Book: Тутанхамон. Книга теней



Тутанхамон. Книга теней

Ник Дрейк

«Тутанхамон. Книга теней»

Когда же воссияло величество его царем, были храмы богов и богинь, начиная от Йэба вплоть до заводей Топи, близки к забвению. Святилища их были близки к уничтожению, являясь развалинами, поросшими растениями; покои их были как то, что не являлось на свет, дворы их — дорогою пешеходной. Была земля как бы в болезни. Боги отвернулись от земли этой. Если посылали войско в Палестину, чтобы расширить границы Египта, не являлось твердости их никакой. Если молили бога, чтобы попросить совет у него, не приходил он к нему. Если молились богине какой равным образом, не приходила она совсем: сердца их ослабли сами собою, нарушили они творенье.[1]

Из Реставрационной стелы, установленной в храмовом комплексе в Карнаке в первые годы правления Тутанхамона
Тутанхамон. Книга теней

Тутанхамон. Книга теней

Тутанхамон. Книга теней

Действующие лица

Рахотеп — Расследователь тайн, главный сыщик фиванской Меджаи (полиции)


Его семья и друзья:

Танеферет — его жена,

Сехмет, Туйу и Неджемет — его дочери,

Аменмес — его малолетний сын,

Тот — его бабуин,

Хети — его коллега-меджай,

Нахт — аристократ,

Минмес — слуга Нахта.


Правящая семья:

Тутанхамон — владыка Обеих Земель,

Живой образ Амона,

Анхесенамон — царица, дочь Эхнатона и Нефертити,

Мутнеджемет — тетка Анхесенамон, жена Хоремхеба.


Высокопоставленные придворные:

Эйе — регент, Отец Бога,

Хоремхеб — командующий армиями Обеих Земель,

Хаи — начальник писцов,

Симут — начальник дворцовой стражи,

Небамон — начальник фиванской Меджаи,

Майя — кормилица Тутанхамона,

Пенту — Главный лекарь при Тутанхамоне.

Тутанхамон. Книга теней

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Я знаю тебя и знаю твои имена.

Тексты саркофагов. Надпись 407

Глава 1

10-Й ГОД ПРАВЛЕНИЯ ЦАРЯ ТУТАНХАМОНА,

ЖИВОГО ОБРАЗА AMOHA

ФИВЫ, ЕГИПЕТ

Троекратный короткий стук. Я вслушивался в наступившую за ним тишину, и мое сердце грохотало в ответ. Затем, к моему облегчению, послышался знакомый последний короткий удар условного сигнала. Я медленно перевел дух. Возможно, старею. Было еще темно, но я уже проснулся, ибо сон вновь изменил мне, как часто случалось в эти печальные предрассветные часы. Я поднялся с ложа и быстро оделся, кинув взгляд на Танеферет. Голова моей жены изящно покоилась на подставке для сна, однако ее прекрасные встревоженные глаза были открыты и наблюдали за мной.

— Спи. Обещаю, я вернусь домой вовремя.

Я нежно поцеловал ее. Свернувшись клубком, словно кошка, она смотрела, как я ухожу.

Я отодвинул завесу и какое-то время смотрел на трех моих девочек — Сехмет, Туйу и Неджемет: они спали в своих постелях, в их общей желтой комнате, заваленной одеждой, старыми игрушками, папирусами, грифельными досками, их детскими рисунками и прочими вещами, важность которых ускользает от меня. Наш дом становится слишком мал для таких взрослых девочек. С минуту я прислушивался к хриплому, натужному дыханию отца в его комнате в задней части дома. Вот оно надолго затихло, но затем новый вздох принялся с трудом прокладывать себе путь через его старое тело. Напоследок, как всегда перед тем, как покинуть дом, я постоял возле моего младшего сына, Аменмеса, который спал в совершенном умиротворении, раскинув руки и ноги как попало, словно пес перед очагом. Я поцеловал его в лоб, влажный от жары. Он даже не шевельнулся.

Взяв с собой ночные пропуска — поскольку в городе действовало ограничение на передвижение по ночам, — я беззвучно закрыл за собой дверь. Тот, мой умный бабуин, ринулся ко мне вприпрыжку, покинув свое лежбище на дворе; он задрал вверх свой короткий, с кисточкой, хвост и, приветствуя меня, привстал на задние лапы. Я дал Тоту понюхать свою ладонь, потом прошелся пальцами по его густой бурой гриве. Сделал короткое движение, означающее возлияние, в сторону маленького домашнего бога в его нише, который знает, что я не верю в него. Затем я открыл калитку и шагнул в тень переулка, где меня ожидал Хети, мой помощник.

— Итак?

— Мы нашли тело, — спокойно сказал он.

— И ради этого ты разбудил меня? Нельзя было подождать до рассвета?

Хети знает, насколько плохим может быть мое настроение, если меня потревожить слишком рано.

— Подожди, пока ты его не увидишь, — отозвался он.

В молчании мы тронулись в путь. Тот натягивал поводок, взволнованный прогулкой в темноте и готовый исследовать все, что бы ни ждало впереди. Стояла замечательная ясная ночь — закончился жаркий сезон шему, время сбора урожая, и с появлением на небе Сириуса, Собачьей звезды, пришла высокая вода, затопив берега Великой Реки, и принесла на поля плодородный ил, дающий жизнь. И снова вернулось время празднества. В последние годы вода зачастую поднималась недостаточно высоко или, наоборот, разливалась слишком сильно, причиняя большие разрушения. Но в этот год половодье было идеальным, к облегчению и радости населения, подавленного и даже угнетенного этими мрачными временами правления Тутанхамона, царя Верхнего и Нижнего Египта.

Сияющий лик луны давал достаточно света, чтобы мы могли идти, словно бы она служила нам светильником. Она была почти полной, в окружении безмерного звездного роя, словно тонкой накидки, — богиня Нут, на которую, как говорят жрецы, будут смотреть наши мертвые глаза, когда мы будем лежать на спине в маленьких погребальных ладьях, что понесут нас через океан Иного мира. Я размышлял об этом, лежа без сна на своей постели, ибо я человек, который видит тень смерти во всем: в радостных лицах моих детей, в переполненных людьми улицах города, в суетном золотом великолепии дворцов и государственных зданий — и почему-то всегда лишь краем глаза.

— Как ты думаешь, что мы увидим после смерти? — спросил я.

Хети знает, что должен потакать случающимся у меня иногда наплывам философских раздумий, как должен потакать много чему еще. Он моложе меня, и несмотря на то, что за свою жизнь на службе в Меджаи ему довелось видеть много жестокостей, его лицо в какой-то степени сохранило открытость и свежесть, а волосы (в отличие от моих) — естественный цвет, черный как ночь. Он по-прежнему остается в форме, словно породистый охотничий пес, сохраняя прежнюю страсть к охоте. Насколько это непохоже на мою собственную пессимистическую, склонную к быстрой усталости натуру! Ибо с приближением старости жизнь кажется мне попросту бесконечной чередой проблем, требующих разрешения, а отнюдь не цепью удовольствий. «Каким смешным я нынче становлюсь», — укорил я себя.

— Ну, я думаю, мы увидим зеленые поля, где все надутые аристократы станут рабами, а рабы — надутыми аристократами. И все, что от меня будет требоваться за целый день, — это охотиться на уток в камышовых зарослях да пить пиво, празднуя такую блистательную удачу.

Я оставил его шутку без ответа.

— Если нам предстоит увидеть хоть что-нибудь, зачем тогда бальзамировщики кладут луковицы нам в глазницы? Луковицы! Эти яблоки слез…

— Возможно, истина состоит в том, что Иной мир можно увидеть лишь мысленным взором… — отозвался он.

— Вот теперь ты говоришь как мудрый человек.

— И все же — те, кто был рожден в богатстве, целый день бездельничают, наслаждаясь роскошью и любовными похождениями, в то время как я работаю как собака и не зарабатываю ничего…

— Да, эта тайна поистине гораздо глубже!

Мы шли лабиринтом древних, узеньких проулков, петлявших между шаткими домами, выстроенными безо всякого плана. Днем в этом квартале будет шумно и людно, однако ночью, когда ходить по улицам запрещено, здесь царила тишина; дорогие лавки с роскошными товарами укрылись под защитой ставней, словно погребальные дары в могиле; повозки и прилавки на Фруктовой улице были убраны на ночь; столярные, кожевенные и стекольные мастерские стояли покинутые и погруженные в тень; даже птицы в своих клетках, вывешенных в лунном свете, не издавали ни звука. В нынешние темные дни страх держит всех в подчинении. Губительное правление Эхнатона, когда царский дворец и храмы были перемещены из Фив в новый, выстроенный в пустыне город-храм Ахетатон, кончилось десять лет назад. Могущественные жрецы Амона, при Эхнатоне лишившиеся своих мест и имущества, получили обратно власть, обширные земельные угодья и неисчислимые мирские богатства. Однако это не восстановило стабильности, поскольку урожаи были скудны, а чума унесла тысячи жизней — и большинство людей верило, что эти несчастья были наказанием за тяжелые ошибки, допущенные при правлении Эхнатона. А затем, словно чтобы доказать это, один за другим умерли все члены царского семейства: сам Эхнатон, пять из шести его дочерей и, в конце концов, Нефертити, его прекраснейшая супруга, чьи последние дни до сих пор оставались предметом многочисленных домыслов.

Тутанхамон унаследовал власть над Обеими Землями в возрасте девяти лет, и непосредственно вслед за этим его женили на Анхесенамон, единственной оставшейся в живых дочери Эхнатона и Нефертити. Это был странный, но необходимый союз, поскольку они оба — дети Эхнатона, от разных матерей, и так как они были последними представителями своей великой династии, кто еще кроме них мог взойти на престол? Однако они были всего лишь детьми; не кто иной, как Эйе — регент, «Отец Бога», как его официально именовали, — с тех пор правил безжалостной рукой, насаждая свою власть страха, опираясь на чиновников, которые, казалось, были преданы одному лишь страху. Ненастоящие люди. Для мира, в котором столько солнца, мы живем в темном месте, в темное время.


Мы подошли к дому, ничем не отличавшемуся от большинства остальных в этом квартале: высокая потрескавшаяся стена из глиняных кирпичей отделяла дом от узкой улочки, в стене — дверной проем со старой покосившейся деревянной дверью нараспашку, а дальше — простой дом из сырцового кирпича, новое жилье в несколько этажей, ненадежно ютящихся один над другим поскольку в переполненном городе Фивы нет лишнего места. Я привязал Тота к колышку во дворе, и мы вошли внутрь.

Было трудно угадать истинный возраст жертвы — его миндалевидное лицо, тонкое почти до изящества, было одновременно и молодым, и старым; также и тело было телом ребенка, но и телом старика. Ему могло быть двенадцать лет или двадцать. В обычном случае его несчастные кости могли быть искривлены и вдавлены друг в друга в результате неправильного развития увечного тела в течение всей жизни. Однако при тусклом свете масляной лампы, стоявшей в стенной нише, я видел, что они были сломаны во многих местах и затем водворены на место, словно кусочки мозаики. Я осторожно приподнял его руку. Она была легкой, как изломанное тростниковое перо; переломы делали ее одновременно угловатой и гибкой, болтающейся. Он походил на странную куклу, сделанную из тонкого холста и обломков палочек.

Тело было положено как для похорон — кривые ноги выпрямлены, тонкие неровные руки скрещены на груди, пальцы, скрюченные словно когти ястреба, насильно разогнуты, кисти рук покоятся одна на другой. На глаза были положены золотые листья, и вокруг них черной и зеленой краской выведено Око Ра. Я аккуратно убрал листья — оба глаза были вынуты. Я поглядел в таинственную пустоту глазниц и вернул золотые листья на место. Только с выражением лица ничего не удалось сделать, возможно, из-за предсмертных судорог — представьте, сколько требуется мышц, чтобы улыбнуться; было невозможно заставить сменить его кривую ухмылку на что-либо другое при помощи молотков, клещей и прочих инструментов, применявшихся, очевидно, чтобы перекроить наново несовершенный материал этого тела. Словно празднуя маленькую победу, ухмылка оставалась на лице, в котором было столько жестокости. Хотя, разумеется, ничего подобного она не означала. Бледная кожа — признак того, что его редко выпускали на солнце — была холодной, словно кусок мяса. Его пальцы были длинными и тонкими, аккуратно остриженные ногти остались неповрежденными. Судя по виду скрюченных рук, он мало использовал их в жизни и уж точно не воспользовался ими, чтобы бороться против своей нелепой судьбы. Как ни странно, на запястьях, равно как и на лодыжках и шее, не было следов веревки.

То, что с ним сделали, было порочно и жестоко, для этого требовалась значительная физическая сила, а также анатомические знания и умения, — но это не обязательно было причиной его смерти. Однажды меня вызвали к жертве войны между преступными бандами в предместьях, где селилась беднота. Молодого человека закатали в тростниковую циновку, оставив голову снаружи, чтобы он мог наблюдать за своим наказанием, которое состояло в избиении тяжелыми дубинками. Я до сих пор помню выражение ужаса на его лице, когда циновку, пропитанную его собственной кровью, осторожно развернули, после чего тело его распалось на части, и он умер.

Чаще всего жертва убийства раскрывает историю своей гибели через позу, в которой лежит тело, и через нанесенные телу отметины и раны. Даже выражение лица порой может что-либо сказать, несмотря на глинистую пустоту смерти: испуг, потрясение, ужас — все это отпечатывается и остается на какое-то время в чертах лица после того, как птица души, ба, покидает тело. Однако этот молодой человек казался необычно спокойным. Отчего бы? Промелькнула мысль: возможно, убийца умиротворил его при помощи какого-то наркотика. В каковом случае он должен иметь познания в фармакопее — и доступ к лекарственным препаратам. Возможно, лист конопли или цветок лотоса, настоянный в вине? Но и то, и другое имело бы лишь легкое усыпляющее действие. Или корень мандрагоры, в экстрагированном виде, — гораздо более мощное успокоительное.

Однако такой уровень жестокости, а также изощренность замысла говорили о чем-то еще более действенном. Возможно, маковый сок, который можно раздобыть, если знать, куда обратиться. В сосудах в форме перевернутой маковой коробочки его ввозили в страну лишь самыми тайными путями, и было известно, что большая часть урожая выращивается во владениях наших северных врагов, хеттов, с которыми мы уже давно ведем изнурительную войну за контроль над стратегически важными землями, лежащими между нашими империями. Это был запрещенный, но пользующийся большим спросом товар, предмет роскоши.


Жилище жертвы, которое располагалось на нижнем этаже, выходя непосредственно во двор, было полностью лишено характерных черт, словно какой-нибудь склад. Здесь почти не было вещей, которые говорили бы о короткой жизни мальчика, если не считать нескольких папирусных свитков и погремушки. Простой деревянный табурет был поставлен в тени у дверного проема, откуда он мог наблюдать за кипящей на улице жизнью — и через который его убийца мог под покровом темноты с легкостью проникнуть в дом. Его костыли стояли, прислоненные к стенке возле кровати. Глиняный пол был чисто выметен; не было никаких следов сандалий убийцы.

Судя по виду и расположению дома, родители мальчика принадлежали к низшему чиновничьему классу, и очевидно, они держали сына вдали от критических и суеверных взглядов окружающего мира, ибо некоторые верят, что подобные немощи говорят о покинутости и отверженности богами, в то время как другие считают, что это знак божественной милости. Хети потом допросит слуг и возьмет показания у членов семьи. Но я уже сейчас знал, что он вернется ни с чем, поскольку этот убийца никогда не позволит себе совершить какую-нибудь обыденную ошибку. У него слишком сильное воображение, слишком тонкое чувство стиля.

Я сидел в молчании, размышляя о странной головоломке, разложенной передо мной на постели, заинтригованный и сбитый с толку намеренной необычностью этого действия. То, что убийца сделал с мальчиком, несомненно, было указанием на нечто другое: некая идея или комментарий, написанный на теле. Была ли проявленная убийцей жестокость демонстрацией силы? Или, может быть, это проявление презрения к несовершенствам плоти и крови, указывающее на глубинную жажду высшего совершенства? Или же — еще более интересная мысль — может, скрытой подоплекой было возможное сходство мальчика с царем, с его недугами (хотя мне не следовало забывать, что это всего лишь слухи)? Почему лицо жертвы разрисовано как у Осириса, бога теней? Почему у него вынуты глаза? И почему, как это ни странно, все это напомнило мне о старом ритуале, когда наши предки, дабы проклясть своих врагов, сперва разбивали глиняные таблички, на которых были написаны их имена и титулы, а затем казнили и погребали их без головы и вверх ногами? Здесь присутствовали изощренность, ум и многозначительность. Это было почти письмо — настолько все было отчетливо. Только вот оно было на языке, который я пока не мог расшифровать.

А потом я кое-что заметил. Шею охватывала спрятанная под одеждой полоска исключительно тонкого холста, на котором превосходными чернилами были нанесены иероглифы. Я поднял лампу повыше. Это было охранительное заклинание, предназначенное специально для усопших на время их ночного странствия по Иному миру в Солнечной ладье. Оно завершалось словами: «Этим заклинанием, о Ра, твое тело будет сохранено вечно».



Не двигаясь, я сидел, разглядывая этот редкостный предмет, пока у входа в комнату мальчика не послышался сдержанный кашель Хети. Я спрятал полоску холста в своих одеждах. Я покажу ее своему старому другу Нахту, человеку благородному и по состоянию, и по характеру, который весьма сведущ во всем, что касается тайного знания и заклинаний, равно как и в очень многом другом.

— Члены семьи готовы встретиться с тобой, — сказал Хети.


Они ожидали в боковой комнате, освещенной парой свечей. Мать покачивалась и тихо причитала в своем горе, ее муж с непонимающим видом молча сидел рядом. Я подошел к ним и принес свои бесполезные соболезнования. Следуя моему незаметному кивку, отец мальчика вышел со мной в маленький дворик. Мы присели на скамейку.

— Мое имя Рахотеп. Я — главный сыщик фиванского подразделения Меджаи. Мой помощник Хети потом поговорит с вами более детально. Боюсь, это необходимо, даже в такой момент, как сейчас. А пока скажите мне: вы не слышали или не заметили прошлой ночью чего-нибудь необычного?

Отец мальчика покачал головой.

— Ничего. Мы не держим ночного сторожа, потому что нас тут все знают и наш дом небогат. Мы простые люди. Мы с женой спим наверху, там попрохладнее, но наш сын ночует здесь, на нижнем этаже. Так ему было гораздо проще, если он хотел подвигаться. К тому же он любил глядеть на улицу — для него это был единственный способ увидеть жизнь города. Если ночью мы были ему зачем-то нужны, он нас звал… — Он помолчал, словно прислушиваясь к окружающей тишине в надежде услышать голос своего мертвого сына. — Кем нужно быть, чтобы сотворить подобное с таким любящим, простодушным мальчиком?

Он взглянул на меня в отчаянии, ожидая ответа, но я понял, что не могу сказать ничего, что помогло бы ему сейчас.

Внезапно живая скорбь в его глазах сменилась беспримесной жаждой мщения.

— Когда поймаете, отдайте его мне! Я убью его медленно и безжалостно. Он узнает, что такое настоящая боль!

Но этого я не мог обещать. Отец мальчика отвел взгляд и начал вздрагивать всем телом. Я оставил несчастного отца наедине с его горем.


Мы стояли на улице. На востоке небо цвета индиго стремительно становилось бирюзовым. Хети широко зевнул.

— У тебя вид, как у кота из некрополя, — сказал я.

— Я и голоден, как тот кот, — отозвался он, закончив наконец зевать.

— Однако прежде чем думать о завтраке, давай-ка подумаем об этом молодом человеке.

Он кивнул.

— Злое дело.

— Но удивительно продуманное.

Он вновь кивнул, разглядывая быстро рассеивающуюся темноту у себя под ногами, словно она могла дать ему ключ к разгадке.

— Нынче у нас все вверх ногами и задом наперед. Но если дело дошло уже до того, что хромых беспомощных мальчиков сперва увечат, а потом складывают как будто так и было… — Он изумленно покачал головой.

— Да еще в такой день, главный день праздника… — тихо добавил я.

Мы немного помолчали, дожидаясь, пока эта мысль уляжется в наших головах.

— Возьми показания у членов семьи и слуг. Проверь комнату на все, что мы могли упустить в темноте… и сделай это сейчас, пока следы еще свежие. Выясни, не видели ли соседи чего-то необычного, не околачивался ли кто вокруг. Убийца специально выбрал именно этого мальчика. Кто-нибудь мог его заметить. Ну, а потом отправляйся на праздник и наслаждайся жизнью. Встретимся позже у нас в конторе.

Хети кивнул и повернул обратно к дому.

С Тотом на поводке я прошел до конца переулка и оказался на улице. Бог Ра только-только появился над горизонтом, вновь возродившись после великой мистерии Иного мира — ночи — к новому дню: серебристо-белый, льющий вокруг свой стремительный, безбрежный, блистающий свет. Стоило первым лучам коснуться моего лица, как оно тут же покрылось потом. Я обещал на восходе быть дома, с детьми, но уже опоздал.

Глава 2

Улицы внезапно заполнились людьми. Они появлялись отовсюду — и из особняков знати, скрывающихся за высокими стенами и укрепленными воротами, и из нищих закоулков и усыпанных мусором проходов между домами. Сегодня, в кои-то веки, на улицах не было мулов, нагруженных сырцовыми кирпичами и булыжником, овощами и фруктами; и рабочие-переселенцы, которые в обычный день уже спешили бы к своему тяжелому труду, сегодня наслаждались редким днем отдыха. Высокопоставленные чиновники в белых, со складками, одеждах ехали, вцепившись в борта своих маленьких запряженных лошадьми колесниц, которые со стуком и грохотом катили по городским улицам, нередко сопровождаемые бегущими рядом телохранителями. Те, кто занимал более низкие ступени бюрократической иерархии, вышагивали по улицам в окружении несущих зонты слуг, вместе с богатыми детьми и их охранниками, холеные женщины отправлялись с ранними визитами в сопровождении взволнованных прислужниц; все двигались, словно повинуясь некоему неслышному барабану, по направлению к Южному храму у самой границы города, чтобы присутствовать на праздничных церемониях. Все хотели полюбоваться на прибытие священных лодок со святынями богов и, еще более важно, кинуть взгляд на царя, публично их встречающего — прежде, чем он вступит в самый тайный и священный из храмовых покоев, чтобы соединиться с богами и получить от них их божественные качества.

Но если раньше всякий заботился прежде всего о том, чтобы члены его семейства были как можно более богато, опрятно и красиво одеты, выглядели упитанными и производили самое благоприятное впечатление, то в нынешние времена вынужденной покорности чувства изумления и благоговения сменились неуверенностью и тревогой. Праздники теперь стали уже не те, что я помнил из своего детства, когда весь мир казался сказкой без границ: торжественные шествия и процессии, совершающие остановки в определенных местах, на золотых барках несут в золотых раках божественные фигуры, и все это разворачивается в блистательное действо, представая перед разгоряченными толпами будто огромные изображения ожившего свитка.

Я вошел в свой двор и спустил Тота с поводка. Он немедленно подскочил к своей лежанке, где уселся и принялся искоса наблюдать за одной из кошек, занятой своим сложным туалетом — она самым тщательным образом вылизывала поднятую изящную переднюю лапу. Кошку можно было принять за кокетливую женушку, привлекающую к себе внимание более старого мужа.

Внутри дома царил хаос. Аменмес сидел скрестив ноги на низеньком столике, словно маленький царь, молотя сжатым кулаком в такт какой-то мелодии, игравшей в его жизнерадостной голове, и молоко из чашки выплескивалось на пол, откуда его слизывали другие кошки. Девочки, занятые приготовлениями, бегали взад-вперед. Они едва заметили мое появление. «Доброе утро!» — крикнул я, и они хором ответили чем-то наподобие приветствия. Танеферет, проходя мимо, коротко чмокнула меня в щеку. Мне ничего не оставалось, как усесться за стол рядом с сыном, который мгновение разглядывал меня с легким любопытством, словно никогда не встречал прежде. Затем он внезапно одарил меня широкой приветливой улыбкой и продолжал стучать по тарелке, чтобы показать мне, как здорово он умеет это делать. Он — золотое дитя, которого мы не ожидали, предмет удивления и восхищения в мои зрелые годы. В своем возрасте он все еще верит всему, что я ему говорю, поэтому я говорю ему только самое хорошее. Разумеется, он не понимает ни слова. Я попытался его развлечь, угостив молоком, и, словно делая одолжение по особому случаю, он важно выпил.

Глядя на сына, я думал о мертвом мальчике и его переломанных костях; его гротескный образ бросил внезапную тень на мою жизнь. То, что его убили подобным образом именно в день праздника, не могло быть совпадением. Также ни в коей мере не могло быть совпадением то, что физические недостатки жертвы наводили на мысли о неполноценности молодого царя. Хотя, разумеется, никто не осмеливается публично упоминать о недугах Тутанхамона — о его предполагаемых недугах, — по слухам, царь был далек от совершенства в своем земном теле. Но поскольку он редко показывается на людях — и даже в таких случаях всегда едет в колеснице или сидит на троне, — никто не может сказать наверняка, какая истина скрывается за всем этим. Однако общеизвестно, что он ни разу не воспользовался властью по своему усмотрению, несмотря на то, что уже достиг совершеннолетия.

Я несколько раз встречался с его отцом, много лет назад, в городе Ахетатоне. И в одну из этих встреч мне удалось также мельком увидеть мальчика, который стал теперь нашим царем, пусть даже и номинально; я запомнил легкий стук его тросточки в гулком коридоре этого бессмысленного, трагического и теперь совсем заброшенного дворца. Я запомнил его лицо, харизматическое, угловатое, с маленьким слабым подбородком. Он выглядел так, словно это молодое тело населяла старая душа. И еще я запомнил, что мой друг Нахт сказал мне об этом мальчике, которого в те дни звали Тутанхатон: «Когда время Атона пройдет, вновь вернется Амон. И возможно, тогда его будут звать новым именем: Тутанхамон». Так оно и вышло. Ибо безумца Эхнатона заключили в стенах его дворца в пыльном Ином мире разрушающегося города его грез. А после его смерти все эти громадные, открытые храмы и множество огромных статуй царя и Нефертити начали свое неизбежное возвращение к мусору; самые кирпичи, из которых были наспех сложены городские постройки, теперь, как говорили, вновь становились глиной, из которой они были сделаны.

После смерти Эхнатона во всем Египте — в Обеих Землях и покоренных странах — культ Атона был отвергнут. Ни в одном из наших городов больше не вырезали на стенах храмов изображение солнечного диска со множеством протянутых вниз рук, держащих анх — символ жизни, благословляющий мир. Жизнь в Фивах продолжалась так, словно все согласились делать вид, будто ничего этого никогда не случалось. Но, конечно, стереть историю из памяти отдельных людей не так просто; у новой религии было множество преданных сторонников, и еще больше было тех, кто, в надежде на мирские блага, поставил свои средства к существованию и свое будущее на ее победу. И еще многие оставались втайне недовольны непомерным земным могуществом жрецов Амона, и в особенности абсолютной властью одного человека — Эйе, словно бы не совсем принадлежавшего к естественному миру, с холодной кровью, с сердцем столь же размеренным и безразличным ко всему, как капли водяных часов. Современный Египет — богатейшая, могущественнейшая страна, какую только знал мир, и все же никто не чувствует себя в безопасности. Страх, этот непознаваемый и всемогущий враг, завладел всеми нами, словно тайная армия теней.


Мы все вышли из дома в спешке, поскольку, как всегда, опаздывали. Насыщенное сияние рассвета уступило место вездесущему, мощному утреннему жару. Аменмес сидел у меня на плечах, хлопал в ладоши и восторженно вопил. Я проталкивался вперед, крича людям, чтобы посторонились. Знаки моей службы в Меджаи, казалось, имели меньший эффект, нежели лай Тота: он помогал мне расчищать проход сквозь возбужденную массу потных, давящих друг друга в борьбе за место и глоток воздуха тел, которыми были забиты узкие кривые улочки и проходы, ведущие к Великой Реке. Музыка струнных и духовых спорила с криками, песнями и свистом; люди окликали друг друга, разражаясь радостными приветствиями или замысловатыми оскорблениями. Обезьяны на поводках несли бессмыслицу, пронзительно вопили птицы в клетках. Уличные продавцы громко расхваливали свои товары и закуски, криками убеждая в превосходных качествах предлагаемого. Сумасшедший с исхудалым лицом и дикими глазами, шарящими в поднебесье, возвещал пришествие богов и конец мира. Я любил все это не меньше, чем мой сын.

Девочки шли следом, одетые в свои самые нарядные одежды, их волосы блестели и благоухали моринговым и лотосовым маслом. Идущая позади них Танеферет следила, чтобы они не потерялись и никто чужой не попытался подойти слишком близко. Мои девочки уже становились женщинами. Что я буду чувствовать, когда эти три светильника, озаряющие мои дни, покинут меня ради взрослой жизни? Я любил каждую из них еще до той минуты, как они вступили в мир, отвечая воплем на свои имена. Почувствовав боль при мысли об их уходе, я обернулся. Сехмет, старшая, спокойно улыбнулась мне; она была самой ученой в нашей семье и утверждала, что может слышать мои мысли — что внушало тревогу, учитывая ту чепуху, которая составляет большую часть моих раздумий.

— Отец, нам следует поспешить.

Она была права, как всегда. Приближалось время прибытия богов.

Мы отыскали себе места на трибуне для официальных лиц под сенью прибрежных деревьев. По всему восточному берегу были установлены жертвенные подставы и священные ларцы-раки, вокруг собралась огромная толпа, полная предвкушения в ожидании прибытия корабля. Я кивнул нескольким людям, которых узнал. У подножия трибуны молодые стражники-меджаи безуспешно пытались установить хоть какой-то порядок — но так всегда бывало во время праздника. Я огляделся по сторонам: количество войск казалось необычно большим; впрочем, вопросы безопасности стали в нынешние времена национальной манией.

Потом закричала Туйу, указывая на первую из ведомых на буксире лодок, только что появившуюся в поле зрения на севере, и в то же время мы заметили на берегу лодочную артель, которая с натугой тащила по воде «Усерхет», Великую Ладью бога Амона. На таком расстоянии этот прославленный и древний плавучий храм, сооруженный из золота, выглядел просто сгустком света средь блистающих волн. Однако когда он приблизился и начал поворачивать к берегу, отчетливо стали видны бараньи головы на носу и корме и солнце всем своим сиянием ударило в полированные солнечные диски над их головами, посылая ослепительные отблески вдоль огромного зеленовато-бурого пространства воды, сверкая и вспыхивая средь толпы. Девочки, ахнув, вскочили на ноги и принялись кричать и махать руками. На флагштоке корабля и на кормовом весле трепетали яркие вымпелы. И там, в самом центре, стояла золотая рака, в которой скрывался сам таинственный бог, — ее должны были торжественно пронести сквозь толпу, через то короткое расстояние, что отделяло пристань от входа в храм.

Гребцы на корме судна и артель на берегу успешно подвели корабль к величественной каменной пристани. Теперь нам был виден защитный бордюр из сплетенных кобр над ракой, короны над головами баранов и золотые соколы на шестах. Аменмес окончательно затих, широко раскрыв свой маленький ротик, потрясенный этим видением другого мира. Затем, под всеобщий оглушительный рев, заставивший моего сына тревожно прижаться к моей груди, рака со скрытым внутри богом была водружена на плечи жрецов. С трудом сохраняя равновесие под тяжестью такого груза чистого золота, они медленно и осторожно тронулись вниз по сходням и сошли на пристань. Толпа ринулась вперед, навалившись на сомкнутые руки охранников. Высокопоставленные сановники, жрецы и иностранные властители преклонили колена и принесли священные жертвы.

На коротком пути от берега до храма предполагалась ритуальная стоянка — рака на короткое время останавливалась, чтобы скрытый в ней бог мог принять предлагаемые жертвы, а затем ее несли через площадь к вратам храма.

Если мы хотели поближе взглянуть на то, как раку понесут к храму, нам пора было двигаться.

Глава 3

Мы протолкались сквозь толпу к великолепному особняку Нахта, который стоит поблизости от Аллеи сфинксов, к северу от входа в храм. Здесь живут только самые богатые и самые влиятельные семейства города, и мой старый друг Нахт принадлежит к этой группе избранных, хотя уж он-то никак не походит на нелепо самодовольных гордецов, составляющих подавляющее большинство нашей так называемой элиты. Вновь я отметил свое непреходящее презрение к этим людям и приготовился к неизбежному высокомерному тону, которым встретят меня в их компании.

Нахт встречал своих многочисленных богатых и знаменитых гостей в своем лучшем одеянии, стоя в широком дверном проеме. Черты его лица были острыми и тонкими и с течением времени должны были стать еще более отчетливыми, а необычные крапчатые глаза цвета топаза, казалось, глядели на жизнь и людей как на занимательный, но не имеющий к нему прямого отношения спектакль. Человека умнее я никогда не встречал; для него жизнь ума и рациональное проникновение в загадки мира — это все. У Нахта нет спутницы жизни, и, судя по всему, она ему не нужна, поскольку его жизнь и так полна интересных вещей и людей. В нем всегда было что-то от ястреба: словно он попросту присел отдохнуть здесь, на земле, но всегда готов взмыть в эмпиреи одним кратким усилием своего могучего ума. Я не очень понимаю, почему мы с ним дружим, но, кажется, ему приятно мое общество. И он от души любит мою семью. Как только Нахт увидел детишек, его лицо осветилось восторгом, поскольку они его обожали. Он обнял детей и поцеловал Танеферет — которая, мне кажется, обожала его немножко чересчур, — после чего поспешно повел нас всех через великолепный внутренний двор, неожиданно спокойный, полный необычных растений и ярких птиц.



— Идемте наверх, на террасу, — сказал он, протягивая, словно добрый волшебник, особые праздничные сладости каждому из детей. — Вы чуть не опоздали, а мне бы не хотелось, чтобы вы пропустили что-нибудь в этот особый день.

Он сгреб в охапку восхищенную Неджемет и, сопровождаемый по пятам двумя старшими девочками, запрыгал вверх по широким ступеням, пока мы все не очутились на необычайно просторной крыше его особняка, В отличие от большинства людей, которые на крошечном пространстве своих крыш сушат овощи и фрукты и вывешивают белье, Нахт использует террасу на крыше своего просторного жилища для более занимательных целей, например для наблюдений за прохождением звезд по ночному небу, ибо это таинство — его глубочайшая страсть. А еще он устраивает на крыше свои знаменитые собрания, куда приглашает людей всех родов деятельности. Так и сегодня: плотная толпа теснилась здесь, попивая превосходное вино, подкрепляясь изысканными закусками с многочисленных подносов, расставленных повсюду на столиках, и болтая о том о сем под защитой украшенного великолепной вышивкой тента или под зонтами, которые терпеливо держали над ними потеющие слуги.

Открывавшийся с террасы вид был одним из лучших в городе. Крыши фиванских домов расстилались вокруг по всем направлениям — лабиринт цвета умбры и терракоты, усеянный красными и желтыми пятнами сушащихся злаков, ненужной или выброшенной мебели и ящиков, птиц в клетках и других таких же групп людей, которые собрались на этих наблюдательных площадках над хаосом улиц. Глядя на открывающуюся панораму, я осознал, насколько город разросся за последние десять лет.

Тутанхамон желал, чтобы все видели, как он демонстрирует вновь обретенную верность и щедрость правящей семьи по отношению к богу-покровителю этого города, Амону, и жрецам, владевшим и управлявшим его храмами, для чего возводились новые монументы и храмовые постройки, одна амбициознее и блистательнее другой. Для строительства требовалось множество инженеров, мастеровых и в особенности чернорабочих, чьи лачуги и поселения вырастали вокруг храмов, отодвигая границу города все дальше на распаханные земли. Я поглядел на север и увидел древние темные улочки, застроенные лавками, свинарниками, мастерскими и крошечными домиками — неукротимое сердце города, рассеченное пополам неестественно прямой линией Аллеи сфинксов, проложенной еще до моего рождения. На западе серебристой змеей сверкала Великая Река, и на обоих ее берегах, словно аккуратно разбитое зеркало, ослепительно сияли затопленные паводком поля.

Гораздо дальше, на западном берегу, в пустыне за полосками пашен находились огромные каменные заупокойные храмы, а еще дальше — тайные подземные гробницы в скрытой от глаз Долине царей. К югу от храмов виднелся царский дворец Малькатта в окружении административных зданий и жилых домов, а прямо перед ним — обширные застойные воды озера Биркет-Абу. Позади города с прилегающими территориями проходила отчетливая граница между Черной и Красной землями: там возможно стоять одной ногой в мире живого, а другой в царстве пыли и песка — там, где каждую ночь пропадает солнце, куда мы отсылаем наши души после смерти и наших преступников на гибель и где рыщут чудовища из наших кошмаров, преследуя нас в огромной, бесплодной тьме.

Прямо перед нами с севера на юг, между великими храмовыми комплексами — Карнаком и Южным храмом — тянулась Аллея сфинксов, пустая, словно высохшее русло реки, если не считать подметальщиков, которые старались как можно быстрее вымести последние следы пыли и мусора, дабы все выглядело безупречно. Перед огромной, сложенной из глиняных кирпичей и покрашенной стеной Южного храма молчаливыми рядами стояли фаланги фиванского войска и толпились жрецы в белых одеждах. После бурлящего хаоса пристани здесь царили сплошной регламентированный порядок и подчинение. Стражники-меджаи сдерживали толпы, напиравшие со всех сторон на площадь и Аллею и сливавшиеся вдалеке с дрожащим маревом; едва ли не весь народ собрался тут, привлеченный надеждой на благосклонный взгляд бога в этот праздник праздников.

Возле меня возник Нахт. На минуту мы оказались наедине.

— Мне кажется, или в воздухе витает что-то необычное? — спросил я.

Он кивнул:

— Атмосфера никогда не бывала настолько напряженной.

Ласточки, одинокие в своем веселье, резали воздух над нашими головами. Я тайком вытащил холщовый амулет и показал Нахту.

— Что можешь мне сказать об этом?

Он удивленно взглянул на него и быстро прочел надпись.

— Это заклинание для усопших, как даже ты наверняка знаешь. Но особенное. Говорят, его написал Тот, бог письма и мудрости, для великого бога Осириса. Чтобы заклинание имело ритуальный эффект, чернила должны быть сделаны из мирры. Как правило, к подобным ритуалам прибегают при погребении лишь самых высочайших из высокопоставленных особ.

— То есть? — спросил я озадаченно.

— Высших жрецов. Царей. Где ты это нашел?

— На трупе одного хромого мальчика. Это был совершенно точно не царь.

Теперь Нахт выглядел удивленным.

— Когда?

— Сегодня, ранним утром, — ответил я.

Поразмыслив над странными фактами, он затем покачал головой.

— Пока что я не могу понять, что это значит, — заключил Нахт.

— Я тоже. Помимо того, что не верю, будто это совпадение.

— Называя что-то совпадением, мы просто признаемся, что видим связь между двумя событиями, но не можем обнаружить, в чем эта связь состоит, — лаконично изрек Нахт.

— Все, что ты говоришь, друг мой, всегда звучит истинной правдой. У тебя дар — превращать неразбериху в эпиграмму.

Он улыбнулся.

— Верно, но для меня этот дар — едва ли не тирания, поскольку я мыслю гораздо более четко, чем нужно в моих же интересах. Ведь жизнь, как мы знаем, в основном представляет собой хаос.

Под моим внимательным взглядом Нахт вновь погрузился в размышления о полоске холста и странном заклинании. У него на уме было что-то, чего он не хотел мне говорить.

— Да, тут какая-то загадка… Но пойдем же, — проговорил он в своей безапелляционной манере, — у меня прием, и здесь собралось множество людей, с которыми я хочу тебя познакомить.

Нахт взял меня за локоть и попел в гущу гомонящей толпы.

— Ты же знаешь, я не выношу сильных мира сего, — пробормотал я.

— Ох, не будь таким замкнутым снобом. Здесь сегодня собралось много людей с выдающимися интересами и пристрастиями — архитекторы, библиотекари, инженеры, писатели, музыканты и еще несколько предпринимателей и коммерсантов вдобавок, поскольку искусство и наука тоже зависят от хороших вложений. Как наша культура будет развиваться и расти, если мы не будем делиться своими знаниями? И где еще сможет стражник-меджай наподобие тебя пообщаться с ними?

— Ты прямо как пчелка, что перелетает с цветка на цветок, — то тут попробует нектара, то там…

— Очень неплохое сравнение, разве что в нем я выгляжу дилетантом.

— Друг мой, я никогда не обвинил бы тебя в дилетантизме, или любительщине, или непрофессионализме. Ты — нечто вроде философа, наделенного духом искателя.

Он удовлетворенно улыбнулся.

— Мне нравится, как это звучит. Этот мир, как и мир Иной, полон странностей и загадок. Уйдет много жизней, чтобы понять их все до конца. А нам, сдается мне, отведена только одна, как это ни печально.

Прежде чем я успел ускользнуть под благовидным предлогом, он представил меня группе людей средних лет, что вели беседу под навесом. Все они были пышно разодеты: и ткани, и драгоценности были самого высшего качества. Каждый из них разглядывал меня с любопытством, словно некий странный, но интересный объект, который, возможно, стоит купить, если цена окажется сходной.

— Это Рахотеп, один из моих старинных друзей. Он главный сыщик здесь, в Фивах, специализируется на убийствах и загадочных происшествиях! Кое-кто считает, что его стоило бы при первой же возможности сделать начальником городской Меджаи.

Я постарался, как мог, справиться с этой порцией публичной лести, хотя ненавидел такие вещи, и Нахт прекрасно об этом знал.

— Думаю, всем вам известно, что мой дорогой друг славится своим красноречием, — заметил я. — Он может грязь обратить в золото.

Они все разом кивнули, явно довольные этим высказыванием.

— Красноречие — опасное искусство. Это манипуляция различием — кто-нибудь мог бы сказать «расстоянием» — между истиной и образом, — произнес низенький толстый человек с лицом, напоминающим подушечку для сидения, и испуганными голубыми глазами ребенка. Он сжимал в кулаке уже опустевший кубок.

— И в наши времена это расстояние стало средством осуществления власти, — сказал Нахт.

Последовала небольшая неловкая пауза.

— Господа, это собрание попахивает чуть ли не заговором, — сказал я, чтобы разрядить обстановку.

— Но разве не всегда было так? Красноречие стало средством убеждения с тех самых пор, как человек начал разговаривать — и уверять своих врагов, что на самом деле он является их другом… — высказался еще один.

Раздались смешки.

— Верно. Но насколько более запутанно все стало сейчас! Эйе и его приспешники сбывают нам слова, выдавая их за истину. Но слова изменчивы и ненадежны. Уж я-то знаю! — хвастливо заявил голубоглазый.

Несколько человек рассмеялись, подняв руки и шевеля своими изящными пальцами в знак одобрения.

— Хор — поэт, — объяснил мне Нахт.

— В таком случае, вы мастер двусмысленностей, — сказал я, обращаясь к толстяку. — Вы овладели скрытыми значениями слов. Это очень полезное умение в наши времена.

Тот радостно хлопнул в ладоши и загикал. Я понял, что он слегка пьян.

— Верно, ибо это времена, когда никто не может сказать, что он в действительности имеет в виду. Нахт, друг мой, где вы отыскали это замечательное создание? Стражник-меджай, понимающий поэзию! Что же будет дальше? Танцующие солдаты?

Компания рассмеялась еще громче, явно настроенная поддерживать легкую и непринужденную беседу.

— Уверен, Рахотеп не обидится, если я открою, что и он тоже писал стихи, когда был помоложе, — сказал Нахт, словно желая загладить те трещинки толщиной в волосок, что начали проявляться в разговоре.

— Они были очень плохи, — возразил я. — И от них не осталось никаких вещественных доказательств.

— Но что же произошло, почему вы оставили это дело? — озабоченно спросил поэт.

— Не помню. Наверное, мною завладел мир.

Поэт повернулся к собравшимся, широко раскрыв глаза от изумления.

— Им завладел мир! Хорошая фраза! Пожалуй, мне придется ее позаимствовать.

Компания благосклонно закивала.

— Осторожней, Рахотеп! — сказал один из них. — Я знаю этих писателей — они говорят «позаимствовать», когда имеют в виду «украсть». Вскоре вы увидите свои слова в ходящем по рукам свитке современной поэзии!

— И, насколько я знаю Хора, это будет какая-нибудь злая сатира, а вовсе не любовные стихи, — прибавил другой.

— Лишь очень немногое из того, что я делаю, достойно занять место в стихотворении, — сказал я.

— И именно поэтому, друг мой, это так интересно, поскольку в противном случае все искусственно, а ведь как легко устать от искусственного! — отозвался поэт, сунув свой пустой кубок проходящему мимо слуге. — Нет, вкус истины — вот это по мне!

Одна из служанок приблизилась, вновь наполнила наши кубки и удалилась со спокойной улыбкой и завладев вниманием нескольких, если не всех, мужчин. Я подумал о том, как мало, должно быть, знает этот человек о реальности. Затем беседа возобновилась.

— Мир определенно во многом изменился за последние годы, — сказал кто-то.

— И несмотря на рост нашего международного влияния, и наши успехи в сооружении величественных построек, и уровень достатка, которым многие из нас теперь наслаждаются…

— Болтовня! — насмешливо перебил поэт.

— …не все изменения были к лучшему, — согласился говоривший.

— Я против перемен. Их переоценивают. От них ничто не становится лучше, — заявил Хор.

— Бросьте, что за нелепое мнение! Оно противоречит всякому смыслу. Это попросту признак возраста — мы стареем и нам кажется, что мир становится хуже, нравы вырождаются, нормы этики и знания размываются, — сказал Нахт.

— А политическая жизнь все более и более напоминает зловещий фарс, — подхватил поэт, вновь опустошая свой кубок.

— Мой отец постоянно сетует из-за подобных вещей, и я пытаюсь с ним спорить, но у меня ничего не получается, — заметил я.

— Так будем же честны по крайней мере друг с другом! Великая тайна заключается в том, что мы оказались под властью людей, чьих имен мы почти не знаем, занимающих какие-то загадочные должности, и всем этим правит старик, страдающий манией величия, но не имеющий даже царского имени, чья отвратительная тень, кажется, простирается над всем миром с тех пор, как я себя помню. Из-за амбиций великого генерала Хоремхеба мы втянуты в долгую и до сего дня бесплодную войну с нашими старинными врагами, в то время как дипломатия несомненно могла бы дать гораздо больше и при этом избавить нас от бесконечного истощения наших финансов. Что же до двоих царственных детей, то им, похоже, никогда не будет позволено вырасти и занять свое законное центральное место в жизни Обеих Земель. Как случилось, что возникло такое положение, и как долго это может продолжаться?

Хор высказал истину, которая не могла быть высказана; казалось, ни у кого не хватало храбрости ему ответить.

— С нашей точки зрения мы устроились весьма уютно; если взглянуть на окружающую нас обстановку, мы процветаем. У нас есть достаток, есть работа, есть наши роскошные дома и слуги. Возможно, для нас это неплохой компромисс. Но вам, я полагаю, открыта совершенно иная сторона жизни? — спросил меня высокий утонченный господин, поклонившись и представившись как Неби, архитектор.

— Или, возможно, вы действительно видите ужасную реальность жизни, как она есть, в то время как мы, живущие в заколдованном круге нашего комфортабельного существования, надежно защищены от нее, — добавил поэт с ноткой высокомерия в голосе.

— Почему бы вам как-нибудь ночью не составить мне компанию и не выяснить это самому? — предложил я. — Могу показать вам глухие закоулки и лачуги, где честные, но неудачливые люди поддерживают свое существование благодаря объедкам, которые мы выбрасываем, даже не думая. А еще я мог бы познакомить вас с некоторыми весьма успешными профессиональными преступниками, знатоками порока и жестокости, для которых люди — не больше чем товар. У многих из них есть богатые конторы в городе, а также красивые жены и дети, живущие в отличных домах в новых комфортабельных пригородах. Они закатывают щедрые обеды, они вкладывают деньги в земельные участки, но их богатство построено на крови. Я могу показать вам реальную сторону этого города, если вы этого хотите.

Поэт театральным жестом поднес свои короткопалые ручки ко лбу.

— Вы правы. Лучше я оставлю реальность вам. Я не могу выносить ее в больших количествах — да и кто может? Признаю, я трус. При виде крови мне становится плохо, я терпеть не могу глядеть на бедняков в их ужасной одежде, и даже если кто-нибудь случайно сталкивается со мной на улице, я начинаю вопить в страхе, что меня сейчас ограбят и изобьют. Нет уж, я предпочитаю оставаться в безопасной, хорошо воспитанной компании слов и свитков в своей уютной библиотеке.

— Даже слова в наше время могут оказаться не столь уж безопасны, — заметил еще один из гостей, стоявший позади всех, где навес отбрасывал самую прохладную тень. — Не забудьте, здесь присутствует стражник-меджай. А ведь Меджаи — тоже часть реальной жизни этого города. Она и сама не защищена от разложения и упадка, о которых мы говорим. — Он устремил на меня спокойный взгляд.

— А, Себек! Я как раз думал, не собираетесь ли вы к нам присоединиться, — сказал Нахт.

Мужчине, к которому он обращался, можно было дать около шестидесяти лет, у него были короткие с проседью волосы, не тронутые краской. Я отметил пронзительные серо-голубые глаза и печать недовольства жизнью в чертах лица. Мы обменялись поклонами.

— Я не считаю слова преступлением, — произнес я осторожно. — Хотя кое-кто может со мной не согласиться.

— Вот именно. То есть, по-вашему, преступлением является само действие, а не намерение или высказывание? — спросил он.

Остальные переглянулись.

— Да, это так. В противном случае мы все были бы преступниками и сидели бы за решеткой.

Себек задумчиво кивнул.

— Возможно, самое чудовищное — это человеческое воображение, — сказал он. — Ни одно животное, насколько я понимаю, не страдает от мук воображения. И лишь человек…

— Воображение способно побудить к действию как самое хорошее в нас, так и самое худшее, — согласился Хор. — Уж я-то знаю, что мое хотело бы сделать с некоторыми людьми!

— Ваши стихи сами по себе достаточно мучительны, — съязвил архитектор.

— И именно поэтому цивилизованная жизнь, нравственность, этика и так далее имеют значение. Мы наполовину просвещены, но наполовину остаемся чудовищами, — настойчиво сказал Нахт. — Мы должны основывать свою вежливость на разумности и взаимной пользе.

Себек поднял свой кубок.

— За вашу разумность! Желаю ей всяческих успехов!

Его тост был прерван ревом, донесшимся снизу, с улицы. Нахт хлопнул в ладоши и крикнул:

— Пора!

Все, кто был на террасе, поспешили к парапету, и компания рассеялась в стремлении занять места, откуда открывался лучший вид на праздничное действо.

Возле меня возникла Сехмет.

— Отец, отец, пойдем, не то ты все пропустишь!

Она потащила меня прочь. По улице вновь прокатилась широкая волна ликования, подобная грому; все дальше и дальше катилась она по толпам, запрудившим сердце города. Нам открывался превосходный вид на открытое пространство перед стенами храма.

— Что там происходит? — спросила Туйу.

— Царь и царица ждут в храме нужного момента, чтобы появиться и приветствовать бога, — сказал Нахт.

— А что там, в храме?

— Тайна внутри тайны, покрытая тайной, — ответил он.

Туйу искоса бросила на него раздраженный взгляд.

— Это все равно что вообще ничего не сказать, — отметила она, совершенно справедливо.

Нахт улыбнулся.

— Там находится совершенно новое сооружение — Колонный зал. Его только-только закончили после многих лет работы. На всей земле не существует ничего подобного. Его колонны вздымаются до небес, и они целиком покрыты резьбой и удивительными изображениями царя, приносящего жертвы, а крыша разрисована бесчисленными золотыми звездами, посреди которых изображена богиня Нут. За этим залом расположен просторный Солнечный двор, окруженный множеством высоких, стройных колонн. А дальше нужно идти через множество входов, проходя дверь за дверью, а полы поднимаются все выше, а потолки опускаются все ниже, а тени сгущаются все гуще и гуще — и все это ведет в сердце всего сущего: в тайный склеп бога, где его будят на рассвете, кормят самой лучшей пищей, одевают в самые роскошные одежды, а потом укладывают спать на ночь. Однако входить туда позволяется лишь очень немногим жрецам и самому царю, и никто из них не может даже говорить о том, что они видели. И ты тоже не должна никогда говорить о том, что я только что тебе рассказал. Потому что это великая тайна. А великие тайны влекут за собой великую ответственность. — Он строго посмотрел на девочку.

— Я хочу увидеть все это! — Она улыбнулась широкой, самоуверенной улыбкой.

— Ты никогда этого не увидишь, — внезапно сказала Сехмет. — Ты же всего лишь девочка!


Нахт все еще думал, как на это ответить, когда трубы разразились оглушительными фанфарами; по этому сигналу ряды жрецов, все как один, упали на колени в мелкую пыль, а солдаты встали навытяжку, сверкая наконечниками копий и стрел на безжалостном солнце. Затем из тени огромной стены, ограждавшей храм, возникли две маленькие фигурки: они сидели на тронах, несомых сановниками и окруженных чиновниками и их помощниками. В тот момент, когда царственные фигуры явились из тени на свет, яркие солнечные лучи упали на их одежды и высокие короны, и те засияли ослепительным блеском. Полная тишина воцарилась над городом. Даже птицы умолкли. Началась самая важная часть праздничного ритуала.

Однако первые несколько мгновений ничего не происходило, словно царская чета прибыла слишком рано, и никто еще не придумал, чем бы их занять. Держатели царских зонтов достали свои орудия и укрыли правителей кружками тени. Затем из конца улицы донесся рев, возвещая прибытие бога в его золотой раке, покоящейся на плечах носильщиков, и процессия медленно и торжественно обогнула угол, возникнув в яркой вспышке света. Царственные фигуры сидели в ожидании, похожие на куклы — разряженные, деревянные и маленькие.

Бог приближался. Перед ним шли высокопоставленные жрецы, распевая молитвы и заклинания, вокруг толпились акробаты и музыканты, позади вели белого жертвенного быка. Наконец царь с царицей поднялись на ноги: Тутанхамон, Живой образ Амона, и рядом с ним Анхесенамон.

— Она выглядит испуганной.

Я опустил взгляд на Сехмет, потом вновь посмотрел на царицу. Моя дочь была права. Если отвлечься от атрибутики власти — короны и пышных одежд, — было видно, что жена правителя нервничает.

Краем глаза я заметил, как над плотной толпой, стоявшей под зонтами, чтобы уберечься от яркого солнечного света, возникло несколько фигур, поднятых другими фигурами — так поднимают акробатов на сомкнутых руках, — затем быстрые движения, мелькание что-то бросающих рук, и в воздух по высокой дуге взмыли маленькие темные шарики, следуя над головами толпы по неумолимой траектории к стоящим царю и царице. Время, казалось, растянулось и замедлилось, как бывает в последние секунды перед катастрофой.

Череда ярко-красных всплесков внезапно взорвалась на безукоризненно чистых одеждах правителей и на земле вокруг них. Царь, пошатнувшись, отступил назад и осел на трон. На бесконечное мгновение все остановилось в безмолвии и в глубочайшем шоке. А затем мир раскололся на тысячу осколков в шуме, хаосе движения и воплей.

Я боялся, что Тутанхамон мертв, однако он медленно поднял руки, в ужасе и отвращении, не желая прикасаться к красной жидкости, что стекала по царским одеяниям и лужицей скапливалась в пыли. Кровь? Да, но не царская — ее натекло слишком много и чересчур быстро. Рака бога заколебалась, несущие ее жрецы, не зная, как действовать, ждали указаний, которые не поступали. Анхесенамон в смятении оглядывалась; затем, словно пробуждаясь от тяжелого сна, ряды жрецов и солдат вдруг сломали строй.

До моего сознания наконец дошло, что девочки визжат и заливаются слезами, что Туйу прижалась ко мне всем телом, а Танеферет обнимает двух других. Нахт бросил на меня быстрый взгляд, в котором читались потрясение и изумление этим святотатственным деянием. Повсюду на террасе мужчины и женщины оборачивались друг к другу, поднося руки ко рту, или же взывали к небесам, ища утешения в минуту бедствия. Внизу под нашим домом поднялась суматоха — паникующая толпа в смятении разворачивалась, прорываясь сквозь ряды стражников-меджаев в попытке выбраться на Аллею сфинксов и убежать подальше от места преступления. Меджаи в ответ налегали на толпу, лупя дубинками всех, до кого дотягивались, волоча безвинных очевидцев за волосы, валя мужчин и женщин на землю — где кое-кого и затаптывали — и сгоняя всех, кого могли, в одну кучу.

Я снова посмотрел на то место, откуда кидали шарики, и заметил молодую женщину с напряженным от волнения лицом. Она, несомненно, была одной из кидавших; я увидел, как она оглянулась вокруг, проверяя, не заметил ли ее кто-нибудь, а затем целеустремленно направилась прочь в окружении молодых людей, которые, казалось, специально обступили ее, точно охрана. Потом женщине в голову пришла новая мысль, она подняла голову и увидела, что я на нее смотрю. Мгновение она глядела мне прямо в глаза, затем спряталась под зонтом, надеясь скрыться в царящем на улицах столпотворении. Однако я видел, что группа стражников-меджаев окружает и собирает вместе всех, кого может поймать, словно рыбаки, и она тоже попала в сети вместе со многими остальными.

Царя и царицу уже унесли, с неподобающей поспешностью, обратно под защиту храмовых стен, куда за ними последовали таинственный бог в своей золотой раке и толпы вельмож — понимая, что выглядят трусливо, они все равно пригибали головы и двигались рысцой. Все исчезли за воротами храма, оставив у себя за спиной такой пандемониум, какого еще не видело сердце города. Несколько наполненных кровью пузырей — оружие, внезапно ставшее не менее могучим, чем самый искусно сработанный лук и самая лучшая и верная стрела — переменили все.

Я смотрел на площадь далеко внизу подо мной, переполненную пародом, вихрящуюся водоворотами паники, и на мгновение эта кажущаяся твердь превратилась в бездонную пропасть, полную теней, и я увидел, как змея хаоса и разрушения, которая лежала там, свернувшись, невидимая для всех, под нашими ногами, открывает свои золотые глаза.

Глава 4

Я оставил свое семейство, распорядившись, чтобы они подождали в доме у Нахта, пока не смогут безопасно вернуться к себе под присмотром его личных телохранителей. Прихватив с собой Тота, я осторожно переступил через порог и вышел на улицу. Стражники-меджаи разгоняли остатки толпы, забирая и связывая всех, кого заподозрили в преступных действиях. Крики и вопли доносились словно бы издалека в душном, дымном воздухе. Аллея казалась широким свитком папируса, на котором была запечатлена истинная история того, что здесь сейчас произошло, — на ее утоптанном песке, исчерченном смазанными отпечатками множества ног, которые бежали, теряя тысячи сандалий. Порывы горячего ветра бесцельно перекатывали и кружили всякий мусор, и сердитые вихри затихали в дрожащей пыли. Маленькие группки людей собирались вокруг мертвых и раненых, плача и взывая к богам. Ворохи принесенных для праздника цветов, перепачканные и раздавленные, валялись на земле, словно отвергнутая искупительная жертва богу всего этого опустошения.

Я внимательно рассмотрел пятна расплескавшейся крови — черные лужицы, уже липкие и запекшиеся на солнце. Тот осторожно понюхал кровь, быстро взглядывая на меня снизу вверх. Мухи затеяли яростную борьбу над новоявленными сокровищами. Я аккуратно поднял один из пузырей, покачал его на ладони. Ничего особенно хитроумного не было ни в нем, ни в самом произведенном действии. Однако оно было радикальным в своей незаурядности — и грубой эффективности нанесенного оскорбления, поскольку злоумышленники своим поступком унизили царя не меньше, чем если бы просто перевернули вверх ногами и вымазали собачьим дерьмом.


Пройдя под резным каменным изображением нашего покровителя-волка, «Открывающего Пути», я вошел в здание Меджаи. Меня немедленно поглотил хаос. Люди всех рангов куда-то спешили, выкрикивали приказания и отмены приказаний, всячески демонстрируя свое положение и целеустремленность. В толпе я увидел Небамона, начальника фиванской Меджаи. Он воззрился на меня, явно раздраженный тем, что меня здесь обнаружил, и резким жестом указал в сторону своего кабинета. Я вздохнул и кивнул.

Небамон пинком захлопнул дверь, с силой вогнав ее в хлипкую раму. Мы с Тотом смиренно уселись с нашей стороны не особенно опрятного низкого стола, заваленного свитками папируса и кусками пищи и заставленного закопченными масляными светильниками. Крупное лицо Небамона, вечно заросшее черной щетиной, выглядело темнее обычного. Он презрительно взглянул на Тота, ответившего ему бесстрашным взглядом, и принялся гонять по столу документы своими мясистыми ладонями. Его руки не подходили для бюрократа. Он был создан для улицы, а не для возни с папирусами.

Мы с ним избегали разговаривать непосредственно друг с другом, но я старался показать Небамону, что не держу на него обиды за то, что начальником стал он, а не я. Это была не та работа, которой я бы для себя желал, несмотря на разочарование моего отца и желания Танеферет. Она предпочла бы, чтобы я пребывал в безопасности кабинета, — но она прекрасно знает, как я ненавижу быть пленником душной комнаты, погрязшим в скуке и бессмыслице внутриполитической возни. Нет, пусть Небамон все это забирает себе. Однако теперь он имел надо мной власть, и мы оба знали это. Вопреки моей воле, что-то грызло меня изнутри.

— Как семья? — спросил Небамон без особого интереса.

— У них все хорошо. А ваша?

Он неопределенно махнул рукой, словно утомленный жрец, отгоняющий надоевшую муху.

— Что за бардак, — проговорил он, качая головой. Я решил молчать о том, что видел.

— Как по-вашему, кто за этим стоит? — спросил я невинным тоном.

— Не знаю. Но когда мы их найдем — а мы их найдем! — я лично сдеру кожу с их тел, медленно, длинными полосками. А потом выставлю их в пустыню под полуденное солнце, в качестве угощения для муравьев и скорпионов. А сам буду смотреть.

Я знал, что в его распоряжении нет достаточных ресурсов, чтобы хоть одно из этих дел расследовать как положено. За последние годы бюджет Меджаи вновь и вновь урезали в пользу армии, и слишком много бывших меджаев сидели теперь без работы или же нанимались — за лучшее вознаграждение, чем когда-либо получали на прежней службе — личными охранниками к богатым клиентам, оберегать их семьи, их дома или их набитые сокровищами гробницы. Это создало неблагоприятные условия для работы городской сыскной службы. Поэтому Небамон делал то, что обычно делал, сталкиваясь с настоящей проблемой: арестовывал пару подходящих подозреваемых, придумывал на них дело и устраивал показательную расправу. Так протекает правосудие в наши дни.

Он откинулся назад, и я увидел, насколько вырос его живот с той поры, как он был назначен на новую должность. Судя по всему, тучность, подразумевавшая богатую и спокойную жизнь, стала частью его нового «я».

— Давненько вы не выдавали своих больших идей, а? Полагаю, вы пришли разнюхать, не удастся ли и вам поучаствовать в расследовании…

Он посмотрел на меня так, что мне захотелось выйти вон.

— Это не про меня. Я наслаждаюсь спокойной жизнью, — ответил я. Небамон, кажется, обиделся.

— Тогда какого черта вам здесь надо? Осматриваете достопримечательности?

— Сегодня утром я обследовал мертвое тело. Мальчик — юноша — умер при любопытных обстоятельствах…

Но он не дал мне закончить.

— Кому какое дело до мертвого мальчишки! Напишите рапорт, подшейте к делу… а потом, сделайте мне одолжение, ступайте домой. Сегодня для вас здесь ничего нет. На следующей неделе, быть может, я подыщу вам чуток работы, подчистить хвосты, когда остальные закончат. Настало время дать молодым офицерам возможность проявить себя.

Я заставил себя улыбнуться, но это больше походило на оскал разъяренного пса. Небамон это увидел. Он ухмыльнулся, встал, обошел вокруг стола и с насмешливой любезностью открыл передо мной дверь. Я вышел. Дверь захлопнулась у меня за спиной.

Сотни несчастных мужчин и женщин всех возрастов, согнанных во внутренний двор городской Меджаи, кричали о своей невиновности и выкрикивали мольбы или же осыпали друг друга оскорблениями. Многие протягивали все, что только оказалось у них на этот момент, — драгоценности, кольца, одежду, порой даже записку, нацарапанную на обломке камня, — пытаясь купить себе свободу у стражей. Никто не обращал на них внимания. Их будут держать здесь без всяких оснований столько, сколько потребуется. Стражники-меджаи методично и безжалостно связывали запястья и лодыжки тем, кто еще не был связан.

Я прошел через низкий темный проход в тюремный блок и немедленно ощутил горячее, устойчивое зловоние страха. В крошечных камерах пытали закованных в цепи пленников, им выкручивали руки и ноги и осыпали жестокими ударами, в то время как их исповедники спокойно повторяли одни и те же вопросы, снова и снова — так отец мог бы обращаться к лгущему ребенку. Жалобные причитания и мольбы пленников оставались без ответа. Никто не смог бы вынести такой боли — и такого страха перед болью, — и, разумеется, задолго до того, как на свет вытаскивали ножи и их острые лезвия показывали жертвам, те соглашались дать любые показания, какие им скажут.


Я увидел ее в третьей из переполненных камер. Она сидела в темном углу на корточках на вонючей земле.

Я вошел в клетку. Пленники испуганно расступались передо мной, словно я мог их пнуть. Девушка сидела, опустив лицо, так что его скрывали черные волосы. Я остановился перед ней.

— Погляди на меня.

Когда пленница подняла голову, то нечто в ее лице — то ли гордость, то ли гнев, то ли его неожиданная молодость, — меня тронуло. Мне захотелось узнать ее историю. Я чувствовал, что на девушку обрушилась какая-то несправедливость, из тех, что способны исковеркать целую жизнь.

— Как твое имя?

Она хранила молчание.

— Твоя семья будет тосковать по тебе.

Она слегка обмякла. Я опустился на колени рядом с ней.

— Зачем ты это сделала?

По-прежнему нет ответа.

— Ты ведь знаешь, что здесь есть люди, которые заставят тебя сказать все, что захотят?

Ее начала колотить дрожь. Я знал, что должен о ней доложить, — но в этот момент понял, что не смогу этого сделать. Не смогу отдать эту девушку заживо в руки мучителей. Иначе я не смогу жить с самим собой.

Она отвернулась от меня, ожидая решения своей судьбы. Я молча смотрел на нее. Что делать?

Грубым жестом я поднял ее на ноги и вывел из камеры. Меня достаточно хорошо знали, и мне не было нужды показывать стражникам какие-либо бумаги. Я попросту кивнул им, словно говоря: «Она моя». Толкая девушку перед собой, я провел ее по зловонному проходу.

Мы свернули за угол, в мой кабинет, и тут она, опасаясь худшего, начала яростно вырываться.

— Успокойся и веди себя тихо, — настойчиво прошептал я ей. Быстрым движением я перерезал веревки, связывавшие ее руки и ноги. Ее лицо озарилось выражением благодарного изумления. Она была почти готова заговорить, но я жестом велел ей хранить молчание. Намочив тряпку в кувшине с водой, я как мог вытер девушке лицо, одновременно задавая вопросы.

— Говори тихо. Кто приказал сделать то, что вы сделали?

— Никто не приказывал. Мы действовали самостоятельно. Кто-то должен выступить против несправедливости и порочности этого государства!

Я покачал головой, удивляясь ее наивности.

— Неужели ты думаешь, что, бросаясь кровью в царя, можно что-то изменить?

Она поглядела на меня с презрением.

— Ну конечно же, можно! Разве прежде у кого-то хватало храбрости отстаивать свое мнение? Люди не забудут этого жеста. Это только начало.

— И за это ты была готова умереть?

Она кивнула, убежденная в своих идеалах. Я покачал головой.

— Поверь мне, твоя настоящая цель — вовсе не этот мальчик в золотых одеждах. Существуют другие, гораздо более могущественные люди, заслуживающие твоего внимания.

— Я знаю, что на этой земле творится во имя справедливости, что делают люди, обладающие властью и богатством. А вы? Вы служите в Меджаи. Вы тоже часть той же проблемы!

— Ну, спасибо. Почему ты это делаешь?

— Почему я должна вам отвечать?

— Потому что если ты не ответишь мне, я не сделаю того, что намереваюсь, — не отпущу тебя на свободу.

Она изумленно воззрилась на меня.

— Мой отец…

— Продолжай.

— Мой отец был писцом в канцелярии у прежнего царя. В Ахетатоне. Когда я была маленькой, отец перевез всю нашу семью в новый город. Он говорил, что новый режим дает ему шанс выдвинуться и добиться прочного положения. И казалось, так оно и было. Нам жилось хорошо. У нас были все те красивые вещи, которые он мечтал нам подарить, было немного земли. Однако когда все рухнуло, нам пришлось переселиться обратно в Фивы, ничего не взяв с собой. Его лишили работы, земли и всего, чем он владел. И это его сломало. А потом однажды ночью в дверь постучали. И когда он открыл, там его ждали солдаты. Отца заковали в кандалы. Нам даже не позволили поцеловать его на прощание. И его увели. И больше мы никогда его не видели.

Девушка помолчала, не в силах продолжать, но я видел, что виною было не горе, а гнев.

— Моя мать до сих пор каждый вечер ставит для него еду на стол. Говорит, что перестанет это делать в тот день, когда узнает, что он мертв. Все это сделали с нами люди нынешнего царя. И вы удивляетесь, что я их ненавижу?

Ее история была не нова. Пострадали многие из тех, кто принадлежал к старому режиму: их ждали принудительный труд, лишение имущества и, в некоторых случаях, исчезновение. Мужей, отцов и сыновей арестовывали и уводили в оковах, ни слова не говоря, и больше их никогда не видели. Я также слышал рассказы о частях человеческих тел, вынесенных на берег дальше к северу, вниз по течению Великой Реки. О безглазых, гниющих трупах, которых выуживали сетями, без ногтей на пальцах или вовсе без пальцев, без зубов и языков.

— Мне жаль.

— Не стоит меня жалеть.

По крайней мере, теперь она выглядела достаточно презентабельно. Я вывел ее во внутренний двор. Был огромный риск, что нас кто-нибудь заметит, однако, воспользовавшись общей сумятицей, мы поспешно протолкались сквозь толпу, прошли под резным изображением волка и наконец очутились на оживленной улице.

— Я понимаю твои чувства, — шепотом сказал я. — Несправедливость — ужасная вещь. Однако подумай хорошенько: твоя жизнь стоит большего, чем красивый жест. Жизнь и так достаточно коротка. Твоя мать и без того уже много потеряла. Возвращайся к ней и оставайся дома.

Я настоял, чтобы девушка назвала мне свое имя и сказала, где живет, на случай, если эти сведения понадобятся мне в будущем. Затем я разжал руку, отпуская ее, словно дикое животное. Она исчезла в гуще города, ни разу не обернувшись.

Глава 5

Когда я вернулся домой, было уже поздно. Мы с Тотом открыли калитку и вошли во двор. Однако вместо того, чтобы подбежать к своей лежанке, он настороженно выпрямился, подняв хвост и внимательно прислушиваясь. В доме было неестественно тихо. Возможно, Танеферет с детьми еще не вернулась от Нахта — однако в передней комнате горел масляный светильник, хотя мы там никогда не сидели.

Я пересек двор, подошел к кухонной двери, беззвучно открыл ее и переступил через порог. Еще один светильник горел в стенной нише, но детей нигде не было видно. Я подошел к двери в переднюю комнату. Танеферет сидела на скамье возле стенной росписи, на завершение которой мы за все эти годы так и не собрали достаточно денег. Она не заметила меня. Вид у нее был напряженный. Я двинулся дальше и увидел еще одну тень, падавшую на пол. Затем тень шевельнула рукой, и я быстро скользнул в комнату и схватил сидевшего за предплечье сзади.

Кубок со стуком упал на пол. Вино разлилось небольшой лужицей. На меня глядело снисходительное лицо вельможи из высших кругов. Среднего возраста, роскошно одетый, он был заметно удивлен, но сохранял самообладание. Танеферет поднялась на ноги, встав как на параде. Кажется, я позволил своим нервам чересчур разгуляться.

— Добрый вечер, — проговорил гость ровным ироническим тоном.

Я отпустил его. Он поправил свое внушительное золотое «ожерелье славы» — чрезвычайно тонко отделанное, — затем, заметив, что плеснул вином на свою одежду, с недовольным видом осмотрел красное пятно. Возможно, это было худшее, что случилось с ним за многие годы.

— Этот господин ждет здесь, чтобы встретиться с тобой… И уже довольно долго. — Судя по выражению лица моей жены, она была мною недовольна. Подозреваю, без меня их разговор был не очень оживленным. Многозначительно глянув на меня, она исчезла в кухне, чтобы принести воды и чистую тряпку.

— Я должен извиниться за то, что явился вот так, — проговорил незнакомец бархатистым, приглушенным голосом. — Неожиданно, не предупредив…

— Ничего не объясняя… — добавил я.

Он оглядел комнату. Увиденное не произвело на него впечатления. В конце концов его взгляд вновь обратился ко мне.

— Даже не знаю, как продолжить этот разговор. Я нахожусь в затруднении. Мое положение двусмысленно…

— И неприятно.

— Да, если хотите, и неприятно. Неприятность состоит вот в чем: я не могу рассказать вам, зачем я пришел. Я могу лишь попросить вас пойти со мной, чтобы встретиться с одним человеком.

— И вы не можете сказать мне, что это за человек.

— Вы правильно поняли, в чем состоит мое затруднение.

— Это тайна.

— Ну, вы ведь и слывете чем-то вроде специалиста по тайнам. «Расследователь тайн»… Никогда бы не подумал, что встречусь с подобным человеком, и однако вот, довелось. — Гость наградил меня леденящим взглядом.

— По крайней мере, вы могли бы назвать мне свое имя и титул, — предложил я.

— Я Хаи, главный писец, управляющий царскими владениями. По крайней мере, это все, что я могу вам сказать на данный момент.

Что делает столь высокопоставленное лицо, занимающее одно из центральных мест в дворцовой иерархии, в моей гостиной, в этот странный день, полный зловещих предзнаменований и крови? Я злился сам на себя за то, что настолько заинтригован. Я налил нам по кубку вина. Гость покосился на свой кубок — качество напитка явно не произвело на него впечатления, — однако осушил его залпом, словно то была вода.

— Вы хотите, чтобы я пошел с вами прямо сейчас?

Он кивнул, почти небрежно, но я видел, что я очень ему нужен.

— Уже поздно. С какой стати я должен оставлять семью, даже не зная наверное, куда иду и когда вернусь обратно?

— Я, разумеется, обеспечу вам безопасность. Точнее, я могу дать слово, что прослежу за вашей безопасностью, что, наверное, не совсем одно и то же. И я, несомненно, гарантирую, что вы вернетесь домой до восхода солнца, если таково будет ваше желание.

— А если я откажусь?

— Ох… Боюсь, будет очень сложно… — он не договорил.

Внезапно он полез в складки своей одежды и вытащил из кожаного кошеля некий предмет.

— Тот, кто меня послал, просил показать вам вот это.

Это была игрушка: деревянный человечек и большая собака с широкими красными глазами, скрепленные веревочками и шкивами. У игрушки рычажок. Я знал, что если нажать на рычажок, то руки человечка поднимутся, защищая лицо, а деревянная собака встанет на задние лапы, нападая на человечка. Я это знал, потому что уже видел эту игрушку прежде, много лет назад, в детской комнате царской семьи — когда молодая царица, которую сегодня забрызгали кровью, была еще ребенком.


В кухне я все объяснил Танеферет. Девочки все же потихоньку выбрались из своей комнаты и стояли теперь в безопасном круге света от лампы.

— Кто этот человек? — требовательно спросила Туну.

— Высокопоставленный чиновник.

— Чиновник? Из какой канцелярии? — прошептала Сехмет, чрезвычайно взволнованная появлением в нашем доме настоящего, живого сановника высшего ранга.

Танеферет цыкнула на девочек, пресекая дальнейшие вопросы, и настояла, чтобы они вернулись к себе в спальни. Неджемет, моя сладкая, осталась стоять, почти не глядя в мою сторону. Я поднял ее на руки, поцеловал и пообещал, что обязательно вернусь к завтраку.

— Куда ты уходишь? Там темно!

— Мне надо кое с кем повидаться.

— По работе?

— Да, по работе.

Она важно кивнула, и я передал ее Танеферет, которая бросила на меня выразительный взгляд.

— Я оставлю Тота сторожить вас.

Танеферет бережно поцеловала меня и удалилась в нашу спальню.


Мы дошли до причалов, до того места, где через реку ходили паромы. Днем здесь было тесно от лодок и кораблей всех мастей, от маленьких тростниковых лодочек и пассажирских паромов до больших торговых судов и транспортов с камнем. Вся экономика, благодаря которой город процветает и богатеет, которая обеспечивает приток предметов роскоши, строительных материалов и продовольствия, сосредоточена в порту; здесь заключаются и нарушаются сделки, здесь официально или контрабандой ввозятся товары. Однако ночью здесь тихо. В ночные часы никакой торговли нет, поскольку плавать в темноте по Великой Реке очень опасно: в воде, невидимые, шныряют крокодилы, пряча свои хищные перемещения в потоках и завихрениях темной воды.

Однако для того, чтобы опрокинуть изящное и прекрасное судно, на борт которого мы поднялись, потребовалась бы целая стая крокодилов. Мы уединились в занавешенной шторами каюте и все время короткой переправы просидели в молчании. Хаи предложил мне еще вина, но я отказался. Он пожал плечами, налил себе и уселся с кубком в руке. Я забавлялся с игрушкой, поворачивая колесико, и собака, с ее грубо вырезанным гребнем вставшей дыбом деревянной щетины и красными клыками, раз за разом нападала на человечка. Я размышлял о девочке, которая сказала мне много лет назад: «Гляди-ка! Это ты!» Но я пока не спешил вскрывать запечатанную коробку с этими воспоминаниями. Еще не время. Мы плыли к западному берегу, и я глядел на залитые луной низкие крыши и белые стены Фив. Почти все жители большого города крепко спали, готовясь назавтра вернуться к нескончаемому труду; лишь счастливые обладатели богатства и свободы, возможно, были еще на ногах, продолжая праздновать в своем кругу, вкушая вино и удовольствия, сплетничая о событиях дня, об их политическом значении и возможных последствиях.

Подплыв к западному берегу, мы не стали причаливать, а, миновав сторожевые посты, начали подниматься по длинному темному каналу среди деревьев и полей, живших сейчас ночной жизнью. Канал, прорытый по прямой линии, столь любимой нашими инженерами, неожиданно вывел судно к гигантскому прямоугольному водоему — озеру Биркет-Абу. На его спокойной глади ссорились стаи ночных птиц. Пандусы из тесаного камня, защищавшие комплекс прибрежных строений от паводков, закрывали окрестный ландшафт. Но я знал, что лежало за этими крутыми откосами: дворец Малькатта, громадное скопление зданий, где располагались бдительно охраняемые покои царской семьи, а также жилища тысяч сановников, должностных лиц и прислужников, чья работа обеспечивала их странную жизнь. Дворец был известен как «Обитель ликования», но мало что в темном строении, которое начинало понемногу вырисовываться перед нами, могло служить оправданием для столь оптимистического наименования. Постройка дворца была сопряжена с огромными трудностями и расходами — это было во времена деда Тутанхамона, — а также он славился своей замечательной системой водоснабжения, которая, по слухам, подводила воду к ваннам, бассейнам и садам даже в самых недоступных его частях. Говорили, что кровати во дворце инкрустированы эбеновым деревом, золотом и серебром. Говорили, что тамошние дверные рамы сделаны из чистого золота. Нечто подобное люди рассказывают о дворцах грез, в которых им никогда не доведется побывать.

Мы причалили у широкой пристани, окаймлявшей берег озера вдоль всего дворцового комплекса. В медных чашах на кованых подставках пылало масло, давая тусклый, зловещий желто-оранжевый отсвет. Едва лишь мы с Хаи сошли с корабля, как дворцовая стража склонилась в низком поклоне. Глубина их почтительности давала ясное представление о статусе этого человека. Во всяком случае, он полностью игнорировал их присутствие, как это в обычае у всех высокопоставленных вельмож.

Мы двинулись по длинной аллее для процессий, освещенной светильниками и моей доброй знакомой, луной, направляясь к длинному низкому силуэту дворцового комплекса. А затем — мое сердце влекла лежавшая впереди тайна, ноги же повиновались необходимости — мы вступили в великий сумрак.

Глава 6

Управляющий царскими владениями взял из ниши зажженный масляный светильник. Все здесь казалось приглушенным, чересчур богато украшенным и наглухо отделенным от внешнего мира. Вдоль коридора, по которому мы торопливо шагали, стояли прекрасные статуи; плинтусы украшала резьба. Я подумал о том, что происходит в этих боковых комнатах — что за люди там собираются, что они обсуждают, какие принимают решения и каковы грандиозные последствия этих решений, достигающие самого низа иерархической пирамиды и уходящие дальше, в ничего не подозревающий, лишенный власти мир? Мы шли и шли, поворачивая то направо, то налево, минуя высокие гулкие залы, где переговаривались редкие группки чиновников, и стояла стража, углубляясь в дворцовый комплекс. Это был настоящий лабиринт теней. Время от времени нам попадался слуга или стражник, они низко склоняли головы с таким видом, будто их не существует, и продолжали поправлять фитили масляных ламп.

Комната за комнатой, украшенные великолепными стенными росписями со сценами забав и отдыха знати — птицы в болотных тростинках, рыбы в прозрачной воде, — возникали и пропадали в свете лампы. Мне было бы трудно отыскать обратную дорогу. Звук моих шагов был тут неуместен, он нарушал эту всеобъемлющую тишину. Хаи скользил впереди в своих дорогих беззвучных сандалиях. Я решил производить побольше шума, просто чтобы досадить ему, однако он не удостаивал мое поведение даже взглядом через плечо. Как ни странно, но это правда — вполне можно судить о выражении лица человека по его затылку.

Мы быстро миновали пропускной пункт, где Хаи отделался от элитных стражников царских покоев одним взмахом руки; затем он ввел меня в святая святых внутренних комнат, провел еще по одному высокому коридору, и наконец мы остановились перед огромной двустворчатой дверью темного дерева, инкрустированной серебром и золотом, с резным крылатым скарабеем наверху. Хаи коротко постучал, спустя мгновение дверь отворилась, и мы были допущены в просторную комнату.

Роскошное помещение освещалось большими коваными чашами, расставленными вдоль стен, огонь в которых горел очень ровно и ярко. Мебель и отделка были безукоризненно сдержанными. Здесь, как будто говорили они, можно жить, пребывая в спокойствии и возвышенных чувствах. Однако было в этом что-то и от нарочитого спектакля, словно бы за эффектным фасадом можно было обнаружить щебень каменотеса, кисти художника и незаконченные дела.

Молодая женщина тихо вошла в комнату из внутреннего дворика, видневшегося за открытыми дверьми, и остановилась на пороге, на полпути между светом от огромных чаш и черной тенью, поглощавшей все остальное. Казалось, в ней соединялись качества и того, и другого. Затем Анхесенамон, подходя ближе, ступила на свет. Ее лицо, несмотря на всю красоту молодости, было обаятельно уверенным. Черты царицы обрамлял заплетенный по моде глянцевитый парик; на ней было собранное складками льняное платье, подвязанное под правой грудью, и его струящийся покрой, казалось, вылеплял ее изящные, точеные формы. Широкое золотое ожерелье было составлено из многих рядов амулетов и бусин. Когда царица двигалась, на ее запястьях и щиколотках тонко позвякивали браслеты; на нежных пальцах посверкивали кольца из золота и электрума. Серьги в виде золотых дисков блестели в свете ламп. Анхесенамон тщательно подвела глаза темной краской и провела черные линии от уголков наружу в несколько старомодном стиле — когда она взглянула на меня с тенью улыбки на губах, я понял, что она сознательно накрасилась так, чтобы как можно больше походить на свою мать.

Хаи поспешно склонил голову; я последовал его примеру и принялся ждать, как того требовал этикет, чтобы она начала разговор первой.

— Не уверена, действительно ли я тебя помню или же помню только рассказы о тебе.

Ее голос был полон самообладания и любопытства.

— Да будете вы живы, благополучны и здоровы! Вы были тогда очень молоды, ваше величество.

— Это было в другой жизни. В другом мире, может быть.

— Все изменилось, — сказал я.

— Ты можешь поднять голову, — произнесла она спокойно и, таинственно блеснув темными глазами, повернулась и двинулась прочь, ожидая, что я последую за ней.

Мы вышли во внутренний двор. Хаи не покинул нас, однако тактично держался на таком расстоянии, где еще имел возможность нас услышать, но при этом мог делать вид, будто не слышит. Где-то в тени журчал фонтан. Темный воздух был прохладен и полон благоухания. Царица ступала по изукрашенной дорожке, также освещенной мигающими светильниками, направляясь в лунную темноту.

Я вспомнил маленькую девочку, которую видел много лет назад: та была капризна и всем недовольна. Здесь же была грациозная и воспитанная молодая женщина. Казалось, само время смеется надо мной. Куда подевались все эти годы? Возможно, она стала взрослой очень внезапно, чересчур быстро, как бывает с людьми, на которых в молодости обрушиваются сокрушительные перемены. Я подумал о моих девочках, о том, с какой легкостью они принимают изменения в своей жизни и в себе. У них, благодарение счастливым богам, нет нужды в подобной выверенности поведения и наружности. Однако они тоже взрослели, они росли, уходя прочь от меня, в собственное будущее.

— Итак, ты меня помнишь, — вполголоса проговорила Анхесенамон на ходу.

— В те дни вы носили другое имя, — осторожно ответил я.

Она отвела взгляд.

— Выбор мне был предоставлен небольшой. Я была неуклюжей несчастливой девочкой, не особенно похожей на принцессу, в отличие от моих сестер… А теперь, когда они все мертвы, оказывается, что я должна быть чем-то гораздо большим. Меня открыли заново, но, возможно, я до сих пор не ощущаю себя достойной той роли, для которой я была… определена. Это то слово? Или предназначена?

Она говорила так, словно речь шла о ком-то постороннем, а не о ней самой.

Мы подошли к продолговатому бассейну в центре двора, с масляными светильниками по углам. Луна отражалась в темной воде, медленно покачиваясь на ее сонной поверхности. Все здесь было окутано романтикой и тайной. Мы прошлись вдоль края бассейна. Каким-то образом я чувствовал, что мы движемся к сути нашего разговора.

— Моя мать говорила, что если мне когда-нибудь будет угрожать серьезная опасность, я должна послать за тобой. Она обещала, что ты придешь.

— И я пришел, — ответил я спокойно. Воспоминания о ее матери хранились в запечатанном ларце в дальнем углу моего сознания. Было бы слишком опасно и совершенно невозможным поступить с ними как-то иначе. И то, что сейчас она мертва, ничего не меняло, ибо она продолжала жить там, где у меня не было власти ее контролировать — в моих снах.

— И поскольку вы послали за мной, а я пришел, видимо, вам действительно угрожает серьезная опасность, — продолжал я.

Рыба разбила безупречную гладь воды, и по ней разбежались концентрические круги, безмолвно плескаясь о стены бассейна. Отражение луны разбилось на множество осколков, затем понемногу вновь собралось воедино.

— Меня тревожат знаки. Предзнаменования…

— Я не очень-то верю в знаки и предзнаменования.

— Да, я слышала об этом, но это-то как раз и важно. Нас слишком легко выбить из колеи — меня и моего мужа. Нам нужен кто-то, в ком меньше суеверий и меньше страха. Я считаю себя современной — человеком, которого не так легко испугать тем, чего здесь нет. Однако выясняется, что это не так. Возможно, дворец служит нам дурную службу: в нем столько пространства и так мало жизни, что воображение населяет его всем, чего оно боится. Стоит ветру подуть не с той стороны, из Красной земли, — и я уже чувствую, как злобные духи шевелятся в занавесках. Эти комнаты слишком велики, чтобы спать в них без страха. Я всю ночь жгу светильники, я полагаюсь на магию, хватаюсь за амулеты, как малое дитя… Это смешно, поскольку я более не дитя. Я не могу себе позволить питать детские страхи.

Царица поглядела в сторону.

— Страх — могучий враг, но полезный друг.

— Думаю, только мужчина может сказать нечто подобное, — со смешком отозвалась она.

— Наверное, вам стоит рассказать мне о том, чего вы боитесь, — сказал я.

— Мне говорили, что ты умеешь слушать.

— Мои дочери говорят прямо противоположное.

— Ах да, у тебя ведь есть дочери! Счастливое семейство…

— Это не всегда так уж просто.

Она кивнула:

— Не бывает таких семейств, где все просто.

Анхесенамон помолчала, размышляя.

— Я была выдана за своего мужа, когда мы оба были еще очень юны. Да, я на несколько лет старше, но мы были всего лишь детьми, которых государство соединило из соображений единства власти. Никто не спрашивал нас, хотим ли мы этого. Теперь нас выносят наружу, словно статуи, для государственных мероприятий. Мы проводим обряды. Мы совершаем необходимые движения. Мы повторяем молитвы. А затем нас снова убирают обратно в этот дворец. В обмен на такое послушание нас купают в роскоши, потакают нашим капризам, дают нам привилегии. Нет, я не жалуюсь. Это все, что у меня есть. Много лет я не знала другого дома, кроме этой великолепной гробницы. Это тюрьма, и тем не менее она казалась мне домом… Тебе, наверное, странно, что я так говорю?

Я покачал головой.

И снова она замолчала, продумывая дальнейший разговор.

— Но в последнее время… я больше не чувствую себя в безопасности, даже здесь.

— Почему?

— О, причин много! Отчасти, возможно, из-за того, что я ощущаю некую перемену в атмосфере. Этот дворец — чрезвычайно ограниченный, в высшей степени дисциплинированный мир. Поэтому когда что-то меняется, я замечаю это тотчас же: предметы, находящиеся не там, где им следует быть, или возникающие из ниоткуда. Вещи, которые могут не значить ничего, и тем не менее, если поглядеть на них с другой стороны, могут подразумевать нечто таинственное, нечто… И вот, наконец, сегодня…

Не в силах подобрать слова, Анхесенамон пожала плечами. Я ждал продолжения.

— Вы говорите о том, что случилось на празднике? Об этой крови?

Она покачала головой.

— Нет. Тут кое-что другое.

— Вы покажете мне?

— Да. Но прежде — есть еще одна вещь, о которой ты должен знать.

Она усадила меня на длинную скамью, стоявшую в тени, и заговорила еще более настороженно-приглушенным голосом, словно заговорщица:

— То, что я собираюсь тебе рассказать, — это секрет, известный только мне и еще очень немногим доверенным людям. Ты должен дать мне слово, что будешь хранить молчание. Слова — это сила, но и молчание имеет свою огромную силу. Эти силы принадлежат мне, и их следует почитать и повиноваться им. Если ты ослушаешься, я узнаю об этом — и не промедлю с наказанием для тебя.

Она тяжело поглядела на меня.

— Даю вам слово.

Она удовлетворенно кивнула и набрала в грудь воздуха.

— Тутанхамон вскоре объявит о своей коронации и о том, что принимает на себя царские полномочия. Это должно было произойти сегодня, после того, как он пообщался бы с богами. Но этого не случилось — по очевидным причинам. На сей раз нам помешали. Но нас не остановить. На кон поставлено будущее страны.

Она наблюдала за моей реакцией.

— Но он ведь уже царь, — заметил я осторожно.

— Только номинально, поскольку в действительности вся власть находится в руках Эйе. Царством правит регент. Его сила остается невидимой, и под этим покрывалом он делает все что хочет, мы же — попросту его куклы. Но теперь мы должны отнять у него власть. Пока еще есть время.

— Это будет очень трудно. И очень опасно.

— Разумеется. Итак, теперь ты лучше понимаешь, почему я послала за тобой.

Я почувствовал, как с каждым произнесенным ею словом тени дворца сгущаются вокруг меня.

— Могу я задать вопрос?

Она кивнула.

— Вы совершенно уверены, что Эйе сам не выступит в его поддержку?

На лице Анхесенамон внезапно возникло выражение такого одиночества, какого я не видел ни у одной женщины. Словно дверь ее сердца распахнуло порывом ветра. В этот миг я понял, что из этой странной ночи не будет пути назад и не будет выхода из угрюмого лабиринта этого дворца.

— Он уничтожил бы нас обоих, если бы знал.

В ее глазах читались одновременно решимость и страх.

— А вы можете поручиться, что он уже не знает?

— Нет, не могу, — сказала она. — Но если так, то он не подает виду. Он обращается с царем презрительно и держит его в зависимости от себя, словно тот еще не вышел из детства, из которого уже давно должен бы вырасти. Власть Эйе зависит от пашей покорности. Но в своем высокомерии он не замечает опасности: он недооценивает нас — недооценивает меня. А я не собираюсь более сносить подобного! Мы оба — дети нашего отца. И я — дочь своей матери. Я ношу ее внутри меня, она взывает ко мне, вдохновляет, побуждает к действию, невзирая на страх. Настало время нам вновь утвердить себя и свою династию! И я верю, что я не одинока в своем нежелании жить в мире, которым правит человек с настолько холодным сердцем.

Мне было необходимо тщательно все обдумать.

— Эйе очень могуществен. К тому же он очень умен и очень безжалостен. Чтобы перехитрить его, вам понадобится действенный и стратегически выверенный план, — наконец ответил я.

— У меня было предостаточно времени, чтобы изучить его и все уловки его ума. Я наблюдала за ним и думаю все же, что он не видел этого. Я ведь женщина, а следовательно, не заслуживаю его внимания. Я почти невидима. И кроме того — у меня есть идея. — Царица позволила себе принять на мгновение самодовольный вид.

— Уверен, вы понимаете, что стоит на кону, — осторожно проговорил я. — Даже если вам удастся провозгласить вступление царя на престол, Эйе почти наверняка будет по-прежнему держать бразды управления. Он контролирует множество могущественных фракций и политических сил.

— Всем известно, насколько Эйе безжалостен. Однако и у нас имеются союзники, а у него есть серьезные враги. Кроме того, надо помнить о его маниакальной любви к порядку. Он скорее даст разрезать себя на куски, чем станет рисковать повторением беспорядка в мире.

— Думаю, он наверняка предпочтет сперва разрезать на куски тысячу других, а уж потом себя.

Анхесенамон улыбнулась, в первый раз за нашу встречу.

— Эйе больше беспокоится о других, о тех, кто угрожает его единовластию. Вон военачальник Хоремхеб дожидается своего часа, о чем все знают. И помни, у нас есть еще одно огромное преимущество перед Эйе. Возможно, огромнейшее из всего…

— Что же это?

— Само время. Эйе стар. У него больные кости. У него больные зубы. Время-разрушитель добралось до него и взимает свою плату. Мы же, напротив, молоды, для нас время — союзник.

Она сидела передо мной во всем безыскусном очаровании молодости, одетая в золото Солнечного бога, улыбаясь этой мысли.

— Но время, как всем известно, еще и предатель. Мы все отданы ему на милость.

Царица кивнула.

— Мудро с твоей стороны напомнить об этом. Однако наше время — сейчас. Мы не должны упустить этот момент, ради нас самих и ради Обеих Земель. Если нам это не удастся, я предвижу, что нас всех ждет эпоха тьмы.

— Могу я задать вам последний вопрос?

Она улыбнулась.

— Мне говорили, что ты любишь вопросы. Вижу, это правда.

— Когда Тутанхамон объявит о своей коронации?

— Это произойдет в следующие несколько дней. Торжественное открытие нового Колонного зала отложено. Когда оно состоится, царю предстоит вступить во внутреннюю гробницу. Это наиболее благоприятный момент для перемен.

Насколько она была умна и быстро соображала! Царю предстояло посетить богов. После подобного события наступал наилучший момент для такого заявления — оно будет опираться на авторитет освященности свыше. Я ощутил дрожь возбуждения, возможности перемены — нечто, чего не чувствовал уже очень давно. Возможно, это сработает! Но я знал, что мой оптимизм опасен и может обмануть меня и толкнуть на опрометчивый шаг. Пока что мы пребывали в мире теней.

— Вы говорили, что хотите мне что-то показать?

Глаза 7

Это было небольшое резное изображение Эхнатона и Нефертити, вместе с их старшими дочерьми, поклоняющихся Атону — солнечному диску, великому символу их революции. От диска простирались вниз многочисленные лучи света, оканчивающиеся божественными ладонями, которые протягивали анх — священный символ самой жизни — странным маленьким человеческим фигуркам с воздетыми навстречу божественному благословению руками. Несмотря на неестественно гибкие, продолговатые конечности, выполненные в стиле того периода, это был вполне узнаваемый семейный портрет. Камень был не слишком стар — его края не истер ветер, не исшершавило время. Не было сомнений, что камень принесен из города Ахетатон.

Имелись и еще несколько примечательных моментов. Во-первых, знаки, составлявшие имя Атона, были сколоты. Это важно, поскольку имена имеют силу, а значит, надругательство было произведено как угроза душе самого Ра. Во-вторых, диск Солнца, великий круг, знак жизни, также был стерт. Однако ни то, ни другое не было неожиданным, поскольку после упразднения этой религии подобное надругательство над ее символикой стало обычным делом. Гораздо большее значение имело то, что у всех членов царской фамилии были стесаны глаза и косы, чтобы лишить их в Ином мире зрения и обоняния. И еще я увидел, что царские имена самой Анхесенамон также были удалены. Надругательство носило глубоко личный характер.

Это изображение обнаружили сегодня днем в коробке в царских покоях, в те часы, когда проходил праздник. На ней была пометка о том, что ее содержимое преподносится в дар царю и царице. Никто не мог вспомнить, как ее принесли, и у ворот в царские покои не отыскалось никаких записей о ее вручении. Казалось, она попросту возникла из ниоткуда. В самой подарочной коробке не было ничего примечательного — резной ящичек, скорее всего из древесины акации, фиванского рисунка и фиванской работы. Я порылся в соломе, в которую он был упакован: ни записки, ни послания. Посланием было само оскверненное изображение. Должно быть, потребовались определенные усилия, чтобы заполучить его, ибо Ахетатон, Город Горизонта, хотя и не был совершенно покинут, но тем не менее медленно превращался в прах, из которого был создан, и туда больше почти никто не ходил. Теперь о нем говорили как о проклятом и заброшенном месте. Мы с Хаи стояли, размышляя над загадочным объектом.

— И вы думаете, что этот камень как-то связан с тем, что произошло сегодня возле храма и что, взятые вместе, эти два события представляют угрозу вашим жизням? — спросил я.

— Каждое из них и само по себе может считаться тревожным. Но оба в один день… — отвечала царица.

— То, что произошло сегодня, и появление этого камня не обязательно взаимосвязаны, — заметил я.

— Почему ты так уверен? — быстро спросила Анхесенамон.

— Публичное выступление было намеренно политическим актом несогласия. В то время как здесь — нечто более личное и скрытное.

— Звучит несколько расплывчато, — заметил Хаи.

— Первое было оскорбительной выходкой группы людей, не имевших других средств выразить свое несогласие и гнев. У них не было иного способа добраться до власть предержащих, кроме как швырнуть что-нибудь в царя во время церемонии. Сколь бы драматичен ни был эффект, едва ли это дело рук кого-то могущественного. Это изгои, не имеющие реального влияния, стоящие на периферии общества. Здесь же нечто совсем другое — более действенное, более значительное и более изощренное. Оно подразумевает умение писать и знание могущества имен, а также последствия их уничтожения. Для такого требовались значительные приготовления вкупе с конфиденциальными сведениями об охране царских покоев. Отсюда можно заключить, что второе действие было осуществлено кем-то из элиты, возможно, занимающим определенную ступень в дворцовой иерархии.

— На что вы намекаете? — сухо спросил Хаи.

— Что коробку принес кто-то, кто живет во дворце.

— Это совершенно невозможно. Царские покои тщательно охраняются в любое время дня и ночи.

— И тем не менее она здесь, — возразил я.

Теперь узкий подбородок Хаи был задран вверх. Царедворец кипел праведным негодованием, словно рассерженная птица. Но прежде чем он успел меня прервать, я продолжил:

— Кроме того, злоумышленник очень хорошо знал, что делает, поскольку своим деянием как раз и стремился породить страх там, где он будет разрушительнее всего: в сердце царя и тех, кто к нему близок.

Оба в замешательстве воззрились на меня. Возможно, я позволил себе слишком много, приписывая царю какие-либо человеческие слабости. Однако для церемоний и корректности было уже поздно.

— По крайней мере, преступник, видимо, на это рассчитывал. Смею надеяться, об этом никто ничего не знает?

Хаи посмотрел так, словно ему подали кислый фрукт.

— Мы поставили в известность Эйе. Он требует, чтобы ему докладывали обо всем, что происходит в царских покоях.

Какое-то время все молчали.

— Ты уже знаешь, о чем я собираюсь тебя попросить, — тихо проговорила Анхесенамон.

Я кивнул:

— Вы хотите, чтобы я выяснил, кто прислал этот предмет и злостно над ним надругался.

— Какая-то недобрая сила имеет доступ к царским покоям. Ее нужно обнаружить. Но нам требуется нечто большее: помимо этого я хочу, чтобы ты служил моему мужу и мне как наш… личный защитник. Наш страж. Кто-то, кто присматривает за нами. Кто-то, кого не видят другие…

— У вас есть дворцовая стража, — сказал я.

— Дворцовой страже я не могу доверять.

Я чувствовал, будто с каждой фразой силки затягиваются все туже.

— Но я — один и я всего лишь человек!

— Ты — тот единственный человек. Именно поэтому я и послала за тобой.

В этот момент последняя из дверей, которая еще могла вывести меня отсюда, обратно в мою собственную, избранную мною жизнь, беззвучно закрылась.

— Так каков же твой ответ?

В моей голове теснилось множество ответов.

— Для меня будет честью выполнить обещание, данное мною вашей матери, — ответил я наконец. Сердце мое сжалось, предчувствуя последствия этих нескольких слов.

Она облегченно улыбнулась.

— Но в то же время я не могу покинуть свою семью…

— Возможно, это только к лучшему. Наш договор должен оставаться втайне. Так что тебе следует продолжать жить обычной жизнью, а затем…

— Но Эйе знает меня, И другие узнают о моем присутствии. Я не смогу держать свои здешние дела в секрете, это сделает мою задачу невыполнимой! Вы должны просто объявить, что нанимаете меня в добавление к дворцовой страже, из-за полученных вами угроз. Скажите, что привлекли меня для независимой поверки внутренней охраны.

Царица взглянула на Хаи, который обдумал все варианты и наконец кивнул.

— Мы принимаем это предложение, — сказала она.

Мысль о ждущей впереди двойной жизни породила у меня тревогу. И, надо сознаться, возбуждение. Я обещал Танеферет, что никогда не покину семью, — но я рассудил, что не нарушу эту клятву, поскольку мне, чтобы распутать эту тайну, не понадобится покидать город. А в Меджаи, под ногтем у Небамона, меня ждало очень немного работы. Я сам удивился, что мне приходится себя убеждать.

Хаи уже издавал неопределенные звуки, намекая, что нам пора удалиться. Мы распрощались по всей форме. Анхесенамон сжала мои ладони своими, как бы желая запечатать в них те тайны, о которых мы говорили.

— Благодарю тебя, — произнесла она, глядя на меня лучащимися искренностью глазами. А потом улыбнулась, на этот раз более открыто и тепло, и я в то же мгновение уловил отблеск лица ее матери — не прекрасной маски для публики, а теплой, живой женщины.

А затем огромные створки дверей позади нас беззвучно растворились, и мы покинули царские покои, пятясь и кланяясь, и двери закрылись снова, и мы оказались в том же бесконечном, безмолвном коридоре со множеством одинаковых дверей, словно перенесенном сюда из ночного кошмара.


Мне хотелось помочиться, а кроме того, я желал увидеть, верны ли слухи о системе водоснабжения. Хаи провел меня боковым коридором.

— Третья дверь налево, — фыркнул он. — Я буду ждать перед дверьми в комнату царицы. — Он повернул обратно.

Я вошел. Помещение оказалось длинным и узким, на каменном полу были нарисованы пруды с плавающими в них золотыми рыбами. Через решетку проникал прохладный, ароматный ночной воздух. Когда я вошел, от сквозняка заколебалось пламя нескольких свечек. Я сделал то, зачем пришел; звук был слишком громким в этой торжественной, почти благоговейной тишине. Чувство было таким, словно я справляю нужду в храме. Затем я вымыл руки в тазу, поливая себе из кувшина — никакими чудесами водопровода здесь и не пахло. Я вытирал руки, когда внезапно почувствовал нечто — покалывание у корней волос на шее, смутный промельк в полированной поверхности медного зеркала, — и моментально обернулся.

Женщина наблюдала за мной с понимающим выражением — умные глаза поблескивают в тусклом свете, черные волосы стянуты тугим узлом на затылке, лицо угловатое и неестественно худое, свободное платье словно соткано из теней.

— Ты знаешь, кто я? — спросила она, тихо и спокойно.

— А должен?

Она разочарованно качнула головой.

— Я пришла, чтобы назвать тебе свое имя.

— Прямо здесь, в туалете?

— Я Майя.

— Это имя ничего мне не говорит.

Она раздраженно щелкнула языком.

Я закончил вытирать руки.

— Я была кормилицей царя. Он питался моим молоком с того дня, как появился на свет. И теперь я забочусь о нем так, как никто другой.


Должно быть, она жила в Ахетатоне. Должно быть, она вблизи видела жизнь Ахетатона и царской семьи. Известно, что матерью царя была Кийя, вторая жена царя и соперница Нефертити. Однако Кийя исчезла. А затем, позже, Тутанхамона, сына Кийи, женили на Анхесенамон, дочери Нефертити. Дети враждующих цариц и отпрыски Эхнатона, последние выжившие в своей династии, они сочетались браком. С политической точки зрения это был великий союз. С их собственной — этот союз, должно быть, обернулся адом, поскольку дети от разных матерей редко любят друг друга, тем более когда на кону стоит огромная власть и богатство.


Женщина кивнула, словно бы читала мои мысли и видела, к каким умозаключениям я пришел.

— Что ты хочешь мне сказать?

Она оглянулась вокруг, даже здесь соблюдая осторожность.

— Не доверяй этой девчонке. В ней течет кровь ее матери.

— Она царица. Как и ее мать. Почему я не должен ей доверять?

— Хотя ты и много можешь, но не знаешь ничего. Ты не видишь того, что у тебя под носом. Ты ослеплен, словно глупец перед кучей золота.

Я почувствовал, как горло у меня перехватывает от гнева.

— Ты полон гордыни. Полон тщеславия. Подумай! Ее мать избавилась от своей соперницы, Кийи, матери моего царя. Это не должно быть забыто! Этого никогда нельзя простить! Это должно быть отомщено! И все же ты приходишь, словно пес, сидеть под ее дверьми.

— Твои слова — все равно что байки на рынке. У тебя нет доказательств ничему из того, что ты говоришь. И даже если ты права, все это случилось давным-давно.

— У меня есть доказательство — мои собственные глаза! Я вижу ее такой, какая она есть. Она — истинное дитя своей династии. Ничего не меняется. Поэтому я пришла предупредить тебя: она заботится не о своем муже. Все, что ее заботит — это она сама.

Я придвинулся к ней поближе. Она еще больше закуталась в свое одеяние.

— Я мог бы арестовать тебя за это.

— Арестовать Майю? Царь не допустит этого. Он — мое дитя, и то, что я говорю, я говорю из любви к нему. Поскольку больше никто его не любит. Без меня он останется один в этом дворце. И кроме того, я знаю их имена. Я знаю имена теней.

— О чем ты говоришь?

— У теней есть своя сила, — ответила Майя и с этими загадочными словами скользнула прочь вдоль темной стены и исчезла.

Глава 8

На пристани Хаи вручил мне папирус, удостоверяющий мои полномочия и позволяющий мне приходить во дворец Малькатта и просить у него аудиенции в любое время. Он сказал мне, что живет в самих царских покоях и что я должен обращаться к нему, когда мне только понадобится. Все, что он говорил, давало понять, что он — ключ ко всем дверям, человек, чье слово закон, кому стоит шепнуть, и его шепот будет услышан ухом власть предержащих. Когда я повернулся, собираясь уходить, он протянул мне кожаный мешочек.

— Что это?

— Считайте это небольшим авансом.

Я заглянул внутрь. Там лежало золотое кольцо превосходной работы.

— Почему такое маленькое?

— Думаю, его вполне хватит.

Эти слова прозвучали со скрипом, словно песок под жерновом.

Хаи повернулся и зашагал прочь, не дожидаясь, пока я удостою его ответом.

Стоя на корме ладьи, я глядел назад, на удаляющийся дворец, где томились одинокая царица и таинственный молодой царь, пока он не скрылся за огромными стелами вдоль берегов озера.

Ладья незаметно высадила меня в дальнем углу порта, и я двинулся мимо сотен пришвартованных судов, с нарисованными на каждом глазами, качавшихся и бившихся друг о друга на поверхности темных речных струй; паруса были сложены и убраны, члены команд и кое-кто из портовых рабочих спали на палубах и в тени сложенных в кучи товаров, свернувшись во сне клубком, словно уложенные в бухту веревки. В дальнем конце причала, в темноте, я к своему удивлению заметил две ладьи, с которых сгружали товар. Факелов там не зажигали, впрочем, для работы, наверное, было достаточно света луны. Люди трудились молча, сноровисто перенося многочисленные глиняные сосуды с кораблей к группе повозок. Среди грузчиков, направляя ход работы, расхаживал высокий худощавый человек. Скорее всего, контрабандисты, поскольку никто другой не отважился бы плавать по опасной реке в темноте. Ну что ж, это не мое дело. У меня были другие заботы.

Ходьба — мое лекарство от смятения; это единственное, что порой дает мне почувствовать себя душевно здоровым. Я возвращался домой по безлюдным улицам, и теперь ночной город казался мне пустым театром, сооружением из папируса, теней и грез. Я задался целью хорошенько обдумать все, что преподнес этот необычный день. Праздничные ритуалы с их неожиданно угнетающей атмосферой; поразительный акт святотатства; девушка-пленница и ее гнев, вызревший, словно вино, в нечто темное и могущественное; ночное свидание с правительницей царства, сходящей с ума от страха; встреча с царской кормилицей. И возможно, наиболее шокирующее из всего: мертвый мальчик, его жестоко раздробленные члены, его отталкивающе безукоризненная поза готовности к смерти и заклинание на полоске холста. Какое отношение все эти вещи, события этого дня, могли иметь друг к другу? Если, конечно, они вообще имели друг к другу отношение — ибо я склонен находить общие закономерности там, где их, возможно, никогда и не было. Тем не менее я почувствовал что-то — нечто интуитивное, ускользающее, почти недосягаемое для мысли, словно блестящая кромка глиняного черепка, на мгновение вспыхнувшая среди руин, — но оно тут же снова пропало. На настоящий момент ничего не складывалось. Я знаю, что люблю размышлять, каким образом несопоставимые, казалось бы, вещи могут внезапно оказаться связанными, скорее в виде мечты или стихотворения, нежели в реальности. Мои коллеги высмеивают меня, и, возможно, они правы — и все же мне почему-то не кажется, что тайна, сокрытая у человеческих существ в сердце, действительно так уж логически постижима, как они говорят. Но, с другой стороны, какой прок мне от этого сейчас?

Затем я стал раздумывать о резном изображении. На первый взгляд оно выражало враждебность по отношению к прежнему режиму Атона, который нынешний царь пережил, унаследовал и теперь (как это было ясно из его публичных заявлений, действий и вновь построенных зданий) разрушал. Однако совершенное кощунство не было чем-то исключительным, и тут возникал интересный вопрос: почему изображение доставили царю, да еще таким путем, который говорил о тщательном планировании и близком знакомстве с дворцовой жизнью? Если смотреть глубже, в послании таилась серьезная угроза, поскольку уничтожение знака символизировало уничтожение реальности. Царь был также и Солнцем. А значит, уничтожение Солнца и, еще хуже, уничтожение царских имен означало уничтожение царя и царицы в посмертной жизни. Здесь крылось и кое-что еще: откровенное неистовство, с которым были нанесены удары зубилом, говорило о сильнейшем, едва ли не безумном гневе, как будто каждый удар был направлен не на камень, а на вечный дух царя. Но почему и кто это сделал?

Я поднял голову и посмотрел на луну, которая опустилась уже к самым крышам и пилонам храмов, похожая на серпик света в левом зрачке Гора; мне вспомнилась старая притча, которую мы рассказываем детям, — о том, что это был последний недостающий кусочек в разрушенном глазу бога, и как его в конце концов восстановил Тот, бог письма и тайных знаний. Теперь-то нам известно, что это не так, — из наблюдений мы знаем о движениях и конфигурациях небесных тел, в наших звездных календарях записаны их постоянные перемещения и великие возвращения, и через год, и через бездну времен. А потом… внезапно мне пришла в голову мысль: что, если камень должен был донести более очевидный смысл? Что, если он означал затмение? Возможно, имелось в виду настоящее затмение? Возможно, помрачение Живого Солнца было всего лишь метафорой. А если нет? Это казалось возможным, и, так или иначе, мне понравилась эта мысль. Надо будет поговорить с Нахтом — он знает все о подобных вещах.

Я прошел по своей улице, открыл калитку и вошел во двор. Там меня поджидал Тот, настороженно сидевший на корточках, словно он знал, что я вот-вот приду, и заранее принял вид готовности. (Танеферет несколько лет назад настояла, чтобы я приобрел бабуина, поскольку городские улицы становятся все более и более опасными для того, кто работает в Меджаи. Она твердила, что просто хочет сторожа для дома, но ее подлинным намерением было защитить меня, когда я работаю. Чтобы сделать ей приятное, я уступил. А теперь я почти готов признать, что люблю это животное — за его сообразительность, преданность и чувство собственного достоинства.) Бабуин обнюхал меня всего, словно пытаясь догадаться о том, что со мной произошло, потом заглянул мне в глаза со своим обычным сдержанно-пытливым выражением. Я провел рукой по его гриве, и он принялся ходить вокруг меня кругами, не прочь получить еще больше внимания.

— Брось, старина, я устал. Ты-то дрых тут во дворе, пока я работал…

Тот вернулся на свое место и опустился на землю, но его топазовые глаза оставались настороженными, впитывая все, что происходило в окружающей темноте.

Я закрыл наружную дверь и тихо прошел в кухню. Вымыл ноги, налил себе чашку воды из глиняного кувшина, съел пригоршню фиников. Затем, пройдя по коридору, как можно тише отодвинул занавеску перед нашей комнатой. Танеферет лежала на боку: линия ее бедер и плеч, очерченная светом лампы, была подобна изящному курсиву на темном свитке. Я снял одежду и лег рядом, бросив кожаную сумку рядом с ложем. Я знал, что жена не спит. Я подвинулся ближе к ней, обнял обеими руками ее теплое тело, прижался к ней и поцеловал ее гладкое плечо. Она повернулась ко мне в темноте, улыбающаяся и в то же время недовольная, поцеловала меня и уютно устроилась в моих объятиях. Это ощущение, больше чем что-либо во всем мире, было для меня домом. Я поцеловал ее гладкие черные волосы. Что рассказать ей о событиях этого вечера? Она знает, что я редко говорю о работе, и понимает такую сдержанность. И никогда не обижается, поскольку знает, что мне нужно держать это отдельно, наособицу. Но, с другой стороны, она всегда улавливает мое настроение: сразу видит, что со мной что-то не так, что меня что-то беспокоит, по моему лицу или по тому, как я вхожу в комнату. Здесь не может быть секретов. Поэтому я рассказал ей все.

Танеферет слушала, поглаживая мою руку, словно пыталась успокоить собственную тревогу. Я чувствовал, как билось ее сердце — птица ее души в зеленых ветвях дерева ее жизни. Когда я закончил рассказ, она какое-то время оставалась в той же позе, молча обдумывая услышанное, глядя и на меня, и куда-то мимо, как смотрят на огонь.

— Ты мог бы отказаться.

— Думаешь, мне стоило так поступить?

Ее молчание было красноречивым, как всегда.

— Что ж, тогда завтра я верну это обратно. — Я взял сумку и вытряхнул в ладонь жены золотое кольцо.

Она поглядела на него и протянула мне.

— Не спрашивай меня, что тебе надлежит делать. Ты же знаешь, я терпеть этого не могу. Это несправедливо.

— Но тогда в чем же дело?

Она пожала плечами.

— Ну, что такое?

— Не знаю. Но мне от всего этого нехорошо.

— Где? — я потянулся к ней.

— Не разыгрывай дурачка. Я знаю, что каждый день полон опасностей — но что хорошего может из этого выйти? Дворцовые интриги, покушения на жизнь правителя… Все это темные дела, они пугают меня. Однако, погляди-ка: твои глаза снова поблескивают…

— Это потому что я смертельно устал! — Я широко зевнул в доказательство своих слов.

Некоторое время мы лежали молча. Я знал, о чем она думает. А она знала, о чем думаю я.

Потом Танеферет снова заговорила.

— Нам нужно это золото, — сказала она. — И к тому же, тебя все равно не переделаешь. Ты любишь загадки.

И она печально улыбнулась — в темноте, в подтверждение своим словам.

— Я люблю свою жену и детей.

— Но мы ведь достаточно таинственны для Расследователя тайн?

— Наши девочки скоро нас покинут. Сехмет уже почти шестнадцать. Как так получилось? Вот для меня величайшая загадка — то, как быстро пролетело время с тех пор, как они ползали по полу, мучились животиками и самоуверенно улыбались своими беззубыми улыбками. А теперь, посмотри только…

Ладонь Танеферет скользнула в мою.

— А посмотри на нас: стареющая пара, которой только бы поспать.

И она положила голову на подголовник и смежила свои прекрасные ресницы.

Интересно, посетит ли меня сегодня ночью сон? Я сомневался в этом. Мне надо было поразмыслить, как я стану подбираться к новой загадке, когда взойдет солнце — а произойдет это очень скоро. Я лежал на спине и глядел в потолок.

Глава 9

Вскоре после рассвета я появился в управлении казначейства. Уборщик со щеткой и тазом в руках пятился через огромный зал, ловкими движениями разбрызгивая свежую воду на пол и затем вытирая ее, пока камень под его ногами не начинал сиять. Он работал методично и бесстрастно, опустив голову; а тем временем на работу прибывали первые чиновники и служащие, люди в белых одеждах поглядывали на меня и Тота с легким любопытством, но проходили мимо уборщика так, словно его не существовало. Они оставляли грязные отпечатки своих пыльных сандалий на идеально вымытом полу, а он вытирал их, снова и снова, с бесконечным терпением. Он-то никогда не прошел бы по чистому, сияющему камню. И ни разу не взглянул он на незнакомца на скамье и бабуина рядом с ним, терпеливо кого-то ожидающих.

Наконец один из высоких чинов — заместитель главного казначея — пригласил меня к себе в кабинет. За его дружелюбно-уверенным видом скрывалось легкое беспокойство. Мне знаком этот тип людей: лояльный, втайне гордящийся своими достоинствами, наслаждающийся заслуженными наградами за свою работу — всеми удобствами, которые может доставить хороший особняк, плодородная земля и верные слуги. Я оставил Тота привязанным снаружи. Мы уселись на табуреты напротив друг друга. Передвигая предметы на своем низком столике — статуэтки, подносы, тростниковое перо, палетку, два маленьких мешочка для красных и черных чернил, — чиновник перечислил мне весь длинный список своих титулов, от начала профессиональной деятельности и до настоящего момента. Лишь после этого он поинтересовался, чем может мне помочь. Я сообщил, что желаю испросить о даровании мне аудиенции у Эйе.

Он изобразил изумление.

Я придвинул к нему папирус, выданный мне Хаи. Развернув документ, чиновник быстро пробежал взглядом по иероглифам, затем поднял голову и посмотрел на меня уже с другим выражением лица.

— Понимаю. Не могли бы вы подождать здесь несколько минут?

Я кивнул. Он удалился.

Какое-то время я слушал доносящиеся из коридора невнятные звуки и отдаленный хор речных птиц. Я представлял себе, как он стучится в двери, одну за другой, словно вложенные друг в друга коробочки, пока не оказывается на пороге самой последней, сокровенной усыпальницы.

Когда заместитель главного казначея появился вновь, у него был такой вид, будто он проделал длинный путь. Он задыхался.

— Пожалуйста, следуйте за мной.


Мы прошли по коридорам, исполосованным глубокими тенями и длинными косыми лучами света. Охранники у дверей почтительно приподнимали оружие. Чиновник оставил меня возле последнего порога — дальше ему было нельзя. Высокомерный, чопорный служитель — один из троих, сидевших в напряженном внимании перед кабинетом — постучал в дверь, словно нервничающий школьник, и прислушался к последовавшей за этим тишине. Должно быть, он что-то услышал, поскольку открыл дверь, и я вошел внутрь.

Комната была пуста. В ней имелся минимум мебели: два ложа, оба изящной работы, поставленные аккуратно напротив друг друга; низкий столик, прекрасный в своей чистой функциональности, расположенный так же аккуратно точно посередине между ложами. Стены без украшений, однако выложены камнем столь тщательно, что даже текстура плит совпадала по всей поверхности. Даже достигавший сюда свет был каким-то образом приглушен, безупречен и сдержан. Я всегда ненавидел безукоризненный порядок. Просто ради чистого удовольствия я сдвинул стол с его тщательно выверенной позиции.

В комнате было две двери напротив друг друга, словно варианты ходов в игре. Я не заметил, как одна из них беззвучно отворилась. На пороге темноты стоял Эйе, облаченный в белую одежду, которая сияла в лучах света из высокого окна. Он был похож на жреца. Выражение его лица было трудно прочитать.

Я склонил голову.

— Да будете вы живы, благополучны и здоровы! — проговорил я согласно ритуалу.

Однако когда я вновь посмотрел на регента, то с удивлением заметил, что, несмотря на всю огромную власть, которой обладал Эйе, за те годы, что мы не виделись, время-разрушитель действительно начало над ним свою работу, как сказала Анхесенамон. Он двигался осторожно, неловко, словно не доверял собственным костям. Он явно страдал от малярии, хотя прилагал все старания, чтобы скрыть болезнь. Однако его острые змеиные глаза по-прежнему смотрели поразительно пристально и цепко. Эйе внимательно оглядел меня, словно оценщик предмет сомнительной ценности, и его тонкие губы сложились в неизбежную гримасу разочарования и неодобрения. Я ответил ему столь же пристальным взглядом. Лоб Эйе пересекали складки, тонкие морщинки окружали его холодные глаза, а кожа туго обтягивала скулы; сами глаза были провалившимися, почти как у мертвеца. Красные пятнышки виднелись в тех местах, где ему удаляли угри. Я ощущал запах лекарственной лепешки, которую он держал под языком: гвоздика и корица, средство от зубной боли, этого проклятия стариков.

— Сядь, — произнес регент, очень тихо.

Я повиновался, наблюдая, с каким трудом он опускается на одну из изысканных кушеток.

— Говори.

— Вам должно быть известно, что я…

— Стой. — Он поднял правую руку.

Я остановился.

— Если бы царица отважилась спросить моего мнения, я бы запретил ей посылать за тобой. — Он осмотрел меня сверху донизу. — Мне не нравится, когда городская Меджаи вмешивается в вопросы управления и в дворцовые дела.

— Она пригласила меня неофициально, как частное лицо, — возразил я.

— Мне превосходно известно, в чем заключалась твоя связь с царской фамилией и как все происходило, — спокойно отозвался Эйе. — И если это дело выйдет за рамки неофициального и перестанет быть сугубо частным, можешь не сомневаться, что пощады ни тебе, ни твоей семье от меня не будет.

Я кивнул, но не сказал ничего.

— В любом случае, я решил, что то резное изображение не имеет большого значения. Его нужно попросту уничтожить и забыть о нем.

Его рука, костлявая и испещренная крапинами, задрожала, крепко сжав набалдашник трости. Я оглядел идеальный порядок, царивший в кабинете. Комната казалась полностью лишенной жизни с присущим ей состоянием хаоса.

— Тем не менее оно вызвало тревогу у царя и царицы.

— Они дети. Дети боятся всего невещественного — призрака в гробнице, злого духа под кроватью. Все это предрассудки. В Обеих Землях нет места предрассудкам.

— Возможно, это не предрассудки, а их воображение?

— Никакой разницы.

Для тебя никакой, ты, клочок пустоты, подумал я.

— Тем не менее, — продолжал он, — это говорит о погрешности в порядке. Дворцовая стража должна была распознать ее. То, что эта вещь вообще попала на территорию дворца, говорит о величайшей небрежности. Подобного нельзя допускать.

— Без сомнения, будет проведено следствие, и все недостатки устранят.

Он игнорировал презрение, прозвучавшее в моем голосе.

— Порядок — первая забота любой власти. После непозволительных катастроф прошлого блистательное правление Тутанхамона, по воле богов, представляет собой триумф высшего вселенского порядка — Маат. Мы наставили эти земли на правильный путь и не допустим, чтобы что-либо угрожало установленному порядку. Что бы это ни было.

— Вы сами только что назвали его ребенком.

Эйе вперил в меня свой взгляд, и на мгновение я подумал, что он собирается вышвырнуть меня вон. Однако ничего не произошло, и я продолжил:

— Прошу прощения за то, что углубляюсь в этот вопрос, но когда толпа начала закидывать царя кровью зарезанных свиней, прилюдно, в самый важный момент праздника Опет…

— Всего лишь отдельный инцидент. Подобные элементы инакомыслия не имеют значения и будут жестоко подавлены.

Он заметил, что стол стоит неровно, нахмурился и вернул его в прежнее идеальное положение.

— А потом, это изображение — его ведь обнаружили в тот же самый день! Кто-то, занимающий во дворце определенное положение, злоумышляет против царя. И если принять во внимание слухи о поражении в войне с хеттами и долгое отсутствие генерала Хоремхеба…

Я попал в больное место. Трость с треском обрушилась на стоявший между нами низкий столик. Стеклянная статуэтка опрокинулась и раскололась.

— Твоя работа — насаждать закон! — рявкнул Эйе. — А не оспаривать его этические принципы или способы его применения!

Он попытался успокоиться.

— У тебя нет права говорить о подобных материях. Что тебе здесь надо, зачем ты тратишь мое время? Я знаю, тебя просила царица. Почему я должен беспокоиться, коли ей хочется потакать своим фантазиям, детским страхам и желанию защиты? Что же касается тебя — ты вообразил себя героем повести об истине и справедливости. Однако кто ты такой? Другие получили назначения на должность в обход тебя. Ты прозябаешь на своем заурядном месте, отчужденный от коллег, лишенный всяких достоинств. Ты думаешь о себе как о сложном и утонченном человеке, интересующимся поэзией, и тем не менее, не будучи ни в чем уверен, связал себя с профессией, которая служит жестокому делу исполнения закона. Вот вся твоя сущность.

Молчание. Я поднялся с места. Он остался сидеть.

— Как вы и сказали, я — персонаж романтической повести: нелепый, старомодный и отставший от жизни. Царица убедила меня. Ничего не могу с собой поделать — у меня слабость к женщинам, попавшим в беду! Стоит кому-нибудь крикнуть слово «справедливость», и я тут как тут, словно собака.

— Справедливость… какое она имеет отношение ко всему этому? Никакого.

Насмешка, с которой этот старый, гниющий заживо человек произнес это слово, напомнила мне обо всех несправедливостях на свете.

Я направился к двери.

— Могу ли я полагать, что вы даете мне позволение продолжать расследование этой загадки, куда бы оно меня ни привело?

— Царица сама по себе достаточный авторитет. Я во всем поддерживаю ее желания. — Это значило: «От меня ты никаких полномочий не дождешься».

Я улыбнулся и открыл дверь, оставляя Эйе наедине с его ноющими костями в этой безукоризненной комнате. По крайней мере, теперь я заявил о своей роли в этом деле. И еще я узнал одну важную вещь: Эйе не имел представления о плане Анхесенамон.

Глава 10

Я вернулся в свой убогий кабинет — в самом конце последнего коридора, куда свет разочарованно отказывается проникать, а уборщики не добираются никогда. Никаких признаков власти и влияния. Эйе был, разумеется, прав: я медленно опускался на дно, словно опавший лист в стоячем пруду. И действительно, очарование прошлой ночи и встречи с царицей отступило перед резким светом дня, и я начинал понимать, что едва ли знаю, с чего начинать. В подобные дни я чувствовал себя, как в поговорке: хуже, чем помет стервятников. Бабуин брел впереди меня, он знал дорогу, как знает все, что действительно важно.

Хети ждал меня. У него есть манера сразу обрушивать на меня поток информации, который я способен переносить только в хорошие дни.

— Сядь.

Он на мгновение запнулся, смущенный.

— Говори.

— Прошлой ночью…

— Погоди.

Он остановился с раскрытым ртом, переводя взгляд с меня на Тота, словно животное могло объяснить ему причины моего дурного настроения. Так мы и сидели, словно трое болванов.

— Скажи, Хети, ты веришь в справедливость?

Судя по его лицу, вопрос его ошеломил.

— Что ты хочешь этим сказать? Верю ли…

— Это вопрос скорее веры, чем опыта, не так ли?

— Я… верю в нее, но не сказал бы, что когда-нибудь видел ее собственными глазами.

Хороший ответ. Я кивнул и сменил тему:

— У тебя есть новые сведения.

Он кивнул.

— Нечто, что ты видел собственными глазами, — продолжал я.

Он снова кивнул:

— Нашли еще одно тело.

— Очень печально, — спокойно промолвил я. — Когда оно было обнаружено?

— Сегодня рано утром. Я искал тебя дома, но ты уже ушел. Этот труп не такой, как прежний.


Должно быть, она была прекрасна. Прошлой ночью она, наверное, еще была молодой девушкой, лет восемнадцати или девятнадцати, которая вот-вот достигнет полного расцвета своей красоты. Вот только сейчас то место, где было ее лицо и волосы, закрывала маска из золотой фольги. Кончиком ножа я аккуратно подцепил прилипший уголок и увидел, что под золотом не было лица — ничего, кроме черепа и окровавленных тканей и хрящей. Ибо кто-то с утонченным и отвратительным искусством снял кожу с головы девушки, как спереди, так и сзади, уничтожил лицо и вынул глаза. В очертаниях маски, однако, остался живой отпечаток черт жертвы, когда фольгу, придавая ей форму, прижимали к лицу. Это было сделано до того, как некто изуродовал красоту девушки. Возможно, маска поможет ее идентифицировать.

На шее девушки, засунутый под белую холщовую рубашку, висел амулет-анх на тонкой золотой цепочке; исключительно прекрасный образчик ювелирного искусства, дарующий защиту, поскольку этим символом обозначается слово «жизнь». Я осторожно снял украшение и положил холодное золото на свою ладонь.

— Он не мог принадлежать этой девушке, — заметил Хети.

Я оглядел небогатую комнату, где была обнаружена жертва. Хети был прав: амулет был слишком ценным предметом. Он выглядел как настоящее сокровище, возможно, фамильная реликвия очень богатой семьи. У меня была идея о том, кто мог оказаться владельцем амулета. Но если я прав, то загадка его появления здесь еще больше усложняла ситуацию.

— У нее татуировка. Взгляни, — сказал Хети, указывая на змею, обвившуюся вокруг плеча девушки. Работа была поспешной и грубой.

— Ее звали Нефрет, — продолжал Хети. — Она жила здесь одна. Домовладелец говорит, она работала по ночам. Так что, думаю, мы смело можем предположить, что она работала в каком-то увеселительном заведении. Или в борделе.

Я уставился на привлекательное тело девушки. Почему здесь снова нет следов насилия или борьбы? Никто не смог бы перенести таких мучений — жертва начала бы вырываться, кусать и грызть собственный язык и губы, сражаясь за свою жизнь, стремясь освободиться из уз, которые наверняка должны были связывать запястья и щиколотки. Тут, однако, ничего подобного не было. Как будто все было совершено во сне. Я обошел комнату, ища какой-нибудь намек, но не обнаружил ничего. Когда я возвращался к голому, без тюфяка, ложу, солнечный свет просочился сквозь узкое окошко и упал на тело девушки. И только тогда я заметил на полке рядом с ложем, в длинном косом луче яркого утреннего солнца, еле заметный кружок в пыли: отпечаток кубка, который туда поставили, и которого теперь там не было.


Призрачный кубок; кубок грез. Я снова вспомнил то, что мне пришло в голову первым делом — что убийца хромого мальчика опоил свою жертву маковым соком или каким-нибудь другим сильнодействующим наркотиком, чтобы успокоить ее, пока он занимается своим отвратительным делом. Тайна, скрывающаяся за Обеими Землями в наши дни — за всеми громадными новыми зданиями и храмами, всеми этими великими завоеваниями, блестящих обещаний богатства и успеха для самых удачливых из тех, кто приезжает сюда трудиться и служить и каким-то образом остаться в живых, — состоит в том, что мучительные невзгоды, ежедневные страдания и бесконечная житейская пошлость умеряются, для все большего и большего числа людей, наркотическим забытьем. Некогда средством обретения искусственного счастья было вино; теперь ситуация стала гораздо более изощренной, и то, что когда-то было одной из величайших тайн медицины, стало единственным блаженством, какое могут многие найти в этой жизни. То, что эта эйфория иллюзорна, несущественно, по крайней мере до тех пор, пока действие снадобья не истощится, оставив употребляющего его во власти тех же самых несчастий, которые и толкнули на бегство от реальности. Дети из семей элиты теперь регулярно сбрасывают напряжение и ослабляют так называемое бремя своих бесполезных, проводимых в роскоши и изобилии, жизней именно таким образом. А другие, кто по той или иной причине лишился семейной поддержки, очень скоро обнаруживают, что спускаются по лестнице, преисполненной теней, в подземный мир, где люди продают последнее, чем владеют, — свои тела и свои души — за мгновение блаженства.

В наши дни торговля всех мастей проторила пути-дороги в самые отдаленные и необычные уголки мира. Благодаря ей, наряду с насущными предметами, поддерживающими экономическую мощь государства, — такими как лес, камень, руды металлов, золото, рабочая сила, — к нам нашли дорогу и новые товары, предметы роскоши. По суше, по морю и по реке добираются они сюда: шкуры редких животных, живые умные обезьянки, жирафы, золотые безделушки, ткани, новые тонкие духи — бесконечная процессия модных и желанных предметов. А также, разумеется, и тайные товары, поставляемые продавцами грез.

Лекари и жрецы всегда использовали в своей практике части определенных растений. Некоторые, такие как мак, настолько действенны, что достаточно всего лишь нескольких капель эссенции на стакан воды, чтобы притупить чувствительность пациента перед особенно мучительной процедурой — например, ампутацией. Насколько я помню, одним из указаний на подобное воздействие является расширение зрачков. Мне это известно, поскольку городские проститутки используют это средство, дабы придать себе большую привлекательность, — с его помощью они возвращают блеск своим потухшим, усталым глазам. Однако есть нюанс в дозировке: капни чуть больше, и твои глаза засветятся странным, нездешним светом наркотика и только для того, чтобы закрыться навечно в смерти.


Я поделился своей мыслью с Хети.

— Но почему убийца попросту не опоил свою жертву до смерти, чтобы потом спокойно заняться своим делом? — спросил он.

Хороший вопрос.

— По-видимому, для убийцы имеет значение, чтобы его «работа» проводилась на живом теле, — ответил я. — Это самое ядро его мании. Его фетиш…

— Ненавижу это слово, — вставил Хети. — У меня от него мурашки по коже.

— Нам необходимо выяснить, где работала девушка, — сказал я.

— Эти дети, которые попадают в город и начинают заниматься тем, чем она, приходят отовсюду и ниоткуда. Они меняют имена. У них нет семей. И они уже никуда не могут деться.

— Пройдись по увеселительным домам и борделям. Попробуй, может, тебе удастся напасть на ее след. Кто-то же должен был заметить ее исчезновение.

Я вручил Хети золотую маску.

Он кивнул и спросил:

— А как же ты?

— Я прошу тебя заняться этим, потому что меня ждет еще одно дело.

Он изумленно взглянул на меня.

— Другой на моем месте мог бы решить, что я тебе больше не нравлюсь.

— Ты мне никогда не нравился.

Он широко ухмыльнулся.

— Есть что-то, чего ты не хочешь мне говорить…

— Абсолютно верное умозаключение. Долгие годы, что мы провели вместе, не были потрачены впустую.

— Тогда почему ты мне не доверяешь?

Я прикоснулся к своему уху, подтверждая, что не скажу больше ни слова, и показал на Тота:

— Спроси у него. Ему все известно.

Бабуин взирал на нас со своим обычным невозмутимым видом.


Мы отправились к тихой гостинице вдали от деловой части города. День уже начался, и все были на работе, так что вокруг было безлюдно. Мы уселись на скамейке позади гостиницы, чтобы выпить и закусить — я заказал пиво и блюдо миндаля у молчаливого, но бдительного владельца. Чтобы наш разговор не подслушали, мы сдвинулись поближе друг к другу, и я рассказал Хети все, что произошло этой ночью и предыдущим днем. О загадочном Хаи, об Анхесенамон и о резном изображении.

Он выслушал меня внимательно, но не сказал ничего, только задал несколько вопросов, чтобы получше представить себе, как выглядит дворец. Это было необычно. Как правило, у Хети имелось здравое мнение обо всем. Мы знали друг друга уже много лет. Это я устроил ему назначение в фиванскую Меджаи, чтобы вытащить его и его жену из Ахетатона. С тех пор он был моим постоянным помощником.

— Почему ты молчишь?

— Я думаю.

Он сделал большой глоток, словно процесс мышления вызвал у него жажду.

— От этой семьи одни неприятности, — высказался Хети наконец.

— Очевидно, я должен быть благодарен за эту жемчужину твоей мудрости?

Он ухмыльнулся.

— Я хочу сказать — тебе не стоит в это вмешиваться. Это дурное дело.

— То же сказала моя жена. Но что ты мне предлагаешь делать? Оставить девочку на произвол судьбы?

— Ты не знаешь, какова ее судьба. И она не девочка — она царица. Ты не можешь нести ответственность за всех людей, у тебя есть своя семья, о которой не стоит забывать.

Я почувствовал смутное раздражение.

— Но ты все равно чувствуешь себя ответственным, верно? — спросил он, внимательно наблюдая за мной.

Я пожал плечами, допил пиво и поднялся, собираясь уходить: Тот уже рвался с поводка.

Мы с бабуином вышли на жару и яркий свет; Хети бегом догнал меня, и мы принялись проталкиваться через уличную толпу.

— И куда ты пойдешь теперь? — спросил он.

— Собираюсь повидать моего друга Нахта. А ты должен выяснить все что сможешь об этой девушке. Ты уже знаешь, откуда начинать. И не забудь потом разыскать меня.

Глава 11

Посетить моего старого друга Нахта в его загородном особняке — значит перенестись из жаркого, пыльного городского хаоса в совершенно иной, более спокойный и разумный мир. При помощи своего огромного состояния он позаботился о том, чтобы сделать свою жизнь как можно более роскошной и приятной, создав в обнесенном стеной поместье за городской чертой собственное маленькое царство знания и изящных искусств. Благодаря своей славе цветовода и пчеловода он удостоился нового, доселе неслыханного титула: «Надзиратель над садоводами Амона». Цветы в тех тысячах букетов, что украшают храмы на празднествах и что преподносят в дар самим богам — чтобы напомнить им о загробной жизни, — выращивают под наблюдением Нахта.

Я вышел из города через южные ворота и двинулся по дороге к дому Нахта. Солнце стояло высоко в небе, и окрестности дрожали в полуденном жаре. Я не взял с собой зонтика; впрочем, пальмы, окаймлявшие путь, давали достаточно тени. По дороге я разглядывал обильный урожай, вызревавший на трудолюбиво возделанных полях, что расстилались по обе стороны дороги. То здесь, то там поблескивали линии вздутых паводком каналов, отражая ясное бело-голубое небо. Мне повстречалось немного людей, поскольку все работники либо наслаждались полдневной трапезой и пивом, либо же спали, улегшись ровными рядами в любой тени, какую только нашли, — под повозками, под пальмами, под стенами домов и зернохранилищ, — накрыв лица головными платками. В вышине ястребы расправляли в воздушных потоках свои широкие крылья цвета темной бронзы, парили, кружили и взирали вниз на землю. Я часто гадаю, как выглядит мир с их высоты, недоступной ни для кого из людей, обреченных ходить по земле на двух ногах. Я представляю себе блестящую змею Великой Реки, протянувшуюся от одного конца мира до другого, и развернутые по обоим берегам зелено-желтые веера возделанных участков. А за ними — бесконечность Красной земли, где царские семьи строят из вечного камня свои усыпальницы, а при них — храмы, возводя их вдоль края бесплодной равнины, пустыни, места величайшего одиночества. Возможно, ястребы видят то, чего не видим мы: то, что происходит с Солнцем, когда оно опускается за недостижимый горизонт видимого мира. Действительно ли существует в этом великом далеке бескрайний и полный опасностей темный океан, населенный богами и чудовищами, — там, где Солнце плывет по ночам на своей барке сквозь ужасы тьмы? Не об этом ли пытаются сказать нам эти хищные птицы своими резкими, пронзительными воплями, которые звучат как предостережения?


Я вошел в первый двор длинного и низкого особняка Нахта. Навстречу мне выбежал слуга по имени Минмес. Поздоровавшись, он поспешно проводил внутрь, заботливо держа зонтик над моей головой.

— Ваши мозги испекутся в черепе, словно утиное яйцо, господин мой, в такое время суток! Я бы послал к вам слугу с зонтиком, если бы знал, что вы собираетесь почтить нас своим визитом.

— Я сам не ожидал, что к вам зайду, — сказал я.

Минмес поклонился:

— Мой господин работает возле своих ульев в дальнем конце сада.

Он предложил проводить меня — как я знал, в надежде услышать какие-нибудь городские новости, ибо, живя в сельской местности даже в такой близи от города, кажется, что ты так далек от него, будто попал в другой мир. Но я хорошо знал поместье, поскольку приходил сюда много лет, и один, и с девушками. Слуга, как всегда бесшумно, ускользнул на кухню, чтобы приготовить нам закуски, а я миновал второй двор, где на мгновение помедлил, наслаждаясь открывшимся передо мной великолепным видом. В городе мы все теснимся в кучу, словно животные. Здесь же, где пространства с избытком, за высокими стенами, охраняющими владения, все пребывает в мире; ты словно бы оказался на ожившем свитке папируса, изображающем радости загробного существования.

Я прошел в тени деревьев вдоль длинного, выложенного камнем пруда, полного белых и голубых цветов лотоса, — он питает водой клумбы и овощные грядки, а также служит приютом Нахтовой коллекции декоративных рыбок. За деревьями и растениями преданно и спокойно ухаживали веселые садовники, молодые и старые — поливали и пропалывали, стригли и подрезали; они были явно счастливы на своей любимой работе. Ползучие лианы укрывали своей вьющейся тенью беседки. Пышно цвели необычные и экзотические растения. Птицы чувствовали свою свободу делать здесь что угодно и радостно распевали. Водоплавающие птицы ныряли и нежились в прохладной тени зарослей папируса в углах длинного пруда. Все здесь было почти до смешного прекрасно и казалось бесконечно далеким от городского блеска, грязи и нищеты.

Я нашел Нахта возле ульев, он выкуривал пчел из их глиняных цилиндрических домиков. Не подходя близко — я не был большим любителем пчел, в особенности их жал, — я уселся на табурет в тени дерева, намереваясь вовсю насладиться зрелищем, поскольку друг мой выглядел точь-в-точь как спятивший жрец какого-нибудь пустынного культа, когда двигался между ульями, приплясывая и гоня дым в сторону курчавого облачка разъяренных насекомых. Он аккуратно сцеживал соты в специально приготовленные горшочки, и вскоре они уже во множестве теснились на подносе.

Затем Нахт отошел в сторону, поднял защитный капюшон и увидел, что я за ним наблюдаю. Он помахал мне и подошел, протягивая горшочек меда:

— Это для детей.

Мы обнялись.

Слуга принес ему чашу с водой и полотенце, затем появился Минмес с вином и закусками, которые он расставил на низеньком столике. Нахт умыл свое потное, но как всегда изящное лицо. Мы уселись в тени на табуреты, и он налил мне вина. Я заранее знал, что оно будет превосходным.

— Что привело тебя сюда в рабочий день? — спросил он.

— Работа.

Он внимательно поглядел на меня, затем поднял кубок, приветствуя богов, и сделал большой глоток.

— И над чем ты работаешь? Не над этим происшествием на празднике, случайно?

— Отчасти.

Нахт выглядел заинтригованным.

— Подозреваю, во дворце сейчас суматоха не меньшая, чем среди моих пчел.

— Кто-то решил разворошить царский улей, это несомненно.

Он кивнул.

— Так каково же твое мнение? Может, дворцовый заговор? — с энтузиазмом предположил он.

— Скорее всего, нет. Я думаю, это какое-то заблуждение. В худшем случае, кто-то из дворцовой иерархии подбил кучку глупых молодых людей на наивно-безответственное оскорбление действием.

На лице Нахта отразилось чуть ли не разочарование.

— Может быть, и так, но тем не менее эффект был на удивление впечатляющий. О случившемся все только и говорят. Такое впечатление, что эта выходка послужила катализатором для разногласий, бурливших под покровом всего происходящего уже многие годы. Люди даже шепчутся о возможности переворота…

— И кто же возглавит подобное дело? — возразил я.

— Есть только один человек: военачальник Хоремхеб, — ответил Нахт с некоторым удовлетворением.

Я вздохнул.

— Это будет ничем не лучше нынешнего режима, — сказал я.

— Это будет определенно гораздо хуже, поскольку представления Хоремхеба о мире определены его армейской жизнью. В нем нет ни капли человечности, — отозвался Нахт. — Но в любом случае нам грозит опасность, поскольку это деяние выставило царя беззащитным. А какой царь позволит себе выглядеть беззащитным? Он и раньше-то не особенно походил на царя-воителя. Такое впечатление, что династия с каждым поколением становится все слабее и неестественнее. А сейчас он беспомощен…

— И все более и более уязвим для других воздействий, — вставил я.

Нахт кивнул.

— Он никогда не был по-настоящему способен отстоять свою власть хоть в чем-то, отчасти потому, что после Эхнатона его бы никто не поддержал, а отчасти потому, что он вырос в зловещей тени Эйе — а каким тираном тот оказался! Ничего удивительного, что мальчик не может проявить собственную власть.

Мы с удовольствием сознавали, что оба питаем тайную, но глубочайшую ненависть к регенту.

— Я нанес Эйе визит сегодня утром, — промолвил я, наблюдая за лицом Нахта.

На нем отобразилось изумление.

— Зачем, ради всего святого, тебе это понадобилось?!

— Не потому, что он меня позвал. Это было необходимо мне.

— Очень любопытно, — сказал мой друг, наклоняясь вперед и подливая мне своего превосходного вина.

— А вчера вечером я встречался с Анхесенамон, — продолжил я, выдержав драматическую паузу.

— О!..

Нахт медленно кивнул: кусочки свидетельств, которыми я его осмотрительно снабжал, начинали складываться воедино.

— Она прислала за мной одного из своих людей.

— Кого именно?

— Хаи, главного писца.

— Да, я его знаю. Держится так, словно у него золотая трость застряла в заднице… И что же тебе сказала царица?

— Она показала мне кое-что. Камень. Из Ахетатона. С резным изображением Атона.

— Интересно. Но ничего особенного.

— До тех пор, пока не обнаруживаешь, что кто-то полностью стесал диск Атона, руки, держащие анхи, имена царей и богов, а также глаза и носы царских фигур, — отозвался я.

Нахт уставился в глубь своего сада, на идиллическую картину, пестрящую цветом и тенью.

— Насколько понимаю, даже малейшее надругательство над священными символами может иметь серьезные последствия, особенно в этом дворце.

— Вот именно. Они все перепуганы до смерти, потому что не в силах понять, что это значит.

— А ты сам что думаешь? — спросил он.

— Ну, это может означать всего-навсего, что кто-то, имеющий к царской семье давние счеты, потратил немного своего времени, чтобы придумать, каким образом нанести ей тяжелое оскорбление.

— Но такое совпадение…

— Знаю. Мы не верим в совпадения, верно? Мы верим в связи между событиями. Мертвый мальчик с переломанными костями, элитный амулет, а теперь еще и мертвая девушка с золотой маской, скрывающей отсутствие лица.

Нахт был потрясен.

— Как это ужасно! Такое варварство… Времена определенно меняются к худшему.

Я кивнул.

— Есть некоторые моменты, касающиеся изощренности всех этих деяний, а также соответствие стиля, которые заставляют меня думать, что объект, подброшенный во дворец, может быть связан с двумя другими событиями. Мне пришло в голову, не может ли уничтожение солнечного диска означать также нечто конкретное…

— А именно? — с сомнением спросил Нахт.

— Затмение, — поколебавшись, ответил я.

— Ну что же, очень интересная идея, — он уже погрузился в размышления о возможных последствиях. — Солнце в битве уничтожается силами тьмы, а затем восстанавливается и возрождается вновь… символы весьма убедительные. И чрезвычайно подходящие к настоящему моменту.

— Да, что-то вроде этого, — отозвался я. — Поэтому я подумал, что мне стоит проконсультироваться с человеком, который знает о звездах больше любого другого из моих знакомых.

— Ну, прежде всего, это аллегория, — улыбнулся он, мгновенно загораясь любимой темой.

Я не имел представления, что он хочет этим сказать.

— Расскажи поподробнее.

— Давай пройдемся.

Мы не спеша двинулись по одной из дорожек между клумбами, и он принялся объяснять. Как всегда, имея дело с Нахтом, я не понимал всего, но терпеливо слушал, поскольку знал, что если прервать его вопросом, то это приведет лишь еще к одному, не менее замечательному, но бесконечно трудному для постижения отступлению.

— Подумай о том, как мы понимаем загадки окружающего нас мира. Ра, бог Солнца, плывет через голубой океан дня в Золотой дневной ладье. Но на закате бог пересаживается в Ночную ладью и исчезает в Ином мире. Перед нами раскрывается черный океан ночи с его яркими звездами — Сияющей, самой яркой, и пятью звездами Гора, и звездами Осириса, и Путем Дальних Звезд на верхушке неба, и кочующей звездой рассвета. Все они плывут по темным водам, следуя за Солнцем, чье ночное путешествие, с его опасностями и испытаниями, мы не можем видеть, но можем лишь представлять. В Книге Мертвых мы уподобляем это путешествию души после смерти. Пока что все понятно?

Я кивнул:

— Самую малость…

— Дальше все становится тоньше. Слушай внимательно. Наиболее значительное и поистине загадочное из этих испытаний — это соединение Солнца с телом Осириса в самой темной точке ночи. Как сказано: «Солнце покоится в Осирисе, Осирис покоится в Солнце». Это самый таинственный момент — когда Солнце опускается обратно в изначальные воды, кипящие хаосом. Однако именно в этот темный момент оно получает новые жизненные силы, и Осирис возрождается. И вновь живые не могут быть очевидцами подобного события, поскольку оно скрыто от людского взгляда в отдаленнейшей области Неведомого. Но вновь мы можем его представить — хотя и с немалым умственным усилием. Затем, на рассвете, Солнце возвращается, рожденное заново и видимое для глаза, поскольку Ра — творец самого себя и всего существующего. И мы называем эту возвращающуюся форму бога Скарабеем, Хепри, — тем, кто развивается, толкая самого себя из небытия в бытие. И так начинается новый день! И все вещи так вечно движутся вперед, день за днем, год за годом, жизнь за жизнью, смерть за смертью, перерождение за перерождением, беспрестанно и неизменно.

Я знал, что Нахт любит такие разговоры. Проблема была в том, что все это звучало слишком похоже на хорошую сказку. И подобно всем сказкам, которые мы рассказываем сами себе и своим детям, — о том, как все в жизни происходит и почему все устроено так, как оно устроено, — это невозможно было доказать.

— Но какое отношение это все имеет к моему вопросу'? — спросил я.

— Дело в том, что существует единственный момент, когда мы, живущие, все же можем оказаться свидетелями такого божественного единения.

— Во время затмения?

— Совершенно верно. Разумеется, существуют различные объяснения подобного рода события, в зависимости от того, на какой авторитет ты опираешься и чье мнение принимаешь. Одно гласит, что богиня Хатхор, владычица Запада, закрывает бога своим телом — то есть речь идет о божественном слиянии света и тьмы. Другое, противоположное мнение объясняет затмения тем, что некая темная сила, чьего имени мы не знаем, а следовательно, не можем и назвать, временно оказывается сильнее — но свет вновь возвращается и торжествует победу в небесной битве.

— К счастью для всех нас.

— Воистину. Ибо без света не было бы и жизни. Царство Тьмы — это страна теней и смерти. Но есть вещи, которых мы даже и сейчас не понимаем. Впрочем, я искренне верю, что придет день, когда наши знания будут способны объяснить все существующие явления.

Он остановился возле гранатового куста, играя с розовыми лепестками — последняя мода, — затем сорвал несколько увядающих цветков, словно демонстрируя собственную богоподобную власть над своим творением.

— Как в Книге Всего Сущего? — подсказал я.

— Именно. Однако слова несовершенны, и наша система письма, несмотря на все свои великие достоинства, ограничена в способности описывать творение во всех его проявлениях и скрытом великолепии… Так что нам придется выдумать другой способ описания.

— Какой же?

— Хм-м, ну, в том-то и вопрос! Однако, возможно, ответ скрывается не в словах, но в знаках — собственно, в цифрах…

На этом мои мысли начали путаться, как это часто бывает, когда я разговариваю с Нахтом. Он питает такое пристрастие к отвлеченным размышлениям, что порой мне хочется сделать в ответ что-нибудь бессмысленно-практическое — например, подмести двор.

Он улыбнулся, увидев озадаченное выражение моего лица.

Я вновь перевел разговор на свой предмет:

— Кстати, насчет звездных календарей: я знаю, что ты можешь предсказать приход паводка и начало празднеств. Но входят ли в твои списки затмения?

Он задумался над вопросом, прежде чем ответить.

— Думаю, что нет. Я составлял календари, исходя из собственных наблюдений, но мне пока что не посчастливилось быть свидетелем солнечного затмения, поскольку такие события поистине редки. Тем не менее с террасы на крыше моего особняка я наблюдал затмение луны. Меня озадачило и заинтриговало постоянное присутствие элемента кругообразности — как в возвратном характере космических событий, так и в том, что подразумевает искривление тени, отбрасываемой на лунный лик. Ибо такое искривление говорит о полном круге — таком же, в виде какого мы видим луну и солнце, и какой мы, возможно, будем наблюдать при полном затмении. Это наводит на мысль, что круг является совершенной небесной формой, как в качестве идеи — ибо круг предполагает бесконечное возвращение, — так и в виде действительного факта.

Благодарный за паузу в этом потоке стремительных умозаключений, я быстро спросил:

— Но как же мы сможем выяснить больше? Ты не можешь сводить меня в астрономический архив?

— На территории Карнакского храма? Куда я имею доступ? — улыбнулся он.

— О, как мне посчастливилось числить в своих близких друзьях человека столь высокого положения!

— Твой сарказм настолько… характерен для среднего класса, — ответил он весело.

Глава 12

Вслед за Нахтом, вышагивавшим царственно, но с обычным элегантным проворством, мы с Тотом миновали посты охраны возле главного пилона Карнакского храма. Подняв голову, я взглянул на возносящиеся над нами величественные стены из глиняных кирпичей. А затем мы углубились в сумерки «Избраннейшего из мест» — запретного, тайного мира внутри мира внешнего, ибо никому, если он не принадлежит к высочайшему жреческому классу, не позволено вступать в этот обширный и древний каменный лабиринт колонных залов и сумрачных храмов, покрытых бесконечной загадочной резьбой, внутри которого таятся многочисленные, лишенные солнца святилища, где, в самом сердце темноты и тишины, держат статуи богов, где их будят, поклоняются им, одевают, кормят, вновь укладывают спать и стерегут на протяжении ночи.

Мы вышли на открытое пространство. Повсюду вокруг я видел аристократов в чистейших белых одеждах, они неспешно расхаживали по каким-то своим эзотерическим делам. Жреческие обязанности, по-видимому, не были для них чересчур обременительны. В заранее установленное время года, внося свою долю в значительные доходы храма, они переступали его порог на определенный период служения, на протяжении которого соблюдали древние заповеди ритуальной чистоты: купались на рассвете в священном озере, выбривали тело, носили белые льняные одежды, а также в точности и без отклонений, в соответствии с Наставлениями, выполняли свои обязанности в богослужебных церемониях.

Однако все храмы, от самой маленькой гробницы в каком-нибудь изнывающем от жары торговом городишке на южной границе до наиболее древних и священных мест в Обеих Землях, подвержены обычному спектру человеческих пороков: коррупции, взяточничеству, воровству, хищениям и всему прочему, от скандалов из-за сокращения срока службы и из-за краж священной пищи или реликвий до открытого насилия и убийств. Чем больше храм, тем больше богатств в его распоряжении. Богатство — это власть. А Карнак — величайший из наших храмов. Богатством и властью он долго соперничал с царским семейством и сейчас наконец превзошел его.

Обширное пространство за внешними стенами храма представляло собой, на мой взгляд, хаотическое смешение древности и современности: пилоны, обелиски, аллеи, статуи, молельни и недосягаемые храмовые здания с широкими колоннами в виде стеблей папируса и погруженными в тень залами. Некоторые из них были построены недавно, другие еще строились, какие-то начинали разрушаться, а некоторые даже развалились совсем. Были здесь и торговые лавки, отведенные под канцелярии помещения и жилища для служащих и жрецов. По сути, храм представлял собой маленький город, величественный и в то же время беспорядочный. Возле пилонов и порталов было полно жрецов, их сопровождало еще большее число слуг и помощников. Перед нами открылся еще один обрамленный пилонами вход, ведущий к новым пилонам, которые в конце концов вели к древним святилищам в самом сердце храма.

— За всеми этими дворами находится священное озеро, — сказал Нахт, указывая направо. — Дважды в день и еще два раза ночью жрецы обязаны окроплять себя его водой и полоскать рот с небольшим количеством соды.

— Тяжелая у них жизнь, — заметил я.

— Можешь иронизировать, если хочешь, но пока жрецы исполняют свои обязанности на территории храма, им полностью запрещены половые связи, и я вполне уверен, что ты, например, нашел бы такое условие невыполнимым, — ответил он со своей обычной в подобных вопросах прямотой. — Но разумеется, жрецы — самая недолговечная часть здешнего населения. Существуют еще певцы, прислужники при храмовых церемониях, жрецы-лекторы, писцы, жрецы-наблюдатели за точным временем проведения ритуалов… Однако те, кто действительно испытывает необходимость в точном исполнении ритуалов, — это управляющие и слуги, ткачи, повара и уборщики. Можно сказать, что бог Амон содержит на службе больше людей, нежели сам царь.

— То есть по существу это обширное государственное ведомство, — сказал я.

— Совершенно верно. Здесь имеются чиновники, надзирающие за всеми аспектами жизни храма, они отвечают за земли, доходы, войска, слуг, пашни, одежду, зернохранилища, сокровищницу…

Нахт остановился перед входом в комплекс внушительных зданий.

— А вот это — Дом Жизни, где располагаются скрипторий, библиотеки и архивы, а также кабинеты жрецов-лекторов.

Мы вошли внутрь. Прямо перед нами, за двойной дверью, находилась обширная, тихая комната.

— Это скрипторий, — шепотом пояснил мне Нахт, словно ребенку, поскольку я и сам уже увидел работавших там людей различного возраста, скрупулезно копировавших или сравнивавших тексты на старых и новых папирусах. Атмосфера в библиотеке стояла сонная, поскольку время было уже за полдень, и кое-кто из более пожилых посетителей архивов на самом деле трудился не столь уж ревностно, а некоторые даже дремали над разложенными на столах свитками. Вдоль стен располагались деревянные ячейки, где хранилось множество папирусов, словно бы все знания мира были собраны здесь и ждали своих читателей. Через ряд окон под потолком в комнату проникали косые лучи солнца, в которых плясали бесчисленные пылинки, то вспыхивая, то погасая, поднимаясь и опускаясь в потоках воздуха, словно осыпавшиеся со свитков крошечные осколки идей и знаков, утратившие свои значения в отрыве от основного текста, к которому они изначально принадлежали.

— Это старейший архив в мире, — так же шепотом продолжал Нахт. — Многие из хранящихся здесь текстов были написаны на заре нашей цивилизации. Папирус весьма прочный материал, но некоторые из свитков настолько древние, что их нельзя вынимать из кожаных футляров, ввиду чего прочесть их невозможно. Другие свитки можно разворачивать, но есть опасение, что даже малейший луч солнечного света может окончательно уничтожить оставшиеся следы чернил, и поэтому с ними разрешено работать только при свечах. Кое-кто читает такие тексты исключительно при свете луны, но я думаю, что это до известной степени предрассудок. Многие написаны знаками, которые сейчас никто не может понять, так что они значат для нас не больше, чем бессмысленные детские каракули. Ужасная мысль: целые миры потеряли свой смысл! Эта библиотека — громадное хранилище знаний, но увы, многие из них невозможно постичь. Утраченные знания… Утраченные книги…

Он вздохнул. Мы двинулись дальше по коридору, вдоль которого тянулся ряд дверей.

— Здесь хранятся мифологические и теологические трактаты, а также списки и изначальные образцы надписей, с которых со всей возможной точностью скопированы все резные надписи на стенах храмов и обелисках.

И здесь же расположены мастерские, где переписывают на заказ Книгу Мертвых. А затем идут комнаты для обучения, а также различные хранилища для текстов, посвященных разным предметам — письму, инженерному делу, поэзии, законам, теологии, магическим практикам, медицине…

— И астрономии, — добавил я.

— Именно. Вот мы и пришли.

Мы увидели старика в белой льняной одежде с поясом жреца-лектора, стоявшего перед двойными дверями, которые были завязаны шнуром и опечатаны. Он недобро взирал на нас из-под могучих белых бровей.

— Я Нахт, — представился Нахт.

— Добро пожаловать, — отозвался жрец тоном, не предполагавшим ничего подобного.

— Я хотел бы изучить некоторые свитки из астрономического отдела, — пояснил Нахт.

Жрец внимательно оглядел его, сощурив глаза и раздумывая над его просьбой.

— А кто ваш спутник? — спросил он с подозрением.

— Это Рахотеп, он главный сыщик фиванской Меджаи.

— Зачем сыщику понадобилось изучать астрономические таблицы?

— Ну, у него любознательный ум, и я стараюсь по мере сил отвечать на его вопросы, — ответил Нахт.

Жрец, по-видимому не найдя повода отказать нам, с тяжелым вздохом повернулся, словно гиппопотам в болоте, недовольно сломал печать и развязал шнуры. Он отворил дверь и коротким жестом предложил нам войти.

Помещение оказалось гораздо просторней и выше, чем я предполагал. Стены до потолка были заставлены полками; кроме того, середину комнаты занимали ряды высоких шкафов, расположенных наподобие рыбьего хребта. На каждой из полок хранилось множество папирусных свитков. Я бы не знал, откуда здесь начинать, однако Нахт тут же принялся быстро пролистывать описи в поисках необходимого.

— С точки зрения всего мира, астрономия — это всего лишь приложение к религии. Достаточно того, что мы знаем, когда появляется на небе нужная звезда, чтобы дни проведения обрядов и праздники совпадали с лунными таблицами, и все довольны. Однако до сих пор никто, кажется, не заметил, что эта регулярность, возвратный характер самих бессмертных звезд говорит о существовании неизмеримой упорядоченной вселенной превыше нашего понимания.

— В отличие от того, что древние истории говорили нам с незапамятных времен о богах и богинях, и о том, как все произошло из первоначального папирусного болота, и о ночном мире как месте вечной жизни…

— Именно так, — прошептал Нахт. — Звезды есть вечная жизнь, но, возможно, совсем не в том смысле, в каком мы всегда это понимали… Все это ересь, разумеется, — добавил он с веселой улыбкой.

Нахт развернул несколько свитков на низеньких столиках, поставленных между шкафами, и показал на колонки знаков и цифр, вычерченных красными и черными чернилами:

— Видишь, здесь тридцать шесть колонок, где перечисляются группы звезд, на которые подразделяется ночной мир. Мы называем эти группы деканами.

Я пробежал глазами по колонке символов, разворачивая старый свиток все дальше и дальше. Казалось, знакам не будет конца. Нахт предостерег меня:

— Осторожно! Со свитками нужно обращаться бережно, с уважением.

— А почему данные записаны таким образом?

— В каждой колонке указаны звезды, которые поднимаются за ночь над горизонтом в каждый из десятидневных периодов года. Вот смотри: это Собачья звезда, которая восходит точно во время паводка, когда начинается солнечный год. А вот Сах, «Сияющая душа Осириса», — яркая звезда, восходящая с началом периода перет, времени весны. Тебе, разумеется, знакомо изречение «Я звезда, попирающая стопами Обе Земли, плывущая впереди других звезд небесных на животе моей матери Нут»?

Я покачал головой.

— Мне иногда кажется, что ты вообще ничего не знаешь, — сказал Нахт.

— Ну, это не совсем обычная для меня область. Но что там с затмением? — напомнил я.

Несколько минут он сверялся с множеством прочих таблиц, переходя от одной к другой, сворачивая и разворачивая свитки, каждый из которых выглядел более древним и хрупким, чем предыдущий. В конце концов Нахт разочарованно покачал головой.

— Здесь нет никаких записей. Как я и думал.

— Это тупик.

— Что же, мысль была интересная и по крайней мере, теперь ты знаешь кое-что о предмете, — заключил он в своей лекторской манере.

Мы вышли из комнаты с архивом, и жрец неловко наклонился, чтобы вновь завязать и опечатать шнуры. Когда мы двинулись прочь, я вслух заметил:

— Интересно, где хранятся тайные книги?

Услышав этот вопрос, Нахт не смог скрыть своей тревоги.

— О чем ты говоришь? Какие тайные книги?

— Ну, Книги Тота, например.

— Брось, это скорее легенды, чем реальность. Подобно многим другим якобы «тайным» книгам.

— Но ведь правда, что существуют какие-то священные тексты, которые открывают только посвященным? — спросил я.

— «Посвященным» во что? И каких тайных предметов могут касаться эти тексты?

— Ну там, божественной геометрии и тому подобного, — небрежно ответил я.

— Никогда не слышал ни о чем подобном, — напряженно сказал Нахт, оглядываясь вокруг, чтобы удостовериться, что нас никто не слушает.

— Да конечно же слышал, дружище, — спокойно проговорил я.

Он гневно уставился на меня.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты заранее знал, что в этих свитках не будет ничего интересного для меня. И я ценю то, что ты не пожалел времени продемонстрировать мне, что там ничего нет. Но я тебя очень хорошо знаю, и ты определенно чего-то не договариваешь.

У него хватило вежливости покраснеть.

— Иногда о важных предметах не следует говорить мимоходом.

— О каких предметах?

— Я действительно готов тебя презирать, когда ты обращаешь против меня свои методы ведения допроса. Я просто пытаюсь помочь, — сказал Нахт без намека на шутку.

— Тогда я скажу тебе прямо, что думаю. Я думаю, что тайные книги существуют — в том числе и по астрономии, — и еще я думаю, что ты принадлежишь к числу посвященных, что некоторые из этих книг ты видел и знаешь, где они находятся.

Он обратил на меня самый холодный взгляд, какой я когда-либо видел на его лице.

— У тебя слишком живое воображение.

С этими словами Нахт двинулся прочь.


Я шагнул следом за ним в послеполуденный слепящий свет и жар, и мы пошли вместе в молчании. Затем Нахт внезапно остановился и увлек меня в тень под стеной старого храма.

— Ты мой друг, и я не могу тебе лгать. Но я и не могу раскрывать содержания этих книг. Я принес торжественную клятву.

— Но я ведь спрашивал только, существуют они или нет.

— Даже этого знания слишком много. Их существование или несуществование необходимо держать в секрете. В наши темные времена тайные книги — вне закона. Тайное знание вновь становится опасным. Как ты прекрасно знаешь, любого, кто будет держать их у себя или даже кого найдут за переписыванием отдельных фрагментов, ждет наказание смертью.

— Но они существуют, ходят по рукам в узком кругу, а следовательно, их должны где-то тайно хранить. Так где же они? — спросил я напрямую.

— Не могу сказать.

Я обвел взглядом здания, теснившиеся внутри храмовой ограды. Внезапно мне стало понятно, что внутри этого потайного города может существовать еще один город. Ибо в сердце каждой тайны гнездится другая тайна.

Нахт воззрился на меня, уже с откровенным гневом.

— Ты слишком многого ожидаешь от нашей дружбы!

Мы стояли, глядя друг на друга, в странном молчании. Затем, чтобы ослабить напряжение, я поклонился.

— Прошу меня извинить. Профессиональные вопросы не должны вставать между старыми друзьями.

Он кивнул, почти удовлетворенный. Я знал, что вряд ли смогу что-нибудь у него выведать, пока его раздражение не утихнет.

— Кстати, сегодня день рождения Сехмет, если ты не позабыл о нем за всеми этими разговорами о затмениях и тайных книгах. И вечером я обедаю у вас, — напомнил Нахт.

Я хлопнул себя ладонью по лбу. Это событие не выпало из моей памяти, поскольку Танеферет напомнила мне о нем перед выходом, но от меня еще требовалось исполнить одну священную семейную обязанность.

— А ведь на мне лежит организация празднества, так что пойду-ка я закупать секретные ингредиенты — тайну которых я никогда не раскрою, даже под страхом смерти, — пока великие посвященные купцы на рынке не позакрывали свои лавки!

Нахт отозвался на мои слова слабой улыбкой, и мы вместе вышли из-под огромной арки, вновь возвращаясь к жизни города. Затем мы расстались — он отправился домой, а я на рынок, за мясом, вином и приправами.

Глава 13

У каждого из нас есть свое излюбленное место на скамьях вокруг низкого стола: мой отец обычно сидит в дальнем конце, Сехмет и Туйу по одну сторону от него, рядом с Хети и его женой, а Танеферет с Аменмесом — по другую, вместе с Нахтом и моей сладкой Неджемет. Малышка любит сидеть рядом с ним, обвивая руками его шею. Она наблюдает, как присутствующие реагируют на ее любовные жесты. Где она научилась такому кокетству? Я приготовил наше любимое блюдо — газель в красном вине, — предназначенное для торжественных случаев.

Сехмет выглядела спокойной и уверенной в новом платье со складками, она надела серьги, которые мы ей подарили на день рождения. Ее девчоночья стеснительность уже начала уступать место взрослому самообладанию. Она прочла гораздо больше, чем я за всю свою жизнь, и она ничего не забывает. Сехмет способна повторить те бессмысленные стишки, которые мы сочиняли вместе, когда она была ребенком. Знание для нее — все. Однажды она сказала мне откровенно: «Я не могу одновременно заниматься атлетикой и науками». И так она сделала свой выбор.

В такие вот вечера, когда я сижу вместе с семьей и друзьями и на столе перед нами расставлена еда, а в стенных нишах горят масляные светильники, я не могу понять, что я сделал, чтобы заслужить такое счастье. А в минуты более мрачные беспокоюсь, что моя работа может поставить все это под угрозу — поскольку, если со мной что-нибудь случится, какая жизнь их ожидает? И я не могу не спрашивать себя: почему этой жизни мне недостаточно? И чем я буду жить, когда мой отец отойдет в иной мир, дочки выйдут замуж и разъедутся по другим домам, а Аменмес будет где-нибудь учиться — может быть, в Мемфисе, — и мы с Танеферет окажемся наедине друг с другом, в преддверии нового, непривычного спокойствия последних лет нашей жизни?

— Отец, я вот тут подумала: а почему у девочек нет возможности получить образование и как-то продвинуться в нашем обществе?

Сехмет откусила кусочек мяса газели, наблюдая за впечатлением, которое произвело ее заявление.

— Очень вкусно, кстати, — пробурчала она с набитым ртом.

Нахт, Хети и мой отец весело воззрились на меня.

— Но у тебя же было множество возможностей!

— Только потому, что Нахт учил меня таким вещам, каким не стал бы учить никто другой.

— И она оказалась замечательной ученицей, — с гордостью вставил тот.

— Но мне кажется, из-за того, что я девочка, у меня было меньше возможностей учиться, чем у мальчиков, потому что в нашем обществе все построено на превосходстве мужчины над женщиной. И это нелепо! Таков наш современный мир. Если у меня растут груди, это еще не значит, что я потеряла рассудок!

Отец неожиданно закашлялся, словно кусок попал ему не в то горло. Нахт принялся хлопать его по спине, но он все кашлял и кашлял со слезами на глазах. Я-то знал, что эти слезы выступили от смеха — просто он не хотел ставить Сехмет в неловкое положение. Я подмигнул ему.

— Ты во многом права, — сказал я ей. — И если ты решила, что хочешь чего-то достичь, тебе придется быть очень стойкой.

— Я решила! И замуж выходить я тоже пока не хочу. Я хочу учиться дальше. Я буду врачом!

Она обернулась и посмотрела на мать. Мне сразу же стало ясно, что они уже обсуждали это между собой. Я взглянул на Танеферет, и она ответила мне взглядом, в котором читалась безмолвная просьба: «Пожалуйста, будь тактичен!».

— Но, моя дорогая и любимая дочь… — начал я, чувствуя шаткость своего положения и желая, чтобы Нахт сказал что-нибудь в мою поддержку.

— Да, мой дорогой и любимый отец?

Я замешкался, подбирая самые убедительные слова.

— Женщины не становятся врачами.

— Ну, вообще-то становятся, — вмешался Нахт, чем вовсе мне не помог.

— Какая разница, даже если этого и не бывало раньше? Это то, чем я хочу заниматься! В мире столько страданий, и я хочу это изменить. И невежества тоже слишком много. Знания могут уменьшить страдания и невежество. И вообще, зачем же ты назвал меня Сехмет, если не хотел, чтобы я становилась врачом?

— Да, зачем ты назвал ее Сехмет? — встряла Неджемет, почувствовав удобный момент, чтобы принять участие в разговоре.

— Потому что это означает «обладающая могуществом», — сказала Танеферет.

— Сехмет, Богиня-львица, может насылать болезни, но она может и отзывать их, — ответила сама Сехмет.

— Я вижу, ты многому научилась у своего духовного отца, — сказал я.

— Мы с ним многое обсуждали, — возразила она.

Почему-то я почувствовал себя единственной фигурой на игровой доске, которая так и не продвинулась дальше первой клетки.

Внезапно с дальнего конца стола заговорил мой отец:

— Из нее получится великолепный врач. Она спокойна, методична, и на нее приятно посмотреть. Чего не скажешь об этих вонючих и сварливых стариках, что машут в воздухе горящими пучками трав и заставляют тебя пить собственную мочу. Я, например, несомненно доверил бы ей приглядывать за собой, когда стану старым и больным.

Сехмет поглядела на меня с торжествующей улыбкой.

— Ну что же, первый пациент тебе обеспечен, — сказал я. — Но ты ведь понимаешь, что это значит?

Она глубокомысленно кивнула.

— Это значит, что мне придется много лет учиться, причем вдвое лучше, чем все остальные, потому что я буду единственной девочкой среди множества мальчиков. И я должна буду противостоять сопротивлению официальных кругов и оскорблениям со стороны ограниченных учителей старой школы. Но я справлюсь.

Я не мог придумать, что еще противопоставить ее желанию, к тому же, по правде сказать, я гордился ее решимостью. Всем сердцем поддержать дочь мне мешало сознание предстоящей ей борьбы, а также большой вероятности поражения, не из-за какой-либо слабости с ее стороны, а из-за неприятия ее выбора закосневшей системой.

Я как раз собирался что-нибудь сказать, когда со двора донесся резкий лай Тота. Короткий стук в дверь заставил всех нас примолкнуть. Я поднялся и, подойдя к двери, открыл ее. За порогом стоял высокий широкоплечий и недружелюбный человек в форменной одежде дворцовой стражи. Позади него стояли стражники с мечами, поблескивавшими в свете масляной лампы, что стояла в нише возле двери.

— Я знаю, зачем ты пришел, — тихо сказал я ему прежде, чем он успел открыть рот. — Пожалуйста, дай мне несколько минут.

Я повернулся лицом к комнате. Мое семейство глядело на меня.

Танеферет говорит, что у нас всегда есть выбор, но порой это не так. Я попросил Хети пойти со мной, а Нахта — остаться и продолжать праздновать. Сехмет вышла на кухню вместе со мной. Она пристально поглядела на ожидавших снаружи стражников и кивнула.

— Не волнуйся, отец. Работа — это важно. То, что ты делаешь, — это важно. Я понимаю. Когда ты вернешься, мы все будем тебя ждать.

Она широко улыбнулась и поцеловала меня в щеку.

Глава 14

И вот мы снова переправляемся через Великую Реку — Хети сидит напротив меня, а Тот скорчился у моих ног, поскольку он не доверяет коварству лодок и воды. Я поднял голову и поглядел на черный океан ночи, поблескивающий мириадами таинственных звезд. Мне вспомнилось старое изречение, не раз слышанное от деда: самое важное — не бесчисленные звезды, но великая тьма между ними. Выцветшие древние свитки папируса, которые показывал мне сегодня Нахт, с колонками цифр и знаков, казались лишь грубой человеческой интерпретацией этой величайшей из тайн.

Гребцы искусно подвели барку к дворцовой пристани, и черная вода тихо плеснула о посеребренные луной камни. Хаи уже ждал нас. Колышущиеся языки пламени в кованых медных чашах бросали свет на его костистое лицо, искаженное беспокойством, которое он тщетно пытался скрыть. Я представил Хети как своего помощника — тот, опустив голову, держался на почтительном расстоянии. Хаи внимательно оглядел его и кивнул:

— Вы отвечаете за его поведение и молчание, — промолвил он.


Я слышал, что некоторые люди возвращаются в снах к одним и тем же ситуациям и дилеммам. Мучительные образы страхов и тревог повторяются ночь за ночью: кошмарные погони по бесконечным тоннелям, или быстрое скольжение крокодилов, невидимых, но ощущаемых в черной глубине вод, или образы любимых — мертвых, недостижимых в огромной серой толпе. А потом перепуганный сновидец просыпается в поту и не может сдержать слез из-за чего-то или кого-то, кого теряет снова и снова в этом Ином мире видений. Дворец Малькатта, с длинными коридорами, множеством запертых дверей и притихшими вестибюлями, напомнил мне сейчас нечто подобное. Я представлял себе, что в каждой из закрытых комнат таится другой сон, другой кошмар. И тем не менее я не чувствовал страха — вновь возбуждение заключило меня в свои чудовищные, великолепные объятия.

Случилось нечто непредвиденное. И я был счастлив, насколько это только возможно.


Мы миновали стражников и вошли в царские покои. Где-то в темноте хлопнула дверь, и высокий юношеский голос выкрикнул нетвердое приказание. Приглушенные голоса, настойчивые и убеждающие, пытались его успокоить. Снова хлопнула дверь, и опять воцарилась гробовая тишина. Хаи, чутко улавливающий значение всех этих знаков и чудес, заторопился вперед, мягко ступая в своих дорогих и безукоризненно чистых сандалиях, и вскоре мы вновь оказались перед огромными двойными дверьми, ведущими в покои Анхесенамон. Хети взглянул на меня, подняв брови, удивленный ситуацией, в которой мы оказались. Затем двери внезапно распахнулись, приглашая нас войти.

Внутри ничего не изменилось. Светильники горели на тех же местах. Двери во двор и сад были так же распахнуты. Анхесенамон, под охраной какого-то военного, сидела совершенно неподвижно, воззрившись, словно зачарованная, на маленькую закрытую деревянную коробочку, которая стояла на низком столике в дальнем углу комнаты. Когда мы вошли, царица медленно повернулась, взглянула на нас. Она крепко сжала одной рукой другую, а глаза ее заблестели.

Коробочка была не больше той, в какую поместился бы парик, ее перехватывал шнур, завязанный сложным, переплетающимся узлом. Интересно, узел, казалось, завязан скорее в магических, нежели в практических целях. Сама изощренность узла — то влечение, которое завязавший его питал к сложным, а возможно, и безумным головоломкам, — как-то тревожно перекликалась с необычными загадками последних дней. Я не стал развязывать узел — поскольку он был вещественным доказательством, и значение его узора могло быть впоследствии разгадано Нахтом, — а просто разрезал шнур. Наклонившись к крышке коробки, я уловил еле слышный шорох: внутри что-то двигалось, настойчиво копошилось, звук едва можно было различить даже в тишине комнаты. Я взглянул на Хети и Хаи и очень осторожно снял крышку. В комнату ворвался сладковатый запах гниющего мяса. Все быстро попятились, закрывая носы краями одежды.

Я заставил себя посмотреть в коробку. Белые черви шевелились в глазницах, носу, ушах и между челюстей человеческой головы. Я увидел пару ключичных костей, несколько позвонков, связанных вместе куском того же шнура, и несколько гораздо меньших черепов, принадлежавших птицам или грызунам. Здесь были собраны всевозможные кости — очевидно, как животные, так и человеческие, — сложенные в отвратительную погребальную маску. Обычно погребальные маски изготавливают из драгоценного золота, чтобы умерший предстал в ней перед богами; эта же была чем-то наподобие антимаски, нарочно сделанной из того, что выбрасывает мясник. Однако одна золотая деталь здесь все же нашлась: ожерелье с царским картушем, в котором было написано имя. Я вытащил украшение из коробки щипцами, которые нашарил неподалеку. Иероглифы гласили: «Тутанхамон».

Я внимательно рассмотрел саму коробку. По всей крышке, внутри и снаружи, были сперва вырезаны, а затем закрашены черной и красной краской непонятные символы — извилины, полумесяцы, точки и прямые линии, напоминавшие некие бессмысленные письмена. Язык этих надписей был мне совершенно неизвестен, но выглядел он как язык проклятий. Мне бы не хотелось услышать подобные слова произнесенными вслух. И я не хотел бы встретиться с человеком, чью речь изображали эти знаки. Мне представлялся монстр. И там, на внутренней стороне крышки, в самом ее центре, было вырезано изображение, которое я сразу же опознал: черный круг. Уничтоженное Солнце.

Хаи, брезгливо прикрыв нос и рот льняной тряпицей, неохотно приблизился, взглянул на содержимое коробки и скользнул прочь, так, словно земля у него под ногами внезапно заколебалась. Решительно подошел охранник и тоже уставился внутрь, выказывая военную выдержку. Поглядев, он вернулся к Анхесенамон. Хаи пытался отговорить царицу, не дать ей увидеть неприятное зрелище, однако она была непреклонна. Встав рядом со мной и поборов отвращение от запаха, Анхесенамон храбро устремила свой взор на содержимое коробки. Впрочем, эту картину она смогла вынести не более нескольких мгновений.

Внезапно огромные двери рывком распахнулись, и с раздосадованным криком в комнату ворвался юноша. У него было красивое миндалевидное лицо и мелкие, тонкие черты, он чуть-чуть прихрамывал, слегка опираясь на элегантную трость. На худых плечах лежала блестящая золотая пектораль, тонкая льняная ткань окутывала тело, стройное, но широкое в талии. У его ног скакала, непрерывно вереща, маленькая обезьянка на золотой цепочке.

— Я не позволю обращаться со мной как с ребенком! — обращаясь к притихшей комнате, вскричал Тутанхамон, владыка Обеих Земель, Живой образ Амона.

Хаи и военный загородили собой коробку и попытались убедить царя не приближаться к ней, впрочем, они не смели прикоснуться к царственному телу. Но, несмотря на свой небольшой физический недостаток, тот двигался слишком быстро для них — увертливый и стремительный, как скорпион. Тутанхамон рассмотрел резьбу, затем опустил взгляд на жуткую картину разложения. Вначале, казалось, увиденное заворожило его — та извращенность, которой от всего этого веяло. Затем, когда до царя начал доходить смысл, выражение его лица изменилось. Анхесенамон взяла его руки в свои и, обращаясь к нему тихо и заботливо — скорее как старшая сестра, чем жена, — уговорила отойти. Тутанхамон взглянул на меня, и я увидел, что у него отцовские глаза: почти женские, но с выражением одновременно простодушным и потенциально — словно взамен — порочным. Увидев ожерелье с царским именем, он выхватил его у меня из рук. Я поспешно опустил глаза, вспомнив о ритуальной почтительности.

Пока мой взор был уставлен в пол, я думал о том, насколько интереснее выглядел Тутанхамон вблизи. Издали он казался хрупким, как тростинка. Вблизи же он был харизматичен. Его блестящая кожа вызывала в воображении человека, который редко появляется на открытом воздухе, под палящим солнцем. Он казался скорее созданием луны. Его руки были изящными, безупречными. В пропорциях его удлиненных конечностей было нечто, что гармонировало с сияющей утонченностью его золотого ожерелья, золотых украшений и золотых сандалий. В его присутствии я чувствовал себя приземленным; казалось, он принадлежал к одному из тех редких видов, которые способны выжить лишь в бережно поддерживаемых условиях тени, тайны и абсолютной роскоши. Я бы не удивился, увидев сложенные у него за плечами прекрасные крылья или крошечные драгоценные камни среди его великолепных зубов. Я бы не удивился, услышав, что он пьет только воду из священного источника. Но в той же мере я бы не удивился, узнав, что он живет в детской, двери которой накрепко закрыты от окружающего мира, чьи требования он отказывается признавать. Мне сразу же бросилось в глаза, насколько он был напуган; и тогда я понял, что человек, стоявший за обоими «подарками», очень хорошо знал о страхах царя. Тутанхамон отбросил ожерелье в сторону.

— Эту мерзость следует убрать с наших глаз и уничтожить в огне.

Его голос, хоть и дрожащий, звучал легко, тембр его был нежным. Подобно многим людям, которые говорят тихо, он поступал так с расчетом, зная, что тогда окружающие будут напрягать слух, чтобы расслышать каждое слово.

— Со всем почтением, ваше величество, я бы не советовал уничтожать его. Это вещественное доказательство, — возразил я.

Хаи, величайший знаток этикета, ахнул при таком нарушении церемоний с моей стороны, а мне показалось, что царь вот-вот закричит на меня. Но он, по-видимому, передумал. Вместо этого он кивнул, опустился на ложе и ссутулился. Теперь Тутанхамон был похож на перепуганного ребенка. Мысленным взором я увидел мир с его точки зрения: он один во дворце, полном теней и страхов, угроз, секретов и хитросплетений интриг, и планов. Я почувствовал искушение пожалеть его — но это было бы уже слишком.

Царь знаком велел мне приблизиться. Я встал подле него, по-прежнему не поднимая глаз.

— Значит, ты и есть Расследователь тайн. Посмотри на меня.

Я повиновался. Лицо царя было необычным: изящное сочетание утонченных черт, широкие скулы, которые словно бы подчеркивали мягкую, но убедительную силу больших темных глаз; полные чувственные губы над маленьким, слегка срезанным подбородком.

— Ты служил моему отцу.

— Да будете вы живы, благополучны и здоровы, господин! Да, я имел эту честь.

Он внимательно оглядел меня, словно желая убедиться, что я не иронизирую, затем жестом пригласил Анхесенамон присоединиться к нему. Они обменялись короткими взглядами, в которых читалось молчаливое взаимопонимание.

— Не в первый раз кто-то угрожает моей жизни. Однако — сперва камень, потом кровь, а теперь это…

Он окинул людей в комнате недоверчивым взглядом и наклонился ближе ко мне. Я ощутил на своем лице его трепещущее теплое дыхание, чистое как у младенца, когда он прошептал:

— Я боюсь, что меня преследуют призраки и тени…

Но в этот самый момент двойные двери распахнулись снова, и в комнату вошел Эйе. В его присутствии, кажется, похолодел даже воздух. Я видел, как все обращались с царем, словно с прелестным ребенком; Эйе же взглянул на него с презрением, от которого съежился бы и камень. Затем регент принялся рассматривать содержимое коробки.

— Подойдите сюда, — тихо сказал он царю.

Тот неохотно приблизился к Эйе.

— Тут нет ничего особенного. Не наделяйте эту вещь властью, которой она не обладает.

Тутанхамон неуверенно кивнул.

Затем, стремительно, словно ястреб, Эйе схватил мертвую голову, в которой кишели, падая на пол, черви, и протянул ее царю — тот отскочил назад от отвращения и испуга. Анхесенамон подошла ближе, словно желая защитить мужа, но Эйе повелительно поднял руку.

— Не надо, — тихо промолвила царица.

Старик не обращал на нее внимания — он не отрывал взгляда от царя, держа мертвую голову на ладони. Медленно, против воли, молодой царь протянул руку и, собравшись с духом, взял мерзкую вещь в руки.

Комнату наполнило напряженное молчание. Царь вглядывался в пустые глазницы и разлагающуюся плоть мертвой головы.

— В сущности, смерть — не больше, чем эти пустые кости и эта нелепая безобразная ухмылка, не так ли? — прошептал он. — В таком случае нам нечего бояться. Та наша часть, что останется жить, гораздо важнее.

Внезапно он швырнул скользкий череп обратно Эйе, который едва поймал его, словно мальчик-одиночка, не привычный к играм с мячом.

Царь громко расхохотался, и я вдруг понял, что мне нравится его дерзость. Он сделал знак слуге принести ему чашу и льняное полотенце, чтобы вымыть руки. Умывшись, он подчеркнутым жестом бросил полотенце перед Эйе и покинул комнату, сопровождаемый своей нервной обезьянкой.

Эйе, шипя от ярости, некоторое время молча смотрел ему вслед, потом кинул череп обратно в коробку и вымыл руки. Анхесенамон сделала шаг вперед.

— Почему ты так непочтительно обращаешься с царем, да еще в присутствии посторонних?

Эйе обернулся к ней.

— Он должен научиться смелости. Что это за царь, если он не может выносить вида разложения и смерти? Он должен научиться сносить и принимать подобные вещи без страха.

— Есть много способов научиться смелости, и уж конечно же, страх — не лучший учитель. Возможно, наихудший.

Эйе улыбнулся, показав гнилые зубы между тонкими губами.

— Страх — обширная и любопытная тема.

— За эти годы я узнала о нем очень много, — ответила она. — У меня был весьма сведущий наставник.

Долгое мгновение они не сводили друг с друга взглядов, словно готовые к схватке коты.

— Со всей этой чепухой следует покончить с тем презрением, какого она заслуживает, чтобы она не забивала умы слабых и уязвимых.

— Согласна всей душой. Именно поэтому я и поручила Рахотепу расследовать это дело. Я сейчас отправляюсь к царю, а вас оставляю, чтобы вы обсудили план действий, который бы предотвратил в будущем подобные происшествия.

Она вышла из комнаты. Поклонившись Эйе, я последовал за ней. Снаружи, в темном коридоре, я показал ей амулет-анх, который нашел на теле мертвой девушки.

— Простите, что показываю вам это. Но позвольте вас спросить: вы узнаете эту вещь?

— Узнаю ли? Она моя! Мне ее подарила мать. Из-за моего имени и для защиты.

Анх… Анхесенамон… Мое подозрение о связи между этими событиями оказалось верным. И теперь, когда я отдавал амулет обратно владелице, мне вдруг показалось, что и само это действие тоже входило в план убийцы.

— Где ты это взял? — Анхесенамон начинала сердиться. Резким движением она выхватила золотую вещицу у меня из рук.

Я начал лихорадочно придумывать объяснение, которое бы ее не встревожило.

— Его нашли. В городе.

Она повернулась и поглядела на меня.

— Не скрывай от меня правду. Я хочу знать все. Я не ребенок.

— Его нашли на мертвом теле. Молодая женщина, убита.

— Как она была убита?

Я замешкался, колеблясь.

— У нее сняли кожу с головы и лица. Вынули глаза. Вместо лица была золотая маска. И еще на ней был этот амулет.

Анхесенамон вдруг тяжело задышала. Она молча рассматривала драгоценность на своей ладони.

— Кем она была? — тихо спросила она.

— Ее звали Нефрет. Думаю, она работала в борделе. Она была примерно вашего возраста. Не поручусь, но полагаю, что перед смертью она не страдала. И я обязательно выясню, почему ваш амулет оказался на ее теле.

— Но кто-то должен был украсть его из моих личных покоев! Кто мог это сделать? И зачем?

Она принялась обеспокоенно вышагивать по коридору.

— Я была права. Нигде не безопасно. Взгляни на этот дворец: он полон теней! Теперь ты мне веришь?

Анхесенамон подняла амулет, который закрутился на своей цепочке, поблескивая в темноте коридора. Я увидел, что на глаза у нее набежали слезы.

— Я никогда не заставлю себя надеть его снова, — пробормотала она и тихо удалилась.


Как только я снова вошел в комнату, Эйе повернулся ко мне.

— Не думай, что это происшествие как-то оправдывает твое присутствие здесь. Это ничто. Это просто чепуха.

— Может быть, и чепуха, но оно возымело в точности то воздействие, на которое рассчитывал его автор.

Эйе фыркнул.

— А именно?

— Он использовал царящую здесь атмосферу страха.

— «Атмосферу страха»! Как поэтично!

Я пожалел, что не могу прихлопнуть его, словно муху, тем самым прекратив его существование.

— И снова этому «подарку» удалось добраться до самого царя. Как это произошло? — продолжал Эйе.

Все взгляды обратились к военному.

— Его обнаружили в покоях царицы, — неохотно признал тот.

Даже Эйе был поражен.

— Как это возможно? — спросил он напряженным голосом. — Что случилось с охраной царских покоев?

— Я не могу дать объяснения, — смущенно признался военный.

Эйе был уже готов закричать на него, но внезапно нахмурился и схватился за челюсть — у него неожиданно разболелись зубы.

— Кто обнаружил эту вещь? — спросил он, когда приступ утих.

— Сама Анхесенамон, — ответил Хаи.

Эйе некоторое время раздумывал, поглядывая на коробку.

— Больше ничего подобного произойти не должно. Ты понимаешь, каково будет наказание за недосмотр?

Военный отсалютовал.

— И я бы предложил вам с великим Расследователем тайн познакомиться друг с другом. Возможно, два дурака лучше, чем один, хотя опыт подсказывает обратное.

Регент помедлил.

— В охране дворца больше не должно быть никаких недочетов. Вы оба доложите мне перед церемонией открытия Колонного зала свои предложения о безопасности царской особы.


С этими словами Эйе удалился. Напряжение в комнате несколько спало. Военный представился мне как Симут, он возглавлял дворцовую стражу. Мы обменялись должными почтительными жестами и необходимыми формулами вежливости, однако он все равно смотрел на меня так, словно был бы рад моей гибели. Как же, ведь я вторгся на его территорию!

— Кто имеет доступ в эту комнату? — спросил я.

— Служанки царицы… царь, его слуги, те, кто обслуживает эти покои, — больше никто, — ответил мне Хаи.

— У каждого входа в царские покои стоят стражники, — добавил Симут. — Чтобы пройти, нужно иметь разрешение.

— Следовательно, коробку принес тот, кто имеет особый доступ и с легкостью ориентируется в царских покоях, — заключил я. — Полагаю, что за постами охраны стражников больше нет — чтобы обеспечить семейству некоторое уединение, — и сами царские покои не осматриваются?

Хаи со стеснением кивнул.

— Компетентность и преданность царской стражи ни в коей мере не ставятся под сомнение, но ясно, что где-то имеется серьезное упущение, позволившее появиться здесь этому предмету, а также резному изображению. Уверен, вы согласитесь, что прежде всего необходимо предпринять любые меры, чтобы усилить охрану царя и царицы, как внутри покоев, так и на публике. Когда будет открытие Колонного зала? — спросил я.

— Через два дня, — ответил Хаи. — Но на завтра назначено собрание Совета Карнака, где должен будет присутствовать царь.

— Завтра? — нахмурился я. — Очень некстати.

Хаи кивнул:

— Более всего некстати то, что для этих «нарушений» не нашлось более неудачного времени.

— Это не совпадение, — протянул Симут в своей неулыбчивой военной манере. — В обычной ситуации, например, в битве, я бы видел врага в лицо. Но здесь все по-другому. Этот враг невидим. Он может оказаться одним из нас. Он может прямо сейчас находиться во дворце. Наверняка ему известно все, что касается планировки дворца, заведенных порядков и иерархии.

— Значит, мы в сложном положении, поскольку едва ли сможем запросто допрашивать высокопоставленных вельмож, наделенных большой властью, не имея на руках самых серьезных доказательств, — сказал я.

— Увы, это так, — устало отозвался Хаи, словно бы внезапно лишившись всей своей энергии.

— Тем не менее с этого момента каждый из них находится под подозрением. Для начала надо составить список имен. Несколько простых вопросов — кто где находился и тому подобное — также помогли бы прояснить ситуацию. Необходимо знать, кто находился здесь, в покоях, сегодня ночью, и у кого из них нет алиби.

— Но в то же время мы не должны раскрывать ничего из того, что выясним, — нервно заметил Хаи. — Все следует держать в строжайшем секрете.

— Мой помощник с радостью поможет вам собрать информацию и задать предварительные вопросы, — предложил я.

Хаи взглянул на Хети и уже готов был согласиться, когда вмешался Симут:

— За безопасность царских покоев отвечаю я. Распоряжусь, чтобы все сведения подготовили немедленно.

— Очень хорошо, — отозвался я. — И полагаю, в список тех, кто имеет сюда доступ, вы также включите и ваших стражников?

Симут хотел было возразить, но я прервал его:

— Поверьте, у меня нет ни причин, ни желания сомневаться в порядочности ваших людей. Но уверен, вы согласитесь, что мы не вправе позволить себе упустить из виду любую возможность, сколь бы невероятна или неприемлема она ни была.

В конце концов начальник дворцовой стражи кивнул, выражая неохотное согласие.

И на этом мы расстались.

Глава 15

— Ну и зрелище! — сказал Хети, раздувая щеки. — Это место напоминает мне школу с особенно жестокими порядками. Там всегда есть большие мальчики и маленькие мальчики. Всегда есть те, кто использует кулаки, и те, кто использует мозги. Есть деспоты, воины, дипломаты, слуги. И всегда найдется какой-нибудь странный ребенок, где-нибудь в сторонке, который мучает несчастных животных, медленно доводя их до смерти… Так вот это Эйе, — заключил он.

Мимо нас проплывали залитые лунным светом берега; мы двигались по каналу к Великой Реке. Прежде чем заговорить, я какое-то время наблюдал, как черная вода исчезает под килем.

— Ты разглядел знаки на обратной стороне крышки? В особенности черный круг? Это какой-то язык…

Хети покачал головой.

— Я заметил, что у того, кто это сделал, нездоровое воображение и тяга к крови и потрохам, — отозвался он.

— Однако он образован, обладает определенными умениями и почти наверняка принадлежит к элите. Его одержимость кровью и внутренностями, как ты говоришь, вызвана тем, что они имеют для него какое-то особое значение. Они существуют скорее как символы, чем сами по себе.

— Скажи это той девушке без лица, или тому парню с раздробленными костями, или новой таинственной жертве, лишившейся головы, — ответил Хети вполне здраво.

— Это не то же самое. И еще — правы ли мы, предполагая, что во всех случаях имеем дело с одним и тем же человеком?

— Ну, нам стоит только поразмыслить над взаимосвязями, выбором времени и почерком преступлений.

— Я уже думал. Да, приемы одни и те же. И та же одержимость разложением и разрушением… И еще… во всех этих случаях я ощущаю любовь к красоте и совершенству. И даже почти печаль. Нечто вроде гротескной жалости к жертвам.

Хети взглянул на меня так, словно я сошел с ума.

— Когда ты говоришь такие вещи, я рад, что нас никто не слышит. Какая печаль может быть в том, чтобы срезать прекрасной девушке лицо? Я здесь вижу только кошмарную, извращенную жестокость. И кроме того, чем это нам поможет?

Какое-то время мы сидели молча. Свернувшийся возле моих ног Тот глазел на луну. Хети, конечно же, прав. То, с чем мы столкнулись, было, скорее всего, просто безумием. Не придумываю ли я закономерности там, где их, возможно, нет? И тем не менее я чувствовал нечто. За всеми этими убийствами и жестокостью, за угрозой уничтожения святынь и разрушения крылось нечто более глубокое и темное: нечто наподобие поиска или видения. Но если мы правы и за все эти происшествия нес ответственность один и тот же человек, тогда вставал более серьезный вопрос: зачем? Зачем он это делает?

— А еще я думаю, что тот, кто это сделал, хочет показать нам, что он принадлежит к узкому кругу, чтобы еще больше усилить свою угрозу. То есть, фактически, игра состоит отчасти и в том, чтобы мы почувствовали, что он за нами наблюдает, — продолжал Хети.

И когда он это произнес, я внезапно понял, что у всех этих подарков и смертей есть еще один общий элемент.

Рахотеп, Расследователь тайн.

Мы как раз приблизились к причалу, так что вместо того, чтобы поделиться с Хети этой странной мыслью, я решил дать ей время отлежаться у меня в голове. Она казалась слишком глупой и тщеславной, чтобы высказывать ее вслух.


Распрощавшись с Хети, я отправился домой по опустевшим улицам; Тот мягко трусил впереди. Отпустив бабуина к его подстилке, я вошел в темный дом. Царившая в нем тишина была мне укором. Иногда я чувствую себя не на месте в этом доме, принадлежащем молодым женщинам, старикам и детям. Перед тем, как пойти спать, я немного посидел на кухне при свете масляной лампы, оставленной Танеферет к моему возвращению — налил себе большой кубок неплохого красного вина из оазиса Харга, положил на блюдо горсть сушеного инжира и миндаля.

Я сидел на скамье на своем обычном месте под статуэткой домашнего бога, который знает, что я в него не верю, и размышлял о семьях. Мне часто кажется, что все несчастья и все преступления начинаются с семьи. Взять даже нашу древнюю историю — завистливые братья убивают друг друга, разгневанные жены кастрируют мужей, оскорбленные дети мстят своим виновным или невинным родителям. Я вспомнил, что и у моих девочек нежная привязанность порой готова смениться кровожадной яростью, в одно мгновение они гладят друг друга по волосам, а в следующее — вырывают их голыми руками, по таким пустяковым причинам, что сами краснеют от стыда, признаваясь в проступках.

То же самое и с браком. У нас крепкий брак. Если я и разочаровал Танеферет тем, что не добился мирского успеха, то она хорошо скрывает свои чувства. Она говорит, что вышла за меня не из-за состояния — и сопровождает свои слова понимающей улыбкой. Но я знаю, что между нами есть недопонимание, что-то мы обходим молчанием, словно бы слова каким-то образом могут обнажить болезненную реальность. Возможно, так же обстоят дела у всех супругов, чья связь продлилась много лет, — незаметное влияние привычки и опасность домашней скуки. Даже знакомость тел друг друга, некогда столь страстно желаемых, приводит к явной тяге к неожиданной красоте кого-то неизвестного. Прелесть и позор близкого знакомства… возможно, именно этого я так хочу избежать, находя удовольствие в том волнующем чувстве, которое дает мне моя работа? Эта мысль не добавляет мне гордости. Нынче я стою на середине своего жизненного пути, и я боюсь этой срединной позиции. Почему я не могу удовлетвориться тем, что даровал мне домашний бог над моей головой?

Если так все обстоит для обычных людей вроде нас, насколько же более странно, должно быть, родиться в семье, чьи стремления всегда на виду, чью личную жизнь приходится защищать и охранять постоянно, словно некую ужасную тайну? Несмотря на все богатство и власть, дети царской фамилии и большинства семей элиты воспитываются в атмосфере, лишенной человеческого тепла. О чем они говорят за обедом? О государственных делах? О правилах поведения на торжественных пиршествах? Приходится ли им раз за разом выслушивать истории о героических деяниях деда, Аменхотепа Великолепного, на которого, как они прекрасно понимают, они никогда не будут похожи? И если мои девочки спорят из-за того, кому из них принадлежит гребень, то каково же, когда братья и сестры начинают бороться за обладание сокровищами, властью, Обеими Землями?

Но я видел брата и сестру, которые, как казалось, вовсе не боролись друг с другом за власть. Они держались вместе и поддерживали друг друга; возможно, их связывали общие невзгоды и страдания под надзором Эйе. Их взаимная привязанность казалась совершенно искренней. Однако план Анхесенамон имел один изъян: Тутанхамон не был царем-воином. Возможно, он имел целый ряд интеллектуальных достоинств, но очевидно, царь не обладал физической мощью и неустрашимой доблестью. К несчастью, мир требует от властителей демонстрировать энергичность и мужественность на парадах, в торжественных выступлениях и в перипетиях власти. Да, можно высечь из камня героические статуи и вырезать на стенах храмов впечатляющие изображения, восславляющие подвиги Тутанхамона, его боевые походы и восстановление старых традиций и полномочий. Тут помогла бы и родословная Анхесенамон, поскольку она, хотя и была еще молода, но уже сильно напоминала свою мать, вызывая в памяти ее красоту, ее популярность, ее независимость мышления. И этим вечером Анхесенамон выказала замечательную стойкость, противостоя Эйе. Но факт оставался фактом: в самом сердце великой драмы государственной власти таился изъян — Образ Живого бога был умным, но испуганным и физически не очень годившимся для героических деяний молодым человеком, что делало уязвимым и его самого, и царицу. И тот, кто мучил царя, насылая на него страхи, понимал это.


Танеферет стояла в темном дверном проеме, наблюдая за мной. Я подвинулся, давая ей место. Она села рядом, взяла с блюда орешек и принялась его покусывать.

— Настанет ли когда-нибудь ночь, когда я буду знать наверняка, что никто не постучит в дверь и не потребует от тебя идти с ними?

Я обнял ее одной рукой и притянул к себе, но не этого она от меня хотела.

— Никогда, — промолвила она. — Этого не будет никогда.

Ни одно слово не пришло ко мне на помощь, чтобы исправить положение.

— Пожалуй, я привыкла к этому. Я принимаю это. Знаю, это твоя работа. Но порой — как сегодня вечером, когда мы празднуем, — я хочу, чтобы ты был здесь, и хочу знать, что ты не уйдешь. И это невозможно. Потому что преступления, жестокости и кровопролитие творятся людьми постоянно, и у тебя всегда будет новая работа. И всегда к нам будут стучать в дверь по ночам.

На меня Танеферет не смотрела.

— Я всегда, всегда хочу быть здесь, с тобой, — запинаясь, пробормотал я.

Она повернулась и поглядела мне в глаза.

— Я боюсь. Я боюсь, что однажды ты не вернешься ко мне. И я этого не вынесу.

Танеферет печально поцеловала меня, поднялась и вышла в темноту коридора.

Глава 16

Царский кортеж вступил в огромный зал для совещаний в Карнакском храме, шум и крики смолкли, словно перед началом спектакля. Ослепительный свет позднего утра лился из ряда верхних окон в сложенный из камня зал. По толпе собравшихся прокатился шепот, эхом отдаваясь от величественных колонн, и затем стих.

Тутанхамон и Анхесенамон вместе шагнули на помост, попирая маленькими царственными ногами фигуры врагов государства, изображенные на ступенях. Они повернулись и уселись на троны в ярком круге света. Они были похожи на маленьких богов — и вместе с тем выглядели такими молодыми! Их безукоризненной формы руки сжали подлокотники тронов в виде резных львиных лап, как если бы они повелевали и самой дикой природой. Я заметил, как Анхесенамон быстро прикоснулась к руке мужа, словно подбадривая его. В белых льняных одеждах, в великолепных ожерельях, украшенных головой коршуна и распростертыми крыльями, они сияли славой.

И что за гротескную процессию представляли собой члены совета! Древние старики, сгорбленные, поддерживаемые слугами, которые оставили свои лучшие дни давным-давно в прошлом; лица с несмываемой печатью привычной для их положения роскоши и продажности, с навечно застывшей на них высокомерной усмешкой — она читалась и в морщинах стариков, и во вкрадчивой самоуверенности молодых. Мягкие руки, отвисшие животы… Жирные трясущиеся щеки, почти женоподобные рты, наверняка полные остатков гнилых зубов… Члены совета с быстрыми, смышлеными взглядами, оценивающими постоянные изменения в политической ситуации и возможные ходы многомерной игры, которую они ведут между собой. И тираны — эти дородные, пышущие злобой громилы, вечно выискивающие жертву, кого-нибудь, на кого можно напасть, а затем обвинить. Я вдруг понял, что один из этих последних пристально смотрит на меня. Это был Небамон, начальник городской Меджаи. Судя по всему, он пребывал в несказанной ярости из-за моего присутствия на этом элитном сборище. Я приветствовал его дружеским кивком, с виду полным почтения. Я надеялся, что он оценит всю глубину иронии, с которой был сделан этот жест. Затем я повернулся и принялся глядеть на царя. В конце концов, когда воцарилось абсолютная тишина, Тутанхамон заговорил. Его голос был высоким и не сильным, однако разносился громко и ясно в тишине огромного помещения.

— Сооружение Колонного зала в честь Амона-Ра, Царя Богов, осуществлялось в равной степени на деньги этого храма и нашей собственной царской казны. Это — знак единства наших целей. Строительство этого замечательного памятника было начато по приказу моего деда, Аменхотепа III. Он был бы горд, если бы увидел, как то, что он задумал много лет назад, было наконец приведено к величественному завершению силами его внука.

Тутанхамон помедлил, прислушиваясь к выжидающему молчанию, царившему в комнате.

— Наша страна сама по себе — великолепное здание, огромное сооружение, которое пребудет вечно. Мы, все вместе, строим новое государство — и этот новый зал, высочайший и наиболее впечатляющий из всех, что стоят или когда-либо стояли на земле, служит свидетельством наших побед и устремлений, а также нашей близости к богам. Я приглашаю всех вас, великих мужей совета этого великого города и Обеих Земель, присоединиться к нам на этом праздновании в его честь, ибо вы принимали участие в его строительстве, и мы желаем соединиться с вами в его славе!

Его тихая речь была поддержана молчаливым откликом собрания. Многие согласно кивали, довольные тем, что он не забыл никого из них.

— А сейчас я приглашаю Эйе, нашего регента, Отца Бога, который так хорошо служил нам все это время, обратиться к вам от нашего лица еще по некоторым государственным вопросам.

Возможно, я был не единственным, кто отметил новый и любопытный намек на напряжение в искусно употребленном царем прошедшем времени. Эйе наверняка должен был услышать это, с его-то вниманием к тончайшим нюансам, однако он не подал вида. Регент медленно выступил вперед из тени, скрывая боль, грызущую его старые кости словно собака, и занял положенное ему место ступенькой ниже царя с царицей. Он обвел властным взглядом лица перед собой. Его лицо было изможденным, взгляд — безжалостным и немигающим. Затем, своим почти лишенным интонаций голосом, он начал оглашать обширный, безжизненный, формальный ответ царю и собранию. Я поглядел вокруг: слушатели подались вперед, ловя каждое слово, словно были очарованы не содержанием речи, но его неотразимым спокойствием, гораздо более эффективным, нежели несдержанная и пустая шумливость. Закончив, Эйе обратился к настоящей повестке дня.

— Вслед за постыдным и недопустимым происшествием на празднестве было проведено тщательное расследование, со всей расторопностью и умением, на какие только способна наша городская служба охраны правопорядка.

Он принялся всматриваться в толпу, пока не обнаружил Небамона, и кивнул ему. Окружавшие начальника Меджаи люди тоже закивали, выражая ему почтение. Небамон моментально надулся от гордости.

— Зачинщики сознались и были посажены на кол, вместе с женами, детьми и всеми членами их обширных семей. Тела были выставлены напоказ на городских стенах. И хотя нет наказания, достаточного для подобного преступления, урок был преподан, и проблема, таким образом, полностью решена.

Он помедлил, оглядывая советников, словно вызывая их оспорить такую оценку правосудия и налагаемых оным наказаний.

— Глава городской Меджаи заверил меня, что впредь подобных нарушений общественного спокойствия не будет, и я поверил его слову. Его оперативность в расследовании этой смуты, а также дисциплинированность и усердие, проявленные им при аресте и наказании виновных, могут быть признаны образцовыми. Я лишь желал бы, чтобы другие трудились с такой же самоотдачей. Ввиду вышесказанного мы даруем ему, в знак признания его заслуг, ожерелье «золото славы», а также с этого дня удваиваем бюджет городской Меджаи, находящейся под его началом.

Небамон прошествовал через восхищенную толпу, принимая знаки одобрения и приветствия, кивки и похлопывания, и наконец со склоненной головой предстал перед костлявым стариком. Когда Эйе возложил ожерелье на толстую шею моего начальника, я ощутил желание подойти и избавить его от этой вещи. Ибо кто из присутствующих знал о несправедливостях и жестокостях, которые он совершил над невинными людьми ради этого момента, ради этого золота? В моей груди теснилось отвращение. Небамон поднял голову, жестами поблагодарил Эйе, царя и царицу, затем повернулся и направился обратно к своим приспешникам. По дороге он наделил меня холодным победным кивком, и я понял, что он воспользуется своими новыми почестями, чтобы еще больше осложнить мне жизнь.

— Порядок — это самое важное, — продолжал Эйе. — Мы восстановили Маат на территории Обеих Земель, и я не позволю ни преступникам, ни войскам неприятеля нарушать стабильность и безопасность нашего государства!

Регент говорил так, словно все должно было свершиться по его слову, словно бы он один был вершителем этого порядка.

— Поэтому давайте теперь обратимся к вопросу о войне с хеттами. Мы получили донесения о боевых успехах — завоеваны новые земли, а существующие города и торговые пути обеспечены всем необходимым, их оборона усилена. Вскоре мы ожидаем получить от хеттов условия для ведения переговоров. Старые враги Обеих Земель отступают!

В ответ на это пустое заявление раздалось лишь несколько угодливых хлопков, поскольку все знали, что война далеко не выиграна и битва с хеттами — которая представляла собой лишь последнее столкновение в нескончаемой борьбе в пограничных областях и странах лежащих между двумя государствами, — не может разрешиться так запросто.

— Если у нас с моими досточтимыми друзьями и коллегами больше не осталось тем для обсуждения, — продолжал Эйе, — предлагаю на этом закончить и перейти к пиру.

Он обвел своих слушателей мрачным взором. В зале царило молчание, и я видел, что никто не осмеливается противоречить регенту.

Все простерлись ниц, медленно и неубедительно, словно стая пожилых дрессированных обезьян, и Эйе, идя впереди Анхесенамон и Тутанхамона, спустился с помоста.


Во внешнем помещении было расставлено множество столов, ломившихся от блюд с едой: хлеб, пироги и булочки только что из пекарни, куски жареного мяса, жареная птица с аппетитной хрустящей корочкой, жареная тыква с луком-шалот, соты с медом, блестящие от масла оливки, тяжелые гроздья черного винограда, инжир, финики и миндаль в ошеломляющем изобилии — все дары нашей земли, громоздящиеся грудами.

Далее последовало поучительное зрелище. Ибо эти люди, ни один из которых никогда не трудился в поле под полуденным солнцем, не зарезал собственной рукой ни единого животного, ринулись к столам так, словно их обуревал отчаянный голод. Не выказывая ни стыда, ни манер, они отталкивали друг друга локтями и пихались, стремясь поскорее добраться до ароматных гор пиршественного угощения. Лакомые блюда, на изготовление которых, несомненно, ушло немало времени, падали с их переполненных тарелок им под ноги. Жадность приглашенных на пир была так велика, что они хватались за блюда сами, не дожидаясь, пока их обслужат. Несмотря на довольно-таки устрашающее количество еды, о какой большая часть населения могла лишь мечтать, они вели себя так, словно очень боялись, что ее на всех не хватит. Или что — независимо от того, сколько еды положат перед ними — ее никогда не будет достаточно.

Возможно, наивно с моей стороны сравнивать бесстыдную роскошь этой сцены с той нищетой, когда нет ни мяса, ни хлеба, ни воды, от которой страдают те, кто живет за пределами этих привилегированных стен, но я ничего не мог с собой поделать. Стоявший здесь шум напомнил мне толкающихся возле корыта свиней. А пока продолжалась эта кормежка, царь с царицей, восседавшие теперь на другом помосте, принимали длинную цепочку высокопоставленных сановников и их приближенных, каждый из которых желал выразить свое раболепное почтение, а также обратиться с какой-нибудь последней, без сомнения своекорыстной, просьбой.

Ко мне подошел Нахт.

— Просто противно смотреть, — сказал я. — Вот тебе богачи, как они есть: словно воплотили в жизнь поучительную басню о жадности.

— Да, картина действительно способна испортить аппетит, — тактично согласился он, хотя, видимо, не испытывал того же отвращения, что я.

— Что ты думаешь о речи Эйе? — спросил я.

Нахт покачал головой.

— Она показалась мне довольно отталкивающей. Еще одна пародия на правосудие… В каком мире мы живем! Однако помимо всего прочего она показывает, что даже тираны, достигнув определенной точки, начинают бороться за сохранение своей власти. Ведь на самом деле несколько казней не разрешат насущнейших проблем государства. И хотя здесь никто и ни за что на свете так не скажет, все это знают. Эйе блефует, что интересно, поскольку это означает, что у него большие проблемы.

Я кинул быстрый взгляд на окруженного придворными Эйе. Это было словно маленькое представление: его надменность и снисходительность, их подобострастные, застывшие, отчаявшиеся улыбки. Рядом топтался Небамон, словно глупый пес, с обожанием глазея на хозяина. Эйе увидел, что мы смотрим на него, — и отметил это, а также выражение наших лиц, в холодной гробнице своего мозга. Он кивнул в ответ на какие-то слова Небамона, и тот посмотрел в мою сторону, словно собираясь подозвать меня для снисходительных расспросов, которых я страшился.


Однако в этот момент, когда шум пира, крики и споры достигли высшей точки, внезапно, утихомирив всех, раздался звук длинной серебряной военной трубы; набитые рты удивленно раскрылись, перепела и гусиные ножки замерли на полпути от тарелок к губам, и все уставились на молодого воина, который шагал к центру зала. Эйе, судя по всему, был застигнут врасплох. Нечто совсем не похожее на уверенность блестело в его змеиных глазах. Его не предупредили о прибытии этого человека. Вперед выступил храмовый глашатай и объявил, что прибыл гонец от Хоремхеба, командующего армиями Обеих Земель. Тишина сгустилась еще больше.

Следуя церемониалу, воин простерся ниц перед Тутанхамоном и Анхесенамон и проговорил соответствующие слова восхваления. Присутствие Эйе он никак не отметил, словно бы понятия не имел, кто это такой. Он с юношеским высокомерием обвел взглядом притихший зал и собравшихся в ней чревоугодников, явно разочарованный их порочным поведением. На лицах многих из тех, кто еще продолжал обжираться, заалела краска стыда. Изысканная глазурованная посуда и резные каменные блюда тихо застучали, поспешно опускаемые на столы. Почтенные советники торопливо глотали, вытирали пухлые губы и заляпанные жиром пальцы.

— Я имею честь привезти и огласить послание Великому совету Карнака от полководца Хоремхеба, командующего армиями Обеих Земель, — горделиво провозгласил воин.

— Мы выслушаем послание при закрытых дверях, — сказал Эйе, быстро делая шаг вперед.

— Мне дан приказ донести послание военачальника до сведения всех собравшихся на Совет Карнака, — возразил гонец настойчиво и громко, так, чтобы его слышали все.

— Я — Эйе! — рявкнул старик. — Я выше по положению и тебя, и твоего полководца. Ты не смеешь оспаривать мои приказы!

Солдат заколебался. Однако тут заговорил Тутанхамон, тихим, ясным голосом:

— Мы желаем выслушать то, что сообщает нам наш великий главнокомандующий.

Анхесенамон согласно кивнула со всей невинностью, однако я видел по ее глазам, что она наслаждается двусмысленным положением, в которое попал Эйе, — поскольку у того не было иного выбора, кроме как уступить, прилюдно, воле царя. Регент помешкал, потом демонстративно поклонился.

— В таком случае говори скорее, — сказал он, отворачиваясь, и в его голосе отчетливо слышалась угроза.

Гонец отсалютовал, развернул папирусный свиток и принялся читать записанные слова своего командира:

Тутанхамону, Живому образу Амона, владыке Обеих Земель, и его царственной супруге Анхесенамон, а также вельможам, входящим в Совет Карнака. Когда говорит молва, из миллиона ее ртов слышен шепот страха, бормотание догадок и ропот подозрения. Истина же говорит обо всем так, как оно есть, и ничто не меняется в ее устах. Поэтому когда я, ведя кампанию на равнинах Кадеша, слышу о прилюдном нападении на царя в великом городе Фивах, чему я должен верить? Конечно же, всё это слухи? Или же, хоть этому и трудно поверить, правда?

Гонец замешкался. Он чувствовал себя неловко, нервничал. Я не мог его винить за волнение.

Обеими Землями безраздельно управляет Эйе, от имени нашего господина, Тутанхамона. Так почему же я должен чувствовать беспокойство? Однако что, молва или истина, говорит мне и о других заговорах против царской особы, там, где он должен быть в безопасности, — в самом дворце?

Потрясенные новым в открытую высказанным обвинением, все уставились на Эйе и царскую чету. Эйе начал было что-то отвечать, но Тутанхамон с неожиданной властностью поднял руку и заставил регента умолкнуть. Теперь внимание зрителей было полностью поглощено этой удивительной переменой в их отношениях. Затем царь кивнул гонцу Хоремхеба, который, осознавая опасности и угрозы, таящиеся в том, что ему поручено было передать, неумолимо продолжал читать, убыстряя темп:

Итак, наши враги и снаружи, и внутри. В последнее время хетты возобновили свои атаки на богатые порты и города конфедерации Амурру, включая Кадеш, Сумур и Библ, и мы с трудом можем лишь защитить их. Почему? Потому что у нас не хватает ресурсов. У нас не хватает войск. У нас не хватает годного к бою оружия. Мы оказались в незавидном положении, будучи не способны поддерживать и вдохновлять наших наиважнейших союзников в этом регионе. Мне стыдно в этом сознаваться, однако истина требует, чтобы я не молчал. Говорят, что нынче интересами нашего царства в иных землях пренебрегают ради строительства грандиозных сооружений во имя богов. Тем не менее я обращаюсь к царю и совету с предложением принять мое присутствие и мою помощь в Фивах в эти критические времена. Если необходимо, чтобы я вернулся, я вернусь. Мы противостоим врагу на границах, однако враги внутри страны — угроза гораздо большая. Ибо, возможно, они обманом проникли в самое сердце нашего правительства. А чем иным могут быть угрозы нашему царю, великому символу нашего единства? Как мы могли оказаться настолько слабы, что стали возможны столь беспрецедентные нападения? Мой гонец, чью безопасность на обратном пути я передаю в ваши руки, доставит мне ваш ответ.

Все взгляды обратились к Эйе, на чьем аристократическом лице не отразилось никаких эмоций. Он повелительно махнул рукой одному из писцов, который поспешил вперед с табличкой из слоновой кости и тростниковыми перьями. Эйе заговорил, а писец принялся записывать:

Мы рады возможности обменяться посланиями с достойным полководцем. Выслушай наш ответ от имени Тутанхамона, владыки Обеих Земель. Во-первых. Все затребованные войска и оружие были направлены для участия в кампании. Почему их оказалось недостаточно? Почему ты до сих пор не вернулся с победой? Где процессия закованных пленников, колесницы с грудами отрубленных рук мертвых врагов, клетки с побежденными вражескими военачальниками, вывешенные на носах наших кораблей, — военные дары нашему царю? Во-вторых. Военачальник позволяет себе необоснованные заявления, сомневаясь в способности нашего города и дворца справляться со своими делами. Он наслушался людской молвы и поверил заключенной в ней лжи. Но пусть даже так — опираясь на ложные доводы, он собирается пренебречь своей первейшей обязанностью и покинуть свое место в битве за Кадеш. Это глупое, безответственное и никому не нужное намерение. Его можно расценивать — хотя я и не уверен в таком определении — как отказ от взятых на себя обязательств и, по сути, как измену. Главное сейчас — это победа, и как раз в этом ты, очевидно, не можешь добиться успеха. Не потому ли твое предложение дошло до нас именно сейчас? Тебе приказано, именем Тутанхамона, владыки Обеих Земель, оставаться на своих боевых позициях, сражаться и победить. Не подведи нас!

В зале слышался только лишь шорох тростникового пера, скользящего по папирусному свитку. Закончив, писец подошел к Эйе, чтобы тот запечатал послание. Эйе пробежал его взглядом, свернул, завязал и скрепил шнур своей печатью, затем передал его гонцу, который принял послание со склоненной головой, отдав взамен привезенное им письмо.

И затем Эйе наклонился вперед и что-то тихо произнес солдату на ухо. Никто не слышал его слов, но впечатление, которое они произвели, ясно отразилось на лице вестника. У него был такой вид, будто он услышал слова наложенного на него смертельного проклятия. К тому моменту я уже начал испытывать к бедняге неподдельное сочувствие. Отсалютовав, гонец вышел из зала. Я засомневался, останется ли он в живых, чтобы доставить ответ.

Однако слова Эйе, какими бы могущественными они ни были, не могли вновь соединить то, что оказалось разбито. Ибо послание Хоремхеба разрушило иллюзию политической устойчивости — и тихий гул возбужденных и испуганных голосов, поднявшийся сразу же, едва только гонец покинул зал, звучал грохотом, с каким рушатся и раскалываются ее строительные блоки. Я заметил, как Анхесенамон незаметно дотронулась до руки мужа, и Тутанхамон неожиданно поднялся на ноги. Какое-то мгновение он, казалось, сам не мог взять в толк, зачем это сделал, но затем овладел собой и сделал знак трубачам. Загремели фанфары, в зале вновь воцарилась тишина, и царь заговорил.

— Мы выслушали все, что хотел нам сказать великий полководец. Он неправ. Великое Имение твердо и уверенно стоит на ногах. Государство столь исключительное, столь возвышенное и вечное, как Обе Земли, неизбежно навлекает на себя зависть и вражду. Однако с любыми нападениями будет покончено быстро и наверняка. Мы не потерпим никакого инакомыслия! Что же до «заговора», о котором упомянул военачальник, то это всего лишь мелкие беспорядки, не более. Уже назначено расследование, и виновные будут наказаны. Тут мы полагаемся вот на этого человека.

Внезапно все до единого повернулись, уставившись на меня, незнакомца в их среде.

— Это Рахотеп, главный сыщик городской Меджаи. Мы назначаем его расследовать обвинения великого полководца, касающиеся нашей личной безопасности. Он уже получил соответствующее распоряжение. Мы облекаем его полномочиями продолжать свое расследование, независимо от того, куда оно может его привести.

В зале повисла звенящая тишина. Тутанхамон улыбнулся и продолжил:

— Нас ждет много незавершенных государственных дел. Работа на сегодняшний день еще только началась. Надеюсь увидеть вас всех на освящении Колонного зала.

Во второй раз за этот день Эйе был выбит из седла. Анхесенамон бросила на него быстрый взгляд. По-видимому, что-то в ней черпало вдохновение в таких мгновениях, и глаза выдавали ее. Теперь в них зажглась искорка решимости, так долго еле тлевшая. Торжественно ступая к выходу, царица взглянула на меня с незаметной улыбкой в уголках губ. Затем процессия стражников подхватила ее и унесла прочь, обратно во дворец, исполненный теней.


Не теряя ни минуты, Небамон тут же наскочил на меня. Он истекал потом. Его льняная одежда промокла, маленькие красные жилки под замутненными глазами еле заметно подрагивали. Задыхаясь, он поднес к моему лицу жирный мизинец.

— Что бы вы там ни затевали, Рахотеп, запомните одно: держите меня в курсе! Я хочу знать обо всем, что происходит. Какими бы полномочиями ни наделил вас царь, лучше сделайте, как сказано. А иначе, поверьте мне, когда все закончится и порученное вам маленькое дельце придет к завершению — если предположить, что вы вообще чего-нибудь добьетесь, в чем я сомневаюсь, — вам поневоле придется прийти ко мне. И тогда вы увидите, какая работа осталась для вас в городской Меджаи!

— Любая слава быстротечна, а обратно к подножию кучи катиться далеко, — ответил я с улыбкой и поклоном. — Меня ждут дела. Я напишу вам отчет.

Я повернулся и быстро пошел прочь, зная, что этими словами, ради возможности выразить свое презрение, поставил под удар свое будущее; однако я ненавидел Небамона слишком сильно, чтобы беспокоиться об этом.

Глава 17

Когда я выходил из ворот храма, из толпы, собравшейся позади шеренги стражников, внезапно вынырнул Хети.

— Пойдем скорее, — проговорил он, задыхаясь.

— Еще одна жертва?

Он кивнул.

— Но на этот раз убийцу потревожили за работой. Поспешим.

Я заколебался. Вообще-то, сейчас Симут собирался допрашивать всех, кто имел доступ в царские покои, а я должен был при этом присутствовать. Но я понимал, что выбора у меня нет.


Бегом, рассекая толпу, мы спешили к дому, который находился в отдаленном квартале города. Все и всё двигалось чересчур медленно: люди сворачивали наперерез или останавливались прямо у нас на пути; мулы, нагруженные сырцовыми кирпичами, мусором или овощами, перегораживали узкие проходы; все старики города целую вечность переходили через улицу; и мы уворачивались и стремительно бросались вперед, криками веля прохожим посторониться, отпихивая и отталкивая зевак, ремесленников, писцов и детей, оставляя позади волну раздражения и беспокойства.

Молодой человек лежал на кровати. Он был примерно того же возраста, что и первый юноша, и с точно таким же телесным недостатком. Кости его тоже были раздроблены, на коже чернели ужасные кровоподтеки. Однако на сей раз убийца ему на голову натянул содранный скальп — длинные, черные, тусклые волосы и перекошенное лицо, словно кожаная маска, подтаявшая на сильном жаре, которое некогда принадлежало молодой девушке. Лицо было с исключительной аккуратностью пришито через край поверх собственного лица юноши; но преступнику не хватило времени закончить свою ужасную работу. Губы мертвой девушки, пересохшие и сморщенные, были приоткрыты вокруг маленького черного отверстия, которое раньше было ее ртом. Я осторожно приложил к нему ухо. И тут я услышал: легчайшее, еле заметное дыхание, словно перышко, касалось моего лица.

Вынув нож, я очень бережно, но действуя со всей возможной поспешностью, разрезал стежки и осторожно стащил отвратительную маску. Липкая жидкость и следы крови держали ее, словно клей, и мне пришлось отдирать ее силой; одно лицо не хотело отслаиваться от другого. Лицо юноши было очень бледным, бескровным, капельки крови от иглы убийцы проступали на нем, словно вышивка. Ужаснее всего было то, что вместо глаз у него остались лишь пустые кровоточащие впадины. Я передал Хети лицо девушки: даже в этом плачевном состоянии оно все же было свидетельством ее личности, чем-то, с чего можно начинать поиски.

Затем внезапно мальчик сделал короткий вдох, больше похожий на всхлип. Он попытался шевельнуться, но раздробленные кости не позволили ему двинуться, и его тело пронзила судорога боли.

— Постарайся не двигаться. Я твой друг. Кто это сделал?

Но он не мог ответить, поскольку у него была сломана челюсть.

— Это был мужчина?

Он безуспешно силился меня понять.

— Молодой или старый?

Мальчик задрожал.

— Он давал тебе какой-нибудь порошок? Чем-то поил?

Хети прикоснулся к моему плечу:

— Он тебя не понимает.

Мальчик застонал — протяжный, скорбный звук, словно животное в страшной беде. На него обрушились воспоминания о том, что произошло. Простой вдох вдруг оказался невероятно мучительным. Повинуясь порыву, я дотронулся до руки мальчика, но стон мгновенно перешел в страшный вопль боли. В отчаянии от мысли, что он может умереть, я смочил ему губы и лоб водой. По-видимому, влага его оживила. Мальчик едва заметно приоткрыл рот, словно прося еще. Я дал ему еще воды, но тут он снова впал в бессознательное состояние. В ужасе я склонился над ним, прислушался, и — хвала богам! — до меня донеслось легчайшее дыхание. Он был еще жив.

— Хети, нам нужен врач. И побыстрее!

— Но я не знаю никаких врачей, — запинаясь, пробормотал тот.

Я принялся лихорадочно соображать. И тут меня внезапно осенило.

— Давай! Нужно дотащить его до дома Нахта. У нас мало времени.

— Но как же… — начал Хети, беспомощно всплеснув руками.

— Вместе с постелью, глупец, как же еще? — воскликнул я. — Я хочу, чтобы он оставался в живых как можно дольше, и Нахту это под силу.

И вот, к изумлению семьи мальчика, я накрыл его тело льняной простыней, так, словно он уже умер, потом мы вдвоем подняли кровать — которая была довольно легкой, и вес его хилого тела лишь очень ненамного утяжелял нашу ношу, — и понесли ее по улицам. Я шел впереди, крича прохожим, чтобы те посторонились, и стараясь не обращать внимания на их любопытные взоры; чуть ли не каждый норовил протолкаться поближе и взглянуть, что мы такое несем и из-за чего такой переполох. Однако при виде накрытого тканью тела они решали, что мы несем труп, и отходили, быстро потеряв интерес. Совсем не так отреагировал Нахт, когда я откинул покрывало и показал ему изувеченное тело. Мы с Хети обливались потом и мечтали о хорошем глотке холодной воды, но в первую очередь следовало позаботиться о мальчике. Я не осмелился проверять его состояние на улице, молясь лишь о том, чтобы неизбежная тряска и раскачивание кровати в наших руках не причиняли ему слишком сильных страданий. Я надеялся, что он всего лишь без сознания, а не отошел — ради всех богов! — в Иной мир.

Нахт приказал слугам отнести мальчика в одну из своих комнат и тщательно его осмотрел. Мы с Хети нервно наблюдали за его действиями. Закончив, Нахт вымыл руки в тазу и хмурым кивком пригласил нас выйти вместе с ним за дверь.

— Должен признаться, друзья мои, что это самый странный подарок, какой вы когда-либо мне приносили. Чем я его заслужил, не знаю. Изувеченное тело мальчика, с раздробленными костями, с какими-то странными иголочными проколами по всему лицу, да еще и без глаз… Не понимаю, совершенно не понимаю, что натолкнуло вас на мысль принести его ко мне… Точно кошка, что тащит в дом останки убитой крысы…

Он был зол. Я вдруг понял, что зол не меньше.

— А к кому еще мне было его нести? Без квалифицированной помощи он умрет! А мне нужно, чтобы он был в безопасности, пока не поправится. Он — моя единственная зацепка! Только он может сказать мне, кто с ним это проделал. Возможно, он сумеет помочь нам, назовет того, кто на него напал. Он выживет?

— У мальчика смещена челюсть. Его руки и ноги сломаны в нескольких местах. Я опасаюсь воспаления ран на лице и в глазницах. И помимо всех этих великих загадок, всех этих увечий, нанесенных его телу с такой точностью, я не понимаю, откуда у него булавочные проколы по всему лицу?

Я вытащил из сумки лицо девушки и показал ему. Нахт с отвращением отвел взгляд.

— Это было пришито к лицу мальчика. Оно принадлежало девушке, тело которой мы тоже нашли. Ее звали Нефрет.

— Прошу тебя, убери эту штуку! Я просто не могу с тобой разговаривать, когда ты суешь мне под нос останки человеческого лица! — вскричал он.

Пожалуй, Нахт был прав. Я передал лицо Хети, который взял его с неохотой и брезгливо запихал обратно в сумку.

— Теперь мы можем говорить?

Нахт кивнул.

— Я не ты, я не привык к жестокостям, что творят нам подобные. Я не участвовал в битвах. Меня никогда не грабили, на меня не нападали. Я даже не дрался ни разу. Как тебе хорошо известно, я не терплю насилия, меня тошнит при одной мысли о нем. Так что ты уж меня прости, но то, что для тебя обыденное дело, для меня является глубочайшим потрясением.

— Я тебя прощаю. Но скажи наконец: ты можешь его спасти?

Он вздохнул.

— Это возможно, если не будет заражения. Кости мы можем поправить, но с кровью ничего поделать нельзя.

— И когда, как ты думаешь, я смогу с ним поговорить?

— Друг мой! Мальчик буквально измочален. Уйдут недели, месяцы, прежде чем раны заживут. У него раздроблена челюсть. Если он останется жив, ему потребуется время, чтобы справиться со слепотой. Пройдет какое-то время — по меньшей мере месяц, — прежде чем он сможет говорить. Все это при условии, что рассудок у него не повредится от всех этих переживаний и он будет способен излагать свои мысли и понимать наши.

Я опустил взгляд на мальчика. Он был моей единственной надеждой. Что он сможет мне рассказать? И не будет ли через месяц уже безнадежно поздно?


— Итак, что мы делаем теперь? — вполголоса спросил Хети, когда мы вышли за порог дома Нахта. Вид у него был потрясенный.

— Тебе удалось что-нибудь разузнать о том, где работала Нефрет?

— Я сократил список до нескольких мест. Надо туда сходить, — отозвался он.

Он показал мне свиток с перечнем заведений.

— Отлично. Когда пойдем?

— Лучше всего после захода солнца. Когда они будут заняты.

Я кивнул.

— Встретимся возле первого по списку. И захвати это с собой, — прибавил я, указывая на кожаную сумку, в которую Хети спрятал лицо.

— Что пока будешь делать ты? — поинтересовался Хети.

— Больше всего мне хочется отправиться домой и выпить кувшин доброго красного вина, а также покормить сынишку обедом. Но придется возвращаться во дворец. Сегодня после полудня мы должны были опрашивать всех, у кого есть постоянный доступ в царские покои. И мне следовало при этом присутствовать.

Я поднял взгляд на вечернее солнце, уже клонившееся к западу. Скорее всего, я уже многое пропустил.

— Хочешь, я тоже пойду с тобой?

Я покачал головой.

— Лучше возвращайся к семье мальчика и успокой их, скажи, что мы о нем заботимся. Что он жив и что надежда есть. И в первую очередь позаботься, чтобы мальчика охраняли. Выстави пост в доме Нахта, внутри. Пусть пара стражников караулит у входа круглые сутки. Нельзя, чтобы с мальчиком еще что-нибудь случилось. Нам нельзя его потерять.

— Что будет, если он умрет? — тихо спросил Хети.

— Не знаю, — ответил я. — Молись богам, чтобы он выжил.

— Ты же не веришь в богов?

— Это исключительный случай. Я вдруг понял, что мне надо пересмотреть свою точку зрения.

Глава 18

Стараясь не срываться на бег, я шел быстрым шагом, уже по памяти, к царским покоям. Сейчас, днем, я подмечал здесь больше людей: группы чиновников, иностранные посланники, представители и властители, которых принимали в различных комнатах. Я показал свой пропуск стражникам, которые тщательно изучили его и только потом позволили мне пройти. По крайней мере здесь охрана была усилена.

— Проведите меня к Симуту. Быстро! — приказал я.

Симут с Хаи ждали меня в кабинете главного писца.

Когда я вошел, оба кисло посмотрели на меня.

— Прошу прощения. У меня было другое неотложное дело.

— Какое неотложное дело может быть важнее этого? — осведомился Хаи.

Симут молча протянул мне свиток папируса. Я просмотрел список, состоявший не более чем из десятка имен: распорядители царского имения, министры Севера и Юга, главный министр Хуи, главный управляющий, главный казначей, носитель правого опахала…

— Всех тех, кто входил в царские покои за последние три дня, я собрал и опросил. Жаль, что вы не смогли присутствовать. Им не понравилось, что их заставляют ждать, и не понравилось, что им задают вопросы. Подобные расспросы вносят свою лепту в общую тревожную атмосферу во дворце. Боюсь, мне ничего не удалось обнаружить. Никаких показаний против кого-либо из них, — сказал Симут.

— Вы хотите сказать, они все заявили, что имеют алиби? — спросил я, раздраженный поведением Симута и собственным беспокойством из-за отсутствия какого-либо прогресса. Он был прав, я должен был быть вместе с ним. Симут кивнул.

— Разумеется, мы сейчас все проверяем, и утром я представлю вам другой отчет.

— Но где они сейчас?

— Я попросил их оставаться здесь, пока вы не поговорите с ними. А что еще я должен был сделать? Уже темно, и они в ярости, что не могут вернуться домой к своим семьям. Они уже заявляют, будто их держат под замком в царских покоях! — Он фыркнул.

— Ну, учитывая, что стоит на карте, это последняя из наших забот. Кто эти люди? Я имею в виду, на чьей они стороне?

Хаи моментально наскочил на меня.

— Они на стороне царя, а также Обеих Земель! Неужели вы смеете предполагать что-либо иное?

— Да, я понимаю, такова официальная версия. Но кто из них — люди Эйе?

Хаи с Симутом неуверенно переглянулись. Наконец Симут ответил:

— Все.


Когда я вошел, великие люди царства разом прервали свои разговоры и повернулись ко мне, глядя с откровенной враждебностью, но не поднимаясь с мест в знак презрения. Я увидел, что для них накрыли изобильный стол, принесли пищу и вино. Хаи, как обычно сбивчиво, представил меня, и я прервал его, как только счел это уместным:

— Уже ни для кого не секрет, что некто каким-то образом оставляет в царских покоях предметы с целью вселить беспокойство и страх в царя и царицу. Мы пришли к заключению, что эти предметы могли оказаться во дворце, невзирая на безупречность дворцовой охраны, только лишь в том случае, если их пронес внутрь кто-то, обладающий высоким допуском. И боюсь, господа, это означает, что это один из вас.

Мгновение ледяной тишины, после чего внезапно все с криками вскочили на ноги, обрушив свое негодование на меня, Хаи и Симута. Хаи, размахивая руками, пытался дипломатично утихомирить разошедшихся сановников, словно успокаивая детей:

— Господа, прошу вас! Не забывайте, что этого человека публично назначил сам царь! Он всего лишь исполняет свои обязанности от имени нашего повелителя. И как вы, наверное, помните, ему дано разрешение проводить свое расследование — я процитирую слова самого царя: «независимо от того, куда оно может привести».

Заявление Хаи подействовало.

— Сожалею, что причинил вам такое беспокойство, — начал я. — Понимаю, вы все занятые люди, вас ждут важные дела, а дома, несомненно, беспокоятся семьи…

— Ну, от этого, по крайней мере, я избавлен, — пропыхтел один из царедворцев.

— И мне бы очень хотелось, чтобы я мог сказать: настало время поблагодарить вас и раскрыть двери, чтобы вы могли уйти. Но, увы, это не так. К сожалению, теперь мне понадобится поговорить с каждым из вас по отдельности, также я обязан опросить всех лиц, которые каким-либо образом связаны с вашей работой во дворце.

Мои слова были встречены новым взрывом возмущения; сквозь шум я не сразу осознал, что в дверь кто-то громко стучит. Потом другие тоже услышали стук и постепенно смолкли. Я прошел к двери, рассерженный тем, что меня прервали, и был потрясен, увидев за порогом Анхесенамон. На ладони она держала какой-то маленький предмет.


Небольшая статуэтка, высотой в мою ладонь, была завернута в холщовую ткань и подброшена перед входом в царскую опочивальню. Ее можно было принять за игрушку, несмотря на омерзительное ощущение исходившей от нее враждебности. Изваянная из черного воска, формой отдаленно напоминавшая человеческую фигуру, она была лишена любых особенностей и деталей, словно полусформировавшийся зародыш из Иного мира. Голову протыкали медные иглы — от уха до уха, насквозь через оба глаза до затылка, а также через рот; еще одна игла уходила вертикально вниз от макушки черепа. Ни одна из игл не пронзала само тело, словно бы проклятие было направлено только на голову — вместилище мысли, воображения и страха. Из пупка, чтобы перенести на инертную субстанцию статуэтки сущность предполагаемой жертвы, торчали прядки черных человеческих волос. Я подумал, что это, наверное, волосы самого царя, потому что иначе они не могли бы выполнять свою магическую функцию. На восковой спине фигурки виднелись тщательно начертанные имена и титулы царя. Ритуал должен был навлечь смертельное проклятие и на самого человека, и на его имена, чтобы разрушение его души распространилось и на его посмертие. Подобные статуэтки таили в себе могущественную древнюю магию — для тех, кто верил в ее действенность. Это была очередная попытка запугивания — но здесь таилась гораздо более глубокая угроза, чем раньше, чем даже в случае с погребальной маской, ибо сейчас грозило великое проклятие бессмертию души царя.

На спине статуэтки в воск был вдавлен клочок папируса. Я аккуратно вытащил и развернул его. Красными чернилами на нем были выведены крошечные символы, подобные тем, что красовались на крышке коробки с погребальной маской. Разумеется, они могли быть простой бессмыслицей, ибо проклятия часто выражаются подобным образом, но, с другой стороны, это мог оказаться и подлинный магический язык.

Анхесенамон, Хаи и Симут нетерпеливо ждали, пока я закончу разглядывать статуэтку.

— Так больше не может продолжаться, — заявил Хаи, словно его слова должны были тотчас же претвориться в действительность. — Это полная катастрофа!

Я не ответил.

— Трижды личные покои царя подверглись вторжению! Трижды царю причиняли беспокойство… — продолжал он дрожащим голосом, словно блеяла коза.

— Где он сейчас? — прервал я.

— Удалился в другие покои, — ответила Анхесенамон. — Его осматривает личный лекарь.

— И какое действие это на него произвело?

— Он… встревожен. — Она взглянула на меня, вздохнула и продолжила: — Когда мы обнаружили эту фигурку смерти, его дыхание прервалось, а сердце сжалось, словно узел на веревке. Я боялась, что он умрет от ужаса. А ведь завтра освящение Колонного зала! Он должен там появиться. Худшего момента и не придумать.

— Время выбрано не случайно, — сказал я и снова посмотрел на статуэтку.

— Кто бы это ни сделал, очевидно, он как-то сумел раздобыть волосы царя.

Я показал статуэтку Хаи. Он взглянул на нее с отвращением.

— Но, как бы там ни было, — сказал Симут, как всегда медлительно и зычно, — никто, кажется, не заметил, что все подозреваемые — если их можно так назвать — были собраны в одной комнате именно в то время, когда нашли фигурку. Никто из них не мог ее принести!

Разумеется, он был прав.

— Прошу вас, вернитесь в комнату, передайте мои извинения и отпустите всех. Поблагодарите их за то, что уделили нам время.

— Но что именно мне сказать? — простонал Хаи.

— Скажите, что у нас появился новый след. Многообещающий новый след.

— Если бы это было так! — горько отозвался он. — Сдается мне, мы бессильны перед этой угрозой. Время истекает, Рахотеп.

Он покачал головой и вернулся в комнату, уведя с собой в качестве охраны Симута.

Фигурку смерти я завернул обратно в холстину и положил к себе в сумку — мне хотелось, чтобы на эти знаки посмотрел Нахт. Может быть, он распознает язык? Мы с Анхесенамон остались в коридоре вдвоем. Я не знал, что сказать. Внезапно я ощутил себя зверем, попавшим в ловушку и смирившимся со своей судьбой. Затем я заметил, что двери в царскую опочивальню по-прежнему открыты.

— Вы разрешите? — спросил я. Она кивнула.


Опочивальня напомнила мне детские мечты о комнате, в которой можно было бы играть и спать. Здесь были сотни игрушек — в деревянных ящичках, на полках или в плетеных корзинках. Некоторые выглядели очень старыми и хрупкими, словно они принадлежали не одному поколению детей, но большинство было совершенно новенькими, без сомнения, изготовленными на заказ: инкрустированные волчки, коллекция мраморных шариков, коробка с изящной доской для игры в сенет на крышке и ящичком для фигур, выточенных из черного дерева и слоновой кости — вся конструкция покоилась на элегантных эбеновых ножках с полозьями. Имелось здесь также множество деревянных и глиняных фигурок животных с подвижными челюстями и лапами, включая кошку с привязанной к нижней челюсти веревочкой, комплект резных цикад, чьи искусно сработанные крылышки двигались в точности как настоящие, лошадку на колесиках и раскрашенную птичку с широким хвостом, которая, раскачиваясь на округлой грудке, словно бы клевала зерна. Ее пестрые краски потускнели от частого использования. Нашлось тут место и круглолицым костяным карликам на широкой подставке, через которую были продеты веревочки, заставлявшие их плясать, раскачиваясь из стороны в сторону. Возле ложа для сна — позолоченного, с подголовником из голубого стекла и надписанным охранным заклинанием, — стояла резная обезьянка с круглым, улыбающимся, почти человеческим лицом и длинными подвижными лапами, чтобы хвататься за ветки воображаемых деревьев. Были тут и палитры с лунками, заполненными разными красками. Среди игрушечных животных валялись охотничьи хлысты, луки со стрелами и серебряная труба с золотым мундштуком. А вдоль дальней стены комнаты стояли золоченые клетки, где множество ярких крошечных птичек сновали и изящно перепархивали по тонким прутьям своих замысловатых деревянных дворцов, включавших в себя крошечные комнаты, башни и бассейны.

— А где царская обезьянка? — поинтересовался я.

— Царь взял ее с собой. Это животное дарит ему большое утешение, — ответила Анхесенамон. И продолжила, словно желая оправдать царское ребячество: — У меня ушли годы на то, чтобы вдохнуть в царя смелость исполнить наш план, и вот завтра все должно произойти. Несмотря ни на что, он, так или иначе, должен найти в себе смелость. Так или иначе, я должна помочь ему выполнить задуманное.

Мы оба рассматривали комнату и ее странное содержимое.

— Он дорожит этими игрушками больше, чем всеми богатствами в мире, — спокойно произнесла царица, и в ее голосе не было большой надежды.

— Возможно, на то есть серьезная причина, — предположил я.

— Причина есть, и я ее вполне понимаю. Это сокровища его утраченного детства. Но сейчас настало время от них отказаться. Слишком многое поставлено на кон.

— Может, внутри каждого из нас заключено наше детство? — задумчиво сказал я. — Возможно, оно-то и определяет наше будущее?

— В таком случае из-за своего я обречена, — отозвалась она без сожаления.

— Может, и нет, если вы сами это понимаете.

Анхесенамон настороженно взглянула на меня.

— Ты говоришь совсем не как меджай.

— Я говорю слишком много. Это всем известно.

Она почти улыбнулась.

— И еще ты любишь жену и детей, — неожиданно прибавила царица.

— Да. Могу сказать это не колеблясь, — отозвался я искренне.

— Но ведь это делает тебя уязвимым!

Я был ошеломлен замечанием Анхесенамон.

— Почему?

— Это означает, что тебя можно уничтожить через других. Меня научили одному: не дорожить никем, потому что если я буду кем-то дорожить, моя любовь станет для этих людей приговором.

— Это выживание, но не жизнь. К тому же, этим вы отвергаете любовь других. Возможно, у вас нет права так поступать — или права принимать за них такое решение, — возразил я.

— Возможно, — сказала она. — Но в моем мире это необходимость. Мое желание, чтобы это было не так, ничего не изменит.

Царица принялась беспокойно расхаживать по комнате, не глядя на меня.

— Ну вот, теперь я говорю чепуху. Почему рядом с тобой я постоянно говорю такие вещи? — продолжала она.

— Ваша откровенность делает мне честь, — отозвался я осторожно.

Она смерила меня долгим-долгим взглядом, словно оценивая вежливую уклончивость моего ответа, но больше ничего не сказала.

— Могу ли я задать вам вопрос? — спросил я.

— Конечно, можешь. Надеюсь, я не подозреваемая? — отозвалась она с полуулыбкой.

— Тот, кто подбрасывает эти предметы, по царским покоям перемещается с относительной свободой — иначе как бы он сумел их подбросить? Поэтому мне нужно знать, кто мог заходить в эту комнату. Очевидно, его постельничие и горничные, а также кормилица…

— Майя? Да. Она выполняет все личные поручения царя. Меня она, конечно, презирает. Винит мою мать во всех грехах и считает, что раз мне могли быть выгодны преступления, совершенные еще до моего рождения, то я должна расплачиваться за них сейчас.

— Она всего лишь служанка, — заметил я.

— Она нашептывает свою ненависть в уши царя. Она ему ближе, чем мать.

— Но ее любовь к царю неоспорима.

— Всем известно, насколько она ему преданна и любит его. Это все, что у нее есть, — отозвалась царица почти небрежно, расхаживая по комнате.

— Итак, кто еще может войти сюда?

Она подняла фигурку обезьяны и хладнокровно оглядела ее.

— Ну, я, разумеется. Но я редко захожу в эту комнату. У меня нет причин заходить сюда. Я не желаю играть в его игрушки. Наоборот, я подталкиваю его в другом направлении.

Анхесенамон поставила обезьянку на место.

— И в моем случае я едва ли могу быть подозреваемой, поскольку именно я попросила тебя начать расследование. Или так тоже иногда случается — что тот человек, который начал дознание, в конце концов оказывается виновным?

— Иногда. Полагаю, в вашем случае люди могут представить ситуацию, как им захочется. Могут, например, сказать, что вы хотели травмировать своего мужа страхом, чтобы всю власть забрать себе.

Ее глаза внезапно потемнели, словно воды озера, когда солнце уходит за горизонт.

— Люди любят домыслы, с этим ничего нельзя поделать. Но с моим мужем меня связывает нечто гораздо большее, чем взаимная необходимость. Нас связывают глубокие узы истории. Он — это все, что у меня осталось от этой истории. И я никогда не причиню ему вреда, поскольку, помимо всего прочего, это едва ли пойдет на пользу моей личной безопасности. Мы необходимы друг другу. Для нашего же выживания и ради будущего. Но нас вдобавок связывают искренняя забота и привязанность. — Она провела аккуратно остриженными ногтями по ажурной решетке птичьей клетки, тихонько по ней постукивая; сидевшая внутри птица внимательно поглядела на Анхесенамон одним глазом и упорхнула подальше.

Царица вновь повернулась ко мне. Ее глаза блестели.

— Я чувствую опасность повсюду — в стенах, в тенях; страх шевелится, словно миллионы муравьев, у меня в волосах, в мозгу. Видишь, как дрожат мои руки? И так постоянно.

Она протянула ладони вперед, окидывая их гневным взглядом, словно они были виновны в непослушании. Затем Анхесенамон снова обрела уверенность.

— Завтрашний день изменит жизни каждого из нас. Я хочу, чтобы ты присутствовал на церемонии.

— Внутрь самого храма допускаются только жрецы, — напомнил я.

— Жрецы — это всего лишь люди в соответствующей одежде. Выбрив голову и одевшись в белое, ты вполне сойдешь за жреца. Кто будет знать, что это не так? — Эта мысль ее развеселила. — Иногда у тебя лицо как у жреца. Ты похож на человека, который видел тайное.

Не успел я ей ответить, как снова появился Хаи. Он подчеркнуто низко поклонился.

— Управители царских имений удалились. Кипя негодованием и изрыгая угрозы, должен я добавить.

— Это их дело, и это не надолго, — ответила Анхесенамон.

Хаи снова склонился в поклоне.

— Рахотеп будет сопровождать нас на завтрашнем торжестве, — продолжала она. — Ему нужно одеться как подобает, чтобы его присутствие не стало нарушением этикета.

— Очень хорошо, — отозвался Хаи сухим тоном, как человек, вынужденный повиноваться приказу.

— Я хотел бы встретиться с царским лекарем, — внезапно сказал я.

— Пенту осматривает повелителя, — возразил Хаи.

— Я уверена, что он уделит Рахотепу несколько минут своего времени. Скажи, что я прошу его об одолжении, — сказала Анхесенамон.

Хаи поклонился еще раз.

— Сейчас я должна пойти к царю, — продолжала она. — Еще так много всего нужно сделать, а времени остается так мало!

Обращаясь ко мне, царица тихо добавила:

— Не сможешь остаться сегодня на ночь здесь, в царских покоях? Мне будет спокойнее, если я буду знать, что ты рядом.

Я вспомнил о нашей договоренности с Хети.

— Увы, я должен вернуться в город. Сегодня ночью мне нужно заняться еще одной линией расследования. Боюсь, отложить это невозможно.

Царица внимательно поглядела на меня.

— Бедный Рахотеп. Ты пытаешься жить двумя жизнями одновременно… Что ж, в таком случае жду тебя утром.

Я склонился в поклоне, а когда снова поднял голову, царица уже исчезла.

Глава 19

Пенту расхаживал взад и вперед, сложив руки за спиной; на его надменном угловатом лице ясно читалось напряжением. Как только я вошел и занавеска за моей спиной задернулась, он окинул меня оценивающим взглядом, словно надоедливого пациента.

— Ну, и зачем вам понадобилось меня видеть?

— Я понимаю, что вы заняты. Как здоровье царя?

Лекарь взглянул на Хаи, который кивнул, показывая, что тот должен ответить.

— Он перенес приступ беспокойства. И не в первый раз. Его ум чувствителен и легко уязвим. Со временем это пройдет.

— И как вы его лечите?

— Я боролся с недугом, вознося весьма действенную молитву Гору о защите от ночных демонов.

— И она ему помогла?

Лоб лекаря собрался складками, и он ответил тоном, подразумевавшим, что я лезу не в свое дело:

— Разумеется. Я также убедил царя выпить целебной воды. Сейчас он уже значительно спокойнее.

— Что это за целебная вода? — спросил я.

Пенту тяжко вздохнул.

— Чтобы вода приобрела магические свойства, ее следует пропустить над священной стелой, и когда она впитает в себя всю силу резного изображения, вновь собрать.

Он воззрился на меня, с вызовом ожидая дальнейших вопросов.

Мы помолчали.

— Благодарю вас. Мир медицины мне совершенно неизвестен.

— Очевидно. Что ж, если это все… — раздраженно проговорил Пенту, намереваясь уйти, но Хаи сделал успокаивающий жест, и лекарь остался на месте.

Настало время объясниться.

— Позвольте говорить ясно и конкретно. К настоящему моменту было три успешных попытки проникновения в самое сердце царских покоев. Каждый раз туда подкидывали предмет, угрожавший царю как в физическом смысле, так и — по крайней мере в силу намерения — в метафизическом. У меня также есть причины предполагать, что тот, кто это сделал, обладает знаниями в фармакопее…

— На что вы намекаете? — вскричал Пенту. — Этот человек хочет сказать, что я или мои подчиненные находятся под подозрением?

Лекарь гневно воззрился на Хаи.

— Простите меня, если я выразился неточно. Мои соображения вызваны совсем другими событиями, произошедшими за пределами дворца. Но я сказал бы, что подобное положение вещей, а также последствия, которые оно может иметь для душевного здоровья царя, должны быть для нас вопросом первостепенной важности. Поскольку, если злоумышленник способен проделывать подобные вещи с такой легкостью, есть ли что-либо еще, на что он не отважится?

Мы с лекарем молча смотрели друг на друга.

— Почему бы нам всем не присесть? — дипломатично предложил Хаи, воспользовавшись моментом.

Мы уселись на низкие скамьи, расставленные вдоль стен комнаты.

— Прежде всего, — продолжил я, — поскольку у меня есть причины полагать, что этот человек действительно может сам оказаться врачом, мне было бы полезно понять, как работают дворцовые лекари и кто из них имеет непосредственный доступ к царской особе.

Пенту напряженно откашлялся.

— Будучи главным лекарем Севера и Юга, только я могу непосредственно приближаться к царю. Ни один другой врач не имеет права находиться рядом с ним без меня. Все снадобья одобряю и прописываю я. Разумеется, на нас также возложена забота о царице и других членах царской семьи, а также обо всех обитателях царских покоев, включая слуг.

— Вы сказали — «о других членах царской семьи». А разве, кроме царицы, есть еще кто-то?

Лекарь бросил взгляд на Хаи.

— Я имел в виду членов семьи в широком смысле, то есть и те семьи, что служат царю и царице, — отозвался он подозрительно безразличным тоном.

— Сколько всего лекарей служат при дворе?

— Все лекари Обеих Земель находятся в моей полной власти. Среди нас лишь немного таких, кто полностью сведущ во всех аспектах мистерий, но имеются специалисты по глазам — как левому, так и правому, — по желудку, зубам, анусу и внутренним органам, и любого можно вызвать по первому требованию.

— Насколько я понимаю, у профессиональных лекарей имеется также некое иерархическое разделение?

— Ну конечно же, имеется! — прошипел Пенту. — Неужели вы не видите, насколько велики различия между каким-то рыночным костоправом и теми из нас, кто получил теоретическую подготовку и обладает знанием книг, позволяющих нам проводить необходимое лечение при помощи растений и магии?

— А что это за книги? Меня очень интересуют такие книги, — заметил я.

— Интересоваться ими можете сколько хотите, но эти книги тайные — в том-то все и дело!

Я умиротворяюще улыбнулся.

— Прошу прощения. А в настоящее время царь получает какие-либо лекарства? Не считая целебной воды?

— Он вполне крепок физически, здоровье у него в полном порядке, однако я все же прописал ему сонное питье. Он пережил серьезное потрясение. Ему следует отдохнуть перед завтрашним днем. Не следует его тревожить. Я буду сидеть с ним всю ночь.


Симут позаботился о том, чтобы охрана превратила царские покои в неприступную крепость. На каждом повороте коридора стояла пара стражников. Дойдя до самой царской спальни, мы увидели двоих стражников по обе стороны двери и еще двоих у стены напротив. Дверь была закрыта, но Пенту тихо отворил ее и жестом пригласил меня заглянуть внутрь.

Временная спальня царя была освещена масляными светильниками — они были расставлены в стенных нишах и на полу, а еще большее их число окружало его кровать, так что он возлежал там как молодой бог в окружении созвездий мерцающих огоньков. Их зажгли, дабы изгнать тьму из окружающего мира, но они выглядели слишком слабыми против столь враждебных, исполненных угрозы сил. Анхесенамон держала мужа за руку, тихо с ним разговаривая. Я увидел связывающую их близость, увидел, как царица поддерживает в нем чувство безопасности, уверенности, насколько она храбрее и сильнее своего супруга. Но я по-прежнему не мог себе представить, как сумеет столь хрупкая чета утвердить завтра свою власть над демагогами и амбициозными диктаторами — такими как Эйе или Хоремхеб. И тем не менее я знал, что любому из них в качестве властителя предпочел бы Анхесенамон. И еще я знал, что она умна. Они недооценивали царицу. Она наблюдала и училась на их примере, и, возможно, сейчас она в какой-то мере выучилась еще и той абсолютной безжалостности, которая понадобится ей, чтобы выжить в этом лабиринте, полном чудовищ. Царь и царица на мгновение подняли головы и увидели меня в дверном проеме. Я склонил голову. Тутанхамон, владыка Обеих Земель, холодно поглядел на меня и дернул рукой, показывая, что я могу быть свободен.

Пенту закрыл дверь у меня перед носом.

Глава 20

Я поспешил на встречу с Хети, назначенную в том городском квартале, куда отправляются люди после тяжелого рабочего дня в чиновничьих конторах. Оговоренное время встречи уже давно прошло; улицы и проходы между домами освещались лишь масляными светильниками, горевшими в маленьких окошечках. Узкие переулки были полны пьяных, чиновников и рабочих — кто-то шел молча и торопливо, другие разгуливали шумными компаниями, горланя и перекликаясь. Девицы с обнаженными грудями и стройные, верткие юноши, а также те, кто мог бы сойти и за тех, и за других, сновали в толпе, едва заметно прикасались к мужчинам и оглядывались через плечо, ныряя в темные дверные проемы, что вели в крошечные каморки за занавесками, где они занимались своим ремеслом. Одна из девушек заговорила со мной. «Я могу научить тебя таким наслаждениям, каких ты себе и не представлял», — пробормотала она измученным голосом.

Я отыскал низкую, без надписей дверь в длинной стене, что уходила вбок от основной улицы. Миновав могучего привратника за тяжелой дверью, я оказался в нешироком проходе. Обычно подобные места представляют собой скопище душных низких комнатушек с потолками, черными от скопившейся за много ночей свечной копоти, но здесь меня ждало нечто совершенно иное. Я увидел перед собой множество комнат и внутренних двориков. Все, что предстало моим глазам, было высочайшего качества: роскошные настенные росписи, дорогие предметы искусства, наилучшие ткани на стенах. На всем лежал лощеный отблеск успеха, повсюду толпились модно одетые, преуспевающие люди со своими спутниками и спутницами, они пили и болтали; над кружками с пивом, кубками с вином и тарелками с обильными яствами слышались обрывки фраз, веселые голоса и раскаты хохота. В поле моего зрения появлялись и пропадали лица: накрашенная женщина в дорогих одеждах, ржущая как лошадь, с возбужденными глазами; пожилой краснолицый господин с широко раскрытым ртом, словно у орущего младенца; острый профиль мускулистого, сального молодого человека, который стоял за углом, ни с кем не разговаривая, но наблюдая за всем, выжидая удобного момента — гиена на пиру.

На стенах красовались сцены совокупления: мужчин с женщинами, мужчин с мужчинами, мужчин с мальчиками, женщин с женщинами. На лице каждой фигуры застыл карикатурно-экстатический оскал, набросанный несколькими штрихами красной и черной краски. Невероятно огромные члены торчали вверх. Были представлены различные способы проникновения. Подобные рисунки я видел на ходящих по рукам и конфискованных сатирических папирусах, но никогда — воспроизведенными в большом масштабе.

Хети ждал меня. Я заказал кувшин вина у немолодого слуги, чья пятнистая бледная кожа имела такой вид, словно не видела солнца уже много лет.

— Я старался пить очень медленно, — сказал Хети, напоминая мне, насколько я опоздал.

— Высший балл за самодисциплину, Хети.

Мы отыскали тихий угол и повернулись спинами к посетителям, не желая, чтобы наше присутствие заметили чьи-то лишние глаза, ибо ни один стражник-меджай не будет вести себя беззаботно в подобных местах. Их посещает множество богачей, занимающихся далеко не праведными делами, и возможно, им доставило бы немалое удовольствие застать блюстителей закона, таких как мы с Хети, там, где мы вряд ли могли рассчитывать на друзей.

Нам подали вино. Как я и ожидал, оно было слишком дорогим и не очень-то хорошим. Я пытался приспособиться к странному соседству двух разных миров: дворца Малькатта с его безмолвными каменными коридорами и высокопоставленными сановниками, поглощенными тайной драмой власти и предательства, и этим игралищем шумной ночной жизни. Подозреваю, что и там и тут происходило одно и то же — еженощные требования мужской похоти и ее удовлетворение.

— Есть новые зацепки? — спросил я.

— Я тут поспрашивал кое-кого. Дело сложное, поскольку эти детишки теперь прибывают со всех концов страны. Среди них попадаются рабы или пленники, другим просто не терпится сбежать из засиженной мухами дыры, которую они зовут своим домом, и проложить себе путь к золоту городских улиц. Большинство приходит, поддавшись на обещания местных вербовщиков, но многих продают даже их собственные семьи. Вавилоняне, ассирийцы, нубийцы… Если везет, они в конце концов оказываются в Фивах или Мемфисе.

— Или же, если удача отворачивается, где-нибудь в менее романтических местах — в каком-нибудь гарнизонном городишке вроде Бубастиса или Элефантины, — подхватил я. — Ни там, ни здесь их не хватает надолго. Предложить они могут одно — свою красоту и свежесть. Как только этого не остается… они годятся только в человеческие отбросы.

Я огляделся по сторонам и заметил на молодых лицах печать разрушения, порожденного необходимостью ночь за ночью служить всем этим требовательным клиентам. Отчаянные, сияющие лица, улыбающиеся слишком широко, слишком нарочито, пытающиеся угодить сверх меры; миловидные девушки и юноши, словно живые куклы, на коленях у безобразных мужчин, которые могут себе позволить купить новую плоть — хоть каждую неделю, хоть раз в год. Все выглядели преувеличенно возбужденными и буйными. Мимо нас прошла молодая женщина с поблекшими глазами; у нее был отрезан нос. Выглядела она так, словно двигалась на невидимых ниточках, управляемая невидимым кукловодом. Потом она скрылась в толпе.

— Однако вот что интересно: многие из них, помимо прочего, провозят через границу или вниз по реке незаконные снадобья, это входит в сделку. Такой метод доставки дешев. Все знают, что такое происходит, и если говорить об отдельных людях, то количество наркотиков слишком мало, чтобы вызывать тревогу. Стражей на границах подкупают или же взяткой служит возможность по-быстрому утолить похоть, а если для вида и ловят нескольких человек, то выгода оказывается гораздо выше убытков.

— В каком замечательном мире мы живем, — заметил я.

Хети хохотнул.

— Да уж, небольшое усовершенствование ему не повредит!

— И он становится все хуже, — добавил я мрачно.

— Ты всегда так говоришь. Думаю, если однажды действительно произойдет что-нибудь хорошее, ты не будешь знать, что сказать, — отозвался Хети с обычным для себя невыносимым оптимизмом. — Ты еще несчастнее Тота, а ведь он всего лишь глупое животное!

— Тот вовсе не несчастен. И он далеко не настолько глуп, как большинство двуногих созданий, что ты видишь вокруг. Он мыслитель.

Я отхлебнул вина.

— Кто владелец этого заведения?

Хети пожал плечами.

— Очевидно, тот, кто владеет большинством домов в этом квартале. Скорее всего, какое-нибудь из больших семейств, связанное с храмами, которые, несомненно, получают хороший процент с доходов.

Я кивнул. Не секрет, что огромные богатства храмов складывались из разнообразных и весьма выгодных капиталовложений по всему городу и в других номах государства.

— А с кем у нас встреча?

— С управляющей. Она смышленая женщина.

— Не сомневаюсь, сердце у нее из чистого золота.


Мы протолкались через орущие толпы, мимо слепых музыкантов, щипавших струны своих инструментов, хотя их никто не слушал, и проскользнули в тихий коридор, освещенный редкими светильниками.

От него отходили другие коридоры с изящными занавесками, за которыми скрывались комнатушки, где едва поместился бы достаточно большой матрас. Жирные старики сворачивали туда, чтобы не столкнуться с нами; маленькие девочки и хихикающие, мальчики проскальзывали мимо, словно глупые декоративные рыбки. Несмотря на курившиеся повсюду благовония, воздух был спертым и отдавал запахами человека: пахло потом, затхлым дыханием, вонючими ногами и подмышками. Где-то поблизости пыхтели и постанывали, из другой комнатушки слышался девичий щебет и смех, еще где-то пела женщина, голосом низким и страстным, словно придворная певица. Еще дальше я различил плеск воды и хохот.

В конце коридора обнаружилась дверь, а перед нею стояли двое громил, огромные, бесстрастные и уродливые, словно недоделанные статуи. Не говоря ни слова, они обыскали нас.

— Вроде бы луком запахло, — заметил я, когда меня обдало гнилым дыханием.

Головорез, который меня обхлопывал, на миг замер. Его лицо напомнило мне измятое днище котелка. Второй положил мясистую руку на широкое плечо сотоварища, безмолвным движением головы убеждая не обращать внимания на мой сарказм. Верзила фыркнул, словно буйвол, и коротким толстым пальцем ткнул меня между глаз. Я улыбнулся и отпихнул его руку. Второй громила постучал в дверь.

Мы вошли. Комната была низкой и маленькой, однако впечатление смягчала ваза со свежими лотосами на столе. Управляющая вежливо и сдержанно поздоровалась с нами. На ней был длинный золотисто-каштановый парик по последней моде, но ее красивое, изящно вылепленное лицо оставалось неподвижным, почти застывшим, словно она давно забыла, что такое улыбка. Жестом указав нам на табуреты и ложа, женщина грациозно опустилась напротив, подперла подбородок рукой и принялась ждать, что будет дальше.

— Пожалуйста, назовите свое имя.

— Тахерит, — ответила она ясным голосом.

Так, значит, она сирийка.

— Я Рахотеп.

Она кивнула и стала ждать дальше.

— Всего лишь несколько вопросов, больше ничего. У вас нет никаких причин для беспокойства.

— Я и не беспокоюсь, — холодно ответила она.

— Мы расследуем серию убийств.

Она слегка приподняла брови в насмешливо-взволнованной гримасе:

— Как захватывающе.

— Убийства были необычайно жестокими. Никто не заслуживает такой смерти, какой умерли эти молодые люди. Я хочу, чтобы больше никто не умер подобным же образом.

— В эти черные времена люди предпочитают отворачиваться от всего, чего не хотят видеть, — уклончиво отозвалась Тахерит. Ее тон был настолько бесстрастен, что я не понимал, говорит ли она с убийственной иронией или же искренне.

— Хочу, чтобы вы осознали, насколько все серьезно.

Я швырнул на стол перед ней мертвое лицо в тусклом ореоле черных волос.

Лицо управляющей осталось застывшим, но во взгляде что-то изменилось — наконец-то какая-то реакция на жестокие факты. Она тряхнула своими рыжими волосами:

— Только чудовище могло сделать такое с женщиной!

— То, что он сделал, ужасно, но почти наверняка не бессмысленно. Это не какой-нибудь непреднамеренный акт жестокости или страсти. Этот человек убивает, имея определенные причины, и убивает способами, имеющими значение если не для всех, то хотя бы для него. Задача в том, чтобы отыскать этот смысл.

— В таком случае чудовищ вообще не существует.

— Нет — только люди.

— Не знаю, стало мне от этого лучше или хуже, — сказала она.

— Сочувствую, — отозвался я. — Нам необходимо выяснить, кто эта девушка. Мы считаем, что она могла работать здесь.

— Может быть, и работала. У нас здесь много девушек.

— Но никто недавно не пропадал?

— Иногда эти дети просто куда-то деваются; так бывает постоянно. Никому нет дела, что с ними случается. Всегда появляются новые.

Я наклонился к Тахерит.

— Эта девочка умерла ужасной смертью. Самое меньшее, что мы можем сделать, — назвать ее по имени. У нее на плече была татуировка в виде змеи. Домовладелец сказал, что ее звали Нефрет.

Управляющая поглядела на лицо, потом на меня, затем кивнула.

— Тогда я ее помню. Она работала здесь. Я мало что о ней знаю. Никогда нельзя верить историям, что они о себе рассказывают. Но на меня она производила впечатление, наверное, самой невинной и доверчивой из девушек. У нее была странная, печальная улыбка, которая делала ее даже привлекательнее для некоторых клиентов. Казалось, будто она принадлежит к лучшему миру, чем этот. Она говорила, что ее выкрали у родителей, которые ее любили, и была уверена, что однажды они придут за ней…

— Она не упоминала, откуда она родом?

— Кажется, какая-то деревня к северу от Мемфиса. Не помню, как она называлась.

— Возможно, она встретила убийцу здесь. В таком случае это один из клиентов. Это немолодой человек, из элиты. Образованный. Возможно, врач.

Она воззрилась на меня:

— Да вы хоть знаете, сколько такие люди платят за тайные посещения заведений, подобных нашему? И в любом случае, те, кто здесь работает, обучены не задавать вопросов о частной жизни клиентов.

Я попробовал зайти с другой стороны.

— Кто-то из клиентов или работников заведения употребляет наркотики?

— Какие именно наркотики? — спросила Тахерит невинным тоном.

— Снотворные средства. Например, опийный мак.

Она притворилась, будто задумалась над вопросом.

— Мы не взяли бы человека на работу, будь о нем такая слава. Я изо всех сил стараюсь предотвратить подобное. У меня чистое дело.

— Но такие снадобья сейчас повсюду…

— Я не могу нести ответственность за поведение и личные пристрастия моих клиентов, — твердо ответила она.

— Но должны же они где-то это приобретать! — настаивал я.

Она пожала плечами, избегая моего взгляда.

— Всегда можно найти торговцев, посредников, поставщиков. Как и в любом деле, особенно если платят золотом.

Я взглянул на Хети.

— Меня давно удивляет, как удается удовлетворять настолько широкий спрос. Я имею в виду, что при переходе через границу задерживают довольно мало молодых людей, а значит, многим, очевидно, удается благополучно добраться до таких мест, как это, которые есть в любом городе. Прямой и удобный путь снабжения, и риск невелик. Мы знаем, что подростки, которые приходят сюда работать, проносят наркотики. И тем не менее, даже будь их тысячи, они все равно не смогли бы доставить столько высоко ценимого продукта, чтобы удовлетворить запросы. Это загадка для меня.

Управляющая опустила взгляд.

— Я уже сказала, что не впутываюсь в такие дела.

Я внимательно посмотрел на нее. И тут я заметил, что ее зрачки расширены. Она заметила мой взгляд.

— Для меня не составит труда привести сюда отряд меджаев и все тут обыскать, — сказал я. — Сомневаюсь, что ваши клиенты будут довольны, если их имена получат огласку.

— А я сомневаюсь, что вы понимаете, насколько они будут недовольны, если вы сделаете подобную глупость. Как вы думаете, кто сюда ходит? Наши клиенты принадлежат к высшим слоям общества! Они ни за что не допустят, чтобы какая-то мелкая сошка вроде вас доставлял им неприятности.

Тахерит покачала головой, поднялась и позвонила в маленький колокольчик. Дверь открылась; за ней стояли двое головорезов, и они не улыбались.

— Эти господа уже уходят, — сказала она.

Мы вышли достаточно быстро, но едва мы оказались снаружи, как громилы переглянулись, кивнули друг другу, после чего тот, которого я поддразнивал, ударил меня — один раз, очень сильно. Должен признать, удар был точный и весьма болезненный. Второй врезал Хети — без особой злобы, а просто справедливости ради.

— Нельзя быть такими обидчивыми, — сказал я, потирая челюсть, но громилы уже захлопнули дверь. Мы стояли посреди мрачной и неожиданно тихой улицы.

— И не смей говорить, что я это заслужил, — сказал я Хети.

— Хорошо, не буду, — отозвался он.

Мы зашагали в темноту.

— Итак, — сказал Хети, — как же все это добро попадает в Обе Земли? Не может быть, чтобы все доставлялось только через детей!

Я покачал головой.

— Думаю, эти дети-курьеры служат прикрытием. Они не имеют значения. Перевозка и перегрузка должны проходить с гораздо большим размахом. Но если товар прибывает на кораблях, это значит, что портовые чиновники подкуплены, а если он идет наземными маршрутами, то взятки получают стражники на границе.

— Кто-то где-то сколачивает себе состояние. Но кто бы это ни был, он должен быть очень могущественным и иметь хорошие связи.

Я вздохнул.

— Порой работа, которую мы с тобой делаем, кажется мне попыткой удержать воды Великой Реки голыми руками.

— Я думаю об этом чуть ли не каждое утро, — отозвался Хети. — Но потом все равно встаю и иду на работу. Ну и конечно, мне приходится проводить свое время с тобой, что является некоторой компенсацией.

— Ты просто счастливчик, Хети, — сказал я. — Но давай подумаем: по меньшей мере некоторые связи теперь становятся яснее. Каждое убийство включало в себя обездвиживание жертвы, скорее всего, с помощью наркотика. Девушка работала здесь. Вероятнее всего, курьеры доставляют наркотики сюда же. Возможно, из мест, подобных этому, они потом распространяются по всему городу. Это уже что-то.

— И не забудь также, что убийца заставляет тебя постоянно танцевать между двумя мирами, — ответил Хети с кривой улыбкой.

Если мы были правы и в обоих преступлениях виновен один и тот же человек, то значит, все, что я до сих пор делал, — это скакал от одной зацепки к другой, словно собака за куском еды, не отрывая глаз от земли, не видя ничего другого.

Я пожелал Хети спокойной ночи и устало повернул в сторону дома — в кои-то веки.

Глава 21

Время близилось к полудню, и белое солнце охватывало все и вся своим безжалостным взглядом. Город был пропечен до сухой твердой корки, буро-желто-белой на жаре. Я поглядел вверх: то показываясь, то вновь пропадая в ослепительном зное, в небе парил сокол; его темные, широко распростертые крылья едва заметными движениями направляли парение птицы в потоках горячего воздуха пустыни. Это был Гор, чей правый глаз — солнце, а левый глаз — луна. Что он видел, глядя с высоты на наш странный маленький мир статуй и чудовищ, толп и парадов, храмов и лачуг, зажиточных домов и свинарников? Что мог он подумать о группе крошечных фигурок, что под защитой хлипких зонтов двигалась медленной церемониальной процессией вдоль Аллеи сфинксов, обсаженной идеально подстриженными деревьями, в направлении Южного храма? Замечал ли он меня, наряженного, словно актер, в белые жреческие одежды? Видел ли он всех нас, в нашем зеленом мире полей и деревьев, теснящихся вдоль блестящей змеи Великой Реки и окруженных бесконечностью вечной Красной земли? Что он видел там, за горизонтом? Я не отрывал от сокола глаз; он же помедлил над нами еще немного, а затем повел крыльями и косо спланировал в сторону реки, исчезнув потом за крышами домов.


Я плохо спал — опять. Мне снился мальчик. Во сне у него было лицо Нефрет, и оно улыбалось мне загадочной улыбкой. Затем медленно, осторожно я начинал отдирать ее лицо от его лица, но оно продолжало улыбаться. А когда наконец я стащил лицо с его головы, то увидел под ним лишь маску темноты и ощутил сладковатую вонь разложения. Я проснулся внезапно, голова раскалывалась. Возможно, плохое вино, что я пил накануне вечером, было еще хуже, чем мне показалось. Этим утром я не нашел сочувствия у Танеферет. И когда я вернулся от цирюльника с выбритым черепом, она лишь покачала головой.

— Ну, как я выгляжу? — спросил я, поглаживая ладонью свой отполированный скальп.

— Ты выглядишь как большой ребенок, — ответила она, чем нисколько мне не помогла.

— То есть на жреца из храма я не похож?

Надо отдать ей честь, она звонко расхохоталась.

— Вот это вряд ли… И не возвращайся домой, пока все не отрастет заново!


Вдоль Аллеи сфинксов стояли послушные толпы, безгласные и безропотные в обжигающем, застоявшемся воздухе, встретившие проезжавших на колеснице царя и царицу криками восхваления. На Тутанхамоне была Синяя корона, его окружала плотно сомкнутая фаланга дворцовой стражи — яркие перья на головных уборах кивают в лучах солнца, сверкают отполированные луки и стрелы. Вдоль всей Аллеи были расставлены солдаты фиванской армии. Симут исполнял порученную работу, используя все ресурсы, какие были у него под началом. Эйе в своей колеснице ехал следом за царем. Мы с Симутом ехали вместе. Он наблюдал за всем с величайшим вниманием, высматривая любую мелочь, оказавшуюся не на месте, малейший признак какой-либо проблемы. За нами следовала длинная, шаркающая вереница многочисленных дворцовых чиновников и жрецов, среди которых шел и Хаи, — все в одинаковых белых одеждах, за каждым идет обливающийся потом слуга, держа зонт над своим господином. Я заметил уличного пса, который бежал вдоль этой странно угрюмой процессии, мелькая среди теней деревьев и марширующих солдат. Он все лаял и лаял, скаля зубы, словно видел тень врага или чужака. Внезапно один из фиванских солдат выпустил в пса стрелу, прикончив его на месте. Толпа в страхе обернулась, но никто не поддался панике, и шествие двинулось дальше.

Когда процессия достигла входа в храм, пот ручьем стекал у меня по спине. Перед огромными двойными дверьми, изукрашенными золотом и серебром, которые вели в новый Колонный зал, был воздвигнут холщовый навес. Дед нынешнего царя начал постройку зала в дни моей молодости, питая честолюбивый план заменить скопление маленьких древних гробниц тем, что мыслилось ему как просторное, темное современное сооружение с высокими каменными колоннами, настолько громадными, что на широких верхушках могла бы поместиться целая толпа. Это должно было быть чудо света, и сегодня мне была дарована исключительная привилегия увидеть новый зал собственными глазами.

Площадь перед храмом заполнили тысячи жрецов в свободных одеяниях; их было так много, что когда они простерлись ниц, бескрайнее открытое пространство показалось огромным белым озером. Храмовые музыканты заиграли новый ритм и новую мелодию. Симут словно бы хотел объять взглядом сразу все вокруг; он принимал во внимание все непредвиденные обстоятельства, отмечал положение лучников на стенах вокруг площади, четкий строй стражников по обе стороны от царя с царицей; его темные глаза не упускали никого и ничего. На этот раз нельзя допустить никаких ошибок, никаких кровавых сюрпризов, никакой паники среди людей.

В конце концов, под пение воздетых к небу, сверкающих на солнце храмовых труб, мы миновали огромные двери и ступили под сень исполинских резных камней наружных стен, и пред нами предстала великая колоннада. Царство теней — таково было мое первое впечатление. Покрытые изумительной резьбой колонны, гораздо толще любого пальмового дерева — толще десяти деревьев, — уходили в прохладное, темное, загадочное пространство вверху. Стоявшие в два ряда четырнадцать колонн, каждая, наверное, локтей тридцати в высоту, поддерживали огромную тяжесть крыши, подобные колоссальной каменной аркаде под ночным небом из гранита. Тонкие полосы света косо падали из высоких, узких верхних окон, разрезая воздух ослепительно-яркими лезвиями, в них плавали и плясали невещественные пылинки, вспыхивая на короткий миг славы. Там, где яркий свет касался камня стен, проступали детали разрисованной резьбы, что покрывала все поверхности.

Длинная череда сановников и чиновных лиц с шарканьем заходила позади нас; они теснились, толкались и ворчали, отыскивая себе место под огромными колоннами. Величественная архитектура зала делала их маленькими и ничтожными. Звуки, которые они издавали, заставляли вспомнить стадо коз: они пыхтели, кашляли, шаркали и шепотом высказывали свое изумление при первом взгляде на новое чудо. Однако это были те, в чьих руках находилась вся власть и слава государства. Люди из царских имений, из бюрократического аппарата, из храмов — все те, кто потерял влияние и богатство при Эхнатоне, отце нынешнего царя, а теперь вернули их обратно, заявляя, что восстановили Маат на территории Обеих Земель. Разумеется, на самом деле восстановлена была лишь их неумолимая власть и свобода распоряжаться и пользоваться неисчерпаемыми ресурсами и возможностями страны на благо собственных сокровищниц. А сам царь, хоть и пассивно, являлся символом этого восстановления. На территории другого храма, в Карнаке, в самом начале своего царствования, он повелел — точнее, Эйе повелел от его имени — воздвигнуть каменную стелу, на которой было высечено изречение на все времена, и слова эти стали хорошо известны: «Была земля как бы в болезни. Боги отвернулись от земли этой… Но когда дни прошли после этого, воссияло величество его на престоле отца своего: принял власть он над берегами Гора: Черноземье и Красноземье были под надзором его, земля всякая склонялась перед могуществом его».[2] И вот теперь складывалось впечатление, будто то, что осталось незаконченным во времена деда, довершено при внуке, и странное междуцарствие Эхнатона оказалось периодом великого забвения — его постройки стояли в небрежении, на его изображения не обращали внимания, его имя не произносилось, его память не чтилась, словно бы его никогда и не было. Осталась лишь память о его религиозном просвещении и попытках отобрать всю власть у жрецов традиции, подавляемая, но для многих имеющая немалое значение.


Царя и сопровождающих пригласили осмотреть резьбу, что проходила по всей длине новопостроенных внутренних стен. Жрецы поднимали факелы повыше или собирались группами, так что их белые облачения отражали и усиливали косые лучи, и на свет появлялись детали ярко раскрашенных высоких рельефов, до того остававшиеся скрытыми в сумраке. Благодаря колеблющемуся свету казалось, что цветные изображения движутся. Я старался держаться как можно ближе к царственной чете, отчасти потому, что и сам хотел рассмотреть эти чудеса. В первую очередь, еще у самого входа, яркий луч солнца осветил — случайно или намеренно — резную фигуру самого царя. Я смотрел, как царь стоит перед собственным каменным изображением, приветствующим бога этого храма. Тутанхамон из плоти и крови, с его детскими страхами и нежным лицом, внимательно разглядывал своего каменного двойника, наделенного широкими плечами и решительными, властными жестами правителя. Должен признаться, что они были совсем не похожи, если не считать тщательно переданного сходства в профиле и форме ушей.

Вся группа шумно двинулась дальше, вдоль длинной западной стены. Резьба здесь изображала шествие богов по воде к Карнаку во время праздника Опет. Тут были и проворные акробаты, и барки, чью оснастку резчик передал в мельчайших подробностях, и слепые музыканты с их инструментами. Казалось, каждое лицо являлось портретом конкретного человека, которого я мог бы узнать в толпе. Мне подумалось, не случится ли так, что среди резных изображений я увижу свое лицо или лица моих близких.

Затем царская свита, окруженная теснившимися и толкавшимися чиновниками и слугами, перешла к противоположной стене, где продолжалась история праздника. Тутанхамон с царицей медленно двигались вперед, внимательно рассматривая изображения и слушая объяснения верховного жреца и его приспешников — те, почтительно склоняясь к царственным супругам, нашептывали восхваления и сообщали сведения, среди которых, несомненно, упоминались ошеломительные цифры расходов, связанные с предпринятыми храмом великими трудами по возвеличению образов царя и богов. Все шло так, как было заранее определено.

Царственная чета вернулась ко входу, где их пригласили рассмотреть последний элемент настенной резьбы. Здесь, у угла, была изображена самая важная сцена — вступление царя в гробницу, пред лик божества. И тут произошло непредвиденное. Под руководством верховного жреца Тутанхамон вчитывался в надписи, рассказывающие об этом наиболее священном моменте, и вдруг он в смятении отступил на шаг назад. Сам же верховный жрец, потрясенный и пристыженный до глубины души, закрыл ладонями глаза, словно стал свидетелем ужасного надругательства. В тот же миг дворцовая стража окружила царскую группу тесным кольцом, ощетинившись кривыми ножами. Люди позади меня вытягивали шеи, силясь рассмотреть, что происходит. Я протолкался вперед, через кольцо стражи. Эйе уже изучал резьбу в том месте, куда указывал своим жезлом верховный жрец. Он позволил мне встать рядом и взглянуть туда. Царские имена на картуше были полностью стерты.

Эйе принял командование на себя. Он тихо переговорил с Тутанхамоном — тот дрожал, и Анхесенамон поила его водой, стараясь не дать ему захлебнуться. Эйе распорядился закрыть оскверненное изображение, чтобы его больше никто не увидел, и строго-настрого приказал всем присутствующим никогда не упоминать о случившемся под страхом смерти. Имена должны были немедленно высечь заново. Анхесенамон не переставала шептать что-то Тутанхамону на ухо, и наконец он кивнул. Затем, делая вид, будто все в порядке, царская свита продолжила обход храма. Проходя мимо, Анхесенамон взглянула на меня. Но говорить мы не могли.

Все быстро прошли обратно через Колонный зал, между величественных колонн и дальше к выходу на Солнечный двор, где собирались новые толпы жрецов, простираясь перед царем и царицей в полуденном свете, ослепительном после сумрака под высокими сводами храма. Процессия оставалась в тени огромных папирусных колонн, с трех сторон окаймлявших двор. Мы обошли двор в странной тишине — все уже знали, что произошла какая-то неприятность, но церемония продолжалась, как будто ничего не случилось. Отсюда мы вступили в самую старую часть храма. Я очутился в древней тьме. Надо всем доминировало резное изображение старого царя Аменхотепа, приносящего жертвы Амону-Ра, богу этого храма и города. Царская свита проследовала через окаймленную колоннами комнату для жертвоприношений. Вдоль стен, увековеченный в каменной резьбе, Аменхотеп гнал священный скот и совершал ритуальные подношения цветов и благовоний на том месте, где золотая барка бога должна была оставаться на протяжении праздника. Я слышал, что дальше за этим местом располагалось множество маленьких молелен, выходящих в Божественное Святилище, а вдоль боковых стен шли другие, еще меньшие по размерам, комнатки, где, окутанные глубокими тенями, стояли изваяния богов, вылитые в золоте. Но смертным, за редким исключением, нельзя было ступить дальше и шагу. Лишь сам царь и наиболее высокопоставленные жрецы имели право входить в святилище Амона в темном сердце храма, где находилась его статуя, дававшая богу возможность присутствовать среди людей, где ее почитали, кормили и облачали.


Теперь наступил момент, когда Тутанхамон должен был в одиночку идти вперед, в таинственное Святилище. Анхесенамон могла сопровождать его до передней комнаты, но не дальше. Царь выглядел взволнованным, но, очевидно, набирался храбрости. Анхесенамон и царь вышли вперед и вместе скрылись в проходе, и воцарилась тишина.

От густых ароматов благовоний, смешанных с жаркими запахами пота и человеческих тел, трудно было дышать — столько людей набилось в тесную комнату; толпа скопилась также и на Солнечном дворе позади нас. Ряды жрецов возносили молитвы; раздавался жестяной звон систров; храмовые певицы распевали гимны. Время, казалось, тянулось бесконечно… Я увидел, как Эйе слегка приподнял голову, словно сомневаясь, все ли в порядке.

И внезапно царь и царица появились вновь, вместе. Он сменил Синюю корону на Двойную корону Верхнего и Нижнего Египта. Коршун и кобра сияли у него на лбу, символизируя божественную защиту. На Анхесенамон была высокая корона с двумя перьями, та самая, которую носила ее мать Нефертити, — тем самым она объявляла себя Царицей-Богиней. Тутанхамон, который теперь ничуть не выглядел неуверенным или испуганным, горделиво смотрел вперед, поверх голов изумленной толпы жрецов и сановников, сгрудившихся в передней комнате, и дальше, на Солнечный двор. Выждав, он заговорил тихим, напряженным голосом:

— В храме Амона боги открыли себя Тутанхамону, Живому образу Амона. Я обладаю царскими именами: мое Горово имя — «Могучий бык, совершенный в своем воплощении», а также «Царь Верхнего и Нижнего Египта», «Ра — господин превращений, властитель правосудия». Этими своими царскими именами я возлагаю на себя Двойную корону и беру скипетр правителя и плеть Осириса. С этого дня я объявляю себя царем по имени и деяниям.

Имена — это силы. Они приносят в реальный мир то, что провозглашают. Это было провозглашение новой политики независимости. Новая коронация. Шорох изумления и благоговейного страха пронесся по толпе вслед за этим поразительным и неожиданным заявлением. Я заплатил бы золотом, лишь бы взглянуть на лицо Эйе в тот момент, когда он слушал эти слова, но голова старика оставалась склоненной.

Царь продолжал:

— Пусть об этом будет объявлено во всех уголках Обеих Земель. Да станет известно, что в память об этом дне я учреждаю новый праздник во священное имя Амона-Ра. Пусть это будет записано на веки вечные в писаниях богов, и пусть эти слова распространятся в записях по всем номам Обеих Земель, чтобы каждый подданный Великого Дома узнал эту великую истину!

Официальные писцы поспешили вперед со своими табличками, уселись со скрещенными ногами, натянув набедренные повязки на колени наподобие маленьких столиков, и быстро записали все сказанное царем на развернутых свитках.

Затем — как я теперь понял, они, должно быть, репетировали это множество раз — Анхесенамон поднялась и присоединилась к Тутанхамону, и они остались стоять вместе, пока толпа медленно впитывала в себя смысл и подразумеваемое значение его слов, чтобы после опуститься на колени и простереться ниц. Интересно, подумал я, как отреагирует Эйе на такой бесстрашный ход в великой игре во власть? Тот повернулся ко множеству лиц — взбудораженных, ожидающих, что он не примет подобного низвержения без борьбы. Однако Эйе был достаточно умен. Выждав долгую, тщательно выверенную паузу, словно именно он держал судьбу Обеих Земель в своих руках, Эйе заговорил:

— Боги всеведущи. Мы, те, кто всю свою жизнь трудится, чтобы поддерживать и укреплять Великий Дом, чтобы восстановить утерянный порядок в Обеих Землях, приветствуем это заявление! Царь есть царь. Пусть же боги сделают его великим царем!

Писцы записали и это тоже, и по сигналу, данному Эйе, быстро пустили свои свитки по рукам в дальний конец комнаты, где их забрали помощники, чтобы переписать и распространить повсюду, по всем землям и владениям, на свитках и резных каменных стелах. А затем, подавая пример остальным, Эйе простерся перед царственной четой, словно престарелое чудовище перед своими детьми, медленно и натужно, а также с опасной иронией, которую лишь он был способен вкладывать во все, что делал. Анхесенамон с Тутанхамоном поставили все на эту минуту, на успех своего заявления. Последующие дни должны показать, победили они или потерпели поражение.

Глава 22

Царь с царицей прошествовали из храмового комплекса обратно на Солнечный двор, где жрецы опустились перед ними на тщательно выметенную землю, и через колоннаду вышли к ожидавшей их колеснице, которая быстро унесла их прочь в коротком взблеске золота.

Прежде чем последовать за ними и отбыть вместе с Симутом на его колеснице, я оглянулся на заполненный толпой двор перед Колонным залом и увидел Эйе: он стоял в центре толпы, наблюдая за тем, как мы уезжаем, неподвижный словно камень. Казалось, волны спешных догадок и всеобщего волнения разбивались о него, расходясь кругами по сторонам. Очень скоро новости распространятся по всему городу, по канцеляриям и общественным местам, зернохранилищам и сокровищницам, и официальное заявление появится сперва в Фивах, а затем с гонцами будет переслано во все крупные города — Мемфис, Абидос, Гелиополь и Бубастис, а также к югу от Элефантины и в гарнизонные городки в Нубии.

Вслед за царской колесницей мы возвратились к реке, где собравшаяся толпа выкрикивала молитвы и приветствия, и быстро погрузились на царскую барку, чтобы переправиться через реку. Царь с царицей оставались в отгороженном для них отделении, за опущенными занавесями. Когда барка отплыла от берега и крики с причала стихли, я услышал, как они тихо разговаривают друг с другом; слов было не разобрать, но слух мой уловил интонации ее голоса, успокаивающие и подбадривающие, в ответ на его более недовольный голос.

Корабль пристал возле дворца, и сошедшую на берег царскую чету быстро окружила защитная фаланга дворцовой стражи. Они поспешили внутрь дворца, словно сам солнечный свет таил в себе угрозу.

Хаи шел вместе со мной и Симутом, оживленно разговаривая. В кои-то веки он казался взволнованным.

— Эйе будет просто в ярости! — восторженно шептал он. — Он не ожидал ничего подобного!

— А вы ожидали, — уточнил я.

— Ну, мне лестно осознавать, что я был удостоен доверия царицы. Она не стала бы делать этого хода в великой игре, не заручившись предварительно поддержкой среди тех, кто к ней близок.

И поддержка ей понадобится, подумал я. Эйе крепко держал Обе Земли за горло; он до сих пор правил жречеством, чиновниками и казначейством. А Хоремхеб контролировал армию.

— Но чуть не случилась еще одна катастрофа! Еще чуть-чуть, и… Как такое могло произойти? К счастью, это не заставило царя передумать, — сказал Хаи.

Симут ощетинился:

— Главного архитектора вскоре доставят сюда для допроса!

— А вы, Рахотеп, так и не приблизились к раскрытию преступления, а злоумышленник, кажется, свободно действует не только в царских покоях, но еще и в Колонном зале, на территории самого священного храма! — проговорил Хаи, словно решил, что настало время поровну распределить между нами обвинения.

— Мы боремся с тенью, — ответил я.

— Что не означает ровным счетом ничего, — фыркнул он, к моему раздражению.

— Важно понять, как этот человек думает. Все, что он делает, — ключ к его разуму. Поэтому нам следует внимательно рассмотреть каждую ситуацию и попытаться расшифровать и выяснить ее значение. Проблема в том, что все наши усилия контролировать ситуацию сводятся на нет благодаря разногласиям, которые он тщательно создает среди нас. Для него это нечто вроде изящной игры. Он бросает нам вызов, предлагая понять его, разобраться в его мотивах и затем поймать. До сих пор мы ни в чем не имели успеха. Мы едва-едва начали принимать его всерьез. Или, возможно, мы приняли его слишком серьезно, потому что если бы мы не обращали внимания на то, что он делает, разве приобрел бы он какую-либо реальную власть?

— Вы говорите словно воин, который восхищается своим врагом, — саркастически отозвался Хаи.

— Я могу уважать его ум и ловкость, но это не значит, что я уважаю или восхищаюсь тем, как он их использует.


Анхесенамон и Тутанхамон ожидали нас в приемной, восседая на двух великолепных тронах. Все вокруг было пронизано опьяняюще-приподнятым духом, хотя витала в воздухе также и ощутимая нотка беспокойства, поскольку не все прошло вполне безупречно.

Хаи, Симут и я принесли формальные поздравления.

Тутанхамон окинул нас пристальным взглядом.

— Склоните передо мной головы! — внезапно вскричал он, вставая. — Как оказалось возможным, что я — снова! — был так унижен? Как оказалось, что для меня по-прежнему нет безопасного места, даже в моем собственном дворце?

Мы ждали, опустив головы.

— Муж мой, — быстро промолвила Анхесенамон. — Лучше подумать о том, что у нас есть. Нам стоит принять добрый совет от этих людей, которым мы доверяем.

Он снова уселся на свой маленький трон.

— Поднимите головы.

Мы повиновались.

— Ни один из вас не сумел защитить меня от всех этих опасностей. Но у меня есть идея. Думаю, это очень хорошая идея. Пожалуй, она может разом разрешить все наши проблемы.

Мы ждали, обратив к царю лица, на которых, должно быть, отражалась вся смесь наших эмоций.

— Есть ли иной, столь же освященный временем обычай, с помощью которого новый царь может выказать свою власть и храбрость, кроме львиной охоты? — продолжал Тутанхамон. — Мы объявили себя царем. А следовательно, что может послужить лучшим доказательством нашей пригодности для народа, чем охота? Я отправлюсь охотиться в Красную землю и вернусь с добычей!

Первым заговорил Хаи.

— Идея, несомненно, великолепная, — очень осторожно начал он. — Это создаст в народе самое благоприятное впечатление. Но, господин мой, подумали ли вы о величайшей опасности, какой вы себя тем самым подвергнете?

— А что в этом нового? Здесь, в собственных покоях — якобы охраняемых, якобы безопасных — опасность еще больше! — вспыльчиво возразил царь.

Анхесенамон мягко положила ладонь на его руку.

— Могу я сказать?

Он кивнул.

— Как мне кажется, успех царствования в значительной мере зависит от тщательно выверенной демонстрации возможностей и достоинств царствования — выраженных в личности самого царя. Парады в честь побед, триумфальные церемонии и тому подобное — вот средства, которыми мы представляем народу славу нашего царствования. А значит, если речь идет о безопасности царской особы, самым разумным выходом в настоящее время была бы символическая охота, проведенная в одном из наших больших огороженных охотничьих угодий.

— Замечательный компромисс! — тут же вставил Хаи. — Подобное мероприятие можно быстро устроить в охотничьем парке, там, где вполне безопасно. Лев и, возможно, еще несколько диких оленей… — с воодушевлением продолжал он.

Однако лицо царя омрачилось.

— Нет! Просто ритуала недостаточно. Должна быть проявлена доблесть. Много ли достоинства в том, чтобы убить льва, который уже пойман и не может сбежать? Люди должны видеть, что я убил льва! И все должно произойти на его территории, в пустыне. Нужно, чтобы все видели, как я доказываю свое царственное превосходство над землями хаоса! И в этом не должно быть ничего символического, — добавил он.

Слова царя повергли всех нас в молчание.

Теперь настала очередь Симута высказаться. Он был не столь дипломатичен.

— В пределах ограды мы в состоянии контролировать участок охоты. Мы сумеем обеспечить вашу безопасность. В пустыне опасностей гораздо больше.

— Он прав, — присоединилась Анхесенамон. — Ведь, конечно же, самое главное — это произвести впечатление?

Однако Тутанхамон вновь качнул головой.

— Все будут знать, что я всего лишь убил животное, которое поймали в западню. Это совсем не то деяние, с которого мне следует начинать свое царствование. Я хороший охотник. Я покажу, на что способен. Мы должны отправиться в пустыню!

Хаи предпринял еще одну попытку:

— Не знаю, подумало ли ваше величество о том, что для того, чтобы добраться до охотничьих угодий, хоть на северо-западе, хоть на северо-востоке, нам придется проследовать через Мемфис? Возможно, это… не совсем то, что нам нужно. В конце концов, это город Хоремхеба, и там квартирует его армия, — неуверенно пробормотал он, не зная, как высказаться получше.

Тутанхамон снова встал, осторожно опершись на свою золотую трость.

— Царский визит в Мемфис — это как раз то, что сейчас нужно! Мы желаем приблизить Хоремхеба к своему сердцу! Он наш старый союзник, и если кто-то из вас забыл, именно он был моим учителем в Мемфисе. Слишком много времени он провел в войнах с хеттами. Мы отправимся со всей приличествующей пышностью. Сейчас, как никогда, необходимо, чтобы я появился там — именно потому, что это город Хоремхеба! Я должен ясно заявить о себе и своей новообретенной власти. А когда все будет завершено, я с триумфом вернусь в Фивы и пройду с победным шествием по улицам города, и тогда все узнают — и признают, — что Тутанхамон царь не только по имени, но и по делам!

В наших умах тут же начали множиться разнообразные последствия подобных действий. Анхесенамон заговорила вновь:

— Царь прав. Он должен предстать перед людьми как царь и совершить то, что подобает царю. Это совершенно необходимо, и это должно быть сделано. Единственное, о чем мы должны попросить, — об одной очень важной вещи. Это моя личная просьба.

Она поглядела прямо на меня.

— Будешь ли ты, Рахотеп, сопровождать царя? Вы с Симутом вместе будете отвечать за его безопасность.

Как так получилось, что в моих руках в конце концов оказалась самая короткая соломинка? Как я зашел в этом деле столь далеко, что у меня не оказалось иного выбора, кроме как идти вперед? Мне вспомнилась первая просьба Анхесенамон, ее призыв, продиктованный необходимостью и страхом. Я решил пока не думать обо всех обвинениях, обо всех последствиях этого решения, что встретят меня дома.

Я склонил голову, и Симут, взглянув на меня, согласно кивнул.

— Нам понадобится хорошо обученная и абсолютно надежная команда, — сказал я. — Но она должна быть небольшой, без излишеств и ненужной пышности: повар, охотники, слуги и несколько тщательно отобранных стражников. Все они должны быть проверены на благонадежность как дворцовыми канцеляриями, так и казначейством. При этом я имею в виду самого Эйе.

— Разумное предложение, — поддержала Анхесенамон, — поскольку в таком случае мы привлечем регента к приготовлениям вместо того, чтобы отвергать его — а он более опасен, когда его отвергают.

Хаи понял, что у него нет другого выбора, кроме как согласиться.

— Мы с Симутом позаботимся обо всем, что необходимо для организации этой поездки в Мемфис, — сказал он.

— Превосходно! — сказал Тутанхамон. Царь хлопнул в ладоши, и тут я понял, что впервые за все это время он действительно выглядел счастливым.

Глава 23

Когда я вернулся к себе, то дом казался покинутым. Внезапно я понял, как редко мне доводилось оказываться здесь в дневное время. Я чувствовал себя чужим, как иногда бывает с мужчинами в собственном доме. Я выкрикнул приветствие, но на мой голос отозвался только Тот, подбежавший ко мне с поднятым хвостом.

Я нашел Танеферет на крыше — она поливала растения. Какое-то время я просто молча стоял наверху лестницы, под портиком, глядя, как она движется среди горшков, уверенная, поглощенная своим делом. В ее темных как полночь волосах виднелись несколько серебряных нитей, которые она отказывается закрашивать или выщипывать, и правильно делает. Мы вместе уже столько лет — больше, чем я прожил до встречи с ней. И я понимаю, насколько мне повезло. Моя жизнь до нашей встречи кажется мне призрачной грезой из другого мира, а жизнь после — новой историей, вместе с нашими девочками, теперь уже почти что женщинами, и нашим поздним неожиданным сыном.

Она поставила лейку и выпрямилась, потирая спину; множество браслетов засверкали, приглушенно позвякивая и скользя по ее нежной коже. На мгновение мне пришло в голову, что они символизируют все эти годы, которые мы провели вместе, поскольку я дарил ей по одному браслету на каждую годовщину нашей свадьбы.

Потом Танеферет осознала, что я стою рядом. Она вопросительно улыбнулась, удивившись моему появлению здесь в такой час. Я подошел, и мы встали рядом — бок о бок, моя рука на ее плече, — молча глядя на открывшийся перед нами город. День клонился к вечеру, солнце перекатилось на ту сторону Великой Реки и висело теперь над западным берегом. Отсюда нам были видны все крыши в нашем, квартале, на них было тесно от вывешенного на солнце белья, сушащихся на жердях овощей, выброшенной или подобранной мебели и птичьих клеток.

— Твои растения цветут вовсю, — осторожно начал я, прерывая молчание.

— Все, что им нужно, — это вода и солнце, ну, еще немного внимания.

Танеферет окинула меня одним из своих многозначительных взглядов, но больше ничего не сказала. Как всегда, она сразу же прочла все по моему лицу, но не собиралась облегчать мне задачу. Она ждала, поигрывая бурым, свернувшимся в трубочку листком.

Я не знал, как приступить к делу.

— Мне надо уехать на несколько дней.

Танеферет продолжала вглядываться в горизонт, подставив лицо свежему легкому ветерку с севера. Она тряхнула головой, распушив гладкие черные волосы, и они недолгое время обрамляли ее лицо, пока она снова не пригладила их, собрав в блестящий пучок.

Я мягко развернул ее к себе и обнял, но тело ее оставалось напряженным в моих руках.

— Только не пытайся делать вид, будто все в порядке. Я боюсь.

Я прижал ее к себе еще сильнее, и она немного расслабилась.

— Ничто в мире не значит для меня больше, чем ты и дети. Я отдал Хети распоряжение присматривать за всеми вами и помогать, если вам что-то понадобится.

Она кивнула.

— И надолго ты уезжаешь?

— Дней на десять… во всяком случае, не больше чем на пятнадцать.

— То же самое ты говорил в прошлый раз. И обещал, что больше этого не повторится.

— Прости. Поверь, у меня не было другого выбора.

Танеферет окинула меня мрачнейшим из своих взглядов.

— Выбор есть всегда.

— Нет, ты неправа. Я не чувствую, что у меня есть какой-то выбор. Я чувствую, что нахожусь в ловушке обстоятельств, которые не в силах контролировать. И каждый мой шаг, в любую сторону, лишь заводит меня все дальше и дальше в эту ловушку.

— А я боюсь стука в дверь! Боюсь, что, открыв ее, обнаружу на пороге какого-нибудь угрюмого меджая с официальным выражением лица, который собирается с духом, чтобы сообщить мне дурные вести!

— Этого не произойдет. Я могу позаботиться о себе.

— Ты не можешь знать наверняка! Этот мир — слишком опасное место. И кроме того, я знаю, что ты никогда не чувствуешь себя так хорошо, как в самом сердце опасности!

Я ничего не мог ответить.

— Куда ты едешь?

— На охоту.

Она против воли рассмеялась.

— Нет, правда. Я сопровождаю царя к его охотничьим угодьям к северу от Мемфиса.

Ее лицо опять потемнело.

— Зачем?

Я провел жену вниз по ступенькам, и мы уселись в тени и спокойствии нашего маленького дворика. Тот наблюдал за нами из своего угла. Звуки окружающего мира — выкрики уличных торговцев, вопли детей, ответные вопли матерей — доносились до нас как будто издалека. Я рассказал ей все.

— Анхесенамон…

— Да?

— Ты доверяешь ей?

Я заколебался, и она заметила мою неуверенность.

— Будь осторожен, — сказала Танеферет. И собиралась добавить что-то еще, когда дверь на улицу со стуком распахнулась, и я услышал, как Туйу и Неджемет идут по проходу, споря о каком-то своем деле чрезвычайной важности. Неджемет прыгнула на дремлющего Тота, упав на него всем телом, но бабуин уже приучился сносить ее неуклюжие объятия. Туйу обняла нас обоих и уселась ко мне на колени, чтобы съесть кусочек какого-то фрукта. Я с восхищением смотрел на ее гибкую красоту, на ее сияющие волосы.

Танеферет пошла принести им воды. Моя средняя дочь тут же высказала мне то, что было у нее на уме:

— Я не уверена, что когда-нибудь выйду замуж.

— Почему это?

— Потому что я могу сама писать и думать, и присматривать за собой тоже могу сама.

— Но это еще не значит, что ты не встретишь кого-нибудь, кого ты полюбишь.

— Но почему мы должны любить только кого-то одного, если людей так много?

Я погладил ее по голове.

— Потому что любовь — это выбор, милая.

Она задумалась.

— Но все говорят, что они не могут совладать с собой…

— Это влюбленность. Настоящая любовь — нечто совершенно другое.

Туйу в сомнении сморщила личико.

— Почему другое?

В этот момент Танеферет вернулась с кувшином воды, и Туйу, ожидая моего ответа, налила нам четыре чашки.

— Влюбленность — это нечто романтическое и чудесное, это особенный период. Именно тогда чувствуешь, будто ничто другое не имеет значения. Но жить в любви год за годом, в совместном сотрудничестве — вот настоящий дар.

Туйу оглядела нас обоих, подняла глаза к небесам.

— Просто это звучит так старомодно! — проговорила она, потом засмеялась и принялась за воду.

Затем служанка вынесла на уже посвежевший вечерний воздух Аменмеса, только проснувшегося после полуденного сна. Он сонно и недовольно тянул вперед ручонки, требуя, чтобы его взяли, и я посадил его себе на плечи, чтобы он мог грохотать по птичьим клеткам своей маленькой палочкой. Вскоре все птицы уже возмущенно галдели. Тогда я спустил сына на землю, покормил медовой лепешкой и дал запить водой. Вернувшаяся Сехмет присоединилась к нам; она посадила маленького братика к себе на колени и принялась его забавлять.

После ежевечерней игры в сенет, в которую он играет со своими старыми приятелями, домой пришел мой отец. Мы обменялись приветствиями, и он прошел к своему обычному месту на скамейке; он сел в затененном уголке, обратив к нам свое морщинистое лицо. Девочки устроились рядом с ним и принялись болтать. Танеферет уже начала подумывать об обеде и отдала распоряжения служанке, которая поклонилась и исчезла в кладовке. Я выставил для всех тарелку инжира и налил нам с отцом по маленькой чашечке вина из оазиса Дахла.

— Возлияние богам, — проговорил он, поднимая свою чашку, и легко улыбнулся, мудрыми золотыми глазами наблюдая за тихой печалью Танеферет.

Я оглядел свою семью, собравшуюся вместе во дворе моего дома этим обычным вечером, и поднял собственную чашку в возлиянии богам, которые даровали мне подобное счастье. Несомненно, моя жена права: с какой стати мне рисковать этим настоящим, происходящим здесь и сейчас, во имя неведомого? И тем не менее тайна звала меня, и я не мог сказать ей «нет».

Тутанхамон. Книга теней

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Мое — вчера, я знаю завтра.[3]

Книга Мертвых, глава 17

Глава 24

Солнце исчезло за плоскими крышами дворца Малькатта, и последние лучи света покидали долины. Длинное низкое плато западной пустыни за нашими спинами теплилось красным и золотым светом. Великое озеро было сверхъестественно плоским, его черная поверхность серебрилась, словно полированный обсидиан, отражая темное небо, лишь местами прерываясь вялой рябью от случайного плеска невидимой рыбы. Убывающая луна, словно изогнутая скорлупка белой лодки, висела в темнеющем густо-синем небе, где уже начинали появляться первые звезды. Слуги зажгли вдоль всего причала светильники и факелы, и вокруг запылали озера сумрачного оранжевого света.

Все необходимое для царского путешествия неспешно и старательно загружалось на огромный царский корабль — «Возлюбленный Амоном». Длинные изящные обводы судна поднимались к высоким носу и корме — прекрасных пропорций и украшенным резными фигурами; каюты были декорированы изображениями, на которых детально было показано, как царь попирает врагов в битве. Огромные паруса были убраны, и длинные весла до сих пор косо торчали в воздухе, опираясь на крышу кают; царские соколы на верхушках мачт простирали золоченые крылья в серебристом свете луны. Все сооружение, казалось, пребывало в совершенном равновесии на спокойной поверхности вод озера. Рядом с «Возлюбленным Амоном» был пришвартован другой корабль, почти столь же прекрасный — «Звезда Фив». Вместе они составляли замечательную пару — самый совершенный вид транспорта из изобретенных доселе любой цивилизацией, они были созданы для роскоши и построены с величайшим мастерством так, чтобы воспользоваться всеми существующими преимуществами ветра и воды: речными течениями, что вечно направлены вниз, к дельте, или же обратными северными ветрами, которые всегда смогут принести нас назад.


Я ощущал беспокойство. Событие, как я надеялся, недолгое и относительно небольшого масштаба, переросло в полную проблем политическую игру и демонстрацию власти. Мне следовало бы сразу понять, что ничего не будет просто. Проходили конфиденциальные заседания, где различные царские канцелярии, отдел безопасности и почти все прочие правительственные ведомства выдвигали всевозможные доводы о предстоящих мероприятиях, потом шел обмен посланиями. О чем только не заходила речь; сначала хотели отвлечь царя от его затеи и лишить даже видимости управления, а кончилось все длительными прениями между различными министерствами касательно списка пассажиров, необходимых припасов и мебели и официального графика. Все оказывалось предметом споров. Однако Эйе взял в свои руки контроль над хаосом. Я не видел его после заявления Тутанхамона в храме, но казалось, что идею об охоте он поддерживает. Также было решено, что Анхесенамон останется в Фивах, представляя царя в управлении страной. Эйе тоже должен был остаться. До сих пор ничто в его словах и делах не показывало, будто он в каком-то отношении не поддерживает сделанное царем заявление.

Я беспокоился также и из-за мальчика. Нахт сказал, что исцеление продвигается очень медленно и ничего лучшего ожидать не следует.

— Принимай худшее, довольствуйся лучшим из имеющегося и принимай успех как самозванца, — нравоучительно заявил он, когда я побывал в его городском доме, чтобы осведомиться о состоянии мальчика. Тот походил на мумию в лубках и холщовых повязках, которыми мой старый друг пытался вылечить его ужасные повреждения. Я заметил, что следы стежков на его лице, к счастью, зарубцевались и начали заживать. Конечно, видеть несчастный не мог, но когда я заговорил с ним, то увидел в его лице понимание.

— Ты помнишь меня? — спросил я тихо.

Он кивнул.

— Мне нужно уехать, но я оставляю тебя на попечении этого господина. Его имя Нахт. Он позаботится о тебе до моего возвращения. Не бойся. Он хороший человек. А когда я вернусь, мы с тобой поговорим. Ты меня понимаешь?

В конце концов он медленно кивнул еще раз. Я больше ничего не мог сделать, лишь надеялся, вопреки всему, что мальчик будет еще жив, когда я вернусь в Фивы.


От воспоминаний меня отвлекли крики, недовольное блеянье и испуганное кудахтанье и негодующее кряканье — на корабль живьем грузили уток, кур и коз. Команды рабов перетаскивали сундук за сундуком, ящики и коробки с уже разделанным мясом, присыпанным солью. Носили и целые туши: в мягких, темных пластах мяса виднелись белые кости. Горы фруктов и овощей, мешки с зерном, серебряные тарелки, тонкие льняные скатерти, кубки и чаши… Казалось, мы отправляемся в гости к вечности. За всем присматривал надсмотрщик, величественно вышагивая между бригадами рабочих, отмечая погруженное в длинном папирусе, где тщательно перечислялось все, что только могло понадобиться в пути. Я представился и попросил его рассказать о грузах на судне. Он кивнул и жестом пригласил меня последовать за ним в кладовые.

— Здесь провизия только для царя и его свиты — то, что предназначено для солдат и слуг, грузят на другое транспортное судно, которое поплывет впереди царских кораблей и каждый вечер будет готовить к прибытию царя все необходимое, — объяснял надсмотрщик.

Внезапно он свернул между двух стражников и вошел в доверху набитую кладовую.

— А вот тут — царское снаряжение.

Он стоял, уперев руки в бедра, обозревая кладовую хозяйским взглядом. Бесшумно вошедшие слуги, с его разрешения и по его указаниям, принялись выносить все наружу.

Здесь находились четыре колесницы, был также представлен широкий выбор оружия — инкрустированные золотом и деревом ящики со стрелами, луками, копьями, кинжалами, метательными палками, кнутами. Не забыли и об отдыхе царя и о его комфорте: веера, стулья, походные табуреты, кровати, ящики, троны, балдахины, алебастровые светильники, алебастровые чашки для питья, золотые кубки, шкафы с церемониальными одеждами, охотничья экипировка, льняные одежды для торжественных случаев, драгоценности, ожерелья, косметика, притирания и масла. Все было отделано самыми дорогими материалами, вырезано из наилучших сортов дерева. Однако здесь, сваленные в кучи на причале, в темноте, освещенные лишь факелами, дрожавшими на прохладном ночном ветерке с Красной земли, все эти вещи выглядели скорее скарбом какого-нибудь бездомного бога. Столько всяческой ерунды ради такого короткого путешествия — неудивительно, что Анхесенамон ощущала, как ее душит тяжесть царской власти и всего этого золота.

Я оставил грузчиков заниматься своим делом и вернулся на корабль, решив взглянуть на царского молодого ручного льва, которого вели на борт на цепи: он нюхал незнакомый ночной воздух и натягивал короткий поводок. Это было великолепное животное; пригнув голову и плечи, он бесшумно ступал по палубе к приготовленной для него на корме роскошной клетке. Оказавшись там, лев уселся и принялся вылизывать мягкие лапы, мрачно поглядывая на окружающую его ночь, столь близкую и тем не менее недосягаемую за прутьями клетки. Затем он зевнул, словно бы принимая свою судьбу в этой комфортабельной тюрьме, положил голову на лапы и задремал.

Но вдруг лев навострил уши и повернул голову — у причала возникла какая-то суматоха. Коротко взревела труба. Показалась хрупкая, изящная фигура царя, его сопровождали охрана и придворные. Следом за ними с покрытой головой шла Анхесенамон. Они с царем обменялись прощальными словами, вежливыми и официальными, и я увидел, как Эйе, наклонившись, что-то прошептал на ухо царю. Хаи вежливо стоял сбоку, словно надеясь, что он может понадобиться. Затем Симут, с ног до головы одетый по-военному, пригласил царя подняться на борт. Тутанхамон, в сопровождении своей маленькой золотистой обезьянки, грациозно ступил на сходни; в своих белых одеждах, худощавый и настороженный, он был похож на ибиса, бредущего по тростниковым болотам. Взойдя на палубу, он повернулся и сделал знак людям, еще остававшимся на твердой земле. Это был странный момент: как будто он хотел сказать речь или помахать им, как делают дети. Все стояли молча, чего-то выжидая. Затем, словно не сумев придумать ничего другого, царь просто кивнул людям на причале и быстро скрылся в своей каюте.


Пока Эйе разговаривал с капитаном судна, меня к себе подозвала Анхесенамон.

— Позаботься о нем, — тихо промолвила она, не переставая крутить золотые кольца на своих тонких, с безупречным маникюром пальцах.

— Меня беспокоит ваша безопасность во дворце. Здесь остается Эйе…

Она взглянула на меня.

— Я привыкла быть одна. А Эйе, по-видимому, решил поддержать то, чему он не может противиться, — вполголоса ответила она.

— Вот как?

— Разумеется, я доверяю ему не больше, чем кобре. То, что он вроде бы в числе моих союзников, смущает меня едва ли не больше, чем если бы он был явным врагом. Но он обеспечил мне сотрудничество канцелярий и поддержку жрецов. Думаю, он верит, что все еще способен управлять нами согласно собственным великим замыслам.

— Он в высшей степени прагматичен. Он должен был сразу понять, что противостояние создаст больше трудностей, нежели сотрудничество. Но у него в руках по-прежнему большая власть, — осторожно сказал я.

Анхесенамон кивнула.

— Я не стану делать ошибку, недооценивая его или доверяя ему. Но сейчас установилось равновесие. Публично свою власть ему придется теперь осуществлять через царя. И кроме того, у нас с ним есть общий враг.

— Хоремхеб?

— Именно. Царь по-прежнему слишком простодушно относится к нему. Я уверена, что, где бы тот ни находился, он обдумывает следующий шаг в своем походе за властью. Поэтому будь осторожен в Мемфисе — это город Хоремхеба, не наш.

Я собирался ответить, но тут нас прервал Эйе, с его замечательной способностью появляться в самый неподходящий момент.

— Ты получил свои разрешения и бумаги? — спросил он в своей безапелляционной манере.

Я кивнул.

— Царь сделал свое великое заявление, и те, кто стоит к нему ближе всего, поддержали царя в его устремлениях. Теперь следует проследить за тем, чтобы царская охота завершилась успехом. Будет серьезным разочарованием, если он вернется и не привезет льва в качестве трофея, — продолжал Эйе, более доверительно. Его тон был сух как песок.

— Я ничего не знаю о львиной охоте. Я отвечаю за то, чтобы ему ничего не угрожало, чтобы он благополучно вернулся обратно, и чтобы его ждало спокойное будущее, — ответил я.

— Действуй в точности так, как тебе приказано. И если потерпишь неудачу, цена — для тебя лично — будет весьма высока.

— Что вы имеете в виду?

— Вряд ли здесь может быть какое-то недопонимание, не так ли? — ответил Эйе, словно удивленный наивностью моего вопроса.

И затем, не тратя больше слов, он поклонился и предложил Анхесенамон приготовиться к отплытию корабля.

Шестьдесят с лишним гребцов взялись за весла, пропущенные под планширь, и серией могучих рывков под бой барабана начали отводить судно от причала. Полоса воды между бортом и причалом понемногу становилась шире, и Анхесенамон провожала взглядом отплывающий корабль, и я смотрел на нее и на стоявшего рядом с царицей Эйе. Затем, даже не взмахнув рукой, словно бледная фигура, возвращающаяся в подземный мир, она исчезла в темном дворце. Эйе наблюдал за кораблем до тех пор, пока мы не исчезли из виду. Я опустил взор на черную воду — она бурлила скрытыми течениями и кружила в водоворотах, словно некий чародей взбаламучивал в ней странные судьбы и роковые бури.

Глава 25

Симут присоединился ко мне на корме золоченого корабля. Позади нас скрывался из виду город. Фивы, где я родился и провел всю жизнь, темнели под ночным небом — сумрачные очертания предместий и кварталов бедноты, высящиеся стены храмов и пилоны, сияющие в лунном свете чистейшей белизной; и мне показалось, будто многолюдный город вдруг опустел, что он едва держится, сложенный из папируса и тростника, как будто он мог развалиться от одного дыхания враждебного ветра. Воображение способно покорять пространство, понял я, но сердцу это недоступно. Я подумал о спящих детях и Танеферет, лежащей без сна на ложе, рядом с которой продолжает гореть на столе свеча, и думающей обо мне, уплывающем вдаль на золоченом корабле. Я решил оставить Тота с ней, чтобы было кому охранять дом по ночам. Когда я уходил, вид у бабуина был несчастный, словно он понимал, что я надолго покидаю его.

— У вас там осталась семья? — спросил я Симута.

— У меня нет семьи. Я сделал свой выбор в самом начале карьеры. У меня и в молодости было мало близких, да и от них не было никакой помощи, поэтому я решил, что не буду скучать по ним, когда повзрослею. Моей семьей стала армия — и оставалась ею всю мою жизнь. Я ни о чем не жалею.

Это была самая длинная речь из всех, что я слышал от него до сих пор. Немного помолчав, словно взвешивая, может ли доверить мне более глубокие откровения, Симут продолжил:

— Думаю, это путешествие куда опасней, чем можно было подумать. Оберегать царя во дворце намного проще. Там, по крайней мере, мы в состоянии что-то предпринять для его безопасности. Там можно было бы ограничить круг допущенных лиц, держать под надзором входы-выходы… Здесь же может случиться все что угодно.

Я был согласен с ним — и тем не менее мы оставались в плену обстоятельств, от нас не зависящих.

— Что удалось узнать у главного архитектора храма об осквернении резных украшений? — поинтересовался я.

— Он сказал, что в последние недели на стройке царила полная неразбериха. Все отставали от графика, резьбу никак не могли закончить, и он нанял мастеров по рекомендации главного художника. Из-за спешки отступали от требований проверки и надзора, многие рабочие и мастера не были зарегистрированы как положено, а сейчас, разумеется, никто не возьмет на себя ответственность за работы на этом участке. Постороннему было не так уж сложно проникнуть в храм и добраться до резьбы.

Симут злобно поглядел на темную листву вдоль берега реки, словно за каждой пальмой притаились невидимые убийцы.

— Меня не больше, чем вас, радуют перспективы этого предприятия. Мемфис — настоящее змеиное гнездо.

— Мне это прекрасно известно. Я проходил там обучение. К счастью, у меня есть связи в городе, — отозвался он.

— А что вы думаете о Хоремхебе? — спросил я.

Симут уставился на темную воду реки.

— С военной точки зрения он великий военачальник. Но не могу сказать того же о его человеческих качествах.

В эту минуту к нам подошел младший офицер, отсалютовал Симуту и обратился ко мне:

— Вас требует к себе царь.


И вот я был допущен в царские апартаменты. Тяжелые занавеси были задернуты, чтобы придать приемному покою большую приватность. Ни царя, ни его обезьянки не было видно. Помещение, освещенное ароматными масляными лампами, было убрано богато и изысканно. Меня окружало множество драгоценных вещей, каждая из которых могла бы обеспечить целую семью на протяжении всей жизни. Я взял в руки алебастровую чашу, выполненную в виде цветка белого лотоса. На ней виднелись четкие черные иероглифы. Я прочел надпись вслух:

Живи своим ка

И да пребудешь ты миллионы лет

Любящий Фивы

Обратив лицо к дуновению северного ветра

Созерцая блаженство.

— Прекрасные стихи! — произнес царь своим высоким, звонким голосом.

Он вошел незаметно для меня. Я осторожно поставил чашу на место, затем поклонился и обратился к нему с пожеланиями мира, здоровья и благополучия.

— «Живи своим ка…» — загадочная, но прекрасная фраза. Я слышал, что ты когда-то сам писал стихи. Как ты думаешь, что она может означать? — спросил он.

— Ка — это таинственная сила жизни, присутствующая во всем, в каждом из нас…

— То самое, что отличает нас от мертвых, а также от мертвых вещей. Но что означает — жить им всецело, по-настоящему?

Я задумался.

— Полагаю, это призыв к каждому человеку жить в соответствии с этой истиной, и благодаря этому, если верить стихотворению, мы сможем достичь блаженства — под которым подразумевается вечное блаженство. «Миллионы лет»…

Тутанхамон улыбнулся, открыв великолепные мелкие зубы.

— Поистине, это великая тайна. Вот я, например, ощущаю в данный момент, что полностью, истинно живу своим ка. Это путешествие и эта охота предназначены мне судьбой. Но, возможно, ты не веришь в чувства, выраженные в этих стихах?

— Меня смущает слово «блаженство». Я служу в Меджаи. Мне не так уж часто доводится видеть блаженство. Но, возможно, я ищу не там, где нужно, — ответил я осторожно.

— На твой взгляд, мир жесток и опасен?

— Да, это так, — признал я.

— У тебя есть свои резоны, — ответил он. — Но я все же верю, что может быть по-другому.

Царь уселся в единственное в комнате кресло. Как и все остальное здесь, это было не обычное кресло, а скорее небольшой трон из черного дерева, местами украшенный золотой фольгой и выложенный геометрическими узорами из стекла и цветных камней. До того, как царь успел усесться, я с удивлением отметил, что в верхней части спинки кресла красуется диск Атона — символ правления и власти его отца, уже давно запрещенный. Тутанхамон водрузил ноги на инкрустированную подставку с изображениями плененных и связанных врагов Египта и воззрился на меня своим странным напряженным взглядом.

— Тебя удивляет этот трон?

— Превосходная вещь.

— Его сделали для меня при моем отце.

Обезьянка вспрыгнула царю на колени и взглянула на меня своими нервными, влажными глазами. Тутанхамон погладил ее маленькую головку, и она коротко что-то прощебетала. Он скормил ей орешек и принялся теребить прекрасный защитный амулет, висевший на золотой цепи у него на шее.

— Но эта символика сейчас не разрешена, — выбирая слова, заметил я.

— Да. Она запрещена. Однако не все в эпохе просвещения моего отца было неверным. Как странно — я чувствую, что с тобой, единственным из всех, я могу говорить об этом… Я был воспитан в его религии и, возможно, по этой причине ощущаю ее как истинную — по духу, если не по букве; она для меня столь же праведна, как мое собственное сердце.

— Но господин, вы сами выступили за ее запрет.

— У меня не было выбора. Течение времени обратилось против нас. Я был тогда всего лишь ребенком, властвовал Эйе, и в то время он был прав — поскольку как иначе мы восстановили бы порядок в Обеих Землях? Но в святая святых моего сердца и души я по-прежнему почитаю единого Бога, Бога Света и Истины. И знаю, что я не одинок.

Я не верил своим ушам. Слова ошеломили меня. Передо мной сидел царь, признавшийся в приверженности к беззаконной религии — несмотря на то, что ее символы разрушались, а жрецы изгонялись его именем. Я подумал, не замешана ли в это Анхесенамон.

— Позволь мне признаться тебе, Рахотеп: хоть я и знаю, что царь обязан продемонстрировать, как он побеждает и убивает льва — самого благородного из зверей, — в действительности сам я не испытываю желания это делать. Зачем мне убивать чудесное создание, наделенное столь неукротимым духом? Лучше я буду любоваться его мощью и грацией и учиться у него. Иногда мне снится, что я обладаю могучим телом льва и головой Тота, чтобы думать. Но потом я просыпаюсь и вспоминаю, что я — это я. И лишь мгновением позже вспоминаю, что я царь и должен быть царем.

Он воззрился на собственные руки так, словно они принадлежали кому-то другому.

— Могучее тело бессмысленно без могучего ума.

Тутанхамон улыбнулся, почти снисходительно, словно оценил мою неуклюжую попытку польстить. Мне внезапно пришла в голову странная мысль, что, возможно, я ему нравлюсь.

— Расскажи о моем отце, — попросил он, указывая на низкий табурет, где я мог сидеть у его царственных ног.

Царь снова застал меня врасплох. Его мысль двигалась причудливо, внезапно сворачивая под влиянием ассоциаций и по-крабьи отходя неожиданно вбок.

— Что вы хотите знать? — спросил я.

— Моя память о нем слабеет с каждым днем. Я стараюсь держать в уме некоторые картины, но они словно старый кусок вышитого полотна: цвета поблекли, а нити обтрепались. Боюсь, скоро его образ будет для меня утерян.

— Я считаю, что это был великий человек, обладавший новым видением мира. То, что он совершил, требовало огромной личной смелости и политической силы воли. Но я думаю, что он был слишком высокого мнения о способности человеческих существ к самосовершенствованию. И это был единственный изъян в его великом просвещении, — сказал я.

— Значит, в совершенство ты тоже не веришь?

Я покачал головой.

— Не в этой жизни. Человек — наполовину божество, но и наполовину зверь.

— У тебя скептический взгляд на жизнь. Боги делали множество попыток создать совершенное человечество, но каждый раз оставались не удовлетворены и выбрасывали свою работу, оставляя мир в хаосе. Я считаю, что именно эта участь постигла моего отца. Но это еще не конец истории. Ты помнишь ее? Бог Ра, с его серебряными костями и золотой кожей, с волосами и зубами из ляпис-лазури, с глазом, от взгляда которого было рождено человечество, узрел коварство в сердцах людей и послал Хатхор, принявшую форму Сехмет-Мстительницы, уничтожить тех, кто злоумышлял против него. Однако в сердце Ра чувствовал жалость к своим созданиям. Поэтому он изменил свое намерение. И Ра обманул богиню; он создал красное пиво богов, и она упилась восхитительным напитком и не поняла, что совсем не кровь человечества окрасила пустыню; таким образом мы избежали ее мести — благодаря состраданию Ра.

Тутанхамон погладил обезьянку, словно он был Ра, а она — человечеством.

— Ты спрашиваешь себя, зачем я рассказал тебе эту историю, — мягко заметил он.

— Я спрашиваю себя, не потому ли, что вы — не ваш отец. Возможно, вы рассказали мне эту историю, потому что он, хотя и желал совершенства, но привел этот мир на грань ужасной катастрофы. И возможно, потому что вы, в вашем сострадании, хотите спасти мир от гибели, — сказал я.

Тутанхамон внимательно смотрел на меня.

— Возможно, именно об этом я и думал. Но как быть с Хатхор и ее жаждой крови?

— Не знаю, — ответил я, вполне искренне.

— Я верю, что существует закономерность в воздаянии за все происходящее. Преступление порождает преступление, которое, в свою очередь, порождает преступление, и так далее до конца всего существования. И как же нам избежать этой закономерности, этого лабиринта отмщения и страдания? Только посредством деяний исключительного всепрощения… Но способны ли человеческие существа на подобное сострадание? Нет. Мне до сих пор не простили прегрешения моего отца. Возможно, я никогда не буду прощен. И если так, значит, я должен буду доказать, что я лучше, чем он. И вот мы путешествуем во тьме, окруженные страхом, чтобы я мог вернуться со славой и принести дикого льва. Возможно, тогда я смогу утвердиться как царь, под своим собственным именем, а не как сын своего отца. Этот мир мне незнаком. А теперь ты оказываешься рядом, чтобы защищать меня от него, подобно Оку Ра.

Тутанхамон запустил руку в складки своего одеяния и вынул кольцо, украшенное маленьким, но очень искусно сделанным изображением защитного Ока. Царь дал его мне. Я надел кольцо на палец и склонился в благодарном поклоне.

— Я даю тебе это всевидящее Око, дабы твое зрение было столь же острым, как у Ра. Наши враги передвигаются быстро, словно тени. Они всегда с нами. Ты должен видеть их. Ты должен научиться видеть в темноте.

Глава 26

Могучее течение несло нас вперед, все дальше на север, к Мемфису. Симут и его стража несли вахту непрерывно. Я не знал покоя, не мог спать; на воде я чувствовал себя как в ловушке. Когда царь высказывал желание прогуляться, что случалось не часто, мы следили, чтобы прогулка проходила вдали от деревень. Но все равно, на любом поле и в любой пальмовой роще могла таиться опасность, поскольку мы представляли собой броскую мишень. Глядя с корабля, я видел нищие, жмущиеся в тени финиковых пальм деревеньки, где на узких, кривых, грязных улочках возились голые ребятишки и шныряли собаки, а семьи жили на головах друг у друга, вместе со своими животными, в халупах, мало чем отличавшихся от хлева. На полях женщины в удивительно ярких и чистых одеждах возделывали безукоризненно зеленые и золотые ряды ячменя и пшеницы, лука и капусты. Картина была идиллическая и мирная, однако внешность всегда обманчива: этим женщинам предстояло трудиться от восхода до заката, только чтобы выплатить зерновой налог на землю, которую они, скорее всего, арендовали у какого-то знатного семейства, живущего в довольстве и роскоши в богато обставленном особняке в Фивах.


Через три дня плавания мы приблизились к полузаброшенному Ахетатону. Я вышел на нос, чтобы поглядеть на ряды неровных красно-серых утесов позади города. Всего несколько лет назад здесь осуществлялся один из великих экспериментов Эхнатона. Тут должна была возникнуть новая, светлая, белокаменная столица будущего: огромные башни, открытые солнечные храмы, здания государственных учреждений и пригороды, застроенные роскошными особняками. Однако после смерти отца нынешнего царя чиновники постепенно возвратились в Фивы или Мемфис. А потом, словно мстительное проклятие, разразилась чума, погубив сотни оставшихся, многим из которых было негде работать и некуда идти. Говорили, что чума унесла также остальных дочерей Эхнатона и Нефертити, поскольку с тех пор они исчезли из общественной жизни. Теперь, если не считать немногочисленных слуг, город, по слухам, был практически покинут, засижен мухами и скатывался к полному упадку. Однако, к моему удивлению и интересу, Симут сообщил мне, что царь очень хочет посетить Ахетатон.

Поэтому на следующий день, спозаранку, когда только запели первые птицы, а речной туман, невесомый и зябкий, скользил над извилистыми струями темной воды и пока ночные тени еще лежали длинными полосами на земле, мы — сопровождаемые отрядом стражников — ступили с борта нашего пришвартованного судна на сухую землю истории.

Посередине шествовал царь — в белых одеждах, в Синей короне, с золотой тростью со стеклянным навершием; спереди и сзади выступали телохранители в доспехах, с начищенным оружием в руках, способные отпугнуть любого зеваку-крестьянина, ослепленного этим нежданным визитом из другого мира; и таким образом мы направились в центр города по заброшенным тропкам, которые еще несколько лет назад были оживленными дорогами. Едва мы ступили в пределы собственно города, как я сразу же увидел свидетельства его заброшенности: стены, некогда свежепокрашенные, теперь выцвели до пыльно-серого и бурого цветов. Тщательно высаженные элегантные сады заросли сорняками, и бассейны возле домов богачей растрескались и пересохли. Редкие чиновники и слуги еще шли на службу по опустевшим улицам, однако двигались они как-то бесцельно. При виде нашей группы прохожие замирали в изумлении, уставившись на нас, и затем бухались на колени, когда царь проходил мимо.

В конце концов мы вышли на царскую дорогу. Лучи солнца уже пробились над горизонтом, и немедленно стало жарко. Дорога — некогда тщательно выметенная для церемониального прибытия на золотых колесницах Эхнатона и царской семьи — была теперь открыта для призраков и пыльных ветров. Мы подошли к первому пилону Великого храма Атона. Головокружительной высоты стены из сырцового кирпича уже начали осыпаться. Длинные яркие знамена, которые некогда трепетали на северном ветру, изорвались и поблекли, утратив цвета под беспощадными лучами солнца. Высокие деревянные ворота косо висели на проржавевших петлях. Один телохранитель навалился на створки, и они неохотно распахнулись, со скрежетом металла и скрипом пересохшего дерева. Мы прошли дальше, в обширный двор. Раньше он был бы заставлен сотнями столов с приношениями, здесь бы толпились тысячи молящихся в блистающих белых одеждах, воздевая руки к солнцу согласно новому ритуалу, протягивая вверх фрукты и цветы и даже Младенцев, чтобы их коснулось благословение утренних лучей. Множество каменных изваяний Эхнатона и Нефертити по-прежнему глядело в пустое пространство, но теперь они видели лишь запустение и крушение их великой мечты. Несколько статуй упали и лежали лицом вниз или лицом вверх, слепо уставившись в небеса.

Царь двинулся вперед, дав понять, что желает на несколько минут остаться наедине с собой. Мы остались позади, пытаясь держать его под охраной, и Симут шепнул мне:

— Весь город снова обращается в пыль.

— Думаю, он никогда и не был ничем другим.

— Надо просто добавить воды, — угрюмо пошутил он.

Я улыбнулся, удивленный его неожиданным проявлением остроумия. Симут был прав. Просто добавь воды, и будет глина; высуши кирпичи на солнце, прибавь штукатурки и краски, а также дерева и меди с острова Алашия, золота из нубийских рудников — а также годы труда, крови, пота и смерти отовсюду, — и дело сделано: перед тобой образ рая на земле. Но чтобы выстроить этот образ из вечного камня, здесь не хватило ни времени, ни богатств, и поэтому теперь город возвращался в пыль, из которой был создан.

Царь стоял перед громадным каменным изваянием своего отца. Угловатое лицо статуи было прорезано тенями; все черты, свидетельствующие о власти, были воплощены в этом странном лице. Когда-то оно было олицетворением царственности. Но теперь даже сам этот стиль, с его странным, двусмысленным удлинением черт, стал частью прошлого. С непроницаемым выражением лица молодой царь стоял — маленький, смертный, непрочный — перед мощью своего каменного отца, посреди заброшенных руин отцовской великой мечты. А потом он сделал очень странную вещь: он опустился на колени и почтительно простерся перед изваянием. Мы наблюдали, не зная, должны ли и мы присоединиться к нему; никому из его свиты, по-видимому, этого не хотелось. Я подошел к Тутанхамону и раскрыл зонт над его головой. Когда он поднял голову, я увидел, что его глаза полны слез.


Мы обходили дворцы города, натыкаясь на разрозненные доказательства прежнего людского обитания: брошенные пыльные сандалии, куски выцветшей ткани, разбитые горшки и пустые кувшины из-под вина, чье содержимое давно выветрилось, мелкая домашняя утварь, чашки и тарелки, еще не разбитые, но полные нанесенного ветром песка и пыли. Мы блуждали по высоким, богато украшенным залам, что некогда служили пристанищем великолепной роскоши и изысканной музыке, а нынче давали приют гнездящимся птицам, змеям, крысам и жукам-древоточцам. Красивейшие раскрашенные полы под нашими ногами — пруды и сады со стеклянными рыбками и птицами — потускнели и потрескались под действием беспощадного времени.

— Я внезапно начинаю вспоминать то, что давно забыл. Здесь я жил мальчиком. Я вырос в Северном Прибрежном дворце, но сейчас вспоминаю, что меня приводили в эти покои, — тихо произнес царь, стоя вместе с нами в одном из залов Великого дворца возле реки. Длинные косые лучи утреннего солнца падали на пол, яркие и пыльные. Множество изящных колонн поддерживало высокий потолок, где было изображено еще не выцветшее темно-синее ночное небо и золотые блестки звезд. — Мой отец редко разговаривал. Я благоговел перед ним. Иногда мы вместе молились. Время от времени меня приводили к нему, чтобы я мог его увидеть. Каждый раз это было особое событие. Я должен облачиться в церемониальные одежды, после чего меня вели по бесконечным коридорам, полным тишины и страшных, угрюмых, безобразных стариков, которые низко мне кланялись, но ни слова не говорили. А потом меня вводили к нему. Часто он оставлял меня стоять и ждать какое-то время, прежде чем решал меня заметить. Я не осмеливался шевельнуться, так я был напуган.

Я не знал, как быть с этим неожиданным признанием, поэтому решил в ответ тоже вспомнить о детстве:

— Мой отец тоже немногословен. Он учил меня рыбачить. Когда я был маленьким, мы по многу часов плавали на закате вдоль берега на тростниковой лодке, закинув лески в воду, и молчали, наслаждаясь тишиной.

— Это хорошее воспоминание, — сказал Тутанхамон.

— Тогда все было просто.

— Все было просто…

Он повторил мои слова со странной тоской, и я с внезапной уверенностью понял, что за всю жизнь у него никогда и ничто не бывало просто. Возможно, этого-то он и желал больше всего на свете — как бедняки мечтают об огромных богатствах, так и богачи, в своем устрашающем неведении, верят, что желают простоты бедняцкой жизни.

Царь глядел на «Окно явлений», где некогда, высоко над своим народом, стоял его отец, раздавая драгоценные подарки или почетные ожерелья. Над окном было вырезано изображение диска Атона — многочисленные лучи расходились вокруг него, словно гибкие руки; некоторые оканчивались изящной ладонью, держащей анх, символ жизни. Однако теперь окно было пусто, не осталось никого, чтобы раздавать или принимать подобные благодеяния.

— Я помню этот зал. Помню огромную людскую толпу и долгое молчание. Помню, как все смотрели на меня. Помню… — Тутанхамон неуверенно замолчал. — Но моего отца здесь не было. Помню, как я его искал. Вместо него был Эйе. И мне пришлось пройти через толпу к той комнате вместе с ним. — Он показал в сторону.

— И что произошло потом?

Тутанхамон медленно зашагал по изображенным на полу громадного зала поблекшим речным сценам, направившись к двери, чья богатая резьба обеспечила термитам роскошное пиршество, и отворил ее. Я вошел вслед за ним в длинную комнату. Мебель и все остальное отсюда давным-давно вынесли; тут царила гулкая пустота давно не обитаемого места. Тутанхамон поежился.

— После этого ничего не было как прежде. С отцом я встретился потом всего лишь раз, и когда он меня увидел, то качал кричать, словно безумный. Схватив стул, он попытался обрушить его мне на голову. А потом сел на землю и принялся плакать и стонать. И это был последний раз, когда я его видел. Понимаешь, он был совершенно безумен. Это была страшная тайна, но я знал. Меня отвезли в Мемфис. Со мной занимались, меня обучали, я жил с кормилицей, Хоремхеб стал моим опекуном. Он пытался быть мне хорошим отцом. Никто больше не произносил имени моего отца, словно бы его никогда не существовало. Мой родной отец превратился в призрак. А потом настал день, когда меня стали готовить к коронации. Мне было девять лет. Меня женили на Анхесенпаатон. Нам дали новые имена. Меня, который всю жизнь был Тутанхатоном, теперь переименовали в Тутанхамона. Она стала Анхесенамон. Имена имеют силу, Рахотеп. Мы потеряли тех, кем мы были, и стали кем-то другим. Мы были словно дети-сироты, ничего не понимающие, потерянные и несчастные. К тому же, я был женат на дочери той женщины, которая, как говорили, уничтожила мою мать. Но тем не менее нас ждал сюрприз, поскольку она очень мне понравилась. И каким-то образом нам удалось не возненавидеть друг друга из-за нашего прошлого. Мы понимаем, что это не наша вина. По правде говоря, она чуть ли не единственный человек во всем мире, которому я могу доверять.

Его глаза заблестели от нахлынувших чувств. Я решил, что не могу больше молчать.

— Кто была ваша мать?

— Ее имя, как и имя моего отца, превратилось в пыль и было развеяно по ветру.

— Кийя, — сказал я.

Он медленно кивнул.

— Я рад, что ты о ней знаешь. По крайней мере, где-то ее имя осталось жить.

— Я знаю ее имя. Но я не знаю о ее судьбе.

— Она исчезла. После полудня она была здесь, а к вечеру просто пропала. Помню, я побежал к сундукам с ее одеждой, и спрятался в одном, и отказывался вылезать, потому что все, что от нее осталось — это ее запах на ткани. Я по-прежнему храню эти сундуки, хотя все меня убеждают избавиться от них. Но я не хочу. Иногда мне вновь удается уловить слабый призрак ее аромата. Это служит мне большим утешением.

— И вы так и не узнали, что с ней произошло? — спросил я.

— Кто скажет мне правду? А теперь все, кто мог бы хранить подобные секреты, мертвы. Кроме Эйе… а он никогда не скажет. Эта загадка останется со мной навсегда. Порой я просыпаюсь среди ночи, потому что она зовет меня во сне — но мне не удается услышать, что она говорит. А когда я просыпаюсь, я снова еще раз ее теряю.

Где-то в темном углу пропела птица.

— Мертвые продолжают жить в наших снах, верно ведь, Рахотеп? Их вечность — здесь. До тех пор, пока живы мы.

И он мягко постучал пальцем по виску, глядя на меня золотистыми глазами.

Глава 27

Двумя днями позже могучие течения Великой Реки вынесли нас к южным владениям Мемфиса. Древние некрополи, выстроенные на границе с пустыней выше пахотных земель, и вечные храм и пирамида Саккары — первые великие сооружения в Обеих Землях — находились немного выше, на плато, и были не видны. Симут описывал и другие монументы, что лежали дальше к северу, но их мы также не могли видеть с реки: сияющие белые пирамиды Хуфу и его цариц, более поздний храм Хоремахета, а также великого Сфинкса, возле которого Тутмос IV воздвиг стелу Сна, на которой высек клятву очистить Сфинкса от наступающих песков, если станет царем — что и в самом деле произошло, хотя тогда у него не было законных прав претендовать на трон.

По сравнению с огромной столицей, медленно раскрывавшейся перед нашими глазами, Фивы вдруг показались маленьким поселением. Мы плыли довольно долго, глядя на множество отдельных храмовых комплексов, на обширные кладбища, граничащие на западе с пустыней, на предместья, где селился средний класс, и на кварталы бедноты, эти трущобы человечества, хаотические скопления лачуг, протянувшиеся в сторону бесконечной зелени полей. И повсюду, поднимаясь над низкими жилищами, вздымались белые стены, ограждавшие храмовые территории.


В окружении вышедших нам навстречу кораблей и барж, а также мелких частных парусных лодок и яликов, «Возлюбленный Амоном» вплыл в главный порт. Многочисленные причалы выдавались в реку вдоль всего порта; здесь стояли торговые и военные корабли из многих стран, с них сгружали на берег огромные штабеля драгоценной древесины и горы руды, строительного камня и зерна. Тысячи людей теснились на длинных мощеных дорогах, тянувшихся вдоль Великой Реки. Рыбаки забывали о своих сетях, глазея на великолепие царского корабля, с их рук и неводов капала вода, а улов трепыхался и бился, блеща серебром и золотом, на дне маленьких лодок. Чумазые портовые рабочие, стоя в своих лодках по колено в кучах зерна или на плитах грубо обтесанного камня, разглядывали царскую барку. Дети, подхваченные на руки родителями, махали с переполненных паромов. Все новые зрители, привлеченные шумом, выходили из мастерских, складских помещений и лавок.

Тутанхамон подошел к занавеси, закрывавшей вход в его покои. Жестом он велел мне присоединиться к нему. Он нервно поправлял свою одежду — на нем было его белое царское одеяние, а на голове сверкала Двойная корона.

— Я хорошо выгляжу? — спросил он едва ли не застенчиво. — Я должен выглядеть хорошо. Последний раз я был в Мемфисе много лет назад. И столько времени минуло с тех пор, как я видел Хоремхеба! Он должен увидеть, насколько я изменился. Я больше не мальчик на его попечении. Я — царь!

— Господин, в этом не может быть никаких сомнений.

Тутанхамон удовлетворенно кивнул и затем, прежде чем выйти на солнечный свет, как-то подобрался, словно великий актер перед выступлением; его лицо, осененное короной, обрело выражение абсолютной убежденности, которого там не было мгновением раньше. Видимо, напряженность момента и предъявляемых к нему требований выявили в молодом царе его лучшие черты. Аудитория позволяла ему раскрыться — и, несомненно, большего числа зрителей, чем сейчас, у него никогда не было. Дрессировщик передал царю поводок молодого льва, и Тутанхамон шагнул вперед, выходя к свету Ра и реву приветствий. Я видел, как он принял ритуальную позу, означающую власть и победу. Будто по команде, лев издал громовой рык. Толпа, которая не могла видеть, что к этому героическому деянию зверя побудил укол копья в руке ревностного надсмотрщика, разразилась еще более громкими и восторженными криками, словно была уже не скопищем отдельных людей, но одним огромным существом.

Спектакль, которым нас встречали на набережной, был тщательно спланированной и намеренной демонстрацией военной мощи столицы. Насколько хватало глаз, вымуштрованные войска выстроились бесчисленными безупречными шеренгами, и отряд за отрядом маршировал по сверкающей арене; каждый был назван именем бога, покровительствующего той области, из которой набирались рекруты и офицеры. Между ними провели тысячи военнопленных, в кандалах и с накинутыми на шеи веревками, вместе с их женщинами и детьми: ливийцы в плащах, с косицами на висках и козлиными бородками, нубийцы в юбках, сирийцы с длинными остроконечными бородами; все — в принужденных позах повиновения. Сотни великолепных лошадей — военная добыча — плясали, переступая изящными копытами. Представители покоренных государств падали на колени, моля о снисхождении, о глотке жизни для своих народов.

И там, в центре этого столпотворения, в солнечном сиянии, возле пустого трона, замерла одинокая фигура, и вид был такой, будто все представление устроено для нее. Это и был Хоремхеб, главнокомандующий армиями Обеих Земель. Я узнал его по тому, как он стоял, ожидая нас, — прямой как палка, неподвижный как темная статуя.

Тутанхамон не торопился. Словно бог, он заставлял всех ждать, продолжая наслаждаться приветственными кликами; а тем временем пожилые послы пошатывались от жары, люди в толпе, задыхаясь от духоты, подзывали торговцев водой и фруктами, городские чиновники потели под бременем своих регалий. Наконец, в сопровождении Симута и фаланги личных телохранителей, царь соизволил ступить на сходни. В толпе возобновились крики приветствия и преданности, а сановники встретили Тутанхамона ритуальными жестами признания и почтения. Со своей стороны, царь абсолютно ничем не выказывал, что замечает всю эту шумиху, словно бы для него она была иллюзорной и несущественной.

Царь сошел на горячие камни набережной, и телохранители по незаметному сигналу Симута, слаженно, словно танцоры, разошлись вокруг него веером, держа Мечи и луки наготове. Мы с Симутом шарили взглядами по толпе и крышам домов, высматривая малейшие признаки непорядка. Хоремхеб, выждав подходящий момент, почтительно указал царю на трон. Однако каждое его надменное движение, казалось, только лишало царя его могущества. От холодного лица Хоремхеба словно бы веяло чем-то таким, что даже мухи держались поодаль. Военачальник повернулся к притихшей арене; воцарилось послушное молчание. И тогда он крикнул тысячам стоявших там людей, всем и каждому:

— Я обращаюсь к великому Тутанхамону, владыке Обеих Земель! Я привел вождей всех чужих земель, чтобы они молили его о жизни. Эти подлые чужеземцы, не знающие, что такое Обе Земли, — я кладу их у его ног, отныне и навеки! От дальних рубежей Нубии до отдаленнейших областей Азии все земли лежат под властью его великой руки!

Хоремхеб осторожно опустился на одно колено, склонил лоснящуюся голову, приняв вид надменного смирения, и стал ждать ответа царя на свою формальную речь. Мгновения капали, словно вода в водяных часах, а Тутанхамон все не позволял ему выпрямиться, продолжая удерживать со склоненной головой в позе публичного уважения. Я был впечатлен. Царь брал контроль над ситуацией в свои руки. Толпа хранила молчание, понимая, что видит виртуозный поединок, разыгрываемый на языке формальностей и ритуала. Наконец, точно рассчитав момент, царь возложил на шею генерала свой дар — пять великолепных золотых ожерелий. Однако он сумел придать им вид не столько дара признательности, сколько бремени ответственности. Затем Тутанхамон поднял военачальника с колен и обнял его.

Царь двинулся вперед, принимая как должное приветствия и почтительные поклоны других чиновников. В конце концов он взошел на помост, где под навесом, дававшим некоторое облегчение от палящей жары и раскаленных солнцем камней, стоял трон. Затем, по команде Хоремхеба, под пение труб и грохот барабанов перед ним прошли торжественным маршем все военные отряды и все группы военнопленных. Шествие заняло несколько часов. Тем не менее царь продолжал сидеть, выпрямив спину и глядя вдаль, хотя пот ручьями тек из-под короны, пропитывая тунику.


Затем мы отправились в основной город. Первыми ехали мы с Симутом, за нами — Тутанхамон; по бокам его колесницы бежали телохранители, сверкая оружием на ярком солнце. Я заметил, что и общественные, и частные здания здесь такие же, как и в Фивах, разве что их гораздо больше числом; городские дома надстраивались из-за недостатка места, а вдоль боковых улиц стояли более скромные жилища тех, кто трудился на армию — главного работодателя этого города: в одном помещении совмещались мастерская, стойла и жилье, и выход вел прямо на грязную улицу. На царские дороги и мощеные священные проезды, окаймленные сфинксами, обелисками и молельнями, зеваки не допускались, так что до Мемфисского дворца мы добрались быстро. Перекрикивая грохот колес по выщербленному булыжнику, Симут рассказывал о знаменитых зданиях, которые мы видели: на севере стояла старая крепость «Белые Стены», огромное древнее сооружение из глиняного кирпича, давшая название этому району, а великий храм Птаха на юге был обнесен собственной величественной стеной. От храма к югу отходил канал, ведущий к внешнему храмовому комплексу богини Хатхор. Вдоль нашего пути поблескивали и другие каналы, связывавшие реку и порт с центральным городом.

— В городе насчитывается по меньшей мере сорок пять различных культов, и у каждого есть свой храм, — кричал Симут с гордостью. — А там, на западе, храм Анубиса!

Я представил себе, сколько в таком районе может жить бальзамировщиков, изготовителей саркофагов, масок и амулетов, переписчиков Книги Мертвых и прочих подобных ремесленников, призванных разбираться со сложными делами этого могущественного бога, который охраняет некрополь и гробницы от злоумышленников. Однако вряд ли у меня найдется время на экскурсии ради удовлетворения любопытства.

Симут стремился добраться до места раньше царя; на тесных улицах и проездах уже скапливались огромные толпы тех, кто желал хоть одним глазком взглянуть на прибытие царя в великий Мемфисский дворец, но на просторную открытую площадь перед башнями у ворот дворца их не допускали. Тем не менее для охранников это был настоящий кошмар, поскольку там все было забито чужеземными и местными сановниками, чиновными лицами, знатью и богачами. Симутов авангард действовал быстро — молча и оперативно стражники разошлись по местам, бесцеремонно приказывая людям убираться с дороги, чтобы обеспечить царю безопасный охраняемый проезд. Они превосходно знали свое дело и двигались все как один, по схеме, которую, очевидно, отработали давно и применяли уже неоднократно. Их уверенное поведение и безапелляционная манера не оставляли ни у кого, даже у самих мемфисских дворцовых стражей, сомнений в их превосходстве. За авангардом последовали царские лучники, их огромные луки были натянуты и направлены на крыши домов.

Затем со стен прозвучали храмовые трубы: прибыл царь в окружении остальных телохранителей. Гомон толпы усилился, к нему добавились выкрики командиров; результат был оглушающим. Но внезапно пыль, жара, ослепительный свет и какофония улицы остались позади, и царская кавалькада окунулась в прохладную тишину первого приемного зала. Одновременно с этим мы все оказались в относительной безопасности. Здесь в ожидании царского прибытия собрались еще более высокопоставленные чиновники. Впервые я видел Тутанхамона вблизи в официальной обстановке. Если во дворце он порой выглядел потерявшимся мальчиком, то сейчас держался как настоящий царь: величественная поза, изящное лицо спокойно и сосредоточено, на нем не увидишь ни ищущих одобрения беспокойных улыбок, ни надменной заносчивости ради утверждения своей власти. Он обладал харизмой, которая проистекала от его необычной внешности, его юности и еще от одного качества, которое я помнил в нем с тех пор, как он был еще ребенком: ощущения старой души в молодом теле. Даже золотая трость, с которой Тутанхамон повсюду ходил, стала добавлением к его образу.

Симут предупредил меня, что канцелярия Хоремхеба оказывала сильное политическое давление, добиваясь того, чтобы царь во время своего визита расположился на ночь во дворце. Однако канцелярия Эйе настояла, чтобы царь, исполнив необходимые ритуалы, возвратился на корабль и отплыл ночью. Это было правильное решение. Мемфис был опасен. Хотя город являлся центром, откуда управляли Обеими Землями, одновременно здесь располагался штаб армии и казармы; к несчастью, в столь непростое время на верность армии нельзя было полностью положиться, в особенности когда ею командовал Хоремхеб.

Огромное помещение полнилось гулом голосов: сотни вельмож — дипломатов, иностранных сановников, преуспевающих купцов, военных высокого ранга — хвалились, бранились, выкрикивали самодовольные замечания, проталкиваясь сквозь толпу; каждый делал все возможное, чтобы оказаться рядом с кем-нибудь более высокопоставленным, заговорить, произвести впечатление или же очернить равных себе или нижестоящих. Я прокладывал себе путь, стараясь держаться рядом с царем. Тутанхамон по очереди кивал тем, кого ему представляли два помощника, и затем разбирался с каждым просителем или сановником, уделяя им несколько коротких предложений, вежливо отвечая на восхваления и подношения, так что у собеседника оставалось впечатление, что он важен, что его запомнят.

Внезапно я заметил Хоремхеба — он стоял в тени возле одной из колонн. С ним разговаривал какой-то глупый чиновник, явно утомив до одурения, однако взгляд военачальника был устремлен на царя со спокойной сосредоточенностью леопарда. На какой-то момент он напомнил мне охотника, глядящего на жертву. Однако затем царь встретился с ним глазами, и Хоремхеб тотчас же улыбнулся. Он двинулся к царю, и по дороге его лицо, пойманное в яркий луч света, вдруг сделалось белым как мрамор. В сопровождении того самого молодого офицера, который зачитывал его послание в Фивах, Хоремхеб непринужденно прокладывал себе дорогу через толпу. Я подошел ближе.

— Большая честь снова принимать вас в Мемфисе, повелитель, — церемонно проговорил полководец.

Тутанхамон улыбнулся в ответ, приветливо, хотя и с некоторой осторожностью.

— Этот город хранит для меня много хороших воспоминаний. Ты был мне здесь добрым и верным другом.

Царь казался хрупким и худощавым рядом с уверенным, крепко сложенным командующим, который был старше него. Все слышавшие их беседу, включая молодого секретаря, молча ждали, что Хоремхеб скажет дальше.

— Я рад, что вы так считаете. В то время мне были дарованы звания помощника и наставника в военном деле. Хорошо помню, что именно ко мне вы обращались за советом по многим вопросам касательно управления государством и политики и прислушивались к тому, что я говорил вам. Однажды было сказано, что я могу «принести мир во дворец»… в то время, когда никто другой не был способен это сделать.

Он улыбнулся, не разжимая губ. Царь улыбнулся в ответ, еще более настороженно. Он почувствовал враждебность, проскальзывавшую в тоне Хоремхеба.

— Увы, время бежит. Сейчас кажется, что все это было так давно.

— В то время вы были мальчиком. Сейчас же я приветствую владыку Обеих Земель. Все, чем мы являемся, и все, что мы имеем, находится в вашей верховной власти. — Хоремхеб коротко поклонился.

— Мы высоко ценим твою привязанность. Она драгоценна для нас. Мы желали бы отдать должное всем твоим деяниям…

Царь не закончил фразу.

— Вы заметите здесь, в Мемфисе, немало перемен, — продолжал Хоремхеб, меняя тему.

— Мы слышали, у тебя много замыслов. Мы слышали, что ты строишь себе огромную новую гробницу в Саккарском некрополе, — ответил царь.

— Это просто маленькая частная гробница. Ее сооружение и украшение занимает меня в редкие свободные для меня часы. Для меня будет большой честью показать вам ее — стенная резьба там очень хороша.

Военачальник криво улыбнулся, словно отпустил шутку, однако его глаза оставались отстраненными.

— И что изображает эта резьба? Многочисленные боевые победы полководца Хоремхеба?

— Там изображена блистательная кампания в Нубии, победоносно возглавляемая вашим величеством, — ответил генерал.

— Да, я помню, как ты блистательно и победоносно вел эту кампанию от моего имени.

— Возможно, повелитель забывает о собственном выдающемся вкладе в ее славное завершение.

— Я ничего не забываю, — ответил царь откровенно.

Воцарилось недолгое молчание, пока Хоремхеб обдумывал этот ответ. В нем было что-то от крокодила: глаза над поверхностью, внимательные и наблюдающие, а остальное тело скрыто в темной воде.

— Повелитель, должно быть, голоден и хочет пить после путешествия. Ему следует хорошенько поесть, прежде чем отправляться на царскую охоту, — сказал Хоремхеб тоном, с каким мог бы обращаться к ребенку.

Он хлопнул в ладоши, и немедленно появились слуги с изысканными кушаньями на превосходных керамических блюдах. Они почтительно склонились перед царем с подносами, однако тот не обратил на яства внимания, и тут я понял, что не видел, чтобы он что-нибудь ел или пил с тех пор, как прибыл сюда.

Хоремхеб резко отдал какой-то приказ молодому офицеру. Тот исчез, и мы принялись ждать. Ни главнокомандующий, ни Тутанхамон и не думали прерывать затянувшееся молчание. Интересно, мелькнула у меня мысль, что царь думает теперь об этом человеке, которого называл своим добрым отцом.

Офицер вернулся, ведя с собой сановного пленника-сирийца с накрепко связанными позади руками. Он заставил его склониться в ритуальной позе плененного врага. Сириец, который был в ужасном состоянии — голова кое-как выбрита и покрыта глубокими порезами, конечности тонкие словно шпильки, — уставился в пол, в его гордых глазах читались ярость и унижение. Офицер взял одно из блюд с едой и подал его Хоремхебу, который силой, словно животному, раскрыл пленнику рот. Тот был напуган, но знал, что у него нет выбора; кроме того, он умирал от голода. Осторожно прожевав, сириец со страхом проглотил еду. Мы все смотрели, хоть и не ожидали, что он сложится пополам и рухнет на пол от действия яда или же просто от плохой стряпни. Разумеется, ничего подобного не произошло, и Хоремхеб заставил его попробовать каждое из принесенных блюд. В конце концов пленника отвели в сторону и поставили лицом к стене, чтобы царь увидел, если на него подействует какой-нибудь медленный яд. Однако впечатление от этого странного представления было поразительным: Хоремхебу удалось придать всему такой вид, словно царь и сам мог оказаться таким же пленником, которого кормят насильно.

— Мы все знаем об опасностях и открытых угрозах, которые приходится переносить нашему царю даже в собственном дворце. Но теперь, если пожелаете, вы можете без опаски отведать нашего угощения, — настойчивым тоном произнес Хоремхеб.

И царь, под взглядами собравшихся, осторожно взял крошечный кусочек утятины, медленно его прожевал, улыбнулся и сказал:

— Наш аппетит утолен.


Этот необычный эпизод был, как оказалось, лишь маленькой стычкой, прелюдией перед последовавшими затем речами. Хоремхеб взобрался на возвышение, и зал быстро притих. Люди глотали взятую в рот пищу и полоскали жирные пальцы в чашах с водой; слуги поспешили скрыться. Командующий окинул взглядом собрание. На его красивом лице, которое, казалось, никогда не позволяло себе роскоши что-либо выражать, проявились властные черты: уверенно выставленный подбородок и собранный, невозмутимый и высокомерный взгляд. Он подождал, пока воцарится абсолютное молчание. Затем заговорил, не гладко, но с силой и убежденностью, подчеркивая свои слова напористыми жестами, несколько деланными и неловкими, и вставляя время от времени грубоватые, насмешливые шутки, которые, как я чувствовал, могли в одно мгновение обернуться злобой. Хоремхеб официально приветствовал царя и его свиту, обещая им любое содействие, какое только могли позволить городские ресурсы — он весьма обстоятельно их перечислил, просто чтобы напомнить нам всем о влиянии и богатствах, имевшихся в его распоряжении, — ради безопасности и удовольствия правителя на протяжении того, что он назвал «коротким визитом» по пути к месту царской охоты. В его устах это прозвучало скорее как жалоба, нежели как любезность, и я посмотрел на лицо Тутанхамона, ожидая реакции. Однако тот продолжал глядеть прямо перед собой.

Затем Хоремхеб продолжил:

— В это время, когда нестабильность в Обеих Землях все нарастает, армия остается силой, обеспечивающей закон и порядок, оберегающей великие вечные ценности и традиции нашего государства. Мы успешно проводим нашу политику в землях Амурру. Войны — это необходимость, благодаря им мы обеспечиваем свое преимущество и влияние в мире и расширяем наши границы. Побеждать в войнах — моя обязанность. Совершенство закона и порядка, образцом которого служит наше государство, должно поддерживаться и укрепляться, и поэтому мы обращаемся с просьбой к царю и его советникам — выделить дополнительные средства для этой великой цели, чтобы увеличить численность войск и обеспечить нам блистательный успех, который, несомненно, щедро возместит те вложения, которые мы сейчас официально испрашиваем.

Он замолчал. Я оглядел огромный зал: все слушали с величайшим вниманием, ожидая ответа царя. В абсолютной тишине можно было расслышать любое, даже негромко произнесенное слово.

— Война — обычное состояние человечества, — наконец начал Тутанхамон. — Это великое и благородное дело. Мы поддерживаем и обеспечиваем армию Обеих Земель. Мы приветствуем ее главнокомандующего. Его цель — наша цель: торжество нашего порядка посредством справедливого применения силы. Мы не ослабляли нашу поддержку на протяжении долгих лет сражений, сохраняя веру в нашего полководца, который продолжает заверять нас в успешном завершении этих войн. Но, разумеется, в нашу обширную казну поступает множество запросов. Задача царя и его советников — уравновешивать все эти многочисленные и зачастую противоречивые требования. Пусть Маат — божественный порядок, царящий во вселенной, но в наших городах и землях этот божественный порядок поддерживается должным финансированием в соответствии с вкладом каждой из сторон. Поэтому мы просим главнокомандующего войсками Обеих Земель объяснить и обосновать перед всеми, кто здесь собрался, почему армия теперь запрашивает дальнейших субсидий, учитывая нашу и без того щедрую поддержку.

Хоремхеб шагнул вперед, словно готовился к такому повороту.

— Наша просьба основывается не только на успешном завершении войны в чужих землях. Ее целью является укрепить присутствие и влияние армии здесь, дома. Ибо стало очевидным, что внутри нашего общества действуют разрушительные силы. В самом деле, согласно всем донесениям, эти силы нашли дорогу к самому сердцу не только наших храмов и государственных учреждений, но даже и самого царского дворца! Мы не понимаем, как могло случиться, что стали возможны подобные акты вероломства.

По залу пробежали приглушенные шепотки, поскольку значение того, что сказал Хоремхеб, касалось непосредственно самой сути царской власти.

Однако Тутанхамон оставался невозмутим.

— В мире так заведено, что люди склонны к вероломству и обману. Всегда находятся те, кто ищет власти для собственных целей, — люди с коварством в сердце и мятежом в душе. Однако мы убеждены, что всегда будем одерживать победу над такими людьми, ибо их мелочное недовольство не имеет власти над нашим великим правлением. Боги отомстят за себя каждому из них.

Его спокойствие произвело впечатление. Царь устремил на Хоремхеба открытый взгляд. Тот снова шагнул вперед.

— Слова имеют силу. Однако в действиях заложена сила еще большая. Мы молимся о безопасности царя и напоминаем ему, что великая армия, находящаяся в его распоряжении, ожидает возможности защитить Обе Земли от внутреннего врага, равно как и от тех, что находятся за нашими рубежами.

Тутанхамон медленно наклонил изящную голову.

— И в знак признательности за твою преданность мы направим новые ресурсы на военные цели, на поддержание войска, пребывая в ожидании великой победы. Мы предлагаем нашему главнокомандующему вернуться на войну — поскольку где еще находиться полководцу, как не вместе с войсками, ведущими сражение?

Присутствующие осознали, что сейчас от них ждут громкой поддержки; они разразились шумными возгласами, и могло показаться, что царь одержал победу. Однако армейские офицеры стояли вдоль стен, наблюдая за развертывающимся представлением, словно шакалы в ожидании добычи, отчего аплодирующая публика выглядела стаей обезьян.

Глава 28

Мы отбыли вечером. Небо было молочно-белым от жары; на пристани собралась небольшая подавленная толпа провожающих. Течение быстро уносило нас прочь от великого города. Мы избежали возможных опасностей нашего официального визита. Здесь, на этом большом корабле, на Великой Реке, я чувствовал, что лучше контролирую ситуацию. Дальше к северу, на необъятных заболоченных просторах дельты, река начинала меняться, разбиваясь на бесчисленные рукава, которые все ветвились и ветвились, пока в конце концов, подобно огромному, замысловатому, непроходимому для судов вееру не впадали на севере в океан. Вечером мы причалили, выбрав место вдалеке от всех городов — даже местные деревушки лежали в отдалении. На ночлег мы расположились пораньше.


Караван, который пустился в путь на рассвете следующим утром, был не из маленьких. Он включал в себя дипломатов, сановников и чиновников, чья задача состояла в том, чтобы быть у царя под рукой на всякий случай, но еще важнее — свидетельствовать и фиксировать царские деяния, ибо вскорости записям об охотничьей доблести и сноровке царя суждено быть запечатленными на резных талисманах — «Скарабеях охоты», — которые разошлют по всем владениям Обеих Земель. И, разумеется, в свиту входили царские телохранители в форменной одежде, гонцы, высылаемые вперед каравана, колесничие, а также оружейники, везшие царское оружие — копья, стрелы, сети и щиты; главный охотник со своими помощниками; дрессировщики собак и гепардов; а также загонщики и следопыты, чье знание звериных повадок и логовищ имеет решающее значение для успеха охоты. Наша группа в царском караване состояла из меня самого, Симута и лекаря Пенту.

Рассветный воздух был холоден и чист, луна низко висела на небе, и звезды уже начинали гаснуть. Над темными водами плыл туман, и первые птицы запевали в укромных местах, словно желая вызвать самого Ра магией своей музыки. Несмотря на ранний час, все казались взволнованными и вдохновленными красотой пейзажа, прекрасного, словно огромная настенная роспись, а также предвкушением близящегося приключения — охоты. Расстреноженные лошади нетерпеливо переступали копытами; дыхание людей и животных поднималось в зябком сумраке белыми облачками.

Наша необычная кавалькада двигалась по изрезанной колеями дороге мимо зеленых и черных полей, тихих и безмолвных; только немногие крестьяне да несколько большеглазых босоногих ребятишек, вышедших на свои клочки земли до восхода, чтобы воспользоваться правом на соду, смогли лишь мельком увидеть представление. Они глазели и показывали на нас пальцами, словно на чудесное видение.

Добравшись до границы возделанной территории, мы остановились. Перед нами лежала Красная земля. Я, как всегда, был поражен безбрежной тишиной ее кажущейся пустоты — которая была, по мне, священнее любого храма. Солнце только что поднялось над горизонтом, и я повернулся к нему, наслаждаясь приветливым теплом его первых лучей на моем лице.

Царь выпрямился, стоя на колеснице, и воздел руки к Ра, своему богу. Его грудь была обнажена, на нем были набедренная повязка и накидка через плечо. На какой-то миг показалось, что его лицо и тело светятся. Он держал своего молодого льва на коротком кожаном поводке, стремясь соответствовать образу царя, несмотря на свой маленький рост и золотую трость. Над охотничьими командами и солдатами пронесся долгий рев и вой — празднование начала охоты и одновременно предупреждение злым духам пустыни. Затем, когда с ритуалом было покончено, царь двинул свою колесницу вперед, и по его сигналу мы пересекли вечную границу между Черной и Красной землями.

Мы направлялись прямо на запад, и восходящее солнце рисовало перед нами косые тени наших фигур. Следопыты и половина телохранителей шли впереди, выбирая путь. По мере того, как мы медленно поднимались на пустынное плато, воздух начинал гудеть от жары. Скрип деревянных осей, стук лошадиного копыта, споткнувшегося на неровной каменистой почве, пыхтение слуг-носильщиков и мулов — звуки доносились до меня в сухом воздухе, чистые и четкие.

Мы считаем, что в пустыне ничего нет, но это не так. Она вся размечена и расчерчена древними и не очень дорогами и тропами, протоптанными в скудной почве людьми и животными. Продвигаясь сквозь утренний жар, мы время от времени встречали гуртовщиков и пастухов, худощавых и угловатых кочевников, вечно куда-то идущих: лица небриты, волосы острижены коротко, почти под корень, набедренные повязки заправлены между ног. С маленькими узелками пожитков и парой горшков за плечами, сжимая длинные посохи в своих костлявых руках, они вечно бредут вперед все той же размашистой, ленивой походкой. Их животные, тощие и неунывающие, щиплют все, что могут найти, двигаясь неизменным медленным шагом к какому-нибудь источнику, скрытому в мерцающей жаром и светом дали.

Порой на протяжении нашего утреннего путешествия следопыты издавали возгласы — странные, высокие крики, похожие на звериные или птичьи, давая знать, что заметили зверя: небольшое стадо пустынных газелей, или антилоп, или страусов или степную рысь. Животные замирали неподвижно, разглядывая нас с безопасного расстояния и принюхиваясь, и затем внезапно пропадали в облачке взметнувшейся пыли.


Когда солнце приблизилось к зениту, мы остановились и разбили лагерь. Следопыты отыскали место, защищенное длинным низким утесом с северной стороны — поскольку в этих местах ночной ветер с севера обещал быть скорее холодным, нежели прохладным, — и все с отработанной точностью поспешили заняться каждый своим делом. Вскоре, словно бы из воздуха, возник палаточный городок. В умелых руках закрутились буравы, затлел трут, и искры быстро превратились в пламя. Забили несколько животных, и воздух пустыни наполнился густым запахом жарящегося мяса. Я был голоден. Царь восседал на своем походном троне, в блаженной тени белого навеса, отгоняя веером дневной жар и назойливых мух, и наблюдал, как его люди расставляют шатры. В этом мире, лишенном стен, он выглядел, со своими сундуками и золоченой походной мебелью, словно бог, ненадолго сошедший на землю. Казалось, все было в порядке.

Я взобрался на вершину ближайшей возвышенности и принялся обозревать окрестности, прикрыв глаза рукой от яростного сияния. Куда ни взгляни, смотреть было не на что, не считая бело-серо-красной наготы пустыни, усеянной тут и там цепкими кустами. Я опустил взгляд на лагерь, разбитый в виде круга. Лошади, вьючные мулы, длиннорогие овцы и короткошерстные козы, привязанные к крепким деревянным колышкам, жевали припасенный для них корм. Уток выпустили из клеток, и они бродили вперевалку, яростно долбя клювами безнадежно мертвую землю пустыни. Охотничьих собак и гепардов, тявкающих и тяжело дышащих на жаре, держали раздельно, за ними приглядывали дрессировщики. Шатры были уже почти все установлены — царский стоял в самом центре лагеря, чтобы быть максимально защищенным; его золоченый, увенчанный шаром центральный шест сиял на солнце. Охотничьи колесницы, закрепленные подпорками, выстроили в ряд. Все являло собой картину цивилизации. Однако когда я снова оглядел даль во всех направлениях, в меня влилась огромная, нечеловеческая пустота этой земли. Мы находились здесь ради развлечения и приятного времяпровождения, но наши маленькие цветастые шатры и повозки, помещенные в это безграничное, лишенное жизни пространство, выглядели всего лишь детскими игрушками.

А потом я увидел вдалеке цепочку призрачных фигурок, крошечных, как насекомые, чей путь через пустыню, как я вдруг понял, должен был в конце концов привести к нашим шатрам. Потея под лучами полуденного солнца, я поспешил обратно в лагерь и уведомил охрану. Симут подбежал ко мне.

— Что случилось?

— Приближаются какие-то незнакомцы — может быть, просто пастухи, но с ними нет животных.

Стражники отправились туда, и вскорости привели этих людей к нам, подталкивая их сверкающими копьями. Это выглядело как встреча двух миров: в нашем — чистые белые одеяния и начищенное оружие; их мир — кочевой и нищий, скудная одежда пестрит яркими красками и узорами, головы выбриты, широкие улыбки показывают недостаток зубов. Они оказались сборщиками меда, их племя обитало на границе пустынных земель. Их предводитель выступил вперед, почтительно склонил голову и протянул вперед горшок с медом.

— Наш дар царю, поскольку он — Повелитель пчел!

Он был жителем дельты, поэтому пчелы были для него не только средством к существованию, но также и символом его земли. Дикий мед высоко ценится, выше того, что собирают из глиняных ульев в городских садах. Говорят, аромат дикого меда так же чист, как слезы Ра, поскольку пчелы собирают его с самых редких и ранних цветов пустыни; поэтому эти люди всю жизнь кочуют вдоль края пустыни следом за переменными сезонами цветения. Я был склонен думать, что в их предложении нет ничего плохого — эти люди были тощими, как их дорожные посохи, потемневшие от многолетнего использования, и какой от них будет толк против мощи нашего оружия? Я распорядился, чтобы им предложили пищи и воды, а затем они могли отправляться туда, куда шли. От нашего предложения они отказались, почтительно кланяясь.

Я взвесил в руке горшок с медом. Грубо сработанный сосуд был запечатан пчелиным воском. Я хотел было открыть его, но передумал.

— Что нам с этим делать? — спросил я Симута.

Он пожал плечами.

— Наверное, вам следует предложить мед царю, — решил он. — Всем известно, как он охоч до сладкого…

Я отправился к царскому шатру и, получив разрешение, зашел внутрь. Яркий свет пустыни просачивался внутрь, обрисовывая узоры на ткани стенок. Царские вещи были расставлены так, чтобы создать временное подобие дворца: ложа, кресла, драгоценности, коврики и тому подобное. Внутри было тепло. Держатель опахала почтительно стоял за спиной царя, глядя перед собой невидящим взглядом и медленно перемешивая своим инструментом нагретый воздух. Царь ел. Кланяясь и преподнося ему горшок, я заметил собственную тень на стене шатра — словно фигура храмовой резьбы, изображающей священное подношение богу.

— Что это? — весело спросил царь, ополаскивая пальцы в чаше и протягивая руки слуге, чтобы тот их вытер.

— Это дикий мед с цветов пустыни. Приношение от сборщиков.

Тутанхамон взял горшок своими изящными пальцами и принялся его разглядывать.

— Дар богов, — сказал он, улыбаясь.

— Я предлагаю пока его отложить, а когда мы вернемся в Фивы, он напомнит вам об этой охотничьей вылазке.

— Отличная мысль!

Он хлопнул в ладоши; слуга подошел и взял у него горшок.

Я поклонился и принялся пятиться к выходу, но царь настоял, чтобы я остался с ним. Он указал мне место на ложе напротив себя. Тутанхамон выглядел гораздо беззаботней, чем прежде, и я начал подумывать, что, в конце концов, мы поступили правильно, отправившись в эту поездку. Вдалеке от дворца с его тенями и опасностями расположение духа царя значительно улучшилось.

Мы выпили немного вина, и нам принесли несколько блюд с мясом.

— Так значит, сегодня вечером мы идем на охоту? — спросил царь.

— Следопыты уверены, что что-то обнаружили. Здесь невдалеке водопой. Если мы подойдем с подветренной стороны и будем двигаться тихо, то на закате туда придет множество разных животных. Однако следопыты говорят также, что сейчас львы попадаются очень редко.

Он кивнул, разочарованный.

— Наши охоты почти полностью их истребили. В своей мудрости они отступили в глубь своих владений. Но, возможно, один из них все же ответит на мой призыв.

Какое-то время мы ели в молчании.

— Я начинаю понимать, что люблю пустыню, — вдруг произнес Тутанхамон. — Почему мы называем место, где царит такая чистота и простота, пристанищем дикости и страха?

— Люди боятся неизведанного. Возможно, поэтому им необходимо как-то называть его, словно, дав имя, они тем самым получают над ним какую-то власть. Но слова — не то, чем они кажутся, — добавил я.

— Что ты имеешь в виду?

— Я хочу сказать, что они ненадежны. Слова могут в один миг изменить свое значение.

— Жрецы учат другому. Они утверждают, что священные слова — величайшая сила в мире. Они — тайный язык творения. Бог изрек слово, и мир начал существовать. Разве это не так?

Тутанхамон воззрился на меня, словно приглашая поспорить.

— А если слова созданы людьми, а не богами?

На мгновение он казался сбитым с толку, но затем улыбнулся.

— Ты странный человек и необычный стражник-меджай. Можно подумать, будто ты веришь, что и сами боги — наша собственная выдумка.

Я заколебался, боясь ответить. Он это заметил.

— Будь осторожен, Рахотеп. Такие мысли — богохульство.

Я поклонился. Он окинул меня долгим, но отнюдь не враждебным взглядом.

— Сейчас мне надо отдохнуть.

Так закончилась моя аудиенция у царя.

Я вышел из шатра. Солнце перевалило за зенит, и в лагере царило молчание; все, кроме стражников под зонтиками по границам лагеря, попрятались от всепобеждающего полуденного зноя. Мне не хотелось больше думать о богах, людях и словах. Внезапно я ощутил, что устал от всего. Я прислушался к всеобъемлющей тишине пустыни, и она показалась мне самым чистым звуком из всего, что я слышал за долгое время.

Глава 29

Главный царский охотник, сопровождаемый своим главным следопытом, махнул мне рукой. Как можно тише я пробрался сквозь невысокий кустарник к низкому хребту, откуда они наблюдали за водопоем. Я осторожно глянул поверх выветренного края откоса, и внизу передо мной открылось замечательное зрелище. Залитые вечерними лучами солнца, стада газелей, антилоп и несколько диких буйволов спокойно продвигались вперед, чтобы по очереди напиться воды, после чего принимались настороженно всматриваться в золотистые просторы саванны или опускали изящные головы, чтобы пощипать травы. Раньше днем следопыты расширили водопой, чтобы заманить к нему как можно больше животных; некоторые беспокойно обнюхивали темную землю, чуя людей, однако жажда притягивала их.

Главный охотник прошептал мне:

— Вода сделала свое дело. Теперь здесь будет хорошая охота.

— Однако льва так и не видно.

— Они могут долго обходиться без воды. К тому же, теперь они редко встречаются. Когда-то их было множество, так же как и леопардов, которых я вообще в жизни не видал.

— Так мы будем охотиться на то, что есть, или подождем еще?

Он погрузился в размышления, взвешивая возможности.

— Мы можем убить антилопу и оставить ее лежать. Может быть, лев учует ее и придет поживиться.

— Как приманку? — спросил я.

Он кивнул и сказал:

— Но даже если нам повезет и мы его встретим, необходимы великое искусство, огромная смелость и многолетняя практика, чтобы загнать и убить дикого льва.

— Вот и хорошо, что в нашей команде есть искусные охотники, которые смогут поддержать царя в момент его торжества.

Вместо ответа главный охотник обратил на меня чрезвычайно скептический взгляд.

Молчаливый следопыт, не сводивший свой острый взор с водопоя и его обитателей, внезапно сказал:

— Сегодня вечером льва не будет. И по-моему, вообще его не будет.

Главный охотник, казалось, был согласен.

— Лунный свет будет нам в помощь, но мы можем много часов прождать без всякого результата. Лучше занять царя и его охотников тем, что есть под рукой. Все подготовлено, так что давайте начинать охоту. Это будет хорошая тренировка. Завтра никуда от нас не убежит. Надо поискать подальше в пустыне.


И вот, немного позднее, мы приблизились к водопою с юга и востока, под прикрытием поднявшегося прохладного северного ветерка. Окрашенный закатным солнцем небосвод был золотым, оранжевым и синим. Те, кого пригласили на охоту, — и вельможи в модных одеяниях, и профессиональные охотники, — неподвижно стояли на своих колесницах, ожидая, отмахиваясь веерами от неизбежных мух и неслышно успокаивая нетерпеливых лошадей. Стрелки осматривали луки и стрелы. Воздух звенел от напряженного ожидания. Я протиснулся через небольшую толпу к царю. Царская колесница была простой, подвижной и удобной, с прочными деревянными колесами; ее легкая открытая конструкция позволяла ей без труда передвигаться по неровной местности. Две отличные лошади с султанами из перьев на головах и в золоченых наглазниках, накрытые роскошными платками, замерли в упряжке наготове. Тутанхамон стоял на шкуре леопарда, которая накрывала кожаные ремни пола. На его плечах лежала белая льняная накидка, длинная набедренная повязка была подвязана повыше, чтобы не стеснять движений и не мешать охотнику. Он был в рукавицах, чтобы его чувствительные пальцы не пострадали от давления врезающихся ременных поводьев, буде он захочет перехватить их у колесничего, который почтительно ожидал сбоку. Золотое опахало с ручкой из слоновой кости и пышными страусовыми перьями, а также золотая трость были закреплены на борту колесницы рядом с царем. С ними соседствовали готовые к охоте великолепный лук и колчан со стрелами.

Тутанхамон выглядел возбужденным и нервничающим.

— Что-нибудь слышно?

Я покачал головой. Мне трудно было судить, испытывал ли он разочарование или облегчение.

— Однако там собралось множество газелей и антилоп, а также страусов, так что не все потеряно. К тому же, это только первая охота. Не будем терять терпение.

Лошади тихо заржали и дернули повозку вперед, но царь, привычным жестом натянув вожжи, усмирил их.

Затем он поднял руку, призывая охотников ко вниманию, довольно долго продержал ее в воздухе, а потом резко опустил. Охота началась.

Пешие участники охоты быстро и безмолвно рассредоточились вдоль восточной стороны, держа луки и стрелы наготове. Колесницы, немного выждав, тронулись с юга. Я занял место на своей колеснице, восхищаясь легким, поющим напряжением ее конструкции. Лошади возбужденно фыркали в быстро остывающем воздухе. Полная луна вышла на небо из-за горизонта. Ее бледный свет освещал нашу группу, словно мы были рисунками на свитке с легендой, озаглавленной «Ночная охота». Я поглядел на лицо царя: в короне, с коброй, спускающейся на лоб, он тем не менее выглядел таким юным! Но одновременно он казался целеустремленным и гордым. Тутанхамон почувствовал мой взгляд и повернулся ко мне, улыбаясь. Я кивнул ему и тут же поспешно склонил голову.

Наконец мы тронулись, хрустя колесами по каменистой, неровной почве; колесницы распределились вдоль открытого пространства, широкого, словно арена. Когда все заняли свои позиции, главный охотник умело издал клич, обращенный к лучникам, размещенным с восточной стороны. Далеко впереди, на окутанном тенями расстоянии, я едва мог разглядеть возле водопоя ничего не подозревающих животных — виднелись лишь их силуэты, очерченные последними лучами дневного света. Некоторые из них, заслышав странный крик, беспокойно подняли головы. И тут, по сигналу главного охотника, загонщики все разом внезапно ударили в свои деревянные колотушки, производя ужасную какофонию, и в одно мгновение стадо животных в тревоге рванулось с места — и ринулось, как и было задумано в плане охоты, по направлению к колесницам. Я слышал отдаленный грохот копыт, приближающийся к нам. Охотники немедленно взялись за вожжи, и затем, под предводительством царя — который получал распоряжения от главного охотника, — колесницы покатили вперед, на шум и крик. И внезапно мы оказались посреди битвы.

Охотничьи собаки и гепарды неслись перед колесницами к приближающимся животным, охотники стояли с поднятыми к плечу копьями или, если у них были возничие, с натянутыми и нацеленными луками. Однако объятое ужасом стадо вдруг почуяло ждущую впереди опасность. Животные, все разом, развернулись к западу, и наши колесницы рассыпались по местности; охота продолжалась теперь под торжественным сиянием луны, в котором можно было разглядеть все до мельчайших деталей. Я посмотрел в сторону и увидел царя, азартно преследовавшего добычу и понукавшего коней. Он оказался неожиданно хорошим колесничим. Я следовал за ним, стараясь держаться как можно ближе, и увидел, что Симут делает то же самое, так что мы образовали вокруг царской колесницы нечто вроде защитного ограждения. Я боялся якобы случайной стрелы или охотничьего копья, которые могли пронзить его в разгар охоты — они свистели в воздухе над нашими головами, приземляясь впереди нас.

Перепуганное стадо окуталось маскирующим его облаком пыли, чрезвычайно болезненной для глаз и гортани, поэтому, чтобы лучше видеть, мы отвернули севернее, не сбавляя бешеного темпа скачки. Наиболее медлительные из животных уже начинали отставать, особенно страусы, и я увидел, как царь прицелился и метким выстрелом уложил одного, довольно крупного. Одна из собак ухватила упавшую птицу за шею и поволокла ее назад, рыча и напрягая силы под немалой тяжестью добычи. Царь широко улыбнулся мне: он был в восторге. Однако впереди были и более крупные цели, и они по-прежнему стремительно уносились прочь. Мы погоняли лошадей — быстрее, быстрее! Колесницы грохотали по неровностям; я взглянул вниз на оси и взмолился, чтобы моя оказалась достаточно крепкой. Зубы мои стучали друг о друга, все кости в моем теле тряслись; уши наполнял непрестанный гул. Мне хотелось вопить от возбуждения, словно маленькому ребенку.

Царю удалось наложить на тетиву новую стрелу, и он поднял лук, снова прицеливаясь. Решив, что настало время и мне сделать что-нибудь, я последовал его примеру. Впереди я увидел скачущую антилопу и выбрал ее своей целью. Натянув вожжи, я свернул вправо и принудил лошадь бежать еще быстрее, и внезапно моя цель оказалась передо мной; и я пустил стрелу в открывшийся промежуток между другими животными. Несколько мгновений ничего не происходило, но затем я увидел, как антилопа сбилась с шага, запуталась в собственных ногах и рухнула на землю. Стадо неслось вперед, огибая упавшее животное, и многие колесницы продолжали погоню.

Вдруг вокруг стало совсем тихо. Стрела пронзила животному бок, и густая темная кровь, пульсируя, стекала по дымящейся шкуре. Глаза антилопы были широко раскрыты, но ничего не видели. Мухи, эти вечные спутницы смерти, уже жужжали над раной в отвратительном возбуждении. Я чувствовал одновременно гордость и жалость. Мигом раньше эта груда мяса и костей была живым существом, наделенным величайшей грацией и энергией. Я привык к виду мертвых тел — изувеченных, выпотрошенных, вскрытых трупов — и сладковатому гнилостному запаху разлагающейся человеческой плоти. Однако животное, убитое на славной охоте, являло собой совершенно другой вид умирания. В знак благодарности и уважения я, чтобы почтить дух животного, вознес молитву подношения.

Ко мне приблизился царь на своей колеснице, за ним ехал Симут. Они остановились рядом со мной, и мы помолчали, залитые лунным светом; горячее дыхание наших коней вырывалось в холодный воздух ночной пустыни, словно звуки трубы. Царь поздравил меня. Симут осмотрел животное и похвалил его качества. Прибыл главный охотник, прибавил почтительные восхваления от себя и приказал своим помощникам забрать животное вместе с прочими, добытыми на охоте. Нехватка мяса нам не грозила.

Мы вернулись в лагерь; были зажжены факелы, они пылали вокруг огромного костра в центре. Мясник работал на краю лагеря, его топор и ножи уверенно рассекали мягкие, уязвимые животы развешанных рядом туш. Он небрежно кидал отрубленные копыта в одну кучу и сгребал потроха в огромные скользкие пучки, после чего кидал лучшие части в котел. Несколько лучников стояли на страже на границе освещенного пространства лагеря, защищая его и мясо от гиен и пустынных лисиц.

Царю поднесли убитого им страуса. Он провел пальцами по великолепному бело-коричневому оперению.

— У меня много опахал, — сказал он мимоходом. — Поэтому я велю сделать из этих перьев опахало специально для тебя, Рахотеп, в подарок на память об этой прекрасной охоте.

Я поклонился.

— Это честь для меня.

Мы напились воды — нас мучила жажда; затем из высокого кувшина в наши золотые кубки было налито вино. Подали свежеприготовленное мясо убитой нами дичи, на блюдах из изящно обработанного металла, поставив их на камышовые циновки. Я выбрал себе прибор из комплекта бронзовых ножей. Царь ел аккуратно, сперва осматривая все, что ставилось перед ним на золотых тарелках, а затем осторожно пробуя маленькие кусочки. Несмотря на физическое утомление от охоты, он ел без большого аппетита. Я же тем временем умирал от голода и наслаждался каждым кусочком чудесного, приправленного пряностями мяса, гораздо сочнее и нежнее, чем любой кусок, какой можно купить у мясников в городе.

— Вам не нравится антилопа? — спросил я.

— Мне это кажется странным: я видел живое существо, бегущее ради спасения своей жизни — и вот держу в руке это… эти куски мертвой плоти.

Я чуть не рассмеялся над его детской откровенностью.

— Все едят всех вокруг себя! В том или ином виде.

— Я знаю. Собаки едят собак, и так же в мире людей. И тем не менее я нахожу мысль об этом несколько… варварской.

— Когда мои дети были младше и мы забивали дома утку или кролика, они жалостно молили сохранить животному жизнь — а потом, когда шкура с мехом или перьями была содрана, словно одежда, и все слезы были пролиты, они упрашивали, чтобы им показали сердце и отдали счастливую лапку. А потом ели похлебку, без всяких неприятных последствий, и просили добавки.

— Дети не сентиментальны. Возможно, их учат становиться такими, потому что мы не можем вынести их честности. Или их жестокости.

— А вас учили быть сентиментальным?

— Я был воспитан во дворце, не в доме. Мою мать забрали от меня, отец был отстраненным как статуя. Моими друзьями были кормилица и обезьянка. Удивительно ли, что я отдал свою любовь животным? По крайней мере я знал, что они любят меня, и мог доверять их любви.

И царь аккуратно скормил кусочек мяса своей обезьянке, а затем изящно сполоснул пальцы в чаше с водой.

Но в этот момент нас прервали — чья-то тень появилась на холщовой стене у входа в шатер. Я опустил руку, так что она легла на рукоять кинжала, спрятанного у меня в одежде. Из-за света горевших снаружи факелов тень, приближаясь, казалась больше обычного человека. Тутанхамон крикнул, разрешая войти. Это оказался его личный помощник. Он нес поднос со свежеиспеченными медовыми коврижками и блюдо с сотами. Глаза царя загорелись восторгом. Помощник поклонился и поставил поднос рядом с нами. Должно быть, повар решил приготовить особое угощение для царского ужина вечером после охоты.

Тонкие пальцы Тутанхамона скользнули к коврижкам, но тут я, повинуясь внезапному порыву, схватил его за запястье.

— Как ты смеешь ко мне прикасаться! — вскричал он.

— Простите меня, господин. Но я не могу быть уверен…

— В чем? — капризно воскликнул он, поднимаясь на ноги.

— Что этот мед можно есть. Мы не знаем, откуда он взялся. Я бы предпочел не рисковать.

И тут его маленькая обезьянка, сверкая умными черными глазами, метнулась вниз с его плеча, схватила с блюда кусочек соты и ускакала с ним в угол.

— Нет, ты видел, что она делает? — раздраженно вскричал Тутанхамон.

Он подошел к обезьянке, что-то тихо и нежно приговаривая, но она взглянула недоверчиво и ушмыгнула вдоль стены шатра в дальний угол, где, беспокойно моргая, принялась покусывать свое сокровище. Царь снова приблизился к ней, и я зашел с другой стороны, захватывая ее в клещи. Но зверюшка двигалась слишком быстро для нас: она проскользнула у меня между ног, цапнув за руку острыми зубками, и отбежала в противоположный конец шатра, где присела на четвереньки и принялась жевать, что-то лопоча, пока с сотами не было покончено. Царь еще раз подошел к ней, и на этот раз, поскольку терять было уже нечего, она охотно подбежала к нему — возможно, даже надеясь на новое угощение. Однако внезапно произошло что-то странное: она как будто споткнулась о собственную лапу, словно вдруг забыла, как ходить, а потом свернулась в тугой клубок, подергиваясь и извиваясь, стараясь плотнее сжаться и испуская тихое болезненное повизгивание. Горестный крик Тутанхамона мгновенно привлек в шатер Симута и стражников. Никто ничего не мог поделать. К счастью, обезьянка умерла быстро. Я радовался лишь тому, что это не царь умер в судорогах от яда.

Тутанхамон осторожно поднял с пола мертвое животное и мягко прижал его к себе. Потом повернулся и обвел нас взглядом.

— На что вы все уставились? — крикнул он.

Никто не решался что-либо сказать. На миг мне показалось, что царь собирается швырнуть в меня маленьким трупиком. Однако он лишь повернулся и унес его от нас, в свою спальню.


Снаружи, низко над черным горизонтом, висела луна. Было очень холодно. Царские телохранители, снова заступившие на караул, топали ногами и прохаживались взад и вперед, пытаясь согреться и не заснуть; они жались к огню жаровни, горевшему в своей черной клетке, словно маленькое солнце. Красные искры взвивались к ночному небу и пропадали. Ища уединения, мы с Симутом ушли за пределы лагеря. Вдалеке от света костров огромная посеребренная плоскость пустыни простиралась до бесконечности; она была еще прекрасней под черным пологом ночного неба, чем под резким светом и жаром дня. Я поднял голову, и мне показалось, что небеса, усыпанные миллионами вечно сверкающих в чистейшем воздухе звезд, сегодня ночью горят еще ярче, чем обычно. Однако здесь, на земле, мы снова были в беде.

— Очевидно, он нигде не будет в безопасности, — сказал наконец Симут. — Очевидно, что бы мы ни делали, мы не в силах обеспечить ему защиту.

Мы допросили царского помощника и повара, который торопливо объяснил, что Тутанхамон лично распорядился, чтобы мед был добавлен в коржики. Оба были в ужасе от того, что оказались вовлечены в происшедшее, — и от того, что их самих могли счесть соучастниками.

— Повелитель любит сладкое. Он всегда требует каких-нибудь сладостей к концу трапезы, — говорил повар, сжимая большие потные руки.

— Я этого не одобрял, но желания царя должны удовлетворяться во всем, — надменно добавил помощник, нервно поглядывая на повара.

Я своими глазами видел подтверждение тому, что они говорили, и несомненно, тот, кто послал мед, тоже знал о пристрастии царя к сладкому.

— Если бы нам удалось поймать этих сборщиков меда, можно было их допросить. Они бы мигом сознались, кто подучил их преподнести царю мед, — предложил я.

Однако Симут покачал головой:

— Я уже спрашивал у главного охотника. Он убедил меня, что попытка их выследить ничего не даст, тем более в темноте. Эти люди знают пустыню как свои пять пальцев, и он уверил меня, что если они не хотят, чтобы их нашли, то уже к рассвету исчезнут без следа.

Мы принялись размышлять над оставшимися у нас возможностями.

— Главное, царь остался жив.

— Несомненно. Но чья рука простирается настолько далеко, что даже здесь, — Симут обвел рукой огромную пустоту бесчисленных звезд и ночной пустыни, — он смог предпринять попытку его отравить?

— Насколько я знаю, таких людей всего двое, — отозвался я.

Симут поглядел на меня и кивнул. Мы прекрасно понимали друг друга.

— И я знаю, кого бы я выбрал в качестве наиболее вероятного кандидата, — тихо произнес он.

— Хоремхеба?

Он кивнул.

— Мы на его территории, и для него не составило бы труда проследить, куда мы отправились. И ему на руку, если бы царь умер вдали от собственного двора, а последовавший за этим хаос стал бы для него прекрасным полем боя, чтобы сразиться с Эйе за власть.

— Все это верно — хотя можно подумать и о том, что он первый, на кого падает подозрение, и что, возможно, не в его интересах так… раскрываться.

Симут хмыкнул.

— В то время как Эйе, — продолжал я, — достаточно умен, чтобы подстроить нечто подобное даже на таком расстоянии так, чтобы заодно бросить тень подозрения на Хоремхеба.

— В любом случае, оба они выигрывают от смерти царя.

— И в любом случае они оба обладают безграничным влиянием и властью. Эйе не может контролировать армию, однако он в ней нуждается. Хоремхеб не в силах контролировать канцелярии, и однако тоже в них нуждается. И оба хотят контролировать царские владения. Начинаю подозревать, что царь попросту стоит между ними, как помеха в их великой битве, — сказал я.

Симут кивнул.

— Как вы думаете, что нам теперь делать? — спросил я.

— Думаю, нам следует оставаться здесь. Наша первоочередная задача — убить льва. Это само по себе даст царю новое утешение и вселит в него уверенность в своих силах.

— Согласен. Вернуться как-либо иначе будет означать поражение. Он повел игру по очень высоким ставкам. Мы не должны проиграть.

Мы вернулись к жаровням обогреться.

— Я буду стоять на страже всю ночь, вместе с телохранителями, — вызвался Симут.

— А я пойду узнаю, не нужно ли царю чего-нибудь, и, если он захочет, переночую в его шатре.

Так мы расстались.

Глаза 30

Тутанхамон сидел на своем походном троне, глядя перед собой и держа ка коленях мертвую обезьянку, словно ребенка. Я склонил голову и подождал, пока он заговорит.

— Ты спас мне жизнь, — наконец произнес он бесцветным голосом.

Я промолчал.

— Ты будешь вознагражден, — продолжал он. — Подними голову.

Я повиновался и, к своему облегчению, заметил, что в нем произошла некая серьезная перемена.

— Признаю, что все, что произошло за эти последние недели, поселило в моем сердце величайший страх. Временами я боялся быть живым. И сам этот страх стал моим господином. Но владыка Обеих Земель не должен бояться. Настало время преодолеть мой страх, чтобы он не имел надо мной власти. Иначе чем я буду, кроме как добычей теней?

— Страх присущ человеку, господин, — осторожно сказал я, — но мудрый изучает его уловки и его власть, чтобы сдерживать и побеждать его.

— Ты прав. И поступая так, я изучу также уловки тех, кто хочет использовать мой страх против меня, тех, кто использует образы смерти, чтобы меня запугать. Но если я не дам власти смерти, то и страх не будет иметь надо мной власти. Разве не так, Рахотеп?

— Это так, господин. Но людям свойственно бояться смерти. Это естественный страх.

— И тем не менее я не могу себе больше позволить жить в страхе перед ней. — Он опустил взгляд на мертвую обезьянку и мягко погладил ее по шерстке. — Смерть лишь сон, от которого мы просыпаемся в еще более великолепном месте.

Я не мог согласиться с ним и поэтому промолчал.

— Я уже достаточно хорошо тебя знаю, Рахотеп, чтобы видеть, когда ты говоришь не от всего сердца.

— Смерть — это такая тема, которую я не могу обсуждать.

— И тем не менее работа, которой ты живешь, имеет дело со смертью.

— Возможно, и так, господин. Но у меня нет к ней любви.

— Можно было бы предположить, что, повидав столько всего, ты должен был несколько в ней разочароваться, — заметил Тутанхамон, и был совершенно прав.

— Она и разочаровывает меня и в то же время поражает. Я смотрю на трупы, которые днем раньше были живыми людьми, разговаривали и смеялись, совершали свои мелкие проступки и наслаждались любовными связями — и что теперь осталось от них, кроме безжизненного мешка с кровью и внутренностями? Что произошло? Мой ум по-прежнему пасует перед мыслью о том, что ждет нас после смерти.

— Мы с тобой похожи: оба слишком много думаем, — сказал он, улыбаясь.

— Хуже всего мне бывает перед рассветом. В эти часы я понимаю, что смерть на день ближе. Начинаю страшиться смерти тех, кого люблю. Собственной смерти. Думаю обо всех добрых делах, которые я не сделал, о любви, которую не смог взрастить, о времени, которое потерял. А покончив со всеми этими бесполезными сожалениями, я думаю о пустоте смерти. Как это — не быть здесь. Не быть вообще нигде…

Некоторое время Тутанхамон молчал; я даже засомневался, не зашел ли я слишком далеко. Однако потом он хлопнул в ладоши и засмеялся.

— Какой же ты замечательный собеседник, Рахотеп! Столько оптимизма, столько жизнерадостности…

— Вы правы, господин. Я слишком много размышляю. Дочки все время говорят, что мне надо быть повеселее.

— И они правы. Но меня беспокоит другое. В твоих речах я не слышу ни слова веры в богов.

Я ответил не сразу, поскольку внезапно почувствовал, что вступаю в разговоре на почву тонкую, как папирус.

— Я борюсь со своей верой. И я борюсь за то, чтобы верить. Возможно, таков мой личный способ бояться. Вера говорит нам, что духом мы не умираем. Но, как ни пытаюсь, я обнаруживаю, что не могу пока что поверить в это.

— Жизнь сама по себе священна, Рахотеп. Все остальное — тайна.

— Поистине так, господин. И иногда, когда я лежу и думаю свои бесплодные думы, ко мне подкрадывается рассвет; наступает утро, и просыпаются дети, улица снаружи наполняется людьми и суетой, как и все остальные улицы по всему городу, в любом городе страны. И я вспоминаю, что меня ждет работа, которую нужно делать. И тогда я встаю.

Мы немного посидели в тишине.

— Ты прав, — проговорил Тутанхамон. — Долг — это все. А перед нами великая работа, которую необходимо завершить. Все, что произошло в последнее время, лишь укрепило меня в абсолютной решимости стать настоящим царем, продолжив дело моих великих предков. Когда мы вернемся в Фивы, я установлю новый порядок. Власть тьмы будет упразднена. Настало время принести Обеим Землям свет и надежду, ради славных имен правителей моей династии!

Я снова склонил голову, приветствуя эти смелые слова, и попытался представить себе, каким может быть мир, если, все же, в конце концов свет сумеет одолеть тень.

Тутанхамон разлил вино в два кубка, протянул мне один и указал на табурет рядом с собой.

— Я понимаю, у кого есть причины желать мне смерти. Хоремхеб рвется к власти; во мне он видит лишь препятствие для учреждения собственной династии. А Эйе станет противиться новому порядку потому, что он лишит его влияния. Но мы с Анхесенамон сумеем воздать ему по заслугам.

— Царица, несомненно, очень ценный помощник, — заметил я.

— Она разбирается в стратегии, а я — в том, как себя подать. Очень удачное сочетание. К тому же мы доверяем друг другу. Мы полагались друг на друга с тех пор, как были детьми, сперва по необходимости, но это быстро переросло во взаимное восхищение.

Он помолчал.

— Расскажи мне о своей семье, Рахотеп.

— У меня три замечательные девочки и маленький сын, милостью моей жены.

— Ты воистину счастливец, — кивнул царь. — Нам с Анхесенамон до сих пор так и не довелось это испытать, а нам совершенно необходимо иметь детей, которые могли бы нам наследовать. Дважды мы терпели неудачу: дети рождались мертвыми. Девочки, так мне сказали. Их смерть наложила на нас тяжелый отпечаток. Из-за этого моя жена считает себя… испорченной.

— Но вы оба еще молоды. Время есть.

— Ты прав — время есть. Время на нашей стороне.

Мы оба молчали. Текли мгновения. Слабый свет от жаровни плясал на стенах шатра. Внезапно я ощутил усталость.

— Я сегодня буду спать рядом с вашим шатром, — сказал я.

Он покачал головой:

— В этом нет необходимости. Больше я никогда не буду бояться темноты. А завтра мы снова пойдем на охоту, и возможно, наша удача принесет нам то, чего мы желаем, — льва.

Я встал, склонил голову и уже собирался выйти из шатра, когда Тутанхамон неожиданно заговорил вновь:

— Рахотеп! Когда мы вернемся в Фивы, я хочу, чтобы ты стал моим личным телохранителем.

От изумления я не нашелся, что сказать.

— Это большая честь, господин. Но ведь это место занимает Симут?

— Я хочу назначить на эту должность того, кто будет ставить мою безопасность превыше всего остального. Уверен, я могу доверять тебе, Рахотеп. Ты — человек чести и достоинства. Мы с женой нуждаемся в тебе.

Должно быть, я выглядел обескураженным, поскольку царь продолжал:

— Эта должность будет щедро оплачиваться. Наверняка это пойдет на пользу твоей семье. И тебе больше не придется думать о дальнейшей карьере в городской Меджаи.

— Вы оказываете мне слишком большую честь. Можем мы вернуться к этому разговору, когда снова будем в Фивах?

— Хорошо. Но не отказывай мне.

— Да будете вы живы, благополучны и здоровы, господин!

Он кивнул. Я поклонился и отступил на шаг. Но не успел я покинуть шатер, Тутанхамон снова окликнул меня:

— Мне нравится разговаривать с тобой, Рахотеп… Насколько мне вообще нравится разговаривать с людьми.

Оказавшись снаружи, я поглядел на луну и подумал о том, насколько странно складывается судьба, обо всех разнообразнейших причинах, которые привели меня в это место, в эту пустыню, в этот момент. И я осознал, что, несмотря ни на что, улыбаюсь. Не только из-за необычности своих приватных бесед с самым могущественным человеком в мире, который все еще оставался немного ребенком, — но и из-за непредсказуемости судьбы, удачи, которая давала мне теперь то, чего, как мне казалось, я никогда не достигну, — высокую должность. И я позволил себе насладиться редким, восхитительным чувством: мыслью о торжестве над этим властолюбивым куском грязи, Небамоном. Мне доставит громадное удовольствие увидеть его гнев, когда я скажу ему, что больше в нем не нуждаюсь.

Глава 31

Этим утром один из следопытов вернулся с новостью: он обнаружил следы льва. Но они были далеко, в глубине Красной земли. Мы собрались в шатре Симута.

— Это одиночка, — сказал следопыт.

— И что это значит? — спросил Симут.

— Он не принадлежит ни к какому прайду. Молодые самцы живут в пустыне сами по себе, пока не найдут прайд, к которому смогут вновь присоединиться, чтобы завести детенышей, тогда как львицы всегда охотятся вместе и всегда остаются в своих родных прайдах. Так что нам придется последовать за львом в его владения.

Мы согласились с тем, что нужно снять лагерь и перенести его туда, где обнаружили следы. Из нового лагеря можно будет не торопясь выследить льва и выбрать подходящий момент для охоты. Наших запасов провизии и воды хватило бы еще по крайней мере на неделю. А если лев уйдет еще глубже в пустыню, то мы можем двигаться дальше — даже до самых отдаленных оазисов, если будет необходимость, — чтобы пополнить запасы воды и продовольствия.

Я смотрел, как наше временное обиталище снова разбирают на части. Вся золоченая мебель, кухонная утварь и животные в клетках были погружены на повозки. Коз снова связали вместе. Поварские крюки, ножи и огромные котлы навьючили на мулов. В последнюю очередь был свернут царский шатер; центральный шест, увенчанный золотым шаром, спустили вниз, длинные куски материи сложили и упаковали. Неожиданно место стало выглядеть так, будто нас здесь и не было, — настолько мимолетным был отпечаток, оставленный нами в бесконечности пустыни. После нас осталась лишь путаница следов да круг черного пепла от жаровни, который уже начинало разносить легким северным ветерком. Я припечатал угли подошвой и вдруг вспомнил черный круг на крышке коробки, там, во Дворце Теней. Из всех знаков этот больше всех преследовал меня. Я до сих пор не разгадал его значения.

Солнце уже перевалило далеко за зенит, когда мы тронулись в глубь Красной земли. Воздух мерцал над безжизненным, голым ландшафтом; мы медленно двигались по широкой пустой лощине, выстланной сланцем и песчаником и окруженной низкими отрогами. Раньше, в древности, ложбина могла быть ложем большой реки — поскольку известно, что время от времени ветер и смещающиеся пески открывают кости неизвестных морских существ. Но теперь, словно время и боги ниспослали на этот мир ужасную катастрофу, он обратился в серо-красные скалы и пыль, раскаленную в горниле солнца. Великие, медленно движущиеся песчаные моря, о которых я слышал в рассказах путешественников, должны лежать значительно дальше к западу.

Я ехал возле Симута.

— Возможно, судьба наконец-то смилостивилась над нами, — сказал он, понизив голос, поскольку каждый звук отчетливо разносился в стоячем воздухе.

— Теперь нам остается лишь одно — выследить льва.

— И потом мы должны будем приложить все усилия, чтобы помочь царю в его торжестве, — отозвался он.

— Он решительно настроен убить зверя собственными руками, но одно дело — убить страуса посреди толпы перепуганных животных, и совсем другое — встретить лицом к лицу и одолеть пустынного льва, — сказал я.

— Согласен. Нужно будет окружить царя лучшими охотниками из нашей команды. Может быть, если им удастся подстрелить льва, царь удовлетворится тем, что нанесет последний удар. Тогда он все равно будет тем, кто убил зверя.

— Надеюсь, что так.

Некоторое время мы ехали, ничего не говоря.

— Кажется, он вполне оправился после смерти своей обезьянки.

— Возможно, это даже усилило его решимость.

— Всегда терпеть не мог эту жалкую тварь. Если б мог, то уже давно свернул бы ей шею.

Мы тихо рассмеялись.

— Жаль, что ей пришлось так страдать, но, в конце концов, она принесла пользу.

— Да, в качестве дегустатора. И из-за своей жадности встретила несчастливый конец, совсем как в какой-нибудь басне, — отозвался Симут со скупой, кривой усмешкой.


После многочасового перехода через безжизненный океан щебня и серой пыли мы оказались в совершенно иной, причудливой и дикой местности, где ветер, словно скульптор, выточил из колонн бледного камня фантастические фигуры, освещенные сейчас желто-оранжевым сиянием великолепного заката. Быстро была установлена жаровня, снова поставили шатры, и вскоре чистый воздух наполнился ароматными запахами готовящейся еды.

Царь появился возле выхода из своего шатра.

— Пойдем, Рахотеп, прогуляемся вместе, пока не стемнело.

Мы зашагали мимо причудливых каменных изваяний, наслаждаясь прохладным воздухом.

— Это совсем другой мир, — проговорил он. — Сколько же еще других, возможно, еще более странных, лежит там, дальше, в глубине Красной земли?

— Возможно, мир гораздо больше, чем нам об этом известно, господин, — ответил я. — Возможно, края, населенные живыми людьми, не ограничиваются Красной землей. Я слышал рассказы о землях, где лежит снег, и землях, где все покрыто зеленью, постоянно.

— Мне бы хотелось оказаться тем царем, который откроет и нанесет на карту незнакомые земли и новые народы. Я мечтаю о том, как слава нашей империи в один день распространится на неведомые миры и в туманное будущее. Кто знает, быть может, наши деяния в этом мире переживут само время! Почему бы и нет? Мы великий народ, обладающий золотом и могуществом. Лучшее в нас прекрасно и истинно… Я рад, что мы попали сюда, Рахотеп. Я был прав, что затеял охоту. Вдали от дворца, вдали от его стен и теней, я снова чувствую себя живым. Я уже так давно не чувствовал себя живым! Это хорошее чувство. И теперь судьба мне улыбнется. Я уже чувствую, какое благое будущее меня ждет, оно стоит прямо передо мной, оно призывает, чтобы я позволил ему свершиться.

— Это великий призыв, господин.

— Да. Я чувствую его в своем сердце. Это мое предназначение как правителя. Боги ждут, чтобы я исполнил его.

Пока мы так разговаривали, великий океан ночи озарился алмазами звезд, во всем их великолепии и тайне.

Мы стояли под ними вдвоем, глядя вверх.

Глава 32

На следующий день, на закате, мы выступили на наших колесницах, вооружившись и снарядившись как следует. Следопыты разведали местность и обнаружили новые следы. По всей видимости, центром владений льва были низкие, полные теней скалы на небольшом расстоянии от нашего лагеря. Без сомнения, они предоставляли убежище всем формам жизни, какие только могли выжить в этом суровом месте. Для приманки мы взяли с собой тушу свежезарезанной козы. Расставив колесницы широким полукругом, мы стали ждать, наблюдая с безопасного расстояния, как следопыт несет тушу животного через серое пространство, опускает ее на землю и возвращается обратно.

Следопыт занял место возле меня.

— Он будет очень голоден, потому что добычи здесь почти нет, а мы предложили ему хорошую поживу. Надеюсь, он возьмет приманку до того, как стемнеет.

— А если нет?

— Тогда нам придется еще раз попробовать завтра. Приближаться к нему в темноте неразумно.

Итак, мы молча ждали, а солнце тем временем продолжало опускаться. Тени отрогов перед нами незаметно росли, пока, подобно медленно набегающему приливу, не подобрались к туше, словно намереваясь поглотить ее. Следопыт покачал головой.

— Мы слишком поздно пришли, — прошептал он. — Надо вернуться завтра.

Но в тот же момент охотник вдруг напрягся, словно кошка.

— Смотрите! Вон он…

Я вгляделся в темнеющий пейзаж, но сперва не увидел ничего, пока наконец не засек почти неуловимое скольжение тени среди теней. Окружающие заметили реакцию следопыта, и вдоль цепочки людей и лошадей прокатилась внезапная волна движения. Следопыт поднял руку, призывая к абсолютной тишине. Мы погрузились в напряженное ожидание. Вот фигура зверя двинулась вперед и украдкой, припадая к земле, приблизилась к туше. Лев поднял голову и оглядел окрестности, словно недоумевая, откуда могло взяться готовое угощение, а затем, удовлетворенный, принялся пировать.

— Что нам теперь делать? — прошептал я следопыту.

Тот тщательно обдумал ответ.

— Сейчас слишком темно, чтобы начинать охоту — можно легко сбиться со следа. Местность здесь сложная. Но теперь мы знаем, что он примет наше угощение, и можем вернуться завтра и попробовать выманить его пораньше, предложив мясо посвежее. У такого молодого зверя должен быть хороший аппетит; наверняка он уже давно хорошенько не ел. А завтра мы будем подготовлены и займем лучшие позиции, чтобы его окружить.

Симут согласно кивнул. Но внезапно, без предупреждения и без сопровождения, колесница царя рванулась вперед и понеслась по неровной почве, набирая скорость. Для всех это оказалось полной неожиданностью. Я увидел, как лев поднял голову, встревоженный шумом. Мы с Симутом хлестнули лошадей и бросились в погоню за царем. Я снова взглянул на льва и увидел, что тот тащит тушу в скалы, где мы никогда его не отыщем. Я догонял колесницу Тутанхамона и кричал ему, чтобы он остановился. Он повернулся, но только махнул рукой, словно не мог, или не хотел, меня слышать. Его лицо горело возбуждением. Я яростно затряс головой, но он лишь расплылся в улыбке, словно проказливый мальчишка, и снова отвернулся. Колеса колесницы угрожающе грохотали, оси трещали и жалобно скрипели; деревянная конструкция с трудом справлялась с неровностями пересеченного рельефа. Я поднял голову и на кратчайший момент увидел льва — он стоял и смотрел в нашу сторону. Но царю еще предстояло преодолеть какое-то расстояние, и зверь не выглядел особенно обеспокоенным.

Тутанхамон мчался вперед, и я видел, как он пытается справиться с колесницей и одновременно наложить стрелу на тетиву. Вот лев повернулся и кинулся прочь размашистыми прыжками, очень скоро превратившимися в бегство — с невероятной быстротой, вытянувшись всем телом, лев несся к безопасности темных скал. Я подхлестнул коней и поравнялся с царем. Мне казалось, что уж теперь-то он наверняка поймет, что бессмысленно преследовать льва в таких обстоятельствах; но тут его колесница внезапно подпрыгнула в воздух, словно наткнулась на камень, и с грохотом рухнула обратно на землю. От удара левое колесо треснуло и раскололось, спицы и обод разлетелись по сторонам, и колесница завалилась на левый бок. Обезумевшие лошади продолжали слепо тащить ее по каменистой земле. Я увидел, как царь в ужасе цепляется за борт повозки, но в следующий момент его тело взлетело вверх, словно тряпичная кукла, с силой ударилось оземь и покатилось, переворачиваясь снова и снова, пока не замерло где-то в темноте.

Я натянул поводья, и мою колесницу слегка занесло, но потом она остановилась. Я подбежал к упавшему царю. Он не шевелился. Я рухнул возле него на колени. Тутанхамон, Живой образ Амона, издавал невнятные звуки, которые, как он ни старался, никак не могли сложиться в слова. Кажется, он не узнавал меня. По пыльной почве пустыни расползалась лужа крови, темной и блестящей.

Левая нога Тутанхамона выше колена торчала под тошнотворно-неестественным углом. Я осторожно отлепил от кожи край его льняного одеяния, липкого от крови. Из разорванной кожи и плоти торчали осколки раздробленной кости. В ужасную, глубокую рану набились грязь и песок. Царь издал пронзительный стон, полный острой боли. Я полил рану водой из своей фляги, и вода стекла пополам с кровью, густая и черная. Я боялся, что Тутанхамон умрет здесь, в пустыне, под луной и звездами, а я так и буду держать его голову в своих руках, словно кубок кошмаров.

Подъехал Симут. Ему хватило одного взгляда на устрашающую рану.

— Я привезу Пенту. Не двигайте его! — крикнул он, пускаясь прочь.

Мы со следопытом остались возле царя. От шока его начала бить жестокая дрожь. Я оторвал кусок шкуры пантеры от днища колесницы и как мог осторожнее накрыл его.

Тутанхамон пытался заговорить. Я наклонился к нему, силясь расслышать его слова.

— Мне жаль… — повторял он.

— Рана поверхностная, — сказал я, пытаясь его обнадежить. — Лекарь уже в пути. С вами все будет в порядке.

Он взглянул на меня из чуждого далёка своей муки, и я понял, что он знает, что я лгу.


Прибыл Пенту и осмотрел царя. Сперва он проверил его голову, но, кроме вздувшихся ушибов и длинных ссадин с одной стороны лица, не было признаков кровотечения из носа или ушей, из чего врач заключил, что череп не поврежден. По крайней мере, это было уже что-то. Затем при свете наших факелов лекарь исследовал саму рану и сломанную кость. Он поглядел на нас с Симутом и сокрушенно покачал головой: ничего хорошего. Мы отошли в сторонку, чтобы царь не мог нас слышать.

— Нам повезло, что артерия в ноге не повреждена. Но он теряет очень много крови. Нужно немедленно вправить сломанную кость, — сказал он.

— Прямо здесь? — спросил я.

Пенту кивнул.

— Совершенно необходимо, чтобы его больше не двигали, пока это не будет сделано. Мне понадобится ваша помощь. Эту кость будет трудно зафиксировать, поскольку перелом сложный, а мышцы бедра очень мощные. К тому же, концы раздробленных костей будут немного заходить друг за друга. Но его нельзя двигать с места, пока все не будет закончено.

Лекарь обследовал угол, под которым торчали обломки костей. Конечности царя походили на детали изломанной куклы. Пенту сунул скатанную в трубку льняную тряпку между стучащими зубами царя. Затем я крепко зафиксировал его торс и верхнюю часть бедра, а Симут прижал его тело с другой стороны. Пенту навалился на бедро и быстрым отработанным движением совместил концы раздробленной кости. Тутанхамон взвыл, словно зверь. Хрустящий звук скребущих друг о друга обломков напомнил мне кухню — когда я отламывал ляжку газели, выворачивая кость из сустава. Это была Мясницкая работа. Потом царя вырвало, и он потерял сознание.

Пенту принялся за работу при мигающем свете факела. Изогнутой медной иглой, которую он достал из футляра, сделанного из птичьей кости, лекарь зашил ужасную рану, затем смазал шов медом и маслом и туго перебинтовал ногу льняным полотном. Наконец он как можно туже зафиксировал ногу лубком, подложив под него сложенное льняное полотенце и закрепив узлами, после чего можно было отправляться обратно в лагерь.


Царя внесли в его шатер. Покрытая липкой испариной кожа была бледна. Возле его одра мы собрались на срочный нешумный совет.

— Его перелом — самого худшего свойства, как из-за того, что кость расщепилась, а не просто переломилась пополам, так и из-за того, что кожные покровы были разорваны, открыв плоть для инфекции. Еще — большая потеря крови. Но по крайней мере все удалось вернуть в первоначальный вид. Будем молиться Ра, чтобы горячка не затронула его и рана исцелилась, — серьезно говорил Пенту.

Всеохватное чувство ужаса овладело всеми нами.

— Но теперь он спит, и это хорошо. Его дух молит богов Иного мира, прося у них еще немного времени, немного жизни. Давайте и мы помолимся, чтобы их удалось умилостивить.

— Что нам делать теперь? — спросил я.

— С медицинской точки зрения наиболее разумным решением было бы поскорее перевезти его в Мемфис, — ответил Пенту. — По крайней мере, там я смогу позаботиться о нем как следует.

Симут прервал его:

— Но в Мемфисе он будет окружен врагами! Хоремхеб, скорее всего, до сих пор в своей резиденции. Мое мнение: мы должны вернуть царя в Фивы, тайно и как можно быстрее. И само происшествие следует держать в секрете до тех пор, пока с Эйе не будет согласована версия, которую огласят народу. Если царю — да ждет его жизнь, благополучие и здоровье! — суждено умереть, то это должно произойти в Фивах, среди близких ему людей, рядом с его гробницей. И мы должны проконтролировать то, как воспримут его смерть. Разумеется, если он выживет, то о нем все равно лучше всего позаботятся дома.

В ту же ночь мы снялись с лагеря и пустились в печальное путешествие под звездами, обратно через пустыню, к дожидавшемуся нас вдали кораблю и Великой Реке, которая понесет нас домой, в город. Я старался не давать ходу мыслям о том, какие последствия ждут всех нас и какое будущее ожидает Обе Земли, если он умрет.

Глава 33

Во время нашего обратного путешествия по реке в Фивы я ночи напролет проводил у постели Тутанхамона, ворочавшегося и метавшегося в горячке. Его сердце бешено колотилось о грудную клетку, словно маленькая птичка, оказавшаяся взаперти. Пенту прописал ему слабительное, чтобы предотвратить процессы гниения, которые могли начаться в кишечнике и распространиться к сердцу. Одновременно он боролся с раной на ноге, заново накладывая деревянные лубки и регулярно меняя льняные прокладки, чтобы у переломанной кости был шанс срастись.

Лекарь тщательно следил за тем, чтобы рана была чистой, сперва накладывая на нее свежее мясо, а затем припарки из меда, жира и масла. Однако каждый раз, как он менял повязки и мазал рану кедровой смолой, я видел, что края раны не желают сходиться и под кожей во все стороны уже расползается зловещая черная тень. Запах гниющей плоти был отвратителен. Пенту пробовал все: отвар из ивовой коры, ячменную муку, пепел растения, название которого он отказался открыть, смешанный с луком и уксусом, а также белую мазь из минералов, которые находят в пустынных копях рядом с оазисами. Ничего не помогало.


Утром второго дня пути, с разрешения Пенту, я заговорил с царем. Яркий свет дня, проникавший в покои, очевидно, успокоил и подбодрил его после долгой, полной мучений ночи. Тутанхамона помыли и переодели в чистое белье, и тем не менее его лицо уже было залито потом, а глаза были тусклыми.

— Да будете вы живы, благополучны и здоровы! — тихо произнес я, осознавая мрачную иронию ритуальной фразы.

— Никакое благополучие, ни золото, ни драгоценности не вернут жизнь и здоровье, — прошептал он.

— Врач уверен в вашем полном выздоровлении, — возразил я, стараясь не сбиваться с ободряющего тона.

Тутанхамон поглядел на меня словно раненое животное. Он знал правду.

— Этой ночью мне приснился странный сон, — задыхаясь, проговорил он. Я подождал, пока царь наберется достаточно сил, чтобы продолжить. — Я был Гором, сыном Осириса. Я был соколом, который парил высоко в небе, приближаясь к богам.

Я вытер капли пота, усеявшие его горячий лоб.

— Я летал среди богов. — Он серьезно заглянул мне в глаза.

— И что произошло потом? — спросил я.

— Что-то плохое. Я медленно падал к земле, вниз, вниз… Потом я открыл глаза. Я смотрел вверх, на все эти звезды в темноте — но я знал, что никогда их не достигну. А потом, постепенно… они начали гаснуть… одна за другой, все быстрее и быстрее.

Он схватил меня за руку.

— И вдруг я ужасно испугался. Все звезды погибли! Повсюду была темнота. А потом я проснулся… и теперь боюсь засыпать снова.

Тутанхамон поежился. Его глаза блестели, широко раскрытые и серьезные.

— Это был сон, порожденный вашей болью. Не стоит принимать его близко к сердцу.

— Может, ты и прав. Может, и нет никакого Иного мира. Может быть, вообще ничего нет.

На его лице снова отразился страх.

— Я ошибался. Иной мир существует, не сомневайтесь в этом.

Какое-то время мы оба молчали. Я знал, что он мне не верит.

— Прошу тебя, привези меня домой! Я хочу домой.

— Корабль идет с хорошей скоростью, и северные ветра нам по пути. Скоро вы будете там.

Царь печально кивнул. Я еще немного подержал его горячую, влажную руку; потом он отвернулся лицом к стене.


Мы с Пенту вышли на палубу. Мимо скользил мир зеленых полей и крестьян, словно ничего важного не происходило.

— Каковы его шансы, по-вашему? — спросил я.

Лекарь покачал головой.

— Люди редко выживают после таких ужасных повреждений. Рана сильно воспалена, он теряет силы. Я очень обеспокоен.

— Кажется, у него сильные боли.

— Я использую все, что у меня есть, чтобы уменьшить их.

— Опийный мак?

— Разумеется, я его пропишу, если боли еще усилятся. Но я не решаюсь на такой шаг, пока это не станет совершенно необходимо…

— Почему? — спросил я.

— Это самое мощное лекарство из всех, какими мы обладаем. Но сама сила его действия делает его опасным. У царя слабое сердце, и я не хочу еще больше ослаблять его.

Некоторое время мы молча смотрели на проплывающий мимо пейзаж.

— Могу я задать вам вопрос? — наконец спросил я.

Он настороженно кивнул.

— Я слышал, что существуют некие тайные книги — Книги Тота…

— Вы уже упоминали о них прежде.

— И я полагаю, они включают в себя медицинские знания?

— А что, если и так? — отозвался он.

— Интересно было бы узнать, говорится ли там о секретных веществах, которые могут давать видения…

Пенту окинул меня чрезвычайно внимательным взглядом.

— Если подобные вещества и есть на свете, их существование раскрывалось бы лишь тем, чья исключительная мудрость и положение давали бы им право на такое знание. В любом случае, почему вы хотите об этом знать?

— Потому что я любознателен.

— Это далеко не та причина, которая может убедить кого-либо раскрывать тщательно охраняемые секреты, — ответил Пенту.

— И тем не менее… Все, что вы сможете мне рассказать, будет очень полезно.

Лекарь какое-то время колебался, потом промолвил:

— Говорят, существует некий магический гриб. Его можно отыскать лишь в северных странах. Он якобы дарует видения богов… Но, по правде говоря, мы не знаем об этом грибе ничего определенного, и никто в Обеих Землях никогда его не видел, не говоря уже о том, чтобы экспериментировать с ним для того, чтобы доказать или опровергнуть его действие. Почему вы спрашиваете?

— У меня предчувствие, — отозвался я.

Пенту не нашел это забавным.

— Возможно, вам необходимо нечто большее, чем предчувствие, Рахотеп. Возможно, вам пора получить собственное видение.


На протяжении последней ночи нашего путешествия лихорадка у царя усугубилась, он ужасно страдал. Черная тень инфекции продолжала пожирать ткани его ноги. Тонкое лицо Тутанхамона сделалось землисто-бледным, а белки глаз, когда он раскрывал их, были тусклого, желтоватого цвета. Губы пересохли и потрескались, язык покрылся желто-белым налетом. Сердцебиение, по-видимому, теперь замедлилось, и у него едва хватало сил открывать рот, когда его поили. В конце концов Пенту назначил царю сок опийного мака. Это чудесным образом успокоило больного, и внезапно я понял, в чем сила и привлекательность такого лекарства.

Лишь раз, на исходе ночи, он раскрыл глаза. Пренебрегая церемониями, я взял его ладонь в свои руки. Он едва мог говорить, даже шепотом, с трудом выговаривая слово за словом сквозь обволакивающий его опиумный транс. Он поглядел на защитное Око Ра — кольцо, которое сам дал мне, — и с неимоверным усилием, призвав последние оставшиеся силы, заговорил:

— Если мне суждено умереть и перейти в Иной мир, то прошу тебя: сопровождай мое тело, сколько сможешь. Проводи меня до моей гробницы.

Его миндалевидные глаза серьезно смотрели на меня с изможденного лица. Я узнал заострившиеся черты и необычное напряжение, говорившие о приближении смерти.

— Даю вам слово, господин, — сказал я.

— Боги ждут меня… Там моя мать. Я уже вижу ее. Она зовет меня…

И он воззрился в воздух перед собой, глядя на что-то, чего я не мог видеть.

Его рука была маленькой, легкой и горячей. Я держал ее между своих ладоней так бережно, как только мог. Я посмотрел на кольцо с Оком Ра, которое он мне дал. Оно подвело его — и я тоже. Я чувствовал хрупкую медлительность его исчезающего пульса и внимательно следил за ним, пока, перед самым рассветом, царь не испустил долгий, еле слышный последний вздох, в котором не было ни разочарования, ни удовлетворения, — и тогда птица духа вылетела из Тутанхамона, Живого образа Амона, и отлетела в Иной мир навсегда; и лишь тогда его рука мягко выскользнула из моих ладоней.

Тутанхамон. Книга теней

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Твое лицо было открыто в Доме Тьмы.

Книга Мертвых, глава 169

Глава 34

«Возлюбленный Амоном» в тишине вплыл в гавань Малькатта на следующий день, сразу после захода солнца. Темнеющее небо выглядело зловеще, что соответствовало общему настроению. Никто не говорил ни слова. Весь мир казался притихшим, единственным звуком был унылый, размеренный плеск весел, поднимаемых и опускаемых гребцами. На воде лежал странный тусклый шелковисто-зеленый отблеск, словно перед самумом. На длинной каменной набережной перед дворцом ожидало всего несколько фигур. Я заметил, что на всей пристани горел только один светильник. Мы выслали впереди себя гонца с вестями — самыми худшими вестями. Мы должны были вернуться вместе с царем в сиянии славы. Вместо этого мы привезли его домой, чтобы положить в усыпальницу.

Я стоял возле царского тела. Оно казалось таким маленьким и хрупким! Тутанхамона завернули в чистую белую льняную ткань; открытым оставалось только лицо, спокойное, неподвижное и безжизненное. Дух покинул его. Осталась лишь вот эта окоченевшая оболочка. Нет ничего более пустого в этом мире, чем мертвое тело.

Симут сошел на берег, я же остался с царем, ждать прибытия стражи. Я услышал шаги стражников на сходнях, а потом, в наступившей тишине, в царскую каюту вошел Эйе. Он склонился над телом Тутанхамона, удостоверяясь в реальности произошедшего несчастья. Затем, с усилием, он нагнулся еще ниже, к левому уху царя — уху, через которое вступает дыхание смерти. И я услышал, как он прошептал: «В жизни ты был никому не нужным ребенком. Смерть сделает тебя значительным».

Затем Эйе выпрямился и принял обычную чопорную позу.

Царь лежал на позолоченном смертном ложе, равнодушный к его словам. Эйе окинул меня коротким пронзительным взглядом — глаза, словно маленькие камешки, жесткое лицо не тронуто чувством. Затем, без единого слова, он сделал стражникам знак положить тело царя на похоронные носилки, и его вынесли наружу.

Мы с Симутом следовали за носилками по бесконечным коридорам и комнатам дворца Малькатта, совершенно безлюдного. Внезапно мне показалось, будто мы воры, возвращающие украденное сокровище в гробницу. Ладно хоть, мы пока еще не в оковах, подумал я. Впрочем, возможно, это только вопрос времени. Какова бы ни была правда, в смерти царя обвинят нас. Он находился под нашей ответственностью, и мы за ним не доглядели. Внезапно мне ужасно захотелось домой. Убраться прочь из этих покоев, подальше от равнодушных коридоров власти, переправиться через черные воды Великой Реки, тихо пройти по своей улочке к дому и закрыть за собой дверь, свернуться возле Танеферет и заснуть, а потом, проспав много часов, проснуться, увидеть честный солнечный свет и обнаружить, что все произошедшее было всего лишь сном. Реальность стала для меня пыткой.


Нас провели к царским покоям и оставили ждать снаружи. Время текло медленно, незаметно. Сквозь толстую деревянную дверь доносились приглушенные голоса, иногда на повышенных тонах. Мы с Симутом поглядывали друг на друга, но он ничем не выдавал ни своих мыслей, ни чувств. Затем двери внезапно растворились, и нас пригласили внутрь.

Тутанхамон, владыка Обеих Земель, лежал на своем ложе, его тонкие руки были скрещены на тощей груди. Его еще не обрядили в ритуальные погребальные одежды. Вокруг были расставлены игрушки и коробки с играми — друзья его одинокого детства. Сейчас они казались не столько личными вещами царя, сколько погребальными дарами — предметами, которые будут представлять для него истинную ценность в Ином мире. Анхесенамон смотрела на мертвое лицо мужа. Когда она подняла взгляд на меня, ее лицо было пустым от горя и чувства поражения. Разве могла она простить меня? Я предал ее так же, как предал царя. Теперь она одна в этом дворце, полном теней. Она осталась последним живым представителем своей династии. Никто не уязвим так, как овдовевшая царица, не имеющая наследника.

Внезапно Эйе резко стукнул своей тростью по каменным плитам пола:

— Мы не должны давать воли своей скорби! Сейчас нет времени горевать. Слишком многое нужно сделать. У людей должно быть впечатление, что этого события не происходило. Никому не позволено говорить о том, что они видели. Слово «смерть» не должно произносить. В переднюю будут по-прежнему приносить новую еду и чистое белье. Кормилица будет по-прежнему посещать его. Однако здесь, тайно, его тело будет очищено и сделано прекрасным, и поскольку его собственная гробница совершенно не готова, его похоронят в моей гробнице в царском некрополе. Она вполне подходит, и ее не придется долго переделывать. Золотые саркофаги уже готовы. Я сам определю и соберу его погребальные сокровища и похоронные принадлежности. Все следует сделать быстро, а главное — тайно. Когда он будет похоронен, — также тайно, — тогда и только тогда мы объявим о его смерти.

Анхесенамон, выведенная из своего горестного состояния этим удивительным предложением, нарушила воцарившееся молчание:

— Это совершенно неприемлемо! Похороны и погребальные обряды должны быть проведены со всем почтением и торжественностью. Почему мы должны делать вид, что он не умер?

Эйе гневно обернулся к ней.

— Как вы можете быть такой наивной? Неужели вы не понимаете, что на кону стоит спокойствие Обеих Земель? Смерть царя — самый уязвимый и чреватый опасностью момент в жизни династии. Наследника нет. Причем только потому, что ваше лоно не смогло породить ничего, кроме мертворожденных, изувеченных младенцев, — добавил он презрительно.

Я посмотрел на Анхесенамон.

— Так захотели боги, — ответила она, уставившись на него с холодной яростью.

— Мы должны взять ситуацию в руки прежде, чем нас всех поглотит хаос. Наши враги будут пытаться нас уничтожить. Я — Отец Бога, творящий Истину; как я решу, так и будет! Мы должны сохранить Маат, порядок, всеми возможными средствами. Уже сейчас подразделениям Меджаи даны распоряжения пресекать публичные и частные сборища и использовать любые средства, чтобы в зародыше подавить всякие признаки общественных беспорядков на улицах. Посты будут расставлены по всему городу, а также вдоль стен дворца.

Все выглядело как подготовка к введению чрезвычайного положения. Какие разногласия могли вызвать подобное беспокойство? Кого он имел в виду, говоря о врагах? Только Хоремхеба. Тот на данный момент был главной угрозой для Эйе — Хоремхеб, командующий армиями Обеих Земель, запросто мог организовать поход для захвата власти. Он молод, он командовал большинством армейских подразделений, он расчетлив и безжалостен. Эйе же был стар. Я поглядел на него, с его больными костями и зубами, с его неистовой страстью к порядку: его земная власть, так долго казавшаяся почти абсолютной, внезапно сделалась уязвимой и слабой. Однако недооценивать его не стоило.

Анхесенамон тоже все это видела.

— Есть и другой путь. Все эти проблемы могут быть решены при наличии сильного преемника, готового взять власть. Я — последняя из моего великого рода, и во имя моего отца и деда я заявляю свое право на Двойную корону! — горделиво возразила она.

Эйе посмотрел на нее с таким презрением, от какого увял бы и камень.

— Вы всего лишь слабенькая девочка. Не тешьте себя фантазиями. Один раз вы уже попытались мне противостоять, и у вас ничего не вышло. Необходимо, чтобы я как можно скорее короновался на царство, поскольку больше нет никого, кто был бы пригоден для управления государством.

Теперь она рассердилась.

— Нельзя провозглашать царя, пока не завершены Дни Очищения! Это кощунство!

— Не оспаривайте мою волю! Будет так, как я сказал. Это необходимо, а необходимость — самая непреодолимая из всех причин! — крикнул он. Трость дрожала в его руке.

— А как же я? — проговорила она напряженно и спокойно, принуждая себя подавить гнев.

— Если вам повезет, я сам женюсь на вас. Но это зависит от того, насколько полезным будет такой союз. Я совершенно не уверен в его ценности.

Анхесенамон насмешливо тряхнула головой.

— С какой это стати ты должен быть в чем-то уверен или не уверен? Царица здесь я.

— Только по названию. У вас нет власти! Ваш муж мертв. Вы совершенно одни. Подумайте как следует перед тем, как скажете что-то еще.

— Я не потерплю, чтобы ты обращался ко мне подобным образом! Я сделаю публичное заявление!

— А я этого не позволю и приму все необходимые меры, чтобы этому воспрепятствовать.

Они с яростью воззрились друг на друга.

— Рахотеп назначен моим личным телохранителем. Помните об этом.

Эйе лишь рассмеялся.

— Рахотеп? Человек, который охранял царя, а потом привез его домой мертвым? Послужной список говорит сам за себя.

— В том, что царь умер, нет его вины. Он предан мне, это самое главное! — возразила она.

— Собака тоже предана. Преданность не делает его ценным. Симут обеспечит вам охрану. Пока что вы можете оплакивать мужа в своих покоях. А я подумаю о вашем будущем. Что же до Рахотепа, на него была возложена определенная ответственность, и тем не менее произошло худшее. Я решу его судьбу, — небрежно бросил он.

Я знал, что услышу такие слова. Я подумал о жене и детях.

— А что насчет льва? — спросил Симут. — Нельзя, чтобы люди видели, что царь возвратился без добычи.

— Убейте ручного и покажите народу, — ответил Эйе, завершая тему. — Никто не заметит разницы.


С этими словами он удалился, настояв, чтобы царица сопровождала его. Мы с Симутом остались стоять возле худого тела царя — юноши, чья жизнь была нам доверена. Он был олицетворением нашего поражения. Что-то закончилось здесь, на этом мешке с кожей и костями. И началось нечто другое: война за власть.

— Сомневаюсь, что даже Эйе сумеет это скрыть, — сказал Симут. — Люди умеют понимать знаки, и отсутствие царя в общественной жизни будет замечено очень скоро. Учитывая, что это произойдет непосредственно после фанфар по поводу царской охоты и ожидания его торжественного возвращения, удержать слухи будет невозможно.

— Поэтому-то Эйе и стремится похоронить Тутанхамона как можно скорее и провозгласить себя царем, — ответил я. — Кроме того, ему нужно держать Хоремхеба на расстоянии как можно дольше.

— Но военачальник бдителен, словно шакал. Я уверен, он почует эту смерть и ухватится за возможность выступить против Эйе, — сказал Симут. — Не самая радужная перспектива.

Мы стояли, глядя на нежное мертвое лицо царя. Помимо прочего, в сказанном заключалось гораздо большее: возможная катастрофа для Обеих Земель, если борьба за власть не разрешится достаточно быстро.

— Меня больше всего беспокоит то, что Анхесенамон настолько уязвима для них обоих, — сказал я.

— Это вызывает серьезную озабоченность, — согласился Симут.

— Будет ужасно, если Хоремхеб прямо сейчас вернется в Фивы.

— И будет ужасно, если он вступит в этот дворец, — отозвался он. — Но как это можно предотвратить, если здесь находится его жена? Возможно, ее следует куда-нибудь отослать…

Услышанное было для меня новостью.

— Мутнеджемет здесь? Она живет во дворце?

Он кивнул.

— Но ее имя не произносилось ни разу за все это время, — удивился я.

Симут наклонил голову ближе ко мне.

— О ней никто не говорит прилюдно. Между собой люди говорят, что она безумна. Она живет в покоях, за пределами которых никогда не появляется. Говорят, все ее общение ограничивается двумя карликами — но по ее ли собственной воле или потому, что так повелел муж, я не знаю.

— Вы хотите сказать, что она здесь в заточении?

— Называйте как хотите, но свободы она не имеет. Она — семейная тайна.

Мои мысли понеслись вперед, словно пес, внезапно почуявший рядом с собой запах преследуемой дичи.

— Сейчас я должен заняться делами, но давайте поговорим потом, где-нибудь в другом месте. Что вы теперь будете делать? — спросил он.

— Ну, очевидно, будущего у меня нет, — отозвался я с легкостью, которой не чувствовал.

— Но вы еще не в оковах.

— Подозреваю, что если я попытаюсь покинуть дворец, то со мной приключится какое-нибудь странное происшествие.

— Тогда лучше оставайтесь. У вас здесь есть задача: охранять царицу. Взамен могу предложить вам защиту моей стражи и такую безопасность, какую способно обеспечить мое имя.

Я с благодарностью кивнул.

— Но прежде всего я должен сделать одну вещь. Мне нужно поговорить с Мутнеджемет. Вы знаете, где расположены ее комнаты?

Он покачал головой.

— Это держат в секрете, даже от меня. Но вам известен человек, который, вероятно, сможет провести вас туда.

— Хаи?

Симут кивнул.

— Спросите его. И помните: то, что произошло, — не ваша вина. И не моя.

— Вы думаете, люди этому поверят? — отозвался я.

Он покачал головой.

— Однако это правда, а это все еще кое-что значит, даже в нашу эпоху всеобщего обмана, — заключил Симут, повернулся и оставил меня одного в покоях царя, рядом с мертвым юношей.

Глава 35

Почему никто никогда не упоминал о Мутнеджемет? Даже Анхесенамон, ее родная племянница. Тем не менее все это время сестра Нефертити, жена Хоремхеба, главнокомандующего армиями Обеих Земель, жила в заточении здесь, во дворце Малькатта! Возможно, она была всего лишь бедной безумной женщиной, которой стыдится семья, из-за чего ее и держали под замком подальше от посторонних взглядов. Но все же она была ниточкой, связующей царскую династию и Хоремхеба. Он женился ради власти, а теперь, похоже, молча смирился с тем, что его жену держат взаперти.

Я размышлял об этом, когда дверь комнаты медленно, беззвучно отворилась. Я ждал, гадая, кто же войдет. К кровати по каменному полу тихо скользнула облаченная в темные одежды фигура.

— Остановись!

Вошедший застыл.

— Повернись ко мне, — приказал я.

Фигура медленно развернулась. Это была Майя, кормилица. На ее искаженном горем лице отразилось презрение. Затем она тщательно и прицельно плюнула в меня. Ей было нечего терять. Я вытер слюну с лица. Майя подошла к телу усопшего. Она нежно склонилась над своим царем и почтительно поцеловала его холодный лоб.

— Он был моим дитем. Я кормила его и заботилась о нем со дня его рождения. Он доверился тебе. И погляди, что ты привез обратно! Я проклинаю тебя. Я проклинаю твою семью! Да постигнет вас такое же несчастье, какое постигло меня! — Ее лицо побагровело от гнева.

Не ожидая — и, очевидно, не желая — ответа, она принялась обмывать тело водой с раствором соды. Я присел на табурет и стал смотреть. Она действовала с бесконечной заботой и любовью, зная, что скорее всего в последний раз дотрагивается до него. Майя обмыла его безвольные руки, его вялые кисти, каждый палец по очереди, и вытерла их, словно беспомощному ребенку. Затем мягко прошлась тряпкой по неподвижной узкой груди, протирая каждое ребро во всю длину, протерла тонкие плечи, неглубокие подмышки. Затем провела тряпкой по всей длине его здоровой ноги и нежно — вокруг гноящейся раны на сломанной, словно тот еще мог чувствовать боль. Наконец она опустилась на колени у его ног. Я слушал тихий плеск в тазу с ароматной водой, маленький водопад, когда кормилица выжимала тряпку, повторяющиеся движения тряпки между пальцами ног, вокруг хрупких лодыжек и по всей длине его мертвых ступней, которые старая кормилица поцеловала, когда закончила работу.

Слезы капали с ее подбородка: она молча плакала. Затем Майя сложила руки Тутанхамона на груди, по освященному временем обычаю, для того, чтобы другие впоследствии вложили в них золотой скипетр и плеть, царские символы Верхнего и Нижнего Египта, а также Осириса, первого царя, владыки Иного мира. В конце концов она вынула из одного из сундуков для одежды изящное золотое ожерелье и украшенную драгоценностями золотую пектораль — в середину был инкрустирован скарабей, толкающий красный сердоликовый солнечный диск вверх, навстречу новому дню, — и возложила их на грудь усопшему.

— Теперь он готов встретиться с Тем, кто над тайной, — прошептала кормилица.

Она уселась на табурет возле стены, как можно дальше от меня, и начала шептать молитвы.

— Майя! — окликнул я ее.

Кормилица не обратила на меня никакого внимания. Я попробовал еще раз:

— Где находятся покои Мутнеджемет?

Майя открыла глаза.

— О, теперь, когда уже поздно, он наконец задает нужный вопрос!

— Скажи мне, почему это нужный вопрос?

— С чего я должна тебе что-то говорить? Для меня все уже кончено. Для тебя тоже. Ты должен был послушать меня раньше. Больше я ничего не скажу. Я буду молчать вечно.

Я решил не отступаться, но в этот момент дверь открылась, и в комнату вошел хери-сешета — «Тот, кто над тайной». На нем была маска Анубиса, Бога мертвых, в виде головы шакала; за ним шли его помощники. Обычно тело уносили в помещение для бальзамирования, подальше от жилых покоев, и там обмывали, извлекали внутренности, высушивали солями, намазывали маслом и забинтовывали. Но я предполагал, что в данном случае Эйе, настаивавший на секретности, приказал, чтобы тело оставалось в этой комнате. Жрец-чтец принялся декламировать первые указания и магические формулы, в то время как низшие чиновники вносили в комнату все необходимое — инструменты, крюки, обсидиановые ножи, смолы, воду, соль, пальмовое вино, пряности, а также множество бинтов, которые потребуются для всего долгого процесса. Помощники хери-сешета установили на четыре деревянные стойки, придав ей наклон, деревянную доску для бальзамирования и затем почтительно подняли тело царя и переложили его туда. Позже, в ходе долгого ритуала, набальзамированное тело будет облачено в погребальную пелену, затем забинтовано, а затем — поскольку это царь — в складках и между слоями тонкой льняной ткани будут спрятаны бесценные камни, кольца, браслеты, ожерелья и магические амулеты (в частности, с заклинаниями для особой защиты), причем каждое движение будет сопровождаться формулами и заклятиями, ибо любое действие, если ему хотят придать ценность в посмертной жизни, должно в точности соответствовать традиции. Под конец лицо царя накроют погребальной маской — последняя золотая личина должна будет отличать усопшего, чтобы его духи, ка и ба, смогли воссоединиться с его телом в гробнице.

Хери-сешета встал в изножье бальзамировочного стола, глядя на тело царя. Все было готово для начала работы по очищению тела. Затем он обратил свой взгляд на меня. Я мог видеть белки его глаз, спрятанных за изящными отверстиями в черной маске. В наступившей тишине все его помощники тоже повернулись и воззрились на меня. Настало время уходить.

Глава 35

Я постучал в дверь кабинета Хаи. Его помощник открыл почти сразу. Он обеспокоенно посмотрел на меня.

— Мой господин занят, — поспешно проговорил он, встав между мной и дверью, ведущую во внутреннюю комнату.

— Уверен, он сможет уделить мне несколько минут своего драгоценного времени.

Я пересек переднюю и вошел в кабинет Хаи. Его худое лицо покраснело. Он был захвачен врасплох и недостаточно трезв, чтобы это скрыть.

— О, вот оно, торжественное появление великого Расследователя тайн!..

На низеньком столике стояла полная чаша вина, а рядом на полу, на подставке, я увидел небольшую амфору.

— Прошу прощения, что беспокою вас в столь поздний час. Я боялся, что вы уже ушли домой, к своей семье. У вас ведь есть дом и семья?

Он поглядел на меня, сощурив глаза.

— Чего вы хотите, Рахотеп? Я занят.

— Да, я вижу.

— Должен же хотя бы кто-то из нас выполнять свою работу на достаточно высоком уровне.

Я пропустил колкость мимо ушей.

— Я обнаружил нечто очень любопытное.

— Приятно слышать, что наш Расследователь тайн сумел обнаружить хоть что-то.

Очевидно, его слова несколько опережали мысли.

— В стенах этого дворца обитает Мутнеджемет…

Подбородок Хаи дернулся вверх, взгляд внезапно стал настороженным.

— Какое отношение это имеет к тому, что вы здесь делаете?

— Жена Хоремхеба и тетка Анхесенамон.

Он хлопнул в ладоши, скривив лицо в насмешливой гримасе:

— Какое дотошное исследование родословного древа!

Однако, несмотря на иронию, было заметно, что Хаи нервничает.

— Так вы подтверждаете, что ее держат в этом дворце?

— Как я уже сказал, это не имеет никакого отношения к насущным вопросам.

Я подошел ближе. Крошечные разорванные сосудики мягко пульсировали под одутловатой, морщинистой кожей вокруг его глаз. Хаи быстро сдавался возрасту. Высокое положение, которое он занимал, тоже добавляло напряжения, и он был не первым, кто искал утешения в вине.

— У меня другое мнение на этот счет, поэтому, будьте добры, ответьте мне.

— Я здесь не для того, чтобы вы меня допрашивали! — ощетинился он.

— Как вам известно, царь и царица даровали мне полномочия продолжать свое расследование, куда бы оно меня ни привело, и я не понимаю, почему у вас возникают затруднения с ответом на простейший вопрос, — сказал я.

Хаи глядел на меня, моргая, в некоторой нерешительности. Наконец он ответил:

— Ее здесь не «держат», как вы говорите. Она здесь живет — ей отведено отдельное крыло дворца, где удобств и охраны не меньше, чем в царских покоях.

— Я слышал совсем другое.

— Ох, люди порой болтают такой вздор!

— Если все обстоит так мило и приятно, почему же никто не говорил мне об этом?

— Ха! Вам просто отчаянно нужно ухватиться хоть за какую-то ниточку в ваших тщетных попытках разгадать эту тайну. Но теперь они лишились смысла, и я бы посоветовал вам лучше оставить эту линию расследования.

— Почему?

— Потому что она ведет в тупик.

— Откуда такая уверенность?

— Это просто бедная помешанная, которая уже много лет не покидала своих покоев! Какое отношение она может иметь ко всему этому?..

Хаи отвернулся. Его руки слегка дрожали, когда он поднес к губам чашу с вином и сделал большой глоток.

— Проведите меня к ней. Прямо сейчас.

Он поставил чашу так быстро, что вино выплеснулось ему на руку. Казалось, это разгневало его, и вместо того, чтобы вытереть руку, он просто слизнул капли.

— У вас нет оснований для подобной встречи.

— Должен ли я обеспокоить этой просьбой Эйе или царицу?

Он заколебался.

— Это действительно смешно, когда так много всего другого, что действительно жизненно важно… Но раз вы так настаиваете…

— Тогда пойдемте.

— Уже поздно. Принцесса, должно быть, отошла ко сну. Завтра.

— Нет. Сейчас. Кто может знать, когда бодрствуют помешанные?


Мы двинулись по длинным коридорам. Я старался следить за нашим маршрутом как бы с птичьего полета, словно рисуя план на папирусе своей памяти, поскольку хотел точно определить, где находятся ее покои, чтобы впоследствии, если понадобится, суметь их отыскать. Однако это было непросто, ибо коридоры превращались в узкие проходы, которые становились все уже и более извилистыми. Красивые настенные росписи, изображающие папирусные болота и реки, полные превосходной рыбы, уступили место прозаическим крашеным оштукатуренным стенам и глинобитным полам. Тончайшей работы масляные светильники, стоявшие по бокам главных проходов, здесь сменились более обыденными, какие можно увидеть в любом более-менее зажиточном доме.

В конце концов мы подошли к простой, ничем не примечательной двери. Ее не украшали никакие надписи. По бокам не стояла охрана. Она вполне могла вести в кладовку. Засов был перевязан шнуром и запечатан. Хаи вспотел, на его благородном лбу блестели крошечные капельки. Я кивнул ему. Он постучал, не очень уверенно. Мы прислушались, но за дверью не было слышно никакого движения.

— Должно быть, она уже отошла ко сну.

Он ощутимо расслабился и повернулся, собираясь уходить.

— Постучите сильнее, — предложил я.

Он нерешительно замешкался, и тогда я постучал сам, кулаком.

Снова тишина. Возможно, все бесполезно.

И тут я услышал шаги — очень тихий шорох шагов по полу. Под дверью показался слабенький отблеск света. Там определенно кто-то был. В двери, на уровне глаз, появилась крошечная яркая звездочка: тот, кто там был, рассматривал нас в глазок.

А затем дверь затрясли в безумной ярости.

Хаи отскочил назад.

Я собственноручно сломал печать, быстро развязал узлы шнура, удерживавшего засов, и распахнул дверь.

Глава 37

Представшее нашим глазам безрадостное помещение освещала масляная лампа в руке открывшей нам женщины, а также дешевые свечи в стенных нишах, дававшие масляный, дымный свет и отбрасывающие на все унылый отблеск. Мутнеджемет, сестра Нефертити, жена Хоремхеба, была очень худа; не видевшая солнца кожа обтягивала изящные кости, которые с мучительной ясностью угадывались под складками ее простого одеяния. Ее череп был выбрит; парика она не носила. Мутнеджемет сильно сутулилась. Ее лицо с такими же высокими скулами, что и у сестры, но не без уравновешенности Нефертити, было каким-то вялым, и глаза ее могли быть печальны, не будь в то же время столь безразличными. Мутнеджемет была пустышкой. От нее веяло отчаявшейся, жалостной, безответной нуждой. Но в то же время я понимал, что не могу ни в коем случае ей доверять, поскольку, несмотря на кажущуюся апатию, нужда свернулась в ней словно готовая к броску кобра.

По бокам от Мутнеджемет стояло по карлику. На них были одинаковые добротные костюмы и украшения, они носили одинаковые кинжалы, указывающие на их престижное положение. В этом не было ничего обычного — и в прошлом множество людей подобного телосложения и внешности пробивали себе путь к ответственным должностям при царском дворе. Необычным, однако, было то, что карлики были абсолютно одинаковы. Судя по всему, они не обрадовались тому, что их потревожили.

Мутнеджемет, наклонив голову, продолжала непонимающе, с полуоткрытым ртом, глядеть на меня. Очевидно, она никак не могла сообразить, кто я такой и что нам могло здесь понадобиться.

— Почему ты ничего мне не принес? — промяукала она тоном, в котором читалось нечто более глубокое, чем просто разочарование.

— Что я должен был вам принести? — спросил я.

Она оглядела меня пустыми глазами и внезапно разразилась потоком отборных ругательств в мой адрес, а потом, шаркая ногами, удалилась в соседнюю комнату. Карлики продолжали глазеть на нас с недружелюбными лицами. Я предположил, что своими кинжалами они умели пользоваться. Возможно, малый рост даже давал им преимущество; в конце концов, уныло подумал я, можно принести человеку немалый ущерб, нанося ему удары исключительно ниже пояса.

— Кто вы такие?

Они обменялись короткими взглядами, словно говорившими: «Что это за идиот?».

Хаи вмешался:

— Мы здесь лишь ненадолго, с визитом к принцессе.

— Она не принимает посетителей, — отозвался один карлик неожиданно звучным голосом.

— Совсем? — уточнил я.

— Зачем вы хотите ее видеть? — спросил второй карлик, точно таким же голосом.

Я словно разговаривал с двумя лицами, представлявшими один ум. В этом было нечто комическое. Я улыбнулся.

Однако они не видели ничего забавного; их маленькие руки потянулись к рукояткам кинжалов. Хаи начал было оправдываться, но тут его прервали.

— Ох, да впустите же их! — крикнула Мутнеджемет из соседней комнаты. — Мне нужно хоть чье-то общество. Кто угодно, только бы не вы двое!

Пройдя по коридору — куда, как я заметил, выходили несколько более или менее пустых кладовых, а также кухня с полками, на которых стояли горшки и кувшины с продуктами, — мы оказались в более просторной гостиной. Мы уселись на табуреты, в то время как принцесса прилегла на кровать. Комната была самой обычной, и казалось, будто в ней не хватает мебели, словно Мутнеджемет досталась пара второсортных помещений в бывшем семейном особняке. Она разглядывала нас своими пресыщенными глазами, обведенными слишком жирными и неаккуратно наложенными линиями краски. Она посмотрела на Хаи, словно на протухшую рыбину.

— Я привел к вам Рахотепа, Расследователя тайн. Он настаивал на встрече с вами.

Она поглядела на него свысока и захихикала.

— Ха, да это блюдо давно простыло! Я и кошке бы такое не дала. А вот ты… — Она посмотрела мне прямо в глаза.

Я игнорировал ее откровенный намек. Внезапно она разразилась хохотом, откинув голову, словно мелодраматическая актриса.

Я продолжал глядеть прямо ей в глаза.

— О! Я вижу — ты сильный и молчаливый. Замечательно!

Мутнеджемет попыталась поглядеть на меня как куртизанка, но у нее не вышло, и она снова захихикала, а затем внезапно разразилась истерическим хохотом.

Кто-то совсем недавно ее накачал дурманом. Она пребывала еще в радостной фазе. Вскоре веселье угаснет, и она снова окажется в тисках своей неумолимой потребности. Я почувствовал, как в груди у меня вздымается возбуждение, похожее на пленительную панику, ибо здесь было недостающее звено. Однако способна ли была она проделать все то, в чем я ее подозревал? Могла ли она подбросить резную вещицу, коробку с маской из останков животных и куколку? Она живет на территории царского дворца, однако свободы у нее вроде бы было не больше, чем у животного в клетке. Ее покои были запечатаны снаружи. Кто-то держал ее под контролем, но кто? Не ее муж — по крайней мере не непосредственно, поскольку он был далеко отсюда. Это должен был быть кто-то, у кого есть постоянный доступ во дворец, и в особенности в эти комнаты. Кроме того, это должен был быть тот, кто мог снабжать ее наркотиком. Ответ был так мучительно близок! Мог ли тот, кто убивал молодых людей, также управлять принцессой? Не торопиться, задавать вопросы по очереди — и я, возможно, сумею доказать эту связь, двигаясь медленно, осторожно, выверенно.

— Кто вас снабжает? — спросил я.

— Снабжает чем? — переспросила она. Ее глаза блестели.

— Опийным маком.

Хаи моментально оказался на ногах.

— Это вопиющее нарушение протокола и отвратительное обвинение!

— Сядьте и заткнитесь!

Он был глубоко оскорблен.

— У вас тоже есть свои привычки, — добавил я, исключительно для собственного мстительного удовольствия. — Пристрастие к вину ничем не отличается от того, как поступает она. Вы не можете жить без этого, и она тоже. В чем разница?

Хаи тяжело задышал, но ответить не смог.

— Это правда, — сказала она спокойно. — Это все, что у меня есть. Я пыталась отказаться. Но в конце концов жизнь без этого оказывается такой неинтересной! Попросту скучной. Никакой.

— И все же вы продолжаете жить ради этого. Хотя и выглядите так, словно уже умерли.

Мутнеджемет печально кивнула.

— Но когда оно внутри тебя, все превращается в сплошное блаженство!

Она казалась не ближе к состоянию блаженства, чем если бы находилась в челюстях крокодила.

— Кто приносит вам это? — спросил я.

Она загадочно улыбнулась и приблизилась ко мне.

— Тебе хотелось бы это знать, не так ли? Я вижу тебя насквозь. Ты такой же отчаявшийся, как и я. Тебе так же нужны ответы, как мне — снадобье. Ты знаешь, что это за чувство…

Ее холодная ладонь скользнула вниз, под мою одежду. Мне это не понравилось, поэтому я вытащил ее обратно и вернул хозяйке.

Мутнеджемет мягко потерла запястье.

— Теперь я ничего тебе не скажу, — произнесла она голосом обидчивого ребенка.

— Ну что ж, тогда я пошел, — отозвался я и встал.

— Нет, не уходи! — вскрикнула она. — Не будь таким жестоким. Не покидай бедную девочку!

Она снова замяукала, словно кошка.

Я повернулся к ней.

— Я останусь с вами еще ненадолго. Но только если вы будете со мной разговаривать.

Она покрутила бедрами, словно девочка-обольстительница. В случае почти пожилой женщины эти движения выглядели жалко. Потом она похлопала по скамье, и я снова сел.

— Спроси меня о чем-нибудь.

— Просто расскажите мне, кто приносит вам снадобье.

— Никто.

Внезапно она снова разразилась хохотом.

— Мне это начинает надоедать, — сказал я.

— Это у нас с ним такая маленькая шутка: он говорит мне, что он никто. Но он не знает, что я смеюсь, потому что вижу, что у него пустое лицо.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ты знаешь, что я хочу сказать. У него почему-то нет души. Он пустой.

— А сколько ему лет? Он высокий?

— Он среднего возраста. Примерно твоего роста.

Я поглядел на нее. Я чувствовал, как в моем мозгу зарождается новая цепочка взаимосвязей.

— Как его имя?

— У него нет имени. Я зову его «Лекарь».

Лекарь…

— Расскажите, какой у него голос.

— Не громкий, но и не очень тихий. Не молодой, но и не старый. Не слишком мягкий, но и не то чтобы жестокий. Спокойный голос. А иногда в нем появляется необычная доброта. Словно бы ласковость.

— А волосы?

— Седые. Сплошь седые, — пропела она.

— Глаза?

— О, его глаза… Они серые, а иногда голубые — а иногда и то, и другое вместе. Это единственное, что в нем есть прекрасного, — сказала она.

— Что в них прекрасного?

— Они видят то, чего не видят другие.

Я задумался.

— Расскажите мне о его поручениях.

— Нет, я не могу! — воскликнула она. — Он рассердится на меня. Он больше никогда ко мне не придет, если я вам расскажу.

Я взглянул на Хаи, слушавшего с огромным изумлением.

— А когда он к вам приходит?

— Я не знаю. Мне приходится ждать. Это так ужасно, когда я не вижу его по многу дней!

— Вы заболеваете?

Она жалобно кивнула, ее подбородок поник.

— А потом он приходит, приносит мне подарки, и все снова становится хорошо!

— Когда он что-то вам поручает, то указывает, как и что вы должны для него сделать. Я прав?

Мутнеджемет неохотно кивнула.

— Взять определенные вещи и положить их в определенные места?

Она помолчала, потом снова кивнула, наклонилась ко мне и принялась жарко шептать:

— Он позволяет мне гулять по коридорам, а иногда и в садах, если там никого нет. Обычно это бывает ночью. Я целыми днями сижу здесь взаперти! Я с ума схожу от скуки. Мне так хочется увидеть свет, увидеть жизнь! Но он очень строгий, и мне приходится быстро возвращаться, иначе он не даст того, что мне надо. И он всегда напоминает, что меня ни в коем случае не должны видеть, потому что иначе все придут в ужасную ярость, и тогда уже больше не будет подарков…

Мутнеджемет поглядела на меня: теперь ее глаза были широко раскрыты и невинны.

— Кто придет в ярость?

— Они!

— Ваша семья? Ваш муж?

Она кивнула с несчастным видом.

— Они обращаются со мной как с животным! — прошипела она.

— Неужели больше никто никогда не выпускает вас, не дает вам немного свободы?

Принцесса немного поколебалась, быстро взглянула на меня и покачала головой. Значит, кто-то все же ее жалел. Я подумал, что знаю, кто это мог быть.

Я поглядел на нее. Она нервно ерзала, ее пальцы бесконечно распутывали невидимый клубок.

— Итак, что происходит там, в большом мире? — спросила она, словно внезапно вспомнив, что он еще существует.

— Ничего не изменилось, — сказал Хаи. — Все остается по-прежнему.

Она посмотрела на меня.

— Я знаю, что он лжет, — спокойно сказала она.

— Я ничего не могу вам сказать, — отозвался я.

— У меня здесь мир, — она легко постучала пальцем себя по голове, словно это была игрушка. — Я живу в нем уже долгое время. Мой мир прекрасен, дети в нем счастливы, люди танцуют на улицах. Жизнь — сплошной праздник. Никто не стареет, слезы им неведомы. Повсюду цветы, яркие краски, чудесные предметы… И любовь там зреет, как плоды на лозе.

— В таком случае, подозреваю, вашего мужа там нет.

Она резко вскинула голову, ее глаза пришли в фокус.

— У тебя есть известия о моем муже? Когда ты его видел?

— Несколько недель назад, в Мемфисе.

— В Мемфисе? Что он там делает? Мы так давно не виделись с ним! Он пропадает на войне уже годы — так говорил мне Лекарь…

Казалось, она поняла, что ее предали.

— Откуда у Лекаря сведения о вашем муже? — спросил я.

— Не знаю. Он приносит мне новости. Он рассказывал мне, что мой муж — великий человек, и я должна им гордиться. Он сказал, что скоро тот вернется, и тогда все будет по-другому.

Я взглянул на Хаи, услышав эти зловещие слова.

— Но я боюсь, что мой муж никогда не любил меня так, как я его любила, и никогда не будет любить. Понимаешь, у него нет сердца. Может быть, он даже хочет, чтобы я умерла, теперь, когда я послужила одной его цели и не смогла послужить другой. Человеческие существа не имеют для него значения.

— Какой цели вы не смогли послужить? — спросил я.

Она поглядела мне прямо в глаза.

— Я бесплодна. Я не принесла ему наследника. Это проклятье нашего рода. И чтобы наказать меня, погляди, что он сделал! — Она подняла руки к своей несчастной голове. — Он сделал меня безумной. Он поселил демонов в моей голове. Когда-нибудь я вышибу себе мозги об стенку, и все это кончится!

Я взял руки Мутнеджемет в свои. Рукав ее сорочки слегка задрался, открыв зарубцевавшиеся шрамы на запястьях. Она хотела, чтобы я их увидел.

— Сейчас я должен вас покинуть. Если Лекарь вернется, может быть, вы не станете упоминать ему о моем визите? Я бы не хотел, чтобы он перестал носить вам подарки.

Она кивнула — вполне искренне, но было ясно, что полагаться на нее нельзя.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, приходи еще раз навестить меня! — сказала она. — Может быть, если ты придешь снова, я вспомню еще что-нибудь.

— Обещаю, что попытаюсь.

Кажется, это ее удовлетворило.

Она настояла на том, чтобы проводить меня до двери. Карлики появились снова, следуя за ней, словно злобные домашние любимцы. Она все повторяла: «До свидания, до свидания!», снова и снова, даже когда я уже закрывал дверь. Я знал, что она ждет по ту сторону, прислушиваясь, как мы завязываем шнур на засове ее гроба.


Мы шли по коридору молча. Казалось, Хаи заметно протрезвел.

— Кажется, я должен извиниться перед вами, — наконец промолвил он.

— Извинения приняты, — отозвался я.

Мы обменялись поклонами.

— Вы должны знать имя этого Лекаря, — сказал я.

Он поморщился от досады.

— Хотел бы я, чтобы это было так! Разумеется, мне было известно, что принцесса находится здесь и почему. На меня была возложена ответственность за практические аспекты ее содержания. Но распоряжение давал Эйе, возможно при участии Хоремхеба. Этому «Лекарю» просто даровали пропуск в царские покои, и все было сделано в секрете. Все это произошло так давно, и она была для всех нас такой обузой, что, полагаю, мы попросту забыли о ней и продолжали заниматься другими делами, которые представлялись нам гораздо важнее. Она была страшной семейной тайной, и мы все были рады от нее избавиться.

— Но вы уверены, что именно Эйе распорядился, как и где ее содержать?

— Да. Или, по крайней мере, распоряжался вначале.

Я немного подумал.

— Она права насчет Хоремхеба? — спросил я.

Хаи кивнул.

— Хоремхеб женился на ней ради власти. Он без особого труда соблазнил ее, но от нее ему нужно было только одно — возможность войти в царскую семью. Он знал, что сама по себе она никому не нужна, так что это было нечто вроде сделки.

— Что вы имеете в виду?

— Принцесса была, так сказать, подпорченным товаром. Она всегда была немного странной. С самого детства она была беспокойной, склонной к истерикам. Так что ее отдали по дешевке. Семье хотелось, чтобы от нее была какая-то польза, а альянс с восходящей звездой-военачальником казался в то время ценным. Было очевидно, что он далеко пойдет. Почему бы не придержать армию внутри семьи? И, разумеется, новое положение обеспечивало ему значительное продвижение по службе. Другой стороной сделки было то, что он, став благодаря сделке членом семьи, соглашался вести себя прилично, дать ей подобие семейной жизни, хотя бы ее видимость на людях, а также использовать армию в стратегических планах и на благо интересам семьи в мире. В конце концов, судя по условиям сделки, это было на руку также и самому Хоремхебу.

— И что, поэтому Мутнеджемет до сих пор остается в заточении во дворце Малькатта? Почему ее не отошлют к мужу?

— Должно быть, они пришли к некоему взаимовыгодному соглашению. Она потеряла рассудок, стала обузой для обеих сторон. Для Хоремхеба она превратилась в источник ужасного замешательства, поскольку была той ценой, которую он заплатил за свои амбиции. Она его любит, но в нем вызывает лишь отвращение. Он хочет от нее избавиться. Для Эйе она тоже представляет проблему, поскольку принадлежит к династии, но не в состоянии играть общественную роль. Поэтому в интересах обеих сторон — чтобы она попросту исчезла из жизни, стала никем, но при этом и не умерла. Так что пока что ее держат в живых, и как вы видели, она совершенно безумна, бедняжка.

— А Хоремхеб?

— Бессердечный молодой крокодил быстро перерос свой пруд. Он становился все больше и больше. И вскоре всего нежного мяса и всех драгоценных камней, что ему скармливали, оказалось недостаточно. Он откажется от нее сразу же, как только сочтет для себя удобным. Он следил за Эйе, за Тутанхамоном, за Анхесенамон, за всеми нами. И теперь, после внезапной ужасной смерти паря, я боюсь, наступил нужный ему момент.

Казалось, собственные слова окончательно отрезвили Хаи. Он поглядел вокруг, на глянцевую, холодную роскошь дворца и, очевидно, на мгновение увидел его таким, каким тот был в действительности, — гробницей.

— По крайней мере, одно теперь стало ясным, — сказал я.

— А именно?

— И Эйе, и Хоремхеб в сговоре с этим Лекарем. Эйе отдавал распоряжения насчет содержания Мутнеджемет. Хоремхеб знал, что его жену держат взаперти. Однако тогда вопрос звучит так: кто поручил Лекарю сделать то, что он сделал? Это Хоремхеб приказал Лекарю подсадить свою жену на опиум? Или это была его собственная идея? И действовал ли Лекарь по собственному плану, запугивая царя, или же по указаниям кого-то другого? Возможно, Хоремхеба?

— Или Эйе, — добавил Хаи.

— Может быть. Поскольку тот не хотел, чтобы царь перехватил у него власть, как уже начал было делать. Тем не менее реакция самого Эйе на произошедшее показывает, что он понятия не имел, каким образом предметы могли оказаться в покоях царя. В любом случае, как мне представляется, вряд ли бы он стал действовать подобным образом.

Хаи вздохнул.

— Ни одна из возможностей не сулит ничего хорошего. Но теперь, когда царь мертв, можете быть уверены, что Хоремхеб очень скоро прибудет сюда. У него здесь важные дела. Его будущее открыто перед ним. Ему необходимо лишь одолеть Эйе и царицу, и Обе Земли будут принадлежать ему. И что до меня, я всем сердцем страшусь этого дня.


Было уже поздно. Мы вернулись к двойным дверям, ведущим в покои царицы. Перед ними на ночь была выставлена стража. Я попросил Хаи оставить меня здесь, чтобы я мог поговорить с царицей наедине. Он кивнул, потом заколебался и вновь обернулся, словно хотел попросить меня о чем-то очень личном.

— Не беспокойтесь, — сказал я ему. — Ваша тайна останется при мне.

На его лице отразилось облегчение. Однако вместе с тем его вид говорил о том, что он хочет еще что-то сказать мне.

— Что?

Он замялся.

— Это место больше не безопасно для вас.

— Вы второй человек за вечер, кто говорит мне это, — ответил я.

— В таком случае вы знаете, что должны быть очень осторожны. Это пруд, полный крокодилов. Будьте крайне осмотрительны.

Хаи похлопал меня по руке, затем повернулся и медленно пошел прочь по длинному безмолвному коридору к своей маленькой, быстро кончающейся амфоре доброго вина. Я знал, что мое время тоже на исходе. Однако у меня была зацепка. И если удача на нашей стороне и Нахту удалось спасти мальчика, то тогда он должен был достаточно оправиться, чтобы разговаривать. Если это так, то, возможно, я сумею увязать все воедино. Понять, кто такой Лекарь. Помешать ему и дальше калечить и убивать людей. И тогда я смогу задать ему вопрос, пылающий у меня в мозгу: зачем?

Глава 38

Я постучался. Прислуга — «Служанка справа от ее величества» — опасливо приотворила дверь. Отодвинув в сторону ее саму и отмахнувшись от ее протестов, я прошел в комнату, куда меня приводили в первый раз («Это было в другой жизни, — подумал я, — до того, как я вступил в этот лабиринт теней»). Ничто не изменилось. Двери во внутренний дворик были по-прежнему открыты, огонь все так же горел в кованых чашах, и мебель оставалась такой же безупречной. Я вспомнил свое прежнее чувство, будто все это — театральные декорации. Встревоженная царица вышла из спальни. Она явно испытала облегчение, увидев, что это я.

— Почему ты здесь? Уже очень поздно. Что-то случилось?

— Давайте выйдем наружу.

Она неуверенно кивнула, накинула на плечи легкую шаль и шагнула за двери в сад. Служанка поспешно зажгла два светильника и, повинуясь жесту своей госпожи, шмыгнула прочь. Со светильниками в руках мы в молчании прошли к пруду и уселись в темноте на ту же самую скамейку; лишь наши светильники отделяли нас от ночной тьмы.

— Почему вы не рассказали мне про Мутнеджемет?

Она попыталась было изобразить невинность, но потом вздохнула.

— Я знала, что если ты на что-то годен, то рано или поздно доберешься до этого сам.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Почему я тебе не рассказала? Разве это не очевидно? Она — наша страшная семейная тайна. Но почему ты спрашиваешь меня о ней? Она никаким образом не может иметь отношения ко всему, что произошло.

— То есть вы решили, что сами можете об этом судить.

Анхесенамон выглядела уязвленной.

— Почему ты сейчас говоришь об этом?

— Потому что она — тот самый человек, который подбросил вам резное изображение, коробку и статуэтку.

Царица коротко рассмеялась.

— Это невозможно!..

— Она опиоманка — как вам известно. У нее есть врач. Он называет себя Лекарем. Он заставил ее служить своим целям, воспользовавшись ее состоянием. В обмен на выполнение незначительных поручений, заключавшихся в том, чтобы подбрасывать его подарки в царские покои, он снабжает ее снадобьем. Таким образом, он держит ее в зависимости, и она делает все, что он от нее требует. Но могу сказать и больше: одновременно этот же человек убивал и калечил молодых людей в городе, прибегая к тому же самому снадобью, чтобы подчинить жертвы своей воле.

Она с трудом поспевала за мной.

— Ну хорошо, ты раскрыл загадку. Тебе осталось лишь арестовать его. И тогда твоя задача будет выполнена, и ты сможешь снова вернуться к обычной жизни.

— Она не может назвать мне его имя. Уверен, что Эйе или Хоремхеб смогли бы. Но я здесь не поэтому.

— Не поэтому? — настороженно переспросила она.

— Вы навещали Мутнеджемет и выводили ее из ее покоев.

— Разумеется, ничего подобного я не делала!

— Я знаю, что делали.

Царица оскорбленно поднялась, но вторично отрицать не стала. Потом она снова села и заговорила нарочито примирительным тоном:

— Я ее пожалела. Она превратилась в совершенно безнадежное существо, хотя было время, когда она не была такой жалкой. И она ведь по-прежнему моя тетка. Мы с ней — все, что осталось от нашей великой династии. Она — единственное, что связывает меня с моей историей. Не слишком обнадеживающая мысль, не правда ли?

— Но вы должны были знать о ее пристрастии?

— Да, наверное; но она всегда была странной, с самого моего детства. Так что я избегала думать об этом, а больше никто на эту тему не заговаривал. Я считала, что ее лечит Пенту.

— А потом, когда вы поняли, что происходит — что у нее такое пристрастие, — то решили, что ваше положение не позволяет вам помочь ей?

— Я не решалась встревать между ее мужем и Эйе. Так много всего другого было поставлено на карту! — Она выглядела пристыженной. — Я не могла рисковать, вызывая публичный скандал. Наверное, это было трусливо… Да, теперь я думаю, что это было трусливо.

— Как вы считаете, Мутнеджемет кому-нибудь открывала, что вы время от времени ее посещаете и выводите гулять?

— Она знала, что если сделает это, я больше не смогу к ней прийти.

— То есть это было секретом, и вы могли рассчитывать на то, что она его сохранит?

— Насколько я вообще могла на нее в чем-либо рассчитывать. — Анхесенамон, по-видимому, чувствовала себя стесненно.

— Позвольте мне говорить откровенно: вы могли видеть этого Лекаря. Возможно, он не знал о ваших визитах. Вы могли случайно натолкнуться на него.

— Я никогда его не встречала, — ответила царица, искренне глядя на меня.

Охваченный новым разочарованием, я отвел взгляд. Этот человек был словно тень; постоянно находясь на периферии моего зрения, он постоянно ускользал, скрывался где-то в сумраке.

— Но вы все-таки чего-то боитесь, — не отступал я.

— Я многого боюсь и, как тебе известно, не умею скрывать свои страхи. Я боюсь оставаться одна, боюсь спать. Ночи теперь кажутся мне длиннее и темнее, чем когда-либо прежде. Нет таких ярких свечей, чтобы рассеять тени в этом мрачном месте.

Внезапно Анхесенамон показалась совершенно потерявшейся.

— Я хочу, чтобы ты забрал меня отсюда, — сказала она. — Я не могу здесь оставаться. Мне слишком страшно.

— И куда же я вас заберу?

— Ты мог бы отвести меня к себе домой.

Эта идея потрясла меня.

— Это совершенно невозможно!

— Почему нет? Мы могли бы жить вместе. Можем уйти прямо сейчас.

— Сейчас? Когда еще не похоронили царя, когда все колеблется, словно на весах, вы хотите исчезнуть?

— Я могу вернуться на похоронную церемонию. Давай я переоденусь, и ты уведешь меня. Сейчас ночь. Никто ничего не узнает.

— Вы не думаете ни о ком, кроме себя! Я рисковал для вас всем с того самого момента, как вы вызвали меня к себе. А теперь вы считаете, что я стану рисковать собственной семьей? Мой ответ — нет. Вы должны остаться здесь, во дворце, и проследить за погребением царя. Вы должны утвердиться в своей власти. А я всегда буду рядом с вами.

Анхесенамон повернулась ко мне — ее лицо внезапно подурнело от гнева:

— Я считала тебя благородным человеком, человеком чести!

— Для меня безопасность моей семьи превыше всего. Возможно, вам такая мысль кажется странной, — проговорил я, не выбирая слов, и отошел от нее. Я был слишком разозлен и не мог усидеть на месте.

— Я виновата, — помолчав, сказала она, опустив взор.

— Именно.

— Ты не должен так разговаривать со мной.

— Я единственный, кто говорит вам правду.

— Ты заставляешь меня испытывать отвращение к самой себе.

— Это не входило в мои намерения, — ответил я.

— Я знаю.

— Обещаю, я не позволю вам подвергать себя опасности.

Она пристально оглядела мое лицо, словно ища подтверждения.

— Ты прав. Я не могу убегать от всего, чего боюсь. Будет лучше, если я выберу борьбу, а не бегство…


Мы двинулись обратно по темной дорожке к освещенной комнате.

— Что вы собираетесь делать дальше? — спросил я. — Эйе не терпится как можно быстрее покончить с бальзамированием и погребением, чтобы перейти к собственной коронации.

— Это так, но Эйе не может управлять временем. Тело должно быть подготовлено к погребению, должна быть приготовлена гробница, должны быть тщательно проведены все ритуалы. Для всего этого требуется определенное число дней…

— Уж кто-кто, а Эйе способен найти возможность сэкономить на чем угодно.

— Пожалуй. Но как ему удастся так долго делать вид, будто царь просто удалился от общества? Слухи просачиваются из молчания, как вода из треснувшего сосуда…

Вдруг она остановилась, в ее глазах зажглась внезапная мысль.

— Если мне суждено остаться в живых, у меня будет не так уж много возможностей. Либо я заключу брак с Эйе, либо с Хоремхебом. Это тяжелый выбор; ни один из вариантов не вызывает во мне ничего, кроме отвращения. Но я знаю, что если я попытаюсь утвердить свою власть независимо от них — как царица и как последняя дочь своей семьи, — то пока не смогу получить ту поддержку, какая мне требуется, ни среди чиновников, ни среди военных, если не считать поддержки со стороны Симута. Мне не справиться с агрессией и амбициями этих двоих.

— Но существует и третий путь. Можете стравить Эйе и Хоремхеба друг с другом, — предложил я.

Она повернулась ко мне с просветлевшим лицом.

— Именно! Оба предпочли бы видеть меня мертвой, но понимают, что живая я представляю собой ценное приобретение для каждого из них. И если мне удастся сделать так, чтобы каждый думал, что другой пытается меня заполучить, то возможно, как это случается у мужчин, они станут драться до конца за обладание мной.

Анхесенамон говорила с огромным убеждением и страстью, и внезапно в ее лице проступили черты ее матери.

— Почему ты так на меня смотришь? — спросила она.

— Вы похожи на одну женщину, которую я когда-то знал, — ответил я.

Она моментально поняла, о ком я говорю.

— Мне так жаль тебя, Рахотеп. Должно быть, ты тоскуешь по своей семье и своей прежней жизни. Я знаю, что ты здесь только потому, что я позвала тебя на помощь. Это моя вина. Но с этой минуты я буду защищать тебя всей своей властью, какая у меня еще осталась, — сказала царица.

— А я сделаю для вас все, что в моих силах. Возможно, нам удастся защитить друг друга.

Мы склонили друг перед другом головы.

— Но вынужден попросить вас сделать для меня кое-что прямо сейчас, — сказал я.

Она быстро принесла все необходимое — папирус, тростниковое перо, дощечку с двумя плитками чернил, воск для запечатывания писем и маленькую баночку с водой. Я писал быстро, иероглифы стекали с моего пера с настойчивой поспешностью любви и утраты:

Моим дорогим жене и детям.

Посылаю вам это письмо вместо себя. Выполнение моей задачи задержало меня дольше, чем мне хотелось бы. Знайте, что я вернулся из путешествия целым и невредимым. Однако пока что я не могу вернуться к вам; не могу сказать также, когда я снова переступлю порог нашего дома. Хотел бы я, чтобы это было не так. Да помогут вам боги простить меня за отсутствие. Прилагаю запечатанное письмо для Хети — пожалуйста, отдайте его ему как можно скорее.

Посылаю вам всем сияние своей любви!

Рахотеп

Потом я написал письмо Хети, где в подробностях рассказывал, что со мной произошло и что от него теперь требуется. Я скатал оба письма в трубочку, одно внутри другого, запечатал их и отдал Анхесенамон.

— Отдайте эти письма Симуту и попросите, чтобы он передал их моей жене.

Она кивнула и спрятала письма в свой ящик для письменных принадлежностей.

— Ты ему доверяешь?

Я кивнул:

— Он сумеет доставить эти письма незаметно. Сами вы не сможете этого сделать.

При мыслях о семье я чувствовал, как у меня разрывается сердце. Мою бедную душу словно терзали когтями крокодилы.

А потом внезапно мы услышали какой-то шум по ту сторону двойных дверей, и они рывком распахнулись.

Глава 39

В комнату вошел Эйе в сопровождении Симута, который закрыл за ним двери.

Эйе вперил в меня свой неподвижный взгляд. Я снова ощутил запах лечебной лепешки с гвоздикой и корицей, которые он непрестанно сосал, пытаясь успокоить свои больные зубы. Появление Эйе здесь в такой час, среди ночи, могло означать только дурные вести. Он уселся на ложе, тщательно расправил одежду и кивком пригласил Анхесенамон сесть напротив него.

— К северу от города заметили корабль Хоремхеба, — спокойно сказал он. — Скоро военачальник будет здесь. Когда он прибудет, то не сомневаюсь, что он запросит аудиенции у царицы. Подозреваю, ему, скорее всего, известно, что царь мертв, даже несмотря на то, что никакого объявления об этом не было — и не будет. Откуда ему это известно — вопрос для отдельного расследования. Но всему свое время. Прежде всего мы должны выработать план, как мы будем справляться с этим нежелательным происшествием.

Прежде чем Анхесенамон смогла ему ответить, Эйе продолжил:

— Несомненно, он примет к рассмотрению, так же как я, преимущества и недостатки брачного союза с вами. Подобно мне, он увидит ценность вашей родословной и того вклада, который ваш образ может внести в поддержание порядка в Обеих Землях. Уверен, он сделает вам предложение. Он облечет его в подходящие слова, наподобие того, что станет отцом ваших детей, будет содействовать вам как царице, что его армия принесет безопасность Обеим Землям и будет поддерживать ваши взаимные интересы.

— Неплохие и, на первый взгляд, приемлемые условия, — ответила Анхесенамон.

Эйе сердито глянул на нее и продолжал:

— Вы все так же глупы! Он избавится от Мутнеджемет и женится на вас, чтобы полностью узаконить и упрочить свое положение в царской семье. По той же причине он зачнет сыновей. Как только вы дадите их ему, он вас отошлет — или еще хуже. Поглядите, что он сделал с собственной женой! Примите его предложение, и в конце концов он вас уничтожит.

— Неужели ты думаешь, что я этого не знаю? — отвечала царица. — Хоремхеб презирает мою династию и все, что она собой олицетворяет. Его заветная мечта — положить начало собственной. Вопрос, который стоит передо мной: будут ли мое выживание и сохранение моей династии через моих будущих детей лучше обеспечено с ним, нежели в каком-либо ином случае. Какой еще у меня есть выбор?

— Было бы наивно до идиотизма даже думать, что он обеспечит вам хоть что-то!

Анхесенамон поднялась и заходила по комнате.

— Но моя жизнь и будущее моей династии не обеспечены также и с тобой, — заметила она.

Эйе оскалил зубы в крокодильей улыбке.

— В этой жизни ни в чем нельзя быть уверенным. Все сплошь стратегия и борьба за выживание. Поэтому вам стоит задуматься над возможностями, которые могут заключаться в союзе со мной.

Она окинула его царственным взглядом.

— Я не так глупа. Вместо того, о чем ты говоришь, я задумалась над преимуществами, которые дает этот союз тебе. Заключив со мной брак, ты приобретешь абсолютную законность моей династии. Теперь, когда царь мертв, я стану сосудом для твоих амбиций. Ты сможешь еще больше утвердиться в своей власти, будучи царем по имени и действиям, — сказала царица, расхаживая вокруг него.

— Мои предки были тесно связаны с царской фамилией на протяжении нескольких поколений. Мои родители служили вашим родителям. Но когда я стану царем, в ответ на согласие выйти за меня замуж я обещаю вам поддержку жречества, чиновников и казначейства, а также защиту от Хоремхеба и армии. Поскольку, не обманывайтесь, он готовит государственный переворот.

— Понимаю. Такая перспектива тоже интересна. Но что насчет будущего? Ты очень стар. Глядя на тебя, я вижу жалкого старика, человека, измученного зубной болью и слабыми костями. Измученного постоянным напряжением. Измученного необходимостью жить. Ты просто мешок со старыми костями. Твои мужские достоинства превратились в увядшие воспоминания. Как ты сумеешь дать мне потомство?

В его глазах блеснула ненависть, но он удержался от искушения заглотить наживку и ответить гневным выпадом.

— Потомство может появиться разными путями. Будет несложно найти, с моей помощью, подходящего отца для ваших детей. Но мы говорим о слишком личных вещах. Гораздо важнее осуществление власти во имя Маат. Все, что я делаю, я делаю ради стабильности и первенства Обеих Земель.

Анхесенамон повернулась к нему.

— Твое потомство — тени. Без меня цена твоему отцовству — пыль, и больше ничего. После твоей смерти, которая не заставит себя ждать — ибо никакая власть над царством не избавит тебя от собственной смерти, — Хоремхеб сотрет твое имя со стен всех храмов в стране. Он свергнет твои статуи, он разрушит твой зал для жертвоприношений. Ты превратишься в ничто. Станет так, словно тебя никогда не было, — если я не решу, что ты мне полезен. Поскольку только через меня твое имя продолжит жить.

Эйе бесстрастно слушал ее речь.

— Вы делаете ошибку, поддаваясь ненависти. Эмоции в конце концов предадут вас, как это всегда бывает с женщинами. Запомните: только через меня вы сможете остаться в живых, чтобы выполнить то, чего желаете. К этому времени вы должны были уже понять, что смерть меня не страшит. Я знаю, что она собой представляет. Вот он это понимает, — Эйе указал на меня. — Он знает, что нас ничего не ждет. Нет никакого Иного мира, нет никаких богов. Все это чепуха для детишек. Все, что действительно существует, — это власть в грубых руках людей. Вот почему мы все так отчаянно к ней стремимся. В противном случае, на что люди смогут опираться, противясь неизбежности собственного уничтожения?

Долгое время никто из нас ничего не говорил.

— Я подумаю над тем, что ты сказал, — произнесла царица. — Я встречусь с Хоремхебом. И когда наступит время, я приму решение. Это будет единственно верное решение для меня и моей семьи, равно как и для порядка в Обеих Землях.

Эйе поднялся с ложа и прошаркал к двери. Но, прежде чем выйти, он обернулся и мрачно сказал:

— Подумайте хорошенько, в каком из двух миров меньше зла — Хоремхеба с его армией или моем. И тогда делайте свой выбор.

И он вышел.

Царица немедленно принялась снова расхаживать по комнате.

— Хоремхеб уже здесь. Как скоро! Но почему он выжидает? — спросила она.

— Потому что знает, что способен создать атмосферу страха и неопределенности. Это расчет. Он хочет, чтобы казалось, будто он контролирует происходящее. Не давайте ему этого преимущества над собой, — сказал я.

Мгновение царица смотрела на меня.

— Ты прав. У нас есть собственные расчеты, и я должна им следовать. Я не должна позволять страху мешать мне.

Я кивнул и поклонился.

— Куда ты собрался? — спросила она с тревогой.

— Я должен еще поговорить с Эйе. Есть кое-что, о чем я должен его спросить. Симут останется с вами до моего возвращения.

Я закрыл дверь и поспешил за шаркающей фигурой по темному коридору. Услышав шаги, Эйе подозрительно повернулся. Я поклонился.

— Что еще? — резко спросил он.

— Мне хотелось бы узнать ответ на один вопрос.

— Не отнимай у меня время своими глупыми вопросами. Уже слишком поздно. Ты провалил свою задачу. Уходи.

И он взмахнул костлявой рукой, отпуская меня.

— Мутнеджемет держат в заточении здесь, во дворце Малькатта. Это было сделано много лет назад по вашему указанию и, насколько я понимаю, по соглашению с Хоремхебом. И насколько я понимаю, с тех пор о ней все более или менее забыли.

Он с удивлением воззрился на меня при упоминании ее имени.

— И что же?

— Она страдает пристрастием к опиуму. Кто снабжает ее снадобьем? Ответ: кто-то, кто навещает ее, втайне от всех. Она повиновалась его указаниям в обмен на приносимое снадобье, в котором, разумеется, испытывала отчаянную нужду. Это она подбросила в царские покои погребальную маску, а также резное изображение и куколку. Сказать вам, как она называет этого таинственного незнакомца? Она называет его «Лекарь».

Теперь Эйе слушал серьезно.

— Если бы только ты обнаружил это несколько недель назад!

— Если бы только кто-нибудь рассказал мне о ней несколько недель назад, — парировал я.

Он знал, что я прав.

— Думаю, вам известно его имя. Поскольку только вы могли изначально назначить его ухаживать за ней, — продолжал я.

Эйе долго раздумывал над услышанным. Казалось, ему ужасно не хочется отвечать.

— Десять лет назад я нанял лекаря. Он служил у меня главным лекарем. Но он перестал быть мне полезным. Дар покинул его, и его знания не могли помочь излечиться от осаждавших меня хворей. Тогда я назначил главным лекарем Пенту, а этому человеку поручил заботиться о нуждах Мутнеджемет. Это было частное соглашение; за услуги ему должны были хорошо платить, как за работу, так и за сохранение всего в тайне. Он должен был поддерживать в ней жизнь, до поры до времени. За любое нарушение секретности его ждало суровое наказание.

— И как его звали?

— Его звали Себек.


Мои мысли устремились в прошлое, через все, что случилось, ко дню праздника, дню крови, к мертвому мальчику с переломанными костями в темной комнате и шумной компании на крыше особняка Нахта. Я вспомнил тихого человека лет под шестьдесят, с короткими седоватыми волосами, не тронутыми краской, и костлявым, худосочным телосложением того, кто никогда не ест ради удовольствия. Я вспомнил его ничем не примечательное, почти обыденное лицо — пустое, как сказала Мутнеджемет, — и его холодные серо-голубые глаза, в которых горит ясный ум и нечто похожее на ярость. Я услышал, как он говорит: «Возможно, самое чудовищное — это человеческое воображение. Ни одно животное, насколько я понимаю, не страдает от мук воображения. И лишь человек…»

И я вспомнил, как Нахт, мой старый друг — и также, как теперь стало очевидно, коллега или знакомый этого умелого расчленителя и повелителя тайн, — отвечал ему: «Именно поэтому цивилизованная жизнь, нравственность, этика и так далее имеют значение. Мы наполовину просвещены, но наполовину остаемся чудовищами. Мы должны основывать свою вежливость на разумности и взаимной пользе».

Я мысленно увидел, как серый человек поднимает свой кубок и говорит: «За вашу разумность! Желаю ей всяческих успехов!»

Себек. Лекарь.

— У тебя такой вид, словно ты увидел привидение, — сказал Эйе.

Глава 40

Отборные стражники Симута были расставлены вдоль темных соседних улиц и на соседних крышах. Город притих, придавленный ночным запретом выходить из домов; лишь одинокие собаки яростно перелаивались друг с другом сквозь темноту, под луной и звездами.

Хети вернул мне Тота; животное прыгало рядом со мной и тихо ворчало, радуясь нашему воссоединению. Однако время поджимало. И у меня, и у Хети имелись новости, которыми нужно было срочно поделиться. Пока мы шли до места, он вкратце рассказал торопливым шепотом, что моя семья цела и в безопасности и что состояние оставленного под присмотром Нахта мальчика улучшилось. Он не умер. Затем Хети принялся расспрашивать, каким образом я вышел на Себека. Я объяснил ему все как было.

— Так значит, дело сделано! — в восторге сказал он.

— К несчастью, нет, — ответил я.

И, заставив Хети поклясться, что он станет хранить тайну, я рассказал, как умер царь. В кои-то веки мой помощник стал молчалив.

— Скажи что-нибудь, Хети. У тебя всегда находится в запасе что-нибудь нелепо-оптимистическое.

Он покачал головой.

— Ничего не приходит в голову. Это ужасное несчастье. Абсолютная катастрофа.

— Спасибо.

— Я не хочу сказать, что это твоя вина. Ты сделал все, о чем тебя просили. Ты выполнял приказы, которые отдавал тебе сам царь. Но что станет теперь со всеми нами? В городе и так уже беспокойно. Никто не знает, что происходит. Как будто царство повисло на краю пропасти, и в любой момент мы все можем рухнуть вниз.

— Настали темные времена, Хети. Однако не надо так драматизировать, это не поможет. В городе были еще убийства, похожие на убийство мальчика и Нефрет?

Он помотал головой.

— Ничего. Во всяком случае, насколько я знаю. Ни о чем таком не докладывали. Нынче все попритихли. По улицам прошел слух об этих убийствах; он очень быстро разошелся по увеселительным заведениям. Люди перепуганы. Может быть, они попросту стали лучше следить за собой.

Я был обескуражен.

— Но такой убийца, как этот, всегда найдет себе новую жертву! Обычно с каждым убийством стремление проделывать подобное только возрастает. Оно становится непереносимой жаждой. Мы знаем, что у этого человека мания. Так куда же эта мания завела его сейчас? Почему он прекратил убивать?

Хети пожал плечами.

— Может быть, залег на дно. — Он кивнул в сторону дома. — Может быть, он сейчас там. Может быть, ты его застукал.

— Не говори заранее, — отозвался я. — Я начинаю чувствовать себя суеверным.


Дом Себека стоял среди частных особняков, в хорошем квартале города. Ничто не выделяло его среди других. Я кивнул Симуту. По его знаку стражники, затаившиеся на крышах домов, принялись бесшумно, словно наемные убийцы, перепрыгивать с крыши на крышу. Затем, повинуясь другому короткому жесту командира, стражники, которые сопровождали нас, набросились на мощную деревянную дверь с топорами. Очень скоро створка была выломана. В переулок выглянули несколько встревоженных неожиданной суматохой и не успевших одеться соседей, но им безапелляционно приказали вернуться в дома. Я протиснулся в переднюю, сопровождаемый стражниками, которые потом беззвучно разошлись по зданию, держа оружие наготове, и молча, обмениваясь одними жестами, осмотрели комнаты, одну за другой. Их товарищи, чтобы занять верхние комнаты, проникли в дом с крыши. Каждая последующая комната оказывалась менее интересной, чем предыдущая. Судя по всему, это было жилище одинокого человека, поскольку мебель была чисто функциональной, украшения — предельно скромными, и нигде не было видно обычного хлама, сопровождающего повседневную жизнь. Здесь, казалось, никакой жизни не было. Наверху обнаружили деревянные сундуки с практичной, но безыскусной одеждой и несколько безличных, повседневных драгоценностей. Дом был покинут. Его обитатель снова ускользнул от меня. Очевидно, мы что-то упустили? Было такое ощущение, словно он знал, что мы его разыщем. И он не оставил нам никаких намеков. Но откуда он мог узнать? В горьком разочаровании я ходил из комнаты в комнату, рассматривая все подряд, лишь бы хоть откуда-то получить указание, куда двигаться дальше.

Но вдруг из задней части дома, за внутренним двориком, раздался крик. Симут и его стражники стояли возле маленькой двери, наподобие той, какая могла бы вести в кладовку. Шнур на двери был завязан, судя по всему, таким же магическим узлом, что и на коробке с гниющей погребальной маской. На печати я увидел единственный символ, который также был мне знаком: черный круг. Погубленное Солнце. Внезапно меня охватило возбуждение. Стараясь сохранять спокойствие, я полоснул по шнуру ножом, чтобы сохранить узел и печать, и толкнул дверь.

На меня сразу же пахнуло промозглым, душным, пустым запахом гробницы, которую вскрыли спустя долгое время — как если бы тьма понемногу задушила самый воздух. Хети передал мне светильник, и я осторожно ступил внутрь. В голове у меня промелькнула мысль о возможной ловушке. Я держал светильник перед собой, вглядываясь в темноту за пределами сферы колеблющегося света.

Комната, очевидно, была средних размеров. Вдоль одной стены шла длинная скамья, на которой были расставлены глиняные сосуды всевозможных размеров, а также поразительный набор хирургических инструментов: обсидиановые ножи, острые крюки, длинные щупы, медицинские банки и зловещего вида щипцы, разложенные аккуратно, в строгом порядке. Дальше виднелись ряды маленьких стеклянных пузырьков, заткнутых пробками, каждый был снабжен этикеткой. Я открыл один из них — по-видимому, он был пуст. Я взял его себе, чтобы рассмотреть при свете дня. Дальше, на полках, стояли еще банки. Я принялся наугад открывать их; очевидно, в них хранились различные травы и пряности. Однако последняя содержала нечто, что я опознал, — порошок опийного мака. На той же полке стояло еще несколько банок, и во всех было одно и то же вещество. Неплохой запас. Все на скамье выглядело чрезвычайно упорядоченным и практичным.

Однако когда я сделал шаг вперед, то почувствовал, как что-то затрещало и рассыпалось под моими сандалиями. Я присел на корточки, подсвечивая себе лампой, и увидел, что весь пол завален костями: маленькие птичьи черепа и останки крыльев; крошечные скелетики мышей, землероек и крыс; челюсти и ноги собак или бабуинов, гиен или шакалов; были тут и обломки костей покрупнее, которые, как я опасался, были человеческими, расколотыми на куски. Я поднял светильник повыше, заглядывая дальше в темноту, и увидел нечто еще более странное: с потолка на бечевках свисало множество костей и костяных обломков, складывавшихся в раздробленные скелеты странных, невозможных существ, полуптиц, полусобак, полулюдей.

Я двигался вперед, стараясь не отрывать ноги от земли и не наступать больше на останки у себя под сандалиями и содрогаясь от омерзительных прикосновений висящих костей к своим волосам и спине, пока не разглядел какой-то большой, низкий, темный объект в конце комнаты. Подойдя ближе, я увидел, что это бальзамировочная скамья. На ней стоял маленький деревянный коробок. Позади скамьи я увидел нарисованный на черной стене большой черный круг: уничтоженное Солнце. Я поднял светильник повыше и обнаружил по всей окружности те же странные, тревожащие знаки, которые уже видел прежде на коробке: кривые, полукружия, точки и черточки. Вся поверхность черного круга была в потеках и брызгах засохшей темной крови. Я снова взглянул на бальзамировочную скамью — по сравнению с мясницкой летописью на стене, она была настолько же изощренно чистой, что и хирургические инструменты, развешанные вдоль стен. Но они хранились здесь не для того, чтобы лечить. Они предназначались мучить. Над сколькими жертвами он здесь экспериментировал, сколько несчастных вопило, прося милости и жизни — или хотя бы милости и смерти?

Деревянная коробочка была снабжена этикеткой. На ней было написано, аккуратным беглым почерком, одно слово: «Рахотеп». Это был дар Себека, предназначенный мне. У меня не было выбора: я ее открыл. Внутри было то, что я наверняка теперь буду видеть всякий раз, пытаясь уснуть… Глаза. Человеческие глаза. Разложенные попарно, словно драгоценные камни на лотке ювелира. Я подумал о Нефрет и о двух мальчиках — ни у кого из них не было глаз. А здесь была коробка, полная внимательных, вопрошающих, испуганных глаз, словно бы крошечная аудитория, уделяющая мне самое пристальное внимание.

Глава 41

Я закрыл коробку, вновь вернув глаза в темноту. Этот дар был насмешкой. Лекарь обвел меня вокруг пальца. Он знал, что я выясню, где он живет. Он знал, что я до сих пор не понимаю, что он делает. Эти глаза были словно знаки: он следит за мной. И если он следит за мной, то что еще ему известно? Внезапно горло у меня перехватило от страха; возможно, Себек знает про мою семью — в конце концов, он видел их на празднике, на крыше особняка Нахта. Я должен защитить их! Надо немедленно послать Хети, чтобы тот организовал охрану. Но затем мне в голову пришла другая мысль, оттеснившая первую: откуда он узнал, что я обнаружил его связь с Мутнеджемет? И затем еще одна, еще более тревожная. Мы оставили Мутнеджемет без охраны.


Едва лодка причалила к набережной перед дворцом Малькатта, мы с Симутом кинулись ко входу и побежали по длинным коридорам. Я рылся в памяти, пытаясь восстановить маршрут, ведущий к комнатам Мутнеджемет, но темный лабиринт дворца сбивал меня с толку.

— Ведите меня к кабинету Хаи!

Симут кивнул, и мы побежали дальше. Я не стал утруждать себя стуком в дверь, а просто вломился внутрь. Начальник писцов крепко спал, похрапывая на своем ложе и запрокинув голову; он был еще одет, на столике стояла пустая чаша из-под вина. Я яростно затряс Хаи, и он вскинулся, словно человек, просыпающийся во время катастрофы. Он уставился на нас дикими глазами.

— Отведите нас в покои Мутнеджемет, быстрее!

Хаи озадаченно воззрился на меня, но я сдернул его с ложа, поставил на ноги и толкнул к двери.

— Уберите руки! — капризно вскричал он. — Я прекрасно могу идти без посторонней помощи!

И он двинулся вперед, пытаясь вернуть своей поступи былое достоинство.

Двери в покои Мутнеджемет были закрыты, шнур завязан и скреплен печатью. Когда мы подходили, я почувствовал, как у меня под ногой что-то хрустнуло. Заинтересованный, я присел на корточки и увидел какой-то порошок, отблескивающий в свете наших ламп. Я подцепил немного на палец и попробовал его на вкус. Натронная соль. Скорее всего, она просыпалась из мешка, который кто-то пронес в покои. Но зачем кому-то могла понадобиться натронная соль?

Я сорвал печать с двери, и мы осторожно вошли. Внутри царили тишина и темнота. Карликов-близнецов нигде не было видно. Держа лампу перед собой, я пошел по коридору, который вел в гостиную. Однако, проходя мимо кладовок, я заметил кое-что неладное. Содержимое двух больших кувшинов — зерно и мука — было высыпано на пол аккуратными кучками. Симут взглянул на меня. Я осторожно снял крышку с одного из кувшинов и увидел скрюченное тельце в хорошей одежде, по грудь в собственной крови. Присмотревшись внимательнее, я заметил украшенную камнями рукоять кинжала, воткнутого в сердце. Затылок маленькой головы был размозжен. Я открыл второй кувшин — то же самое.

Мы вошли в гостиную. Здесь была борьба. Мебель перевернута, разбитые кубки валялись на полу. И там, на низкой позолоченной скамье, виднелась темная серая груда. Я аккуратно отгреб несколько пригоршней соли в сторону. На меня уставились глазницы Мутнеджемет, пустые и белые; ее изможденное лицо, осыпанное поблескивающими кристалликами соли, было иссохшим и морщинистым, словно время разом высосало из него всю влагу. Губы были сморщенными и белыми, открытый рот — сухим, словно тряпка, оставленная на полуденном солнце.

— Что с ней случилось? — прошептал Симут.

— Натрон поглотил всю жидкость из ее тела. К этому времени все ее внутренние органы уже, должно быть, начали превращаться в темно-бурую кашу.

— То есть она была жива, когда он с ней это сделал? — Бывалый солдат покачал головой, потрясенный такой изощренной жестокостью.

— Должно было пройти какое-то время, прежде чем она умерла подобным образом. Наверное, она сходила с ума от жажды. Это-то как раз его и завораживает: наблюдать, как люди страдают и умирают, запечатлевать смерть в мельчайших подробностях. Но не уверен, что он причиняет им мучения только ради удовольствия. Страдание — лишь часть процесса, но не цель. Он ищет что-то другое. Что-то более оригинальное.

— Но что? — спросил Симут.

Я опустил взгляд на несчастную безглазую женщину. Это был единственный вопрос, который теперь был важен.


Когда мы шли обратно по коридору, я вспомнил о маленьком стеклянном пузырьке, найденном в лаборатории Себека. Я открыл его. Казалось, что в нем нет ничего, кроме затычки и аккуратно надписанной даты. Потом я заметил на донышке остатки какого-то блестящего и мелкого белого порошка. Я потыкал в него пальцем и осторожно лизнул. Снова соль, но на этот раз не натронная. Какая-то другая. Вкус был мне знаком, но я никак не мог вспомнить откуда.

Глава 42

Великолепный корабль Хоремхеба, «Слава Мемфиса», стоял на якоре посреди тихих вод озера. Возвышаясь над собственным прозрачным отражением в воде, он казался каким-то грозным оружием. Вдоль всего корпуса шли повторяющиеся изображения Ока Гора, дарующие особую защиту. Среди них можно было видеть баранью голову Амона, крылатых соколов и фигуру царя, попирающего ногами врагов. По наблюдательным постам возле бортов дерзко вышагивала фигура Монту, бога войны, а надстройки на палубе были разрисованы разноцветными кругами. Даже лопасти весел украшало Око Гора. Чувство исходящей от корабля угрозы усиливалось при виде гниющих трупов семи хеттских воинов, повешенных вниз головой; тела медленно крутились под лучами утреннего солнца.

— Интересно, не показывался ли уже он сам, — сказал я Симуту. Мы стояли бок о бок, разглядывая это устрашающее судно.

— Нет. Он наверняка хочет, чтобы его торжественный вход во дворец произвел как можно большее впечатление.

— Вы знаете его лично? — спросил я.

Симут долгим взглядом посмотрел на корабль.

— Я обучался военному делу в Мемфисе, когда он был заместителем командира Северного корпуса. Я помню, как он прибыл, чтобы произнести речь на закрытом обеде, устроенном для подающих надежды офицеров армии Птаха. К тому времени он уже женился и вошел в царскую семью. Все знали, что вскоре Хоремхеб займет еще более важный пост, и обращались с ним почти так же, как если бы он был самим царем. Его речь была интересной. Он сказал, что у жрецов Амона есть один серьезный недостаток: их организация основывается на богатстве, а, по его мнению, у человеческих существ жажда богатства никогда не бывает удовлетворена — она становится неутолима и всегда оборачивается упадком и разложением. Он доказывал, что это обязательно и неизбежно породит в Обеих Землях цикл нестабильности и тем самым сделает страну уязвимой для врагов. Он говорил, что на армию возложена священная обязанность прервать этот цикл, силой установив власть порядка. Но это право может быть даровано армии только при условии, что она сможет содержать себя в абсолютной нравственной чистоте.

— Когда люди заводят речь о нравственной чистоте, это означает, что они скрывают собственную моральную нечистоплотность за иллюзией добродетели, — сказал я.

Симут взглянул на меня.

— Для того, кто служит в Меджаи, вы говорите интересные вещи.

— Я знаю, о чем говорю, — отозвался я. — Люди не способны на абсолютную нравственную чистоту. И это хорошо, на мой взгляд, поскольку в противном случае они не были бы людьми.

Симут хмыкнул и продолжил разглядывать стоящий в гавани огромный корабль.

— Также он сказал кое-что насчет царской семьи, чего я никогда не забуду. Он заявил, что ее главной целью извечно является сохранение династии как представителей богов на земле. Разумеется, если эта цель совпадает с интересами Обеих Земель, то все в порядке. Однако, говорил он, когда начинаются беспорядки или разногласия или когда царская фамилия не способна выполнять свои божественные обязанности, то в таких случаях страна должна ставить собственные нужды и ценности на первое место. Отнюдь не нужды правящей семьи. И поэтому именно перед армией, которая не желает для себя ни власти, ни богатства, но лишь утверждения своего порядка по всему миру, встает священный долг насаждать свой закон ради дальнейшего существования Обеих Земель.

— И что же, по вашему мнению, он подразумевал под «беспорядками и разногласиями»? — спросил я.

— Он намекал на опасности, неизбежно связанные с наследованием Двойной короны царем, который слишком молод, чтобы править хоть в каком-то смысле этого слова, под эгидой регента, чьи интересы неясны. Но думаю, что на самом деле он имел в виду нечто другое. — Симут понизил голос. — Я думаю, он имел в виду то, что в царской семье частным порядком сохранилась вера в Атона. Запрещенного бога его отца. Эта опасная религия однажды уже вызвала ужасный хаос, память о котором жива по сию пору, и нельзя допустить, чтобы она восстать вновь. Он имел в виду, что армия не потерпит ни малейшего намека на ее возвращение в общественную жизнь.

— Думаю, вы правы. И в этом тоже недостаток Анхесенамон. Поскольку ей, как и ее мужу, трудно отделить себя не только от ошибок своего отца, но и от самого корня всех проблем: от запрещенной религии.


В покоях Анхесенамон находились придворные дамы, готовившие ее к официальному приему. Густые запахи духов и масел плыли в спокойном воздухе. Перед царицей были расставлены маленькие золотые горшочки и стеклянные синие и желтые сосуды с открытыми крышками. Она держала в руках рыбу, сделанную из синего и желтого стекла, и разливала из вытянутых губ рыбы какую-то чрезвычайно ароматную эссенцию.

— Хоремхеб запросил аудиенцию. Сегодня в полдень, — сказала Анхесенамон.

— Как мы и предполагали.

Она бросила на меня взгляд и вновь принялась пристально разглядывать свое отражение в полированном медном зеркале. На ней был восхитительный заплетенный парик из коротких, мелко завитых волос и плиссированное платье из тончайшего льна с золотой оторочкой; подвязанное под правой грудью, оно изящно подчеркивало ее фигуру. Руки царицы были перехвачены браслетами и золотыми извивающимися кобрами. С шеи на золотой цепочке, столь тонкой, что она была почти невидимой, свисали несколько кулонов, а также изящная золотая пектораль с изображением Нехбет, богини коршунов, держащей символы вечности и покровительственно распростершей синие крылья. Затем помощницы царицы накинули ей на плечи еще одно замечательное украшение — шаль, сделанную из множества маленьких золотых дисков. Царица поворачивалась, ослепительно блистая в свете свечей. Помощницы надели ей на ноги сандалии — изящные золотые подошвы, ремешки украшены маленькими золотыми цветочками. И, наконец, на голову ей водрузили высокую корону, закрепив ее золотой лентой, украшенной кобрами-защитницами. Когда я в последний раз видел Анхесенамон в царском одеянии, она выглядела озабоченной, неловкой. Сегодня вид у нее был в высшей степени царственный.

Анхесенамон повернулась ко мне.

— Как я выгляжу? — спросила она.

— Как царица, владычица Обеих Земель.

Она польщенно улыбнулась. Ее взгляд скользнул вниз, на пектораль.

— Она принадлежала моей матери. Надеюсь, какая-то часть ее великого духа будет теперь меня защищать.

Затем, почувствовав мое мрачное настроение, Анхесенамон снова поглядела на меня.

— Что-то случилось, верно? — внезапно спросила она.

Я кивнул. Сразу все поняв, Анхесенамон отослала своих женщин. Когда мы оказались одни, я рассказал ей о смерти Мутнеджемет. Какое-то время царица сидела очень тихо, только слезы катились по ее щекам, смывая сурьмяную краску и малахитовый порошок, наложенные с таким тщанием. Она все качала головой и не могла остановиться.

— Я предала ее. Как это могло произойти здесь, во дворце, когда я была рядом и спала?

— Себек очень умен.

— Но Эйе и Хоремхеб сыграли не меньшую роль в ее убийстве, чем этот злой, отвратительный человек. Они загнали ее в ловушку, они свели ее с ума! А ведь она была последней из моей семьи. Теперь я осталась одна. Погляди на меня! — Анхесенамон указала на свое царское облачение. — Я всего лишь статуя, на которую можно все это надеть.

— О нет, вы нечто гораздо большее! Вы — надежда Обеих Земель. Вы — наша единственная надежда. Без вас наше будущее погружено во тьму. Не забывайте об этом.


Когда вошла царица, тысяча человек, замолчав, склонились в низких поклонах. Дворцовый приемный зал был роскошно убран к визиту Хоремхеба. В медных чашах курились благовония, в вазах стояли пышные, затейливые букеты цветов. Дворцовая стража выстроилась в две шеренги вдоль прохода к трону. Я заметил, что Эйе не было. Царица взошла на возвышение, повернулась лицом к своим сановникам и уселась. Мы принялись ждать в молчании, которое тянулось дольше, чем кто-либо предполагал. Военачальник опаздывал. Капли воды в водяных часах отмеряли проходящее время и все возрастающее унижение, вызванное его отсутствием. Я взглянул на царицу: она хорошо играла свою роль и сохраняла невозмутимость. Затем наконец мы услышали военные фанфары, и вот Хоремхеб уже шагает по залу, сопровождаемый свитой. Он остановился перед троном, окинул царицу надменным взглядом, потом склонил голову. Она оставалась сидеть. Возвышение все же давало ей преимущество в высоте над полководцем.

— Ты можешь поднять голову, — спокойно произнесла Анхесенамон.

Хоремхеб повиновался. Она ждала, когда он заговорит.

— Да будете вы живы, благополучны и здоровы! Моя преданность известна на всем пространстве Обеих Земель. Повергаю ее, а также и свою жизнь, к вашим царственным стопам.

Его слова разнеслись по всему залу. Тысячи пар придворных ушей вслушивались во все нюансы речей.

— Мы издавна полагаемся на твою преданность. Она для нас дороже золота.

— Именно преданность вдохновляет меня сегодня, — произнес Хоремхеб зловеще.

— Так открой же нам свои мысли, командующий.

Он взглянул на нее, повернулся к залу и сказал, обращаясь ко всем собравшимся:

— То, о чем я хочу говорить, предназначено лишь для ушей самой царицы, а это требует более приватной обстановки.

Анхесенамон наклонила голову.

— Наши помощники — одно целое с нами. О чем же ты хочешь говорить с нами, если это не для их ушей?

Хоремхеб улыбнулся.

— Вопрос касается не государственных дел, а личных.

Она окинула его пристальным взглядом. Затем поднялась и пригласила вслед за собой в переднюю. Он последовал за ней, я тоже. Хоремхеб гневно повернулся ко мне, но царица твердо сказала:

— Рахотеп — мой личный телохранитель. Он ходит со мной повсюду. Я могу всецело положиться на его честность и его молчание.

У Хоремхеба не было иного выбора, кроме как согласиться.


Я, словно охранник, встал возле двери. Они уселись на ложах напротив друг друга. Полководец выглядел удивительно неуместно в этой, более домашней, обстановке, как будто был незнаком со стенами и подушками. Слуги налили им вина и исчезли. Царица продолжала играть в молчанку, выжидая, когда он сделает первый ход.

— Мне известно о смерти царя. Приношу вам свои искренние соболезнования.

Хоремхеб внимательно следил за ее реакцией.

— Мы принимаем твои соболезнования. Как принимаем и твою преданность. И в свою очередь приносим тебе соболезнования в связи с ужасной и преждевременной кончиной твоей жены, моей тетки.

Вместо того чтобы выразить удивление или печаль при этом известии, он лишь кивнул.

— Эти вести вселяют скорбь. Однако пусть ее имя живет вечно, — добавил он, используя ритуальную фразу, в которой явственно слышалась ирония.

Анхесенамон отвернулась от него, чувствуя отвращение к его тщеславию и порочности.

— Военачальник хотел сказать нам что-то еще?

Он слегка улыбнулся.

— Я хотел сделать вам одно простое предложение, а учитывая, насколько это деликатное дело, я решил, что будет лучше высказать его в приватной обстановке. Я подумал, что так оно прозвучит более сочувственно. В конце концов, вы же скорбящая вдова великого царя.

— С его смертью мы все лишились всех великого человека, — отозвалась она.

— И тем не менее наша личная скорбь должна занять положенное место среди других, более неотложных соображений.

— Ты так считаешь?

— Сейчас очень многое стоит на кону, моя госпожа. В чем, я уверен, вы полностью отдаете себе отчет.

Его глаза блестели. Я видел, с каким наслаждением он ведет разговор, точно искусный охотник, что подкрадывается с луком к ничего не подозревающей дичи.

— Я полностью отдаю себе отчет в том, какие сложности и опасности несет это переменчивое время для жизни Обеих Земель.

Хоремхеб улыбнулся и развел руки в стороны.

— В таком случае можем говорить откровенно. Я уверен, что мы оба стремимся действовать в интересах Обеих Земель. И именно поэтому я здесь: чтобы кое-что вам предложить. Или, возможно, это нечто, что вам стоит обдумать.

— А именно?

— Я предлагаю вам союз. Брак.

Она сделала вид, будто потрясена.

— Брак? Дни моего траура только начались, твоя собственная жена едва успела умереть, а ты уже говоришь о браке? Как ты можешь быть таким нечувствительным к обычаям и порядкам, связанным со скорбью?

— Моя скорбь — мое дело. Мы вполне можем обсудить эти вопросы сейчас, чтобы у вас было время хорошенько все обдумать. Чтобы в должный час принять правильное решение.

— Ты говоришь так, словно существует только один возможный ответ.

— Вероятно, во мне говорит страсть, но я всем сердцем верю, что это так, — отвечал он без улыбки.

Анхесенамон взглянула на него.

— У меня тоже есть к тебе предложение, над которым я хочу попросить тебя подумать.

Хоремхеб с подозрением покосился на нее.

— И в чем оно состоит?

— В трудные моменты, наподобие теперешнего, есть немалое искушение заключать союзы из политических соображений. Зачастую они кажутся очень привлекательными. Но я — наследница царей, наделивших эту страну величайшей мощью, какую видел мир. Мой дед задумал этот дворец и возвел многие из монументов в этом великом городе. Мой великий предок Тутмос III преобразовал войска Обеих Земель, создав лучшую армию из всех доселе известных. Армию, которую ты теперь ведешь к великим победам. Так как же я могу наилучшим образом нести ответственность, возложенную на меня той властью, которую я унаследовала кровью и сердцем? Как еще? Только править его именем, веря, что я могу рассчитывать на поддержку моих преданных офицеров.

Хоремхеб бесстрастно выслушал ее и поднялся с места.

— Имя — это хорошо. Династия — это хорошо. Но царство — не игрушка. Это не только церемонии и дворцы. Это дикий зверь, грязный и могучий, которого нужно силой воли подчинять власти, не боящейся при необходимости применить всю свою мощь, какова бы ни была цена. А это — мужская работа.

— Я женщина, но в моем сердце есть сила гнева и власти не меньшая, чем у любого мужчины, поверь мне.

— Возможно, вы действительно дочь своей матери. Возможно, у вас достанет воли и силы без страха сражаться с врагами.

Царица посмотрела на него.

— Не суди обо мне ошибочно. Я женщина, но я была воспитана в мире мужчин. Можешь быть уверен, что твоему предложению будет уделено наше самое пристальное внимание.

— Ваши соображения и предложенные мной возможности мы должны обсудить более детально. Можете вызывать меня в любое время. У меня нет намерения покидать этот город до тех пор, пока ситуация не разрешится — к нашему обоюдному удовлетворению. Я прибыл как частное лицо, но также и как главнокомандующий армиями Обеих Земель. У меня есть свои обязанности, и я буду исполнять их со всей строгостью, какой требует мое призвание.

На этом он поклонился, повернулся и вышел.

Глава 43

Я стремительно шагал сквозь шум и суматоху переполненных городских улиц, направляясь к дому Нахта. Воздух мерцал ослепительным светом. Каждый выкрик городских разносчиков, каждый погонщик мулов или стайка возбужденных ребятишек злили меня — все они были препятствиями на моем пути. У меня было такое чувство, словно я пытаюсь напасть на рой мух с ножом. Казалось, будто все, что происходило с тех пор, как я появился тут в последний раз, было каким-то странным, пустым сном, от которого я все еще не проснулся. Себек был неизвестно где, и я до сих пор не сумел его выследить. Каким образом я могу это сделать? Мне надо вернуться туда, где я впервые встретил его, к тому человеку, который нас познакомил.


Я постучал в дверь. Слуга Нахта, Минмес, опасливо открыл ее. Я с удовлетворением увидел у него за спиной двух стражников-меджаев с оружием наготове.

— Ах, это вы, господин! Я надеялся, что это вы.

Оказавшись внутри, я сунул под нос стражникам свои верительные документы, а Минмес сообщил, что его хозяин находится на верхней террасе. Мой старый друг сидел откинувшись под вышитым навесом, наслаждаясь легким северным ветерком и размышляя над папирусным свитком, — о существовании такой роскоши, как досуг, я уже и забыл, в своем мире высокой политики и борьбы за власть, где увечили и убивали людей.

Нахт увидел меня и, обрадованный, поднялся с места.

— Так ты вернулся! Дни пролетели незаметно, и я как раз думал: «Наверняка он уже вернулся», но от тебя не было никаких вестей…

Он заметил выражение моего лица, и приветственная речь замерла у него на губах.

— О боги, что произошло? — с волнением воскликнул Нахт.


Мы уселись в тени, усеянной солнечными пятнами, и я поведал ему обо всем, что произошло. Он не мог сидеть спокойно и расхаживал вокруг меня, заложив руки за спину. Когда я рассказал о случившемся с царем несчастье и последовавшей за этим смерти, он остановился, словно превратившись в камень.

— С его смертью весь порядок, вся великая династия оказываются под угрозой! Веками у нас царили достаток и стабильность, а теперь все это внезапно подвергнуто сомнению. Это оставляет открытым путь для всех, кто рвется во власть… Хоремхеб, конечно…

Тут я рассказал о прибытии командующего во дворец.

Нахт снова уселся, качая головой, с выражением лица настолько неуверенным и испуганным, какого я у него никогда не видел.

— Если не удастся согласиться на какой-нибудь компромисс, Обеим Землям угрожает гражданская война, — пробормотал он.

— Все действительно выглядит ужасно. Однако есть возможность, что Анхесенамон воспользуется своим положением и авторитетом, чтобы привести дело как раз к такому концу, какой ты описываешь.

— Ну да, и Эйе, и Хоремхебу выгоден союз с ней, — задумчиво проговорил Нахт.

— Однако, мой друг, сколь бы значительными ни оставались все эти проблемы, это не главная причина, которая привела меня сюда, — сказал я.

— О боги! Что может быть еще хуже? — вскричал он встревоженно.

— Прежде всего — как мальчик?

— Он выздоравливает.

— Он может говорить?

— Надо сказать, друг мой, что для бесед еще пока слишком рано, но он хорошо все понимает, и ему уже удалось произнести несколько слов. Он спрашивал о своей семье и о своих глазах — он хочет знать, что случилось с его глазами. А еще он сказал, что во тьме его страдания с ним говорил добрый дух. Человек с добрым голосом.

Я кивнул, стараясь не показывать, насколько мне польстило последнее замечание.

— Ну что ж, это хорошие новости.

— Но ты так до сих пор и не рассказал мне, почему ты здесь. И это вселяет в меня большое беспокойство, — сказал он.

— Мне кажется, я узнал имя человека, который подбрасывал предметы во дворец Малькатта. Того, кто стоял за угрозами жизни и душе царя.

Нахт в восторге подался вперед:

— Я знал, что ты сможешь!

— Насколько я понимаю, тот же самый человек совершил все эти жестокости над этим мальчуганом, умершей девушкой и другим убитым мальчиком.

Ликование Нахта сменилось потрясением.

— Тот же самый человек?

Я кивнул.

— Кто же он, это чудовище, скрывающееся в тени? — спросил он.

— Прежде, чем я скажу тебе, позволь мне поговорить с мальчиком.


Услышав стук двух пар сандалий, мальчик испуганно вскрикнул.

— Не бойся. Со мной пришел один господин. Это мой старинный друг, он захотел навестить тебя, — мягко сказал Нахт.

Мальчик успокоился. Я сел рядом с ним. Он лежал на низкой кровати в прохладной, уютной комнате. Большая часть его тела все еще была обмотана льняными бинтами, и голову, закрывая обезображенные глазницы, охватывала еще одна повязка. Маленькие ранки в тех местах, где ему к лицу было пришита кожа с лица мертвой девушки, зажили, оставив узор из крошечных белых шрамов, похожих на звездочки. Я чуть не заплакал от жалости, увидев его.

— Меня зовут Рахотеп. Ты меня помнишь?

Он наклонил голову в мою сторону, прислушиваясь к тембру голоса, словно яркая птица, обладающая смутным пониманием человеческой речи. Потом по его лицу медленно разлилась благодарная улыбка.

Я посмотрел на Нахта, который ободряюще кивнул.

— Я рад, что с тобой все в порядке. Мне хотелось бы задать тебе несколько вопросов. Я должен расспросить тебя о том, что с тобой произошло. Ты не возражаешь?

Улыбка исчезла. Но в конце концов он все же ответил мне еле заметным кивком. Это натолкнуло меня на мысль.

— Давай так: я буду задавать вопросы, а ты будешь либо кивать — это будет значить «да», либо мотать головой — это будет «нет». Ну как, сумеешь?

Мальчик медленно кивнул.

— Тот человек, который тебя покалечил, — у него были короткие волосы с сединой, верно?

Мальчик кивнул.

— Он был довольно пожилой?

Снова кивок.

— Он давал тебе что-нибудь пить?

Мальчик поколебался, потом кивнул.

И тогда, чувствуя, как мое сердце забилось сильнее, я спросил:

— Его глаза — они были серо-голубые? Цветом похожие на камни на дне ручья?

По телу мальчика пробежала дрожь. Он кивнул — один раз, потом второй, третий и уже не мог остановиться; он все кивал и кивал, не успевая перевести дыхание, словно охваченный безумным страхом при воспоминании об этих холодных глазах.

Нахт кинулся к ложу мальчика и попытался успокоить несчастного, прикладывая ему ко лбу влажную холодную тряпку. В конце концов волнение мальчика улеглось. Я пожалел, что поневоле должен причинять ему такие страдания.

— Прости меня, дружок, что я заставляю тебя вспоминать об этом. Но ты мне очень, очень помог. Я тебя не забуду. Я знаю, ты не можешь меня видеть, но я твой друг. Обещаю, никто больше не причинит тебе боли. Ты веришь моему слову? — спросил я.

И дождался медленного, недоверчивого, едва заметного кивка.


Когда мы вышли, Нахт набросился на меня:

— Что это все значило?

— Теперь я могу назвать тебе имя человека, который все это сделал. Однако приготовься, потому что ты его знаешь, — предостерег я его.

— Я? — переспросил Нахт с изумлением и даже некоторым гневом.

— Его зовут Себек.

Мой старый друг застыл, словно статуя, по-глупому распахнув рог.

— Себек? — повторил он, не веря. — Себек?

— Он был лекарем Эйе. Тот его уволил и дал другую работу, куда менее почетную: заботиться о безумной Мутнеджемет. Но Себек позаботился о ней по-своему. Он пристрастил ее к опиуму, так что под конец она была готова сделать все, что бы он ни попросил. А теперь она тоже мертва.

Нахт медленно опустился на ближайшую изящную скамейку, словно такой избыток новостей лишил его сил.

— Ты арестовал его? — спросил он.

— Нет. Я не имею понятия, где он находится и где нанесет следующий удар. И поэтому мне нужна твоя помощь.

Однако с лица Нахта по-прежнему не сходило выражение ужаса.

— В чем дело? — резко спросил я.

— Понимаешь… это мой друг. Для меня это большое потрясение.

— Разумеется. И ты представил его мне в этом доме. Но это ни в коей мере не делает тебя виновным или соучастником. Однако это означает, что ты можешь помочь мне его поймать.

Нахт отвел глаза.

— Друг мой, почему у меня такое чувство, что ты снова что-то мне не договариваешь? Это еще один из твоих секретов? — спросил я.

Он не отвечал.

— Мне нужно, чтобы ты ответил на все мои вопросы ясно и подробно. Если ты откажешься, мне придется принять все необходимые меры. Дело слишком важное, и времени играть в игры совсем нет.

Нахт был изумлен моим тоном. Мы уставились друг на друга. Очевидно, он понял, что я говорю серьезно.

— Мы с ним оба члены одного общества.

— Какого общества?

С величайшей неохотой он ответил:

— Мы посвятили себя постижению чистого знания, знания самого по себе, — я имею в виду исследование и изучение тайных наук. В наше время подобные эзотерические знания загнаны под спуд, сделались недоступны. А возможно, они и всегда были чем-то, что может быть воспринято лишь посвященными, элитой, ценящей познание превыше всего остального. Мы сохраняем и продолжаем древние традиции, древнюю мудрость.

— Каким образом?

— Ну, мы же посвященные, мы сохраняем тайные обряды, тайные книги… — запинаясь, ответил он.

— Ага, мы приходим к чему-то конкретному. И чему же посвящены эти книги?

— Всему. Медицине, звездам, числам. Но у всех них есть одна общая черта.

Он заколебался.

— И что же это? — подбодрил я.

— Осирис. Он наш бог.


Осирис. Царь, который, согласно древней легенде, некогда правил Обеими Землями, но был предан и злодейски убит, а затем был воскрешен, возвращен из Иного мира своей женой Исидой, чья любовь и преданность преодолели все препятствия. Осирис, которого мы изображаем с черной или зеленой кожей, чтобы указать на его плодородие и его дар воскресения и вечной жизни, облаченным в белые погребальные пелены, держащим скипетр и плеть и носящим белую корону. Осирис, которого мы также называем «извечно благим». Осирис, дарующий надежду на вечную жизнь при условии, что его последователи сделают перед смертью все необходимые приготовления. Осирис, который, как говорят, ожидает всех нас после смерти в Зале Суда — верховный судия, готовый выслушать наше признание.


Я чуть склонил голову набок и какое-то время молча разглядывал Нахта. У меня было такое чувство, будто этот человек, которого я считал близким другом, внезапно оказался почти незнакомцем. Он взирал на меня так, словно чувствовал то же самое.

— Прошу прощения за то, что так говорил с тобой. Наша дружба многое значит для меня, и я не хотел бы, чтобы ей что то угрожало. Но у меня не было выбора. Я должен был заставить тебя все рассказать. Ты — моя единственная связь с этим человеком.

Он медленно кивнул, и постепенно в наши чувства друг к другу вернулась некоторая теплота.

— Ты сказал, что я могу тебе помочь. Что ты имел в виду? — спросил Нахт наконец.

— Сейчас объясню. Но сперва скажи мне кое-что. Есть ли у этого тайного общества свой символ?

И снова он заколебался.

— Наш символ — черный круг. Это символ того, что мы называем ночным солнцем.

Наконец-то я отыскал ответ к загадке. Я процитировал ему его собственные слова: «Солнце покоится в Осирисе, Осирис покоится в Солнце». Он отвел глаза.

— Друг мой, я должен спросить тебя вот о чем. Когда я описывал тебе резное изображение с уничтоженным солнечным диском и спрашивал тебя о затмении, а потом мы ходили в астрономический архив, ты же наверняка сразу увидел связь. Это верно?

Нахт удрученно кивнул.

Я позволил ему немного повертеться на остром крючке собственной вины, потом наконец спросил:

— И каково же значение этого символа?

— В наиболее простой форме он означает, что в самый темный час ночи душа Ра воссоединяется с телом и душой Осириса. Благодаря этому Осирис возрождается — а на самом деле с ним возрождаются и все мертвые в Обеих Землях. Это священнейший, глубочайший момент во всем процессе творения. Но он никогда не открывался взгляду смертного. Это величайшая из всех мистерий.

Какое-то время он молчал, избегая встречаться со мной взглядом.

— Я уже спрашивал тебя об этом. И ты не сообщил мне этой наиважнейшей детали. Я мог бы опознать Себека гораздо быстрее. Я мог бы спасти несколько жизней!

Он снова рассердился:

— У нас тайное общество — основное слово здесь «тайное»! И в то время я не видел никаких достаточно серьезных причин, чтобы нарушать данные мной священные клятвы!

— Однако, как выяснилось, ты ошибался, — ответил я.

К его чести, он кивнул с расстроенным видом.

— Очевидно, последствия даже мельчайших наших деяний никогда не бывают в нашей власти. Я пытаюсь управлять своей жизнью, но теперь вижу, что жизнь управляет мной. И в такие моменты я понимаю, что на моей совести кровь невинных людей.

— Нет, это не так. Но если ты чувствуешь потребность в нравственном искуплении, то помоги мне теперь. Прошу тебя.

Нахт кивнул:

— Логически рассуждая, я полагаю, что Себек работает либо на Эйе, либо на Хоремхеба — вероятнее всего, на последнего, поскольку тот получает большую выгоду от смерти царя.

— И если так, то чрезвычайно важно поймать его до того, как он успеет устроить еще больший хаос. Корабль Хоремхеба стоит на якоре возле дворца Малькатта. Военачальник сделал предложение Анхесенамон. Она пока что думает.

— Да сохранят нас боги от такой судьбы! Расскажи мне, какой у тебя план, — проговорил Нахт спокойно.

— Я полагаю, что Себек одержим видениями. Подозреваю, он очарован галлюциногенными веществами и их тайнами. Кажется, вдобавок его чрезвычайно привлекает то, что происходит на пороге между жизнью и смертью. Думаю, именно поэтому он опаивает своих жертв и пристально наблюдает, как они умирают. Он ищет чего-то в этом моменте. Полагаю, здесь допустимо сравнение с целью вашего тайного общества — тем моментом тьмы и возрождения?

Нахт кивнул.

— Далее, Пенту, царский лекарь, как-то упомянул, что якобы существует некий очень редкий гриб, который, как говорят, дарует способности видения бессмертных. Он сказал, что этот гриб растет только на самом далеком севере мира. Ты что-нибудь о нем знаешь?

Нахт снова кивнул:

— Конечно. Он упоминается в тайных книгах. Я могу дать тебе гораздо более подробное описание. Говорят, у этого гриба красная шляпка, что он встречается лишь в отдаленных лесах, где растут серебряные деревья с золотыми листьями. Его существование более чем гипотетично — никто никогда не держал в руках ничего подобного. Тем не менее в книгах сказано, что он является средством, благодаря которому его жрецы умирают для мира, после чего им открывается видение самих богов, а затем они вновь возвращаются к жизни. Еще там говорится, что при неверном применении это — сильный яд, вызывающий безумие. Я всегда считал это скорее некоей эзотерической притчей о духовном просветлении, нежели чем-то, что действительно существует в реальном мире.

— Сейчас имеет значение лишь то, что гриб может существовать и что если у кого-то имелся бы такой гриб, то для такого человека, как Себек, он стал бы предметом навязчивой мании, — сказал я. — Видение подчас обладает гораздо большей властью, чем сама реальность…

Нахт с сомнением покачал головой.

— Твой план основан на том, чего не существует.

— Но ведь и сам Себек использовал против нас силу воображения. Поэтому будет некая поэтическая справедливость в том, чтобы применить против него тот же метод, не так ли?

— В каком странном мире мы живем, — заметил Нахт. — Расследователь Меджаи, говорящий о своей работе в терминах поэзии и справедливости!

Я проигнорировал его шпильку.

— В любом случае, тем человеком, который сделает вид, будто обладает этим загадочным магическим грибом, будешь ты.

— Я? — потрясенно вымолвил Нахт.

— А кто еще? Я ведь едва ли смогу появиться в вашем тайном обществе, правда?

Он пожал плечами, поняв, что загнан в ловушку.

— Надо состряпать убедительную историю о том, как он к тебе попал, — продолжал я. — Откуда ты получаешь семена для сада, самые редкие?

— Мне их присылают торговцы со всех концов страны. Дай-ка подумать… Ага! Есть один, в городе Кархемише, на границе Митанни. Он поставляет мне очень редкие и интересные семена и луковицы, которые ему привозят с севера.

— Превосходно! Такое объяснение выдержит проверку. Ты сможешь сказать, что он купил галлюциноген у какого-нибудь торговца, имеющего связи на недавно открывшемся торговом пути, — предложил я.

— История на грани правдоподобия: к востоку от великого внутреннего моря, за северными границами государства Хатти, расположена легендарная и непреодолимая горная гряда, где снега лежат круглый год. Там не способен выжить ни один путник. Однако говорят также, что через эти горы существует тайный проход, ведущий к другому царству по ту сторону — стране бесконечных лесов и пустынных равнин, застывших подо льдом, белых, как чистейший известняк. Там в ледяных дворцах живут дикари — бледнокожие, с соломенными волосами и голубыми глазами, одевающиеся в шкуры животных и перья золотых птиц.

— Звучит ужасно, — заметил я.

Я ставил Нахта в опасное положение, но он понимал, что у меня нет другого выбора. Если, как я полагал, наш преступник помешан на снах и видениях и поскольку я знал, что он член тайного общества, то это была лучшая из возможных приманок.

— Итак, все, что сейчас от тебя требуется, — это послать сообщение на вашем, без сомнения, тайном языке. В нем ты предложишь своим соратникам принести галлюциноген завтра ночью на собрание, чтобы они могли ознакомиться и поэкспериментировать с этим удивительным и загадочным источником видений. Пожалуй, ты мог бы даже соблазнить их поставить опыт на человеке.

— На ком же, позволь поинтересоваться? — спросил он нервно.

— Уверен, Хети охотно сыграет роль жертвы, учитывая, какова ставка.

— Ну хорошо. Сообщение посылать не обязательно. Завтра мы празднуем последнюю ночь мистерий Осириса. Наверное, ты не знаешь, что последний месяц разлива — это время его праздника? Воды паводка отступают, и мы совершаем обряды воскрешения. Вслед за днями и ночами оплакивания мы празднуем торжество нашего бога. Как раз это и произойдет завтрашней ночью.

Глава 44

Мне не терпелось вернуться домой, удостовериться, что там все в порядке и что охрана, которую я поручил Хети организовать, находится на месте. Я не мог позволить себе рисковать своей семьей. Однако когда я заворачивал за угол в путанице переулков в старой части города, я вдруг заметил какой-то предмет, со свистом рассекший воздух, и ощутил удар, какой-то болезненной теплотой растекшийся сбоку моей головы, и все скрыла тьма.

Я пришел в чувство, лежа в грязи и пыли переулка. Мне в лицо тыкалась мокрая морда Тота. Надо мной возвышались четыре темные фигуры. На них были форменные армейские набедренники. Один попытался пнуть Тота, но бабуин обернулся к нему, оскалив зубы.

— Отзови свою зверюгу, — буркнул кто-то из воинов.

Сглатывая желчь в горле, я медленно поднялся на ноги.

— Тот!

Животное тут же послушно подошло и смирно встало рядом со мной, глядя на солдат. Я позволил им заковать себя в ручные кандалы, и затем, образовав вокруг нечто вроде позорного караула, они поспешно повели меня вниз, к гавани. Меня пихнули в лодку, и мы с Тотом, возбужденно ерзавшим у моей ноги, поплыли через Великую Реку. Лодка причалила на противоположном берегу, немного дальше к северу. Меня втолкнули в ожидавшую колесницу, Тот запрыгнул внутрь и уселся у меня в ногах, и нас стремительно покатили по выложенным камнем дорогам, которые вели прямиком к пустынным холмам и заупокойным храмам, а затем мы свернули на северо-восток, к скрытой долине. Без промедления меня вытащили из колесницы и повели вверх по истекающим зноем склонам скалистых серо-оранжевых холмов. Наше дыхание шумно раздавалось в сухой, как трут, тишине. Мне вдруг подумалось, не ведут ли меня к могиле где-нибудь в пустыне — однако это был бы слишком нелепый способ избавиться от меня. Если в намерения солдат входила моя смерть, они могли бы попросту проломить мне череп и бросить мое тело крокодилам. Нет, меня вели на встречу с кем-то.

Когда мы наконец добрались до вершины холма и великая зеленая равнина, окружающая Фивы, распростерлась за моей спиной в дымке послеполуденного жара далеко к востоку, я не очень удивился, увидев в нагретом дрожащем воздухе навес, а под ним, в тени, рядом с лошадью — человеческую фигуру. Я узнал этот профиль. На Хоремхеба, как на ящерицу, жара, казалось, не действовала. Он с презрением глядел на меня, потного и тяжело дышащего. Меня поставили перед ним на солнце, сам же военачальник оставался в глубокой тени. Я ждал, чтобы он обратился ко мне первым.

— Меня мучает любопытство, — внезапно проговорил он. — Почему царица тебе доверяет?

— Если вы хотели просто поговорить, зачем было тащить меня сюда? — парировал я.

— Отвечай на вопрос.

— Я личный телохранитель царицы. Вам следовало бы спросить у нее, почему она мне доверяет.

Он подошел ближе.

— Пойми меня правильно. Если я не получу удовлетворительных ответов на свои вопросы, то не колеблясь отрублю голову твоему бабуину — я вижу, как ты привязан к этому животному. Мне не доставило удовольствия то, что ты слышал наш разговор с царицей, и это еще больше склоняет меня к мысли о необходимости насилия.

Я подумал над тем, насколько невелик мой выбор.

— Я сыщик городской Меджаи. Царица поручила мне расследовать одну загадку.

— Какого рода была загадка?

Я колебался, не спеша с ответом. Хоремхеб кивнул одному из своих солдат, и тот вытащил кинжал.

— В царских покоях были обнаружены подозрительные предметы, — уступил я.

— Мы потеряем меньше времени, если ты будешь отвечать как можно более подробно.

— Эти предметы представляли собой угрозу жизни царя.

— Вот это уже кое-что. И каковы же результаты твоего расследования?

— Злоумышленника так и не удалось с уверенностью определить.

Он с сомнением поглядел на меня.

— В таком случае вряд ли ты действительно так уж хорош.

Жестом Хоремхеб пригласил меня поглядеть в другую сторону, вниз, в скрытую долину, что лежала дальше и гораздо ниже того места, где мы стояли, и глубоко врезалась в холмы на западе. На изборожденном морщинами пыльно-сером дне долины я увидел движущиеся туда-сюда крошечные фигурки: это были рабочие.

— Ты знаешь, что это? — спросил Хоремхеб.

Я кивнул.

— Это гробница царя, которую готовят к погребению, — сказал он. — Или, точнее, это гробница Эйе, которую переделывают, чтобы похоронить в ней царя.

Очевидно, лучше всего было промолчать.

— Тебе, наверное, интересно знать, что я от тебя хочу.

— Я предполагал, что вам что-то нужно, — отозвался я. — Хотя непонятно, что может предложить вам простой сыщик Меджаи.

— Ты обладаешь влиянием на царицу. Я хочу, чтобы ты сделал две вещи. Во-первых, ты должен склонить царицу к положительному ответу на мое предложение заключить брак. И, во-вторых, докладывать мне обо всех разговорах, что ведет с ней Эйе. Тебе все ясно? Разумеется, в будущем тебе это сулит большую выгоду. Ты честолюбив, и твои амбиции следует уважать и считаться с ними.

— Очевидно, если я не сделаю, как вы говорите, вы убьете моего бабуина?

— Нет, Рахотеп. Если ты не сделаешь так, как я хочу, и если тебе не удастся убедить царицу, что брак со мной ей выгоден, я погублю твою семью. Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь. Твои три дочки, твой маленький сын, твоя прекрасная жена и престарелый отец — только подумай, что я могу с ними сделать, если захочу. И, разумеется, я сохраню тебе жизнь, чтобы ты пережил их и стал свидетелем каждого момента их страданий. А затем я сошлю тебя на золотые рудники в Нубию, где ты сможешь на досуге оплакивать их смерть.

Чтобы не выдать себя, я старался дышать ровно. Мной овладело искушение выложить ему все, что я знал о личности Себека и его связи с женой Хоремхеба. Спросить о шариках с кровью, что были брошены в царя и царицу на празднике. Однако в этот момент, когда он, казалось, держал все в своих руках, я промолчал. Кроме этих сведений, у меня ничего не было. Я должен был оставить их при себе.

Я уже собирался ответить согласием на его предложение, как вдруг, совершенно необъяснимым образом — ибо до вечера оставалось еще несколько часов, — ослепительное сияние дня заметно поблекло. Словно бы воздух и свет замедлились во времени. Это заметили все. На какой-то момент Хоремхеб и его охрана пришли в замешательство. Бабуин принялся бегать кругами, возбужденно лопоча и прижимая уши к голове. Встревоженные крики людей и вой животных доносились уже со всех концов долины, а также от более отдаленных поселений. Мы все стояли, уставившись на солнце и прикрывая глаза ладонями, пытаясь понять, что происходит. По-видимому, в небесном царстве имело место какое-то большое событие. Огромные тени внезапно сгустились и задвигались вдоль склонов, ложбин и незаметных понижений холмов; казалось, они выползали из самой красной горной породы, словно призраки и духи подземного мира, поднимающиеся, чтобы отнять свет у мира живых.

Вдалеке я услышал высокие музыкальные ноты, настойчиво разрезавшие воздух, — видимо, это церемониальные трубы играли со стен храма сигнал тревоги. Должно быть, сейчас огромные ворота пилона уже накрепко затворяли от посетителей, а в самом храме жрецы в белых одеждах спешили принести жертвы, дабы поддержать Ра против беспримерной угрозы тьмы, что пала внезапно, накрыв собой все.

Это походило на конец света. Я подумал о детях и о Танеферет. Я надеялся, что они все сейчас дома, где, по крайней мере, могут укрыться за крепкой деревянной дверью. И еще надеялся, что они не слишком перепугались. Огромные тени набирали все больше густоты и стекались вместе, образуя странный полумрак, а затем внезапно наступила полная тишина. Даже северный ветер, всегда поднимавшийся в конце дня, ослабел, а потом и стих совершенно. Весь мир выглядел покинутым; внизу, на далеких полях, виднелись только несколько мулов, неуверенно топчущихся без присмотра, да горстка последних работников во весь дух бежала через аккуратно возделанные борозды. Я услышал далекие вопли брошенного ребенка, но не сумел его разглядеть, и в любом случае он тоже быстро затерялся в набегающем сумраке.

К тому моменту солнце поблекло уже настолько, что на него можно было смотреть сквозь щелочки в переплетенных пальцах — необычайное, непостижимое зрелище происходило в небесах. На великий солнечный диск, словно лезвие кривого меча, надвигался черный изогнутый серп. Полосы сумрака, подобные тем, что колышутся на дне освещенного солнцем пруда, стремительно пролегли повсюду, накрывая долину под нами, перекатились через нас и устремились дальше, через Красную землю. Я вытянул руки, чтобы их схватить, однако они почему-то вообще словно бы не коснулись моей кожи. По мере того, как свет все больше угасал, он становился каким-то странно серым, как бывает, когда линяет краска с одежды, слишком долго оставленной в воде.

Затем все пошло быстрее — огромная черная птица ночи окончательно закрыла лицо дня, и в то же мгновение в небесах ярко вспыхнули бессмертные созвездия; день сменился ночью в один-единственный момент, не измеримый каплями водяных часов. Ра, Господин Бесконечности, исчез так же несомненно, как если бы опустился за горизонт небес на закате. Оставался лишь тонкий венчик света вокруг огромного черного диска-победителя, как будто Солнечный бог был принужден, капитулируя, отдать ему свою славу. Вокруг меня расстилалась ночь — но тем не менее, как это ни невероятно, я видел, что самый окоем земли, вдоль всего отдаленного горизонта, освещен оранжево-желтым закатным сиянием. Внезапно стало холодно, словно зимой, и очень тихо.

А затем моему взгляду предстала картина, которую я буду помнить до самой смерти. Великое Око Творения глядело на меня сверху: эбеновый зрачок, слепяще-белый ор