Book: Големиада



Големиада

Андрей Саломатов

Големиада

Для многих эти события прошли совершенно незамеченными. Может, из-за праздника 1 Мая, который как раз собирались праздновать, в силу чего в Москве и некоторых других городах была налажена торговля праздничными продуктами. А может, потому, что в те дни по телевизору показывали многосерийный детектив, главный герой которого, как непотопляемый авианосец, показывал чудеса выживаемости в самых невероятных условиях, за что и получил очень длинное, но меткое прозвище — Небьетсянеломаетсяатолькокувыркается.

А началось все с событий трагических, но не таких уж и необыкновенных: по радио сообщили, что ураган «Мария» прошелся по Королинскому архипелагу и оставил на островах лишь пальмовые комли да булыжники весом более десяти тонн.

Затем диктор сообщил, что в районе Оклахомского месторождения угля упал большой метеорит. Похожее сообщение пришло и из Австралии. Там космический булыжник спалил целый поселок и после этого зарылся в землю на несколько десятков метров.

Но самое интересное произошло все же в городе Москве: из музея-квартиры недавно почившего кормчего пропала его двухметровая бронзовая статуя. При этом сигнализация оказалась исправной, замки были на месте, а сторож заявил, что он, как и положено, всю ночь бродил вокруг музея. Директор, рассказывая эту странную историю, явно не верил сторожу. В его интонации чувствовался какой-то намек, что, мол, бродить-то, может, он и бродил, но врет, наверное, как сивый мерин.

Не поверил сторожу и Павел Иванович — скульптор, он же автор пропавшей статуи. Павел Иванович сидел в это время у себя в мастерской, пил слабенький кофе и вместе с директором недоумевал: как это можно вытащить такую тяжелую, громадную вещь, не попортив сигнализации и замков. В глубине души Павел Иванович не очень расстроился, узнав об этом дерзком похищении. Кормчий помер и, как выяснилось сразу после его смерти, человеком он, может, был и неплохим, но руководителем государства посредственным, если не сказать хуже. Ведь не могла же экономика такой огромной страны прийти в упадок за каких-то несколько месяцев после его смерти.

Статую, конечно же, было жалко, но только как произведение искусства. Хотя и здесь причин для расстройства у Павла Ивановича как будто не было: таких статуй в свое время только из бронзы было отлито более тысячи штук, а их мраморные, гранитные и гипсовые копии никто и не считал. Они тиражировались на протяжении многих лет, и только на родине кормчего, в его родном городе, их было восемнадцать штук.

Справедливости ради следовало бы сказать, что из этих восемнадцати статуй только одна была из бронзы — в восстановленной из пепла мраморной избе, в которой родился великий человек.

В общем, Павел Иванович дослушал новости, допил кофе и, как у него было заведено, принялся за работу.

В этот день телефон у Павла Ивановича в мастерской звонил не переставая. Звонили друзья, директор музея-квартиры, партийные работники, милиция, словом, все, кого сколько-нибудь заинтересовало это событие.

На вопросы Павел Иванович отвечал всем примерно одинаково: «Да, уже знаю, слышал. Ну что поделаешь? Да, подонки. Надеюсь, надеюсь». И только представителю власти Павел Иванович ответил: «Ну, не я же это сделал. Нет. Никто не интересовался. Надеюсь, надеюсь».

Ближе к вечеру, когда удовольствие от работы несколько притупилось, а на улице сделалось темно, Павел Иванович отмыл руки от глины, переоделся в чистое и сел за стол выпить традиционно слабого кофе.

Надо заметить, что мастерская у Павла Ивановича находилась в ближайшем пригороде, сразу за кольцевой дорогой, в небольшом полудачном поселке. Мастерская была большой, в три этажа, но этажи существовали только в той половине дома, где находились гаражи, комнаты для отдыха, кухня и прочие хозяйственные помещения. В самой же мастерской, где, собственно, и творил скульптор, не было никаких перекрытий — ни горизонтальных, ни вертикальных. Посреди этого помещения стоял мощный подъемный механизм для ворочания особо крупных произведений искусства. Кроме того, через всю мастерскую шла узкоколейная железная дорога для транспортировки больших скульптур. Дорога эта уходила за тяжелые, плотно пригнанные ворота прямо в сад, туда, где эти скульптуры грузились на автомобили.

Павел Иванович любил после работы посидеть в самом углу мастерской за простым верстаком, над которым не переставая работал трехпрограммный радиоприемничек. Каково же было его удивление, когда диктор вдруг сообщил, что со своего постамента у северных ворот ВДНХ пропала известная мухинская композиция «Рабочий и колхозница».

— Как могло такое произойти? — спрашивал диктор у многомиллионного слушателя. — У кого поднялась рука на символ союза рабочего класса и крестьянства?!

Ошеломленный Павел Иванович слушал и не верил своим ушам. «Ну, ладно, кормчий, — думал он, — всего два метра, но рабочий с колхозницей — это же несколько вагонов металлоконструкций! Незаметно не вынесешь».

От нехорошего предчувствия у Павла Ивановича заболело сердце. Он поставил чашку с кофе, и тут пронзительно зазвонил телефон. Павел Иванович вздрогнул всем телом, поднял трубку и опасливо поднес ее к уху.

На том конце провода его друг и коллега Иван Павлович громко зашептал:

— Паша, слышал?

— Слышал, слышал, — отозвался Павел Иванович, ощупывая грудную клетку.

— Ну и что ты думаешь? — спросил Иван Павлович.

— Не знаю. Бред какой-то. По-моему, они там, на радио, все с ума посходили. Надо съездить к ВДНХ, самим посмотреть. Ну ведь не может этого быть, чтобы незаметно…

— А с чего ты взял, что незаметно? — перебил его Иван Павлович. — Незаметно, без указания…

— Ты думаешь, что?.. — начал Павел Иванович.

— Ну а ты как думаешь? — ответил Иван Павлович. — Это знаешь чем пахнет? — Павел Иванович не дал Ивану Павловичу договорить.

— Ну не по телефону же, — перебил он его. — Слушай, пошли кого-нибудь к ВДНХ. Пусть посмотрит… Эх, надо бы самим! — Павел Иванович с тоской посмотрел в потолок. — Слушай, Иван, может ты сам съездишь? Заодно посмотри, как там, в центре, все спокойно?

— Заодно! — саркастически усмехнулся Иван Павлович. — У меня бронхит, а на улице — сам знаешь. Мне сейчас только и разъезжать.

В это время в ворота мастерской Павла Ивановича постучали так, будто использовали для этого лом или кувалду. Павел Иванович опять вздрогнул, быстро проговорил: «Ладно, выяснишь что, позвони», — и бросил трубку. После этого он повернулся всем телом к воротам. Время было позднее. Павел Иванович никого к себе не ждал и, скорее от неожиданности и испуга, крикнул:

— Войдите! — И тут же от сильного удара двери распахнулись, и в мастерскую, тяжело ступая, вошел украденный или, как теперь выяснилось, ушедший бронзовый кормчий.

Надо было видеть лицо Павла Ивановича, когда его доселе неживое детище переступило порог мастерской. Это было даже не лицо, а какое-то грубое подобие лица, жалкая поделка, бутафория, крашеное папье-маше. Павел Иванович сделался белым, как мелованная бумага, нижняя челюсть его съехала куда-то вбок и повисла на дряблой коже, а вокруг радужной оболочки глаз образовались белые поля со следами повышенного внутриглазного давления.

— Ба-ба-ба, — первое, что сказал Павел Иванович, но слово никак не давалось ему, и он принялся за другое. — Ва-ва-ва… — А бронзовый кормчий вышел на середину мастерской, остановился и тяжелым металлическим голосом произнес:

— Я пришел, хозяин!

В общем, все это длилось довольно долго. Павел Иванович долго приходил в себя, долго не мог поверить, но все же под давлением факта вынужден был это сделать. Кормчий же все это время стоял смирно, давая возможность хозяину освоиться. Но тут в дверь снова постучали.

— Кто там? — хрипло, с надрывом крикнул Павел Иванович, и двери снова отворились, и в мастерскую вошел еще один бронзовый кормчий. Он так же, как и первый, вышел на середину мастерской и проскрежетал:

— Я пришел, хозяин.

А дальше началось что-то уже совсем невообразимое. Двери в мастерскую не успевали закрываться. Бронзовые статуи входили одна за другой, и каждая приветствовала хозяина, как и первые две.

Уже через полчаса кормчих набилось в мастерской так много, что Павел Иванович почувствовал удушье, будто из помещения выкачали воздух. А статуи все прибывали и прибывали. При этом задние теснили передних, а те ближе и ближе обступали верстак.

Павел Иванович и не заметил, как оказался на верстаке. Забравшись туда, он нечаянно сорвал со стены приемник, и тот, болтаясь на шнуре, неожиданно сообщил: «Наш специальный корреспондент передает из Нью-Йорка, что самый крупный город США охватила паника — с острова Либерти исчезла статуя Свободы. Очевидцы утверждают, будто видели, как она якобы сама покинула постамент и скрылась в водах Гудзона. Чего только не придумает досужий американец», — закончил диктор. А Павел Иванович вдруг закричал нечеловеческим голосом, и в то же время с улицы донесся мощный звук трубы, будто это сам архангел Гавриил оповещает человечество о конце света. И сразу мастерская начала пустеть. Бронзовые кормчие без паники, соблюдая очередность, быстро покидали мастерскую.

Когда в помещении не осталось ни одной статуи, Павел Иванович, обессиленный, по стене сполз на верстак, слабеющей рукой снял телефонную трубку и набрал 02.

— Приезжайте, — сипло попросил он, — они уже ушли…


Гаврцев трудно чем-либо удивить — город портовый, окно, так сказать, в Европу со стороны Атлантики. Но этот день им запомнился надолго…

Утро выдалось удивительно теплым, и ближе к полудню на набережной было достаточно много народу. Легкий бриз гонял кофейный запах под разноцветными зонтами, трепал женские прически, а в море задирал верхушки волн, и те так и катились с белыми барашками до самого пляжа.

Когда в километре от берега над водой появилось что-то белое, те, кто смотрел на море, приняли инородное тело за лодку. Но предмет довольно быстро увеличивался в размерах, приподнимался над водой и вскоре стал похож на парус.

Гаврцы вообще-то народ любопытный, но этот необычайный предмет долгое время не привлекал ничьего внимания. Пока, наконец, не оказалось, что это и не лодка вовсе, и не парус, а огромная кисть руки с шипастым факелом, очень похожая на руку статуи Свободы с острова Либерти.

Рука с факелом двигалась с хорошей скоростью, и по мере приближения к берегу из воды показался вначале головной убор статуи, а затем и сама голова.

Набережная оживилась. Праздные гаврцы оставляли свои столики, служащие магазинов — магазины, а наиболее сообразительные захватывали с собой стулья из кафе, чтобы встать на них, потому что парапет уже был плотно облеплен зрителями.

Паники пока еще не было, но шум стоял препорядочный. Обсуждали: что это, откуда и зачем. То тут, то там вспыхивали споры. Слышались выкрики: «Подводными лодками тащат», «Американцы совсем сбрендили!», «А зачем она здесь?», «Наверное, у них коммунисты пришли к власти», «Подводными лодками по дну такую дуру не утащишь».

В общем, болтали разное. Одна много повидавшая старушка даже выкрикнула: «Она же идет!» И действительно, видно было, как приподнимается и опускается верхняя часть статуи, а это было похоже на обычный человеческий шаг.

В себя люди пришли, когда из воды появилась «Декларация прав человека». До статуи оставалось не более трехсот метров. Паника вспыхнула моментально, как взрыв. Несколько наиболее нервных женщин завизжали, народ отхлынул от парапета и началось беспорядочное метание: мамы искали своих детей, мужья — жен, официанты — сбежавших посетителей. Наиболее сообразительные со спринтерской скоростью бросились домой, дабы успеть приготовиться к худшему. Менее сообразительные забили до отказа все кафе и магазинчики и с ужасом смотрели на приближающуюся Свободу.

Да, это, конечно, было достойное зрелище: огромная женщина с неподвижным лицом и жутким факелом, похожим более на занесенную для удара палицу, шла по пояс в воде. И даже последней дворняжке уже было понятно, что никаких подводных лодок там нет и что скоро эта ужасная статуя выйдет на берег, а то, что будет дальше… Впрочем, «на дальше» у перепуганных гаврцев на было времени. Паника захлестнула город.

А в это же время в небольшой деревушке под Страсбургом, в своем доме, на своей супружеской постели проснулся местный ветеринар мсье Дюваль. Кроме работы, жены и двух симпатичных сыновей мсье Дюваль имел два пристрастия: он вырезал из стволов деревьев человеческие фигуры и любил выпить. Первому он отдавал все свободные дни, второму — вечера.

В то утро мсье Дюваль, усидевший накануне с приятелем несколько бутылей красного вина, проснулся с сильного похмелья.

Нацепив халат, мсье Дюваль вышел на улицу, постоял у дома, почесывая живот, а затем сам себе сказал:

— Что-то вертолеты разлетались. Должно быть, дождь будет.

В это время периферийным зрением он заметил слева от себя какое-то движение и повернул голову. Там, где совсем недавно стояли несколько его скульптур, валялось лишь два бревна. Но мсье Дюваль успел заметить, как в кусты удалилась большая уродливая женщина, вырезанная им полгода назад из двухметрового липового бревна.

— Фу ты, черт, — испугался мсье Дюваль и перекрестился. — Мари! — крикнул он в раскрытую дверь. — Мари, можно тебя на минуту?

Мария Дюваль появилась через несколько секунд. Руки у нее были по самые локти испачканы в муке, а на лице было написано такое недовольство, что мсье Дюваль счел нужным извиниться.

— Прости, Мари, — сказал он, — ты не знаешь, куда подевались мои скульптуры?

— Не знаю я, где твои чурки, — грубо ответила мадам Дюваль и собралась было уходить, но супруг остановил ее.

— А кто же знает? Вчера они были здесь, а сегодня их нет, — возмущенно сказал он.

— Отстань от меня со своими деревяшками, — ответила мадам Дюваль. — Пить надо меньше.

— При чем здесь пить? — воскликнул мсье Дюваль. В этот момент он посмотрел вперед и увидел за лесом, который начинался в километре от дома, нечто из ряда вон выходящее. Со стороны границы, упираясь головой в небо, с огромным мечом в поднятой руке, прямо к его дому шла женщина… не женщина, в общем, гигантская фигура с перекошенным лицом.

— Фу ты, черт, — прошептал мсье Дюваль и сплюнул. Он отвернулся, чтобы избавиться от галлюцинации, и вслух сказал: — Кажется, я допился.

— Допился, допился, — обрадовалась супруга, а мсье Дюваль еще раз посмотрел в сторону леса, но виденье не пропало. Более того, он почувствовал, что земля слегка подрагивает.

— Армагеддон, — прошептал мсье Дюваль, — посмотри туда, Мари.

Мадам Дюваль посмотрела туда, куда указывал муж, побледнела, несколько раз перекрестилась, но затем вдруг схватила мужа обеими руками за волосы и поволокла его в дом.

— Допился, допился, — плаксиво причитала она, — допился, негодяй!

— Что ты… что ты? — кричал мсье Дюваль. — Отпусти!

— Что же ты со мной делаешь? — не унималась мадам Дюваль. — Что же ты так пьешь-то, негодяй?! — А чудовищная женщина очень быстро увеличивалась в размере и так же быстро приближалась. Уже через полминуты до нее оставалось каких-нибудь пятьсот метров. Видно было, как ее гигантский каменный подол, развеваясь, сметает на своем пути всю мелочь человеческой деятельности.

Мадам Дюваль так и не удалось утащить мужа в дом. Оцепенев от ужаса, она застыла на пороге рядом с мсье Дювалем, и так стояли они рядышком и смотрели на чудовище, а фигура со скоростью курьерского поезда пронеслась всего лишь в нескольких метрах от дома, оставляя позади себя огромные следы-ямы, каждую из которых можно было бы использовать под фундамент небольшого здания.

— Армагеддон, — мертвым голосом повторил мсье Дюваль, и тут его супругу как прорвало. Она бросилась на грудь своему мужу и зарыдала.

— Прости меня, милый, — громко запричитала она. — Вот и пришел он, этот день. Прости меня, если можешь! Господи!

— Да, да, — торжественно и тихо сказал мсье Дюваль. Он повалился на колени рядом с супругой и печально пообещал: — Господи, больше ни капли в рот.

В это же время в Гавре статуя Свободы вошла в устье Сены, а затем выбралась на берег. Мостовые с гулом лопались под ее ногами, город наполнился дребезжанием оконных стекол. От сотрясения качались фонарные столбы, и с деревьев облетала молодая листва. А вскоре над Свободой закружились десятка два военных вертолетов. Словно крупные насекомые, они летали вокруг колосса с факелом, соревнуясь в бесстрашии. Одна за другой машины облетали гигантский факел, затем цепочкой пронеслись мимо лица Свободы, но статуя не обращала на них никакого внимания. Она выбралась, наконец, на широкий проспект и быстро зашагала по направлению к Парижу.

Весть о том, что к Парижу направляются две гигантские статуи, парижане восприняли с юмором. Не убедило их и сообщение по телевизору, где показывали шагающую Свободу с острова Либерти. Зрелище было восхитительное, и многие оценили качество «мультипликации». И все же паника началась до того, как статуи достигли столицы Франции. И началась она на вокзале, где-то около полудня, с одного незначительного инцидента. Дело в том, что на Восточный железнодорожный вокзал начали прибывать поезда, из которых, к величайшему удивлению пассажиров и служащих вокзала, начали выходить и не люди вовсе, а их металлические, каменные и гипсовые копии. Другими словами — статуи. Кстати сказать, примерно то же самое происходило и во всех аэропортах: Шарль де Голль, Бурже и Орли.



Те, кто видел, как из дощатых товарных вагонов посыпались белые, серебристые и бронзовые скульптуры, вначале приняли это за маскарад, за какую-то непонятную игру или розыгрыш. Пассажиры радостно подходили и подбегали к гостям, пытались с ними заговорить и очень удивлялись тому, что гости совершенно не обращают внимание на хозяев, да и странным размерам прибывших. А размеры были очень разные — от метра и до десяти.

Из вагонов выходили гигантские женщины с веслами и неповоротливые бойцы в каменных накидках с каменными же автоматами в облупившейся серебрянке. За ними торопились крупные подростки в гипсовых галстуках, с обшарпанными горнами, барабанами и различным спортивным инвентарем. Восторг парижан вызвали гигантские каменные быки на открытой платформе. Четыре таких быка, играя могучими известковыми мускулами, медленно втащили на перрон невиданного калибра чугунную пушку с диаметром жерла примерно в метр. Кто-то из наиболее образованных парижан признал в ней русскую царь-пушку из Московского Кремля, и по толпе прошелестело: «Русские! Это русские! Ну, дают! Ну, молодцы!»

Но особенно всех поразило огромное количество и разнообразие статуй вождя международного коммунистического движения. Только из одного вагона вышло около сотни, и все они были выкрашены бронзовой краской. Из следующего вагона вышла следующая сотня, покрашенная серебрянкой. А дальше уже пошли вожди без всякой цветовой субординации: белые, серые, коричневые и даже два зеленых.

Паника началась, когда одна из скульптур — какой-то крашеный революционер — упала и разбилась. Ужас овладел парижанами при виде гипсовых осколков, которые мгновение назад передвигались своим ходом, как это делают только живые существа.

По вокзалу пронеслось: «Новое оружие русских!» — и вслед за этим, теряя на ходу узлы и чемоданы, пассажиры, служащие вокзала и набежавшие зеваки бросились кто куда. Через несколько секунд вокзал очистился от людей.

А поезда все прибывали и прибывали. Они уже забили все подъездные пути к Парижу. То же самое происходило и в аэропорту. Там не успевали освобождать посадочную полосу для вновь прибывающих самолетов. И вскоре потянулись к центру города строгие колонны произведений монументального искусства.

И все же многие парижане пока еще ничего не знали о странных пришельцах, а те, кто знал или что-то слышал, считали, что их просто разыгрывают. Особенно веселились и недоумевали те, кто слышал по радио сообщение, будто на юге Франции пересек границу египетский сфинкс из Долины Царей. Что будто бы он хотя и ползет, сохраняя заданную ему позу, но делает это чрезвычайно быстро и при этом не очень-то разбирает дорогу — ломает на своем пути все, что попало.

После этого диктор сказал, что на площадь Бастилии со всех сторон стекаются скульптуры, украшавшие ранее площади и скверы столицы Франции. И что из всех музеев страны исчезают произведения, монументального искусства.

К полудню почти все население города, за исключением пьяных и безнадежно больных, охватила паника. По всем телевизионным каналам транслировали одно и то же: гигантскую женщину с факелом с острова Либерти и еще более гигантскую — с Мамаева кургана. Обе они очень решительно двигались в сторону Парижа, а в ясном весеннем небе над их головами стрекозами шныряли вертолеты и похожие на стрижей истребители ВВС Франции. Да и над самим Парижем в небе стоял такой гул, будто авиакомпании всего мира устраивали здесь показательные выступления.

Особенно страшно выглядели кадры, где статуя с Мамаева кургана рубанула воздух своим гигантским мечом и сшибла несколько вертолетов. В свою очередь женщина с острова Либерти, видимо, пробуя факел на прочность, сшибла гражданский вертолет с известным кинооператором, снимавшим фильмы Хичкока.

Весь Париж сидел у телевизоров, на улицах не было ни одной живой души. И лишь изредка то там, то здесь можно было видеть, как перебежками от подворотни к подворотне куда-то спешат каменные изваяния с мраморными и гипсовыми бельмами вместо глаз.

А в это время от Восточного вокзала к площади Де Голля потянулась длиннейшая вереница пришельцев. Они шли в колонну по десять, твердо чеканя шаг. Возглавляли колонну несколько скульптурных композиций с развевающимися знаменами. Бронзовые революционеры и революционерки крошили своими многопудовыми башмаками и сапогами парижские мостовые, рвали провода и иногда, не вписавшись в поворот, въезжали бронзовыми знаменами в окна испуганных парижан.

У Триумфальной арки колонну пришельцев встретил специальный полицейский батальон, но вскоре он вынужден был отступить, потому что пули не причиняли статуям никакого вреда. Они застревали в бронзовых телах впереди идущих революционеров.

Первая серьезная стычка между хозяевами и «гостями» произошла где-то на полпути между Триумфальной аркой и Эйфелевой башней. Колонна пришельцев наткнулась на баррикаду скульптурных аборигенов. Баррикада задержала авангард колонны лишь на одну минуту и была нещадно растоптана. Хозяевам удалось только слегка потрепать гипсовых пионеров. Потери и с той, и с другой стороны были примерно одинаковые: десятка два пионеров разлетелись вдребезги от удачно брошенных булыжников. Но на помощь пионерам пришли их чугунные наставники, и столько же мраморных античных героев остались лежать в подворотнях.

На улицах Парижа давно уже шли небольшие бои между пришельцами и хозяевами. Рота Пушкинского музея безуспешно осаждала Лувр, и два могучих бронзовых всадника в ажурных доспехах гарцевали на его ступенях, пытаясь тяжелыми мечами открыть двери музея. Незадолго до этого группа с Аничкова моста завела своих коней в Лувр, да так там и осталась, и бронзовые воины, ломая двери, трубно гудели: «Ренегаты!»

Взвод чугунных студентов МГУ, где только мог, очищал фасады домов от архитектурных излишеств. Они очень ловко орудовали чугунными свитками и какими-то немыслимыми измерительными приборами времен Христофора Колумба. Тем же самым занимались и статуи со станции метро «Площадь Революции». Они сбивали с фасадов домов гадов и химер, а Аполлон давил лепную нечисть чугунными колесами своей колесницы.

А у Эйфелевой башни под самыми опорами уже столкнулись две странные армии. В воздухе стоял такой хруст и скрежет, что казалось, будто вертолетные винты в небе крутятся только благодаря ветру или усилиям пилотов. Но в какой-то момент все сразу стихло, бой прекратился, и обе армии откатились назад. По колоннам пронесся легкий ропот, и армия пришельцев развернулась на 180 градусов. После этого послышалось долгое дружное «Ур-рааа!», а над крышами домов, упираясь головою в небо, показалась гигантская женщина с Мамаева кургана. Ее темное лицо было обращено на запад, именно туда, где из-за домов появился вначале факел, а затем и голова статуи с острова Либерти.

Две чудовищные фигуры приближались друг к другу с такой скоростью, что уже через несколько мгновений обе встали как вкопанные по разные стороны Эйфелевой башни. И еще раз долгое чугунное «урра-а-а» прокатилось по улицам Парижа.

После этого колосс с титановым мечом обратил свое гневное лицо на статую с факелом, и в небе громыхнуло: «Защищайся!» Она положила вторую руку на рукоять меча, шагнула вперед и, размахнувшись, ударила. Меч с бомбовым свистом пронесся над головой Свободы и врезался в Эйфелеву башню. Словно брызги, посыпались с башни прожектора и прочая мелочь. Конструкция страшно заскрипела, и два пролета ухнули вниз, а башня слегка накренилась. И сразу после этого хозяева откликнулись дружным воплем.

Женщина с Мамаева кургана отступила на шаг и раздавила в пыль взвод гипсовых спортсменов. В этот момент статуя с острова Либерти, страшно размахивая факелом, сделала обманный выпад и изо всех сил метнула «Декларацию прав человека» прямо в лицо своей сопернице. Гигантская фигура успела отшатнуться, а «Декларация», пролетев несколько сот метров, раскрошила роту гипсовых доярок с гипсовыми подойниками.

«А-а-а-а!» — поплыло над Парижем, и две армии вновь сошлись у опор Эйфелевой башни.

А в это время в стороне от места боевых действий на крышу кафе поднялись десятка два бронзовых скульптур. Все они были старомодно одеты, в каких-то немыслимых плащах и цилиндрах, и в руках многие из них держали не весла и пулеметы, а обычные бронзовые книги или допотопные трости. И все же самым странным было то, что группа эта состояла как из пришельцев, так и из хозяев.

Наблюдая за боем, некто с длинным носом и в длинном бронзовом плаще металлически прогудел:

— А что, мистер Диккенс, соцреализм-то лучше вооружен.

— Ес, — согласилась статуя и попыталась отодрать бронзовую шляпу от головы, — но авангард более неуязвим. Посмотрите вот на ту железку. Уничтожить ее никак невозможно, даже если раздавить. Просто получится новая скульптура.

— Да, да, — подтвердила сутулая фигура с большими отвислыми усами.

И только статуя с бронзовой книжкой сказок в руке покачала головой и печально промолвила:

— Не надо, не надо, господа. Вас же лепили интеллигентные люди.

Хозяева начали теснить пришельцев, когда к ним пришло подкрепление. С той стороны Сены вдруг повалили боги и полубоги, человеко-быки и обнаженные безголовые девы. Их было так много, что они сразу смяли авангард противника и крылатой бронзовой колесницей врезались глубоко во вражескую армию. Изредка кого-нибудь из этих всадников сообща заваливала золоченая группа с фонтана «Дружба народов», бронзовые кормчие вылавливали из толпы безголовых дев, но чаще падали под ударами тяжелых крыльев, копыт и кулаков, так и не успев отловить свою жертву. Перевес был явно на стороне хозяев. И напрасно взывала одинокая фигура Медного всадника: «Да где же эти Будды, мать их?!» Клик его тонул в общем шуме. В воздухе свистели гипсовые, мраморные и металлические копья, диски и кувалды. Одна такая кувалда снесла голову могучему мраморному Зевсу, и по рядам хозяев прокатился ужасный рев.

А подкрепления, которого ждали пришельцы, все не было.

Тем временем две гигантские женщины отошли от Эйфелевой башни, которая им только мешала. Все кругом замерли, когда в небе в очередной раз загромыхало. На какое-то время обе армии будто заключили соглашение. И те, и другие молча наблюдали за передвижением колоссов, потому как исход боя во многом зависел именно от них. И даже вертолеты, образовав широкий круг, зависли над всем этим безобразием на безопасном расстоянии.

Давя и своих, и чужих, колоссы отступали к набережной. Они примеривались друг к другу, словно борцы, топтались на месте, превращая ухоженный бульвар в разбомбленное снарядами поле.

Первой начала статуя с Мамаева кургана. Она размахнулась погнутым мечом и, сделав большой шаг вперед, ударила. Где-то на высоте тридцати метров над землей огромный меч столкнулся с факелом статуи с острова Либерти. От удара у женщины с Мамаева кургана отломилась кисть руки вместе с мечом. То же самое произошло и со статуей Свободы, после чего меч с факелом, пролетев несколько сот метров, исчезли в клубах пыли обвалившихся зданий.

Бой внизу возобновился. Остатки армий успели построиться в полки и под боевой клич двинулись друг на друга. И тут по рядам пришельцев пронеслось: «Царь-пушку везут! Царь-пушку!» Действительно, передние ряды вдруг отхлынули назад, и на образовавшейся площадке оказалась чугунная Царь-пушка. Быков, которые ее притащили, быстро развели в разные стороны, и два дюжих бронзовых молотобойца вкатили в жерло пушки чудовищное ядро. Зрелище это было настолько ужасным, что противник дрогнул, и в передних рядах богов началась паника.

— Ну, милая, хоть раз послужи! — крикнул один из молотобойцев. Ядро при этом выкатилось из жерла прямо на кричащую статую, расплющило ее и откатилось в сторону.

Пришельцев уже начали было рассеивать по близлежащим улицам и переулкам, когда в небе опять загрохотало: «Ребята, давай!» Долгожданная команда как будто удвоила силы пришельцев. Около сотни гипсовых пионеров подняли свои бутафорские горны, поправили облупившиеся барабаны, и поплыло над Парижем гулкое: «Вставай, вставай, дружок…»

А тем временем одновременно в нескольких местах более пяти тысяч низкорослых крашеных статуй швырнули на землю гипсовые кепки и зашагали к Эйфелевой башне.

С долгим криком «Ур-рра!» бросился резерв пришельцев на армию хозяев, но те вдруг выпустили свои запасные части, и поползло по улицам черт-те что: какие-то железобетонные динозавры, гигантские Микки Маусы, кафельные слоны, черепахи и мозаичные герои киноужасов. А за всем этим зверьем двинулись совсем непонятные фигуры, не имеющие ни формы, ни, может быть, даже содержания.

Армия пришельцев пришла в движение. Кто-то маленький, гипсовый и с большими усами крикнул: «Братва, абстракция поперла!» И тут же несколько сот таких же усатых, в наглухо застегнутых френчах, бросились с обоих флангов вперед. Им удалось обогнать вражескую армию и, миновав статую с Мамаева кургана, они окружили женщину с острова Либерти. Сотни полторы повисло их на ногах Свободы, а та принялась отмахиваться от разъяренных усачей, как от мух, единственной целой рукой.

Вскоре почти все усатые были раскрошены и раздавлены, но статуя с Мамаева кургана сумела воспользоваться случаем: она ухватила противницу за шипы головного убора. Отбиваясь культей, статуя с острова Либерти уцепилась свободной рукой за пояс противницы, улучила момент и пнула ее ногой в каменный живот. В воздухе послышался такой грохот, что несколько вертолетов замертво упали на землю, два истребителя столкнулись в воздухе, а обе армии отхлынули друг от друга.

Лицо статуи с Мамаева кургана сделалось ужасным. Она покачнулась, отступила на несколько шагов назад и со страшным грохотом повалилась к Сену.

Жуткий рев потряс Париж. Кричали все, кто еще имел такую возможность, и даже головы, отбитые от своих каменных туловищ, разинув рты, хрипели и шипели.

И тут же к женщине с острова Либерти кинулись все, кто хоть как-то мог противостоять ее могучей силе. Сверкая на солнце нержавеющей сталью, «колхозница» швырнула свой серп на землю и протаранила головой вражескую Свободу. «Рабочий», вслепую размахивая молотом, ударил ее по ноге. Несколько бронзовых скульптурных композиций, из тех, что помощнее, бросились Свободе под ноги. Отовсюду слышались крики: «Гипс за гипс, бронза за бронзу!»

Наконец, статую с острова Либерти повалили на землю, и она, ударившись головой о здание, утонула в клубах пыли.

Хозяева бросились было защищать поверженную Свободу и уже отбили ее неподвижное тело, но тут противник резко отступил.

«Зовите его! Зовите ЕГО!» — кричали пришельцы, и вместе с тем они отходили все дальше и дальше в глубь улиц и переулков, а затем разделились на два потока, образовав посередине широкий проход.

Обе армии на какое-то время замерли. Только вертолеты да самолеты нарушали зловещую тишину высоко над городом. Наконец послышались тяжелые шаги, а вскоре в образовавшемся проходе показались два бронзовых матроса, увешанные гранатами и пулеметными лентами. Они несли на своих могучих руках гигантский гранитный бюст человека с усами и маршальскими погонами.

«А-а-а-а!» — нестройно заорали пришельцы. Потрясая оружием, они шли за усатой головой плотными шеренгами. А гранитный бюст зловеще покачивался на руках у бронзовых матросов, и при виде этой странной головы хозяева дрогнули. Динозавры и Микки Маусы, слоны и черепахи попятились назад. Боги и полубоги сгрудились под Эйфелевой башней и как загипнотизированные наблюдали за приближением усатой головы.

Но тут великое множество бесформенных скульптур хлынуло вперед, и оба бронзовых матроса были сбиты с ног, а гигантский бюст рухнул на мостовую.

К упавшей голове подбежал огромный мраморный атлант, поднял ее над собой и швырнул вслед отступающей вражеской армии. В рядах гипсовых вождей и колхозниц образовалась широкая просека, голова прокатилась по ним как каток, оставляя позади себя мелкую щебенку. А когда ветер унес пыль, в конце этой просеки, среди поверженных собратьев, лежало лишь гранитное красное ухо величиной с корыто.

Наблюдая за боем с крыши кафе, бронзовые фигуры постепенно исчезали, они уходили по очереди через люк, через который и попали туда. И лишь одна из них — курчавый мужчина в длинной накидке — склонив голову, печально прогудел: «Во что Париж превратили!»

Еще на улицах и в переулках Парижа шли бои, когда на опустевшее поле сражения, словно гигантский танк, выполз охранитель царских усыпальниц — древний сфинкс. Он равнодушно осмотрелся, затем подполз к поверженной Свободе и лизнул ее своим шершавым каменным языком.

После этого египетский получеловек-полузверь с грохотом подполз к останкам женщины с Мамаева кургана и, вытянув каменную шею, лизнул и ее.



Солнце клонилось к закату. Париж утопал в пыли, словно после невиданного извержения вулкана. А по улицам города, среди белых холмов гипсовых и мраморных осколков, среди нагромождений расплющенных, искореженных статуй бродили спятившие от ужаса и горя парижане. Им было жалко своей столицы и Эйфелевой башни.


В начале июня, а именно пятого числа, Павла Ивановича повезли на открытие памятника жертвам сталинских репрессий. Павел Иванович с удовольствием отказался бы от этого хлопотного мероприятия, но он был автором проекта.

Памятник вышел грандиозным. Только для того, чтобы накрыть его, понадобилось около тысячи квадратных метров брезента. Когда же брезент автомобилями стянули с памятника, собравшиеся ахнули: памятник впечатлял. Группа изможденных людей, каждый из которых был не менее семи метров росту, стояли, прикованные многопудовыми цепями к постаменту.

— Не уйдут? — шепнул Павлу Ивановичу заказчик.

— Вообще-то металл тонкий, а цепи настоящие, — тихо ответил Павел Иванович. — Хотя… кто его знает. Не, не дай Бог, не дай Бог.

Вечером того же дня в ворота мастерской к Павлу Ивановичу громко постучали. Чашка с горячим кофе выпала из рук пожилого скульптора, но он этого уже не почувствовал.


home | Големиада | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу