доверие ко мне достигает небывалых высот. Оценка Джейком нашей ситуации была в корне ошибочна, но вряд ли в этом было что-то удивительное, поскольку он был всего лишь чужаком, пытающимся расшифровать сложную ситуацию на далеком расстоянии.

Если я только не сойду с ума или не сделаю невероятную ошибку, я получу этот банк! Комплекс вины Корнелиуса, который я так долго и так успешно эксплуатировал, никогда не позволит ему успокоиться, пока он не передаст мне власть. Как только это случится, я смогу в два счета завершить свой поиск. До 1968 года, даты обещанного им отказа от своей должности в банке в мою пользу, ждать еще пять лет, но я часто задумываюсь, выдержит ли он столько. Ему пятьдесят пять лет, а его астма становится все хуже. Он уже пережил по возрасту моего отца на три года.

Я снова думаю о моем отце. Я не часто думаю о Нем, но он всегда со мной — тень в моем сознании, тяжесть на душе, память, выжженная в моем мозгу, и я настолько пропитался его духом, что часто был им, хотя иногда я умею держаться в стороне и видеть его беспристрастно. Мне бы хотелось понять, что он нашел в Дайане Слейд. Теперь я должен признать, что он сошел с ума на почве сексуальной одержимости, но экстравагантность его поступка до сих пор меня огорчает. «Дайана была любовью всей его жизни», — написал мой брат Тони в своем знаменитом письме, так испугавшем Корнелиуса, но я прочитал эти слова и почувствовал себя более сбитым с толку, чем обычно. Дайана Слейд? Я вспомнил большую некрасивую женщину с раздражающим английским акцентом. Я простил своего отца, но все равно я далек от того, чтобы понимать его.

Я снова размышлял над невероятным феноменом сексуальной привлекательности, и сразу же вспомнил Себастьяна, погубившего свою карьеру, предавшись необъяснимой роковой любви к Вики. Вики? Я не мог представить, что он в ней нашел. Правда, она была хорошенькая, но у нее такой же ограниченный ум, как у ее отца, а ее фривольная сущность слишком мелка, чтобы привлечь мужчину калибра Себастьяна. Его влюбленность в нее так же трудно объяснима, как влюбленность моего отца в Дайану, и заставляет меня снова и снова удивляться, как человек в своем уме может полагать, что влюбленность может быть романтической мечтой. Влюбленность это не романтическая мечта. Влюбленность это кошмар.

Я вздохнул, подумав о Себастьяне. Мне его не хватало. Я подумал: если бы Себастьян был здесь, мы смогли бы поговорить о концепции Эроса у древних греков и противопоставить ее средневековому пониманию рыцарской любви, и Себастьян бы сказал: «рыцарство — это миф», а затем стал бы спорить, что важнее — миф или реальность? Я бы доказывал, что миф важнее, и при этом привел бы легенды о Финне Маккуле и Кукалаинне, но поскольку Себастьян считает, что кельтские легенды непонятны, он бы откопал всех своих англосаксонских героев, чтобы доказать, что реальность важнее. Он бы воскликнул: «Возьмем Алфреда, или Эдвина, или Освальда, несущего свой огромный крест в гущу битвы — они все были реальными людьми!» — и мы бы вместе засмеялись и почувствовали себя друзьями, какими мы всегда и были, вместо того чтобы быть соперниками, отдаляющимися друг от друга из-за своих амбиций.

Я поднялся, бесцельно подошел к окну и повернул планки жалюзи, чтобы можно было видеть поверх темного парка огни Куинза. Мысль о моих честолюбивых надеждах привела меня снова к Корнелиусу. Что я теперь к нему чувствовал? Отчаянную неприязнь? Нет, даже не это. Когда-то я его ненавидел, но эта раскаленная добела ненависть сожгла все чувства и оставила обгорелый шрам безразличия. Скотт в этом убедился. Скотт понял, что под влиянием ненависти человек совершает ошибки, точно так же, как под влиянием любви. Скотт помог мне понять, что в моей жизни нет места неистовым крайностям чувств, и все же Скотту нравился Корнелиус, он находил его забавным. По отношению к Скотту Корнелиус вел себя очень хорошо, но это для меня ничего не значит; тем не менее неудивительно, что Скотт испытывает к нему благодарность.

Правда заключается в том, что теперь Корнелиус для меня стал предметом, чем-то вроде маленькой фигурки из слоновой кости, отступающей передо мной на шахматной доске; в какой-то момент я смогу достичь края поля, взять его и кинуть в мусорную корзину вместе с его внуками. Буду ли я тогда испытывать какие-нибудь чувства? Да, возможно, я испытаю чувство острейшего облегчения оттого, что наконец-то затянувшаяся игра закончена, и тогда... Тогда я смогу, наконец, отбросить мой страх смерти, тогда я смогу вести нормальную жизнь...

Зазвонил телефон.

— Привет, Скотт. — Это Корнелиус — никакого отдыха! — Я не для того звоню, чтобы вытащить тебя на шахматную партию — я знаю, ты готовишься к отъезду в отпуск. Я просто хотел пожелать тебе хорошо его провести и попросить прислать мне открытку, если тебе это будет удобно, и... послушай, не скажешь ли мне, куда ты едешь? Ты всегда хранишь это в тайне!

— Калифорния, — я часто лгал Корнелиусу о том, куда ездил, потому что не хотел, чтобы он вытащил меня назад в офис в случае какого-нибудь непредвиденного происшествия.

— Неплохо звучит! И ноябрь — хорошее время для загара.

— Вот именно.

— Хорошо. Ладно... это все, по-моему. Пока, и желаю удачи.

Скотт попрощался и исчез. Я повесил трубку и с интересом подумал, нормально ли до такой степени быть хладнокровным? Затем я решил, нормально или ненормально, но хладнокровие — безопасная штука. Это еще раз доказывает, что я полностью контролирую мою жизнь.

Я пошел спать, и мне приснилось, что я выпил полбутылки виски и разбил окровавленную безликую голову о стену.

Я был жив. Я отбросил в сторону мертвый вес тела Скотта, и мой дух взлетел ввысь вместе с Боингом 707. Мы поднимались все выше и выше к сверкающему солнечному свету.

Побережье осталось внизу так же, как и моя жизнь затворника, которую я вынужден был вести... Далеко позади осталось и средневековье, изуродованный войной, зачумленный, находящийся во власти смерти ландшафт. Я нахожусь в реальности двадцатого века, окруженный современной техникой. Я американец двадцатого века, в руках у меня «Тайм магазин» и надо мной склонилась хорошенькая стюардесса.

— Принести чего-нибудь выпить, сэр?

Я улыбнулся ей, и когда она в ответ слегка покраснела, мне внезапно захотелось получить все удовольствия на свете. Я захотел пенящегося шампанского из бутылки с блестящим горлышком, я захотел икры, я хотел огромную кровать с зеркальным потолком над ней, я хотел шесть женщин, одну за другой, я хотел тратить тысячу долларов в минуту все двадцать четыре часа в день, я хотел совершить все семь смертных грехов, — и все это завернутое в блестящую упаковку и украшенное красным бантом.

Я засмеялся своим мыслям, и хорошенькая стюардесса засмеялась вместе со мной, не понимая, но инстинктивно подстраиваясь под мое настроение.

— Как насчет того самого шампанского? — спросила она, напомнив, что я уже раньше отказался от шампанского.

— Лучше имбирный эль. Скажите, надолго мы останавливаемся в Пуэрто-Рико?

Было шесть часов вечера, когда я приехал в гостиницу «Шератон» в Сан-Хуане и снял себе большой номер с видом на океан. Прихожая, спальня и ванная были больше моей нью-йоркской квартиры. После душа я вытерся полотенцем, стоя у окна, выходящего на море, и хотя аскетичный интеллектуальный Скотт должен был ненавидеть пышные американские гостиницы на побережье, но меня развлекала сейчас эта роскошь и вопиющая вульгарность некоторых гостей, грубо воспевающих жизнь в меру своих грубых наклонностей.

Я спустился в бар.

Брюнетка неопределенного возраста, но несомненного очарования убивала время за бокалом дайкири. Я предложил ей оплатить счет за выпивку, и она согласилась. Через два часа я проводил ее до такси и у меня осталось ровно столько времени, сколько требуется, чтобы добежать до своего времени и убрать постель, перед звонком хорошенькой стюардессы, которая уже была в вестибюле.

Стюардесса должна была уйти от меня в девять часов на следующее утро, но в девять тридцать я уже загорал на краю бассейна. На мне были самые белые, самые обтягивающие плавки, но мне не стоило и беспокоиться о своем внешнем виде. Все, что от меня требовалось — это лежать в шезлонге на солнце и восхищаться женским умением завязывать разговор.

Я провел день примерно так же, как и предыдущую ночь, а следующую ночь почти так же, как предыдущий день. Затем я съехал из гостиницы «Шератон» и снял номер в гостинице «Хилтон», чтобы сменить бассейн и охотничьи угодья. Я действительно прекрасно проводил свой отпуск. Все женщины были мною довольны; я умел ловко выйти из любого затруднительного положения. Порой я даже смеялся, вспоминая восхищенные замечания по поводу моей техники и выносливости; одна женщина даже попросила у меня каких-нибудь советов для своего любовника.

Но однажды я оказался в постели с целомудренного вида школьной учительницей — меня всегда привлекали целомудренные и строгие женщины. Через несколько минут выяснилось, что ее целомудренность — такая же иллюзия, как и мои уникальные способности, и что она при этом достаточно умна, чтобы раскусить мои жалкие уловки.

— В чем твоя проблема, — прямо спросила эта женщина.

— Никаких проблем... Я... — я не мог придумать, что мне сказать. Если бы я имел дело с менее опытной женщиной, я бы попытался притвориться; но на этот раз этот номер у меня явно бы не прошел. Я лежал, опершись на локоть, обильно потея, часто дыша и, без сомнения, выглядел таким смешным, как я себя и чувствовал, и тогда, прежде чем я сумел найти выход из этого дурацкого положения, сама женщина пришла мне на помощь.

— На сегодня довольно, хорошо? — сказала она, упершись обеими руками мне в грудь. — Я и раньше встречала парней вроде тебя. Тебя не интересует твоя партнерша, — у тебя на это нет времени. Ты слишком занят заботами о своем «я» и все время удивляешься, почему ты не можешь заставить свой инструмент работать подобающим образом.

Мне удалось отодвинуться и натянуть на себя простыню, но я весь дрожал и не мог пошевелиться. Не глядя на нее, я произнес:

— Я своим инструментом доволен. Если тебя не устраивает, найди себе другой.

С этими словами я бросился в ванную комнату, чтобы прийти в себя. Мне понадобилось несколько минут, прежде чем я смог вернуться обратно в спальню, но когда я открыл дверь, я увидел, что постель была пуста. Я понял, что снова остался один, в гостиничном номере, далеко от дома, одинокий, униженный, с сознанием полного поражения.

Я хотел отдохнуть, но не мог. Я оделся и спустился в ближайший бар и подцепил другую женщину. Затем повторился весь спектакль, с тем исключением, что на этот раз женщина ушла счастливой и ничего не заподозрила. Но я все равно оставался одиноким и потерпевшим поражение. Я громко сказал себе: «Это не имеет значения. Это совсем не имеет значения». Но я знал, что это имело значение. Тогда я захотел напиться, но понимал, что эта лазейка не для меня, поэтому я пошел в казино и поставил тысячу долларов на разных столах. Мне понадобилась целая ночь, чтобы проиграть эти деньги, но меня не расстроил проигрыш — самое страшное для меня было возвращение в пустую комнату.

Назавтра я покинул гостиницу и отправился в круиз. Как я знал из прошлого опыта, во время морского путешествия почти невозможно почувствовать одиночество. Это была одна из причин, по которой я часто проводил отпуска в море; другой причиной, конечно, было то, что морское путешествие предоставляет неограниченные возможности для случайных сексуальных отношений.

Выбросив из памяти неудачную встречу со школьной учительницей, я взошел на борт белоснежного европейского лайнера, полный решимости восстановить хорошее настроение и спасти остаток отпуска.

Моя каюта на палубе А казалась более чем подходящей для ночных приключений. Разглядев стюардессу, я нашел ее непривлекательной, но это меня не испугало, и я, распаковав чемоданы, отправился на прогулочную палубу инспектировать общественные помещения. Бары, в которых я собирался поглощать огромные количества имбирного эля, были шикарны, салон для танцев был прекрасно освещен, казино было хорошо оборудовано, без лишней роскоши. О пассажирах пока сказать ничего было нельзя, но поскольку путешествие предстояло короткое, можно было предположить, что большинство из них — молодые люди; я всегда избегал длительных путешествий, потому что пассажиры в них были люди пожилого возраста.

Как бы в подтверждение моих мыслей ко мне подлетела группа хорошо ухоженных школьниц, и они спросили дорогу в бар, расположенный в кормовой части, и я остановился для объяснений. Передо мной был виден главный зал, и после того, как я направил девушек вверх по ближайшей лестнице, я направился в этот зал к будке казначея, чтобы обменять свой «тревеллер чек».

Главный зал был заполнен толпой, потому что еще продолжалась посадка пассажиров, и когда я отступил в сторону, чтобы дать дорогу носильщику с тележкой, я наткнулся на женщину, стоящую у доски объявлений спиной ко мне. Ее огромная соломенная шляпа съехала на сторону от столкновения со мной и ремешок ее сумки соскочил с плеча; она возмущенно повернулась ко мне.

— Прошу прощения! — воскликнул я. — Я...

Слова застряли в моем горле.

Скотт попытался встать передо мной, но Скотт был в Нью-Йорке и не было смысла к нему обращаться. Я стоял один, лишенный моей защитной личины и чувствовал себя таким же беззащитным, как если бы стоял голым в муравейнике.

— Скотт! — в знакомом голосе слышались испуганные нотки.

Как прикосновение пальцев гипнотизера, его имя, произнесенное вслух, подстегнуло меня к действию. Бесполезно было и пытаться выдать себя за Скотта: он никогда не носил яркой, облегающей одежды, серебряного медальона, он никогда не ездил на прогулочных пароходах.

— Скотт, Скотт, это ты или нет? Или это твой двойник?

— Конечно, это я! — сказал я, смеясь, но когда говорил это, я с удивлением понял, что она тоже оставила Вики в Нью-Йорке, так же, как я оставил Скотта, и подобно мне вступила на борт парохода под маской своего другого «я», в поисках целомудрия двадцатого века: удовольствия без затруднительных положений, без какой-либо ответственности.

— Ну и ну! Какой сюрприз видеть тебя, Вики! — услышал я свой вкрадчивый голос. — Добро пожаловать на этот прекрасный пароход!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На ней был темно-оранжевый короткий сарафан и золотой медальон на тонкой цепочке вокруг шеи. Ее короткие светлые волосы почти полностью скрывались под огромной шляпой. Она уже слегка загорела. Ее огромные серые глаза смотрели все еще испуганно.

— Но что ты, черт возьми, собираешься здесь делать, Скотт?

— Догадайся!

Я никогда не видел ее такой озадаченной.

— Успокойся, Вики, ничего страшного! Мы с тобой заключим пакт. Ты будешь сама по себе, а я сам по себе, и никто из нас никому и словом не обмолвится об этом — ни Корнелиусу, ни кому другому в Нью-Йорке, хорошо?

— Ладно... Ты хочешь сказать, что в конечном счете ты не совсем евнух?

Я рассмеялся.

Она покраснела.

— Прости меня, я знаю, что веду себя глупо, но для меня было так удивительно тебя здесь увидеть...

— Тогда я оставлю тебя одну, чтобы ты пришла в себя. Пока, Вики, развлекайся.

Я протиснулся сквозь толпу, но когда я дошел до стойки казначея и оглянулся назад, я увидел, что она все еще стоит без движения, в ее глазах все еще изумленное выражение, но легкая улыбка появилась в углах таких знакомых Корнелиусовых губ.

Пароход отплыл к острову Св. Фомы, и вскоре пассажиры избавились от светских манер, предписываемых условностями двадцатого века, и перешли на непринужденное фамильярное обхождение. Я вспомнил паломников Чосера в его Кентерберийских рассказах. Отбросив все воспоминания о Скотте из Нью-Йорка в роли банковского служащего, я вошел в роль рыцаря и, вооружившись кодексом рыцарства, отправился на поиск. Я увидел молодую девушку, которая мне нравилась, но я отверг ее как слишком уязвимую; я встретил более взрослую особу, но отказался от нее из-за чрезмерной ее нервозности. Я не желал их обидеть. Тем временем в течение буквально нескольких часов я нашел вдову моего возраста из Атланты, и как только я обнаружил, что ее взгляды на отпуск совпадают с моими, мы бросились дружно доказывать нашу общую теорию о том, что морские путешествия могут предоставить больше развлечений, чем отпуск на суше.

Я изо всех сил старался избегать Вики, но на борту парохода трудно, если не сказать невозможно, не заметить роскошную разведенную молодую женщину, привлекающую много больше внимания, чем она заслуживает. Блистательные в своей морской форме, офицеры увивались вокруг нее; обслуживающие круиз красивые молодые люди без конца приглашали ее танцевать. В начале, казалось, Вики предпочитала этих юношей из обслуги, но потом она делала глазки офицерам и наконец остановила свой выбор на главном инженере. Капитан, непроницаемый человек, действующий с большим тактом, по-видимому, дал понять, что он желает подождать.

Мне понравилась моя вдова из Атланты, но конечно, мне надо было двигаться дальше; неприятность в Сан-Хуане только усилила опасения, что мое несовершенство может быть легко обнаружено, если только я не буду регулярно менять партнеров. Я оставил ее с искренним сожалением, чтобы совершить бросок в направлении другой вдовы, а затем установить связь со стюардессой с палубы В, которая оказалась фригидной. Я снова начал впадать в депрессию, когда при приближении к Мартинике я обнаружил весьма привлекательную женщину, которая жила в одной каюте с некоей особой, вскоре получившей прозвище «старая ухоженная активистка». Эта привлекательная женщина, которая не была красавицей, но обладала изумительной фигурой, оказалась бедной родственницей этой замечательной матроны из Майами. Ее пригласили в это бесплатное путешествие на условии, что она будет в течение дня прислуживать своей благодетельнице с утра до вечера.

Я лениво кружил вокруг этой парочки. Вначале я решил, что незамужняя, очевидно целомудренная женщина тридцати с лишком лет не очень-то рассчитывает на мое внимание. Явная убогость положения прислуги, при старой «активистке» вряд ли позволяла этой женщине питать какие-либо надежды на удовольствие от путешествия, и любая встреча, даже самая мимолетная, с большой вероятностью будет ею принята с благодарностью.

И я решился сделать ее путешествие памятным.

— Привет, Джуди! — сказал я как-то после обеда, когда мы случайно встретились у дверей библиотеки. — Вы готовы сыграть в шафлборд?

Это нельзя было назвать блестящим началом, но в путешествиях любое, даже самое неоригинальное предложение может сгодиться.

Джуди явно была довольна, что ее заметили, но она отклонила предложение. Она только что взяла в библиотеке книгу и спешила обратно в каюту, чтобы приступить к сеансу послеобеденного чтения своей тиранке.

— А как насчет выпивки сегодня вечером? — настаивал я, отчетливо давая понять, какой смысл я в это вкладываю.

— Гм, я бы очень хотела, но... — Джуди была польщена предложением, но очень боялась своей хозяйки.

— Я могу подождать, — сказал я, — пока миссис Майами-Бич уляжется в кровать со своими бигудями.

— О, хорошо...

— Подумайте об этом, — сказал я любезно, проходя мимо нее в библиотеку. — Я буду в баре в носовой части парохода.

Джуди пробормотала слова благодарности и в смятении поспешила прочь. Чувствуя себя примерно так же как «Санта-Клаус» после визита на Рождество к прилежному ребенку, я вошел в библиотеку взглянуть на полки с книгами.

Сразу за дверью на диване сидела Вики, положив ноги на подлокотник.

— Привет, — сказал я. — Читаешь что-нибудь бессмысленное?

— Очаровательно банальное чтиво! — Она показала мне название дамского романа, и мы вместе посмеялись.

Я чувствовал себя гораздо непринужденнее с этой новой Вики, потому что я приучил себя думать о ней как о совершенно другом человеке, а не Вики из Нью-Йорка. Та Вики была необразованная и ограниченная, становившаяся в интеллектуальную позу. Эта Вики была умной настолько, что понимала, насколько обременительны позы. Нью-йоркская Вики, окруженная выводком детей, слугами и слепо любящим отцом или мужем, была встревожена и капризна, полностью погружена в недовольство богатой избалованной женщины. Эта Вики была такая же прямая и раскованная, как ее отец в ту ночь, когда Скотт встречался с ним для шахматной партии.

Я посмотрел на дамский роман в ее руках и подумал о Корнелиусе, читающем книгу Гарольда Роббинса. Странно было, что Вики напомнила мне Корнелиуса, а не Эмили, но я уже давно понял, что Вики в корне отличается от своей тетки, точно так же, как я понял, что в отношении Корнелиуса к своей дочери заключена большая ирония. Он хотел, чтобы его дочь была отражением его сестры, которая для него олицетворяла все женские достоинства, но вместо этого он произвел дочь, которая слишком походила на него самого.

Если бы он это понимал, то вряд ли стал тратить время на беспокойство по поводу того, пьет ли она, употребляет ли наркотики, обрекая себя на преждевременную смерть. Эта женщина была очень живучей, несмотря на свою хрупкость. Кстати Корнелиус тоже культивировал в себе такой облик, чтобы легче было одурачить своих врагов. Со всей своей непредубежденностью я видел очень ясно, что эта женщина много страдала; ей пришлось пережить два неудачных замужества, она воспитывала пятерых детей, и при этом постоянное давление Корнелиуса, желающего затолкать ее в рамки образа Эмили. Но тем не менее она оправилась от всех невзгод и смогла найти в себе силы начать новую жизнь. Я вспомнил, что Корнелиус вынес одинокое детство, слабое здоровье, мать-тиранку и годы отупляющей мещанской скуки в Веллетрии — и все же умудрился не только вырваться из всего этого, но и овладел банком Ван Зейла и уважением всех, кто раньше мало считался с ним.

Я подумал, что эти люди очень цепкие, упорно добиваются своего и борются, пока не добьются своей цели, и такая их целеустремленность может оказаться опасной.

— Морские путешествия просто замечательны, не так ли? — заметила она весело. — Я никогда раньше не попадала в такой нереальный мир.

— Ничего нереального не вижу в том, что все предаются своим основным инстинктам. Можно даже сказать, что это даже более реальный мир, чем тот, что мы оставили в Нью-Йорке.

— Вот так реальность! Знаешь, Скотт, я надеюсь, что сегодня ночью Джуди сумеет сбежать. Если бы я была на ее месте, я бы прикончила эту старую перечницу в первый же день после отплытия из Сан-Хуана.

— Я тебе верю! — Я снова двинулся прочь, лениво размышляя о разнице между отпуском Джуди и отпуском Вики. После Мартиники Вики дала отставку главному инженеру и ко всеобщему удивлению еще до Барбадоса покорила старшего офицера. Капитан все еще спокойно ожидал за кулисами. Я полагал, что он произведет свой выход, когда мы отплывем от Кюросао на последнем этапе путешествия, направляясь в Пуэрто-Рико.

Вернувшись в свою каюту, я слегка подремал, чтобы восполнить предыдущие бессонные ночи, а затем встал с постели, чтобы одеться к ужину. Под дверью я нашел два конверта, подсунутые во время моего сна. Один из них содержал приглашение на вечеринку, а в другом лежала записка такого содержания:

«Привет! Буду рада вас видеть сегодня вечером, но, пожалуйста, не в баре, чтобы не узнала миссис Б. Можем ли мы встретиться в вашей каюте? Миссис Б. заснет к 11.30, так что я смогу ускользнуть около полуночи. Если вы согласны, то, пусть сегодня за ужином у вас в петлице будет белая гвоздика. ДЖУДИ. P. S. Пожалуйста, пусть в вашей комнате будет совсем темно, потому что я не привыкла к вещам подобного рода, я очень застенчива».

Я присвистнул в знак одобрения. Конечно, «старая активистка» могла бы довести даже самую тихую женщину до тайной встречи с посторонним человеком, кроме того, во время круиза случается и не такое, но на меня произвела впечатление отвага этого ответного предложения со стороны этой девушки. Сначала белая гвоздика в петлице, затем полночное свидание — без всяких скучных предварительных хлопот — сразу в постель! Я был не только приободрен этой странной смесью романтизма и непристойности; мой интерес, который к тому времени начал было ослабевать, был приятно возбужден. Я конечно же забыл и думать о своей депрессии, и, купив очень большую белую гвоздику в цветочном киоске, я спустился к ужину в большом нетерпении. Если бы я употреблял спиртное, я бы заказал шампанское для всех пассажиров за моим столом.

Я улыбнулся Джуди через всю столовую, а Джуди улыбнулась мне. Проведя без особого интереса вечер в казино и не потеряв на этом много денег, я вернулся в свою комнату и к полуночи лег в постель, выключив свет. Сказать, что я был возбужден — было бы в высшей степени несправедливо.

Дверь открылась.

Я этого не мог видеть, потому что моя каюта имела форму буквы «Г». Дверь находилась в небольшом коридорчике, который соединял ванную комнату со спальней, и, поскольку кровать находилась в самой далекой части, все, что я мог видеть в коридоре — это ряд шкафов, которые находились на одной стене, а двери я не видел, лишь пучок света, который проникал из главного коридора снаружи.

Дверь закрылась. Свет исчез. Наступила полная тишина, потому что мы оба сдерживали дыхание.

— Привет, — наконец произнес я тихо. — Вам что-нибудь видно? Не включить ли свет?

— Нет, все в порядке, — прошептала она. — Пожалуйста, не надо включать свет. Я буду очень смущена.

— Расслабьтесь! Я восхищен вашей отвагой, рад, что вы выбрались. Вы восхитительны!

Казалось, это ее ободрило, а она, безусловно, нуждалась в одобрении. Она пробралась к постели, и я услышал шелест снимаемого платья. Искры от сухого нейлона сверкали в темноте, но кроме неясного женского силуэта я ничего не мог различить.

Она скользнула под простыню в мои объятья.

Учитывая необычайность обстоятельств, даже при моем широком опыте морских путешествий, а также то, что своей оригинальностью она заслужила наилучшей возможной награды, я решил, что должен сделать все, что могу, чтобы она запомнила этот момент. Так что я не торопясь медленно ласкал ее, и по мере того, как мои руки скользили по ее телу, я обнаружил, к своему удивлению, что ее фигура даже лучше, чем я предполагал.

Она реагировала безмолвно, но жадно. Наши тела свивались все с большей страстью, и когда я, наконец, почувствовал, что я закончил внешнюю разведку, я дал волю своему настойчивому желанию и вошел в нее.

Это был самый замечательный визит.

Самой эротичной деталью этого было ее полное молчание. Я раньше никогда не занимался любовью с такой молчаливой женщиной, но я знал по движениям ее тела и по особой нежности ее плоти, что для нее это такое же исключительное событие, как и для меня.

Она тихо дышала, и не издала ни малейшего звука, и внезапно анонимность ее молчания смягчила всю напряженность, которая еще оставалась в глубине моего сознания. Мне начало казаться, что я занимаюсь любовью не с конкретной женщиной, но со всем миром, в который мне раньше был запрещен доступ; я обнаружил, что я этим восхищен, продвигался все дальше и дальше, пока слово «запрещен» не исчезло в свете того другого мира, существующего в том измерении, где смерть не играет роли. В этом мире я был свободен, был самим собой и не боялся потерять контроль...

— О, Господи! — воскликнула женщина рядом со мной, возвращая меня в прежний мир. Я знал этот голос, и он не принадлежал Джуди.

Я зажег свет.

Она закричала.

На секунду мы зажмурились от яркого света, но когда открыли глаза, мы молча уставились друг на друга. Ее зрачки были темными, а радужная оболочка чистого серого цвета.

Никто не произнес ни слова.

Спустя секунду я зашевелился. Я скинул в сторону смятую простыню и встал с кровати. Пол был холодным. Я был настолько поражен, что должен был опереться рукой о стену, но, наконец, я достиг спасительной ванной комнаты, захлопнул за собой дверь и задвинул задвижку.

Вики застенчиво постучала в дверь.

— Скотт?

Я не ответил. Я пытался отвернуть холодный кран, но в моих пальцах не было достаточно силы. Я снова попытался отвернуть его двумя руками, и в следующий момент холодная вода обожгла мне руки. Намочив лицо, я поспешил посмотреть на себя в зеркало. Я боялся, что увижу Скотта. Это было бы очень опасно, но Скотт оставался в Нью-Йорке вместе с той нью-йоркской Вики, а я все еще был самим собой. Такая ситуация не вызывала особых затруднений. Это я могу контролировать.

Я схватил полотенце, обмотал его вокруг бедер и открыл дверь.

Она была здесь. Она накинула на себя одну из моих рубашек, чтобы прикрыть наготу, и тесно обмотала ее вокруг тела. Ее светлые волосы растрепались. Она выглядела умирающей от страха.

— Ох, Скотт...

— Ты хочешь пойти в ванную? Давай, иди. Извини, что я так долго, — я отступил, чтобы пропустить ее, и когда дверь за ней закрылась, принялся убирать постель, как будто мог изменить то, что здесь произошло. Не заправив до конца одеяло, я вынужден был сесть. Я чувствовал себя без сил; внезапно я обнаружил запачканные простыни, запах секса, чувство удовлетворенности в паху, опасность, ужас и страх...

Дверь ванной комнаты отворилась.

— Скотт — нет, пожалуйста! Дай мне объяснить! Я должна тебе сказать, что чувствую себя виноватой, я должна попросить у тебя прощения! Это была просто сумасшедшая извращенная шутка, я никогда больше не поеду в морское путешествие, никогда, никогда...

Она замолчала. Инстинктивно я знал, как это бывает с опытным актером, которому предстоит читать всемирно известный монолог из пьесы Шекспира, что именно сейчас я проявлю все, что мне дали годы тренировки, опыт и квалификация.

— Успокойся, Вики, — услышал я свой веселый голос. — Избавь меня от душераздирающих переживаний! Это было забавно! Уверен, что подобную шутку ты никогда бы не решилась сыграть на берегу. Половина удовольствия от круиза как раз в том, что здесь можно делать вещи, которые нельзя проделывать где-либо еще! А теперь давай будем честными — мы оба хорошо развлеклись. Почему бы нам это не отпраздновать? Я приглашаю тебя в бар на корме, выпьем за здоровье друг друга, прежде чем мы разъедемся в разные стороны.

Таким же легким тоном она сказала после паузы:

— Конечно. Ладно. Почему бы и нет? — и приятно улыбнулась.

Пока все в порядке, но я вспотел от напряжения. Никогда мне не было так трудно играть роль плейбоя, и никогда она не казалась мне такой неприятной. Чтобы продолжить разговор в том же духе, мне пришлось сделать невероятное усилие, но я все же сказал что-то вроде:

— Может быть, мы вместе примем душ, прежде чем оденемся?

— Спрашиваешь! — сказала она, но словечко прозвучало фальшиво.

Мы стояли, глядя друг на друга. На ней все еще была моя рубашка. В какой-то момент я успел натянуть свои шорты, но теперь, ухватившись за образ плейбоя, я беззаботно скинул их и направился в ванную комнату.

Она не пошевелилась. Я шел прямо на нее, но она продолжала загораживать мне проход в ванную и только тогда я понял, что она обескуражена так же, как и я — и так же не может отказаться от своей роли, которую она вовсе уже не желала играть.

Я отбросил всякое притворство. Это не было сознательным решением, а просто непреодолимой потребностью быть самим собой.

Мы не дошли до душа. Не дошли мы и до бара. Мы даже до постели не дошли. Я сделал шаг вперед как раз в тот момент, когда она протянула руки, и я схватил ее в объятия и прижал к стене.

При свете начинающегося дня мы заговорили.

— У тебя есть любовница в Нью-Йорке?

— Нет, я здесь совсем другой.

— И я тоже. Я не могу жить так, как хочу жить на самом деле.

— А кто может? Свобода — это великая иллюзия. Мы делаем то, что должны делать и выхода из этого нет.

— А что ты должен делать, Скотт?

— Все очень просто. У меня есть непреодолимое желание искупить неудачи моего отца и добиться вершин моей профессии.

Последовала пауза. Затем она сказала:

— Это действительно так просто?

— Почему ты так говоришь?

— Потому что жизнь редко бывает простой. Что ты думаешь о моем отце?

— Вики, не стоит вслед за Себастьяном думать, что я одержим идеей отмщения. Все гораздо сложнее.

— Тогда объясни мне!

Я молчал. Но затем я сказал:

— Мне бы хотелось тебе объяснить. И я думаю, что смог бы это сделать, если бы знал, что ты поймешь. Может быть, когда-нибудь...

Позже, когда солнце ворвалось в иллюминатор, а море стало прозрачно-синее, она сказала:

— У тебя действительно не хватает времени и энергии, чтобы вести личную жизнь в Нью-Йорке?

— Разве это так трудно понять?

— Нет, даже слишком просто. У меня то же самое. Семейная жизнь, которую я вынуждена вести, не оставляет мне ни времени, ни энергии на мою собственную жизнь. Но меня не поддерживает честолюбие, так, как тебя. Меня поддерживает чувство моей вины.

Я встал и подошел к иллюминатору. Внезапно я почувствовал, что не смогу говорить.

— Я делаю то, что меня заставляет делать чувство моей вины, — продолжала она.

Я все еще не мог говорить.

— Иногда бывает просто невозможно отделаться от этого чувства, — сказала она, добросовестно, поясняя свою мысль. — Ты хочешь, но не можешь. Это прилипло к тебе, и если ты пытаешься отцепить это от себя, то тебе становится больно, и при этом страдают невинные люди. Поэтому ты послушно делаешь то, что велит тебе чувство вины, и единственный способ избежать этого — это создать себе что-то вроде двойной жизни — разделить свою личность на две. Конечно, это тоже ужасная ноша, но она легче, чем жить все время с чувством непереносимой вины.

Ко мне все еще не вернулся дар речи. Мои глаза увлажнились, я видел как в тумане.

— Прости меня, — сказала она. — Ты, наверное, думаешь, что я говорю всякую чушь. Не думай больше об этом.

— Вики...

— Это не имеет значения. Иди обратно в постель.

Позже она одна осталась стоять у иллюминатора, и я заметил, что ее кожа ниже линии загара бледна, как слоновая кость.

— Мы подплываем к Кюрасао, — сказала она. — Я думаю, мне пора подумать о том, как я буду возвращаться в свою каюту при ярком дневном свете, в вечернем платье... Что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что ты выглядишь, как должны бы были выглядеть Миви и Грейни, но, скорее всего, никогда и не выглядели.

— Кто они такие, черт побери? Нет, не отвечай. У меня нет настроения стать образованной. Слушай, почему бы нам вместе не сойти на берег, когда пароход пристанет к причалу? Предполагается, что я завтракаю с капитаном, но я от этого отделаюсь...

— Нет, я не должен сходить на берег.

Ее глаза расширились от разочарования.

— Почему же?

— Я устал. Я не супермен. Мне необходим некоторый отдых. А в Кюрасао нет ничего особенного, это просто остров, брошенный датчанами в один не из лучших их дней.

— Ох, но... ладно, хорошо, если ты так думаешь. Может быть, я тоже останусь, и тогда сегодня вечером... — она замолчала.

— Сегодня вечером, — сказал я. — Да, я дам тебе знать.

Она улыбнулась. Я наблюдал, как она одевалась. Когда она была готова, она не дотронулась до меня, а просто послала от двери воздушный поцелуй.

— Увидимся позже! — Ее глаза сверкнули. Она сияла, я хотел отпихнуть ее от двери, запереть дверь и вынуть ключ из скважины, но не сделал этого. Я был парализован противоречиями, происходящими в моем мозгу, я разрывался между желанием жить нормальной жизнью и реальностью, состоящей в стремлении завершить свой поиск, но когда я оказался один, я понял, что у меня нет выбора и я могу только взять себя в руки и посмотреть в лицо действительности. Сон закончился; я выжил, и мне надо было себя защитить. Я должен был сбежать домой, к Скотту, не медля ни минуты.

К тому времени, как мы причалили в Кюрасао, я уже уладил все формальности с казначеем, и вскоре после того, как установили сходни, я покинул пароход и направился обратно в Нью-Йорк.

В первом письме, которое я намеревался ей оставить, я написал:

«Дорогая моя Вики, во-первых, я хочу тебя поблагодарить за то, что ты так оригинально соблазнила меня — ты бы привела в восторг самого Чосера! Я могу себе вообразить, как он пишет «Рассказы нью-йоркской женщины», где все любовные встречи происходят под покровом темноты.

Ну, оставим в покое средние века.

К несчастью, поскольку нам приходилось жить в настоящем времени, я не вижу, как мы смогли бы продолжать нашу вчерашнюю версию «Кентерберийских рассказов». Побывав не в одном круизе, я знаю, что обстановка, царящая на борту, никогда не может быть перенесена на берег, поэтому, поскольку наши новые, хотя и приятные, отношения не имеют будущего, я не вижу причин продолжать их после круиза. Лучше будет сохранить память о единственной замечательной ночи, чем болезненное воспоминание об эмоциональной неразберихе, чего, я уверен, мы оба хотели бы избежать.

Я желаю тебе благополучного возвращения домой и удачи в будущем.

Скотт».

Только когда я написал его имя, я понял, что я пытался писать с его голоса. Я перечитал письмо и был поражен — не столько его холодностью, самодовольством и стилизованным интеллектуальным безразличием, но фальшью, которая пронизывала все письмо с начала до конца. То, что я написал, не имело ничего общего с тем, что творилось в моей голове.

Я запечатал письмо, но понял, что не могу его отправить. Я порвал его. У меня оставались считанные минуты, но я понимал, что не могу покинуть корабль, не оставив ей записки. В конце концов, поскольку объяснить ничего было нельзя, а извиняться было бы трусостью, я просто написал:

«Вики, мне приходится прервать нашу встречу. Я не хочу этого, но должен. Если мы будем продолжать, то впереди нам ничего не светит, кроме неразрешимых проблем, так что единственное разумное решение — не запутывать ситуацию дальше. Но поверь мне, я всегда буду тебя вспоминать такой, какой ты была в прошлую ночь, когда ты, хоть ненадолго, но оживила романтическую сказку».

Я не захотел подписываться именем Скотта, поэтому я ничего больше не написал. Запечатав конверт, я оставил его в офисе казначея среди ожидающих доставки писем и постарался не думать о том, что она почувствует, когда вскроет письмо и обнаружит, что я захлопнул дверь, которую она таким чудесным образом приоткрыла.

Мне пришлось ждать полчаса в аэропорту, прежде чем я вылетел прямым рейсом в Нью-Йорк. Сдав багаж, я купил себе несколько журналов, но когда попытался их читать, понял, что мне трудно сосредоточиться. В конце концов я отложил их в сторону и стал думать о нашей встрече. Я говорил себе, что это случай — не больше чем химическая реакция между двумя людьми, которые при странных обстоятельствах оказались привлекательны друг для друга. Но это мало в чем убеждало. Я не мог понять, почему, когда я обнаружил, кто она, эмоциональная атмосфера вечера не была нарушена. Как я мог продолжать успешно заниматься с ней любовью после того, когда узнал, кто она? Я судорожно пытался найти объяснение своему поведению. Я даже начал опасаться за свое психическое здоровье.

Ее слова эхом раздавались в моем сознании.

— У тебя есть любовница в Нью-Йорке?

— Нет, я здесь совсем другой.

Она даже не спросила, что я имею в виду. Она знала, что я не Скотт. Она меня узнала, и что более важно, она приняла меня таким, какой я есть. И я тоже знал, кто она, и принял ее такой, какая она есть. Не дочь Корнелиуса Ван Зейла, или бывшая жена Себастьяна, или отягощенная всем этим кричащим и хулиганящим выводком мать. Но мой товарищ по несчастью, тоже оставшаяся в живых и забавляющаяся своей двойной жизнью. Мой компаньон по путешествию, так же как и я, терзаемая требованиями самодисциплины и движимая никому не понятными побуждениями. Это такой товарищ, о котором я всегда мечтал, который мог бы положить конец моему одиночеству. Это та женщина, которую я уже и не мечтал встретить.

Я даже не мог бы сожалеть, что она так хорошо знала мир, в котором жил Скотт. Это только увеличивало взаимопонимание между нами, потому что ей не требовалось ничего объяснять про Скотта. Она хорошо знала, кто такой Скотт, поэтому от нее не надо было ждать всех этих надоедливых вопросов, которые бы стали задавать другие женщины: где вы живете, что вы делаете, были ли вы когда-нибудь женаты... Я думал обо всех этих скучных вопросах и радовался их отсутствию. Затем я вспомнил, что в какой-то момент той ночью я сказал ей: «Но Тони был красивый — как ты можешь говорить, что я более привлекательный, чем был он?», и она лениво ответила: «Да, он был мил, но он был какой-то скучный, я всегда так думала, он был как Эндрю». И я вдруг подумал, как замечательно, что она знала Эндрю и Тони, и мне нет необходимости пускаться в утомительные объяснения.

У нас с Вики много общего в прошлом, и когда я думаю о нашем нынешнем окружении, я вижу еще одно преимущество Вики: ей все равно, сколько я зарабатываю и какой образ жизни я могу себе позволить: она сама богата. Одного этого факта достаточно, чтобы она отличалась от всех остальных женщин, которых я встречал во время моих странствий.

Я понял, что я очень хочу увидеть ее снова.

Я моментально вскочил на ноги. Да, конечно, я понимал, что нахожусь в плену своих фантазий, которые не имеют никакого отношения к моей реальной нью-йоркской жизни, но мне было неприятно это обнаружить теперь, когда моя жизнь в Нью-Йорке, наоборот, казалась фантазией, в то время как единственной реальностью была Вики. Я снова сел, заставил себя успокоиться. Без сомнения, я был крайне взволнован. Поэтому мне было так трудно отличить фантазию от реальности, поэтому мой инстинкт самосохранения гнал меня обратно в Нью-Йорк, где Скотт мог снова завладеть контролем над моей жизнью.

А может быть, Скотт был фантазией?

Нет. Возможно, Скотт и был мифом, но он по-прежнему оставался частью моей действительности, потому что в отличие от фантазий мифы являются всего лишь правдой в ином измерении. Поэтому мифы могут быть так же важны, как действительность, и поэтому во многих успешных судьбах они не вступают в конфликт с действительностью, но дополняют ее, так что и миф, и реальность совершают свой путь бок о бок во времени.

Я взглянул на журналы и увидел фотографию Джона Кеннеди. Он отправился во Флориду, чтобы доказать всем, что он не выступает «против бизнеса», и теперь он находится на пути в Техас, куда он направлялся с подобной же миссией. Это была реальность, но миф здесь тоже присутствовал, идя бок о бок с действительностью в его жизни, эта легенда «Джей-Эф-Кэй», человека, который воплощал честолюбивые замыслы своего отца. Однажды и мой миф навсегда сольется с моей действительностью, и я смогу начать жить так, как я хотел бы, но прежде всего мне надо завершить мою шахматную партию со смертью; я должен ее обойти с фланга и выжить.

Сегодня вечером я буду в Нью-Йорке. Завтра президент Кеннеди приедет в Даллас, в штате Техас. Это была действительность. Но в конце честолюбивого пути был свет и жизнь, и когда я снова посмотрел на улыбающееся лицо Джона Кеннеди, я подумал, что смерть никогда не была так далеко.

— Восточная Авиакомпания объявляет посадку на самолет, летящий в Нью-Йорк...

Я пошел на посадку.

— Могу ли я вам предложить выпить, сэр? — спросила хорошенькая стюардесса рядом со мной.

Я хотел ответить, но испугался, что закажу не то, что мне надо. Я почувствовал большое напряжение. Пассажир рядом со мной заказал виски.

— Может быть, кофе?

Кивая утвердительно, я понял, что мое состояние даже хуже, чем я представлял, и чем скорее я приеду в Нью-Йорк, тем лучше. Скотт скинет с себя смирительную рубашку, а я потихоньку надену ее на себя, и это будет конец всем моим опасным заблуждениям и возвращение к здоровому рассудку.

Самолет спокойно приближался к Нью-Йорку.

Как только я прилетел в Нью-Йорк, я стал искать Скотта. Я зашел в мужской туалет и посмотрел на себя в зеркало, когда мыл руки, но увидел только свое лицо, осунувшееся от усталости, и мои глаза, утвердившие меня в моем смущении. Позже, когда шофер такси ждал, когда я скажу ему, куда ехать, я ожидал услышать голос Скотта, дающий ему знакомый адрес, но услышал лишь свой собственный озабоченный голос, говорящий: «Манхэттен. Угол Восемьдесят пятой и Йорк-стрит», как будто я был иностранец и мой единственный друг из этого города не пришел меня встречать.

Я увидел силуэт Манхэттена, выглядящий разрозненным из-за нового здания компании «Панам», и нарушение привычного ландшафта сместило вертикальную структуру времени и в моем воображении согнуло ее. Передо мной предстали небоскребы в виде гигантских долменов, расположенных по схеме, столь же зловещей, как циклопические каменные круги на краю Европы, и я понял, что я углубляюсь в некую мрачную священную рощу, где ежедневно происходят человеческие жертвоприношения, чтобы задобрить ненасытных богов. На мгновение мне показалось, что долмены залиты кровью, но, конечно же, это была игра света: отражение садящегося солнца в стеклянных окнах.

— Дом, родной дом! — весело воскликнул шофер, когда автомобиль ехал по мосту на Пятьдесят пятую стрит.

Но здесь не было моего дома. Я больше не мог соглашаться с тем, что мой дом находится среди этих запятнанных кровью долменов, где моя жизнь медленно вытекала из меня и переливалась в темницу личности Скотта.

— Все в порядке, парень? — прокричал шофер, остановившись у дома Скотта.

Я был так взволнован, что не мог ему ответить. Сунув ему в руку двадцатидолларовую бумажку, я вбежал в здание, не ожидая сдачи, и отправился в лифте на двадцатый этаж. К этому времени меня охватила паника, и как только открылась дверь лифта, я бросился по коридору бегом до дверей моей квартиры. Я долго не мог вставить ключ в скважину, он падал на пол, я его поднимал и снова вставлял. Дверь открылась. Распахнув ее настежь, я бросился через порог.

В квартире стоял затхлый запах, как будто кто-то умер и был бальзамирован. Я закрыл дверь. Звук отозвался многократным эхом в моих пустых комнатах, но я не останавливался, чтобы прислушаться к нему. Я спешил в ванную, чтобы посмотреться в зеркало.

Его здесь не было. Ощупью войдя в кухню, я сделал ему его любимый коктейль, коку со льдом с капелькой концентрированного лимонного сока, но питье выпил я и я же оставил пустой стакан в кухне. В спальне я переоделся в его одежду, темный костюм, белую рубашку и темный галстук; я даже взял с книжной полки в гостиной одну из его любимых книг; я уселся в шезлонг и я же сидел и ждал, ждал человека, который не приходил.

И тогда я понял: Скотта здесь не было, и он не собирается возвращаться.

Скотт был мертв.

Я остался один.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Я снова был в ванной комнате, но на этот раз не увидел в зеркале даже своего отражения. Шок от этого был таким сильным, что мне внезапно не хватило воздуха, но когда я сообразил, что галлюцинация вызвана не умственным расстройством, но физическим истощением, этот, по своей сути разумный диагноз вызвал требуемую реакцию в моей голове, и я увидел свое отражение в зеркале, как только перестал тереть глаза. Я выглядел не только больным, но и до смерти испуганным, поэтому я улыбнулся для бодрости и громко сказал в ответ на свои мысли: «Тебе необходимо выпить».

Это вызвало у меня еще большее чувство страха, поэтому я заперся в спальне, где не было телефонной книги, в которой я бы смог найти номер телефона ближайшего винного магазина. Я взял ручку и блокнот, которые лежали на ночном столике. Я подумал, что если бы я вел себя как Скотт и составил себе список работ по дому, которые надо сделать, я смог бы достигнуть некоторого подобия нормальности.

Я написал: «1. Распаковаться. 2. Достать еды. 3. Разобрать стиранное белье. 4. Поесть». Затем я вырвал листок из блокнота, на следующем листке написал большими буквами СПАТЬ и ослабил узел своего галстука.

Я был настолько измотан, что заснул, как только коснулся щекой подушки. В какой-то момент я подумал: «Я выживу и без него», затем перед моими глазами вспыхнул свет, и я упал с небоскреба «Панам» в реку крови, текущую тысячью этажами ниже.

Проснувшись, я почувствовал себя лучше. Я проспал четырнадцать часов подряд, этот факт говорил о том, насколько я вымотался накануне; обычно я спал не более шести часов в сутки. В ванной комнате я внимательно посмотрел на себя в зеркало, но брился уверенной рукой. Затем я натянул на себя джинсы и майку и отправился на кухню в поисках запасов пищи. Их не оказалось. Я позвонил в ближайший магазин деликатесов и сделал заказ. Полчаса спустя, когда я приготовил яйца, бекон, тост и кофе, я чувствовал себя вполне бодро. Если Скотт и умер, такая ли уж это большая потеря? Я начал представлять себе, как я приспособлюсь к новой ситуации, не нанося ущерба своему честолюбию.

Скотт сказал мне, чтобы я забыл о Вики, но Скотт был заносчивым занудой — интеллектуалом, который ни разу не рискнул сделать свою жизнь стоящей. Черт с ним, со Скоттом! Естественно, я не могу отказаться от своих амбиций, об этом и речи не может быть, но я не хотел бы отказываться и от Вики тоже. Об этом не могло быть и речи.

Конечно, Корнелиус снова начнет удивляться на мой счет, но я ему объясню, что вовсе не собираюсь жениться на Вики и лишать его общества любимой дочери.

Я не верю в брак. Но я также не верю и в сожительство. Мне необходимо одиночество, чтобы восстанавливать свои силы после напряжения моей жизни на Уолл-стрит, и это неизбежно делает меня непригодным к какой бы то ни было семейной жизни — независимо, в браке или вне его. Я не могу себе позволить сделать свою жизнь еще более напряженной, попытавшись жить жизнью, чуждой для меня. Я и так жил в таком напряжении, которое порой мне трудно было вынести.

Но конечно, я хочу видеть Вики регулярно, и конечно, я хочу спать с ней, и к счастью, не вижу причин, почему бы мне не получить то, что мне хочется. Я думаю, что Вики охотно согласится на то, что я собирался ей предложить, потому что ей так же, как и мне, необходимы новые силы, чтобы вести двойную жизнь. И, возможно, она также неохотно пошла бы на риск постоянной совместной жизни.

Я натянул на себя свитер и кожаный пиджак и спустился вниз, чтобы купить газету, но я купил ее не сразу. Решив, что короткая прогулка будет мне полезна, я направился через город по Восемьдесят шестой стрит, и, когда я дошел до светофора на Лексингтон, ко мне подошел незнакомец, бледный и, по-видимому, в состоянии потрясения, и обратился с вопросом:

— Слышали новость?

— Какую новость?

— В него стреляли.

— В кого стреляли?

— В Кеннеди.

— В кого?

— В президента. В Джона Ф. Кеннеди стреляли в Далласе, штат Техас.

— Этого не может быть.

— Он умирает.

Вблизи нас затормозил автомобиль на светофоре, и водитель высунулся из окна.

— Это правда?

Люди вылезали из своих машин. Я посмотрел на тротуар и увидел, что пешеходы тоже остановились.

— Он умер? Это правда? Он умирает? Это правда?

Ужасный вопрос повторялся как музыкальные фразы в фуге Баха, и я вспомнил отрывок из «Страстей по Матфею», который Эмили проигрывала на своем патефоне на Пасху; я вспомнил тот момент, когда двенадцать апостолов узнают от Христа, что один из них предаст его, и поют в неземной полифонии:

— Я ли это? Я ли это? Я ли это?

Ужасные вопросы. Ужасные ответы. Ужасная отвратительная правда.

Я вошел в бар со словами:

— В Кеннеди стреляли.

Но люди уже знали. По телевизору показывали эти ужасные события в черно-белом изображении и кто-то прерывающимся голосом говорил в микрофон, а бармен посмотрел на меня и сказал:

— Он умер.

— Дай человеку выпить, Педди, — сказал ирландец, стоявший рядом со мной, и я понял, что это ирландский бар. Зеркала были украшены нарисованными трилистниками, а стены были увешаны видами Ирландии, и когда я увидел картины, изображающие «Утесы Мохера», «Кольца Керри» и «Двенадцать вершин Коннемары», я своим мысленным взором увидел прекрасный ландшафт легенды, в которой миф Джона Кеннеди был утоплен в крови и канул во тьму.

Стакан ирландского виски стоял передо мной на стойке бара, но горло мое сжала судорога. Я повернулся, выбежал наружу, и меня стошнило в сточную канаву.

— Вы слышали... это верно... Он умер... умер... умер...

Я пошел по улице. Постепенно я начал различать голоса, звучавшие вокруг меня. Я слышал, как кругом говорили: «Где же была его охрана?» и «Что за маньяк мог сделать подобную вещь?» и «Эти проклятые техасцы, они как дикие звери» и, наконец, в полном сознании ужаса: «Надо ему было путешествовать по всему миру, чтобы быть убитым в своей собственной стране, своим соотечественником...» И наконец я увидел темную изнанку мифа, которой никто не заметил. Артур никогда не был счастлив в Камелоте. Он был убит одним из своих людей, и все, что олицетворял Камелот, ушло вместе с ним в темноту.

Я был на Пятой авеню и в окне здания Бест увидел американский флаг с траурным крепом. В витрине Сакса рядом с портретом Кеннеди стояла огромная ваза с красными розами. Главный колокол собора Св. Патрика начал звонить по всей Америке, и большие двери открылись настежь перед толпой, устремившейся по ступеням в неф.

— Как это могло с нами случиться? Что мы сделали? — слышал я голоса со всех сторон, и вместе со всеми поднялся по ступеням собора, как будто тоже верил, что найду здесь ответ на мучающий всех вопрос. И я долго стоял в тени этого огромного собора, построенного ирландцами, воплотившими свой миф, свою мечту в камне; внезапно наступила пауза в богослужении, таинственное молчание, затем грянул хор тысячи голосов, которые запели в унисон. Это епископ призвал прихожан запеть национальный гимн.

Потом я снова оказался на улице, направляясь на запад через весь город; постепенно наступала темнота; на Тайм-сквер люди плакали, а знаменитый бар «Астора» был пуст и спокоен.

— Да, сэр?

— Дайте мне коку.

— Коку?

Я повернулся, вышел и остановился как вкопанный: на Тайм-сквер погасли все огни. Я смотрел кругом в изумлении и вспоминал известные слова сэра Эдварда Грэя: «Звезды погасли над всей Европой; мы никогда больше не увидим их света». И перед моим внутренним взором Америка оплакивала свое невинное прошлое, чтобы затем продолжать движение в неисследованный, бесконечно более сложный мир, который лежал впереди.

Погасли последние огни. Я направился домой, но за мной, как всегда, следовала смерть, мой привычный товарищ, и я мысленно продолжал ему говорить: «Еще рано. Мне нужно еще время».

Но время Джона Кеннеди закончилось в Далласе. И время показало: в конце честолюбивого пути нет ничего, кроме пули и могилы.

И больше ничего.

Ничего, ничего, ничего...

На следующий день я купил телевизор и провел весь день перед ним. Все обычные программы были отменены, и при непрерывном вещании смерть Кеннеди из общего мирового события превратилась в личную утрату. В какой-то момент я встал, решив, что больше не буду смотреть, но не мог заставить себя выключить телевизор. Я разрывался между двумя желаниями: стремлением больше ничего не видеть и неотвратимой жаждой узнать последние новости. Я постоянно что-нибудь пил — кока-колу, шипучку, имбирный эль и даже виноградную газировку. Каждый раз я долго готовил себе питье и заправлял его дольками лимона или засахаренными вишнями и старался пить медленно, делая каждый раз не более трех глотков из стакана. Я надолго забывал о еде, и лишь изредка готовил себе пару тостов. Позже я вышел на улицу, но Тайм-сквер по-прежнему был окутан темнотой, и город походил на морг.

День закончился, начинался новый, и началось новое действие драмы с новым убийством на сцене. Руби убил Освальда. Я видел это убийство по телевизору, но события на экране казались такими фантастичными, что я усомнился в реальности происходящего. Я почувствовал некоторое облегчение, когда вышел на улицу и смешался с толпой людей, обсуждающих новое убийство; в гуще толпы я почувствовал некоторое облегчение. Да, это была Америка 24 ноября 1963 года. Президент был убит, и теперь кто-то убил убийцу. Я прошел сквозь толпы людей к Центральному парку; все слушали свои приемники, и не в силах более оставаться вдали от дома, я вернулся к своему телевизору.

День прошел. Начинался понедельник. Нью-Йорк напоминал огромную церковь, в нем было сумрачно и тихо. Все сидели у своих телевизоров; все присутствовали на похоронах.

Я тоже начал смотреть церемонию, но понял, что больше не могу находиться дома, и вышел на улицу. Но мне не удалось убежать от телевизора. Тысячи людей тихо стояли перед гигантским экраном на Большом центральном вокзале, и хотя я снова собрался смотреть, это было невозможно: я не мог перенести зрелище лошади без седока, и я ушел с вокзала и зашагал к востоку по Сорок второй стрит.

В полдень полиция остановила все движение на Тайм-сквер и все, кто стоял на тротуарах, склонили головы, мы услышали звуки военного горна с вершины здания гостиницы «Астор».

Солнце сияло в безоблачном небе. Был прекрасный день. Я стоял на солнце, и мне хотелось верить, что смерть была просто паузой между этим миром и другим, в котором все будут молодыми и прекрасными, и всегда будет сиять солнце, но двадцатый век, должно быть, внес изменения в мою наследственность, потому что я не мог верить в жизнь после жизни. Я верил в этот другой мир, но я также верил, что он существует лишь внутри меня.

Я вернулся домой и выпил целую упаковку кока-колы, заправляя каждую порцию по-разному и наливая их в разные стаканы. Телевизор продолжал что-то бубнить, но на этот раз я смог его выключить. Кеннеди был мертв. Освальд был мертв, даже Скотт был мертв, но я больше не находил в себе сил смотреть смерти в глаза. Смерть по-прежнему находилась здесь, глядя на меня из-за шахматной доски, но теперь я мог повернуться к ней спиной на некоторое время и подумать о жизни, потому что сегодня наступил день, когда Вики должна была вернуться с Карибского моря. Поглядев на часы, я открыл бутылку «Севен-ап» и набрал номер аэропорта, чтобы узнать, когда прилетают самолеты из Пуэрто-Рико.

— Пожалуйста, можно к миссис Фоксуорс? — сказал я швейцару.

Была половина восьмого в понедельник вечером, и я рассчитал, что Вики должна быть дома уже около трех часов, достаточно долго для того, чтобы пережить семейное сборище и уже начать мечтать о спокойном уединенном ужине. Я втайне надеялся, что она мне позвонит, но мне пришлось испытать разочарование. Телефон звонил всего лишь один раз: Корнелиус, зная, что я должен был вернуться из отпуска поздно в субботу вечером, позвонил рано утром в понедельник, чтобы поделиться впечатлениями от событий. По идее я должен был бы увидеться с ним в тот день в банке, но по случаю похорон Кеннеди был объявлен общенациональный день траура.

— Ваше имя, сэр? — сказал швейцар в вестибюле дома, в котором находились обе квартиры Вики.

— Салливен.

Швейцар повернулся к внутреннему телефону, но домоправительница из большой Викиной квартиры сказала, что миссис Фоксуорс только что ушла в свою маленькую квартиру на третьем этаже. Швейцар сделал вторую попытку, и на этот раз застал Вики, но, когда он назвал ей мое имя, она так резко прервала связь, что он в страхе отдернул трубку.

— Я полагаю, что миссис Фоксуорс сейчас никого не принимает, мистер Салливен...

Я всучил ему двадцать долларов за молчание и направился к лифту.

Я никогда не был в Викиной личной квартире, и насколько я знал, даже Корнелиус не переступал ее порога. Существовало мнение, что Вики не приглашает в свою квартиру никого, кроме любовников.

Я позвонил в дверь. Мне пришлось подождать несколько мгновений, но наконец раздался тихий скрежет, когда она опустила крышку глазка.

— Извини, — сказала она за дверью, — случайная половая связь сегодня невозможна, но здесь неподалеку живет шикарная проститутка по вызову в квартире 5-Джи. Почему бы тебе не проверить, вдруг она случайно освободилась?

— Меня не интересуют проститутки, — ответил я нейтральным голосом, избавив его от малейших следов обычного высокомерия. — Меня зовут Пьер Абеляр и я ищу Элоизу.

Поднимаясь сюда на лифте, я проклинал себя за то, что был таким глупцом и вообразил, что буду встречен с распростертыми объятиями после того, как я сбежал от нее в Кюрасао. Затем я подождал целую минуту в коридоре третьего этажа, пока обдумывал, как лучше к ней подойти. Зная, что она давно вообразила, что интересуется философией, я подумал, что ссылка на Абеляра будет ей импонировать, но поскольку молчание за дверью затягивалось, я гадал с замирающим сердцем, не является ли предполагаемый интерес к философии всего лишь пустой позой.

— Вики, — начал я нерешительно, но она меня прервала.

— Да, — сказала она холодно. — Ладно, я прошу прощения, но случайный секс не возможен даже с вами, Пьер Абеляр, но если у вас есть что сказать по поводу спора между учениями Августина и Аристотеля, вы можете войти.

Дверь приоткрылась. Мы смотрели друг на друга. Боль во всем моем теле стада почти невыносимой.

— Спасибо, — сказал я, когда она открыла дверь шире. — Кажется, я страдаю от неудержимого желания продемонстрировать свои способности в диалектике.

Я переступил порог, и мы остались стоять друг напротив друга в коридоре. На ней был белый свитер, черная юбка и черные туфли на высоких каблуках. Ее волосы посветлели от Карибского солнца, а на носу под бледно-золотистым загаром проступили мелкие веснушки. На ее лице не было косметики.

— Что за ужасный день, — внезапно сказала она, как бы почувствовав, что слова могут ослабить напряжение. — Представь себе, солнце так сияет, Вашингтон выглядит так чудесно, и на фоне ослепительно белых, залитых солнцем зданий похоронная процессия казалась еще более мрачной. О, это было невыносимо, я не могла смотреть, как эта лошадь без седока бьет по земле копытом... Господи, что за кошмар! Как тут не напиться! Ты хочешь выпить?

Я хотел обнять ее, но понял, что она непрестанно говорит, чтобы держать меня на расстоянии, и прежде чем я смог открыть рот для ответа, она повернулась ко мне спиной.

— Лучше пройдем в гостиную, — сухо сказала она и вошла из прихожей в комнату.

Я прошел следом.

— Значит, ты была на похоронах? — сказал я, напрягая всю свою волю, чтобы поддержать этот разговор о событиях дня. — Должно быть, ты вернулась раньше, чем я предполагал.

— Я вылетела домой в субботу, как только пароход причалил в Сан-Хуане. Ты думаешь, что я смогла бы продолжать греться на солнышке, после того как стало известно, что произошло в Далласе?

— Я...

— О, давай больше не будем об этом говорить! Я больше не выношу разговоров о насилии и убийстве, я заболеваю от этого — у меня было такое странное чувство, когда я увидела Джекки с пятнами крови на ее костюме — мне казалось, что все это происходит со мной, а не с ней, и мне стало так страшно... Теперь я хочу обо всем том забыть. С меня достаточно этой ужасной действительности. Я хочу поговорить о чем-то очень далеком от всего этого, о чем-нибудь возвышенном, вроде средневековой философии, — и вот почему я предложила тебе зайти, так что, давай, Абеляр, разговаривай со мной.

— Хорошо, — сказал я. — Давай поговорим об Уильяме Оккаме.

Она бросила на меня надменный взгляд.

— Я не думаю, что ты сможешь, Абеляр, ты ведь умер задолго до того, как он родился.

Я замолчал. Она рассмеялась.

— Чем, ты думаешь, я здесь занимаюсь? — сказала она. — Устраиваю оргии? Спроси у любой матери пятерых детей, и она тебе скажет, что все, о чем она мечтает в конце самого обычного дня, — это не секс, а просто покой и тишина. Я прихожу сюда, чтобы побыть одной. Я прихожу сюда, чтобы восстановить силы для жизни, к которой я не была подготовлена. И я читаю. Я много всего читаю, часто всякий мусор, но случается, я читаю о людях, о которых, по твоему мнению, я и не слышала, о таких, как Пьер Абеляр или Уильям Оккам и...

— Иоанн Скот Эриугена?

— О, этот ирландец! Хорошо, поговорим о Иоанне Скоте. Конечно, он был нео-платоником...

— ...ставшим им благодаря своему знанию греческого языка. — В первый раз я смог расслабиться в достаточной степени, чтобы обратить внимание на обстановку. Я заметил, что, подобно Корнелиусу, она отказалась от антиквариата, который с детства окружал ее, и обставила свою квартиру в ультрасовременном стиле. Низкие длинные кушетки, обитые белым винилом, напоминали мне зал вылета в аэропорту. Две красные рыбки плавали в аквариуме у окна, простые белые стены были украшены тремя картинами, все три — геометрические абстракции. Над аквариумом висел примитивный рисунок толстой женщины с желтыми волосами, подойдя ближе, я прочитал надпись черным карандашом: «МОЯ МАМА. РИСУНОК САМАНТЫ КЕЛЛЕР, 8 лет».

— Иоанн Скот Эриугена, — сказал я нарочито небрежно, пока она брала сигарету из коробки на стеклянном кофейном столике, — считал, что человек, упав, теряет способность непосредственного проникновения в истину и что человек способен познавать истину только через свое чувственное восприятие — и это меня приводит непосредственно к тому, что я только что сказал...

— Боже мой! Ну ты и ловкач!

— ...а именно, следующее: Вики, благодаря моему чувственному опыту с тобой, я достиг истины, которая заключается в том, что я был совершенно неправ, когда отрицал в том письме, которое я оставил для тебя...

— У тебя есть огонь?

— Конечно, нет. Я не курю.

Она захлопнула коробку для сигарет и вышла из комнаты. Когда она вернулась с зажженной сигаретой в руках, я попытался закончить свою речь, но она меня оборвала.

— Послушай, Скотт, у меня достаточно моих собственных проблем, не заставляй меня заниматься еще и твоими. Если тебе нравится убегать, для того чтобы избежать любых эмоциональных обязательств, — пожалуйста, скатертью дорога. Это твоя проблема, и я не настолько сумасшедшая, чтобы думать, что я смогу ее решить. Но постарайся больше не вмешиваться в мою жизнь. Я не хочу связываться с кем-то, кто не хочет сам ни с кем быть связанным. Для меня совсем невозможна подобная трата времени и энергии.

— Я думал... на пароходе... ты не была заинтересована в постоянной связи.

— То был один мир, — сказала Вики, — а это другой. Я не могу жить здесь так, как я жила на пароходе. Это приведет к саморазрушению. Я пробовала это и знаю. В Нью-Йорке я хочу обязательств, я хочу, чтобы меня могли поддержать, чтобы рядом был тот, кто больше чем хороший любовник. Ты мне не подходишь. Извини. Это было колоссально, но это закончилось. Так должно быть. В том письме ты написал как раз то же самое, и сейчас нечего об этом говорить.

— Но ты меня неправильно поняла! Ситуация оказалась намного сложнее, чем показалось на пароходе! Уверяю тебя, я пришел к тебе не за тем, чтобы просто лечь с тобой в постель...

Она рассмеялась мне в лицо.

— Ах, так?

Зазвонил телефон.

— Пусть звонит! — сказал я, огорченный тем, что меня прервали.

Она тут же схватила трубку: «Алло».

Она замолчала, и когда я стал пристально за ней наблюдать, я увидел, что выражение ее лица стало мягче и резкая линия губ разгладилась. Она отвернулась от меня, чтобы я перестал за ней наблюдать.

— О, привет... Да, Алисия сказала мне, что ты сегодня приезжаешь... Приходишь в себя после полета? Я сочувствую. У меня был адский полет из Пуэрто-Рико в прошлую субботу... О, просто каникулы. Жуткая духота и ужасные люди, я больше никогда не хочу видеть ни одной пальмы... Что такое? Подарок Постумусу? О, ему это понравится! Ты должен прийти завтра... о, в любое время. Постумус встает в пять тридцать, если повезет, в шесть и уходит в детский сад без четверти девять. Затем в полдвенадцатого он возвращается домой, до четырех дает прикурить своей няньке; а затем смотрит телевизор до тех пор, пока его насильно не отрывают от него... Да, они все в порядке, спасибо. В следующем году Эрик поступит в Чоэт — не правда ли, как бежит время? Ладно, послушай, дорогой, я... завтра пообедать?.. Я не уверена... хорошая ли это мысль? Это нас бы слишком разволновало, и тогда... хорошо, зайди, чтобы передать подарок для Постумуса, а там посмотрим, какое у нас будет настроение... Это ужасно, смерть президента. Послушай, сейчас мне пора идти — что-то кипит у меня на плите... хорошо. Пока. — Она повесила трубку и стояла, глядя на телефон.

— Себастьян? — спросил я наконец. — Что он делает здесь, в городе?

Она посмотрела на меня с удивлением.

— Я думала, что ты все об этом знаешь. Алисия сказала, что это командировка.

Я смутно вспомнил, что Корнелиус собирался вызвать Себастьяна, чтобы обсудить с ним неприятности в Лондоне с Рейшманом.

— Ах, да. Я теперь вспоминаю. Это вылетело у меня из головы.

Она подошла к буфету и стала наливать себе выпивку.

— Ты можешь теперь уйти? — сказала она через плечо. — Мне надоело, как ты здесь шныряешь, как персонаж из пьесы Теннесси Уильямса. Какого черта ты выглядишь таким сексуальным? Я тебя всегда считала бесполым холостяком Скоттом, как только твоя нога ступила в Нью-Йорк.

— Скотт умер.

Мартини разлилось. Она повернулась, чтобы посмотреть на меня, и мы смотрели друг на друга, но она не спросила, что я имел в виду.

Я подошел к аквариуму, где красные рыбки охотились друг за другом, исполняя странный ритуал ухаживания, но когда я повернулся, чтобы посмотреть на нее снова, все что она сказала, было:

— Это утверждение не имеет никакого отношения к действительности. Это все слова.

— Но что есть действительность? — спросил я, не колеблясь ни секунды. — По-видимому, мы проделали полный круг и вернулись к Уильяму Оккаму. Он верил, что единственной реальностью является индивидуум. Он верил, что все остальное существует лишь в его воображении. Он полагал... — Я оказался вдруг сзади нее около буфета с напитками, — он верил во власть воли.

— Сила воли, — сказала она, — да.

Ее светлые глаза блестели от сильного волнения, которое она не могла контролировать, и внезапно я почувствовал, что оно передалось и мне, словно между нами пробежал электрический заряд.

— Как так можно! — внезапно воскликнула она. — Сначала сбежать от меня, а потом требовать, чтобы я...

— Мы все совершаем ошибки.

— Конечно, совершаем — и я сейчас как раз собираюсь совершить величайшую ошибку в своей жизни, ты... ты... ты...

Ей не хватило слов. Она задохнулась от гнева.

— ...сукин сын! — наконец прокричала она сквозь слезы, когда я взял ее в свои объятья, и тогда она притянула мое лицо к своему и жадно поцеловала меня в губы.

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Ма! — услышал я звонкий бодрый дискант где-то вдалеке и резкий звук электродрели.

Сначала я подумал, что это прибежал мой брат Тони. Я мог его ясно видеть: шестилетний мальчишка с кудрявыми волосами, как у нашего отца, и голубыми глазами, и понял, что он как всегда задумал какую-то шалость; он вечно таскал мои игрушки и ломал их, все время вертелся у меня под ногами и попадался на моем пути. Для воспитанного ребенка девяти лет такой неуемный младший брат — тяжелое испытание.

— Ма! — снова раздался бодрый дискант, и я понял, что что-то не так, потому что моя мать всегда настаивала, чтобы ее звали «мама». Звук электродрели раздался снова, и внезапно я понял, что это не дрель, а дверной звонок; в тот же момент я полностью проснулся и увидел, что я сижу на кровати в Викиной квартире, а сама Вики поспешно натягивает на себя халат.

— Что за черт?..

— Все в порядке. Это Бенджамин забежал поздороваться со мной по дороге в детский сад. — Она побежала из комнаты, так сильно хлопнув дверью спальни, что она снова открылась, и я автоматически соскочил с кровати, чтобы прикрыть ее и помешать кому-нибудь увидеть меня из прихожей. Но прежде чем я успел плотно закрыть дверь, Бенджамин ворвался в прихожую с криком: «Привет, ма! У меня сюрприз! Со мной дядя Себастьян!»

Я похолодел. В нескольких футах от меня безмолвно застыла Вики. Себастьян произнес в своей немногословной манере:

— Привет! Похоже, что я некстати! Вот дурак. Я вернусь, когда ты оденешься. Пока.

— Нет, подожди, Себастьян! Прости меня, я просто удивлена — это все неожиданно...

— Я проснулся в пять. Временный сдвиг. Тогда я вспомнил, что Постумус рано встает, и поэтому я решил нанести ранний визит.

— Конечно. Да. Ладно...

— Эй, ма! — закричал Бенджамин, прерывая их неловкий диалог, — Посмотри, какой замечательный подарок принес мне дядя Себастьян! Это танк, который стреляет настоящими пулями!

— О, Себастьян, ты на самом деле одобряешь военные игрушки?

Она совершила ошибку, затягивая разговор, не приглашая его зайти. Себастьян подумает, что она не одна в квартире — если уже не подумал. Но через минуту я понял, в чем дело; когда я стал искать свою одежду, я вспомнил, что она была разбросана по полу в гостиной, где мы с Вики занимались любовью на кушетке под злобными взглядами красных рыбок.

— Война — это факт нашей жизни, не так ли? — говорил тем временем Себастьян. — Ты хочешь, чтобы Постумус вырос, не имея ни малейшего представления о том, что происходит в мире?

— Не называй меня Постумус, дядя Себастьян! Мама, можно я возьму танк в детский сад?

— Себастьян, эта штука и в самом деле стреляет пулями?

— Конечно, нет! Что за вопрос?

— Ма, можно...

— Ну, я не знаю...

— Ох, ма!

— Ну ладно, хорошо, возьми его в детский сад. Себастьян, давай я позвоню тебе позже, когда совсем проснусь и приду в себя. Сейчас я...

— Эй, ма, я хочу покормить рыбок!

— Ты опоздаешь в детский сад!

— Ну пожалуйста!

— Но их сейчас не надо кормить!

— Ну, ма!

— Эй, — сказал Себастьян, — ты слишком много шумишь для такого маленького мальчика! Немного тише!

— Дядя Себастьян, пойди посмотри рыбок! Их зовут Дон и Фил!

— Бен, подожди — Бен, у меня есть замечательное шоколадное печенье здесь на кухне...

— Эй, ма, что здесь делает вся эта одежда на полу в гостиной?

— Бен, делай то, что я тебе сказала, и иди сейчас же ко мне! О, тебя зовет няня! Вот, мой дорогой, вкусное шоколадное печенье.

— Можно взять две штуки?

— Ну...

— Ну, ма!

— О, ладно, все что угодно, лишь бы успокоился. Теперь беги, дорогой...

— Вики, всегда ли этот ребенок получает в точности то, что хочет?

— О, заткнись, Себастьян! Я не могу одновременно разговаривать с вами обоими. Теперь уходи, Бенджамин, пока я по-настоящему не рассердилась! О, и не забудь поблагодарить дядю Себастьяна за...

Дверь со стуком захлопнулась за Бенджамином, который ушел с триумфом, унося танк и два печенья.

Наступило молчание. Не в силах удержаться, я приблизился к двери и заглянул в щель. Себастьян стоял на пороге гостиной и я увидел, как он взял что-то со столика, стоящего у двери.

— Это очень красиво, — вежливо сказал он Вики. — Где ты это купила?

Это был мой серебряный медальон из Ирландии.

— В Мехико, — ответила Вики после паузы.

— Да? Он выглядит как кельтский. — Он положил его на стол, бросил небрежный взгляд на беспорядок в гостиной, а затем отвернулся, как будто все это его не касалось.

— Себастьян...

— Хорошо, я пошел — тебе не придется меня выгонять. Сожалею, что помешал тебе.

— Себастьян, я как раз хотела сказать тебе...

— Не беспокойся. Не мое дело, чьей одеждой ты решила украсить свою гостиную. Не слишком высокого мнения о его вкусе, кстати. Джинсы «Левис» и черный кожаный пиджак, Господи помилуй! Выглядит, как будто тебе, наконец, удалось уговорить Элвиса Пресли соскочить с голубого экрана! Нет, не отвечай на это! Забудь! Согласна поужинать сегодня вечером? Нет, я обещаю, я постараюсь без лишних эмоций — на это не будет времени, потому что я о многом хочу с тобой поговорить. Сегодня в банке намечается та еще сцена! Я надеюсь, мне удастся убедить Корнелиуса отозвать меня из Европы. Он, конечно, этого не хочет, но я специально сделал так, что в Лондоне для меня стало слишком жарко, и поскольку он не может меня уволить, потому что мама может обидеться и закрыть дверь в свою спальню...

— Себастьян, прошу меня извинить, но я сейчас не могу об этом говорить. Мог бы ты...

— Хорошо, я уже ухожу. Пока. Извини. — Входная дверь резко захлопнулась. Звук шагов замер вдалеке. Сидя на кровати, я ждал в тишине, когда она вернется в комнату.

Она вошла. Моя одежда и мой серебряный медальон полетели к моим ногам. Я поднял голову, но она уже отвернулась.

— Вики, я сожалею. Я вижу, как ты расстроилась. Но он должен был бы сообразить, что после вашего развода ты не ведешь монашескую жизнь!

— Одно дело на основе здравого смысла делать предположения, другое — убеждаться в их неприглядном подтверждении. Пожалуйста, не мог бы ты уйти?

Стараясь сохранить безучастным свой, голос, я сказал:

— Похоже, что ты все еще его любишь.

Она повернулась, чтобы посмотреть на меня.

— Да, — сказала она. — Я люблю его. Я всегда буду любить Себастьяна. Он подобрал меня, когда мне было совсем плохо, и спас мне жизнь — я именно так думаю. Я не преувеличиваю. До того я всего лишь существовала. Я была никем, просто приложением к разным людям, которые делали из меня все, что хотели. А теперь, пожалуйста, оставь меня, дай мне побыть одной. Ты уже злоупотребил моим гостеприимством приблизительно на шесть часов.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, пораженный.

— Я не приглашала тебя остаться на ночь!

— Но я предположил...

— Да, — сказала она, — ты предположил. Мужчины, которые имеют успех у женщин, ничего другого предположить не могут.

— Подожди минуту...

— Нет, нет! Я чувствую себя жалкой, низкой и измученной и хочу остаться одна! Ради Бога, неужели ты совсем бесчувственный? — закричала Вики, к этому моменту уже придя в ярость, и захлопнула дверь ванной комнаты у меня перед носом. Секундой позже шум душа сделал дальнейшие попытки вести разговор лишенными смысла.

Так я и стоял, совершенно голый, и испытывал всевозможные чувства, но ни одно не было счастьем. Я был зол, обижен, раздражен и ревновал. Каким-то непонятным образом я также чувствовал вину, хотя и сказал себе, что в этом нет никакой необходимости и что Вики больше не замужем за Себастьяном. Я натянул трусы, надел майку и сказал себе, что Вики ведет себя неразумно, но это еще больше разожгло во мне чувства ненависти и ревности. Я был смущен: я не привык к таким вспышкам чувств. И сейчас я не знал, как с этим управляться.

Я подумал, как ужаснулся бы Скотт от того состояния, в котором я сейчас находился, но в этот момент мой взгляд упал на лежавшие на столике часы. Было больше девяти часов. Меня охватила паника. Я в это время должен был уже находиться на работе. Скотт был бы уже на работе, потому что Скотт никогда не опаздывал, и если я бы сегодня опоздал, это было бы началом моей новой карьеры в качестве актера, играющего роль Скотта.

Натягивая на себя остальную одежду, с невероятной скоростью я подбежал к ванной комнате.

— Дорогая, я сожалею обо всем! — закричал я. — Я на самом деле сожалею, клянусь тебе! Я позвоню тебе позже, хорошо?

Ответа не последовало, но мне показалось, что я различил усилившийся шум душа, который она отвернула, чтобы заглушить звуки моего голоса.

Я бросился к входной двери, и тогда вспомнил, что говорил Себастьян по поводу своего возвращения из Европы. Это следовало считать очень ценной информацией, и если я умно ею воспользуюсь, я смогу набрать очки. Я снова устремился в спальню, схватил телефон и набрал домашний номер Ван Зейла, но, конечно, Корнелиуса уже не было дома; он уехал на работу. Я рассеянно запустил руку в волосы: неужели я сошел с ума? Не время рушить все кругом и устраивать скандал. Я должен успокоиться и быть Скоттом, но я не был им, больше не был, и, хотя я старался быть спокойным, я чувствовал себя сбитым с толку.

Я бросился из квартиры, снедаемый нетерпением; лифт не сразу приехал, и я уже собрался воспользоваться запасным выходом, когда зажегся красный сигнал, указывающий, что лифт приехал на мой этаж. Я вошел внутрь. Прошла вечность, прежде чем он достиг первого этажа. К этому времени от нетерпения по моей спине уже текли струйки пота. Я вышел из лифта и бросился бежать к выходу из вестибюля. Но вдруг остановился как вкопанный: около стойки швейцара стоял Себастьян.

Я было начал двигаться назад, но было уже поздно. Он следил за всеми, кто выходил из лифта, ища человека, одетого в джинсы и черный кожаный пиджак, вещи, которые Скотт никогда не носил, и делавший все ошибки, которые Скотт никогда не совершал. Он сразу увидел меня.

Мы оба стояли ошеломленные. Другие люди из лифта проходили мимо меня, здороваясь со швейцаром, и выходили на 79-ю стрит, и каждый раз, когда входные двери открывались, солнечный зайчик зажигался на серебряном медальоне, который Себастьян изучил с таким вниманием. Ошибиться было невозможно. В три секунды я был привлечен к суду, осужден, и мне был вынесен приговор, и в эти три секунды наша долгая дружба разом оборвалась.

Говорить было нечего, поэтому никто из нас ничего и не сказал. Должно быть, он был также потрясен, как и я, но в конце концов он первый повернулся и пошел прочь. Я вышел на тротуар как раз в тот момент, Говорить было нечего когда он говорил таксисту: «Угол Уиллоу и Уолл-стрит».

У меня была одна-единственная мысль. Я должен был первым попасть к Корнелиусу. Я долго смотрел на еле ползущие автомобили, а затем бросился на ближайший угол и спустился в подземку.

На полпути к поездам я опомнился, снова подумав, что я, должно быть, сошел с ума. Едва ли я мог прийти на работу небритым и одетым в джинсы и кожаную куртку. Повернув назад и прыгая через ступени, я выскочил на улицу, поймал такси на расстоянии в шесть кварталов и поехал к себе домой, и когда я сидел в машине, я думал не о Корнелиусе, а о Сэме Келлере, сделавшем мне выговор много лет тому назад за то, что я был небрит и не причесан, потому что заснул у себя за столом во время ночной работы.

Память о Сэме Келлере, человеке, который послал моего отца на его последнюю милю на пути к самоуничтожению, всегда заставляла меня сжать кулаки, но на этот раз они уже были сжаты. Я чувствовал себя как пассажир в самолете, который падал.

— Езжай быстрее, не можешь? — оказал я водителю.

— Что это, самоубийство?

Я бросил пятидолларовую бумажку на сиденье рядом с ним.

— Убери это.

Он нажал на сигнал, и машина аж подпрыгнула, сорвавшись со светофора, а другой шофер выглянул из соседнего автомобиля и выругался нам вслед.

У себя дома я исхлестал свою кожу жесткими струями душа и растер ее жестким полотенцем. Я побрился, надел свежее белье и подошел к телефону.

— Его еще нет? — спросил я у секретарши Корнелиуса, зажав трубку между плечом и ухом, а сам продолжая одеваться.

— Еще нет. Сегодня очень напряженное движение на улицах. У вас будет какое-нибудь сообщение, мистер Салливен?

— Нет. Да. Подождите минутку, я подумаю, — правда была в том, что из-за сложившейся ситуации я потерял над собой контроль и совершил несколько неверных шагов, каждый из которых был нелепее предыдущего. Пора было остановиться и обдумать все факты, которые я не мог изменить. Никоим образом я не смогу прийти в офис раньше Себастьяна, и у меня нет способа помешать Себастьяну донести на меня Корнелиусу, но даже в этом случае имеется возможность стать хозяином положения. Корнелиус не любил Себастьяна и не любил, когда ему сообщали что-нибудь неприятное обо мне, его любимом партнере; он также не любил, когда ему напоминали о том, что его дочь не замужем и ведет образ жизни весьма далекий от монашеского. Если я призову всю свою выдержку, перестану метаться подобно закомплексованному плейбою и нанесу сильный ответный удар, у меня будут шансы предотвратить катастрофу: я смогу изложить события по-своему и тем самым избежать неприятностей.

Мой серебряный медальон, символ сладкоречивого племени, лежал на ночном столике рядом с телефоном. Я сказал секретарше самым нежным, самым чарующим голосом:

— Не могли бы вы передать мистеру Ван Зейлу, что меня неожиданно задержали дела и я встречусь с ним, как только смогу. Большое спасибо! И, может быть, вы предложите ему перенести совещание по поводу лондонского филиала на десять тридцать? Благодарю вас.

Я положил трубку, поглядел на часы. Я получил лишнее время, я мог бы им воспользоваться. Одевшись, я немного потянул время за кофе, но, в конце концов, когда больше уже нельзя было медлить, я отправился в путь, чувствуя себя обнаженным, как древний кельт, который с криком бросается в битву, и я молчаливо приехал на угол Уиллоу- и Уолл-стрит, как всегда безупречно одетый и готовый сражаться за свою профессиональную судьбу.

Светило солнце, когда я шел по улице мимо небоскреба Моргана, направляясь в банк на углу Уиллоу- и Уолл-стрит. Швейцар банка приветствовал меня с улыбкой, и я заставил себя лениво пройти через просторный зал, обмениваясь приветственными репликами с моими партнерами, которые работали в этом зале. В заднем вестибюле я быстро проскользнул мимо закрытой двери кабинета Корнелиуса и взбежал наверх по запасной лестнице, но, прежде чем войти в свой кабинет, я убедился, что мое дыхание не учащено. Мне предстояла генеральная репетиция. Я должен был изобразить непринужденного беззаботного холостяка, только что вернувшегося из удачного отпуска на Карибском море.

Я открыл настежь дверь. Мой секретарь и личный помощник стояли у моего стола с обреченным видом, и я с опозданием вспомнил, что Скотт никогда не делился со своими сотрудниками рассказами о своих отпусках, но немедленно принимался за работу, пытаясь упаковать двадцатипятичасовое задание в двадцатичетырехчасовой рабочий день.

— Привет, — сказал я, думая о том, за что, черт побери, должен был бороться Скотт. — Как дела?

Они от удивления открыли рты, но решили, что мой веселый вопрос не что иное, как временное отклонение от нормы.

— Скотт, мистер Ван Зейл немедленно хочет вас видеть...

— ...и, кроме того, неприятности с Хаммэко...

— ...и компьютер сломался...

— ...и получено важное сообщение из...

Я подумал: что за скучную жизнь вел Скотт, постоянно имея дело с подобной чепухой.

— Хватит! — запротестовал я. — Отдохните! Пусть подождут! Как у вас обоих идут дела?

Они посмотрели на меня, открыв рот.

— Хорошо, — сказал, наконец, мой секретарь. — Я думаю, все мы еще не пришли в себя от убийства. Скотт, не лучше ли будет вам позвонить мистеру Ван Зейлу? Он сказал «немедленно».

Зазвонил телефон.

— Меня еще нет, — сказал я, снимая пальто.

Секретарша выполнила мой приказ.

— Кто это был? — спросил я, рассеянно глядя на накопившуюся на столе корреспонденцию.

— Доналд Шайн.

— Доналд кто?

На этот раз оба — секретарша и помощник — посмотрели на меня так, будто мне было пора давать справку о ненормальности.

— Доналд Шайн! Не говорите нам, что вы забыли этого молодого парнишку из Бруклина, который хотел начать дело, связанное с лизингом компьютеров! Он хотел знать, когда вы сможете с ним позавтракать!

— О, Доналд Шайн! Безусловно, позвони ему и назначь какой-нибудь день. Где эта прекрасная блондинка из машбюро с моим кофе?

Моя секретарша от удивления даже уронила блокнот. Я продолжал смеяться над ними, но вдруг зазвонил красный телефон, заставив меня подскочить. Я постарался взять трубку не сразу, а усевшись за стол, и только тогда сказал: «Салливен».

В трубке молчали. Тут я вспомнил, что Скотт всегда говорил «Да» или «Привет», когда отвечал по красному телефону.

— Корнелиус! — мягко сказал я.

— Скотт? — его голос звучал странно. Модуляциями своего голоса он превратил мое имя в вопрос.

— А кто же еще?

Снова молчание. А затем он сказал самым вежливым своим тоном:

— Не могу ли я тебя увидеть прямо сейчас?

— Конечно, я сейчас спущусь. — Я положил трубку и встал. — Ну ладно, я вас увижу позже. Не гасите огонь в камине.

Они смотрели на меня молча, когда я выходил из комнаты.

И только когда я дошел до вестибюля, самообладание покинуло меня и я вынужден был остановиться, чтобы перевести дыхание. Мне было неприятно сознавать, что я напуган — и не только приближавшейся схваткой, — я был уверен, что я ее выиграю, — я боялся Корнелиуса. Я уже больше не был бесстрастным Скоттом с железными нервами, который мог смотреть на него без эмоций. Я мог только думать о том, что, поскольку Скотт был мертв, это мне придется теперь вступить в схватку с этим человеком, так повернувшим мою жизнь, что Скотт никогда не позволял мне об этом рассуждать. Но я об этом раздумывал. Мне хотелось блевать. Я был не только испуган, но и физически болен от ужаса и отвращения.

Я открыл дверь. Он был там. Я вошел в комнату. Я почувствовал, что дрожу, даже трясусь, но и двигался насколько мог ловко, как будто мне на все было наплевать, и Корнелиус тоже двигался ловко, встал из-за стола и обошел его, чтобы выйти мне навстречу. Сзади него в окно неярко светило солнце, освещая вытянутые ветви магнолии во внутреннем дворе и над камином — яркие черно-красные пятна картины Кандинского, которые были похожи на расчлененный труп, написанный сумасшедшим. Складные двери, отделяющие две части этой двойной комнаты, были закрыты, и это придавало комнате зловещий вид.

Я остановился, но Корнелиус продолжал двигаться. Он подошел ко мне, вытянув мне навстречу руку, и одарил меня самой своей теплой улыбкой.

— Привет, — сказал он. — Добро пожаловать! Приятно тебя снова видеть!

Я молча пожал его руку. Я чувствовал себя таким же растерянным, как в подростковом возрасте, когда он был так любезен со мной и все же постоянно настраивал меня против моего отца. Я забыл, что такое чувствовать себя таким сконфуженным. Скотт защищал меня от Корнелиуса стеной эмоциональной бесстрастности, но теперь стена была в развалинах и все старые раны открылись снова в моей душе. Я не знал, что возможно жить с такой болью и все же не терять сознания. Я неудержимо хотел выпить бренди, много бренди, налитого в большой стакан.

— У тебя все в порядке? — спросил Корнелиус.

Я подумал о моем отце, умершем в состоянии опьянения. Желание выпить бренди пропало. Страх тоже пропал. Глядя на человека, стоящего передо мной, я не испытывал ничего, кроме самой темной примитивной ярости.

Я наложил на нее запрет, боролся и как-то смог себя контролировать. Возможно, это было самым большим усилием воли, которое я когда-либо совершал. Затем я сказал приятным голосом:

— У меня все в порядке, Корнелиус, но я должен признать, что утро выдалось адское. Однако я не хочу наскучить тебе рассказом о своих личных неприятностях. Я знаю, что ты всегда решительно возражал против того, чтобы партнеры выставляли свою частную жизнь на обозрение всех сотрудников.

— Верно, не одобрял, — сказал он, улыбаясь мне, давая понять, что мой-то здравый смысл он одобряет... Затем он повернулся к дверям, разделяющим две части комнаты. — Кстати, я отложил совещание по лондонскому филиалу, — добавил он, оглянувшись через плечо. — Я думаю, в данных обстоятельствах предварительное обсуждение может быть полезным.

— Предварительное обсуждение? — Я был удивлен. — Хорошо, конечно, как тебе угодно.

Он открыл дверь и жестом пригласил войти в другую половину кабинета. Я вошел вслед за ним и остановился.

Знаменитые часы все еще стояли на каминной полке. Легендарная скандинавская кушетка стояла у камина, как порожний стол в морге. У окна стоял Себастьян.

— Себастьян разговаривал со мной, — прервав молчание, сказал Корнелиус. Он стоял у каминной доски и лениво водил по ней пальцем, как бы проверяя, есть ли на ней пыль, и наблюдал за нами обоими в зеркало над камином. — Себастьян выдвинул целую серию драматических и интересных теорий. Я полагаю, ты должен их услышать, Скотт. Потому что, хочешь верь, хочешь не верь, но все они о тебе.

— Замечательно! — тут же ответил я. — Ладно, у меня тоже есть несколько теорий, и хочешь верь, хочешь не верь, все они о Себастьяне. Почему бы нам не обменяться информацией?

— Почему бы и нет? — согласился любезно Корнелиус. — Но прежде чем мы начнем, я хочу прояснить один момент: Викино имя не должно быть упомянуто в ходе этой дискуссии. Ее личная жизнь — это ее личное дело, и я давным-давно дал обет не вмешиваться в нее. Так что, если кто-нибудь из вас планирует использовать ее как пешку в вашей игре друг с другом, вы можете об этом забыть. Мне не интересно, кто из вас оказался ее теперешним любовником. Это для меня не имеет значения.

— Постойте минуту, — сказал Себастьян.

Я подскочил, но он на меня не смотрел. Он смотрел на своего отчима, а Корнелиус напустил на себя терпеливое, многострадальное выражение.

— Трудно предположить, что вы можете быть таким глупым, — сказал Себастьян. — Этот парень водит вас за нос много лет подряд, Корнелиус! И когда ему удастся стереть вас с лица земли, здесь в кабинете будет висеть не ваш портрет, после того как название банка приобретет фамилию Салливена, это будет портрет его отца!

Корнелиус вздохнул, устало оперся о каминную полку и повернулся ко мне со смиренным видом.

— Ладно, Скотт, твоя очередь. Ты хочешь на это ответить? Давай. Ты так хорошо это умеешь делать. Я всегда восхищался, как ты умеешь находить отличные ответы на неловкие обвинения, которые выплывают время от времени.

— А я всегда восхищался тем, что ты был достаточно умен, чтобы видеть истину, Корнелиус! Себастьян, если ты думаешь, что мною движет стремление отомстить, то ты абсолютно ничего не понимаешь...

— Не имеет значения, что тобой движет! — заорал Себастьян. — Ты настолько запутался, ты вызываешь гадливость и твои побуждения не имеют значения. Значение имеет лишь то, что ты хочешь заполучить банк, и как только ты его получишь, ты дочиста сотрешь все следы Корнелиуса, как он когда-то стер следы твоего отца! Это чертовски очевидно...

— Конечно, это очевидно, — человеку, который потерял рассудок от ревности!

— Почему ты...

Я развернулся в сторону Корнелиуса, который наблюдал за нами, как будто он был древним Зевсом на Олимпе, всемогущий бог, бросивший заинтересованный взгляд на схватку двух мелких божеств.

— Нетрудно угадать побуждения Себастьяна, Корнелиус, его мотивы ясны как день! Он знал, что ты никогда не отзовешь его из Европы, так что он подстроил, чтобы у тебя не было выбора и тебе пришлось бы его вызвать назад, а как только он приехал назад, он использует влияние своей матери на тебя, чтобы получить все, что он хочет здесь в банке на Уиллоу- и Уолл-стрит. А как только он получит то, что хочет, Корнелиус, думаешь ли ты, что он хотя бы пальцем пошевелит, чтобы помочь твоим внукам, которых он всегда ненавидел? И неужели ты на самом деле думаешь, что он сохранит за банком имя Ван Зейла в честь человека, которого он всегда втайне не любил? Вот за кем ты должен наблюдать, Корнелиус! Это только он виноват во всех неприятностях! Я всегда образцово вел себя в Нью-Йорке, а можешь ли ты это сказать о его недавнем поведении в Лондоне?

— Ладно, ладно, ладно, — сказал Корнелиус. — Прекрасно сказано, очень впечатляет, я понял твою мысль. Теперь давайте успокоимся, мальчики, и обсудим все разумно. Мне не интересно наблюдать за вашей перебранкой. Себастьян, что это за чепуха о том, что ты сам подстроил свой вызов из Европы? Вспомни, ты же сам решил в 1960 году ехать на работу в Лондон, и твоя мать очень плохо приняла твое решение. Если ты бы хотел вернуться в Нью-Йорк, тебе нужно было бы только попросить.

— Проклятый лицемер! — заорал Себастьян с такой силой, что Корнелиус отпрянул. — Возможно, это было до некоторой степени мое решение уехать в Лондон, но ты был в восторге — тебе не терпелось от меня отделаться! И ты хотел от меня отделаться не потому, что ты думал — как всегда попадая впросак, когда речь заходила о Вики, — что я испортил жизнь твоей дочери! Ты хотел меня убрать с дороги, потому что мое отсутствие означало, что все мамино внимание достанется тебе, Господи! Только подумать, что у тебя хватило хладнокровия спокойно смотреть, как этот подонок обвиняет меня в ревности! Ты ревновал меня к тому, какое место я занимал в маминой жизни, всегда, сколько я могу вспомнить! Корнелиус направился к складной двери.

— Дискуссия окончена. Я не могу тратить время на выслушивание истерики.

— Это не истерика, Корнелиус, — это называется говорить правду в глаза! Хорошо, давай я заставлю тебя раскрыть карты. Отправь меня снова в Лондон! Если все, что я должен сделать — это попросить, хорошо, я попрошу. Но я скажу тебе одну вещь: если я вернусь, он должен будет уехать. Может, тебе нравится сидеть и смотреть, как он забирает себе банк и трахает твою дочь...

Корнелиус просто сказал:

— Ты уволен, — и войдя в основную часть своего кабинета он раскрыл стеклянную дверь и вошел во внутренний двор, не оглянувшись назад.

Мы молчали. Мы оба онемели. Там за дверью во внутренний двор Корнелиус достал пакет с птичьим кормом и кормил пару голубей.

Наконец Себастьян сдвинулся с места, неловко натолкнувшись на письменный стол и с размаху стукнул по стеклянной двери.

— Ты сошел с ума! Ты не можешь это сделать! Ты просто этого не можешь сделать!

— Я старший партнер этого банка и имею абсолютную власть нанимать и увольнять служащих по своему усмотрению, и никто, даже любимый сын моей жены, не может указывать мне, как управлять моей фирмой. — Корнелиус снова положил пакет с кормом в декоративную вазу, отряхнул руки и шагнул обратно в комнату.

Себастьян последовал за ним. Я все еще стоял неподвижно.

— Убирайтесь отсюда, пожалуйста, — сказал Корнелиус, садясь за свой стол и шурша пачкой бумаги. — Я сомневаюсь, что вы сможете добавить что-нибудь полезное к разговору.

— А Скотт — что со Скоттом?

— Скотт тебя не касается, больше уже не касается.

— Но...

Корнелиус поднялся на ноги так стремительно, что Себастьян попятился. Затем, наклонившись вперед и опершись на обе руки о стол, он сказал самым своим звонким голосом:

— Этот разговор, так же как твоя карьера в банке Ван Зейла, полностью закончены. Понял? Все кончено. Конец. Мне больше нечего сказать.

Себастьян жутко побледнел. Не говоря ни слова, он поковылял к двери, но, прежде чем уйти из комнаты, он повернулся назад.

— Я надеюсь, что он доведет тебя до могилы! — сказал он дрожащим голосом. — Но если ты даже останешься в живых, не приползай ко мне за помощью, чтобы забрать обратно дело твоей жизни — только если ты предложишь мне должность старшего партнера, а сам уйдешь в отставку!

Дверь с грохотом закрылась. Корнелиус сел, ослабил узел галстука и взял таблетку из маленькой золотой коробочки. Я ждал. Наконец он посмотрел на меня. Это был далекий, пустой, холодный взгляд.

— И, значит, — сказал он, — переходим к тебе. Можешь привести мне хоть одну вескую причину, почему я не должен сейчас уволить тебя вместе с Себастьяном, чего ты так очевидно и заслуживаешь?

— Ты очень сильно опоздал, — сказал я. — Ты меня увольняешь, я встаю и иду всего несколько метров к Рейшману и забираю с собой всех самых важных твоих клиентов. Джейк уже предложил мне должность президента новой корпорации Рейшмана. Я теперь в состоянии ободрать тебя, как липку, и не забудь это.

Через секунду после того, как я кончил говорить, я понял, что совершил ужасную ошибку. Весь свой успех Скотт строил на том, что не был враждебно настроен к банку Ван Зейлов. Он старался, чтобы у. Корнелиуса сложилось впечатление, что, пока он с ним достаточно щедр, чтобы дать ему то, что он хочет, он в ответ будет сохранять название банка и присматривать за его внуками. Это было то, во что Корнелиус так хотел поверить, и Скотт приложил большие старания, чтобы утвердить эту точку зрения. И вот одной такой резкой речью, произнесенной от чистого сердца, я разрушил иллюзии, которые Скотт создавал многие годы. Корнелиус передернулся, и, увидев, что он смотрит на меня с ужасом, я понял, что он узнал во мне сына моего отца.

— Ах, черт с ним! — внезапно сказал я, зная, что на кон поставлено мое выживание, и собрал в кулак каждую крупицу мужества, которая у меня еще оставалась. — Зачем мы так друг с другом разговариваем? Зачем мы себя ведем, как враги? Я полагаю, потрясение от недавней сцены довело нас до безумия!

Я замолчал, но в ответ ничего не услышал. Корнелиус казался маленьким и постаревшим. Он снова стал бороться со своим галстуком и принял еще одну таблетку. Он больше на меня не смотрел.

— Послушай, — сказал я, как-то найдя верный рассудительный тон. — Прошу прощения, я понимаю, Себастьян сам сунул голову в петлю и не оставил тебе выбора, как только уволить его, но я признаю, что я виноват, что я первым делом его вывел из себя. Я вторгся на территорию, которую он, без сомнения, до сих пор считает своей, но поверь мне, Корнелиус, Себастьян был последним человеком, которого я бы захотел ввести в курс своей личной жизни! Это все было ужасной случайностью!

— Я думал, что у тебя нет личной жизни!

— Ну, нет... это верно, но...

— Это было исключение, которое подтверждает правило? Ладно, забудем об этом. Это не имеет значения. Меня не интересует твоя личная жизнь.

— Может быть, мне следует воспользоваться случаем и подчеркнуть...

— Не беспокойся.

— ...что я не собираюсь жениться на Вики...

— Жениться на Вики? Ты? Взять разведенную женщину с пятью детьми? Не смеши меня!

— Хорошо. Я вижу, что ты должен быть озабочен судьбой Вики, но...

— Нет, я не беспокоюсь за Вики, — неожиданно сказал Корнелиус. — Вики не так глупа, как может показаться. Я беспокоюсь о тебе.

— Уверяю тебя, я в этом не нуждаюсь...

— Не пытайся снова всучить мне эту чушь.

— Черт подери, я не хочу идти работать к Рейшману! Я сказал это только потому, что ты был так враждебно настроен по отношению ко мне!

— Но ведь Джейк предложил тебе эту работу.

— Да, но...

— И ты можешь превратить мою жизнь в ад, если я сейчас тебя уволю.

— Господи, помилуй! Корнелиус, успокойся! Я не хочу превращать твою жизнь в ад! Я не Дракула, я не Франкенштейн, я не Джек По...

— Я знаю, кто ты, — сказал Корнелиус.

— Тогда перестань вести себя, как будто я наемный убийца! А теперь, пожалуйста, давай попробуем разобраться в этом вопросе, так чтобы мы оба перестали расстраиваться. Ситуация такова: по причинам, которые мы оба с тобой знаем, я хочу остаться в фирме. Я здесь всегда хорошо работал и буду продолжать хорошо работать и впредь, если останусь — нет причин сомневаться в моей наивысшей лояльности только потому, что Джейк предложил мне работу, а я по глупости потерял контроль над собой во время разговора с тобой. Послушай, дай мне проявить добрую волю и показать тебе, как я дорожу сохранением статуса кво и хорошими отношениями, которые были у нас с тобой. Позволь мне как-то сгладить мое участие в той неприятной сцене с Себастьяном. Что я должен сделать? Скажи мне. Дай мне приказ, и я его выполню по мере моих сил.

— Здорово, — сказал Корнелиус. — Спасибо. Ты можешь поехать в Европу и привести в порядок то, что там осталось после Себастьяна.

— Конечно. Когда ты хочешь, чтобы я поехал?

— Как только ты сможешь.

— Хорошо. А когда я вернусь назад...

— Ты не вернешься назад.

Я почувствовал, как будто меня ударили под ложечку.

— Ты имеешь в виду...

— Я имею в виду, что это не короткие двухнедельные каникулы в Лондоне. Скажем, пусть это будет назначением на четыре года — скажем, до первого января шестьдесят восьмого года. Этот год будет решающим, потому что мне тогда исполнится шестьдесят лет, и я хочу обеспечить себе будущее с помощью далеко идущих решений. Ты поедешь в Лондон, и если ты заинтересован в своем будущем, используй эти четыре года на то, чтобы доказать мне, что оно у тебя есть. Вот все, что я хотел тебе сказать.

Я колебался. Что бы сейчас сделал Скотт? Я не знал, и это не имело значения. Я понял, что мне надо было делать. Выбора не было. Я медленно приближался к деревянному ящику, и чем ближе я к нему подходил, тем яснее я видел, что это гроб.

— Корнелиус, — сказал я.

Он посмотрел на меня все теми же пустыми серыми глазами.

— Я очень хочу уехать в Лондон, — сказал я. — Я хотел бы там остаться на годы и работать как можно лучше. Но я полагаю, что в договоре о партнерстве нужна письменная гарантия того, что я буду отозван сюда, в банк на Уиллоу- и Уолл-стрит к 1 января тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. Я не желаю, чтобы меня вынудили уйти с моего поста, как ты это сделал с моим отцом.

Приятное тонкое лицо Корнелиуса казалось теперь почти прозрачным. Он ничего не сказал.

— Я предпочел бы уйти, — сказал я, — чем уехать в Европу без гарантии того, что буду отозван обратно.

Снова молчание. В дальнем конце комнаты цифровые часы мерцали красными огоньками. Краем глаза я мог видеть быстрое мелькание красных цифр.

— Я не хочу настаивать на других гарантиях моего будущего, — сказал я, — потому что я чувствую, что смогу убедить тебя, что я остаюсь лучшим из твоих партнеров, но именно эту гарантию ты должен мне дать. Я обязан предостеречь себя от возможной твоей враждебности. Я не хочу, чтобы в мое отсутствие в приступе подозрительности ты уволил меня, или в припадке паранойи ты сможешь себя убедить держать меня в Европе после начала шестьдесят восьмого года. Может быть, я поступаю неразумно? Я так не думаю. Если бы ты был на моем месте, не захотел бы ты подобных гарантий?

— Если бы я был на твоем месте, — сказал Корнелиус, — единственное, чего я бы не сделал, это не уволился. Самая пустая угроза, которую я когда-либо слышал.

— Корнелиус, ты недооцениваешь серьезность предложения Джейка. Джейк из шкуры вылез, чтобы сделать это предложение для меня заманчивым. Он даже предложил добавить мою фамилию в название банка. Благородно с его стороны, не правда ли? И, конечно, финансовое вознаграждение будет очень существенное.

Ничего. Справа только красные искры. Поверхностное тихое дыхание с той стороны, где сидел Корнелиус. Струйки пота по моей спине.

— Хм, — сказал наконец Корнелиус, — хорошо, хорошо... почему мы создали здесь такую атмосферу? Я полагаю, что то, что ты сказал, весьма разумно, хотя, как ты знаешь, я ненавижу, когда мне кто-нибудь приказывает и без особой нужды демонстрирует свою силу. Однако мы не будем на это обращать внимания, поскольку, мне кажется, ты сейчас постарался выглядеть почтительным и любезным, а это мне нравится, такое поведение надо поощрить. Поэтому почему бы нам не провести деловое обсуждение вместо эмоционального обмена мелодраматическими сценами? Я люблю деловые обсуждения. Они разумны, полезны и практичны. Они позволяют участникам сохранять чувство пропорции, а это именно то, чего мы сейчас с тобой хотим, не правда ли, Скотт? Чувство пропорции. Надо иметь дело с настоящим, а не с прошлым или будущим. Настоящее — это то, с чем мы хотим иметь дело именно сейчас.

— Я согласен.

— Хорошо, а теперь я собираюсь вот что сделать: я вызову юристов и пересмотрю договор о партнерстве, чтобы исключить Себастьяна из фирмы и дать тебе твои гарантии того, что ты будешь отозван не позже 1 января 1968 года. Я дам также гарантию, что ты не будешь уволен в течение этого времени без согласия всех до единого партнеров.

— Без...

— Будь разумным, Скотт! А вот здесь ты должен сделать уступку! Предположим, ты будешь плохо себя вести в Европе? Я же должен тоже получить какие-нибудь гарантии!

— Хорошо! Но только чтобы это были все партнеры.

— Разве я не сказал только что «все до одного»?

— Я хочу, чтобы в этом пункте договора было сказано, что я не могу быть уволен даже с согласия всех партнеров, если только я не буду виновен в поведении, которое ставит под удар благосостояние всей фирмы.

— Хорошо. Это оградит тебя от того, что все партнеры в моем присутствии не могут мне противоречить. Нельзя увольнять без веской причины... Это все? Мы можем теперь отдохнуть? Или ты передумал и собираешься искать еще гарантий?

— Нет, не сейчас, у меня есть гарантии до шестьдесят восьмого года. Конечно, я бы хотел еще гарантий, но не стану очень давить на тебя из-за них.

— Гарантий какого рода?

— Я бы хотел гарантий на случай, если ты решишь вступить в корпорацию до шестьдесят восьмого года. Тогда я хотел бы быть президентом этой корпорации. И я хотел бы иметь гарантии на случай, если ты вздумаешь помереть, пока я буду в Европе, что я получу твою долю партнерства — с той оговоркой, конечно, что когда-нибудь я передам контроль над банком твоим внукам. Другими словами, Корнелиус, мне бы хотелось гарантий, что я получу то, что ты мне обещал давным-давно. Я бы не возражал, если бы я получил заверение, что Себастьяну не удастся напугать тебя до смерти, так что ты попробуешь меня обмануть в последний момент.

Корнелиус улыбнулся вполне сносной улыбкой, хотя и не лучистой и не дружеской, но приятной и веселой.

— Себастьян не тот человек, чтобы напугать меня до смерти!

— Надеюсь!

— Скотт, если ты меня убедишь, я смогу тебе доверять.

— Следи за мной в Лондоне!

— Я и буду следить. — Он снова мне улыбнулся. Я гадал, что у него на уме. Я думал, что он в моих руках, но я не был в этом уверен. Я знал, что он хотел мне снова верить. Если бы я хотел его обмануть, это было бы нетрудно сделать, он готов был принять любой обман за чистую монету.

— Ты знаешь, что на самом деле меня пугает, Скотт?

Вначале мне показалось, что это риторический вопрос, но затем я понял, что он ждет ответа.

— Я... даже не решаюсь предположить, — сказал я нерешительно, но я знал. Я догадался. Я понял, что сейчас будет.

— Тогда я тебе скажу, — сказал Корнелиус. — Что меня пугает, так это твоя игра в призрак твоего отца. Но только я боюсь не за себя, ты понимаешь. Я боюсь за тебя. Твой отец принял некоторые очень плохие решения, Скотт. Мне бы очень не хотелось думать, что ты пойдешь по его стопам.

Наступило молчание. Тогда я сказал:

— Похоже, этого не произойдет. В конце концов я учился не у моего отца, а у тебя и Сэма.

Мы смотрели друг на друга, и внезапно Корнелиус рассмеялся.

— Предполагается, это меня должно успокоить? — сказал он, продолжая смеяться, и мрачный юмор, который был одной из наиболее привлекательных черт его личности, засверкал передо мной, и без всякого усилия напряжение между нами пропало. — Ладно, почему бы нет? — он засмеялся, пожал плечами, махнул рукой.

— Черт, о чем мы в самом деле здесь говорим? Ничего ведь не изменилось, кроме того, что мы оба отделались от Себастьяна, а этого мы хотели уже многие годы. Я признаю, что вначале я немного расстроился из-за Алисии, ведь это, безусловно, вызовет реакцию с ее стороны. Но я вполне допускаю, что эта утренняя сцена с Себастьяном может обернуться благом.

— Я тоже надеюсь на это!

— И я признаю, что несколько расстроился, услышав, что ты заинтересовался Вики, но полагаю, что с моей стороны это просто привычка излишне ее опекать. В конце концов, Вики сама может о себе позаботиться, и никакой катастрофы не происходит. С чего бы? Я полностью полагаюсь на вас, что вы можете позаботиться о приличиях, можете избежать эксцессов.

— Совершенно верно. И я могу тебе обещать, что на меня можно положиться.

— И я сожалею по поводу Лондона, Скотт, но с практической точки зрения я все же думаю, что это к лучшему. Бог знает, что там теперь творится в этом лондонском филиале. Безусловно, там нужен человек твоего калибра, чтобы уладить их дела.

— Ладно, ты знаешь, что можешь на меня рассчитывать, чтобы я привел их в порядок.

— Я знаю, что могу на тебя рассчитывать. Ты не должен это ни в коем случае рассматривать как понижение, ладно? Я санкционирую повышение расходов, чтобы обеспечить тебе по-настоящему приличное содержание, и когда мы будем пересматривать пункты договора о партнерстве, я увеличу твою долю в прибыли и компенсирую тебе этот вынужденный отъезд из Америки.

— Это очень щедро с твоей стороны. Спасибо.

— Ладно. Я хочу быть щедрым, Скотт. Я всегда хотел быть щедрым. Ты же на самом деле не так и беспокоишься об этих дополнительных гарантиях, не так ли? — ну, о том, что произойдет, если я умру до 68 года, не правда ли?

Это была проверка. Мне следовало успокоить его. Я вздохнул с облегчением и приготовился солгать ему, тем более что он просто напрашивался на это.

— Нет, Корнелиус, я не беспокоюсь. Я заговорил о дополнительных гарантиях только потому, что чувствовал себя обиженным, потому что ты выпихивал меня в Лондон, но поскольку ты сумел сделать Лондон таким привлекательным... — Если он помрет, как-нибудь смогу найти работу в правлении банка, ни один из остальных партнеров не имеет достаточно силы, чтобы остановить меня. И даже если он попытается войти в корпорацию до 1968 года, он вряд ли сможет это сделать за моей спиной, ведь как только я об этом услышу, я немедленно огражу свои интересы. Кроме того, он и не собирается входить в корпорацию до 1968 года. Он вцепился в свою власть мертвой хваткой и будет держаться за нее, сколько сможет.

— ...а кстати, Корнелиус, — добавил я как бы по размышлении, — ты так толком и не сказал, когда ты хочешь, чтобы я уехал.

— Как насчет следующей недели?

— Через неделю? Так скоро!

— Ну, ведь с этим нет проблем, не так ли? Ты ведь холостяк, тебе ничто не помешает, квартира у тебя небольшая. Я понимаю, у тебя появилось... что-то вроде романтического интереса, но ведь ничего серьезного, не так ли? Это просто недолгое увлечение — с обеих сторон! О, не думай, что я этого не могу понять! Я не такой уж «правильный», как все здесь считают! Я имею в виду... ладно, ну уж так дела обстоят, Скотт. Я не ошибаюсь.

— Нет, ты не ошибаешься. Так уж обстоят дела.

Так они должны были обстоять. Одна неделя. Всего одна неделя. Ой, Боже мой...

— Ты чем-нибудь обеспокоен, Скотт?

— Только своей работой. Мне так много надо сделать перед отъездом.

— Давай сегодня позавтракаем вместе и обсудим, как лучше это уладить.

— Хорошо. Спасибо.

— Ох, Скотт!..

— Да?

— Я знаю, что это не мое дело... и, конечно, ты не обязан мне ничего говорить, но... ладно, почему, черт подери, ты вдруг, решил соблазнить Вики?

— Но я не соблазнял ее, — сказал я, — это она меня соблазнила.

Он удивленно посмотрел на меня. Он был ошеломлен. За мной было последнее слово в разговоре, но, без сомнения, он так обставил дело, чтобы иметь последнюю шутку за собой. Извинившись, я ушел из его кабинета, вернулся, спотыкаясь, в свой офис и там, опустошенный, рухнул на первое попавшееся кресло.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Когда я, наконец, в этот вечер добрался до своей квартиры, звонил телефон. Я так устал, что едва мог дойти до него. Потирая болезненные мышцы шеи, я тяжело опустился в кресло и взял трубку.

— Да.

— Скотт?

Это была Вики. Я смутно вспомнил, что обещал позвонить ей. Я пытался представить ее, но она, по-видимому, была слишком далеко от меня, и я не мог видеть ее отчетливо. Я закрыл глаза, чтобы заставить ее появиться более отчетливо.

— Ты сердишься на меня за то, что сегодня утром я была так расстроена? — спросила она нервно.

— Нет.

— Ох. Я подумала, что, может быть, из-за этого ты и не позвонил.

— Откровенно говоря, я даже и не думал об этом. У меня был тяжелый день в офисе.

— Ох, понимаю. Но у меня дома тоже был тяжелый день. Не могли ли мы сегодня вечером встретиться?

При мысли о той ночи, которую мы провели вместе, туман в моей голове рассеялся.

— Прекрасно, — сказал я. — Я бы больше всего хотел отключиться, лечь в постель и заняться любовью. Однако сначала мне хочется побыть некоторое время одному. Надень свой лучший пеньюар, разбери постель, а я постараюсь быть у тебя около десяти.

Она бросила трубку, и это вывело меня из оцепенения и заставило громко и раздраженно выругаться. Именно такая манера поведения и заставляет женщин чувствовать себя уязвленными. На секунду я пожелал, чтобы мы снова оказались на борту парохода, где стремление к физической близости считалось естественным и не требовало каких-либо ухищрений для маскировки наших намерений.

Я позвонил ей опять. Телефон звонил восемнадцать раз, прежде чем она взяла трубку.

— Да? — ответила она холодно, как бы поменявшись со мной ролями.

— Послушай, я сожалею, что предположил, что ты что-то вроде спальной принадлежности, некое усовершенствованное электрическое одеяло. Почему бы нам спокойно не поужинать где-нибудь? Я могу заехать за тобой в течение получаса. Если, конечно, ты не ужинаешь с Себастьяном!

— Он отказался.

— Ты не знаешь, почему?

— Я полагаю, ему просто не понравилась, сама идея. Меня не было дома, когда он позвонил, мне передала моя домоправительница.

— Угу. — Был неподходящий момент объяснить, что случилось с Себастьяном. — Ну, тогда...

— Скотт, я бы с удовольствием поужинала с тобой, но есть кое-какие трудности. Я достала билеты на новую пьесу Кевина Дейли — я купила их сегодня в качестве сюрприза Себастьяну, однако, поскольку я не увижу его... — Она замолчала, и когда я ничего не сказал, добавила поспешно: — Что случилось? Разве у тебя нет настроения пойти в театр?

Мне хотелось сказать ей, что у меня есть настроение для одной и только одной вещи, но всего лишь произнес:

— Мне не нравятся пьесы Кевина Дейли.

— Разве? — спросила она удивленно.

Наступило неловкое молчание. Я понял, что опять сделал неверный шаг, и был снова недоволен собой. С большим усилием я попытался еще раз угодить ей.

— Но, может быть, мне понравится эта последняя пьеса, — сказал я быстро. — Это комедия, да? Великолепно! Мне хочется посмотреть что-то такое, что не требует интеллектуальных усилий. Я заеду к тебе как можно быстрее, скажем, через двадцать минут. Мы же не хотим пропустить большую часть первого действия?

Когда я приехал через полчаса, она ожидала меня в вестибюле своего дома. На ней было белое норковое пальто, слишком короткое голубое платье, туфли на высоком тонком каблуке, целый набор бриллиантов, весьма небрежно подобранный.

— Я уж думала, ты не приедешь! — сказала она беспечно. Она так крепко сжала свою сумочку, что кожа вокруг ярко накрашенных ногтей стала белой, как полотно. — Я просто чуть не сошла с ума.

— Я сожалею. Я с трудом поймал такси. — Я поцеловал ее и, зная, что должен сделать комплимент ее внешнему виду, взглянув снова на мех и бриллианты, которые я ненавидел.

— Ты выглядишь сегодня как звезда Голливуда! — сказал я, улыбаясь.

Она сразу напряглась от беспокойства.

— Что-нибудь не так в моей одежде?

— Ну, шикарная линия шеи, — сказал я, все еще улыбаясь ей, а что еще нужно?

Она неожиданно покраснела и соединила полы своего норкового пальто, чтобы спрятать грудь. — Пойдем.

— Ой, я сожалею... я не думал...

— Нет, все хорошо! — Она улыбнулась в отчаянной попытке рассеять неловкость, возникшую между нами, и пока я безуспешно подыскивал слова, которые помогли бы нам расслабиться, я думал, как было странно, что мы должны были заставить себя приспособиться к программе вечера, так сильно не соответствующей интимности, которой мы так ждали. Однако я решил не вызывать в ней отчуждения, отказываясь играть по правилам, поскольку она, по-видимому, понимала, что следует играть. Было лучше сидеть на пьесе Дейли и за поздним ужином в каком-нибудь дорогом ресторане, чем отважиться провести ночь в постели одному, когда вечер закончится.

Трудность в отношении пьесы Кевина Дейли состояла в том, что ему нечего было сказать. Обычно он скрывал пустоту мыслей за строчками своих пьес, написанных старомодным размером, что импонировало интеллектуалам, верившим в то, что любую пьесу в стихах критики должны обязательно встречать «на ура», но эта его пьеса была в прозе. Насколько я мог судить, в ней не было смысла, и я хорошо понимал, почему ее хвалили интеллектуалы, которые, в конце концов, смогли увидеть, как сильно они были обмануты. Я обращал мало внимания на сюжет пьесы о богатом преуспевающем бизнесмене, который так влюбился в свою секретаршу, что отказался от славы и состояния, чтобы жить, хотя и в бедности, но счастливо, но зрители вокруг меня жадно слушали и много смеялись. Мне пришло на ум, что такого рода комедия, возможно, является пределом драматургического таланта Кевина. Ему нельзя отказать в определенной гибкости ума и мастерстве написания блестящих диалогов, хотя он и был неспособен достигнуть творческой глубины на сцене.

Я сдерживал зевоту, крепко прижался бедром к Вики и, наконец, позволил себе задуматься о будущем. Хотя мы оба напугали друг друга до смерти, мне снова придется перехитрить Корнелиуса, прежде чем я смогу взять инициативу в свои руки, и правда была в том, что если только я послушно уеду в Лондон и последующие четыре года буду вести себя безупречно и буду демонстрировать лишь полную лояльность, то смогу уберечь свою голову. Корнелиусу было нужно только подтвердить это. Он не хотел также верить, что я причиню ему вред, как и не хотел увольнять меня. Я для него представлял очень большую ценность, как с профессиональной, так и с личной точки зрения.

Я украдкой взглянул на Вики и спросил себя, был бы Корнелиус доволен, если бы у него была возможность расстроить нашу любовную связь. Ответ, наверняка, был положительным. Если бы он доверял мне, он, вероятно, мог бы согласиться на любые мои отношения с его дочерью, но теперь, когда его доверие было временно подорвано, он, без сомнения, решил, что будет лучше, если мы с Вики будем держаться друг от друга подальше.

Однако, к счастью для нас с Вики, Корнелиус неправильно рассчитал расстояние через Атлантический океан в эту новую эпоху реактивных самолетов. Он, возможно, гордился, что не был консервативным, но если он думал, что, отправив меня в Лондон, он тем самым положит конец моим отношениям с Вики, он, очевидно, не учитывал реалий современной жизни. Что значит в наши дни несколько тысяч миль между двумя влюбленными, имеющими деньги, чтобы их прожигать? Я смогу регулярно возвращаться в Нью-Йорк по делам, и нет причины, почему она также не сможет регулярно ездить в Лондон. А затем, возможно, ее визиты станут все дольше и дольше... Корнелиус и Алисия всегда окажутся под руками, чтобы позаботиться о детях... Несмотря на мои прежние опасения, что у нас, возможно, будут трудности, я теперь понял, что, напротив, будущее выглядело многообещающим.

Я взял руку Вики в свою и под покровом темноты позволил ей слегка коснуться меня. Удовольствие было острым. Когда через секунду в конце первого действия зажегся свет, я почувствовал, будто меня прервали в критической точке полового акта.

— Ты хочешь уйти? — спросила Вики тихим голосом.

— Да, почему бы нет? — спросил я, перед тем, как отодвинуться от нее, но, к счастью, она неправильно поняла причину моего беспокойства.

— Мне тоже не очень нравится пьеса, — сказала она, когда мы проходили между рядами к вестибюлю. — Я не думала, что эта пустая комедия достойна Кевина.

— По крайней мере, она не претенциозна. Все другие пьесы претендуют на глубину, но их мысли так же пусты, как и стихи.

Она остановилась и уставилась на меня.

— Но ты ничего не понял! — сказала она. — Часто кажется, что персонажам нечего друг другу сказать, но Кевин как раз и пишет о пустоте, когда люди не могут общаться друг с другом!

— Это то, что говорят критики, да? Но я этого сам не понимаю. — Мы вышли на улицу. Воздух был холодный, и слева от нас бесплодная неоновая пустыня Бродвея освещала резким светом кричащий ландшафт. Я чувствовал себя окруженным пустыней, пустыней, через которую Роланд, герой Браунинга, путешествовал многие годы во время своего бесконечного поиска, и внезапно меня охватило одиночество, которое я не мог больше выносить. Взяв ее снова за руку, я крепко сжал ее в своей.

— Пойдем обратно к тебе.

— Разве мы не поедим чего-нибудь?

— Конечно! Извини. Я часто забываю о еде. — Я посмотрел на ее норку и бриллианты и прикинул, куда бы ее можно было повести поесть. Я был не прочь остановиться у Недикса съесть бутерброд с горячей сосиской и выпить апельсинового сока.

Я остановил такси.

— Пожалуйста, «Времена года», — сказал я, когда открыл дверцу для Вики.

— Прекрасно! — воскликнула Вики. — Я очень люблю «Времена года».

Наконец-то, по-видимому, я сделал что-то правильное.

В ресторане Вики выпила большой бокал мартини; это ее подготовило к тому, чтобы сначала есть устрицы, а затем палтус по-дуврски. Она выпила также полбутылки шампанского. Я выпил немного лаймовой газировки, съел половину грейпфрута и порцию филе-миньон с зеленым салатом. Мне было трудно есть.

Только я успел подумать, сможем ли мы уйти, не дожидаясь десерта, как почувствовал, что кто-то приближается к нашему столику, и тут же Вики воскликнула с восхищением:

— Кевин, какой прекрасный сюрприз!

— Вики, дорогая, ты выглядишь очаровательно! — он взглянул на меня и отвесил мне краткий поклон.

Я поклонился тоже. Нам с Кевином нечего было сказать друг другу. Он давно чувствовал, что его произведения не производят на меня никакого впечатления, и, естественно, его тщеславие было задето. Иногда он делал Корнелиусу злобные замечания относительно меня. Я знал об этом, потому что Корнелиус всегда передавал их мне, будучи уверен, что они скорее меня позабавят, чем расстроят. В каком-то смысле мне было жаль Кевина. Не так уж приятно быть пожилым гомосексуалистом, и теперь он выглядел и действовал в соответствии со своими наклонностями.

— Как поживаешь, Кевин? — спросила Вики нежно. — Что у тебя нового?

— Дорогая, я так рад, что ты задаешь этот вопрос. Я настолько счастлив, что все смотрят на меня и отворачиваются от зависти. Жизнь начинается в пятьдесят пять, моя дорогая, и пусть никто не говорит тебе, что в двадцать один год все кончено! Пройдемте к моему столу, я вас познакомлю с Чарлзом. Он мой английский друг и приехал по делам из Лондона на пару недель. Совершенно случайно я встретился с ним благодаря Себастьяну, когда был в Лондоне прошлым летом, и, черт возьми, я опять вспомнил... послушай, я просто сражен новостью о Себастьяне. Я думаю, Нейл совсем сошел с ума.

Я сразу же поднялся.

— Вики, нам пора идти. Извини нас, пожалуйста, Кевин.

— Но, Скотт, подожди минуту! — Вики была озадачена. Она повернулась к Кевину. — Что все это значит?

Кевин выглядел удивленным.

— Разве Скотт не рассказал тебе? Я думал, что, поскольку он был одним из главных актеров утренней драмы в банке на Уиллоу- и Уолл-стрит...

— Что за драма?

Я шагнул вперед.

— Я предполагал рассказать тебе позже, — сказал я, обращаясь к Вики. Я пытался скрыть свой гнев, но это было трудно. — Я не хотел испортить нам вечер.

— Расскажи мне, что произошло? Что такое? Ради Бога, что случилось? — Вики была встревожена и расстроена.

— Расскажи ей ты. Я вижу, тебе не терпится. Я не знаю, почему такие парни, как ты, всегда любят сплетничать.

— Парни, как я? — спросил Кевин. — Ты имеешь в виду парней, которые искренне беспокоятся о людях, в противоположность парням, подобным тебе, которые тесно связаны с миром, из которого люди умышленно исключаются?

Я не выдержал. У меня был тяжелый день, мое терпение иссякло, пока я ждал, когда мы с Вики останемся одни, а злостное вмешательство Кевина совсем выбило меня из колеи.

— Нет, — сказал я, — я имею в виду парней, подобных тебе, которые не могут трахаться должным образом, и их охватывает нервная дрожь, когда они слушают рассказы о парнях, которые могут это делать.

— Скотт! — изумленно сказала Вики.

— Боже, как смешно! — воскликнул Кевин. — Как я могу устоять перед подобным вызовом? Разреши мне купить тебе немного содовой или чего-нибудь еще, Скотт, — содовая в ресторане «Времена года»! Какой шик! — а теперь ты должен объяснить мне, что ты вкладываешь в выражение «должным образом», когда используешь его в связи с выражением «трахаться»?

— Как-нибудь в другой раз. — Я был уже взбешен, что играл ему на руку. Бросив несколько купюр на стол, я подошел ближе к Вики. — Пойдем, дорогая, — сказал я, легко взяв ее за руку. — Я отвезу тебя домой.

Вики отдернула руку.

— Я хочу знать, что случилось с Себастьяном.

Я старался сохранить самообладание и сказал беспристрастно:

— Он сегодня уволен из банка Ван Зейла. Он сам в этом виноват. Он пытался объяснить твоему отцу, как управлять фирмой.

— Ох, извини меня, — сказал Кевин как ни в чем не бывало, — но я думаю, что Вики должна знать правду, вместо твоей сильно искаженной версии событий!

Я повернулся к нему.

— Это не твое дело! Что, черт возьми, ты знаешь об этой истории?

— Почти все, что там произошло. Себастьян и Нейл были у меня сегодня по очереди, и каждый выпил со мной виски «Уайлд Тюрки».

— В таком случае ты слишком пьян, чтобы вступать в разговоры!

— Я никогда не бываю слишком пьян, чтобы вступать в разговоры, но полагаю, что ты всегда слишком скрытен, чтобы разговаривать. А жаль. В некотором смысле мне очень жаль тебя. Вики, дорогая, ты представляешь ясно, какие проблемы встанут перед тобой вместе с этим парнем?

— Ну, ты проклятый ублюдок...

— Скотт, пожалуйста! Кевин...

— Это его проблемы, дорогая. Он слишком запутался, чтобы общаться с кем-нибудь подобающим образом. Он может иметь дело лишь со своим честолюбием. Если бы он не был так опасен, он был бы просто жалок.

— Ты ублюдок, ты сукин сын, ты жалкий затраханный педераст...

— Не будем затрагивать вопросы секса, хорошо? Это так скучно и неуместно...

— ...что дает тебе право быть мне судьей? Что заставляет тебя думать, что у тебя есть некоторый данный Богом талант, чтобы обсуждать людей и ставить безапелляционный диагноз, когда тебе не известны даже все факты? Ты ничего не знаешь обо мне и ничего о моей ситуации! А теперь, черт возьми, убирайся с моей дороги и оставь нас одних, или, клянусь, я вобью тебе зубы в твою глотку и превращу твое лицо в месиво!

Я говорил тихо, но постепенно мой голос звучал все громче и громче; и наконец я заметил, что наша ссора привлекла внимание к нашему столу, и все обернулись с удивлением в нашу сторону. Метрдотель, чувствуя беду, наблюдал за нами с ужасом.

Наступило молчание. Боковым зрением, я видел выражение серых глаз Вики, потемневших на светлом лице, но отчетливо я видел только Кевина. Он был далеко не трезв, но держал свой бокал с вином так, что не было очевидных признаков опьянения. Он не двигался и твердо стоял на ногах. Его речь была ясна и язвительна; согласные звуки произносились внятно. Только манеры выдавали его; его характерная галантная непосредственность исчезла, и проявилась грубая ворчливая суть его личности; с его лица спала его обычная маска. Ямочка на подбородке углубилась, его подернутые влагой коричневые глаза с длинными ресницами блестели, квадратный подбородок был твердым. Казалось, что он вот-вот прыгнет на меня, но я знал, что он этого никогда не сделает. Такие люди никогда этого не делают.

— Однако как ожесточенно! — сказал, наконец, Кевин приятным голосом, снова надевая свою привычную маску. — Я ненавижу ожесточение. Но, возможно, благодаря именно такому поведению ты чувствуешь себя более мужественно. Спокойной ночи, Вики. Я уйду до того, как Скотт превратит это происшествие в ссору в закусочной. Мне жаль, что я расстроил тебя. Он ушел. Я резко сел.

— Может быть, подать десерт, сэр? — пробормотал метрдотель, стараясь скорее восстановить прежний порядок. — Кофе? Коньяк?

Коньяк. Коньяк. Реми Мартини. Хеннеси. Темный коричневый коньяк, теплый коричневый коньяк, пряный горький коньяк — я мог нюхать его, пробовать на язык, и внезапно я снова оказался в средиземноморском порту, и в бухте стоял мрачный военный корабль, на котором надо было возвращаться из увольнения на берегу. Я увидел разбитые бутылки и сломанную мебель; я слышал, как капитан корабля говорил: «Парни, подобные тебе, всегда причиняют беспокойство»; я чувствовал боль, когда корабельный врач перевязывал рану на моей голове, и самое худшее из всего, что я мог вспомнить, — это был стыд, когда я проснулся на следующее утро и сказал себе, что непригоден для жизни.

— Не надо коньяка, — сказал я громко в шикарном нью-йоркском ресторане через двадцать лет. — Не надо ничего.

— Не надо пива, — сказал я хозяину пивной в Мэллингеме после посещения могилы своего отца в 1946 году. — Только имбирный эль.

Вики встала.

— Пожалуйста, я хочу уйти сейчас, — сказала она в ресторане «Времена года» в 1963 году.

«Даю тебе сколько угодно времени», — сказала смерть бергмановскому рыцарю из мира моих фантазий, — «но если ты сделаешь хоть один фальшивый шаг, я тебя подстерегу».

Таким жизненным был этот образ Смерти, что я понял, что ищу его, но, когда мы вышли на Парковую авеню, я увидел ярко светящийся небоскреб «Панам», и в следующий момент я остановил машину, открыл дверцу, не решаясь назвать адрес.

— Ты хочешь поехать ко мне? — услышал я свой голос, обращенный к Вики.

— К тебе? — спросила она твердо и грубо. — Боже, я думала, что ты никого никогда туда не приглашаешь!

— Я хочу, чтобы ты увидела мою квартиру.

Ее глаза были полны слез, но все, что она сказала, было:

— Благодарю. Да, мне хочется посмотреть ее, — и когда я снова взял ее за руку, она ее не отдернула.

Автомобиль двигался по жилым кварталам города. Некоторое время мы молчали, но, наконец, я сказал:

— Я сожалею. Прости меня. Я не понимаю, как это случилось. Был такой ужасный день.

— Это все, что ты хочешь сказать?

— Я...

— Кевин не врал? Ты собираешься быть таким же неразговорчивым, как всегда?

— Ну, я... Вики, ты не должна слушать его...

— Нет, ты единственный, кого я должна выслушать. Я слушаю прямо сейчас. Но я ничего не слышу.

— Я... Послушай...

— Да?

— Я хочу говорить, — сказал я, — я действительно хочу. Вот почему я пригласил тебя к себе. Я... не хочу быть больше здесь один... отрезанный ломоть...

— Да, я понимаю это. Это верно. Я действительно понимаю. Подождем, пока мы не приедем туда.

Я поцеловал ее, и затем через минуту меня охватила паника, которая была тем более ужасна, что это было так неожиданно, — я подумал, повезет ли мне, когда мы окажемся в постели. Мне казалось, что Кевин разлучил меня с Вики, и вот она теперь спокойно плыла по течению вне пределов моей досягаемости. Я был в отчаянии, я знал, что должен был что-то сделать, чтобы вернуть ее. Мысль о том, что я буду вынужден возвратиться в мое прежнее одинокое существование, которое и жизнью-то можно назвать лишь наполовину, была для меня невыносима.

В царившем в такси молчании произошла какая-то перемена, и я с ужасом понял, что водитель выключил мотор. Я обнаружил, что некоторое время мы стояли на месте около моего дома.

— Друзья, не желаете ли выйти? — спросил он. — Или я должен достать вам одеяла и подушки, чтобы вам было удобнее?

Я заплатил ему и, не говоря ни слова, повел Вики в мою квартиру.

Однако в конечном счете это Вики, а не я, вернула все на прежние места и соединила нас снова.

Она начала говорить, как только мы вошли в квартиру.

— Кевин не прав, так? — сказала она. — Он был неправ в том, что считал, будто тобой движет честолюбие, будто ты только и думаешь о деньгах, власти и успехе. Тебе ведь на все это наплевать, правда?

— Да.

— И Себастьян был тоже не прав, когда решил, что тобой движет жажда отмщения. Ты не герой из пьесы Мидлтона или Торнера.

— Правильно.

Мы стояли у окна гостиной, и перед нами простирались огни Куинса. Я держал ее руку очень крепко и хотел еще говорить, но у меня сильно болело горло, а голова разламывалась от боли.

Я покачал головой.

— Это вина, да?

Огни Куинса стали блекнуть.

— Ты похож на меня, — сказала Вики. — Наконец-то я осознала это сходство. Движущая сила в твоей жизни — это вина. Ты чувствуешь себя ужасно, непреодолимо виновным. Но почему? Что ты сделал? Можешь ли ты мне сказать?

Я кивнул головой. Она ждала. Но я молчал.

— Что-то произошло тогда, в тридцатые годы.

Я снова кивнул.

— Между тобой и моим отцом?

Я покачал головой. Затем я сказал:

— Моим отцом. — Через секунду я не был уверен, сказал ли я эти слова вслух, и поэтому произнес их снова: — Моим отцом, — сказал я. — Моим.

— Что-то случилось между тобой и твоим отцом? Понимаю. Что же случилось?

— Я...

— Да?

— Я был подстрекателем...

— Подстрекателем?

— ...преступления...

— Преступления? Какого преступления?

— ...его убийства, — сказал я. — Конечно. А что еще? — И внезапно бросившись на тахту, я закрыл лицо руками.

— Но твой отец не был убит, — сказала Вики.

— Нет, он был убит. Он стал алкоголиком, и это привело его к смерти. А я стоял рядом и не противодействовал этому. Я отвернулся от своего отца. Я был предан человеку, который убил его.

— Но твой отец тебя бросил!

— Нет, он всегда хотел, чтобы мы с Тони жили с ним. Он ушел от Эмили, но не от нас.

— Да, но...

— Я был огорчен, так как очень сильно любил Эмили. Мне было только четырнадцать, и я ничего не понимал. Тогда вмешался Корнелиус и взял меня к себе. Я не должен был оставлять отца, но я это сделал. Это было ужасно. Я отвернулся от своего отца и решил, что не имею к нему больше никакого отношения.

Она была потрясена.

— Ты хочешь сказать, что мой отец...

— На самом деле здесь не стоит вопрос о твоем отце. Вопрос только обо мне и моем отце. Твой отец — просто фигура на шахматной доске, которую я должен передвигать, чтобы добраться до моего отца и загладить свою вину перед ним. Я должен загладить свою вину, ты понимаешь. Это мое единственное оправдание в этой жизни. В противном случае я не должен был бы жить. Я сделал такую ужасную вещь, когда стал на сторону его убийцы и смотрел сквозь пальцы на его вину... Как могут люди совершать такие ужасные поступки и жить? Мой отец умер, мой брат умер, моя мать умерла — и только я еще живу. Это кажется таким несправедливым, и вот почему я ищу себе оправдания, я не могу умереть сейчас, пока, я не нашел оправдания своему существованию. Если я смогу направить свое незаслуженное существование так, чтобы заново переписать несправедливое прошлое... Ты понимаешь, а? Ты понимаешь?

— Не может быть, чтобы ты так плохо поступил со своим отцом! Ты был так молод, ты был растерян, и все это ты преувеличил в своем воображении...

— Мой отец любил меня. Я ненавидел его и надеялся, что он умрет. Когда он и в самом деле умер, я был рад. Я сказал Корнелиусу: «Слава Богу, он больше не будет нам мешать». Можешь ли ты себе это представить? Я действительно сказал...

— Это все оплошность папы, я знаю, это так. Это очень несправедливо, что ты так себя винишь...

— Я должен был оградить себя от влияния Корнелиуса. На Тони он не влиял. Тони всегда видел его насквозь.

— Вероятно, у вас с Тони было разное положение. Он был моложе, в возрасте, менее ранимом. И папа никогда не любил Тони, правда? Тони, вероятно, не подвергался тому же самому влиянию. Ты не должен сравнивать свое поведение с поведением Тони.

— Я всегда отворачивался от Тони, и позже у меня никогда не было возможности помириться с ним. Они умерли, а я остался, и у меня была только одна возможность облегчить свою вину, и я должен был воспользоваться ей... Боже, можешь ли ты представить себе, что я пережил в прошлом, когда прочитал последнее письмо Тони, обращенное ко мне, и точно осознал, что я наделал. Разумеется, правда состояла в том, что я не мог спокойно жить, зная эту правду. Я сразу понял, что переделать все это можно лишь через Корнелиуса и его банк. Другой возможности не было. Для меня не было другого выхода. На самом деле я стал думать о самоубийстве, но...

— Скотт!

— Да, конечно, я думал! Конечно! И если мне не удастся переделать прошлое, я буду думать об этом опять, потому что тогда я не захочу больше жить.

— Ты не должен так говорить! Это безнравственно! Это несправедливо!

— Почему? Смерть и я — старые знакомые, я часто думаю о ней, я живу вместе с ней все время. Иногда я вижу, как она наблюдает за мной, когда я смотрю в зеркало и когда иду в ванную комнату и беру лезвие, а иногда даже наливаю воду в ванную... Римляне совершали самоубийства таким путем — горячая ванна, вскрытые вены, и тогда смерть наступает без боли, очень спокойно — ты просто теряешь сознание, но всегда я думал «нет», я не могу умереть, я не могу умереть, пока не завершу свой поиск и не узнаю, действительно ли у моего отца отказало...

— Скотт, Скотт, послушай, Скотт, пожалуйста...

— Ох, Вики, ты никогда не знала моего отца, но он был такой удивительный парень, такой жизнерадостный — да, это я помню больше всего, я помню, как он был полон жизни, и вот почему я продолжаю жить, Вики, вот почему я живу таким образом, вот почему нет ничего более важного для меня, чем доискаться до правды в прошлом, вернуть отца из мертвых и сделать его снова живым...

Я был на кухне в темноте. Мое тело содрогалось от приглушенных рыданий, а глаза опухли от слез. Мне было так непривычно плакать, но я не мог справиться со слезами. Я мог только дать им волю и ждать, когда это пройдет.

— Скотт, — Вики стояла в освещенной гостиной за дверью. Ее голос звучал нежно.

Я пытался сказать: «Все в порядке», но не мог.

— Ты хочешь остаться один? — спросила она. — Мне уйти?

Я был так уверен, что смогу сказать «нет». Это было самое простое слово, одно из первых слов, которое узнает ребенок. Но я не мог его выговорить.

— Не спеши отвечать, — сказала она. — Не торопись.

Она вернулась в гостиную, а я остался один бороться со своим унижением. Я пытался вспомнить, когда я плакал последний раз. Я подумал, что, может быть, это было после смерти матери, когда мне было десять, но тогда была Эмили, и она знала, что дети, лишенные матери, должны плакать, поэтому я плакал. В действительности я видел свою мать редко. Нас с Тони воспитывали несколько нянь, и самым сильным воспоминанием детства была не мать, которая всегда была занята своими общественными делами, а отец. Мой отец тяжело работал всю неделю в городе, но каждый уик-энд он приезжал домой в Лонг-Айленд играть с нами и брал нас с собой на прогулки.

Я открыл дверцу холодильника и посмотрел на стоящие там бутылки.

— Боже, я могу выпить, — сказал я и удивился тому, что голос мой звучал нормально. Возможно, путь к выздоровлению лежал через тривиальные наблюдения.

— Тогда почему бы тебе не выпить? — спросила Вики небрежно. — Ты ведь не алкоголик?

— Нет, я никогда не был алкоголиком. Но я не люблю спиртное, — сказал я, откупоривая бутылку кока-колы неуклюжими пальцами. — Я почувствовал себя лучше, когда отказался от алкоголя.

— Я завидую твоей силе воли. Я знаю, что стала очень много пить.

— Я сильно сомневаюсь, что ты сама понимаешь, что означают эти слова.

— Конечно, я обычно не предаюсь разгулу! Однако каждый день я выпиваю два мартини, но, по моему мнению, даже одного было бы слишком много. Ты не возражаешь, если я выпью чашечку кофе? Если ты хочешь, я приготовлю его сама.

— Нет. Я приготовлю его сам. — Я зажег свет и наполнил водой чайник. Включил плиту, поставил на нее чайник и стоял, наблюдая за установившимся пламенем.

— Несколько лет тому назад я собиралась стать трезвенницей, — сказала Вики, наблюдая со мной за пламенем. — Но так или иначе, мне казалось, что я не смогу прожить хотя бы и день без мартини.

— Да еще и вдобавок без случайного плейбоя?

— Ох, они! Они никогда не имели для меня значения. Я просто пытаюсь доказать себе, что я не фригидна.

— Фригидна? — В первый раз я смог посмотреть на нее прямо. Я мысленно молился, чтобы мои глаза не были воспалены от слез. — Ты? Я в это не верю!

Она засмеялась.

— Если я расскажу тебе настоящую правду о моей так называемой роскошной личной жизни, твоя голова так распухнет, что ты не сможешь пройти через эту дверь!

Я пытался представить себе это. Я чувствовал себя лучше, но был все еще смущен. Мне стоило больших усилий сосредоточиться.

— А если бы я рассказал тебе настоящую правду о моей так называемой роскошной личной жизни, — сказал я, — твоя голова немедленно распухла бы, как моя. — Мне казалось, что именно это надо было сказать. Перед моим взором внезапно возникла эта мирная картина: мы наблюдаем за чайником и обмениваемся веселыми непринужденными репликами.

— Похоже, мы оба страдали от одной и той же проблемы, — сказала Вики удивленно. — Однако у мужчин нет проблем такого рода... или есть?

— Мужчинам свойственны все проблемы такого рода, поверь мне.

— Ты имеешь в виду, что ты не мог их преодолеть?

— Нет, это было легко.

— Понимаю. Итак, в таком случае ты должен предположить, что не мог...

— Да. Разумеется. Все это мелочи.

— Разумеется. Однако не думаешь ли ты, что очень часто именно мелочи жизни вызывают наибольшие страдания; когда они накапливаются, их невозможно вынести!

— Боже, повтори это еще раз. — Чайник начал закипать. Я нащупал ее руку и взял ее.

— Я часто думаю, что секс подобен деньгам, — сказала Вики. — Когда он есть, ты не думаешь о нем, но когда его нет, ты только о нем и думаешь.

Я крепко сжал ее руку и остановил свой взгляд на чайнике.

— Что могут такие, как ты, знать о том, что такое нет денег!

— Какое оскорбительное замечание! Ты думаешь, что я совсем безмозглая и начисто лишена воображения? Ты думаешь, я никогда не интересовалась тем, что значит жить в нищете, питаться рисом, иметь на иждивении кучу малолетних детей, рождаемость которых нельзя контролировать?

— Между прочим...

— Да, мне было интересно, когда ты об этом спросишь. Я приняла небольшую розовую пилюлю. Без суеты, без неприятностей, без ошибок. Себастьян, без сомнения, назвал бы это конечным продуктом нашего искусственного общества.

— А как ты это называешь?

— Освобождением.

Мы пили кофе в гостиной. Она выбрала тахту, а я сидел напротив нее в кресле, но через некоторое время, когда мы поняли, что так сидеть не очень удобно, мы сели рядом на полу спинами к стене и взялись за руки.

— Что делал я в постели такого, что никто другой не делал? — спросил я, наконец, с любопытством.

— Я не думаю, что ты делал что-то особенное. О, Боже, извини меня! Это не комплимент! Конечно, ты был великолепен. Это бесспорно, но что я по-настоящему ценила...

— Это анонимность, да? Секрет заключается в том, что я думал, что был с кем-то другим, но не с тобой. Я освободил тебя от тебя самой.

— Да. Точно. А позже...

— Ты утвердилась как новая личность и не чувствовала себя более узницей.

— ...позже, — поправила меня Вики твердо, — я поняла, что ты был самым сексуальным мужчиной, которого я когда-либо встречала.

— Я польщен! Но, пожалуйста, не думай, что ты должна меня успокаивать комплиментами.

— А я и не делаю этого. Однако поскольку мы так откровенны друг с другом...

— Боже, конечно. Это намного большее утешение, чем ты могла бы вообразить.

— Ты был бы удивлен тем, что я могу себе вообразить. Я знаю все о том, что такое быть сдержанной, не иметь возможности что-либо кому-либо рассказать!

Я поцеловал ее.

— Не хочешь ли ты пойти сейчас в постель? — спросила Вики.

— Да, очень хочу. Но я все еще так потрясен, что, вероятно, от меня не следует ожидать ничего хорошего.

— Ладно, мы не будем ничего делать, да? Мы не циркачи. Никто этого не увидит, поэтому нам не на кого производить впечатление.

— Боже мой, какая ты чудесная женщина! — сказал я и понес ее в спальню.

— Я не могу понять, о чем ты беспокоишься, — сказала она потом, когда я зажег ей сигарету.

— Я и сам не могу. — Я пошел в кухню и принес еще две бутылки кока-колы.

— Скотт.

— Угу!

— Если этот вопрос огорчит тебя, не отвечай на него, однако прилагал ли мой отец усилия, чтобы заставить тебя отвернуться от твоего отца? Я думаю, это не просто несколько небрежных замечаний, произнесенных иногда, не так ли? Это изнурительное обдуманное промывание мозгов, да?

— Конечно.

— Как ужасно. И как коварно. Ты не обманываешь себя, когда говоришь, что в настоящее время он тебе безразличен? Уверена, ты должен испытывать отвращение и ненависть к нему!

— Ты не можешь ежедневно испытывать сильные эмоции, Вики. Чтобы выжить, ты должна от них отгородиться. Кроме того, маловероятно, чтобы Корнелиус преднамеренно выставлял себя коварным. Зная это, я могу сказать, что более вероятно, что он обманывал себя, веря, что действует с самыми чистыми намерениями.

— Но это делает его еще более отталкивающим! Как ты мог работать в его банке день за днем и позволять ему обращаться с собой как с приемным сыном?

— Но я для этого ничего не делал, — сказал я. — Я просто оставался дома. А другой, по имени Скотт, шел в банк и имел дело с Корнелиусом.

Она зажгла свет. Мы лежали очень близко друг к другу на моей узкой односпальной кровати, и я почувствовал, как она задрожала и все ее тело стало твердым в моих руках.

— Извини, — сказал я. — Я ошибся. Теперь ты думаешь, что я сошел с ума.

— Нет. Я просто боюсь подумать, в каком напряжении ты, должно быть, живешь.

— Разве ты не видишь? Скотт давал мне возможность избегать стрессов, Скотт помогал мне отгородиться от всех сильных эмоций, с которыми я не мог жить постоянно!

— А ты мне вчера сказал, — сказала Вики, — что Скотт умер.

— Да, он должен был умереть. Иначе в жизни Скотта не было бы места для тебя. Я должен был выбрать между вами, и я выбрал тебя.

— Понимаю. Да. И могу я спросить, как ты собираешься управиться без него?

— Я проживу. В конце концов, у меня есть ты. И все будет хорошо.

— Замечательно. А как насчет моего отца? Получил ли он известие о смерти Скотта?

— Ты смеешься надо мной!

— Уверяю тебя, не смеюсь. Тут не до смеха, правда?

Я успокоился.

— Да, твой отец знает.

— Он был неприятно удивлен?

— Да. Он только что освободился от Себастьяна и внезапно понял, что заперт в одной клетке с тигром.

— Расскажи мне, что случилось. Все, все. Я хочу знать.

Я начал говорить, Вики выкурила еще одну сигарету. В конце концов она сказала:

— Бедный Себастьян.

— С ним будет все хорошо. Он легко найдет другую лучшую работу.

— А он, кроме банка Ван Зейла, ни о чем и думать не хочет!

— Я ценю это. Мне его также жаль, однако он сам напрашивается на неприятности. Он ведет себя очень глупо.

— Итак, что случилось дальше?

— Мы оправились от взрыва и вернулись к нормальной жизни. Я думаю, если я буду очень осторожен, я выдержу этот шторм.

— Хорошо. Я хочу, чтобы ты получил этот банк. Я уверена, это единственное справедливое решение после того, что в прошлом сделал папа, а я за справедливость... Что ты будешь делать, когда, наконец, станешь им управлять? Поставишь имя Салливен рядом с Ван Зейлом в Названии банка? Это будет также справедливым, да?

— Да...

— Я не могу понять, почему папа не согласился с этим. Банк постепенно перейдет к семье Ван Зейлов, поскольку у тебя нет собственных сыновей, так почему же он не должен быть великодушным к тебе?

— Гм.

— Весьма забавно, что Эрик страстно желает стать банкиром. Я не могу представить себе, почему, но я рада из-за папы. Бедный папа. Я не могу удержаться, чтобы не пожалеть его, несмотря ни на что. Я спрашиваю себя, это тоже из-за чувства вины? Может быть, да. Я всегда осознавала, что его жизнь была бы совершенно другой, если бы вместо дочери у него был сын.

— Я очень в этом сомневаюсь. Корнелиус всегда носился со своей мечтой иметь сына. Мы всегда склонны преувеличивать значение того, чего у нас не было. Если бы у него был сын, он бы наверняка в нем разочаровался.

— Возможно... Мне бы хотелось тебя убедить не думать о том, что ты мог бы чем-то разочаровать Стива. Несомненно, Скотт, если бы он был прекрасным отцом, как ты его изобразил, он бы простил тебя за все те ошибки, которые ты совершил.

— Это лишь делает тяжесть моей вины еще более невыносимой. Если бы, несмотря ни на что, он простил меня, неужели ты не понимаешь, что я еще больше стыдился бы себя?

— Но ты должен пытаться взглянуть на это с другой точки зрения. В противном случае у тебя никогда не будет покоя. Ты просто попадешь в этот заколдованный круг.

— Как только я получу банк, я успокоюсь.

— Я сомневаюсь в этом. Очень сомневаюсь.

Я сел на кровати.

— Что ты имеешь в виду?

— Понимаешь, у меня есть неприятное подозрение: что бы ты ни сделал, чтобы загладить свою вину перед твоим отцом, ты будешь считать это недостаточным. Я подозреваю, что этот поиск, как ты называешь его, не имеет реального конца.

— Нет, нет, ты ошибаешься! Как только я переделаю прошлое...

— О, Скотт, это такие пустые слова — эта фраза не имеет содержания! Ты не можешь переделать прошлое. Прошлое ушло, прошлое совершилось, и говорить о вновь обретенном прошлом — это романтизм, не имеющий никакой связи с действительностью!

— У нас с тобой разные представления о времени, — сказал я. — Мое время отличается от твоего.

— Но это абсолютное... — Она остановилась. Затем воскликнула с жаром. — Скотт, имеешь ли ты реальное представление о своем положении? Ты зря тратишь свою жизнь, делая что-то, чего ты на самом деле делать не хочешь, чтобы освободиться от боли, которая есть в большой степени тобою же навеянная иллюзия! Ты вступил в какое-то кошмарное непрерывное кружение, но ты не должен продолжать его — ты не должен все время ходить по кругу — это все та же иллюзия! Если бы ты только простил себя, ты смог бы выйти из этого круга, освободиться от всех этих иллюзий, ты начал бы, наконец, такую жизнь, какую хочешь на самом деле...

— Я не хочу жить. Мне жаль, что ты видишь ситуацию в таком свете. Я сожалею, что ты не понимаешь. — Я стал подниматься с постели, но она схватила меня и удержала.

— Прости меня, — сказала она быстро. — Не сердись. Я люблю тебя. Не отгораживайся от меня. Я так сильно пытаюсь понять, я очень хочу понять. Пожалуйста, поверь мне.

Я потушил ее сигарету и начал ее целовать.

— Давай не будем больше говорить. Мы оба говорили более чем достаточно, а времени осталось так мало.

Я произнес эти слова и только после этого понял, что сказал. Я увидел ее широко открытые глаза, услышал ее резкий вдох и проклинал себя за то, что уже не в силах остановить сцену, которую решил отложить на самый последний момент.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она. — Почему у нас мало времени?

И тогда с величайшей неохотой я сказал ей, что ее отец переводит меня в Лондон.

— Прекрати это кружение, — сказала Вики. — Выходи из круга. Настало время умыть руки после этой неприятности и начать новую жизнь. Ты ведь не хочешь ехать в Лондон, да?

— Я полагаю, ты имеешь в виду наши отношения. Хорошо, я согласен, что это будет неудобно, но...

— Неудобно? Ты сказал «неудобно»?

— Но мы ведь будем видеться друг с другом! Я буду регулярно прилетать в Нью-Йорк по делам, и, разумеется, ты сможешь прилетать в Лондон так часто, как захочешь...

— Межконтинентальная любовная связь — да, понимаю, — сказала Вики. — Как прекрасно! Как очаровательно! Что мне еще надо? — Она начала плакать.

— Вики...

— Ох, замолчи! Ты вообще не живешь в реальном мире! — Она выбралась из постели и отыскала в темноте свою одежду.

Я также двигался ощупью и понимал, что творилось в ее голове. Я вспомнил ее слова о том, что ей хотелось бы, чтобы рядом с ней был больше чем любовник, — она нуждалась в моем ободрении. Предложить ей межконтинентальную любовную связь было недостаточно. Я должен был убедить ее, что хочу чего-то большего, чем видеть ее изредка, я должен сделать ей предложение, чтобы помочь ей почувствовать себя защищенной.

— Поедем со мной в Лондон, — сказал я резко. — Мы будем жить вместе. Так же как и ты, я не хочу, чтобы мы жили раздельно.

Она перестала плакать и посмотрела на меня.

— А как дети?

— Ну... — Внезапно я понял, что не знаю, что сказать. — Ну, я уверен, что ты любишь своих детей, Вики, но я, во всяком случае, думаю... если существует какой-то другой доступный для тебя способ... я уверен, Корнелиус будет счастлив помочь тебе...

— Давай поставим все точки над — сказала Вики. — Я не покину своих детей. Куда поеду я, туда поедут и они.

— Но мне казалось, что когда мы были на пароходе, ты дала мне понять, что ненавидишь свою жизнь здесь и останешься с детьми только потому, что чувствуешь свою вину!

— Это правда. Я чувствую себя виноватой. Я дала своим детям жизнь, хотя не хотела этого, а что может быть более неправильным, чем это? Чтобы попытаться искупить вину, я, по крайней Мере, должна быть с ними и постараться по мере своих сил показать им, что они для меня много значат.

— А если это не так, не является ли это просто лицемерием?

— Боже мой, легко говорить тебе, бездетному холостяку! Я действительно проявляю заботу о моих детях. Я люблю их очень сильно. Я люблю их всех и ненавижу за то, что они испортили мне мою жизнь и терзают меня эмоционально день за днем, день за днем. Но если ты не можешь отказаться от жизни, которую тебя заставляет вести твое чувство вины, так почему же ты должен ожидать, что я откажусь от своей?

Я поднялся с постели, пошел в ванную комнату и провел там три минуты, тяжело раздумывая. Потом я спустил воду в туалете для оправдания моего отсутствия и вернулся в спальню. Она была все еще в нижнем белье, но зажгла еще одну сигарету и напряженно стояла у окна. Я надел халат и завязал пояс.

— Выпьем еще немного кофе.

Мы сидели за кухонным столом и молча пили кофе. Наконец, я сказал:

— Должен же быть какой-нибудь выход из положения. Я уважаю твои чувства, но, пожалуйста, попытайся понять мои трудности. Я не привык к детям. Я никогда не жил вместе с ними. Мне хотелось бы сказать тебе, что я мог бы справиться со всеми вами с одной рукой, привязанной за спиной, но я был бы лжецом. Мне нужно решать эти проблемы не все сразу, а по очереди.

— Но у нас на это нет времени!

— Да, но если мы можем продолжать видеться... Я признаю, что ты не можешь разрушить свою жизнь, чтобы жить со мной все время в Лондоне, но...

— Трудность состоит в том, — прервала она, — что межконтинентальная любовная связь со всем элитарным великолепием должна тебя полностью устраивать. Ты привык к долгим периодам безбрачия, прерываемым взрывами высокой активности, и если я соглашусь принять предложенную тобой схему, зачем тебе беспокоиться о каком-нибудь другом образе жизни?

— Когда я вернусь в Нью-Йорк...

— Это ведь через четыре года! Я сожалею, ты, может быть, сможешь вести такой образ жизни целых четыре года, но я не смогу. Я сойду с ума. Я не смогу выдержать всего напряжения и ужасных разлук, и разочарования, если тебя не окажется поблизости, когда я больше всего тебя хочу, — Боже, понимаешь ли ты, как все это безнадежно? Во всяком случае, у меня было достаточно стресса в моей личной жизни, и я просто не готова выдержать его еще.

Наступило молчание. Мы выпили кофе. Она погасила сигарету.

— Хватит, — сказала она, — слишком много для неразрушимого будущего. У нас, несомненно, сегодня вечером было более чем достаточно невыносимого прошлого. Остается только настоящее. Это немного, однако, кажется, что это все, что у нас есть.

— Я не могу с этим согласиться.

— Ох, Скотт, я тоже не могу...

Она была в моих объятиях. Полы моего халата разошлись. Она сбросила свою одежду. Через десять секунд мы были вместе в постели, и тогда время стало несущественным, по крайней мере, когда ночь раскрылась перед нашими глазами в полном блеске.

Она позвонила мне в девять часов следующего вечера, когда я диктовал последний памятный листок машинистке. Голова моя болела, а глаза резало от света настольной лампы. Резкий звонок телефона был настолько громким, что я вздрогнул.

— Алло, — сказала она. — Как ты себя чувствуешь?

— Плохо. Извини, что я не позвонил.

— Не хочешь ли ты приехать ко мне, когда закончишь дела?

— Ты знаешь, что я приеду. Но я очень устал. Я тебе составлю плохую компанию.

— Ты что-нибудь ел сегодня?

— Нет. Да, подожди минуту, у меня на столе лежит полбулочки с сосиской, но у меня не было возможности доесть ее. Очень много дел перед отъездом...

— Уезжай из этого ужасного места и иди прямо ко мне.

Я уехал.

Когда я прибыл в ее квартиру, она была в белом стеганом халате, без макияжа, а ее светлые волосы были гладкими и мягкими под моими пальцами.

— Я достала немного жареного цыпленка и картофеля фри по-французски в закусочной «обеды на дом» по соседству, — сказала она, — и упаковку из шести бутылочек кока-колы. Я подумала, что нам нужен контраст по сравнению с рестораном «Времена года».

Мы съели всех цыплят и весь картофель фри и выпили всю кока-колу.

— Тебе лучше?

— Я как заново родился.

Мы пошли в постель.

— Есть у тебя еще что-нибудь выпить? — спросил я позже.

— Я достала немного хинной воды, англичане называют эту штуку «тоник» и пьют с джином. Если ты собираешься ехать в Лондон, тебе лучше научиться это пить.

Не говоря ни слова, я встал с постели и пошел на кухню. Хинная вода была на нижней полке в дверце холодильника.

— Я отрежу тебе кусочек лимона — он очень к этому подходит, — сказала она.

Я все еще ничего не говорил.

— Я сожалею, — сказала она. — Я не должна была упоминать слово «Лондон», но я не смогла удержаться. Я весь день думаю о будущем.

Я сделал глоток хинной воды и решил, что ее можно пить. Я сделал еще глоток.

— Есть хоть малейший шанс, чтобы папа изменил свое решение?

— Нет.

— Но ему так сильно будет не хватать тебя! С кем он будет по вечерам играть в шахматы?

Я молчал.

— Сейчас ему очень тяжело, — сказала она. — Алисия с ним не разговаривает из-за Себастьяна. Бедный папа очень несчастен.

— Это ужасно. — Я налил себе еще немного хинной воды и добавил еще кубик льда.

— Может быть, он отзовет тебя через несколько месяцев, как ты думаешь?

— Нет никакого шанса.

— Предположим... Предположим...

— Да?

— Предположим, ты просто категорически откажешься ехать. Он уволит тебя? Он не сможет, не правда ли, потому что, как ты сказал мне, он напуган тем, что может случиться, если ты станешь президентом фирмы Рейшманов.

— Нет, теперь он меня не уволит. Он уволит меня позже, как только у него будет возможность это сделать.

— Но, может быть, он простит тебя к тому времени!

— Нет. Ни за что! Никто, даже я, не может безнаказанно бросить подобный вызов Корнелиусу и унести после этого ноги.

— Но предположим... предположим... Скотт, предположим, мы поженимся...

Я отвернулся и стал следить за двумя розовыми рыбками, плавающими в аквариуме.

— Не понимаешь? — спросила Вики дрожащим голосом. — Если ты женишься на мне, ты получишь то, что ты хочешь. Как может папа обойти тебя по службе, если ты станешь его зятем?

Я пил хинную воду и продолжал наблюдать за розовыми рыбками.

— Я знаю, ты испытываешь неприязнь к детям, но...

— Я не испытываю неприязни к ним, — сказал я, сдерживая воспоминания о Розе и Лори, отнимавших в прошлом году слишком много времени у Эмили.

— ...но Эрик и Пол вскоре будут большую часть года проводить в школе, а девочки доставляют так мало беспокойства — воспитывать девочек намного легче, чем мальчиков, — и остается только Бенджамин, а он и правда очень добр, и я смогу с ним справиться — в любом случае я не разрешу ему беспокоить тебя...

Она замолчала. Затем она неловко засмеялась и сказала:

— Обычно я не делаю мужчинам таких предложений, поверь мне, но это единственное решение наших проблем, которое я могу придумать.

Я знал, что должен подобрать следующие слова с большой тщательностью.

— Это очень привлекательное решение, — сказал я тепло, целуя ее. — А в теории это очень хорошая идея.

— В теории? Не на практике? Ты думаешь, что она не сможет осуществиться?

— Нет, не сможет. Время для этого выбрано неудачно. — Я знал, что лучше всего попытаться поцеловать ее снова, но я взял ее руки в свои и сжал их крепко. — Слушай, Вики. Если я женюсь на тебе сейчас и не поеду в Лондон, Корнелиус будет очень расстроен. Он не поверит, что я женюсь на тебе из-за любви к тебе. Он сразу же убедит себя, что я женюсь на тебе только для того, чтобы обеспечить свое будущее, и кто будет упрекать его за то, что он пришел к такому выводу при таких обстоятельствах?

— Ох, противный папа! Я с ним все улажу!

— Я сомневаюсь в этом. У тебя, возможно, есть большое влияние на него, но не в сфере банковских дел.

— Понимаю. Итак, у тебя не хватает мужества жениться на мне, потому что ты боишься огорчить папу! — Она резко отдернула руку и встала.

— Это не так-то просто, как ты себе представляешь. Предположим, мы сейчас поженимся, но не сможем наладить нашу супружескую жизнь. Это возможно. Нас очень многое связывает, но супружеская жизнь часто не бывает устлана розами, и у нас могут быть размолвки. И тогда в каком положении я окажусь? Я согласен, что смогу сделать с Корнелиусом то, что хочу, если я буду его зятем, но в каком положении я окажусь, если стану его экс-зятем к тому времени, когда мы придем к заветной дате — первого января 1968 года? Меня используют и выбросят за дверь.

— Теперь я понимаю, что имел в виду Кевин, — сказала она. — Я начинаю думать, что в конечном итоге он был прав. Ты не можешь подобающим образом общаться с людьми. Ты можешь общаться только со своим честолюбием.

— Теперь постой — выслушай меня! Я не говорю, что мы не должны пожениться! Я очень сильно хочу, чтобы мы поженились. Я только сказал, что было бы ошибкой торопиться с женитьбой именно сейчас. Я думаю, мы должны подвергнуть наши отношения тщательной проверке в течение долгого периода времени, так чтобы мы смогли выдержать все трудности, которые, наверняка, неожиданно возникнут. Я думаю, мы должны пожениться, когда я вернусь в Нью-Йорк в 1968 году.

— Прекрасно, — сказала она. — Разумеется, это было бы идеальным моментом для закрепления твоего успеха в будущем раз и навсегда, при этом ты продолжал бы оставаться в хороших отношениях с папой. Он вряд ли сможет возражать против легализации любой любовной связи, которая будет продолжаться четыре года.

— Но, Вики, я чувствую искренне...

— Ты не чувствуешь ничего. Тебе все безразлично, кроме этого проклятого банка. Все, что здесь происходит, можно обобщить в четырех словах: ты меня не любишь.

— Но я на самом деле люблю тебя! — закричал я. — Я схожу с ума по тебе! Это ты меня не любишь — если бы ты меня любила, ты бы не отпустила меня в Лондон одного! Ты должна поехать со мной! Если женщина любит по-настоящему, самое главное для нее — быть со своим любимым! А что касается детей, вспомни, что случилось, когда Алисия встретила Корнелиуса!

— Не нужно даже вспоминать об этом, — сказала она. — Я жила с этим многие годы. Я была одной из жертв этого.

— Да, но...

— Хорошо, возможно, я не люблю тебя! Возможно, ты прав! Возможно, мне нравится способ, каким ты занимаешься любовью! Правда состоит в том, что я очень огорчена, смущена, испытываю боль и обиду, отвергнута и просто, черт возьми, несчастна настолько, что не знаю, что еще сказать. Пожалуйста, не можешь ли ты сейчас уйти? Я не хочу больше заниматься с тобой любовью. Я не могу вынести это.

— Вики... — Я был в отчаянии. — Послушай, мы что-нибудь придумаем...

— Ох, ради Бога, Скотт, смотри в лицо действительности! Это не волшебная сказка! Это была прекрасная любовная история, но сейчас она кончилась. Она должна была кончиться! Ей больше некуда продолжаться.

— Но, дорогая, любимая...

Она смотрела на меня злыми серыми глазами. Слезы текли по ее лицу, но она и не подозревала о них.

— Как бы мне хотелось остаться с Себастьяном, — сказала она грубо. — Он действительно любит меня! И он никогда не называл меня ни одним из этих глупых, не имеющих смысла, пустых слов!

Ревность охватила меня с такой силой, что я почувствовал себя обезумевшим. Спотыкаясь, я шагнул назад, так что задрожал кофейный столик; хинная вода бурно плескалась в стакане.

— Ладно, иди, возвращайся к нему, — сказал я. — Почему же ты не идешь?

Я пошел в спальню и Оделся.

— Если он решает все твои проблемы, — закричал я, — иди к нему. Прекрасно. Великолепно. Желаю тебе счастья.

Я слышал приглушенные рыдания. Я завязал галстук, трясущейся рукой отбросил назад волосы и снова оказался в гостиной. Она упала на кушетку, ее лицо было закрыто руками.

— Итак, в чем состоит твоя проблема? — спросил я. — Может быть, Себастьян не так искусен в постели, но почему же это должно волновать тебя сейчас? Если ты захочешь, чтобы тебя как следует трахнули, садись в самолет и лети в Лондон, и, если я не буду слишком занят, я уделю тебе пару часов. Во всяком случае, это все, что ты от меня хочешь, да? Ты просто использовала меня, чтобы доказать себе что-то, и теперь, когда ты получила нужное тебе доказательство, ты больше меня не хочешь!

Она подняла покрытое пятнами, заплаканное, опухшее от слез лицо. У меня возникло отвратительное воспоминание об Эмили, горюющей о моем отце.

— Вики, я сожалею, прости меня, я не знаю, что говорю...

— Заткнись! — закричала она. — Уходи! Ты уже достаточно испортил мою жизнь — оставь меня одну. Боже, и у тебя хватило наглости обвинить меня в том, что я использовала тебя! Ты использовал меня во всех отношениях! Ты не можешь обращаться с женщинами иначе! Ты ненормальный! Как бы ты ни был хорош в постели, ты всегда будешь терпеть неудачу с женщинами, потому что всегда будешь нравственным уродом!

Я схватил стакан с хинной водой и с силой швырнул его о стену, Вики закричала. Осколки стакана разлетелись по ковру. Я повернулся. Подошел к застекленному шкафчику для напитков. Схватил бутылку джина и бросил ее также вслед за стаканом. Раздался еще один звон, резкий звук, затем противный запах алкоголя.

— Нет! — закричала Вики. — Нет! Я вызову полицию! Нет!..

Я смотрел вниз. У меня в руке была бутылка виски. Я поставил ее медленно в шкафчик и потер глаза тыльной стороной руки.

— Я сожалею, — сказал я ошеломленный. — Я не знаю, что случилось со мной. Я никогда не делал такого прежде в трезвом состоянии.

Она попятилась от меня. Мне показалось, что она меня испугалась.

— Пожалуйста, теперь уходи, — сказала она высоким голосом.

— Мне очень жаль. Прости меня...

— Сейчас же уходи.

— ...я позвоню тебе.

Она не ответила и не оглянулась. Ощупью я добрался до входной двери, вышел из квартиры и как-то нашел дорогу из освещенных коридоров в темноту, которая ожидала меня снаружи.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

— У тебя все в порядке? — спросил Корнелиус.

— Просто прекрасно.

— Все еще думаешь, что будешь готов уехать во вторник?

— Моя секретарша заказала билет.

— Хорошо... Никаких проблем?

— Никаких.

Я позвонил ей, как только вернулся в свой кабинет. Я намеревался подождать до вечера, но теперь понял, что ждать было невозможно. Я должен был поговорить с ней немедленно.

Из квартиры ответа не было, тогда я позвонил в ту квартиру, где она жила с детьми, и поговорил с домоправительницей.

— Мисс Фоксуорс уехала на несколько дней, сэр. Она покинула дом час тому назад.

— Куда она уехала?

— Я не знаю, но она оставила адрес своему отцу на случай крайней необходимости. Я уверена, если вы попросите мистера Ван Зейла...

Я повесил трубку. И не удивительно, что Корнелиус так осторожно спрашивал меня о моем здоровье. Я позвонил ему домой в Аризону и Бар-Харбор, но никто там не ожидал ее прибытия. Позже в течение дня я звонил туда еще раз, но ее там не было.

Я как-то выдержал остаток дня и, когда приехал домой поздно вечером, нашел письмо, которое прибыло для меня с нарочным. Она писала:

«Я не хочу видеть тебя до твоего отъезда и не хочу, чтобы ты звонил мне из Лондона. Без сомнения, мы, в конце концов, встретимся опять, но к тому времени я смогу пережить все это. Я искренне надеюсь, что ты будешь счастлив в Лондоне и получишь от жизни все, что бы ни захотел».

Я включил телевизор, чтобы отвлечься, но это было невозможно. Я выключил его и прочитал письмо еще раз. Я не решился позвонить в винный магазин и сделать заказ, поэтому сразу же приготовил себе большую порцию кока-колы, сильно смешав ее с лимоном, но выпил это за несколько секунд, что меня обеспокоило. Это плохо. Я всегда пытался пить медленно. Я решил, что должен достать хинной воды. Я не хотел пить ее быстро. Доставляет ли супермаркет хинную воду? Я не мог вспомнить. Я решил спросить об этом в ближайшем винном магазине.

Я направился в магазин, но по дороге мне пришло на ум, что было бы легче, — не быстрее, не благоразумнее, просто легче — если бы я зашел вместо этого прямо в супермаркет, поэтому я пошел туда и купил упаковку из шести «Севен-ап».

Вернувшись домой, я приготовил себе порцию фальшивого «Тома Коллинза» и выпил его очень медленно, пока не нашел лист бумаги и не сел за кухонный стол.

Я написал: «Дорогая Вики», однако эти слова показались такими холодными, что я разорвал листок и попытался начать сначала. Слова не приходили на ум. Я вспомнил, как Вики сказала: «Выйди из этого заколдованного круга!» и внезапно подумал, как прекрасно быть свободным. Что мне хотелось сделать? Я подумал, что мне хотелось бы жить с Вики на пароходе где-нибудь далеко отсюда. Я любил море и был хорошим матросом. У моего отца была яхта, и каждый уик-энд летом он брал меня с собой в пролив Лонг-Айленд.

Я резко встал. Мой стакан был пуст. Приготовив себе еще одну порцию фальшивого «Тома Коллинза», я взял блокнот, на котором записал список важных дел, которые еще следовало урегулировать перед отъездом в Лондон. Затем я позвонил управляющему дома, чтобы договориться о передаче моей квартиры в субаренду; я пролистал «желтые страницы» и нашел фирму, которая увезет и сохранит мое скудное имущество; я сделал список книг и записей, которые хотел упаковать и послать посылкой в Лондон. Это заняло некоторое время. Я приготовил себе гамбургер, но есть его не мог. Это заняло еще четверть часа, однако ночь все еще бесконечно продолжалась. Отодвинув в сторону стакан, я попытался написать Вики еще раз.

На этот раз моя попытка была более успешна. Я написал: «Вики, я очень сильно тебя люблю. Я думаю, ты слишком поспешила, когда настояла, чтобы мы разошлись, и я знаю, я был неправ, что не сделал попытки найти компромисс. Не пожелаешь ли ты, по крайней мере еще раз, встретиться со мной до моего отъезда, чтобы понять, не сможем ли мы найти выход из положения? Я уверен, ты была права при обсуждении вопроса о нашем браке, и мне жаль, что я так неправильно повел себя. Пожалуйста, дай мне еще один шанс направить этот вопрос в правильное русло. Мне так одиноко без тебя. С любовью, Скотт».

Я почувствовал себя гораздо более оптимистичным относительно моего будущего, как только написал это письмо. Я подумал, что, если смогу уладить наши отношения, она согласится провести каникулы в Лондоне в следующем году, а раз мы проведем вместе некоторый короткий период времени, то заложим основу для будущих визитов. Разумеется, я мог бы подарить ей обручальное кольцо, чтобы заверить ее, что твердо стою на идее женитьбы, а раз уж она знает, что я связан обязательством, я думаю, ей будет легче признать идею длительной помолвки. Я допускаю, что длительная помолвка — не идеальная ситуация, но, с другой стороны, это не является ни неизведанным, ни трудным. Во флоте я часто встречал мужчин, помолвленных в течение многих лет, которые лишь изредка видели своих невест, и никто не считает такую ситуацию ни в малейшей степени странной.

— Пожалуйста, не можешь ли ты отправить почтой это письмо Вики? — спросил я позже Корнелиуса. — Это очень важно, и я знаю, у тебя есть ее адрес.

Был День благодарения, и банк был официально закрыт, но я был вынужден идти пешком до центра, чтобы добраться на работу. Я уже отказался от присутствия на семейном обеде в День благодарения. Когда я позвонил в дверь квартиры Ван Зейлов, я обнаружил, что Корнелиус закончил свой завтрак, но продолжал оставаться в столовой за последней чашкой кофе.

Он жестко взглянул на меня.

— Она не хочет, чтобы ее кто-либо беспокоил. Она очень огорчена.

— Представляю. Цель этого письма состоит в том, чтобы уменьшить ее огорчение. Ты хочешь прочитать его? Валяй. Я открою конверт.

— Боже мой, нет, конечно, я не хочу читать твою личную корреспонденцию! Что случилось между тобой и Вики, меня не касается!

— Тогда ты отправишь письмо.

— Ладно. — Он холодно посмотрел на конверт.

Я подсел к нему за стол.

— Я сожалею обо всех этих неприятностях, Корнелиус.

— Конечно, ты сожалеешь. Ты испортил мне весь День благодарения. Я рассчитывал, что Вики будет здесь. Алисия уехала, чтобы побыть с Эндрю и Лори, и я не знаю, когда она вернется.

— Я... уверен, она не будет долго отсутствовать.

— Нет, вероятно, нет, но все равно... Ты просто не знаешь, что здесь происходило. Мы еще раз поссорились с Себастьяном.

— Еще раз поссорились? Ради Бога, из-за чего?

— Ну, я... ты знаешь, я никогда не меняю важных решений, но...

— Ты предложил восстановить его на работе? — Я пытался не выглядеть потрясенным.

— Да, ну, понимаешь, Алисия была так огорчена, а... ну, ладно, я считал, что, может быть, я немного поторопился, и... ох, черт с ним, какое это имеет значение! Во всяком случае, Себастьян отверг эту идею, так что мы оказались отброшенными назад к самому началу.

— Себастьян отказался от твоего предложения восстановить его на работе? — На этот раз я не смог скрыть своего недоверия.

— Да, это так. «Я не отказываюсь ни от одного слова, которое я сказал, когда ты уволил меня, — сказал он. — Я не вернусь, пока ты не откажешься от должности и не сделаешь меня старшим партнером». Тогда я так обезумел, что стал угрожать ему, что он не получит другой работы на Уолл-стрит, а ты знаешь, что он ответил? «Побереги свою энергию, — сказал он. — Я бросаю банковское дело. С меня достаточно. Делай все, что тебе придет в голову, — сказал он, — и увидишь, есть ли мне до этого дело. Я собираюсь уехать в Европу. Это единственное цивилизованное место, где можно жить. Мне довольно грубости, мещанства и искусственного общества».

— Он сошел с ума! — я вспомнил, как сильно Себастьян любил Нью-Йорк. — Он не может так сделать!

— Как раз это я и сказал ему: «Ты не можешь так сделать! — сказал я. — Ты подумал о матери? Ты не можешь жить за тысячу миль от нее! Что она будет делать?» — «Это ее проблема, — ответил он, — и я надеюсь, ты с удовольствием ее решишь». И он вышел. Боже мой! Должен сказать тебе, это были ужасные сорок восемь часов!

— Мне очень жаль, очень жаль. Я знаю, может показаться, будто это все по моей вине...

— Верно. Но, может быть, у нас будет хоть немного спокойствия, когда ты отплывешь в Европу. Слава Богу, ты скоро уедешь, — сказал Корнелиус, кладя письмо Вики в карман, и вышел из комнаты, не говоря больше ни слова.

В пятницу я отправил свое имущество — частично на хранение, частично — в упаковку — и, оставив квартиру, снял номер в гостинице «Карлайл», чтобы провести остаток времени в Нью-Йорке. Однако, поскольку я провел свой уик-энд на работе, я мало был в гостинице, и к тому времени, когда закончил свои дела, к ночи на понедельник я был так измучен, что сомневался, как смогу собраться с силами, чтобы дотащиться до своего номера. Я почти уже выходил из офиса в последний раз, когда зазвонил красный телефон на моем столе.

По-видимому, Корнелиус также допоздна задержался на работе, возможно, чтобы оттянуть момент, когда он должен будет вернуться в свою пустую квартиру. Алисия все еще была в Калифорнии, а Вики еще не ответила на мое письмо. Я был почти уверен сейчас, что она его никогда не получит.

— Да? — ответил я резко в красную трубку.

— Ты еще остаешься?

— Я собираюсь уходить.

— Хорошо, я подвезу тебя в жилые кварталы.

Некоторое время мы сидели в «кадиллаке» молча, но где-то севернее Кэнел-стрит он спросил:

— Слышно что-нибудь от Вики?

— Нет.

— Ох. Я отправил письмо. Я полагаю, ты думаешь, что я не отправил его.

— Совершенно верно.

— Ну, ты ошибаешься.

— Ладно, ошибаюсь.

Мы проехали в жилые кварталы немного дальше.

— Сожалею, но я был на следующий день так сердит на тебя, — сказал Корнелиус. — В конце концов, я весело провел День благодарения. Я получил большое удовольствие от ребят. Я чертовски счастлив, что у меня пять внуков.

«Кадиллак» остановился у светофора. Я выглянул из окна, на пустырь, и из-за усталости этот пустырь не показался мне таким безобразным.

— Но, разумеется, они еще очень юные, — сказал Корнелиус. — Они великолепны, но я на самом деле не могу разговаривать с ними, ты знаешь, не могу... Я не знаю, как за это приняться. Я пытался учить Эрика и Пола играть в шахматы, но они, по-видимому, не хотели этому учиться. Ах, Скотт, как насчет быстрой шахматной партии сегодня вечером? Только одну последнюю партию перед тем, как ты уедешь.

Мне пришлось согласиться, чтобы не выглядеть враждебным.

— Хорошо, не будем играть, если ты слишком устал, — сказал он беспокойно. — Тогда пообедаем и выпьем кока-колы.

— Давай. — Я с трудом собрался с мыслями. — Спасибо.

Пока мы ждали, когда пожарятся бифштексы, Корнелиус открыл кока-колу.

— Что ты думаешь о событиях в Юго-Восточной Азии? — спросил он. — Мне интересно знать, прав ли Джонсон, продолжая политику Кеннеди. Война хороша для большого бизнеса. Вспомни Корею.

— Конечно.

— Надеюсь, Эндрю не отправят туда. Я сделал все возможное, чтобы предотвратить это, но теперь он говорит, что хочет туда ехать. Разумеется, для Алисии это будет последней каплей. Боже, это был ужасный год. Между прочим, слышал ли ты что-нибудь о расследовании этого убийства? Конечно, это все заговор коммунистов. Я говорил Сэму еще в сорок девятом году...

Я мысленно отключился, и пока Корнелиус продолжал говорить, я смотрел на безобразную мебель в комнате, абстрактные картины, неясно навевающие мысли о насилии, шкафы нечитанных книг, пустые украшения пустой жизни.

Мы ели бифштексы молча. Неожиданно Корнелиус велел принести полбутылки красного вина и выпил все до капли. Наконец он сказал:

— Я вижу, что ты очень устал. Мне жаль, я полагаю, что был эгоистичен, когда затащил тебя сюда пообедать. Но я не могу не думать о том, что завтра ты уедешь. Мне будет тебя не хватать.

— Это ты сам решил, Корнелиус. Не я.

— Решил? Кто это решил? Нет, не говори так, Скотт, мы расстаемся друзьями, правда?

— Конечно.

— Это хорошо. Пожалуйста, пойми, я на самом деле признателен тебе за то, что ты закрываешь собой эту брешь, — лондонский филиал, — и не думай, что я забыл, как выразить мою благодарность, когда придет время.

После небольшой паузы я сказал:

— Благодарю. Я надеюсь, что моя работа в Лондоне тебя не разочарует.

— Я уверен в тебе. Хорошо. Я рад, что мы снова понимаем друг друга.

Когда мы закончили обедать, он проводил меня в холл.

— Хорошо, вот что я думаю, — сказал он. — Теперь мы скажем друг другу «до свидания». — И он недоверчиво протянул мне руку.

Я посмотрел на руку. Затем взял ее, потряс и опустил.

— До свидания.

Он смотрел на меня. Его глаза блестели от слез. Я подумал, что вино сделало его непривычно сентиментальным, и мне показалось это выражение эмоций очень неприятным.

— Ты всегда будешь моим мальчиком, — сказал он, — что бы ни случилось. Запомни это.

Я думал о нем, убившем моего отца, и мне хотелось плюнуть ему в лицо, мне хотелось избить его до полусмерти, мне хотелось схватить его за горло и выдавливать из него жизнь очень медленно, так, чтобы он мог понять весь ужас медленного умирания. Но я не двигался. Я просто подумал про себя: «В конце концов я его уничтожу», но вслух я только сказал: — Я буду помнить.

Мы расстались, и я пошел в гостиницу «Карлайл».

Письма от Вики еще не было, и, хотя я звонил ее домоправительнице, ответа не было. Теперь я знал, что Вики решила порвать со мной, и думал, смогу ли я отложить отъезд, встретиться с ней по ее возвращении в город и вынудить ее изменить решение. Затем я решил, что откладывание моего вылета было бы опасным. Если я отложу вылет один раз, она уговорит меня отложить его еще раз. Мои нервы могли не выдержать. Я уже испытывал эмоциональные муки, из которых я не смог выбраться живым.

Ночь тянулась медленно. Я почувствовал, что Смерть очень близка. Я непрерывно думал о Вики, спрашивал себя, как я смогу выжить, если она настоит на разрыве наших отношений.

Жизнь внезапно превратилась в непрочную нить, которую можно было разорвать в любой момент, и пока я наблюдал, как рассветало над Ист-Ривер, я увидел смерть, подходившую ко мне по шахматной доске на берегу моря.

Итак, наконец моя фантазия слилась с действительностью и я претворяю в жизнь миф, который интриговал меня так долго. Когда я вошел в багажную секцию в здании Международного аэропорта имени Дж. Кеннеди, я оказался среди мрачного пейзажа, в котором Роланд совершил свой поиск, и, когда я увидел эту исковерканную пустыню из бетона и стали, я узнал ее — это была пустынная местность на подступах к Темной Башне.

Я остановился, поскольку это ощущение узнаваемости захлестнуло меня. Я знал, что где-то должен быть знак, указывающий путь к неизбежному моменту, когда я должен буду принять решение о моем будущем, и когда я повернулся вокруг, я увидел табло вылетов, на котором светящимися буквами было написано

ЛОНДОН

Мгновенно я представил зрительно самолет, который увезет меня в Англию. Я увидел его так же ясно, как Роланд видел свою Темную Башню, и внезапно я понял: время настало, это было то место, где я должен был сделать выбор, — или добиваться честолюбивой мечты, или отказаться от нее — это было то место, где Роланд вынужден был принять свою участь, поднеся волшебный рог к губам.

Кто-то окликнул меня по имени. Я оглянулся назад и увидел ее — она была здесь, одетая в белое платье в противоположность фигуре в черном капюшоне, созданной моей фантазией, и пальто из пестрой норки плотно облегало ее фигуру, защищая от холода смерти. И когда она бежала ко мне, пробиваясь через толпу, она протягивала руки и кричала: «Скотт, не уезжай!»

Затем голос высоко над нами произнес: «Британская трансокеанская компания объявляет вылет рейса 510 в Лондон...»

Она была в моих объятиях. На минуту все остальное отошло на задний план, и тогда я ясно понял, что должен сделать.

— Ох, Скотт, пожалуйста, ты не должен уезжать, не должен! Разве ты не понимаешь, что происходит? Разве не понимаешь?

— ... просим всех пассажиров, имеющих посадочные талоны, подойти к...

— Я бы оставила все, я бы поехала с тобой в Лондон, но это будет все равно бессмысленно, потому что главная проблема, которая тебя беспокоит, остается нерешенной, и пока она существует, в твоей жизни никогда не будет достаточно места для меня...

— ...«Эр Франс» объявляет вылет рейсов в Париж, Рим, Бейрут.

— Прости себя, прости моего отца, прекрати это, пойдем отсюда, останемся, переживем — я помогу тебе, клянусь, останься со мной, и я знаю, мы сможем преодолеть это вместе, я знаю, мы сможем, я знаю это...

Я это тоже знал. Здоровая, разумная, рациональная часть моего мозга знала это. Та часть, которая любила Вики, знала это. Я посмотрел на паспорт, который держал в руке, посмотрел на посадочный талон между пальцами, который собирался разорвать на две части, но затем снова вмешалось прошлое и парализовало меня, а пальцы мои перестали двигаться.

Волшебный рог был у моих губ, но фанфары жизни не звучали, и поскольку я тщетно боролся хоть за один вздох, который сделал бы меня свободным, я увидел, как ко мне приближается судьба, но не та, которую я хотел, а та, которой я не мог избежать; она охватила мою жизнь и потащила меня к Темной Башне.

— Я не могу остаться, — прошептал я, — я хочу, но не могу, не могу, не могу, не могу.

Она отшатнулась от меня.

— Тогда я не могу ничего больше сделать. Я не могу тебе помочь. Я не могу оказать на тебя влияние. И я никогда больше не увижу тебя.

Мы не сказали больше ничего. Она смотрела на меня без слов, слишком потрясенная, чтобы обнаружить глубокие чувства, слишком изнуренная, чтобы попытаться преодолеть бесполезность рациональных аргументов, и, наконец, спотыкаясь, пошла к выходу.

— В последний раз приглашаем пассажиров на рейс 510 Британской трансокеанской авиатранспортной компании в Лондон...

Я прошел через большой холл, прошел к самому дальнему выходу из этой пустыни из бетона и стали, прошел с Роландом и, как Роланд, к самому концу этого мира, который стал моим, пошел к Темной Башне и вошел внутрь.

— Первый класс, сэр? Сюда, пожалуйста. Место около окна... Разрешите мне взять ваше пальто?

Я сел и ждал, и через некоторое время кто-то снова начал со мной говорить.

— Не хотите ли выпить, сэр, пока мы не взлетели? — спросила хорошенькая стюардесса, стоявшая около меня.

Я посмотрел на нее и страстно захотел умереть. Боль, которую причинила мне жизнь, была сильнее, чем я мог вынести.

— Да, — сказал я. — Я хочу выпить. Принесите мне двойной мартини со льдом.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. ВИКИ. 1963 — 1967

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Доброе утро, — произнес отчужденный голос. — Офис мистера Ван Зейла. Могу я вам чем-нибудь помочь?

— Это миссис Фоксуорс, — ответила я, — соедините меня с ним.

Последовала обескураживающая тишина; Даже особа легкого поведения должна знать, как следует обращаться к столь ответственному секретарю.

— Извините миссис Фоксуорс, но мистер Ван Зейл на совещании.

— Вызовите его, пожалуйста.

— Но...

— Вызовите!

Она онемела. Затем все замерло. Закурив другую сигарету, я нашла еще один десятицентовик на случай, если понадобится вторая монета, но тут раздался взволнованный голос моего отца.

— Вики? Дорогая, что случилось? Откуда ты звонишь? Ты до сих пор в Бостоне в «Ритц Карлтон»?

— Я в аэропорту Кеннеди.

— Но что случилось? Самолет Скотта разбился? Он...

— Скотт на пути в Лондон, — сказала я, — и полагаю, настало время разобраться в той путанице, в которую ты превратил мою и его жизнь. Пожалуйста, приезжай сейчас же. Я буду ждать тебя в зале прилетов.

— Но дорогая, милая моя, разумеется, я понимаю, ты, должно быть, очень огорчена. Конечно же, я приеду, как только смогу, но у меня идет важное совещание.

— Перенеси совещание. Мы говорим о моей жизни. Ты приедешь сейчас же — или я улечу в Лондон ближайшим рейсом.

Три четверти часа спустя «кадиллак» моего отца остановился у тротуара, и он появился в сопровождении двух помощников, телохранителя и шофера, помогавшего ему выйти из машины. Я ждала, небрежно держа в руках норковое манто. После разговора с ним я выпила чашечку кофе, и привела себя в порядок, чтобы скрыть следы слез. Один из помощников подошел ко мне.

— Может быть, пройдем в зал для особо важных персон, миссис Фоксуорс?

— Совершенно ни к чему, мы посидим в баре.

— Его астма...

— О, оставьте разговоры о его астме. Пошли, отец, я куплю тебе бренди, и тебе станет лучше.

Отец посмотрел на меня с бешенством и что-то засвистел астматическим шепотом, но я прервала его.

— Пожалуйста, подождите оба в машине, — сказала я помощникам, а телохранителю добавила: — Ты можешь пойти с нами, но будешь сидеть в другом конце.

Трое мужчин смотрели на меня так, словно у меня выросли рога и хвост. Они взглянули на отца. Он с болезненной гримасой кивнул головой. Он начал седеть, а дыхание его было неприятно громким.

— Пойдем, отец, — сказала я, взяв его под руку, — сюда.

Мы прошли в бар, и перед тем, как взять мартини и двойной бренди, я посадила его в угол. Телохранитель со стаканом пива удалился за дальний столик. Мы остались одни.

— Я не буду пить, — прошептал отец, — но все-таки отпил немного, потом отхлебнул еще и, сдерживая глухой кашель, прочистил горло и, постукивая пальцами по столу, наконец-то подобрал нужные слова и, взглянув мне в глаза, мягко сказал:

— Мне жаль, что ты так огорчилась из-за Скотта. Конечно же я не одобряю эти истерические звонки, срыв совещания и гонку в аэропорт, но я понимаю, что женщины часто нервно реагируют на сложности в любви. Я готов оказать тебе денежную поддержку. Сейчас для тебя важно успокоиться, хорошенько все взвесить и вести себя разумно. Наверное, ты думаешь, что я послал Скотта в Лондон, чтобы прервать ваши с ним отношения, но это не так. Я исходил только из деловых соображений. С некоторых пор я не вмешиваюсь в твою личную жизнь. Я прекрасно понимаю, что ты взрослая женщина и имеешь право жить так, как тебе хочется.

Он остановился и посмотрел прямо на меня. Его глаза были чисты, взгляд искренен. Мне стало тошно. Я спросила:

— Ты хочешь сказать что-нибудь еще?

— Дорогая...

— Я тебе не дорогая, — закричала я. — Ты хочешь сказать, что разрушив жизнь Скотта, доведя его до состояния, когда действовать рационально он не мог, ты хочешь подобно Понтию Пилату умыть руки и благочестиво сказать «Я ни в чем не виновен, все это не имеет ко мне ровно никакого отношения».

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ах, ты не понимаешь, что мы все страдаем из-за того, что ты сделал.

— Но я ничего плохого не делал. Я всегда желал вам со Скоттом добра.

— Тогда зачем ты убедил Скотта возненавидеть своего любящего отца?

— Но...

— Ты собираешься это отрицать?

— Ты не понимаешь, все было совсем не так.

— Но в действительности все было так, папа. Этого не должно было произойти, но это произошло.

— Я поступил правильно. Стив не стоил Скотта, его лишили родительских прав.

— Я не верю этому. Этому хотел верить ты, но...

— Стива это не беспокоило. Да и почему же это должно было его беспокоить? Он плодил детей повсюду, для него одним сыном больше, одним меньше! В любом случае о Скотте следовало позаботиться. Я верю, что это правда. Я думаю, Бог хотел этого...

— Ты и твой Бог, — закричала она. — Не говори мне о своих взглядах на Бога и на мораль. Ты совершил отвратительный эгоистичный поступок, и пришло время, когда кто-то должен сказать тебе об этом. Неужели ты не понимаешь, что ты наделал? Ты изуродовал душу Скотта так, что он стал не способен жить нормально! Ты искалечил его!

— Чисто женская чепуха. Пожалуйста, возьми себя в руки и прекрати эту истерику. Скотт чрезвычайно удачлив.

— Удача! Ты называешь это удачей?

— Конечно.

— Да, но какой ценой.

— Послушай, Вики...

— Ты разрушил его, отец. Это правда. Это правда, которой ты не хочешь смотреть в глаза, но от этого она не перестает быть правдой. Ты испортил ему жизнь.

— Как я мог испортить ему жизнь? — закричал отец, — все, что я хотел...

— Не повторяй небылицу о том, что ты хотел ему добра, ты всегда хотел добра только себе. Но скажи мне, если ты хотел иметь сына, то почему же ты не завел своего собственного. Почему же ты из года в год продолжал жить с этой бессердечной сукой-женой, которая не сделала тебя счастливым?

Мой отец замер. Он ничего не пытался объяснить, но на лице было такое страдание и отчаяние, что я с ужасом отпрянула.

— Ах, Вики, — сказал он, — если бы ты знала, если бы ты только знала...

Но ведь я знала, я видела все, начиная со дня свадьбы, как будто это происходило со мной.

Весь мой гнев исчез и осталась только любовь.

— Тебе этого не понять, — сказал он, — я чувствовал себя таким виноватым, таким бесполезным, таким неудачником. Я был плохим супругом в хорошем браке. Я видел, как все рушится у меня на глазах, и знал, что в этом только моя вина. Ты не знаешь, что это такое, тебе этого не понять...

— Мне этого не понять? Папа, неужели ты даже не подозреваешь, что мне пришлось пережить за время двух моих замужеств?

Мы пристально посмотрела друг на друга. Мы смотрели так довольно долго. Потом он промолвил, заикаясь:

— Тогда ты понимаешь, что происходило в действительности.

— Ты хочешь сказать, чем больше неудач постигло тебя, тем важнее было иметь в своей жизни людей, лучше даже детей, которые любили бы тебя и продолжали думать о тебе, как о герое?

— Да.

— Поэтому ты остановился на полпути, когда хотел оторвать Скотта от Стива?

— Да.

— Ты знал, что это неправильно, но ничего не мог с собой поделать?

— Да.

— Ты думал, что раз ты был лучшим отцом для Скотта, все образуется и никто не будет обижен.

— Да, именно так. Я сделал все, чтобы это было так, и я не понимаю, что произошло... Я старался изо всех сил.

Я допила мартини и встала.

— Куда ты идешь? — испуганно спросил отец.

— Еще налить.

Когда я вернулась, он сидел тихо. Тонкая, немного сутулая фигура в черном пальто, совсем не монстр, которых сам всегда открыто презирал, скорее неудачник, ощущавший себя жалким, несчастным и сбитым с толку. Я не осуждала и не презирала его, я сама была неудачницей, даже со Скоттом у меня ничего не получилось. Я оказалась не в состоянии не только удержать, но и достаточно любить его. Мои глаза наполнились слезами, но я вспомнила слова Себастьяна: «Будь злой, рассердись», и я сказала себе «Нет, не я оставила Скотта, это сделал он».

Я посмотрела на отца и удивилась тому, как много он знает.

— Как же ты хорошо знаешь Скотта, папа, — воскликнула я внезапно.

— Слишком хорошо, — ответил он.

— Ты уверен? — спросила я, глотнув мартини. — Я не могу понять одного, почему ты позволил ему манипулировать собой так долго?

— Он мной не манипулировал.

— Но...

— Ты, также как и все, неправильно все поняла. Не Скотт манипулировал мной, а я им. На протяжении всего времени я обманывал всех, даже самого Скотта.

Я была поражена и уставилась на него.

— О чем ты говоришь?

— Ты до сих пор не можешь понять, что произошло?

— Мы либо говорим о разных вещах, либо не понимаем друг друга.

— Я в этом сомневаюсь, но давай посмотрим на ситуацию глазами Скотта, чтобы ничего не пропустить. Ведь Скотт думал, что, если он поступит работать в банк, станет работать как раб и сделается мне совершенно необходимым, что он и сделал, то он в конце концов будет держать банк в своих руках. У него была великолепная теория, которую он внушал мне во время наших бесчисленных ночных шахматных партий, так что при некоторых обстоятельствах я был вынужден передать банк ему в руки из чувства вины; мне полагалось сделать широкий жест, когда придет время уходить на отдых... Почему ты так смотришь на меня, ты не согласна?

Я только и могла сказать:

— Итак, ты знал, ты все знал.

— Конечно! Своими намеками Скотт дал мне это понять. Какие глупые мысли иногда приходят этим интеллектуалам, когда они начинают вовсю работать мозгами. У них слабость к высоким теориям, которые существуют только в их воображении. И конечно же Скотт любил такого рода вещи — мистику, аллегорию и прочий средневековый хлам, всякие там фокусы. Я никогда не считал себя слишком большим провидцем, но если он надвинул на глаза средневековый колпак, то как я мог остановить его?

Меня оставляли силы. Я просто сказала:

— Продолжай.

— Я не хочу сказать, что не чувствую своей вины за прошлое. Это было бы неправдой. У нас со Стивом случались очень грязные передряги, и я не вышел бы победителем, если бы был твердолобым рыцарем. Но есть два момента, о которых не стоит забывать, прежде чем называть меня злодеем, или прежде чем я воздвигну крест для своего распятия из-за угрызений совести. Во-первых, если бы я не перерезал Стиву глотку, он бы это сделал со мной. И во-вторых, поскольку Пол дал ясно понять, что я стану его преемником, у меня было больше прав на банк, нежели у Стива Салливена. Я не понимаю, почему, но эти два момента всегда забываются. Они очень важны. Они объясняют, почему, хотя прошлое и вызывает у меня ощущение вины, я не могу заставить себя сожалеть о том, что я сделал. Я не виноват в том, что случившийся со мной нервный срыв мог уничтожить дело всей моей жизни. Ты слушаешь? Теперь ты можешь посмотреть на эту ситуацию моими глазами, а не глазами Скотта?

Я ничего не могла сказать, но я кивнула головой.

— Хорошо, — сказал отец, — теперь мы подошли к сути проблемы, которая состоит в том, что я никогда не передал бы банк человеку, в котором не уверен абсолютно. Я никогда не был уверен в Скотте. Но мне не нужны никакие иррациональные мотивации, которые Скотт пытался внушить мне.

— Ты имеешь в виду, что хотел... ты всегда хотел...

— Да, — сказал отец, — всегда. Я всегда хотел передать банк Скотту.

Я уставилась на него. Во рту у меня пересохло.

— Папа, ты никогда, никогда не должен позволить ему узнать об этом. Ты никогда не должен говорить ему, что все эти годы он посвятил себя тому, что давал врагу своего отца то, что тот больше всего хотел. Если он узнает, что все его старания не более чем иллюзия, это разрушит его.

— Ты так думаешь? Я удивлен. Скотт очень крепкий, я всегда удивлялся, насколько он крепкий. Ты теперь, это понимаешь. Мною двигало не чувство вины, ничего похожего. Я хотел Скотту передать банк, потому что...

— Потому что он был как бы младшим братом, которого у тебя никогда не было, и сыном, которого ты всегда хотел, и ты думал, что он всецело принадлежит тебе. Ты рассматривал его связь со Стивом как биологическую случайность.

— Совершенно верно, — сказал отец. — Я хотел передать банк Скотту, потому что любил его. Странно, но это так просто звучит, когда скажешь вслух. Раньше я никогда не мог произнести это вслух. Я с трудом мог признаться себе в этом, поскольку боялся, что могу выдать свои чувства.

— Ты имеешь в виду, что тебе приходилось скрывать правду.

— Да, ведь я собирался получить то, что хотел, я не мог позволить правде выйти наружу. Ты же видишь, в какой трудной ситуации я оказался. Во-первых, мне приходилось думать об Алисии, которой очень хотелось, чтобы я сделал наследником Себастьяна. Я не мог позволить ей узнать, что хотел обойти Себастьяна и что меня мало заботят ее сыновья. Однако Алисия была не главной причиной. Основной проблемой, как я видел с самого начала, был сам Скотт.

— Мне кажется, — тихо сказала я, — ты боялся что он как бы ускользнет от тебя, если узнает, что все его амбиции привели к тому, что ты добился того, чего так хотел.

— Нет, ты заходишь слишком далеко и слишком спешишь. Ты не учитываешь того, что годами я не отдавал себе отчета во враждебном отношении Скотта ко мне. Мы были очень близки до войны, а после, когда он вернулся домой, он не дал мне почувствовать, что его отношение ко мне изменилось. Нет, проблема состояла не в том, что он прекратит поддерживать со мной отношения, если узнает правду, а в том, что если бы он узнал, что получит банк довольно просто, он бы потерял всякий интерес к этому делу и занялся еще чем-нибудь, чтобы доказать, что он лучше, мудрее, умнее своего отца.

— Думаю, я понимаю. Ты говоришь, Скотту нужна борьба. Ему необходимо подстегивать себя, ставя трудно осуществимые задачи.

— Ну, я не психолог и не анализировал его характер так глубоко, но инстинкт подсказывает мне, что ему хотелось верить, ему необходимо было верить, что мы вовлечены в некую мифическую битву. И если мне надо получить то, что я хочу, я должен играть один на один. Я должен был позволить Скотту перепрыгнуть через его воображаемые барьеры: Да и почему нет? Я не знал тогда, что они такие зловещие. Они хорошо сочетались с моей теорией о том, что он очень переживает за своего отца, и это был его путь познания себя. Позволь мне повторить, что он не проявил ко мне ни признака враждебности. Ему удавалось обманывать меня, так же как и мне удавалось обманывать его.

— Когда ты разгадал его?

— С пятьдесят пятого года. До того времени все было хорошо, хотя, оглядываясь сейчас назад, я с трудом представляю, как мне удалось убедить себя, что Скотт не может быть моим преемником. Было две причины, из-за которых все пошло кувырком. Во-первых, я взял Скотта в свою фирму. Эмили и многие другие считали, что с моей стороны это было благородством, но все это чепуха, я бы никогда не нанял Скотта, если бы не хотел этого. Во-вторых, я не увольнял его. Его хотел уволить Сэм. Да и многие другие хотели убрать его со своего пути, но я помогал ему, старался оградить от недоброжелателей, пока наконец не понял, что сам себе рою яму.

Отец замолчал. Сейчас он дышал ровнее, но лицо его оставалось бледным и осунувшимся. Он глотнул еще бренди. Вокруг нас шумел аэропорт, взад и вперед сновали пассажиры, слышался гул отдаленных разговоров, который сливался с объявлениями по громкоговорителю. Я спросила:

— Что случилось в пятьдесят пятом?

— Я узнал, что Тони Салливен написал перед смертью письмо. — Отец немного подумал, а потом осторожно добавил. — В нем излагалась точка зрения Стива на прошлое. Конечно же, я старался внушить Скотту свой взгляд на жизнь.

— Но почему Скотт решил отвергнуть твою точку зрения и принять взгляды Стива?

— Письмо Тони было очень убедительным. — Отец остановился, как бы обдумывая свои слова, и потом решительно продолжил: — Очень убедительным. Письмо было уклончивым и бездоказательным, но...

— Уклончивым. Но Тони всегда был честен. Я всегда считала, что он не смог бы обмануть.

— Верно. Именно поэтому письмо так сильно повлияло на Скотта. Однако существуют различные представления о правде. И хотя, как я уже говорил, мне пришлось выдержать настоящую схватку со Стивом, я никогда об этом не жалел, потому что всегда считал свои действия правильными.

— Но Скотт уверен, что ты убил Стива.

Отец сильно побледнел.

— Он сказал тебе об этом? Но...

— Не волнуйся, я не приняла это всерьез. У Скотта просто неврастения по поводу своего отца, а представления о прошлом несколько искажены.

Я вздохнула и попыталась вернуть разговор в настоящее время. Смерть Стива, конечно, была трагедией. Что до меня, мне не было нужды вдаваться в детали. Меня интересовал Скотт, а не его отец.

— Когда Скотт увидел письмо Тони? — быстро спросила я.

— После гибели Тони в сорок четвертом году. Но, к сожалению, до пятьдесят пятого года я и не подозревал о его существовании. Однако, как только я его увидел, я понял, что у Скотта есть причины ненавидеть меня. Я понял, что его срочно нужно увольнять.

— Почему ты этого не сделал, что случилось?

— Видишь ли, Вики, — отец показался мне теперь старым и уставшим, — к сожалению, я не всегда такой решительный, как хотелось бы. Иногда я настолько слаб, что не могу принять правду. Скотт был не единственным, кому удалось найти психологически правильную линию поведения.

— Другими словами, ты даже не допускал мысли о его увольнении.

— Нет, я обдумывал ее. Я всегда увольнял партнеров, как только чувствовал, что не могу доверять им на все сто процентов. Это рефлекс, и лучше довериться ему, чем продолжать с ними работать и гадать, когда они сделают еще одну попытку нанести удар в спину. Нет, я подумывал об увольнении Скотта, но почему-то убедил себя, что это не обязательно. Я думал, что смогу приручить его. Наверное, это было самым глупым решением в моей жизни.

— Но я все-таки не понимаю почему.

— В то время у меня были неприятности в личной жизни, и я не мог представить себе, что Скотта не будет рядом. В любом случае мне казалось, что я нравился ему. Я должен был в это верить, понимаешь? Это был мой миф. Он был мне необходим. Он защищал меня от реальности, к которой я не мог повернуться лицом.

— Но ты же знал, что он к тебе враждебно настроен.

— Я знал, что он хотел получить банк не для самоутверждения, а чтобы отомстить за отца. Я знал, что он борется за справедливость, и решил: хорошо, он хочет справедливости, почему бы и нет. Я вообразил, что смог бы выработать решение, которое сделает всех счастливыми. У меня была идея, что он сможет управлять банком в период, когда я отойду от дел, а мои внуки будут недостаточно взрослыми, чтобы сменить меня на этом посту. И все же я не считал, что он враждебен ко мне, это просто некоторые разногласия, но это не враждебность, я до самого конца считал, что несмотря ни на что он по-своему привязан ко мне.

— Но потом этому настал конец?

— Да, — сказал отец, — потом все закончилось.

— Это ведь случилось неделю назад, когда он вернулся на работу после отпуска на Карибском море?

— Да, он разбил мой миф и бросил осколки мне в лицо. Мне показалось, что Скотт, которого я знал много лет, умер, а на его месте оказался агрессивный и страшный человек. Его ярость шокировала меня больше всего. Он, конечно, пытался сдержать себя, но все это, как и его ненависть ко мне, было очевидно. Не могу передать свои ощущения. Не знаю, как я высидел до конца и как смогу выносить это в дальнейшем.

— Но ты смог. Ты связал Скотту руки и решил отправить его в Европу.

— Но что же мне оставалось делать. Я не мог его уволить, поскольку в противном случае он бы заставил Рейшмана играть против меня. Я не мог оставить его в Нью-Йорке, так как у меня не было ни минуты покоя. Все, что я могу сделать — это дать себе передышку, чтобы обдумать план защиты.

— Папа...

— Да?..

— Папа, ты ведь не уволишь его, правда, до тех пор, пока выдерживаешь этот риск, несмотря на то, что между вами произошло.

— Я не могу уволить его до шестьдесят восьмого года. У нас с ним письменный договор. — Но даже после шестьдесят восьмого года...

— Папа, неужели ты сможешь навредить Скотту?

— Ну что ты, я никогда не смог бы причинить ему вред. Он всегда был дорогим моему сердцу мальчиком. Я ему говорил это перед отъездом. — Отец осторожно посмотрел на меня. — Мне начинает казаться, что ты не понимаешь всех последствий враждебности Скотта по отношению ко мне.

— Да, я понимаю, но лично к тебе это не относится. Его главная задача — возглавить банк и тем самым, как он говорит, «воскресить своего отца». И если ты дашь ему то, чего он так хочет, не думаю, что он будет плохо к тебе относиться. Скорее наоборот, ты увидишь, он в конце концов простит тебя и вы помиритесь.

В разговоре наступила пауза. Потом отец сказал:

— Прости, Вики, но это чисто женский романтизм.

— Нет! Как ты можешь так говорить, как ты можешь меня так обижать.

— Тебе никогда не приходило в голову, что он хочет уничтожить меня, поменять название банка на «Банк Салливена» и сделать так, чтобы мои внуки никогда не переступили порог банка на Уиллоу- и Уолл-стрит?

— Дурацкая идея! Типично мужская фантазия, злая и агрессивная.

— Хорошо, хорошо, — быстро сказал отец, — давай не будем огорчаться из-за всего этого, все было так хорошо, не волнуйся. Я знаю, тебе нравится Скотт и это все тебя так беспокоит, но расслабься, я что-нибудь придумаю, вот увидишь. Нам со Скоттом надо отдохнуть друг от друга, потом мы сможем установить новые отношения, и все будет в порядке... если он будет разумен. Меня беспокоит, не станет ли он использовать тебя, чтобы насолить мне.

— Как ты можешь об этом думать? Еще одна фантазия.

— Да, согласен, пока он не сделал этого, и я почувствовал большое облегчение. Вообще-то, как только я услышал, что между вами что-то происходит, я стал опасаться...

— Отец, — сказала я, — успокойся, когда мы впервые переспали со Скоттом, он даже не знал, кто я.

Отец испугался.

— Что, черт побери, это значит?

— Только то, что я сказала. Господи, неужели ты не понял, что я не та сказочная принцесса, которую ты себе представляешь? — сказала я с яростью, и тогда же состоялся наш первый откровенный разговор о моем ужасном прошлом.

— Бедный Сэм, — сказала я. Я успокоилась, и мой голос стал ровным и беспристрастным. — Эта женитьба была пыткой как для него, так и для меня. Он и так был несчастен, а я сделала его еще несчастнее. Какую ничтожную жизнь он влачил, тоскуя по своим несбывшимся мечтам. Но я поняла, что и с Терезой он не был счастливее. Кстати, что случилось с ней, я давно хотела спросить, но не хватало смелости. Мне она очень понравилась, когда я увидела ее на выставке.

Отец выглядел ошарашенным, но сказал только:

— Она связалась с каким-то богатым мексиканцем и уехала в Акапулько. Теперь она пишет картины в стиле Диего Ривера. Они ужасны. Я никогда их не выставлю.

Он мрачно смотрел на дождь, лившийся на асфальт. К тому времени мы пересели в «кадиллак», новый, оранжевый, с охранником, сидевшим на переднем сиденье рядом с шофером. Два помощника следовали за нами в такси. Отец держал меня за руку, а у меня не было сил отнять ее. С утра я ничего не ела, кроме оливок из мартини.

— Я сказал тебе слишком много, — произнес отец, — и чем больше я говорю об этом, тем яснее вижу, какую непростительную ошибку я совершил, одобрив твое первое замужество. Мне нужно было просто молчать.

— Папа, ты ошибаешься. Неужели ты думаешь, что после четырнадцати лет замужества я не имею права узнать, почему Сэм решил жениться на мне?

— Да, но ты, должно быть, злишься.

— Напротив, я чувствую большое облегчение. Я хорошо все обдумала. Теперь мне незачем злиться.

— Не могу понять, ты считаешь...

— Теперь я думаю, что это замужество было глупой затеей с самого начала, но мне намного легче смириться с неудачей. Мне не нужно мучиться и корить себя за то, что я не сделала того или иного. Теперь я все понимаю. Этот брак не удался бы в любом случае, что бы я ни сделала.

— И ты не чувствуешь вины?

— Нет, печаль, а не вину. Я могу вспоминать Сэма и думать о счастливом времени, проведенным с ним. В течение многих лет я старалась не вспоминать его, потому что боялась вспомнить то, что не хотела вспоминать.

В наступившей тишине, пока машина ехала под дождем, отец сказал:

— Вики, я надеюсь, мы сможем обсуждать твои отношения со Скоттом также бесстрастно, как и отношения с Сэмом. Объясни мне, что ты имела в виду, когда сказала...

— Я не думаю, что тебе это понравится, папа, — сказала я, резко отдергивая руку. — Нет, правда, я понимаю, мне не удалось стать точной копией тети Эмили, но все-таки...

— Как я рад, — сказал отец, — что ты не копия тети Эмили!

— Но я думала, ты всегда этого хотел.

— Да, но это было ошибкой, как и то, что я хотел, чтобы ты была мальчиком. Трудно представить, каким я был дураком. Подумать только, если бы ты была мальчиком, что было бы сейчас. Ты бы распоряжалась всем, стараясь сделать все, чтобы я раньше отошел от дел, и превратила бы мою жизнь в ад. Я был бы стариком, стоящим одной ногой в могиле. Боже, мне нехорошо от одной мысли об этом. Какое счастье, что мне удалось этого избежать. Как мне невероятно повезло!

Машина приближалась к туннелю.

— Ты хочешь сказать, — осторожно спросила я, — что эта благодарность судьбе означает, что ты любишь меня такой, какая я есть?

— Да, но вопрос в том, относишься ли ты ко мне так же? Кто знает, что ты думаешь обо мне после наших откровенных разговоров. Я понимаю, теперь твое отношение ко мне должно измениться.

— Не знаю, но разве это так уж плохо. Раньше наши отношения не были такими теплыми, они строились только на иллюзиях и банальностях!

— Но все-таки ты любила меня, — сентиментально сказал отец. Если бы его отчаяние не было столь очевидным, я бы не устояла перед искушением несколькими словами отбросить эту сентиментальность, но вместо этого я сказала:

— Я любила тебя таким, каким, я думала, ты был: ты же любил меня такой, какой хотел видеть. Мы оба любили вымышленных людей. Но лучше общаться с реальным, а не С воображаемым человеком.

— Но ты смогла бы принять меня таким, каков я есть? — спросил мой несчастный отец, стараясь выглядеть одновременно трогательным и отчаявшимся стариком и любознательным ребенком, умудренным жизнью и наивным.

— Папа, — сказала я, — почему, если ты принимаешь меня такой, какая я есть, я не смогу принять тебя таким, каков есть ты?

Машина въехала в туннель, и его шум заглушил звук голосов. Мы украдкой посмотрели друг на друга.

— Что ты чувствуешь, Вики?

— Утром, узнав, что произошло между тобой и Скоттом, я ненавидела тебя.

— Да?

— По правде говоря, мне необходимо все обдумать, чтобы делать какие-либо выводы. Этот откровенный разговор должен помочь, не так ли? Но мне кажется, что все запуталось еще больше. Когда же все это кончится?

— Да, — задумчиво сказал отец, как скрытный студент-философ, вынашивающий новую революционную теорию, — но все-таки нам надо оставаться друзьями.

— Это невозможно, но, мне кажется, в этом есть доля правды.

— Нет ничего невозможного, если ты очень сильно этого захочешь, — сказал отец.

Машина выскользнула из туннеля на мокрые улицы Манхэттена.

— Не знаю, сможем ли мы с тобой остаться друзьями, — сказала я, взяв его за руку, — не знаю, могут ли вообще родители и дети быть друзьями в обычном смысле этого слова. В их отношениях всегда очень много любви и ненависти, наверное, оптимальный вариант — сосуществование.

— Какой прагматизм, — воодушевленно сказал мой отец, — думаю, это у нас хорошо получится...

Он не поехал на Уолл-стрит.

— Не хочу отвлекать тебя от работы, — сказала я.

— Забудь об этом, ты для меня самое главное.

— У меня все в порядке.

— Неправда, ты вот-вот заплачешь.

Мы поднялись в его апартаменты и уселись в библиотеке, просторной комнате, полной мебели и стекла, и напоминающей комнату из фантастического романа. Из окна в тумане виднелся Центральный парк. Шел дождь.

Отец налил мне мартини. Я так устала, что у меня не было сил возражать. Я взяла протянутый мне стакан, и мы уселись друг напротив друга на диван.

— Все-таки я хочу быть уверенным, что Скотт не имеет никакого отношения к твоим делам, — сказал он, — я знаю, что это не мое дело, но я слишком волнуюсь за тебя, чтобы успокоиться. Уверяю тебя, я ничему не удивлюсь.

— Это удивит тебя. Я сама удивилась, когда сделала это. Поэтому я не хочу рассказывать. Я не хочу опять краснеть, хотя мне не стыдно, нет. Я рада, что это произошло. Я рада, что взяла инициативу в свои руки.

— Вики, ты сведешь меня с ума этими намеками. Ради Бога, или скажи мне все, или не говори ничего.

— Хорошо, я расскажу тебе все. Но если тебе это не понравится... ты сам просил.

И я рассказала ему историю Карибского круиза. Иногда у него вырывались восклицания: «Господи», «Боже мой», «Нет, ты этого не сделала».

— Ну и как, — сказала я в конце рассказа, увидев, как изменилось его лицо, — лишишь меня наследства?

— Не говори глупости. Я просто подумал о потерянных отпусках на моей яхте. Я мог бы поехать на туристическом пароходе и был бы соблазнен хорошенькой женщиной.

Я засмеялась, потом заплакала, потом почему-то стала смеяться опять.

— Папа, по-моему, это самая замечательная вещь, какую ты когда-либо мне говорил! Я проклинаю этот круиз. Мне не было там весело. На корабле была неприятная атмосфера, все вокруг суетились, спариваясь, как животные.

— Отвратительно, — сказал отец.

Я с подозрением посмотрела на его бесстрастное лицо.

— Да, неприятная история, — сказала я.

— Разве я спорю?

— Лицемер!

Отец сжал мою руку.

— Хорошо, ты убедила меня, что не Скотт был инициатором ваших отношений. Но когда ему пришла мысль воспользоваться ими?

— Он не делал этого. Сначала он думал, что это было нелепой случайностью, а в конце концов это стало мешать его амбициям. И ему следовало вычеркнуть меня из своей жизни.

— Если он понимал это, то почему настаивал на продолжении отношений после круиза?

— Он понял, что я его женщина, а он мой мужчина.

— Вики, что ты говоришь! Твоя речь похожа на текст из ежедневных сериалов Алисии.

— Ничего не могу с собой поделать. Я просто констатировала факты. Ты спросил, я честно ответила. Может быть, это слишком романтично.

— Но...

— На самом деле это не романтизм, это реальность.

— Ты имеешь в виду секс? Не хочешь ли ты сказать, что Скотт поделился с тобой своими проблемами, а потом заявил, что только ты можешь помочь решить их.

— Но я помогла ему.

— Ты имеешь в виду, что он импотент?

— О, папа, ты ничего не понял! Ну конечно же нет! У него все нормально, так же как и у Себастьяна, и я думала...

— Минуточку, — сказал отец, — не думаю, что отцу и дочери следует говорить о таких вещах. По-моему, мы зашли слишком далеко.

— Просто я хотела объяснить.

— Ну, хорошо, ты объяснила. Теперь расскажи, что Скотт говорил обо мне.

Я кратко описала исповедь Скотта, после его разрыва с Кевином в ресторане «Времена года».

— Поэтому я знаю, что он вовсе не так враждебно настроен по отношению к тебе, как ты думаешь. Он никогда не заикался о том, что он уничтожит имя Ван Зейлов из названия банка и не допустит Эрика к банку.

— Вики, ты слишком наивна для женщины твоего интеллектуального уровня.

— Это слишком циничное замечание для такого циника, как ты. Проснись, папа, и стань разумным. Опустись с циничных небес на землю. Я хочу убедить тебя в том, что Скотт никогда не причинит мне боль, навредив моей семье. Если бы мы только могли пожениться.

— ПОЖЕНИТЬСЯ! Что ты говоришь?

— Да, я бы вышла за него замуж. Он единственный мужчина на свете, которого я люблю.

— Надеюсь, ты шутишь, — сказал отец. Он очень побледнел. — Это несерьезно. Я уверен, это всего лишь обычная любовная история.

— ОБЫЧНАЯ ЛЮБОВНАЯ ИСТОРИЯ? Конечно же, ты так подумал после рассказа о странном начале наших отношений. Но, папа, я сказала тебе: Скотт — мой мужчина.

— Да, но это всего лишь секс. Господи, Вики, что с тобой случилось? Я не верю в то, что ты смогла влюбиться в него.

— Папа, я безнадежно, безумно и всецело влюблена в него. Неужели ты думаешь, я захотела бы выйти за него замуж, если бы не любила.

— Но, — отец на минуту замолчал, а затем решительно добавил, — тебе будет неинтересно замужем за ним. Ты никогда не получишь того, чего хочешь.

— Как? — сказала я, — не ты ли сказал, что все возможно, если очень этого захотеть? — Слезы бежали по моим щекам, я потеряла контроль над собой. — Папа, я ничего не могу поделать с собой. Я обожаю его. Я знаю, что ничего хорошего из этого не выйдет. Знаю, как он подавлен. Но мне кажется, я смогу вылечить его. Господи, если бы я только знала, что могу чем-нибудь ему помочь, я побежала бы за ним в Лондон, чтобы быть рядом. И даже оставила бы детей...

— Мне снится этот разговор, — сказал отец, — это сон, ночной кошмар. Через минуту я проснусь, или, может быть, ты очнешься и убедишь меня в том, что не сошла с ума. Ты правда способна оставить детей?

— Да, но если Скотт узнает, что ради него я оставлю детей, он никогда не женится на мне. Поэтому я решила не уезжать с ним в Лондон. Я надеялась, что если буду непоколебима, он не уйдет, но... он уехал. Я была так уверена, что он этого не сделает, так уверена, что он в конце концов выберет меня, но он этого не сделал, НЕ СМОГ... покалечен... не смог помочь себе... в этом не его вина... Я потерпела полное поражение и не могу ничего более добавить.

Отец дал мне носовой платок и неподвижно сидел рядом, пока я не пришла в себя.

— Я прошу прощения, — прошептала я позже, — мне надо взять себя в руки.

— Правильно, — сказал отец, и металлическая нотка в его голосе заставила меня подпрыгнуть. — Ты должна. Посмотри правде в глаза. Он бросил тебя и никогда не вернется. Этот человек никогда ни на ком не женится. Он просто решил, что ты удобная подстилка.

— Нет, — закричала я, — все было не так!

— Да, Вики, все было именно так. И теперь я понял, что тебе не доказать обратного, иначе как разрешить поехать в Лондон и пожить с ним. Я позабочусь о детях. Но это долго не продлится, все сгорит месяцев за шесть. Мы можем придумать какую-нибудь историю для детей, чтобы они ничего не узнали и ты смогла вернуться, когда все закончится, и начать жить нормальной жизнью.

Наступила тишина.

Я вытерла глаза, допила мартини и сказала:

— Ну что же, это хороший способ разрешения этой сложной любовной истории. Но дело гораздо серьезнее. Я хочу за него замуж и собираюсь оставить за собой этот шанс. Я не собираюсь бежать за ним в Лондон и не собираюсь бросаться ему на шею, как только он приедет сюда в командировку. Он должен понять, что не может превратить наши отношения в межконтинентальный роман и между прочим... — я поставила пустой стакан, — я не могу оставить детей. Я не в состоянии вынести этого. Я и так слишком себя презираю.

Отец сидел очень тихо. Прошло некоторое время.

— Я люблю его, папа, правда...

— О, забудь его, ради всего святого! Боже, я бы даже предпочел, чтобы ты опять вышла замуж за Себастьяна! Хоть вероятность этого равна нулю, я хотел предположить, что...

— Нет. Я ни с кем не смогу лечь в постель, кроме Скотта. Я хочу только его. Прости, папа, наверное, все должно было быть иначе, но все сложилось именно так.

ГЛАВА ВТОРАЯ

«Дорогая Вики, ничего, что я пишу? Как у тебя дела? С тех пор, как ты живешь там, а он здесь, может быть, все у тебя складывается не так уж хорошо, как хотелось? Я ничего не буду писать о нем, но мне жаль, если ты несчастна.

Я решил уехать из Лондона, так как все, кого я здесь знаю, накрепко связаны с банковским миром, а я не хочу иметь с ним дело. Я решил поселиться в Кембридже. В Королевском Чапельском Колледже я столкнулся с Элфридой Салливен, показавшей мне окрестности. Она там училась и хорошо знает Кембридж. Это очень и очень милое место. Мне понравилось. Оно очень далеко от фальшивого общества Нью-Йорка. Благодаря дедушке, оставившему после себя некоторую сумму денег, я могу не терять время на какие-либо глупости вроде банковского дела, зарабатывая на жизнь.

Я собираюсь написать книгу, я не хотел этого делать, но исследование должно быть занимательным. Может быть, я и не буду писать книгу, а просто продолжу свои изыскания. Элфрида Салливен сказала, что мир стонет от окончательной экономизации истории Романской Британии и почему бы мне не заняться этим. Мне в каком-то смысле нравится Элфрида. Она очень изысканна. Но я думаю, что она лесбиянка.

Твой друг С. Фоксуорс».

— Вики, дорогая, — говорила моя кузина Лори, — ты ужасно выглядишь. Что случилось?

Я посмотрела на нее и вспомнила Скотта. Между ними не было ярко выраженного сходства, но сейчас я ясно увидела те общие черты, которые они унаследовали от своего отца. Казалось, в Лори не было ничего от тети Эмили. Она была красивой, сексуальной, гибкой, и ее кожу покрывал великолепный калифорнийский загар. Ее жизнь всегда была хорошо спланированной, причем она не прилагала к этому особых усилий. Ее дети были чудными: привлекательными, чистенькими и вежливыми: ее муж, который теперь служил во Вьетнаме, всегда боготворил ее. Дела благотворительных организаций и организаций по правам женщин велись ею с особым чутьем и осторожностью. Жизнь баловала Лори, и она знала об этом. Ее отношение ко мне постепенно переросло из критического в покровительственное. Я же ненавидела ее.

— Все хорошо, — сказала я, — просто замечательно.

— Тебе не следует пить столько мартини, — это вмешалась сестра Лори Рози, которая с каждым днем становилась все больше похожей на тетю Эмили. Роза была преуспевающим педагогом в хорошем среднезападном пансионе для девочек. Все ее ученицы непременно получали стипендии в лучших колледжах. Сейчас она смотрела на меня так, будто стремилась отдать мне все свое христианское сожаление и милосердие. Очень хотелось ударить ее.

— Заткнись, — огрызнулась я. — Я пью сколько хочу. А почему бы вам тоже изредка не пропускать по стаканчику? Это бы вам не помешало.

— Успокойся, дорогая. — Лори пустила в ход свое обаяние. — Не надо ссор в Рождество. Лично мне не нравится мартини, ужасный у него вкус. Я предпочитаю «Кремдемент», обожаю ментоловый привкус! Но я не могу понять людей, которые пьют каждый день. Жизнь так прекрасна и удивительна, зачем превращать ее в кошмар, в пустоту? Это странно, но, конечно, если ты несчастен или... Вики, извини, что перехожу на личности, но не кажется ли тебе, что лучше всего в своем случае заняться чем-нибудь творческим, не обязательно благотворительностью, благотворительность в больших количествах это черт знает что... О, извини, Рози! — Но есть многое другое, чем ты можешь заняться в Нью-Йорке. Например, можно Пройти курс искусства икебана.

— Лори, если мне захочется узнать твое мнение о том, как мне лучше жить, я спрошу тебя об этом. Сейчас я не нуждаюсь в твоих советах.

— Ну что ж, я хотела помочь тебе!

— Мы все очень обеспокоены твоим состоянием...

— Заткнитесь, — прикрикнула я на них и выбежала из комнаты.

— Что случилось с Вики, Корнелиус? Она кажется расстроенной более, чем обычно. Тебе не кажется, что лучше поговорить с ней? Жаль, что она не может показать себя с лучшей стороны, когда рядом дети.

— Алисия, сейчас совсем не время критиковать Вики.

— Извини. Но я считаю, что это некрасиво с ее стороны сначала разрушить жизнь моего сына, а теперь ломать собственную жизнь, делая несчастными окружающих ее людей.

— Она не разрушала счастья Себастьяна! Себастьян сам решил уйти из банковского дела, хотя я и предлагал ему восстановление, и он самостоятельно решил уехать жить в. Англию. А Вики не делает несчастными никого из окружающих! Она не делает несчастным меня! Оставьте ее в покое.

— Ш-ш, тихо, кажется, это она... здравствуй, дорогая. Как ты?

— Здравствуй, Алисия. Спасибо, хорошо. Здравствуй, папа.

— Привет.

Я выдержала паузу и вежливо добавила:

— Спасибо, что вы привели детей. Надеюсь, няне удалось справиться с ними, и проблем не было?

— Конечно, нет, дорогая.

Еще одна пауза.

— Вики, — внезапно сказал отец, — приходи ко мне после обеда. Я научу тебя играть в шахматы.

— Но, папа, я так устала... Ты сказал, шахматы? Ты ведь всегда уверял меня, что шахматы это мужская игра...

— Неужели я так говорил? Чем старше я становлюсь, тем больше удивляюсь глупостям, которыми щеголял, когда был молод. Шахматы — это удивительная игра. Она отвлекает от проблем. В нее должны играть все.

— Но я такая глупая. Мне никогда не научиться.

— Брось притворяться! Ты вовсе не какая-нибудь глупенькая блондинка! Не будь такой хилой, и не будь такой эгоистичной. Ни одно из моих лекарств не может заменить эту игру. А мне не с кем играть. Неужели ты бросишь своего бедного несчастного отца.

— Папа, ты монстр, хуже, чем Бенджамин. Он тоже всегда знает, чем подкупить. Хорошо, я постараюсь научиться. Если ты действительно считаешь, что это мой нравственный долг, не буду спорить. Но имей в виду, ты скоро поймешь, что учить меня — это пустая трата времени...

— Мама, — попросил Эрик, — ты не могла бы заставить Пола выключить этот отвратительный проигрыватель? Я не могу больше выносить этой музыки.

— Но он увлекается музыкой «Битлз»! — Глаза Саманты блестели от счастья. — Это такая замечательная группа!

— Если бы он слушал хор, «Аллилуйя Богу», я бы не стал возражать. Предупреждаю, если он не прекратит включать «Битлз», клянусь, я возьму топорик для мяса и...

— Боже, день, когда ты уедешь в свой Чоат, будет самым счастливым в моей жизни! — закричал Пол с порога комнаты. — Жду не дождусь, когда смогу избавиться от тебя!

— Не ругайтесь, не деритесь! — заплакала маленькая Кристина, — я не хочу, чтобы здесь дрались!

— Мама, — в разговор вмешался Бенджамин. — Мои белые мыши куда-то исчезли.

— Мама, пусть они не дерутся!

— Пол, поставь одну из песен Ринго. Ту, где он поет: «Дай мне денег! Вот, что мне нужно!»

— Попробуй только поставить хоть одну песню из своего идиотского репертуара...

— Нет, вовсе не Ринго, а Джон Леннон поет эту песню про деньги!

— Миссис Фоксуорс, миссис Фоксуорс, в кухне полным-полно белых мышей!

— Мама, можно мне съесть печенье?

— Миссис Фоксуорс...

— Боже, ненавижу жить взаперти в этих городских квартирах, да еще с кучкой идиотов! Мама, почему мы не можем вернуться в Вестчестер и жить там, как когда отец был жив? Мне хочется, чтобы был сад, комната, где можно дышать свободно. Где было бы место, чтобы скрыться от этих ужасных идиотов?

— Мама, повар убил мою любимую мышку!

— Миссис Фоксуорс, я ухожу! Это невозможно вынести...

— О, мамочка, бедная мышка...

— Мама...

— Мама, ты не слушаешь, что я говорю...

— Мама, мама, мама...

«Основные проблемы, которые поднял в своих произведениях Кьеркегор, были: в чем сущность человеческой жизни; в чем заключается смысл человеческого бытия; и что является целью всех жизненных событий. Кьеркегор попытался в своих литературных трудах описать человеческую жизнь как абсурдную и несправедливую, бессмысленную и мучительную...»

Я закрыла книгу. Была полночь, но я сидела в небольшой комнатке, которой пользовались как спасительной гаванью, когда мне надоедал шум голосов. Это было замечательное уединенное место, где мы часто занимались любовью со Скоттом.

Мне хотелось думать о нем, но я знала, что не должна этого делать. Мне хотелось выпить, но опять же мне не следовало пить. Я беспокоилась не потому, что боялась, что окончательно сопьюсь. Я быстро полнела и поэтому ограничила себя стаканом вина в день. Удивительно, но бросить пить мартини оказалось не так уж трудно. Потом я попыталась бросить курить, но это оказалось намного сложнее. Я взглянула на расписание, которое составила для себя, и обнаружила, что в моем рационе осталась еще одна сигарета на сегодня. Я выкурила ее и тут же подумала, а не покурить ли еще. Но потом решила, что не стоит. Нужно было быстро чем-нибудь заняться, чтобы не успеть пожалеть о невыкуренной сигарете.

Если бы я только была творческой натурой. Если бы я могла заняться чем-нибудь полезным. Но мне не удавалось придумать ничего, что бы не было бессмысленным. Я не могла даже сконцентрироваться на чтении. Отсутствие каких-либо талантов делало меня бесполезной. Хотя я понимала, что не должна вести такое существование, но я никак не могла решить, чего мне хотелось: я чувствовала, что мой разум подобен паре глаз, которые могли хорошо видеть, если точно навести резкость. И я пыталась найти этот фокус, ища тот стиль жизни, который позволит мне просыпаться каждое утро с удовольствием, а не с апатией, как сейчас. И мне начинало казаться, что я уже никогда не соберу мир воедино. Я была уже не молода, и моя жизнь напоминала струю воды, стекающую в канаву.

— Я чувствую себя виноватой, — сказала я однажды Себастьяну, — Почему я испытываю это чувство, когда у меня есть все, что хотела бы иметь женщина?

— Ты имеешь в виду, что у тебя есть все, что бы хотела иметь обыкновенная женщина, — ответил Себастьян. — А чего хочется именно тебе, Вики?

На это можно было только опустить голову и со стыдом признать, что я сама не знаю.

— Это не важно, — ответила я. — Даже если бы я знала, что мне хочется, я не смогла бы этого сделать. Дети отнимают у меня все силы.

Когда у меня оставалось время на себя, я обычно была такой уставшей, что могла только опуститься в ближайшее кресло и уставиться на стену.

— Мне почти тридцать, — сказала я однажды Себастьяну в шестидесятом году, — я ничего не сделала толкового в жизни, и все считают меня глупой, поверхностной и легкомысленной, даже я сама иногда считаю себя такой. И все-таки я понимаю, что-то в жизни я совершила.

— Цезарь не совершил ничего великого до сорока лет, — заметил Себастьян. — Он был богат, красив, и все считали его светским повесой. Однако, после того как ему исполнилось сорок, он предпринял попытку захвата Галлии, а позднее завоевал весь мир. Неплохо для человека, которого все считали глупым, поверхностным и легкомысленным!

Я задумалась над словами Себастьяна. Я вспомнила, когда он их говорил мне, как будто это было вчера. И вдруг я громко сказала: «Себастьян, я скучаю по тебе», и мой голос резко прозвучал в пустой комнате. Затем уже подумала про себя: и я вспоминаю тебя в такие дни, как сегодня, когда все идет кувырком дома, да еще Кьеркегор уверяет тебя, что жизнь пуста и абсурдна. И мне не остается ничего другого, как думать о том, как мне не везет...

Внезапно я поднялась. Эта жалость к себе ни к чему не приведет. Найдя ручку и бумагу, я уселась за стол и, взяв письмо Себастьяна, которое получила несколько недель назад, попыталась на него ответить.

«Дорогая Вики!

Кьеркегор кого угодно приведет в отчаяние. Оставь на время философию. Она все равно не принесет тебе сейчас успокоения! Ты сейчас не готова к вопросам типа «имеет ли жизнь смысл» и «в чем этот смысл», которые так же помогают, как мокрое одеяло, когда тебе нездоровится.

Почему бы не почитать что-нибудь стоящее? Что-нибудь захватывающее типа «Wuthering Heights» (не понимаю, почему эту книгу называют романтической новеллой), и если эта гениальная книга не заставит тебя почувствовать, как это прекрасно, жить в Америке в середине XX столетия, могу порекомендовать более современный шедевр Т. С. Элиота «Четыре квартета». Да, это поэзия. Но не пугайся этого. Она написана простым, доступным языком, понятным даже ребенку. Дело в том, что Элиот описывает мир человеческих мыслей. Возможно, это удовлетворит твою тягу к философии. Очень рекомендую тебе эту книгу. И не говори потом, что ты сглупила и выбрала для чтения Хитклиффа.

Ты найдешь «Четыре квартета» во второй комнате для гостей в книжном шкафу твоего отца, на верхней полке справа.

Твой друг и наставник Себастьян.

P. S. Я с подозрением отношусь к желанию Корнелиуса обучить тебя игре в шахматы. НЕ ПОЗВОЛЯЙ ЕМУ ВНОВЬ ЗАВЛАДЕТЬ, ТОБОЙ! Ты вовсе не его точная копия в женском облике (слава Богу). Ты это ты. И никогда не забывай об этом.

С.»

— Он возвращается, — сказал отец, понимая, что играет с огнем, — Что ты собираешься предпринять?

Шахматная доска на минуту показалась мне какой-то далекой и режущей глаза. Я посмотрела на него:

— Когда?

— Через две недели. Он остановится в «Карлайле». Почему бы тебе не изменить свое мнение и не поговорить с ним. Не думаю, что после этой встречи ты почувствуешь себя несчастнее, чем сейчас.

— Папа, я никогда не думала, что ты можешь заставить меня спать с человеком, который не является моим мужем, — я резко переставила ладью.

— Глупый ход, — сказал отец, съедая ладью ферзем.

— Я всегда забывала, что ферзь ходит и по диагонали.

— Ты знаешь, Вики, что я думаю по этому поводу. Мораль здесь не при чем. Просто вычеркни его из своей жизни и не хандри. Воспринимай его по-другому.

— Мораль никогда не существует просто для чьей-то пользы. Что ты делаешь?

— Я возвращаю тебе ладью. Ты не подумала, когда сделала этот ход. Попробуй еще раз.

— И не подумаю! Я проиграла ладью и не собираюсь брать ее обратно!

Папа вздохнул и отложил ладью в сторону.

— Не говори потом, что я тебе не помогал.

— Мне твоя помощь не нужна. Такого доброжелателя, как ты, врагу не пожелаешь.

— Но, дорогая...

— Ну хватит, папа, дай мне сосредоточиться. Ты специально отвлекаешь меня от игры.

Я проснулась с мыслью, что Скотт в Нью-Йорке. Вскочив с кровати, я первым делом подбежала к окну и, когда раздвинула шторы, в комнату ворвался солнечный свет, наполняя ее весной. На небе ни единого облачка. «Карлайл» был в пяти минутах ходьбы от моей квартиры.

Я тщательно оделась. Вдруг он зайдет, не позвонив, как после похорон Кеннеди. И когда дети ушли в школу, я бросилась вниз в свою квартиру и стала ждать звонка.

Я решила для себя, что не проведу с ним эту ночь. Он должен понять, что не так-то просто вновь войти в мою жизнь. Мы пообедаем, конечно, вместе, за одним столом. И он будет сидеть в нескольких дюймах от меня, и я забуду шесть мучительных месяцев ожидания. Я вспомнила, как тайком плакала в своей комнате, чего мне стоили нечеловеческие усилия, чтобы казаться веселой, общаясь с детьми, жалость кузин, обиду Алисии, моих дурацких друзей, которые звонили по пустякам, даже не подозревая, что мне приходилось выносить; но потом я отбросила эти мысли. Я увижу Скотта! И все будет по-другому.

Давно уже стало понятным, что я была слишком неприступна, и непреклонна, прервав все контакты с ним, когда он был в Европе. Было бы намного разумнее изредка напоминать ему о себе. Женщины никогда не бросали его, судя по тому, что я не могла забыть его, как ни пыталась. И если он однажды нашел женщину, которая полностью его устраивала, это не значило, что он не может с таким же успехом найти другую. Тем более, что Скотт был уверен, что я им не интересуюсь. Вдруг мне пришло в голову, что не нужно было так резко прерывать отношения, если я рассчитывала когда-нибудь выйти замуж за Скотта. Конечно же, я не собираюсь периодически наведываться в Лондон. Но могла бы поселиться в «Карлайле», чтобы видеть его, когда он приезжает в командировку в Нью-Йорк.

Я сидела возле телефона.

Казалось, дню не будет конца. Тогда мне пришло в голову, что у него слишком много дел в офисе и нет времени на личные звонки. И я решила, что он сможет позвонить только вечером.

Потом я поднялась наверх, чтобы посмотреть, как там дети, а потом мое дежурство около телефона возобновилось. Настало время обеда, но я не могла даже думать о еде. Мне не хотелось и мартини. Приходилось всем говорить, что у меня мигрень. Час за часом я ждала в своей квартире, бесконечная ночь перешла в такой же бесконечный день, а он все не звонил.

На следующее утро я позвонила сама в «Карлайл», но он уже уехал в офис.

— Хотите оставить сообщение? — спросил клерк.

— Нет. Спасибо.

Я позвонила в банк на углу Уиллоу-стрит и Уолл-стрит.

— Ван Зейл и компания, — отчеканила телефонистка. — Здравствуйте, могу чем-нибудь помочь?

После долгой паузы я выдавила из себя: «Простите, ошиблась номером», — и повесила трубку. Меня трясло как в лихорадке. Я ведь поклялась себе, что не стану сразу бросаться ему на шею, тогда он слишком быстро получит прощение, которое не заслужил. Я должна была показать себя достойной и сдержанной, а не безумной и взбалмошной, которую он, возможно, презирал.

Мое дежурство продолжалось. Может быть, он не звонил, потому что боялся быть отвергнутым? Но нет. Люди, подобные Скотту Салливену никогда этого не боялись, потому что женщины всегда готовы выполнить любые их желания. Я подумала о бедной Джуди, чье место я заняла, переспав со Скоттом во время круиза. Как гордо и достойно она выглядела, когда он изменил ей. И как ее, должно быть, огорчила его измена и вынужденное расставание. Я взглянула на свое отражение в зеркале. В конце концов: чем я лучше Джуди? Возможно, Скотту точно также нет дела до меня, как и до нее.

Через несколько часов эта мысль уже не давала мне покоя. Скотт уже не позвонит. Нужно посмотреть правде в глаза. Ничего не изменилось с прошлого ноября, когда мы расстались. Разве только он решил полностью исключить меня из своей жизни. Папа был прав, когда говорил, что я поставила на плохую лошадь на скачках. И теперь, когда прошли финиш лучшие лошади, я поняла свою ошибку.

Закрыв лицо руками, я с ужасом подумала, как мне удастся оправиться от моих потерь.

— Ну, как тебе нравится этот негодяй? — говорила я отцу, сидя за шахматами, первый раз за две недели. — Он так и не позвонил!

— Да, он дал понять, что между вами все кончено. Прости, но у меня как камень с души свалился.

— Какая же я была дурочка! Хорошо хоть я вовремя остановилась и не стала говорить с ним и просить о встрече. Правда? Ну расскажи, как прошла ваша встреча. Вы вновь лучшие друзья, все прощено и забыто?

— Так хотел все обыграть он. И я не стал разуверять его.

— Как отвратительно! Слава Богу, мы разошлись! А как он выглядит? Похоже, он превратился в прежнего Скотта, Скотта до того приступа отчаяния в прошлом ноябре.

Отец слабо улыбнулся.

— Возможно. Вот только одна беда — он стал пить.

— Пить? Я не могу в это поверить! Но с ним все в порядке? Он может себя контролировать?

— Наверное. Я никогда не видел, чтобы он выпивал больше двух скотчей за вечер, и конечно же никогда не видел его пьяным. Но в общем, я заметил, что алкоголь ему идет — он становится более спокойным и занимательным.

— Да-да. Видимо, он хорошо контролирует себя после своего временного помешательства. Как замечательно! Я завидую ему. Можно немного мартини?

— Вики, — сказал отец, — мне кажется, что настало время, когда пора прекратить пить мартини и играть в шахматы со мной. Почему бы тебе...

— Почему ты опять взялся за свое. Думаешь, я не смогу ответить?

— ...займись хоть чем-нибудь, найди что-нибудь новое: новую работу, в конце концов трахнись с кем-нибудь!..

— Папа! — Я была поражена.

— Выберись из этого дерьма, ради Бога. Ты шесть месяцев жила в настоящем аду, не думай, что я так глуп, что не понимаю этого. Теперь тебе просто надо собраться с мыслями... нет, я не «взялся за свое»! И вовсе не хочу, чтобы ты связывалась с кем-нибудь. Я просто пытаюсь помочь тебе, чтобы ты была счастлива. Послушай, я навел справки, в «Новой школе» есть хорошие курсы экономики...

— Забудь об этом.

— Хорошо. А как насчет философии?

— Это же курс в летней школе. Наверное, я уже прошла этот материал.

— Ладно, тогда можно пройти полный курс в колледже.

— Папа, это твоя мечта. Ты даже не понимаешь, как это сложно... Я чувствую, что не смогу выдержать и летний курс. Даже двухдневный семинар. Я слишком стара, слишком разочарована. Это уже было. Я давно оставила мысль об академической карьере, зачем мучить себя и проходить курсы, которые будут больно напоминать мне о моей несостоявшейся карьере.

— Тебе не кажется, что ты наговариваешь на себя?

— Нет, я просто подхожу к этому реалистично. Было бы намного лучше, если бы я нашла работу по душе, чем занималась бы наукой. Но на какую работу я вправе рассчитывать? Я не пригодна к работе, и даже если бы могла работать, не пошевелила бы и пальцем. И понять меня может только мать пятерых детей...

— Но твои дети устроены! Тебе так повезло! Чтобы ты делала, если пришлось бы вкалывать целыми днями, как многим другим матерям, чтобы поддержать семью?

— Я бы не смогла так работать. Я часто думаю, как бы моя жизнь отличалась от теперешней, если бы я была бедной.

— Но как-нибудь тебе бы пришлось крутиться?

— Кто знает? Но я уверена, что не смогла бы, как Лори, заниматься с легкостью домом, мужем, детьми, еще Бог знаем чем. Любые попытки сделать из себя идеальную домашнюю хозяйку никогда ничем хорошим не кончались.

— Я постараюсь найти тебе работу в Фонде изящных искусств. Не обещаю что-нибудь очень интересное, просто это отвлечет тебя от неприятных мыслей и избавит от депрессии.

— Да, синекура лучше, чем ничего. Спасибо, папа, но не сейчас. Потом. Я не могу так сразу забыть Скотта и окунуться в новую жизнь. Мне нужно время, чтобы во всем разобраться. Дай мне время...

Пришло письмо от моего управляющего с информацией о том, что мой брокер купил еще одну акцию. Я выбросила письмо в мусорную корзину. Потом, не зная чем заняться, я вытащила письмо и стала читать его более внимательно. Мой управляющий знал меня еще девочкой, и тон его письма был явно покровительственным. Меня это раздражало. Я подумала: проклятые люди, крутятся со всех сторон, думают, что они боги, считают меня дурочкой... ну, я им еще покажу!

Я еще раз перечитала письмо. Затем я вышла на улицу, купила «Уолл-стрит джорнэл» и решила поступить на курсы по изучению рынка акций.

Настоящее и прошедшее,

Наверное, содержится в будущем,

А будущее заключалось в прошедшем.

Если время суще в себе,

Время нельзя искупить[5].

Я сразу подумала о Скотте, поглощенном временем, разрушающем прошлое во имя будущего.

Зазвонил телефон.

— Здравствуй, золотко, тебе понравилось первое занятие на курсах? Что там было интересного? Много ли было людей?

— Я не могла пойти. Няня болеет, Нора настояла на выходном, а доктор сказал, что у Кристины ветрянка. Папа, я перезвоню тебе.

Несбывшееся — отвлеченность,

Его бытие — только

В области предположений.

Несбывшееся и сбывшееся

Приводят всегда к настоящему.

Дверь открылась:

— Мама, Саманта толкнула меня, и я думаю, что у меня сломана рука. Наверное, больше чем в трех местах. А еще у меня огромный синяк на ноге, и я ободрал коленку.

— Хм, сейчас.

— Ма-ма!

— Ну, тише, Бен! Ты говоришь об этой царапине, которую я с трудом вижу без очков? Беги и извинись перед Самантой. Наверное, ты сделал что-нибудь плохое, если она собиралась побить тебя.

— Подумаешь, я просто случайно сел на ее лучшую картинку с «Битлз»...

Эхом в памяти отдаются шаги

В тупике, куда мы не свернули

К двери в сад роз, которую

Не открывали...

Я остановилась, когда дошла до этой строфы. Прочла ее несколько раз. Я вспомнила годы своего обучения в колледже, когда я изучала философию. И внезапно я услышала шаги, раздающиеся в коридорах-тупиках моей собственной памяти. Я подумала, что так никогда и не дошла до конца одного из коридоров, никогда не открыла дверь в свой собственный сад роз.

Я продолжала читать. Простые слова, выражавшие сложные мысли, проникали в мой мозг и терзали его воспоминаниями и аналогиями. Тогда понимала, а сейчас не понимаю. Потом мне пришло в голову, что я вообще не в состоянии это понять. Или же я подсознательно чувствовала смысл этих стихов, но не могла объяснить его словами. В конце концов уже не важно, понимаю я смысл или нет. Я читала дальше, останавливаясь иногда и смакуя некоторые фразы:

...Взгляды скрестились, ибо на розы, казалось, глядели...

...Но лишь времени принадлежит миг в саду роз, связующий

прошлое с будущим...

...Только время наследует время.

Я опять остановилась. Это был первый из «Четырех квартетов» Элиота. Теперь, отложив книгу в сторону, я уселась за стол и стала писать Себастьяну.

«Дорогая Вики,

Не переживай, что не смогла заняться этими курсами по изучению рынка акций. Наверное, они не сообщили бы тебе ничего нового. И мне понравилась твоя идея уволить своего финансового консультанта.

Ты спрашиваешь, каков смысл стихов Элиота, где он говорит о тупиках и саде роз? Говорит ли он, что никогда ничто не потеряно? Можно вернуться назад, чтобы пройти дорогой, которой никогда не ходили раньше, пройти через новый коридор своей души и войти или постучаться в дверь сада роз, где ты никогда не был? Возможно. В одном из комментариев к «Бёрнт Нортон» говорится, что Элиот имеет в виду, что в нашей жизни иногда наступают моменты, когда кажется, то, что случилось, должно было случиться. Подумай над этой мыслью в перерыве между мартини. Кстати, я посылаю тебе по почте книгу с пьесой Элиота «Воссоединение семьи», где опять упоминается розовый сад, возможность всегда открыть дверь и познать неизведанное и т. д. Я рад, что тебе понравился Элиот. Я считаю своим моральным долгом (ха-ха!) развить твой мозг выше интеллектуального уровня твоего отца (что нетрудно, так как уровень развития твоего отца застыл на месте!).

У меня все хорошо, спасибо за заботу. Я купил здесь дом, который лишь отдаленно напоминает один из флигелей дома твоего отца. Слуг я не держу, только экономку (старую каргу), которая приходит каждый день. Теперь я занимаюсь наукой: решил написать работу об инвестиционном банковском деле. Так что, жди в скором времени публикацию. Меня даже радует не сама работа над статьей, а то, что я нахожусь вдали от этого фальшивого нью-йоркского общества.

С. Фоксуорс, эсквайр.

P.S. Передай привет Постумусу и не позволяй ему вертеть тобой».

Что не случилось, так же реально, как то, что было на самом деле,

Поэтому, любимая, ты тоже вошла через ту маленькую калитку

И я побежал навстречу, чтобы увидеть тебя в розовом саду.

Зазвонил телефон, и пришлось отложить порядком замусоленную книгу Элиота «Воссоединение семьи» и поднять трубку:

— Вики, — это был отец, — послушай, я только что переговорил с Донахью. Ты уволила не только своих бухгалтеров, но и брокера! Дорогая, но ведь это неразумно! Ты уверена, что понимаешь, что делаешь? Кингсли Донахью очень расстроен.

— Жаль, — ответила я, — но ведь он не умрет от этого?

— Но я не могу понять, почему ты сделала это!

— Но, папа, они такие консерваторы, такие скучные, а ведь люди, которые имеют дело с деньгами на рынке акций, должны быть интересными и впечатлительными. Джейк рекомендовал мне замечательного молодого брокера. Его зовут Джордан Саломон, и я решила дать ему шанс.

— Джейк! Зачем ты разговаривала с ним. Я думал, он все еще зол на тебя за то, что расстроила брак его дочери.

— Теперь, когда Эльза вторично вышла замуж, это его больше не волнует. И кроме того, его новая любовница моя школьная подруга. Он был очень расположен ко мне, когда мы встретились на одной из ее вечеринок.

— На вечеринке? Ты снова стала появляться на людях? Ведь это замечательно! Можно встретить много новых знакомых!

— О да, конечно, всегда встречаешь новых... искателей приключений, сутенеров, ценителей женского тела: скучные и пустые банальности. Свет полон людей, жаждущих познакомиться со мной. Это светская жизнь.

— Не будь циничной, дорогая...

— Ты сам затеял этот разговор. Спокойной ночи, папа. Не люблю, когда мне мешают читать Элиота. Позвоню тебе в другой раз.

Проснувшись утром, я почувствовала, что наступил особенный день. Эдварду Джону исполнилось бы в этот день пять лет. Я посмотрела на лик солнца, которое светило через занавески и легко представила его себе: белокурые волосы и серые глаза, он был похож на мальчиков, поющих в церковном хоре, не грубых и жестоких, как обычные дети, а послушных и милых, вежливых и любящих. Я ясно увидела, как он бежит ко мне через розовый сад, раскрыв руки для объятий, и внезапно мне показалось невыносимым, что он находится там, внутри, а я снаружи, и не могу открыть эту проклятую дверь, чтобы обнять моего мальчика.

Телефонный звонок прервал мои мысли. Я сняла трубку аппарата в спальне;

— Звонок из Кембриджа, Англия, для миссис Фоксуорс.

— Да, да, я слушаю.

— Можете говорить.

— Здравствуй, Вики.

— Привет, — я даже подскочила на кровати. — Что-нибудь случилось?

— Все хорошо. Я просто решил позвонить тебе.

— Да, молодец.

Неловкая пауза.

— Занималась чем-нибудь в последнее время?

— Да, я перечислила деньги, заработанные на акциях, в организацию, заботящуюся о сиротах военнослужащих во Вьетнаме. Я наконец-то поняла, что для меня лучше всего заниматься благотворительностью.

— Прекрасно. А рынок акций, похоже, живет бурной жизнью, там своего рода бум... Я получил с почтой «Уолл-стрит джорнэл».

— О, Себастьян, ты говоришь как какой-то отшельник, скучающий по обществу и дому.

— Нет-нет. Мне просто нравится знать, что у вас происходит. Как тебе удалось получить деньги на бирже?

— Я финансировала одного из клиентов Джейка. Слышал когда-нибудь о Доналде Шайне?

— Конечно. Известная фирма лизинга компьютеров. Умница, Вики! Уволила еще какого-нибудь занудного брокера?

Мы рассмеялись. Наконец-то разговор перестал быть напряженным.

— Как твое чтение?

— Нормально. Но скоро придется прекратить его, потому что приезжает Алфред на две недели. Эльза вся светится от счастья, с тех пор как вышла замуж во второй раз. Знаешь, как выглядит ее новый супруг? Наверное, он похож на святого, потому что только святые могут выжить в этой семье.

— Он еврей, так что у него не будет таких проблем, как у тебя. Я сама его не видела, но говорят, что он душка. Правда, Эльза сейчас великолепна. Я видела ее у Тиффани недавно. Она примеряла бриллианты, настоящая кинозвезда!

— Господи, какой странный поворот событий.

— Да, очень странный.

Мы замолчали на некоторое время. Но я знала, что он, как и я, думал об Эдварде Джоне.

— Ну, спасибо, что позвонил, Себастьян.

— Нашла свой розовый сад?

— Пока нет. Я знаю, что он где-то рядом, но никак не могу найти дорогу туда... И даже, если найду туда дорогу, боюсь я его не узнаю. Я ведь себе плохо еще представляю, каким он должен быть.

— Он будет похож на слона, — которого трудно описать, как все простое, но которого легко узнать, если хоть раз слышал о нем.

— Наверное.

— Не сдавайся, Вики! Продолжай присматривать за детьми и увольнять своих брокеров, и помогай многим вьетнамским сиротам хотя бы рисом. Никто не имеет право требовать от тебя большего.

— Хорошо. Ну...

— Пока. Береги себя. Не волнуйся — я не буду надоедать тебе международными звонками. Просто сегодня я хотел поговорить с тобой, потому что...

— Да, — сказала она, потому что он остановился. Мои глаза были полны слез, — я так рада что ты позвонил. Спасибо тебе. Пока.

— Пока.

Я повесила трубку и представила его за сотни миль уставившимся на свой телефон, как смотрела на него я сейчас. Мне все-таки удалось не расплакаться, но еще долго я сидела, не двигаясь, думая о Себастьяне, Эдварде Джоне и несбывшихся мечтах.

— Вики, моя дорогая, — сказал Джейк Рейшман на одном из коктейлей, — разреши представить тебе моего клиента Доналда Шайна.

Я увидела высокого молодого человека с длинными слегка вьющимися волосами. На нем была розовая рубашка, пестрый розовый галстук и костюм, который выглядел так, будто только что из кругосветного путешествия.

— Привет, — поприветствовала я нового знакомого, — мои поздравления по поводу вашей операции с «Синтакс Дэйт процессинг».

— Спасибо! Думаю, вы на этом много заработали. Джейк сказал, что вы хорошо воспользовались моим состоянием, — он сердечно пожал Мне руку и одарил чистосердечной улыбкой.

Я почувствовала, что он словно опутал меня своими сетями, чтобы извлечь каждую унцию восхищения собой и оставить запас на будущее.

— Мне конечно же интересно, что вы планируете предпринять в ближайшем будущем, — сказала я, — или это государственная тайна?

— Все должны теперь знать, что у меня большие планы, — сказал. Доналд Шайн, — его энтузиазм в этом вопросе был откровенным. — Я считаю, что финансовая структура этой страны позволит достичь многого...

Я старалась сдержаться, чтобы не выглядеть удивленной. И этот человек был сенсацией года? Он больше походил на хиповатого дискжокея, который не способен обсуждать никакие другие вопросы, кроме десятки лучших песен недели. Я продолжала внимательно слушать его, хотя теперь понимала, почему Уолл-стрит была так напугана его успехом.

— ...нужно просто почувствовать, где можно использовать свой шанс, — говорил он. — Джейк шикарный парень, правда? Где вы с ним познакомились?

— Он старый друг моего отца.

— А как зовут вашего отца?

— Корнелиус Ван Зейл.

Доналд Шайн рассмеялся.

— Вы шутите.

— Вы знаете моего отца?

— Конечно. Однажды он устроил мне хорошую трепку. Я был вымыт, выжат, выглажен и выброшен на улицу за тридцать секунд. Это трудно забыть, — сказал Доналд Шайн, снова ослепив меня своей победоносной улыбкой, — и готов поспорить, я никогда не забуду.

Я была смущена.

— Жаль, что у вас не осталось более радужных воспоминаний о моем отце. Это не помешало бы его бизнесу.

— Возможно. — Он пожал плечами. — Но Он мало отличается от других партнеров, с которыми мне приходилось общаться. Мое правило — не доверять никому, чей возраст более тридцати.

— Тогда я не подхожу вам. Извините...

— Не сердитесь, если я не являюсь почитателем талантов вашего отца, это ничего не значит. А вам действительно за тридцать? Вы выглядите молодо, я подумал, что мы ровесники.

— Вики, — это был Джейк, который пробирался ко мне. — Мне бы хотелось представить тебе еще одного гостя. Извини, Дон...

Я вовремя улизнула.

— Забавный человек, — сказала я Джейку. Я чувствовала себя, как будто меня подняли за шиворот и потрясли так, что мои зубы стучали.

Аристократический рот Джейка искривился, но все, что он сказал, было: «Дорогая, продолжай покупать его акции».

— Прости Джордан, но я не могу больше закрывать на это глаза. Я думала, что смогу, но нет. В любом случае не могу сказать, что это хорошо для женщины, спать со своим брокером.

— Это потому, что я еще женат. Развод начнется со дня на день.

— Это не имеет никакого отношения к твоему разводу.

— Тогда потому, что я моложе тебя?

— Нет, Джордан. Ты всего на два года моложе. И прекрати эти церемонные разговоры.

— Тогда потому, что...

— Прекрати, я не хочу, чтобы наш разговор превращался в пародию ежедневных опросов в «Новостях».

— Но тогда в чем дело?

— Дело в том, что я фригидна. И разве не все таковы?

— Фригидна! Так бы и сказала! Послушай, Вики, есть чудная техника...

— Нет уж, увольте, у меня достаточно было проблем с курением и алкоголем.

— Вики, я всеми уважаемый брокер! Просто у меня есть замечательное пособие по сексу.

— Джордан, дорогой, прекрати это. Мне сейчас станет нехорошо.

— Ты имеешь в виду, тебе сегодня нездоровится? Нужно было сказать сразу. Я позвоню завтра.

— Не утруждай себя. Только потеряешь зря время.

— Но ведь ты не знаешь...

— Я все знаю, — ответила я, — поверь мне.

— Но...

— Спокойной ночи, Джордан.

Я избавилась от него и захлопнула дверь.

Затем я легла в кровать и стала думать о Скотте.

Прошло много времени с ноября 1963 года, и я уже привыкла к новой жизни, к жизни без него. Но мысль о близости с каким-нибудь другим мужчиной была невыносима.

Я уже три года его не видела. Он приезжал в Нью-Йорк три-четыре раза в год, но я всегда заранее уезжала на время его пребывания в городе и на случай, если вдруг в какой-то момент мне захочется все забыть, броситься в «Карлайл» и припасть к его ногам. Возвратившись из своего вынужденного изгнания, я узнавала, как у него идут дела. Отец всегда отвечал, что у Скотта все хорошо. Я часто пыталась заставить себя думать о нем как об умершем, но каждую весну я чувствовала, что он жив. И каждый раз, когда в Нью-Йорке на деревьях начинали распускаться листья и небо становилось по-весеннему лазурно-голубым, я начинала думать о нем и жить воспоминаниями.

Наступила весна 1967. Эрику исполнилось семнадцать, и дела у него шли хорошо в Чоате. Он стал носить очки, которые сразу превратили его в более серьезное подобие Сэма. Пол отказывался стричь волосы и увлекался музыкой «Роллинг Стоунз», а Саманта интересовалась мальчиками более, чем когда-либо и вытягивала из меня деньги, а над ее кроватью висел плакат, изображающий Мика Джеггера. У Кристины были другие проблемы: она сильно отставала в школе и каждый день плакала при мысли, что нужно идти туда. Бенджамин продолжал оставаться таким же ребенком-монстром; однажды я обнаружила его нюхающим клей в туалете и сильно отшлепала, после чего он дня два был тихим.

Отец посоветовал мне прочесть детям лекцию о вреде наркотиков, но я возразила, что лекции подобного рода портят установившиеся отношения и способы общения в семье. Во время обсуждения молодого поколения Рози заметила, что на Среднем Востоке все по-другому, там никто и не думает сжигать свои призывные повестки и курить марихуану. Лори же сказала, что ее дети, слава богу, никогда не будут этим заниматься, что конечно же нельзя сказать о моих. Алисия просто отметила, что все мы живем в ужасное время, и я знала, что она думает об Эндрю, который, пережив один срок службы во Вьетнаме, вернулся туда на второй срок и теперь снова регулярно писал письма о войне.

Уже заросла травой могила Кеннеди, а кровь все продолжала проливаться в Америке, и все возрастающая ярость продолжала витать в воздухе, которым мы дышали.

— Что нового? — спросила я, садясь за стол одним весенним утром шестьдесят седьмого года.

— Ничего особенного, — ответил Пол, просматривая утреннюю газету. — На следующей неделе будет парад в поддержку войск во Вьетнаме. Представляешь? В Чикаго еще одно массовое убийство в поддержку парня, который убил восемь медсестер в прошлом году... Еще один мятеж и еще один черный призывает к революции. В общем, обычный газетный мусор, ничего важного.

— Боже, — сказала я, — однажды, встав утром, я вдруг подумаю, что все в Америке сошли с ума. Наверное, Себастьян правильно сделал, что уехал в Англию.

— Англия! — вздохнула Саманта, — «Стоунз»! Мик! Оу-у!

— Ну хватит, — произнес Пол, — это ужасно, жить под одной крышей с помешанной на сексе двенадцатилетней девчонкой!

— Ты говоришь так, потому что ты неповоротливый малый, да ни одна девушка не согласится показаться с тобой на людях!

— Пол, Саманта, прошу вас! Я не могу это слушать за завтраком, когда еще не успела выпить и чашку кофе.

Зазвонил телефон.

— Я возьму, — вскочила Саманта, которая недавно получила счет за телефонный разговор с одноклассником, который переехал в Калифорнию, на 300 долларов.

— Если это Билл, — прокричала я ей вдогонку, — непременно выясни, не звонит ли он за счет абонента, — родители Билли быстрее меня узнали об этих междугородних звонках.

Потом наступила пауза, спасительная передышка, пока Пол читал новости спорта, и в тишине я выпила свой кофе. Кристина и Бенджамин были где-то наверху с няней. Слышен был голос Бенджамина, но я не предала этому значения.

— Мама, это тебя, — Саманта выглядела разочарованной.

— Хорошо, — я быстро поднялась. — Знаешь, кто это?

— Это дядя Себастьян. Телефонистка сказала, что звонок из Англии.

— Господи, — я бросилась в спальню к своему телефону, Себастьян звонил только на день рождения Эдварда Джона. Только бы все было в порядке.

— Алло, — прокричала я в трубку, — Себастьян? Какой сюрприз. Все в порядке?

В трубке было молчание, только шорохи на линии.

— Алло, — повторила я. — Вы меня слышите? — Мне внезапно стало страшно. Сердце отчаянно билось.

— Разговаривайте с Лондоном, пожалуйста, — сказала телефонистка.

— Алло, — повторила я. — Алло...

— Здравствуй, Вики, — это был голос Скотта, — не бросай трубку. Я хочу поговорить с тобой.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Я уже почти забыла тембр его голоса, но сразу же, как только он заговорил, я почувствовала, что помню этот голос, как будто мы только вчера в последний раз разговаривали друг с другом. Его акцент жителя восточного побережья был едва заметен, но уверенная манера говорить придавала ему властность, заставляла поверить в твердость его характера.

— Вики? — Его голос звучал уверенно и холодно.

— Да, я слушаю. — Я почувствовала, как все внутри меня накаляется. Я закрыла глаза, а когда их открыла, то с изумлением обнаружила, что комната уже не была такой мрачной, напротив, она казалась мне яркой, полной радужных красок и мягких теней, переходящих в ослепительный блеск.

— Послушай, я хочу поговорить о твоей матери.

Я старалась сконцентрировать свое внимание на том, что он говорил, но мне это не удавалось, так как я не любила думать о матери. Моей матери было 74 года, жила она в Лондоне. Я никогда ей не писала, но каждое Рождество исправно посылала ей фотографии детей. Мать писала мне о том, как ей приятно каждый раз пополнять свой альбом новыми фотографиями.

— Вики? Какая ужасная связь! Ты слышала, что я только что сказал?

— О моей матери, да. Что случилось? Она умерла?

— С ней произошел несчастный случай, она лежит в больнице с переломом бедра.

— Ох. — Мысленно я была в постели вместе с ним. В этот момент я чувствовала напряжение мускулов его груди и слышала его возбужденное дыхание. Я старалась сконцентрировать свое внимание на том, что он говорил, но мне это не удавалось, так как мне было неприятно вспоминать о своей матери. Все мои мысли были о нем. Я чувствовала, как прежнее чувство, волна за волной, вспыхивало между нами. У меня началось сильное головокружение.

— Я перевез твою мать из ужасной Национальной больницы в Лондонскую клинику. Власти нашли в ее кошельке номер телефона и адрес Лондонского филиала нашего банка. Кажется, у нее нет здесь ни друзей, ни родственников и, видимо, не особенно много денег. Очевидно, высокие цены и многочисленные пошлины отразились на ее доходах, и последнее время она жила в ужасных условиях в южной части города. Я с трудом дышала.

— Извини, не смог бы ты повторить последнее предложение.

Он повторил сказанное и добавил: — Подожди, я свяжусь с телефонисткой. Это ужасная линия. Разговаривать просто невозможно.

— Нет, нет, я хорошо слышу тебя. Но я не понимаю, почему она не попросила денег у меня?

— Она сказала, что больше не хочет быть тебе обузой.

— О, но это мой моральный долг.

— Да, она сказала, что знает все, что ты думаешь по этому поводу. Но я думаю, тебе лучше приехать и решить этот вопрос. Как скоро ты сможешь это сделать?

— О да, но... Я не думаю, что могла бы... Я конечно пришлю деньги, но...

— Вики, нравится это тебе или нет, но она — твоя мать. Она воспитывала тебя первые десять лет твоей жизни, так что можно предположить, что ты ей кое-чем обязана, хотя нет сомнения в том, что позже она допустила ужасную ошибку. И уверена ли ты в том, что эта ошибка на самом деле непростительна? Мне кажется, ты становишься похожей на свою мать и повторяешь ее ошибки.

Я не могла говорить, но внутренний голос кричал: «Неужели это правда? Нет, этого не может быть, этого не было, он не делал, он не мог...» Я чувствовала себя очень скверно, вновь и вновь я пыталась говорить, но не произнесла ни звука.

— Сообщи мне время твоего прибытия, — сказал Скотт, — я пошлю за тобой машину в Хитроу и забронирую тебе номер. Нет необходимости встречать тебя, если тебе это неприятно.

— Неприятно?

Наступила продолжительная пауза. Скотт продолжал:

— Я не знаю, что происходит в Нью-Йорке, но могу сказать, что от многих слышал, что у тебя появилось новое увлечение в жизни. Поэтому я полностью понимаю твое нежелание вспоминать о прошлом.

— Ты имеешь в виду Джордана Саломона? Но...

— Это не важно. Сейчас важно только одно — ты должна сообщить мне, когда ты приезжаешь, чтобы я мог подготовиться к твоему приезду. Надеюсь, что вскоре тебя услышу. Пока.

— Скотт, — я задыхалась, но он уже повесил трубку. Я сидела на кровати, дрожа с головы до ног, продолжая шептать: «Скотт, Скотт...» — до тех пор, пока телефонистка не сказала мне, что разговор окончен.

Я повесила трубку, оставаясь на прежнем месте. Я решила не думать о своей матери. Во всем этом была доля правды, но я решила больше не думать о прошлом, так как давно уже научилась отгонять от себя эти мысли. Устранив ее без особых усилий из своих мыслей, я почувствовала, что могу целиком предаться размышлениям о Скотте.

Неожиданно я заметила, как свет ворвался в мою комнату, я подошла к окну и почувствовала некоторое волнение. Мне казалось, будто весь мир наслаждается солнечным светом. Я больше не чувствовала себя пожилой, отчаяние исчезло, а вместе с ним и чувство бесполезности и опустошения. Мне ведь было 36 лет, я была в самом расцвете сил, и единственный мужчина, которого я любила, по-видимому, принял решение о том, что мы снова должны встретиться.

Я решила ничего не рассказывать своему отцу, который думал, что я давно уже оправилась после любовной связи со Скоттом, я не имела намерения его разочаровать и, хотя он настаивал, чтобы я продолжала свой роман в 1963 году, когда он казался ему всего лишь временным наваждением с моей стороны, но я подозреваю, он совсем иначе посмотрит на ситуацию теперь, в 1967, если эта любовная связь восстанет из пепла через много лет после того, как она канула в вечность.

Оставалось несколько месяцев до возвращения Скотта в Нью-Йорк. Я хорошо могла представить, как отец начнет нервничать, завязываться в узел, устраивая свои хитроумные игры и приписывая всевозможные мрачные побуждения Скотту, если наш роман возобновится. Но теперь я ясно видела, что в том, что касалось их банка, ни от того, ни от другого нельзя было ожидать разумного поведения. Очевидно, мне придется взять на себя роль посредника. Они никогда не смогут доверять друг другу настолько, чтобы достичь примирения, пока я не предложу решения, которое раз и навсегда прекратит их нелепые игры с властью. Казалось невероятным, что они не понимали бессмысленности агрессии. Если бы не женщины, мужчины давно бы уже вымерли, истребленные собственной глупостью, но, конечно, женщины тоже глупы, потому что терпят их нигилистическое поведение, считая все эти грубости неизбежными.

Но я-то не намерена была считать этот грубый конфликт неизбежным. Все эти годы я старалась не думать о будущем Скотта, но недавно я узнала, что в Лондоне он работал, как всегда, безупречно. Я подумала, что, вероятно, они достигли с отцом какого-то понимания, и это дает им возможность наладить тесные деловые контакты, даже если личных отношений по-прежнему не существует. Я не могла поверить, что мой отец, который так любил Скотта, мог сделать какой-нибудь грубый враждебный шаг против него, и я также не могла поверить, что Скотт может представлять угрозу моему отцу, пока тот с ним обходится честно. Если бы я как-нибудь могла положить конец их взаимному отчуждению, я была уверена, что их деловые отношения, более не отравляемые горечью или подозрительностью, возможно, могли сами собой наладиться. Все, что им надо — это возможность вернуться к разумному сосуществованию, не думать, что другой пытается его обмануть, и я хотела организовать эту возможность. Этих людей надо примирить. Именно примирения я хотела и собиралась добиться успеха, потому что впервые в жизни наступила ситуация, когда я управляла всем.

Силы вскипали во мне, подобно возбуждающему средству, я почувствовала, что теперь способна завоевать мир, и я улыбнулась при воспоминании о рассказе Себастьяна об изнеженном Юлии Цезаре, ставшем самым сильным и могущественным.

Я позвонила в «Пан Америкен» и заказала себе билет до Лондона.

Своей семье я сообщила, что старая подруга пригласила меня провести несколько дней в Вирджинии. Единственный человек, которому я сказала правду, была моя няня. Ей я оставила свои координаты на случай крайней необходимости. Затем я быстро собралась, учитывая, что весна в Англии может быть холодной. Я взяла с собой пару теплых вещей, помня, что Скотту нравятся скромно одетые женщины. И лишь в дополнение к рубашкам и свитерам я взяла одно выходное платье с глубоким вырезом. Завершив необходимые приготовления, я забежала в аптеку за упаковкой таблеток. Я перестала их принимать, когда рассталась со Скоттом, но снова начала их пить, когда познакомилась с Джорданом.

Вскоре я была в аэропорту. Меня ждало длительное путешествие в другой, неведомый мне мир. Мы бесконечно летели над морем, над скалами, и вот самолет стал снижаться, и моему взору предстал сверкающий Лондон.

Я знала, что он где-то здесь, совсем близко, как только вошла в таможенный зал. Я пыталась высмотреть его лицо в огромной толпе, но тщетно.

Вдруг он показался в дверях. Он находился на расстоянии 30 ярдов от меня, приветливо улыбаясь, и махал рукой. Я попыталась пойти ему навстречу, но не смогла. Так и осталась стоять на своем месте с чемоданом в руках. В этот момент я перестала думать о будущем, о прошлом, существовало только настоящее. Все мои мысли сконцентрировались на его появлении, я пыталась разглядеть мельчайшие подробности его внешнего вида. Его волосы поседели на висках и стали значительно длиннее. Сначала мне показалось, что он тщательно выбрит, но позднее я увидела щетину на его лице. Он поправился, но это ему шло. Особенно выделялись на его лице темно-карие глаза, глубокие и выразительные. Походка была быстрой, но мягкой. Он был в безупречно сшитом темном костюме с синими полосами и в белой рубашке. Шелковый галстук был нежно-синего цвета. Его туфли были начищены до блеска. На рукавах рубашки виднелись серебряные запонки. В этот момент я хотела его, как никогда.

— Привет. Как дела? Как долетела? Надеюсь, все было в порядке. — И не дожидаясь ответа, он взял мой чемодан и направился к выходу. Мне ничего не оставалось, как следовать за ним. Я неровно дышала, мне было невыносимо жарко. Никаких связных мыслей не было.

У входа стоял «роллс-ройс» молочно-белого цвета. Скотт направился к нему. Водитель «роллс-ройса» о чем-то разговаривал с полицейским, но как только мы вышли из здания аэропорта, полицейский повернулся в нашу сторону и отдал честь, а водитель ловко выскользнул из машины, чтобы открыть дверь. Скотт поставил чемодан рядом с машиной.

— Извините, офицер, но мы должны ехать.

— Конечно, сэр, но в следующий раз попросите вашего шофера ставить машину на стоянку.

Это была страна, где царила атмосфера вежливости и спокойствия, здесь я чувствовала себя иностранкой. Когда я очнулась, то увидела нелепые маленькие автомобили с непривычным рулевым колесом справа, людей в поношенных дождевиках, изморось, тихо падающую с чужого освещенного неоновым светом неба.

Внезапно я поняла, что все ждут меня, и быстро села в машину. Скотт сел на заднее сиденье рядом со мной. Мы не разговаривали, а молча ждали, пока шофер уберет чемодан в багажник и займет свое место у руля. Машина сорвалась от края тротуара.

— Я разговаривал сегодня с твоей матерью, — непринужденно сказал Скотт, пока я безрезультатно раздумывала, о чем бы завести разговор. — Ей намного лучше. Я думаю, она долго пролежит в больнице. Я попросил своего секретаря узнать обо всех оздоровительных санаториях, находящихся на южном берегу...

— О да, это прекрасная идея, спасибо тебе. — Машина направилась в туннель, на выезд из аэропорта.

— Твоя мать с нетерпением ждет тебя.

— О да, конечно. — Я старалась не смотреть на него, я чувствовала, что теряю над собой контроль. Я побоялась выкинуть какую-нибудь глупость, это могло бы его расстроить. По его хладнокровию я поняла, что он ни в коем случае не хотел бы проявления эмоций с моей стороны.

Мы ехали молча, но, наконец, полагая, что любой светский вопрос лучше этого путающего молчания, я спросила:

— Тебе нравится жить в Лондоне?

— Не очень.

— Но почему?

— Ведь ты за тридцать тысяч миль отсюда.

Я посмотрела на него, но ни один мускул на его лице не шевельнулся.

— О Боже, Вики, сколько времени прошло с тех пор.

— О Боже, Скотт. Я... О Боже!

— Я сожалею о том, что произошло. Я и не надеюсь на то, что ты меня простила.

— О да, здесь ты прав. Ты пустил в ход все свое обаяние, ты думал, что я брошусь тебе в ноги. Ты эгоист, ты сукин сын, ты...

Он засмеялся.

— Я же только что попросил у тебя прощения!

— Я бы тебе сказала, что ты должен сделать со своим прощением! — воскликнула я. Я подняла лицо к нему, а он нагнулся, попытался меня поцеловать, я увернулась, но в следующий момент он силой обнял меня, и его сухие губы прижались к моим губам. «Роллс-ройс» мчался по направлению к Лондону.

— Ну хорошо, ты, мерзавец, почему же ты мне не звонил?

— Что я мог тебе предложить? Какое имел право снова мучить тебя, когда все проблемы оставались нерешенными?

— Неужели тебе не хотелось...

— Не хотелось! — Да я сотни раз пытался тебе звонить. Но это был тупик. Я чувствовал, что не имею права! Позднее твой отец сказал...

— Если он обманывал тебя, я убью его! Я это сделаю! Мало он лгал тебе и все портил!

Скотт засмеялся.

— Мы не можем винить твоего отца на этот раз. Многие люди, кроме него, говорили мне о том, что у тебя другая жизнь: бизнес, вечеринки, новые друзья, даже...

— Можешь забыть сплетни о Джордане.

— Ну конечно, ведь были и другие. Я все понимаю.

— Нет.

— Нет?

— Нет, я устала от бессмысленного секса, я не хотела никого кроме тебя! О Боже! Но почему я тебе все это говорю? Какая ужасная глупость! Но я не могла забыть тебя!

— Вики... Не надо на себя наговаривать.

— У меня нет выбора. Мне кажется, я совершенно не могу на тебя сердиться. Тем хуже для меня.

— Ш-ш-ш.

Он снова начал меня целовать.

— Все будет хорошо. Это дело нескольких месяцев, скоро я вернусь в Нью-Йорк и тогда...

— «Савой», сэр, — сказал шофер, открывая дверь.

Мы еще раз поцеловались. Скотт последовал за мной в отель.

— Ладно, я была с тобой достаточно откровенна, даже слишком откровенна. Теперь мне бы хотелось, чтобы ты рассказал мне о том, как жил эти годы.

Скотт улыбнулся. Мы лежали в постели и пили шампанское, которое нашлось в холодильнике, в гостиной моего номера. Для Скотта, живущего по европейскому времени, было уже 2 часа, для меня же только 9 часов вечера, и я чувствовала себя весьма бодро.

Я взглянула на него. Неяркий свет лампы на ночном столике освещал неприбранную кровать; верхняя простыня, смятая и перекрученная, обернулась вокруг моей ноги, затем обмоталась вокруг его бедер и конец ее лежал на моем животе. Мои груди приняли нежно-розовый оттенок, как будто недавнее непривычное событие ввело их в смущение; потянув на себя простыню, чтобы скрыть их странный цвет, я сдернула с бедер Скотта покров и мне бросилась в глаза стройность его тела.

— Ну хорошо, — сказала я, — теперь расскажи мне о целой череде своих любовных побед. — Я улыбнулась, чтобы показать, что меня это не очень волнует. Но мы оба знали, как это важно для нас обоих. Я знала, что у него была другая женщина, и меня мучила ревность. Я не могла представить его с кем-то другим. Но я бы не вынесла его лжи. — Я хочу знать правду. Ты обязан мне все рассказать.

— Конечно. — Он взял мою руку и нежно провел по ней указательным пальцем. — Я чувствовал себя ужасно, когда приехал в Англию. Я надеялся, что вскоре твое место займет какая-нибудь женщина. У меня был роман с библиотекаршей. Она была приятной женщиной, и мне нравилось общаться с ней. Мы прожили шесть недель, затем она ушла.

Я ждала объяснений, но Скотт молчал. Тогда я осторожно спросила:

— Она нашла другого?

— Нет, она ушла из-за того, что я много пил. Вскоре я снял большой дом и вынужден был нанять слуг. Это помогло мне держать себя постоянно в форме, и я перестал пить.

— Наверное, были и другие женщины?

— О нет, больше мне не хотелось рисковать. Я испробовал снова прежнюю манеру одноразовых встреч, но она мне тоже не помогла. Я был слишком испуган, что мои старые проблемы вернутся снова, и вскоре обнаружил, что не могу иметь дело с женщиной, пока не напьюсь как следует — еще один способ навлечь на себя несчастье, как выяснилось. Итак, я знал, что должен контролировать свою склонность к спиртному, так что я подумал, зачем связываться с женщинами, зачем навлекать на себя неприятности, зачем стремиться расслабиться с помощью секса, когда результат далек от успеха? — Он усмехнулся, издеваясь над своим положением, как будто это осталось в прошлом. Его глаза горели от боли.

— В конце концов, — сказал он, отвернувшись от меня и поставив бокал на тумбочку, — победило здоровье, восторжествовал здравый смысл, и моя увлекательная личная жизнь пришла к своему бесславному концу. Без сомнения, ты сейчас думаешь, что я получил то, что заслужил, после того как обращался с тобой в Нью-Йорке. Это, конечно, мое мнение, и ты можешь его разделить со мной.

Я положила свою руку на его, он выключил свет, так, чтобы больше не надо было прятать от меня свое лицо. Мы некоторое время лежали рядом в темноте.

Наконец он сказал:

— Я думаю, что все-таки я выживу. Я не знаю, как мне удалось жить все эти годы без тебя. Я часто думаю, что не смогу дальше жить так.

Я нежно приложила палец к его губам. Затем я поцеловала его. Позже я сказала:

— Я бы приехала к тебе в Лондон. Я бы все сделала. Если бы только...

— Нет, — сказал он. — Никаких «если». Если бы ты приехала жить в Лондон, это решило бы некоторые проблемы, но создало бы массу других. В конце концов жизнь стала бы невыносимой. Неужели ты думаешь, что я не рассматривал разные варианты? Ты думаешь, я не проигрывал всю нашу ситуацию снова и снова? Единственное разумное решение, которое я мог тогда принять, было — выжить как-нибудь в Лондоне одному и молиться о чуде, которое поможет оставить тебя в покое и ждать, пока ты сама не захочешь меня увидеть.

Скотт снова включил свет и с трудом допил бокал шампанского.

— Странно, — сказал он, глядя на бокал. — Я не слишком-то люблю спиртное. Я пью виски, потому что его не хочется больше двух порций, и не обращаю внимание на вкус. Вот что я люблю, так это водку. Ее можно так приправить, что никогда не догадаешься, что пьешь спиртное... но иногда это является большим неудобством. Когда я служил на флоте, я раз или два попадал из-за этого в переделку, потому что... но это прошлое давно уже не имеет значения. Тем более я снова контролирую свое пристрастие к спиртному. Но довольно об этом. Давай поговорим о чем-нибудь более приятном. — Он стал перебирать мои волосы.

— Ты великолепна с длинными волосами.

— Алисия говорит, что я напоминаю ей молодого ягненка.

— Алисия как всегда тебе завидует! Кстати, как у них дела с Корнелиусом?

— Трудно сказать. Я думала, что они уже снова на грани развода, но сейчас как будто бы все наладилось. Я восхищаюсь этой парой. Можешь ли ты себе представить, что они женаты тридцать шесть лет. И вообще, возможно ли жить с одним человеком тридцать шесть лет?!

— Давай попробуем выяснить это сами.

Я опрокинула бокал шампанского на кровать.

— Это предложение?

— А ты думаешь, что это научный эксперимент?

— О, Скотт, дорогой!

Вся боль куда-то ушла, мы оба стали смеяться.

— Ты уверен в том, что хочешь на мне жениться? — неуверенно спросила я. — Я ведь знаю, что ты с подозрением относишься к браку.

— Я не могу жить без тебя — это все, что я могу тебе сказать. Пока мы вместе, мне все равно, женат ли я, живу ли в грехе или нахожусь в качестве экспоната в зоопарке.

— В таком случае, считай, что ты одновременно женат и находишься в зоопарке! А ты уверен в том, что не имеешь ничего против моих детей? Я знаю, как ты относишься...

— Давай закончим обсуждать, как я отношусь к детям, лучше поговорим о том, как ты относишься ко мне. Я прекрасно знаю, что для тебя значат дети, и понимаю, что в твоем положении лучше иметь мужа, чем любовника. Это все очень разумно. На самом деле, ничего более естественного не бывает. Надеюсь, ты не думаешь, что я так эгоистичен, что не могу понять твоего положения, уважать его и приспособиться к нему.

— Нет, я так не думаю, но...

— Я постараюсь поладить с твоими детьми, Вики, я тебе обещаю. Я люблю тебя и сделаю все, чтобы ты была счастлива. Не волнуйся больше о детях.

Мои глаза наполнились слезами, ибо наконец-то я услышала то, что всегда хотела услышать. Я зашептала слова благодарности и нежно поцеловала его в щеку. Было уже поздно, и я почувствовала, что засыпаю.

Скотт нарушил тишину:

— Твоему отцу, Вики, это не понравится.

Я моментально проснулась. Впервые я обратила внимание на овальное лепное украшение на потолке вокруг люстры и другую лепнину в углах.

— Сейчас мы с твоим отцом в очень хороших отношениях, — сказал Скотт. — Но я боюсь, что он крайне подозрительно отнесется к нашему браку, и мы снова вернемся к тому, что случилось в шестьдесят третьем году.

— Хотела бы я посмотреть, как он это будет делать. — Я по-прежнему разглядывала потолок. Неяркий свет лампы на ночном столике отражался в подвесках люстры.

— Ты стала с ним ближе, не так ли? — сказал Скотт. — Я могу судить по тому, как он о тебе говорит.

— Да, мы с ним ладим. Это не так трудно.

— А если он попытается настроить тебя против меня...

— Скотт, мне тридцать шесть лет, я сама себе хозяйка, и больше ни один мужчина не будет диктовать мне, как устраивать свою жизнь.

— Отлично, я просто хотел предостеречь тебя.

— Все в порядке, а теперь давай забудем об этом. Я начинаю злиться при одной мысли, что вы с отцом продолжаете играть в эти бессмысленные и жестокие игры. Я собираюсь встать между вами с оливковой ветвью в одной руке и белым флагом в другой.

Он засмеялся:

— Судья выходит на ринг?

— Да, почему бы нет! — Я наконец перестала разглядывать потолок и повернулась, чтобы посмотреть на него. — Не пора ли, чтобы кто-нибудь попытался вас обоих вразумить.

Он улыбнулся мне.

— Не смотри так разъяренно!

Через некоторое время я приоткрыла глаза и увидела, как Скотт одевался.

— Я должен зайти домой, Вики. Мне необходимо побриться и привести себя в порядок, прежде чем идти в офис. Позвони мне позже, после того, как повидаешь свою маму, и мы с тобой что-нибудь придумаем на вечер. Желаю удачи. Я очень тебя люблю.

Свет в холле погас, и я услышала, как где-то далеко закрылась дверь.

Я уснула.

Мне снилось, будто бы я снова стала ребенком, мне снилась английская няня, горы игрушек, друзья детства. Я была очень богата и счастлива, но моя няня пыталась сделать все возможное, чтобы я была не сильно избалована. Моя мать очень переживала, когда Нэнни была строга со мной, но мне нравилось проводить с ней время. Я больше любила общаться с ней, чем с родителями. Я точно знаю, если бы меня избаловали в детстве, то сейчас испытывала бы массу ненужных проблем. Я жила тогда с матерью в усадьбе испанского типа на берегу моря в Палм-Бич. Мать никогда не называла меня по имени, она звала меня «дорогая». Она очень гордилась мной, и я всегда присутствовала на ее маленьких вечеринках, где стала известной благодаря своим остроумным замечаниям (это были времена Шерли Темпл). Я гордилась собой. А Нэнни пыталась бороться с моей постоянно растущей манией величия. Затем приехал Дэнн. Мать давно познакомилась с ним в Калифорнии. Однажды в 1940 году Дэнн прилетел во Флориду и позвонил, чтобы возобновить знакомство. Дэнн был высокий, стройный, с грустными темными глазами и великолепными манерами. Он говорил без акцента и лишь однажды по телефону разговаривал по-итальянски со своим отцом. «Какой прекрасный язык!» — заметила моя мать.

Она была в восторге от Дэнни. Теперь все свое внимание она уделяла ему, а я заняла второе место на ее вечеринках. Мне это совсем не нравилось. Также это не нравилось моему отцу. Начались ссоры. Отношения между моими родителями всегда были настолько плохими, что я даже не могла себе представить, что когда-нибудь они смогут улучшиться. Я знала, что родители любят меня, а я их, и мне было все равно, живут они вместе или раздельно, любят друг друга или ненавидят. Я жалела лишь о том, что люди, которых я люблю, не могут быть хорошими друзьями. Я принимала их ссоры, как обычное, нормальное явление, которое не может — помешать родителям любить меня.

— Не о чем беспокоиться, — всегда говорил Дэнни, протягивая мне коробку конфет: «Я собираюсь жениться на твоей матери. Твой отец возмущен, он думает, что я собираюсь жить на алименты твоей матери, но у меня есть деньги и множество планов, о которых твой отец даже не подозревает. Мне наплевать на мнение твоего отца, оно для меня ничего не значит. Твой отец может отправляться ко всем чертям!»

Это заключение было его роковой ошибкой. Я возненавидела Дэнни за эти слова и стала видеть в нем своего главного врага. Я решила, что Дэнни должен покинуть наш дом, я считала своим долгом уберечь мать от этого ужасного человека.

Однажды, когда мы болтали с матерью, я ей сказала:

— Я обеспокоена сложившейся ситуацией. Я никогда раньше не беспокоилась о твоих дружках, но сейчас я точно знаю, что он разобьет тебе сердце, а потом и другим женщинам.

Я гордилась тем, что разобралась в Дэнни. Ведь я уже кое-что знала о жизни. Знала о том, что женщина слепо влюбляется в мужчину, ложится с ним в постель, целует его в губы, а затем наступает блаженство. Мать мне не раз рассказывала об этом.

Мать страшно разозлилась. Я ожидала любой реакции, но только не гнева. Я испугалась и закричала:

— Дэнн говорил много гадостей про отца!

— Ты глупая маленькая девчонка! — Мать разрыдалась.

Я подумала, что она плачет по причине предстоящей разлуки с Дэнни:

— Не волнуйся, мамуля, все будет хорошо, Дэнни уйдет из нашего дома и мы по-прежнему будем жить счастливо.

— Уйдет? — переспросила мать. — Никуда он не уйдет, потому что я этого не хочу. — Мать тоже никуда не собиралась уходить, уйти должна была я.

У матери начались истерики:

— Дорогая, я очень люблю тебя! Но как ты не можешь понять, что я не могу бросить Дэнни. Человек, которого ты любишь... Ты даже не знаешь, что это такое! Я очень люблю тебя, детка, но...

— Я все поняла! Тебе наплевать на меня! Ты поскорее хочешь отправить меня к отцу, чтобы спокойно проводить время с Дэнни.

— Вики, нет! О Боже, так больше не может продолжаться! Я сделаю, как ты хочешь, я брошу его...

— Не беспокойся больше ни о чем. Мне уже все равно, я уеду к отцу. Но я больше никогда не хочу тебя видеть!

И я уехала со своим отцом, в общем я получила то, что хотела. В придачу к этому я получила огромный холодный дом в Нью-Йорке, двух сводных братьев и мачеху, которая решила, что мне следует начать новую жизнь. Первым делом она выбросила всю мою одежду.

Конечно, отец любил меня, но он слишком много работал и слишком редко бывал дома. Я мечтала о том, что в этой новой жизни мы будем вдвоем: отец и я. На самом же деле были Алисия, Себастьян и Эндрю, которые скоро пошли в школу, так что большую часть времени я проводила с мачехой. Она рассказывала мне о реальной жизни, а не о романтической чепухе, которую я привыкла слышать от своей матери. Все оказалось намного хуже, чем я думала. Мать бросила меня из-за этого! Ведь то были не просто поцелуи. Непостижимо! Она от всего отказалась из-за этого! Но ведь я тоже виновата. Когда мы с матерью были в суде, я отвратительно вела себя и судья сказал: «Ребенок слишком встревожен, так больше не может продолжаться!» Тогда я во многом обманула судью. Сейчас я вспомнила об этом, и мне казалось, что я никогда не смогу примириться с этим чувством вины. Мой отец спас меня, он всегда так хорошо ладил с детьми. Он чувствовал, что я несчастна.

— Расскажи мне обо всем, дорогая. — И я рассказала ему все, что со мной произошло за последнее время. Отец все внимательно выслушал и сказал.

— Детка, ты ни в чем не виновата. Такая женщина, как твоя мать, не могла, да и не имела права воспитывать детей.

И отец начал рассказывать мне о том, какой безнравственной была мать, о том, как часто она меняла мужчин. И я перестала чувствовать за собой вину, я успокоилась, все постепенно встало на свои места. Я стала еще больше уважать и любить отца.

— Папочка, я никогда не буду такой, как моя мать! Никогда, я обещаю тебе это!

— Конечно, дорогая, ты будешь хорошей девочкой. А когда ты кого-нибудь по-настоящему полюбишь, то обязательно выйдешь замуж, будешь замечательной женой и матерью.

Безусловно отец был прав, и я готова была сделать все так, — как он хочет, ведь я так сильно его любила.

Но иногда вопреки своему желанию я вспоминала о матери.

Чем больше я думала об этом, тем больше боялась, что смогу ей все простить, что снова буду любить ее как прежде. Мне уже с трудом верилось, что она могла со мной так жестоко поступить. Но она так поступила, и мне ничего не оставалось, кроме как забыть ее и вычеркнуть из своей жизни. Постепенно я стала ненавидеть мать, и чем больше я ее ненавидела, тем больше любила и боготворила отца.

Невероятно! Я закричала и проснулась, с удивлением обнаружив, что нахожусь в гостинице «Савой». В Нью-Йорке было только пять часов утра, но по английскому времени утро уже было в самом разгаре, и мне необходимо было вставать. Я заказала кофе, оделась, а затем позвонила в Лондонскую клинику. Там мне сказали, что я могу посетить миссис Дьякони в любое время, потому что ей намного лучше.

Я долго просидела на краю кровати, а когда очнулась, то обнаружила, что думаю о Дэнни. Я знала, что он был убит в перестрелке в одном из казино своего отца в Лас-Вегасе. Наверное, моя мать была очень опечалена этим событием. Они были женаты пять лет, больше я о них ничего не слышала, потому что отец категорически запретил мне встречаться с ними.

Я вышла из отеля и взяла такси. Лондон мелькал за окнами. Серые облака, серые здания, серые люди — все это произвело на меня унылое впечатление. Единственным ярким пятном на этом пейзаже выделялись красные автобусы. Город казался совершенно чужим, он напоминал мне о несчастливых годах, проведенных с Сэмом. Я удивлялась, как Скотт мог столько лет жить здесь. Но сейчас мне не хотелось думать о Скотте. Единственный человек, о котором я сейчас могла думать, была моя мать.

— Остановитесь, пожалуйста, около цветочного магазина. — Хорошо, что я вспомнила о цветах. Ведь это так приятно, когда тебе приносят их в больницу. Я помнила всех, кто приносил мне цветы в больницу после смерти Сэма. Только Себастьян не принес мне цветов, он подарил мне сборник стихов.

Наконец мы подъехали к больнице. Я чувствовала себя скверно, поэтому быстро протянула водителю пятифунтовую бумажку и выскочила из машины, не дожидаясь сдачи. В больнице медсестры проводили меня к матери.

— Доброе утро, миссис Дьякони. Для вас приятный сюрприз!

Палата была светлая и чистая. Скотт уже обо всем позаботился. На столе стояли цветы, полная ваза конфет и других сладостей.

Последний раз я видела мать в 1959 году, когда она приезжала в Нью-Йорк. Она осталась у меня в памяти как крашенная блондинка с вызывающими манерами. Пародия на секс-символ Голливуда. Годы сделали ее еще более отталкивающей и нелепой. Мне было противно даже смотреть на нее. Я приготовилась к тому же самому впечатлению, но... передо мной была совершенно другая женщина, не та, которую я видела восемь лет назад. Передо мной лежала старая женщина с седыми волосами, морщинистым лицом и бесформенным телом. Только ее голубые глаза совсем не изменились, цвет ее глаз унаследовал Бенджамин, они смотрели на меня с любовью.

— О, Вики, — сказала мать, — как я рада тебя видеть.

В этот момент мне казалось, что я слышу голос отца, эхом отдающийся из прошлого. Я живо вспомнила сцену, которая произошла в аэропорту Кеннеди несколько лет назад, после того как Скотт улетел в Европу. Я вспомнила о пустоте и бездарности прожитой жизни. Я тогда сказала ему: — Вот почему ты остался ни с чем, ты разлучил Скотта со Стивом, ты забрал меня у матери, поэтому твоя жизнь превратилась в ничто. — Сейчас я чувствовала это, как никогда. Ведь отец знал, что я любила мать, и боялся, что я снова вернусь к ней, потому что мне было грустно и одиноко в его доме на Пятой авеню. Поэтому он сделал все, чтобы укрепить во мне чувство ненависти к матери, чтобы заставить любить себя еще сильнее.

Я продолжала смотреть на свою мать, которая все так же любила меня, несмотря на то, что я пренебрегала ею все годы. Наконец-то я увидела свою мать такой, какая она была на самом деле: передо мной был не монстр, не олицетворение зла, а просто безрассудная женщина, которая наделала массу ошибок и теперь расплачивалась за них слишком дорогой ценой. Передо мной была моя мать, не лучше других, но и не хуже, просто еще одна жертва моего отца.

Я вернулась в Нью-Йорк через четыре дня, после долгого уик-энда со Скоттом. Отец встречал меня в аэропорту. Я сообщила ему, чтобы он меня встретил. Он пытался дозвониться мне в Лондон, но я всякий раз избегала разговоров с ним. Сейчас он очень плохо выглядел: вид у него был болезненный. Но я притворилась, что ничего не замечаю. Я подошла к нему и сухо сказала, что хочу с ним поговорить.

— Вики, что ты делала в Лондоне? Что случилось? В чем дело?

Я прошла мимо него, ничего не ответив, он поспешил за мной. Около выхода стоял его «кадиллак» последней марки, неприятное чудо техники палевого цвета.

— Вики?.. — он ловил ртом воздух.

Он сел рядом со мной на заднее сиденье. Я посмотрела на него и увидела, как дрожат его руки, когда он открывал свою коробочку с лекарством от астмы.

— Ты должна мне все рассказать, пожалуйста...

Я внимательно изучила перегородку, отделявшую нас от шофера и телохранителя, и убедилась в том, что никто не услышит наш разговор. Отец всегда заботился о том, чтобы никто не мог подслушать его деловые разговоры в автомобиле.

— Моя мать больна, — сказала я коротко. — Мне необходимо было поехать в Лондон, чтобы позаботиться о ее выздоровлении. Я встречалась со Скоттом, но об этом позже. Сейчас я хочу поговорить с тобой о матери. Я хочу привезти ее жить в Нью-Йорк. Она собирается снимать номер у Пьера, и ты ей в этом поможешь.

— Я? — задыхаясь от гнева, спросил отец. Он весь побледнел. — Я ничего не понимаю.

— Да, ты будешь платить за ее номер. Ты украл меня у матери и настроил против нее.

— Да, но... Вики, неужели ты не помнишь ничего? Твоя мать не имела права воспитывать такую замечательную маленькую девочку, как ты...

— Нет, это ты не имел такого права. Я любила свою мать, а она любила меня, а ты вычеркнул ее из моей жизни. О Боже, все выглядело так, будто ты ее убил.

— Но я это сделал для тебя, все эти ее мужчины... ее безнравственность...

— О, не говори мне больше ничего. Моя мать любила мужчин, но это происходило не от хорошей жизни, она просто запуталась. Да, у нее были мужчины после того, как она развелась с тобой, но она ведь не монахиня. Она хотела еще раз выйти замуж, но ей пришлось долго искать мужчину своей мечты, мужчину, который сможет сделать ее счастливой. Она слишком боялась снова ошибиться, выйдя замуж за такого, как ты. Наконец она встретила Денни Дьякони. Ну, возможно, он и был бандит, а может и нет. Конечно, легко назвать его бандитом, ведь он итальянец и отец его занимался какими-то темными делами, но это еще ничего не значит. Что вообще значит слово «бандит»? Когда я смотрю на тебя, то начинаю думать, что ты больше походишь на бандита, чем Дэнни.

— Но Вики! Ты же ненавидела Дьякони!

— Я просто ревновала свою мать к нему! А ты забрал меня у матери и присвоил себе!

— Но я действительно верил, что это в твоих интересах.

— Как ты мог? Неужели мне могла быть полезна такая промывка мозгов? Я притворялась больной, как только упоминали имя моей матери. Ты причинял страдания не только моей матери, но и мне!

— Ну я... Послушай, я... Вики, не сердись, пожалуйста, прости меня. Я просто не смогу вынести этого, если... Послушай, дай мне хоть один шанс, чтобы все исправить. Ты сказала, у Пьера? Я закажу лучшие апартаменты, какие у них есть.

— Конечно, и это будет только началом. А сейчас послушай меня. Я больше не хочу слышать ни слова против мамы, пока я жива. Ты будешь относиться к ней с уважением. Понял? Хорошо. И еще, если еще хотя бы раз повторится прежнее, — мы расстанемся. Ты думаешь, что можешь жить, разрушая время от времени жизни других людей, для поддержания своей эгоистичной натуры. Но ты мой отец, и несмотря ни на что я все еще люблю тебя, и всегда любила, но настало время, когда приходится оказывать сопротивление даже тому, кого любишь. Папа, это так, и я подвожу черту. Ты на краю. Если не станешь переступать черту, я не вижу причин для прекращения нашего мирного сосуществования. Но если ты сделаешь хоть один шаг за черту, я умываю руки. Я простила тебе то, что ты сделал Скотту. Я только что простила тебе то, что ты сделал мне. Но я не смогу всегда прощать тебя. Папа, я не святая, я твоя дочь, и я даю тебе последний шанс, чтобы ты выбрал другую дорогу.

Я замолчала, последовала долгая пауза.

— Итак, пап?

— Хорошо.

— Понял?

— Понял.

Мы посмотрели друг на друга. Его лицо блестело от пота, и в его глазах я увидела боль.

— Что, астма?

— Хм.

— В этой отвратительной машине есть бар? Я налью тебе немного бренди.

Но не было ни бара, ни бренди. Я посмотрела на него еще раз и увидела, что он положил руку на сиденье между нами. Я некоторое время смотрела на руку, а потом взяла ее в свою. Его пальцы благодарно переплелись с моими.

Мы больше не разговаривали до конца поездки, и только когда мы доехали до моего дома, я пригласила его войти ко мне.

— Ты хочешь еще что-то сказать? — прошептал испуганно отец, пока мы проходили ко мне.

— Да, — ответила я, направляясь к бару и наливая ему двойную порцию бренди, — я хотела бы поговорить с тобой о Скотте.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— Мы со Скоттом решили пожениться. В следующем месяце мы устроим тихую свадьбу в Лондоне.

Если я думала, что отец будет сражен, то ошибалась. Он не впал в панику, не вышел из себя, не стал залпом пить бренди и не проявил никакого беспокойства. Наоборот, он сразу же взял себя в руки. Он был в шоке от разоблачений в связи с моей матерью. Объявление о свадьбе со Скоттом было тем, чего он боялся с 1963 года. А пока я смотрела, как он, чтобы выиграть время, потягивал маленькими глотками бренди, и думала о том, пытается ли он вспомнить наш давний разговор.

— Какой сюрприз! Я всегда думал, что Скотт против женитьбы. Приятно, что я ошибался.

Я наблюдала за ним со все возрастающим подозрением и молчала. Отец сделал новую попытку.

— У вас уже есть обручальные кольца? — осведомился он простодушно. Я сняла перчатку и продемонстрировала бриллианты.

— Очень красиво, — сказал отец. — Мои поздравления, ты должна быть рада и взволнована. Хотя это все немного неожиданно. Или вы держали в секрете свою связь?

Я объяснила, как все произошло.

Мы сидели на длинной белой кушетке, но на разных ее концах, далеко друг от друга. Мои последние золотые рыбки, за которыми ухаживал Бенджамин в мое отсутствие, спокойно плавали в аквариуме. В комнате было прохладно и темно.

— Отец, я знаю, о чем ты думаешь, но...

— Вики, пожалуйста, не зови меня отцом, от этого веет холодом. Если ты больше не хочешь называть меня папой, то зови Корнелиусом.

— Только не это! Не люблю, когда дети называют своих родителей по имени. Папа, пожалуйста, отнесись к этому разумно...

— А я разве в истерике и невразумительно протестую? Я искренне вас поздравляю.

У меня возникло ощущение, что меня обошли.

— А они искренние? — это все, что я смогла сказать.

— Конечно, любая женщина, которая смогла заполучить Скотта Салливена, чтобы пойти с ним к алтарю, заслуживает более искренних поздравлений, чем мои.

— Ты правда думаешь, что он манипулирует мной? — воскликнула я. — Ты думаешь, у него есть для этого скрытые мотивы?

— Я думаю, он не для тебя, — просто ответил отец. — Ну и что? Это твои проблемы. Это твоя жизнь.

С этими словами он встал. Я чувствовала себя так, как будто потеряла равновесие.

— Ты уходишь?

— Я собираюсь в офис. У меня назначена важная встреча, но позволь пригласить тебя сегодня вечером поужинать, чтобы перестала подозревать меня в том, что я хочу помешать тебе, встав на твоем пути.

— О, — сказала я, запинаясь от удивления, — Хорошо, спасибо, но, может быть, не сегодня. Я слишком устала. Как насчет завтрашнего обеда?

— Конечно. — Он оглядел мою тихую комнату, восхищаясь спокойствием и уединенностью. — Не могли бы мы поесть здесь? Я устал от обедов в дорогих ресторанах. Хотя, если ты хочешь пообедать в более изысканной обстановке, я буду рад...

— Нет, у меня было так много официальных обедов в Лондоне. Мне нравится твоя идея обеда в интимной обстановке. Что ты хочешь на обед? Я могу заказать его в «Гамбургер Хевен».

Отец тщательно обдумывал ответ.

— Один средний гамбургер без лука, картофель фри и большую коку. — Его лицо засветилось. — Что за удовольствие это будет!

Вставая, я поймала себя на том, что улыбаюсь.

— Мне надо подняться наверх и проверить, пришли ли дети из школы.

Мы остановились в прихожей у лифта.

— Вики, поверь, я желаю тебе только добра.

— Не пугай меня, папа, до этого все шло хорошо.

Улыбнувшись, мы обнялись, но мне хотелось сохранить свой скептицизм. Я не почувствовала облегчения. Однако все должно идти своим чередом и, в конце концов, я собираюсь выиграть.

— Двойная порция картофеля фри, — сказал отец радостно. Одну порцию он полил кетчупом, — спасибо, дорогая.

— Не за что. Скажи, почему ты предпочел такой обед?

Лицо отца прояснилось. У него была стройная фигура и хорошо сохранившаяся внешность, он выглядел моложе своих лет. Особенно сейчас, когда он повернулся спиной к свету и его волосы приобрели непонятный оттенок, — все это создавало иллюзию молодости.

— Я хотел бы обсудить это позже, Вики.

— Хорошо, наверное, так лучше.

— Мне кажется, что это будет нелегкий разговор.

— Меня это не удивляет.

— Надеюсь, мы сможем все обсудить разумно без лишних эмоций.

— Я тоже надеюсь на это.

Мы одновременно посмотрели друг на друга. После чего отец начал есть: манипулировать с гамбургером, перемещая по-новому листы салата, перекладывая ломтики помидора и маринованные огурцы.

— Я говорил об этом вчера, ты сделаешь так, как хочешь, и выйдешь за него замуж. Я не собираюсь вам мешать, и даже более того, я с радостью готов принять его в нашу семью.

— Отлично, спасибо.

— Но все-таки я хотел бы внести одно маленькое предложение. Конечно, ты не обязана его слушать.

— Конечно же.

Отец вздохнул, откусил еще кусок гамбургера, проглотил и запил его глотком коки. У меня на тарелке лежали две порции картошки фри, но я поняла, что не смогу съесть ни кусочка. Отодвинув от себя коку, я подошла к бару, чтобы налить мартини.

— Я обращаюсь к твоей зрелости и здравому смыслу, — сказал отец.

— Как замечательно это звучит. Надеюсь, что они откликнутся.

— Я тоже надеюсь на это. Вики, не спеши с замужеством. Поезжай с ним в Англию, проведи там лето, но не как жена, а как любовница.

Я промолчала.

— Ты не упомянула об этом вчера, но я предположил, что ты хотела бы провести с ним лето, пока дети, как обычно, будут в Бар-Харборе.

— Ты прав, я думаю, что у него должно быть время, чтобы привыкнуть к жене, прежде чем он вернется в Нью-Йорк, где ему придется привыкать к пяти уже большим детям.

— Замечательно, я так и представлял себе. Но почему бы вам не оформить ваши отношения в следующем году? Когда он вернется в Нью-Йорк? Вики, давай хотя бы на мгновение забудем, что этот мужчина — Скотт. То, что это Скотт, может нам смешать все карты. Я дал бы тебе такой же совет, вне зависимости от того, за кого бы ты выходила замуж. У тебя за плечами уже два замужества, и ни одно из них не было удачным. Честно говоря, ты жила с двумя мужчинами, и каждый раз ваши отношения заканчивались крахом. Ты не должна в третий раз допустить ту же ошибку. Ничем хорошим это не закончится ни для тебя, ни для детей. Если вы сейчас поженитесь, то ты должна быть уверена, что на этот раз все будет хорошо, и было бы глупо с твоей стороны не попытаться узнать его получше, прежде чем рисковать всем и идти в третий раз к алтарю.

Я пила мартини маленькими глотками и тупо смотрела на нетронутый гамбургер. Спустя некоторое время отец продолжил:

— Я не собираюсь делать замечания о способности или неспособности Скотта вести образ жизни женатого человека, но я хочу сказать тебе только одно: насколько я знаю Скотта, ему пока не удавалось ни с кем долго прожить. Не думаешь ли ты, что сможешь сделать доброе дело, если сначала вы просто поживете вместе перед тем, как погрузить его в семейную жизнь. К тому же он должен добиться своего в жизни. Я думаю, что так сделать не только разумно и осмотрительно, но милосердно и тактично.

Он опять замолк, но я все еще не могла сказать ни слова и только крутила свой стакан мартини в ладонях.

— Поживи с ним это лето в Лондоне, проведи осень в Нью-Йорке, готовясь к свадьбе, и п