Book: Наблюдатели



Наблюдатели

Питер ЛЕРЕНДЖИС

НАБЛЮДАТЕЛИ

Последняя остановка

Дело № 3583


Имя: Дэвид Мур

Возраст: 13

Первый контакт: 33.35.67

Испытание прошел:

1

Он не готов.

Вот что более всего врезалось мне в память.

Жара. Видно было, как она легким облаком поднимается над мостовой.

Влажность. Липкий пот растекался по коже, как масло на горячей сковородке.

И злость. На всё и вся. Но больше всего на моих друзей — Хитер, Макса и Кларенса. Это они подбили меня на поездку в подземке. В последний день рабочей недели, когда все служащие муниципалитета «Франклин-сити» уходят с работы раньше — одновременно с учениками средней школы.

А я ненавижу толпу. Меня в метро калачом не заманишь. Обычно в пятницу меня подвозил на патрульной машине папа. Он работал в отделе охраны общественного порядка. Правда, последние полгода меня никто не подвозил домой. Вот я и торчал на вонючей платформе «Букер-стрит», зажатый толпой со всех сторон и мокрый от пота. И вот вам еще одна причина для злости.

Мой папа. Да если уж на то пошло, он — единственное, о чем я постоянно думаю. В школе, дома, когда звонит телефон… Он всегда стоит у меня перед глазами — хоть волком вой.

Но это же нечестно, если по делу. Во-первых, он был мужик что надо. Я так любил его! Во-вторых, он умер.

Шесть месяцев назад он ушел от нас, оставил мать и меня. Утром встал, оделся, поцеловал маму и попрощался. Когда она спросила, куда он собрался, ответил: «Домой».

Больше он не возвращался. К тому времени у него уже поехала крыша. Все началось с головных болей. Потом он стал вырубаться в самые неподходящие моменты. Потом стал забывать простейшие вещи, нес какую-то чушь, как младенец. Шел на прогулку, а оказывался в чужом бассейне в соседнем городке. Врачи как только его не проверяли! Они считали, что эта болезнь у него наследственная, но папа ничего не знал о своей семье. Он был круглым сиротой и понятия не имел, кто его родители и откуда они.

Стоило папе потеряться, мама обращалась к его старым друзьям из охраны общественного порядка. Они всегда привозили его домой. Ничего не скажешь, верные друзья!

Но в тот раз охранники вернулись ни с чем. Они обзвонили все отделения в округе. Постепенно поиск охватил всю страну. Была назначена награда каждому, кто сообщит, где видел папу.

Вскоре начались передачи по радио, а потом и по телику. Объявилась уйма людей, которые считали, что видели папу: то он ловил рыбу на Пальмовых озерах, то промышлял лосося, то прятался в пещере. Но все ниточки обрывались.

Мама пыталась не терять надежды, стала посещать психоаналитика. Она и меня пыталась затащить к нему, но я сказал: «Дудки!»

Долгое время я не мог спать по ночам. Стоило мне закрыть глаза — и передо мной появлялся папа. Он входил в мою комнату, сидел в ногах на кровати и улыбался. Я открывал глаза — и он исчезал. Я всячески уверял себя, что папа жив, но от этого не становилось легче. Ведь если он жив, значит, не хотел нас видеть. Или не помнил нас.

Когда его друзья из охраны сдались, я понял, что это конец: с такой невыразимой нежностью и состраданием они на меня смотрели. Если бы отца нашли, нам бы сразу стало известно об этом — его фотографию транслировали по всей стране.

Чего я только не делал, чтобы забыть его! Пел в хоре, стал школьным активистом, помогал маме по дому — лишь бы не думать о нем.

А самое жуткое было в том, что он не попрощался со мной. И повсюду мерещился мне. Он бросил меня, но не оставлял в покое. И злость помимо моей воли охватывала меня. И росла.

Я стоял в метро, и нахлынувшие чувства переполняли меня. Пот струился по шее. Майка вся взмокла. Приду домой, и мама заставит идти в душ. Нам надо спешить на передачу на местную телестудию. Ясное дело, снова говорить о папе.

Меня тошнило от этих телешоу. Очень надо, чтоб все тебя жалели! И еще изволь отвечать на дурацкие вопросы.

А в дополнение ко всем бедам мои друзья вели себя как последние идиоты: кривлялись и хихикали как дурачки.

Я отступил на шаг и увидел справа знакомую фигуру. Человек в синей рубашке устало плелся по лестнице на перрон, уткнувшись в газету.

Папа!

Сердце у меня чуть из груди не выпрыгнуло. Я круто повернулся, чтобы рассмотреть его. Тут он опустил газету, и я увидел пепельно-серое лицо незнакомца.

Опять. Сколько раз уже так бывало? Сотню? И каждый раз боль такая же, как в самый первый раз. Слезы подступили к глазам помимо моей воли. Не хватало еще разреветься. Я поклялся, что этому не бывать. Полгода я умудрялся не нарушать клятву и держаться.

Толпа на платформе разрасталась. Послышалось отдаленное громыхание. Чуть нагнувшись к краю платформы, я разглядел два прожектора в глубине темного тоннеля.

Поезд с визгом выскочил из тьмы. Вагоны были набиты битком. Двери открылись, и сзади стали напирать.

Вспышка воспоминания. Я мчусь с папой к поезду. Мне пять лет. Папа первым подбегает, встает в дверях, расставив руки и ноги буквой Х, и держит их, чтобы не закрылись. Двери дергаются, и я кричу. Я кричу, потому что боюсь, что он умрет…

Хватит! Хватит все время думать об этом.

Хитер и Кларенс первыми вваливаются в вагон. Мы с Максом едва успеваем. Двери закрываются прямо у нас за спиной.

Хитер с трудом дотягивается до верхней перекладины. Над ней качается верзила, тыча ей газетой прямо в лицо. Кретин рядом со мной, должно быть, позавтракал червями с чесноком. От этого запаха можно одуреть.

Поезд набирает скорость, и я умудряюсь развернуться. Теперь я уперся носом в дверь. Уставившись в окно, я стараюсь не дышать. Меня вот-вот вывернет наизнанку.

И тут поезд останавливается. В тоннеле холодина. Флюоресцентные лампы над головой мигают и вырубаются. Вагон погружается в кромешную тьму. Со всех сторон раздаются мучительные стоны.

Клаустрофобия.

Я весь холодею. Я никого не вижу вокруг, но о отчетливо слышу тяжелое дыхание пассажиров. Обступили…

Где мы?

Между «Букер-стрит» и «Диэфилд-стрит».

«Гранит-стрит».

Вспомнил. Это старая, заброшенная станция где-то совсем рядом. Мы мальчишками любили глазеть на нее. Длинная платформа, освещаемая тремя голыми лампочками. Грязные кафельные плитки с названием «Гранит». Желтоватые стены, все в граффити. Платформа, словно толстым ковром, покрыта пылью.

Смотри!

Да не напрягайся… Не думай об… огнях.

Огнях?

Там, за окном.

Платформа, стены, пол. Все сияет и светится. Как на съемках кино. Верно. Здесь и в самом деле частенько снимали кино. Но не могли же они устроить все в мгновение ока. Я протер глаза, мигнул пару раз.

Клаустрофобия. Паника. Мерещится черт знает что.

Нет, не развеялось.

Со стен вопит реклама. Я о таких фильмах и не слыхивал. Странные имена. Совершенно бессмысленные фразы. И люди. Множество. На всех какие-то странные одежды. Не то чтобы безобразные, а так… прикольные. Цвет, покрой брюк, длина юбок…

Полный отпад.

На стене цветными плитками было выложено название станции: «86-стрит».

Да нет. Это же «Гранит-стрит»!

Люди на платформе задвигались, направляясь к двери в середине нашего вагона. Дети визжали, заглядывая в наш вагон.

А в вагоне стояла кромешная тьма. Я ощущал присутствие людей, я слышал их дыхание. Но никого не видел. Ни единой души. Несмотря на яркий свет за окном.

Как такое может быть?

Свет с перрона не проникал в вагон, словно вагонные стекла его одновременно поглощали и отражали.

Я открыл рот, чтобы хоть что-нибудь сказать — не важно что.

Как вдруг справа — уууф!

Дверь посередине вагона открывается. И в нее врывается…

Свет?

Не просто яркий — слепящий свет. Огромный столб света.

Наконец я смог разглядеть лица пассажиров. Я жадно впился в них, чтобы прочитать то же потрясение, подтверждение тому, что не я один вижу все это. Но ничего, кроме скуки, я не увидел. Вялое раздражение. Как если бы ничегошеньки не случилось.

Сквозь толпу пробиралась фигура. Знакомая. Я видел этого человека раньше. Еще на перроне. Такой тощий унылый фитиль, от которого за версту веет тоской и страхом. В руке он сжимал квадратик голубой визитки. Он весь так и сжался в сиянии света. Но при этом широко улыбался.

Толпа на платформе одобрительно загудела, приветствуя его. Тип с визиткой замигал, а когда глаза чуть свыклись с сиянием, он шагнул из вагона наружу. По щекам у него струились слезы.

Толпа тут же поглотила его. Все хлопали его по спине, обнимали, целовали. Он чуть не потерял шапку. Визитка, кружась в воздухе, полетела на землю.

И тут дверь закрылась. И вагон снова погрузился в кромешную тьму. Поезд дернулся и снова остановился. Впереди замигали и вспыхнули резким зеленовато-белым светом прожектора головного вагона.

— У нас некоторые технические сложности… — раздался голос в репродукторе.

Поезд двинулся. Передние огни снова замигали и погасли.

Я не отрываясь смотрел на станцию. Ликующая толпа вела новоприбывшего вверх по лестнице. На платформе остался всего один человек. Он стоял не шелохнувшись и смотрел на наш поезд.

Крик вырвался у меня из горла. Я вцепился в резиновые прокладки между дверьми и яростно пытался раздвинуть их, хотя поезд набирал скорость.

И тут мой отец увидел меня. Он стоял и махал мне рукой, пока поезд не скрылся из виду.

2

Иногда от этого никуда не деться.

И это заставляет тебя быть наготове.

Папа!

Слово взорвалось у меня в голове. Такого быть не может. Но это так! Это был мой отец. Он видел меня. Папа жив!

БУМ! БУМ! БУМ!

Это я колочу кулаками по двери и кричу пронзительным, прерывающимся голосом:

— Стойте!

Теперь все глаза обратились на меня. Парень, от которого разило чесноком, отшатнулся с перекошенным от ужаса лицом.

Станция уже исчезла из виду. За окном мелькали грязно-серые стены тоннеля, освещаемые редкими лампочками.

— Следующая станция «Диэфилд»! — разорвал тишину голос машиниста по громкоговорителю.

Все это сон.

Но разве можно видеть сны широко открытыми глазами?

Еще как! Это называется стресс. Из-за стресса увидишь все что хочешь. Типа мужика в синей рубашке. А может, у меня шарики за ролики заходят? Готов биться об заклад, мои друзья так и думают. Это же написано на их вытянутых физиономиях.

Поезд сбавил скорость. Мы подъезжали к «Диэфилд-стрит». Моя остановка следующая. Я чувствовал себя разбитым. Надо выбираться отсюда. Лучше дойти до дома пешком.

Едва двери открылись, я выскочил на перрон и что было сил дунул к выходу, перепрыгивая через три ступени, пока не выскочил на свет божий.

Добежав до угла Диэфилд-стрит и Орфея, я услышал знакомый голос, окликнувший меня сзади:

— Дэвид!

Хитер! Кто же еще? Как она здесь очутилась?

ШШШШЗ!

Машина, резко крутанув, промчалась мимо, визжа тормозами. Я отшатнулся и врезался в светофор. Хитер подбежала ко мне:

— С тобой все в порядке?

Нет. Ну не мог я рассказать ей, хоть убей. Это же дурдом. Мне надо побыть одному.

— Все путем, — отбоярился я. — Увидимся.

— Дэвид, какая муха тебя укусила? — удивленно спросила Хитер.

— Никакая, — рявкнул я. — Что ты плетешься за мной?

— Ты что, забыл, что мы живем в одном доме? Мне в ту же сторону.

— А зачем сошла на остановку раньше?

— Еще и виновата. Спасибо! А что было делать, когда ты — спокойнейший парень на свете — стал колотить в дверь вагона и орать как резаный? Я ж все-таки не чужая, вот и дунула за тобой. И, слава богу, вовремя. А то б точно угодил бы под машину. И вот благодарность!

Везет как утопленнику. Хочется хоть раз побыть наедине с собой, чтоб не рехнуться, и на тебе: у меня на хвосте первая сорока франклинской средней школы.

— Я пошутил, — говорю.

— Хороши шуточки — орать «Стой!» в тоннеле, где нет ни души!

— Я хотел задать жару пассажирам, чтоб они решили, что я псих, и отодвинулись. А то сдавили — не продохнуть.

— Ври да не завирайся!

Я повернул на Виггинс-стрит. Оттуда до дома рукой подать.

— Послушай, Дэвид, — зудела у меня за спиной Хитер. — Тебе надо выговориться. У тебя сейчас нелегкие времена… Ну, сам понимаешь… папа, и все такое…

Я резко притормозил:

— А с какой стати ты сюда моего отца приплела?

— Да так… Я просто хотела сказать… Ты сам не свой с тех пор… Ты и сам знаешь.

— Послушай, а тебе не кажется, что тебя это не касается? Не твое собачье дело, даже если у меня стресс и я вижу всякое такое и хочу побыть наедине с собой?

— Видишь всякое такое? Что именно?

— Тебе так уж интересно? Хочешь быть моим психоаналитиком? Ну так слушай, что именно: своего папу! На платформе на «Гранит-стрит»! Как? Довольна?

Стоп.

Что я несу? Ах ты, черт. Что я сморозил? Я готов был сквозь землю провалиться. Мне хотелось, чтоб время пошло вспять, чтоб вернуться в школу и к этой чертовой подземке близко не приближаться.

Но слово не воробей, да и Хитер не из тех, у кого в одно ухо влетает, а в другое вылетает.

— Ты видел своего папу?

У меня все в глазах поплыло. Шум улицы куда-то пропал. В голове гудело так, будто грохотал приближающийся состав. Я видел только возбужденно блестевшие глаза Хитер.

— Я слушаю, Дэвид, говори. — Она дотронулась до моей руки.

Одна половина меня готова была бежать куда глаза глядят, но мои пальцы сжали ее ладонь. Я действительно заговорил. Рассказал ей все как было, до мельчайших деталей, надеясь, что это и в самом деле принесет мне облегчение.

Все это время Хитер пристально смотрела на меня. Когда я замолчал, она прислонилась к стене и только протянула:

— Вот это да…

— Ты обещала никому не говорить, — напомнил я. — Ни слова!

Хитер молча кивнула.

— Я понимаю, тебе это кажется полным бредом.

— Да нет, что ты, — ласковым голосом пробормотала она.

— Ты так не думаешь?

— У меня только один вопрос. Сколько ты спишь?

— А это еще к чему?

— Я где-то читала, что, когда взрослеют, нуждаются в дополнительном сне. А у тебя как раз этот самый возраст. Понимаешь, такой специфический период, особенно у мальчиков. Посмотри на Макса, на что он похож…

Она не поверила ни одному моему слову! Я готов был убить ее.

Я помчался к дому, предоставив ей бубнить всю эту чушь самой себе.

Когда я вбежал в подъезд, ее рядом не было. Я пересек вестибюль и вызвал лифт. Над дверцей на металлической панели горела цифра 12. Лифт стоял на двенадцатом этаже. Пока он спустится, Хитер будет тут как тут.

Я решил добраться до своей квартиры пешком — мы живем на пятом этаже. Проход на лестницу за железной дверью, которая закрывается на ключ. Я побежал к двери, на ходу вынимая ключи.

В этот момент дверь с лязгом распахнулась, больно ударив меня по руке. Из двери вывалился человек с грязной бородой, в длинном поношенном пальто.



3

Я не могу видеть это.

Мы тоже должны быть готовы. Ко всему.

— Аааааааа! — завопил я.

— Аааааааа! — завопил он.

Я отшатнулся к стене.

Человек в пальто стоял, сутуля плечи и глядя на меня во все глаза. Вонь от него была такая, что нельзя было продохнуть. Я узнал его: Андерс Безумный Отшельник с Виггинс-стрит.

— Вы напугали меня, — пробормотал я.

Андерс хихикнул и ощерился. У него не хватало переднего зуба. Волосы свисали засаленными, спутанными прядями, а уж об одежде и говорить нечего. Похоже, он не мылся, не переодевался и не стригся с тех пор… как исчез папа.

Меня пронзила печаль. Папа всегда заботился об Андерсе: заходил к нему время от времени, помогал приводить в порядок квартиру, давал мелкую работенку. С какой стати? Да просто папа всех любил, всех до последнего психа. Я так полагаю. Папа всегда говорил, что Андерс раньше был вполне нормальным. Правда, в это трудно поверить. Папа был для Андерса, наверное, единственной связью с реальностью. А теперь оказалось, что именно Андерс был достаточно в здравом уме, чтобы жить. Ну не смешно ли?

— Простите, — пробормотал я, проскальзывая мимо Андерса.

— Он… что… вернулся? — проскрежетал он.

— Кто?

— Твой отец!

— Да нет, — на ходу бросил я. — Он… он исчез.

У Андерса дернулась борода, что, как я понял, должно было означать улыбку.

— «В стране далекой, откуда нет возврата»…

— Может, и так. Как знать?

— А ты уверен? — Теперь Андерс пристально смотрел на меня.

— Как сказать… не знаю… наверное… то есть…

Динь!

Лифт открылся у меня за спиной. Я обернулся — слава богу, не Хитер.

— Скажите об этом маме, — выпалил я, врываясь в лифт.

Поднявшись на пятый этаж, я открыл свою дверь и по привычке швырнул ранец в гостиную. Он, как всегда, приземлился на диване.

Однако мама, совсем не как всегда, схватила его и сбросила на пол.

Волосы у нее были закручены на бигуди, лицо тщательно покрашено.

— Где ты пропадал? Только не неси околесицу. Ты добирался до дома на черепахе? Забыл, что мы должны быть на студии через пятнадцать минут?

Ох, это проклятое шоу!.. Оно просто из головы у меня выпало. Ток-шоу Софи Карп.

— Прости, мам, — пробубнил я.

В этот момент затренькал телефон.

— Приведи себя в порядок и будь паинькой. — Мама сняла трубку. — Слушаю… Да, это я… Где? Нет, не был… Да ничего, спасибо.

Мама со стоном бросила трубку.

— Кто это? — спросил я.

— Какая-то старая женщина из какой-то болотины Толмадж Свомп. Божится, что видела, как отец охотился на крокодилов, она узнала его по фото, которое показали по телевизору. Ладно, пошевеливайся, а то я ухожу.

Пулей лечу в ванную. Лезу под душ. Причесываюсь. Взбиваю кок. Влезаю в чистую рубашку.

Мы едем в центр на старинном рыдване, именуемом такси. Паралитик на колесах. Водитель чертыхается перед каждой канавой, а их, почитай, полдюжины на квартал. Только мне все это до лампочки. Я б даже на верблюде не отказался проехаться. Лишь бы не на метро.

Когда мы, наконец, допилили до офиса местного телеканала Франклин-сити, в животе у меня от возбуждения лягушки квакали. На студии нас отвели в гримерную, где на нас набросились сразу три гримерши. Все было по высшему разряду. Пока я не увидел себя в зеркало.

Мои волосы стояли торчком, от геля с лаком зудела кожа. И ко всему прочему мне еще подвели тушью глаза и щеки размалевали румянами. Я выглядел сущим идиотом.

Не успел я опомниться, как мы с мамой уже сидели в гостиной, в которой обычно идет шоу Софи Карп. А сама ведущая улыбается нам — рот до ушей — и строчит как из пулемета сто слов в секунду. Я не понимал ни слова. Помню только, что выглядела она потрясающе — улыбка наповал, а прическа — закачаешься.

Вспыхнули прожектора. Ослепительно белый свет режет глаза. Заиграли вступительную мелодию. Публика в студии зааплодировала.

Меня всего прямо трясло, в желудок словно кирпичей натолкали.

— Сегодня у нас в гостях мужественная семья, — сказала Софи Карп, когда музыка смолкла. — Мать и сын, люди твердой веры. Полгода назад, глубокой ночью…

Папа. Меня всего колотит. Перед глазами встает сегодняшняя картина… Тормозящий со скрежетом поезд… Огни…

— …И вот теперь, — продолжает Софи Карп театральным голосом, — когда Тейлор Мур и ее сын садятся завтракать, им каждый раз приходится напоминать себе, что не надо резать третий кусок бекона…

Кровь отхлынула у меня от щек.

— …что не надо разбивать в яичницу третье яйцо…

Спокойно…

— …и можно себе представить, какую боль все это причиняет двенадцатилетнему подростку, правда ведь?

Все глаза устремлены на меня. Я поворачиваюсь. Софи Карп стоит слева от меня. Ее микрофон тычется мне прямо в нос.

— Тринадцать. — Голос мой срывается на фальцет на слоге «надцать».

Не слабо. Зрители смеются.

Софи Карп выдает какую-то тупую шутку и тут же делает серьезное лицо.

— Каждый год тысячи людей исчезают, и о них ни слуху ни духу…

Мама судорожно сжимает мне руку.

— Все ли они умерли? — торжественным тоном продолжает Софи Карп. — Это не всегда так, утверждает наша гостья.

Гостья? Что-то нам о гостье не говорили.

— Все приветствуем… Гардению Руэль-Саван!

Занавес у нас за спиной открылся, и публика захлопала. На сцену вышла высокая — под метр восемьдесят — женщина в шелковом тюрбане и длинном струящемся платье. Она неспешно поклонилась. Величественно воссев на кресло справа от мамы, она наклонилась чуть вперед и, положив одну руку на мамину руку, а другую на мою, будто мы старые друзья, приветствовала нас низким голосом.

У меня мурашки побежали по телу. Все это мне не нравилось. Хоть убей!

— Книга мисс Руэль-Саван «Невидимый мир» была в списке бестселлеров многие месяцы, — объявила Софи Карп. — Она специалист по исчезновениям и жизни в иных мирах…

Я бросил взгляд на маму. У нее был такой вид, будто сейчас она упадет в обморок.

Глаза у Гардении Руэль-Саван были прикрыты веками.

— О да-а-а, — пропела она.

Все это увидят. У меня сердце ушло в пятки.

— Что же это такое? — спрашивала Софи Карп. — Вы что-нибудь чувствуете? Вы знаете нечто такое, что может помочь этим людям?

Гардения Руэль-Саван отпустила руку мамы и протянула ладонь в сторону Софи Карп, словно призывая ее к молчанию.

— Алан, — прошептала она. — Алан Мур? Так его зовут? — Мама вяло кивнула. — Он здесь, — брякнула Гардения Руэль-Саван.

Публика замерла. Софи Карп оглядела зал:

— В нашей студии?

— Нет, — мрачным голосом отозвалась провидица. — В мире, существующем параллельно нашему. В мире, который, увы, мало кто из людей способен видеть… Лишь те, кто наделен зрением.

Публика захихикала. Гардения Руэль-Саван медленно приоткрыла глаза. Она бросила быстрый взгляд на маму, затем уставилась на меня. Глаза ее буравили меня, как два темных прожектора.

— А у тебя, молодой человек, оно есть, — тихим голосом произнесла она, — правда ведь?

Она просто дурит меня.

Это было ясно как божий день, но не это главное. Ее глаза пронзали меня насквозь. В голове у меня все смешалось.

— Дэвид? — прошептала мама. — Что с тобой?

Он ждал. Он был в полном рассудке, дышал, был счастлив и ждал меня.

Вся студия будто растворилась в ярком свете. Осталось только лицо Гардении Руэль-Саван.

— Простите, — проговорил я и, не дожидаясь ответа, поднялся и побежал в туалет.

За спиной звучал голос Софи Карп:

— Ах, простите ради бога. Вы же понимаете, это такая тонкая эмоциональная сфера. Давайте сделаем небольшой перерыв…

4

Она путает нам карты.

Он ушел.

— Ты выглядел ужасно по телику, — сказала Хитер.

— Спасибо, — буркнул я.

Пальцы Хитер быстро бегали по клавиатуре компьютера. На экране медленно возникали слова: «ПОДЗЕМКА», «ФРАНКЛИН-СИТИ». Хитер кликнула «поиск» и откинулась на спинку стула.

«Соединение» — вспыхнуло сообщение.

За окном комнаты Хитер любители шестичасовой утренней прогулки направлялись в парк с собаками. Глаза у них слипались, как и у меня. Родители Хитер спали в другой комнате. Ее маленький брат тоже. Я и сам отсыпался бы после шоу Софи Карп. Только не тут-то было. Хитер разбудила меня по телефону, извинилась и настояла, чтоб я немедленно зашел к ней.

И я как последний идиот поплелся.

— Что мы здесь делаем? — спрашиваю я.

Хитер и ухом не повела, будто не слышала.

— Я понимаю, как ты возбужден. Если бы кто-то сказал мне, что я вижу параллельные миры…

— Да я и этот-то с трудом различаю в такую рань.

— Брось, Дэвид. Гардения, как-то бишь ее — знаменитость. А что, если она права? Ты что, не читал научную фантастику?

— Это все литература, Хитер. А здесь реальная жизнь. Эта женщина много на себя берет и всех дурит. У нее нет ни лицензии, ни научного звания или чего там еще.

— Откуда же тогда она узнала имя твоего папы?

— Могла посмотреть в справочнике.

— А откуда она узнала, что ты видел его на станции в метро?

— Да она и не знала! Она только сказала…

Но Хитер не слушала. На дисплее появился список сайтов. Хитер перелистала и кликнула на одном из названий: «Брошенные сокровища: станции прошлого».

Статья выплыла почти сразу. Хитер пробежала ее и остановилась.

— Вот, слушай. — Она начала читать: — «Тридцать лет тому назад в самый разгар финансовых трудностей в городском хозяйстве несколько станций были закрыты… В один прекрасный день пассажиры, привыкшие выходить на станции «Гранит-стрит», увидели зацементированную стену». Ага, вот оно!

— О чем ты?

— Как о чем? Не улавливаешь? Тридцать лет тому назад. Это разрыв во времени. Ты заглянул в прошлое, Дэвид!

Я взвыл и уткнулся носом в подушку Хитер. Поделом тебе, дурачине.

— Ты звонишь мне ни свет ни заря в субботу, будишь меня, когда мне снится последний сон, и заставляешь идти к себе, и все ради чего? Ради твоих научно-фантастических бредней?

— «Сейчас станция закрыта, — продолжала читать Хитер, — и используется в качестве складских помещений и для киносъемок».

— Вот точно! — воскликнул я. — Для киносъемок. Вот что я видел.

— Брось, Дэвид. Декорации для съемки фильма, который видел только ты.

В который раз перед глазами у меня встала картина. Только что-то тут не вязалось. Что-то здесь было такое, на что я раньше не обратил внимания.

Я резко сел.

— Это была не «Гранит-стрит».

— Что ты несешь, Дэвид?

— Правда. На стене было другое название. С номером какой-то улицы.

Хитер подозрительно посмотрела на меня:

— Но это же курам на смех, Дэвид. Откуда там взяться улице с номером?

— Спроси чего полегче. Там всё курам на смех — это же была галлюцинация, мне все померещилось.

— Если только… если только когда-то станция не называлась по-другому. — Хитер снова закликала мышью. — Скажем, когда город только строился…

— Но тогда еще не было подземки!

Зазвонил телефон — как раз вовремя. Хитер подбежала и подняла трубку.

— Алло… Ну и что?.. Катитесь отсюда!.. — Хитер нервно бросала взгляды в мою сторону. — Вы оба? Что вы там делали? О, бог ты мой!.. Ну ладно. Сейчас будем.

Хитер бросила трубку и направилась к двери.

— Пошевеливайся! Пошли!

Я подошел к ней:

— Это еще куда?

— В подземку, — бросила Хитер, срывая пальто с вешалки в передней. — Кажется, не ты один обладаешь способностью видеть, Дэвид. Кларенс тоже видел.

5

Кларенс?

Странно…

— Ты уверена, что они это серьезно? — с трудом переводя дыхание, спросил я, пока мы бежали по Виггинс-стрит.

— Я бы все на свете отдала, чтоб иметь способность такое увидеть, — процедила Хитер сквозь зубы.

— Но что они там потеряли в такую рань? — не сдавался я.

— Нет, ты только подумай. Судя по всему, я одна из всех ничего не вижу…

— И с какой это стати они позвонили тебе? А там они что делают?

Хитер уставилась на меня такими глазами, будто только что заметила, что я вообще существую на белом свете.

— Кларенс совсем забалдел и мечется по платформе. Он все рвется снова поехать туда и убедиться во всем еще раз. Макс вспомнил, что ты видел…

— То есть как это он вспомнил? Я ему ни о чем не говорил!

— Я сказала.

Я остановился как вкопанный. У меня было такое ощущение, будто мне врезали под дых.

— Но я же просил тебя держать язык за зубами, Хитер.

Ну прости, Дэвид, — проговорила она, поворачиваясь ко мне. — Я только Максу сказала. А о твоем отце я ничего не говорила.

— Но ты же слово дала!

— Не будь ребенком, Дэвид. Это ведь все очень серьезно.

— А слово ничего не значит?

Хитер закатила глаза:

— Речь идет о таком важном психическом явлении, разве не так? Уверяю тебя, такая тайна скоро всплывет. Тебе еще агент понадобится, попомни мое слово.

— Уж не ты ли сама метишь на это место?

— Пока оставим это. А вот на твой вопрос я отвечу как истинный друг. Да будет тебе известно, что Макс первым делом позвонил тебе. Твоя мама нашла записку и сказала, что ты у меня. Макс с Кларенсом и остальными возвращались с тренировки. Еще вопросы есть?

— Хитер, не нравится мне все это.

— Отлично. Всего хорошего.

И она скрылась в метро. Я смотрел ей вслед, раздумывая. Потом, плюнув, нехотя поплелся следом.

Макс и Кларенс ждали нас у турникетов. С ними были еще трое из нашего класса — Черил Говард, Род Скиннер и Ленни Фелдман. Все были в тренировочных костюмах. И у всех был потрясенный вид.

— Здорово, — промямлил я, догнав Хитер. — Тут, похоже, целая компания. Скоро вся школа будет знать.

— Я же извинилась, — прошипела Хитер.

Я сунул жетон и прошел через турникет.

— Послушайте, ребята, если вы собрались приколоться…

— Вы все это видели? — перебила меня Хитер.

Макс покачал головой:

— Нет, только Кларенс.

— Он хочет вернуться туда, — стал объяснять Ленни, — чтобы были свидетели. И как можно больше.

Род Скиннер покрутил пальцем у виска. Макс пихнул его рукой в бок.

— Ах, не обижайся, Мур, — заговорил Род.

— Дэвид, может, ты с ним переговоришь, — обратился ко мне Макс. — С нами он говорить не хочет. Молчит, будто воды в рот набрал.

— Поговори с ним, — зашептала мне на ухо Хитер.

Теперь все смотрели на меня. Я подошел к Кларенсу. Он явно не замечал меня. Он ходил по перрону, глядя в тоннель, и бормотал:

— Ну давай… давай… малыш.

Из тоннеля доносился грохот приближающегося поезда.

— Кларенс, — обратился я к нему.

— Да отстаньте вы от меня! — Он сердито оглянулся, но, заметив меня, тут же сменил пластинку: — Ах, это ты…

Это дурацкая шутка. Он валяет дурака.

— Эй, Кларенс, ты не скажешь, чего ты там увидел?

Он снова весь ушел в себя, глядя в тоннель.

— Этот свет… Мне кажется, это был свет… но как?..

У меня за спиной выросла Черил:

— Он говорил, что на перроне было светло как днем, а в вагоне темно, хоть глаза выколи.

Откуда ему было знать это? Разве я рассказывал Хитер?

— Кларенс, а люди на перроне были? — не отставал я.

Он кивнул:

— Дверь открылась. И кто-то из вагона — мальчишка, кажется, — вышел. И все там были так счастливы, что он появился.

Я через силу задал вопрос, который не мог не задать!

— Ты видел кого-нибудь… знакомого?

Гут с громким свистом к платформе подлетел поезд. Мы все повернулись друг к другу.

— Э, Кларенс, — сказал Ленни, — может, домой вернемся?..

— Малость передохнуть, — подхватил Род.

Поезд замедлял ход, визжа тормозами.

— Ты чего? — возразил Кларенс. — Надо ехать.

Хитер посмотрела на меня странным взглядом. В нем так и читалось: «Я же говорила тебе».

Она вошла в вагон вслед за Кларенсом. За ними потянулись Макс, Род, Черил и Ленни.

Я попытался последовать за ними, но ноги не слушались меня. Одна мысль о том, что придется совершить повторное путешествие, буквально парализовала меня.

Хитер остановилась в дверях, чтобы они не закрылись:

— Ну?

— Мне… мне надо подумать, — пробормотал я.

Хитер втащила меня за руку.

Двери со свистом захлопнулись. Вагон был пуст, если не считать типа в плаще, дремлющего на одной из скамеек. Ленни, Черил, Макс и Род взобрались коленями на сиденья и уставились в окно.

Кларенс стоял у двери, вцепившись рукой в поручни. Он сжал губы и хмуро смотрел перед собой. Хитер встала рядом с ним.

— Скажи, когда увидишь, — прошептала она.

Мы проехали станцию «Диэфилд». У меня начали дрожать колени.

И тут показалась станция «Гранит-стрит». Неосвещенная, замызганная и безлюдная. Но поезд не замедлял хода. Мы уже проносились мимо.

ИИИИИИИИИИИ…

Визг тормозов. Поезд яростно дернулся и остановился. Я полетел на пол. А потом — тьма. Ни зги не видать. Рядом на полу была Хитер.

И тут Кларенс начал вопить как резаный.

6

Нам же не велено вмешиваться.

Но если мы не вмешаемся, может произойти все что угодно.

Я пытался подняться, но мы сцепились ногами с Хитер, и мне никак было не выпутаться.

— Пусти! — орал я.

— Это ты пусти! — вторила мне Хитер.



— АААААААААААА! — дурным голосом выл Кларенс.

Хитер схватила меня за плечи, я ее, и мы стали бороться, пытаясь встать.

У меня кровь в жилах стыла от страха, что сейчас я увижу лицо отца. От страха, что не увижу. От страха, что не смогу сообразить, что делать. Что поезд поедет дальше прежде, чем я решу, как быть.

Усилием воли я заставил себя выглянуть в окно. Сердце у меня перестало биться. Его как льдом сковало. Замызганный пол. Несколько редких лампочек. Разбитые плитки. И ничего больше.

— Что за?.. — выдавил я.

Не помню, кто засмеялся первым. Кажется, Макс. Затем Черил так и прыснула. И тут все, кроме Хитер, заржали как лошади. Чуть не покатились со смеху. В темноте мне были видны их силуэты. Они все согнулись в три погибели и умирали от неудержимого хохота.

— А первый приз за лучшее исполнение получает Кларенс Митчел! — голосом конферансье провозгласил Макс.

— Вы что, ребята, сдурели? — возмутилась Хитер.

— А что? Ведь недурно, правда? — отозвался сквозь смех Кларенс.

Этого быть не может!

Они все подстроили. Они все сговорились и все подстроили.

А кто последний дурак? Я. Я все это предчувствовал. И все же попался на удочку. Так дать себя подловить. Вся горечь, злость и отчаяние подступили к самому горлу. Я в бешенстве набросился на Кларенса.

— Эй! — закричал он, падая на сиденье. — Ты что, шуток не понимаешь?

— Еще одна такая шутка, и я убью тебя! — заорал я.

ШМММАК!

Дверь между вагонами раскрылась. Глаза у меня уже свыклись с темнотой, и я увидел, что к нам направляется охранник подземки.

— Кто повернул тормозной кран?

Так вот как они остановили поезд.

— Это он, — заверещал Кларенс, кивая на Макса.

— Это не я, — замахал руками Макс. — Я стоял здесь. Это Ленни!

Они все отнекивались один за другим. Я прислонился спиной к ближайшей двери, чтобы не сползти на пол. Хитер подбежала ко мне.

— Что за придурки! — сказала она.

— Чья бы корова мычала, — бросил я. — Не болтала бы языком попусту, ничего б не было.

— Но я их не просила весь этот цирк устраивать, — оправдывалась Хитер. — Я просила Макса никому ничего не говорить.

— Ничего умнее не придумала? Это все равно что просить пса не лаять.

— Но, Дэвид, разве такое удержишь? Как ты не понимаешь, ведь у тебя такой… такой дар. Если б ты не был такой скрытный, ничего бы не произошло.

— Перестань молоть чушь.

— Дэвид, ну как ты так можешь. Подумай, ведь это… это как открытие нового измерения…

— Тебе подавай новое измерение? Вон, посмотри в окно! Посмотри, Хитер! Ты видишь то же, что и я. Ни одной души. Ни знака. Ни огней. Ничего!

— Но вчера…

— Вчера мне привиделось! Вагон был битком набит. Я думал о своем отце. Это стресс, ясно? Все у меня смешалось. А ты сейчас хочешь из всего этого сделать большую…

Слово застряло у меня в горле. Слева от меня мои дружки препирались с охранником.

Но глаза мои неотрывно смотрели на нечто за окном. На нечто, лежавшее на полу бывшей станции.

На небесно-голубую визитку.

7

О!

Нет!

— Ну ладно, прости, — говорила Хитер. — Я виновата…

— Хитер, — прошептал я.

— Но я не со зла, Дэвид, правда. Просто…

— Хитер, посмотри в окно!

Хитер сначала отреагировала как-то вяло.

— Что? О боже, Дэвид, у тебя… видение?

— Да нет. Туда! — показал я пальцем за окно.

— Визитка?

— Ну да!

Хитер непонимающе посмотрела на меня:

— И что?

— Как что. Забыла? Я говорил тебе о мужике в моей… галлюцинации. Ну о том, что вышел из поезда? У него была в руке такая же голубая визитка. И он выронил ее!

Даже в полумраке я увидел, как заблестели глаза Хитер.

— О, Дэвид. Вот это здорово! Вот это да!

— Но, может, это просто мусор, и ничего более, — проговорил я. — Сколько людей выбрасывает всякую дрянь за окно…

— Дэвид, ты должен достать эту визитку.

— И как ты это себе представляешь?

— Не знаю. Может, попросить охранника?

— Да он нас всех в кутузку отведет.

— А… а что, если длинный шест со жвачкой на конце?

— Бредятина.

Слева охранник все еще спорил с ребятами. Справа из-за раскрытой двери между вагонами выглядывали раздосадованные физиономии пассажиров соседнего вагона. Справа в глаза бросилась надпись, которая гласила: «Не выходить на открытую площадку между вагонами».

Открытая площадка.

Ура!

Я поднялся.

— Прикрой меня, — шепотом бросил я Хитер.

Я побежал в конец вагона, и Хитер побежала вслед за мной. Она вроде что-то мне говорила, но от волнения я не мог ничего понять.

Уцепившись за металлическую ручку, я повернул ее. Дверь с глухим звуком поддалась. В вагон ворвался сырой холодный воздух. Снаружи шел узкий карниз, достаточно широкий для одного человека. Он шел полукругом, и за ним чернела пропасть — там было полотно.

— Я подожду здесь, — прошептала Хитер.

— Благодарю за службу, — бросил я через плечо.

Когда глаза чуть привыкли к темноте, я осмотрел платформу. Пыль и сажа покрывали бетонную поверхность. Еле заметные следы вели к разрисованной граффити стене. Повсюду виднелись кучи мусора, черные от осевшего слоя пыли.

Не могу.

— Что ты тянешь? — послышался свистящий шепот Хитер.

— Там омерзительно, — откликнулся я.

— Но ты же в ботинках!

— Не дури! А что, если поезд тронется?

— Куда он тронется? Стоп-кран замыкает всю линию. Нужна целая вечность, чтобы восстановить электричество.

Я высмотрел визитку. Она валялась слева от меня у середины вагона. Не так далеко. Раз-два — и готово.

Я перешагнул через пропасть. Аккуратно поставил ногу на платформу. Она была скользкой. Вторую ногу. Я уже вышел из вагона. Повернувшись, я осторожно шагнул.

Раздался визг. Что-то метнулось в темноте.

Я замер.

Крысы. Ненавижу крыс.

Держись.

До визитки было уже рукой подать. Я нагнулся и схватил ее.

— Дэвид! — раздался голос Хитер.

ШМММАК!

Послышался металлический звук распахнувшейся двери.

— Эй! Парнишка!

Я обернулся. В глаза ударил свет фонаря, и я скорее ощутил, чем увидел силуэт охранника. Он спрыгнул на платформу и направился ко мне.

— Что это тебе вздумалось делать?

Я и сам бы хотел знать.

Я повернул назад.

Правая нога заскользила по зловонной грязи. Отчаянно взмахнув руками, я грохнулся лицом вниз, набрав полный рот мерзкой каши. У меня чуть глаза из орбит не выскочили, и я закашлялся, совсем одурев от отвращения и ужаса.

Краем глаза я заметил, что мои дружки уткнулись носами в окно и смотрят на меня с немым ужасом.

Тяжелая рука схватила меня за плечо и развернула. Я уткнулся лицом в кобуру.

— Молодой человек, — услышал я голос охранника, — вы арестованы.

8

Мы теряем его.

— Я должен четко и ясно заявить, — говорил начальник службы охраны метро, меряя шагами кабинет, — что пользование экстренным стоп-краном не по назначению и посягательство на собственность департамента путей сообщения являются в равной мере противоправными действиями…

Я так и подскочил:

— Но я не открывал стоп-кран…

— …и в равной мере караются законом! — громогласно закончил начальник.

Мама смотрела на меня во все глаза. Смотрела сердито, но в глазах у нее стояли слезы, и губы начинали подрагивать.

— Я понимаю, — промямлил я.

Итак, я преступник. Грязный преступник.

Это мерзкое сало, в которое я влез, было похоже на жирный грим. Сколько ни три, только больше размазывается. Начальнику охраны даже пришлось постелить на стул пленку, чтоб я его не запачкал.

Мое мрачное будущее прокрутилось у меня в голове: крошечная камера… каторжные цепи на ногах… начертанные на каменной стене палочки, отсчитывающие скорбные дни несчастного узника…

— Что… что ему будет? — спросила мама.

— Суд для малолетних — вот обычная процедура, — ответил начальник.

— Но он никогда ничего не нарушал! — воскликнула мама.

Начальник сел за свой стол и тяжело вздохнул.

— Сынок, я знал твоего отца. Его департамент сотрудничал с нашим. Он был славным человеком. Тебе, конечно, его не хватает.

Я нагнул голову как можно ниже. Мама вздохнула еще тяжелее.

— Я отпущу тебя, — продолжал начальник охраны. — Но с очень серьезным предостережением. То, что ты сотворил, не только противозаконно, но и крайне опасно.

Я кивнул.

— Спасибо, — сказала мама.

Теперь кивнул начальник.

— А теперь отправляйся домой, молодой человек, и первым делом прими ванну.

Мама была не в лучшем расположении духа, когда мы, наконец, вышли из конторы службы охраны подземки.

— Ты хоть понимаешь, как тебе повезло? Не вздумай выкинуть еще раз что-нибудь столь же глупое. И почему ты вообще оказался в этом поезде? Кто разрешил тебе уходить из дома?

— Мам, мне уже тринадцать…

— Разве это значит, что ты можешь идти куда угодно и ставить под угрозу всю систему поземного сообщения? — Мама произнесла это на повышенных тонах.

— Но я же говорил, что не делал этого!

— Тебя могло убить!

— Знаю.

— Я уже потеряла одного. Не хватало мне потерять еще и тебя. По твоей собственной глупости.

Все. Хватит. Сыт по горло. Сколько можно ругать меня? Смеяться надо мной. Бичевать за то, что я делал и чего не делал.

— Я не идиот! — закричал я. — Я вышел из-за него!

Дурак. Идиот. Трепло.

— Из-за кого?

Не собирался я болтать об этом. Только Хитер знала. И мои закадычные дружки были в курсе.

И мама рано или поздно докопается.

Тяжело вздохнув, я брякнул:

— Из-за папы.

— Ты был с папой?

— Нет. Видишь ли, я думал, что видел папу. На платформе.

Мама застыла, глядя на меня.

— Ты хочешь сказать… как бездомного бродягу, из тех, что живут в подземке? О, Дэвид, почему же ты раньше не сказал?

— Да нет же. Это был не он, мам. Вообще никого не было. Мне… почудилось. Это была галлюцинация.

Мама вся сжалась:

— Дэвид Мур, что все это значит? Ты хочешь меня провести?

— Да нет, мам!

— Ты говоришь неправду, будто тебе показалось, что ты видел папу, чтобы я простила тебя за эту дурацкую вылазку на платформу. Дескать, это все стресс и все такое прочее. Так, что ли?

— Выкинь все из головы…

— Не дури, Дэвид. Я месяцами не сплю. Я вскакиваю от телефонных звонков. У меня такое ощущение, будто мои внутренности вывернули наизнанку и разбросали по всей земле. Я люблю тебя и пытаюсь понять, что ты переживаешь, и я не позволю пользоваться именем отца как прикрытием для чудовищных поступков.

Мама выкладывала все это в ярости, но глаза говорили совсем о другом. Они словно молили: «Ну скажи мне, что все это правда». Никакие страхи и отчаяние не могли уничтожить надежду, брезжащую, подобно слабому предутреннему свету.

У меня перед глазами возникли фотографии — старые карточки, висевшие у нас в передней. Папа — мускулистый, в обтягивающей майке, с длинными волосами, завязанными в хвостик. Вот он с притворным ужасом тычет пальцем в свою команду, когда вступил в службу охраны. Вот он целует маму на их свадьбе. Все снимки папы до моего рождения. Какой-то незнакомец.

Для меня отец остался совсем другим. Старше, с поседевшими волосами, массивный. Я потерял такого отца.

А мама? Она ведь потеряла всех этих мужчин на стене. Всех до единого. И я вдруг понял, что она испытывает боль, которая мне и не снилась.

А сейчас она впилась в меня глазами, умоляя об ответе, который был бы надеждой. Теперь я, кажется, понял, что такое настоящая надежда. Она нас преображает. Она подобна миражу в пустыне. Ты видишь его там, где на самом деле ничего нет. По телику. В холодном взгляде детектива. На гнусном перроне подземки. Но, подобно миражу, все исчезает и безжалостно оставляет тебя ни с чем.

Нет, такую надежду я не вправе дать маме. Это было бы подло. Если я сам начинаю сходить с ума, я не вправе заражать и ее.

— Но это же глупо, мам, — сказал я, отводя глаза. — Это… это было что-то вроде галлюцинации. Больше это не возвращалось. Вот и все…

Я замолчал. Мама тоже молчала. Долго. Потом я почувствовал, как она обняла меня.

— Дэвид, — ласково проговорила она. — Нам обоим пора отдохнуть.

Сейчас мне больше всего нужно было одно — принять душ. Что я незамедлительно и сделал, как только мы переступили порог дома.

А потом я помчался прямо к себе в комнату. Тщательно прикрыв за собой дверь, я вывалил на стол содержимое карманов — обертку от жвачки, жетоны на метро, ключи, пару резинок…

Небесно-голубая визитка спряталась в сложенной бумажке с домашним заданием. У меня засосало под ложечкой.

Надежда.

Дудки.

Выбрось ее. И глядеть нечего.

Я бросился в ванную комнату, поднял крышку унитаза и бросил карточку в унитаз.

Но успел прочесть слова.

9

Это не входило в план.

Чтобы быть поближе, иногда приходится стоять за спиной.


НЕБЕСНЫЙ ПРЕДЕЛ

Консультации по состоянию окружающей среды

Майлс Ракман

Исполнительный директор

9972–7660


Сердце замерло. Имя ничего мне не говорило. Как и компания. Просто какой-то тип. Тип как тип. Просто какой-то человек, визитка которого вчера упала на платформу.

Я выхватил карточку из унитаза. А что, если она нужна Майлсу Ракману? Вдруг это у него последняя? Позвони ему.

Конечно, надо позвонить. Надо услышать его голос и убедиться, что он и в самом деле проживает в Франклин-сити, а не в каком-то призрачном мире.

Я прокрался в мамину спальню и взял переносной телефон.

— Дэвид? — окликнула она меня из кухни. — Что хочешь на завтрак? Я иду в магазин.

— Э… хот-доги, — отозвался я. — Мороженое и шоколадные подушечки.

— Ладно, ладно, — засмеялась мама. — Сиди дома и жди, слышал?

— Ясно.

Я подождал, пока за ней закрылась дверь.

Взяв голубую визитку, я хотел было поднять трубку. Вдруг резко зазвонил телефон. Я чуть до потолка не подпрыгнул от неожиданности.

— Хелло! — поднял я трубку.

— Что с тобой? — Это Хитер. Всегда тут как тут.

— Да ничего. Это ты чего?

— Что на ней? На визитке?

— А тебе-то что за дело?

— Если б мне не было дела, ты б ее не достал.

— Если б ты не совала нос, куда не надо, меня б не сцапали.

— Ну, положим. Но тебе всего тринадцать лет. Они только попугали тебя и похлопали по попке, так ведь?

— А ты откуда знаешь?

— Смотрела по ящику. Так что на карточке?

Я выдохнул. Против лома нет приема. Ее все равно не объедешь.

— Ну, имя какого-то парня. Я только собрался звякнуть ему.

— Это тот парень, что исчез?

— Никто не исчезал, Хитер.

— Ах, да, это же была галлюцинация. Я и забыла. Так что ж ты звонишь?

— Сказать ему, что он потерял свою визитную карточку. Усекла?

— Я сейчас буду. — Она положила трубку.

Я аккуратно набрал номер телефона, указанный на визитке.

— Это «Небесный предел», — послышался голос автоответчика. — Наши часы приема…

Динг-донг-динг-донг-динг-донг-динг-донг!

Я бросил трубку и побежал открывать дверь:

— Ты прямо ракета.

— Вот она, — выпалила Хитер с порога, выхватывая карточку у меня из рук. — Давай позвоним.

— Уже позвонил. Контора закрыта. Насколько я понял, мы можем поговорить с ним только в конце недели.

— Ах, вон как. — Хитер направилась прямиком на кухню, взяла телефонный справочник и яростно зашелестела страницами. — Вот! Ракман, Майлс… 9766–1848.

Ох уж эти мне умники. Меня иногда от них тошнит.

Я набрал номер. Но ответил опять тупой и безжизненный голос автоответчика:

— Говорит Майлс Ракман. Я сейчас не могу говорить с вами, но вы можете оставить…

— Его и дома нет. — Я положил трубку.

— Следовательно, — воскликнула Хитер, — он исчез!

— Да он может быть где угодно. Шляться по магазинам. Сидеть в ванной.

— Что ж, подождем и позвоним еще разок. — Хитер нетерпеливо крутила визитку в руках. — Э, а это что?

Она сунула мне под нос обратную сторону визитки. На ней было нацарапано:


ГРН-ЛАЙН

МЕЖ БУКР И ДРФЛД

ПРВЕТ ВСМ ЖАЛЬ ТБЯ ЗДСЬ НЕТ

А ПЕРССОН


— Грамотей тот еще, — прокомментировал я.

— То-о-очно, — пропела Хитер, вскочила и стала кружиться по кухне. — «Между Букер и Диэфилд!» Но там как раз и есть станция «Гранит-стрит». Написано черным по белому его собственной рукой.

— Написал название места. Подумаешь! Хитер, сколько придурков любит пялить глаза на эту станцию?

— А потом разбрасывают свои визитки по перрону из дверей поезда? — Хитер сунула карточку в кармашек рубашки и снова стала листать справочник. — Он живет на Бонд-стрит, 37. Можем позвонить ему в дверь. Если его нет, подождем, пока не появится. Если появится. Идешь со мной?

— Ты рехнулась, Хитер? Это… это же слежка!

Хитер направилась к двери.

— Я пошла. Расскажу потом, что там было.

— Да подожди ты! — крикнул я.

Хитер обернулась.

— Там на Бонд-стрит есть клевый книжный магазин с классными комиксами, — пробормотал я. — Ладно, нам по пути.

Мы спустились в подземку. Станция-призрак была пуста и погружена во мрак, как обычно.

Тридцать седьмой дом был задрипанным многоэтажным домом на самом берегу реки. По стене зигзагом тянулись пожарные лестницы, а у подъезда стояли пустые помойные контейнеры.

У входной двери был список жильцов и номера квартир — каждое имя напротив черной кнопки звонка, как и в нашем доме: ты звонишь в какую-нибудь квартиру, и тебе открывают оттуда.

Мы тут же нашли, что искали: М. РАКМАН, 3-Е.

Хитер нажала звонок, потом подняла бровь.

— Магазин комиксов, говоришь, да? — съязвила она.

— Э… просто гляну, ответит ли он, — бросил я. — Потом пойду.

Мы подождали минуты две, затем Хитер нажала кнопку еще раз.

— Никого нет, — заметил я.

— Я думаю, надо зайти внутрь и подождать около его квартиры. — Хитер начала нажимать на все кнопки подряд.

— Эй ты! — возмутился я. — Ты что?..

БЗЗЗЗЗЗЗЗЗ!

Хитер налегла на дверь, и та поддалась.

— Видишь? Звони всем подряд, кто-нибудь да откроет. Ну, пошли?

Я поплелся за ней по темному вестибюлю, выложенному потрескавшимися кафельными плитками. Застоявшийся воздух бил в нос запахом прогорклого масла. В конце вестибюля мы поднялись по темной кривобокой лестнице, прошли мимо едва пропускающих свет окошек, покрашенных матовой краской.

Квартира 3-Е находилась в конце длинного узкого коридора. На другом конце двери в квартиры 3-А и 3-В смотрели друг на друга в небольшой нише. Там можно было спрятаться и следить за квартирой Майлса Ракмана, и он бы нас не заметил, если б вернулся.

— А что, если он смотался на весь день? — прошептал я. — А то и на весь уикенд?

Хитер пожала плечами:

— Вернемся в другой раз.

— А сколько мы будем здесь торчать?

— Пока не надоест.

Я вздохнул:

— И какого черта я на это согласился?..

— Можешь отправляться в свой магазин комиксов!

Клик.

Мы замерли.

Шум раздавался с другого конца коридора. Это явно открывали дверь изнутри. Мы с Хитер вжались в стену ниши.

Дверь открывалась — дверь квартиры 3-Е.

Я ждал затаив дыхание. У Хитер глаза округлились.

В коридоре появилась сутулая фигура в длинном потрепанном пальто.

Человек повернул голову, и я увидел его лицо перед тем, как нырнуть еще глубже в нишу.

— О боже! — вырвалось у меня.

— Это ведь… — прошептала Хитер.

Я кивнул:

— Андерс.

10

Но почему сейчас?

А почему бы нет?

— Что он здесь делает? — прошипела Хитер.

— Нашла кого спрашивать, — прошипел я в ответ.

— Он нас видел?

— Шшшшш!

Андерс плелся, цепляясь нога за ногу, шаркая башмаками по линолеуму. Вот он подошел почти вплотную к нам.

Мы стояли не дыша. Хитер совсем вжалась в стену.

Андерс был уже совсем рядом. На расстоянии вытянутой руки. Я слышал, как он что-то бормотал про себя. Что-то неразборчивое, как старческое ворчание.

А потом… Топ… топ… топ.

Он затопал по ступенькам вниз.

Мне казалось, у меня сейчас разорвутся легкие. Я со свистом выпустил воздух из груди.

Ни Хитер, ни я не двинулись с места, пока дверь в парадную не закрылась с грохотом.

— Он взломщик! — воскликнула Хитер.

Я покачал головой:

— Какой взломщик средь бела дня? У него, наверно, есть ключ. Может, он приятель этого Майлса Ракмана.

— Приятель Майлса Ракмана, приятель твоего папы… Здесь есть какая-то связь, как думаешь?

— Ой, не заводись, Хитер, — замахал я руками, выскакивая из ниши. — Только не заводись.

— Но ты же не можешь отрицать, что все это как-то странно.

Я стал спускаться по лестнице. Мне только этих головоломных теорий Хитер не хватало. Не собираюсь я выслушивать всю эту ахинею.

Но что правда, то правда: и отрицать это я не мог. Что-то здесь было нечисто.

* * *

— Я здесь! — закричал я, входя к себе домой.

Дверь за мной захлопнулась. Ранец полетел в гостиную.

Я был весь поглощен мыслями об Андерсе и потому не обратил внимания на перемены в прихожей. Стены были голые. Все фотографии исчезли, оставив темные прямоугольники на выцветших обоях.

— Где ты был? — обрушилась на меня с упреками мама. — Я ведь, кажется, сказала тебе…

— Хитер позвонила. Ей… надо было помочь кое-что сделать. Ты же ее знаешь. Ладно. А что стряслось с фотографиями?

Мама неохотно кивнула в сторону своей комнаты. Весь гнев ее испарился, когда мы вошли туда. Фотографии грудой валялись на кровати вместе с записными книжками, фотоальбомами и всякими бумагами. Я обернулся к маме, и она грустно улыбнулась. Я понял, что она плакала.

В углу ее комнаты стоял папин письменный стол. Все ящики были вытащены и пусты. Единственное, что осталось, — это его старый глобус.

— Что ты делаешь с папиными вещами? — спросил я.

— Я решила, что пора навести порядок, — откликнулась мама. — Освежить дом. Покрасить стены. Очистить папин стол. Ты можешь им пользоваться… пока его нет.

Голос мамы задрожал, и она стала с деловитым видом перебирать бумаги.

Я сел на край заваленной постели. У меня было какое-то странное чувство, будто папа здесь, в комнате, его дух витал над кроватью. Я открыл наобум альбом, помеченный моим годом рождения. На первой странице было фото папы, склонившегося над белой колыбелькой. Лохматый, с подстриженной бородкой, глаза припухшие, будто он не выспался, но его улыбкой можно было осветить целый город.

Мама заглянула мне через плечо:

— Тебе две недели. Папа просыпался от каждого твоего писка. Он так заботился о тебе.

На глаза навернулись слезы. Отчасти из-за фото, но не только из-за этого. Мама сказала: «заботился». В прошедшем времени.

Судя по всему, она, наконец, решилась взглянуть правде в глаза и убрать все, что напоминало о нем.

Я вытащил свидетельство об окончании третьего класса. Программку спектакля в летнем лагере. Значок, который я купил папе на ярмарке. На нем слова: «Мой сынишка безумно любит меня!»

Мама достала потрепанную записную книжку на спирали.

— Ты не знал, что папа вел дневники, как и ты?

— Нет, — ответил я.

Но это меня не удивило. Папа любил писать. Одно время он даже вел колонку в бюллетене службы охраны общественного порядка Франклин-сити.

— Он перестал, когда ты был во втором классе или около того. Слишком много дел навалилось. Вот послушай: «Забирал сегодня Д. из подготовительного класса. Двое его одноклассников бросились к своим родителям с криками: «Я так тебя люблю!» — раскрыв руки, словно обнимая их. Д. заплакал и говорит: «У меня не такие большие ручки, папочка, чтобы обнять тебя, потому что я люблю тебя…»

— «…от пальчиков на ногах до вершины мира», — подхватил я. — Я помню.

— Уф! — Голос у мамы дрогнул, и она продолжила: — «Вот что я называю счастьем». — Она замолчала и положила записную книжку на кровать. — Прости меня, Дэвид.

Она торопливо вышла. Я слышал, как она сморкалась в ванной.

Я смахнул слезу и тут заметил шесть других дневников, лежавших на кровати. На каждой тетрадке рукой папы были написаны даты. Я посмотрел, нет ли совсем раннего, когда он был мальчишкой. Скажем, моего возраста. Но самый ранний был написан за год до того, как папа и мама поженились.

Меня так и подмывало открыть один из них, но я сдерживался. Было что-то неприличное в желании прочитать папин дневник. Словно ты без спроса вторгаешься в чужую жизнь. Честно говоря, меня вся эта ситуация повергла в уныние. Я встал и отправился к себе. Проходя мимо папиного стола, я крутанул глобус. Он закачался, упал, продолжая вертеться. Я успел подхватить его, пока он не скатился со стола.

Когда я был маленький, папа не позволял мне играть с этим глобусом. Теперь-то я понял почему. Что за дурацкий дизайн!

Я поднял его и поставил на стол. При этом внутри что-то зашуршало. Тут я впервые заметил, что по обе стороны экватора есть чуть заметные выступы и шарнир на металлической опоре, соединяющей ось глобуса с основанием.

Я оглянулся на дверь ванной. Она была закрыта, и слышался шум воды. Положив пальцы на выступы, я потянул вверх. Глобус раскрылся на две половинки.

Внутри был еще один дневник.

Я вытащил его и взглянул на обложку.

На ней стояла только одна дата. Время начала дневника около двух лет тому назад. После этой даты стояло тире, но ничего больше. Как если бы папа не закончил его.

Я открыл последнюю страницу. На ней сверху было накарябано число. Это было за день до исчезновения папы. Внизу была запись его рукой.

Я сел и стал читать.

11

Он испытывает боль.

Но здесь, боюсь, мы ничем помочь не можем.

«С еле трудом держу перо. Ум за ум за ходит. Т. думает, я сошел с брендил. Не можу сделать ее понять».


Т. — это мама. Тейлор.

Меня вдруг охватили ужасные воспоминания. Мама и папа ругаются на кухне. Он с трудом выговаривает слова, неправильно произнося их. Она рыдает. Громко. Так громко, что я зарываюсь в подушку, чтобы не слышать.

— Ты пьян! — кричит мама.

Но он не пьян. Это началась его болезнь или что это было.

И все равно папина запись не имела уже никакого смысла. Когда он это писал, она уже поняла. Она знала, что он болен.


«Не можу мысл масл соображ чего. Больше не. Вынести. Надо идтить домой. Не можется. Сказал Т. Не готова слышать чего».


Домой?

Это было последнее слово, которое отец сказал маме. Она спросила: «Куда ты идешь в такое время?» А он ответил: «Домой».

Но что это значило? Он ведь был дома.

Если только…

Другой дом. Другая жизнь. Другая семья в другом месте.

Невозможно. Смеху подобно.

Но память возвращала меня в былые годы. К этим вечным папиным отъездам. Якобы деловым. «Помогать охранникам», — говорил он всегда, уезжая на несколько дней.

Неужели он все это время лгал?

Лгал, чтобы навещать своих? Я слыхал о таком. Но мой папа?

«Сказал Т.» — написано у него.

Значит, мама об этом знала? Маме было все известно о его тайной жизни. И она все скрывала? Не могу поверить.

Я перелистал несколько страниц назад. Должно же быть какое-то объяснение.

Звук открываемой двери застал меня врасплох. Я захлопнул глобус. Не теряя времени, сунул дневник в задний карман джинсов и прикрыл тенниской.

— Прости, Дэвид. — Мама вошла в комнату, потирая глаза. — Когда я читаю такие строки, я вся не своя. Иногда из головы вылетает, какой славный человек был твой папа.

— Правда, был?

Мама бросила на меня подозрительный взгляд.

— Ну конечно, Дэвид…

— Я вот подумал… Когда вы с папой… ругались, он, наверно, говорил ужасные вещи, а?

— Но он был очень болен, — с глубоким вздохом произнесла мама. — Ты должен понять: он не виноват.

— Он говорил что-то насчет того, что надо идти… домой?

Мама села на кровать. Лицо у нее стало грустное.

— Да, говорил. Я надеялась, что ты этого не слышал…

— Но куда, мама? Где этот другой дом?

— Он… — Мама судорожно остановила подступившее рыдание. — Дэвид, обещай мне, что с тобой этого не случится.

— Чего не случится?

Мама усилием воли взяла себя в руки. Глубоко вздохнув, она посмотрела мне в глаза.

— Помнишь, как обеспокоена я была сегодня в этом отделении службы охраны метрополитена? Это не только из-за того, что ты натворил, но и из-за того, что ты увидел.

— Но я же говорил тебе, что это все мне привиделось… будто я спал наяву…

— Вот где его дом, Дэвид.

Мама замолчала, и слова повисли в воздухе. Они запали мне в душу.

Станция «Гранит-стрит» — вот где его дом.

12

По одному.

Как, ее тоже?

— Спроси, удивлена ли я. Ни капельки. — Хитер прямо отплясывала на ковре. — Я все время твержу тебе: твой папа на этой станции и ждет тебя.

— Хитер, сдается мне, что все это может быть лажа — и папина болезнь, и его странное поведение… — Я показал ей его последний дневник, который прихватил с собой. — Я читал его дневники. И мне кажется, он вел двойную жизнь. Ну, понимаешь, другая жена и дети.

Хитер странно посмотрела на меня.

— Да это чушь.

— Не большая, чем то, что ты вбила себе в голову. Ты только подумай. Ни один врач не смог поставить диагноз. Он куда-то уходил, иногда на несколько дней…

— Твой папа не притворщик…

— Он был специалистом по всяким пропажам. Тайны — это его жизнь. Он знал, как люди умеют хранить свои секреты и что они готовы унести их с собой. И он был сам окутан тайной. Ну вот, например, его прошлое.

— Он был сиротой. Он не любил говорить об этом. Ты же сам мне все это рассказывал.

— Я не задавался вопросами. Но разве не странно, что он писал эти дневники изо дня в день, но только с того момента, как встретил мою маму?

Хитер взяла дневник и начала листать.

— Это прямо какая-то галиматья… Д. здесь, Т. там…

Я заглянул ей через плечо. Она перевернула страничку, и мне попалось на глаза что-то знакомое. Я быстро положил ладонь на страничку, чтобы она не закрыла, и прочитал: «А Парсн дет с мнй. У ниго чтре жтона. Хотя грит лучше сбрсить здсь сию смертную оболочку, чем с бидой столкнться дома. Пхоже н ниго».

— «Домой»! — воскликнул я. — Опять.

— А кто это АП? И что это значит — «сбрсить здсь сию смертную оболочку»?

— Не знаешь? Ты же гений.

Хитер недоуменно пожала плечами:

— Это похоже на язык прошлого времени. Твой папа так никогда не говорил.

— Верно. А вот АП, видать, говорил.

И тут меня осенило.

Я взял телефонную трубку.

— Хитер, ты гений.

Я набрал свой номер.

— Алло, — раздался голос мамы.

— Мам, как фамилия Андерса?

— Пирсон, — услышал я.

Хитер стояла рядом. Я повернулся к ней.

— Ты сказала Пирсон, мама? Андерс Пирсон? Хитер некоторое время тупо смотрела на меня.

И вдруг просияла.

— Да, — говорит мама. — А что?

— Спроси, как пишется, — прошипела Хитер.

Я прикрыл трубку рукой:

— Чего?

— Дэвид, что там происходит? — послышался голос мамы.

— Да ничего, мам, скажи, как пишется его имя? П-И-Р?

Хитер схватила трубку и вплотную приблизила ухо.

— Нет, Дэвид, — отвечает мама. — П-Е-Р-С-С-О-Н. Мне показалось, что Хитер сейчас упадет в обморок.

А. ПЕРССОН.

13

Умница.

Потому-то он нам и нужен.


ГРН-ЛАЙН

МЕЖ БУКР И ДРФЛД

ПРВЕТ ВСМ ЖАЛЬ ТБЯ ЗДСЬ НЕТ

А ПЕРССОН


Должно быть, я успел перечитать оборотную сторону визитной карточки Майлса Ракмана раз двадцать, когда мы вышли от Хитер и побежали вниз по лестнице.

— Андерс отправил послание в иной мир, — бросила Хитер на бегу. — Вот это послание: «Привет всем. Жаль, что тебя здесь нет». А Ракман должен был передать его.

— Но он же выронил карточку.

— Вот именно. Теперь веришь мне?

— Может, все и так. Даже не знаю.

Мы выскочили из двери на восьмом этаже.

Андерс жил в квартире 8-В. Я нажал звонок.

— Мистер Перссон? — закричал я. — Это Дэвид Мур, сын Алана.

Дверь чуть приоткрылась, и в щелку выглянул налитый кровью глаз.

— Чего вам надо? — раздался голос Андерса.

— Вы потеряли это. — Я вручил ему карточку.

Он быстро взглянул и бросил:

— Ничего я не терял.

Дверь стала закрываться, но я успел сунуть ногу.

Я перевернул карточку и показал написанное его рукой.

— Это же ваша рука.

— Ну и что? — проворчал Андерс.

— Майлс Ракман потерял ее, — вставила Хитер.

— Что означает это послание? «Привет всем, жаль, что тебя здесь нет». Куда он должен был это доставить?

— В свою контору, — пробурчал Андерс. — А теперь валите.

— Но он же исчез, — не сдавалась Хитер. — И вы были в его пустой квартире.

— Я сейчас вызову охрану! — закричал Андерс.

— Он сбросил свою смертную оболочку? — выпалила Хитер. — Как вы хотели, чтобы произошло с папой Дэвида?

Андерс медленно открыл дверь. В квартире стоял невыносимый дух грязных носков и прелой картошки.

— Шекспир, — пробормотал он. — А вы как узнали?..

Хитер пхнула меня в бок:

— Скажи ему, где ты нашел ее, Дэвид.

— На станции «Гранит-стрит», — объяснил я. — На платформе.

— А что ты там делал? — спросил Андерс.

— Там Майлс Ракман уронил ее, — добавила Хитер.

— Несколько дней назад я проезжал там, и поезд остановился, — продолжал я. — Платформа была полна народу. Она была чистой и хорошо освещена. На стенах полно рекламы. Майлс Ракман был в том же поезде. Но когда дверь открылась, он вышел. В руке он держал эту визитную карточку, словно хотел вручить ее кому-то. А потом дверь закрылась, и поезд тронулся. И… и я увидел папу.

Бегающие глазки Андерса вдруг стали спокойными и осмысленными.

— Ты увидел папу. И когда бежал к нему, поднял эту карточку.

— Нет. Я остался в поезде. Я поднял ее в другой раз.

— В другой раз… — Андерс переводил взгляд с меня на Хитер.

Хитер сияла от восторга и улыбалась:

— Ну да! Расскажите нам все.

Андерс издал что-то вроде дурацкого хихиканья, а потом залился бессмысленным смехом.

— Вы что, меня за идиота принимаете?

И с этими словами стал захлопывать дверь у нас перед носом.

14

Правильно.

Я едва успел сунуть руку в щель.

— Убирайтесь прочь! — кричал Андерс. — Я вам не верю!

— Откройте! — взвыл я от боли.

— Да откройте же, — подхватила Хитер, навалившись плечом на дверь.

Она распахнулась. Андерс отступил в глубь комнаты.

— Вы все записываете, да? — бормотал он. — Вы записываете на магнитофон и предъявите все судейским?

Хитер с недоумением смотрела на него.

— Мы вас не понимаем, Андерс.

Я услышал, как стукнула соседняя дверь. Кто-то выглянул на площадку.

Мы быстро вошли к Андерсу. Дверь закрылась.

Андерс забился в дальний угол комнаты. Вся его квартирка состояла из одной комнатушки. Повсюду, куда ни глянь — на полу, на мебели, на подоконниках — лежали груды старого тряпья, полупустые коробки полуфабрикатов, раскрытые книги, пожелтевшие газеты. Окна были тщательно занавешены, и воздух был спертый и невыносимый.

Хитер скривилась от отвращения:

— Ух!

— Это вмешательство в частную жизнь! — кричал Андерс. — Я вызову полицию!

— Андерс, — обратился я к нему, — мы просто хотим задать вам пару вопросов…

— Так они велели вам? — Андерс чуть не закашлялся в приступе смеха. — Ничего лучше не придумали. Прямо как из старых фильмов о Второй мировой войне. Или они показывали их вам во время обучения? В перерывах между лекциями по европейской литературе? Что еще? Шпионские романчики? Богатейшая культура, не правда ли?

У него явно зашкалило. Поехала крыша. Он нес какую-то околесицу.

— Пойдем, Хитер, — предложил я.

Андерс стоял, прижавшись спиной к грязной стене, заклеенной полосами скотча, которые ничего не держали.

— Твой отец теперь один из них, так ведь? Вот почему он хотел, чтоб я перешел вместе с ним. А теперь он ушел один и нанял вас. А может, и Ракмана.

— Нанял? — повторила Хитер.

— Да он спятил, — прошептал я. — Пойдем отсюда!

— Это спектакль, — отмахнулась Хитер.

— А может, вы хотите запихнуть меня в дурдом? — продолжал тараторить Андерс. — Так или не так?

— Куда? — переспросил я.

— Сумасшедший дом, желтый дом, дурдом, бедлам… — Андерс заливался смехом. — Конечно, эти выражения вам неведомы! «Полет над гнездом кукушки». Не врубаетесь?

— Да… нет, — спокойно ответила Хитер. — Мистер Перссон, послушайте, мы не те… за кого вы нас принимаете. Дэвид заглянул в другое измерение, вот и все. Так бывает. Все дело в том, что он не может увидеть это снова, а он страшно хочет, потому что его папа пытается поговорить с ним.

— Скажите им, что они получат только мой труп. Можете вернуть их поганые деньги. От них здесь все равно никакого толку. — Андерс, спотыкаясь, подбежал к шкафу и открыл ящик. Запустив руку под груду мятого нижнего белья, он извлек оттуда пачку банкнот и протянул мне.

Из чистого любопытства я взял одну и рассмотрел. На банкноте был какой-то мудреный рисунок, но портрета в центре я не узнал.

— Может, я могу помочь, мистер Перссон, — вмешалась Хитер. — Я хочу увидеть этот иной мир. Но сколько я ни пыталась, у меня ничего не выходит. Что я должна сделать? Для этого надо иметь там родственника, как у Дэвида? Или Дэвид просто попал в нужное место в нужное время? Словом, стечение обстоятельств, что бывает, может, раз в сто лет, когда, вы понимаете, параллельные миры сходятся, а теперь поезд ушел?

Похоже, у нее чердак поехал не меньше, чем у него.

— Хитер, давай-ка смываться отсюда.

— Так вам нужен проход? Весь гвалт из-за этого? — Андерс достал три маленькие чудные монетки из того же ящика и протянул их Хитер. — Вот, держите. Если я их вам отдам, вы уйдете?

Хитер взяла одну и протянула ее поближе к свету.

— «Годен на одну поездку», — громко прочитала она. — Это что-то вроде жетонов на метро. — Она с удивлением глянула на Андерса.

— Ну да, — с дьявольской усмешкой протянул Андерс. — И они действуют. Если, разумеется, вы хотите ими воспользоваться.

— А как вы можете знать, что хотите воспользоваться ими? — спросила Хитер.

— Если они действуют, — с безумным смехом проговорил Андерс.

Я с недоумением посмотрел на Хитер.

— Идем!

— О! — Андерс оборвал свой смех. — Какая польза человеку, если он обретет весь мир, а душу потеряет?

Хитер кивнула:

— Идем.

Я сунул в карман жетоны и деньги, мы вышли, и дверь захлопнулась у нас за спиной.

15

О жетонах мы не подумали.

Мы ведь не совершенны.

Он же безумец.

Но он был приятелем папы.

Псих, живущий в вонючей норе, несущий черт знает что и коллекционирующий игрушечные деньги.

Но он знает место, которое отец называл домом.

А мы все приняли всерьез. И как глупые детишки бросились в подземку. Проверить, что он нам наговорил насчет жетонов, насчет иного мира.

А почему бы не попробовать?

Нет!

— Хитер, зачем мы все это делаем?

Хитер уже далеко впереди, сбегает по ступенькам метро.

— Быстрее!

Я за ней. Вопреки собственной воле. Вопреки всякому здравому смыслу и логике. Вопреки инстинкту. Заведомо зная, что ничего, кроме горечи и разочарования, не будет.

Но это было выше моих сил. Дремлющая в душе надежда пробуждалась. Я уже забыл, что это такое — надежда.

Если Андерс говорит правду, все сходится.

Я не мог выкинуть это из головы. Ведь если вдуматься, безумный рассказ Андерса объясняет все загадки в папином дневнике.

«АП» объявлен «там» в розыск. Этим объясняется наличие у него этих денег — Андерс украл их и каким-то образом умудрился скрыться в нашем мире. Вот почему он пришел в такое возбуждение, когда я рассказал, что видел папу. Он решил, что я тоже перешел в иной мир и там встретил полицейских, которые послали меня со скрытым магнитофоном выследить и помочь поймать его…

Мур, ты попался на удочку. Папа сам уже потерял рассудок, когда писал всю эту галиматью. В дневнике нет ни капли смысла!

Папа жил в том мире. Тот мир и был его домом.

И как может прийти в голову доверять Андерсу? Кто он такой, если на то пошло? В конце концов, он мог быть и серийным убийцей. Может, он просто заманивает нас на «Гранит-стрит». Может, он там прячет жертвы? Под платформой.

Может, папа его жертва. А потом Майлс Ракман. Следующие мы.

Хитер была уже у турникета и стояла в толчее, дожидаясь меня.

— Где жетоны? — спросила она.

— Хитер, не нравится мне все это, — говорю я. — А что, если все подстроено? Что, если Андерс…

— Да ты мне отдай один! — воскликнула Хитер. — У тебя одна беда, Дэвид, ты чересчур сомневаешься!

Я сунул руку в карман и выудил один жетон.

Но он же не того размера. Я же вижу. Слишком маленький и слишком легкий.

Я сунул его в щель. Он проскочил внутрь. Я толкнул железную перекладину. Ни с места. Звякнув, жетон вывалился в гнездо возврата. Не прошел.

16

Можно вернуть его?

У нас есть еще кое-какие способы.

Я сплю и во сне вижу, как подъезжаю к «Грин-лайн». Спокойно. После приключения с Хитер на турникете сегодня днем я стал умнее. И сейчас я знаю, что видение папы — это только видение. И оно вполне объяснимо с точки зрения разума.

Оно вызвано силой желания. Много месяцев назад я, должно быть, слышал, как папа говорил об этой станции. Я мог слышать, как он говорил маме о воображаемом «доме». Я, наверно, сознательно даже не помнил об этом, но слово осело где-то в подсознании. А много месяцев спустя, когда папа исчез и я был сам не свой от расстройства, этот образ всплыл из глубин памяти. Что касается голубой визитной карточки, то она могла валяться там невесть с каких пор. Безумный Андерс мог выбросить ее там. Мне она, вероятно, тысячу раз попадалась на глаза, и я не обращал на нее никакого внимания, а тут она тоже вошла в мои фантазии.

Все проще простого. В колледже мне надо будет выбрать психологию как профилирующий предмет.

И вот во сне, уткнувшись в газету, я даже не поднимаю головы, когда поезд подъезжает к станции «Гранит-стрит».

Даже когда он начинает тормозить, я не обращаю внимания.

И только когда показываются огни, я выглядываю в окно.

А там папа. Стоит и ждет меня за дверью. Стоит и улыбается. И вид у него совершенно здоровый.

Дверь открывается. Никто не двигается и не замечает этого, как и тогда.

— Идем, — машет мне рукой папа. — Не сомневайся.

Я пытаюсь встать, но не могу. Руки и ноги у меня оцепенели.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то, но ничего, кроме мычания, не вырывается.

И папа начинает таять.

— Я приду за тобой, — говорит он.

— П… п… — Ни звука. Рот у меня словно на замке.

— Алан… АЛАН! — Это мамин голос. Она тоже в вагоне!

Я поворачиваюсь к ней. Я хочу, чтоб она не дала папе исчезнуть. Я готов просить ее, но…

— А-ЛА-А-А-А-АН!

Я открываю глаза. Это мамин голос. Он звал папу. Из ее спальни.

Я вскакиваю с кровати. Я еще не проснулся. Меня всего колотит. Я на цыпочках подхожу к двери в мамину спальню. Она чуть приоткрыта.

— Стой… там! — тянет мама сонным голосом. — Не исчезай, Алан!

17

Если мы будем действовать силой, ничего не выйдет.

Видение сведет его с ума.

Или сделает его свободным.

— Дэвид, ты хоть представляешь, который час? — послышался в трубке сонный голос Хитер.

— Извини, но мне надо было обязательно позвонить, — прошептал я. — Я хочу сделать еще одну попытку.

— Что? Дэвид, может, ты это… типа того… во сне говоришь? Потому что если ты ради этого прервал мой красивый сон…

— Станция-призрак, Хитер! Я больше не сомневаюсь. У нас с мамой был один и тот же сон. Папа звал нас. Она еще спит, а я не могу. Мне надо идти на станцию. Жди меня в вестибюле, ладно?

— Ты не знаешь, что творится на улицах Франклин-сити по ночам?

— Через пятнадцать минут, слышишь?

— Ах, чтоб тебе!

Я был внизу ровно в двенадцать. Хитер уже ждала меня. Улицы были пугающе спокойны. У нас изо рта вырывались облачка пара, а эхо шагов отдавалось далеко впереди.

Вот уже в который раз мы спускались по ступенькам в метро. На сей раз кругом не было ни души, разве что дежурный дремал в стеклянной будке.

Хитер направилась к турникету.

— Подожди! — остановил ее я.

Достав из кармана два жетона, врученных нам Андерсом, я протянул один ей. Один я оставил дома. На мамином ночном столике.

Хитер и я глянули друг на друга из своих турникетов. Я сунул свой жетон в щель. Жетон провалился, и я нажал на перекладину.

Есть! На сей раз сработало.

Челюсть у Хитер отвисла, и я испугался, что она ударится об пол.

Она бросила свой жетон и присоединилась ко мне.

— Ущипни! — попросила Хитер, протягивая руку.

Я ущипнул ее, а она меня.

Нет, мы были реальны.

Все шло так, как говорил Андерс. Мы хотели этого.

Стуча на стыках, приближался поезд.

С грохотом он подлетел и остановился.

Мы вошли в вагон. Дверь закрылась, но мы даже не сели.

Поезд тронулся. Набирая скорость, вошел в тоннель.

Через некоторое время он стал сбавлять скорость. Хитер вцепилась мне в руку.

Непроглядная тьма. Визг тормозов. Мы останавливаемся.

И вдруг — огни.

Яркие. Палящие. Режут глаза. Пришлось даже зажмуриться.

— Ничего не вижу! — крикнул я.

Никакого ответа.

Боль. Острая пронзающая боль.

— Это не как в прошлый раз! — выкрикнул я. — Что-то не так.

Хитер не двигалась. Она все смотрела в окно двери, крепко держа меня за руку.

Поезд совсем остановился, и я услышал шипение открывающейся двери.

18

Ну вот.

Я пытался открыть глаза, чтобы видеть свет.

Меня начало всего трясти. Лицо Хитер еле виднелось. Оно было полупрозрачно. Она не отрываясь смотрела в дверь.

— Хитер, закрой глаза! — закричал я.

Она улыбалась. Теперь я рассмотрел, что она улыбается. И еще я кое-что разглядел. Какое-то движение, отразившееся в радужной оболочке ее глаз.

Фигура. Она росла. Я повернулся к ней, но веки у меня сами собой закрылись.

Бежать!

Но я стоял не шелохнувшись. И вскоре дрожь прекратилась. Я стал дышать ровно и глубоко. И с каждым вдохом боль мало-помалу отступала, пока совсем не ушла, словно я изгнал ее окончательно.

А когда она ушла и глаза больше не ломило, я открыл их.

Освещение было такое же яркое, но больше не причиняло боли. Теперь это был просто свет. Свет без былого палящего жара, без боли.

И я увидел фигуру, отражение которой поймал в глазах Хитер. Фигура двигалась в потоке света, простирая ко мне руки.

— Папа?

От его улыбки померк даже этот яркий свет. Глаза у него были припухшие, будто он плакал. Но вид был здоровый. Прямо пышущий здоровьем.

— Сейчас самое время сделать это, — сказал папа.

Иди. Это безопасно.

Я прыгнул к нему. У меня было такое чувство, что я сбросил десять лет и мне снова три годика, и я обезумел от радости, что папа пришел с работы.

Я даже забыл, что это такое.

Только было еще лучше. Намного лучше.

За спиной послышалось шипение закрывающейся двери. Я обернулся.

Хитер стояла в вагоне и смотрела на нас через стекло. По щекам у нее струились слезы.

— Хитер! — закричал я. — Что ты делаешь?

Она махнула рукой, когда поезд тронулся.

— Все в порядке, — сказал папа. — Она знает, что не принадлежит этому миру. Это ты отсюда.

Ночной столик. Жетон на мамином столике.

— СКАЖИ МАМЕ! — крикнул я Хитер.

Но это было бесполезно. Грохот поезда заглушил мои слова.

Папа положил руку мне на плечо, и я снова повернулся к нему.

На сей раз я посмотрел на него внимательнее. Чисто выбрит. Глаза светятся умом.

— Папа, с тобой… с тобой все в порядке? — начал я.

Папа кивнул:

— Здесь мою болезнь умеют лечить. К сожалению, мы не созданы для того, чтобы пересекать границы, Дэвид. Во всяком случае, надолго. Я узнал это на собственном опыте. Наши тела болезненно реагируют на это. Пришлось возвращаться домой.

— Так ты… ты из этого мира? А Андерс?..

— Он тоже отсюда. Он был славным парнем, ученым. И никто не мог подумать, что он еще и вор.

— Кроме тебя?

— Он знал об этой станции метро, Дэвид, или подземке, как вы называете. Мы вместе пересекли здесь границу, когда я преследовал его. Ну а когда мы оказались по эту сторону, что мне было делать? Арестовывать его?

— Так ты и остался?

— Сначала у меня и в мыслях этого не было. Я решил, что подожду, когда Андерс затоскует по дому, и тогда приведу его в наручниках. Но мне понравилось в новом мире. И мы с Андерсом подружились. Чудно все это. Мы поселились на Виггинс-стрит… А потом я встретил твою маму.

— И появился я.

— И я никогда об этом не жалел.

— Ну… а твое детство… и родители…

— Здесь я все врал, ты уж прости. Историю я придумал, конечно, не очень убедительную. Но это было первое, что взбрело в голову, а потом пришлось уже придерживаться ее. А на самом деле у тебя есть дедушка и бабушка. Я познакомлю вас, когда представится время.

— Стало быть… ты оставил их… а потом оставил нас.

Папа грустно улыбнулся:

— Иногда надо потерять мир, чтобы обрести душу.

— Что-то подобное я уже слышал, — мелькнуло у меня. — Это говорил Андерс!

Улыбка сбежала с папиных губ:

— Вообще-то это из Нового Завета. Андерс частенько его цитирует. А еще из Шекспира и из других книг. Болезнь подстерегла Андерса намного раньше, чем меня. Он не хотел возвращаться, во всяком случае, не с повинной головой. А когда с моей головой началось неладное, я решил, что пора возвращаться. Я пытался все объяснить маме, но она не была к этому готова.

— Я оставил ей жетон на ночном столике, — выпалил я. — Но Хитер не знает…

— Ты поступил правильно, Дэвид. Мы приведем ее сюда.

— Так вон оно что! Мы будем жить… здесь?

— Просто это надо понять, правда ведь? — Папа вздохнул и положил руки мне на плечи.

Мы стали удаляться от перрона, и я рассмотрел станцию. Серый пол из цемента. Кафельные стены. Какая-то странная реклама. Новый мир.

— Здесь не так плохо, — доверительно сказал папа. — Тебе понравится.

— А как насчет школы? Я хочу узнать все о том, о чем говорил Андерс. Что такое Вторая мировая война?

— Мир, из которого ты явился, хороший, Дэвид, но наш, я думаю, интереснее.

— Здесь больше всяких знаков в подземке. — Я указал на один, который уже раньше видел. — Почему здесь написано: «сша открыто»?

— Это «США», — поправил папа. — Это значит Соединенные Штаты Америки. А «открыто» относится к спортивным соревнованиям. По теннису.

— «Нью-Йорк»… «Бронкс»… Какие странные слова!

— Собственно говоря, эти места не многим отличаются от Франклин-сити. Они находятся на том же месте, если понимаешь.

— А что ты называешь планетой?

— Землю.

Я содрогнулся. Здесь так много всего другого.

— Ты, наверное, смеешься надо мной. Это звучит как-то чудно!

Папа рассмеялся:

— Поверь мне, Дэвид, ты к этому привыкнешь.

Он говорил так уверенно.

Я сам такой уверенности не чувствовал. Говоря по правде, я еще даже не начал понимать, что со мной произошло.

Поздравляем.

Поздравляем его.

В должное время.


Дело № 3583


Имя: Дэвид Мур

Возраст: 13

Первый контакт: 33.35.67

Испытание прошел: ДА

Перемотай назад

Дело № 6791


Имя: Адам Сарно

Возраст: 14

Первый контакт: 54.35.20

Испытание прошел:

1

Они ушли.

Пора.

Адам замерз. Ему было холодно и одиноко. Сумерки спускались над лесом. Тропинку уже было еле видно.

— Ребята?

Слово застыло в воздухе, унесенное порывом северного ветра. Вершины деревьев яростно раскачивались в свете поднимающейся луны, и ветви стучали друг о друга, словно старые кости.

Это была дурацкая затея, Сарно.

Не надо было соглашаться играть в лазерные салки. А уж здесь тем более. В это время года, когда все напоминает об этом.

Он старался не думать о том, что произошло. Это было четыре года назад. Но надо же когда-нибудь покончить с этим.

Нельзя же всю жизнь бегать от озера, как черт от ладана.

Бум!

У Сарно сердце в пятки ушло.

— Рипли? — позвал он. — Лианна?

Никакого ответа.

Может, прячутся? Слышат, как он кричит, и смеются, чуя дрожь в его голосе? А может, давно смотались. Влюбленные пташки давно улетели, не сказав никому.

Ну и ладно.

Подумаешь.

Я этот лесок как свои пять пальцев знаю.

До дома рукой подать.

Он повесил свое лазерное ружье на плечо. Справа лес сливался в одно черное месиво. Слева луна продиралась сквозь деревья, освещая тропинку, ведущую к озеру. Можно дойти по дорожке вдоль берега до поляны, где он оставил свой велик.

Нет уж.

Держись подальше от озера.

Адам отмахнулся от этой мысли. Сейчас он старше. Он уже не маленький, чтобы всего бояться.

Это всего лишь воспоминание. А от воспоминаний ни холодно, ни горячо. Он двинулся к озеру, и сердце в груди заколотило. Даже в слабом свете луны можно было прочитать предупредительные знаки:


«ОПАСНО! ТОНКИЙ ЛЕД! НЕ ХОДИТЬ! КАРАЕТСЯ ЗАКОНОМ!»


Адам посмотрел за слабо освещаемые лунным светом знаки. Озеро темнело за ними. Отдаленное. Враждебное.

Последний раз, когда он был на озере, знаков еще не было. Можно было вылезать на лед, и никому не было до тебя дела.

Но то было четыре года назад. В январский день. В тот день он вылез на озеро. Потренироваться в хоккей.

Перестань думать об этом! Не смотри!

Но взгляд Адама помимо его воли приковывало далекое пятно на заснеженном льду. Напротив сосновой рощицы на противоположном берегу.

Там все это случилось.

Лианна была с ними. Она пришла с…

Хватит!

С Эдгаром.

Эдгар не хотел играть в хоккей. Это я заставил его.

Им было по десять лет. Сетка хоккейных ворот была очень тяжелая, но никто не хотел помочь Адаму установить их. Эдгар гонял кругами и потешался над Адамом (выпендриваясь перед Лианной), загонял шайбу в ворота, обзывал его придурком, да так оно и было (я готов был убить его), разве нет, из-за этого и началась драка (не по моей вине), а когда Эдгара вытащили из полыньи, у него на затылке была глубокая рана (он ударился головой об лед), но Адам этого не мог помнить, потому что и сам ухнул в воду и отключился. И если б не Лианна, ему и самому пришел бы конец. И это было бы естественней, потому что, что бы там ни вытворял Эдгар, не заслужил же он, чтобы так называемый закадычный дружок проломил ему череп. Это ж ни в какие ворота не лезет, если на то пошло.

Это не по моей вине.

Последнее, что помнил Адам, — это то, что пришел в себя в больнице и вопил: «Эдгар! Эдгар!» — а врачи терли подбородки и твердили ему, что он не виноват (они-то ни черта не видели, видела все одна Лианна). И с того момента все переменилось: он не мог сосредоточиться, в школе все его стали избегать, но слухи упорно ползли: мол, Адам убил Эдгара, проломил ему башку, бросил в полынью и оставил подыхать. Он плевать хотел на эти слухи, но они-то были правдой, вот в чем беда.

Хватит!

Он побежал. Подальше от озера. Куда глаза глядят. Сумка и куртка цеплялись за кусты ежевики, но он не замечал ничего. Лишь бы быть подальше отсюда. Он хотел домой.

Но где же Эдгар? Не могу же я уйти без Эдгара!

Эти неотвязные мысли не давали ему покоя. Терзали его.

Эдгар мертв.

Мертв. Мертв. Мертв.

— На помощь!

Адам остановился как вкопанный.

Голос за спиной.

Настоящий. И громкий. Словно из другого времени.

— Помоги, Адам!

Ты болван, это голос Рипли, а не Эдгара.

Адам круто обернулся.

— Адааааааам!

— О боже!.. — пробормотал он.

Ничего не кончилось.

Все происходит.

Снова.

2

Он почти в наших руках.

Если только раньше не успеет взять себя в руки.

— Иду!

Адам не бежал, а летел. Он мчался к озеру, перепрыгивая через корни деревьев и камни.

— Рипли! Ты где?

— Умри, гад!

Яркий луч резанул в глаза. Шаги. Кто-то бежит к нему.

— Эге! Ты в порядке?

Адам замигал и взглянул на бегущего.

— Ри… Рипли?

Перед ним стоял Рипли Уэллер. Лазерная сумка слабо светилась у него на груди:

— Ты чего орал?

— Как чего? Я думал… я думал, ты зовешь на помощь…

— Ты что, и впрямь решил, что со мной что-то случилось? — Рипли ухмыльнулся и прижал ладони к сердцу. — О, Адам. Вот не думал, что ты можешь беспокоиться о других.

Жив-здоров. Ну и ладно. Только все равно придурок.

— ЗАМРИ!

Усмешка сбежала с физиономии Рипли. Сжав ружье, он круто обернулся. Но было поздно. Прямое попадание. Прямо в центр сумки.

— Йееее! — Лианна Фрейзер вышла из-за деревьев, победоносно подняв вверх сжатую в кулак руку. — Победитель и новый чемпион Вермонта!

— У нас тайм-аут, — заговорил Рипли. — Адам ранен.

— Болтай! Я убила тебя. — Лианна повернулась к Адаму: — Ты свидетель, Адам. Разве я не убила его?

Убила его?

У Адама застучали зубы.

— Точно.

Рипли злобно посмотрел на Адама.

— Преогромное спасибо. Ты всегда соглашаешься с ней, Сарно?

— Только когда я права, — вставила Лианна.

— Верный раб Лианны. — И Рипли с придурочным видом запел, изображая приятелей разными голосами: — «Ах, какой денек, Адамчик». — «Да, Лианна». — «Сделай за меня уроки». — «Да, Лианна». — «Прыгни ради меня со скалы». — «Уже лечу, Лианна».

— Не мели чушь, Уэллер. — Лианна повернулась и пошла прочь, бросив выразительный взгляд на Адама: мол, скажи хоть что-нибудь, не стой как пень.

В голове у Адама вертелись разные слова: оскорбительные, оправдательные, но ничего по-настоящему путного. Рипли на одно ответит десятью.

— Я тебя не виню, Адам, — с ехидной улыбочкой проговорил Рипли. — Если б не она, лежать бы тебе окостеневшим на дне озера, как тому, как бишь его…

Лианна круто обернулась:

— Окостеневшим?

— Ну, трупом или как там, — смутился Рипли.

— Не смей. Так говорить. О нем. Понял? — Лианна выпаливала слова по отдельности и наступала на Рипли. Тот пятился, пока не прижался спиной к стволу дерева.

— Да я же пошутил, — оправдывался он.

Лианна вплотную приблизила к нему свое лицо.

— Эдгар умер в тот день. Он был лучшим другом Адама. Тебя тогда здесь не было. Не тебе судить, что мы здесь все пережили. Так что вот тебе совет: не мели попусту языком.

— Ладно-ладно. — Рипли, совсем сбитый с толку, закивал головой и смылся.

У Адама от удивления отвисла челюсть. Такой ему не приходилось видеть Лианну.

Она заступилась за меня.

Храбрая Лианна спасает Адама-размазню.

Вот те на и сбоку бантик.

Но Лианна не обращала на него никакого внимания. Она смотрела на озеро. В слабом лунном свете Адам заметил, как сразу осунулось ее лицо. Другой бы этого не заметил. Но то другой, а от Адама это не ускользнуло.

Она думает о несчастном случае.

— Это было четыре года назад, в субботу, — еле слышно проговорил Адам.

Лианна бросила на него быстрый взгляд.

— Я понимаю, что это шизня, — продолжал Адам, — но когда я услышал вопли Рипли, я подумал, что это Эдгар.

Лианна кивнула и отвернулась.

— Пошли, Адам. Что прошло — то прошло.

Она побежала, и топот ее ног эхом отдавался в холодном сухом воздухе. Адам бросил последний взгляд на озеро.

Вот оно. Масса воды.

Все остальное память. Мозговые колебания.

И ничего больше.

Лианна уже сворачивала с дорожки, огибавшей озеро, на тропинку к поляне.

Адам побежал следом за ней. Когда он сворачивал на тропинку, нога за что-то зацепилась. Он повалился на землю. Вокруг лодыжки обвился ремешок небольшого рюкзачка.

— Подожди! — крикнул он.

Адам снял ремешок с ноги. Рюкзак был хоть и небольшой, но увесистый.

В тот же момент к нему подлетели Рипли и Лианна.

— Ух ты! Убей, пока не размножился! — Рипли ловко, как копьем, подхватил рюкзачок своим лазерным ружьем.

— А ну положи! — приказала Лианна.

— Держи карман шире, — огрызнулся Рипли. — Сейчас посмотрим, нет ли удостоверения хозяина. Найдем ксиву и отправим владельцу.

— Анонимно, верно? Часть ценностей утрачена, а? — Лианна сдернула рюкзачок с ружейного ствола.

— Э, отдай! — возмутился Рипли. — Кто нашел, тот и взял.

— Нашел Адам, — напомнила Лианна.

— Ну конечно, Адам ничего не стибрит, — насмешливо протянул Рипли. — Он же у нас мальчик-паинька.

Что за чушь?

Пора наконец убираться из леса. Какая разница, кто возьмет.

— Да мне без разницы. Хочешь, бери, Рипли. Я не возражаю.

Лианна сунула рюкзачок в руки Адама.

— А ты возрази, Адам, — сказала она. — Надо же когда-нибудь встать за правое дело.

Она двинулась вместе с Рипли к поляне. Держа в руках рюкзачок, Адам последовал за ними. Он опять почувствовал себя маленьким и несчастным.

3

Это у него в руках.

Будем надеяться, он разберется, что с этим делать.

Дом Рипли.

Адам до сих пор не мог привыкнуть к этому.

Уэллеры живут здесь уже три с половиной года. Они сменили окна, сделали пристройку, расширили подъездную дорожку и перекроили лужайку.

Но Адам видел все таким, как было раньше. Стену, которую они с Эдгаром помогали красить. Баскетбольную корзину, которая так и висела на гараже. Фамилию Холл на почтовом ящике, давно замененную на Уэллер.

Для Адама это все еще был дом Эдгара.

Даже сейчас, когда Рипли подкатил к дому, Адам стоял и ждал, когда его старый друг остановится и помашет рукой на прощание.

Хватит!

Что прошло — то прошло.

Они с Лианной помахали в ответ и налегли на педали, покатив дальше.

— Ты извини, что я насела на тебя, — сказала Лианна.

— Подумаешь, — усмехнулся Адам. — Рипли опешил больше меня. Я и не знал, что ты все такая же бешеная.

— Я вышла из себя, когда он такое ляпнул про Эдгара. Да еще перед этим ты говорил, что слышал голос Эдгара. Все как-то наложилось…

— Не только слышал, — добавил Адам. — Я видел все, как сейчас. Словно в кино прокрутили назад пленку.

— Адам, но это уж слишком.

— Мне до сих пор снятся кошмары по ночам. Каждый день. И все происходит каждый раз как будто впервые. Все-все…

Лианна пристально посмотрела ему в глаза.

— Все?

Нет. Не все.

Как Эдгар дразнится. Как солнце клонится к лесу. Как по-особому пахнет воздух. Как тяжело давит сетка. И как закипает в нем злость на Эдгара.

Дальше сон обычно начинает расплываться, дробиться. Даже драка как-то смазана. Драка, из-за которой все случилось.

Я потерял голову и совсем не соображал, что делаю.

— Я не помню драку во всех подробностях, — ответил Адам, — и как все произошло.

Лианна вздохнула.

— И слава богу. Я бы тоже хотела это забыть.

Потом Лианна все ему рассказала. Она давала интервью газетчикам. У Адама все вырезки хранились. Из года в год он перечитывал их, пытаясь пробудить память. Пытаясь вывести на поверхность вытесненное.

Лед проломился. Эдгар упал в полынью. Лед стал подламываться и подо мной. Я хотел отскочить, но не успел. Лианна стала вытаскивать нас обоих. Эдгар махал руками и чуть не утянул ее в воду. Я не трепыхался. Я потерял сознание. Она умудрилась вытащить меня и побежала звать на помощь. Примчалась «скорая». Вытащили Эдгара, и нас с ним увезли в больницу. Но Эдгар был уже…

Лианна пристально смотрела на Адама.

— Послушай, неужели ты до сих пор во всем винишь себя?

— Я не должен был до такой степени терять голову.

— Адам, каждый время от времени теряет голову, но это не делает из нас убийц.

Не спрашивай ее. Не вытаскивай все это снова…

Слова помимо его воли слетели с губ:

— Я ударил его, Лианна? Эта рана на голове моих рук дело?

Лианна помрачнела.

— Все это слухи, Эдгар. Мало ли что болтают. Не забивай себе голову. Не стоит обращать на это внимание.

— Но что я сделал? Я хоть пытался спасти его?..

— Ради бога, Адам! Ты думаешь, мне легко об этом говорить? Скажи спасибо, что не помнишь.

Она не говорит, что я этого не сделал.

Они уже доехали до дома Лианны. Она свернула на подъездную дорожку. Адам резко нажал на тормоз и развернулся. Велосипед выскочил из-под него, и он выставил ногу, чтобы не упасть. Рюкзачок, который он надел поверх своей лазерной сумки, соскочил с плеча и упал на землю.

Бух!

Звук был гулкий, металлический.

Лианна обернулась и с усмешкой обронила:

— Вот недотепа!

И прежде чем Адам отреагировал, она ловко развернулась и подхватила рюкзачок. Пристроив его на руль, она стала расстегивать молнию и извлекла из него небольшую видеокамеру.

Класс! Дорогая на вид.

— Осторожнее с ней, — крикнул Адам.

Но Лианна уже нажимала кнопки, заглядывала в видоискатель. На объективе вспыхнул красный индикатор.

— Ничего не видно, — сообщила она. — Ты уронил ее.

— Владелец засудит меня.

— Да он будет счастлив, что она нашлась, — небрежно бросила она. — Не дрейфь. Что ты из-за каждого пустяка переживаешь?

Она покатила к дому, а Адам поднял камеру и глянул в ее сторону в видоискатель.

Камера работала, если можно было так сказать: перед глазами улица расплывалась белесым пятном.

Адам навел фокус. Картинка стала четче, но оставалась все такой же блеклой, будто по ней прошлись губкой. Все кругом: машины, деревья, дома — было покрыто чем-то белым, будто снегом.

Может, удастся починить?

Адам сунул камеру в рюкзачок, приторочил его снова поверх сумки с лазерной батареей и покатил дальше.

Утро вечера мудренее. Завтра разберусь.

4

Он видел?

Должен был.

Тогда почему?..

Адам открыл глаза. Он не спит. Только последние обрывки сна еще вертелись в голове.

Начался он как всегда. Они идут на озеро. Сетка. Начало тренировки. Но на сей раз все не было так смазано. Он видел, что произошло с Эдгаром. Все было хуже. Гораздо хуже.

Ну еще. Еще немного…

Поздно.

Адам сел, все еще не совсем придя в себя и выпучив глаза. Зевнул так, что чуть челюсть не вывихнул. От запаха яичницы, доносящегося из кухни, ему стало совсем муторно.

Когда глаза свыклись со светом, он с недоумением уставился на черный незнакомый рюкзак на столе. Он был раскрыт, и из него на Адама тупо уставился чуть поблескивающий объектив видеокамеры. Словно следил за ним.

Адам поплелся к столу. Повернув камеру, он направил объектив на стену. На стол из рюкзака выпал большой запечатанный конверт. Адам взял его и повертел в руках. Ни адреса. Ничего. Он осмотрел рюкзачок в поисках каких-нибудь опознавательных знаков. Ничего.

Он вытащил видеокамеру, надеясь, что, может, на ней есть что-нибудь, указывающее ее владельца.

Щелк.

Загорелся красный огонек индикатора.

Наверно, тряхнул.

Он взял камеру в руки и заглянул в видоискатель. Темные расплывчатые очертания его стенного шкафа заполнили кадр. По низу экранчика пробежала цепочка вспыхнувших знаков, и он заметил дату прямо под носом: 13 января, 7:48.

— Адам! — послышался голос снизу. — Ты встал?

— Иду! — Он направил камеру на другой конец комнаты.

Камера выхватила комод. Его старый комод, который мама выбросила в прошлом году. Во всяком случае, так она сказала.

Он улыбнулся.

И когда это она успела снова втащить его сюда?

Адам опустил камеру. Комод исчез.

Это еще что?..

Он снова быстро глянул через видоискатель: комод на месте. Он медленно, панорамой, обвел камерой комнату. На кровати лежали сказки в мягком переплете. Он эту книжку уже тысячу лет не видел. На полу валялась хоккейная форма, точно такая, какая была на нем в тот страшный день. Рядом тетрадка на спирали с пометкой: «АДАМ САРНО, 5-208»: пятый класс, комната 208.

Это все из прошлого. Из моей старой комнаты.

Сон. Это ему снится.

Адам опустил камеру, протер глаза и снова оглядел комнату.

Все как обычно. Никакого тебе комода. Никакой спортивной формы.

Он ущипнул себя. Так, что почувствовал острую боль.

Ну, ладно. Будем считать, что ты проснулся. Спокуха, Адам! Посмотри в камеру еще разок. Все будет чин чинарем. А потом — вниз завтракать.

Проглотив слюну, он снова поднял камеру.

— Адам, ты что, хочешь опоздать в школу? — загудел снизу голос отца.

Адам открыл было рот, чтобы что-то крикнуть в ответ, но так и застыл с отвисшей челюстью.

Моя старая пижама… «Монополия»… Коробка еще не открыта… Транзистор, который я выкинул в прошлом году…

ДА ЧТО ВСЕ ЭТО ЗНАЧИТ?

Глаз поневоле скосился в низ кадра — на индикаторы.

Время правильное. Месяц и день правильные.

Но Адам смотрел на последние цифры. На год.

Он попытался обнулить все и изменить настройку.

Ничего не вышло.

Год как был, так и оставался.

Четыре года назад.

5

У него не так много времени.

У кого?

У Адама.

Я думал, ты о другом.

У него тоже.

Адам сбежал вниз, перепрыгивая через ступеньки. Он мчался в кухню.

Пожалуйста, ну пожалуйста, пусть это будет всего лишь игра воображения.

Родители с удивлением взглянули на него, оторвавшись на миг от своих утренних газет.

— Забыл сделать одно задание, — бросил на ходу Адам.

Он забежал в гостиную, схватил с полки чистую видеокассету и сунул под рубашку.

Если это не игра воображения, я должен доказать.

Он понесся назад к себе. Быстро вставив кассету в камеру, он нажал кнопку записи и заглянул в видоискатель.

Так и есть.

В кадре была его старая комната. Неправильный год мерцал в нижнем углу экрана.

Надо это записать.

Свидетельство.

— Домашнее задание? — загремел голос отца из кухни. — Адам Сарно, прошу объяснить.

От неожиданности Адам подпрыгнул чуть ли не до потолка.

— Иду! — Он поставил камеру на стол, затем бросился к двери.

В комнате что-то вспыхнуло.

Это была не вспышка света. А вспышка чего-то. Вернее, какое-то изменение в освещении. И одновременно раздался какой-то странный отрывистый звук. Как щелчок.

Адам застыл на месте. И оглянулся через плечо. Видеокамера стояла под углом, нацелившись объективом на центр комнаты. И была включена.

Он медленно попятился, чтобы попасть в зону видимости камеры.

Щелк!

На полу материализовалась хоккейная форма. Прямо у него под ногами. Адам перевел дыхание. Медленно поднял глаза. Видеокамера исчезла. Осталась линза объектива. Она парила в воздухе, как летающее око. Под этим летающим оком была груда тетрадок и листочков.

Домашнее задание пятого класса.

Коробка игры «Монополия», сказки, тетрадка со спиралью. Все, как он видел на экране видоискателя.

Только теперь он видел это не через объектив. Он стоял посреди всего этого.

В комнате.

В прошлом.

В ловушке.

Его охватила паника. Надо выбраться отсюда.

Линза объектива! Надо смыться из ее поля зрения!

Адам рванул налево. К двери.

Щелк!

Снова вспышка. Изменение в освещении и цвете. И этот характерный щелчок.

Все восстановилось. Это опять его комната, из которой он только что выходил. Никаких вещей и предметов из прошлого.

Видеокамера как стояла на его столе, так и стоит себе. И никаких тебе летающих линз.

В голове у Адама бешено крутились мысли.

Могу я контролировать все это?

Могу входить и возвращаться?

Или я совсем спятил?

Не успел он ответить себе на последний вопрос, как снова оказался в поле зрения камеры.

Щелк!

Но на этот раз изменение света и щелчок не испугали его.

Когда комната полностью преобразилась, Адам стал ее внимательно оглядывать.

Теперь он обратил внимание на то, что больше всего пугало его прежде. Например, освещение и цвета. Они были более приглушенные, в коричневатой гамме. Звуки проносящихся автомобилей, шум душа наверху были чуть глуше и тише обычных.

Свет за окном был, напротив, очень ярким. Он выглянул наружу.

Снег.

Ему вспомнилась улица, которую он вчера видел в видоискателе около дома Лианны. Она была также усыпана снегом.

Камера вовсе не была сломана. Я видел снег.

Он пытался вспомнить, что было четыре года назад. Был ли снег? Он никак не мог сосредоточиться.

Адам подошел к кровати. Пощупал простыни. Потом провел рукой по спинке и нащупал жесткие комочки жвачки. Он их всегда прилеплял туда.

Пока мама не велела навести порядок и все выкинуть. Мне было десять лет.

Он посмотрел на книжные полки и увидел книжку Джека Финни. Он не видел ее с тех пор, как дал почитать Лианне в седьмом классе. Он протянул руку, чтобы взять ее. Пальцы сжали переплет. Он чувствовал его на ощупь. Но книжка не сдвинулась с места. Словно она была из какого-то необычного материала. Вроде бы и плотного, а вроде бы и нет. Так, уплотнившийся воздух.

Он потянул сильнее. Рванул на себя. Она поддалась.

Топ-топ-топ-топ.

Адам резко обернулся. Книжка упала на пол.

Папа сердито топал по лестнице.

Но какой папа? Прошлый или настоящий?

Какая разница. Сейчас все не к месту — что тот, что этот.

Он метнулся вон из зоны видения камеры.

Щелк!

Его комната — нормальная, привычная и, главное, неэфемерная — мгновенно материализовалась вокруг него.

Папа — настоящий папа — вошел в комнату и сразу уставился на видеокамеру.

— Так это твое домашнее задание?

— Видеокласс, — не задумываясь, выпалил Адам. — Вернее, видеопроект. Это по искусству коммуникаций.

— Откуда ты ее взял? — отец направлялся к камере.

— Не трогай! — крикнул Адам и бросился к отцу, чтобы встать у него на пути.

Но было поздно.

Папа взял камеру и посмотрел в видоискатель.

6

Закажите файл отца.

Нет необходимости.

Почему?

Потому что видит только мальчик.

— Да она сломана.

Эти слова мистера Сарно весь день звучали в голове у Адама. Он ничего не увидел. Лианна тоже ничего не разглядела.

Я один вижу?

Вывод: либо камера с придурью, либо я.

Запись все покажет. Ему до смерти хотелось поскорее просмотреть ее.

Он прихватил кассету в школу. Она лежала на самом дне его школьного ранца. Гоня на велике в школу вместе с Лианной и Рипли, он чувствовал, как она болтается у него за спиной.

— Терпеть не могу всякие сюрпризы, — заметила Лианна.

— Этот тебе понравится, — успокоил ее Адам.

— По мне, так чтоб позабавнее и покороче, — насмешливо бросил Рипли. — А то мне на тренировку.

Они пронеслись по Локаст-авеню и свернули на дорожку, ведущую к дому Рипли.

— Рипли, — обратился к нему Адам, ставя свой велосипед на заднем дворике. — Тебя как ветром сдунет.

Если все пойдет как следует.

О том, что будет, если все пойдет не так, как он рассчитывал, Адам старался не думать. Только поднимаясь по лестнице в комнату Рипли, он почувствовал, как его всего трясет.

А если все пойдет шиворот-навыворот?

Сплошной позор. Друзья решат, что я совсем свихнулся.

Стоп. Думай о лучшем.

Если все пойдет путем, если ему действительно удалось записать прошлое, если камера и в самом деле зафиксировала происходившее четыре года назад…

Суббота. Три часа дня.

Несчастный случай.

Ему придется отправиться на озеро, взять с собой видеокамеру.

Нет. Даже думать об этом не смей.

Все произойдет снова. У него на глазах. Не какими-то отрывками. Он все узнает. Наверняка.

И это пугало его больше всего.

Рипли с трудом открыл дверь в свою комнату из-за кучи наваленной одежды. Они пролезли внутрь, подняв облачка пыли.

— Да как ты можешь так жить? — удивилась Лианна.

Рипли схватил кучу тряпья и сунул в плетеную корзину, и без того набитую замызганной футбольной формой.

— Пардон, дворецкий в отпуске.

Скривившись от отвращения, Лианна уселась на краешек кровати.

Адам поставил около нее ранец. Достав из него рюкзачок, он поставил его рядом. Из него выглядывал конверт без адреса. Адам достал камеру и вставил кассету.

Лианна разорвала конверт.

— Ты что делаешь? — закричал Адам.

— Но там, может, есть сведения о владельце камеры. — Лианна вытянула из конверта газетные вырезки. — О, прости, Адам. Почему ты не сказал, что это твое?

Она вытащила всю пачку. В глаза Адаму бросился газетный заголовок:


ДЕСЯТИЛЕТНИЙ ИСТОНСКИЙ ШКОЛЬНИК

ПРОВАЛИВАЕТСЯ ПОД ЛЕД И ПОГИБАЕТ.

СМЕРТЬ МОЖНО БЫЛО ПРЕДОТВРАТИТЬ,

УТВЕРЖДАЕТ ШЕФ ПОЛИЦИИ.


Адам стал вынимать листок за листком.

«Расследование гибели… Следствие по делу о недопустимых играх на льду… Истонские родители требуют референдума по безопасности…»

Это старые вырезки о гибели Эдгара.

А вот совсем новые. Даже листочки не пожелтели. Показания полиции, свидетельства больничных врачей, отчеты детективов — этого Адам даже не видел.

Что за?..

— Но это не мое! — воскликнул Адам.

— А чье же? — удивилась Лианна.

— Откуда мне знать?

— И кому нужно все это собирать?

Хороший вопрос.

Видеокамера. Вырезки. Рюкзак.

Чье все это?

И почему попало к нему?

— А может, этот парень репортер или коп. — Рипли взял первую попавшуюся вырезку и стал читать: — «Десятилетняя жительница Истона была отмечена Истонской торговой палатой за героизм, проявленный во время инцидента на льду, повлекшего за собой гибель Эдгара Холла, десяти лет. Благодаря ее энергичным действиям удалось спасти жизнь Алана Сарно…» Хоть одно имя верно, и на том спасибо.

— Все это как-то чудно, — пробормотал Адам.

— Вот тебе простейшее объяснение, — высказала предположение Лианна. — Все это принадлежит твоим родителям. Они взяли да запихнули все в этот рюкзак.

Адам покачал головой:

— Когда я вчера вечером открывал его, конверт был уже там. Я видел собственными глазами.

— Ты, кажется, много чего видел вчера.

— За тобой следят, — драматическим тоном произнес Рипли, поднимая камеру и нацеливая ее на Адама. — Ай-я-яй! Плохие новости. Камера-то сломана.

— Я и без тебя знаю, — отозвалась Лианна.

Камера. Думай о камере, Сарно. О газетных вырезках будешь ломать голову после.

— Собственно говоря, ребята, я из-за этого и пришел, — громко и с расстановкой произнес Адам. — Дело в том, что камера не сломана.

— Да ты сам посмотри! — Рипли сунул ему под нос видеокамеру.

Адам взял ее и заглянул в видоискатель.

Синь.

Синие обои. Синее покрывало на кровати. Синий ковер. Перед его глазами была комната Эдгара.

А потом он увидел самого Эдгара.

Он сидел, закинув ноги на стол, и играл в электронную игру. Вместо того, чтобы делать уроки.

О боже!

Он жив и радуется жизни.

На индикаторе значилось: «13 января». Эдгар погиб пятнадцатого. Ему осталось два дня.

Предупреди его!

— Эд… — попытался крикнуть Адам и замолчал на полуслове.

Это же чистое безумие. Эдгар все равно не услышит.

Когда он опускал камеру, Лианна и Рипли смотрели на него во все глаза.

— Ну как? — спросил Рипли.

— Я… я видел, — заикаясь, пробормотал Адам.

Не говори! Они все равно не поверят.

Пусть убедятся собственными глазами.

Покажи видеокассету.

Адам взял лежащую на кровати кассету и вставил в видеоплеер Рипли. Перемотал и включил.

Экран ожил. Расплывчатые формы стали обретать очертания. Кровать. Комод. Хоккейная форма на полу.

ЕСТЬ!

— Видите? — выпалил Адам.

— Адам, это же твоя старая комната, — сказала Лианна.

— Вот именно. Когда мне было десять лет. — На экране все стало вертеться. Адам вспомнил: это он стал вращать камеру, делая панораму во всю комнату.

— Так ты это хотел нам показать? — бросил Рипли. — Свои первые видеоопыты?

— Но у тебя же в десять лет не было камеры, — заметила Лианна.

— В том-то и дело. Я записал то, что вы видите, этой камерой. Когда я заглядываю в объектив, она видит прошлое. Место то же самое, и время, и день тот же самый — но четыре года тому назад.

— Четыре года тому назад? — Лианна внимательно посмотрела на него.

До нее дошло!

— Тринадцатого января. За два дня до гибели Эдгара. А это значит…

— И ты думаешь, я поверю? — воскликнула Лианна. — Почему же я ничего не вижу? И Рипли?

— Я не знаю, — ответил Адам.

Рипли протянул руку к пульту дистанционного управления.

— Но это же курам на смех. Мне надо идти…

— Подожди, — остановила его Лианна. — А это что?

На картинке что-то двигалось.

Не предмет. Нечто бесплотное, что ли. Как будто движение воздуха. Завихрение, по форме напоминающее человеческую фигуру.

Форма Адама.

Она вошла в кадр справа, затем вышла.

Именно так я двигался утром, когда хотел идти завтракать. В прошлое и обратно. Тогда первый раз что-то щелкнуло, и вдруг изменилось освещение.

Человеческая форма появилась вновь.

Точно. Это когда я вступил снова в зону видения камеры. Чтобы оглядеться.

Мерцающая фигура пересекла комнату, остановилась у окна, сунула подобие руки за спинку кровати, попыталась снять с полки книгу…

У Адама перехватило дыхание.

Я не сумасшедший!

Виденная мною сцена реальна. Она записана на пленку.

И я там нахожусь.

— А вот это клево, — кивнул на экран Рипли. — Как ты ввел свой образ в сюжет?

— Да это я сам! — воскликнул Адам. — Я встал перед объективом и попал в сектор обзора. В прошлом. Ну, может не полностью… физически. Вы же видели форму. Может, там была только часть меня. Телесная аура или что-то в этом роде.

Рипли снисходительно кивнул:

— Или запах твоего тела. Иногда он живет сам по себе.

— Адам, ты меня пугаешь, — сказала Лианна.

Рипли загоготал:

— Не сомневаюсь, ты очень и очень болен.

Из телевизора послышался слабый свист. Адам обернулся.

Картинка была почти недвижной. Камера снимала снизу, на уровне пояса.

Камера стояла на столе. Я уходил завтракать. А ее оставил включенной.

В кадр входила другая фигура.

Но это уже не было нечто призрачное.

Это был Адам. В возрасте десяти лет.

Я наблюдаю за собой, не ведая, что за мной тоже наблюдают.

Рипли прищурился. Лианна смотрела во все глаза.

Младший Адам натянул покрывало на кровать, затем похватал книжки с комода и запихнул в ранец. Он уже выходил из комнаты, но вдруг задержался. Нагнувшись, поднял книгу. Даже в не очень ярком свете название можно было легко разобрать: «Время и снова».

Десятилетний Адам смотрел и глазам своим не верил, не в силах понять, как попала к нему эта книга.

Это мог знать только четырнадцатилетний Адам.

7

Запись разговора:

— Следовало об этом подумать заранее.

— А у него есть голова на плечах.

— Но девочка, она не должна знать.

— Как и мальчик.

— Может, пора реализовывать наш план?

— Успеется.

— Адам, но это все невероятно. — Лианна нервно шагала по комнате. Ее можно убедить.

— Я видел Эдгара, — выпалил Адам. — Несколько минут назад, через объектив видеокамеры.

Лианна побледнела:

— Но это невозможно. Эдгар мертв.

— Но не четыре года назад. Тогда еще он был жив.

Рипли смотрел на него с недоверием.

— Ты наложил изображение на старую видеокассету.

— Но как в таком случае этот образ двигает книгу? — задал вопрос Адам.

— Чистое совпадение, — ответил Рипли. — Она упала.

— Это я ее сбросил! — настаивал Адам.

Рипли схватил камеру и сунул ее в руки Адаму.

— Ну хорошо, путешественник во времени. У тебя сверхъестественные способности? Докажи!

Пальцы Адама обхватили видеокамеру. Он огляделся в поисках места, куда бы ее пристроить.

Нет.

Ты окажешься в одной комнате с Эдгаром.

Чуть не бок о бок с ним.

Зная, что он погибнет.

А ты ничего не можешь поделать.

— Не могу, — произнес Адам. — Только не здесь.

— Так я и знал, — усмехнулся Рипли. — Ладно, ребята, хорошенького понемногу. У меня через десять минут хоккейная тренировка.

— Адам! Скажи, это все шутка?

Лианна в упор смотрела на Адама. Разочарование, упрек, обида и страх — все это можно было прочитать в ее глазах.

Он теряет ее — свою единственную возможную опору.

Сделай это, Сарно.

Надо же когда-то встать за правое дело!

Он сдвинул тетрадки и книжки в сторону и поставил камеру на стол Рипли.

— Ну ладно. Я передумал.

Он включил камеру.

Лианна пристально следила за его действиями. Рипли широко зевнул. Адам медленно подошел и встал перед объективом.

— Я тебя ви-и-и-и-жу, — пропел Рипли.

Щелк!

Адам сразу почувствовал толчок: цвет стал глуше. А потом — синь. Эдгаровская синь.

Адам смотрел в зеркало Эдгара. В нем виднелась пустая комната.

Нет отражения. Словно меня здесь нет.

Он подошел ближе и увидел, что комната не пустая.

Эдгар был слева у него за спиной. Он все еще сидел за столом и писал, сидя спиной к Адаму.

Смотреть на него было мучительно больно. Хуже, чем предполагал Адам. У него все внутри оборвалось, когда он повернулся в его сторону.

Он хотел окликнуть его, предостеречь.

Но Адам был призраком. Духом. Невидимым и безмолвным.

А ты уверен?

Попытка не пытка.

— Эдгар? — Адам подошел поближе, но голос его был тише шепота.

Эдгар и головы не повернул. Он усиленно что-то писал.

Адам заглянул ему через плечо. Эдгар составлял статистику хоккейных матчей. Голы, подачи каждого игрока. Игру за игрой.

Несколько колонок заполняли цифры. Правая сторона пустая — предстоящие матчи, начиная с 16 января. Матчи, в которых Эдгару не суждено участвовать. Дотронься до него!

Адам поднял руку и положил ее Эдгару на плечо. Но Эдгар никак не отреагировал.

ДОТРОНЬСЯ ДО НЕГО!

Адам сделал вторую попытку. Словно сейчас он должен вытащить Эдгара из озера. Словно он может защитить его, спасти от смерти.

Эдгар вдруг выронил ручку и дотронулся рукой до того места, где его коснулась рука Адама.

Щелк!

Все стало расплываться в сплошную синеву, и вокруг материализовалась комната Рипли.

Рипли держал в руках камеру. Красный огонек погас.

— Хватит, — сказал он.

— Что ты делаешь? — ужаснулся Адам.

— На «Оскара» не тянет, — прокомментировал Рипли. — Три с плюсом за проявление чувств, но пять с минусом за пантомиму.

— Пантомиму? Но Эдгар был здесь, разве вы не видели?

— Адам, — вмешалась Лианна, — ты тут битый час кривлялся и делал какие-то нелепые жесты.

Ничего не вышло.

Адам взял камеру из рук Рипли, поставил ее на стол и включил.

— Поехали. Давайте кто-нибудь вместо меня.

Рипли усмехнулся.

— Бегство в прошлое! — воскликнул он, хватая Лианну за запястье.

— Рипли, не вздумай! — вскрикнула Лианна.

Но было поздно.

Оба стояли перед камерой.

У Лианны на лбу выступили капельки пота. Она боязливо оглядывалась. На лице Рипли появилось искреннее изумление.

Он видит!

— Вы слышите меня? — произнес Адам. — Что вы видите?

— Вот это да, — заговорил Рипли. — Там Вашингтон переходит Делавер… Линкольн дает свободу рабам… Идет премьера «Оставьте бобров»…

Лианна выкатила глаза:

— Ну ты, Рипли, и придурок.

8

Отчет о ходе операции

Испытуемый: Адам Сарно


Последовательность испытаний

Фаза 1. Открытие. Прошел.

Фаза 2. Использование оборудования. Прошел.

Фаза 3. Настойчивость. Прошел.

Фаза 4. Завершающая.

Эдгар почувствовал мое прикосновение. Адам скатился по задней лестнице дома Рипли и поднял с травы свой велосипед.

— Так я могу ее взять? — раздался голос Рипли.

Адам слышал слова, но смысл их ускользал от его сознания.

Это значит, что кое-что я сделать могу. Я могу оживить прошлое.

— Эй, Адам! — кричал Рипли. — Ты меня слышишь?

— А? Что? — очнулся Адам.

— Читай по губам. Можно взять твою видеокамеру? Я бы попробовал привести ее в порядок.

Адам закинул рюкзак за спину.

— Она не сломана.

И тогда мне удастся спасти его от смерти.

Как-нибудь.

Если бы Адам мог сделать свое присутствие физически ощутимым, он бы предупредил Эдгара. Объясни ему, чтобы он не ходил на озеро.

Лианна делала круги по дорожке, вся поглощенная своими мыслями.

— У тебя, видать, большие планы. Например, путешествие в Древнюю Грецию, а?

— Да хватит тебе, Рипли! — бросила Лианна. — У тебя одно на уме: как бы самому попасть в прошлое.

У Рипли даже челюсть отпала.

— Чеее-гооо?

— А то. Что, если он действительно видит что-то такое, чего мы не видим? И с этим ничего не поделаешь.

— Ты, кажется, заучилась. Это все от компьютеров. Пошли-ка лучше со мной на тренировку. Тряхнешь стариной. Сразу мозги прочистятся.

Лианна пристально посмотрела на Рипли:

— Ты же знаешь, я ненавижу хоккей.

Что правда, то правда. Она его терпеть не могла и тогда, когда Эдгар таскал ее каждый день на тренировки. Он тащил ее буквально силком.

— Ну и парите себе в небесах, — огрызнулся Рипли. — Можете жить своими фантазиями. Сколько угодно. Вы два сапога пара.

Рипли вскочил на свой велосипед и помчался на дорогу.

Адам и Лианна долго молчали. Наконец Адам проговорил:

— Так ты мне веришь, правда?

— Хотела бы, — призналась Лианна. — Только это же в голове не укладывается. Да и откуда мне знать, может, ты просто хочешь обдурить Рипли.

— Я не умею дурить людей, Лианна. Но ты должна быть на моей стороне. Ты же понимаешь, что это значит. Мы смогли бы что-то сделать с тем несчастным случаем. Изменить все.

Они остановились перед домом Фрейзеров. Лианна посмотрела на Адама долгим, испытующим взглядом.

— Ладно, Сарно, давай сделаем так. Ты сейчас достанешь камеру. Наведешь на мой дом и скажешь, что ты видишь. И нечего тянуть резину. Давай пошевеливайся.

Адам так и сделал. Навел объектив камеры на крыльцо фрейзеровского дома.

— На дворе полно снега, — начал он. — На лужайке что-то вылепленное из снега, смахивает на динозавра. Подожди, подожди… К дому подъезжает темно-синий «шевроле», номер 908-ЕZN. Из него выходит пожилая дама… Кажется, это твоя бабушка… Из дверей выскакивает Джаз и радостно лает.

Джаз.

Адам грустно улыбнулся. Джаз погиб где-то в то же время, что и Эдгар. Адам так и не узнал, что с ним случилось. В то время голова у него была забита другим.

Лианна тоже помрачнела.

— Я помню тот приезд. Бабушка вела машину в последний раз. Уезжая, она нажала не на ту скорость и задавила бедного Джаза.

— Я не знал…

— Я была так расстроена… Я никому не говорила. А на следующий день это случилось с Эдгаром. Это была моя самая ужасная неделя в жизни. Бабушка была в таком шоке, что больше не садилась за руль.

А вскоре погибла и она.

Попала под поезд. Два года назад. Адам не помнил подробности.

— Потому-то она и стала приезжать к нам поездом, — как будто издалека донесся до него голос Лианны.

— Прости. — Он положил руку на плечо Лианны.

Она прижалась к нему и тихо проговорила:

— Я верю тебе, Адам. Насчет камеры.

Наконец-то!

Адам улыбнулся.

— Лианна, я хочу воспользоваться этой штукой… чтобы спасти Эдгара.

— Да как?

— Я и сам толком не знаю. Я могу передвигать вещи в прошлом. Может, мне как-то удастся предупредить его. Или оттолкнуть…

— Но это же невозможно. Нельзя изменить прошлое.

— Может — да, а может — нет. Никто не пробовал.

— Подожди, Адам. — Лианна тряхнула головой. — Эдгар погиб. Это факт. Его здесь нет. Поэтому пойдешь ты в субботу на озеро и сделаешь все, что можешь, или нет, это ничего не даст. Это просто невозможно. Потому что, если бы это было возможно, он был бы здесь, с нами.

— Но то, что Эдгара здесь нет, еще не значит, что я не спас его. Я еще не спас его. Суббота еще не наступила.

Лианна вздохнула.

— Послушай, Адам. Может, ты и вправду видишь прошлое. Но не обманывайся. Что было, то было. Если ты попытаешься сделать, как ты говоришь, ты только вновь увидишь все, что произошло.

— Не исключено. Но и это уже немало. По крайней мере я узнаю, что случилось на самом деле.

— Ты и так знаешь. Но каково это — стоять там и заново переживать, как гибнет твой друг, — снова? Ты этого хочешь?

Упаси бог!

Уже одно только пребывание в комнате Эдгара измучило его.

Это вынести невозможно.

Но если я не попробую, я навсегда упущу шанс. И так никогда и не узнаю, можно было что-то сделать или нет.

А хуже этого ничего быть не может.

— Не знаю, — задумчиво проговорил Адам. — Может, ты бы пошла со мной?

Лианна с нескрываемым ужасом посмотрела на него.

— Ты с ума сошел! Чтобы еще раз все это пережить?

— Но ты же ничего не увидишь. Только я.

— Я все буду видеть через тебя. И мне собирать осколки, когда тебя разнесет на куски.

— Я, признаться, как-то об этом не думал.

— Ну так подумай, Адам. Глупая идея. Глупее некуда. И послушайся моего совета. Выкинь ты все это из головы.

С этими словами она повернула к себе на дорожку и поехала к дому.

9

Этого я и боялся.

— На дом возьмете начало раздела о секущей… — Адам ни слова не понимал из того, что говорит учитель математики.

Он был совсем без сил. Он не спал всю ночь.

Он бросил взгляд на стенные часы. Почти 3:00.

Осталось двадцать шесть часов.

Вытащив мятую тетрадку, он положил ее на учебник математики.


А. Прости, что так насела на тебя. Жди меня после уроков в вестибюле. Л.


Всю ночь он размышлял над тем, что сказала Лианна. Пытался рассмотреть со всех сторон.

Такого выражения лица он не видел у нее с…

Того несчастного случая.

Когда зазвенел звонок, Адам пулей вылетел из класса.

В коридорах стоял неописуемый гвалт. Глаза слепил яркий свет. У него стала раскалываться голова. Спина подламывалась под тяжестью ранца. Он ни на чем не мог сосредоточиться.

— Привет, милашка!

До Адама не сразу дошло: перед ним была Лианна, но слова были не из ее лексикона.

— Не принимай на свой счет, — со смехом проговорила она. — Это я всем мальчишкам так говорю.

Адам попытался улыбнуться ей в ответ как обычно. И не мог, чувствуя себя полным идиотом.

Лицо Лианны стало серьезным.

— Ты прости меня за вчерашнее. На самом деле я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь.

— Ты меня тоже. Я всю ночь не спал, все думал об этом. Я не знаю, как быть.

— Мне кажется, тут не место говорить об этом. Приходи ко мне после обеда. Часов в семь, идет? Посмотрим фильм и переговорим.

— Идет, — кивнул Адам.

Он заметил приближающегося Рипли. Тот улыбнулся Адаму и обнял сзади Лианну.

— Ко мне?

Лианна взглянула на Адама.

— Мы бы не прочь.

— Мы? — переспросил Рипли.

— Может, скажем ему, Адам?

Адам напрягся.

Неправильный, неправильный вопрос.

— Что скажете? — снова переспросил Рипли.

— Да ничего, — вяло откликнулся Адам. — Ну ладно, я домой.

— Да сегодня пятница. Уроков не задали, — прервал его Рипли. — Так что это за ничего?

Лианна передернула плечами:

— Ты все равно не поверишь.

— Чем попусту языком трепать, попробуй.

Лианна беспомощно вздохнула, но Рипли не собирался сдаваться.

Адам тоже вздохнул.

Он знает, о чем речь. Я сам имел глупость втравить его в это дело.

Они гурьбой двинулись к велосипедной стоянке, и Адам стал по дороге излагать свой план.

Сначала Рипли только смеялся, потом стал задавать каверзные вопросы. Но Адам отвечал обстоятельно, он не терял терпения и старался говорить так, чтобы его поняли.

Когда они доехали до дома Уэллеров, Рипли молчал.

В кухне что-то ела на скорую руку сестра Рипли Карин.

— А здороваться не обязательно? — проворчала она.

— Извини, — с отсутствующим видом бросил Рипли.

Извинения? От Рипли? Карин озадаченно посмотрела на него.

Я достал его. Уверен.

К лучшему или худшему, другой вопрос.

Рипли повел Адама и Лианну к себе. Войдя вслед за ними, он закрыл дверь.

— Адам, это весьма рискованно, — проговорил он, меряя шагами свою комнату.

— Так ты веришь мне? — спросил Адам.

Рипли долго не отвечал.

— Мне нужны доказательства. Одной кассеты недостаточно. А что, если я в субботу пойду с вами?

— Что? — подпрыгнула Лианна. — Ты же сам сказал, это рискованно.

— Рискованно все делать в одиночку, — откликнулся Рипли. — Ты идти не хочешь. Я хоть чем-то смог бы помочь, если б дела пошли не так.

— Ушам своим не верю, — изумилась Лианна. — Уж не знаю, чему труднее верить — этим путешествиям Адама во времени или тому, что ты вдруг ни с того ни с сего стал добрым и отзывчивым.

Адам не спускал глаз с Рипли. Тот весь погрузился в свои мысли и постепенно возбуждался.

Нет, не похоже на притворство. Никак не похоже.

— А пока суть да дело, — заявил Рипли, — я бы хотел попробовать наладить камеру.

— Опять двадцать пять! — воскликнула Лианна. — Рипли, сколько тебе объяснять: камера действует только в руках Адама.

— Может, здесь что-то со зрением, — гнул свое Рипли. — Вы ведь знаете, некоторые люди видят определенные частоты, недоступные другим.

— Частоты? — недоуменно повторила Лианна.

— А с чего ты взяла, что это может видеть только Адам? Что это — его внутренняя специализация?

— Рипли, но ты все ставишь с ног на голову. Разве в этом суть?

Рипли обошел вокруг нее.

— А ты не ставишь? — с ехидством бросил он. — Все не в ногу, одна ты, как всегда, в ногу!

Ясно!

Как это Адам сразу не догадался, что Рипли все это делает не без задней мысли. Ему стало тошно и захотелось убраться подальше отсюда.

— Пойду… пойду, пожалуй, перекушу чего-нибудь.

И он полетел вниз.

Карин взглянула на него из-за журнала:

— Что, опять цапаются?

— Типа того.

— Шел бы ты лучше домой. Эка удовольствие — в чужом пиру похмелье. Глаза б мои не смотрели.

Адам достал из буфета пакет крекеров и сел за стол. Нет, без камеры он не уйдет. Надо просто переждать, пока они угомонятся. Что, на его счастье, вскоре и произошло. Сверху доносился горячий шепот.

Он постучал в дверь.

Тишина.

Потом раздался голос Лианны:

— Адам?

Адам толкнул дверь. Лианна и Рипли с невинным видом сидели на полу.

Уж больно невинно.

Адам бросил взгляд на то место, где оставил рюкзачок.

Он был на месте, только открытый и пустой.

— Где моя видеокамера?

Рипли протянул руку и вытащил ее из груды одежды на полу.

— Вот.

— Почему она не в рюкзаке?

— Мы рассматривали ее.

Адам схватил камеру, включил и посмотрел в видоискатель, водя ею по комнате.

В кадре появилась комната Эдгара. А потом он заметил и самого Эдгара, слева. Тот заразительно смеялся. Его мама сидела на подоконнике и тоже смеялась.

Миссис Холл!

Сердце прорезала острая боль. Ее ему тоже не хватало. Он вспомнил, во что она превратилась после смерти Эдгара. Вся поседела, осунулась, не улыбалась.

А вот здесь она веселая и беззаботная. Такая красивая и уверенная в себе. Не знает, что ждет ее в будущем.

Она и Эдгар смотрят на что-то, что их так веселит. Адам повернул камеру, чтобы разглядеть, отчего им так смешно.

— Адам, — позвала Лианна.

Но Адаму сейчас не до нее.

Он смотрит на мальчика, весело отплясывающего в мешковатом костюме Санта-Клауса, — в этом новогоднем наряде выступал на Рождество в своем универмаге папа Эдгара.

Мальчик снял шапку и поклонился.

Это Адам. Десяти лет от роду.

Адама всего трясло. Он опустил камеру.

— Что? — спросила Лианна.

— Ничего, — ответил Адам. — Я только что увидел самого себя. Вот и все.

— Ого-го! — воскликнул Рипли. — Ну прямо как в «Секретных материалах».

А в голове у Адама вспыхивали картинки того дня — костюм Санта-Клауса. Это было вечером, а утром они катались на санках.

Он улыбнулся, а сердце кровью обливалось.

Как было бы все здорово, будь он здесь сейчас.

— Мне… я, пожалуй, пойду, — пробормотал Адам. — Пойду прокачусь малость или пройдусь.

— Я могу у себя подержать камеру, пока тебя нет, — предложил Рипли.

Лианна бросила на него недоверчивый взгляд.

— Я сама присмотрю. Не беспокойся, Адам. Я убью его, если он притронется к ней.

— Нет уж, спасибо. — Адам сунул видеокамеру в рюкзачок.

— Да брось ты, что за проблема, — проговорила Лианна. — Я могу вечерком занести ее тебе.

У Рипли вытянулась физиономия:

— Вечерком? Вы что задумали?

Адам выбежал, не дожидаясь, когда начнется очередная перепалка.

Вечером за обедом Адам почти не притронулся к еде.

— Ты что, плохо себя чувствуешь, Адам? — спросила миссис Сарно.

— Да нет, все в порядке, — соврал Адам.

— Ничего себе в порядке, куска не проглотил, — с беспокойной улыбкой подхватил папа.

Адам размазывал вилкой картофельное пюре по своей тарелке.

— Когда Эдгар погиб, как его родители все это восприняли?

Мистер и миссис Сарно переглянулись.

— Ну, разумеется, это был для них страшный удар, — ответил папа. — А что?

— Мне кажется, ничего страшнее на свете нет, как потерять ребенка, — продолжал Адам. — Случись с вами такое, вы, наверно, отдали бы все, чтобы вернуть его.

— Вернуть? — с недоумением переспросил папа.

— Я хочу сказать, если б я умер. А что, если б вам сказали, что можно изменить прошлое? Вернуться в прошлое и предотвратить неминуемую гибель…

— Адам, что ты?.. — перебила его миссис Сарно.

— Нет, вы скажите! Что, если все случившееся не случилось бы? А, мам? И даже если бы все это не укладывалось ни в какую логику и если б ради этого надо было бы рисковать собственной жизнью? Если веришь, по-настоящему веришь, что есть хотя бы малейший шанс, что эта безумная идея осуществима? Сделали бы вы это?

— Честно говоря, Адам, я и представить себе такое не могу, — призналась миссис Сарно. — Давай сменим пластинку.

— Ну а представь себе, что ты миссис Холл. Тогда сделала бы?

Миссис Сарно смущенно бросила взгляд на мужа.

— Да, — сказала она. — На ее месте, гипотетически, разумеется, сделала бы.

— А я нет, — сказал мистер Сарно. — Как это ни больно. Нельзя вернуть потерянное. Такова природа вещей.

Адам кивнул.

Сердце подсказывало ему, что мама права.

А ум подсказывал ему, что прав папа.

И надо было сделать выбор.

10

Двадцать часов.

Адам обещал быть у Лианны в семь часов, а сейчас уже без десяти семь.

Он глубоко вздохнул и взглянул через окно своей комнаты на дом Фрейзеров.

Передняя дверь открыта. Выходит Лианна, хмуро глядя по сторонам. Сложив руки на груди, она вышагивает по крыльцу.

Она злится, что меня еще нет.

Вряд ли. Он еще не опоздал. Здесь что-то другое.

Она только что дралась с Рипли и отделала его за милую душу.

Из-за меня?

У Адама забилось сердце. Он готов был прыгать от внезапно нахлынувших чувств.

Забудь об этом! Выкинь из головы!

Его сейчас ничто не должно отвлекать. Лианна друг, и ничего больше. Не говоря уже о том, что такие девчонки, как Лианна, не водятся с мальчишками вроде Адама.

Он заставил себя отойти от окна. Видеокамера лежала на кровати. Он взял ее, пытаясь сообразить, следует ли ее брать с собой или нет.

Со двора доносился заливистый лай щенка. Это Стетсон, песик фрейзеровских соседей. Адам выглянул в окно. Стетсон залез на крыльцо и прыгал вокруг Лианны.

Адам улыбнулся. Стетсон так похож на Джаза, который погиб за день до смерти Эдгара.

Сегодня вечером. Адам поднял видеокамеру и направил на дом Лианны. На картинке улица предстала в ином виде. Вместо серого асфальта снег. На лужайке перед домом Фрейзеров стоял подтаявший снежный динозавр. Только что прошли снегоочистители, и у тротуара высились сугробы. Но дорожка к дому Лианны расчищена, и на ней стоит темно-синий «шевроле».

В окнах гостиной горит свет и видны силуэты Фрейзеров: десятилетней Лианны, ее родителей, брата и кого-то еще…

Передняя дверь открылась. Из нее выскочил Джаз, за ним вышли хозяева. Лампа, горевшая на крыльце, осветила копну седых волос.

Лианнина бабушка.

Она шла к своей машине.

Джаз прыгает от радости, наскакивает на бабушку. Бабушка треплет его по загривку.

Она же сейчас задавит его!

Адам перевел взгляд в окно над видоискателем. В настоящее. Лианна вошла в дом. Улица пустынна.

Он схватил камеру, выскочил из комнаты и побежал через лужайку к дому Лианны. На бегу он поднял камеру. Резиновое кольцо видоискателя словно приросло к глазу.

Ботинки гулко колотили по сухому асфальту, хотя перед глазами все было покрыто снегом. Тело его пребывало в настоящем.

Бабушка была уже в машине и махала рукой из окна. Машина дернулась, когда она переключила скорость. Она оглядывалась назад через плечо.

Мистер Фрейзер откинул ногой Джаза из-под задних колес. Песик взвизгнул и бросился к передним колесам.

— Нет! — завопил Адам.

Безнадежно.

Машина рванула вперед.

Не отнимая камеру от глаза, Адам побежал к Джазу, размахивая свободной рукой.

ОСТАНОВИТЕ ЕГО!

Рука его попала в кадр.

Он ощутил прикосновение шерсти Джаза.

Он толкнул его рукой изо всех сил.

От этого резкого движения потерял равновесие. Камера упала.

И сам Адам упал под колеса.

11

Он лежал на дорожке. Под машиной.

Я мертв. Я пытался спасти двоих и вот теперь сам мертв.

— Адам! Что ты делаешь?

Голос Лианны. Кажется, с крыльца.

В наступившей тишине Адам заметил, что машина стоит на месте. Двигатель не работает.

Он стал подниматься. На земле нет снега.

Он вернулся в настоящее.

Голова гудела. Он перевел дыхание и тут заметил машину на дорожке. Новенький зеленый «вольво».

Что-то он не помнил, чтоб видел его минуту назад, выглядывая поверх видеокамеры.

Как это я мог ее не заметить?

Да ладно. Видеокамера валялась на дорожке. На ней вмятина. Адам подполз к ней и поспешно заглянул в видоискатель.

Перед глазами всплыло прошлое.

Снег. Синий «шевроле». Мистер и миссис Фрейзеры у окна со стороны водителя оживленно болтают с бабушкой.

— Адам? — перед ним стояла Лианна. — С тобой все в порядке?

Адам опустил камеру.

— Ничего не вышло.

— Что не вышло?

— Я вернулся в прошлое и попробовал изменить его.

— После всего того, о чем мы говорили? — с негодованием бросила Лианна.

Адам внимательно изучал камеру.

— Ничего не пойму. Что-то ведь должно было случиться.

— А ничего не вышло! Что я говорила?

— Но мне казалось, я отпихнул его.

— Кого?

Посмотри запись и поймешь, что не так.

Адам нажал на кнопку, окошко загудело и открылось, но там ничего не было.

— Где кассета? — недоуменно спросил Адам.

— Да ты же оставил ее у Рипли, — ответила Лианна. — Пошли-ка в дом. Ты, кажется, голову разбил. К тому же опоздал к десерту и пропустил фильм.

Адам поплелся к крыльцу следом за ней.

Выброси из головы мысль о том, что ты можешь помочь Эдгару.

Ты можешь быть только наблюдателем.

Наблюдать, как мертвый умирает снова.

Адам вошел в гостиную. Навстречу ему выкатился бешеный рыжий комок. Он отшатнулся и почувствовал тяжесть лап на животе.

— Назад, малыш! — скомандовала Лианна. — Джаз, что тебе говорят, оставь Адама в покое!

12

Ему удалось.

Два новых файла вдруг ожили.

Два?

Один — собаки.

Удалось!

Джаз так и кружил вокруг него. Лизал. Радостно визжал.

Он стал пушистее по сравнению с тем, каким Адам видел его в видоискателе камеры, и старше. Но явно живой.

Лианна отпихнула Джаза:

— Не понимаю, почему он всегда так неистовствует при виде тебя, Адам. Он прямо души в тебе не чает.

— Но… но… это же… как ты можешь говорить так спокойно?

Он опустился на колени, обнял кокер-спаниеля и тут же почувствовал его горячий язык на щеке.

— Лианна! — раздался голос из кухни. — Твой дружок еще здесь?

— Да, — крикнула Лианна и улыбнулась Адаму. — Ты уж извини. Она всех мальчиков так называет.

Адам кивнул, но не слушал. Он смотрел на седую женщину, которая стояла в кухонном проходе.

Это была бабушка Лианны.

— О боже!.. — невольно вырвалось у него.

— Еще бы, — понимающе кивнула Лианна, потянув носом. — Это печенье пахнет потрясно. Пошли скорее, пока Сэм все не съел.

Но она же погибла во время крушения поезда.

Я не спасал ее — только Джаза.

В голове Адама все кружилось, когда он шел в кухню.

Мистер и миссис Фрейзеры суетились на кухне. Бабушка поставила противень с дымящейся выпечкой на стол. Сэм тут же протянул руку, чтобы схватить горячее печенье.

— Хрюшка, — фыркнула на него Лианна.

— Не подавись, — бросила миссис Фрейзер.

Адам сел с ошеломленным видом. Бабушка несла к столу поднос с дымящимися кружками.

— А вот, Адам, твой горячий шоколад. Корицы совсем немножко, как ты любишь.

Откуда она знает?

Адам попытался припомнить все, что он знал о бабушке Лианны, но это было не бог весть что. Он ее видел пару раз, здоровался, перебросился двумя-тремя словами — вот, пожалуй, и все.

Да ладно.

Все стало другим. Я спас Джаза, и все изменилось.

Он вдруг вспомнил о машине на дорожке.

— Э миссис Фрейзер, — начал он осторожно. — А ваш «шевроле»… что с ним случилось?

— Я продала эту груду ржавчины, — объяснила бабушка. — Коробка передач что-то барахлила.

— Она чуть не наехала на Джаза, — вмешался Сэм.

Бабушка тяжело вздохнула:

— Бедный щенок. Я включила вместо задней скорости переднюю, а его как раз угораздило очутиться под передними колесами.

— В жизни не видел, чтоб щенки так летали, — заметил мистер Фрейзер.

Адам чуть не подавился шоколадом.

— «Вольво» гораздо лучше, — сказала бабушка. — Я в нем выгляжу как подросток.

— Ты и водишь так, — съязвил Сэм.

— Сэм! — укоризненно вскрикнула Лианна.

— Да у нее вся машина побита, живого места нет, — не унимался Сэм. — Папа говорит, что бабушке пора перестать ездить на машине.

— О! — протянула бабушка.

Родители Лианны переглянулись.

— Я говорил, что тебе пора подумать о том, чтобы перестать водить машину. Твое зрение…

— Со зрением у меня, слава богу, все в порядке, — решительно заявила бабушка.

Она еще водит машину.

Она не задавила Джаза, и потому ей не пришлось бросить водить. А раз она не перестала водить, она не ездила на поезде…

Все вдруг стало на свои места.

Спасая Джаза, он спас и бабушку.

Адам одним глотком допил свой горячий шоколад и вскочил.

— Спасибо за сладкое. Лианна, может, теперь посмотрим фильм?

— Пошли.

Он захватил камеру и пошел с ней в гостиную, где был телевизор.

Подождав, когда Лианна закроет дверь, он горячо заговорил:

— Глазам своим не верю. Нет, это уму непостижимо! Ты хоть понимаешь, что это все значит?

Лианна недоуменно посмотрела на него:

— Ты это о чем?

— Как о чем? А бабушка? Джаз? Они ведь живы!

— А что с ними сделается?

Она смотрела на него, явно не понимая, о чем он говорит. Как будто он несет черт знает что.

Она не знает!

— Лианна, а о видеокамере ты знаешь? Знаешь, чем она особенная?

— За кого ты меня принимаешь, Адам? Конечно, знаю. Мы, собственно, здесь для того, чтобы обсудить дурацкую затею Рипли. Мало того, что ты вбил себе в голову, что тебе надо идти, ты еще и его с собой хочешь потащить. И для чего все это?..

— Но я должен пойти. Потому что я и вправду могу изменить прошлое, Лианна. Я спас жизнь Джазу и твоей бабушке.

— Чего-чего?.. Повтори, будь добр.

— Лианна, выслушай меня. Еще несколько минут тому назад у тебя не было ни бабушки, ни Джаза. Ты это хотя бы помнишь?

Лианна с ужасом отпрянула от него:

— Адам, что с тобой? Ты в своем уме?

— Ладно, ладно. А как насчет большого крушения поезда два года тому назад? Тогда погибло двадцать человек.

— Но какое это имеет отношение…

— Твоя бабушка была в том поезде. Почему? Да потому что она перестала водить машину. Почему перестала? Да потому, что четыре года тому назад в этот самый день с ее «шевроле» что-то там случилось и она сделала передний ход вместо заднего и задавила Джаза. Но я все изменил, Лианна!

Лианна бросилась к двери, но Адам преградил ей дорогу.

— Пусти, Адам.

— Ну неужели ты не видишь? Я отправился в прошлое. Я знал, что должно случиться с Джазом, и воспрепятствовал этому. И сейчас произошли серьезные перестановки в прошлом. И этого несчастного случая как не было.

— Ради бога, Адам. Иди домой, пока я не закричала.

— Не надо, Лианна. Ты только подумай. Ведь ты же говорила, что я не смогу ничего изменить в прошлом, потому что сделанного не воротишь.

— Н-ну… да.

— А выходит, что можно, что я это сделал, что если в самом деле Джаз и бабушка погибли реально, а я спас их? Прошлого не воротишь? Но вдруг получилось так, что они и не погибали. Потому ты ничего и не помнишь!

— Ничего с ними не случилось?

— Ведь это только подтверждает то, что я сказал.

— Только потому, что сказал? Только потому, что ты пытаешься убедить меня, будто бабушка и Джаз умерли, я должна принять это на веру? Но, Адам, точно так же ты мог бы утверждать, что десять минут назад мы все были шимпанзе. Но щелк, ты вошел в прошлое, изменил его и стер все из нашей памяти.

Это безнадежно.

Как она могла поверить ему? Как вообще кто-либо мог поверить подобной нелепости?

Я бы и сам не поверил.

Он бросился на диван.

— А как насчет твоей памяти? — не унималась Лианна. — Разве она тоже не должна быть стерта, если все так, как ты говоришь? Почему же ты помнишь об их гибели?

— Не знаю! Может, потому, что я совершил это путешествие во времени. Я видел обе версии. Я не раздвоился. Я один человек. И хотя я делал эти прыжки из настоящего в прошлое и обратно, моя память остается единой. Она просто записывает все, что я вижу.

— Ничего ужаснее и смешнее в жизни не слыхивала, — призналась Лианна.

Как же все глупо. Глупо. Глупо. Если б у меня была кассета в камере!

Адам увидел пакет чистых видеокассет на стенной полке. Он встал и взял одну.

— В следующий раз, когда отправлюсь в прошлое, вернусь с доказательством.

И он стал вставлять кассету. Она остановилась на полпути. Он надавил сильнее. Безрезультатно.

— Что за?.. — Адам заглянул в гнездо для кассеты. Оттуда торчали обломки пластика. — Сломалась.

— Ты слишком надавил.

— Но тогда она сломалась бы изнутри, правда ведь?

Может, да… А может, здесь что-то другое?

Адам задумался. Он не выпускал видеокамеру из рук целый день. Никто в ней ковыряться не мог, кроме одного-единственного момента.

— Лианна, когда я спустился из комнаты Рипли перекусить, что он делал?

— Ты думаешь?.. — Лианна не договорила. — Я… я уходила в ванную на несколько минут. Но Рипли ни за что такое бы не сделал.

— Ты сама говорила, что он спит и видит, как тоже совершить путешествие во времени. Может, он пытался отрегулировать камеру под себя?

— Ты так считаешь?

Все смешалось в голове у Адама. Он растянулся на диване и сделал несколько вздохов.

Так. Хорошо. Думай.

Тебе вовсе не нужна эта запись.

Камера работает и без кассеты. С Джазом же получилось!

Только не подпускай Рипли к камере до завтрашнего утра.

— Иногда я и сама не знаю, что я в нем нашла, — тихо проговорила Лианна, ероша волосы на голове Адама. — Понимаешь, мы вместе, и все такое, но с каждым днем мы все больше отдаляемся друг от друга.

Сердце у Адама вдруг бешено заколотилось от прилива чувств, а потом будто все силы его покинули.

Глаза стали слипаться.

— Ну давай, — шептала Лианна. — Спи.

Она вставила в видеомагнитофон кассету. Раздалась тягучая, усыпляющая мелодия.

Адам словно плыл в облаке смутных мыслей о Рипли, Лианне, Эдгаре и тысячах других людей, и всех засасывало в водоворот этой музыки к фильму.

Потом, как всегда, та ужасная сцена с гибелью Эдгара начала возникать в его сне. Снова, уже в который раз, он увидел лед и мельтешение хоккейных форм.

Но сейчас изменилась перспектива. Сон как бы развивался в кадре, словно Адам смотрел его через объектив видеокамеры.

И в тот момент, когда события четырехлетней давности начали снова разворачиваться и Адам увидел Эдгара, кружащегося вокруг десятилетнего Адама и задирающего его, он почувствовал рывок. Как если бы кто-то другой вошел в его сон и пытается отнять у него камеру.

Рипли. Это, конечно, Рипли.

Адам открыл глаза.

Лианна осторожно тянула камеру.

— Ты что делаешь? — вскрикнул Адам.

Лианна отпрянула, выпустив из рук камеру.

— Да ничего!

— Ты хотела вытащить ее!

— Да что ты. Как тебе могло такое в голову прийти? Просто тебе было из-за нее неудобно.

Спокойствие. Не теряй головы.

— Извини, — проговорил Адам.

— Адам, это паранойя.

— Наверно. Это… это все из-за сна… Я смотрел, как все происходит там, на озере… А Рипли пытается вырвать у меня камеру.

— Адам, да поверь же. Не получит он этой камеры. Ни в коем случае. Как бы он ни упрашивал меня…

Лианна осеклась и замолчала с застывшим лицом.

Адам вдруг полностью очнулся ото сна.

— Что он просил тебя сделать?

— Ничего.

— Он велел тебе стащить у меня камеру?

— Какое это имеет значение, Адам? У меня своя голова на плечах.

Адам почувствовал, что его знобит. Он взял камеру и поднялся.

— Я, пожалуй, пойду, Лианна. Это действительно паранойя. Нервы у меня ни к черту.

Лианна пожала плечами и отвернулась к телевизору.

Адам еле передвигал ноги, бредя к дому.

По дороге он обернулся на бабушкину машину.

Когда он шел, она была?

Он не помнил.

Может, весь этот эпизод ему привиделся? А что, если бабушка и Джаз вовсе не умирали?

После той истории на озере врачи сказали, что у него сотрясение мозга. А сотрясение дело нешуточное. Так они говорили. Могут быть выпадения памяти. А то, наоборот, может казаться что-то такое, чего нет на самом деле.

Причем это все может случиться не сразу. А гораздо позднее, когда и не ждешь.

Четыре года спустя?

Не это ли и происходит с ним сейчас?

А что, если эта история с видеокамерой чистая фантазия?

Может, у меня и впрямь с головой не в порядке?

13

Нет. Не сейчас.

Дзинь!

Адам вскочил с постели. Он заснул. Видеокамера лежала у кровати.

Думай!

Шевели мозгами!

Ну хорошо, положим, это своего рода видение. Побочный эффект сотрясения головного мозга. Только этим все не объяснить.

Почему у меня нет воспоминаний о Лианниной бабушке и Джазе за последние четыре года?

Как на кассете оказалась снятой моя комната в ее прошлом виде?

Сомневаться не приходится.

Надо попробовать. Он должен все продумать и составить план действий. Что, если его спасательная экспедиция провалится? Что, если три часа наступят и пройдут, а Эдгар окажется мертв?

Что тогда? На камеру тогда не свалишь. И ничего нельзя будет повторить.

Это будет что-то вроде вторичного убийства.

А не мог бы он попробовать как-то предупредить его заранее?

Он включил настольную лампу. На часах было 10:07 вечера.

Семнадцать часов.

ДУМАЙ!

Комната Эдгара.

Нет, это Рипли. В такое время Адам не мог туда попасть. Рипли стащит камеру.

Я могу предупредить не только Эдгара.

Адам потянулся за видеокамерой. Он включил ее и стал рассматривать комнату через видоискатель.

Вот здесь. На столе.

Вот он четыре года назад. Сидит за столом, склонившись над компьютерной игрой. Весь ушел в нее.

Адам положил камеру и стал быстро писать на листочке бумаги.

Отбросив несколько черновиков, он остановился наконец на подходящем варианте:


«Привет! Знаю, что это покажется тебе чудным, но поверь этой записке, — не ходи завтра на озеро ни при каких обстоятельствах. Лед слишком тонкий.

От заинтересованного».


— Во, — пробормотал Адам.

Главное теперь — как-нибудь незаметно подсунуть ее, чтобы младший Адам наткнулся на нее.

Ни тебе встречи с призраками, ни излишних треволнений.

Простенько.

Руки у Адама тряслись, когда он поднял камеру.

Спокойно!

Он сфокусировал камеру на себе десятилетнем и медленно стал двигать руку в зоне обзора объектива.

В кадре замерцала форма руки и записки, словно воздух завихрился в комнате вокруг них. Он уронил листок.

Убрал камеру. Но листок лежал на полу его теперешней комнаты.

Адам поднял записку. Заглянул в камеру и постарался снова ввести листок в кадр. Осторожно повернулся к кровати и положил записку на старое покрывало. И снова отвел камеру.

Листок лежал на его кровати, будто никакого прошлого и в помине не было. Будто все было…

Стоп.

Главное не сомневаться.

Правила. Должны же быть правила путешествия во времени.

Нельзя ничего привносить в прошлое.

Может, это правило номер один. В нем был некий странный и непонятный смысл.

С предупреждением ничего не выйдет.

Остается спасательная экспедиция. Это уже доказано. Две жизни спасены. И никаких жертв.

Адам вдруг похолодел.

Но это тебе не несчастный случай с Джазом.

Здесь дело идет о двух человеческих существах. О живом и мертвом.

Что, если в результате спасения Эдгара изменится все? Что, если ради его спасения придется чем-то пожертвовать? Случиться может что угодно.

Адам проглотил ком в горле.

А что, если я умру?

14

Теперь он задумался о правилах. О жертве.

Но он же еще человек.

Наводите его на след.

Звук закрывающейся двери проник в сон Адама.

Он вскочил как очумелый.

Заснул.

Опять.

И видел все тот же сон.

Нет. Вариацию того же сна.

Но в этом Эдгар был жив. А когда Адам стал уходить под лед, он убежал, как ни взывал к нему Адам. Бросил его на погибель.

Сердце у Адама бешено колотилось. Он глубоко вздохнул и тряхнул головой, чтоб отогнать тяжелые мысли.

Не сомневайся!

В комнате было светло. Он, должно быть, проспал всю ночь. Адам взглянул на часы. 11:57 утра.

Еще три часа.

Он резко сел. Ноги опустились на ковер. Рука потянулась за видеокамерой.

Ее не было.

— Мама? Папа?

Адам бросился вниз. Мама появилась у нижней площадки, с беспокойством глядя на него.

— Где моя видеокамера?

— Я отдала ее Лианне. Она с утра три раза заглядывала. Я сказала ей, что ты плохо спал. А она ей была позарез нужна, я и решила…

Адам услышал, как щелкнула входная дверь.

Он бросился в переднюю. Лианна выходила.

— Что ты делаешь? — крикнул он.

Лианна отскочила от двери:

— Адам, ты напугал меня. Я решила, что ты до вечера не проснешься. Хочешь верь, хочешь нет, но Рипли прямо взбесился. Вынь да положь ему камеру. Мама сказала, что ты спишь, я и решила взять и припрятать ее.

— Да пойми ты, через три часа получит он эту камеру.

Почему она так поступает? Не могу понять. Он же хотел идти со мной. Вроде бы речь об этом шла.

— Разве с Рипли чего-нибудь поймешь? Вдруг он задумал сделать все в одиночку и все лавры присвоить себе.

Адам протянул руку:

— Благодарю, Лианна, но я сам как-нибудь позабочусь о себе.

— Когда он что-то вобьет себе в голову, с ним не справишься. Он все равно заберет ее у тебя.

— Только через мой труп.

— Типун тебе на язык!

Рипли хочет отправиться в прошлое. Я хочу отправиться в прошлое. А камера у Лианны.

Паранойя. Как Адам ни пытался отнять ее, ничего не получалось.

— Рипли здесь ни при чем, — выпалил Адам. — Это ты положила глаз на камеру, так ведь?

— Адам, ты меня прости, но я не могу сидеть сложа руки и позволять тебе творить такое над собой.

Только не сейчас. Когда я уже почти у цели.

— Я спас жизнь твоей бабушки, Лианна! Я спас жизнь Джаза! Я могу то же сделать для Эдгара: Ты можешь мне не верить, но не лишай меня последней возможности.

— Ты умудрился на какой-то миг запудрить мне мозги, Адам. Но потом я все обдумала еще раз. И решила, что что-то с тобой не так. Тебе надо показаться доктору. У тебя вытеснены воспоминания и каким-то образом эта сломанная камера помогает разблокировать их. И тогда ты начинаешь видеть забытое, то, что было в реальности, — словно под воздействием гипноза.

НЕТ!

Адам схватил было камеру, но Лианна отдернула ее.

— Поверь мне, Адам, — продолжала она. — Я не хотела тебе этого говорить, но тебе не понравится то, что ты увидишь.

— Но почему? Что я такое сделал? Или ты все врешь?

— Не ходи туда, Адам, — уговаривала его Лианна, пятясь к двери. — Сиди дома.

Враки!

Она водит меня за нос четыре года.

Но с каким умыслом?

Чтобы я всю жизнь мучился от незнания?

Чтобы скрыть от меня правду?

Адам больше не мог этого вынести. Он бросился к камере.

Динь-дон!

Лианна прыгнула к двери и открыла ее.

Рипли стоял, прижавшись к дверному косяку и скаля зубы.

— Ну так как? Отправляемся в великое путешествие во времени?

Он молча взял видеокамеру из рук Лианны.

— НЕТ! — в один голос закричали Адам и Лианна.

— Ай-ай, ребятки. Вы что, спокойнее. — Рипли вручил камеру Адаму. — Я же не съем ее.

Адам ошеломленно смотрел на Рипли.

— А я думал… Разве ты не хочешь?..

— Я хочу отправиться с тобой, когда ты двинешь к озеру. Я же говорил, забыл что ли? — Он улыбнулся. — Может, и мне удастся повстречать твоего друга Эдгара.

Адам уж и не знал, кому верить. И чему.

Как знать, может, Лианна и права. Насчет доктора.

Но даже если с камерой все было не так просто, даже если она и вправду лишь каким-то образом разблокировала его воспоминания, разве хотя бы ради этого игра не стоила свеч?

В конце концов, не этого ли я хотел больше всего?

Он больше ни в чем не был уверен, но одно знал твердо: это касается его и Эдгара. И никого больше.

— Пожалуйста, прошу, идите по домам. Вы оба. — И он начал вытеснять Лианну и Рипли на крыльцо.

— Ладно, ладно, — кивнул Рипли, подталкивая Лианну.

— Убери свои руки! — закричала Лианна и повернулась к Адаму: — Ради бога, не делай этого!

— Это мое дело.

Он захлопнул дверь.

15

Сомнения, сомнения, сомнения…

Терпение.

Но он уже сомневается в собственном разуме.

В этом, возможно, его спасение.

Ты в это веришь?

А ты?

14:37


Адам бешено крутил педали, но Лианна и Рипли не отставали.

— Уууууу! — орал Рипли. — Вот это класс!

— Да не гони так! — кричала Лианна. — Ты толком не знаешь что к чему. Ему нужна наша помощь. Он уверен, что воскресил из мертвых мою бабушку и собаку!

Умора да и только!

Она всему миру выкладывает секреты Адама.

Фокус.

Поехали.

— Кто знает, получится с Эдгаром? — кричал Рипли. — Может, он оживит и Минерву!

— Это кто еще? — спросила Лианна.

— Моя золотая рыбка! Она подохла, когда мне было шесть лет.

Шуточки. Вот что это все для Рипли.

Выброси их из головы.

Адам изо всех сил нажимал на педали. Состояние у него было жуткое. Он готов был отключиться. Он разрывался между «нельзя» и «надо». «Надо» одерживало верх.

На это нужно-то всего минут двадцать.

Дома сменили высокие сосны.

Адам свернул на дорожку, потом еще раз на знакомую вязкую тропинку.

Поляна была пуста. Вокруг ни души. Он притормозил около узенькой тропки, ведущей к озеру, быстро взглянул на часы. 14:42.

Восемнадцать минут.

Адам бросил велосипед и помчался по тропке, расстегивая на ходу рюкзачок.

— Ау!

Лианна.

Не обращай внимания. Некогда.

— Пусти меня, Рипли!

Адам остановился и резко обернулся.

Лианна лежала на земле, и на ней верхом сидел Рипли.

Придурок.

Адам помчался назад к поляне и схватил Рипли за плечо.

— Слезай!

— Я хочу помочь!

Лианна схватилась за лодыжку.

— Похоже, сломана. Адам, ты должен доставить меня в травмпункт.

— Я… мне… — забормотал Адам, глядя на часы.

— Я отвезу ее, — вызвался Рипли.

— Нет! — Лианна вскочила на ноги и выхватила рюкзачок Адама.

От неожиданности Адам не удержал равновесия и упал.

— Стало быть, с лодыжкой все в порядке? — бросил Рипли.

Адам схватился за голову:

— Отдай, Лианна!

— Да посмотри ты на себя, Адам, — выкрикнула Лианна. — Ты же на ногах еле держишься. Ты же в истерике. Ты серьезно болен. Не позволю тебе совершить эту глупость. Ты убьешь себя.

— Отдай сейчас же!

— Адам, ты не сможешь жить с правдой!

Адам метнулся за камерой.

Лианна побежала.

— Эй! — закричал Рипли.

Они оба бросились вдогонку. Лианна добежала до поляны и вскочила на велосипед.

Рипли настиг ее первым. Одной рукой он схватился за руль. Другой выхватил рюкзачок.

— Рипли-иии! — диким голосом закричала Лианна.

— Лови! — закричал Рипли и сунул рюкзачок в руки Адама.

Сам он удерживал Лианну. Не давал ей двинуться.

Рипли?

Адам остолбенел от изумления:

— Спасибо.

— Беги скорей, пока не поздно!

— НЕЕЕЕЕЕТ!

Крик Лианны смолк за спиной бегущего Адама.

Он глянул на часы.

14:46.

Кнопка включения. Нажать. Видоискатель. Поднять. Адам посмотрел в окошечко.

Все было размыто. Бело. Затем картинка стала четче. Стало вырисовываться покрытое льдом озеро. Адам сделал панорамный кадр, ведя камеру слева направо.

Вон там. У сосновой рощицы. Три неуклюжие фигурки. Хоккейная форма натянута прямо на толстые куртки.

Эдгар!

Его нельзя было не узнать даже с такого расстояния. Он катался кругами, гоняя шайбу. Делая ложные выпады. Справа, слева. Похваляясь и задираясь. Две другие фигуры гонялись за ним.

Беги к ним. Скорее!

Надо где-то поставить камеру. Так, чтобы со стороны не было заметно.

Адам лихорадочно оглядывался. За спиной изогнулось кривое дерево с развилкой примерно в метре от земли.

Адам пристроил камеру в развилку. Заглянув в видоискатель, направил объектив на троицу.

Там уже началась потасовка.

Этого Адам не помнил. Эту часть, о драке Адама с Эдгаром, он знал со слов Лианны.

Драка, в результате которой погиб мой лучший друг.

Он умудрился нажать на кнопку «Наезд», и сцена приблизилась.

Оба мальчика вцепились друг в друга. Эдгар вырвался, и они расцепились, не сводя друг с друга злых глаз, выкрикивая оскорбления.

Теперь Адам рассмотрел их лица.

Эдгар.

И Лианна.

Лианна?

Десятилетний Адам стоял в стороне в полном ошеломлении и кричал что-то вроде: «Стойте!»

Да нет. Все же было не так!

Лианна говорила все совсем не так!

Юный Адам вцепился в хоккейную рубашку Лианны и старался оттащить ее. Эдгар смеялся, качал головой и откатывался назад с шайбой.

Вдруг Лианна резким движением руки отбросила вцепившегося в нее Адама и высвободилась.

Она помчалась на Эдгара. Адам ринулся за ней, но ей удалось оторваться. Она подняла клюшку и что было сил ударила ею по голове Эдгара.

Эдгар как подкошенный рухнул на колени, схватившись обеими руками за голову и закричав от боли.

Маленький Адам с недоумением смотрел на Лианну. Она молча отъехала назад.

Вдруг под Эдгаром треснул лед. Он с криком провалился в полынью.

БЕГИ!

Четырнадцатилетний Адам выбежал из-за дерева. В зоне видения камеры.

Щелк!

Под ногами захрустел снег. Ветер ударил в лицо.

Эдгар был метрах в пятидесяти. Он беспомощно барахтался в воде и на глазах слабел.

Адам, худенький, испуганный, десятилетний Адам, лежал на кромке льда, правой рукой вцепившись в запястье Эдгара. Лианна пятилась назад все так же молча.

Четырнадцатилетний Адам бежал изо всех сил. Легкие готовы были разорваться. И на бегу он вспоминал свои сны, свой страх, который ему пришлось пережить после гибели Эдгара, и чувство вины, которое он постоянно испытывал с тех пор, и чувство обманутого доверия.

Так это не я. Это Лианна.

— Это ты убила его! — Слова вырвались из его обожженных ледяным ветром легких.

Юная Лианна вскрикнула:

— Нет!

Адам нырнул, вытянув руки.

И больно ударился со всего размаха.

О твердый лед.

О голый незаснеженный лед.

Эдгар исчез.

Не было видно и юных Адама и Лианны.

Адам резко обернулся.

Лианна — четырнадцатилетняя Лианна — убегала в лес с видеокамерой в руках.

16

Мы ее недооценили.

Бывает, что верх берут плохие.

Адам помчался по льду.

На бегу он заметил, как из леса выскочил Рипли и бросился наперерез Лианне.

Когда Адам добежал до берега, Рипли перехватил Лианну и повалил ее на землю. Камера отлетела в сторону.

Адам хотел подхватить ее, но Рипли оказался проворнее.

Лианна прыгнула на спину Рипли, вцепившись ногтями ему в руки.

— Слишком поздно, Адам!

Рипли перекинул камеру Адаму.

— Держи!

Адам поймал ее. На какое-то мгновение он перехватил взгляд Лианны.

Отчаянный, испуганный.

Она не знала, что он уже все видел.

— Беги! — крикнул Рипли. — Я подержу ее.

Адам снова побежал на лед, мчась что есть силы.

Это надо сделать на лету, как это удалось ему проделать с Джазом. Он торопливо уткнулся в глазок видоискателя.

Эдгар еще не ушел под воду. Десятилетний Адам все лежал на льду, крепко держа его за руку.

Десятилетняя Лианна стояла, словно окаменев, не в силах пошевельнуться.

Да. Так было во сне.

Но так было…

Кррррррак!

Лед треснул во второй раз. Адам видел, как он, десятилетний, уходит под воду, не отпуская Эдгара.

Сегодняшний Адам прибавил ходу. Почти падая, левой рукой прижимая к глазу камеру, а правую вытянув, Адам увидел в глазок мерцающее очертание своей руки. Еле заметное. Но ощущение хоккейной перчатки Эдгара было совершенно реальное.

ДЕРЖИ ЕГО!

Он потянул. Потянул изо всех сил. У Эдгара закрылись глаза. Он вдруг стал тяжелым, как мертвец. Намокший мертвец.

До слуха Адама донеслись крики Лианны. Она с воплями бежала прочь.

Маленький Адам бился за собственную жизнь, хватая ртом воздух и отчаянно колотя руками.

Жертва.

— Нет! — закричал Адам.

Он хотел схватить себя десятилетнего, но не мог бросить камеру.

Я не могу позволить дать погибнуть себе самому!

Рука Эдгара в его руке стала мягче. Словно дематериализовалась.

НЕ ОТПУСКАЙ ЕГО!

Адам сосредоточился. И держал еще крепче.

Краем глаза он видел, как он же десятилетний плечом подталкивает Эдгара. Захлебываясь, уже посинев, юный Адам пытался выпихнуть Эдгара на кромку льда.

Старший Адам откинулся на лед. И вдруг Эдгар сдвинулся в его сторону и скользнул вверх, на зубчатый ледяной край полыньи.

Кажется, получается.

Только держитесь… оба!..

Старший Адам рванул что было сил.

Левая нога поскользнулась.

Рука Эдгара выскочила из его ладони. И тело его ухнуло обратно в полынью.

Адам упал плашмя. Он открыл рот и издал беззвучный крик.

Видеокамера выпала из рук.

Руки вытянулись, но схватили пустоту.

Сквозь яркую белую вспышку он успел увидеть, как камера упала.

Под лед.

В прошлое.

В озерную глубь.

Вместе с Эдгаром.

17

Как это его угораздило выронить ее?

Может, нам удастся достать ее?

Нет, даже мы не все можем.

Все.

Все кончено.

«Все провалились в полынью», — мелькнуло в голове у Адама.

Все в нем вопило. Хотелось выть и плакать. Но он не мог. Он словно потерял всякую чувствительность.

Адам обвел глазами гладкий лед без единой трещинки. Бесснежные берега.

Руки у него совершенно сухие. Голова больше не саднила.

Как будто ничего не произошло.

Будто он просто проснулся после одного из своих привычных кошмаров.

А может, так оно все и было? Игра усталого воображения? Бессвязные обрывки воспоминаний последних четырех дней, как говорила Лианна.

Но все кончилось. И на этот раз он все помнил.

На сей раз он знал правду.

Лианна лгала ему. Вот почему она пыталась любым способом украсть у него видеокамеру. Чтобы он не увидел и не узнал, что она сделала.

Она убила Эдгара.

Во всяком случае, возможно.

Не будь этой раны на голове, Эдгар, наверно, выбрался бы. Он не потерял бы так быстро сознание. И держал бы его руку крепче. Помогал бы Адаму вытащить себя.

Только какое теперь все это имеет значение?

Эдгар погиб.

Дважды.

И вдруг до Адама дошло, что, как бы ни обманывала его Лианна, в одном она оказалась права.

Ему этого не вынести.

Его начало трясти.

Из самой глубины его души вырвался стон, замурованный там четырехлетней скорбью. Он, словно взрыв, вырвался из горла. За ним еще. И еще.

Никто не откликнулся. Лианна и Рипли, наверное, уже на полпути к дому.

Он сидел и плакал, пока плакать больше не осталось сил. Пока не перестал что-либо чувствовать.

* * *

Позже — Адам не помнил точно, насколько позже, — он был у дома Рипли.

Чтобы поблагодарить его.

Сказать ему, как неправильно о нем думал он, Адам.

А заодно посоветоваться с ним. Адаму надо было повидаться с Лианной. Поговорить с ней один на один. А кто, как не Рипли, мог помочь ему в этом?

Он позвонил в дверь. Раз. Второй.

Наконец внутри послышались шаги.

Дверь распахнулась.

— Эгей, что стряслось? — раздался знакомый голос.

У Адама сдавило горло. Он пытался сказать что-то и не мог.

— Адам? Что-нибудь случилось?

Адам с трудом проглотил ком в горле и заморгал.

Потом взглянул в глаза своего друга.

Эдгара.

18

Не думал, что у него получится.

Все, что нужно, это немного веры.

Иногда.

Мебель. Персидский ковер. Дедушкины часы.

Все вернулось.

Комната Эдгара.

Дом Эдгара.

— Как? Ты? — бросил Эдгар.

— А где Рипли? — спросил Адам.

— Рипли? Какой Рипли?

— Ты не… он не… но Лианна убила тебя. Эдгар посмотрел на него странным взглядом и бросил через плечо:

— Эй, ты, оказывается, убила меня. Лианна вышла из кухни, держа в руках пакет с хлопьями. На ней была хоккейная рубашка.

— Не искушай меня.

У Адама закружилась голова.

Рипли никогда не въезжали сюда.

Потому что здесь жил Эдгар.

А стало быть, и ложь Лианны…

— Адам? — обратился к нему Эдгар. — Что с тобой?

Адам покачал головой.

— Да, нет, так, ничего. Эдгар, ты помнишь о том несчастном случае на озере четыре года назад? На льду? Ты, ты… вроде как погиб тогда!

Стоп. Что ты несешь, Адам? Никакой смерти не было.

— Что-то у тебя сегодня странные шуточки, — вытаращил глаза Эдгар.

— А ты сам помнишь, что случилось? — продолжал Адам, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Ты же знаешь, что нет, — ответил Эдгар. — Я, как и ты, напрочь лишился памяти. Амнезия. Травматический стресс, как это называют врачи.

Адам посмотрел на Лианну:

— Ты что говорила ему? Что спасла меня и его? Дважды герой?

Лианна всплеснула руками:

— О господи, не начинай ты все заново. Хочешь, чтоб я поделилась лаврами? Ради бога.

— Да все это ложь. Это ты дралась с Эдгаром и проломила ему башку клюшкой.

Лианна побледнела:

— Да откуда ты все это взял?..

— А когда мы оба очутились в воде, ты стояла и глазела. Ты пальцем не пошевелила, чтобы помочь нам. Потом ты стала орать, и кто-то, должно быть, услышал. Вот как нас спасли. Как же тебе повезло, что ни Эдгар, ни я ни черта не помним.

— Но там никого не было, Адам. Ни одна живая душа не могла все это видеть.

— Я там был, Лианна. Я все видел.

— Ах вон оно что!.. — Лианна нервно засмеялась и стала пятиться к двери. — Это вытесненные воспоминания из твоих снов? Но это же глупо, Адам. Ты меня оскорбляешь.

Эдгар переводил взгляд с Адама на Лианну.

— Куда это ты?

— Это он все врет, Эдгар! — выкрикнула Лианна. Глаза ее метали молнии. — Ты ничего не можешь доказать, Адам.

— А ты?

— Я не хочу оставаться здесь и слушать, как ты обливаешь меня грязью. — И она выскочила из дома.

Адам заставил себя не двигаться с места и не бежать за ней.

Пусть уходит. Пока.

— Ты что, правда, вспомнил? — спросил Эдгар, но на лице его читалось недоверие.

Адам кивнул:

— Нам есть о чем поговорить.

Внизу хлопнула входная дверь. Эдгар опустился на кровать с задумчивым видом. Он был явно смущен.

А может, лучше не копать больше?

Пусть все это умрет.

Из окна раздался визг тормозов. Адам вскочил.

Они с Эдгаром бросились к окну.

Первое, что бросилось в глаза Адаму, — хоккейная рубашка.

Лианна.

Она лежала на асфальте лицом вниз.

Рядом поперек дороги стояла машина. Зеленый «вольво».

Дверца открылась, и из машины с плачем выскочила Лианнина бабушка.

— О боже! — пробормотал Адам.

Эдгар уже мчался к двери, бросив на ходу:

— Надо помочь!

Адам побежал за ним.

Это было последнее, что он сделал.


Дело № 6791


Имя: Адам Сарно

Возраст: 14

Первый контакт: 54.35.20

Испытание прошел: ДА

Удостоверение личности

Имя: Младенец № 5

Возраст: 0

Первый контакт: 40.08.19

Испытания прошел:

1

Она родилась. Она дышит. Она чувствует.

Она реагирует пронзительным плачем. На холод. Свет. Боль.

Без пристанища. Без ласки.

С голым инстинктом.

Ее поднимают чьи-то руки. Закутывают в одеяльце.

— Получилось, — раздается низкий голос. — Снова.

Дверь открывается.

Она делает движения.

Тепло.

Пронзительные крики стихают и сменяются слабыми всхлипами.

Она перестает копошиться.

Засыпает.

Когда она просыпается, те же руки несут ее по ярко освещенному коридору.

— Разве мать не оставила никакой записки? — спрашивает голос. Другой — мягче, выше.

— Нет. — Тот же низкий, от которого она начинает плакать.

— Взгляните на сходство. Одно лицо с матерью.

— Зарегистрировали младенца, доктор Рудин?

— Конечно.

— Распорядились, чтобы начали составление бумаг на удочерение?

— Агентство то же, что и в прошлый раз?

— Поторопитесь, пожалуйста. Мне нужна ваша помощь.

— Что сказать вашей дочери?

— Скажите, что еще пару часов буду занят. Да, будьте любезны, попросите кого-нибудь принести ей обед.

* * *

Прежде чем покинуть доктора Блэка, доктор Джулия Рудин поудобнее уложила крошечную головку. Проворно, но осторожно. Как бы мимоходом.

Сзади на шейку младенцу она поставила красную метку в виде стрелки. Как и другому подкидышу. Когда это было? Год тому назад?

Когда доктор Блэк выходил из палаты, личико младенца казалось спокойным и умиротворенным.

Доктор Рудин прошла в небольшую приемную. Там сидела, уткнувшись в журнал, девочка лет двенадцати.

— Прости, Уитни, — проговорила молодая женщина-врач. — У меня плохие новости. Папа сказал, что…

Девочка отложила журнал и подняла глаза на женщину.

— Ева, — сказала она.

— Что?

— Малышку назвали Евой.

— А ты откуда знаешь?

Уитни улыбнулась и пожала плечами.

Девочка снова взяла в руки журнал, и доктор Рудин заметила что-то сзади на ее шее. Пятнышко. Красное. В форме стрелки.

2

Что он делает?

У него свой план. Если он осуществит его, он гений.

А если нет?

Убийца.

— Ты не зайдешь в гостиную, дорогая? Ева перестала есть.

Она знала. Знала по маминому голосу. Ласковому и обеспокоенному.

Ласковый и обеспокоенный — не слишком хорошее сочетание.

Но почему? Почему им приспичило именно сейчас?

Потому что мне пора кое-что узнать, — подумала Ева.

Родители никогда не говорили ей правду про ее происхождение; они не хотели признать это, но Ева сама догадалась, да и как было не догадаться, когда она ни капельки не похожа на них — ни лицом, ни характером, ничем — это же очевидно. И то, что ей шесть лет, вовсе не означает, что она глупая.

— Ева, милая, ты меня слышишь? — снова окликнула ее мама.

Ева хотела ответить, но не могла выдавить из себя ни звука.

Не могу я идти туда.

Но ведь надо!

Кому-то ведь надо. А то мама с ума сойдет.

Ева закрыла глаза. Заглянула в себя. Она должна быть кем-то еще.

Селестайн.

Да. Это я и есть.

Селестайн ничего не боится. У нее своя большая комната, и родители туда не входят. Она красивая, сильная, и ей все до лампочки.

Незачем идти туда. Вот разве что сама захочу…

Ева оторвалась от своей тарелки:

— Подожди, я доем.

Разве мама и папа когда-нибудь повышали голос? Это на кого? На Селестайн? Вы что, рехнулись? А вот на простушку Еву еще как.

К Селестайн попробуй подступись.

Ева доела. Вымыла тарелку.

Затем нехотя вошла в гостиную.

Мама сидела на диване, папа в кресле, но телевизор был выключен. Они ждали ее, улыбались, но как-то грустно:

— Садись, дочурка.

Думай. Скажи что-нибудь. Сделай что-нибудь.

Ева откинула волосы и села на диван.

— Милая… э… помнишь, учительница как-то просила всех принести свои совсем-совсем детские фотографии? — начала мама.

— А ты спросила, почему у нас нет твоих фотографий из роддома? — подключился папа.

Вот оно. Не хочу. Нееееет!..

— Мне кажется, ты и сама что-то такое предполагала… — продолжала мама.

— Подозревала, — уточнил папа.

— Верно. Дело в том, Ева, что… потому что… — Мама начала плакать.

Не могу слышать слово НЕ МОГУ…

А когда мама наконец сказала это, когда все вышло наружу, причем именно так, как и полагала Ева, Селестайн отступила. Она растаяла, оставив Еву одну. А Ева падала и падала в дыру, которой не было ни конца ни края.

— Мы понимаем, каково тебе, — сказал папа.

— Но мы тебя от этого любим не меньше, — добавила мама. — Это ничего не меняет.

Нет, меняет. И еще как.

Она не их дочь.

Агентство. Они удочерили меня через агентство.

Это делают за деньги.

НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ.

Ева встала с дивана, повернулась и пошла к книжной полке.

— Ева? — раздался голос мамы.

Не Ева. Я не могу быть Евой. И Селестайн тоже, потому что она сбежала.

Алексис.

Да. Вот кто она.

Алексис этого бы не потерпела. Она бы взбесилась. Она бы взбесилась по-настоящему.

Ненавижу их. Ненавижу их дом. Как они могли так поступить со мной?

Ева протянула руку к вазе и скинула ее. Она с грохотом свалилась на пол и разлетелась на тысячу осколков.

Папа подскочил в своем кресле, но мама удержала его.

Ева начала выбрасывать с полки мамины учебники колледжа. Они с шорохом летели на пол, шелестя страницами. Ева начала хохотать. Она бросилась в гостиную. Мамины узумбарские фиалки, такие чудные и красивые, сверкали на солнце. Она схватила один горшок и бросила на пол. Потом второй. Остальные стала выдирать с корнями.

— Ева, прекрати! — взывала мама.

Ты мне не мама! Что хочу, то и ворочу!

Папа, стоя на коленях, собирал черепки с таким видом, будто он должен рассердиться, но забыл.

— О, Ева! — только и сказал он.

Перестань, перестань, перестань! Что я творю?

И тут же Алексис и след простыл, Ева лихорадочно соображала, как же быть и как выйти из этого положения.

Тогда она решила, что она Даниель.

Даниель все это было смешно. Папа, ползающий на карачках, фиолетовые цветы, валяющиеся по всему полу, как увядший салат.

Она стала смеяться. Села на диван и умирала от смеха.

Но как только она зарылась лицом в подушки, мама подсела к ней. И смех сам собой прекратился.

Глаза у мамы были широко открыты, и в них стояли слезы.

Даниель не смеялась бы. Она такая плохая.

Так кто же? Кто?

Ева снова лихорадочно думала.

А что, если Брианн? Грустная, деликатная Брианн.

Ева почувствовала, как глаза наливаются слезами. А потом мама нагнулась к ней и обняла. И руки ее были такие же, как всегда. Большие, теплые и родные. Руки мамы.

Когда слезы хлынули у нее из глаз, это не были слезы Брианн. Или кого-нибудь еще. Это были слезы Евы. И ей казалось, что им не будет конца.

3

Новый отчет.

Давайте.

В. Г. из Блумингтона, Индиана. Болезнь Альцгеймера.

Четырнадцати лет?

Да.

Как и остальные.

— И эта гора называется Зверь? — Кейт Трэнстон бодро спускалась вниз по склону. — На мой взгляд, это скорее звереныш.

Ева остановилась на лыжне для начинающих, сбегавшей с горы и петлявшей дальше в леске.

Ева каталась на лыжах лучше Кейт. Хотя она училась только в восьмом классе, в свои неполные четырнадцать она тренировалась с основной школьной командой и могла утереть нос многим девяти- и десятиклассникам.

Гора Зверь и правда для хорошего лыжника была не из трудных. Однако в такой денек, как сегодня, когда лыжня таяла в белесой дымке приближающейся снежной бури, а огни гостиницы еле проглядывались внизу, поговорка «Тише едешь — дальше будешь» подходила как нельзя лучше.

— Нет уж, Кейт. Мне мои ноги дороже, — бросила Ева. — Я еще хочу за этот сезон раза два-три прокатиться.

Кейт пропустила намек мимо ушей.

— Я обгоню тебя.

— Кейт, перестань…

— Боишься проиграть?

— Ерунда, но…

— Ну так я и одна могу.

Ева терпеть не могла такие перепалки. Но Кейт есть Кейт. С нее станется и одной съехать с горы. А случись с ней что-нибудь, Ева же и окажется виноватой.

Ева начала разворачиваться:

— Придумала бы чего-нибудь поумнее.

— Сама придумай, — огрызнулась Кейт. — А ну посторонись!..

Она оттолкнулась и помчалась:

— Поооо-каааа!

— Стой! — закричала Ева.

Колени вместе. Тело наклонено вперед к носкам лыж.

Пошел… Левая… Правая… Левая…

Ева быстро настигла подругу. Движения Кейт были резкие, угловатые.

— Уууу-гууу-гууу! — закричала Ева.

Кейт тоже что-то закричала.

Начинающаяся пороша била в лицо Еве, словно жесткий песок. Внизу здание гостиницы более отчетливо выступило из белого марева.

Как появилась эта девочка, Ева не заметила. Просто перед глазами вспыхнуло что-то красно-желтое. А потом бух — и все!

Ева резко покачнулась. Колени заходили ходуном. Она повалилась и пронеслась по склону, поднимая облако снега. Щеки заскребли по жесткому насту. Лыжи отлетели в сторону.

Она остановилась всего в нескольких метрах от подъемника. Девочка лежала рядом на спине, чуть не упершись ей в пятки.

Ева вскочила на ноги. Кажется, кости целы. И на том спасибо.

Кейт резко затормозила около нее:

— Что это было?

Ева склонилась над незнакомкой. Девочка не шевелилась. Лицо у нее было пунцовое, ресницы слабо трепетали.

— Как ты? — спросила ее Ева.

Девочка что-то промычала в ответ.

— Что-то вид у нее не очень, — проговорила Кейт. — Надо позвать на помощь.

Кейт покатила к отелю, а Ева опустилась на колени и потрогала лоб девочки. Он весь горел. Девочка, поморщившись, попыталась сесть.

— У тебя жар, — сказала Ева. — Лучше не двигайся. Сейчас лыжный патруль прикатит.

— Не могу дышать. — Девочка пыталась расстегнуть куртку.

Ева положила голову пострадавшей себе на колени и помогла расстегнуть молнию на куртке.

— Я Ева.

— Таня, — слабо проговорила девочка. — Где моя мама?

— Наверное, сейчас придет. Сиди, сиди. Все будет в порядке.

Ева посмотрела через плечо. К ним неслись три лыжника. Один тащил за собой санки.

— Я… мне… не могу… — Глаза у Тани закрылись, дыхание было прерывистым и свистящим.

Она вырубается.

— Дыши! — затормошила ее Ева. — Держись. Они уже здесь.

Таня еле заметно кивнула. Глаза у нее открылись, и в них застыл страх и мольба.

— Помоги!

Чьи-то руки. Отпихивают.

Ева потеряла равновесие и вскочила на ноги.

Трое рослых лыжников склонились над Таней. Они задали ей какие-то вопросы и заботливо уложили на санки. Один стал быстро говорить что-то на непонятном языке.

Лыжники с санками уехали, а Еву обступили другие лыжники. Целое море ярких нейлоновых курток и брюк. Она заметила, как вдали к площадке перед гостиницей подкатила «скорая», к которой подоспела команда спасателей с санками.

Ева попыталась локтями пробить себе дорогу в толпе.

— Ева, с тобой все в порядке? — раздался голос мамы.

— Да! — крикнула Ева.

Таня исчезла из ее поля зрения.

— Что ты ей сделала? — Это была Кейт.

— Я? Ничего! — ответила Ева.

До нее доносились обрывки разговоров: пищевое отравление… сломана нога… хот-доги.

Нет. Что-то гораздо хуже.

Когда «скорая помощь», оглашая окрестность воем сирены, умчалась, Еву вдруг охватил озноб. Резкий ветер проникал под куртку.

К ней протолкнулись сквозь толпу мама и папа.

— Она… она выскочила прямо на меня, — говорила Ева. — С ней… с ней что-то не так.

— Пойдем в отель, — проговорил папа, обнимая ее за плечи.

Вон. Родные Тани.

Мама, папа, брат. Сходство поразительное. Они шли к микроавтобусу в сопровождении служащего лыжной базы.

— Простите, — крикнула Ева, подбегая к машине. — Подождите!

Служащий уже закрывал дверь автобуса. Он бросил на Еву нетерпеливый взгляд.

— Это со мной столкнулась Таня, — пояснила Ева. — Куда ее отвезли?

— В Горный госпиталь, — ответил он и полез на водительское место.

— С ней будет все в порядке? — подбежала вплотную к окну Ева.

Водитель открыл окно:

— Сейчас еще трудно что-либо сказать.

— А что с ней?

Мотор взревел, но не настолько, чтобы заглушить его слова:

— Инфаркт.

4

Бернсен. Второй случай за неделю.

Девочка, которая с ней, — это «Дело № 1449».


Тогда есть надежда.

Но она не знает.

Сколько ей лет?

По их срокам тринадцать лет, одиннадцать месяцев и две недели.

Лучше бы ей побыстрее узнать.

Среди ваших родственников были сердечники, мистер и миссис Бернсен?

— Нет.

— Таня принимала какие-нибудь новые лекарства?

— Нет.

— Какие-нибудь признаки болезни, слабости, нарушения дыхательной системы?

— Пожалуй. У нее время от времени бывали приступы астмы. Она надеялась, что лыжный спорт ей поможет…

Ева слышала голоса, сидя в приемной. Они доносились из палаты в конце коридора. Еве было неприятно, что она подслушивает. Родители Тани были явно смущены и растеряны, а врач держался с профессиональной отчужденностью.

Она пыталась не слушать их.

Сиди спокойно. Потерпи несколько минут.

Скоро кто-нибудь выйдет. Тот врач, что знает подобные случаи, уверял, что с Таней все будет хорошо.

Кейт сидела слева от Евы, уставившись в телевизор, подвешенный под потолком. Мистер и миссис Гарди сидели справа от нее, уткнувшись в журналы. Мимо них ходили пациенты — кто на костылях, кто в гипсе: растяжение связок, переломы и прочие травмы, которые случаются на горнолыжном курорте.

Но не инфаркт.

Глаза.

Ева как сейчас видела Танины глаза. Они смотрели на нее и сквозь нее. И словно пытались рассмотреть что-то у нее за спиной. Что-то темное и ужасное, и в то же время неизбежное.

Еве только раз в жизни пришлось видеть нечто подобное — год назад, когда она в первый и последний раз охотилась с папой. Они пробродили целый день и собрались уже возвращаться домой, когда внезапно впереди возник олень. И в тот самый момент, когда мистер Гарди взял его на мушку, олень посмотрел прямо на него. В глазах животного был смертельный ужас, словно олень понимал, что сейчас умрет. Но вместо того чтобы бежать, он перевел взгляд на Еву. И теперь в его взгляде был не панический страх, а что-то вроде укора. В нем читался немой упрек: «Не сейчас. Не так. Это несправедливо».

Ева вскрикнула. Папа выстрелил. Олень убежал. И все равно Ева думала потом об этом не одну неделю.

И вот сейчас она увидела их опять. Только ближе.

Но это были человеческие глаза. И в них было еще больше ужаса.

Таня ее ровесница. У четырнадцатилетних девочек инфарктов не бывает.

Такое случается, и этому нет объяснений.

Еве обязательно надо посмотреть на Таню. Увидеть, как она выглядит без этого обреченного взгляда. С надеждой. Как смотрят на жизнь все девчонки ее возраста.

Ей казалось, что прошли долгие часы, прежде чем Танины родители вернулись в приемную.

— Ее перевели из интенсивной терапии, — сообщила миссис Бернсен. — Состояние серьезное.

— Не критическое, — добавил мистер Бернсен. — Но и не стабильное. Завтра все прояснится.

Завтра?

Они уже уедут домой.

— Что ж, всего вам доброго, — пожелал им удачи Евин папа и поднялся.

— Мы позвоним, — кивнула мама.

Они попрощались, и Ева пошла вслед за родителями и Кейт. Когда они вышли на улицу, шел небольшой снег.

— Инфаркт у подростка, — озадаченно проговорила Кейт. — Это же ни в какие ворота не лезет, Ева. Это противоестественно. Тем более если у родственников ничего подобного не наблюдалось.

— Такие вещи могут быть не в ближайшем поколении, — заметила Ева. — Скажем, у прабабушки.

Кейт резко покачала головой:

— Не выдумывай.

— А ты что думаешь?

— Мне кажется, это что-то очень серьезное, Ева. Типа эпидемии.

— Но это же инфаркт, Кейт. Инфаркт случается не от бактерий.

— Ну, а если это нечто, из-за чего организм становится предрасположенным к инфаркту?

— Что ты несешь, Кейт, — отмахнулась Ева, подойдя к машине и открывая дверцу.

— Пять лет назад мальчик из Калифорнии умер от артериосклероза, — говорила Кейт, садясь рядом с Евой. — А через пару лет у девочки из Огайо выпали волосы, и она начала страдать от остеопороза. Это такое размягчение костей. Старческая болезнь.

— Да откуда ты все это набрала? — удивилась Ева.

— Я же интернетоманка, оттуда и знаю, — откликнулась Кейт. — Это было на многих сайтах. Я не поверила, прочитав про первый случай, вот и стала искать дальше.

— Будет буран, — сообщил мистер Гарди, когда они выехали со стоянки. — Думаю, нам лучше ехать домой засветло.

— Может, сначала перекусим? — спросила миссис Гарди.

— Перекусим чего-нибудь по дороге, — предложил мистер Гарди.

— А еще у одной девочки выпали зубы, — продолжала сыпать фактами Кейт. — И она стала страдать хроническими запорами.

— Кейт! — всплеснула руками миссис Гарди.

— У меня аппетит пропал, — проворчала Ева.

— Я только хотела сказать, что на свете есть много такого, чему не сразу найдется объяснение, — бросила Кейт, сложив руки на груди.

Ева лихорадочно собирала вещи. Уикенд заканчивался. Пора уезжать, пора перестать думать об этих…

Глазах.

А они ее преследовали, будто пытались что-то ей сказать, все так же глядя на что-то за ее спиной.

— Папа, — попросила Ева, когда они уложили вещи в багажник, — можно остановиться у госпиталя?

Он нервно улыбнулся:

— Мы же были там всего полтора часа назад. Давай с дороги позвоним, ладно?

Ева и Кейт сели на задние сиденья. Мистер и миссис Гарди впереди.

Машина тронулась, и под колесами заскрипел снег. Миссис Гарди включила приемник и стала искать программу со сводкой погоды.

Ева сидела, откинувшись на заднюю спинку. Как она ни пыталась отмахнуться, Танины глаза неотвязно стояли перед ее мысленным взором.

Скоро Тане станет лучше, и глаза исчезнут.

Перестань думать об этом.

Она пыталась сосредоточиться на радиопередаче.

Слушай. Выкинь все из головы.

Радиостанции сменяли одна другую. Сорок хитов сезона. Помехи. Что-то занудное из классики. Заграничная станция. Снова помехи.

— …совершенно необъяснимый случай произошел в Горном госпитале, — послышался голос диктора.

Ева наклонилась вперед:

— Оставь!

— …где сегодня вечером, — продолжал голос, — несмотря на героические усилия медперсонала, скончалась четырнадцатилетняя девочка Таня Бернсен…

5

Число заболевших достигло семидесяти трех.

Еще ожидается?

По меньшей мере еще дюжина. Родственных связей почти нет. Мутация происходит бессистемно.

Тенденция оказалась более стойкой, чем мы полагали.

На экране компьютера Кейт всплыл отрывок из газетной статьи:

— Сара Фишер, четырнадцати лет, — читала Ева, — умерла от осложнения подагры.

— Видишь? — проговорила Кейт. — Где это видано, чтобы в нашем возрасте была подагра? Я о таком не слыхивала.

Ева начала лихорадочно нажимать на мышь, открывая закладки, которые сделала Кейт. На экране вспыхивали имена и лица. Целая вереница смертей: Мерил Хебер, Уолтер Гилберт, Брианн Дейвис, Фрэнсин Этковиц…

— Прокручивай до конца. На одном имени есть отсылка, — сказала Кейт.

«Алексис Уэйнрайт… за несколько дней до четырнадцатилетия… раннее склерозирование артерий… дополнительная информация, нажмите… «Бинго».

Ева кликнула. На экране вспыхнул другой сайт:


ЖУРНАЛ ОБЩЕСТВА ГЕНЕТИКОВ И ПАТОЛОГОВ

ПРЕЖДЕВРЕМЕННОЕ УКОРОЧЕНИЕ ТЕЛОМЕРЫ

В ХРОМОСОМЕ ПОДРОСТКОВ


«Предположение о роли длины теломеры в процессе созревания организма многое объясняет в смерти четырнадцатилетней девочки из Колд-Харбор, у которой выявлено генетическое отклонение, явившееся, по мнению врачей, причиной раннего старения организма. Дальнейшее обследование выявило наличие поврежденной хромосомы у одного из родителей девочки, хотя симптомов заболевания не обнаружено».


— Ты просто научный гений! — воскликнула Кейт. — Ты хоть слово поняла из всей этой абракадабры?

— Думаю, да, — ответила Ева. — Это такие штуки в организме каждого человека — хромосомы. Они содержат ДНК, из которых состоят гены, отвечающие за протеины, или белки, благодаря которым ты, собственно, и есть то, что есть. Биология шестого класса.

— Меня, судя по всему, в тот день не было.

— У хромосом на концах есть такие гибкие усики или хвостики. Их называют теломерами. У нас они гибкие, потому что у нас такой возраст. А как только мы доживем до возраста наших родителей — пиши пропало. Они ссыхаются. Некоторые генетики считают, что теломеры контролируют возрастной процесс. В них заложена программа, которая указывает организму, когда ему стареть: коже становиться морщинистой, волосам выпадать, ну и так далее…

— Фу, какая гадость.

— А у этой девочки теломера ссохлась слишком рано, — объяснила Ева.

— Мд-а.

— Она унаследовала этот мутированный ген от одного из родителей, но у самих родителей никакой болезни нет. Ее мама или папа просто имеют такой ген, и кто-то из них передал его ей.

— Так эта девочка умерла от старости?

— Или какой-то ее орган вдруг быстро постарел.

— Я же так и говорила. Одно и то же у многих подростков. Видишь? Я не такая уж глупая. Это эпидемия!

— Но это только теория, Кейт, — охладила ее пыл Ева. — Посмотри первое слово, которым начинается заметка. «Предположение». Точно никто не знает.

— Но так бывает со всеми великими открытиями. — Кейт схватила мышь. — Мы на пороге чего-то грандиозного, Ева. Премии Тоуни.

— Бери выше — Нобелевской.

— Не смейся. Мне кажется, я могу найти и другие сайты.

Кейт начала бродить по Интернету, и на экране выплывали все новые фотографии, иконки, тексты.

Лицо.

Оно промелькнуло в череде сменяющих друг друга образов, так что его и разглядеть было невозможно.

— Стоп! — крикнула Ева.

— Что? — спросила Кейт.

— Вернись назад.

Кейт кликнула раз, другой…

Вот оно!

Выплыло лицо. Фотография из школьного ежегодника. Смотрит куда-то вдаль. Тысячи таких лиц заполняют тысячи ежегодных книжек выпускниц средней школы.

Подпись: АЛЕКСИС УЭЙНРАЙТ.

Но лицо до жути знакомое.

Мое лицо!

Нет. Волосы не такие. Короче. Кроме того, Ева ни за что не одела бы мятую тенниску, когда надо сниматься для выпускной фотографии.

Ева опустилась на колени. Заглянула в глаза.

Глаза. Я знаю их.

Мои. И не мои.

— Чудеса, — пробормотала Кейт. Ее палец замер на клавише мыши. — Она же вылитая ты.

Она незнакомка.

Вот и все.

Просто фотография.

В жизни она, наверно, совсем на тебя не похожа.

Не была похожа. Она умерла.

— Ева? Земля зовет Еву! Очнись! — тараторила Кейт.

Глаза Евы теперь впились в подпись.

Что-то стало всплывать в сознании. Какой-то образ.

Девочка из ее прошлого.

Сильная. Злая.

Глаза смотрели на Еву. Это я, словно говорили они. Я, Алексис.

НЕТ!

Это же смешно.

Чистое совпадение.

Е-рун-да!

— Ева? — снова позвала Кейт. — Ты меня пугаешь. Ева набрала полную грудь воздуха.

— Я вдруг вспомнила себя маленькой и страшно расстроенной. Я как бы превратилась вот в это колючее создание, и ее звали…

— Алексис! — выпалила Кейт.

— Ты помнишь?

— Помню ли я? Ты была как одержимая.

— Так, значит, тебе знакомо это лицо, имя. Меня как по голове ударило.

Кейт замолчала. Она смотрела на экран:

— О боже.

— Что? — напряглась Ева.

— Почему ты взяла это имя — Алексис?

Ева пожала плечами:

— Ну, наверно, это так классно звучит.

— Ты кого-нибудь знала, кого бы так звали?

— Да нет.

— Даже в далеком-далеком прошлом? Еще до того, как тебя удочерили?

— Но я же была грудным младенцем! Откуда мне помнить?

— Мы ничего не забываем, Ева. Даже мне это известно. Ты должна была видеть свою родную мать, понимаешь? А может, и отца. Слышала их голоса.

— Ну, положим. И что из того?

— Как что? А если у твоих родителей была старшая дочь? И ее звали Алексис?

Сестра.

Родители.

— Погоди, — проговорила Ева. — Ты хочешь сказать, что эта девочка… моя…

Выброси из головы.

Не слушай.

— Но ты посмотри на нее, Ева.

— Кейт, это чистая…

Посмотри.

Глаза.

Я знаю их.

НЕТ.

Да откуда?

Лицо. Имя. Вот и все. Случайность.

— Что? — посмотрела на нее Кейт. — Что? Я права? Припоминаешь?

Она вкладывает эти мысли в меня.

Хватит.

— Хватит, Кейт. Не нравится мне все это.

— Но ты должна найти их, Ева!

— Кого?

— Твоих настоящих родителей. Уэйнрайтов!

— Да никакие они мне не родители!

— Но, Ева, это же очевидно.

— Есть миллионы лиц, Кейт. На миллионах вебсайтов. И эта вдруг ни с того ни с сего оказывается моей давным-давно потерянной сестрой? Дочерью моих давным-давно потерянных родителей? Ты это серьезно?

— Я понимаю, Ева, тебе это трудно представить. Я не виню тебя. Правда иногда непосильна…

— Я и так знаю правду!

У меня ЕСТЬ родители.

Я Ева Гарди, а не Ева Уэйнрайт.

Ева вскочила, распахнула дверь и замерла от слов Кейт:

— А что, если я права?

А что, если?..

Мама. Папа. Настоящие.

И сестра. И я.

Семья.

Счастливая.

Наконец собравшаяся вместе.

Ева замерла на пороге комнаты.

— Кейт, ты просто не понимаешь, что ты делаешь со мной.

— Но ты должна знать, — ласково проговорила Кейт. — Знание — сила. Ты же сама мне говорила.

— Ну и что, если они и настоящие родители мои? Они же не воспитывали меня. Они же не заботились обо мне. Почему я должна о них беспокоиться? И ради этого ехать бог знает куда через всю страну? А что, если они меня снова выбросят? Или упадут на колени и будут просить прощения? Что то, что это — мне от этого ни холодно, ни горячо!

— Медицинская история семьи, — проговорила Кейт.

— Что?

— Алексис умерла из-за болезни, Ева. Болезнь наследственная. Ты ее сестра!

Что за бессмыслица?

Никакая я ей не сестра.

У меня не…

Ее…

Глаза.

Опять.

Следят за ней.

Словно что-то хотят сказать.

С экрана монитора.

Из смерти.

Стоит нажать мышь, и они исчезнут с экрана. Но они уже никогда не исчезнут из ее сознания. Они знают.

Они живут.

Во мне.

Все не имело смысла. Ну и пусть. Есть что-то важнее смысла.

Ева так и стояла, навалюсь всем телом на ручку двери. Совсем обессилев.

Потом медленно закрыла дверь:

— Скоро поедем на лыжную базу. У нас будет целых две недели.

— Я прикрою тебя, — спокойно вставила Кейт. — Твоим родителям вовсе не обязательно знать, куда ты едешь.

— Твой брат может нам помочь?

— Мы скажем, что он отвезет нас на базу. А он высадит тебя на железнодорожном вокзале.

— Я не умею врать. Напишу маме и папе с дороги.

— Как знаешь.

Ева усмехнулась:

— У меня просто ум за разум заходит…

— Ты уверена?

Ева задумалась. Но это было за пределами ее возможностей. За пределами разума.

Это был инстинкт.

— Надеюсь, Колд-Харбор не у черта на рогах, — проговорила она со вздохом.

Кейт заулыбалась.

6

Ну, у этой-то есть шанс?

Столько же, сколько и у тех, кто был до нее. Не больше.

— Следующая Фрррррррипорт!

Голос проводницы пробудил Еву от глубокого сна.

Она сидела, прижавшись щекой к чему-то ворсистому. Шерсть.

Свитер. Чей-то.

— О, — Ева резко отшатнулась.

Пожилая женщина, сидящая рядом, улыбнулась и повела плечом.

— Все в порядке. Я и не собиралась двигаться, — ласково сказала она. — У вас счастливые родители.

— Счастливые?

— Вы говорили о них. Во сне.

— Правда?

Соседка весело засмеялась:

— Я кое-что о вас теперь знаю, Алексис.

Алексис.

Дом Уэйнрайтов из красного кирпича. Большая лужайка перед домом. Фонарный столб с деревянным знаком.

Я играю на лужайке. Рою ямки. Хороню Кена за то, что он обидел Барби. Папа разворачивается на подъездной дорожке. Вид у него сердитый.

Не папа.

Мистер Уэйнрайт.

Еву охватывает дрожь.

Стоп.

Это был сон.

Я не Алексис.

Она попыталась сосредоточиться. Эти сны были странные. Бестолковые.

Какие-то вспышки из младенческого прошлого.

Когда она считала, что она Алексис.

Фантастическая Алексис, а не возможная сестра Алексис.

Она не могла быть ее сестрой. Это абсурд.

Ева оглядела пассажиров, сидящих в купе. Незнакомые люди, которых она впервые видит и с которыми больше никогда не встретится.

То же и с Уэйнрайтами. Кто они мне? Чужие люди.

Незнакомые люди, в жизнь которых она пытается вторгнуться.

Ее начала колотить нервная дрожь. Вся эта затея показалась вдруг смеху подобной.

Без приглашения врываться в чей-то дом. Даже без звонка. Врать.

Правда, она звонила. Но, услышав голос миссис Уэйнрайт, повесила трубку.

Но что было делать?

Они бы мне не поверили.

Или решили бы, что я чокнутая.

Как тут объяснишь?

Все это было глупостью с самого начала. Вся эта затея с поездкой с самого начала была чушью.

Но я должна увидеть собственными глазами. Иначе все это гроша ломаного не стоит.

Поезд поехал. Следующая остановка Колд-Харбор. Она выглянула из окна.

Спокойно. Не дергайся!

За окном проносилась холмистая сельская местность. Там и сям мелькали каменные дома. Вдали можно было видеть, как по снежным склонам скатываются лыжники, а острый дымок каминов проникал даже в окна вагона.

Пейзаж был величественный. Красота неимоверная.

Я здесь могла бы жить, если б…

Стоп.

Не надо думать об этом.

Здесь, должно быть, живут сплошь богачи. Но богатые не бросают детей.

А что, если я была отвратительной? Невыносимой.

Она посмотрела на свой билет. Это был билет туда и обратно. Годен в любое время.

Не уходи с перрона. Дождись первого же обратного поезда.

Не ходи туда. Не напоминай им. Не пытайся узнать, кем бы ты могла быть, но не стала…

Скоро поезд стал сбавлять скорость. Заскрипел громкоговоритель:

— Кооолд-Харбор! — послышался голос проводника.

Появился перрон. Он был ярко освещен праздничными огнями. Снег покрывал черепичные кровли и пряничные решетки. Небольшая толпа одетых в зимнюю одежду встречающих глазела на приближающийся поезд. В руках у всех были подарки.

Не выходи!

Иди!

Ева встала.

Достав рюкзак с верхней полки, она попрощалась с пожилой женщиной и, ничего не видя перед собой, двинулась к проходу.

Подходя к двери, она машинально потерла шею у затылка.

Потому что шея зудела.

Родинка.

7

Началось.

Четыре семьдесят семь.

Ева остановилась перед домом из белого кирпича.

Зеленые, как еловый лес, ставни. Фонарный столб с покачивающейся на ветру доской с надписью «Уэйнрайт». Вымощенная булыжником дорожка, аккуратно очищенная от снега. Чуть поскрипывающие ступеньки крыльца.

Невероятно!

Все дышит уютом. Вот что такое настоящий дом. Вырасти в таком месте — мечта.

Справа подъездная дорожка с наезженной колеей вела к закрытому гаражу на две машины.

Дома кто-то есть.

Огонь. В левом выступающем на улицу окне. Столовая. Женщина сидит за столом, освещаемая мягким приглушенным светом.

Ева затаила дыхание.

Но это же безумие.

Что ты ей скажешь?

Ева повернулась.

На дорожку въехала машина и затормозила. Из окна на нее с любопытством смотрел мужчина в меховой шапке.

— Чем могу помочь?

— Простите, — пробормотала Ева.

— Вы кого-то ищете?

Лицо дружелюбное. Открытое. Серьезное. Доброе. Знакомое.

Сейчас или никогда.

Рука Евы потянулась к полям мягкой шляпки. Она медленно сняла ее и посмотрела мужчине в глаза.

— Мистер Уэйнрайт? — тихо спросила она.

Он пристально смотрел на нее. Мотор затих.

Мужчина открыл дверцу. Вышел из машины.

Ева сделала шаг назад.

Мистер Уэйнрайт остановился.

— Извините, — проговорил он, смущенно отводя взгляд. — Не сердитесь, что я так уставился… просто вы так похожи…

Ева проглотила ком в горле:

— На Алексис?

Мужчина снова взглянул на нее, и на этот раз в его глазах были испуг и изумление.

— Кто вы?

— Ева Гарди. Так меня зовут.

— Откуда вы знаете Алексис?

— Сама не знаю.

Ева вся дрожала. Она не чувствовала под собой ног и больше не могла вымолвить ни слова.

Мистер Уэйнрайт махнул рукой в сторону двери.

— Проходите, пожалуйста.

Они поднялись на крыльцо, и в этот момент дверь открылась.

— Здравствуй, милый. Как твоя?..

Слова застыли на губах у вышедшей на крыльцо женщины. Она побледнела.

Мистер Уэйнрайт взял женщину за руку:

— Это Ева.

Да.

Я знаю их.

Я их видела.

— Проходите, — растерянно проговорила женщина.

Хозяева сели на диван. Ева устроилась в кресле.

— Я… я не хотела вас беспокоить, — начала Ева. — Честно говоря, я и сама не знаю, зачем я здесь. Я живу в Файетте…

— В Файетте? — переспросил мистер Уэйнрайт. — И вы проделали такой путь в одиночку?

— Сколько вам лет, Ева? — спросила миссис Уэйнрайт.

— Почти семнадцать, — солгала Ева.

Миссис Уэйнрайт и глазом не моргнула.

— Я приехала, — начала свой рассказ Ева, — потому что увидела фотографию девушки, ужасно похожей на меня. — Она произнесла это с грустной улыбкой. — И вот что я хотела бы узнать…

Слова застряли у нее в горле.

По щекам миссис Уэйнрайт текли слезы.

Мистер Уэйнрайт пристально смотрел на нее, ожидая, что она скажет.

Ну, говори же!

— Меня удочерили, — проговорила наконец Ева. — Я ищу своих настоящих родителей.

— О боже!.. — Миссис Уэйнрайт словно вся обмякла.

Мистер Уэйнрайт бросил на нее быстрый взгляд.

Прямо в точку.

Я была права.

— Я… мне кажется… — Ева закрыла глаза и решительно выпалила: — Ведь это вы, правда?

— Мы? — переспросил мистер Уэйнрайт.

— Да нет. Все в порядке, и не будем об этом, — быстро добавила Ева. — То есть не думайте, что я ненавижу вас и все такое. Я вовсе не хочу, чтоб вы взяли меня к себе или дали мне денег, боже упаси. Я… я просто хотела увидеть вас. И расспросить об Алексис. Узнать, как она…

— Ева, — прервал ее мистер Уэйнрайт, — мы не твои родители. И мне не совсем понятно, почему ты так решила.

— Вы не мои родители?

Миссис Уэнрайт покачала головой:

— Алексис была нашей приемной дочерью.

Не может быть!

— Но это сходство — мы ведь похожи как две капли воды…

— Да, невероятно, — кивнул мистер Уэйнрайт.

Он бросил смущенный взгляд на жену.

— Ева, — снова заговорила миссис Уэйнрайт. — Готова биться об заклад, что твои приемные родители имели дело с тем же агентством, что и мы. Оно называется «Лучший шанс»?

— Да… — подтвердила Ева.

— Вероятно, вы с Алексис… — проговорил мистер Уэйнрайт.

Ну конечно!

Сестры. Верно. Только не сестры Уэйнрайт по рождению.

— От одной матери, — сказала Ева. — Вы полагаете, это так? Она отдала нас обеих?

— Это только мое предположение, — уточнил мистер Уэйнрайт.

Ева почувствовала, как к глазам подступают слезы.

И что же дальше?

Умершая сестра. Никаких родителей. Вся поездка впустую.

Миссис Уэйнрайт встала, потом опустилась на колени, обняла Еву.

— Ева, пообедай с нами. Останься на ночь. Ты устала. Мы тебе расскажем все, что ты хотела бы узнать об Алексис. Если хочешь, мы можем просмотреть документы на удочерение и найти номер телефона агентства. Сегодня многие из них могут открывать имеющиеся у них данные.

— А я приготовлю поесть, — присоединился к жене мистер Уэйнрайт. — А вы пока осмотрите наш дом.

Он отправился на кухню, а Ева пошла вслед за миссис Уэйнрайт в нижнее помещение.

В маленькой угловой комнатке, отделанной под офис, миссис Уэйнрайт достала из металлического шкафа папку с пожелтевшими бумагами и стала просматривать их.

— Когда Алексис умерла, я много ее вещей выбросила. Все, что напоминало. Но эти… А, вот оно!

Ева разглядела печатный бланк агентства «Лучший шанс». Миссис Уэйнрайт сняла трубку телефона, стоявшего на столе, и набрала номер, нажав кнопку громкого звука, чтобы Ева могла слышать.

— Алло? — послышался грубый голос.

— Это «Лучший шанс»? — проговорила миссис Уэйнрайт.

— Чего?

— «Лучший шанс»? Агентство по усыновлению приемных детей?

— Я о таком и не слыхивал.

Раздался щелчок и затем гудок.

— Не расстраивайся. — Миссис Уэйнрайт взяла телефонный справочник. — Найдем центральное бюро, там есть список всех филиалов…

Она набрала новый номер. Снова включила громкий звук. Раздались гудки, затем автоответчик попросил подождать.

Наконец раздался нормальный голос.

Миссис Уэйнрайт задала свои вопросы, и ее попросили подождать.

У Евы забилось сердце. Когда наконец снова раздался голос, она чуть не подскочила.

— Алло. Вы сказали «Лучший шанс»?

Миссис Уэйнрайт улыбнулась:

— Нашли?

— Увы, нет. У нас такое агентство не числится.

— Это значит, что оно переехало? — спросила Ева.

— Это значит, — ответил голос, — что такого никогда не было.

8

Калифорния. Огайо.

Окленд. Бомбей.

Исход?

Летальный.

Свыше ста пятидесяти случаев.

А она до сих пор не приблизилась к ответу.

— Простите, мэм, — ответил другой голос по телефону.

Ева уже привыкла к этому.

— И на том спасибо. — Ева положила трубку и посмотрела на миссис Уэйнрайт: — В Торговой палате Сент-Луиса о них также ничего не знают.

Как и в местной клинике. И в центральном справочном бюро. И в десятке других заведений, куда звонила Ева.

Миссис Уэйнрайт мерила комнатку шагами.

— Но кому нужна была такая глупая шутка?

Краденые дети.

Черный рынок.

Липовые конторы.

Ева слышала подобные истории, но никогда не придавала им значения.

А вот теперь.

— Простите, — Ева произнесла это еле слышно.

— Не будем паниковать, — приободрила ее миссис Уэйнрайт, а сама начала снова рыться в бумагах. — Как звали того доктора, с которым мы имели дело?

— Не помню, — отозвался мистер Уэйнрайт. — Имя какое-то короткое. Он сказал, что будет поддерживать с нами контакт. И какое-то время позванивал. А потом как сквозь землю провалился.

— Вот, взгляни, — протянула ему документ миссис Уэйнрайт. — Нашу подпись я могу прочитать, а его — нет.

Ева взглянула на неразборчивое имя рядом с Уэйнрайтами. Доктор Некто.

— И его имя нигде не впечатано, — проговорил мистер Уэйнрайт. — Господи, что мы за остолопы! Разве можно было быть такими невнимательными?

Миссис Уэйнрайт взяла его за локоть:

— Но нам так хотелось ребенка. Мы просто поставили свои подписи, где нам указали.

Оба выглядели смущенными и растерянными.

Ева поднялась:

— Наверное, мне лучше пойти. Я столько беспокойств вам причинила.

— Не уходи, Ева, — попросил мистер Уэйнрайт. — Ты проделала такой путь. Позволь хотя бы покормить и приютить тебя.

— Ты же совсем вымоталась после такой поездки, — подхватила миссис Уэйнрайт. — Там наверху в ванной душ и чистые полотенца.

Это была хорошая мысль.

Ева взяла наверх свой рюкзак. Чтобы попасть в ванную, ей пришлось пройти через спальню, сплошь увешанную постерами. Чего на них только не было! Спортсмены, рок-группы, кинозвезды — все на свете, только четырехлетней давности.

Комната Алексис. Такой она была, когда ее не стало. Видно было, что в ней подметали и стирали пыль.

Три окна. Подоконники до подбородка.

Пурпурно-черно-синие обои с абстрактным рисунком.

Люстра из нержавейки.

Я знаю эту комнату.

Нет. Это невозможно.

Ева быстро вышла из комнаты в полутемный коридор. Рука ее машинально потянулась к выключателю слева и включила свет.

Она остановилась как вкопанная.

Откуда я знаю, где выключатель?

Она с закрытыми глазами толкнула дверь в ванную.

Она по форме напоминает букву «Г». Душ устроен в закутке за поворотом. От двери его не видно.

Она открыла глаза и стала рассматривать вытянутое помещение с кафельными стенами. В конце слева виднелась шторка душа, не видного из-за угла.

Странно. Все так.

Она глубоко вздохнула и, раздеваясь, постаралась отогнать навязчивые мысли.

Однако чувство беспокойства не оставляло ее. Особенно когда за обедом она слушала Уэйнрайтов:

— У Алексис был такой же аппетит, как у тебя… Она тоже терпеть не могла брокколи… Она всегда сидела здесь…

— Чудно, — наконец призналась Ева. — У меня такое чувство, будто я знаю все это об Алексис. Словно между нами связь.

— Однояйцевые близнецы, разлученные после родов, часто так чувствуют, — заметил мистер Уэйнрайт.

— Но они погодки, — напомнила ему миссис Уэйнрайт. — К счастью. Не дай бог тебе быть такой же, как Алексис. А то и у тебя было бы… было бы то же.

— А что с ней случилось? — спросила Ева. — В конце?

Лица супругов окаменели.

Кажется, все ясно.

— Расстройство желудка, — проговорила миссис Уэйнрайт. — Хроническое. Сопровождаемое головной болью, слабостью…

— Под конец приходилось кормить ее жидкой кашкой, соками… совсем как мою бабушку перед смертью. — Все это миссис Уэйнрайт произнесла с печальной улыбкой. — Но бабушке-то было девяносто лет.

— Какие-нибудь симптомы раньше были? — продолжала расспрашивать Ева.

Миссис Уэйнрайт взяла ее руку:

— Ты обеспокоена, да? Не бойся. Доктора говорили, что это редкостный случай.

— У Алексис была родинка. Родинка как родинка. Доброкачественная, — продолжил мистер Уэйнрайт. — И вдруг она начала болеть. А потом стала разрастаться. Прямо как на дрожжах. И с этого момента ее плоть стала сдавать.

— Да, все произошло так быстро, — поддакнула миссис Уэйнрайт.

У Евы вдруг пропал аппетит. Она похолодела.

Она медленно завернула воротник свитера.

Молчание было красноречивее всяких слов.

Она моя сестра.

И я умерла.

* * *

Ева беспокойно вертелась с боку на бок в чужой кровати.

Мистер и миссис Уэйнрайты всячески пытались успокоить ее. Они стали говорить, что родинка здесь, скорее всего, ни при чем. Что не она причина болезни.

Может, и так.

Но почему она болит?

Ева потерла ее.

Потому что ты ее все время трогаешь. Вот почему. Спи.

Невозможно.

Ева села на кровати. На пол ложились вертикальные отблески света от уличного фонаря, пробивающегося сквозь вертикальные жалюзи. Прямо как в камере.

Тупик.

Что теперь? Что будет завтра?

Вернуться на лыжную базу. К прежней жизни. Которая никогда не будет прежней.

Жизнь в вечном страхе. В непрестанном ужасе от малейшей боли. От любого недомогания.

Не потому ли ее родители отдали ее чужим людям? Бери, боже, что нам негоже.

Но откуда им было знать? И откуда взялось это призрачное агентство?

Это было так несправедливо.

Ева встала и зашагала по комнате.

Рюкзак, исполосованный световыми штрихами, смотрел на нее.

Она взяла его и вытащила оттуда бумаги, которыми снабдила ее Кейт.

Ева видела их и раньше. Компьютерные распечатки. Записи от руки. Странички из Интернета. Списки.

На одном документе ей попалось имя Алексис. Оно венчало список, озаглавленный: «Скончавшиеся на сегодня».

Очаровательно, Кейт!

Она пробежала глазами список и остановилась на одном имени.

Брианн Дейвис из Рейсин-Джанкшн.

Брианн.

Печальная, тонкая Брианн.

Одно из имен. Одна из личин, которые я надевала. Как Алексис.

— О боже! — прошептала Ева.

Брианн, судя по списку, умерла три года назад. Через год после Алексис. Ей было четырнадцать.

Ева стала лихорадочно просматривать список в поисках имен.

— Селестайн Померанц.

Непроницаемая Селестайн. Она замыкалась в себе, когда дела принимали скверный оборот.

Умерла два года назад. Тоже четырнадцати лет.

Они тут. Трое из них.

Евины подруги. Давно потерянные подруги.

Все мертвы.

Алексис, Брианн, Селестайн.

По спине у Евы пробежал холодок.

«A». «B». «C».

Четыре года тому назад. Три. Два.

«D».

Даниель.

А что с Даниель?

Если все так, то она должна была умереть в прошлом году.

Ева вновь и вновь перечитывала список.

Даниели нет.

Она жива!

А может, нет.

Она попыталась вызвать в себе ее образ. Как делала это, когда была маленькой. Она пыталась представить ее себе такой, какой она была бы сейчас, в пятнадцать лет.

Но образ не появлялся.

Неужели я утратила способность?

Или Даниель мертва?

Может, так оно и есть, только Кейт и Ева не нашли ее нигде в списках.

«Е».

Ева пыталась не думать об этом.

«Е» следующая.

«Е» — это Ева.

Пять девочек, и все погодки. Пять маленьких смертей, все поочередно.

Абсурд. Это не укладывается в голове.

Но имена.

Алексис ведь реальна. И ты была с ней связана всю жизнь. А как насчет других?

Таня?

«Т». Не подходит.

Как и множество других имен.

Все очень просто. У других то же, что и у тебя. Не только ты и…

Хватит!

Твои сестры.

НЕТ!

Твои четырнадцатилетние сестры. Четырнадцати…

Она попыталась вспомнить, какой сегодня день. Яростно роясь в рюкзаке, она, наконец, нашла календарь.

Когда она открыла его, в комнату ворвался поток солнечного света.

9

Еще девять дней.

Если ей повезет.

— Должен признаться, мне это имя ничего не говорит, и я не знаю, куда ехать, — признался таксист. — Рейсин-Джанкшн довольно большой городишко.

— Брианн было четырнадцать, — пояснила Ева. — И она, как я полагаю, похожа на меня.

— Могу высадить вас у средней школы. Там, по крайней мере, могут что-то сказать.

— Разве сейчас не каникулы?

— Со следующей недели.

Хоть тут повезло!

Ева сняла куртку и устроилась поудобнее. За окном такси проносились серые промышленные здания. Строительные площадки со штабелями кирпича, залитые жарким южным солнцем. Детишки носились на велосипедах по ровненьким, как почтовые марки, лужайкам перед жмущимися друг к другу домиками. Как все не похоже на Колд-Харбор!

Нелегким оказалось утреннее прощание с четой Уэйнрайтов. Она видела это сквозь их стоическую и даже бодрую маску. Она понимала, что они не хотели бы вообще отпускать ее.

Ева сначала отказывалась взять у них деньги. Но они очень настаивали. Предложенной суммы с лихвой хватало на авиабилет и неделю в отеле. «Найди свои корни, — говорили они. — Может, приемные родители Брианн не были такими простаками и знают больше нас».

Перед тем как уехать, Ева обзвонила всех Дейвисов в Рейсин-Джанкшн. Но безрезультатно. Оставалось, правда, еще несколько номеров, не напечатанных в справочнике. Словом, она забронировала комнату в гостинице и заказала билет на самолет местной авиалинии, летящий на юг.

Такси долго кружило по маленьким улочкам и наконец подъехало к кирпичному школьному зданию, возвышающемуся напротив футбольного поля.

— Кажется, мы в самое время, — бросил таксист.

Из дверей вывалились гурьбой мальчишки и девчонки с ранцами за плечами и со счастливыми лицами. Конец занятий.

Ева расплатилась и вышла из машины.

Такси уехало, а она направилась к школьному зданию, стараясь повнимательнее рассмотреть школьников.

Но никто не обращал на нее внимания.

Никто.

В ее сторону направлялись мальчик с девочкой. Они шли, держась за руки, поглощенные разговором.

— Простите, — обратилась к ним Ева. — Вы знаете… знали… Брианн Дейвис?

Пожатие плеч. Покачивание головой. Нет.

Ева вошла на школьный двор и обратилась к другой парочке.

— Никогда не слышали.

Девочка с дружелюбной физиономией ответила:

— В нашей школе нет такой.

Ева прислонилась к ограде, сняла рюкзак и вытащила папку с документами.

Неужели ошибка? Опечатка?

Здорово! Я где-то в самом центре Соединенных Штатов спрашиваю о несуществующем человеке. Это все равно что искать иголку в стоге сена.

— Вы не туда пришли, — раздался чей-то голос. Девочка. По ту сторону ограды.

— Почему ты так решила? — спросила Ева. Девочка смотрела на нее в упор, не кивая и не качая головой.

— Надо в старшую среднюю школу. Это по Портерфилд-авеню, а потом налево на Бруксайд.

Точно!

Как это она не сообразила? Если Брианн была бы жива, ей стукнуло бы уже семнадцать.

Ева поблагодарила девочку и чуть не бегом двинулась в указанном направлении.

Она вышла к задней стороне школьного здания. Сквозь окна видны были пустые классы. Она прибавила шагу и быстро обогнула здание, задыхаясь под тяжестью рюкзака и куртки. Выскочив из-за угла, она тут же перехватила удивленный взгляд.

Есть!

Контакт!

Она остановилась как вкопанная.

— Это ж надо! — На нее в упор смотрел парнишка с прядями прямых волос, грубоватый на вид, явный задира.

— Простите, — обратилась к нему Ева. — Что с вами?

У парнишки вытянулась физиономия:

— Что за?..

— Я не та, за кого вы меня принимаете, — выпалила с места в карьер Ева. — Хотя и похожа на нее. Мне так говорили… вы ее знали?

Парнишка начал пятиться.

— Э…э… не уходи, — пробормотал он. — Стой здесь!

Она слышала шарканье его кроссовок по асфальту.

Через минуту раздался топот ног.

Кто-то мчался в ее сторону. Рыжий-прерыжий. Конопатый. Повыше того.

Джерри.

Тимми.

Или как там его?

Он выплыл откуда-то из дальних уголков ее памяти. Он так же бежал к ней, как сейчас.

Только более юный. Совсем мальчишка.

А она была…

Брианн.

— О боже, — вырвалось у нее.

ОТКУДА ВСЕ ЭТО?

Подбежавший измерил ее недоверчивым взглядом:

— Ты кто?

— Ева Гарди. А ты кто?

— Терри Брадфилд.

Да-да. Точно Терри.

— Ты так похож… Ты когда-нибудь жил в Файетте?

Терри покачал головой.

— Я оттуда, — пояснила Ева. — Но я… мне надо найти кое-кого. Девушку по имени Брианн…

Не успела она договорить, как Терри схватил ее за руку и силой потащил за собой. Они бежали куда-то через поле, мимо пруда.

— Куда мы бежим? — взмолилась, наконец, Ева.

Терри не удостоил ее ответом. Но когда он отпустил ее руку, она продолжала бежать за ним.

Доверься ему.

Ева знала это. Это знание исходило откуда-то из глубины ее души.

Улица вскоре превратилась в грязную дорогу, петляющую по рощице. Они остановились на большой поляне.

Ева еле дышала. Поляна представляла собой что-то вроде поселка из домиков на колесах.

Терри повел ее по некоему подобию улочки и подвел к хорошенькому домику с палисадником, в котором было полно цветов.

— Она на работе, — проговорил Терри, открывая входную дверь.

— Кто? — спросила Ева.

— Миссис Дейвис. Так что не беспокойся. Она тебя не увидит. — Он переступил порог домика и махнул ей рукой, чтоб она следовала за ним. — Устраивайся поудобней. Я сейчас.

Поудобней?

Ева стояла в крошечной комнатенке. На противоположной стене в позолоченной рамке висела довольно крупная, размером с постер, фотография.

Брианн.

Волосы у нее были длиннее, чем у Евы, и более прямые. Выражение лица серьезное, почти мрачное.

Но лицо! Это же ее лицо!

Она в полном потрясении опустилась в кресло.

Больше она уже не сомневалась.

Сестры.

Она, Алексис и Брианн — они вполне могли сойти за тройняшек.

Вскоре в комнату вернулся Терри, волоча большую картонную коробку. Опустив ее на ковер, он стал доставать оттуда бумаги и тетради.

— Это все вещи Брианн, — пояснил он. — Мы были с ней как брат и сестра. Мы знали друг дружку почитай с самого рождения…

Груда вещей на полу росла. Моментальные фотографии. Программки танцевальных вечеров. Экзаменационные и контрольные листы, почти сплошь отмеченные пятерками и пятерками с плюсом.

Наконец Терри вытащил что-то вроде блокнота. Все странички были заполнены и загнуты. Он стал расправлять их и внимательно просматривать.

— Что это? — спросила Ева.

— Здесь темы научных докладов, которые ей не суждено было закончить, — ответил Терри. — Брианн была одержима генетикой.

— Понятно, — кивнула Ева.

Терри вопросительно посмотрел на нее.

— У нее же были приемные родители, так ведь? — спросила Ева.

— Да.

— И она изучала генетику, чтобы понять, кто мог быть ее родителями?

— Ну, не совсем так, — замялся Терри.

Ева кивнула:

— Что-то связанное с заболеванием? Что она об этом знала? Она считала, что должна заболеть?

— Да, но тут было и еще кое-что. — Терри развернул блокнот и протянул ей.

Ева взяла его и прочитала заголовок:


КЛОНИРОВАНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ОСОБЕЙ


— Она считала, что людей клонировали? — спросила Ева. — Но ведь этого еще не делали.

— А откуда ты знаешь? — спросил ее Терри.

— А разве не так?

— Брианн была убеждена, что это делалось. Я никогда ей не верил. Я даже подтрунивал над ней, когда она уверяла меня, что не может отделаться от ощущения, что она сама — клон. Надо было, Ева, отнестись к этому серьезнее. Потому что ты… и она…

— Ты это серьезно?..

Терри кивнул:

— И ты опоздала на пару лет.

10

Она начинает понимать.

Наконец-то.

Новое сообщение.

Попридержите его. Пока.

«Дорогие мама и папа! Я думаю, вы немного обеспокоены и пытались разыскать меня. Кейт, вероятно, сообщила вам, что я уезжала. В известном смысле она сказала правду. Сейчас я дальше, чем вы думаете. Вам это может показаться странным, но мне надо кое-что разузнать о самой себе».


Ева выронила карандаш и уставилась в окно.

Я Брианн.

Я Алексис.

А они Ева.

Не сестры.

Ближе.

Ближе однояйцевых близнецов.

Совсем идентичные человеческие особи.

Но как?

Животных уже клонировали. Растения. Но не людей. Это запрещено законом.

Это невозможно!

Так уж и невозможно?

Кто-то же мог или вынужден был такое сделать.

Об этом доклад Брианн. Технология существует. Все дело только во времени. Может, это уже осуществлялось.

Она знала.

Она говорила об этом Терри.

Он ей сначала не верил. Но я доказательство тому.

Что все это значит?

КТО Я?

Никто. Нереальная личность.

Идея. Воплощенная в жизнь теория. Нечто, выращенное в пробирке.

Сердце у Евы забилось.

Все сильнее. Слишком сильно.

Грудь словно опалило огнем.

Каждая клеточка в ней вопила. Боль была невыносимой.

Не может быть!

Болезнь унесла Таню. Она унесла десятки из этого списка. Незнакомцев, юношей и девушек — приблизительно ее возраста.

Не только незнакомцев. Она убила и девочку по имени Алексис, которая генетически идентична Брианн. И Селестайн. И Даниель.

И меня.

НЕТ!

Я НЕ УМИРАЮ.

Кисти рук Евы пронзила острая боль. Она взглянула на них.

В правой руке было зажато скомканное письмо родителям.

Спать!

Мне надо поспать. Вот и все.

Глаза у нее слипались. Прежде чем ее голова коснулась подушки, она уже погрузилась в глубокий сон.

Она проснулась, когда поезд подходил к Норт-Шамплейн.

Солнце только всходило над привокзальной площадью. Здесь было холоднее. Это был промышленный район. На горизонте, далеко на севере, вырисовывались контуры Сент-Луиса, с трудом просматриваемые за массивом производственных кирпичных цехов.

Она с трудом держалась на ногах. Колени дрожали. Локоть ныл.

Прямо как старуха.

Хватит!

Гулкое эхо ее шагов усиливали кафельные стены пустого зала ожидания. Войдя в телефонную будку, Ева позвонила в справочное бюро и спросила адрес Померанцев.

Никаких данных. Ни в Норт-Шамплейн, ни в соседних округах.

Ева повесила трубку.

Слишком быстро.

Слишком быстро все происходит.

Она не успела подготовиться.

В Рейсин-Джанкшн они с Терри бросились на вокзал. Она села в первый же поезд на север. А следовало бы немного подождать. Сперва надо было кое-что разузнать. Правда, Терри обещал сам навести справки, пока она в пути…

Ах да, Терри. Чуть не забыла.

Она набрала его номер.

— Да, — послышался сонный голос.

— Прости, что разбудила. Но дело спешное…

— Ева? Ты где?

— В Норт-Шамплейн. Здесь утро, Терри. Я ехала всю ночь.

— Ах да. Рад, что ты позвонила, потому что…

— Слушай, я не могу найти ни телефон, ни адрес Селестайн Померанц. Их нет в справочнике.

— Их действительно нет, Ева, — отозвался Терри. — Как только ты уехала, я позвонил в Норт-Шамплейн. Когда в справочном мне ничего не нашли, я попросил соединить меня с полицией. Там знали Померанцев.

— Знали?

— Родители Селестайн переехали после смерти дочери в Швейцарию.

Ева стала медленно оседать в телефонной будке.

Опять неудача. Целую ночь трястись в вагоне, мучиться от кошмаров с пробирками, безумными учеными, штампованными Евами, умирающими, словно лебеди в жутком балете, — и все ради чего? Чтобы вернуться на круги своя, остаться ни с чем — только с умершими девушками. И ни малейшего намека на ответ.

— Что же теперь? — тупо проговорила Ева.

— В Швейцарии в это время года классно, — вяло пошутил Терри.

— Моей подруге Кейт это понравилось бы. «Добрый день, мистер и миссис Гарди, Ева сейчас под душем и не может подойти к телефону». Пока я тем временем обогнула половину земного шара и приземлилась в стране, где все обожают шоколад «Нестле».

— Нельзя сдаваться, Ева. Узнай все что можно о Селестайн. Найди людей, которые знали ее. Как ты узнала о Брианн. Ладно?

— Ты думаешь, это так просто? Ты думаешь, мне так приятно находиться одной-одинешенькой в неизвестной глуши? — Ева на миг замолчала, поймав себя на том, что кричит. Это нехорошо. Надо говорить потише. — Прости, Терри. Я просто устала. Спасибо. Правда. За все.

— Я всегда к твоим услугам. Ну, удачи тебе. И в случае чего звони.

Ева повесила трубку. Она чувствовала себя совсем разбитой.

У Брианн было хорошее чутье на людей.

Поток пассажиров устремился к поездам. Ноги совсем не держали Еву. Она присела на скамейку, чувствуя себя выжатой как лимон.

Шея сзади так и горела. Она дотронулась до родинки и помассировала ее, но от этого стало только хуже.

Не трогай. И ради бога, без поспешных выводов. Конечно, все болит и ноет. Но ты же десять часов просидела на лавке в вагоне, скрючившись в три погибели.

У нее заурчало в животе. Вот еще одна проблема.

Надо перекусить, и все станет на место.

Ева заковыляла к выходу с вокзала. Она вышла на оживленную широкую улицу, тянущуюся между двумя рядами пакгаузов вверх на невысокий холм. На вершине горела неоновая надпись, приглашающая поесть.

Ева двинулась в ту сторону. Наверху и впрямь была старая закусочная. Выложенные плиткой полы. Пластиковые столики вдоль широкой стеклянной стены. Группки стариков во фланелевых рубашках за столиками неторопливо доедали свои яичницы с таким видом, будто завтракают здесь годами и уже перестали замечать друг друга.

— Присаживайся, — пригласила официантка.

Ева села за маленький столик у окна и огляделась по сторонам. По другую сторону холма тянулась центральная Мейн-стрит. Она разглядела почту, ратушу, библиотеку, магазинчики.

Все близкое и почему-то до боли знакомое.

Еще бы. Типичная американская глубинка. Такие каждый день видишь по телику.

Она глянула в меню. Оно было запаяно в плотный желтоватый пластик. Поля украшали граффити.

Ребятишки.

Должно быть, они здесь постоянно ошиваются. Может, и Селестайн хаживала сюда.

— Выбрала? — У стола выросла официантка с карандашом и блокнотом и нетерпеливо смотрела на Еву.

― Яичницу-болтунью, — начала Ева. — Жареную картошку и апельсиновый сок… — Спроси. — Гм, и скажите, будьте добры, вы не знали Селестайн Померанц?

— Это актриса или кто? — спросила официантка, не глядя на нее.

— Девочка. Подросток. Она здесь жила.

— Милочка, я всех их как облупленных знаю. Только не спрашивай меня, как их зовут и на кого похожи. Сейчас принесу яичницу.

Бесполезно.

Кладя на стол меню, Ева обратила внимание на разрисованные фломастерами поля: «Дж & Рт, ешь жареный сыр & умри! Хай, Бет! Правила младших классов!»

Она улыбнулась. Чем не ежегодник младших классов Файеттской средней школы?

Вдруг ей до боли захотелось домой. Она готова была разреветься: так ей не хватало Файетта. Даже школы. Во всяком случае, ежегодных школьных вечеров. В этом году ежегодник должен быть классный.

Если суждено увидеть его.

Ева стала смотреть на улицу. На машины, ищущие места для парковки. На любителей ранних прогулок с собаками. На женщину в плиссированной юбке, открывающей похожую на склеп библиотеку.

Библиотека!

Ежегодник!

Ева вскочила из-за стола. Резкая боль пронзила спину.

— Эй! А как же яичница? — закричала вдогонку официантка.

— Сама ешь! — на бегу огрызнулась Ева.

Вытащив мелочь, она бросила ее на столик и выскочила на улицу.

* * *

Библиотекарша с удивлением подняла на Еву глаза из-за своего стола, когда та переступила порог библиотечного зала.

— Глазам своим не верю! Старшеклассница здесь спозаранку в каникулы!

Ева улыбнулась:

— Старшеклассница младшей школы. У вас есть школьные ежегодники?

Женщина показала на отдел. Ева сама нашла нужную полку — длинный ряд ежегодников за десятилетия. Она нашла один двухлетней давности и начала просматривать фотографии выпускников. «П»…

Палладино… Петерсон… Пински…

Селестайн Померанц.

Есть!

К моменту составления выпускного сборника Селестайн была еще жива.

Кожа у нее была матово-белой, волосы иссиня-черные, пострижены коротко. Много сережек и даже одна крошечная в виде гвоздики в левой ноздре. Руки крест-накрест на груди, длинные черные ногти.

«Готический» стиль. Это все объясняет.

Ее воображаемая Селестайн была совсем другой. У нее была индивидуальность. Она родителей не ставила ни в грош, когда ей еще и шести не было.

Под большой выпускной фотографией Селестайн было еще несколько маленьких. Селестайн танцует в клубе. Селестайн у дерева. Улыбающаяся. Селестайн в обнимку с другой девочкой.

Под последней фотографией напечатано:


ХП + СП = ЛПН


ЛПН — лучшие подруги навеки.

Здорово.

Кто же эта ХП?

Ева внимательно рассмотрела подругу Селестайн.

Да, я ее знаю.

Полли… нет, Х. Холли.

Она вернулась к началу фамилий на «П» и просматривала фото за фото, пока не нашла знакомое лицо.

Холли Петроу.

Ева почувствовала легкую дрожь.

Оторвавшись на секунду от альбома, она заметила, что библиотекарша внимательно наблюдает за ней. Взгляд ее был очень сосредоточенный.

— У вас есть телефон? — спросила Ева.

— У выхода, — ответила библиотекарша.

Ева хотела побежать, но ноги еле двигались.

Не спеши!

Местная телефонная книга. Петроу только одни. Во всяком случае, из зарегистрированных.

Еву охватила дрожь, когда она набрала нужный номер.

— Алло? — раздался девичий голос.

— Можно попросить Холли? — проговорила Ева.

Молчание.

Затем тот же спокойный голос:

— Я Холли. Кто это?

— Ты меня не знаешь, но…

— Я ушам своим не верю, но я знаю тебя.

— Знаешь?

— Ты… — Холли заговорила шепотом: — Клон, так ведь?

— Но откуда ты?..

— Но это же голос Селестайн — чей же еще? Ты где?

— В библиотеке. Но…

— Сейчас буду.

В трубке щелкнуло.

Ева некоторое время задумчиво смотрела на трубку, потом повесила ее.

Она знает. Все.

Это невероятно!

В полуобморочном состоянии она вернулась в читальный зал.

— Что с вами? — спросила библиотекарша.

— Да нет, ничего, — промямлила Ева.

Клон сейчас встретится с абсолютно незнакомой девочкой, которая явно знает меня. В довершение всех бед, тело у меня рассыпается на куски, сердце отключается, и я так долго не протяну. Но в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо…

Ева чуть не выронила ежегодник, когда в читальный зал ворвалась крупная улыбающаяся девушка.

Бледное лицо, одета во все черное. Готика. Как и Селестайн.

— Надо же, — заговорила она на ходу. — Ты такая… обычная. Но это клево. Я так рада, что ты приехала. Где же ты была?

— Была. Хм… Дома. Холли, я не совсем понимаю, как ты могла…

— Ты разыскала доктора Блэка?

— Я… я хотела сказать… Ты когда-нибудь?..

Ева не договорила.

«Имя какое-то короткое».

Так ведь сказала миссис Уэйнрайт. О том враче из «Лучшего шанса».

— Кто это доктор Блэк?

Улыбка исчезла с лица Холли.

— Но ведь ты сама говорила мне о нем. Разве ты забыла? По телефону. Это тот тип, что клонировал. Ты с Селестайн пыталась найти его, но в медицинском справочнике оказался миллион докторов по имени Блэк…

— Но, Холли, я никогда не звонила тебе. Я узнала о твоем существовании только что.

— Подожди, как тебя зовут?

— Ева!

— Так ты не та девушка?..

— Да нет! За кого ты меня приняла?

И без того черная косметика на лице Холли почернела еще сильнее, а лицо стало белее мела.

— Ее звали Даниель.

11

Мальчик из Канзас-Сити. Болезнь Герига.

Девочка. Манитоба. Ревматический артрит.

Апоплексический удар. Мальчик. Гватемала.

Живы?

Пока что. Все.

Боюсь, их жизни в руках этой девочки из Файетта.

Какой город, простите? — проквакал механический голос.

Ева растирала лоб. Голова раскалывалась. Она бросила взгляд на Холли, сидящую за своим письменным столом.

— Э… Хаддлстоун?..

Холли подняла голову от стола.

— Хаддлстон, — поправила она. — Хаддлстон-Фолз.

Ева повторила в трубку. Негромко.

Когда особенно не качаешь головой, она не так болит.

— Имя, пожалуйста, — послышался голос.

— Форбес.

Даниель Форбес из Хаддлстон-Фолз. Это все, что удалось найти Холли. Имя и город были написаны на одной из Селестайниных тетрадок по английскому языку.

Холли всячески пыталась восстановить в памяти телефонный разговор. Даниель чуть не плакала. Она ничего не знала о клонировании и болезни. И решила во что бы то ни стало не заболеть болезнью, которая унесла жизнь Селестайн.

Холли не знала, что было дальше с Даниель. Она просто перестала звонить. И не давала своего телефона.

Но она продвинулась дальше меня. Она узнала о докторе Блэке.

А может, и о чем-то еще. Может, даже встретилась с ним и узнала, как победить болезнь.

Может, она еще жива.

Даниель — это все, что у Евы осталось.

— Номер… 555-9126, — снова прозвучал магнитофонный голос.

Ева записала и тут же набрала.

На том конце послышался щелчок. Соединение.

— Вы звоните в дом Форбесов. В данный момент никто не может подойти.

Голос было еле слышно. Плохая связь. Сплошные помехи.

И тем не менее голос был знакомый.

Похож на мой.

— Что? Что случилось? — впилась в нее глазами Холли. — Почему ты так смотришь, Ева?

— …После звукового сигнала оставьте ваше сообщение.

— Я думаю… это был голос… — Ева запнулась, рука с трубкой застыла в воздухе.

Она жива!

В трубке раздался сигнал. Когда он прекратился, Ева проговорила:

— Алло. Это Ева. Я… такая же, как Селестайн. Только на год моложе… Даниель, а не Селестайн… Я на два года моложе нее или тебя, но мне надо найти доктора Блэка. Мне кажется, у меня началось то же, что у тебя. Я еду на первом же поезде из Норт-Шамплейн в Хаддлстон-Фолз. Я позвоню с вокзала, ладно? Мне жаль, что все так вышло. Но у меня совсем нет времени. До скорого.

Она положила трубку и простонала:

— Она не поймет ни слова.

Холли уже надевала пальто.

— Я все поняла. Ты была бесподобна. А теперь побежали.

* * *

Шесть часов.

Поезд качало, и от этого у Евы все тело ныло, и каждый сустав словно выкручивали на дыбе.

Перестук колес звучал как похоронный звон: «Смерть-смерть, смерть-смерть. Смерть-смерть».

О том, чтобы хоть немного поспать, не могло быть и речи. Непрекращающаяся боль не позволяла расслабиться ни на секунду.

Не говоря уж о нарастающем беспокойстве.

Но скоро все пройдет. Даниель выжила. Она знает, как справиться с этой напастью.

Ева решила переписать начатое письмо. Не торопясь, понемногу, сколько могут позволить ноющие суставы пальцев. Она рассказала своим родителем все как есть. Где она побывала, куда направляется. Когда они получат это письмо, она будет уже на пути домой.

Так она надеялась.

«Люблю вас, Ева», — приписала она, затем осторожно вложила листок в конверт и заклеила его.

Когда поезд подошел к платформе Хаддлстон-Фолз, Ева прижалась носом к стеклу. Тьма съела ландшафт, оставив замысловатый световой узор. Вокзал, словно маяк, светился в центре городка. Несколько полусонных пассажиров маячило на платформе в ожидании прибывающего поезда.

И ни одного клона.

Ева осторожно спускалась по ступенькам, хватаясь за поручни. Лодыжки будто закованы в кандалы. Она смотрела вниз, разглядывая прибывших с ее поездом. Все уже расходились по ожидающим их машинам. Она опустила свое письмо в почтовый ящик около автомата, продающего газеты.

И тут увидела ее.

Девушку в толстой парке с натянутым на голову капюшоном. Она появилась в вокзальных дверях на другом конце перрона и смотрела не в ту сторону. Лица ее из-за капюшона Ева рассмотреть не могла, но ростом она была с нее.

— Даниель! — крикнула она.

Девушка круто повернулась:

— Ева?

Ева бросилась к ней и тут же закусила губу от боли.

— Я так рада видеть тебя! Я видела Холли. Она рассказала мне о…

Она остановилась.

Голубые глаза. Льняные волосы.

— Ах, простите… — пробормотала Ева. — Я вас приняла…

— Невероятно! — воскликнула девушка, глядя во все глаза на Еву. — Словно я смотрю и вижу ее.

Ева кивнула:

— Так вы… вы сестра Даниель?

— Старшая сестра. Мартина.

Ева присела на скамейку. Она тяжело дышала.

— В таком случае, думаю… вам известно, что произошло… с клонами и… и про доктора Блэка?

— Да, но мы понятия не имели, что он сделал еще одного… после Даниель. — Улыбаясь, Мартина присела рядом с Евой. — Похоже, у него остались лишние гены.

— Ты даже представить себе не можешь, как все это ужасно… Ах, что я говорю, конечно, можешь, ты же знаешь, что пришлось пережить Даниель, но… у меня прямо камень с души, ах, Мартина… голова у меня раскалывается, затылок просто доканывает меня…

— Сейчас поедем к нам. Машина на стоянке.

Мартина помогла Еве подняться. Взяв под руку, она повела ее по перрону.

— Не могу дождаться, когда увижу Даниель, — заговорила Ева. — Прямо представить не могу, что увижу живую копию самой себя.

Мартина круто обернулась. Улыбки на ее лице как не бывало:

— Ты думала… — Голос ее пресекся.

— Это не так? — еле слышно проговорила Ева.

Мартина покачала головой:

— Уже около года.

И вдруг Ева поняла, чей голос слышала она по автоответчику.

Мартины, а не Даниель.

12

Дело № 0918


Имя: Даниель Форбес

Возраст: 14

Первый контакт: 39. 11. 27

УМЕРЛА.

― Только тише, — прошептала Мартина.

Они на цыпочках пробирались по первому этажу дома Форбесов. Из комнаты около лестницы доносились звуки телевизора.

— Это я! — бодрым голосом крикнула Мартина.

Из гостиной донеслись два ответных приветствия.

Мартина энергично замахала Еве, чтоб та поднималась наверх.

Преодолеть первую ступень было не легче, чем перелезть через высокий забор. Мышцы ног словно разрывало нестерпимой болью. Колени тряслись. Бедра будто поджаривали на сковородке.

— Давай живее! — прошептала Мартина.

— Помоги мне! — тоже шепотом взмолилась Ева.

Мартина взяла ее под руку. Ева оперлась на нее и с мучительной болью стала подниматься.

— С Даниель было то же, — сказала Мартина. — Это какая-то болезнь клонов, так, что ли?

— Это же происходит и с другими подростками по всей стране. И не только с клонами.

Ева страдальчески поморщилась. Она даже не сказала бы наверное, от чего больше — от физической или нравственной боли.

Она умерла. У нее были те же симптомы. Она так и не нашла доктора Блэка.

Это была моя последняя надежда.

Но Мартина настаивала, чтобы они ехали к ним, чтобы посмотреть вещи Даниель, чтобы попытаться продолжить поиски.

У Мартины теплилась надежда, что уже не так плохо.

Ей надо надеяться за двоих.

Когда Ева добралась до верхней площадки, силы оставили ее.

— Я… мне надо прилечь, — через силу проговорила она.

Впереди была открыта дверь. Должно быть, в комнату Мартины. Идеально чистенькую, уютную.

Но Мартина открыла дверь слева и включила свет.

В комнате не было мебели и стоял застоявшийся запах запущенного помещения. Деревянный пол был покрыт толстым слоем пыли.

— Это комната Даниель, — прошептала Мартина, и эхо отразилось от голых стен. Она закрыла за собой дверь и направилась к стенному шкафу. — Родители решили отделаться от всего, что напоминает им о Даниель. Они до сих пор не свыклись с мыслью о том, что она умерла. Вот почему им нельзя видеть тебя. Но кое-какие вещи они хранят здесь. Так, кое-какие мелочи, которые никак не решатся выбросить. Они убьют меня, если узнают, что я копалась в них.

— А они знают о клонах?

Мартина распахнула дверцу встроенного стенного шкафа и начала что-то искать среди груды наваленных гам картонных коробок.

— Даниель вышла на Селестайн незадолго до своего конца. Она все рассказала маме и папе, и те были потрясены.

— А как насчет Брианн и Алексис?

— Насчет кого?

— Это другие клоны. Даниель о них знала?

Мартина нашла наконец, что искала, и вытащила из шкафа коробку.

— Нет, — ответила она, положив ее на пол. — Но она подозревала, что есть и другие. Вот смотри… я это искала.

Она выложила старую велосипедную цепь. Под ней была небольшая тетрадка со спиралью. Мартина начала быстро ее просматривать.

— Эта тетрадка была при ней в автобусе, когда она умерла.

— Она умерла в автобусе?

Мартина кивнула.

— Она ехала искать доктора Блэка. Она к этому времени была совсем плоха. Мама с папой ни за что не отпустили бы ее, вот она и уехала тайком.

Она протянула Еве тетрадку. Ева взяла и стала читать.


«9 апреля.

Мама и папа не доверяли доктору Блэку с самого начала. Он никогда не представлялся по имени. Он всегда сам отвечал по телефону. У него не было помощников. Они его подозревали с первого знакомства и считали, что он меня похитил у какой-то зазевавшейся мамаши или что-то в таком роде. Поэтому они не рискнули просто заплатить деньги и забрать меня, а попытались навести справки.

Зная папу, могу предположить, что он нанял частного детектива или кого-нибудь еще. Как бы то ни было, у них сохранилось вот это:

«Блэк, доктор Горацио П. 1749 Ларами-драйв 555-9188».


13 апреля.

Только что из читалки. Нашла статейку о докторе Горацио Блэке:


«Человеческие клоны уже сегодня

Сент-Луис. В ближайшие десятилетия мы будем пожимать на улице руки самим себе. Или растить детей как две капли воды похожих на нас, только без наших недостатков. Такую душераздирающую картину нарисовал доктор Горацио Блэк, генетик из филиала клиники «Трумэн-Белл».

Выступая на сегодняшней конференции, доктор Блэк пояснил, что этот сценарий, напоминающий сюжеты научно-фантастических романов, не является главной причиной реализации технологии клонирования. «Клоны будут иметь особое значение для продления жизни. Представьте, что у вас рак костного мозга. Найти подходящего донора практически невозможно. Поэтому мы берем образец вашего генетического материала, расшифровываем ваш генетический код и воспроизводим клона, идентичного вам во всех отношениях, кроме рака костного мозга. Этот клон и будет вашим идеальным донором, причем опасность отторжения костной ткани практически сводится к нулю».

Доктор Блэк на миг замолчал, глядя на потрясенных слушателей, и затем проговорил сдавленным голосом: «Если бы я мог создать клона, я бы спас жизнь своей дочери».

Дочь доктора Блэка, Лаура, умерла три года тому назад при обстоятельствах, которые он не уточнил».


16 апреля

Завтра еду автобусом в Сент-Луис. Мне ужасно неприятно делать это втайне от мамы и папы, но я ничего не могу поделать. Они бы никогда не согласились отпустить меня».


— Ей это так и не удалось сделать, да? — спросила Ева.

Мартина покачала головой:

— Мама с папой до сих пор не могут простить себе. Они и сердятся. И страдают. Оттого что их не было рядом с ней. И они ничем не могли помочь.

Она умерла, и никого из нас не было рядом. И такой мучительной смертью.

Еву пронзила острая боль.

Она мучилась точно так же. Словно тело разрывают на куски.

— Ты должна найти его, — сказала Мартина. — Но у тебя не так уж много времени.

Она вдруг застыла, услышав шаги на лестнице.

Шаги приближались.

— Мартина? — послышался мужской голос. — Ты что это там делаешь?

13

Еще четверо. Сегодня.

Летальный исход.

Двое в Северной Америке…

Ну хоть бы немного повременили.

― Быстро в шкаф! — подтолкнула Еву Мартина.

Ева с глухим стуком опустилась на пол стенного шкафа. Мартина быстро захлопнула дверцу.

Боль.

Боль резанула, словно ножом. Будто мозги брызнули из ушей.

Только не кричать!

Закусить губы. Язык.

Голоса. Сердитые. За дверью. Ругаются.

Металлическое клацанье.

— …да только велосипедную цепь, — разобрала она отдельные слова Мартины. — Мне она нужна, а Даниель ничего против бы не имела…

— Да разве в этом дело, — прервал ее папа. — Это единственное, что у нас осталось от твоей сестры. Мы же просили тебя не прикасаться к ним, пока не разберем всего.

— Ну прости, папа.

— Ладно, прибери здесь все и ступай вниз. И в следующий раз, если тебе чего-нибудь понадобится, спроси нас.

Ева слышала, как закрылась дверь в комнату. Затем раздались шаги на лестнице.

Наконец все смолкло.

Дверца шкафа открылась. Просунулась голова Мартины.

— Ты жива?

— Сама не знаю.

— Теперь понимаешь, почему я не хотела, чтоб они тебя увидели? Они все еще не пришли в себя. Их просто удар хватит, если…

— Мартина, — прервала ее Ева. — У нас мало… надо торопиться…

Мартина потрогала ее лоб:

— У тебя жар.

— Еще бы, попробуй так прыгать в шкаф… Я думала, что сломала себе бедро.

— Все очень плохо.

— Я и сама знаю. Что мне делать дальше?

— Нам, — поправила ее Мартина. — Я с тобой, Ева. Пока тебе придется здесь потерпеть. Мама и папа после последних новостей пойдут спать. Это минут через десять. Подождем, пока они не заснут. Еще минут двадцать.

— И что потом?

— Не знаю. Но я что-нибудь придумаю. Просто посиди и отдохни. И ни о чем не беспокойся.

Сказав это, она закрыла за собой дверь.

Ступени поскрипывали у них под ногами.

Когда они добрались до низа и на цыпочках зашли на кухню, Ева посмотрела на стенные часы.

12:07.

Мартина открыла дверь прилегающего к дому гаража.

— Ты уверена, что это нормально?

— Я тысячу раз бывала в Сент-Луисе, — откликнулась Мартина, открывая дверцы семейной машины.

— А родители не убьют тебя за это?

Мартина помогла Еве сесть на пассажирское место впереди.

— Ева, я не поверила своей сестре, когда она говорила мне о клонах. Потому она и сбежала тайком из дома — никто не воспринял ее слова всерьез. И я не хочу, чтоб это повторилось снова.

Мартина села на водительское место, вывела автомобиль на улицу, и они покатили по улицам ночного городка.

Еще через несколько минут они мчались по шоссе. Ева молча смотрела на мелькающие за окном поселки. Черепичные кровли словно плясали, залитые ярким светом полной луны. То там, то сям ей подмигивало одинокое горящее оконце.

Люди еще не спят. Смотрят ночные сеансы. Читают. Живут своими житейскими заботами.

Она бы не задумываясь поменялась местами с любым из них.

— Зачем он это сделал, Мартина? — спросила Ева.

Мартина пожала плечами:

— Наверное, хотел сохранить это в тайне. Чтобы никто не узнал. Клонирование — дело подозрительное. Многие считают это грехом. Это, дескать, грубое вмешательство в природу.

— Но если он боялся, как бы его не выследили, зачем же целых четверо? Почему не довольствоваться одним?

— Почему не остановились на одной атомной бомбе? Или на тысяче? Раз сделав что-то, делают еще и еще. Совершенствуют.

Как же это он усовершенствовал нас? Мы же все с дефектом. Мы все обречены на смерть.

Мартина вздохнула:

— Даниель считала, что он передал этот ген каждой из вас. Совершенно сознательно.

— Но зачем?

— Чтобы наблюдать за вами, а потом вывести в расход, прежде чем вы достигнете достаточно зрелого возраста, чтобы понять что к чему. Ну не безумие ли?

Нет. Не безумие.

Гораздо хуже.

Убийство.

Ева хмуро смотрела окно.

Вот что я такое — всего лишь научный курьез.

Эксперимент со смертельным исходом.

Тишину нарушал только рокот мотора. Начинались предместья Сент-Луиса. Мартина ехала уже по улицам города, внимательно читая названия.

Ева подсказывала ей путь к Ларами-драйв. Это оказался длинный бульвар, застроенный коммерческими зданиями.

— Помедленнее, — попросила Ева, просматривая записи Даниель. — Нам нужен дом номер 1749.

Мартина сбавила скорость.

— Шестнадцать девяносто семь… — отсчитывала она.

Ева внимательно смотрела в окно.

1727. Прачечная самообслуживания.

1731. Магазин цветов.

И вдруг большая стоянка для машин.

Следующее здание — клиника «Трумэн-Белл». Номер 1765.

— Мы проехали! — воскликнула Ева.

Мартина резко нажала на тормоз:

— Но я не видела.

— Я тоже.

Мартина развернулась и снова медленно объехала весь квартал. Затем остановилась у клиники.

— Нет, это должно быть здесь. Между тридцать первым и шестьдесят пятым.

Ева прочитала надпись над въездом на стоянку:


Общественная автостоянка

Совершенно новая, охраняемая

Цены умеренные


— Это должно было быть здесь, — поняла Ева. — Дома снесли. На их месте сделали автостоянку.

— Ладно-ладно, без паники, — успокоила ее Мартина. — Не снесли же они вместе с домом доктора Блэка. Спросим в клинике. Кто-то скажет, что случилось.

Она остановила машину у тротуара, вышла и побежала к входу в клинику.

Ева вцепилась в ручку. Пальцы пронзила острая боль, словно их опалило огнем.

— Мартина!

Дверца поддалась и распахнулась. Ева всем телом наклонилась в открытую дверь, но ноги остались внутри.

Она упала и не ударилась об асфальт только благодаря Мартине, успевшей вовремя подхватить ее.

— О, мои суставы… — простонала сквозь стиснутые зубы Ева.

— Держись, — подбодрила Мартина, поднимая ее на ноги. — Уже близко.

Артрит.

Еве вспомнилась бабушка. Как она с трудом передвигалась, пока ее не отправили в дом для престарелых. Она вечно жаловалась на невыносимую боль в суставах.

Не дай бог, это будет со мной!

Мартина взяла ее под руку, и они медленно двинулись по эстакаде, прошли через раздвижные двери и вступили в вестибюль.

Из-за стола регистратуры на них с любопытством смотрел служащий клиники.

— Можно доктора Блэка? — спросила Мартина.

Регистратор набрал имя на компьютере и покачал головой.

— Такого нет.

— Он числился в соседнем здании, — настаивала Ева.

— Но здесь такого нет.

— Ну так вызовите кого-нибудь, кто знает его, — взорвалась Мартина.

Мужчина метнул на нее сердитый взгляд, но позвонил по внутреннему телефону:

— Регистратура. Вызовите доктора Рудин в вестибюль.

Ноги у Евы подкосились. Она вцепилась в Мартину, чуть не свалив ее на пол.

— Ооооооо…

Холод. Жар. Мороз. Печет.

В теле у Евы словно произошло замыкание. Она из последних сил показала на стулья у стены.

Когда Мартина усадила ее, в вестибюле появилась молодая черноволосая женщина в очках, одетая в белоснежный халат.

— Я доктор Рудин. Чем могу быть полезна?

— Нам нужен доктор Блэк! — Горло у Евы нестерпимо горело. Слова вырывались с трудом.

— Простите? — не поняла доктор Рудин.

— Мы знаем его старый адрес — семнадцать сорок девять, — но этого дома нет, — объяснила Мартина. — Тот человек в регистратуре сказал, что вы его знаете.

— Кого?

— Доктора Блэка!

— Доктора Блэка нет, но если вы объясните мне, что с вами, я направлю вас к нужному специалисту…

— Вы не поняли! — проговорила Мартина. — Вон, видите? Это моя машина. Скажите мне адрес доктора Блэка, и мы его найдем. Если он даже на Бермудских островах, мы вылетим ближайшим рейсом. Только скажите!

Доктор Рудин положила руку на плечо Мартины:

— Я же вам говорю, его невозможно увидеть. Никому.

Ева наконец поняла, в чем дело. Ей вдруг стало ясно, что произошло непоправимое.

Нет, пусть лучше не говорит.

Лучше не надо.

— Доктор Блэк, — продолжала дежурный врач Рудин, — доктор Блэк умер шесть лет тому назад.

14

Кто это?

Рудин.

Ее файл связан с файлом Блэка.

Она была там. В самом начале.

Девочка помнит?

Откуда?

Умер.

Алексис, Брианн, Селестайн, Даниель. И вот теперь доктор Блэк.

— Вы знали его? — спросила Мартина.

Доктор Рудин кивнула:

— Хотя это громко сказано. Я работала с ним, когда только начинала, в качестве интерна, еще студенткой.

Эксперимент закончился.

Да, почти.

Еще одна подопытная крыса.

Мои поздравления, доктор Блэк!

Ева осела на своем стуле.

Но Мартина не сдавалась и продолжала задавать вопросы.

— Он почти все время проводил дома, — говорила доктор Рудин. — Особенно после смерти двух дочерей. У него там была лаборатория, и он любил заниматься научно-исследовательской работой.

Двух дочерей?

Ева мысленно вернулась к газетным вырезкам Даниель.

Была только одна дочь. Лаура… «умерла три года назад при обстоятельствах, которые он не уточнил».

— А что стало с его лабораторией и всем, что в ней? — спросила Мартина.

Доктор Рудин пожала плечами:

— Наверное, все выкинули. Почему вы спрашиваете? Вы его родственницы?

— Не совсем. — Мартина метнула быстрый взгляд на Еву.

Все кончено.

Отправляйся домой.

К своей семье. Чтоб не умереть в одиночестве, как Даниель.

— Пойдем, Мартина, — проговорила Ева.

Внезапно она почувствовала прохладную ладонь на лбу.

— У тебя жар, — заметила доктор Рудин. — Иди со мной.

— Нет, — слабо запротестовала Ева. — Доктор Рудин, вы меня не вылечите.

Доктор Рудин улыбнулась:

— А это уж мне позволь судить.

— Это теломера! — вдруг выпалила Мартина. — Та жуткая болезнь, когда тело быстро стареет. Вы об этом слышали?

— Да, — бросила доктор Рудин, вопросительно глядя на Еву. — Но надежного диагноза не существует…

— Еве передали эту болезнь, доктор Рудин, — пояснила Мартина. — Она клон. Я понимаю, это звучит смешно, но их было четверо. Доктор Блэк создал их.

Доктор Рудин, прищурившись, смотрела на Еву.

— Как, ты сказала, тебя зовут?

— Ева Гарди. Послушайте, мне надо домой…

— Ева… — Доктор Рудин села.

Протянув руку, она отбросила волосы Евы с затылка и осмотрела затылок.

Родинка!

— О господи!.. — пробормотала она.

— У моей сестры тоже была такая родинка! — сказала Мартина. — Ее звали Даниель.

Доктор Рудин кивнула:

— Да, я… знаю.

— Знаете? — воскликнула Мартина. — Но откуда?

— Я была там сразу после твоего рождения, Ева, — мягким голосом проговорила доктор Рудин. — И Даниель тоже. Он сказал, что вас обеих должны были оставить на пороге клиники, безымянными. Тебе должно быть… четырнадцать лет.

Ева кивнула.

Только без слов.

Ради бога.

Адская боль.

— Даниель умерла в этом возрасте, — объяснила Мартина. — Она была убеждена, что доктор Блэк работал над проблемой излечения этой болезни.

Доктор Рудин быстрым движением достала из карманчика халата блокнот, вырвала страничку и начала что-то писать.

— Вот адрес. Поезжайте. Посмотрите, что вам удастся найти. Записки. Что угодно. Позвоните мне сразу, как приедете туда.

Ева почувствовала руку справа, руку слева. Ее повели. Было холодно.

Холодно.

Глаза слипались.

Ей показалось, что ей сказали: «Спокойной ночи». Но может: «Желаю удачи». Она плохо соображала.

Она провалилась куда-то в черную яму прежде, чем коснулась затылком спинки сиденья.

* * *

— Проснись, Ева! Приехали!

Плечо.

Боль.

Острая.

Ева открыла глаза.

— Новых хозяев зовут Фелтонами, — стала объяснять Мартина. — Доктор Говард и доктор Фелиция Фелтон. Оба профессора. Я их разбудила. Они было послали меня, но я им объяснила, в чем дело.

Дверь им открыли лысый мужчина и женщина с коротко постриженными седыми волосами. Профессоры Фелтон. Они стояли в дверях, облаченные в пижамы, и с нескрываемым ужасом смотрели на Еву.

— Я… не знаю даже, чем мы можем вам помочь, — заговорил Говард Фелтон. — Мы переделали лабораторию доктора Блэка в столовую, чем она, собственно, и была…

Налево. Деревянные панели.

Он повел их налево в комнату средних размеров. Стены были отделаны дубом.

— Я… я знаю это место, — пробормотала Ева. — Но… тут все было по-другому.

Стекло. Яркие лампы. Жидкости.

Очень яркий свет.

Очень холодно.

— Здесь было очень много лабораторного оборудования, когда мы первый раз приехали посмотреть дом, — рассказывала Фелиция Фелтон. — Пробирки, мензурки, змеевики, спектрометры, магнитный резонатор…

— А какие-нибудь записи от него остались? — спросила Мартина. — Вы что-нибудь сохранили?

— Нет. — Доктор Говард Фелтон покачал головой. — К нашему роду научной деятельности это не имело никакого отношения.

У Евы подгибались колени. Голова падала на грудь.

Мартина поддерживала ее под руку. Доктор Фелиция Фелтон подставила стул.

И кружится, и кружится, и кружится она…

— ЕВА! — донесся до нее крик Мартины.

Так вот как это — умирать. Просто проваливаться куда-то… Не так уж плохо, если на то пошло.

— Ева, Ева, соберись!

Соберись!

— Что тебе знакомо, Ева?

Мартина носилась по комнате. То попадая в поле зрения, то выскакивая из него. Она то поднимала ковры. То простукивала стены. Заглядывала за картины. Профессорская чета слабо протестовала, уверяя, что ремонт обошелся им в копеечку.

Дверь!

Она была слева от картины с гребной шлюпкой.

Латунная ручка и петли, утопленные в панели.

Говори!

— Что… там внутри? — еле произнесла Ева, кивая головой на дверь.

— Ничего, — ответила доктор Фелиция Фелтон. — Старый кухонный подъемник. На нем поднимали еду с кухни, которая раньше находилась в полуподвальном помещении. Когда мы переехали, он был сломан.

Доктор Говард Фелтон толкнул дверку.

Чернота. Две свободно свисающие веревки. Шахта лифта в миниатюре.

Мартина потянула за одну из веревок.

— Не тянется.

— Да им десятилетия не пользовались, — заметил доктор Говард Фелтон.

Кнопка.

Она нашлась за углом. Она была сделана под выключатель.

Ева показала на нее:

— Нажмите!

— Да она не работает… — возразила Фелиция Фелтон.

Но Мартина уже подскочила к ней. Нажала. Раз. Другой.

Ничего.

Веревки!

— Тяни, — приказала Ева.

Мартина снова потянула веревки.

Дзинь!

— Стекло! — воскликнула Мартина. — Там в подъемнике что-то есть.

Фелтоны подбежали и стали дружно помогать ей.

Раздался глухой звук трущейся о блок веревки.

— Осторожнее! — предупредила Фелиция Фелтон. — Не разбейте.

В открытом окошке шахты показалась небольшая платформа. Нечто вроде ящика. Мартина торопливо сунула туда руку и что-то вытащила.

Первое, что увидела Ева, были записные книжки.

Целая груда. Они были навалены повсюду.

А за ними — пробирки, флаконы, диаграммы, прикрепленные кнопками к задней стенке.

Фотографии.

Две. В рамочках.

Одна — девочки-подростка, которую Ева никогда не видела.

Вторая — Ева.

15

Она должна найти сыворотку.

Поступило еще четыре сообщения.

Из Америки. Больной, но пока жив.

Два случая в одной семье. В Австралии.

Первым делом ей следует прочесть лабораторные записи.

Швеция. Первое сообщение оттуда.

У нее еще есть время?

Заир…

Португалия…

Пакистан…

Так есть?

«Я считал, что для мужчины нет ничего страшнее смерти жены, — читала Мартина из пожелтевшей тетрадки, скрепленной спиралью. — Но вот умерла моя милая дочь Лаура, и во мне открылись бездны неведомой мне до того боли. У меня осталась одна Уитни, а сегодня я обнаружил, что и у нее есть этот ген! Что и она не доживет до своего восемнадцатилетия. Я думать об этом не могу. Но надо. Надо удвоить усилия по поиску исцеления. Я не сомневаюсь, что этот дефектный ген встречается и в других районах страны».

— Это произошло девятнадцать лет назад, — сказал доктор Фелтон, заглядывая ей через плечо.

Все расплывается… сейчас упаду…

Не закрывай. Глаза.

— Что… исцеление?

Мартина быстро перелистывала тетрадь, просматривая записи.

— «Попытки лечить без должной уверенности Ничего не дадут. Никакого заметного успеха. Сегодня добился серьезного прорыва в технологии репликации. Теперь я готов к инкубации соматической клетки, взятой у Уитни на прошлой неделе. Возможно, мне удастся исправить дефект на генетическом уровне!» Вот оно! Ева, он клонировал свою младшую дочь! Вот кто ты есть!

Фото. Не мое. Второй дочери. Уитни.

— Нет, это невероятно! — чуть не прыгала как безумная Мартина. — Вот Алексис. Первый успех. Он вне себя от счастья. А вот Брианн. И Селестайн. Даниель…

— Ну… дальше… дальше, — еле проговорила Ева.

Мартина перевернула последнюю страницу.

— «Мне этого не вынести. Вся жизнь насмарку. Полный провал. Уитни скончалась. Никакие методы лечения не помогли. У клонов мутация — у всех. Я не смог оказать ни малейшего воздействия на их гены. К счастью, они этого не знают. Как и их родители. Некоторые из них заподозрили, что с агентством по усыновлению приемных детей что-то не так, но мой талант втирать очки оказался, как всегда, на высоте.

Но девочек бросать нельзя. Иначе их смерть будет на моей совести. Если я умою руки, я поступлю бесчеловечно. Никому не пожелаю пройти через то, через что пришлось пройти мне.

В ходе экспериментов один из новых методов лечения оказался эффективным. По первоначальному плану я должен был попробовать каждый вариант на конкретной девочке. Но вместо этого я просто поменяю пузырьки. Всем дам одно и то же. Новое. Завтра же свяжусь с приемными родителями».

Мартина замолчала.

— Ну и?.. — нарушила тишину доктор Фелиция Фелтон.

— Все, — объяснила Мартина. — Дальше пустые страницы.

Доктор Говард Фелтон взял у нее из рук тетрадь и перелистал.

— Двадцать первое февраля. Насколько помню, он в том месяце умер.

— Где же эти новые лекарства? — Мартина перебирала пробирки и читала ярлычки.

Фелтоны потянулись к подъемнику, и каждый вытащил оттуда столько, сколько мог взять.

Не падай!

Ева с трудом держалась на ногах. Опираясь на край стола, она подтащила ноги к подъемнику.

И впилась глазами в дальний угол ящика.

В небольшую картонную коробку с надписью «Пакеты для пылесоса».

Она положила руку на плечо Мартины. Чтобы иметь опору.

— Что ты делаешь? — крикнула Мартина. — Куда ты? Сиди!

Ева протянула свободную руку. Она схватила коробку и упала на спину. Фелтоны успели подхватить ее и усадили на стул.

— Что? Что? — Мартина быстро сорвала крышку.

Под ней была прокладка из пожелтевшей газеты.

Под газетой открылось несколько флакончиков, переложенных клочками бумаги. В каждом была мутноватая жидкость.

Мартина вынула один и прочитала вслух:

— Брианн.

— Все сыворотки разные, — предупредила доктор Фелиция Фелтон. — Какая из них подействует?

— Он не написал! — откликнулась Мартина.

Ева снова протянула руку. Повернув остальные флакончики, она прочитала ярлычки. СЕЛЕСТАЙН. АЛЕКСИС. ЕВА.

Один для нее.

Она подняла его.

— Подожди! — закричала Мартина. — А что, если это не тот?

Ева застыла.

В голове все помутилось.

Правда, а что, если?..

Один неверный шаг — и она мертвец.

Но как угадать?

Самый прозрачный? Флакон Алексис.

Самый насыщенный цвет? Флакон Селестайн. Темно-зеленый.

Самый полный? Флакон Брианн.

Нет.

Ответ не заставил себя долго ждать. Он выплыл откуда-то из глубины ее сознания.

Каждый флакончик предназначен одной девочке. Каждой со своей судьбой. Так приписал доктор Блэк.

Судьба.

Это Ева понимала.

Разве не судьба привела ее сюда?

Она же подскажет ей и сейчас.

Она не может воспользоваться чужой судьбой. От судьбы не уйдешь.

Ева взглянула на Мартину. Она пыталась сказать, но на это надо было слишком много усилий.

Мартина не плакала. Она во все глаза смотрела на Еву.

Она знала.

Непонятно как, но она знала.

Ее.

Время.

Истекло.

Она пыталась открыть колпачок флакончика, но пальцы ей не повиновались.

Кажется, умираю.

Как Даниель.

Вдали от дома.

Не доведя дело до конца.

Комната поплыла перед глазами.

Воздух уходил из легких.

Свет стал меркнуть.

Возьми.

В центре комнаты сгустился островок света. Или у нее в мозгу? Игра воображения? Она не могла бы в точности сказать.

В центре этого светового сгустка возникли лица. Смутные сначала, но затем обретшие знакомые черты.

Алексис.

Брианн.

Селестайн.

Даниель.

Ева улыбнулась:

— Эй, девочки!

— ЕВА! ЕЕЕЕЕЕЕЕВА!

Голос Мартины.

Ева почувствовала, как капля жидкости влилась ей в рот.

И все погрузилось в ночь.

16

«A» Умерла.

«B» Умерла.

«C» Умерла.

«D» Умерла.

«E» Между жизнью и смертью.

Из черной ночи.

Свет.

Белый свет.

Нечто выявляется. Расплывчатое. Движущееся. Парит.

Лица.

Мама.

Папа.

Кейт.

Мартина. А она-то как с ними оказалась? Смотрят на меня. Сами не свои. Еще бы.

Я ведь даже не попрощалась.

Простите!

Доктор Рудин.

РАССКАЖИТЕ ИМ! РАССКАЖИТЕ ИМ, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ…

— Ева, вставай!

Веки у нее вздрогнули и раскрылись.

— Эй, да она никак жива! — обрадовалась Кейт.

— Хаааагерфффол… — Губы двигаются с таким трудом, словно на них гири.

Надо сглотнуть. Прокашляться.

— Что она говорит? — спросила Мартина.

— Да потерпите. Она же столько времени пролежала без памяти, — это вмешалась доктор Рудин.

Ева раза два мигнула.

Комната вдруг стала приобретать форму.

Белые стены. Флюоресцентные лампы. Капельница.

Она обводила помещение медленным взглядом.

Родители. Две ее подруги. Доктор Рудин.

Реальные.

Живые.

— Ева? — проговорила миссис Гарди, беря ее за руку.

— Ах, мама, прости… я не хотела…

— Шшшш, — поднес палец к губам папа. — Ты все сделала правильно. Доктор Рудин все нам поведала.

— Доктор Рудин? Но как вы здесь так быстро появились?

— Да ты лежала без сознания три дня, — объяснила доктор Рудин.

Сыворотка!

— Она… подействовала? — спросила Ева.

Доктор Рудин кивнула:

— Сначала я решила, что все кончено. Но потом кровь у тебя стабилизировалась, и симптомы медленно, но верно стали исчезать. Целая команда отслеживала поведение теломеры в твоих хромосомах. А еще я сняла лабораторию, чтобы сделать новую сыворотку. Это все невероятно, Ева. Скоро об этом заговорит весь мир!

— А это значит, что больше никому не придется переносить такие страдания, какие пережила ты, — добавила Мартина.

И Даниель.

И Алексис, и Брианн, и Селестайн.

И Уитни. Она первая. Донор.

Все части Евы.

Все покинули сей мир.

Принесенные в жертву.

Жертвы любви доктора Блэка к дочери.

— Он не имел права это делать, — бросила Ева.

Доктор Рудин коснулась ее руки:

— Но посмотри, что вышло из этого, Ева. Лекарство от новой болезни, природу которой не могли понять. Никто, кроме доктора Блэка.

— Но клонирование…

— Кто знает, придет день, и мы найдем записи доктора Блэка и на эту тему. Так что… как видишь, результаты не только отрицательные. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло, разве не так?

Ева отвернулась к стене.

Она не очень в это верила.

— Даниель жива, Ева. В тебе, — произнесла Мартина.

— Как и все другие, — добавила Кейт.

Они и правда живы. В мозгу Евы. Память о них всплывала и потом в самые неожиданные моменты. Они жили в ней всю оставшуюся жизнь.

— Стало быть, я последняя в этом роду, так, что ли? — усмехнулась Ева.

— Последний из могикан, — пошутил папа.

Сознание Евы вдруг начало меркнуть.

— Сделайте одолжение, доктор Рудин, — произнесла она. — Если вам удастся найти записи доктора Блэка о клонировании, уничтожьте их.

Ответа она не услышала.

Глаза ее сомкнулись. Слова из реального мира стали куда-то отдаляться, глохнуть, мешаться со снами.

— …дайте ей немного времени… — доктор Рудин.

— …так утомлена… — мама.

Затем неожиданные шаги, возбужденные голоса.

— Мисс, вам сюда нельзя!

— Проснись!

Незнакомый голос.

Настойчивый. Смущенный.

Ева приоткрыла глаза.

— Ева?

Она повернулась, застонав от боли. У кровати стояла незнакомка.

Куртка. Шерстяной шарф.

Лицо.

Нет!

Этого быть не может!

— Привет! — сказала девочка. — Ты меня не знаешь…

Сон.

Больше никого не осталось. Я последняя в ряду.

— …меня зовут Франческа…

Война

Дело № 6955


Имя: Джейкоб Бранфорд

Возраст: 14

Испытание прошел:

1

Хроника войны

5 мая 1864 года

Юг Гобсонс-Корнера, Мэриленд

Я жив.

Я один из немногих счастливчиков. Бойня прекратилась. По крайней мере на время. Я похоронил четырнадцать товарищей. Сколько осталось на поле битвы, не счесть.

Но мне не до скорби. Нет времени предаваться праздным мыслям. Слишком много дел еще надо переделать. Почтить погибших и приготовиться к следующей битве.

Она началась на рассвете. С таким адским грохотом, будто разверзлась земля. Мои товарищи по палатке и я сам вскочили как ошпаренные. Пушечная канонада. Совсем под боком.

Вдруг в палатке послышались непривычные звуки. Кто-то плакал.

— Мне всего семнадцать! — ревел Том Шелтон. — Я еще слишком юн, чтобы погибать.

Как же я ненавижу трусов! Меня так и подмывало сказать ему, что мне всего четырнадцать лет. Что я прибавил себе возраст, чтобы участвовать в настоящих сражениях. Хныканье Тома заразило нас страхом и сомнением.

Затем яркой вспышкой сверкнул первый ружейный выстрел, и Том упал в грязь. Замертво.

Всякие сомнения покинули меня. Это война. Я взял на изготовку свое ружье и побежал. Под проливным дождем. В самое пекло на линию огня.

— Мы с тобой, Бранфорд! — закричали мои люди.

Земля была скользкой, как каша-размазня. Гребень холма кишел серыми фигурками конфедератов. Над головой раздался ружейный залп, и я услышал тошнотворный звук металла, входящего в человеческую плоть, и плоти, шмякающейся в грязное месиво.

Внимание! Соберись! Я выстрелил во врага один раз, второй. Серая фигурка рухнула на землю. Вторая покатилась по склону.

Я десять раз перезаряжал ружье. И десять отступников пали бездыханными. Но они неизмеримо превосходили нас числом и вооружением. Град пуль, изрыгаемый их ружьями, был плотнее ливня, низвергающегося с неба.

Оглянувшись назад, я увидел, что земли не видно из-за павших солдат. Их синие мундиры темнели пятнами крови.

Я остался один. Я едва успевал перезаряжать ружье и стрелять, стрелять без устали. С каждым выстрелом серые ряды редели, пока атака окончательно не захлебнулась.

Теперь пора было оказать помощь моим храбрым страждущим товарищам.

Но я понимал, что конфедераты просто так не отступят. Оставшиеся в живых перестраивались, готовясь к новому штурму. Времени у меня было в обрез, и оставался только один выход.

Я ринулся к вершине холма. Один. Пуля просвистела рядом, чуть не отстрелив мне левое ухо. Раскисшая грязь, словно клеем, схватила мои сапоги, и дальше мне пришлось бежать босиком. Когда я добежал до леска, из окопов выскочило трое мятежников. Сверкнули штыки.

Я увернулся, бросился вперед и схватил одного из них сзади. Приставив кинжал к его горлу, я приказал остальным бросить оружие. Когда же эти ничтожные предатели все же бросились на меня, я толкнул вперед своего заложника, и он принял смерть от «дружеского» штыка. Но не раньше чем я успел сорвать с него пояс. Одним мановением руки я заарканил оба ружья, вырвал их из рук врагов, а последних, молящих о пощаде, связал.

Оглашая окрестности яростным криком, я бросился в самую гущу вражеского стана. Дальше все помнится смутно: бешено молотящий кулак, сокрушаемые челюсти, удары ногой в пах, сверкание сабли, кровавые росписи на живых телах. Они пытались оказать слабое сопротивление, но не устояли перед моим яростным напором, и вскоре я добился полной и безусловной сдачи!

В наш лагерь я вернулся, ведя за собой сонм плененных южан. В рядах радостно приветствующих меня соратников, выражавших свое неподдельное восхищение, сто ял человек, которого я знал по портретам, человек, который давно стал моим идеалом — сам командующий союзнической армией Севера, генерал Улисс С. Грант.

— Сынок, — тепло проговорил он, вручая мне медаль за отвагу, — в жизни не приходилось мне видеть подобную храбрость перед лицом почти неминуемого…


— Джейк!

Джейк Бранфорд оторвался от своей зеленой толстой тетради.

Да это Байрон. Не теряй нить. Продолжай. Хорошо, Джейк. Можно подумать, что ты там.

…поражения, — дописал он.

— Эгей! Добро пожаловать на грешную землю, братец. Спустись с облаков!

— Да подожди ты! — отмахнулся Джейк.

Он попытался вернуться к написанному. Девятнадцатый век. Гражданская война Севера и Юга. Ну давай, Джек! Вникни. ВНИКНИ!

Ничего.

Весь настрой улетучился.

А без настроя Джейк и двух слов связать не мог.

Он потянулся к открытому матросскому сундуку. Поверх груды старой рухляди лежали кинжал в кожаных ножнах, потертая форма и кепи. Армия Северных соединенных штатов. Федералов. Доставшаяся от погибшего в бою предка Джейка. Таково по крайней мере семейное предание. Мама не очень-то в него верила. Да ей это все до лампочки.

Кепи.

Джейк примерил его. Шерсть мягкая, лоснящаяся от многолетней грязи. Она пахла заплесневелым и темным прошлым.

Из груды книг, лежащих рядом, он вынул томик «Гобсонс-Корнер в XIX веке. История в фотографиях». Он стал перелистывать книжку, разглядывая фотографии. Мейн-стрит с лавками и магазинчиками с такими древними названиями: «Центральная аптека», «Галантерейные товары» — три старых кирпичных дома на вершине холма, лагерь солдат Гражданской войны. Вид у них мрачный и одичалый.

Он услышал далекие разрывы артиллерийских снарядов. В глаза бросился курящийся дымок бивачного костра, и он почувствовал утренний озноб. Под ногтями он усмотрел въевшиеся крупицы пороха.

Сердце его вдруг учащенно забилось, чего никогда не было от компьютерных игр. Или на бейсбольном поле. И даже во время разыгрываемых сцен из истории войны Севера и Юга, когда ты надеваешь на себя костюм той эпохи и изображаешь настоящий бой.

Я там.

Вот где была настоящая жизнь!

Жизнь, полная смысла. Где каждый день приходилось биться за то, чтобы остаться живым. Без всяких дураков.

Страна на грани развала. Война. Грязная, истошно вопящая, подлая, изматывающая.

Это вам не мура какая-нибудь. Ты родился не в свое время, Джейк.

Ты заблудился.

Джейк улыбнулся.

Не Джейк. Капрал армии Севера Бранфорд.

Он вновь схватил перо и склонился над тетрадкой.

Нет.

Перо упало на страницу.

Все пропало.

Разорвано, как холстина палатки шрапнелью.

Настрой пропал.

Джейк в сердцах захлопнул тетрадь.

Сунул руку в сундук под солдатскую форму, под одеяла и скатерти. Почувствовав дно, он дернул за шелковую нитку и открыл маленькое потайное отделение.

Свободной рукой он закрыл тетрадь. На обложке было написано:


Не открывать

Нашедшего просят вернуть Джейку Бранфорду

Магнолия-авеню, 25

Гобсонс-Корнер, Мэриленд 21000

302-555-9072


Он ловко бросил тетрадь в тайник.

— Джеееееейк!

Джейк снял кепи, закрыл крышку сундука и спустился с чердака, с трудом подавив искушение захватить с собой кинжал.

2

Брат?

Да нет, этот.

У него нет шанса.

Но у него нет и выбора.

Эта его страсть к войне…

Нездоровая.

Фанатическая.

Но очень, очень полезная.

Кому?

Боюсь говорить.

— Что ты там делаешь? — обрушился на него Байрон. Он нервно вышагивал по гостиной, поглядывая на входную дверь. — Да ладно! Это я так. Пойдем со мной.

— Куда?

— Туда. — Байрон махнул рукой в окно на улицу, где у тротуара стояли спортивная машина и лимузин с черными стеклами. Рядом с машинами стояли двое мужчин и женщина. Все в черных очках.

— Узнаешь того парня с седой бородкой?

Джейк выглянул.

— Это что, твой надзиратель?

— Ха-ха. Это Гидеон Козаар, Джейк. ГИДЕОН КОЗААР. Кинорежиссер.

— Впервые слышу. А что он снимал?

Байрон посмотрел на Джейка как на идиота.

— Да ты пешком под стол ходил, когда он снял свою первую картину. Это в его духе. Он уходит в тину, годами о нем никто не слышит, и вдруг — бум! — всюду ползут слухи о том, что он снимает новый фильм. Только ничего никому не известно, потому что Козаар все, что касается картины, держит в строжайшем секрете до самой премьеры. А о готовящейся съемке мы узнали, потому что его люди были сегодня в школе. Они ищут ребят для съемок. Непрофессиональных актеров. Несовершеннолетних.

— И ради этого ты меня звал? Я в кино сниматься не собираюсь.

— Да не ты, дурья голова. Я!

— Но ты же не умеешь играть! У тебя и так две строчки в школьном спектакле.

— Не две, а семь. Но здесь и не надо уметь. Он сам так сказал. У него даже сценария нет. Он задает актерам ситуацию, и они импровизируют. Чего уж проще? А если тебя взяли на съемки, ты автоматически становишься членом Союза киноактеров. В общем, я был на пробе. Правда, еще семнадцать миллионов ребят тоже прошли пробы. Всех они, конечно, все равно не упомнят. Вот я и хочу что-нибудь выкинуть, Джейк. Выделиться из толпы. А ты мне должен помочь…

— Байрон, — бросил Джейк, отворачиваясь от окна. — Ты чего-нибудь получше не можешь придумать?

— Да это же фильм о Гражданской войне, охламон несчастный.

Джейк так и замер.

Фильм о Гражданской войне. Здесь у них?

Настрой вернулся. В мгновение ока. Прямо здесь, в этой гостиной.

Осторожнее! С кем ты говоришь? С Байроном-болтунишкой.

— Ври, да не завирайся.

— На пробе нас просили сымпровизировать сцену из Гражданской войны. Из какого-нибудь сражения.

— И где же они его будут снимать?

— А я почем знаю? Это все секрет. Но ты-то у нас спец по войне Севера и Юга. Вот и скажи мне, как мне произвести на них впечатление… Ну, скажем, надеть эти наши федералистские шмотки с чердака и говорить на языке времен Гражданской войны с особым акцентом?..

— Это не шмотки, это форма федеральной армии, — оборвал его Джейк. — И что это за бред такой — акцент Гражданской войны?

— Да ты скажи, что мне делать?

Джейк подошел к двери и выглянул на улицу. Один из ассистентов Гидеона Козаара указывал на соседний дом и тыкал пальцем в наброски у него в руках.

— Да этого дома не было во время войны, — пробормотал про себя Джейк.

— Ну, так что?

— Как что? Они о нем говорят. Зарисовывают его. Типа, хотят использовать в фильме. А это будет лажа.

— Ага. Пойду скажу им.

Ну, нет!

А я что, рыжий?

— Пойдем, — кивнул Джейк. — Я с ними буду говорить. А ты кивай с умным видом. Вот тебе и репетиция.

Он вышел на крыльцо прежде, чем Байрон успел вставить слово.

— Эй, — крикнул Джейк. — Этот дом построен не раньше 1910 года.

Три пары черных стекол уставились на Джейка. Три физиономии. Озадаченные. Недоуменные.

— А поздороваться сперва? — прошипел за спиной Джейка Байрон.

Джейк показал рукой на их дом.

— Вот наш во время Гражданской был. И номер тридцать седьмой, и пятнадцатый, и пятьдесят третий — вот только что пристройки не было, вон того крыла.

— Гм, — прокашлялся Байрон. — Это мой младший брат Джейк. Джейк, это мистер Козаар и его талантливые помощники…

— Декораторы, — вставила женщина.

— Я это и хотел сказать. Видите ли, я только что рассказал Джейку о пробе и…

— Так о чем фильм? — перебил его Джейк. — Резня при Стендиш-Кроссинг? Ах нет, подождите — минирование подземной железной дороги у Спенсер-Блафф?

Гидеон Козаар так и вскинулся на Джейка. Лицо у него было все в морщинах, волосы тонкие и почти белые.

— Я об этих историях даже не знаю.

Джейк кивнул головой.

— Зато я знаю. А может, битва на Тропе мертвецов? Где части армии федералов по собственной глупости дали себя перебить конфедератам? Уж об этом-то каждому младенцу известно.

— О! — только и выговорил Гидеон Козаар.

— О прочем, стало быть, вы тоже не слышали. А я слышал, и я знаю о войне все. Видите ли, у меня это что-то вроде хобби…

— Джейк у нас любитель истории, — быстро ввернул Байрон. — А я актер.

— Мой прапрапрадедушка по маминой линии погиб в битве на Тропе мертвых, — гнул свое Джейк. — Во всяком случае, так говорят. Мы и имени-то его не знаем. Местные жители, похоже, напрочь забыли подробности этой битвы. Даже толком никто сказать не может, где эта самая Тропа мертвых. У нас не очень любят говорить об этой битве, типа, стыдятся поражения, что даже забавно, ведь столько времени прошло, но…

— Ну так как, друзья? Хотите заглянуть в наш настоящий дом эпохи Гражданской войны? — торопливо вставил Байрон.

— Ну, а если начистоту, — продолжал Джейк, — резня при Стендиш-Кроссинг гораздо более увлекательный сюжет для фильма, чем…

— Джейк! — перебил его Байрон и повернулся к Гидеону Козаару. — У нас уйма всяких реликвий того времени. Если вы ищете чего подходящего, то лучшего места не придумать. Я могу вам все показать и…

— Но мама не велела никого пускать в дом, пока они с папой в Чикаго.

Байрон уставился на Джейка.

— Ты что, думаешь, она была бы против того, чтобы к нам зашел Гидеон Козаар? Вы от кофе и пирожков не откажетесь ведь, ребята?

Оба декоратора посмотрели на Гидеона Козаара.

Тот кивнул.

— Отлично, — обрадовался Байрон. — Сейчас Джейк сбегает в кулинарию.

— Чего? — протянул Джейк.

— Возьми дюжину ассорти. Мне шоколадный бисквит. Ну, живо, Джейк! Одна нога здесь, другая там!

Байрон направился в дом, и два помощника Гидеона Козаара пошли за ним.

— Но… но я…

— Я подброшу тебя, — раздался низкий голос Козаара.

Джейк круто повернулся.

— Подбросите?

Гидеон Козаар снял свои солнцезащитные очки.

У Джейка перехватило дыхание.

Серебряные.

Зеленые.

Желтые.

Казалось, глаза у Гидеона Козаара беспрерывно меняют цвет. Они переливались подобно блестящим жалюзи на окнах. Джейк не мог оторвать от них взгляда.

— Скажи водителю, куда ехать, — сказал великий режиссер, открывая дверцу роскошного лимузина.

— Эй! — окрикнул его Байрон. — Ты что, умер?

Джейк будто не слышал. У него язык отнялся.

Он неведомо откуда.

Он мировая знаменитость.

Он потрясный парень.

Кто может сказать «нет» Гидеону Козаару?

— Кондитерская «На углу», — бросил он. — Сверните налево с Мейн-стрит.

Гидеон Козаар обошел машину и сел с другой стороны. Когда машина рванула вперед, Джейк успел увидеть нескрываемое изумление на физиономии брата.

Джейк набрал полную грудь воздуха и откинулся на мягкое сиденье. В машине стояла гробовая тишина. Даже радиоприемник не бубнил. Гидеон Козаар сидел, выпрямившись и глядя перед собой.

— Спасибо, — наконец пробормотал Джейк. — Спасибо, что подбросили, — пояснил он.

— Что бы ты сделал? — перебил его Гидеон Козаар.

— Сделал? — переспросил Джейк. — Это вы о чем?

— В битве на Тропе мертвецов? Если б жил тогда и участвовал в войне на стороне северян?

Хорош вопросик!

Джейк немного подумал, пытаясь припомнить все, что приходилось читать об этом эпизоде войны. Не больно густо, честно говоря.

— Видите ли, я и сам точно не знаю, где все это происходило, — после некоторого размышления признался он. — То же и с деталями. Этого никто не знает. Но будь я там и хорошо знай местность и планы северян, я бы устроил засаду. Во всяком случае, что-то в этом роде. И уж никак не подпустил бы конфедератов на пушечный выстрел к лагерю. А надо было б, так дрался бы врукопашную.

На лице Гидеона Козаара появилась улыбка. Машина замедлила ход.

— Вот кондитерская «На углу», — сообщил водитель.

Машина остановилась у тротуара, и водитель вышел и открыл дверцу со стороны Джейка.

— Вам чего-нибудь надо? — спросил он, вылезая.

— Надо, — бросил Гидеон Козаар, — но я могу подождать.

Подняв руку, он сделал знак водителю, чтобы тот ехал.

* * *

Когда Джейк вернулся, Байрон вышагивал по гостиной. Он был один.

— Сласти доставлены! — крикнул Джейк. — А где все?

— Нет, не могу поверить, — бормотал Байрон.

— Они что — уже ушли? — спросил Джейк.

— Ты уехал с ним. Ты украл его.

Джейк поставил пакет с печеньем на кофейный столик, где обычно стояла старая бронзовая керосиновая лампа.

— Эй, Байрон! Тут чего-то не хватает.

— Я им на время ссудил лампу.

— Ссудил?

— Им нужен реквизит — всякое старье. Сам понимаешь. Для фильма. Вот я им и показал кое-что из нашей рухляди и…

— Ты что сдурел, что ли? Да родители убьют нас!

— Да брось ты. Они мне расписки дали. Еще и заплатят…

— А что еще, кроме лампы, ты им всучил?

— Да ничего стоящего. Так, старую рухлядь, завалявшуюся на чердаке.

На чердаке?

Джейк помчался наверх.

Дверь на чердак была распахнута. Он быстро включил свет.

Помещение явно стало беднее. Чего-то не хватало.

Вешалки.

Старинного молочного бидона.

Все забрали.

Он бросился в угол и открыл заветный сундук.

Одеяло валялось сверху, скомканное.

Обмундирования и кинжала не было.

3

Умница.

Как всегда на шаг впереди нас.

— БАЙРОН! — не закричал, а взвыл Джейк.

Он пулей вылетел с чердака и тут же побежал назад.

Дневник!

Джейк снова бросился к сундуку и снова распахнул крышку. Сунув руку на дно сундука, он открыл тайник и пошарил там.

На месте!

Запихнув тетрадку в задний карман, он скатился по лестнице.

— Кто разрешил тебе отдавать обмундирование, Байрон?

Байрон стоял перед зеркалом и корчил рожи.

— Похож на янки девятнадцатого века?

— Это же обмундирование времен Гражданской войны! Его носил наш прапрапрадедушка!

— Да будет тебе, Джейк! Это ты думаешь, что он носил. Никто этого в точности не знает. Мама говорит, что оно могло быть его. Она и имени-то прадеда толком не знает.

— Какое ты имел право?

— Да кому вся эта гниль нужна?

Мне!

Это ценность для меня.

Это та ниточка, которая связывает меня с местом, в которое я никогда не попаду.

Со временем, в которое мне следовало бы родиться.

Со сражением. Настоящим. Более значительным, чем вся наша пустая болтовня. Более важным, чем ты или я.

Это связывает меня с важнейшей частью меня самого.

Слова живо возникали в мозгу Джейка. Но он их не произнес. Что толку говорить Байрону все это. Ему это все как об стенку горох.

Да и какое значение имел теперь Байрон.

Форма северян — вот что имело значение. Мундир, кепи и кинжал.

Без них все теряло смысл.

Оставалось только настоящее. А этого недостаточно.

Надо разыскать вещи и вернуть любой ценой.

Джейк побежал к двери.

— Эй, ты куда? — окликнул его Байрон.

— Не знаю.

Дверь с грохотом захлопнулась за ним.

ХОООННННК!

Велосипед под Джейком резко развернуло. Заднее колесо подняло фонтаны воды.

Красный пикап пронесся у него перед носом, чудом не задев его.

Чертыхания водителя заглушил шум ливня.

Джейк судорожно перевел дыхание, смахнув со лба струи дождя.

Ливень обрушился внезапно. Он начался, когда Джейк подъезжал к Гранфилд-Моллу. А сейчас это был не ливень, а водопад. Джейк в сущности ничего не видел дальше собственного носа.

Куда меня несет?

В такую погоду добрый хозяин собаку на двор не выгонит. Неужели Гидеон Козаар будет снимать в такую погоду?

Сидел бы дома, Джейк!

Сразу за перекрестком начинался Менокан-Вудз. Своим южным лесистым склоном он тянулся до самого Гобсонс-Корнера. До дома.

Узкая дорога змеилась вдоль опушки. Это был дальний путь.

Короткий шел напрямую. Вверх по холму, лесом. По непролазной чащобе, но прямиком к дому. Мало что по грязи, еще и небезопасно. Там путь преграждала железная ограда с запрещающими знаками. Никто, насколько было известно Джейку, не ходил этой дорогой.

Правда, в ограде была дыра. А Джейк промок до нитки. Да и устал порядочно.

Он посмотрел вперед. Грозы вроде нет. Ничего страшного. Была не была!

Джейк развернул свой велик в сторону вершины холма и подналег на педали.

Колеса не буксовали. Почва была мокрой, но достаточно плотной.

Он встал во весь рост и что есть силы надавил на педали. На вершине колеса забуксовали, и его занесло. Джейк попытался выправить руль, но велосипед его не слушался.

Он успел только сжать зубы и как мешок шмякнулся на землю, перелетев через руль. Тут же вскочив на ноги, он подхватил велосипед и посмотрел вниз.

Н-да! Скользко. Совсем развезло.

КАААА-БУУУМ!

Еще чего не хватало! Гроза начинается.

Но молний еще нет.

Он сел на велосипед и покатил дальше по холму, все дальше углубляясь в лес. Тропа петляла между стволами, разделяясь на паутину еще более мелких тропочек. Дождь хлестал не переставая и заливал глаза. Деревья сливались в одну темную массу.

Здесь налево. Теперь направо. Направо.

Он уже ехал наобум. Местность была совершенно незнакомой.

Тропа все сужалась и сужалась и наконец вовсе исчезла.

КАААА-БУУУМ!

Все небо от края и до края рассек ослепительно-белый клинок молнии.

Ух ты, совсем рядом!

Джейк перестал крутить педали, остановился и провел ладонью по мокрому лбу.

Сосны тонули в туманном мареве. Слева и справа склон горы круто взмывал вверх.

Долина.

К югу от Гобсонс-Корнера лес переходил в широкую лощину, простиравшуюся между двумя невысокими грядами холмов.

Ты совсем сбился с пути, осел.

А может, и нет.

Он посмотрел вдаль, пытаясь разглядеть контуры гористых кряжей, но все расплывалось в наступающих сумерках.

Нет.

Не совсем.

Вон там слева. Яркое пятно. Очертания какого-то строения.

Кров.

Джейк побежал, толкая перед собой велосипед, перепрыгивая через выступающие корни и раздвигая на бегу хлещущие в лицо ветки. Он продирался к проступающей сквозь деревья поляне. За ней дыбился склон холма. А на поляне, не доходя до подножия холма, возвышалась ветхая дощаная покосившаяся лачуга. Без окон. Она одиноко стояла на четырех деревянных сваях.

Бросив велосипед на краю поляны, Джейк ринулся к лачуге. На двери висел большущий ржавый замок. Окна, оказывается, были, но их скрывали наглухо заколоченные доски.

Между землей и полом было достаточно большое расстояние, и Джейк быстро юркнул туда.

Там было холодно, но сухо. Встревоженная непрошеным вторжением Джейка маленькая ящерка метнулась в сторону и скрылась под камнем.

Джейк откинул назад мокрые волосы. Струйки воды хлынули за ворот.

Снова раздался удар грома. Оглушительный. Где-то рядом. Земля загудела. Но молнии Джейк не видел.

Странно.

Он лежал на животе, глядя на поляну.

Ее окружали высокие сосны.

Высокие высохшие сосны.

Шшшшшип!

Вспышка.

Взрыв.

Дерево падает как подрезанное.

И мощная горячая волна, от которой встает влажный пар, проносится по поляне.

Электрический разряд.

Это была последняя мысль, пронесшаяся в помрачившемся сознании Джейка. Он отключился.

4

КРАК!

КРАК!

Ружейная пальба.

Засада.

К орудию!

Выстрели, а потом спрашивай.

Не беспокойтесь, полковник Уэймут. Я здесь. На этот раз вы не проиграете.

Не быть тому.

КРААААААК!

Грохот привел в чувство Джейка.

От него раскалывалась голова.

Он вскочил.

И врезался головой во что-то деревянное.

Ай!

Все тело ломит. Будто его со всего размаху шмякнуло о каменную стену Пальцы сжались помимо воли.

Я сейчас умру.

Джейк со стоном выкарабкался из-под хижины.

Ноги с трудом держали его, и он прислонился спиной к дощатой стене.

Тряхнув головой, он пытался сфокусироваться на чем-нибудь. В глазах все плыло в серовато-голубом тумане.

Трава.

Стволы сосен.

Сквозь их вытянутые ветви пробивалось вышедшее из-за туч солнце.

Ливень прекратился. Моросило. Земля начинала подсыхать.

Упавшее дерево лежало поперек поляны. Неровный пень, белея, торчал у конца ствола.

От пня дорожка черной вывороченной земли вела к лачуге. Прямо к тому месту, где лежал Джейк. Словно тень рухнувшего дерева.

Молния ударила в дерево и прошла прямиком ко мне по мокрой траве.

А я жив.

Сколько времени прошло? День? Неделя? Год?

Джейк глянул на часы. 3:17. Полтора часа. И всего-то.

Он ушел в самоволку.

Байрон не знает, где он.

КРАК.

Джейк замер. Звук повторился.

Выстрел. Ему не приснилось.

Реальный.

Где-то за спиной. Из-за гребня холма.

Он оглянулся через плечо. Там вдали поднималось облачко серовато-голубого дыма.

Вперед. Надо посмотреть!

Джейк повернулся и начал карабкаться по холму.

У самой вершины он стал различать голоса. Слабое ржание лошадей. Клацанье железа о железо. Еще выстрел.

Упав на колени, он высунул голову над гребнем холма.

Внизу расстилалась довольно широкая лощина, здесь и там поросшая кустарником. В центре ее открылось зрелище, от которого у Джейка невольно остановилось дыхание.

Взору его предстал большой военный лагерь из палаток, тянувшихся вдоль бревенчатых хижин. Повсюду суетились люди. Кто тащил какие-то ящики, кто водил в поводу коней, кто чистил винтовки.

Люди в синей форме.

Тропа мертвецов.

Вот она где!

Вот где съемочная площадка.

Слева, на противоположном конце лощины, шеренга солдат проводила учение, стреляя по железному ведру, поставленному поодаль на пень. Прямо под Джейком вокруг лагерного костра сидела группа других солдат и чистила ружья. Все шутили и беззаботно смеялись.

Из палатки вышел дородный мужик в запачканном фартуке. В руках он держал огромный кусок мяса, с которого капала кровь.

— Сегодня с бифштексами, шеф? — окликнул его один из солдат.

— Последний, — хмыкнул повар. — Завтра будем поститься.

Все точно.

До малейших деталей.

Совсем как на рисунках и фотографиях.

Все наши разыгрываемые сцены из Гражданской войны и в подметки этому не годятся.

Джейк оглядывался по сторонам в поиске кинокамер. Электрокабелей. Осветительной аппаратуры.

Ничего и в помине не было.

Откуда следовало, что они еще не приступили к съемкам. Стало быть, это что-то вроде пробы. Репетиция.

И ничего из нашего времени, что следовало бы спрятать от глаз подальше.

Джейк одобрительно хмыкнул.

То самое. Есть настрой.

Здесь он налицо. Все до мельчайших подробностей — запахи, звуки, грязь и величие войны.

Нет, это тебе не заурядная, влезшая в печенки киношка на тему войны Севера и Юга.

Это само совершенство.

Джек встал на ноги. Не отрывая глаз от этого зрелища, он стал спускаться вниз к военному лагерю.

― ЭЙ!

Все кругом задвигалось. Сидевшие вокруг костра солдаты в синей форме повскакали с ружьями наперевес.

Потрясающе!

Вот это актеры так актеры!

— Привет! — крикнул Джейк.

— НИ С МЕСТА!

За повскакавшими солдатами стоял часовой, целясь прямо в Джейка.

Спроси Козаара.

Джейк сунул руки в карманы.

— Я ищу мистера…

КРАААК!

Облачко дыма.

Свистящий звук.

Внезапный громкий хлопок.

— Эй!..

Джейк нырнул вниз.

На голову ему что-то посыпалось. За спиной разлетелась в щепки сосновая ветка.

5

Это?..

Не знаю.

Он к этому не готов.

Но правила…

Это больше не наши правила.

Это, друзья мои, война.

Джейк, не веря глазам, смотрел на неровно срезанную ветку.

Как это они сделали?

— Ты кто такой? — раздался голос.

— Север или Юг? — подхватил другой.

— Назови себя!

Вот это класс!

Это класс!

Ветки — это чудо пиротехники.

А то, как иначе? На ней было какое-то маленькое взрывное устройство. С дистанционным, радиоуправлением. Это же кино. Ружья заряжены холостыми патронами.

Это просто уму непостижимо!

Здорово!

Главное — не опростоволоситься. Ну же, подыграй им.

Джейк медленно поднялся на ноги. Сунул руку в карман в поисках чего-нибудь годного в качестве белого флага. В его зеленой записной книжке был белый листок бумаги, записочка от его приятеля Пита.

Достав листок, он помахал им и сделал шаг в сторону солдат.

— Я… я с миром.

Но часовой по-прежнему не спускал с прицела голову Джейка.

— Да кто ты такой? — грубо крикнул он.

— Джейк Бранфорд. Мне нужен мистер Козаар.

— Здесь таких не водится. — Часовой взвел курок.

При звуке взводимого курка Джейк подскочил.

— Эй, эй! Я же не…

— Подожди ты палить, Харрингтон!

С противоположного конца полянки к ним торопливо шел младший офицер, сердито морщась. Он был на вид постарше других. Поосанистей. С пушистыми усами. И с крупными гнилыми редкими серовато-желтыми зубами.

Джейк еле удержался, чтобы не засмеяться.

А что вы хотели? Ведь в те времена, господа, ортодантистов не было.

Харрингтон нехотя опустил ружье. Джейка окружили подошедшие солдаты. Все мрачно взирали на него.

— Откуда это ты свалился, приятель? — спросил один из них с полуразвалившимися зубами и изъеденной оспой рожей. — С луны, что ли?

Держись. Главное — не показать страха.

— Как откуда?.. Ясное дело… из Гобсонс-Корнера, — бодро выговорил Джейк.

Подошел офицер и пристально посмотрел на Джейка. На лбу у него выступили капельки пота. Он бросил нервный взгляд на гребень горы.

— Кто послал тебя?

От запаха изо рта офицера Джейк чуть не упал в обморок.

— Мистер Козаар, — ответил он, отворачиваясь.

— Кто-кто?

— Ваш режиссер.

Молчание.

Все смотрели на него во все глаза. И во всех глазах было недоумение. Будто Джейк говорил по-гречески.

И вдруг до него дошло, почему он здесь.

Все ясно как день.

А он-то не понимал.

— Это проба? — спросил он. — Потому что я не актер. Я просто хотел забрать свои вещи, которые взяли ваши декораторы…

— ДА ЧТО ЗА ЧЕРТОВЩИНУ ТЫ НЕСЕШЬ?

От обрушившегося на него зловония Джейк закачался.

Нет, их ничем не прошибешь.

Хоть разбейся.

— Ну ладно, ладно, сдаюсь! — торопливо затараторил Джейк. — Вы не хотите портить игру. Клево! Я сейчас врублюсь. Дайте минутку передохнуть.

Ну, вживайся!

Всеми потрохами.

Почувствуй настрой.

Как ты чувствовал его на своем чердаке.

Здесь тоже все получится. За милую душу. Разуй глаза. Набери побольше воздуха.

Запах костра и пороха. Пота и конского навоза. Скрип тележных колес и постукивание кобуры по синей форменной штанине.

Вот оно. Здесь. Окружает тебя.

Наяву. А не в воображении.

Джейк распрямил плечи. Глубоко вздохнул.

Втянул в себя терпкий дух войны.

Да.

Ты там, где всегда хотел быть, Джейк.

Это твой мир.

И ты любишь его.

— Джейк… э… Джейкоб Бранфорд. Прибыл для исполнения служебных обязанностей. Сэр! — выкрикнул Джейк.

Двое солдат покатились со смеху.

— Кто сказал тебе, что это смешно? — хмуро бросил человек с усами.

— Никто, сержант Эдмондс, — выпучив глаза, выпалил один.

— А это что, Бранфорд? — Сержант Эдмондс вдруг выхватил из рук Джейка листок и стал его рассматривать: — «Нажать красную кнопку дважды для включения турбо, чтобы взорвать раскаленный кирпич и попасть в склад нитро»?..

Код. Компьютерной игры Пита.

— Это мне нужно! — сказал Джейк. — Это… да это просто код.

— Код? — Сержант Эдмондс обошел Джейка. — Сколько тебе лет?

— Четы…

Стоп, болван. Не наделай глупостей. Четырнадцать — мало для армейской службы.

— Черт… я говорю, форт… Самтер! Какая страшная ошибка, а? Сердце кровью обливается при одной мысли об этом. Надо ожесточиться, чтобы вынести это, сэр. Добродушие до добра не доведет. Величайшее оскорбление Севера за всю войну, сэр!

— Тебе что, надо уши прочистить? Я спрашиваю, сколько тебе лет?

Соври что-нибудь.

— Семнадцать! — выпалил Джейк. — Я думал, сэр, вам будет интересно узнать о моем боевом опыте.

— О твоем боевом опыте? — Эдмондс нагнулся поближе к Джейку. Тот отшатнулся, стараясь не дышать. — Бранфорд, я тебе ни на грош не верю. Разодет ты почище театральной дивы, несешь невесть что, а в руках у тебя не то детские каракули, не то тайный шифр мятежников. Лично я готов держать пари, что это первое, так что готов дать тебе шанс. При условии, разумеется, что полковник Уэймут согласится со мной, когда сам прочтет это.

— Ну, блин, дела… Э… я хотел сказать… что ко всему готов… мне хоть блины, хоть бобы… я как все. — Шевели мозгами, Джейк. — Без шуток, сержант Эдмондс. Вы даже не знаете, насколько вы правы. Я очень даже могу пригодиться. Я могу помочь полковнику. Знаете, какой я дока по части военного дела — стратегии, тактики, сражений и…

— Для начала покажи, что умеешь завязывать шнурки и таскать отхожее ведро. Не будем торопиться. — Эдмондс указал на ближайшую хижину. — Ступай-ка подбери себе обмундирование, а потом покажись мне. А я к тому времени переговорю с полковником.

Расправив плечи, Джейк двинулся к хижине.

Его прямо распирало от счастья.

Ура!

Все не так плохо.

Даже забавно.

Хотя могло бы быть и лучше.

Ладно. Обмозгуем.

Первое. Никаких дурацких словечек и присказок.

Второе. Не веди себя как младенец.

Третье. Побыстрее спрячь все, чего не существовало до 1860 года.

Байрон от зависти лопнет.

Джейк торопливо снял часы и засунул поглубже в карман. Затем открыл дверь в хижину.

Оттуда, чуть не сбив Джейка с ног, выскочил человек.

— Простите, — вскрикнул Джейк. — Вы тот, кто тут заведует обмундированием?

Рожа у наскочившего на Джейка типа была точь-в-точь бифштекс с кровью. От левой брови к правому уху змеился грубый шрам. Из-под замусоленного кепи выбивались влажные от пота рыжие патлы.

— Капрал Радемахер к вашим услугам, милашка.

— Милашка? — Еще чего! — Это мило с вашей стороны, но звучит…э… дико сексистски…

ДЗИИИНЬ.

В руках у Радемахера сверкнул кинжал. И без того красная физиономия налилась кровью, он оскалился, обнажив зубы.

— Ах ты, смеяться надо мной, щенок?

Ну и дурдом!

Джейк попятился.

Не вздумай цеплять его, Джейк. У него с головой явно не в порядке.

Забыл, что ли, что Линкольна убил актеришко.

— Что вы, сэр. Да я…

— Да откуда ты явился, черт тебя подери?

— Из Гобсонс-Корнера.

— Оно и видно. А здесь чего делаешь?

— Явился за обмундированием, только и всего… Голос у Радемахера был хриплый и низкий.

— Да у тебя молоко еще на губах не обсохло.

— Никак нет. Это молочко от табачка.

Что это я несу? Не выходи из роли, Джейк.

Сверкнула сталь.

Джейк успел отпрянуть, но лезвие кинжала Радемахера задело его щеку.

6

Это вроде наш человек.

Так попридержите его. И поскорее. Пока он не наломал дров.

— Немедленно прекратить, капрал Радемахер!

Эдмондс.

Это его голос.

Джейк хотел было обернуться.

Но дернулся от резкой боли.

Щека заныла. Внезапно.

Что-то теплое.

Он дотронулся до нее.

Кровь!

Пальцы мокрые.

Он на самом деле пырнул меня ножом.

Я истекаю кровью.

Это тебе не клюквенный сок.

— Ты… ты ранил меня! — проговорил Джейк. Радемахер вытер лезвие и сунул кинжал в ножны.

— Это тебе отметка «С». «Север». Чтоб всем ведомо было, на чьей ты стороне.

— Капрал Радемахер! — закричал Эдмондс.

Багровая физиономия Радемахера побелела при виде Эдмондса.

Джейк обернулся, прижав руку к щеке.

Эдмондс был не один. Рядом стояла женщина. На ней была длинная, до земли, бархатная юбка с кринолином, покачивающимся при ходьбе. Волосы у нее были темно-каштановые, зачесанные назад и схваченные черным бантом, подчеркивавшим бледность атласной кожи ее лица, на котором выделялись ярко-голубые глаза. Она смотрела на Джейка с нескрываемым любопытством.

— С вами все в порядке? — спросила она, протягивая руку к окровавленной щеке Джейка. — Что этот варвар натворил?

— Ах, прошу прощения, мэм, — проговорил Радемахер. — Я чистил нож, а этот паренек нечаянно сунулся под руку…

— Ничего вы не чистили…

Ух ты. От разговора кровь хлынула сильнее.

— Эй, кто там? Помогите парнишке! — крикнул Эдмондс. — Полковник Уэймут велел мне взять его к нам в ополчение.

— Я позабочусь о нем, — сказала женщина.

Радемахер, глупо улыбаясь, прошмыгнул мимо нее.

— Ради бога, простите, миссис Стафтон… Джейкоб, надо забинтовать рану, а то как бы не загноилась. Слышишь?

Женщина повела его в хижину, а позади Эдмондс поносил Радемахера.

В хижине стоял полумрак. Все помещение было набито военной амуницией. Вдоль стен до самого потолка высились ящики с боеприпасами, на полу громоздились штабеля синих мундиров. Джейк заковылял к парусиновому стулу. Струйка крови окропила его рубашку. Он шел, перешагивая через ружья, уздечки, скребницы, торбы для лошадей, складные парусиновые стулья, лавки, старые башмаки, коробки с сигарами, поломанные штыки, тележные колеса, жестяные банки, бутылки, ящики.

В дальнем конце помещения сидели на ящиках трое солдат и резались в карты на деревянном бочонке.

Заметив миссис Стафтон, они поспешно сунули карты в карманы и, смущенно улыбаясь, повскакали со своих мест.

— Джентльмены, кто из вас сподобится оторваться от своих важных занятий и поможет этому молодому человеку перевязать рану? — спросила миссис Стафтон.

Один из троих торопливо направился к ним, стуча тяжелыми башмаками и раскачиваясь всем своим тощим длинным телом. На ходу он поднял коробку, на которой детскими каракулями было выведено: «Пиривязочный матирьял».

Затем он доковылял в обнимку с коробкой до миссис Стафтон и Джейка, при этом настороженно улыбаясь и обнажая желтые, гнилые зубы.

Джейк, не веря глазам, уставился на его рот. Да как это они умудрились всем подряд такие зубы сделать?

Миссис Стафтон выбрала из коробки тряпку почище и начала стирать кровь со щеки Джейка.

— Ой-ой! — скривился Джейк.

— Слава богу, не такая глубокая. — Миссис Стафтон действовала умело и энергично. Аккуратно прочистив рану, она наложила повязку. — Я обучалась на медсестру. Меня зовут Белл Стафтон. Я живу в Гобсонс-Корнере.

— Джейкоб Бранфорд, — пробормотал Джейк, стараясь как можно меньше двигать челюстью. — Тоже из Гобсонс-Корнера.

— Миленькая деревушка. Я только переехала туда… буквально на днях. — Лицо миссис Стафтон омрачилось. — После гибели моего милого супруга.

На ресницах у нее задрожала слезинка.

Джейк всем сердцем посочувствовал ей.

Она хорошая.

Лучшая актриса всего состава.

— Мне очень жаль, — еле слышно проговорил он.

— Ну что ж, — через силу улыбнулась миссис Стафтон, — спектакль продолжается, не так ли? Кровь остановилась. Посиди здесь чуток и держи голову прямо. Мне пора домой. Орвис сменит повязку и выдаст тебе обмундирование.

Бледный, худой и почти беззубый солдат энергично кивнул.

Миссис Стафтон поднялась и протянула Джейку руку ладонью вниз:

— Ну, засим…

— Миссис Стафтон. — Это вернулся Радемахер. Он переминался в дверях с видом побитой собаки и мял свое кепи. Рыжие засаленные патлы падали ему на лоб и на плечи. — Сержант Эдмондс говорит, вы собрались домой, мэм. Счел бы за счастье проводить вас.

— Обойдусь без эскорта, — отрезала миссис Стафтон. — Полковник Уэймут уверяет, что если бы наши враги захотели напасть на Гобсонс-Корнер, им пришлось бы пройти отсюда, с севера, а значит, им бы не миновать вас. Коль скоро полковник уверен в безопасности моего путешествия, то я тем более. Счастливо, Джейкоб, поправляйся.

С этими словами она выпорхнула из хижины.

— А ты что уставился, речная крыса? — Радемахер сплюнул, послав слюну между Джейком и Орвисом, и вышел вон.

— Сдается мне, плевок был предназначен мне. — Орвис снял повязку со щеки Джейка и протер рану мокрым полотенцем.

— Он совсем неуправляем, — воскликнул Джейк и тут же вскрикнул.

— Лучше помолчи. Капрал Радемахер не такой уж плохой. Это все оттого, что у него сердце разбито.

Ну и выговор у него!

Джейк не мог сообразить, откуда такой.

— О чем это вы? — переспросил он Орвиса.

— Да капрал по уши втрескался во вдовушку Стафтон. Уж как он увивался за ней. Это он привел ее сюда. И просчитался. Познакомил ее с полковником. А у полковника жена умерла, ему нужна подруга. У вдовы Стафтон муж умер, ей нужен друг. Они влюбились друг в друга. Сердце капрала разбито вдребезги. Счастье покинуло его. А он души в ней не чает, бедняга.

— Уф, — выдавил из себя Джейк. — Послушайте, я хочу взять тайм-аут. Можно хоть малость отдохнуть от актерства?

Орвис вскинулся на него.

— Есть же разница между двумя актерами, — продолжал Джейк. — Вот, скажем, одна играет миссис Стафтон. Она и печальна, и эмоциональна, и все такое прочее. Я чувствую настрой. А вот этот парень Радемахер. Сам я не актер. Но даже мне известно, что можно играть бешеного, не будучи бешеным. Разве нет каких-нибудь законов против этого. В этом самом Союзе актеров кино или где там? Разве нет? Ох, да бросьте, ради бога. Ну, полно, ребята, вы когда-нибудь отдыхаете? Ну, хотя бы когда пырнут ножом?

— Да рана пустяковая. Орвис о тебе позаботится. — Он нагнулся к самому уху Джейка и проговорил шепотом: — Между нами. У тебя выговор не такой, как у всех здесь.

— Нет? А я-то из кожи вон лезу!

— Ты из мятежников?

— Чего-чего?

— Эгей, Орвис? Ты тут? — раздались крики двух других солдат.

— Тут! — Орвис испуганно оглянулся на своих товарищей, снова усевшихся за бочку, чтобы продолжить картежную игру, и, снова повернувшись к Джейку, подмигнул и прошептал: — Валяй! Иди подбери себе обмундирование. Но не забудь — после войны Орвис на стороне победителей. Любая работа — это работа. Даже на хлопковых плантациях.

С этими словами он поплелся к картежникам.

Что это все значит?

Некогда сейчас ломать голову.

Вон груда мундиров. Там может быть и его форма с чердака.

Джейк стал лихорадочно перебирать мундиры.

Слишком новенькие… А это рвань какая-то… Эта мала…

Не везет!

Джейк с унылым видом вытащил форму подходящего размера. От нее несло лошадиным потом и дымом костра, и вся она была грязной и поношенной, но по размерам подходила. Из груды обуви он вытащил пару кургузых башмаков. Стараясь действовать незаметно, он аккуратно переложил часы, мелочь и записную книжку в карманы форменных штанов.

— Бранфорд! — загудел снаружи низкий, как из бочки, голос сержанта Эдмондса.

Джейк выскочил из хижины:

— Есть, сэр!

Рана на щеке под бинтами стянулась.

Эдмондс стоял у ближайшей палатки и разговаривал с солдатами.

— Джейкоб Бранфорд, хоть полковник и принял тебя, но у меня сомнения. Вот все эти джентльмены из Гобсонс-Корнера. Но ни один из них не знает тебя.

— Да я… да мне… — Это все спектакль, Джейк. Играй свою роль! — Мы только что приехали в городишко, сэр. Нас еще здесь толком не знают. Я бы с радостью показал вам, где я живу, если б…

— Вот и отлично. Славная мысль. Полковник Уэймут как раз велел мне послать туда команду за провизией, — проговорил Эдмондс. — Присоединяйся к этим людям и доведи их до своего дома.

Эка сложность! Подумаешь!

Джейк сглотнул подступивший к горлу комок.

Они решили отправить его домой. А как только он доберется до Гобсонс-Корнера, тут и пробе конец.

Ну нет!

Еще не все. Я только начинаю входить во вкус.

У меня еще шанса не было. Это я только разогревался. Они считают, что я никуда не годен. Но я же могу подтянуться. А иначе что? «Всего хорошего, не звоните нам, мы сами вам позвоним»?

Джейк пристально посмотрел Эдмондсу прямо в глаза, пытаясь увидеть знак. Добродушное подмигивание или хоть какое-то проявление участия. Не важно чего.

Но в его глазах не было ничего, кроме усталости и враждебности.

Да скажите же вы!

Я принят или отвергнут?

Неужели эти парни сами не знают, каково это? Они, в конце концов, актеры. Должна же у них быть хоть капля сочувствия.

Это, конечно, всего лишь кино. Но ничего более близкого к реальности, к реальной войне он не видел никогда.

Покажи им. Прояви себя достойно хотя бы перед уходом.

Джейк четко отсалютовал:

— Есть, сэр! Я поведу их!

Эдмондс отвернулся.

— Выступаете завтра с утра. С рассветом.

— Завтра? — Джейк в ужасе отпрянул. — Я должен провести здесь всю ночь?

— Что-то не так? — переспросил Эдмондс. — Или тебе нужно прочитать сказочку на сон грядущий?

Не рыпайся, Джейк. Все в порядке. Они дают тебе время!

— Никак нет, сэр! — выпалил Джейк. — Завтра с рассветом!

Эдмондс зашагал прочь. Остальные стояли плечо к плечу, руки на оружии.

— Ты будешь в нашей палатке, — сказал широкоплечий парень с крючковатым носом. — Я Шредер, а это Платт.

Стоящий рядом со Шредером тощий бородатый солдат усмехнулся.

— Можешь попробовать бежать. Я так рад буду.

— Платт первоклассный стрелок, — пояснил Шредер. — Он подождет, пока ты добежишь до подножия холма. Даст тебе вскарабкаться на самый верх. И в тот самый момент, когда тебе останется всего шаг, — тебя нет, он спокойно повернется к тебе спиной, возьмет зеркало и выстрелит.

БЛЯМ!

Едва взглянув налево, Платт выстрелил. На другом конце палатки разлетелась на куски жестянка, поставленная на пень.

— И ты, дружище, хладный труп.

7

Установили связь?

Да, но он ушел.

В чем дело?

Он сказал, что ему следует преподать урок.

Урок?

Ооооо!

Лучи восходящего солнца жгли глаза, несмотря на толстый холст палатки. Джейк и так проворочался без сна всю ночь.

Во-первых, болела рана на щеке. Кровь засохла, рана стянулась, и бинт прилип к щеке.

Но это все пустяки по сравнению с тем духом, что стоял в палатке. Там воняло в тысячу раз сильнее, чем в раздевалке гимнастического зала Гобсон-Корнеровской средней школы. А постель его кишела блохами.

Джейк вскочил со своего соломенного матраса, скребя себя как очумелый. Два других его соседа по палатке молча натягивали мундиры. Шредер громко сплюнул на пол. Платт искал что-то в своих всклоченных волосах.

— Ребят, а клопомора под рукой нет? — выпалил Джейк.

Шредер пропустил его слова мимо ушей:

— Кто такой Козаар? — спросил он.

— Козаар? — повторил Джейк.

— И Байрон, — добавил Платт. — Ты эти имена во сне говорил. Уж не полковник ли конфедератов Калеб Байрон, а? Это он кумекает насчет твоих шифровок?

— Да это мой брат! — Блохи жрали Джейка почем зря.

Он натянул синюю куртку. Выбежал на волю. Дохнул свежего воздуха. Не переставая почесываться.

Чья-то рука опустилась ему на плечо — Шредер.

— Если собрался драпать, валяй поскорее. А то Платт от возбуждения окочурится.

Джейк круто обернулся. Платт поднимал ружье.

— Не видишь, мне надо перевязать рану, — бросил Джейк. — К тому же меня блохи зажрали. Так что…

Шредер схватил его под мышки и потащил. Второй солдат принес пару ведер воды. Шредер выхватил у него одно ведро, поставил на камень и сунул голову Джейка прямо в воду.

Джейк затаил дыхание. Десять секунд. Двадцать.

Он дернул голову, закашлялся и стал отплевываться, судорожно хватая воздух.

Вокруг них собралась толпа. Все гоготали, тыча в Джейка пальцами.

Розовый бинт плавал в ведре.

Терпи!

Не так уж больно.

— Ну что, теперь займемся блохами? — спросил Шредер.

— Нет уж, хватит, — отмахнулся Джейк.

Шредер потащил его сквозь толпу хохочущих зевак.

— Что ж, идем.

Они отправились к горе. Вскоре справа и слева от Джейка пристроилось по три солдата.

Джейк почувствовал ружейное дуло под лопаткой: Платт замыкал шествие. Джейк, спотыкаясь, зашагал вперед в кольце из восьмерых солдат.

Как заключенный.

Он потер щеку. Ноет. Но не кровоточит. Омовение в ведре, кажется, пошло на пользу.

Дойдя до подножия горы, они стали подниматься по тропинке, ведущей к вершине через низкорослый кустарник.

Джейк смотрел на гребень горы, пытаясь отыскать место, с которого он спустился сюда в лощину прошлым вечером.

Там. Он поискал глазами лачугу, но сквозь густой лес ничего нельзя было разглядеть.

— Пошевеливайся! — окрикнул сзади Платт.

Дуло ружья снова уперлось ему в спину. На сей раз жестче.

ШМААААК!

Один из солдат ударил по стволу Платта собственным ружьем:

— Что ты тыкаешь парня? Пусть идет сам.

У этого солдата были такие же рыжеватые волосы, как и у Джейка. Лицо у него было интеллигентное и мужественное. Он единственный из всех был побрит и явно умел пользоваться зубной щеткой.

И в глазах у него, в отличие от остальных, светилась доброта.

— Благодарю, — негромко проговорил Джейк. — Я Джейк Бранфорд.

— Джедедия Самуэльсон, — откликнулся парень. — Насколько я понимаю, ты наш гость, а не узник. Пока что.

Они уже были недалеко от гребня горы и углубились в чащу леса.

— Ну вот, паренек из Гобсонс-Корнера, — проговорил Шредер. — Теперь веди нас.

Вот это здорово!

Просто класс!

В кои-то веки попал в лес, и вот надо найти дорогу к дому. И что же?

Он огляделся в поисках знакомой дороги или хотя бы примет, на нее указывающих.

Nada, как говорят испанцы. Ни фига.

Только перепутанная сетка еле заметных тропинок.

Эники-беники, ели вареники. Раз. Была не была.

— Что ж, за мной, — махнул он рукой, поворачивая направо.

Платт забежал вперед и встал на его пути.

— Видать, ты север от юга не можешь отличить, — ухмыльнулся он.

Самуэльсон молча подтолкнул его налево.

— Я так и думал, — бросил Джейк.

Спутники снова обступили его, и все молча двинулись вперед.

Нескончаемый ли зуд от блох был тому виной, или ноющая рана на щеке, или разбитые до боли ноги, обутые в грубые башмаки, или все вместе, но когда впереди показались первые строения, Джейк почувствовал себя совершенно измотанным и еле держался на ногах.

Поход оказался долгим. Чересчур долгим.

Они же актеры. Они тоже плохо ориентируются в лесу.

Наверное, мы умудрились протопать до Делавэра и обратно.

И все же теперь он дома.

Наконец-то!

Теперь Байрон и родители во всем разберутся.

Если только уже не знают что к чему.

Если Козаар уже не связался с ними.

Тихо.

Что-то уж слишком тихо.

Не слышно машин. Не воют газонокосилки. Ни одного привычного звука маленького города.

Уму непостижимо! Они уже подходили к Школьной улице. Вот спортивная площадка…

Грязь.

Дорога незаасфальтирована.

Джейк в полном потрясении оглядывался вокруг.

Перед ними действительно поселок. Вот он весь на ладони.

Но это не Гобсонс-Корнер.

Никаких фонарных столбов. Никакой тебе спортивной площадки. И в помине нет водонапорной башни, нет монумента на углу Школьной и Мейн-стрит в память солдат, сложивших головы во Вторую мировую войну.

В голове у него словно все рассыпалось.

Он хотел было что-то сказать, но так и стоял молча, не произнося ни слова.

На ближайшем углу слева, где разбитая грунтовая дорога пересекалась с мощеной улицей, высился гранитный столб с выбитыми названиями: «Школьная улица» и «Мейн-стрит».

Мейн-стрит начиналась обшитым досками домом средних размеров.

Музей. Мемориальный музей Овермайера. Основанный одной из старейших семей Гобсонс-Корнера.

Но он был совсем другой. Меньше. Без крыльца и задней пристройки.

Не говоря уже об отсутствующей бронзовой табличке на передней лужайке. А где кизиловое дерево? А эстакада, ведущая к подъезду?

А в окне первого этажа, там, где должно быть помещение музейного офиса, Джейк увидел… мебель. Никаких офисных каталожных шкафчиков с файлами, никаких компьютеров.

— Они должны быть здесь, — пробормотал один из солдат с ярко-рыжими волосами и веснушками и беспокойно бегающими глазками. Он побежал к дому.

— Мама! Папа!

— Ты куда? — рявкнул Шредер.

— Это же мой дом! — крикнул, не оборачиваясь, солдат.

— Овермайер, сейчас же вернись!

8

Он что?..

Разве они?..

Немедленно наладить связь!

Смеху подобно!

Но это же невероятно.

Но идут-то они по улице, именуемой Мейн-стрит. И поворот такой же, как в Гобсонс-Корнере. И брусчатка точно такая, как проглядывает из-под старого покрытия у них за домом.

Только куда делось само покрытие. И тротуар мощен кирпичом, а не зацементирован. И дома совсем другие.

Закусочная Смита. Кузница. Гончарная. Сейчас главная аптека.

Скобяная лавка Бена. Галантерейная Гобсонс-Корнера.

А дальше за Мейн-стрит, там, где она заворачивает и скрывается из виду, три кирпичных здания. Те, где всегда мечтала жить мама.

Но и они не похожи на себя.

Некрашеные. Какие-то голые.

Но те самые. Те самые, что в книге.

Эврика! Это же то самое. Как в книге с чердака: «Гобсонс-Корнер XIX века. История в фотографиях».

Джейк бросил взгляд на лавки, тянущиеся вдоль Мейн-стрит. Прищурился, стараясь представить себе черно-белый городской пейзаж. Запыленный. Поцарапанный.

Точно!

То самое.

Контуры домов. Вид улицы.

В точности как на фото.

Мейн-стрит, Гобсонс-Корнер, 1860 год.

Но как это возможно?

Как я мог здесь очутиться?

Джейк прокрутил последние сутки. От начала поездки на велосипеде в лесу под проливным дождем до лачуги на столбах и молнии.

Меня ударило молнией!

У меня мозги набекрень. И все это мне мерещится.

А то и того хуже.

Я вовсе и не здесь.

Может, меня и вовсе нет.

Был да сплыл.

Лучше об этом вообще не думать.

Так вот что значит чувствовать себя мертвым?

Только мертвым-то он себя как раз и не чувствовал.

Совсем даже наоборот.

Он будто вновь родился.

Живее некуда.

Только позавидуешь.

Словно впервые в жизни он действительно дома.

Стоп, стоп, стоп! Спокойнее, Джейк. Думай головой.

Ведь сделали же копию «Титаника». Чего им стоило скопировать старый Гобсонс-Корнер.

Тихонько. Без особого шума. Так, чтобы ни одна душа живая даже не заметила. Целый город выстроили в глубочайшей тайне?

А что? Вполне возможно.

Может, дождь, а может, снег.

Может, да, а может, нет.

Платт плелся по улице, открывая и закрывая двери домов.

— А куда все подевались? — спросил Джейк.

— Это тебе лучше знать, — ехидно буркнул Шредер. — Ты же здесь живешь.

Надо помнить свою историю, Бранфорд!

Ну, конечно. Жителей Гобсонс-Корнера эвакуировали в Седарвиль незадолго перед битвой на случай нападения мятежников. Только горстка старожилов осталась. Только вот где они попрятались?

— Я… я это о тех, кто не переехал в Седарвиль, — объяснил Джейк.

— Ни единой души, — сообщил Платт. — Пусто.

— Если бы они ушли, — предположил один из солдат, — они бы нам как-нибудь дали знать.

— Разве что явились чертовы южане и захватили всех до единого, — предположил другой солдат.

— С неба, что ли, свалились? — фыркнул Шредер. — Наш лагерь как раз у них на пути. Или ты думаешь, дурья башка, что они проделали путь в лишних пару сотен миль, чтобы обойти гору, и столько же, чтобы дойти сюда? Иначе как бы они могли сюда добраться?

— Они могли б такое сделать, знай они наверняка, где мы находимся. И для этого послали бы вперед к нам в лагерь какого-нибудь невинного маленького шпиона.

Все замолчали и уставились на Джейка.

Джейк сглотнул подступивший к горлу комок.

— Эй, ребята, нельзя же делать такие поспешные выводы. Я…

— …в большой лаже, — договорил за него Шредер. — Полковник Уэймут не очень-то нянчится с солдатами, обманувшими его доверие. Платт, ты и Уильямс проверьте дорогу на Седарвиль. Моррис и Джонсон, вы осмотрите Пайн-стрит до самого поля…

— А как с мальчишкой? — спросил Платт.

— Я пойду с ним, — вызвался Самуэльсон.

— Узнай, где, по его словам, он живет, — бросил Шредер, уходя. — А если все врет, позаботься о нем.

Самуэльсон подтолкнул Джейка по направлению к Школьной улице. Остальные пошли в разные стороны, держа на изготовку ружья.

— Э, подождите! — закричал Джейк. — Это несправедливо! Не хотите же вы…

— Покажи мне первым делом свой дом, — прошептал Самуэльсон.

— Хорошо, хорошо. — Джейк пытался собраться с мыслями. — Только я тебе заранее говорю: моих родителей там нет.

Самуэльсон хмуро кивнул:

— Само собой. Они же в Седарвиле.

— Но… Шредер сказал…

— Шредер и Платт сами не знают, что болтают, — усмехнулся Самуэльсон. — Я прекрасно знаю, что ты не шпион. Мятежники знают каждый наш шаг уже давно. Мы это брюхом чувствуем. Снайперский огонь, пропадающие планы, подозрительные шорохи по ночам — это уже не первый день. А если тебе интересно мое мнение, то стратегия Уэймута оставляет нас крайне уязвимыми. Так что если уж говорить о шпионе, то он среди нас. Но им нужен посторонний, чтобы найти козла отпущения. Утопающий хватается за соломинку. Просто, Джейк, тебя угораздило сунуться сюда не в лучший момент.

Самуэльсон замолчал. Они дошли до Школьной улицы и свернули налево.

Миновали хорошенький деревянный коттедж. За ним тянулось кукурузное поле.

Здесь должна быть средняя школа и спортивная площадка.

Дорога шла, не сворачивая… мимо Сикамор-стрит, Линден…

Хвоя.

Джейка охватила дрожь. Тропа у него под ногами была до боли знакомая. Но дома, деревья…

Дом.

У Джейка перехватило дыхание.

Перед домом — большая заросшая полянка. На месте гаража стоял дощатый сарай.

Куда девалась дверь-ширма. И выступающее окно-эркер?

Дверь нараспашку. Ее раскачивает ветерок.

— Хочешь заглянуть? — тихо спросил Самуэльсон.

Джейк будто не слышал его. Он уже входил в переднюю дверь. Словно завороженный, глядя перед собой широко открытыми глазами.

В гостиной вдоль стен чопорно стояли стулья темного дерева. Пол был из простых некрашеных досок, едва прикрытых старыми овальными циновками. В кухне ничего лишнего — буфет, раковина, стойка.

От их дома только форма помещения, рамы. Общие размеры…

Но это тот самый дом. Он это чувствовал всеми фибрами. Он ходил из комнаты в комнату: знакомые дверные косяки, потолки, чуть ниже привычных, потому что в те времена люди были помельче.

Внезапный грохот оторвал Джейка от раздумий.

Гром?

Джейк оглянулся в поисках Самуэльсона. Пошел на кухню. В окно было видно небо — чистое, ясное…

Крик. С заднего двора.

КРААААК!

Джейк бросился к задней двери и распахнул ее.

Самуэльсон лежал на траве. Рядом растекалась лужица крови.

Поодаль, в леске, виднелась группа вооруженных людей.

Целая толпа.

В серой форме.

9

Мятежники?

Они.

— Нет!

Джейк подхватил Самуэльсона под мышки и потащил его в дом.

— Спасайся, Джейк, — прохрипел тот. — Брось меня…

Джейк услышал тяжелые шаги, резко обернулся.

Перед ним стоял офицер конфедератов. Широкогрудый человек с отмеченным оспой лицом и прямыми черными волосами.

— Мы не за мелюзгой охотимся, — сказал он. — Нам нужны взрослые. Отойди отсюда.

Он поднял свое ружье и легонько ударил Джейка прикладом в грудь. Затем прицелился в Самуэльсона.

— Не убивайте его! — подскочил Джейк к офицеру.

Тот отступил на шаг:

— Экий храбрец. Ладно, будь по-твоему. А теперь нагнись и дай мне его оружие. А потом вопи что есть силы, чтоб твои большие братья нас услышали. Замани нам в сети крупную рыбу.

Джейк с беспокойством посмотрел на Самуэльсона.

— А с ним что сделаете?

— Делай, что тебе велено!

Самуэльсон кивнул, слабо махнув рукой на свое ружье.

Джейк нагнулся.

Хватай!

И стреляй!

Вышиби из них мозги!

— Делай, как тебе велят, — еле слышно прошептал Самуэльсон.

Джейк не спеша поднял ружье и кинжал Самуэльсона. Они оказались тяжелее, чем он ожидал.

Теперь офицер направил дуло своего ружья на Джейка.

Джейк выпрямился и подошел к нему, держа в руках оружие.

ШМАААК!

Дверь.

Джейк глянул через плечо.

Знакомое лицо.

Рыжие волосы.

Овермайер.

Он стоял в дверях кухни, уставившись на Джейка, на оружие в его руках, на Самуэльсона.

— Какого?..

Выстрел не дал ему договорить.

Овермайер рухнул через порог. Кухонное окно разлетелось вдребезги.

— ОГООООНЬ! — громким голосом приказал офицер.

Тут нечего думать.

Джейк втянул Самуэльсона в дом. И уложил на кухне.

Овермайер обвис на раковине. Глаза у него были закрыты.

Крики. Позади. В доме. На улице.

Платт. Шредер. Моррис. Уильямс. Джонсон. КА-БУУУУМ!

В соседний дом. Джейку он был виден через боковое окно.

— У них пушки! — закричал Шредер.

— Пушки?

Джейк нагнулся над Овермейером. Тот дышал. Но был без сознания.

Джейк взял его ружье, почувствовал его тяжесть, его грозную силу.

Настрой!

Тело его сжалось. Он стиснул зубы.

Ну, давай, Джейк!

Покажи им!

Он подбежал к боковому окну. Упал на колени. Прицелился.

Выстрелил.

— Ты что, сдурел! — Это был Шредер.

Он повалил Джейка на пол.

По дому мчался Платт. К задней двери. Подняв ружье. Лицо у него налилось кровью, глаза выкатились из орбит.

Спятил!

— НЕЕЕЕТ! — взвыл Шредер.

— ОНИ УБИЛИ ДЖОНСОННННА!.. ― вопил Платт.

Он бросился на задний двор, стреляя по деревьям.

Три мятежника упали. Двое выскочили на Платта с двух сторон, держа его на мушке.

Платт резко пригнулся. Пули пролетели у него над головой, не задев его. Оба стрелявших рухнули на землю, пав жертвой друг друга.

Джейк весь сжался.

С оглушительным грохотом ближайшее дерево взлетело на воздух.

— ОТХОДИМ! — закричал Шредер. — Нам с ними не справиться.

Моррис направился к передней двери. Шредер поднял Овермайера.

Джейк попытался приподнять Самуэльсона, но тот был тяжел и неподвижен.

— Это… он! — Овермайер ткнул пальцем в сторону Джейка. Он с трудом пошевелил рукой, но глаза горели ненавистью. — Я видел, как он помогал мятежникам. Это шпион!

10

Они играют ему на руку.

— Это ошибка, — горячо заговорил Джейк. Они добрались до леса и были уже недалеко от лагеря. Они с Харрингтоном тащили на себе Самуэльсона. — Когда Самуэльсон придет в себя, он сам скажет…

— Кто тебя спрашивает? — заорал Шредер у него за спиной.

Мятежники могли появиться в любую минуту и открыть по ним огонь. Бегство из Гобсонс-Корнера было далеко не таким стремительным. Самуэльсон так и не приходил в сознание и был страшно тяжел. Остальные ушли вперед, торопясь поскорее добраться до лагеря и предупредить всех о нападении.

Однако они уже почти добрались до гребня, а мятежников не было видно. Они несли Самуэльсона, и сверху уже была видна лощина.

Лагерь гудел как растревоженный улей. Слышались резкие приказы командиров, клацанье затворов, топот взнуздываемых лошадей, крики солдат, передающих друг другу новости.

До Джейка доносились повторяющиеся фразы: один убит… двое ранены… город покинут… никто не знает, как они прошли… у них есть уши… не преследовали нас… непонятно почему.

Джейк знал почему.

Они наступают сейчас с двух сторон.

Они получат нас как на блюдечке.

Когда они подберутся на расстояние выстрела, нам конец.

Из склада с амуницией выскочил Орвис.

— Он? — на бегу спросил он.

— Пока нет, — ответил Джейк.

— Я помогу. — Орвис отодвинул Джейка и подхватил Самуэльсона под руку.

Чья-то рука схватила Джейка за воротник.

— Сюда, гнида!

Платт.

Джейк попытался было сопротивляться, но Платт тащил его через весь лагерь сквозь беспорядочно мечущуюся толпу прямо в палатку Эдмондса.

— Только попробуй сбежать, — процедил Платт, потрясая своим ружьем. — Мы с моей пушкой будем счастливы.

— Я должен быть на передовой, — пытался урезонить его Джейк. — Я могу принести пользу!

— Как ты уже помог в Гобсонс-Корнере? Как уже подставил нас? Да я б тебя прикончил на месте, не прикажи Эдмондс доставить тебя к нему.

С этими словами Платт отвернулся и встал часовым у входа в палатку.

Джейк расправил воротник. Палатка была просторной, в ней никого. Посредине стоял стол, покрытый картой.

Джейк подошел поближе.

На карте были изображены два горных гребня с ущельем между ними. В ущелье красным карандашом был нарисован большой круг. Лагерь северян. В верхней части карты — на севере — ущелье переходило в лес, постепенно редеющий и заканчивающийся у поселка, отмеченного грубо нарисованными значками домов и церквушки. Гобсонс-Корнер. С юга к кругу устремились большие черные стрелы, подписанные словом «мятежники».

От лагеря шли синие стрелы на юг. План атаки Эдмондса.

Никакого укрепленного пункта в горах. Никакого оградительного отряда на восточном и западном флангах. Ни разведки, ни рекогносцировки местности.

Дилетантство, да и только.

Глупо.

Гобсонс-Корнер был совершенно открыт для внезапного нападения противника.

Чего ж удивляться, что конфедераты свалились будто с неба.

О чем он думал?

— Ты оставил его одного? — как гром среди ясного неба раздался голос Эдмондса.

Джейк круто обернулся.

В палатку входил сам Эдмондс. Глаза у него были на лбу, пот так и струился по лицу. Оттолкнув Джейка, он быстро свернул карту.

— Сержант Эдмондс, — проговорил Джейк. — Я могу объяснить…

Тут в палатку ворвался капрал Радемахер. Пистолет в его руках дымился.

У входа виднелись только ноги Платта. Они вытянулись на земле. А Платт стонал от боли.

Радемахер подстрелил его!

— Что за стрельба, болван? — воскликнул Эдмондс.

Радемахер ткнул пистолетом в сторону Джейка.

— Он оставил этого школяра-мятежника здесь одного. Я его отсюда живым не выпущу.

Час от часу не легче.

Джейк отшатнулся:

— Я не шпион! Я могу вам помочь!

— Радемахер! — раздался незнакомый бас.

Радемахер замер, опустил оружие, чертыхаясь сквозь стиснутые зубы.

Джейк узнал человека, входившего в палатку. Он видел его потрескавшийся и потускневший портрет в книгах. Эти обвисшие, как у моржа, унылые усы, ярко-голубые глаза и морщинистые щеки были ему знакомы, как и сам широкоплечий, с тучным животом офицер.

Уэймут.

— Полковник, наши люди убедились, что этот мальчик — вражеский шпион, — заявил Эдмондс. — Овермайер видел, как он помогал мятежникам обирать Самуэльсона, когда тот потерял сознание.

Джейк почувствовал на себе пронзительный взгляд холодных, как сталь, глаз Уэймута.

— Но я… меня держали на мушке, — пытался объяснить Джейк. — Мне приказали забрать его оружие. А потом они хотели, чтобы я закричал и заманил наших в западню. В этот момент и подбежал Овермайер. Это он и видел.

— Лжец! — закричал Радемахер.

Полковник Уэймут подошел вплотную к Джейку и пристально посмотрел ему в глаза.

— Ты бы закричал, если бы Овермайер не подвернулся?

— Да я… мне…

Да.

Пожалуй.

Может быть.

— Моя жизнь висела на волоске, — чуть не шепотом пробормотал Джейк.

Эдмондс взорвался:

— И ты бы пожертвовал жизнью других людей?

— Мразь предательская… — Радемахер бросился было на Джейка, но полковник Уэймут остановил его движением головы.

— Джентльмены, сейчас у нас есть более серьезные заботы, — четко произнес он. Этого юнца мы посадим за решетку, а пока займемся этими фуриями с Юга. А если нам суждено остаться живыми, мы будем судить его честным судом…

— За решетку? — опешил Джейк. Но это невозможно. В разгар великого сражения. — Что я там буду делать? Я же не смогу сражаться!

— А капрал Радемахер будет вас охранять, — не моргнув глазом продолжал Уэймут. — Судя по тому, как он разделался с Платтом, у него не лады с распознаванием врага, а посему мы его также удержим подальше от сражения.

Физиономия у Радемахера вытянулась:

— Но… но я, сэр…

Полковник Уэймут пропустил его слова мимо ушей и обратился к Джейку:

— Тебе, разумеется, будет предоставлена возможность защищаться — представить свидетелей и прочее.

— Но у меня нет свидетелей! — с горечью бросил Джейк.

— Тогда скажи, что тебе известно о мятежниках, — потребовал Эдмондс.

— Мне ничего не известно!

— Стыд и позор. — Полковник Уэймут поднял свои мохнатые седые брови. — Подобное заявление едва ли окажет благоприятное впечатление на трибунал.

Трибунал.

Военный суд из трех офицеров.

Уэймута, Радемахера и Эдмондса.

У меня нет ни малейшего шанса.

— А если я буду признан виновным? — спросил Джейк. — Кто-то должен будет, как я понимаю, расстрелять меня?

— Не кто-то, — хмыкнул Радемахер. — Вовсе не кто-то. Специальная команда, назначенная для проведения расстрела.

11

Тюрьма?

Расстрельная команда?

Простите. Связь восстановлена. Мы слышим его.

И что?

Он говорит, чтоб мы не совали нос не в свое дело.

— Связывают его, чтоб им пусто было, вот что они выделывают. Не постыдятся, что малец. Чтоб другим неповадно было.

— Ни чести, ни совести, верно, Кларенс? Всегда во всем винят тех, кто слабее. Здесь все кишмя кишит настоящими соглядатаями, только поди схвати их. Руки коротки.

Джейк вскочил как ошпаренный.

Это мой час пробил.

Встать перед командой с ружьями на изготовку.

С завязанными глазами.

Со связанными за спиной руками.

Твое последнее желание, приятель? Говори.

Какое оно, действительно? Увидеть маму?

Это уже не забавно.

Видеть, как умер Джонсон. Как истекал кровью Самуэльсон. Как закричал застреленный в упор Платт. Видеть направленный на тебя ствол ружья.

Спецэффекты?

Дудки. Очень уж все это реалистично. Разве смерть можно так имитировать? Разве можно с такой тошнотворной силой чувствовать чужую боль, если ее просто-напросто изображает актер?

Настрой прошел. Тот настрой, когда он воображал войну на чердаке…

Здесь все совсем по-другому.

Ничего похожего.

— Будь у них хоть чуть мозгов в башке, — сказал первый солдат, Кларенс, — они бы сунули сюда и эту змею подколодную, Орвиса.

— А будь чуть больше — так и Радемахера.

Снаружи раздался окрик Радемахера:

— А ну закройте пасти, а то нашпигую свинцом!

Кларенс зашептал чуть слышно:

— Будь я проклят, Джейми, но это все злость. Она его ослепляет. Он подстрелил Платта.

— Но это еще не значит, что он перебежал на сторону мятежников.

— За милую душу. Чтоб отомстить. Полковник увел у него девчонку. Он совсем сбрендил.

— Да брось ты, Радемахер ничего не делает сверх того, что приказывает ему Эдмондс.

— А кто докажет, что и Эдмондс не с ними?

— Ну ты даешь. Может, все с ними заодно?

Оба покатились со смеху.

Хватит.

— Хватит! — закричал Джейк. — Как вы можете так себя вести? Что здесь смешного?

— Не пойму, парень, какого черта ты переживаешь? — Кларенс показал пальцем на окно. — Это они там сражаются. А нам здесь чего плакаться?

— А вы разве не хотите сражаться? — воскликнул Джейк. — Разве не для того вы пошли в армию?

— Уууух! Ну и уморил! — чуть не покатился со смеху Джейми. — Я здесь потому, что иначе они б скрутили меня дома.

— А я здесь потому, что мне заплатили, — объяснил Кларенс. — Ты что, с луны свалился. Богатый джентльмен может увильнуть от военной службы, послав вместо себя такого бедного парня, как я, заплатив ему.

Безнадежные идиоты.

— Но… но это же величайшая война всех времен! — с жаром проговорил Джейк. — Вся страна разваливается, и вы можете сражаться за нее. Уничтожить врага. Показать им, где раки зимуют…

— Уууухуху! — залился смехом Джейми. — Мы уж лучше посмотрим, как ты этим займешься.

Трусы!

Таких низких тварей Джейк в жизни не видел. И все их слова тоже сплошная чушь. Орвис — шпион?

Джейк вспомнил, как Орвис спросил его, когда он пришел на склад: «Ты из мятежников?»

Он первый заподозрил меня.

Эдмондс. Радемахер.

Смеху подобно.

Абсолютнейшая ерунда.

Нет. Это должен быть кто-то другой. Кто-то более подходящий. Более подозрительный. Кто оставляет ниточку. Например…

Джейк сел на стул, стоящий в камере. В голове его пронеслась вереница лиц.

Например, Орвис. Он намекнул, что хотел бы на Юг. Работать.

Что это значило? Был ли это сигнал? Или он хотел проверить, не из мятежников ли я? Или он сам из них?

Например, Эдмондс с его планом сражения.

Некомпетентность, не укладывающаяся ни в какие рамки. Как если бы единственным его желанием была победа конфедератов.

Например, Радемахер с его бешеным темпераментом. Взял да ни за что ни про что застрелил Платта.

Месть? Саботаж? Или дело в прошлом этого пижона?

Может, они работали на пару?

Как знать, может, Кларенс и Джейми не такие уж придурки?

Земля сотряслась от взрыва. Джейк и два его сокамерника рухнули на грязный земляной пол.

— Ого! Это с Севера, — заметил Кларенс.

— Кажется, нам крышка! — закричал Джейми.

С Севера. Со стороны Гобсонс-Корнера.

Мятежники смыкают кольцо. Они взяли нас в клещи с двух сторон.

— Клещи, — проговорил Джейк.

— Чего-чего? — не понял Джейми.

Клещи. Кольцо. Наступление с двух сторон. Решение: артобстрел позиций противника в течение дня.

Тем самым мы удерживаем их на почтительном расстоянии, а сами тем временем собираем все резервы и боеприпасы. С наступлением сумерек всем рассыпаться веером и продвигаться в сторону гор. На рассвете неприятель захватывает пустой лагерь. На них обрушивается ружейный огонь из укрытий в горах. Засада в засаде.

Джейк вспомнил уроки военной стратегии из какой-то книги. Описание одного из сражений Гражданской войны.

Северяне одержали победу, вопреки неблагоприятным обстоятельствам.

Пуля просвистела из оконца камеры. Джейк, Кларенс и Джейми прижались к полу.

Передать план Уэймуту, пока не поздно!

— Я знаю, что надо сделать! — закричал Джейк. — Я знаю, как одержать победу!

— Тогда пошевеливайся, — живо откликнулся Джейми. — А то нам здесь долго не продержаться.

Джейк достал свою зеленую записную книжку и начал писать.

12

Зеленую? Тогда была уже зеленая бумага?

Или записные книжки, скрепленные спиралью?

До того ли сейчас?

Поторопитесь восстановить связь. У нас не так много времени.

Он заблокировал первый канал.

Пробуйте второй…

— Письмецо дедушке Санта-Клаусу? Заранее? — с ехидством спросил Кларенс, заглядывая через плечо Джейка. — Сбегать и сунуть его в почтовый ящик?

Времени нет. Не трать его на пустую болтовню.

Джейк писал с бешеной скоростью, не обращая внимания на глазеющих на него арестантов.

Он рисовал карту — ущелье, горы, Гобсонс-Корнер. Рисовал вражеские позиции, охватывающие лагерь с двух сторон. Он набросал план сражения — в виде разнонаправленных стрел, снабдив чертеж пояснениями.

Схема была грубой, но слова объясняли все.

Военная тактика для начинающих. Не могу поверить, что они сами этого не знают.

— Это карта, — прошептал Джейми.

— Провалиться мне на этом месте… — пробормотал Кларенс.

— Выходит, они были правы, — сказал Джейми.

Оба арестанта попятились к двери.

Джейк оторвался от чертежа.

— Кто был прав?

— Ты… — проговорил Джейми, — ты…

Кларенс заколотил по решетке, вопя во всю глотку.

— Эй! Охрана! Радемахер!

Разъяренный Радемахер появился в дверях:

— А ну, заткнитесь, а то…

— Он шпион! — закричал Кларенс, тыча пальцем в Джейка. — Это не мы! Он рисует план для мятежников. Мы поймали его!

— Да что вы мелете? — вмешался Джейк. — Вы что, пояснения не прочитали?..

И тут же замолчал. Оба его товарища по камере смотрели на него с испугом, непониманием и надеждой.

Нет.

Они не прочитали.

Они не умеют читать.

Ну конечно. Это же шестидесятые годы XIX века. Грамотность — не для всех. Не все ходили в школу.

— Я объясню! — сказал Джейк.

— Ясно, объяснишь. — Радемахер злобно улыбался. — Что у тебя на этом вшивом листочке?

— План сражения — нашего сражения! Я знаю, как победить…

Глупец.

Не отдавай.

Не ему.

Ему нельзя доверять.

Джейк спрятал листок за спину.

— Я требую, чтоб меня немедленно отвели к полковнику Уэймуту.

— Надо ж! А я-то, дурак, думал, что я здесь командую. — Ловким и быстрым движением Радемахер протянул руку и вырвал план из рук Джейка.

НЕТ!

Радемахер стал рассматривать схему и объяснения. На это стоило посмотреть. Он скреб подбородок, двигал челюстью.

— Хм, интересно. Я, пожалуй, отнесу ему сам. А ты тут будь паинькой, пока я сбегаю, ясно, южанин?

Еще раз хмыкнув, он удалился с картой в руках.

Джейк в полном отчаянии прижался к стене, гневно глядя на Кларенса:

— Это все ты! Это ты все погубил. Теперь нам не победить.

— Прости, малыш, — оправдывался Кларенс. — Война есть война. Каждый должен делать свое дело.

Внезапно в голове у Джейка всплыли новые воспоминания. Из прочитанного много лет назад о битве на Тропе мертвецов.

Так вот как они потерпели поражение.

Мятежникам был известен каждый шаг северян. Они мгновенно реагировали на любые их тактические ходы. Их шпионы были повсюду.

Они наголову разгромили их. Я мог бы предотвратить поражение. Но не довел дело до конца.

Я по глупости упустил свой шанс.

Он посмотрел в окно на лагерь.

Нет. Это уже был не военный бивак. Это было поле сражения.

Вернее, бойня.

Радемахер бежал, пригибаясь, с выпученными глазами, держа в правой руке зеленый листок.

Около палатки полковника Уэймута он нырнул за укрепление из мешков с песком. Здесь он быстро просмотрел план и прочитал пояснения. Мимо него, прихрамывая, пробежал Орвис, неся охапку перевязочного материала.

Вдруг Радемахер схватил Орвиса за руку и что-то прокричал ему на ухо, но что именно, Джейк, разумеется, не слышал. Оба обернулись и посмотрели на импровизированную тюрьму.

Джейк отскочил от окна. Инстинктивно.

Когда он снова осторожно выглянул, Орвиса не было видно. Бинты и ветошь валялись на земле, а Радемахер вбегал в палатку полковника Уэймута. С запиской.

Он передает ее Уэймуту.

Значит, никакой он не шпион.

А значит, есть все-таки шанс на победу.

— Все выходите! — послышался высокий истеричный крик Орвиса. — Все в бой! Капрал Радемахер сказал, что нам нужны все до последнего человека.

— УГУГУ! — завопил Джейми.

Ура!

Наконец-то!

Джейк сжал кулаки. В горле у него запершило.

Теперь нельзя отступать, как это было в Гобсонс-Корнере.

Сейчас все будет по-другому. Настал час возмездия. Все будет по-настоящему.

Орвис поковырялся со связкой ключей и наконец отпер дверь в камеру.

Кларенс тут же что есть силы дернул дверь на себя.

— Пожалте, Джейми!

С удивленным криком Орвис влетел в камеру и врезался в стенку.

Джейк подскочил к нему:

— Ты цел?

— Орвис не шпион! — выпалил Орвис. — Если Орвис сказал, что Север или Юг — один черт, это не значит, что Орвис — глаза конфедератов. Просто работа всегда нужна…

— Да брось ты! — Джейк подхватил его под руки и помог подняться и выйти наружу. — Мы квиты! Я ведь тоже не шпион…

— Орвис знает это. Радемахер сказал. Он говорит, ты лучше, чем можно судить по твоему виду. Нет, не сюда! Сюда! Налево!

Орвис подтолкнул Джейка налево и сбил его с ног, повалив на землю.

Внезапно земля поднялась фонтаном в том месте, куда они хотели повернуть.

На них обрушился град камней и песка. Джейк откатился в сторону и огляделся.

Орвис был цел и невредим, но там, куда они секундой раньше поворачивали направо, появилась глубокая воронка.

Мы могли быть там.

Джейк содрогнулся. Звук нового взрыва зазвенел в ушах.

— К-к-как ты догадался?

— Я… я… — Орвиса трясло.

— АААААААХХХХ! — К Джейку бежал, размахивая руками, какой-то человек. Вопя как резаный. Повар.

Глаза вылезли из орбит, голова запрокинулась. Из того места, где только что была рука, хлестала фонтаном кровь. Он еще раз взмахнул оторванной рукой, и обрубок закачался. Потом лицо у него вдруг стало спокойно, и он закатился безумным смехом.

— Ложись! — закричал Орвис. — Он спятил! Он…

Бабах!

Тело повара содрогнулось и стало падать на землю. Он падал, пытаясь что-то произнести.

НЕЕЕЕТ!

Каким бы реалистичным ни был фильм, все можно подделать, но как можно подделать оторванную руку? Он же мертв, мертв, мертв.

Орвис толкал Джейка.

— Бежим! — кричал он. — Надо бежать из-под огня.

Вдруг Джейк почувствовал, как неведомая сила оторвала его от земли. Кто-то резким рывком поставил его на землю.

— Ты! — воскликнул сержант Эдмондс. — Молись, потому что ты мертвец.

Мертвец, повар — мертвец, я видел собственными глазами…

— Я отправлю тебя к твоим! — кричал Эдмондс. — Ты предал Самуэльсона. Ты выдал им лагерь…

Бабах!

Джейк бросился к сложенной из камня стене, упал и покатился по земле, а Эдмондс и Орвис не отставали от него. Из-за стены солдаты вели огонь по гребню горы, пристроив ружья между камнями.

Беги отсюда, ты здесь чужой, здесь нет ничего хорошего, все это одна мерзость. Беги домой! Беги домой! Сейчас же!

Джейк вскочил на ноги.

— Ложись! Ты что, спятил? — взревел сержант Эдмондс.

Вот именно. Спятил…

— Я… мне надо идти! — бормотал Джейк.

Эдмондс сунул ему в руки ружье.

— Вот бери и стреляй, а не то отдай мне, и я пристрелю тебя!

НЕТ, НЕТ!

— Сержант, мне всего четырнадцать…

— Сержант…

Голос Самуэльсона.

Самуэльсон?

— Ты что, сдурел! — крикнул Эдмондс. — Зачем вылез из хижины?

Самуэльсон пробирался к ним, слабо улыбаясь.

— Слышал, вам нужна помощь.

— Вот он, — бросил Эдмондс, махнув на Джейка. — Иуда. Убей его.

— С-с-сержант, это ошибка, — заикаясь, проговорил Джейк.

— Он не предавал меня, — ответил Самуэльсон. — Он спас мне жизнь!

Бабах!

Поднялся фонтан щебня и земли. В пятидесяти метрах от них стена взорвалась, открыв проход.

Все ближе и ближе, следующий прямо в нас. Тайм-аут, можно взять тайм-аут…

— Стреляй, Бранфорд!

Эдмондс прижал Джейка к земле. Установил ружье между камнями.

Джейк выглянул в подобие амбразуры на шеренгу серых мундиров, скатывающихся с гребня горы.

Совсем как в моем дневнике. Как та серая шеренга, что я косил, а они были все такие чистенькие и падали с такой легкостью, а сейчас я смотрю на них, а они хотят убить меня.

Один из мятежников целился в него.

Спусти курок!

Джейка ударило прикладом в плечо.

Серая фигурка покатилась вниз, вопя. Оставляя за собой кровавый след.

Неужели это я сделал?

Я убил его.

Но никакой радости он не чувствовал. Ни малейшей. Джейку хотелось все бросить. Земля под ним плыла…

— Я подстрелил его за тебя, — раздался голос Самуэльсона. — Надо сильнее и резче нажимать, сынок.

Вдруг Эдмондс рявкнул.

— Прикройте полковника!

Спокойно.

Не подставляй голову, Джейк.

Дыши глубже. Смотри внимательнее.

Джейк бросил взгляд на палатку полковника Уэймута.

Там появился эскадрон солдат, построившихся клином, как гусиная стая: впереди вожак, остальные выстроились сзади расширяющимся треугольником. Они быстрым шагом двигались вперед, стреляя на ходу, и после каждого выстрела из дула их ружей вырывалось облачко дыма.

В центре группы, прижавшись друг к другу, шли полковник Уэймут и миссис Стафтон.

— Что они делают?

— Так приказал Уэймут, — закричал Эдмондс. — Он хочет любой ценой спасти ее. Пока нас не окружили полностью. И пока не перебили. Он считает, что по женщине они не будут стрелять.

— Он с ума сошел! — воскликнул Орвис.

— Он считает, что она успеет перебежать лощину, пока мы обрушим огонь на противника, — пояснил Эдмондс.

— Как? Он использует людей в качестве живого щита? — с недоумением спросил Джейк.

Эдмондс не ответил. Но в глазах его можно было прочитать ответ: такова верность солдата.

Они приказывают, я подчиняюсь и не задаю лишних вопросов.

Клин продолжал движение. Медленное. В сторону леса.

Ничего более глупого я не видел.

Горы вторили выстрелам федералов. Мятежники падали с кручи.

Но люди в строю оставались неуязвимыми. По ним не стреляли. Ни единого выстрела в их сторону.

Джейк смотрел и глазам не верил.

И вдруг неожиданное смятение: миссис Стафтон споткнулась, зацепившись за подол своей юбки.

Полковник Уэймут схватил ее за руку. Крепко.

Она покачнулась и упала. Сумочка ее покатилась на землю. Оттуда посыпалось содержимое.

Джейк во все глаза смотрел на всякую мелочь.

Зеленый листок.

Уэймут быстро нагнулся. Поднял листок.

На какой-то миг он остановился, открытый выстрелам. Живая мишень. Но ни один выстрел не раздался.

Уэймут быстро сунул листок обратно в сумочку миссис Стафтон. И тут же нырнул под надежное укрытие своего клинообразного эскорта.

Быть того не может!

Они покидают лагерь.

С планом сражения.

Но почему? Куда она его несет?

Ответ вдруг пришел сам собой. Его внезапно осенило, словно его ударили по голове.

— Она… Она… — Джейк с трудом проглотил подступивший к горлу ком. — ОН У НЕЕ! У НЕЕ ПЛАН!

— Что за план? — резко обернулся к нему Эдмондс.

— Полковник Уэймут… Разве он не говорил… Радемахер знает о нем!

— Радемахер мертв! Кто-то подстрелил его. В палатке Уэймута.

— Что?

— Снайпер. Пуля, должно быть, прошла через холстину.

Нет. Все не так. Убийца был в палатке.

— Кто еще был там? — спросил Джейк.

— Только полковник Уэймут и миссис Стафтон.

Джейк оглянулся на лес.

Люди полковника добрались до опушки. Еще мгновение — и они исчезнут среди деревьев.

13

Он уносит его с собой.

Мальчик сам разберется.

— Остановите их! — закричал Джейк изо всех сил. — ПОЛКОВНИК УЭЙМУТ И МИССИС СТАФТОН — ВОТ КТО ШПИОНЫ!

— Чтоооо? — вскинулся Самуэльсон.

— Это измена! — воскликнул Эдмондс.

За дело, Джейк!

Растолкуй им все.

— Выслушайте меня! — призвал всех к вниманию Джейк. — Мятежники со всех сторон. Они берут нас в клещи. У меня есть план. Мы должны сдерживать их весь день, а потом с темнотой будем пробиваться в горы. Оттуда мы начнем контратаку. Я обо всем этом написал. Радемахер отнес план полковнику Уэймуту. А потом он убит таинственным образом, а миссис Стафтон уносит план с собой в лес. И заметьте, мятежники в них не стреляют. Ну что, свели концы с концами?

— Черт побери, в этом есть смысл! — воскликнул Самуэльсон.

Свирепое выражение на лице Эдмондса несколько смягчилось.

— Вы должны мне поверить, — упорствовал Джейк. — Их нельзя отпускать!

— Полковник Уэймут! — покачал головой Эдмондс. — Кто угодно, но полковник Уэймут… Мне бы в голову никогда не пришло…

— Что надо делать? — спросил Самуэльсон.

— Надо догнать их, — убеждал их Джейк. — Мятежники не осмелятся стрелять в нас, опасаясь попасть в своих агентов.

Эдмондс бросил взгляд на вооруженный клин.

— Как только они дойдут до леса…

— Уэймут ведет их в ловушку, — пояснил Джейк. — Где-то она есть.

Эдмондс вскочил и перепрыгнул через каменную стену.

— Всем оставить свои посты и преследовать их!

— Джейк, ты гений! — воскликнул Самуэльсон, вскакивая на ноги.

— Что ты делаешь? — остановил его Джейк. — Ты же ранен.

— Да я никогда себя лучше не чувствовал! — Самуэльсон схватил Джейка за руку.

Оба бросились следом за Эдмондсом.

Раздался грохот взрыва. Земля в двух шагах впереди них взлетела вверх.

Открытое поле.

Самоубийство.

Думай.

Не умирай.

Надо искать укрытия на пути. Где угодно.

Джейк остановился передохнуть у складской хижины.

— Давай сюда! — крикнул он, обернувшись.

— Только не здесь!

Самуэльсон догнал Джейка, схватил его сзади и повалил на землю, навалившись на него сверху.

Бабах!

Хижина взлетела на воздух, словно огненная комета.

Джейк изогнулся и с ужасом уставился на пламя.

Как это он не заметил пушечное ядро?

Слава богу, Самуэльсон увидел.

— Бежим! — Самуэльсон поднял Джейка с земли.

Он бежал к клину. Джейк бежал за ним, чуть отставая.

Опять открытое пространство.

— Беги точно, как я! — закричал ему Самуэльсон. — Шаг влево. Зигзагом.

Справа поднялся столб земли от взрыва.

Шаг вправо. Слева пули прошили пустую палатку.

А могли попасть мне в грудь, в руку, в голову. Моя бедная плоть…

Люди Эдмондса мчались вперед по открытому полю кто пешком, кто на коне, останавливаясь только, чтобы выстрелить в сторону горного гребня.

Где же остальные?

Джейк бросил взгляд на бегу через плечо на каменную стену. Вот они. Взбунтовавшиеся и колеблющиеся.

Стена вдруг взлетела вверх и обрушилась градом камней и дымом.

Нет.

У Джейка дернулась голова.

Убиты.

Все до единого.

И мы бы там были. И Самуэльсон. И сержант Эдмондс. Если б я не убедил их.

— Шевелись, Бранфорд! — крикнул Эдмондс.

Джейк повернул по направлению к лесу.

Перед ними мелькал арьергард клинообразного построения Уэймута. Солдаты карабкались вверх по холму.

Эдмондс выстрелил в воздух.

— Остановитесь! — приказал он.

Люди Уэймута обернулись с ружьями на изготовку, ожидая южан.

На лицах их появилось недоуменное выражение. Словно они не верили своим глазам.

— Полковник Уэймут изменник! — прокричал Эдмондс.

Физиономия Уэймута налилась кровью. Верхняя губа вздернулась в гневной гримасе.

— Огонь! — скомандовал он.

Его солдаты вцепились в ружья, но ни один не выстрелил.

— Я приказал открыть огонь! — взревел Уэймут.

Вспышка огня.

Солдат слева от Джейка подскочил и бездыханным трупом упал на землю, оросив ее кровью.

О нет! О нет!

— Ложись! — закричал Эдмондс.

В укрытие!

Рядом с воплем упал еще один солдат, судорожно вцепившись в землю. Эдмондс.

— Сержааааант! — завопил Джейк.

— Чччч-ггг… — Эдмондс силился что-то сказать. В глазах его были боль, отчаяние и мольба.

Хватит — лучше умри.

Последний раз схватив посиневшими губами воздух, Эдмондс замер.

Открытые глаза так и уставились на Джейка.

У Джейка все перевернулось в животе, и его вырвало. Он ничего не чувствовал.

Бежать!

Тело его действовало само по себе. Тело отдельно, мозг отдельно. А он несся куда глаза глядят. Через лес. Мимо солдата, склонившегося к дереву. Мимо миссис Стафтон, стрелявшей из пистолета.

Мимо людей Уэймута, стреляющих в людей Эдмондса.

Легкие разрывались от порохового дыма. Щепки от пуль сыпались ему на голову.

И все это ровным счетом ничего не стоило.

Свое ружье он давно потерял. Еще у складского помещения, когда то взлетело на воздух.

Но у него не было ни малейшего желания стрелять.

Человекоубийство уже ничего не значило.

Ничего не имело значения.

Кроме жизни.

Туда.

Как можно дальше от места сражения.

Он переменил направление и побежал к полянке по еле заметной в густом подлеске тропинке.

— Нет! Не туда! — послышался крик у него за спиной.

Не слушай!

Впереди, метрах в тридцати, что-то замаячило.

Строение.

Да-да. Оно. Беги. Укройся.

— Стой или ты мертвец! — Это голос Уэймута.

Прямо у него за спиной.

Джейк остановился.

И повернулся.

И замер.

Уэймут стоял в нескольких шагах от него, глядя на Джейка через мушку своего ружья.

— Мы уже совсем ушли… оставались сущие пустяки.

Все. Конец.

Джейк поднял руки.

— Ваша взяла, — сказал он. — Вот как все кончается. Вы убегаете, и ни одна душа ничего не узнает о вас. Я знаю.

Уэймут замешкался и опустил ружье.

И в тот самый миг Джейку все стало ясно. Уэймут командующий был ничто, пустое место. Так, позорное пятно в учебнике истории, ни больше ни меньше.

— Самое забавное, в конечном итоге, — продолжал Джейк, — что это сражение ничего не значит. Война близится к концу, и догадываетесь, что к чему? Ваша сторона терпит поражение, полковник. А в таком случае все, что вы сделали: украденный план, бегство, смерть солдат, в которой вы повинны, — абсолютно бессмысленно и бесцельно.

— Не совсем так, мой мальчик. — Лицо Уэймута загорелось. Глаза прищурились. — Никто бы не погиб сегодня, если б ты держал язык за зубами. Тактическая ошибка, солдат. Фатальная ошибка.

Он поднял ружье. Прицелился.

— Подождите, — крикнул Джейк, отшатываясь. — Подождите!

Уэймут спустил курок.

14

Джейк рухнул на землю, закашлял.

Грязь набилась в рот, острый сук дерева расцарапал щеку, и кругом стоял тяжелый, кислый запах пороха.

Вкус. Ощущение прикосновения. Запах.

Я жив.

Бежать!

Не оглядываясь.

Джейк вскочил на ноги и помчался.

— ЭЙ!

Беги!

Промахнувшись один раз, он не промахнется во второй.

Джейк бросился к полянке, к какому-то строению, которое теперь уже явственно проступало сквозь ветви деревьев.

Лачуга. Как две капли воды похожая на ту, что он видел в тот день на гребне.

— Не туда!

БЛААААМ!

Джейк снова увернулся. И бросился дальше, не разбирая дороги.

— Налево!

Уэймут мчался по пятам.

Думай!

Джейк метнулся вправо.

— Я же сказал, не туда!

Движение. Около лачуги. Фигура в тени. Человеческая.

Соратники Уэймута. Конфедераты. В засаде. Забудь о лачуге.

Осталось только одно направление.

Прямиком в гору.

Позади послышался топот ног. Там не один Уэймут.

— Стоп!

— Туда нельзя!

— Хватайте его!

Голоса. Множество голосов.

— Ты попадешь в перекрестный огонь.

БЕГИ!

Джейк шарахнулся в сторону и побежал к подножию горы.

Прочь от голосов. Прочь от безумия и убийства, и крови, и вины…

Он кубарем катился вниз.

Что-то зацепилось за лодыжку.

Он рухнул на землю. Перевернулся. Сел.

Протянул руку.

Это было не корневище.

Что-то длинное и черное. Пластиковое покрытие.

Кабель.

Что за?..

Некогда ломать голову.

Краем глаза он видел их.

Они продирались через чащобу по направлению к нему.

Уэймут. Солдаты. Миссис Стафтон.

Беги!

Джейк вскочил на ноги и бросился дальше. Лодыжка побаливала, но перелома явно нет.

Не обращай внимания.

Только беги.

Позади раздался чей-то голос.

Громкий. Очень громкий. Неестественно громкий. Усиленный.

Горное эхо?

Джейк карабкался вверх. Он нашел опору для левой ноги и подтянулся за ветку. Затем для правой…

Лодыжка подвернулась. Джейк упал.

Он не мог пошевелиться.

Его пронзила острая боль. Невыносимая. Слепая.

Они уже близко.

Впереди всех бежал Уэймут. Задыхаясь.

Ну вот и все.

Конец.

За век с четвертью до собственного рождения.

И ничего, ничего нельзя поделать.

В чем же смысл, Джейк?

Ты этого хотел?

Сражение, кровь, смерть — это и есть то самое? Чувство? Настрой?

Он стиснул зубы и отвернулся.

— Ну как? — раздался голос Уэймута. — Ты что, не слышал, что он сказал?

Джейк искоса посмотрел на Уэймута. Тот смотрел на него недоверчиво. Ружье висело у него на плече. Он быстро обернулся и помахал другим, чтобы остановились.

— Что? Кто? — ошеломленно переспросил Джейк.

— Ты не слышал мистера Козаара? Он же говорил по громкоговорителю, — пояснил Уэймут. — Он же дал сигнал прекратить съемку!

15

Найдите его!

Остановить съемку?

Из-за спины Уэймута появились солдаты. Лес буквально кишел им. Одни с любопытством смотрели на Джейка. Другие чистили ружья.

Все явно радовались передышке и смеялись между собой.

Прекратить съемку?

Вдали из-за деревьев выступили две знакомые фигуры. У того, что слева, на груди было большое красное пятно. А у того, что справа, в голове была большая рана.

Эдмондс. Радемахер.

Прекратить съемку?

Джейк поглубже забрался в кусты. Все перед глазами рябило, и ему казалось, что он плывет.

Кино.

Человек в черном стирал грим с миссис Стафтон. На нем была бейсболка с надписью: «Гражданское неповиновение».

Позади него женщина склонилась над проводом, о который он споткнулся.

— Повреждение электропроводки, — проговорила она в мобильник. — Пришлите Герба, как только он закончит с чипом памяти.

Кровь.

Смерти.

Все театр.

Но как?..

В голове у Джейка словно прокрутили пленку с событиями последних суток — со всей сумятицей и шумной ружейной и орудийной пальбой.

А ведь я ни разу их не видел. Ни пуль, ни ядер. Только последствия.

Каменная стена. Гибель людей Эдмондса.

Все хитроумно разработано!

Специальная управляемая пиротехника.

Все делалось с пульта. Все по сценарию.

Вот почему Эдмондс оттолкнул меня за миг до того, как это случилось. Он заранее знал.

— Отличная работа, малыш!

Эдмондс.

Да нет, это же не его фамилия. Он актер.

— Чуть не лишились тебя там, — сказал актер. — В чем дело, потерял свою сценическую карту?

— Сценическую карту? — переспросил Джейк.

У того вытянулось лицо:

— Они что, тебе ее не дали?

Нет, не дали.

Он не дал.

Гидеон Козаар.

Джейк бросил взгляд вдаль. За спину актеру. За беспечно болтающих и покуривающих актеров, за воскресших мертвецов.

За ними высилась лачуга, чуть покосившаяся, обшитая досками.

Дверь в ней на миг приоткрылась, и Джейк разглядел в глубине в темно-красном свете силуэт человека с наушниками на голове.

Джейк не спеша поднялся. Лодыжку прострелила острая боль.

Кое-как проковыляв пару шагов, он остановился.

— С тобой все в порядке?

Джейк словно не слышал вопроса. Раздвигая локтями толпу актеров, он поплелся дальше к лачуге.

Дверь была на замке.

Он схватил замок и потянул.

Дверь раскрылась.

Внутри было красное освещение, и казалось, все там плавает в крови. Вдоль стены стоял ряд мониторов, на которых светились знакомые картинки: лагерь, лес, гребень горы, сама лачуга снаружи.

— Я все ждал, когда же ты разыщешь меня. — Гидеон Козаар стоял к Джейку спиной и смотрел на экраны.

— Это… это так… — чуть не плача, выкрикнул Джейк.

— Нечестно? — повернулся к нему Козаар, пряча в бороде беглую улыбку.

— Но меня же могли убить!

— Ни в коем случае. Труппа настолько отлично подготовлена, что об опасности не может быть и речи. Они знали, где и когда что должно взорваться и охраняли тебя от всяких случайностей. У них были спрятаны наушники, по которым им сообщали о времени и прочем. Некоторых, правда, понесло. Джеймс Никкерсон — тот парень, что играл Радемахера, — будет оштрафован за то, что порезал тебе щеку. А если тебе понадобится пластическая операция, я все оплачу. Но такова цена искусства, Джейк. Не каждая четырнадцатилетняя звезда играет в фильме, построенном полностью на нем.

— Построенном на мне? Но вы же меня не знаете!

— А зачем мне тебя знать? Ты сам создал рассказ, как я видел, сказку о бредящем войной мальчике по имени Джейк, который силой воображения перемещается в прошлое и узнает на личном опыте, что такое настоящая война.

— Но как… как вам все это удалось сделать? Старое селение Гобсонс-Корнер?..

— Копия. Выстроенная моей командой декораторов. Они расчистили участок в лесу, даже почву в точности восстановили. В тот день, когда мы встретились, ты видел троих из них. Они занимались топографией окрестностей Гобсонс-Корнера, доводили все до совершенства. Правда ведь — впечатляюще?

— А если бы я не нашел площадку? Ведь я и так чуть было…

— Я верил в тебя.

— А где вы были, когда я добрался туда? Почему вы не сказали мне, что это кино?

— Но это лишило бы тебя всякой искренности. Знай ты, что это съемки, ты б никогда не сыграл так, как сыграл. Это было потрясающе.

Потрясающе?

Я сдался.

Сбежал.

Проявил слабость.

И весь мир это увидит.

— Еще чего не хватало… — пробормотал Джейк.

— Конфликт храбрости и благоразумия, — парировал Козаар. — Взлеты и падения человеческого «я». Самонадеянность и уничижение. Тактика, которая ни к черту не годится. Жизнь и Смерть. И все это в модной обертке «экшн». Быть тебе номером первым в списке голливудских звезд.

— Да плевать мне на это! Вы не имеете права это показывать!

— Как? Тебе не нравится, как мы сняли? Будем переснимать?

Нет!

Никогда!

Ни за что и никогда!

Не слушай его!

— Я… мне надо идти, — пробормотал Джейк. — Мой брат там, наверное, уже с ума сошел.

— Он знает, — бросил Гидеон Козаар, пожимая плечами. — Я сказал ему. Он дал мне телефон ваших родителей в Чикаго. Они очень гордятся тобой. Насколько помню, твоя мама сказала: «Он в своей стихии». И могу только согласиться с ней. Хотя я и был несколько удивлен той концовкой, которую ты придумал…

— Ничего я не придумывал! Я просто…

— Но это и есть суть истинной импровизации. Ты и думать не думаешь о том, что случится через секунду, так ведь? Хотя тебе кажется все наоборот. Даже если ты тысячи раз проиграл все в голове. Дома. В полном уединении.

Гидеон Козаар улыбнулся, а у Джейка было такое чувство, будто его погладили ножом для колки льда.

Глаза Козаара беспрерывно меняли цвет. Темная бездна превращалась в небесную синь, пламя обращалось в хлад.

Он знал.

Все.

Он видел меня на чердаке. Он читал дневник. Он читал мои мысли.

Но как?

— Кто… вы… такой? — спросил Джейк.

— Ты сам, Джейк. Только ты этого еще не знаешь.

— Как это следует понимать?

— Сам узнаешь, когда будешь готов. Тогда вспомни обо мне. Меня, может, тогда уже не будет. Я и так говорю тебе больше, чем имею право, и могу за это поплатиться. — Козаар вздохнул. — Но я всегда был не в ладах с правилами. Только когда их нарушают, происходит что-то новое, ты не думал так? Иногда мятежники действительно побеждают. Ну а теперь, извини меня…

Резко повернувшись, Козаар направился к двери в противоположной стене.

— Подождите! — закричал Джейк.

Над головой он заметил движение на экране одного из мониторов. Вид снаружи от внешней видеокамеры. Той камеры, что следила за лачугой.

Когда Козаар открыл дверь, на картинке тоже открылась дверь.

Когда Козаар вышел наружу и захлопнул за собой дверь, на экране дверь тоже захлопнулась.

Но никто из нее не выходил.

— Это что за?..

Джейк ринулся к задней двери и резким движением распахнул ее.

Перед ним стоял стол, накрытый для актеров и всех участников съемок.

Джейк осмотрел местность и заметил то, чего не видел раньше — микрофоны, громкоговорители, камеры, — крошечные черные предметы, спрятанные на деревьях и кустах. Одни были беспроволочными, от других тянулись провода.

Разве они были здесь раньше?

Как я мог их не заметить?

В голове у Джейка теснились тысячи вопросов.

Но Гидеон Козаар исчез.

16

Сейчас он у нас в поле зрения.

Но мальчик — он знает.

Может, нам вернуть его?

Не думаю. У него свой путь.

Но мальчик. Он единственный, кто сумел вступить в контакт.

Он опять нарушил правила. Его следует изгнать.

Еще ни один Наблюдатель не был…

Но как же быть с мальчиком?

— И как это меня угораздило так войти в роль. Что я за идиот. Ты хоть когда-нибудь простишь меня?

Джеймс Никкерсон сидел на краешке дивана в гостиной Бранфордов. Рыжие волосы у него были гладко зачесаны назад и блестели от бриолина. Подбородок был тщательно выбрит, и грязи на лице не было. Лицо все такое же красное, но на сей раз не от гнева, а смущения.

Джейк осторожно провел пальцем по щеке. Рана еще побаливала, хотя уже образовался довольно плотный шов.

— Ничего, до свадьбы заживет.

— Я бы увернулся, — хмуро вставил Байрон, — если б он взял меня.

— Знаешь, что Козаар сказал нам? — Никкерсон чуть ссутулил плечи и понизил голос для полноты эффекта: — «Можете не играть. Будьте сами собой, пока я не скажу: «Стоп, камеры!», но не секундой раньше, будет ли это продолжаться несколько часов, день, неделю». Мы знали только, что должен появиться мальчишка, и нам полагалось делать две вещи: реагировать на его поведение и охранять его от взрывов. Плюс, когда он запросится домой, мы должны были отвести его в декорации Гобсонс-Корнера. За ушами у нас были такие крохотные чипсы на случай, если Козаару понадобится дать нам какие-то указания, чего практически ни разу не было.

— Не пойму, как он умудрился выстроить целое селение так, что ни одна живая душа ничего не заметила, — буркнул Байрон.

— Полиция была в курсе, — пояснил Никкерсон. — Торговая палата Гобсонс-Корнера тоже. Еще местные власти. Они заверили, что в это время над нашими головами не пролетит ни один самолет и все такое прочее, и обещали держать все в секрете. Так мы и очутились в этом военном лагере — огромной студии на открытом воздухе. Камеры и микрофоны запрятали так, что ничего не видно, да и все беспроволочное — это просто магия какая-то. Будто мы на самой что ни на есть настоящей войне. И проходит не день, не неделя — целых две недели, когда наконец объявляется Джейк.

— И вы все это время торчали там? — спросил Байрон.

— А куда денешься. Мы же профессионалы. Нам нельзя мыться, причесываться, чистить зубы, смотреть телик или говорить что-нибудь такое, что выходит за рамки наших персонажей. Но вот что поразительно — никто не жаловался. Потому что мы уже были не мы. Постепенно мы полностью превратились в свои персонажи. Только персонажами их не назовешь. Это что-то другое. — Физиономия Никкерсона потемнела. — Они часть нас самих. Как бы запрятанные где-то в глубине души. Мы, может, и сами ничего не знали об этой своей части. В общем, я это все говорю к тому, что мне страшно стыдно за то, что я вытворял. Джейк выказал чудеса храбрости.

Храбрости.

Джейк уже и сам не знал, что значит это слово.

В данный момент он, пожалуй, мог бы сказать, что оно ничего не означает.

Это не стратегия. И не тактика. Не оружие и не военная выучка.

В конечном итоге все это не стоит и выеденного яйца.

Все это столь же хрупко, как и мысль.

В конечном итоге ты остаешься один на один с хаосом.

И со смертью.

Если только тебе повезет и все это не окажется бутафорией.

Попрощавшись с Джеймсом Никкерсоном, Джейк поднялся на чердак.

Он достал из заднего кармана джинсов свою зеленую записную книжку.

Но желания писать не было.

Настрой исчез.

Осталась одна немота.

Немота и смущение.

Джейк щелкнул старинной лампой и присел у матросского сундучка. Его охватила глубокая печаль. Возбуждение и ужас киносъемки отвлекли его от мыслей о кепи и мундире. Он забыл спросить о них.

Теперь уже поздно. Гидеон Козаар исчез. Уже пришел чек за «антикварные вещи». Без обратного адреса.

Джейк открыл крышку сундука. В ноздри ударил застоявшийся запах прошлого.

Что?

Там поверх груды одежды лежала синяя форма северян.

И кепи.

И кинжал.

Джейк улыбнулся.

Он сунул руку под тряпье и потянул веревочку тайника.

Там лежала книга. Вся пожелтевшая, ветхая, переплетенная шелковой ниткой.

Джейк аккуратно извлек ее из тайника. Это был скорее альбом, набитый фотографиями, письмами и газетными вырезками.

На мягкой матерчатой обложке можно было нащупать вышитую надпись.

Он поднес альбом к свету и прочел:


Памяти

Джедедия Самуэльсона

1845–1930


Джейк открыл книгу и быстро пролистал фотографии, газетные вырезки, странички дневника…

Там.

Под заголовком «Битва на Тропе мертвецов»:


«Мне и сейчас трудно постичь этот роковой день, это сражение, которое мы неминуемо бы проиграли, если бы не действия юного солдата, которого мне никогда не забыть…»


Джейк огляделся по сторонам.

Никаких камер.

Чуть помедлив, он продолжил чтение.


Дело № 6955


Имя: Джейкоб Бранфорд

Возраст: 14

Первый контакт: 57.34.43

Испытание прошел: ДА

Остров

Пролог

15 июля


Он закрывает глаза.

Сотни глаз уставились на него. Сияющих. Словно в черных окулярах.

Маленькая раковина защелкивается. Глаза исчезают в ее глубине.

Он узнает ее. Раковина моллюска. Гребешка.

Он один. Солнце уже поднялось, но ему холодно.

Он поднимает ракушку и бросает в воду.

Морское — морю. Она должна вернуться.

Не то что он. Ему это не суждено.

Он смотрит в даль, за горизонт. На стену белых облаков, пышных, как вата, сгрудившихся на краю залива.

У него времени в обрез. За бегство придется расплачиваться.

Внезапные голоса заставляют его вскочить.

На тропинке между дюнами появились двое незнакомцев.

Не останавливаясь, они приветливо помахали руками и скрылись.

Он улыбается по-детски глупо, бессмысленно.

Он знает, что наделал.

Он знает, дни его сочтены.

И он очень, очень счастлив.

Сунув руку в карман штанов, он достает складной нож. Открывает его. Из-за песка, водорослей и морской соли он с трудом открывается.

На краю пляжа, за дюнами, около автостоянки он усматривает железный ящик высотой до пояса с прозрачной пластмассовой дверцей. На ней надпись: «НЕСКОНСЕТ ИНКВАЙЕР И МИРРОР» — БЕСПЛАТНО». Подойдя к ящику, он кладет нож наверх, чтоб тот высох на солнышке, потом достает газету.

Смотрит на число.

Пробегает глазами первую страницу, и сердце у него начинает биться с ускоренной силой. Фотографии и прыгающие слова производят странное впечатление чего-то невероятно чуждого и фальшивого.

В разделе светской хроники в глаза ему бросается объявление:


БОЛЬШОЙ ПРИЕМ В ЯХТ-КЛУБЕ

В СВЯЗИ С 75-ЛЕТИЕМ

КЛАМСОНА ЧАЙЛДЕРСА ТРЕТЬЕГО.


Он смотрит налево. На большое серое здание на границе с пляжем. Над входной дверью — герб. В окне — объявление:


Нужна помощь.

Опыт работы не обязателен.

С сегодняшнего дня.


К дому подъезжает машина.

Он наблюдает, как из машины выходит человек, позвякивая связкой ключей, и идет к двери. Теперь он знает, что делать.

Он берет нож.

И направляется к человеку с ключами.

Дело № 7003


Имя: Рейчел Чайлдерс

Возраст: 13

Первый контакт: 58.65.07

Испытание прошел:


1

Он отдает себе отчет в том, что делает?

Должен.

А мы?

Он не спускал с меня глаз. Ну, не то чтобы так уж не спускал. Но стоило мне посмотреть в его сторону, и наши глаза встречались.

Только все это не как в старом фильме «Доктор Живаго». Помните? Парень и девушка встречаются взглядами в трамвае, и — дззззз! — замыкание и искры над крышей. Потрясная сцена.

А тут все было как-то чудно. Он и сам был какой-то чудной. А почему, я и сама не знаю.

Он вовсе не втирался в доверие и не молол чушь. И глаза у него не были пустыми, и он не был бледен, как мертвец с провалившимися щеками.

Напротив, весь из себя он был ничего — загорелый и здоровый на вид, волосы черные как смоль, собранные в хвост на затылке, слипшиеся от влаги и соленой воды. На нем темно-синие брюки и белая рубашка. Как на любом парне, работающем в ресторане местного яхт-клуба помощником официанта или на кухне.

Все вроде бы на месте, да что-то не так.

Ну, первым делом ботинки у него были сбиты донельзя и на пару размеров больше, будто он вытащил их из помойного контейнера. Но и это пустяки.

Главное, пожалуй, то, как он держался. Он был явно не в своей тарелке. Движения скованные. Очень уж нервничал. Все время оглядывался. Будто чего-то забыл. Или боялся, что его схватят за руку.

Рейчел, не принимай близко к сердцу, — говорила я себе.

Иногда со мной так бывает. Спросите моего младшего братишку Сета. Он говорит, что я веду себя так, будто с утра до ночи играю в фильме и всех превращаю в персонажи этого фильма. А если послушать моего отца, то мне надо повзрослеть и вести себя соответственно своему возрасту.

Сет прав. Папа — нет. Но это особая история.

Одно могу сказать точно: этот мальчишка-официант высасывал воздух из зала.

Но только я это заметила.

Все слушали зануду дядю Гарри, который разразился, как и полагается, речью:

— Итак, в нашем живописном местечке Несконсет, столь близком и дорогом каждому из нас, мы празднуем день рождения пионера. Великого человека. Моего отца Клама Чайлдерса Третьего…

Кламсона, а не Клама. Дедушка терпеть не может, когда его называют Кламом. Это звучит как Хлам. Тебе бы надо знать это, дядя Гарри.

Парень в это время тащился через весь зал с подносом, заставленным грязными тарелками. Сразу было видно, что он не очень-то привык к работе официанта.

— …чья жизнь отмечена героизмом и утратой, — бубнил дядя Гарри, — в тот трагический день шестьдесят лет назад, когда он спасся вплавь — единственный живой свидетель той ужасной катастрофы…

Я в него чуть креветкой не запустила.

Ну разве можно перед всей этой толпой, дядя Гарри?

Я ушам своим не могла поверить. Дедушка Чайлдерс никогда не говорил о том несчастном случае. Это была прогулка на корабле в день рождения, вроде того круиза, что предстоит всем нам сегодня. Он потерял своих лучших друзей. Он потерял своего дедушку.

Я оглянулась, чтобы найти дедушку Чайлдерса. Я увидела его в дверях, что ведут к причалу. Он не очень-то внимал речам дяди Гарри, а развлекал гостей фокусами, вынимая у одного из них из уха шарик.

(В этом весь дедушка Чайлдерс. В свои семьдесят пять ведет себя как пятнадцатилетний.)

Когда я посмотрела в зал, мальчишки не было.

— …и вследствие этого он посвятил свою жизнь мечтам и чаяниям детей…

Нет. Вон он где! Пробирается на кухню. Все еще сражается со своим подносом. Сейчас наткнется на… мистера Хейвершоу.

Вот будет цирк!

Но мистер Хейвершоу оказался парень не промах, хоть бери его в шоу. В последний миг как отпрыгнет, и парнишка со своим подносом без лишних приключений умудрился прошмыгнуть во вращающуюся дверь на кухню.

Жаль. А то сцена была бы весьма эффектной.

Этот самый мистер Икс явился специально из-за меня. Он — директор школы-интерната под названием «Фелпс». Мои мама и папа спят и видят, чтоб я поступила туда через год, вот они его и пригласили.

Это в их духе. Мои мамочка и папочка — это полный отпад. Я еще даже не в восьмом классе, а они уже расписали всю мою жизнь: подготовительная школа, Йельский университет, потом карьера типа кричать целый день по телефону — это у них называется «коммуницировать». Они сами преуспели в этом. Они коммуницируют на пляже. Они коммуницируют за завтраком. (А мне при этом твердят, что я слишком много болтаю по телефону. Ха!) Я однажды сказала папе, что ему следовало бы вживить его сотовый в ухо, но он как-то вяло на это отреагировал.

Вообще-то мне следовало бы вовсю развлекаться. Школьные занятия кончились. Сейчас июль. Красота! Только меня вырядили в тяжеленное жесткое платье, и пот с меня льет как из ведра, и тут еще изволь ломать голову над своим будущим.

Чего же удивляться, что у меня бзик насчет мальчишек-официантов? Это же стресс.

Только я об этом подумала, вижу, мистер Хейвершоу тяжело навис надо мной со своими дурацкими вопросами и дурным запахом изо рта. А я отвечаю ему как пай-девочка:

— Тринадцать лет… сплошные пятерки, кроме математики… Что я очень хочу, так это стать врачом или юристом… было бы замечательно посетить «Фелпс» осенью…

Да я лучше умру, чем пойду в вашу школу — вот что хотела бы я ему сказать на самом деле. А если начистоту, то вот что я вам скажу: единственное, чего мне хочется в жизни, — это прыгнуть в залив и плыть, плыть… Подальше от этого светского приема, подальше от вас, плыть, пока не растворюсь вон в тех облаках на горизонте, а потом воспарю в тумане и выстрою замок, куда взрослым вход воспрещен, и если прием, то принимать я буду только таких, как я, жаждущих наслаждаться жизнью, радоваться от души, что ты РЕБЕНОК, как говорит дедушка Чайлдерс, а посему почему бы вам не отвалить?.. Ступайте-ка и возьмите интервью вон у того психа-официантика.

Который тут как тут, выходит из кухни. Без подноса. Лавирует между гостями.

— Рейчел? — обращается ко мне мистер Хейвершоу.

Ответь же ему!

— А? Что?

Я снова увидела дедушку Чайлдерса. Он одиноко стоял у стола с закусками. На углу.

Паренек шел к нему.

Быстрым шагом.

Он что-то вынимал из кармана.

Нож.

Деревянная ручка. Складной.

— Простите, — извинилась я.

Я даже не подождала, пока мистер Хейвершоу удостоит меня ответом. Я бежала через весь зал. Выбивая тарелки из рук гостей.

Туда. Скорее к ним!

Дедушка Чайлдерс обернулся. Посмотрел на мальчишку.

Улыбку словно сдуло у него с лица. Оно вдруг стало белым как мел.

А я вскрикнула.

2

Нож.

Глупец.

― Держите его! У него нож!

Я штопором вкручивалась в толпу. У меня на дороге встал официант и, испуганно вскрикнув, отскочил в сторону.

Парнишка стоял спиной ко мне. Я схватила его за плечо, и он круто повернулся ко мне.

Нож был сложен, но все еще у него в руке.

Оба они — и парень, и дедушка Чайлдерс — с недоумением уставились на меня.

Как и все в зале.

— Все в порядке, Рейчел, — успокоил меня дедушка. — Это мой нож. Молодой человек нашел его на пляже. Он хочет вернуть его мне.

— Вернуть?

Дедушка Чайлдерс взял нож с ладони младшего официанта и протянул мне. На рукоятке были вырезаны инициалы «КЧ».

— О… — пробормотала я. — Простите.

Рейчел, ну и дура же ты!

От стыда я готова была сквозь землю провалиться.

А тут еще все на меня уставились, все, кто там был.

В том числе папа, мама и мистер Хейвершоу.

Пиши письма, Рейчел. Гуд-бай, «Фелпс».

По тебе исправительное заведение плачет.

Я отвалила.

Мистер Хейвершоу перестал улыбаться, сжал губы и участливо спрашивает:

— С вами все в порядке?

Я кивнула.

— Это, оказывается, его нож. Дедушки Чайлдерса. Я решила… понимаете…

— Да, да, — поддакнул мистер Хейвершоу. — Э… рад был познакомиться, Рейчел. У вас замечательная семья.

— Спасибо, — тупо киваю я.

Он отчалил, а я почувствовала, как две пары глаз буравят меня.

Ясное дело. Праведный гнев родителей.

Им и говорить ничего не надо было. Я слышала их так, будто они вопили во всю глотку. Я слышала это тысячи раз.

Ленивая. Без царя в голове.

Такие способности. И ноль амбиций.

Нельзя витать в облаках.

Вечно нарываешься на неприятности.

Надо биться за жизнь, потому что вокруг все только и ждут, чтоб вырвать у тебя твое и обойти тебя.

Я отвернулась, чтоб увидеть хоть одно сочувствующее лицо. Дедушку Чайлдерса.

Но он все еще разговаривал с этим парнишкой. И я поплелась на причал.

Вдохнув всей грудью свежего воздуха, я попыталась отделаться от чувства унижения. Для середины июля воздух был, пожалуй, чересчур прохладным.

Шкипер нашего катера капитан Нейл поднимался по трапу:

— Через пятнадцать минут отчаливаем!

Я пошла в дальний конец деревянного причала, где не было толпы. Туфли громко цокали. Меня подмывало снять их. А еще лучше выбросить в море.

Корпус яхты закрывал мне залив. Она была огромная, не яхта, а линкор. Двухпалубная, с двумя двигателями и четырьмя сиренами на случай тумана. Я прошла мимо палубной надстройки, и Несконсетский залив открылся мне во всем своем величии, переливаясь на фоне ясного голубого неба.

На горизонте вспухала гряда облаков. Она походила на большую голову из взбитых сливок. В заливе виднелось несколько парусников, лениво двигающихся против ветра.

Мыслями я устремилась им вслед. Прочь от родителей и мистера Хейвершоу. Я неслась вольная и беспечная.

Тут я заметила дедушку Чайлдерса.

Он медленно и задумчиво подходил к причалу. Он тоже зол на меня.

— Прости, дедушка, — тихо произнесла я.

Он посмотрел на меня невидящим взором, словно был в этот миг где-то за тысячу миль отсюда.

— За что простить?

— Что я устроила. Из-за ножа.

— Ах да! — кивнул он.

— Я не знала, что он твой. Я никогда не видела его раньше. Я так испугалась за тебя.

— Чего было пугаться?! Что, я сам не могу разобраться?

Он смотрел из-под руки на горизонт.

Я посмотрела туда, куда смотрел он.

И вдруг поняла.

Его странное поведение объяснялось просто.

Я тут ни при чем.

Облака.

Вот что беспокоило его.

Они напомнили ему слишком многое. Конечно.

То, что было шестьдесят лет назад.

Погода и тогда была, вероятно, классная, как сегодня, — иначе его дед не взял бы в круиз детей. А потом…

Я перегнулась через поручни.

— Тебе не хочется ехать?

— Но я же поехал, — ответил дедушка Чайлдерс. — Я поехал, но сказал ему, чтоб не ехали.

— Кому сказал? Капитану Нейлу?

Дедушка Чайлдерс вдруг повернулся ко мне. У меня было такое ощущение, что он впервые заметил, что я здесь.

— Что? — спросил он.

— Ты сказал капитану Нейлу, что не хочешь ехать?

— Ничего я не говорил капитану Нейлу.

Я замолчала. Раньше я не видела дедушку таким бестолковым.

Хотя чему тут удивляться? Мама с папой тоже достали его. Пристали, как с ножом к горлу — устраивай этот круиз, да и все тут. А хочется ему или нет, им до лампочки. А все почему? Прикрываясь круизом, они заморочат всех своих клиентов. Они и мистера Хейвершоу благодаря этому заполучили.

А до дедушки Чайлдерса им нет дела. Им только бы свои интересы соблюсти.

С ними всегда так.

Ну, на сей раз это не пройдет.

Если я поддержу дедушку.

— Не бери в голову, дед, — сказала я и пошла назад в клуб.

Папа стоял у стола с закусками с тарелкой в руке и болтал с каким-то лысым толстяком с отвислым брюхом.

— Надо отменить, — с места в карьер выпалила я.

— Э… Рейчел, — начал папа, — я тут разговариваю…

— Капитан Нейл говорит, что мы отплываем через пятнадцать минут, но дедушка Чайлдерс не хочет ехать, а это, в конце концов, его день.

— Минуточку, — обратился папа к своему приятелю, затем взял меня за руку и отвел в уединенный уголок. — Ради бога, Рейчел, не вздумай снова устроить мне что-нибудь подобное.

— Тебе?

— Мистеру Хейвершоу не нужны смутьяны.

— Ты-то видел, что произошло?

— Но твоя реакция была неадекватной…

— Ну хорошо, хорошо, извини. Но ты слышал, что я сказала, пап? Эти облака навевают дедушке грустные мысли. Напоминают о том несчастье. Он тебе не говорит о том, что чувствует, из вежливости…

— Рейчел, он мой отец. Неужели ты думаешь, он не сказал бы мне, если что не так? Кроме того, я вложил в это немало денег, да и не собираюсь разочаровывать гостей. Это же все мои клиенты, они специально приехали из Бостона и…

— Ах, так это все из-за денег!

— Рейчел, ты меня слушаешь? Твой дедушка давно мечтал об этом. Он заслужил такую поездку. Да и не собираемся мы уходить особенно далеко, ты же знаешь.

— Я знаю, что…

— Нет, не знаешь! Ты не говорила с его лечащим врачом!

— Что? Что ты говоришь?

Папа огляделся по сторонам:

— Ничего, Рейчел. Ты меня нервируешь…

О боже!

— Что-нибудь и в самом деле плохое? Дедушка умрет?

— Да бог с тобой! Это не значит, что сейчас. То есть… — Папа в сердцах махнул рукой. — Рейчел, у твоего дедушки плохое сердце. У него врожденный порок. Врачи говорят, что ему и так жутко повезло, что он дожил до такого возраста, но дела его плохи. Понятно?

Понятно?

— Он скоро умрет.

— Нет! То есть, конечно, в свое время, но не сейчас!

И слышать не хочу!

— Так ты, стало быть… игнорируешь желание умирающего.

— Рейчел, не драматизируй!

Слово-то какое — «драматизируй»!

Они так говорят каждый раз, когда у меня предчувствие. Этим они хотят сказать: «Ты же еще ребенок. И сама не знаешь, что говоришь».

— Я, по крайней мере, не веду себя как эгоист, — парировала я.

— Что ты сказала?

Рейчел, хватит, успокойся, ты и так сегодня успела наломать дров.

Но меня уже понесло.

— Да, как эгоист. Холодный, бесчувственный. Не могу поверить, что ты мой отец.

Я повернулась и побежала. Все на меня смотрят. Опять двадцать пять.

Думают: и откуда свалилась эта несносная неблагодарная девчонка?! Только мне наплевать, что они там обо мне думают.

Я бросилась к задней двери яхт-клуба. Она вела на рабочий двор с помойными контейнерами.

Вот так и надо. Там мне и место.

Я вылетела на улицу и громко разрыдалась. И тут сердце у меня оборвалось.

Этот парень стоял там.

3

Контакт.

Калитка. Дуй в ворота.

Она была у него за спиной. В высоком заборе из круглого штакетника.

Я хотела было проскочить мимо него, но он загородил мне дорогу.

— Что с тобой? — спросил он.

— Да ничего. Слушай, шел бы ты своей дорогой.

— Ради бога, я просто… просто я хотел извиниться.

— За что?

— За то, что произошло там. С твоим дедушкой. За нож.

— Прощаю. Пока.

И снова двинулась к калитке. На сей раз он отступил в сторону.

— Он говорит, ты на него похожа, — неожиданно сказал парень.

Я резко остановилась:

— Кто говорит?

— Твой дедушка. Он говорит, вы родственные души. Что вы друг друга насквозь видите.

— Он все это тебе сказал?

— Это правда?

— Ничего подобного.

Родственные души!

Мне как-то не приходилось так думать о дедушке Чайлдерсе. Но если по правде говорить, все так оно и есть. Я ему ближе, чем большинству своих подруг. Не представляю, что буду делать, когда он…

Только этого еще не хватало! Давай-ка без слез, Рейчел. Глаза опять на мокром месте.

— Босс хотел было меня гнать взашей, да твой старик меня выручил.

— Он свой парень, — поддакнула я. — Иногда мне кажется, даже чересчур.

— Он всегда такой был.

— А ты-то откуда знаешь?

— Я знавал его. В былые годы.

— Что-то не припомню тебя.

— Может, я не из тех, кого запоминают.

— Ты живешь в наших краях?

— Жил, давным-давно. А сейчас снова переехал сюда.

Везет же нам!

Не лезь в бутылку, Рейчел.

Но меня что-то взбесило.

Где-то он, видать, маху дал.

Но дедушке Чайлдерсу он, похоже, пришелся по душе. Значит, ничего плохого в нем нет.

— Меня зовут Рейчел. Не обижайся, я это так…

— Колин. — Он пожал плечами. — Да ерунда. Я понимаю. Ты и без того расстроена.

— Но ты же сам понимаешь, ты тут ни при чем.

— И на том спасибо.

— Не могу туда вернуться.

— Так и не возвращайся. Постой здесь. Очухайся малость. За меня можешь не беспокоиться. Я никому не заикнусь, что ты здесь.

— Хорошо.

Я присела на деревянный бочонок, подальше от вони помойки.

А он вернулся на кухню вытаскивать оттуда пластиковые мешки.

Вел он себя спокойно и выдержанно. Попусту не шумел.

Если говорить по совести, несмотря на засаленные патлы и грубоватые черты, он был скорее даже приятен. Глаза ярко-зеленые, брови черные как смоль и густые, цвет лица золотисто-оливковый.

Но главное, он и в самом деле сочувствовал мне.

Я это мало про кого могу сказать.

— Ладно, — говорит Колин, — мне пора возвращаться. Тебе получше?

Скажи ему.

Я покачала головой, с трудом сдерживая слезы:

— Дедушка… Я думаю, что дедушка Чайлдерс долго не протянет.

Глаза у Колина потемнели.

— Он стар, Рейчел. И прожил долгую славную жизнь.

— У него порок сердца. А мои родители не очень хорошо обращаются с ним. Им дела нет до того, что ему хочется.

— Лично я был бы счастлив, если бы в день моего рождения мне устроили такую поездку по морю.

— Но он-то этого не хочет. Он цепенеет при одной мысли, что надо выйти в море.

Колин засмеялся:

— Это он-то! Да такой человек ни от чего не цепенеет!

— Вовсе нет. Он попал однажды в кораблекрушение. Это было здесь, в заливе. Тогда он потерял всех, кого любил.

— Он один пытался спасти всех ребят. Он вел себя как герой.

— Ну конечно. Ты был там, — не без сарказма сказала я.

— Да об этом все знают. К тому же, Рейчел, это было шестьдесят лет назад. Он совершенно забыл об этом.

— Сейчас ты говоришь, как все они. Подумаешь, несколько смертей, плохой день, вырастешь — забудешь. До свадьбы заживет. Разве такое забывается? Даже героев мучают кошмары и страхи. Ты думаешь, они исчезают с годами?

— Я так не говорил…

Хватит.

Уходи.

Я двинулась к калитке.

— Подожди! — Он схватил меня за плечи.

Я хотела сбросить его руки, но он развернул меня лицом к себе. Я почувствовала, как его зеленые глаза проникают прямо мне в сердце. Они, словно магниты, вытягивали из меня сокровенные чувства. Они говорили, чтоб я не сердилась на него, что все в порядке, что он все понимает, он со мной.

Я пыталась бороться с собой и не давать выхода накопившимся слезам, но меня вдруг прорвало, и я разрыдалась, уткнувшись лицом в его плечо. Я почувствовала, что по моим волосам будто ветерок прошел, а потом поняла, что это пальцы Колина. Они были такие чуткие, ласковые.

— Наверно, ты думаешь, я чокнутая, — пробормотала я.

Колин ничего не сказал, только крепче обнял меня и качал как ребенка. Это продолжалось минуты две-три, но казалось, прошел целый час.

— Когда я был маленьким, — шептал он, — я спал с маленьким белым кроликом. Я всюду его с собой таскал. Как-то раз я выронил его на улице и не заметил, пока не пришел домой. Я был в отчаянии, и моя мама тоже. Она пошла на улицу, несмотря на проливной дождь, и отыскала его в канаве. Он промок насквозь и весь испачкался. Когда она вернулась с ним, мы с ней оба заплакали. С тех пор я всегда с ним спал — до недавнего времени.

— Правда?

Он отвернулся:

— Правда.

— А как его звали?

— Пушок.

Уж не знаю, что меня рассмешило — лицо ли его, вдруг изменившееся, или это дурацкое имя, которое так чудно было слышать из уст такого большого парня, только я рассмеялась.

Колин отпрянул от меня.

— Вот тебе и спасибо. Чтоб я еще тебе какие-нибудь свои секреты открывал!

— Что ты, я не над тобой смеюсь. Я с тобой смеюсь.

— Но я же не смеюсь!

Я старалась перестать смеяться и скорчила серьезную мину:

— Это верно — Пушок?

Я схватилась за живот и снова расхохоталась.

Колин недоуменно посмотрел на меня, а потом рассмеялся следом.

Бум! Бум!

Рында на яхте.

— Мне надо бежать! — сказал Колин.

Он взглянул мне в глаза. Всего на миг. Почти мимоходом.

Но когда он исчез в дверях, я не могла пошевелиться.

4

Выход найден.

Ты возвращаешься.

Я этого не говорил. Я сказал, что выход найден.

Ничего подобного я в жизни не видела. После ленча, когда яхта отошла от причала, капитан Нейл, дедушка Чайлдерс и я стояли у борта, глядя на облака. Они были похожи на стену.

Она росла. Она двигалась по воде, как настоящая преграда, и над ней ярко светило солнце.

— Я много слышал об этом явлении, но вижу впервые. — Капитан Нейл оторвал бинокль от глаз и протянул его мне. — Насколько мне говорили, эти облака вот так висят сутки, а потом — пуф! — и от них даже следа не остается. Редкостное явление. Такое бывает летом, когда вдруг резко падает температура. Вероятно, скапливаются большие массы теплого влажного воздуха. Они-то и формируют этот облачный массив столь странных очертаний.

Я глянула в бинокль. В верхней части облака словно кипели, находя друг на друга.

Яхта сейчас свободно дрейфовала. Капитан Нейл приказал остановить двигатели. Стояла безветренная погода. Казалось, в абсолютной тишине можно слышать шипение этих вихрящихся облаков.

— Это не опасно?

— Эта облачное образование неподвижно, — ответил капитан Нейл. — Но даже если бы оно двигалось с определенной скоростью, у нас достаточно мощные двигатели, чтобы успеть дойти до берега. Так что беспокоиться не о чем.

На меня его слова подействовали успокаивающе.

Но когда капитан Нейл удалился, дедушка Чайлдерс с непонятной силой сжал мне руку.

— Сказки для идиотов, — пробурчал он себе в нос.

Тут я увидела Колина. Он ходил с подносом среди пассажиров, собирая пустые стаканы. Резинка с хвостика куда-то слетела, и волосы растрепались. Пуговицы на рубашке были расстегнуты.

— Позвольте, мэм, — услышала я его голос. Он обращался к женщине, забирая у нее стакан.

Движения его были неловкие. Пот с него так и катил.

Он был потрясающий.

Эта мысль всплыла неизвестно откуда.

Господи, Рейчел, откуда это?

Ты же его не знаешь.

У меня кровь прилила к щекам. От стыда.

Вдруг лицо дедушки Чайлдерса словно окаменело.

— Прости, Рейчел. Я пойду в салон.

Я очнулась от наваждения.

— В чем дело, дедушка?

— Так… что-то голова закружилась. А ты оставайся. Со мной ничего особенного.

Я смотрела ему вслед: он чуть клонился на один бок. И хватался за поручни и стенку каюты.

Я подбежала к нему и взяла под руку.

— Уже скоро все кончится, — сказала я.

— В моем возрасте говоришь себе это каждый день, — бросил он и слабо улыбнулся.

— Я говорю о нашей поездке!

Дедушка слушал меня с особым вниманием. В глазах у него мелькнуло беспокойство и даже ужас.

— Ты когда-нибудь испытывала желание, чтобы время остановилось? Чтобы навеки оставаться такой, какая есть, и не стареть?

Что-то я его не пойму.

Он на себя не похож. Эта поездка по морю плохо подействовала на него.

Я это знала.

— Зачем ты спрашиваешь? — спросила я.

Дедушка странно посмотрел на меня и улыбнулся какой-то вымученной улыбкой.

— Помнишь, как мы распевали с тобой на пару, когда ты была совсем маленькой? Мы представляли себе, что играем на сцене.

Я кивнула:

— А мама и папа ругали тебя, потому что я не делала уроки.

— Обещай, что никогда не забудешь эти песенки. Никогда. Пой их. Во всю глотку. Делай ошибки, ходи туда, куда не надо. Живи! Так говаривал мой дедушка. Он спас меня, когда мои родители чуть не растоптали мой дух. Не сдавайся, Рейчел, не то всю остальную жизнь положишь на то, чтобы вернуть себе свой дух. Как я.

— Дедушка, ты пугаешь меня.

— Нет, ты обещай. Потому что скоро уже меня не будет с тобой и некому будет напоминать тебе об этом.

— Перестань! Ты в прекрасной форме! Тебе еще жить да жить!

— Нет, Рейчел. Не говори так. Не дай бог никому жить вечно. Лучше умереть среди тех, кого любишь, чем пережить их всех.

— Я это так, к слову, дедушка.

Его лицо снова вдруг стало каким-то далеким.

— Прости меня. Я… мне что-то не по себе, милая. Я… пойду немного передохну.

Он вошел в салон и при этом как-то странно ссутулился и весь сжался. У меня было такое ощущение, что он просто исчезает у меня на глазах.

Я отвернулась. Я была не в силах видеть это.

И вдруг меня будто в шею кольнуло. Я почувствовала, что за мной кто-то наблюдает, и бросила взгляд через плечо.

Глаза Колина поразили меня. В свете полуденного солнца они казались прозрачными.

— Ну как? — бросил он.

— Ты что не работаешь?

Он пожал плечами:

— Все стаканы перемыл. Обед начинают готовить через полчаса.

— Здорово, — сказала я.

Мы стали молча прогуливаться по палубе. Разговаривать мне не хотелось.

Колин держал руки в карманах.

Я заметила, что ботинки у него мокрые.

— Несчастный случай? — спросила я.

— Несчастные случаи. Сплошные. Лимонад слева. «Кровавая Мэри» справа.

— Вот увалень!

Колин пожал плечами. Он стал красный, как свекла.

Мне в нем это как раз больше всего нравилось. Такой бугай, а смущается, как девчонка.

Я удивилась, когда он взял меня за руку.

Но я не стала ее вырывать.

Мы спустились на бак.

Нижняя палуба была расположена под верхней, образующей довольно низкий потолок. Здесь никого не было.

Оно и к лучшему. Я ничего против не имела.

— Что мы здесь делаем? — спросила я.

— Здесь некому просить меня принести лимон или чашку кофе. У меня перерыв.

Ах вон оно что!

Соленый ветерок обвевал мне лицо, и я вдохнула полной грудью. Мы повернулись к борту и глядели на море. Стена облаков как будто стала ближе. Можно было видеть невооруженным глазом кипение и перемещение водяных масс.

— Да и ты сама, похоже, хотела бы сбежать от всех подальше, — заговорил Колин.

— Это называется сбежать?

— А ты хотела бы на тропический остров?

— Само собой.

— «Где ключи из лимонада и холмы из шоколада, — пропел он чуть сиплым голосом, — и где все вечно мо-о-о-ло-ды-ы…» Или что-нибудь в этом роде.

— Это же «Рок Шоколадной горы»! — воскликнула я. — Дедушка Чайлдерс всегда пел мне его.

— Что же нас держит?

— Ты вызвал свой вертолет?

Колин выпрямился. Сбросив ботинки и рубашку, он стал перелезать через поручни.

— Зачем вертолет?

— Колин, что ты делаешь?

— Мы и без него можем попасть туда.

Он вытянул руки и прыгнул головой вниз за борт. Вынырнув из воды, фыркнул и крикнул:

— Вода как парное молоко!

— Ты рехнулся!

— Яхта дрейфует. Винты не работают.

— Но твои джинсы…

— Потом переоденусь. Прыгай!

Безумие!

— Нас могут увидеть!

Он посмотрел на верхнюю палубу.

— Никто не смотрит!

— Мама и папа убьют меня!

— Они и так злы на тебя. Подумаешь! Семь бед — один ответ. Хуже не будет.

— Но мое платье…

— Ну ладно. Как хочешь. Беги переоденься. Только мигом.

Он поплыл прочь. Баттерфляем. По пояс выскакивая из воды и выпуская воду фонтаном.

Мне вдруг стало жарко, я почувствовала, как запарилась в своем платье, будто панцирь сковавшем меня.

Чего бояться?

Была не была!

Жить!

Плыть куда глаза глядят.

Ни о чем не задумываться.

Делать, и все тут.

Я подумала о том, что надо идти на верхнюю палубу. Ко всем. К родителям. Видеть грустное лицо дедушки.

Я сняла туфли.

Перелезла через поручни.

И прыгнула вниз.

5

Номер 209, вы так не уйдете!

Не тратьте силы попусту. Связи нет.

Холод.

Обжигающий холод.

Вода как лед.

Я вошла в воду и вынырнула на поверхность, глотая воздух.

— Ура! — закричал Колин. — Ты это сделала!

Я хотела ответить, но губы словно свело.

Повернувшись к яхте, я бросила взгляд на верхнюю палубу. Я ожидала, что мама и папа смотрят на меня и кипят от злости.

Но их там не было. С десяток гостей оживленно беседовали и не обращали на нас внимания.

Колин бешено колотил руками по воде:

— Тридцать семь, тридцать восемь… Как полагаешь… тридцать девять, сорок… я прошел бы испытание на спасателя на водах?

Я подплыла к нему и обдала его водой:

— Ни малейшей надежды.

— Бррр, — отплевывался он.

Я поплыла прочь от яхты. Быстрым кролем, в этом я мастак.

Я слышала, как он плывет сзади.

Он схватил меня за ногу. Я ушла под воду. Вынырнула, кашляя и отплевываясь, с воплем:

— На помощь, спасатель!

Он послал мне в лицо фонтан брызг:

— Вот, получай!

Я погналась за ним.

Он погнался за мной.

И ни одной душе до этого не было дела.

На верхней палубе все продолжали трепаться, как ни в чем не бывало. Акции-фигации, портфели, набитые бумагами, смазливые дамочки — все как полагается. Все обделывают свои делишки.

— Скука смертная! — кричу я им.

— Сухопутные млекопитающие, — подхватывает Колин.

Умора, да и только.

Умора!

Мы плыли на спине все дальше от яхты. В ярких лучах солнца вода играла всеми цветами радуги и светилась, а небо было прозрачным, как акварель, с тонкими переходами от блекло-янтарного до темно-синего.

— Все еще боишься? — спросил Колин.

— Ни капли. — Я не врала.

Мне жуть как хотелось, чтобы мама и папа увидели нас. Хотелось бы мне посмотреть на их опрокинутые лица, когда они заметят нас, а я сделаю им ручкой и поплыву к горизонту И нырну в облака, чтобы обрести родину своих грез, свой замок…

Облака.

Я перевернулась в воде. Передо мной высилась белая стена. Рукой подать.

Прямо пощупать можно.

Как это так?..

Колин продолжал плыть на спине, вскидывая руки, и вид у него был блаженный, глаза закрыты.

— Назад! — крикнула я.

Он не слышал меня.

Что это за звук?

Шипение. Громыхание.

— Колин!

Не ори! Плыви!

Голова его растворялась в дымке… Потом плечи и грудь…

Облака будто надвигались, как огромный вал.

Колина я уже не видела. А видела…

Белое.

Занавес из белого.

Раскрывающийся. Ширящийся. Манящий.

Поворачивай обратно!

Я перестала плыть и оглянулась.

Яхта казалась отсюда крошечной, словно была где-то невероятно далеко.

А потом при первом же порыве ветра и вовсе скрылась из глаз.

Я почувствовала, как волосы на голове стали дыбом.

Небо было словно из молока.

И все вокруг — и позади и впереди — было белым-бело. Даже воды за этим белым невозможно было разглядеть.

Где он?

— Кооолииин!

Я услышала, как он выкрикнул мое имя.

Я поплыла на звук.

Волны вставали дыбом и заливали меня. Я изо всех сил старалась не наглотаться воды.

— Ты где?

— Здесь!

Слева. Я поплыла налево.

Через некоторое время рука на что-то наткнулась.

— Рейчел! Держись за меня!

Я схватила Колина за руку. Теперь я хоть могла рассмотреть его. С трудом, правда. Он был как призрак. Он греб обеими руками и подталкивал меня вперед.

— Ты плывешь не в ту сторону! — крикнула я, заплыв впереди него.

— Да нет! — отозвался он. — Куда надо!

Да что это на него нашло?

Здесь же ни зги не видать. О каком направлении вообще может идти речь?

Я попробовала плыть рядом, держась Колина, отфыркиваясь от соленой воды. Мы попали в холодную струю, и у меня свело ноги.

— Не колоти меня, Рейчел!

— У меня судорога!

— В каком месте?

— В правой икре!

Он стал поддерживать меня. Приподнял над водой, стараясь удерживать меня горизонтально. И разминал сведенную ногу.

Он явно наглотался воды и барахтался, тяжело дыша.

Плыви!

Плыви сама, а то он утонет.

Я согнула и разогнула ногу. Резко дернула. Вроде отпустило.

— Все в порядке!

Я взяла его за руку и поплыла вперед, но между нами накатила волна, и его рука выскользнула из моей, и нас разделило.

— Где ты? — закричала я.

Ни ответа, ни привета.

Я в панике оглядывалась по сторонам.

Там.

В разрыве облаков.

Он плывет.

В противоположном направлении.

— Неее туудаа!

Но крик мой утонул в тумане, словно в вате.

С каждым вдохом в рот заливалась вода, проникала в горло и легкие.

Не утони!

Я стала плыть аккуратнее. Стараясь держать голову над водой и ритмично работая руками.

Но силы оставляли меня.

Мне не хватало воздуха.

Я начинала сдаваться.

Подняв голову как можно выше, я вдохнула полной грудью.

И тут послышался рев.

Он рос откуда-то сзади и напоминал рычание крупного хищника в клетке. Только он явно был не звериный и не человеческий.

Я почувствовала, как что-то с силой тащит меня. Сама вода.

Подводное течение!

Мне приходилось слышать о подводных течениях.

Говорят, им невозможно сопротивляться.

Они, знай себе, тащат и тащат.

Обычно на дно морское.

Попытайся вырваться!

Я попыталась. И почувствовала, что проваливаюсь в яму.

В водяную яму.

Белое стало черным.

Я уже едва двигала руками и ногами. Перед глазами промелькнула вся моя жизнь, словно мне прокрутили пленку с большой скоростью.

И я поняла, что больше сопротивляться не могу.

6

Получилось.

Мы не убиваем.

Я и не собирался делать это. Я хочу спасти жизни.

Я была в отключке, когда вдруг почувствовала удар.

Я почти ничего не соображала, но именно почувствовала, как тело мое с неудержимой силой рванулось вверх, так что косточки хрустнули.

Голова моя выскочила на поверхность моря. Из груди с силой вырвался воздух.

Воздух.

Я вдохнула его полной грудью. Я буквально глотала его кусками. На какое-то мгновение я превратилась в пневматический компрессор, засасывающий воздух. Руки мои сами по себе слепо колотили по воде, ноги судорожно бились в толще воды.

Жива! Я жива!

Меня несло и качало на вспухающих водяных подушках.

Туман перед глазами редел.

Впереди что-то замаячило. Какая-то масса неясного очертания.

Земля!

Все это привиделось на какой-то краткий миг, и тут же все поглотил туман.

Тело снова стало послушным, движения рук скоординированными. Я двигалась сообразно движениям волн. Медленно, но верно приближаясь к земле.

Там!

Это была все еще неотчетливая масса. Смутная и расплывчатая. Но она явно приближалась.

Все обернулось к лучшему. Я плыву к дому.

Главное — держаться на плаву.

И вдруг с еле слышным хлопком шипение прекратилось. Внезапно наступившая тишина была физически ощутимой, словно тебя заколотили в просмоленном бочонке и ты летишь в бездну.

Туман поднялся.

Я плыла в полном штиле.

До берега было рукой подать.

Впереди была небольшая бухточка в выступающих с обеих сторон крутых утесах. На солнце искрился песок на берегу.

Солнце. Тишина.

Будто никакого облака никогда не существовало.

Я плыла к берегу — медленно, с трудом двигая ноющими от усталости руками и ногами.

Еще немного — и волна вынесла меня на отмель.

Меня качало, когда я ступила на твердую почву. Я внимательно осмотрела береговую линию и водную гладь, высматривая Колина. Или яхту.

Ни того, ни другого нигде не было видно.

Облака громоздились над водой, как подушка. На вид такие безобидные, такие…

Отдаленные.

Странно. Не могла же я заплыть так далеко?! Сейчас облака казались на расстоянии многих миль: они смотрелись совершенно так же, как с причала яхт-клуба.

Но это явно не наш берег.

Я еще раз оглядела бухточку. Ничего знакомого.

В Несконсете мне были известны все бухты и гавани.

Здесь ничего хоть отдаленно напоминавшего знакомую местность не было.

Где же я?

Где?

Ближайший от Несконсета остров находится за линией горизонта. В двадцати пяти милях от нас. Была еще цепь мелких островов около Вудз-Холла. Но это миль тридцать на запад.

Столько я не могла проплыть. Это просто невозможно. Даже паром с мощным двигателем шел туда часа два с половиной.

К тому же солнце как будто не сдвинулось с места. Я была в воде самое большее полчаса.

— Колин! — позвала я и пошла к ближайшей дюне.

Сверху обзор лучше. С головы и платья стекала вода. Я была босой.

Не дошла я до гребня и половины, когда услышала голоса.

Они доносились с другой стороны.

Я остановилась как вкопанная.

Голоса были неразборчивыми.

— Хелло! — закричала я что было сил и припустилась бежать. — Я здесь!

Я добежала до вершины. И в этот миг кто-то с той стороны навалился на меня.

7

Она действительно сделала это.

Вам везет, номер 209.

Полагаю, она в надежных руках.

― АААААААА! — вскрикнула я и ударила нападающего по руке.

Он отпрыгнул. Я поднялась на ноги и уставилась на него. Он был под метр восемьдесят ростом. Физиономия у него была вся бугристая от прыщей, волосы у него были по бокам короткие, а сзади переходили в длинный хвостик. Он тоже уставился на меня, потирая руку.

— Ты кто? — спросила я.

— А ты кто? — вопросом на вопрос ответил он.

За его спиной целая компания направлялась к нам. Человек двадцать.

Я оглядела их. Мальчишки и девчонки. Приблизительно половина на половину. Ни одного знакомого лица. Они оживленно болтали. Одна пара побежала в сторону прилегающего леска.

— Она меня ударила! — обратился к ним парень, что напал на меня.

— Чего ж ты хотел, Карбо? Ты же напал на нее сзади, — произнесла одна девочка.

— Карбо?

Кто-то захихикал. Карбо несколько смутился.

— Я… я решил, что она…

— Меня зовут Мери-Элизабет, — прервала его одна из девушек. — Ты не обижайся на Карбо. Он у нас вспыльчивый.

Карбо поплелся в сторону, бормоча извинения.

— А меня Рейчел, — сказала я. — Я… я приплыла сюда. Через эти облака. Вода ужасно холодная. Я плыла на яхте — из Несконсета. Я прыгнула за борт, но я думала, мы заплыли довольно далеко… Мы — это я и Колин, такой паренек черноволосый, лет пятнадцати. Вы его видели?

Мери-Элизабет покачала головой:

— Нет.

— Неужели он все еще в воде?

— У нас есть бинокли, — сказал светловолосый юноша в старомодной спортивной куртке с вышитым именем «Вес» на кармашке. — Да и пловцы хорошие найдутся. Если он где-нибудь поблизости, мы найдем его.

Он побежал отдавать распоряжения другим, а Мери-Элизабет сочувственно посмотрела на меня:

— Ты, похоже, здорово устала.

— И заблудилась, — откликнулась я. — Где я?

— На Онироне.

Я смотрела на нее как баран на новые ворота. Это название мне ничего не говорило. Я пыталась мысленно представить карту залива. Но ничего, кроме необъятной массы синего, я не могла вспомнить.

— 3-з-здесь есть т-т-телефон-а-а-автомат? — пробормотала я. У меня зуб на зуб не попадал.

Светловолосый парень уже возвращался. Он на ходу снял свою куртку и накинул мне на плечи.

— У нас тут электричества нет, — пояснил он. — Мы тут живем без особого комфорта.

— Пойдем в наш дом, — предложила Мери-Элизабет. — Тебе надо отдохнуть и переодеться. А еще лучше принять горячую ванну.

— Н-н-но мне надо возвращаться, — тянула я свое. — Меня там ждут!

— Сейчас отправляться куда-либо слишком поздно, — сказал Вес. — Уж во всяком случае, пока эти облака… К тому же раз вода, как сама говоришь, такая холодная.

— У нас только весельные лодки и каноэ, — сказала Мери-Элизабет. — Завтра утром облаков не будет.

— Завтра? Но…

— К тому же мы уже послали за кебом, — вставил Вес.

Я живо представила лицо дедушки Чайлдерса. Вот он смотрит на гряду облаков и думает, что я погибла.

А как его сердце? Он может не вынести этого.

И что с Колином?

Может, он уже вернулся. Он ведь плыл в противоположном направлении. Если он не сворачивал, он мог проплыть через облачную стену.

Ты все равно ничем помочь не можешь, Рейчел.

Остается только надеяться. И молиться.

Что касается горячей ванны и сухой одежды, это звучит соблазнительно.

— Ну что ж, так тому и быть, — проговорила я.

Мери-Элизабет широко улыбнулась и обняла меня за плечи:

— Не расстраивайся. Тебе здесь понравится.

Я зашагала рядом с ней и Весом прочь от воды, все время оглядываясь, в надежде увидеть Колина.

Пройдя песчаный пляж, мы выбрались на грунтовую дорогу. Послышалось цоканье копыт, и из-за поворота показалась лошадка с коляской.

— Это и есть кеб?

— Мы же здесь живем по-простецки, — сказала Мери-Элизабет, помогая мне забраться в тележку.

Коляской это сооружение было назвать трудно. Простая повозка, грубо сколоченная из деревянных планок, закрепленных где ржавыми гвоздями, где веревкой. В ней к тому же здорово трясло, отчего мои бедные мышцы ныли и стонали.

Мы проезжали мимо болотистых пустошей с вкрапленными в них деревянными домишками и фермерскими хозяйствами. По гребню отдаленного холма на лошади, груженной корзинами, ехала женщина. Трое детишек перестали играть в поле в салки и уставились на нас. Никто явно никуда не спешил. С крыльца дома помахал нам старик.

Вскоре мы доехали до поляны, окруженной со всех сторон лесом. На площадке стояли два больших дощатых барака, как в летнем лагере.

— Дом, милый дом! — пропела Мери-Элизабет.

— Здесь у нас, правда, кавардак, — вставил Вес.

— Говори за себя, — вскинулась на него Мери-Элизабет. — Она идет не в мальчишеский дом.

— Так это лагерь? — воскликнула я.

— Можно и так назвать, — откликнулась Мери-Элизабет.

В бараке для девочек вдоль стен шли двухъярусные койки. У девочек, судя по всему, вещей было немного — книги да журналы, причем вид у них был такой, будто они побывали в воде, а потом их высушили.

Дверь вела в небольшую ванную комнату. На полке в углу стоял кувшин с питьевой водой. На специальной подставке, грубо приколоченной к стене, стояла свеча.

Две девочки носили ведрами воду, подогреваемую на костре, пылающем на дворе.

— Водопровода тоже нет?

Мери-Элизабет улыбнулась и передернула плечами.

— К этому быстро привыкаешь.

Ванна была крошечная. Из нее выходили трубки, ни к чему не присоединенные, словно ее притащили со свалки.

Но вода была чистая. И горячая. Просто райская.

Я и чувствовала себя как в раю.

Я откинулась на стенку ванны и прислушалась к смеху и голосам за окном.

Глаза поневоле начали слипаться.

Сон.

Вот что это все такое.

Остров, на котором никого как бы нет.

Лагерь. Никаких взрослых вожатых.

Это только во сне может присниться.

Проснусь… и я в Несконсете… А вокруг все та же тоскливая жизнь…

Я, должно быть, заснула. Потому что очнулась я от звона колокольчика.

В дверях ванной комнаты стояла, широко улыбаясь, Мери-Элизабет с старинным ржавым колоколом в руках.

Я выпрямилась:

— Кто гость?

Колин?

— Ты, — ответила Мери-Элизабет.

— А как насчет моего приятеля? — спросила я. — Хоть что-нибудь выяснилось?

— Пока ничего. Все думают, он уплыл обратно. Вот твоя одежда.

Она положила передо мной на бочонок юбку, блузку и свитер из бумажных ниток.

Я вышла из ванной и вытерлась. Принесенные вещи были старинными и поношенными, но классными на свой лад, настоящие ретро и фанки.

Я подняла юбку и нечаянно уронила книжку, которая лежала на бочонке. Я наклонилась и подняла ее. Это был фотоальбом — потрепанный и заплесневелый.

На обложке выцветшие буквы НМСШ — Несконсетская младшая средняя школа.

Стало быть, я здесь не одна. Тут есть кто-то еще из Несконсета.

Я положила книгу на место и стала ее рассматривать.

— Что ты делаешь? — В ванную вбежала Мери-Элизабет и резко захлопнула книгу, чуть не прищемив мне пальцы.

— Я просто заглянула… — начала я.

— У нас нет времени, — сказала Мери-Элизабет.

— Кто-то из Несконсета?

— Поторопись, пока твоя карета не превратилась в тыкву! — бросила Мери-Элизабет, выбегая из ванной.

Книгу она прихватила с собой.

8

Она не знает.

Почему же вы ей не сказали?

Это бы ничего не дало.

Но она все равно поймет сама.

Но к тому времени будет уже поздно.

Это точно.

― Карета подана, Золушка. — Вес слез с облучка. На нем была поношенная накидка и кепка.

— Ты вполне сошел бы за крысу-кучера.

— К вашим услугам. Входите в мою крысоловку.

Повозка была украшена глицинией, жимолостью и ветками вечнозеленых кустов. Весь лагерь высыпал на поляну, и все были празднично разодеты.

— Чем я заслужила такую милость? — спросила я, ставя ногу на ступеньку.

— Ты нам понравилась, — ответил Вес.

Мери-Элизабет поднялась следом за нами.

— И мы бы хотели, чтобы ты осталась с нами навсегда, — добавила она.

Я улыбнулась:

— Хорошо, подумаю.

Карета неторопливо покатила. Жители лагеря шли рядом, смеясь и болтая. У многих в руках были музыкальные инструменты — саксофон, флейта, барабанчик, труба. В музыканты они явно не годились. Я толком и мелодию понять не могла.

Но это абсолютно никакого значения не имело.

Мне было тепло и уютно, и я была во всем сухом. И если б не мысли о Колине и дедушке Чайлдерсе, я и в самом деле была бы счастлива.

Скорее всего, с ними все в порядке.

Колин — классный пловец, и к тому же он плыл в правильном направлении.

А дедушка Чайлдерс крепкий орешек, Рейчел. Он всех нас переживет.

Я старалась выкинуть из головы мысли о них. Для собственно спокойствия.

— Как тебе здесь? Нравится? — спросил Вес.

— Еще бы! — откликнулась я. — Но где же ваши вожатые?

— Они не живут с нами, — объяснил он. — Мы видимся с ними только в особых случаях, вот как сегодняшний.

— Вы действительно предоставлены самим себе? Весь день?

Мери-Элизабет кивнула.

— Может, я и впрямь останусь здесь навсегда, — пробормотала я.

Вскоре потянуло аппетитным запахом жареного мяса. Он мешался с не менее аппетитным духом свежеиспеченного хлеба, сдобных булочек, кукурузных лепешек. Я только сейчас поняла, до чего голодна. У меня так и потекли слюнки.

Они что, так всегда питаются?

Мы остановились на широкой поляне, поросшей густой травой. На краю поляны на огромном вертеле жарился барашек, над тремя сложенными из камней очагами поднимался пар и дым. У длинных столов для пикника суетились люди. Они расставляли большие дымящиеся блюда с едой.

Взрослые.

Но на обычных скаутских вожатых они не походили.

Большинство из них было в карнавальных костюмах.

Это были скорее персонажи из разных сказок и историй. Они были разбиты на группы.

В одной группе женщины носили необъятные юбки с кринолинами и черные фетровые шляпы. На мужчинах были толстые шерстяные куртки, панталоны и подбитые гвоздями тяжелые башмаки.

Пионеры-колонисты.

Другая живописная группа мужчин была наряжена в белые рубашки с кружевами и банданы — прямо из «Острова сокровищ». Они тащили за собой босоногих людей в лохмотьях.

Пираты и их пленники.

Другая компания в армейских хаки словно вышла из фильма о Второй мировой войне.

«Спасение рядового Райна».

Группки смешивались. Обособленно держались только музыканты. Джаз-банд состоял из представителей всех сюжетов. Играли они на самодельных дудочках, сделанных из тростника, и барабанах из полых пней, обтянутых кожей. Многие плясали. Танец был замысловатый, и двигались они неуклюже.

— Театральная труппа? — спросила я Веса, стараясь перекричать шум. — Или здесь фестиваль?

Вес кивнул:

— Разве не видишь, что это персонажи?

Больше я не спрашивала. Не хотелось напрягаться.

Я вышла из своей кареты. Все обступили меня и приветствовали. Вес и Мери-Элизабет начали было представлять всех, но я не запоминала имен. Многие говорили с акцентом, в основном английским и ирландским, и у некоторых акцент был столь сильный, что я с трудом их понимала.

Я пошла к столу с закусками, но Карбо отвел меня в сторону. Он пытался танцевать со мной какой-то немыслимый бальный танец. Я в этом деле полный профан, а он, к моему немалому удивлению, делал все эти несусветные па довольно сносно. Будто специально учился.

Вокруг нас все захлопали в знак одобрения.

Я чувствовала себя совсем как дома.

Только я была голодна как зверь.

Наконец Карбо подвел меня к столам.

Тут я чуть не умерла от смеха. Парни в армейской форме времен Второй мировой войны ели стоя, будто аршин проглотили, и при этом громко разговаривали с набитыми ртами. «Пионеры» молча ели с тарелок, на которых, по-моему, ничего не было.

Оборванцы, я так поняла, исполняли роль прислуги и суетились вокруг столов, с угрюмыми лицами собирая и унося тарелки и принося новые. Пираты из «Острова сокровищ» вели себя с ними вызывающе: они грубо толкали их и презрительно смеялись им в лицо.

— Что они играют? — спросила я Веса и Мери-Элизабет, подходя к столу и наполняя тарелку.

— «Тяжкие испытания», полагаю, или… дай послушаю… «Пираты из Пензанса»?

— Точно, — кивнул Вес. — Это респираторная группа.

— Репертуарная, — поправила его Мери-Элизабет.

Я осушила свой стакан пунша и принялась за еду.

Один из оборванцев заметил, что у меня пустой стакан.

— Позвольте, мэм?

Колин.

Он вдруг ожил у меня перед глазами — на яхте, бегающий со стаканами.

— Нет, спасибо.

Мне вдруг расхотелось пить. И есть. Я отодвинула тарелку.

— Что, плохое мясо? — спросил Вес.

— Нет, нет… просто… Мне что-то не по себе.

Вес вскочил.

— Тост!

— Слушаем! Слушаем! — раздалось со всех сторон.

Я обернулась. Все стояли. И, улыбаясь, смотрели на меня, чокаясь стаканами. Чья-то рука вывела меня из-за стола. Это была Мери-Элизабет.

— Это в твою честь, — сказала она.

— За Рейчел! — воскликнул Вес.

— Гип-гип! — закричала Мери-Элизабет.

— Ура! — подхватили все присутствующие.

— Послушайте, ребята… — взмолилась я.

— Гип-гип!

— Ура!

— Спасибо, но я ничего такого не сделала, — бормотала я.

— Гип-гип!

— Ура!

— Рейчел, мы пьем за твое мужество! — крикнул Вес. — Ты мужественно сражалась с неминуемой смертью и явилась сюда в самый нужный момент…

— Чтобы спасти наши души! — перебил его один из пиратов.

Все одобрительно закричали.

Я рассмеялась.

Это я спасла их души?

Ну и чудной народ. Все драматизируют. Но очень забавные.

Я, улыбаясь, оглядывалась. Мери-Элизабет несла мне стакан пунша. От него исходил дивный аромат фруктов и пряностей.

Холодный. Прямо ледяной.

Я подняла стакан и сделала глоток.

И вдруг на душе стало легко-легко.

Ноги стали как ватные. Мне казалось, земля уплывает у меня из-под ног. И укачивает — то вверх, то вниз.

Воздуха! Мне нужен воздух.

— Рейчел, что с тобой? — спросила Мери-Элизабет.

— ЙЕЕЕЕЕЕАААА! — закричали все, глядя на меня.

За что они меня так приветствуют? Что я такого сделала?

— Ничего… — пробормотала я. — Все хорошо.

— Ты потеряла много влаги. Тебе нужно пить. Вот, возьми.

— …итак поднимем бокалы за нового ониронина!

Я сделала еще глоток.

И провалилась в сон.

9

Еще одна ночь.

Ты горд собой?

Спросите завтра.

― Ей плохо.

— Она устала. Она столько претерпела.

— Не надо было устраивать этот праздник.

— Чья это была идея?

— Шкипера.

— Ему виднее.

Голоса Веса и Мери-Элизабет доносились сквозь сон.

Я все еще здесь. На Онироне. В карете. Качает и бросает вверх-вниз. Подскакивает на каждой кочке. В виске боль.

— Оооо! — застонала я.

— Рейчел? — позвала Мери-Элизабет.

— Помедленнее можно? — кричит Вес кучеру.

— Что со мной произошло? — спросила я.

— Ты упала и стукнулась головой, — объяснил Вес.

— Да, ты была не в том состоянии, чтобы идти на праздник, — проговорила Мери-Элизабет. — Не надо было его устраивать.

— А кто это — Шкипер? — спросила я. — Постойте, не говорите. «Джиллиганов остров»?

Они переглянулись с непонимающим видом.

— Ах да, я забыла! У вас же нет телевизора.

— Шкипер — это наш главный вожатый, — ответил Вес. — Вроде того.

— Что он говорит, то и делается, — пояснила Мери-Элизабет.

— Диктатор, — сказала я.

— Взрослый, — поправил Вес.

— Хрен редьки не слаще.

Мери-Элизабет улыбнулась и положила руку мне на плечо.

Мы добирались до барака целую вечность. Чтобы выйти из кареты, мне пришлось облокотиться на Веса и Мери-Элизабет.

Работники из тех оборванцев переносили из мальчишечьего барака в девчоночий кровать и матрасы.

— Это тебе, — пояснила Мери-Элизабет.

— Но… они забрали ее у кого-то из ребят, — заколебалась я. — Кто-то останется без постели.

— Эта свободная, — заверил меня Вес.

Из мальчишечьего барака появились новые рабочие. Они принесли охапки всякой всячины — одежду, шляпы, обувь, какие-то деревянные штуковины — и скрылись с ними за углом.

— Ну и повезло же тебе, что ты появилась в День уборки, — бросил Вес и помчался вслед за работниками.

Мери-Элизабет направилась к бараку девочек.

— Пойдем, Рейчел, — поманила она.

Но я не сводила глаз с прогалины среди деревьев. С оранжевого марева, резко контрастировавшего с нежным пурпуром начинающего темнеть неба.

Я сразу поняла, что это такое.

Облачная стена.

В ней отражались последние лучи заходящего солнца.

Она перегораживала залив, скрывая Несконсет.

Скрывая мой дом.

Я пошла в ту сторону. Навстречу шли мальчишки и девчонки, возвращающиеся с праздничного пикника. Одни играли в мяч, другие бегали, догоняя друг друга, что походило на салки. Третьи убегали в лес и там орали и резвились.

Все весело улыбались.

Все радовались жизни.

И все махали мне, приглашая присоединиться к ним. Меня так и подмывало побежать в их сторону. Но голова у меня раскалывалась.

Спать, Рейчел!

Краем глаза я заметила пламя.

Оно вырывалось из-за угла барака ребят.

На полянке между бараком и леском пылал костер. Там суетился Вес, жестикулируя и что-то крича работникам. К стене была привалена большая груда хлама, прикрытая брезентом.

Я подошла поближе. Огонь устремлялся ввысь, заполняя прогалину между деревьями, сливаясь с облачной стеной и пожирая оранжевое марево.

Вес успевал быть одновременно всюду. Заметив меня, он с улыбкой подбежал:

— Ты что тут делаешь, Спящая красавица?

— А я-то считала себя Золушкой.

— Если не отдохнешь как следует, превратишься в злую падчерицу.

Языки пламени выхватили из полумрака какой-то предмет, выглядывавший из-под брезента.

Матерчатый кролик.

Белый.

Белый кролик.

Пушок.

Он спал с ним всю жизнь.

— Вес, — спросила я, — чьи это вещи?

Он взял меня под руку и повел к бараку для девочек:

— Мусор. Никому не нужный хлам.

Спокойно, Рейчел!

Не задавай лишних вопросов.

Считай, что он спасся.

Вдруг ко мне подскочил Карбо и потащил меня куда-то.

— Идем, там Ванесса предсказывает судьбу. Задарма!

Вес отпустил меня, и мы с Карбо подошли к группке мальчишек и девчонок, рассевшихся на поляне. Все хохотали до упаду.

Я вдруг очутилась в центре круга. Вес помчался назад к костру.

Ванесса оказалась девушкой с иссиня-черными волосами, маленьким напряженным личиком. Она пристально смотрела на меня сквозь черную вуаль. Взяв мою руку, она стала внимательно изучать ее.

— Рейчел, ты явилась из мрака и начинаешь новую фазу своей жизни. Окружающие тебя сейчас люди отныне будут частью этой новой жизни.

Я бы и сама того хотела.

Я уже сейчас ловила себя на том, что с грустью думаю о завтрашнем дне.

Что придется все это оставить.

— В душе твоей я читаю счастье, Рейчел. В самой глубине, которая была долгое время закрыта.

Верно.

Я почувствовала, что вот-вот разревусь.

Со всех сторон на меня были устремлены глаза. Улыбающиеся лица.

Не принимай это слишком серьезно.

Это игра.

Так принято встречать гостей.

— И ты можешь остаться здесь. — Взгляд Ванессы был нежен, она будто обнимала меня. — Можешь оставаться здесь, сколько хочешь.

10

Она схватила наживку.

Она счастлива.

Дверные петли явно пора было смазать. Я испугалась, что скрипом разбужу весь барак.

Но все спали как убитые.

Здесь на Онироне все целый день резвятся от души, а потом ночь напролет спят без задних ног.

Это утром начнется галдеж, хотя, впрочем, несколько неугомонных девчонок со смехом носились по палате.

Ванесса. Рэнди. Дженнифер. Барбара.

Вот я уже и запомнила имена некоторых ребят.

Они все такие клевые! Даже Карбо.

И всем позволено хоть всю ночь напролет не спать.

Как здесь вообще принято.

Каждую ночь.

Я захихикала.

Хотя вообще-то я не из таких. Хихикать я отвыкла. Во всяком случае, лет с десяти.

Что это со мной?

Подумаешь, время позднее! Весь день игры да развлечения. Что тут такого?

Красота!

Вот как это называется, Рейчел.

Сна не было ни в одном глазу.

Но я и сама понимала, что не помешало бы выспаться. Завтра дел по горло.

Назад. К маме и папе. И к мистеру Хейвершоу, само собой. И в подготовишки.

Настроение у меня вдруг испортилось.

Я переступила порог темной тихой палаты. Меня мучила жажда, и я направилась в ванную. Тьма кромешная. Я надеялась, что скоро глаза привыкнут к темноте…

Я ударилась о цинковое ведро.

— Простите, — прошипела я.

Тихо.

Никто и ухом не повел.

Здорово!

Просто класс!

У меня дома сейчас бы началось такое…

Сядь, Рейчел. Принеси, Рейчел. Скажи спасибо, Рейчел. Хорошая девочка.

— Гав! Гав!

Это ж надо! Я залаяла.

Рейчел, ты, кажется, того.

Ничего не того.

Просто счастлива.

Я подняла покатившееся ведро. Оно было пустое. Я поставила его на столик, отодвинув груду тряпок.

Уф! Здесь не только тряпье. Под одеждой лежала книга. Она свалилась на пол. На то самое место, где валялось ведро.

Ах ты недотепа!

Я нагнулась и подняла ее с пола.

В бледном свете от костра за окном я с трудом разглядела, что это за книга. Фотоальбом. Тот самый, который я уже видела в ванной сегодня. Тот самый, что отняла у меня Мери-Элизабет.

Он же не твой.

Ты же разрешения не спросила.

Ну, конечно, чтоб я смотрела чьи-то снимки без разрешения!

И я пошла в ванную.

(Больше всего я люблю смотреть чужие фотографии. Меня хлебом не корми, дай посмотреть. Это моя слабость.)

На стене я приметила два огарка. А под ними кремниевую зажигалку. Тихонько, чтобы не шуметь, я зажгла свечки и прикрыла дверь.

На обложке стояли буквы НМСШ. Те же, что я видела раньше.

Но сейчас я прочитала накарябанную под буквами надпись.

Число.

Очень древнее.

Шестидесятилетней давности.

Чудеса, да и только!

Я открыла альбом. На каждой странице были размещены старые черно-белые покоробленные от времени фотографии, приклеенные уголками.

На всех снятых людях были странные одежды и прически. Девушки стояли в напряженных чопорных позах.

Я уже хотела закрыть альбом, как вдруг в глаза мне бросилась знакомая физиономия.

Со снимка мне улыбался Вес.

Что за бред? Это кто-то, похожий на него. Может, дедушка.

Я поднесла альбом поближе к свету.

Они похожи, как две капли воды.

Я стала быстро пролистывать альбом. Снимки были маленькие. Некоторые не в фокусе. Мне показалось, что я узнала Карбо, но не уверена.

Вдруг что-то остановило меня. Школьная компания в гимназическом зале.

На заднем фоне, у стены, пытался закрыть лицо…

Колин!

Быть того не может.

Смотри, смотри.

Еще страница… еще…

Я даже дух затаила.

Слева в группе стояла Мери-Элизабет. Справа — Вес.

Но я во все глаза глядела на третьего, стоявшего между ними.

Черные волосы, полноватый. На Онироне я такого не встречала. Совершенно определенно.

Но я его знала.

Что-то в улыбке. В глазах. Что-то до боли знакомое…

А под фотографией от руки выцветшими чернилами было написано:


В нашей школе источник наших призваний —

Ученый? Строитель? Учитель? Атлет?

В тебе одном задатки всех званий,

Кламсон Чайлдерс. Пятнадцать лет.


Ждем не дождемся круиза в день твоего рождения. Спасибо, Кламсон, за то, что пригласил меня.

С любовью

Мери-Элизабет.

11

Альбом. Как это я не уничтожил этот альбом!

Спокойно, Рейчел. Набери воздуха. Шевели мозгами.

Я дышала, как рыба на песке.

Еще минуту назад все было хорошо и ясно.

Еще минуту назад я чувствовала себя словно рыба в воде.

Это же он.

Дедушка Чайлдерс.

Он улыбался мне. Как всегда. В глазах маленький бесенок будто говорит: «Я тебя знаю. Мне известны все твои мысли».

Шевели мозгами!

Я снова перечитывала написанное, смотрела на лица моих двух новых друзей и листала альбом, пока опять не наткнулась на него (да, это Колин, он здесь жил), и в голове у меня все начинало искриться и полыхать, как костер за окном (это был Пушок, они хотели бросить в огонь Пушка и все его вещи!). И в тот же миг мир перевернулся и полетел вверх тормашками, и все вдруг как бы отдалилось и вновь обрело смысл, но смысл ужасный…

Все они отправились в тот круиз в день его рождения.

Во время последнего появления облачной стены.

Спасся только дедушка Чайлдерс. Он единственный, кто…

Кто — что?

Остался в живых?

Да.

И нет.

Единственный, кто вернулся. В Несконсет.

А остальные нет.

Они здесь.

И они не изменились.

Не постарели ни на день.

— Рейчел? — раздался голос Мери-Элизабет.

Я вскочила с такой силой, что чуть не сбила свечки.

— Рейчел, это ты здесь? С тобой все в порядке?

— Все отлично!

Слишком громко. Спокойнее.

— Тебе что-нибудь нужно?

— Мне…

Стоп.

Не говори ей ничего.

Ей нельзя доверять.

Она не хотела, чтоб ты это видела. Она его убрала подальше от тебя.

— Я просто зашла попить, — откликнулась я.

— Ну ладно. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Надо все выяснить.

Надо все делать самой.

Не надеясь на Мери-Элизабет.

Я выглянула в окно.

На дворе маячил один из работников. Он расхаживал вдоль барака как охранник.

Лагерный костер все еще горел, и в его свете мне удалось прочесть поблекшие обрывки слов на спине его хламиды, скроенной из грубой мешковины:


РИС

МПОРТЕРЫ ЕГО ВЕЛИЧ НИЯ

ВЕСТ-ИНД 1759


Мешок из-под риса, превращенный в робу.

Ему больше двухсот лет.

Как пленники, которых захватили пираты.

Я кое-что припомнила. Из школьных занятий по истории.

Британская империя ссылала своих преступников в далекие края. Подальше от дома.

В Австралию.

В колонии.

В Америку.

Перед глазами промелькнули сцены из праздничного пикника, группы в одеяниях разных эпох — в американской форме времен Второй мировой войны, в нарядах американских пионеров-колонистов…

Кораблекрушения.

История залива Несконсет богата ими.

Исчезнувшие корабли, так никогда и не найденные.

Поглощенные облаками.

Суда шестнадцатого и семнадцатого веков.

Подводная лодка времен Второй мировой войны.

Яхта, на которой совершали круиз дети в день рождения дедушки Чайлдерса.

В голове постепенно складывалась цельная картина. Настолько цельная и логичная, насколько и безумная. Я даже невольно расхохоталась.

Они не исчезали, так получается?

Они все здесь.

Все, потерпевшие кораблекрушения.

Все они здесь, на Онироне, где люди не ведают, что такое стареть.

Они просто прошли сквозь стену. От одного края облаков до другого.

В пространство, которое никто никогда не может увидеть.

Я вдруг вспомнила слова капитана Нейла. Что-то он сказал об этих облаках.

Сутки. Двадцать четыре часа. Вот сколько они держатся. А потом…

«Пуф! Они исчезают без следа».

Исчезают. Были и нет.

Через двадцать четыре часа облака исчезнут.

А с ними и кое-что еще, Рейчел.

Когда облака рассеются, что ты увидишь, Рейчел?

Ничего.

Никакого острова.

Никакого Онирона.

— О боже! — прошептала я.

— Рейчел? — Снова голос Мери-Элизабет. Громче. Настойчивей.

— Рейчел, ты видела… этот альбом?

Я хотела ответить, но слова застряли у меня в горле.

— Рейчел?

Она знает. Она знает, что я знаю.

Дверь затряслась.

Она ходуном ходила.

Они хотят, чтобы я осталась.

Все станет на свои места. Вот слова Веса.

Это для них все станет на свои места.

Они здесь уже шестьдесят лет.

И хотят, чтоб я тоже осталась с ними.

НО ЗАЧЕМ?

Я уронила альбом и выглянула в окно.

Сторож скрылся за углом.

Беги.

Куда глаза глядят.

Найди лодку.

Плыви, если понадобится.

Я вскарабкалась на подоконник и выпрыгнула наружу.

Шмякнулась на землю, вскочила и побежала.

12

Они не могут удерживать ее силой.

А что им остается?

Быстрее.

Обогнуть барак. Скрыться в мраке леса. Что-то ударило меня. Сильно. Словно я на всем бегу врезалась в дерево.

Дерево с руками.

— Куда это, скажи на милость, ты торопишься?

Я не могла его разглядеть.

Но узнала по голосу.

Вес.

— Убери руки! — закричала я.

Руки.

Чьи они?

Мертвеца?

Призрака?

Семидесятипятилетнего мальчика, застывшего во времени?

Я высвободилась и бросилась бежать.

Вес преградил мне путь.

— Куда ты бежишь?

— В лес. Куда подальше.

— Нельзя.

— Попробуй поймай!

Я сделала ложное движение и снова бросилась вперед, но он снова как стена вырос передо мной.

— Рейчел, какая муха тебя укусила?

— Я знаю, кто вы!

— Конечно, знаешь…

— Я по-настоящему знаю. Вы друзья моего дедушки. Вы все. И Колин тоже. Вы знали его и пытаетесь скрыть все следы…

— Рейчел, все это от усталости…

— Не пытайся провести меня, Вес! Вы все были в этом круизе на яхте — шестьдесят лет назад, — и вы все исчезли в облачной стене. Вы попали сюда и здесь остались, а он… он сбежал в реальный мир. Ведь так, скажи, так? И не пытайся обмануть меня!

— Да, — кивнул Вес.

— Что — да?

— Это правда.

— Правда?

— Сущая правда.

Он признает все.

Он пристально посмотрел мне в глаза.

— Стало быть… вы мне лгали.

— Ложь во спасение, — тихим голосом проговорил Вес. — Ради твоего же блага. Чтобы защитить тебя.

— От чего, Вес? От правды об облачной стене? Скажи, что происходит, когда она исчезает? Остров тоже, так ведь?

Вес покачал головой:

— Нет, Рейчел. Мы остаемся. Мы остаемся там, где мы и сейчас. Исчезает твой мир.

— Мой мир?

— Когда облако поднимается, мы его не видим. Для нас он исчезает.

Две реальности. Одна здесь. Другая там.

Никогда не пересекающиеся.

Только в тот краткий миг, когда их сводят вместе облака.

— Но мой мир — это и твой мир, Вес.

— Больше нет. Я никогда не вернусь.

— Но Колин же вернулся! Он проплыл все облако до самого Несконсета.

Вес помрачнел:

— Он предал нас, Рейчел. Он чуть не погубил нас. И он за это поплатится.

— Как это он предал вас? Это же его жизнь…

— Здесь свои законы. Законы, о которых ты не знаешь…

— Но это же его выбор, Вес. Это его жизнь. Так что не стой у меня на пути, потому что это моя жизнь.

— Так уж и твоя? Разве ты этого хочешь?

Так уж и моя?

Я замерла.

Я пыталась про себя ответить на этот вопрос утвердительно.

И не могла.

Мы стояли и смотрели в глаза друг другу Затем он отступил.

Он больше не стоял на моем пути.

Я была свободна.

Передо мной была тропинка в лес.

Иди.

Я хотела. Сердце мое рвалось туда, ноги готовы были бежать.

Но я не двигалась с места.

— Ну? — спросил Вес.

— Я… я…

Беги!

— Что тебя так влечет туда, Рейчел? — заговорил Вес. — Мысль о старении и болезнях? То, что ты на бешеной скорости несешься в Большое Время — взросление, так, что ли? Ах, как это замечательно! Или ты жаждешь увидеть восторженные физиономии твоих родителей?

Я так и представила папу (Как ты могла так напугать нас? Как ты посмела испортить этот круиз?), маму (Кто этот молодой человек, Рейчел? Я хочу сейчас же знать его имя — я засужу его родителей), Сета (Я всем в школе сказал, что ты сбежала с мальчишкой-официантом) и попыталась представить, что я скажу дедушке Чайлдерсу (Они все живы, как Колин), и увидела его лицо, и счастливым оно не было, он плакал и смотрел в море таким взглядом, что сердце у меня оборвалось…

Я не могу.

Все так круто изменилось.

Не могу возвращаться.

— Кламсон посоветовал бы тебе остаться, — тихо проговорил Вес. — Я знаю это. Можешь мне поверить.

Он прав. Дедушка и в самом деле был бы на моей стороне.

— Но… он вовсе не это имел в виду, — сказала я. — Нет, нет. Он любит меня…

— И хочет, чтоб ты жила вечно. Если бы он мог жить здесь с тобой, он не задумывался бы. Ты же знаешь, Рейчел. Но он там. И скоро он покинет тот мир. Все его покидают рано или поздно. Что у тебя есть, если на то пошло? Рейчел, кто она такая? Девочка, которую ты и сама еще толком не знаешь. Да и знать не можешь. Потому что с ее душой не хотят считаться.

У меня было такое чувство, что Вес раскрыл меня, как книгу, и читает вслух ее содержание.

Я посмотрела вдаль, в лесной мрак.

Оттуда доносился плеск волн, там был манящий берег.

Пляж и стена облаков.

Которая чуть не убила меня.

Которая неминуемо убьет меня в ночной тьме.

Думай, думай, Рейчел.

Что лучше?

Смерть здесь?

Или жизнь там?

— Если ты уж так хочешь это сделать, подожди по крайней мере до утра, — сказал Вес.

— Но завтра облачной стены уже не будет.

Вес кивнул:

— Да. Но потом все равно появится снова.

— Когда?

— Скоро.

— Как скоро?

Вес взял меня за руку.

— Когда она приходит, кажется, что последняя была вчера.

Мы шли назад. Мимо догорающего лагерного костра.

— А много было с тех пор, как вы оказались здесь после кораблекрушения?

Вес не ответил.

Перед бараками собралась толпа ребят, и, увидев нас, все двинулись нам навстречу.

Впереди шли Мери-Элизабет, Карбо, Барбара.

— За эти шестьдесят лет была еще хоть одна? — продолжала я расспросы. — Была хоть одна?

Вес вдруг крепко сжал мою руку.

— ДЕРЖИ ЕЕ! — закричала Мери-Элизабет.

Толпа приближалась к нам.

Быстро.

13

Я лягнула его ногой что было сил.

Он отпрыгнул, освободив тропу между собой и бараком.

Я бросилась бежать по ней.

Вес метнулся за мной.

Толпа была уже совсем рядом. Метрах в шестидесяти от меня, не больше.

Я оглянулась через плечо и обо что-то споткнулась.

Лопата. Кто-то оставил ее, прислонив к стене.

Я грохнулась на землю.

Возьми ее!

Мои пальцы сами обхватили черенок.

Я встала.

Раздумывать было некогда.

Я побежала к костру, сунула лопату в огненную массу, подхватила полную лопату пылающих углей и швырнула их в сторону леса.

Огонь охватил сначала траву, языки пламени поползли к кустам, и в мгновение ока кругом заполыхал сплошной огненный ковер.

— Рейчел! — закричал Вес.

— Ты с ума сошла! — вторила ему Мери-Элизабет.

Я подхватила еще полную лопату углей и швырнула в сторону Веса.

Он отпрянул:

— Рейчел, мы тебе не враги. Не делай этого!

— У тебя испуганный вид, — сказала я. — С какой стати? Ты же живешь вечно, разве нет? — Я повернулась к остальным. — Разве нет?

Но все уже разбежались. Они мчались за водой.

Пламя лизало кору деревьев и поднималось все выше. Я чувствовала усиливающийся жар.

Вдруг за языками пламени я увидела среди деревьев сутулого бородатого старика в непромокаемом плаще. Он пристально смотрел на меня.

Я тоже смотрела на него как завороженная и ждала, когда он выйдет на свет.

Но он стоял не шелохнувшись.

— Ты совсем рехнулась? — крикнул кто-то.

Я отбросила лопату и побежала прочь от огня. Во тьму за бараками. В лес.

Я бежала, закрываясь руками, чтобы ветки не хлестали по лицу. Ноги утопали в песке. Колючие кусты цеплялись за ноги. Я бежала не останавливаясь, пока не стали заплетаться ноги.

Беги на ветер с моря.

На шум прибоя.

Да где же берег?

Непонятно. Я сбилась с пути. Бежала, не разбирая дороги, и сбилась.

Вдруг я наткнулась на густые заросли лиан и бурьяна и, запутавшись в них, потеряла равновесие, а потом упала.

Прямо носом в песок. Он набился в волосы, в глаза и рот.

Он был повсюду. В горле запершило. Я вскочила, закашлявшись.

Что там?

Корабль?

Это был действительно корабль. Я стояла на берегу.

Одна.

До меня доносились голоса ребят. Где-то. Как будто далеко.

Я потрогала лодку, привязанную к берегу. Она была из какого-то твердого металла. На покатом боку зияла непомерная рваная пробоина. Наверху было что-то вроде плоской башенки.

Подводная лодка?

Вот это да! А что дальше? Сейчас я ее столкну на воду и — йо-хо-хо! — полный вперед?

Голоса преследователей приближались.

Я посмотрела в море.

В лунном свете стена из облаков казалась еще плотнее. От края ее к берегу бежала серебристая дорожка, высвечивая небольшой хлипкий причал.

К причалу были привязаны две шлюпки.

Шаги.

Совсем уже рядом.

Беги!

Я бросилась на причал, отвязала первую попавшуюся лодку и прыгнула в нее.

Оттолкнувшись изо всех сил, я села на банку и стала вставлять весла в уключины.

Стена облаков была уже совсем рядом.

Лодка шла в самое ее подбрюшье.

Я налегла на правое весло, и лодка закружилась. Я налегла снова. Но лодка не слушалась и не разворачивалась вправо.

Я еще яростнее налегла на весла, но дело пошло еще хуже. Лодка пошла обратно.

Обратно?

Оглянувшись назад, я увидела силуэт в воде.

Вес.

Он тянул брошенный линь.

Это он тянул лодку назад, возвращая ее к причалу.

Я бросила весла и прыгнула в воду.

14

Она уходит.

Она не понимает, что это значит.

Но она же человек. Как и ты.

― Рейчел!

Плыви!

Плыви, не останавливайся!

Руки у меня болели, но я гребла, не жалея себя, и неуклонно приближалась к стене облаков.

Шипение становилось все громче, превращаясь в глухой рев.

Я сражалась с воспоминаниями, с обрывками наваждений: удаляющийся в туманную даль Колин, гибнущий в этом мареве…

Не думай!

Знай плыви!

Вдруг я почувствовала, как что-то вцепилось мне в ногу.

Я пошла под воду, неистово колотя руками.

Мне удалось вырваться на поверхность.

Теперь Вес схватил меня за руку. Он тащил меня к причалу, с трудом дыша.

— Нельзя… нельзя уходить отсюда…

— Я хочу вернуть свою жизнь! — закричала я. — Свой мир!

— ЕСЛИ ТЫ УЙДЕШЬ, ТЫ ПОГУБИШЬ НАС!

— ЧТО?

Он ухватился одной рукой за сваю причала, другой крепко держал меня. Лицо у него было страдальчески искажено.

— Таков закон Онирона. Всякий может явиться сюда, но если мы потеряем хоть одну душу, остров погибнет.

— Но Колин уже убежал, а вы все еще живы!

— Пока не поднимется облако!

— И тогда вы умрете?

― Да!

— Это неправда. Колин не убийца. Он бы этого не сделал.

— Он ненавидел остров, как и ты. Он хотел вернуться. Хотел вырасти.

— И ради этого готов был убить вас? И затащить меня сюда — чтобы убить меня?

— Нет…

— Но если вы обречены, плыви со мной. Беги отсюда!

— ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ! Колин привел тебя сюда, чтобы спасти нас, Рейчел! Пока ты здесь, мы живы.

— Но ты же сам сказал, что, если кто-то покинет вас, Онирон обречен!

— Я сказал, если мы потеряем хоть одну душу. Но мы не потеряли. Теперь у нас есть ты. Ты заняла место Колина.

Мы смотрели друг другу в глаза, колотя руками по воде.

Я и в полумраке ощущала силу отчаяния Веса.

«Рок Шоколадной горы».

«Где ключи из лимонада и холмы из шоколада

И где все вечно молоды», — об этом пел Колин.

Но это не лирика. Он же это подстроил!

Чтобы посмотреть, как я буду на это реагировать. Чтобы проверить, как сильно ненавижу я свою жизнь. Убедиться, что я подхожу.

Для бессмертия.

И я ему сама позволила.

— Так я…

— Обмен.

— Нет.

Нет, не обмен.

Когда меняются, ты что-то получаешь взамен.

— Я жертва, Вес.

— Если никто не умирает, жертвы нет, — ответил Вес. — А здесь ты никогда не умрешь. Ты будешь, как мы.

— В ловушке!

— Ни забот, ни обязанностей…

— И никогда не вырастешь!

— Кому это нужно — расти?

— Все живое растет и развивается! Вы, ребята, не живете, вы… вы…

Мертвецы.

Скажи это, Рейчел.

Все, что не растет, мертво.

Они не настоящие.

Они призраки. Зомби.

Но слова застряли у меня в горле. Послышались голоса. Они доносились из леска. Вес обернулся.

— Сюда! — крикнул он.

Беги!

Ты не убьешь их, Рейчел.

Нельзя убить того, кто и без того мертв.

Я оттолкнула Веса. Изо всех сил.

Он выпустил мою руку.

Я нырнула под воду.

Я плыла, не обращая внимания на боль в руках, на то, что наглоталась воды.

На шум.

На туман.

Море было черным и ледяным, но я знала, куда плыву.

Вес не отставал от меня. Я слышала его голос. Слышала шлепки его рук по воде.

Но звуки быстро гасли в шипении облака.

Я повернула налево, почти полностью погрузившись в воду; так он не увидит меня и, я надеялась, не услышит.

Край облачной стены приближался. Клочья тумана вихрились вокруг меня.

Я ухитрилась бросить взгляд назад.

Веса не было видно.

Я была свободна.

Или мертва.

Но что то, что другое — все лучше Онирона.

Я уже могла попробовать туман на вкус.

Валы вспучивались подо мной и вздымались, и я проваливалась вместе с ними.

Но вскоре я уже не управляла происходящим.

Я с головой ушла под воду.

А потом меня подняло над водой. И теперь единственное, что надо было делать, это держаться.

И дышать.

Оставаться в живых.

И ловить волны в скудном свете луны, с трудом пробивающемся сквозь мрак.

Лодка.

Она как-то внезапно появилась в моем поле зрения. Какие-то смутные очертания. Тень в тени, скользящая по волнам. А в ней призрачная фигура в непромокаемом плаще с капюшоном, гребущая с ужасающим спокойствием.

Смерть.

Это была сама смерть.

Дух.

Сопровождающий в иной мир.

В мир после смерти.

И вдруг он исчез, и я ушла под воду, и силы окончательно покидают меня, и вдруг руки мои наливаются свинцом и все тело опускается, опускается, и я вижу маму и папу, и они плачут, а затем я вижу берег Онирона и всех спасшихся от кораблекрушения, и затем все погружается в черноту.

15

Мы потеряли ее.

Мы потеряли его.

Кого?

Во сне я парю, я счастлива, и рыба плавает вокруг моего тела, и я ныряю в коралловых рифах — пурпурных и белых…

— Рейчел…

И кто-то зовет меня по имени, милее голоса нет на свете, мужественный и ласковый одновременно, и нет больше никого, у кого был бы такой голос, кроме…

— Рейчел!

…дедушки Чайлдерса. Но дедушки Чайлдерса нет в моем сне (а где же он?), потому что мама и папа и Сет плачут одни, и я вдруг понимаю что не только обо мне, они оплакивают и его, и это хуже всего, дальше некуда, это самое страшное, что можно себе представить.

— Аааах…

Я, это мой голос, что-то лежит у меня на животе (оставьте меня в покое!), и я чувствую, как какая-то сила вырывает меня из моего сна, а я хочу, чтобы он вернулся, та часть его, где о дедушке Чайлдерсе, который где-то в другом месте и там счастлив…

— Рейчел, все будет в порядке.

Сон развеялся, как пепел по ветру.

Я жива.

Я сижу на чем-то твердом.

Сильные руки укачивают меня, закутанную в непромокаемый плащ.

Я попыталась взглянуть на своего спасителя, но порыв ветра бросил мне в лицо пригоршню брызг.

Но я его и без того узнала.

Жесткая седая борода. Обветренное лицо. Холодные серо-голубые глаза.

— Дедушка Чайлдерс?

— Держись, малышка.

Он!

Нет. Не он.

Это только похоже на него. Говорит его голосом.

— Спасибо, — проговорила я, вся дрожа.

— Как тебя зовут? — спросил старик.

— Рейчел Чайлдерс. А тебя?

Он улыбнулся:

— Люди называют меня Шкипером.

Я отшатнулась:

— Ты Шкипер?

О, нет!

Только не это.

Я приготовилась прыгать.

Чтобы снова добраться до облачной стены.

Только у меня больше не было ни сил, ни желания.

Я не могла удержать слезы. Они текли по щекам, смешиваясь с холодным дождем.

Он получил меня. Они получили меня. Я одна из них. На всю жизнь.

Шкипер нагнулся и поднял стоявшую у него между ног сумку из мешковины.

— Будь добра, верни это владельцу. Ему это, полагаю, пригодится.

Он протянул мне сумку, и я взяла ее.

— Кто… где?..

— Шшшшш… — Старик ласково приложил палец к моим губам. — Иди. Лодка перевезет тебя на ту сторону.

— Но… остров… все тамошние жители…

— Я сам позабочусь о них. — Старик улыбнулся. — А всем скажи, что с Кламсоном Чайлдерсом все в порядке.

С Кламсоном Чайлдерсом?

Не сказав больше ни слова, Шкипер перевалил через борт.

— Подожди! — крикнула я. — Куда ты?

— Держи левее! — послышался голос Шкипера. — И ты пройдешь!

Он повернул вспять и, энергично взмахивая руками, поплыл в сторону Онирона.

И тут же исчез в обхватившем его тумане.

Я осталась одна.

Спасенная Кламсоном Чайлдерсом. Первым.

Моим прапрадедушкой.

Капитаном яхты, которая совершала тот круиз в день рождения дедушки Чайлдерса.

Шкипером.

Я открыла мешок.

Там лежал мокрый и помятый белый кролик.

Пушок.

Я сунула его обратно в мешок и аккуратно положила под скамейку.

А потом взялась за весла и стала грести.

Держась левее.

16

Еле душа в теле, а справился. Проплыл.

Кто?

Чайлдерс. Не такой уж он немощный, как кажется.

Но девочки все еще нет.

Нет.

Да.

Нет! Я видел ее! Она в лодке!

Я пыталась грести к берегу.

Но не могла.

Руки меня не слушались.

В предрассветных сумерках Несконсет выглядел как на старинной черно-белой фотографии — серебристый и безмятежный. Лодка двигалась вперед по инерции, разрезая стеклянную гладь моря. За спиной остатки облачной стены развеивались и уносились ввысь.

Дом.

Само слово звучало сладко, но не имело реального смысла. Подобно красивой песне на неведомом языке.

Еще совсем недавно я только о доме и мечтала.

Еще совсем недавно я только туда и рвалась. Чистый инстинкт самосохранения.

Но вот я спасена.

И теперь мне есть о чем подумать.

Они мертвы. Все до одного.

Вес. Мери-Элизабет. Карбо. Мой собственный предок.

Я убила их.

Послышался слабый звук мотора, переросший в рокот. Два катера морской полиции и службы спасения мчались ко мне, высвечивая дорожки яркими прожекторами.

Но я не чувствовала себя спасенной и счастливой.

Я почти ничего не соображала.

Через мгновение все кончится.

Как это? Что чувствуют в момент конца света?

Это что-то яростное и громоподобное. Как взрыв атомной бомбы? Или это происходит мгновенно и незаметно, подобно росе, исчезающей при первых лучах восходящего солнца?

Кричат ли они от ужаса? Услышу ли я их стоны?

Последние минуты я совсем не помню.

Брошенный канат. Какие-то люди перелезают в мою шлюпку.

Руки. Вопросы. Суета.

Когда мы прибыли к причалу, я увидела маму, папу и Сета. Глаза у всех были покрасневшие, лица осунувшиеся. Я упала в их объятия.

Мы стояли и обнимали друг друга.

Я пыталась вспомнить, когда мы все последний раз обнимались. Мне тогда было лет восемь, наверное. Повод не помню, только ощущение. Такое же, вероятно, замечательное, как и в тринадцать.

Это теплое чувство проникло в мою душу и растопило ледяную дамбу, которую я там выстроила. И из глубины сердца вырвались счастье и боль, вина и страх, и неподдельный ужас, соединяясь в потоке несдерживаемых слез.

Сет и мама тоже ревели.

Папа держался. Но когда слезы у меня стали высыхать, он крепче всего обнимал меня.

— А мы думали… — проговорил папа, и голос его пресекся.

— Простите, — сказала я.

Мама бросила взгляд на берег.

— А лодка?

— Потом.

Мама не настаивала.

Она понимала, что я еще не могу об этом говорить. Она это знала, ей было достаточно взглянуть на меня.

Ведь она мать.

Но, надеюсь, придет день, и я ей кое-что расскажу.

Но о чем? О том, что я уничтожила остров зомби? А уж о том, кто дал мне лодку, вам во веки вечные не догадаться…

Даже расскажи я ей об этом, она, скорее всего, решит, что это мои фантазии.

Только два человека на всем белом свете поверили бы мне.

И ни одного здесь нет.

— Пап, а где дедушка Чайлдерс? — спросила я его по дороге в яхт-клуб. — И тот парнишка-официант Колин?

Папа не успел ответить. Все, кто стоял рядом и держался на почтительном расстоянии, наконец не выдержали и бросились к нам — дядя Гарри, мистер Хейвершоу, весь Несконсет. Меня обступили со всех сторон толпы доброжелателей. Фоторепортер из «Несконсет инквайер и миррор» начал щелкать как из пулемета. Лоренс, шеф-повар несконсетского яхт-клуба, выспрашивал у меня, чего бы я хотела вкусненького.

Наконец, появился и наш домашний врач. Доктор Иванс всех растолкал и повел меня в тихий ярко освещенный уголок клубного зала.

Он засыпал меня тысячью вопросов. Не помню, что я ему отвечала, но, должно быть, ничего путного, поскольку он продолжал глубокомысленно хмыкать и потирать затылок; словом, обращался со мной как с ребенком.

Весь город сбежался к причалу. Я видела гудящую толпу из окна эркера. Все смотрели в море на подходящий к причалу полицейский катер.

Солнце уже встало. Залив светился ярко-синим до самого горизонта.

Горизонт был чист и прозрачен.

На нем ни облачка.

Никакого острова.

Все исчезло.

Навсегда.

Я разглядывала толпу, отыскивая дедушку Чайлдерса и Колина.

Он был там. В плавках. Мокрый.

Я готова была задушить его.

Я хотела было улизнуть, но доктор Иванс мягко остановил меня. Он сказал, что у меня травматический шок или что-то в этом роде и что мне следует посидеть в кресле, пока мама с папой не отвезут меня домой, и остаток дня провести в постели.

Спасибо.

Когда доктора Иванса позвали на причал, я вскочила на ноги.

Колин направлялся в клуб. Ко мне.

Кроме нас, в зале никого не было.

Я заметила мокрый мешок. Его вместе с другими вещами бросили у дверей. Я бросилась к куче и, подняв мешок, протянула его Колину.

Вот, возьми!

Из мешка выпал белый матерчатый кролик. У Колина челюсть отвисла.

— Пушок? Откуда?..

— Как ты мог так поступить со мной? — закричала я. — Как ты мог впутать меня во все это? Зачем ты явился сюда?

— Прости, Рейчел. Я явился не за тобой. Я имел в виду совсем не тебя.

— Кого же?

— Твоего дедушку.

— Дедушку Чайлдерса? Ты хотел его принести в жертву? Да как ты…

— Мы были лучшими друзьями! Его дедушка был на яхте. Я решил, что ему захотелось бы повидать его. А кроме того, в его возрасте, когда ему осталось не так-то много времени, отправиться на Онирон не так уж глупо.

— Но это же безумие!

Колин вздохнул:

— Он и сам так сказал. Но сказал, что очень тоскует о своих погибших друзьях, но все это в прошлом. Он примирился с этим. Он сказал, что, будь у него хоть одна минута жизни, он предпочел бы провести ее здесь.

Так вот отчего он был такой рассеянный?

Он встретил лицо из прошлого. Лицо, не изменившееся ни на йоту.

Вот уж воистину искушение.

Но предложение он отверг.

Из-за родных.

Из-за меня.

— «Лучше умереть среди людей, которых любишь, чем пережить их», — пробормотала я. — Так он мне говорил.

Колин кивнул.

— Я попал впросак. Но когда увидел тебя, решил, что ты идеальный кандидат для Онирона. Тебе осточертела жизнь здесь. И я подумал, что, удайся мне затащить тебя к нам, ты никогда не захочешь вернуться…

— Как тебе такое в голову пришло?

— Я пробыл там шестьдесят лет. Я мыслю как ониронянин.

— Но ведь Вес, Мери-Элизабет, Карбо — они все могли вернуться. Почему же они не сделали этого?

— Вначале кое-кто пытался. Но жившие до нас навалились на них как коршуны. Твердили им о законе Онирона. И со временем все мы как-то смирились… прижились. Привычка. Свобода.

— Но ты же решил, в конце концов, сбежать. Почему?

— Когда я узнал, что облачная стена возвращается, во мне проснулись уснувшие было чувства. Я посмотрел на друзей. На то, во что превратилась наша жизнь — ни тебе забот, ни проблем, что ни день, то сплошной праздник. Я представил на минуту, что останусь здесь навсегда. И… вдруг мне захотелось умереть. — Колин печально улыбнулся. — Но я-то знал, что это невозможно.

— И ты солгал мне, чтобы заманить туда. А они лгали, чтобы удержать меня там.

— Ложь во спасение, — пробормотал Колин.

— А как ты объяснил мое исчезновение родителям? Снова ложь во спасение? Небось сказал, что я бросилась в воду по собственному желанию, что ты пытался остановить меня, но я не послушалась?

Колин не ответил.

Ложь во спасение.

Чтобы добиться, чего хочешь.

Чтобы заставить меня сделать черную работу.

А теперь остров исчез.

И гибель его на моей совести.

Я чуть не бросилась на него с кулаками.

— Ну и как, ты теперь счастлив? Ты мог бы вернуться и без этого, Колин. Они твои друзья — друзья дедушки Чайлдерса. И ты убил их.

Колин сжал мою руку.

— Рейчел, но они не погибли!

— Не погибли? — Я отшатнулась от него. — Так… они и об этом мне солгали?

— Нет, — тихо проговорил Колин.

— Но ты же здесь, Колин. И я здесь. Больше ведь никого…

Я не договорила. Конец фразы застрял в горле.

Меня вдруг осенило. Я поняла.

Колин медленно кивнул.

— Но… почему?

— Чтобы освободить тебя, — ответил Колин. — И спасти других.

— Жертва.

— Душа за душу. Одна уходит, другая приходит. Таков закон Онирона.

Я выбежала на причал и взглянула на горизонт. Вдруг да хоть облачко! Вдруг связь еще не нарушена полностью и я успею хотя бы прошептать слова прощания!

Но небо чисто и прозрачно.

А до меня донеслись слова папы. Он говорил береговому полицейскому:

— Ему сегодня семьдесят пять стукнуло…


Дело № 7003


Имя: Рейчел Чайлдерс

Возраст: 13

Первый контакт: 58.65.07

Пропуск: НЕ ДАН


Дело № 7004


Имя: Кламсон Чайлдерс

Возраст: 75

Первый контакт: 58.65.07

Пропуск: ДАН

Лаборатория № 6

Дело № 7222


Имя: Сэмюэль Хьюз

Возраст: 13

Первый контакт: 41.33.02

Испытание прошел:

1

― Может, скажешь, что не заслужил, чтоб я тебе врезал?

Барт Рихтер едва цедил слова сквозь стиснутые зубы, напоминавшие захлопнувшуюся мышеловку.

Сэм Хьюз ощущал себя той самой мышкой, которая попалась.

Беги!

Он же взбесился.

Сэм должен был отдать Барту компьютерное домашнее задание — передать скопированную дискету без всякого подвоха, вот и все дела. Барт, как всегда, сплутует. Так уж повелось. Переставит слово тут, строчку там, чтоб слишком в глаза не бросалось, что он списал.

Но вводить в дискету вирус было, пожалуй, чересчур.

«И как мне такое в голову взбрело?» — спрашивал Сэм сам себя.

Хотя по замыслу все было предусмотрено, и даже защита от дурака. Это же не настоящий вирус-убийца. Его легко вычистить. Барту стоило только ввести дискету в свой компьютер, и все его файлы стираются. В отчаянии он звонит Сэму, и Сэм бросается ему на помощь как герой. Он готов восстановить файлы при условии, что Барт перестанет жульничать.

На деле оказалось, что защита от дурака — одно дело, а защита от Барта — это дело другое.

Барт даже не удосужился открыть дискету. Отдал ее как есть.

Так что открыл ее мистер Антонелли, ведущий компьютерный класс. И его файлы оказались стертыми. Все записи по классной работе, семейные финансовые дела, электронная почта и семь первых глав его «Великого американского романа», над которым он корпел, — все улетело в небытие в считанные секунды.

К концу дня вылетел и Барт. Из школы. Его вышибли с треском. Правда, предварительно на него выпустил весь свой заряд мистер Антонелли, он же провалил его по предмету и в довершение всех бед пригрозил, что подаст на него в суд.

Такова предыстория. А сейчас Сэм оказался на задах Блю-Маунтин-Молл в пятницу вечером лицом к лицу с живым воплощением страшного суда в образе готового взорваться от злости четырнадцатилетнего недоумка.

— Мистер Антонелли мужик ничего, — говорил Сэм, пятясь задом. — Это ерунда, а не вирус. Да он восстановит свои файлы в момент. Я скажу ему как, если ты…

Сэм уперся спиной в кирпичную стену. Он покосился направо, на вход в аллею, но его не было видно за неуклюжей фигурой Микки-Мауса.

Барт неумолимо надвигался:

— Что-то я не усеку. Это же надо быть идиотом, чтобы вводить вирус в собственное домашнее задание.

— Он же был не на моей дискете.

Черт! Кто тебя за язык тянул.

Сэм, ты кретин!

До Барта наконец дошло:

— Так ты сделал это нарочно?..

Барт развернулся с быстротой молнии.

Сэм попробовал увернуться, но оказался не таким проворным и был брошен на землю сильным ударом в челюсть. С глухим стуком он, как мешок, шмякнулся о бок Микки-Мауса.

— Впредь шевели мозгами, умник, — прорычал Барт и снова замахнулся.

Сэм уцепился за губу Мауса и подтянулся. Пальцы Барта ухватили его за ногу.

— Барт! — Голос Джейми Рихтер, сестры Барта. Они близнецы.

Джейми — солистка самой плохой гаражной группы, которую доводилось слышать Сэму: «Нечеловеческий феномен». «Голос кошки, издыхающей в дождливую ночь», — так он писал в школьной газете.

Может, он погорячился.

Ты умудрился оскорбить и брата и сестру.

Молодчага, Сэм!

Тебе и одного с лихвой хватит. Головы не унесешь.

— Аааа… — Сэм готов был позвать на помощь, но слова застряли в глотке. Он закатился в приступе кашля, брызгая юшкой.

Барт ослабил хватку:

— Что за?..

Он отшатнулся, стирая кровь с лица.

Все. Конец.

Ты труп.

— Барт, тупая башка!

Звук шагов Джейми становился громче. Барт обернулся.

— Чего тебе? — загудел он.

Сейчас или никогда.

Сэм сделал прыжок на асфальтовую дорожку. От резкого движения распухшую челюсть пронзила острая боль.

Барт снова круто повернулся и хотел было схватить его. Но Сэма и след простыл. Он уже бежал по аллее.

— Сэм? — послышался голос Джейми.

Сэм только пуще припустил.

— Сэм, мне надо тебе кое-что сказать.

Час от часу не легче. Они пустились за ним вдвоем.

Он мчался вниз под гору. К Рио-де-Ратас, то бишь «Крысиной реке» — речушке с мутной, как кофе, водой, огибающей город. У реки было и настоящее имя, только даже старожилы его не помнили. Отходы с предприятий на Блю-Маунтин давно уже погубили ее воды. Сейчас все эти заводы бездействовали и пустовали. Зловоние же и отвратительный вид реки остались как память о былом промышленном расцвете.

Перед самой водой высился забор. Сэм юркнул в дыру под покачнувшимся выжженным солнцем знаком, на котором можно было еще прочитать: «ПРОМЗОНА БЛЮ-МАУНТИН».

Заходящее солнце сгущало тени, отбрасываемые старыми кирпичными цехами в узких переулочках. Шаги Сэма гулко раздавались на асфальтовом покрытии. За ним следили усталые люди из времянок, сколоченных наспех из досок и картонок вдоль фабричных стен там, где кончалось уличное освещение.

Где это я?

Давненько он не бывал в лабораториях НИИ «Тюринг-Дуглас». Но лучшего места, где спрятаться, нельзя придумать.

По Передней улице, затем направо на Вторую.

Несмотря на охватившую его панику, память подсказывала дорогу. Он вспоминал, как каждый вечер приходил в эти края с родителями, когда был маленьким. В лабораторию, где всегда было душно и влажно. Там родители сажали его за уроки, пока сами работали. Всевозможное электронное оборудование, обступавшее его со всех сторон, гудело и звенело и мешало ему сосредоточиться, но главное — это чувство, это странное чувство…

Туда!

Он свернул за угол и увидел знакомый грязный двор для грузовиков. Покрытые сажей и копотью кирпичные стены.

Окна здания не светились. Мама с папой могли уже уйти домой.

Везет как утопленнику.

Обычно они засиживаются на работе допоздна. Сейчас они работают над очередным «специальным государственным заказом». Сэм давно стал подумывать, что никаких государственных проектов нет. Это просто отговорка, чтобы быть подальше от него. Что тут поделаешь? Учеными им быть интереснее, чем родителями.

Где они, когда они мне нужны?

Передняя дверь была заперта. Сэм обежал восточное крыло здания и нырнул в темный лестничный колодец нижнего этажа.

Что-то с шумом выскочило из-под лестницы и, промелькнув как тень, выскочило на улицу.

Сэм подпрыгнул от неожиданности и закусил губу, чтоб не вскрикнуть, и при этом сильно ударился головой о бетонную балку.

В глазах у него почернело, и он покатился на пол. Затем выпрямился и медленно зашагал вниз по ступеням. Добравшись до самого низа в полуподвальное помещение, он притаился около закопченного оконца и стал ждать.

— Хьюз! Я тебя из-под земли достану!

Барт.

Совсем рядом. Шагов пятьдесят отсюда.

Шаги приближались. Барт, видно, обходил здание. И вдруг остановился.

— АААААА! — завизжала Джейми. — Крысы!

Сиди, не рыпайся!

Главное, не высовываться.

— Что крысы? Животные. Вот и все, — насмешливо протянул Барт.

Но Джейми уже и след простыл.

Через минуту за ней последовал и Барт-Храбрец.

В тишине еще долго звучал топот их ног. Наконец в наступившей тишине слышны были только шелест листьев и хриплое дыхание Сэма.

Уф!

Спасен.

Может, ненадолго, но спасен.

Сэм потрогал подбородок. Боль адская. И все еще немного шла кровь.

Сэм поднялся, ухватившись за перила. Приложился он, кажется, сильнее, чем показалось сначала.

Голова ныла и словно росла во все стороны, и ее надо было держать обеими руками, чтоб не раскололась.

И он вспомнил:

— Мам, пошлииии!

— А ты уроки сделал, милый?

— У меня голова болит.

— Странно, Сэм, но у тебя всегда болит голова, когда надо готовить уроки.

Когда он был маленький, голова у него болела часто. И сильно. Совсем как сейчас — словно вот-вот расколется.

Это такое место. Здесь мне плохо.

Сэм поднимался по лестнице, а в черепе у него что-то начало колотить.

Колени у него стали подгибаться. Он с силой вцепился в ржавые перила.

Не вздумай шуметь.

Двигай ногами.

Кривясь от боли, он сделал еще шаг.

Тьму вдруг пронзили вспышки белого, зеленого и красного. Словно весь мир взлетел на воздух.

Он понял, что до дома ему не дойти. Без посторонней помощи.

Даже по лестнице не подняться.

Помогите!

— Помогите…

Сэм встрепенулся.

На миг боль отступила. Голос раздавался откуда-то снизу.

Из окна нижнего этажа.

2

Я отключаюсь.

Ты же всегда знал, что это случится снова.

Ты готов?

К чему?

К возвращению?

― Хелло, — чуть слышно проговорил Сэм.

Сердце у него бешено колотилось в груди. Но головная боль прошла. Может, ненадолго, но прошла.

Он знал почему.

Шок. Естественная защита. Организм вырабатывает эпинефрин, который сужает кровеносные сосуды, снимает боль, стимулирует активную сердечную деятельность, способствует прохождению электросигналов по нервным окончаниям. Получаемая в лабораторных условиях форма эпинефрина — адреналин.

Он все это знал. Он был вскормлен наукой. Папой, гением искусственного интеллекта, и мамой — выдающимся профессором нейробиофизики.

Благодаря этому он мог объяснить, что происходит с его телом.

Но это не могло объяснить то, что он слышал голос.

Спокойствие.

Возьми себя в руки.

Это все воображение.

Твои собственные мысли.

А теперь воспользуйся притоком адреналина и беги.

Он помчался вверх через три ступеньки. Сердце заколотилось сильнее.

Сэм остановился наверху, держась за голову. Он обманывал себя, полагая, что сможет добраться до дома самостоятельно.

Надо найти родителей.

Будьте здесь. Будьте у себя в лаборатории.

Он, спотыкаясь, побежал по пологому холму к заднему входу в здание, где ярко горело освещение запасного выхода.

Дверь была приоткрыта и придерживалась вставленным клином. Никто не подумал закрывать ее. Сэм открыл ее шире и проскочил внутрь.

Он постарался осмотреться в смутном мертвенно-зеленоватом неоновом освещении. Он находился в коридоре нижнего этажа. Сверкающие отполированные полы и хорошо покрашенные сероватые стены резко контрастировали с внешней запущенностью здания.

«ЛАБ № 10» значилось на табличке над ближайшей дверью.

В какой комнате мама и папа? Сэм никак не мог вспомнить. Он двинулся наобум по коридору, ловя признаки жизни.

— Помогиииите…

Сэм застыл на месте.

Голос.

Настоящий.

И громкий.

Глаза невольно стали искать источник звука. Дверь налево в центре коридора.

Лаборатория № 6.

Сэм пошел к двери и остановился, услышав шаги.

Двое. В дальнем конце коридора. Идут сюда.

Он инстинктивно отпрянул к стене.

У стены, около лестницы, стояло какое-то громоздкое электронное оборудование, накрытое брезентом. Кажется, старый спектрофотометр.

Забежав за него, он присел.

Шаги приближались. Быстрые. Почти бегом.

— Я слышала его с того конца здания, — раздался голос миссис Хьюз.

— Мне очень жаль, — ответил голос мистера Хьюза.

Мама? Папа?

Сэм затаил дыхание.

Не было счастья, да несчастье помогло. Они хоть здесь.

И на том спасибо.

Хорошо, что они тоже услышали голос. Должно быть, бедняга из лаборатории № 6 захлопнулся.

Сэм встал. Через верх прибора ему было видно, как отец подошел к двери лаборатории № 6, сунув руку в карман в поисках магнитной карты.

Родители настолько спешили попасть в лабораторию, что не обращали внимания на него.

— Но этого не должно быть, — раздраженно бросила миссис Хьюз. — Я же говорила тебе, что он слишком чувствительный.

— Это моя ошибка, — ответил отец Сэма, вставляя карту в щель замка. — Я об этом позабочусь.

Они открыли дверь и скрылись в лаборатории.

Сэм, не торопясь, вышел из своего укрытия и подошел поближе.

«Он слишком чувствительный?»

Из-за двери послышался приглушенный голос мистера Хьюза:

— Все в порядке?

— Да, — ответил голос, который звал на помощь.

Голос был совсем юный. Его ровесника.

Сэм почти приник к двери, но голоса было трудно разобрать.

— Что случилось? — спросила миссис Хьюз.

— Кто-то… пытался проникнуть… в окно, — ответил тот же голос.

Я знаю этот голос.

— Никого в окне нет, — сказал мистер Хьюз.

Миссис Хьюз вздохнула:

— Это, наверно, воробей. Такое уже бывало.

— Может, сделать так, чтоб он молчал?

Сэм оцепенел.

— Я тебе уже об этом говорила, — все тем же раздраженным голосом проговорила миссис Хьюз. — Но ты же не слушаешь.

— Ладно. Я все сделаю. Он больше не произнесет ни звука, пока нам не понадобится.

Что?

Сэм согнулся в три погибели, превратившись в шар. В голове у него все смешалось, и ему стало страшно. На сей раз это была не головная боль и не распухшая челюсть. Это был глухой звук, словно что-то пробили.

А потом полная тишина после того, как родители удалились из лаборатории.

3

Наконец они продвинулись. После столь длительных усилий.

Ну, не совсем.

Так зачем мне готовиться? Потому что, когда они окончательно добьются своего, тебе придется покинуть нас.

Но я не хочу покидать вас! В тебе еще слишком много человеческого.

И вы забудете. Если не сделаете так, как мы говорим…

Узник.

У мамы с папой там узник.

Был.

ЕСТЬ. Не смотри так мрачно. Он жив, понятно?

ЧТО СЕЙЧАС ПРОИЗОШЛО?

Сэм сидел в своем укрытии, внимательно прислушиваясь.

Родители удалялись по коридору, переговариваясь приглушенными голосами.

Голова у Сэма буквально раскалывалась. Он пытался сосредоточиться.

Что папа имел в виду под словом «все сделать»?

Заставить замолчать? Вылечить? Исправить? Убить?

Они ученые. Он шпион. Он политический узник.

Так вот что за «государственный спецзаказ»?

Да нет! Ерунда какая-то. Полная чушь.

Мама и папа хорошие люди. Это вне сомнения. У них, конечно, есть недостатки. Они слишком много работают и слишком мало внимания уделяют своему сыну. Мама спокойная, скрытная, ее не легко понять. Папа рассеянный чудак: до этого Тюринг-Дугласовского проекта он не удерживался ни на одной работе. Но он не способен совершить зло. Они оба по натуре добродушные и заботливые.

Но разве не так говорят в последних известиях о пойманном убийце? «Мы бы ни за что не подумали. Такой нормальный, добрый и отзывчивый человек…»

Сэм тряхнул головой. Мама и папа — ученые до мозга костей. Они ни о чем не думают, кроме искусственного интеллекта.

Для всех ребят в школе «искусственный интеллект» означало киборгов и роботов и…

О чем это говорила Джейми? Задвинутая Джейми, которая убивала своих Барби в «трагической автодорожной катастрофе» и потом устраивала им пышные похороны?

Человекоподобные, составленные из разных донорских органов, запертые в подземных логовах — вот как она представляла, чем занимаются в лабораториях в «Тюринг-Дуглас».

Смех и только!

А может, не такой уж и смех?

Сэм двинулся по коридору. На цыпочках. Медленно, потому что от каждого резкого движения голова готова была расколоться.

Дверь в лабораторию № 6 была плотно прикрыта. Он попытался повернуть ручку на случай, если отец по рассеянности забыл закрыть дверь на замок, что было бы вполне в его духе.

Дверь была плотно закрыта.

Сэм легонечко постучал. Потом громче.

— Эй, — шепотом позвал он, — кто-нибудь есть?

Ни ответа, ни привета.

Он налег на дверь плечом и толкнул ее.

Ой!

Боль невыносимая. В челюсти. И в голове.

На вторую попытку он не отважился. Еще один толчок — и мозги у него из ушей полезут. Растекутся по двери, а его бездыханный труп так и будет лежать на пороге.

Надо убираться отсюда. И что дальше? Звать на помощь? Просить кого-то? «Господин офицер, мои родители тут проводят эксперимент над каким-то типом, которого они держат взаперти в лаборатории». Так, что ли?

Уйти и все тут.

Сэм побежал вниз по коридору. Снова вверх. На улицу. Стиснув зубы, он старался сдерживать боль. Он знал, что если малейший звук вырвется из его губ, малейший…

Держись!

Но вдруг он потерял всякий контроль над собой. Он застонал, и стоны превратились в один непрекращающийся вопль, будто это циркулярка воет и воет… Одно слово настойчиво вырывалось из него, смысла его он не понимал и понять не пытался. Он словно исторгал из себя яд, и чем пронзительнее он выкрикивал его, тем больше шансов было выдержать эту пытку, эту боль, которая ослепляла его, когда он бежал по пустынным жутким улочкам прочь от этого здания, прочь, прочь…

Он свернул за угол и ринулся по темной улице.

Домой, только бы она вывела меня на дорогу домой!

Ноги разбрызгивали лужи непонятного происхождения, и тут он услышал приближающийся топот ног, он попытался остановиться, понять, где он, но он слишком быстро бежал и, вылетев из переулка в освещенный фонарный круг, столкнулся носом к носу с темной фигурой.

4

Быстро начинайте процесс импринтинга.

Но я чувствую себя сильнее.

Обратите внимание.

Пожалуйста, я же принадлежу этому миру.

Сэм отшатнулся. В смутном свете фонаря он разглядел худое лицо с резкими чертами.

— Джейми!

— У меня сумка свалилась из-за тебя! — закричала Джейми, поднимая свой черный кожаный рюкзачок. — Ты чего орешь как резаный?

— Ты до смерти напугала меня.

— Но ты вопил до того, как увидел меня.

— Моя голова…

— Что стряслось? Барт отметелил тебя? Здорово? Зубы целы? Может, и к лучшему, что он тебе мозги вправил.

— Я… мне надо идти, — с трудом выдавил из себя Сэм, пытаясь идти дальше.

— Так ты и впрямь так думаешь? — Джейми выросла у него на пути. Щеки у нее в таком освещении совсем впали, и видны были одни скулы.

Череп, да и только.

Днем она добивалась такого эффекта при помощи косметики — черная губная помада, густо наложенная белая пудра и черный карандаш.

Сейчас ей для этого никакая косметика не требовалась. Эффект был полный.

— Ради бога… — начал Сэм.

— Дурацкая статейка, — бросила Джейми. — Ты хоть понимаешь смысл слова «стиль», Сэм? Или «улет»? Ты хоть вообще слышал какую-нибудь музыку после «Битлов»?

— Только не сейчас, Джейми. Не начинай всю эту бодягу.

— Но мало того, потом ты достал моего брата. Как это все понимать? Это что, наезд на семью Рихтеров? Кто следующий? Может, ты развалишь бизнес моей мамы?

— Джейми, отвали, ради бога! Мне не до того! — Сэм привалился спиной к стене. Кричать было невозможно. От крика голова разваливалась. — Ну, отвали, прошу!

Джейми подступила к нему вплотную, испытующе глядя на него.

— Похоже, ты не врешь насчет головной боли.

Сэм покачал головой.

Джейми оторвала его от стены.

Сэм отшатнулся:

— Послушай, если ты собираешься тащить меня к Барту…

— Да он, должно быть, давно дома. Он уже обо всем забыл. Да и не верится мне, что так уж он тебя отделал. Надо уж очень достать его. Пошли!

Они двинулись прочь от «Тюринг-Дугласа».

— Дело не только в Барте, — признался Сэм. — Я ударился головой. Прятался около лаборатории.

— А что ты там забыл?

— Там же мои родители работают. Не помнишь?

— Ну и что. Я думала, ты туда ни ногой. Выходит, ошиблась. Чего ж удивляться тогда, что у тебя мозги потекли.

— Что ты хочешь сказать?

— Сам знаешь. Эмбрионы всякие.

— Какие еще эмбрионы?

— Ох-ох. Очень я поверила, что ты ничего не знаешь или делаешь вид; только это место напичкано всякими мутантами и всякой всячиной. Это ж каждой собаке известно. Люди, там работающие, передают своим детям всю эту чертовщину. В генах.

— Спасибо, что просветила.

— Так что случилось с Кевином?

— С каким таким Кевином?

— Здравствуйте, я ваша тетя! Тот парень, о котором ты вопил на весь парк.

Сэм с непонимающим видом уставился на нее:

— Но я никого с таким именем не знаю.

— Хватит дурачить меня.

— Может, ты что-то путаешь. Я не мог называть имя Кевина.

Джейми вытаращила глаза.

— Стало быть, я оглохла, так что ли? Чего, мол, ожидать от рокерши? У них там одни децибелы и никакой…

— Да не говорил я такого…

— Ага, ты как мой папа. У него, видите ли, душа не принимает этого. Уж не сорок ли тебе с половиной годков, а?

Сэм тяжело вздохнул. В нос ударил сладковатый дымок камина дома на Равенсбург-авеню. Они с Джейми уже оставили за спиной промзону, и вокруг был знакомый пригородный ландшафт.

Она не злится на тебя. И хочет помочь. Даже после того, что ты написал о ней. Ну, что ты взъелся на нее?

— Ну ладно, — признался Сэм. — Я и сам не знаю, что я кричал. Тут не просто головная боль, а мигрень или что-то в этом роде. Гораздо хуже. Типа временного помрачения. Мне что-то послышалось.

— Послышалось? — Джейми прямо просияла от восторга. — Что именно послышалось?

— Голоса. Знаешь ведь.

— Жалобные голоса?

— Типа того.

— Крик о помощи?

— Д-да. А как ты?..

— Я слышала об этом, — возбужденно проговорила Джейми. — Там проводят опыты над людьми. Выращивают мутантов в пробирках. Расчленяют людей и составляют новых…

— Джейми, это же курам на смех.

— Не скажи.

— Неужели ты думаешь, родители бы ничего не сказали мне?

— Что-что? Очнись, Сэм. Вернись на землю. Ты в двадцать первом веке. Это же все государственная тайна. Государственные проекты. Совершенно секретно. — Джейми сдернула с плеча рюкзак, сунула туда руку и извлекла зачитанный журнал.

Она остановилась под фонарем. Сэм кое-как прочитал название: «Рассказы профессора Флингуса о таинственных явлениях не для слабаков».

Пока Джейми листала журнал в поисках нужной заметки, Сэм успел увидеть страницы, сплошь покрытые причудливыми непонятными фотографиями с не менее чудными подписями: «Трехлетний младенец с настоящей бородой!!!» «Знакомьтесь — мистер Спекс, настоящий четырехглазый!!!» «С нашей планеты? Ваш звонок!!!» — со зловещими рисунками и истеричными текстами под стать кричащим заголовкам.

— Спасибо, — промычал Сэм.

— Да ты подожди! Пропусти первую половину. Все это ерунда. Но глянь вон туда, в конце — вот эту статейку: «Настоящий научный феномен не по зубам массмедиа». Это надо знать. Это будущее нашего мира. И да будет тебе известно — а будешь смеяться, я тебя убью — именно об этом я пою в своих песнях. Это тема «Нечеловеческого феномена».

— Вот эта белиберда? Наукообразные фокусы-покусы?

— Государственные заговоры. Контроль над сознанием. Ты только почитай. А потом будешь говорить.

Она сунула журнал в задний карман Сэма.

— Это ж бред какой-то, а не журнал. Черт знает что.

Государственные заговоры.

Лучший способ объяснить то, чего не знаешь. Похищения инопланетянами. Эпидемии. НЛО.

Слабо что-либо понять, ругай правительство.

Но ты и сам поступал так же, Сэм.

Вспомни, что ты думал там, в «Тюринг-Дугласе».

Тебе самому мерещились сплошные шпионы и политзаключенные.

Сэм вдохнул полную грудь терпкого с дымком осеннего воздуха. Сейчас он далеко от лаборатории. И может мыслить более рационально.

Хватит истерики, Сэм. Если все как следует обмозгуешь, поймешь, что разумное объяснение существует.

Эпидемии бессистемны и случайны. Метеорологические шары похожи на летающие блюдца. В водопроводной воде нет психотропных средств, способствующих контролированию сознания. А в лаборатории «Тюринг-Дуглас» нет никаких узников-мутантов.

— Большую часть всего здесь сказанного можно вполне объяснить, — сказал Сэм.

— Но зачем же в таком случае вся эта секретность? — не сдавалась Джейми. — Почему твои родители не могут тебе толком ничего рассказать?

— Ну, что-то они говорят — не все, конечно. Они работают над электронной копией человеческого мозга.

— Вот видишь? Поэтому у них должны быть трупы и все такое прочее.

— Нет, Джейми. Все это жутко скучные и механические дела. Что-то вроде включений-выключений. Мозг представляет очень сложную модель из нервных окончаний, функционирующих по принципу включения-выключения. Когда ты думаешь или чувствуешь, электрический разряд проходит через миллионы таких переключателей. Словом, если бы удалось искусственно воссоздать эти модели…

— Удалось бы создать мозг.

— Вот чем занимаются мои родители. Они составляют карту импульсов и переключателей.

― И?

— Что и?

— И что еще? Должны же они работать и еще над чем-нибудь. Как иначе объяснить эти голоса…

— Джейми…

— Сэм, не изображай идиота. То, что ты нарассказал тут о переключателях, известно каждому школьнику. Я обо всем этом читала у «Профессора Флингуса». Твои мама и папа не раскрывали тебе секретную сторону. Это им запрещено. Ты не хочешь видеть то, что видно невооруженным глазом.

— То есть?

Джейми нетерпеливо вздохнула:

— Ну, послушай. Они делают карту, как ты говоришь. Пусть они даже создадут этот самый искусственный мозг. А дальше-то что? Как им убедиться, что он работает? Скажем, мозг запрограммирован видеть. Ему же нужны глаза, сечешь? Скажем, мозг может испытывать чувство гнева. Как ты это можешь узнать, если у него нет рта, чтобы выразить его? Ему нужны человеческие органы, Сэм!

— Положим, можно на это посмотреть и так.

— Да как еще можно посмотреть на это, скажи на милость?

Они подходили к улице Сэма, и Джейми замолчала.

Мозг нуждается в теле.

«По-мо-о-о-ги-и-и-те!..»

Сэм старался вытеснить из памяти этот голос. Но он буквально преследовал его.

Но должен же быть какой-то способ узнать больше обо все этом.

Дом Сэма был уже на виду. Викторианская башня на фронтоне возвышалась над соседними небольшими коттеджами.

Комната в башне. Компьютерная мамы с папой.

Башня — это их домашний кабинет. Все их файлы там в компьютере. Сэму запрещалось входить туда, да он никогда и сам бы не полез. Разве что ненароком забрел бы туда. При условии, разумеется, что папа по свойственной ему рассеянности забыл запереть дверь…

— Сэм, — заговорила Джейми. — Что-то ты больно тих. Уж не заболела ли у тебя снова голова?

— Нет, я уже в порядке.

Когда они повернули к дорожке, ведущей к дому Сэма, Джейми похлопала его по журналу в кармане:

— Вернешь завтра в школе. И не вздумай больше никому давать.

Вот здорово! Она проводила меня до дома. Все соседи увидят, как мисс Череп провожает меня до дома, похлопывает по заднице…

— Ладно, — кивнул Сэм. — Пока.

Джейми улыбнулась:

— Рада, что тебе лучше.

Сэму стало стыдно за то, что он так плохо о ней думал:

— Спасибо, Джейми.

Он повернулся и вставил ключ в переднюю дверь.

Он не заметил тени за кустом азалии до того самого момента, когда дверь открылась.

— Что ж, приступим к делу, — прогудел бас.

Барт.

5

Изменение статуса наблюдателя


Стадия: 1

Происхождение: Земля

Статус в данный момент: постоянный

Новый статус: телесный трансфер

Дата возвращения: неизвестна

Причина: неизвестна

Импринтинг: начат

― Послушай, Барт, ты извини меня, — бормотал Сэм, пятясь в дом и пытаясь успеть захлопнуть дверь.

В голове у него вспыхивали возможные завтрашние газетные заголовки: «Восьмиклассник пал жертвой в собственном доме»… «Скандал из-за домашнего задания со смертельным исходом»… «Вирус приводит к насилию». — Я… я обязательно поговорю с мистером Антонелли. Я позвоню ему. Прямо сейчас. Идет?

Барт вскочил на крыльцо и не дал закрыть дверь:

— Поздно, приятель…

— Ты, протухший ходячий бифштекс, ты что, не видишь, что ему плохо? — закричала Джейми.

— Когда это вы спелись? — захлопал на них глазами Барт.

— Перестань, — смутился Сэм.

— Куда ты лезешь? — напирала на Барта Джейми.

— Дело не в том, куда я лезу, а в том, куда залезу. — Барт смерил Сэма глазами. — Так войти можно?

— Ишь, умник, — саркастически проговорила Джейми. — Давай устрой здесь помойку. Родители Сэма все равно ничего не заметят.

— Так их дома нет? — осклабился Барт.

Сэм бросил сердитый взгляд на Джейми:

— Большое спасибо.

Барт уже спокойно шествовал в гостиную.

— Эй! — закричал вдогонку Сэм.

— Да не обращай на него внимания. Он же трус, — успокаивала Сэма Джейми.

— Куда ты идешь? — спросил Сэм, следуя по пятам за Бартом.

Барт направился к лестнице и помчался наверх, перепрыгивая через две ступени.

— Ищу твою комнату.

— Но она… — начал было Сэм и осекся. Он чуть было не сказал: «Она на первом этаже».

Барт заглянул в спальню мистера и миссис Хьюз на втором этаже, затем двинулся в комнату для гостей. Сэм шел по пятам за Бартом, и тот устремился к шаткой лестнице, ведущей наверх, в башню. В кабинет мамы и папы.

— Это не моя комната! — крикнул Сэм, подбегая к лестнице. — Мне даже близко туда не разрешают подходить!

Барт уже поворачивал дверную ручку.

Ты как следует запер дверь, папа? Надеюсь, хоть сегодня ты ж был рассеянным.

Дверь подалась.

Сэм бросился наверх.

— Эй! Стой! Это кабинет родителей! Там всякие материалы, связанные с национальной безопасностью!

— Клево! — Барт уже восседал за компьютером и вставлял дискету в дисковод. — Они, думаю, очень огорчатся, узнав, что их сынок баловался с такими важными штуками.

— Я им скажу…

— Помалкивай, если тебе жизнь дорога.

— Вирус не стирает все с концами! — выпалил Сэм. — Он не такой серьезный.

Барт усмехнулся:

— Чего ж ты так беспокоишься?

Потому что боюсь, вдруг я сделал что не так.

Но даже если я ни в чем не ошибся, потребуется целая вечность, чтобы восстановить все файлы.

Какой же я идиот, что додумался дать эту дискету Барту.

Экран загорелся. Появилось окно:


«Уф! Я голоден!

Не возражаете, если я малость ПЕРЕКУШУ?»


Сэм побелел. Это он написал. Текст предназначался Барту.

По экрану забегали кодовые обозначения — предостерегающие знаки и всякий «мусор».

— Джеймиии! — завопил Сэм.

Джейми в три прыжка взлетела по лестнице:

— Что тут творится?

— Останови его! — взмолился Сэм. — Тебе он не осмелится врезать!

Они наперегонки бросились к Барту, вцепились в него и повалили на пол.

Барт катался по полу и хохотал. На экране появилось новое окно:


НЯМ-НЯМ!

ОЧЕНЬ ВКУСНО!

ПРОСТИТЕ, НИЧЕГО НЕ ОСТАВИЛ!

ПРИДЕТСЯ, ВИДАТЬ, СОЖРАТЬ САМОГО СЕБЯ.

ПРОЩАЙТЕ!


Экран стал черным. Барт безудержно хохотал и катался по полу:

— Теперь мы квиты!

— Ну и дрянь же ты, — прошипела Джейми.

Сэм тяжело опустился на компьютерный стул:

— Родители убьют меня.

Барт зевнул и двинулся к двери:

— Что ж, это избавит меня от грязной работы.

6

Приступим.

Разве я не могу отказаться и просто остаться здесь?

Ты будешь вмешиваться в их дела.

Но они же вмешиваются в наши.

Но мы им служим.

Пожалуйста. Это же так просто. Мы направляем вопрос в ваш квадрант долгосрочной памяти.

Но тогда ответь.

НАС ПРИЗВАЛИ…

Повторяю. НАС ПРИЗВАЛИ…

Наблюдатели…

Восстановить…

Карта мозга…

Схема церебрального нефритового переключателя…

Синтетический эпителиальный материал…

Пальцы Сэма бегали по клавишам.

Он не понимал значения ни одного названия файлов. Но все возвращались. Все до единого.

— Ну как? Получилось? — донесся сзади голос Джейми.

— Иди домой, — рявкнул Сэм.

— Неблагодарный!

За окном хлопнула дверца машины. У крыльца.

Сэм сорвался со стула и побежал к башенному окну. Оно было совершенно грязным, но ему удалось разглядеть силуэты родителей, выбиравшихся из машины.

Он оглянулся и впервые за все это время заметил присутствие Джейми. Она сидела на полу и просматривала документы в каталожном ящике. На ней была похожая на пирог шляпа миссис Хьюз и вязаная рубашка, висевшая на вешалке с незапамятных времен, подпоясанная толстым черным ремнем, который Сэм никогда не видел.

— Джейми, быстро снимай эти тряпки и вали отсюда подобру-поздорову!

Сейчас не до препирательств. Сэм скатился вниз по лестнице и выскочил на крыльцо.

Родители тем временем шли по лужайке.

— Привет! — бодро проговорил Сэм. — Как дела?

Не слишком ли громко? Не переиграй!

— Устали до смерти, — сказал папа. — Неделька выдалась долгой.

Миссис Хьюз посмотрела на его распухшую челюсть.

— Ты дрался, Сэм?

— Да, нет… упал… в спортивном зале.

— Прямо подбородком об пол? — поинтересовался мистер Хьюз.

— Это нервное. Так может быть черепно-мозговая травма, — заметила миссис Хьюз.

— Да что вы, я в полном порядке, — отмахнулся Сэм. — Серьезно.

— Может, перетрудился? — сказала миссис Хьюз. — Лично я так прямым ходом в постель. И тебе советую.

— В постель? — Сэм встал у них на пути, метнув взгляд на башню, где чуть светилось окно. — Подождите! Не входите! Я к тому, что вечер превосходный. Я как раз собирался пройтись. Не хотите со мной? Давненько мы уже вместе не гуляли. Семейные прогулки…

— Что-то не припомню, чтоб у нас в традиции были семейные прогулки, — удивилась миссис Хьюз.

Хлоп.

Сэм круто обернулся. Из дома выходила Джейми. Без шляпы. Без вязаной рубашки. Черные космы свисали ей на глаза. Она поздоровалась.

— Джейми Рихтер? — узнала ее миссис Хьюз.

Потом перевела взгляд на Сэма и посмотрела с таким видом, будто говорила: «Не знала, что ты интересуешься девочками».

— Мы… — на ходу придумывал Сэм. — Мы… делали уроки.

— Ага, — протянула Джейми как-то неубедительно.

— Ах какой миленький пояс, — сказала миссис Хьюз. — У меня тоже такой был. Давным-давно.

Пояс. Она забыла положить на место одну вещь.

Джейми с недоумением посмотрела на пояс.

— Ладно, увидимся, — поспешно бросил Сэм Джейми, направляясь к дому. — Пойдемте, мама, папа.

— А как насчет семейной прогулки, — невинно спросил папа и подмигнул маме.

Миссис Хьюз ласково подтолкнула Сэма в сторону Джейми.

— Проводи девочку, Сэм.

— Что… ах, да… я…

— Только не очень задерживайся, — пропела миссис Хьюз, взяв мужа под руку и направляясь в дом.

Дверь захлопнулась, и Джейми рассмеялась:

— Они решили, что мы…

— А что тут смешного, — выпалил Сэм. — Половина их файлов неведомо где, а ты еще и прихватила мамин пояс.

— Не будь занудой, — сказала Джейми, удаляясь по дорожке.

Сэм заметил, что рюкзак ее открыт.

— Э, подожди-ка! Что там еще у тебя?

Джейми круто повернусь:

— Ничего.

— Покажи!

— Не суй нос, куда не следует.

— У вас выступление в воскресенье, так, кажется? Я думаю зайти с ручкой и записной книжкой.

Джейми молча уставилась на него. Затем сняла с плеча рюкзак и открыла его пошире.

Сэм извлек вязаную рубаху. Жутковатый парик, оставшийся, видать, от предыдущего Хэллоуина. Черный жирный карандаш. Школьная тетрадь из мраморной бумаги.

— Им же все это не нужно, — сказала Джейми.

Но Сэм не слушал ее.

Он взял тетрадь и держал ее обложкой к свету. На ней папиными каракулями было нацарапано имя: Кевин Хьюз.

7

Мы…

Советник и Охранитель Реальностей.

Мы живем в…

Десятой Осцилляции, охватывающей девять измерений.

Которые включают…

Параллельные миры, тоннели для путешествий в пространственно-временном континууме.

Поторопись…

— Это ты написала?

Джейми заглянула в тетрадь через его плечо:

— Да ты что? Кто это Ренин Хаггис?

— Кевин Хьюз.

— Так ты знаешь Кевина — и это твой родственник?

— Да нет же!

Сэм пролистал тетрадь. Первая страница была помечена числом 28.09 — вчерашним днем.

Он попытался разобрать написанное рукой отца:


«Лаб № 6

Схемы: 1111001110 — 1011111011 О.К.

(неразборчиво): ЗАВЕРШЕНО

(НАКОНЕЦ!)

(неразборчиво):

Каморка

Эпителиальный (неразборчиво): О.К.

(неразборчиво): 98,2 ° по Фаренгейту

Респираторный (неразборчиво):

(неразборчиво) завершение: 1 месяц


— На каком это языке? — спросила Джейми.

— Английский моего папы, — пояснил Сэм.

— Что это означает?

— Откуда мне знать? Тут сам черт ногу сломает. Никто не способен разобрать его почерк.

Сэм листал дальше, но больше никаких записей не было.

— Может, твоего отца по-настоящему зовут Кевин? — предположила Джейми. — А он тебе не говорил.

Абсолютная чушь.

— Или он ведет двойную жизнь…

— Как ученый, записывающий результаты своих экспериментов в школьную тетрадь? Это ничем не отличается от его первой жизни.

— Ну, а что если Кевин Хьюз не твой папа, а потерянный двоюродный брат?

— И папа проводит на нем эксперимент?

Джейми ненадолго задумалась:

— Кевин не очень умен и боится показываться на людях. Твой папа пытается создать для него искусственный интеллект.

Сэм хлопнул себя по лбу и насмешливо воскликнул:

— Эврика! И он держит его взаперти в лаборатории № 6. И тот вопит о помощи? Его, стало быть, я и слышал.

— Сэм, но что-то в этом есть, — не сдавалась Джейми.

Господи, что за чушь!

Что за безмозглая курица!

Совсем как ее братец.

— Да это шутка, Джейми…

— Вовсе не настолько ты отключился, Сэм. Ты в самом деле слышал голос.

— Ерунда. У меня была страшная мигрень.

— Но ты выкрикивал это имя. Ты орал «Кевин». Значит, ты знал его тайну.

— Ах, вон оно что? Ну и что это за штука такая?

— А мне почем знать? Бывает, что к людям возвращается память. Особенно в состоянии боли. — Джейми указала на журнал, что был в кармане у Сэма. — Вон почитай. Одного чувака похитили инопланетяне, и он жил на какой-то планете с инопланетянами-пастухами, которые стерли его память и…

— Здорово, Джейми. Очень интересно. Теперь можно идти спать?

Джейми странно посмотрела на него:

— Не забудь перед сном молоко с пирожком.

Она побежала к себе, а Сэм сунул тетрадь в карман рубашки и пошел в дом.

В доме было тихо. Мистер и миссис Хьюз уже поднялись к себе.

Пожалуйста, пожалуйста, только не наверх.

Нет, туда они не пойдут. Они сегодня зверски устали. После рабочего дня они редко ходят к себе в компьютерную. Только по уик-эндам или рано по утрам.

Сэм на цыпочках пошел в свою комнату. Родители в спальне готовились ко сну. Если он рискнет пойти в башню, родители услышат: ступеньки безбожно скрипят.

Закрыв дверь, Сэм достал тетрадь и сунул под матрас. Он подпрыгнул от стука захлопнувшейся двери, но это была дверь в ванную на втором этаже. Было слышно, как там громко зевает отец.

Сэм отправился помыться в свою ванную. Проходя мимо кухни, он заметил время на кухонных часах, светящихся в темноте. Было 11.17.

В животе урчало. Он вспомнил, что не обедал. Голод давал о себе знать. Подойдя к холодильнику, он открыл дверцу.

Наверху отец полоскал рот. На мотив «Будь я богачом».

Напевает. Словно ничего из ряда вон выходящего не случилось. Еще один рабочий день окончен. День да ночь — сутки прочь.

А случилось ли что-нибудь из ряда вон выходящее?

Что, в конце концов, видел Сэм?

Что слышал?

Голос, зовущий на помощь.

Бегущие по коридору родители.

А потом Сэм спрятал голову за прибор. Он только слышал, как мама и папа разговаривали с…

С кем?

С заключенным?

Еще недавно все это казалось совершенно ясным.

Но при такой головной боли и синие слоны, пляшущие в коридоре, покажутся естественными.

Думай, Сэм.

А что если кто-то в лаборатории нечаянно оказался запертым — молодой ученый, исследователь, рабочий? Парень, скажем, услышал шаги Сэма и закричал, чтоб ему помогли. Мама с папой услышали крики и пришли открыть дверь.

А странный разговор — вся эта галиматья о том, что парня, дескать, надо заставить замолчать, и о том, что он «чересчур чувствительный», Сэму померещился. Голоса были приглушенными и отдаленными.

Они же были на другом конце коридора. В комнате. Нас разделяли добрых полсотни шагов и толстая стена.

А кроме того, все это могло быть шуткой. Мама и папа прикинулись злодеями, чтобы попугать парня. Это в их духе.

Словом, они освободили его из заключения и пошли работать дальше. Просто как день.

Но они же вышли одни. Он не слышал других шагов.

А может, не одни?

Сэм ведь толком ничего не видел. Он прятался за прибором. Он только слышал.

Вздохнув, Сэм достал из холодильника белую картонную коробку с недоеденным обедом из китайского ресторана. Он положил ее на стол и открыл.

Обжаренный в масле цыпленок. С пупырышками.

Сэма чуть не вывернуло. Зеленовато-бледная плесень делала цыпленка похожим на объект ка-кого-то безумного научного эксперимента.

Обычная история. Еда, неделями валяющаяся в холодильнике. Как, впрочем, все в этом доме.

Сэм швырнул остатки еды в мусорное ведро.

Чем столь важным могли они там в лаборатории заниматься, из-за чего практически не бывали дома? Имеет это какое-то отношение к записи в тетради? И о чем запись в тетради?

Кто такой Кевин?

— Сэм?

Сэм вздрогнул от голоса матери.

— Что?

— В чем дело, дорогой? — спросила она, входя на кухню. — Бессонница?

— Ага. — Сэм выдавил улыбку на лице. — Голова болит. Пустяки. Сама знаешь. До свадьбы заживет.

— С падением это связано?

— С падением?

— Ты же сам говорил. В спортивном зале. Когда ты повредил челюсть?

— Ах, падение?

Миссис Хьюз открыла холодильник и достала пакет молока.

— Не забудь сначала понюхать, — предупредил Сэм.

— Мы его вчера купили. — Она задумчиво налила два стакана молока. — Так когда началась головная боль, Сэм?

— Когда?.. После школы.

— Сильная?

— Пожалуй.

— Что-то на тебя не похоже. У тебя же голова больше не болит. — Мама поставила стаканы на стол, и при этом на лице у нее было написано: «Ты мне не все говоришь». — Сэм, где ты шлялся после школы?

Он тут же наплел правдоподобную историю.

— Моя челюсть? Вообще-то я не падал в спортзале. Мы с Бартом подрались. Я убежал. Но он гнался за мной до самой промзоны…

— Так ты был около «Тюринг-Дугласа»? И не зашел к нам?

— Я…Я хотел. Но дверь была закрыта. Я и спрятался от Барта… А потом смотался.

— Но ты был рядом со зданием, и тогда у тебя появилась эта головная боль?

— Да.

— Ты прятался где-нибудь под окном нижнего этажа, так что ли?

Сэм скривился:

— Ну да.

Мама кивала головой и отпивала молоко из стакана:

— Сэм, помнишь, как в детстве, когда мы только начали работать над проектом, у тебя всегда были какие-то странные ощущения в «Тюринг-Дугласе»?

Сэм кивнул:

— Я терпеть не мог там бывать.

— Ты говорил, что у тебя такое чувство, будто внутри тебя кто-то есть и хочет выбраться наружу.

— Но я же был тогда маленький…

— Эта головная боль похожа на те?

— Да, пожалуй.

К чему это она ведет?

Что-то здесь было не так. Голос у мамы звучал как-то странно.

— Мам? В чем дело? У меня…э… аллергия на что-то в «Тюринг-Дугласе»?

— Аллергия?

— Типа… даже не знаю, что… мутанты-эмбрионы или что-то в этом роде, а?

— «Тюринг-Дуглас» не эпидемиологическая лаборатория, — ответила мама, вставая из-за стола. — Никаких исследований в области эмбриологии, никаких мутантов там нет. Одни компьютеры. Думаю, ничего серьезного у тебя нет. Просто надо хорошенько выспаться. Нам с папой тоже.

Поставив свой стакан в раковину, она пошла наверх.

Сэм еще немного посидел и тоже пошел к себе.

Он пытался не думать о событиях дня и залез в кровать.

Молоко не оказало должного эффекта. Он никак не мог заснуть.

Он пытался считать овец. Пытался в упор смотреть на пятно на стене, пока глаза не сомкнутся сами собой. Когда ни то, ни другое не возымело действия, он решил прибегнуть к крайнему способу: придумать компьютерный код. Эта тягомотина может уложить кого хочешь.

Клик.

Открылась дверь в спальню родителей.

Сэм весь напрягся.

Отец поднимался в башню. Сэм узнал его по тяжести шагов, хотя тот явно старался идти на цыпочках.

Свет.

Оставила ли Джейми свет в комнате?

Тетрадь.

Она так и покоилась под матрасом у Сэма. Его прошиб пот. Что если папа сунется за тетрадкой, а ее и след простыл?

Что, если на экране окно с сообщением о конце работы программы по восстановлению? Что, если его нет? Что, если часть папиных файлов еще не восстановлена?

Сумел ли я их все вернуть?

Сэм не долго пребывал в сомнениях.

Сверху раздалось буханье шагов.

Папа снова спускался, но на этот раз он направлялся в комнату Сэма.

Сэм быстро прикрыл глаза и лежал не дыша на спине.

Он увидел, что там творится и пришел меня ругать.

Папа на цыпочках вошел в комнату Сэма, стараясь не шуметь, но направился вовсе не к Сэму.

Он открыл дверцу стенного шкафа. Сэм слышал звяканье металлических вешалок.

Он осторожно приоткрыл глаза. Чуть-чуть. И смотрел сквозь щелочки.

Папа выходил в дверь, неся в руке фланелевую ковбойку, которую Сэм давно уже не носил. Также на цыпочках папа вышел в коридор.

Тишина. Затем входная дверь щелкнула, открылась и закрылась.

Сэм выскользнул из-под одеяла. Он осторожно прокрался к окну и выглянул наружу.

Отец садился в машину. Торопливо бросив в машину чемодан, он неожиданно оглянулся и посмотрел на окно Сэма.

Сэм поспешно пригнулся.

Еще через минуту взревел мотор, и машина унеслась в ночь.

8

Наша миссия…

Где он?

Мы потеряли его.

— Помогиитее!..

Голос. Опять.

Я словно перенесся в прошлое. Прячусь под лестницей. Барт где-то поблизости. Потерял след.

У меня снова это чувство.

Головная боль. ЧУВСТВО…

Что-то внутри меня.

Толкает. Пытается выбраться.

УХОДИ. ЗДЕСЬ МАЛО МЕСТА.

(Проснись, Сэм. ПРОСНИСЬ.)

— ПОМОГИИИТЕЕЕ!

Голос как будто переместился в другое место. Он больше не за окном нижнего этажа.

Он снаружи.

Во тьме.

На улочках «Тюринг-Дугласа».

Я встаю. Я должен идти за ним.

Я должен узнать, кто это.

НЕТ.

Ноги дрожат. Они совсем как ватные.

Я хватаюсь за перила и неимоверным усилием воли добираюсь до верха.

Я не знаю, ПОЧЕМУ я должен следовать за голосом. Я не знаю, почему я не бегу отсюда на все четыре стороны, хотя следовало бы. (ПОТОМУ ЧТО ТЫ ГЛУПЕЦ!)

Чувство усиливается. Я едва передвигаю ноги.

— Помооогииите!

Голос выводит меня на узенькие улочки, окружающие меня корпуса разбухают и сжимаются, как темная медуза, а глаза, пронзая мрак, следят за мной, но я бегу по запутанному лабиринту улочек; я оказываюсь у ворот и вдруг иду по дороге к дому.

Но голос со мной. Я чувствую его.

ОБЕРНИСЬ ИЛИ ПОЖАЛЕЕШЬ!

Я понимаю, что ноги не двигаются. Они в капкане. Меня тащат. Я беспомощно парю, и тело мое меня не слушается.

— КТО ТЫ?

Я кричу, но каким-то образом слова остаются в голове, а я плыву над городом… над знакомыми местами…

И вот я перед своим домом. На дорожке.

Голос продолжает кричать, но изнутри меня.

— ПОМОООГИИИТЕ!

Он оглушает.

Это уже не просто звук.

Я его чувствую всем телом. Как если бы кто-то дергал за тугую струну, натянутую внутри меня от головы до пят.

Но я все иду. Потому что не в силах остановиться.

Я должен увидеть того, кто зовет меня. Голос, несомненно, связан с этим странным ощущением в голове. Если мне удастся узнать, кто кричит, может быть, прекратится и это чувство.

Я в доме. Мамы и папы не видно. Весь воздух пронизан этим криком: он в стенах, отчего все кругом вибрирует. И вскоре он уже и во мне, и уже я взываю о помощи — мой голос присоединяется к другому. И так я добираюсь до лестницы.

Крик доносится с этого этажа.

Из моей комнаты.

НЕТ — НЕ ХОДИ ТУДА!

Но я не могу сопротивляться. Сам голос управляет мной и заставляет меня двигаться — прямо к моей двери — и открывать ее.

Я пытаюсь воспротивиться, но это бесполезно. Это он — (Я?) продолжает звать, и у меня нет сил сопротивляться.

Я поворачиваю ручку двери. Она резко распахивается, ударяя со всего размаха об стену. Комната залита ярким белым светом. За моим столом сидит спиной ко мне незнакомец. Я в панике. Кто это? Он один? Это он взывает о помощи? Я не знаю. Но я ВИЖУ, что на нем моя фланелевая ковбойка, та самая, что унес папа. Сначала я думаю, что это Барт — он выследил отца, украл ключи и мою рубашку, проник в дом… Но нет, это не Барт. Это я могу сказать определенно. Это кто-то другой, кто-то знакомый, и я парю в воздухе, разбитый и измочаленный этим звуком (ПОМОООГИИИТЕ!), и

вот

он

начинает

поворачиваться.

Я не могу закрыть глаза, я вижу его профиль, и он вопит (ЭТО ЖЕ ОН ВОПИТ ИЛИ НЕТ?), не я же? Ни один звук не исходит из МЕНЯ, и это не «Помогите!». Я не кричу больше о помощи — это совсем другое, другое слово. Это имя:

— КЕЕЕВИИИН!

И вот наконец он обернулся полностью.

СТОП!

Больше нет вопросов.

Я знаю, кто он.

Я знал его всегда.

9

Что он делает?

Он вернется.

Пока его не схватят. А потом мы потеряем его навсегда.

Сэм вдруг проснулся.

Резкий белый свет пропал. В комнате стояла тишина.

Все казалось подернутым белесым туманом.

Кто это был?

Видение рассеивалось. Но видение ли это? Сэм пытался сосредоточиться на фигуре на другом конце комнаты. За его столом.

Он еще здесь.

Он встает. Смотрит на Сэма. Приближается.

Сэм хотел бежать, но ноги запутались в простынях.

Его крепко держат.

Мамины руки. Она склонилась над ним:

— Сынок, как себя чувствуешь? Тебе, видать, приснился дурной сон.

Сэм попытался стряхнуть остатки кошмара. Комната — и фигура — приобрели четкость.

Папа.

Да это же папа!

Стол Сэма очистили. На нем стоял портативный компьютер, который Сэм в доме не видел. С одной стороны он был подсоединен к какому-то возвышающемуся рядом прибору, а с другой — к сморщенному, кожаному на вид предмету в руке у папы.

— Как дела, сынок? — спросил папа.

Дыхание у Сэма было неровное и учащенное.

Горло болело, словно там прошлись жесткой щеткой.

— Хорошо.

— Видать, кошмары замучили, — сказала мама.

Сэм кивнул:

— Это было… как наяву.

— Мозг может что угодно вытворять.

— Переключатели, — проговорил папа, спокойно улыбаясь. — Помни, все это переключатели и ничего больше.

— Это что такое? — спросил Сэм, кивая головой на непонятную штуковину в руках отца.

— Прототип, — ответил отец.

— Прототип чего?

Мистер Хьюз начал разворачивать предмет. Он по форме напоминал тюбетейку. Сверху выступали электроды, соединенные проводами с прибором.

— Надень, — все также спокойно проговорил отец.

Сэм пытался выбросить из головы слова, сказанные Джейми и преследующие его в страхах и снах: эксперименты… мутанты… узник в лаборатории… вторжение в мозг…

ХВАТИТ.

Он стал дышать ровнее, стараясь обуздать нахлынувшие вновь страхи.

Они же мои родители.

— Зачем это, папа?

— Может быть, тебе от этого станет лучше, — сказала миссис Хьюз.

— Может быть?

— Я же сказал, что это прототип, — пояснил мистер Хьюз. — Он ничего не делает, но и вреда причинить не может.

— Но я и так хорошо себя чувствую!

Мама склонилась над ним и погладила его по голове.

— У тебя опять было это чувство, так ведь? То самое, что мучило тебя в «Тюринг-Дугласе», когда ты был маленький?

— Но это был сон, мама. Правда…

— Ты выкрикивал имя. — Мистер Хьюз пристально посмотрел на Сэма. — Ты помнишь его?

— Кевин, — пробормотал Сэм.

— Да, — чуть слышно подтвердила миссис Хьюз.

— А кто это, мама? Почему это имя было в?..

Не вздумай сказать о тетрадке!

Сэм не договорил. Тетрадка и сейчас у него под матрасом.

Отец снова очутился у стола. Нажав кнопку, он включил компьютер. На экране появились четыре диаграммы. Все пустые.

ГРОНННК!

Чувство вдруг вернулось.

Словно ему в голову ввели струю горячего воздуха.

— Больно, папа! Не делай этого! — взмолился Сэм.

— Джон… — с беспокойством проговорила миссис Хьюз.

Но мистер Хьюз уже надевал Сэму на голову шлем.

Они мои родители.

Они любят меня.

Датчики на экране компьютера ожили — кривые засветились, забегали и бешено запульсировали.

У Сэма глаза на лоб полезли от боли. На губе выступили капельки пота:

— Зачем… Ты… Это… Делаешь?

Это вовсе не помогает. От этого еще хуже. И все это придумал ПАПА — это все его бредовые идеи, он сам не ведает, что творит, вот почему его увольняли со всех работ.

Сэм потянулся руками к шлему, чтобы сдернуть его с головы, но у него была нарушена координация движений, он потерял равновесие, потерял сознание и не ощущал собственных пальцев.

В отчаянии он посмотрел на мать:

— Ты… можешь?..

Миссис Хьюз вся напряглась, и на ее непроницаемом лице появилась растерянность.

Она протянула руку и сорвала шлем.

И в этот момент Сэм понял.

Он понял, что успел увидеть нечто такое, что он по замыслу не должен был увидеть.

Он увидел тайну.

Государственную тайну.

10

Они хоть понимают, на какой риск идут?

Они его родители. Они считают, что стоит рискнуть.

Все кончилось.

Чувство покинуло его так же внезапно, как и появилось.

Кривые все еще пробегали по экрану, но Сэм чувствовал себя умиротворенно.

Голова очистилась.

Зато на маму страшно было смотреть. Лицо у нее было красное и осунувшееся.

Папа держался молодцом. Глаза у него, правда, были широко открыты, и он был очень бледен, словно только что собственными глазами увидал багровый рог, выросший на лбу Сэма.

— Я уж подумал, не получится… — Сэм с облегчением вздохнул и весело откинулся на подушку. — Вот так машина.

Нормально.

Пальцы… глаза… голова… полный порядок.

Миссис Хьюз так и стояла с открытым ртом.

— Боже мой! — повторяла она. — Боже мой!

Сэм потянулся к шлему.

— Можно снять?

— Действует… действует… — с восторженным видом говорил мистер Хьюз.

Сэм решил принять это за знак согласия и сорвал шлем с электродами с головы.

— Спасибо. Так как эту штуковину зовут?

— Транспатетр, — объяснила мама.

Лицо ее просветлело. Отец внимательно изучал экран компьютера, покачиваясь с пятки на носок. Можно было подумать, что он танцует.

— Нейротрансмиттеры функционировали. Схема действовала безукоризненно.

— Что все это значит? — пытался врубиться Сэм.

Но мама не обращала на него внимания:

— Дендритическая активность?

— Ноль пять наносекунд в среднем, — ответил папа.

— Память?

— Четыре миллиона мегагигса плюс свободный кэш!

Они бросились друг другу в объятья, смеясь, как безумные.

Смеясь!

— Мы что теперь сказочно разбогатеем? — спросил Сэм.

Мама и папа посмотрели на него так, будто впервые заметили его присутствие, и со счастливыми улыбками заключили его в объятия.

— Богаче, чем ты можешь вообразить, — проговорила мама.

Сэм тоже обнял родителей и прижался к ним.

Он снова крепок и здоров. Родители счастливы.

Как же здорово быть вместе. Что может быть лучше?

Так да не так. Они счастливы из-за прибора. Они счастливы из-за того, что разбогатеют.

А ему хотелось бы, чтоб они и о нем немного подумали.

Не будь эгоистом, Сэм. И не жадничай. Надо уметь довольствоваться тем, что имеешь. Они же над этим трудились всю жизнь. Они это заслужили.

— Так это что-то из области медицины? — спросил Сэм. — Типа сильного аспирина без побочного эффекта?

Папа запрокинул голову и громко рассмеялся.

— Куда там. Бери выше, Сэм. Помнишь, что мы говорили о человеческом мозге?

— Все это переключатели, — скороговоркой проговорил Сэм магическую фразу, которую слышал не реже, чем: «Смотри за движением транспорта, когда переходишь дорогу». — Типа маленьких электрических цепей между нервными окончаниями.

— Миллионы миллионов, — проговорила мама. — Каждый миг, каждое мимолетное чувство, испытываемое тобой, каждая мелькнувшая в голове мысль — все это определенная последовательность этих переключателей: включение-выключение.

— И этот прибор по существу и есть эта непрерывная цепь таких переключателей…

— Значит, вы это сделали? — спросил Сэм. — Вы создали настоящий мозг?

— Нет, конечно, — пояснила миссис Хьюз. — Не мозг, разумеется. Только транспатетр — процессор. Здесь все настроено на то, чтобы узнать и воспринять различные цепи в человеческом мозгу.

— Он лишен способности переживать сами чувства, — добавил папа. — Он ждет сигнала и тогда загружает его и сохраняет в памяти.

— Так моя головная боль…

Миссис Хьюз улыбнулась:

— Это была не головная боль, Сэм. Это было нечто большее, так ведь?

Гораздо большее.

Невероятно большее.

Одна только мысль об этом причиняет невыносимую боль.

— Будто во мне сидит другой человек…

— Совсем другой мальчик, — кивнула мама, — сидит, как в западне. И чувства его такие сильные, будто ты вот-вот взорвешься.

— Так ты говорил, когда был маленьким, — вставил мистер Хьюз. — Но теперь этим чувствам конец, Сэм. Они ушли в транспатетр. Все эти ужасные эмоции.

Кривые на экране все еще бушевали.

— Типа… загрузки в удаленный компьютер части себя самого? — прошептал Сэм.

Мама обняла его за плечи:

— В принципе, можно и так сказать.

— А что потом? — продолжал Сэм. — Что будет с этими эмоциями?

Папа взглянул на него немного смущенно:

— Видишь ли… Они… превращаются в электричество.

— Но мои эмоции тоже электричество, — возразил Сэм. — А электроцепи — это причины того, почему я чувствую так, а не иначе. Следовательно, если прибор идентичен моему мозгу, не будет ли и он чувствовать так же, как настоящий человек?

— Чтобы быть настоящим человеком, надо обладать средствами выражения и переживания, — сказала миссис Хьюз. — Глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать…

— Но откуда вам известно? — не сдавался Сэм. — Как можно утверждать, что прибор не чувствует всего этого?

Родители обменялись долгими взглядами.

После некоторого молчания отец проговорил:

— Действительно, не можем.

* * *

Идя в душ, Сэм почуял запах еды в микроволновке. Возвращаясь назад в комнату, он услышал, как на кухне тараторили родители. Они словно строчили из пулемета.

Не часто приходилось Сэму просыпаться во время их ночных трапез.

Если быть точным — 2.37 ночи. Так, во всяком случае, высвечивал его будильник.

Сэм чувствовал страшную усталость. У него ныло все тело до последней косточки. Душ немного успокоил и расслабил, отчего он понял, как вымотался.

После этого эксперимента с транспатетром, душ ему был просто необходим. Он был мокрый от пота. И выжатый как лимон. В буквальном смысле слова.

Но что бы там ни таилось в нем, все ушло. Голова была ясная и чистая, как стекло.

Но каким образом?

Транспатетр казался ему фокусом-покусом. Кунштюком из «Профессора Флингуса». Теоретически кое-что можно было понять, но если бы он не видел его собственными глазами… Если бы кто-нибудь пытался описать его на словах…

Перестань об этом думать!

Спи!

Он натянул чистую пижаму и юркнул под одеяло.

Уже закрывая глаза, он обратил внимание на кучу брошенной одежды на полу. Журнальчик Джейми высовывался из кармана.

Мысленно он напомнил себе, что надо будет завтра отдать его ей. Не говоря уж о…

Тетрадке.

Сэм снова проснулся. Он сел на кровати и достал из-под матраса тетрадь. Подойдя к двери, он выглянул в коридор.

Мамы и папы не было видно. Они продолжали увлеченно беседовать на кухне.

Сэм осторожно поднялся в башню.

Компьютер был включен. Геометрическая заставка отбрасывала причудливые сполохи на стены. Сэм на цыпочках подошел к каталожному шкафчику и открыл верхний ящичек.

На одной из тематических табличек он прочел имя «КЕВИН».

Он потянул ящичек и вытащил папку с этим названием.

Пусто.

Неужели тетрадка — это все, что есть на сей счет? Одна тетрадка с одним исписанным листочком?

Он сунул на место папку и бегло просмотрел другие рубрики. В основном это были какие-то замысловатые ученые термины, в которых сам черт ногу сломит.

Но должно же быть что-то. Где-то.

Он аккуратно вставил на место ящичек и повернулся к компьютеру.

Любопытство не порок. Наверное, все та же научная тарабарщина.

Сэм склонился над компьютером, сел и двинул мышь.

Заставка исчезла, и на экране выплыло окно:


«Все файлы успешно восстановлены.

Продолжать? (Да/Нет)»


Сэм с облегчением вздохнул.

Он нажал «Нет», затем вывел окно «Найти» и начал системный поиск под именем «Кевин».

— Сэм? — послышался голос мамы с нижнего этажа.

Сэм от страха чуть не подпрыгнул до потолка.

Он закрыл окно поиска. Экран вернулся к нормальному состоянию — к тому самому, в котором застал его Барт.

Они никогда не узнают.

Сэм бросился на второй этаж.

— Что, мама?

— Ты не голоден?

— Нет, спасибо, — отказался Сэм, добравшись до первого этажа. — Я иду спать.

— Ну ладно, ступай. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи.

Он шмыгнул в постель. Наконец. Но вместо того чтобы погрузиться в сон, он лежал с широко открытыми глазами и учащенным сердцебиением, уставившись в потолок.

Бессонница дважды за одну ночь. Не слабо.

Он схватил первое попавшееся под руку чтиво. Журнальчик Джейми. Как раз то, что надо — что-нибудь позабавнее, чтоб немного расслабиться.

Только забавного там было мало. Что-то из кунсткамеры: невероятные человеческие и животные аномалии. Это смотрелось клево. Половина из них словно составлена из разных частей. На другую половину без тошноты смотреть нельзя.

Сэм хотел уж было закрыть журнальчик, когда в глаза ему бросился последний раздел, тот самый, на который указывала ему Джейми: «Настоящий научный феномен не по зубам массмедиа».

Пробежав заметки о похищении инопланетянами (все фотографии на одно лицо — зернистые, ничего не разберешь, а все тексты — сплошная истерия), он дошел до статейки «Возвращение из мертвых: они видели белый свет и выжили, чтобы поведать об этом» и еще одной: «Правдивый рассказ о человеке, использовавшем девяноста один процент своего мозга, тогда как обычный человек довольствуется всего пятнадцатью!»

Бредни.

Дальше шел заголовок крупными буквами:


БЛИЗНЕЦЫ: ПОТРЯСАЮЩАЯ ПРАВДА

О МИДЖЕ И МАДЖЕ.


«Разделенные при рождении и воспитываемые в разных семьях, абсолютно незнакомые и в то же время АБСОЛЮТНО ИДЕНТИЧНЫЕ люди, которые наконец встретились в возрасте тридцати двух лет! Каждая из них вышла замуж в один день одного и того же года… Мужей звали одинаково, и у них были одинаковые интересы… У каждой был лучший друг, погибший в автодорожной катастрофе… у каждой один и тот же любимый цвет, любимая песня, обе купили совершенно одинаковые дома на улицах с одним названием, но в разных городах».


Вот это да!

В это время Сэм услышал, как родители поднимались наверх. До него донеслись их голоса, затем звук включенного телевизора, и, наконец, наступила полная тишина.

Весь мир спит, кроме меня.

Зевнув, Сэм открыл последнюю страницу журнальчика. На ней внизу в рамке был помещен небольшой текст, озаглавленный «Близнец-лакомка».

Под заголовком было фото: человеческая ладонь крупным планом. На ней какой-то темный комок.

Сэм прочел подпись под фотографией.


«ТАЙНА ПОГЛОЩЕНИЯ: На ладони у доктора Гарольда Креншоу тератома, опухоль, удаленная из тела Дианы, девочки, родившейся в клинике штата Иллинойс. Сканирование плода ультразвуком во время беременности выявило наличие в утробе матери близнецов, но через некоторое время один из близнецов исчез. Диана родилась одна. Опухоль, к счастью доброкачественная, содержала волосы и остатки кожи и, как убежден доктор Креншоу, кусочки ногтей. Что случилось с близнецом Дианы? По словам доктора Креншоу, подобные тератомы известны истории. Считается, что один из близнецов поглотил другого».


Здорово!

Жаль только, этого не произошло с Джейми. Барт в виде маленькой тератомы гораздо симпатичнее.

Сэм улыбнулся. Журнальчик оказал-таки желаемое действие. Глаза у него слипались.

Больше никаких кошмаров сегодня, Сэм.

Больше никаких полетов по улицам.

Больше никаких голосов в башке.

Больше никаких жутких видений в комнате.

Сэм тихо погружался в сон, думая о чудном приборе, который так здорово помог ему, и о нелепых домыслах на предмет голоса в полуподвальной лаборатории…

Сэм вдруг раскрыл глаза.

Его словно подбросила на кровати неведомая сила.

Не может быть…

Все предыдущие беспокойства вдруг собрались в одну точку и повернули в другую сторону.

Чувство…

Это странное ощущение, будто в тебе живут двое…

Мидж и Мадж — эта связь, которая длилась всю жизнь, несмотря на разделяющее пространство…

Сэм выскочил из комнаты, на цыпочках пробрался в кухню.

Раскрыв телефонную книгу, нашел номер Рихтеров и набрал его на переносном телефоне.

— Алло.

— Джейми? Я разбудил тебя?

— Нет. Кто это?

— Сэм. Слушай…

— Ты знаешь, сколько времени? У вас в доме когда-нибудь спят?

— Спят. Родители. Жди меня на углу Вебстер и Элм.

— Сейчас? Я делаю гимнастику.

— Сделай перерыв.

— Сэм, я вешаю трубку. Позвонишь еще раз, убью.

— Через пять минут.

11

Простите, что я ушел. Но я могу это взять на себя.

Нет, не можешь. У тебя есть обязательства…

Но мы не можем остановиться на полпути.

Но мне, может, это не понадобится.

Необходимые предосторожности.

На случай, если мы тебя потеряем.

Сейчас. НАША МИССИЯ…

— Ну, если это какая-нибудь лажа! — Джейми была вне себя. Сэм это чувствовал, даже не видя в темноте ее лица. — Время-то четыре утра!

— Без четверти четыре, — поправил Сэм, поворачивая на Вебстер-авеню. — Иди за мной.

— Куда это мы идем?

— В «Тюринг-Дуглас».

— Чего? С какой это стати я туда потащусь?

— Я напишу отчет о твоем выступлении.

— Это другое дело. — Джейми, не говоря больше ни слова, пошла рядом.

— Джейми, — твердым голосом произнес Сэм, — тот голос, что я слышал из окна — из лаборатории № 6 — это был мой голос. Вот почему он был мне знаком.

— Чего-чего?

— Ты считала, что это узник, помнишь?

— Ну да.

— И ты решила, что этот узник и есть Кевин.

— Это было предположение.

— Но Кевин существует, Джейми. И он узник. И еще он мой брат-близнец.

Джейми остановилась и уставилась на Сэма, онемев.

— Сэм, если ты типа того… уматываешься, то нельзя бы это делать без меня?

Покажи ей!

Сэм подбежал к первому же фонарю и стащил с себя рубашку, обнажив шрам под ключицей.

— Вот смотри.

— Что тут смотреть, Сэм?

— Да знак, Джейми! Это шрам от операции, когда я был грудным младенцем. Врачи вырезали нарост.

— А не кажется тебе, что они заодно вырезали тебе и кое-что между ушами?

— Да почитай вот это. — Сэм достал «Профессора Флингуса», открыл на страничке со статейкой о близнецах и сунул ей.

Джейми пробежала глазами заметку.

— Так этот нарост… это то самое? Тератома? — проговорила она, вытаращив глаза.

— Точно я, конечно, не знаю. Родители об этом никогда не заикались. Они только говорили, что это была доброкачественная опухоль.

— А говорили они тебе, что у мамы должны были родиться близнецы?

— Нет.

— Так с какой стати ты решил, что…

— Но поставь себя на их место, Джейми. Врачи говорят, у вас должны родиться близнецы. Но рождается один ребенок. Здоровый мальчик. Как ему сказать правду? Вы же с Бартом сами близнецы. Каково бы тебе было, если б сказали, что ты так поступила с братцем? Почувствовала бы вину, так ведь, наверное. Одиночество. Вот они и скрыли это от меня.

— Так ты полагаешь, что поглотил его?..

— Эти ужасные головные боли… Но все ведь было куда хуже. У меня было такое ощущение, что у меня в башке толкаются двое…

Джейми отшатнулась.

— Странно все это, Сэм. Даже для меня это круто…

— Он оставался во мне, Джейми. Все эти годы. Я видел его в снах по ночам. Он сидел за моим столом. Он как две капли воды похож на меня. И я невольно выкрикивал имя Кевин. Когда я просыпался, родители стояли у кровати. У них был такой прибор, — они работали над ним все годы. Он забирает эмоции из человека и переводит их в цифровую информацию в виде электрических цепей. Они опробовали его на мне, и это чувство исчезло. Все перешло в аппарат. Кевин исчез, а я здесь как ни в чем не бывало.

Джейми истерично засмеялась.

— Но это же бред какой-то, Сэм.

— Не больший бред, чем все прочее в «Профессоре Флингусе».

— Здрасте! Есть одна существенная проблема. Если ты поглотил его, значит, его нет. Если его нет, как это он мог звать тебя из окна нижнего этажа?

— Это я бы и сам хотел знать! Но он звал. Кто знает, может, какая-то часть его выжила. Но у меня в мозгу осталась его мозговая схема. Этим объясняется транспатетр. А может, мама и папа бьются над тем, чтобы воссоздать всего его…

— Сэм, но это ни в какие ворота не лезет! Мерзость какая-то!

— Но зачем он тогда просит о помощи? Вероятно, он не способен сам передвигаться.

— Да ты послушай, что ты несешь. Выходит, что твои родители держат это, — что бы это ни было в реальности, — взаперти в подвальном помещении лаборатории целых четырнадцать лет, и никто ни разу на это не наткнулся. Ты сам-то веришь в такое? Ты только подумай, что все это значит?

Глупо.

Жутковато.

Но возможно.

Они же ученые.

У них есть один ребенок, родившийся здоровым. И другой, которому не повезло. По каким-то причинам они скрыли его. Оттого ли, что его надо было все время охранять. Оттого ли, что он не мог жить вне лаборатории.

Они привязались к нему. И что им оставалось? Они уповали на лучшее. Просто ждали.

Ждали, когда появятся новые технологии и позволят воплотить в жизнь их надежды.

А если серьезно подумать, то у них и правда не было выбора. Надо было пытаться что-то сделать.

Они же родители.

— Я надеялся, что ты поймешь, — сказал Сэм. — Но раз так… На нет и суда нет. Значит, мне не повезло.

Он повернулся и пошел. За углом уже было видно здание «Тюринг-Дуглас». Оно было совсем темным. Только слабое гудение генератора в подвале свидетельствовало о том, что это место не чета громоздящимся со всех сторон каменным громадам брошенных безжизненных корпусов.

У него за спиной послышались шаги Джейми:

— Подожди, Сэм.

— Уходи, — решительно заявил он.

— Я тебе понадоблюсь.

— Обойдусь.

Джейми вытащила из кармана стопку магнитных карточек.

— Без этого?

Сэм остановился. На карточках стоял ярлык:

«Т-Д: НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ ВХОЖДЕНИЕ КАРАЕТСЯ ЗАКОНОМ» — и штамп с именами его родителей.

— Это что?..

— Они лежали в ящичке каталожного шкафчика. — Джейми пожала плечами. — Это запасные, я полагаю. Я хотела вернуть, да ты устроил такую сцену у крыльца…

— Ты их украла.

— Но тебе они понадобятся.

Хватай, не задумываясь!

Сэм взял карточки и, не останавливаясь, продолжил путь к зданию лаборатории. Джейми ни на шаг не отставала от него.

Сэм настороженно ждал, когда вернется головная боль, но ее не было. Он чувствовал себя великолепно.

Задняя дверь все еще была приоткрыта. Сэм толкнул ее и вошел в ярко освещенный коридор нижнего полуподвального этажа.

— Ничего не слышу, — прошептала Джейми.

— Шшшшш. — Сэм на цыпочках двинулся вдоль коридора, читая таблички на дверях.

«Лаборатория № 6».

Руки у него дрожали. Он извлек карточки.

Джейми отобрала их у него и внимательно просмотрела мелкий текст. Одну она ввела в щель электронного устройства.

Красная лампочка загорелась зеленым светом. Джейми толкнула дверь. Та открылась.

Кругом было темно, если не считать крошечных огоньков на стенах и на консоли в центре комнаты.

Сэм шагнул внутрь. С консоли под потолком слышалось какое-то бренчанье. На жидкокристаллическом экране бегали симметричные синусоиды.

Сощурившись, чтобы быстрее привыкнуть к полумраку, Сэм попытался нащупать на стене выключатель.

Вдруг дверь у них за спиной захлопнулась.

— Джейми, — прошептал он.

— Прости, — прошептала она в ответ. — Здесь столько всякого оборудования. А где?..

— Пааапа? — раздался голос, и Сэм с Джейми чуть не подпрыгнули от неожиданности.

Голосок был тоненький, приглушенный. Но точно голос Сэма.

12

НАША МИССИЯ…

Э… расширять наши ряды. Искать всех, чей ум еще не закрыт для возможностей…

ПОТОМУ ЧТО…

Много способных, да мало понимающих.

ОСНОВНЫЕ ПРЕПЯТСТВИЯ У НАС НА ПУТИ…

Невежество.

И…

Пожалуйста, не надо. Мне запрещено говорить.

НАЗОВИ ИМЯ…

Ты должен отвечать на все вопросы!

— Господи, Сэм, ты мне не сказал, что твой папа здесь, — выпалила Джейми.

— Джейми, это был не я, — прошептал Сэм.

— Что значит, это был не ты?

— Здесь кто-то есть!

— Твой папа здесь?

— Да не мой папа. Кто-то другой!

Сэм провел ладонью по стене, но она вся с пола до потолка была заставлена полками со всевозможным оборудованием.

На пол упала и разбилась стеклянная мензурка.

— Сэм, если ты меня разыгрываешь, я тебе этого не прощу…

— Пожалуйста… отвечай, — монотонным голосом пробубнил голос. — Папа, это ты?

— О боже, это действительно не ты. Это что-то другое, правда?

— Спокойнее, Джейми. — Сэма самого охватила дрожь. — Н-надо найти выключатель.

— Зеленый… свет… на уровне колен… у двери, — произнес голос.

Сэм увидел выключатель, но рука не слушалась его. Он уже не был уверен, что хочет включать свет.

Что я увижу?

И хочу ли я увидеть?

Он повернул к двери:

— Джейми, я раздумал…

Вот оно!

Зззззт.

Над головой защелкали неоновые лампы.

Сэм зажмурился, постарался собраться, чтоб в случае чего убраться восвояси. Затем осторожно приоткрыл один глаз.

Перед ним отчетливо предстал стол — большой, круглый, из черного мрамора с встроенными внизу деревянными ящиками и стеклянным куполом чуть больше баскетбольной сетки наверху.

Внутри купола было что-то вроде электронных сот: четырехэтажная панель, напичканная всевозможными платами. Рядом с куполом были обыкновенные пульт с клавиатурой и монитор.

От стола и аппаратуры под колпаком тянулись через всю комнату путаные пучки проводов. Они подсоединялись к разным приборам, расставленным вдоль стены.

Это все, что было в комнате.

Ни одной живой души.

— Но где же он? — недоуменно спросила Джейми.

— ПОМОГИТЕ… МНЕ!

Голос стал громче. Он шел из середины комнаты.

Сэм наконец обратил внимание на экран монитора.

Там было написано:


«Пожалуйста, ответь. Это ты, папа?»