Книга: Байки нашего квартала. Про Турцию и турков



Байки нашего квартала. Про Турцию и турков

Лариса Бортникова

Байки нашего квартала

[Про Турцию и турков. Ознакомительный фрагмент]

От автора

(Внимание! Это демо-версия книги, созданная для сайта http://www.sbor-nik.ru/. Появление полной версии будет зависеть от поддержки проекта читателями)

Вообще-то, идея составить повесть или даже роман (материала-то хватает) из разбросанных по моему ЖЖ «турецких зарисовок» периодически посещала не только меня, но и разных издателей. «Вычисти, вылижи, выправь, размести по хронологии, сделай какой-нибудь общий сюжет, и мы это опубликуем, станешь зверски популярной», - говорили они. Я кивала, соглашалась и даже бралась за работу, но потом откладывала всё в сторону и в долгий ящик.

Не потому, что я лодырь. Хотя я конечно же он. А потому, что нет и не может там быть ничего «вычищенного и вылизанного», а также никакой чертовой хронологии. Это моя жизнь, моя любовь, моя боль, моё горе и моя радость. А она вся – лоскуты, кусочки и картинки. Не могу я делать из неё чистый худлит. Рука не поднимается.

Может быть когда-нибудь я напишу мемуары, как большая. Но это будет совсем другая история.

Поэтому «Байки нашего квартала» - не повесть и не роман. Это сборник историй, зарисовок и очерков о моей Турции. О Турции, которая досталась мне вместе с моим не слишком удачным турецким браком.

Это было давным-давно, в девяностые. Я вышла замуж за турка в 24 года, и какая уже разница было ли это по большой любви или из глупого девичьего любопытства и желания доказать себе, что смогу, сумею, выдержу…

Совершенно точно, не было в этом браке ничего меркантильного и «замужзаиностранщицкого», потому что мой турецкий муж был родом из самого простого, даже бедного стамбульского квартала.

Туда-то он меня и привёз. Там я и жила четыре года, сперва в ужасе, потом в недоумении, потом в попытках понять и принять и уже гораздо позже с хорошей такой, очень спокойной любовью к тем людям, тому миру и тем реалиям, включая, кстати, роскошную совершенно еду.

Да. Много было плохого, много очень плохого. Я не люблю об этом рассказывать, но поскольку знаю, что вопросы у вас возникнут – все же расскажу. Там у меня родился сын. И после очень трудного развода он остался с отцом. Рос мой мальчик в Стамбуле. Но как-то все мы (и турецкая семья – особенно, моя любимая турецкая свекровь) сумели максимально сгладить ситуацию. Не было (мы - взрослые сделали всё, чтобы не было) ни истерик, ни истошных скандалов, ни рыданий напоказ, ни киношной драмы. Мы все переживали свою боль спокойно, тихо и так, чтобы не травмировать ребёнка. Я ездила туда тогда, когда захочу, я звонила по сто раз в день, потом нам на помощь пришла аська, позже скайп. В общем, мы конечно идиоты, но молодцы.

Сыну сейчас 17, он прекрасный умный и добрый пацан с задатками профессионального тролля, учиться в универе он будет, видимо, в Москве, так что мне ещё достанется по полной материнского счастья.

Если у кого-то по этому поводу будут вопросы, можете стучать в личку. Я знаю, что многим девочкам, попавшим в похожую ситуацию, нужно с кем-то поговорить. Мне вот было не с кем. Так что – велкам.

Ну да ладно. Вернёмся к нашим баранам.

В общем, я решила сбить все мои «турецкие байки» в кучу, кое-что туда ещё дописать и посмотреть что выйдет. Читайте. Они и правда - хорошие. Они добрые, честные, иногда немножко с художественным вымыслом, иногда весёлые, иногда нет.

Но они сделаны с любовью. Это я гарантирую.

Лариса Бортникова. Она же Ляля Брынза

Айфер

Это - хорошая история. Это - история грустная. Это история о милой турецкой девушке Айфер и о безымянном черноглазом юноше. Итак... Жила была девушка Айфер. Жила она на пятом этаже моего дома, и частенько забегала по выходным на второй - в мою квартирку с видом на невыносимо бесконечный Босфор. Айфер скидывала шлёпки возле двери и мышкой проскальзывала в салон.

Надо сказать, что у ортодоксальных турок нет гостиной в нашем - полуевропейском понимании. Есть салон - эдакая комнатка, либо холл, либо, что там у вас в доме имеется, где по вечерам собирается семья, где ставится обеденный стол, где возле телевизора сбиваются в стайки чьи-то дети. Там пьют чай и разговаривают "за жизнь".

Eсть еще гостевая комната. Не гостиная, именно гостевая комната, в которую стягивают всю более-менее приличную мебель, расстилают ковры, и где в высокой горке с завитушками поблёскивают гранями хрустальные стаканчики для того же чая. Гостевую содержат в идеальном порядке и открывают исключительно в целях почетного гостевания. О! Если вас запустили в "гостевую" - гордитесь. Вы важный человек! Вас уважают, вашим вниманием дорожат, вам хотят продемонстрировать семейное благополучие и проч. и проч. У меня, как у всякой порядочной ортодоксальной турчанки, имелась подобная коврово-бархатная цитадель. Но Айфер, будучи во-первых моей поднадоевшей соседкой, во-вторых девицей юной и незамужней претендовать на почетное гостевание не смела. Нет. Она шлёпала шерстяными носками по плитке салона и забиралась с ногами на диван, затянутый в чехол - хранитель белой обивки.

- Лале абла, - журчала она на плохом турецком (родом моя подружка была из Анадолу, и от Стамбульского её говорок отличался как... ну как к примеру ... да нет... у этих по-русски выходит куда лучше), - я не помешаю? Я посижу тут немножко.

- Сиди, сиди, дочка, - кивала я в ответ, матерясь про себя. Дочка (а всё, что не замужем и моложе меня на пять лет попадало под это определение) имела обыкновение замирать на ситцевых маках дивана часов по шесть, упёрто тыча иглой в пяльцы, расшивая гладью уголки махровых полотенец и вздыхая.

Мы не разговаривали. О чём? Ну, скажите, о чём я - весёлая москвичка с недурным стажем шатания по арбатским барам и классическим университетским образованием могла поболтать с двадцатилетней девицей из Анатолийской деревушки? Правильно - ни о чём! Поэтому приходилось молчать. Я сидела за стареньким "пентюхом", набивая очередной перевод, а Айфер вздыхала без какой-либо просчитываемой периодичности.

Айфер была грустно некрасива. Некрасива эдакой незаметной, болотного цвета некрасотой, которую никак не замечаешь. Нос, губы, глаза - всё усердно работало на эту некрасивость. Уродиной, увы, Айфер тоже назвать не поднималась рука, язык и проч. Так себе. Айфер. Кстати, Айфер означает "лунный свет". На этот раз у луны вышел некий световой казус. Бывает.

Одевалась моя бессловесная подруженька так, как положено девушкам, принадлежащим именно к этой группе населения славного Царьграда. Длиннющая бесформенная юбка, аналогичной безобразности кофтейка с растянутыми рукавами и платок. Ох уж мне этот платок - платочек. Он был то лиловым в жёлтых разводах, то синим с золотом, то совсем ромашково- простеньким. Он туго завязывался под подбородком и надвигался на узкий лоб. Иногда его стягивали на плечи, и тогда густые каштановые волны ликовали, подтверждая истину, что Аллах - мудр и что, обделив в одном, в другом воздает, обычно, с лихвой.

Так мы и дружили. Молчаливо, нелепо, странно. По -моему Айфер от меня шалела. Умение моё писать, читать, стучать по клавишам и красить губы повергало её в трепет. А туалетный столик являлся средоточием грехов и соблазнов. Иногда, думая , что я не замечаю, она открывала крышечки кремов и разных дамских прибамбасов и нюхала. Нет! Попробовать всё это великолепие Айфер не смела - но поглазеть - пощупать! Я заходила в ванную, возвращала баночки и флакончики на положенное место и пожимала плечами. Восток...

Поскольку родители Айфер были людьми серьёзными, во всех отношениях правильными и глубоко верующими, судьбы своих дочерей (а было их всего пять) планировались жёстко. Три (максимум четыре) класса школы, курсы Корана при ближайшей мечети, брак. Всё, как положено. Однако прежде чем отдать дочечку в надежные руки супруга, следовало ее обучить необходимым штучкам. Под штучками родители Айфер подразумевали уборку, глажку, готовку, вязание, вышивание, шитьё и всё то, к чему современная русская женщина склонностей не питает. Подобное обучение частично проходило в семье, а частично в "дневной школе" для девушек, куда Айфер ходила два раза в неделю, сопровождаемая сёстрами и матушкой. Из школы она возвращалась ближе к вечеру, обогащенная новым методом верчения долмы или супер -модным способом вышивания гладью. Всё бы так и текло - перетекало : гладко, неспешно, туманно... Но...

Но у Айфер имелась я, а у меня имелся туалетный столик. А еще Айфер была юна (нет по меркам нашего квартала она, разумеется, "засиделась"... уже двадцать лет...) Айфер была очень юна.

Как так вышло, уже не помню. Но в один из вторников она направилась в свою дурацкую "кружевную школу" одна. Не то матушка приболела, не то сестрёнки в деревню уехали. Короче, нацепив пониже свой платок и напялив длинный плащ омерзительного горчичного цвета, Айфер спускалась по извилистым улочкам вниз. (надо сказать, жили мы на холме, и чтобы дойти до "культурных достопримечательностей" района приходилось порядком попотеть, а уж обратно... Бррр! Не напоминайте!) Так вот шла она, шла и возле бакалейной лавчонки, что на углу умудрилась зацепиться ботиком за какую-то железяку. Чуть не навернулась, притормозила, чтобы шнурок завязать, а когда распрямилась - увидела его. Он расставлял банки с пепси-колой на уличном лотке и был неимоверно красив. Так рассказывала Айфер. Я потом специально ходила в этот магазинчик, и ничего похожего не обнаружила. Ну, и ладно...

И вот этот неимоверный красавец ей улыбнулся. Именно ей. Глядя в глаза. Улыбнулся! Ей! Можете себе представить? Ясное дело, Айфер залилась алым и помчалась дальше, не обращая внимания на мешающий шнурок. Домой она возвращалась другой дорогой, целых два дня мучилась, а потом рассказала мне... Мамочки! Да у меня никогда в жизни так не дрожал голос, так не трепетали ресницы, так не светилось лицо... Никогда! А у этой девочки даже ромашки на платке влюблено шелестели, даже нитки "мулине" орали в голос: "лююююбиииим"... Эх! Я позавидовала, я порадовалась, я выслушала сто двадцать пять раз "сагу о пепси-коле и развязавшемся шнурке" и вместе с Айфер стала ждать пятницы. В пятницу намечались очередные "кружевные университеты" ...

Утром она поскреблась в дверь и сообщила, что матушка отболела и, ясен пень, дочечку одну не отпустит. Сестрицы тоже не остались в стороне, и вся эта ломанула вниз.?толпища - плюс штук шесть детей разного полу и возрасту

- Он ждал! Он ждал! - кружилась она вечером по "салону", - Он смотрел!

- И чего? - перевод шел с трудом, Айферкины переживания меня не трогали.

- А я во вторник надену голубой, или, думаешь, синий с узором лучше? - ее волновал цвет платка, а меня волновали сроки сдачи работы.

- Ага... Синий лучше...

Неделя, другая, третья. Вторник, пятница... Синий с узорами, голубой, фиолетовый в разводах, украденный у страршей сестры цыплячий в мелкую блошку... Глаза горели, щёки пылали, уши пунцовели... Не Лунный Свет, а миллионы, миллиарды солнечных протуберанцев. Ага. Всё правильно! Она стала красавицей! Бесконечно - прекрасной, светлой, летящей... А мне пришлось выучить весь ассортимент бакалеи. Наш безымянный герой заставлял уличные лотки банками спрайта, чипсами, пачками крекеров и даже солёными огурцами. По вторникам и пятницам лотки обновлялись. Всё это бакалейное великолепие вопило Айфер о взаимности.

Прошло месяца три. Суровая матушка, прихватив пару дочек, уехала на родину - в далёкую Анатолию. Другая пара была чересчур мала, чтобы шнырять по холмам туда-сюда без определённой цели, и у Айфер появился шанс...

- Лале абла, а можно я немножко духами? А? - у нее дребезжал голосок. От ужаса, от невероятности самой мысли и от того, что я могу отказать. Она за всю свою платочно-вышивальную жизнь никогда ничего так не хотела, как вот этой вот капли "Живанши" на запястье.

- Отец ругаться будет. - О! Я уже знала, чем чреваты подобные "благие намерения". - Нельзя!

- Ну, Лале абла... - Ручки у Айфер крохотные, и реснички махонькие. И дрожат.

От Айфер пахло Францией, пороком, фаршированным перцем и детским мылом. Я брызнула самую крошечку. С балкона я наблюдала, как Айфер, распрямив плечи, вышагивает по брусчатке с уверенностью парижской кокетки.

И знаете? Через неделю она решилась помазать губы гигиенической помадой со вкусом вишни. И даже слегка сдвинуть "синий с узорами" на затылок, чтобы открыть узкую каштановую полосу надо лбом. По прибытию домой всё это восстанавливалось, смывалось, оттиралось у меня в ванной.

Папа Айфер пребывал в счастливом неведении. А я мучилась от собственной неправоты.

Нельзя! Нельзя! Ни в коем случае! Я же ломала девочку, я же вела себя подобно мадам из борделя, заставляя её свернуть с прямого пути на путь извилистый и порочный. А гигиеническая помада со вкусом вишни ей неимоверно шла.

Апофеоз грянул в один из вторников, в результате наших с Айфер совместных усилий по вытаскиванию маленького локона из-под "фиолетового в разводах". Молчаливо вздыхающий и пожирающий взглядом красавец решился! Он сделал первый шаг!

Айфер влетела без стука. Не снимая обуви, проскочила в салон и уселась прямо на ворох листов новопереведённого ТЭО.

- Он... Он.. Он... - задыхалась, смеялась, тормошила меня за рукав, снова смеялась, - Он подошёл...

- Ну? - мое ленивое любопытство не соответствовало уровню солнечной активности.

- Он подошёл... Он подошёл и спросил... - становилось жарче и жарче.

- Ну?

- Он спросил "который час"!

- А ты?

- А я... - Она покраснела. Произошел корональный выброс протуберанцев. - Я ответила. Представляешь! Он спросил "который" час, а я ответила... Веришь, Лале абла, я так счастлива!

О да! Я верила!

Можно смеяться, можно не понимать, можно удивляться. Но, знаете, когда через четыре - пять месяцев переглядываний украдкой, перетаскиваний минимум сотни ящиков с пепси, уничтожений двух гигиенических помад к тебе подходят и спрашивают "который час"... Это - счастье! Это равносильно ... Эээх... Да вы не поймёте... Где вам? Где нам? Где? У нас есть нумерология с цифрами "пять" и "пятнадцать" (читавшие меня раньше - сообразят, о чём речь), есть "две палки кофе", есть уверенность, раскрепощенность и сексуальная революция! А у моей Айфер спросили "который час"! И это значило так невероятно много! Вообще- то это означало, что вполне можно ждать сватов со дня на день...

На самом деле. Подобные авансы просто так не делаются. Подобные вопросы просто так не задаются. А в нашем квартале все знали обо всех всё. Естественно, для бакалейщика не являлось тайной, где живёт и чем занимается его "вишнёво-гигиеническая" пассия. Даже если и являлось, выяснить детали не представляло труда...

И мы стали ждать! Весьма кстати вернулась матушка с сёстрами. Батюшка Айфер приобрёл лавочку неподалёку, жизнь казалась прекрасной. Я купила моей красавице персональный блеск для губ, на этот раз малинового происхождения. Мы стали ждать.

А потом она пришла вечером, села в уголок и заплакала. Тихонечко так, словно вытягивая из себя тоску по ниточкам. А я боялась спросить.

Оказалось, всё очень просто. Сговорили мою Айфер. Там в Анатолии и сговорили. Не просто так ездила туда женская часть семейства. Обговаривали, видать, приданое. Наверное, шумели, радовались, пили кофе и ели лукум. Может даже и шоколад кушали... А что ? Вполне вероятно! Дело то какое славное! Свадьба!

Бакалейщик не пришёл. Может, и не собирался ( хотя, не думаю). Узнал, скорее всего, что отдают Айфер замуж за другого - такие новости по кварталу расползаются за секунду. Сама Айфер родителям не призналась, что есть у нее тайная любовь - боялась. Я в их безобразия, понятно, не полезла - не след гяурке неправоверной соваться в семейные проблемы.

Айфер перестала приходить - времени не хватало. Мы иногда пересекались на улице, здоровались, я интересовалась процессом приготовления приданого, она - переводами. Думаю, ей нравилось звучание слова "перевод". Поговорить толком не удавалось, рядом вечно находились какие-то тётки, детки, бабки... Да и не интересно мне было. Сериал закончился.

Меня приглашали и на смотрины, и на помолвку, и на свадьбу. Приходил отец Айфер, очень вежливо топтался, просил. В квартале Лале ханым считалась персоной уважаемой ( в меру, разумеется). А у меня как раз наступил завал с работой. Да еще и командировки одна за другой. Короче не пошла я никуда. Улетела в Вену, потом в Москву, потом еще куда -то. Вернулась. Вернулась в день свадьбы.

Уставшая как собака бросила чемоданы на пол, поругалась с мужем, рявкнула на свекровь. Увидела с балкона толпу, спросила "обрявкнутую", в чём дело? Она и разъяснила. Свадьба!

Мы поднялись на пятый этаж втроём - свекровь, муж и я. Традиции всё-таки требовали, чтобы добрые соседи отметились... В дверях стояли Айфер с женихом. Невзрачный мужичок и упакованная в белый тюль Айфер. Семья не поскупилась - платье, тюрбан, золотые браслеты. Замороженная рождественская ёлка. Айфер... Лунный свет. У луны случился световой казус. Облажалась луна... Некрасивая невеста. Какая некрасивая невеста.



У бакалейного магазинчика, что на углу, пустовали уличные лотки.

Человек из йумурта

 Так вот. Пошло моё дитя мужеского полу в турецкую школу. В первый класс. Ну там всё, как водится: прописи, кружочки, крючочки, змейки и палочки. Надо сказать что школьное образование в Турции сильно похоже на классическое советское. Сплетничают, что М.К. Ататюрк сильно уважал Наробраз и устроил всё по образу и подобию. Может и врут. Но мне хотелось так думать, а значит пусть будет так.

Однако, когда я открыла учебник по турецкому и увидела знакомую картинку с тёткой, драющей стёкла, с подписью под ней Айше мыла раму (это сравнение... там было конечно не про раму...), когда я уткнулась носом в правила написания турецких "жи и ши" с примерами и упражнениями, когда в учебнике по математике Ахмет дал Мехмету два яблока, а Мехмет Ахмету одно яблоко вернул... Я поняла что всё в порядке и беспокоиться не о чем. И палочки счётные, и таблица умножения во втором классе, и тетрадки, которые подписывают родители, и поля, которые родители чертят, и учебники обёрнутые в цветные обложки, и даже рисование цветочков и зайчиков под корявым "чичек" и "тавшан".

Ну и, разумеется, уроки труда, на которых лепят пластилиновые грибочки, растят на подоконнике луковицу и клеят бумажные открытки с нерусским но от этого ничуть не менее трогательным "мама, я тебя люблю".

Ну так вот. Сидим мы как-то дома вечерком, пьём чай : моя турецкая свекровь, я и сын. Сын взахлёб рассказывает про прекрасную новенькую девочку, про толстого придурка из параллельного класса, про учительницу - добрую фею.

 А чего не поболтать? Уроки сделаны, за окном зима а дома тепло и скоро уже ложиться спать, чтобы в семь тридцать утра потопать в школу. (первая смена)

   - Завтра на пазар пойду, - медленно отхлёбывает чай свекровь. - Сыру куплю, зелени, помидор, яиц.

   - Хорошо, - говорю я. Мне и правда хорошо.

   - Яйцоооооооооооооооооооооо! – Ребёнок вскакивает, опрокидывает тарелочку с кексом и бледнеет на глазах.

   Мы со свекровью пугаемся. Чего это у нас разморённый и нежный дитёныш ни с того ни с сего вдруг орёт "йумуртааааа". (по турецки яйцо - йyмурта c ударением на последний слог).

   - Что? Что случилось, милый? - кидаемся к киндеру. Мало ли, может чай пролил на важные мальчиковые места.

   - Йумурта! - приговаривает деть и начинает плакать. Жалобно. Навзрыд. - Йумуртааааааааа.

   Через пять минут успокаиваний и "ой ой ой вах вах вах" выясняется, что завтра урок труда и учительница задала на дом задание: смастерить человечка из яичной скорлупы. Ну, помните? Опустошаешь скорлупку от содержимого через дырочку, потом малюешь глазки, носик, огуречик...

   Учительница-то задала, а мы естессно забыли. Ну вылетело напрочь у всех, включая меня (а я обычно такие вещи помню) и бабки. Вот ведь гадость!

   - Аааай, у всех будут яйца, один я, как дурак, без яйца приду. Все надо мной смеяться станут. Бедный я бедный мальчик без яйца, которого никто не любит, - причитает деть невыносимо горько, - Что же мне делать то? ааааа

   Мы с бабкой переглядываемся. На самом деле нам очень хочется заржать, потому что этот вой про "единственного в классе мальчика совсем без яиц" звучит прекомично, но а) мы понимаем что делать этого нельзя, б) ребёнка жутко жалко, в) надо же что-то быстро решать.

   - Ладно. Сейчас поглядим. - Бабка открывает холодильник, и по всем голливудским канонам яйца там не оказывается. Ни одного! Съели блин.

   - Аааа. Съели мои яйца. Все яйца слопалиииии. Бедный я бедный.

   Я давлю в горле гыгыкс и очень спокойно говорю: "ну так сейчас купим в баккале яичко, дел-то".

   - Ага, - хлюпает деть, но затыкается.

   Голливуд продолжается, когда мы выясняем, что баккал закрыт – время-то уже позднее.

   - Аааа, у всех будут яйца, а я несчааастный ребёнок… - начинает опять деть, но бабка властно его затыкает.

   - Не кричи, всех кошек на улице распугаешь. Сейчас схожу к Фатме, возьму тебе яйцо.

   - А вдруг у тёти Фатмы нет яиц, вдруг их дядя Хикмет...

   - Гы. Прозвенел все... - не сдерживается бабка, но деть не в состоянии оценить каламбур.

   Смех смехом, однако, у Фатмы тоже с яцами напряженка. Короче, за полчаса мы понимаем, что либо находим где-то эти хреновы яйца, либо бессонная ночь обеспечена. Грустный деть, прижавшись носом к окну, мажет соплями на стекле правильные овалы. Жалко. Очень жалко. Понятно что первоклашке явиться в школу и сказать "забыл" никак нельзя. Стыдно. Понятно, что он очень переживает, что ему обидно, горько и ужасно одиноко. А тут эти две бестолковые мамка с бабкой не могут ничем помочь и надыбать хоть одну йумурту. И вот героическая бабка прётся аж за четыре квартала к куровладелице Хатидже и ТАМ (о счастье) находит ОДНО!!!!, но очень крупное,  яйцо. А время меж тем уже полдвенадцатого, ну может чуть раньше, и школьнику пора спать.

   - На тебе твоё яйцо, - бабка гордо водружает трофей на стол.

   О да! Оно прекрасно. Овальное, округлобокое, очаровательное, офигительное, обворожительное ЯЙЦО. Но оно единственное и представляет великую ценность, вроде алмаза Орлофф, и это необходимо учитывать. Деть, не дыша, парит вокруг яйца и даёт нам инструкции по прокалыванию дырочки и удалению яйцевнутренностей.

   Бабка надламывает ложечкой скорлупу. Трррхррруп-хххренакс! Ломоть размером с ноготь большого пальца хлопается в мисочку, а за ним толчками вываливается белок, желток и что-то там от несформировавшегося цыплёнка.

   - Йумуртаааа моё! Ой. - Деть просто садится, где стоял, и закрывает в ужасе глаза. Всё. Из йомурты с такой дырищей в попе сделать человечка нельзя.

   - Ах!!! - Бабка становится белой, как мел, и я понимаю что она сейчас пойдёт и разрушит весь Константинополь до основания, но отыщет ещё одно яйцо, пусть это даже стоит ей жизни.

   - Стоп! - говорю я.

   - Не сцать! - говорю я.

   - Не орать! - говорю я. - И никуда больше не бегать по ночам!

   Они смотрят на меня с подозрением: старый да малый. Йумурта тоже так нехорошо поглядывает своей дыркой, мол че там она ещё задумала?

   - Сейчас-сейчас! - С этим я кладу на ладонь легкую скорлупку и начинаю думать.

   - Нет. Ты не сможешь, - печально вздыхает деть. Он уже махнул на всё рукой. Он уже понял, что завтра ему стоять у позорного столба совсем без яиц. Может быть он надеялся, что я знаю тайные места по хранению запасной йумурты, но, оказалось, я всего лишь хочу что-то там сотворить с имеющимися яичными останками.

   - Почему это не смогу? - обижаюсь я.

   - Ну откуда вы там - в России, - это звучит, словно я только что прибыла с Юпитера, - знаете как делать из яиц человечков? (ну да блин... нам детей аисты приносят)

   - Щаз! Да в России только этим и занимаются! - уверенно сообщаю я. - Это ж любимое наше хобби, поэтому даже ни грамма не переживай и ложись спать. Я всё устрою. (я как Василиса - премудрая, которая родом из лягушки...)

   Ну а если серьёзно, я потом сыну пояснила, что у нас тоже первоклашки мастерят похожих человечков, и что все мы это когда-то проходили, так что осталось лишь вспомнить навыки. Пока сын, открыв рот, слушал историю о том как "один мальчик - мой одноклассник как то сделал из яйца настоящий космический корабль", я прикидывала каким макаром можно заткнуть дырку, куда рисовать ротики и носики, и как вообще всех победить нашим неистребимым русским креативом.

   - О. А где у нас старые куклы, а?

   Куклы, когда то принадлежавшие кузине детя, а потом за ненадобностью выпертые в сарайчик, бабка ищет недолго. Ребёнок в ужасе смотрит, как я обезглавливаю поддельную Барби и как примеряю скальп с волосами на острый конец йумурты (тот что с дырой).

   - Зачем?

   - Надо!

   Свекровь меж тем стелит постель и сын, пописав и почистив зубы, топает в кровать. Ему не хочется, надо же пронаблюдать куда я буду пихать все эти отрезанные у пупсов ручки, ножки и остальные фрагменты. Но бабка сурова и он, хныкнув разик, затихает. И вот мы сидим за кухонным столом: бабка, следуя моим ЦУ, нанизывает какие-то бусинки на ниточку, я очень осторожно чтоб ни дай бог не попортить лицо у яйца рисую карандашом эскиз глазок, а на улице орёт какая-то дикая турецкая кошка. Час, час пятнадцать, полтора. Бабка, следуя моим ЦУ, стрижёт меленько новогодний дождик, а я, вконец охреневшая, приделываю к иичку ручки и ножки.

***

   К трём мы закончили.

   На сцене, сделанной из чайного блюдца путем обклеивания фольгой, сидела она. С белыми волосами, с алым бантом, в пышной тюлевой юбочке унизанной бисером, с конечностями из серебряных шнуров и настоящих пластмассовых ладошек :))) и пяточек... В туфельках ага.. С глазами. Носом. Ртом. Сидела и воняла клеем на всю кухню.

   - Балерина! - Бабка прям зажмурилась от такой красоты! - Балерина!!!

   - Кто? - раздался из спальни голос. Деть, оказывается,  не спал. Всё это время он терпеливо молчал и ждал что мы там наворотим.

   - Ну иди уже. Погляди. Какую мама красоту сделала! - Гордая бабка встала, с трудом разогнула спину, и закурила.

   Он вышел. Хороший такой. В пижамке. В тапочках-зайцах. Потёр глазки. Снова потёр. Мы с бабкой такие все гордые ждали, что он сейчас ахнет и скажет, что мы нафиг гении яйцепроизводства.

   - Девочка! Это же деееевочка! - рот скривился и из глаз посыпались градины. - А я мальчик! Мальчики не делают из яиц девочек...

   Угу блин... Из рёбер девочек делают, а из яиц жалко.

   - Знаешь что, - обиделась всерьёз бабка, - иди ты... спать. Мы тут старались, а ты еще выступаешь! Все вы мужики такие…

   - Ладно, -я зевнула, - Щас в секунд переделаю. Будет тебе из девочки мальчик.

   - Да? А волосы? А юбка? А бант?

   - Это можно отрезать. Главное - яйцо. - Резонно заметила я.

   - Такая чудо-балерина. Такая нежная... - бабке было жаль нашу красавицу.

   - Ну как можно? Ну как вы не понимаете. Я же маааальчик!

   И я взяла ножницы и собралась уже подстригать девицу. Но сын внезапно поглядел на меня, потом на бабку, потом опять на меня. Мы были такие жутко уставшие на самом деле и все в каком-то клее и волосах, в останках барби и крошках фольги.

   - Ладно. Пусть будет девочка. Пусть. Я скажу в школе что это – русская девочка из яйца. Общеизвестно,что все балерины - русские. Как её зовут хоть? Или у нее даже имени нет?

   - Майя! - Уверенно сообщила я.

   И правда? Как её ещё могли звать? Конечно Майя.

   Майя... Майя... Майя... Майяяяя!

   В школу мы её несли торжественно упакованную в огромную коробку из под торта. Сын нервничал. Ещё бы. Он "сделал" не просто яйцо, а гламурное яйцо в юбке. Но все прошло отлично. И несмотря на то, что он честно признался в "помогала мама и бабушка", наше яйцо было выбрано лучшим яйцом года и передано в школьный музей.

***

 Не поверите. Она до сих пор стоит в стеклянной витрине в главном вестибюле. На бумажке написано: Человек из Йумурта - Русская Балерина Майя.

Чуть-чуть о бесправных женщинах востока.

 Бесправная женщина востока номер раз

 Зовут Эмине. Возраст - хорошо за сорок. У бесправной женщины востока Эмине было пять магазинчиков всякого гламурного хламья, типа бусиков, стразиков, цацек, пецек, кружавчиков и проч. Все эти пять магазинчиков Эмине держала с самой своей бесправной юности. Ну как почил её батюшка в бозе, оставив на старшенькую к тому времени уже семнадцатилетнюю Эмине трёх младших сестриц и бесполезную в плане бизнеса матушку, так Эмине и взялась за торговлю. Деваться то ей было некуда - сестрицы хотели жрать, а матушку надо было регулярно баловать золотишком. Вот Эмине и впахивала. Закончила восьмилетку, а дальше уже и некогда было - всё время занимали эти стразики, кружавчики, цацки, пецки, дикая конкуренция, чиновничьи препоны, проходимые лишь за счёт взяток, регулярные экономические кризисы и проч. и проч. К сорока годикам Эмине крепко стояла на кривых, но в целом симпатичных, ногах, пристроила всех сестриц, похоронила мать и успела сама раза три сменить статус сначала на замужнюю, потом на вдову, потом снова на замужнюю.

 Познакомились мы с Эмине, когда я завалила в одну из её лавчонок с целью приобрести коробочку под пуговицы. Она как раз там пила чай и орала на прыщавую продавщичку. Орала, не повышая, между прочим, голоса, отчего продавщичке становилось ещё хуже.

   - Ну не идиотка ли, - обратилась Эмине ко мне и картинно развела ручищами, - ну кто так товар расставляет. Талдычу ей талдычу, что в этом сезоне нужно вот эти вот бусинки поперёд прочих вешать, и что молодежь сейчас всё больше розовенькое любит, поэтому всякую розовую штучку следует держать на виду...

   Я улыбалась. Улыбалась я ещё целых полчаса, пока меня поили сперва чаем, потом кофе, потом снова чаем, потом кормили лукумом, а потом рассказывали про тупого второго мужа, который не может отличить качественное кружево от подделки, и которого посылать за товаром и не надо бы, а выбора то и нету.

   - А иначе он себя чувствует иждивенцем и очень переживает. Приходится вовлекать в бизнес. А куда ему бизнес? Он же у меня тюфяк... - сокрушалась Эмине. - Люблю гада! Но тюфяк! А ты возьми ещё вот эти вот серёжки в ушки, и ещё вот эту накидку на плечи, а ещё вот смотри какие заколочки. Дешево! Как в раю!

 За чай, кофе, рассказ о превратностях мировой экономики и необходимости вступления Турции в ЕС, мне пришлось вместо одной коробки для ниток накупить гору ненужного гламурья и довольной отправиться домой.

   Через полгода я столкнулась с Эмине возле другого ее магазинчика. Там же я познакомилась с её "тюфяком" - благообразным лысым дядькой с извиняющейся улыбкой и многозначительной родинкой на лбу.

   - А это мой супруг дорогой, - ворковала Эмине. - Если бы не он, ничего бы я сама бы и не сумела, и все бы развалилось к шейтановой бабушке, а вот ведь как повезло-то мне, такой мне пробивной и деловой бей достался по воле Аллаха! Сейчас вот поедем в Мертер за товаром - кружева надо отобрать. Он в кружевах разбирается лучше всех в мире!

   Они сели в машину - Эмине за руль, "дорогой супруг" рядом и фрррр - фордик скрылся за поворотом.

***

 - Значит так. К окну бисер помельче, там сейчас солнце - выгодное освещение это важно. А вот в эти корзиночки цветы бумажные. И смотри, чтоб цвета сочетались. Митенки убери - уже давно не сезон. Да ещё. Вон те кружева из говна вообще не выставляй - не позорься. Это ж тюфяк мой наотбирал, задери его шейтан. Ладно. Мы потом ими наволочки отделаем и впарим кому-нибудь.

Она инструктировала новую продавщицу, а я стояла в дверях и ждала когда Эмине обратит на меня внимание.

   - Ой. Лариса ханым! Заходи, заходи. Чаю будешь? Ну ты подумай только, из-за этого Саркози опять не пустили нас в ЕС. И как после этого жить? Слушай, а давай откроем там у вас в Москве магазинчик типа моего. Я тебе буду слать товар, а ты продавать - озолотимся.

Я улыбалась. Мне нужна была шпулька капроновых ниток, но я уже заранее знала что без пакета бестолкового гламурья мне отсюда не выбраться.

   Бесправная женщина востока номер два

Должность начальника отдела логистики нашей фабрички (пять тыщ персонала) Дамла ханым выбила с кровью - подсидела предыдущего шефа - хитрожопого усатого господинчика со связями в министерстве. Подсиживала она его лет пять, своих целей не скрывая. Нет. Дамла ханым не кляузничала руководству, не воровала счета-фактуры, не фальсифицировала отгрузочные документы. Она работала! Она работала так, что когда я впервые увидела её субтильную фигурку за рулём вилочного погрузчика - прихренела. Дамла знала всё. Просто всё. Она наизусть могла перечислить все пятьсот наименований продукта, знала на каком складе что хранится, куда, когда и что надо отправить. Она была просто живая складская программа, не дающая сбоев. Её боялись начальники цехов, перед ней трепетали рабочие, а экспедиторы при звуке её голоса бледнели и превращались в неслышные тени, способные произносить лишь одну фразу "Так точно, ханым эфенди".

   С Дамлой мы сидели в соседних кабинетах и она частенько забегала ко мне покурить и хлопнуть чашку кофе с коньяком (коньяк, предназначенный на представительские цели, хранился в складике, примыкающем к моему персональному офису).

   - Слушай. А посчитай мне мой склад, а. Я ж буду полдня мучаться, а тебе пять минут, - подлизывалась я. Экспортный склад находился в моём подчинении, и мне было жутко лениво вбивать все эти цифири в эту дурацкую систему, чтобы потом всё пересчитывать вручную.

   - Ларис, ну я ж тебе поясняю, тут нужно просто формулу запомнить...- начинала она, морщась,  но увидев моё вытянувшееся лицо, махала рукой и быстро калякала какие то столбики значков на обрывке бумажки. Пять минут - и результат готов. Мне оставалось лишь распечатать красивую табличку и поставить свою подпись.

   - У нас тут такое безобразие, беспорядок. Бренд-менеджеры тупые, финансисты - тупые, бухгалтерия - тупая. Все тупые! Пидарасы, а не работники. - Дамла была весьма несдержана на язык.

   Однажды мы поехали с ней к новому перевозчику. Мне нужно было договориться об отгрузке в Румынию, ей заключить договорчик по местным поставкам. Чорт! Да я никогда в жизни не видела ТАКОГО переговорщика! За полчаса она нагнула, вывернула наизнанку, выжала как лимон и доброжелательно растоптала всех, кто там был на этой встрече.



   - Как вы с ней работаете? - в ужасе шепнул мне хозяин транспортной конторы.

   - Нормально работаем.

   Правда, мы с ней очень нормально работали. Она тащила на себе "мой" склад, разгребала мои хвосты, орала на "моих" кладовщиков и строила "моих" грузчиков. За это я её слушала. Внимательно. Дело в том, что Дамла дико хотела замуж. Замуж её никто не брал. Лицом Дамла не слишком удалась, фигуркой тоже, характер у нее, как сами понимаете, тоже не ахти. Короче к тридцати пяти у Дамлы имелось всё: карьера, дом, счет в банке, прекрасное будущее... И никакого личного счастья.

   - Завтра  мама пригласила знакомых. У них сын разведёный. - Делилась со мной Дамла. Матушка Дамлы - суровая дамочка - профессор Босфорского университета, давно и безуспешно пыталась устроить дочкину жизнь.

   - Ну и  как? - Спрашивала я Дамлу на следующее утро.

   - А... - отмахивалась та. - Пузатый старикашка какой-то. Да и не хочу я замуж. Я женщина свободная, обеспеченная.

   Я вздыхала. Опять Дамла не приглянулась потенциальному жениху. Да. Сплетня:  Дамла же была девственной. Она призналась в этом, чуть краснея. Не оттого, что она стеснялась своей поздней девственности, а оттого что решилась заговорить на такие темы.

   - Был у меня один... Ну он вроде захотел интимного, а я чего-то постеснялась. Ну и ... Дура да? - спрашивала она меня. Моя русскость априори считалась за сексуальную осведомлённость.

   - Отчего ж дура? Но может и дура. Ребёночка бы хоть родила.

   - Родила... Куда родила-то? А то ты не знаешь, что у нас мать- одиночка с ребёнком -стыдобища. Меня матушка убьёт. А что соседи скажут? Ребёночка!!! - Дамла злилась, вскакивала, шла на склад и там выплёскивала своё либидо на вилочный погрузчик.

   А потом к нам из Германии прислали нового начальника отдела развития бизнеса. Красномордый дойч, типичный до смешного, до омерзения пункутальный и двинутый на работе. Вот на почве общей бизнес-двинутости они и сошлись. То -сё. Дамла стала реже забегать ко мне, зато частенько околачивалась на пятом этаже в кабинете с табличкой "Фриц Ирмлер. Начальник отдела развития бизнеса".

   Сплетни попозли через месяца три. Дамлу у нас не любили. Поэтому сплетничали тщательно, с большой фантазией и некрасивыми деталями. А деталей, я вам скажу, набралось прилично. Ну, и когда однажды после окончания раб.дня, когда все, включая уборщиц уже разъехались по домам, главный технолог зашёл в переговорную, чтобы забрать забытый диск с презентацией... тогда разразился скандал. Дамла в характерной позе сидела на пафосном дубовом столе, а Фриц в характерной позе знакомил её с основами отношений между М унд Ж. Такая вот банальщина и позор!

   Дамлу вежливо попёрли вон. Даже выдали положенное выходное пособие в размере пяти окладов. На четыре она купила новый БМВ, а на пятый пошла по магазинам за шмотьём, прихватив меня с собой.

   - Такая вот пидарасская история. Как и вся моя жизнь. Послала резюме кой-куда. Завтра на собеседование.

   - А Фриц чего говорит? - поинтересовалась я.

   - А чего ему говорить. У него жена в Дюссельдорфе. Детей двое. Да и не нравится он мне.  Дебил.

   - Дура ты, Дамла, - вздохнула я. - Как есть дура. Хоть не беременная?

   - Хуй тебе, а не беременная! Предохранялся он,  - заржала она, обнажая розовую десну. - Хотя может и зря.

 На “кой-куда” её не взяли. Доброжелатель из "наших" доложил знакомцу из “кой-куды”  о случившемся казусе, и сплетня поползла по отраслевым конторкам, обрастая враньём. Через полгода Дамла все-же устроилась на крупную фирму, но уже не в нашей отрасли. Ещё через полгода подсидела тамошнего логистического босса. Молодец Дамла!

   А потом я уехала.

   Она как-то позвонила мне. Сказала что работой довольна, хотя все кругом пидары и ничего не умеют. Сказала, что мама её уехала в Штаты не то на ПМЖ, не то еще что. Потом замялась... сказала что живёт не одна. Я, если честно, заволновалась. Решила, что дура вляпалась опять в какую нибудь фигню. Нет. Оказалось она оформила опеку над трехлетней девочкой и та её зовёт мамой. (здесь все должны рыдать, хотя это правда)

   Бесправная женщина востока номер три

Айлин - это нечто. Это, я вам скажу, что-то с чем-то! Это то, что донести словами нельзя, и то во что почти не верится. Айлин - высокая, подтянутая, аккуратная, спокойная, уверенная, умная, тактичная, доброжелательная. Аристократка.

   Не принцесса на горошине, не маисовая королева, не сбоку припёка, и не "ах мы голубых кровей". Девичья фамилия Айлин в Истанбуле - это как Шереметьевы в Москве. Кто не знает прадеда Айлин - тот гяур, типа меня и точка. Кто не знает деда Айлин - тот тоже гяур. И главное, что сама Айлин это своё османское голубокровие несёт спокойно, не выкаблучиваясь, не задирая маленький носик. Отец Айлин - бывший посол (ну, может быть атташе) одной из европейских стран сед, строг, капризен и курит сигары, которые ему шлют из Аргентины его аргентинские друзья - владельцы заводов, газет, пароходов. Мать Айлин родом из Измирских помещиков - статная старуха с тихим голосом. Но когда она поёт, аккомпанируя себе на стейнвее, голос становится глубоким, густым, звучным. Картавое "р" идёт ей необычайно и она сокрушается, что дочь так и не удосужилась выучить французский и ей не с кем поболтать дома. "Вся эта мода на Америку, - "Америка" звучит с парижским прононсом", - до добра не доведёт. Зачем? Ну зачем все эти проамериканские настроения у нашей молодежи. Это так... так вульгарно".

   Не знаю что там "вульгарно", но Айлин с её бостонским БА и техасским МБА ведёт себя так, что всё рядом с ней выглядит как слободской трактир с лубками на стенах. Сотрудники женского и мужеского пола это чувствуют, поэтому избегают долгих бесед с "нашей королевочкой", чтобы не попасть лишний раз в положение ниже плинтуса.

   Нет. Айлин не высокомерна. Айлин не снисходительна. Она тут, рядом. Вся такая простая- простая, как пара шерстяных носков. Но что любопытно, обслуживающий персонал - люди которые четко ощущают свое подчинённое положение и этого не стыдятся, при виде Айлин становятся такими... послушными что-ли. Робкими. Нежными. Чуют нутром хозяйку. Это мы - типа тоже ровня Айлин лезем из кожи вон, чтоб ненароком не согнуть голову в почтительном "как вам будет угодно, ханым эфенди". А обслуге проще. Она и говорит ей:  "как вам будет угодно, ханым эфенди". И первый, самый свежий чай, и самый лучший кофе, и самый вкусный пирожок несут не директору, а ей - простой такой манагерше экспортного отдела.

   Мы год делили с ней один кабинет на двоих. Спрашивается, вот почему я села у двери, оставив лучшее место, то что возле окна для Айлин? Впрочем, я как-то потом уже к ней привыкла. И к её всегда таким незначительным просьбам, воспринимаемым моим гегемоньим подсознанием, как приказ, и к её манере благодарить - словно одаривать шубой с плеча, и даже к её странному юмору - совсем английскому.

   - Фак! Я бы сдохла с этой сучкой сидеть весь день! - наша секретарша таращила подведённые синим глаза и ужасалась.

   - А... Ничо. Можно жить.

   У Айлин был муж - наполовину турок наполовину англичанин. Это был такой крепкий дядька, очень состоятельный, очень умный, очень воспитанный. Я так понимаю, этот полукровка никаким таким генеалогическим древом похвастаться не мог, поэтому Айлин у него вызывала те же чувства что и у нас. Он каждый день заезжал за ней в обед и они шли потреблять дары моря в близлежащий ресторан. Между собой они разговаривали тихо-тихо, обращаясь друг к другу на "вы".

   Меня это поражало. Меня это удивляло. Мне это было странно, чуждо. И еще было чуть обидно, что я вот такая вся плебейка, и ничего с этим поделать нельзя.

   У Айлин имелась лишь одна проблема - она не могла родить. Ну никак. Три экошки - увы. Поэтому иногда она замирала и начинала плакать всухую. Выть, реветь, истерить, как полагается нормальным бабам, Айлин просто не умела.

   Короче, тогда когда мы с ней стол в стол работали, она решилась на четвертое эко. ЭКО, насколько я понимаю, очень вредная и противная процедура. Очень. Главное, что она уже боялась сильно. У нее последнее ЭКО зацепилось, а на третьем месяце она детку скинула. И этот вот страх он прям в глазах читался ОГРОМНОЙ БЕГУЩЕЙ СТРОКОЙ.

   - Не ходи нафиг на работу. Лежи. Вынашивай, дура! - орала я на неё, когда она пришла в понедельник вся напряженная, прислушивающаяся к себе. - Можно подумать, тебе деньги нужны! Блин! Сука буржуйская! Иди блин и сиди в своей вилле, лежи на перинах...

   - Не могу. Не могу. Я понимаешь... Я должна быть сама чем-то. Не просто там дочь, жена... Я сама. Это очень важно.

   - Я сама, я сама. - Передразнивала я её. Дети важнее.

   - Ну я знаю. Но понимаешь, если я сейчас дома лягу. Всё! Буду как мама. Всегда при ком-то. Не хочу. Я осторожненько. Я буду сидеть всё-время.

   Муж Айлин подкараулил меня у проходной. Он умолял не давать ей ходить, таскать что-нибудь тяжелее бумажки формата А-4, нервничать и т.п. Он пихал мне свой номер телефона и требовал, чтобы я звонила если мне даже на полсекунды покажется что что-то не так. "Она гордая. Она не скажет. Она будет терпеть. Пожалуйста", - он почти плакал. Я, разумеется, пообещала.

   И выполнила обещание. Да я даже в туалет с ней ходила. На третьем месяце, кажется, открылось кровотечение. Она почувствовала и ведь (мужик прав оказался) промолчала. Начала сама звонить врачу, втихушку от всех. Ну, я вычислила. Пришлось её уложить прям на кресла в переговорной, потом позвонить охреневшему от ужаса супругу, потом еще ехать с ней в больницу. Обошлось да.

   Родила она девчонок. Толстую и ещё толще :). В роддоме от цветов невозможно было дышать. А она такая вся лежала довольная, уставшая, но всё равно королева. Матушка, батюшка, какие то высокопоставленные родственники крутились вокруг. И отец двойняшек там сидел на краешке, как будто в гостях, и радовался сам по себе. Мы с ним потом пошли в буфет и выпили за здоровье девчонок чаю.

 После родов Айлин на работу не вышла, хотя клялась что ни за что!!! что никогда!!! что не для этого все эти БА и МБА!!!

   А потом тоже  было любопытно. Знаете, что произошло? Там в Турции в 2000м году что ли влупил кризис, похлеще нашего, и муж Айлин разорился вчистую. Просто в ноль! На какие-то остатки денег вместе с ещё одним горе-бизнесменом открыл кодаковскую лавчонку. Так вот наша королева ходила по улицам с лотком на шее и распространяла рекламу этого салончика. Больше некому было. Ничего. Поднялись снова. Антикварный шопик у них в центре Стамбула. Она там за хозяйку. Девочки рядом бегают.

Королева и инфанты.   

Устам уста устее всех устов

В чеховском "о.Сахалине" где-то в самом начале есть замечательный эпизод про кузнеца. С идеальной точностью, с любованием и восторгом пишет автор о Мастере. О том, кто дело свое знает, любит и умением своим гордится. Не без рисовки, не без чуть потешной, но красивой... ах какой же красивой демонстрации профессионализма. Но ведь право имеет. Имеет чертяка право!

Я этот эпизод перечитывала раз надцать. Вслух тоже. Мне, знаете, невероятно нравится, когда люди работают с любовью и когда ремесло для них - искусство. Когда они не просто изо дня в день одно и то же по привычным лекалам, а чтобы как на сцене и в главной роли. Много труда, много знания, много опыта... каждый жест, каждое слово отточены и на своем месте, но всё равно всякий раз это блестящая импровизация.

Но я же не о том вовсе. Я о шортах.

***

Перед отпуском. Точнее даже уже перед самым автобусом, что через минут десять должен был стартовать, чтобы отвезти нас на тихий турецкий курорт у Мраморного моря, надумали свекрови моей турецкой купить шорты. Память у нее, вишь ли, девичья, поэтому всё-всё собрала... а шорты забыла. Обычные льняные желтенькие шорты до колена. Она у меня человек пожилой, несовременный, поэтому бикини или даже закрытый купальник носить отказывается. Точнее, носит закрытый, но вдобавок непременно натягивает шорты. Первые три курортных дня ))).

А затем, наглядевшись на смелых ровесниц, что бойко носят стринги на обвислых попах, машет рукой на предрассудки и шорты убирает подальше в чемодан. Между прочим, она –красавица и всем им своей ладной фигуркой фору даёт, но время… нужно время, чтобы рискнуть.

Но это позже... А сперва необходимо пройти через два дня воинствующего целомудрия и осуждающих взглядов в сторону "распущенных и бесстыжих богатых старух", потом через день внутренней борьбы, метаний и сомнений, потом в течение часа выяснять, не будет ли она выглядеть с голыми ногами как "распущенная и бесстыжая старуха", потом еще полчаса то снимать, то надевать шорты...

Так вот, в тот раз она шорты свои забыла. "Уфф", - выдохнула я про себя, - "наконец-то опустим этот дурацкий регламент и сразу перейдем ко второй, менее благочестивой главе нашего отпуска. Можно будет прямо с первого дня пиво хлестать на пляже из нормальных бокалов, а не переливая заранее Эфес в банки из под колы. Ура! Да здравствует немедленные разврат и пьянство!".

Увы, увы. Напрасны были мои облегченные вздохи и надежды.

- Вах вах вах! Что ж я старая балда натворила -то? Шорты я зачем забыла-то? Какой вах вах вах нехороший кошмар-то вышел! Катастрофа! - она сокрушалась так громко и так искренне, что мне пришлось выдать ей тридцать турецких рублей и в быстром темпе направить в ближайший лабаз за какими-нибудь шортами.

Я, конечно, еще та стерва. Поэтому очень даже допускаю, что "забывчивость" свекрови была вызвана желанием заиметь новые и красивые шорты. Но прямо попросить она меня не могла - мешала вовсе не скромность, как можно предположить, но природная турецкая хитрость. То есть, если в случае с прямой просьбой радость от обновки была бы однобока и быстротечна, то в случае с невинным обманом к обновко-радости добавилась еще и хохотливое удовольствие от "обманули дурачка". Ну и ладно. Ей приятно, мне не трудно. А тридцать турецких лир за какие-нибудь шорты для любимой, хоть и бывшей, свекрови - чепуха.

Какие-нибудь шорты приобрелись быстро, и старушка моя уже минуты через три с шуршащим пакетом в руке семенила обратно, чтобы успеть на рейсовый автобус "Стамбул - Курорт". Успели.

Именно там на Курорте я впервые была представлена шортам, а шорты мне.

- Лярис, это вот шорты, - сказала свекровь, извлекая из пакета нечто розовое в перламутрово-серых разводах.

- Приятно познакомиться, - пробурчала я шортам и добавила уже погромче. - Отличные шорты. Носи с улыбкой (это такое стандартное турецкое пожелание непременно положенное к демонстрации всякой обновы). Скорее переодевайся и на море.

А море шумело, шумело, шумело прибоем за самым окном, и надо было мчать туда, и с разбега зарываться в пену пузом, и кричать чайкам "привет, вонючки", и ликовать от того, что вот есть я, а вот море, и еще целых десять дней свобода и ура! Бежать! К морю! Чем скорее тем лучше!

- Лярис. Чего-то, кажется, они велики... Нет?

- Кто?

- Шорты...

Подружка дней моих суровых вынырнула из ванной, наряженная в глухой черный купальник и в очень красивые штанишки до колен. Бледно-розовые модненькие штанишки. В перламутровых разводах... Чудесно, однако, штанишки ей приходилось придерживать рукой. Потому что они не просто спадали. Они облетали с ее худенькой попы как облетают осенние печальные розы, скорбно роняя лепестки на умирающую траву, подобно пеплу с поминального пепелища... (эээ увлеклась, извините).

Короче, сваливались шортики-то. Увлекшись невинным кайфом от "обманули дурачка", моя красавица в лабазе даже не стала шортики мерить. Прикинула на глазок, решила что сойдет, схватила и бегом! (Ну да! Еще отберут!)

- Вроде как велики... Или впору? - она отняла руку от талии и шорты пуффф... мягонько так улеглись у ее ног, уже одетых в сиреневые пляжные шлепки. - Или велики?

- Велики. - Признала очевидный факт я. - Сильно похудела ты за дорогу, видать. Велики. Ну и ладно. Бежим так на пляж. Купальник у тебя скромный, тут не в таких ходят. Люди здесь опять же современные, не поглядят в твою сторону, а если и поглядят, так не осудят. Шорты же потом на свой размер поменяешь, когда в Стамбул вернешься. Ну! Пошли...

Я нетерпеливо топталась на пороге и очень... очень хотела пузом в прибой. И к чайкам-вонючкам. И к песочку. И ничего что он бычками весь утыкан. Я бычки вокруг себя повыбираю - будет мне сыпучее счастье.

- Аллаалла! Как же я так пойду? Ты разве с ума сошла, кызым! Я так не воспитана, как эти распущенные и бесстыжие старухи, что с голыми жопами тут лежат везде. Вах вах вах! Я приличная пожилая женщина. Надо срочно искать терзи. Терзи сюда резиночку пропустит, вот тут дырочку сделает, резиночку сюда тоже пропустит, потом продернет, потом вот тут дырочку сделает, потом вот так тут зашьет, вот тут я завяжу бантиком... И будет в самый раз. Тогда и на пляж можно. Побреду я терзи искать, а ты иди, кызым... иди на пляж. Отдыхай!

- Аааа! Где ж мы тут в воскресенье вечером терзи найдем? Ну, где? - в голосе моем клокотало сдавленными рыданиями отчаяние.

Потому что моя голубка так грустно и с таким "глубоко упрятанным" горем отсылала меня отдыхать на пляж, что пойти было никак невозможно. А возможно было лишь взять ее под ручку и топать через всю курортную зону в жилые кварталы, чтобы там найти терзи.

***

Терзи - портной, как вы уже конечно же поняли. Вдруг кто не знает, так я поясню. В Турциях портной - это не то, что у нас тут с вами портной. Вот что такое наш русский портной? Это или тетенька за пятьдесят которая пошивает на нестандартные фигуры юбки и брючки, сидя дома за каким-нибудь веритасом. Слава о ней передается из уст в уста. За работу она берет немного, на что и живет кое-как.

Еще это может быть тоже такая тетенька, или дяденька, промышляющие в унылых оставшихся еще с моего пионерского детства ателье с пыльными витринами. В витринах тех стоят пожилые манекены (не верите что манекены могут стареть - поглядите в витрины ателье) и стыдливо заворачивают свои облупившиеся тела в некрасивую одежду производства этих самых тетенек и дяденек. Есть еще такие портные, которые как бы творцы и модельеры. Они пошивают у себя дома "эксклюзивную" одежду по спижженым откуда-нибудь лекалам, потом выкладывают это все в хэндмейд-ру и пишут "в единственном экземпляре", а также "можем повторить для вас".

Если такие "модельеры" удачливы, а то и на самом деле талантливы, то скоро они обзаводятся своим "домом моделей" и магазином, а то и сетью магазинов. Есть еще гениальные портные, которые делают уникальные вещи даром или за очень большие деньги, просто потому что их прет от самого процесса. Знаём мной был один такой товарищ, шил он сценические костюмы для подтанцовки Киркорова, а может и для самого Филиппа. Врач, между прочим, по образованию. Травматолог.

В Турции же портной - очень функциональная специальность. Повсеместно востребованная. Потому что кто же будет носить джинсы, если они на полпальца длиннее положенного (уж как там турки определяют где и сколько положено - не ведаю). Если джинсы длиннее на полпальца, или вдруг в поясе чуть болтаются, или может быть как-то там не так сидят в районе карманов, то турок сразу направляется к терзи. Благо, терзи есть во всяком районе. И не один, а в количестве. Портняжьи лавчонки располагаются обычно в закрытых пассажах одна возле с другой. Но все здесь давно уже знают, к какому из терзи нужно идти, чтобы те самые джинсы подшить на те самые полпальца, а который из терзи лучше всех подрубает шторки из органзы. Опять же не всякому терзи можно доверить настрочку бахромы на покрывало, что не означает что туда же следует отдавать пижаму, которая на полразмера велика, потому что раньше ее носила твоя старшая сестра.

Понимаете, да? Видите?

Вот полутемный, дымный немного, немного пропахший турецким кофе пассаж - крытый проем между рядом стоящими домами. Лавки жмутся одна к другой, как сиротки. Кофейная лавка, лавка специй, лавка "всё по одной лире", сапожная мастерская, а вот и терзи. Один, два, три... пять... Сколько надо, столько и есть.

Сидят терзи в маленьких своих лавчонках (ну как маленьких, квадратов шесть -десять, а то и все двадцать) за стеклянными витринами ... Сидят, как пчелки в сотах, как гномы ... и строчат что-то на стареньких машинках. А лавчонки все по самый потолок захламлены нитками, обрезками, рулонами шерсти и пачками выкроек. И запах там такой... Мануфактурой пахнет. Конечно же, терзи,в основном, мужчины. Не женское это дело - ремесло портняжье. (Женщине можно разве что пуговицу доверить, или подол подшить).

Сидит портной - строчит. Рядом подмастерье намётывает что-то, обмотавшись тканью как мумия, скрючившись в три погибели. Мальчишка-падаван рыщет по лавчонке в поисках нитки нужного цвета... И тут же чайджи - разносчик чая, бегает от Мехмед-усты (уста - мастер по турецки) к Ахмед-усте, а потом непременно к Мустафа-усте заскочит чтобы принести горячий и горький свежий чай. Не должен у мастера чай переводиться. Не положено. А мастера сидят за машинками, серьезные-пресерьезные, суровые, усатые и шьют. Рукой цапнут бокальчик чайный, отхлебнут, и снова за работу.

Зайдет клиент, мастер лишь глаза поднимет на полсекунды от шитья. С клиентом пусть подмастерье разбирается, если, конечно, там не какое-нибудь великое задание, вроде свадебного платья или парадного костюма. Тогда сам уста поднимется, кряхтя, со своего стула (на стуле этом еще дед его сиживал) и к клиенту подойдет. Окинет его взглядом, помолчит... Клиент, конечно, от такого отношения оробеет и начнет быстро и, будто извиняясь, пояснять что ему потребно от великого Мастера. Тут, терзи-уста кивнёт эдак успокаивающе и многозначительно, потом подмастерью бросит сквозь иголочку с ниткой, что за все это время из зубов так и не выпустил: "мерку сними".

"Эй. Мальчик. Мерку сними", - точь в точь повторяя интонации мастера рявкнет подмастерье мальчику, а тот услужливый, но уже гордый тем что он тоже скоро кому-нибудь сможет так крикнуть, поведет клиента в примерочную, чтобы там внешне-небрежно, но очень... очень тщательно его всего обмерить и всякую цифирь в книжечку специальную записать.

А меж тем, чайджи углядит, что в лавке - клиент, и бегом-бегом за свежим чаем к титану. И потом в обход очереди, в обход Мехмет-усты, и Ахмет-усты и даже Мустафа-усты поспешит к тому терзи, у которого сейчас заказ оформляют. И никто их других портных на чайджи не обидится, потому что положено так - клиент первый.

Ой вот я расписалась да? Болтушка.

***

А меж тем я хотела всего лишь сказать, что зайти к портному для турка - дело обычное. Не напряжное.

Поэтому я когда свекрови предложила вместо поисков терзи пойти и купить новые шорты, то уже подозревала, что та в недоумении округлит глаза, мол "зачем? что это еще за новости? ведь терзи же есть?"

Ну, я так. Ради проформы предложила. Она глаза округлила. И пошли мы, солнцем палимы, искать в незнакомом городе терзи. И не просто терзи, а такого, чтобы мог в шорты ластик (резинка - ластик по турецки) продернуть, и чтобы незаметно было, что там ластик не предусмотрен конструкцией никак.

- Где тут у вас хороший терзи? - Через улицу от курортной зоны, свекровь начала опрашивать всех похожих на местных жительниц теток. - Терзи мне нужен...

- А зачем тебе терзи, тейзе? - Нет. Ну как же не спросить? Это же нельзя не спросить. Это ж охренеть какое событие - курортница ищет портного. Поэтому вопрос "зачем тебе терзи, тейзе" нам задавали все и сразу

- Из Стамбула мы сегодня. Вот, шорты купила в Бешикташе перед отпуском. Вот, невестка мне их подарила. Невестка у меня русская, но хорошая. По турецки говорит. Так туда в шорты надо ластик поставить, а то они мне велики, а я без шортов то не могу на пляж, это ж только могут бесстыжие старухи на пляж без шорт. Надо вот тут порезать, тут продернуть, а тут... - Свекровь доставала из пакета шорты и демонстрировала где надо порезать, где продернуть, а где бантиком завязать.

- Вах вах вах! Надо еще вот тут пристрочить. А шорты красивые. Носи с улыбкой. А невестка хорошая. Правда говорит по нашему? Надо же! А как вам тут у нас? А у вас там как? А в Стамбуле? А вот у нас Феридун - зять сестры мужа брата кузины тоже в Германии.

- Аллаалла, а у нас вот племянник соседки друга брата мужа вернулся из Германии так может он вашего Феридуна знает. А фамилия его как? Вах вах вах!

Вот вы не поверите, мы человек десять спросили по дороге про терзи, и все десять прошли полный круг коммуникации по вышеприведенному сценарию (плюс минус). Понятно, что до терзи мы добрели часа через два, после того как выступили на поиски.

Мы его нашли! Точнее, нам его порекомендовали, как лучшего терзи во всем городе. Непревзойденного терзи. Усту из всех возможных уст. Величайшего!

Нашли. В двадцати метрах от нашей гостиницы, кстати. Лавка его была закрыта по какой-то неведомой причине, но сам он временно расположился на улице под двумя полосатыми тряпичными навесами. Под одним навесом стояли швейная машинка космической конструкции и оверлок, похожий на ночной кошмар паропанкера. Под вторым навесом располагался незнакомый мне агрегат, на котором, по-моему, можно было даже выходить на подводную акулью охоту - таким навороченным он выглядел. Возле агрегата копошился неуклюжий подросток, что-то там вычищал метелочкой.

(наверное акульи останки)

- А уста твой где будет? - Бабка довольно небрежно кивнула подростку на его "добро пожаловать, тейзе" - поняла в айн момент, что это прыщавое суетливое чудище с метелочкой в пятерне - никак не терзи.

- Эфендим... Что желаете? - раздался ленивый и тягучий, словно плавленая на солнце карамельная ириска, бас. О! Так мог говорить только настоящий Уста.

Мастер сидел на низенькой табуреточке чуть поодаль и отхлебывал чай из высокого армута. Встал, конечно. Потому что женщины, потому что клиентки. Ох и красавец. Высокий, статный, рыжеволосый и усатый. Лет сорока, а то и поменьше. Не портной, а просто Давид и Голиаф какой-то. Стаканчик на поднос невесть откуда подлетевшему чайджи поставил. Денежкой мелкой звякнул о поднос. Потом подошел к нам неспешно. Свекровь моя в тысячный за сегодняшний день раз захрустела пакетиком.

- Вот шорты купила в Бешикташе перед отпуском, невестка мне, точнее, их подарила. Невестка у меня русская, но хорошая. По турецки говорит. Так сюда на шорты надо ластик поставить, а то они мне велики, а я без шортов-то не могу на пляж. У нас так не принято у приличных турецких людей. У кого принято так, то это богатые бесстыжие старухи, а мы люди простые. Порядочные. Так надо вот тут порезать, тут ластик продернуть, а тут...

- Погоди, тейзе. - Уста ее прервал вежливо, но строго. - Дай-ка сюда.

Она безропотно протянула мастеру шорты.

- Не пойдет сюда ластик. - Вынес он вердикт ровно через секунду. Прищурился, пальцами по ткани легонько пробежался и сразу вердикт. - Морщить будет.

- Да как будет морщить? Не будет морщить. Вот надо тут порезать, тут обметать, сюда продернуть. Или пусть немного морщит, но чтобы не падало, а то надо же на пляж, а как можно без шортов. Шорты мне невестка подарила. Ты ластик вот сюда просунь, тут прорежь, тут обметай, тут..

- Морщить будет.

Повторил еще раз чуть громче. Им мы обе сразу и безоговорочно поняли - будет морщить. Я хмыкнула про себя - похоже, я попала на еще одни шорты. Бабка же замолчала и погрустнела.

- А что ж теперь? Менять?

- Зачем менять? Не надо менять, - Уста ухмыльнулся усами (ой. три У в одном предожении, можно и четыре - Уста ухмыльнулся ухоженными усами). - Мерку сними.

Это он уже подростку с метелочкой.

Тот к нам рванул, даже метелочку положить в специальный ящичек забыл.

- Пойдемте, тейзе. Вот тут у нас примерочная. Правда ремонт сейчас, осторожно...

- Стой-ка, - остановил мальчишку уста, едва заметно покачав головой, мол вот ведь бестолочь... Не будет из него толку. Ой, не будет. - Сам сниму. Тейзе, руку вытяни.

Свекровь, ничего не понимая, но целиком (до самых сиреневых пляжных шлепок) находясь под гипнозом харизматичного рыжеволосого и огненноусатого мастера, протянула руку. Уста расправил злополучные шорты, приложил их поясной частью к руке моей очарованной голубки, а именно от запястья до локтевого сустава, и головой покачал... И еще раз приложил. И снова покачал.

- Морщить будет? - почти шепотом спросила свекровь.

- Не будет морщить, - ответил Уста. - Но в следующий раз бери себе, тейзе, шорты на два размера меньше.

И мы обе поняли сразу и безоговорочно - морщить не будет. Шорты надо брать меньше. На два размера.

И принял Мастер в свои огромные в рыжих веснушках руки наши розовенькие шорты, и пошел вдруг легкий-легкий, как танцор танго, к своей машинке, которая вся блестела на солнце и лоснилась умащенными боками, словно разомлевшая одалиска поджидающая на ложе великого султана (опять увлеклась да). И сел за нее небрежно, но уверенно, словно пилот межзвездного крейсера за свой навигационный блок, или может быть словно стрелок паровой броневой летучей машины за пулемет... И над синим-синим морем раздался тра-та-та-та-та стрекот - громкий и опасный, распугавший любопытных дур - чаек.

Короткой очередью тра та та та та!

Раз.

И еще одна такая же короткая очередь! Тра та та та та.

Два.

Опустилась на город привычная тишина. Только чайки вонючки стригли крыльями небо и орали вот так "Иии! Ииии! Рыбки хотим!"

Короче, минуты две, не больше. Но какие это были минуты. Как хорош, как недостижимо великолепен был терзи-уста. Триумфален! И какая насмешливая и ироничная, но все же гордость (ни с чем ее не спутать) светилась у него в глазах, когда он возвращал нам шорты.

- Держи. Носи с улыбкой, тейзе. Теперь как-раз. И морщить не будет.

- Морщить не будет, - хором повторили мы, завороженные его взглядом.

И такие же завороженные повернулись и потопали прочь, по пути запихивая шорты в шуршащий пакет. (а тут много "п", если обратите внимание)

- Вах. Уста... - отворожилась обратно свекровь. Обернулась. - А должны-то сколько?

- Носи с улыбкой, тейзе. Ничего не должны. - Махнул он рукой. Огромной рукой в ржавых пятнышках веснушек. Кстати второй рукой в ржавых пятнышках веснушек он уже грабастал с медного подноса чайджи свежий стакан с горячим чаем.

- Рукам твоим спасибо, сынок, - запричитала свекровь. - Уста! Какой уста!

***

Еще чего ). Должны мы ему. Да это он нам должен за возможность вот так покрасоваться. Это я так думала, плескаясь в прибое. Но думала так из зависти. Из зависти к мастерству, которое вот-вот - и уже искусство. Из зависти к мастеру. К тому, кто дело свое любит, знает и пусть не без рисовки, пусть не без смешного, но оправданного высокомерия профессионала... пусть не без понтов...

"Иии ииии", - вопили чайки.

Довольная и в розовых шортах ( нигде не сборило, не морщило, и сидели, как влитые, а не оригинального шва мы потом как ни искали, так и не нашли) свекровь нежилась под закатными лучами.

Ровно два дня. На третий, понятное дело, шорты отправились на дно чемодана. Но я ничуть не жалею.

Ведь не было бы этих шорт, не было бы и терзи-усты, и этих "многабукв" не было бы.

А я так люблю, когда многабукв. И когда я тоже, пусть немного, но уста.

Вспомнилось маленькое, но миленькое

Чаю тут в кафешке московской попила.

Чайник чаю почем нынче? Рублей сто? Или меньше? Восемьдесят?

А у меня тысяча с собой. Сдачи у официанта, понятное дело, нет еще - касса только открылась. А тут я со своей купюркой хрустящей только что с конвейера ГОЗНАКа. Юноша возмутился конечно "откуда я вам с тысячи сдачи-то дам". А я тороплюсь. То есть требую рассчитаться побыстрее. А в ближайших ларьках с мелкими купюрами такая-же засада. Мальчик туда сунулся, сюда торкнулся - нету сдачи и всё тут.

Восемьдесят рубликов. Меж тем в заведение это я давний и постоянный ходок. То есть завсегдатай. Все меня в лицо знают, знают прекрасно, что работаю неподалёку и что на чаевые не скуплюсь. Знают, что приду сюда же завтра, а то и сегодня в обед на бизнес-ланч.

Восемьдесят...

- Опаздываю очень. Давайте в обед занесу и рассчитаемся, -предлагаю сама, поскольку не ожидаю подобной щедрой сообразительности от официанта.

У него глаза округляются, как у Кокса при виде соседской кошки-блондинки. Догадываюсь, что чем-то его сейчас потрясла. Наглостью что ли?

- Так не пойдет, - говорит внушительно и строго. - А если вы не принесете. Что я? Со своих докладывать должен?

Это тот самый официант, которому я в пятницу положила триста рублей типсов с двухтысячного счета.

Не пойдет - так не пойдет. Спасибо, обошлись без "много вас тут ходит всяких".

Подождала пока наскребет таки сдачу. Опоздала конечно.

Немножко потом думала, что какой же всё-таки глупый у нас сервис. Неразумный совершенно. Дальновидности - ноль. Об уважении к клиенту, тем более постоянному даже не заикаюсь.

И тут сразу вдогонку вспомнила прошлое лето свое в Турциях. Нет. Не как пример. Упаси Господь. Просто как картинку.

После пляжа, душа и получасового отдыха ходили ужинать. Обычно в котлетную, что на набережной. Отличная котлетная. Простецкие такие пластмассовые стулья, столы покоцанные предыдущими поколениями отдыхающих, на них скатёрки чистенькие, но застиранные. Плохо работающий кондиционер и белоснежная собака, вечно дежурящая поодаль в надежде на котлетный объедок.

Короче, забегаловка...

Но какие котлеты! Боже!!! Можно съесть тысячу штук и не наесться. Горячие, тугие, сочные. Маааленькие - на зубок. Запеченные на мангале здесь же при тебе. С острым соусом из томатной (собственного приготовления) пасты и острого красного перца. И хлеб к котлетам мягчайший. И айран разумеется свой. Ледяной. В стеклянном кувшинчике. И салат из белой фасоли, красного лука, петрушки. И еще один салат из разных овощей.

Царские котлеты.

Поэтому каждый вечер мы заходили в котлетную, устраивались за пластмассовым столом и ждали, пока мальчики-близнецы (котлетную держит семья: мать, отец, юноши близняшки лет семнадцати и еще какой-то юнец, вроде как племянник хозяина) ловко и быстро выложат на решетку наши двойные порции, пока выставят перед нами свежайший айран и развлекут нас разговорами о погоде, политике и тому подобное.

И мням мням... Собачка заглядывала через открытую дверь, алчно текла слюной и кривила страдальческое лицо, а мы делали вид, что ничего не замечаем. Все равно, впрочем, не выдерживали. Приходилось брать дополнительную порцию как-будто для пёсика (ну, право, неудобно ж так обжираться), а на деле пёсику доставалась дай бог парочка котлет - остальные восемь мы подъедали сами.

Вот сколько мы там пробыли в этом Шаркёе? Неделю? Чуть больше... Короче, раз восемь поужинали в той самой котлетной. И не то чтобы особо шиковали. Дешево же всё. Чаевые оставляли, конечно, но сущие пустяки. Лиры по две - три. На пачку сигарет не хватит.

Но конечно уже на второй вечер нам уже "здрасте-здрасте добро пожаловать как дела", и уже облюбованный вчера столик немедля обтёрли, чистеньким накрыли. И непременно на столе хлеб, айран, салат через минуту после того, как мы расселись. И "вам как всегда?". Нормально... То есть вчера мы здесь появились впервые, а сегодня уже "как всегда". И ведь помнят всё до мелочи. Даже то, что я чай пью из обычных европейских чашек, а свекровь моя турецкая просит стандартный армут, но заварку покрепче и с тремя кусочками сахара.

Браво. Но этим в Турции никого не удивишь. Мелкий эснаф (лавочник или ПБОЮл по нашему) там воспитывался, вызревал тысячелетиями ))). Это уже порода такая. У него в крови неподобострастная, а очень даже гордая услужливость... точнее желание угодить клиенту. И чтобы еще раз пришел. И чтобы друзей позвал. И вообще, чтобы не стыдно было за себя и свое (а также деда и прадеда) дело - котлетки ли ты жаришь на углях, подшиваешь ли юбки со штанами, или просто обувь чистишь на улице.

Не удивишь, короче, в Турциях никого умелым обслуживанием. Вот мы и не удивлялись, а принимали как должное. И то, что эти близняшки, хоть и тинэйджеры, но из себя вежливые, предусмотрительные и заботливые тоже обычное дело. Эснафы. Работа у них такая.

А в какой-то из томных вечеров, откушамши котлет, направились мы гулять по набережной. Гуляли, гуляли, гуляли... Часа два гуляли. И так нагулялись, что вздумалось нам приземлиться где-нибудь в пляжном кафе и выпить просто чаю. Ну, может, чаю с пирожным.

Оказалось, однако, что все семейные кафешки позакрывались, зато пооткрывались все кафешки молодежные.

Ну а что? Чем мы не молодежь? Поэтому мы без всяких сомнений заперлись в рок-кафе, где под визги юных фанаток лабал что-то этнически-роковое лохматый хмурый парень.

Сразу к нам: "добро пожаловать что желаете", хотя не без секундного изумления, мол а эти то что тут позабыли... Мы сразу: "чаю и пирожных". Нам сразу: "а пожалуйста".

Ну, отхлебываем чай, кусаем безе за пушистый бочок, внимаем турецкому року с наслаждением. Глядь-поглядь, а за соседним столиком близнецы-котлетчики. Видимо, заведение свое уже закрыли, прибрались и бегом сюда... Молодые же совсем. Хочется.

Ну, покивались взаимным приветствием.

А потом этот лохматый заиграл что-то грустное, и стало нам с бабкой так сладко и печально внутри, что выпили мы еще по две чашки чаю и скушали еще по одному пирожному. И еще по одному. А потом потихонечку засобирались в гостиницу, тем более что время уже было прилично за полночь, и народ начал расходиться. Ушли и наши знакомцы. Мы даже не заметили как - заслушались.

- Сколько с нас, сынок? - спросила моя туркосвекровь у пробегающего мимо бармена. Спросила опасливо, потому что в заведениях с музыкой обычно небюджетно, а договоренностью нашей предусматривалось, что ужин с меня, а вот ночные чаи и прочее - с нее.

- Ничего, тейзе... - Заулыбался пацан. - Сабри с Эртурулом заплатили.

Это эти котлетчки. Сабри и Эртурул. Знать бы еще ху из ху, потому что как двое из ларца.

Милые... Вот милые же какие пацаны. Фигня вроде бы. Но так это было неожиданно и приятно. И так как-то понятно, что не было в этом никакой похвальбы и никакого жеста, и уж тем более хитроумного намерения нас затащить в свою котлетную еще тысячу раз. А просто вот увидали ребята двух теток, не очень уместных в ночном молодежном клубе, и просто так без умысла... оттого что мы старше... и оттого что они нас вроде бы как уже и знают... и просто так.

Деревня… Такая большая деревня.

Сказки нашего квартала

Истанбул - город безумный.  Безумный настолько, что даже Москва с её лубочным и упоительным psycho остаётся далеко позади.

Истанбул - город-компот, где на самом верху томятся сочные буржуазные вишенки в проамериканском (Голливуд тут тоже в чести) сиропе, чуть ниже, суровые и гордые, бултыхаются республиканские сухофруты эпохи Ататюрка, ещё ниже густым мощным пластом застыло османское - высокомерное, незыблемое, таинственное - рахат-лукум и хельва из кривых сабель, янычаров, гаремов и имперской гордыни...

А поскреби половником по дну, и вот они - разбухшие изюмины истинной туретчины... Нравится мне именно то, что на донышке, то что прилипло, пригорело... без чего не могут существовать, рассекая компотную сладость, верхние слои... Очень нравится. Потому как этот вкус можно почувствовать не всем, а лишь тем кому повезло (повезло ли?) туда попасть.

Я люблю, люблю искренне, неспешную томливость окраинных улиц, где чёрные старухи сидят на корточках у дверей и курят, курят, курят дешёвые сигареты, где гомон ребятни затихает, когда молла затягивает нудное "Аллаааааааааааах Экбееееееееееееееееееер", и где девушки хороши испуганной восточной прелестью, а женщины истерзанны бытом и оживают лишь во время шумных соседских скандалов.

Там, на окраинах воздух - рыба и кофе, и свежее бельё, и мокрая шерсть курбанов - жертвенных барашков... Там по утрам старики торопятся на намаз, глухо переговариваясь и кашляя в кулак, там мечети трутся каменными боками о золочёные трюфеля церквей, там плещет вечностью великолепный Босфор ... ну и "русалка на ветвях сидит". Русалка не русалка, а джинны имеются, но об этом позже, а пока напишу-ка я про другое,

Продолжив свои панегирики бедным районам и кварталам. Квартал... Как мнооооооого в этом звуке... Mahalle... Махалле... Где "х" произносится на выдохе, так чтобы получилось эдакое тягучее "маааааалееее"... Квартал... Истанбульский квартал - не топографическое и даже не социальное понятие. Это не история, не веха, не событие, не пласт. Это, именно, такое мааааааалеееее... Принадлежность к кварталу определяет всю человеческую жизнь, потому как, родившись в прибосфорской мааалее, ты уже не станешь таким, каким мог бы, явившись на свет в мааалее на лесистом холме, а тем паче в маале у воскресного "пазара".

   - Ты сам/сама то откуда будешь? - обязательно спросит таксист, включая счётчик.

   - С ..... маааллее, знаешь такую? - отвечать следует гордо, произнося название своей вотчины громко, чуть покачивая подбородком.

   - Ааа... - таксист ухмыльнётся в усы, - так у меня муж подруги двоюродной сестры Ахмет/Мехмет/Мустафа/Салих в вашей маалеее невесту брал для своего шурина. Фатму/Айше/Шехрие/Малику... у них ещё дом с кривым окном на бакалею, и прадед помер от чахотки.

   И вот уже нашлась тема для беседы, и долгий путь от аэропорта до дома кажется не таким долгим... А потом и сам таксист расскажет, что родом с такой-то мааале, и как тут не вспомнить хитрого Ахмета/Мехмета/Мустафу, что когда-то...

   Каждая маалее бережёт свою историю, пестует прошлое и хранит секреты. Нет! Внутри квартала тайн не существует - ведь то, что не растащут местные сплетницы, обязательно разболтают при условии "тсс, только никому" сами участники событий, и разнесётся по дворам и дворикам новость, с каждым новым шажком приобретая всё новые оттенки. Но дойдя до границы мааале - стоп! Чужим этого знать не положено, потому что наша мааале - самая лучшая мааале на весь славный Истанбул!

   Время от времени маалее принимает "новеньких". Либо местный паренёк приведёт жену со стороны, либо поселятся деревенские родственники, деревенских родственников, дальних родственников, либо забредёт чужак. Маалее замирает, любопытно таращит глаза-оконца, и "шуррр-шуррр" понеслись домыслы от соседки к соседке. "Цыц! - прикрикнет суровый муж на распустившуюся жену, а потом ночью спросит словно невзначай, - Так что там эти? Ну, что приехали из Мерсина/Анадолу/Измира..." И радостная супружница начнёт верещать, выливая на благоверного несусветности и "охи ахи".

   Через полгода ажиотаж обыкновенно стихает, и "новенький" либо проходит испытание кварталом, становясь своим, либо собирает скарб и убирается прочь, чтобы отыскать себе "свою" маалее.  

А теперь типа байка к случаю. (добрели наконец- то). Байка не про меня, хотя про это тоже можно. Байка эта про " пришлую девицу" Надидэ, что была с аппетитом потреблена нашим кварталом. (Девица употреблена – не байка).

 Надидэ девицей назвать - сильно извернуться. Лет ей на первый взгляд шестьдесят, она врёт, что сорок, хотя год назад (я точно помню) она врала, что недавно минуло сорок пять. При этом где-то у Надидэ наличествует тридцатилетняя дочь, что немедля отметает всякие "сорокалетние" штучки-дрючки. Не суть.

Надидэ прибыла в нашу маалее года два назад, когда я находилась там по разным своим делам. Кажется, это был январь, и погоды стояли премерзейшие. Надо сказать, что истанбульские зимы - тошниловка редкая. Очень влажно, ветрено и температура порой опускается до минус трёх без всякого снега. В тридцатиградусный наш морозец, сами знаете, жить можно... При тамошних минус трёх я вечно падаю с гриппом, насморком, ОРЗ и т.п. Вот я и сидела у буржуйки, грела пятки в шерстяных носках о железный бок, кашляла. Моя турецкая свекровушка в одной футболочке и юбке шныряла туда-сюда, хлопая входной дверью. После очередного такого шныряния она вернулась, волоча за руку замотанное в тоненькую кофтейку существо. Существо женского полу тоже кашляло откровенным воспалением лёгких, если не чем похуже,  и очччень температурно шаталось. Я хмыкнула. Вообще, жалостливость - качество туркам свойственное, а свекровь моя обладает особым даром подбирания "сирых и убогих". Я к этим филантропским выхлопам привыкла, посему просто освободила существу место у печи и перебралась в кресло. Существо подрожало молча минут пять, затем цапнуло грязной рукой мою сигарету, посмолило, скидывая пепел в буржуйку и ожило.

Еще через минуту из под шерстяного платка вылезла стриженая рыжая башка и сморщенное печёным яблочком лицо. Лицо улыбалось. Передних зубов у лица не было.

   - Надидэ завуть...Завуть я Надидэ. Я булгарский перебесчик... (это я пытаюсь передать жутчайший акцентище)

   - Добро пожаловать, Надидэ, - свекровь сунула гостье в руки чашку с горячим отваром липы и замерла истуканом.

   Не. Я свекровь понимаю. Она НАШЛА новость! То есть этим наш квартал мог жить целую неделю, а то и две. А у нас не так часто что-нибудь происходит, поэтому любое, а тем паче ТАКОЕ интересное... Ууух! Свекровь ждала, я листала журнал, Надидэ хлебала отвар.

   - Сахару мало, - покачала башкой Надидэ и полезла в сахарницу.

   Я посчитала - девять кусочков сахара на чашку... Мда... За девять кусочков она была обязана стать не просто новостью, а событием.

   - Я тут работа мама Феридун. Смотреть старый бапка. - Она ослепительнейше щерилась, даже я не сдержала улыбки. - Феридун искать дом для бапка, я жду, да.

   - Ой! - Свекровушка всплеснула руками. Отобрала у болезной чашку и метнулась наливать новую порцию. - Так ты за тёткой Султан приглядывать будешь. Ой. Как славно то! А то бедная-несчастная помирает.

   Тут же на меня и на Надидэ свалилось невероятное количество фактов. Оказывается старуха Султан уже пять лет парализована (вах вах вах), старшая невестка за ней не следит толком (вах вах вах), кормит плохо, почти не моет и СОВСЕМ не даёт смотреть телевизор (вах вах вах), и вот... младший сын бедняжки Султан - кондитер Феридун решил матушку у брата забрать, поселить её в отдельном домушке (на нашей же мааалее) и нанять сиделку... Ну, не сиделку, а какую-нить некапризную бабёшку, чтоб старуху подмывала и не забывала носить хлеб да суп по утрам...

   - Так ты сиделка? - Свекровь пристально уставилась на Надидэ, - Откуда, говоришь, сама?

   - Булгарский беженица, - повторила Надидэ и снова зацапала мою сигарету.

   Ага... Сообразила я. Болгарские иммигранты - отдельная статья. Турецкие поселения в Болгарии частенько снимаются с места целиком и валят на историческую родину. Их в Болгарии, вишь ли, притесняют. (полагаю, что так оно и есть, но не о том речь). Вот они и прибывают в Истанбул - такие бееееедные, немееестные, несчаааастные... Живо находят знакомых, пристраиваются на работу, организуют бизнес... или не организуют, перебиваясь поденщиной... Но ребята весьма ушлые – эти болгарские турки.

Особливо хороши и ловки две предыдущие волны иммиграции: те, что уже успели осесть, обрасти барахлом, приобрести статус. А то, что "бежит" из Болгарии сейчас - большей частью нищета, крестьяне, никчёмные бедолаги. Наша Надидэ как раз представляла собой затюканную болгарскую турчаночку, что свалила из какой-то деревушки под Варной и перешла границу в возрасте сорока?, пятидесяти?, шестидесяти? годков... Ну, и что её могло ждать на чужбине? Оно, может, Турция и для турков, но не для таких, как Надидэ.

   - А что ж ты вся такая больная-то, бедняжка? - заохала свекровь, глядя, как восьмой кубик рафинада падает в чашку.

   - Работа - йок, дом -йок, кушать - йок... Плёхо.

 Понимаете? Она перешла границу - отчаянная Надидэ - и добралась на перекладных до Истанбула. Она дотопала до района воров и шлюх - Лалели, где "добрый" хозяин грязной едальни поставил её мыть посуду за гроши. Полагаю, что хозяин её периодически пользовал не только в качестве посудомойки (там такое, увы, случается, а в отсутствие доступной женской плоти, Надидэ могла вполне подойти для такого рода несложных функций). Потом хозяин (видимо что-то пошло не так) Надидэ выгнал в январскую слякоть... Взял и выгнал. Может, нашел посудомойку помоложе, а может Надидэ спёрла жрачки долларов на пять, оскорбив доброго бея-господина.

Очутилась наша беззубая прелесть на улице, точно по сценарию лучших индийских мелодрам. Болталась она по улицам неделю, ночуя непонятно где и тратя последние грошики на дешёвые бублики-симиты, чтобы не сдохнуть с голоду. Естественно, Надидэ умудрилась простудиться насмерть и сбить ноги до вонючих язв. Я, между прочим, ничуть не преувеличиваю. Именно так, вот так банально, страшно, некрасиво оно и происходило. Потом у Надидэ грошики закончились, и она притулилась у кладбищенской оградки, чтобы поспать, или того-с. Какая собственно разница? Тут-то её и обнаружил Феридун. Он спешил на утреннюю (пять утра) смену в кондитерскую и чуть не споткнулся о тряпичный, хрипящий куль. А спонтанная жалость туркам, если помните, свойственна.

   Феридун порасспрашивал Надидэ, поохал, взял бедняжку за шкирку и пригнал в нашу маалее, пообещав угол, кусок хлеба и чашку чая, но не больше... Неа! Не подумайте, что он такой весь из себя герой, Феридун - бескорыстный красавец.

   Во-первых, Феридуну совсем не хотелось платить сиделке копеечку, а тут можно было и рыбку съесть и хвостиком не подавиться, а во-вторых.  Ага - извечное отсутствие доступной женской плоти.

   Феридун наш был/есть парнишка хоть и молодой (лет двадцать пять ему), но сильно страшный (предполагаю последствия какого-то детского заболевания. Личико у него узенькое, всё в пятнах, череп мятый, ушки торчат, плечики кривенькие и ручонки разновеликие... Да и с мозгами дела обстоят не ахти, олигофрении нет, конечно, но очень рядом... очень.  Неважнецкий жених, короче, наш Феридун, а тут ему такой подарочек на халяву достался.

Короче, так сложилось, что и Феридун и Надидэ за счёт друг друга решали какие-то свои беды.

   - Ой, ой, ой, - причитала свекровь, а я прикидывала в уме, что пачка это последняя, а Кента в нашем районе днём с огнём не сыскать, и придётся травиться местным Мальборо. Надидэ всё жалилась, ковырялась в сахарнице, свекровушка охала и сокрушалась... Я с любопытством слушала.

Феридун стукнулся к нам через минут десять, потоптался в дверях, забрал свое приобретение и всё. Они начали вместе жить. Ну да. Во всех смыслах.

   Старуха Султан померла через месяц (повезло Надидэ, если честно), но Надидэ никуда не делась, а всё сидела в домушке с тремя ступеньками, стирала Феридуну рубашки, готовила немудрёную еду и расхаживала по кварталу в красных смешных шальварах.

Маалее молчала... Присматривалась. Принюхивалась. И однажды взорвалась возмущением. Потому как терпение - хорошо, но НАМУС - важнее. Святое – намус, если уж откровенно.

Теперь, что есть НАМУС? (ударение на последний слог) Намус, блин, это намус... Порядочность? Скромность? Благочестие? Добродетель? Нравственность?  Намус это, товарищи - не хухры-мухры! Это есть совокупность вышеперечисленного, помноженная на многовековую мудрость шариата.

 Знаете, как тут говорят про девушек/женщин, обладающих намусом в должной степени? "Она знает, как сесть и как встать"... И в этой, казалось бы, обычной фразе заложено столько настоящего, правильного, нами, увы, почти утерянного. Намус... Намус - тихая гордость честного человека, спокойная уверенность, надёжность, чистота действий и помыслов. Это то, что не подменить ни сундуками с приданым, ни гарвардским дипломом, ни степенями и регалиями.

  Так вот ужасная Надидэ покусилась на квартальный намус. Если бы она лаялась с соседками, не мыла (ужас) крыльцо, подвергалась избиением со стороны Феридуна (брррр), всё прошло бы на "ура". Но квартальный намус - общественное достояние и трогать его нельзя.

   На Надидэ был совершён групповой наезд. Делегация домохозяек во главе с Айше тейзе посетила "поганый" дом, и Надидэ предъявили ультиматум: либо валишь отсюда, либо замуж!

   Тэээкс. Валить Надидэ не хотела, да и некуда ей было валить. С "замужем" дела обстояли совсем хреново. Феридун не желал законного браку.  Никак. Его, между прочим, борьба за намус не касалась, потому как он был "свой" и "мужик". А наша пословица про сучку и кобелька, она и в Турции действует. Надидэ опять оказалась в заднице.

   И она обратилась к кому? Правильно... К моей дражайшей свекровушке... Та яростно взялась за благое дело. Окучивала Феридуна она неделю, поминала покойного батюшку, недавно преставившуюся матушку, аппелировала к великодушию, в результате чего прибыл-таки молла, и намус был восстановлен. Надидэ получила статус. Маалле удовлетворенно и сыто успокоилась.

   Но это что? Еще через полгода, Надидэ освоилась со статусом и потребовала настоящей свадьбы! Я ржала дико, представив машинки с ленточками, беззубую Надидэ в шляпке и грустного Феридуна с бутоньеркой из белых роз. Ну и доржалась... Было у Нанидэ и платье, и бутоньерка, и шарики. Она добила таки бедолагу Феридуна, и получила желаемое. Маалее смеялась, подтрунивала, ужасалась нарочито. Ехидничали и фыркали все, без исключения. Но и на свадьбу пришли все, как один,  и отдарились тоже все, кто чем мог. Надидэ стала "своей".

 Я на свадьбу не полетела, хотя меня звали. Но звонила ей. Поздравляла. Желала долгих лет, покоя и счастия. Передавала многочисленные приветы неизвестным мне людям, что подкосило мой бюджет и поправило бюджет МТС. Вот, вроде бы, кто мне Надидэ, а тем паче её мамы, папы, сёстры, кузины и прочее? Но так положено законами маалее, и нарушать их нельзя! А я, как ни крути, тоже часть маалее.

***

Недавно опять навещала "своих". Видела и Надидэ. Она успокоилась, поправилась, слегка подлакировала акцент. Теперь её не шпыняют соседки, хотя всё ещё хихикают за спиной, обсуждая детали интимной жизни Надидэ с Феридуном. Но она своя. Нашла своё место. Может, не самое высокое, но никому его у Надидэ уже н отнять.

   - Ээээй... Надидэ! Беги сюда, помоги окошки помыть, прибрать, посидеть с детишками, - зовёт маалеее.

   - Бегу, бегу, - отзывается чумичка Надидэ...

Я смотрела, как Надидэ мечется из стороны в сторону, улыбается почтительно, изо всех сил норовит доказать, что не зря удочерила её маалее, что она там на месте, пусть не на самом лучшем, но на своём. Маалеее бесстыже принимала жертву. Я смотрела и вспоминала... Догвилль. Угу...

   Каждая истанбульская маалее - классический Догвилль а ля тюрка. Она оттолкнёт и приголубит, согреет и выбросит вот, стоит лишь пойти вопреки её неписаному Уставу.

 Добро пожаловать в наш квартал! Hos geldiniz!

Как мы джиннов вызывали…

Короче, девяностые годы Я нахожусь замужем за турком ) в городе Истанбуле. Турок, правда, атеист и коммунист, но культурного контекста не отменяет. И это надо иметь в виду. Но я же молодая, дурная и ничего такого в виду не имею.

Поэтому с чистой совестью и прикола ради на святки решаю погадать. Разбавить, так сказать, унылый истанбульский быт доброй русской забавой.

Ну, предварительно провожу с мужем короткую просвет-работку. Мол, так и так. Язычество вкупе с православием выдают вот такой интересный результат. Необходимо ради единения контекстов опробовать на себе , то сё…

Муж кивает, поддакивает, на всё согласен. Одновременно рассказывает мне про разные мусульманские (я ж говорю - всё делаю не вовремя) суеверия. Про мелеков, про гурий, про шейтана…

Короче, мы ржом обоюдно. Обоюдно осуждаем мракобесов и дебилов всех национальностей и вероисповеданий. Обоюдно готовим медный таз с водой, обручальные кольца и прочую фигню.

А дальше НАСТУПАЕТ ПОЛНОЧЬ.

И мы выключаем свет, зажигаем свечи, предварительно спижженные мной из армянской церкви, и пускаем над медным (доставшимся мужу от прапрабабки) тазом маятник с обручальным (доставшимся мужу от прапрадедки) кольцом.

И эта блин обычная серебряная побрякушка у нас внезапно начинает выписывать над тазом гигантские круги. 

Какбы сама по себе. Как бы без нашего участия. Как бы неудержимо.

Не. Мы ржом еще минут пять. Или даже десять.

Обсуждаем эти… биополя… и эти… нейроны короче.

Но как-то всё не так происходит, как мы предвкушали.

Свечки как-то неприятно гаснут.

Как-то необычно вдруг тянет холодом по полу.

Как-то особено глухо, но злобно, ударяет кольцо о стену таза - раз, два, три, десять , тридцать пять раз… в ответ на наш насмешливый вопрос мужа “сколько мне лет”?

И потом вдруг кольцо замирает и так страшно блестит при свете луны, вдруг заглянувшей в чердачное крошечное окошко…

А потом эта русская дура, которой всё еще ржачно и ни разу не страшно, жутким проникновенным шепотом сообщает.

ШЕЙТАН! ШЕЙТАН ГЕЛЬДЫ! ХИССЕДИОРУМ! (шайтан пришёл…чую его)

ну и дальше ж не останавливаюсь, но продолжаю.

“Зря, мол, мы вот так помешали православное и мусульманское. Сейчас придут шейтаны со всех сторон и ….”

И кольцо тут снова начинает вращаться с бешеной силой, стукаясь о края медного старинного таза и выбивая нам приговор.

Карочи, мужик рванул через тазик, через печку, через свечку, через все подряд к выключателю с воплем “нафиг бежим отсюда!!! Я тоже его чую!!!”

И как в страшных снах, свет включается и гаснет… Потом все таки включается, но тускл и опасен. И я внезапно понимаю, что жопа, жопа, жопа! Что-то мы сломали важное и сложное, не желая и не ведая того. И мы выбегаем на улицу. А там стамбульский мягкий снежок, звёзды и чистый воздух…

- Ты ж атеист. Как не стыдно!

- Ахаххахаха! Ну, напугался Бывает. А зачем ты про шейтана ляпнула?

- Нуууу….

Это мы уже потом ржали. Когда на утро вернулись, прибрались и решили еще неделю спать со светом.

А в тот самый момент, когда заметалось над тазом с водой старинное кольцо, было ни разу не до смеха.

Короче, не тревожьте бесов - берегите психику.

Просто вот зарисовочка…

Родила я там и вышла на работу через сорок положенных дней.

Больше мне не дали.

Рабочий день начинался в восемь, а в семь- нольноль меня забирала с автобусной остановки конторская леммминговозка. Опазывать было никак нельзя - лемминговозка ждала пять минут, а дальше ауфвидерзеен!

Правда, принимая во внимание мое нетурецкое происхождение и наличие младенца, шофер делал мне послабление и ждал таки чуть больше. Но все равно, требовалась пунктуальность.

Это не страшно, в общем.

Хуже всего было то, что днем с младенцем сидела наша турецкая бабулька, и мне ежеутренне приходилось организовывать логистику. Встать в шесть. Покормить, поменять, помыть, собрать (между делом собраться самой), упаковать ребенка в переноску - у меня была такая смешная сумка в полоску сине-белую, куда я закладывала никак не желающего спать ребенка - и бегом (на каблуках) бежать до бабушки.

Бабушка (будем честны) предлагала а) оставлять ребенка у нее на всю неделю и брать на выходные б)приходить по утрам к нам и сидеть у нас в) приходить по утрам и забирать упакованного ребенка. Однако по разным причинам, включая альтруистические, я все ее предложения отклонила.

Ну, знаете, как оно бывает по молодости - я справлюсь, я смогу, я все успею, я сильная... Короче, каждое утро в шесть тридцать я вылетала из дома при полном параде, с сумкой через плечо и с переноской в руках и мчала через пять улиц, чтобы спихнуть чадо на дневное бабушко-обслуживание.

Счастье, что бабушка проживала от нас относительно недалеко. Вот, счастье. И еще большее счастье, что имелся роскошный совершенно шот-кат. Правда там нужно было кое-где по пересеченной местности передвигаться, разик пролезать в дырку соседского плетня, разик проходить мимо собачьей стаи, и разик спускаться по очень крутой каменной лестнице вниз. Но что нам -молодым и ловким все эти препятствия!

И целый месяц, а то и полтора, я вполне справлялась. А потом случилась осень. А вместе с осенью случились ремонтные работы. Турки , они в этом смысле, как русские. То есть всё лето работы не случались и не случались, а едва начались дожди - надо непременно ремонтировать всё. А начать с лестницы.

Меж тем лестница была главным элементом шотката. Т.е. лестница это минус семь минут. Те самые семь минут, которые меня ждет мой лемминговоз. И тут рраз... и нету лестницы. Её сняли к чертям, просто выковыряли из земли и вывезли на свалку.

Я когда увидела это, честное слово, разревелась. Т.е. бегу я бегу, подбегаю к финальному отрезку... а там разрытый склон и всё дождями размыло. Будь я одна, спустилась бы, держась обеими руками за великодушно оставленную перилину. Но у меня же переноска! А в переноске шевелится и сопит!

В общем, стою я. Слёзы обиды утираю локтем. Потому что, надо же теперь топать в обход дальней дорогой, что твоя Красная Шапочка с туеском в руках. Автобусик уйдет без меня, придется добираться на перекладных, а это и финансовые потери, и опоздание на чертесколько, чего в конторе нашей сильно не любили аж до увольнения.

И вижу вдруг, как выходит из мужской кафейни (а она располагалась ровно напротив безвременно убиенной лестницы)) выходят мужики. Человека четыре (может пять) - по такому ранью их, в общем, и так много. Но там один хозяин, двое - его сыновья, и мухтар наш. Про мухтара я прежде писала, поэтому без деталей напомню. Мухтар - квартальный староста.

Ну, я еще больше застремалась, потому что, мужская кафейня вещь такая... лишний раз в ее сторону женщине и поглядеть то не положено, не то что зайти. Опять же мухтар - серьезный человек. Неулыбчивый и усатый.

Короче, я грустная такая разворачиваюсь, встаю на длиннй маршрут, и слышу вдруг как мухтар меня окликает.

- Абла! Абла! Лале абла...

Тут, хочешь не хочешь, положено обернуться. Притвориться, что не слышишь или там, не заметила, не годится никуда. "Вот, - думаю, - нелегкая ж вас притащила. И так я уже опоздала. А сейчас ещё начнутся всякие какдела - макдела. А главное рань же ранняя, небесная срань и дрись и ни одной женщины на обозримом периметре. Тьфу!

Нет нет, не подумайте. Я не боялась, что они там что-то как-то не то со мной сделают. Это из области невероятного. Но просто получается, как ни крути, нехорошо. Четыре мужика, а я одна. Нехорошо... Не ответить мухтару нехорошо, а ответишь - скажут потом, вот ведь гяурка бесстыжая - тетатетничает с мужчинами. Направо пойдешь - потеряешь. Налево пойдешь - потеряешь. Чертовы правила! Чертовы предрассудки! Чертовы турки!

Где-то минуты полторы я это всё обдумывала, стоя спиной к мужчинам и делая вид, что увлечена поправлением ребенкиного чего-то. И решила уже, что оборачиваться и вступать в диалог не стану - ну его. Лучше прослыть грубиянкой, чем легкой женщиной...

- Лале абла! - раздалось совсем рядом. - Бебишко нереде... Вер бана, вер. Коркма хич! (где маленький? Давай мне. Не бойся ничего)

- Эфендим...эээ - вздрогнула я. И обернулась.

Мужики распределились по склону, каждый держался за перильце одной рукой, а вторая рука свободная. Здоровые такие мужики все.

Они так эту люльку полосатую друг другу передавали нежно, как будто там лежало драгоценное драконье яйцо. Я же стояла наверху и кляла себя за дурость, доверчивость и вообще. Но бояться нечего было совсем. То есть четверть минуты, и вот уже дитя моё внизу, держит его вместе с переноской в охапке косматый Февзи амджа - хозяин кафейнички и что-то там сюсюкает басом.

Самой мне спуститься - фигня война. И ничего, что глина налипает на каблук, отковыряю потом.

Любопытно, что никто из мужиков мне руки не предложил. То есть не любопытно - правильно. Думаю, если бы я начала там падать, подхватили бы. Но без надобности - никаких прикосновений. Ни ни.

Переноску я забрала, мужчин сдержанно поблагодарила и поспешила дальше.

Понятно, что на следующее утро пришлось завести будильник на пораньше. Потому что злоупотреблять чужой мужской помощью - некомильфо. Могут всякое дурное подумать.

Лестницу сделали довольно быстро, через месяц. Но я уже привыкла к тому моменту. Да и дала себе послабление, заставив свекровь таки приходить к нам два раза в неделю самой.

Лейла и её сёстры

Лейла - шестая и последняя дочь в семье состоятельного домовладельца Ахмет бея.

Суров и важен был Ахмет бей. Немногословен. Но уж скажет - как отрежет.

Был Ахмет бей серебристо-усат, густобров и бронзоволик. Седой густой волос стрижен коротко-коротко ежиком. Коренаст и крепок в плечах был Ахмет бей, кривоног, а также весьма значителен пузом.

Ах, если бы не Ататюрк, в свое время запретивший феску... Ах... Какой бы из Ахмет бея получился бы фарфоровый пузан на каминную полку! Просто восхитительный архетипичный пузан. И чтобы если толкнуть пальцем, голова из стороны в сторону покачивалась эдак укоризненно...

Я бы Ахметбея поставила в самую середку, на кружевную салфетку между двумя бронзовыми подсвечниками. А рядышком примостила бы глиняную фигурку его жены - Фатмы, невзрачную, серенькую, с оббитой глазурью... А отлитых из крепкого олова сынов Ахмет бея - близнецов Серхата и Ферхата, я бы поместила точно за матерью. Чтобы они, как и в жизни, не сводили с нее обожающих глаз и по первому ее тихому слову готовы были защитить ее от всяких бед и невзгод, включая порой тяжелого на слово и руку отца.

А уж совсем позади, высыпала бы я на мрамор каминной полки девичью хрустальную стайку - ахметовых дочек: Айлин, Айгюль, Айнур, Айсен и Айсу. Тоненькие, акварельные...одна другой краше! Похожи друг на друга как росинки, только Айнур повыше других, а Айсу белокурая. Хотя то, что она блондинка, никто кроме своих не знает. А так, под шелковым на лоб надвинутым платком и не разберешь... Их, вообще, было трудно различить. Ходили они почти всегда вместе, в сопровождении матери, разумеется. Были робки и молчаливы. Всегда немного испуганно поглядывали в сторону отцовской конторы, что над баккалом - не заругает ли.

Заругать Ахмет бей мог за всё. За то что пошли на базар. За то что на базар не пошли. За то, что Айнур отбилась от стайки, заглядевшись на кошку. За то, что у Айсу платок съехал, и белокурый локон выбился на лоб. За то, что Айлин - самая старшая и самая красивая закатала рукава пальто так, что всем вдру стали видны ее полные белые запястья. За то, что... Да вот просто так мог заругать... Заругивал строго. Даже я, когда слышала как на улице Ахмет бей заругивает своих дочерей, вздрагивала и начинала волноваться. Он не кричал никогда, но голос его, густой и тяжелый разносился над всем кварталом, похожий на турецкий барабан -давул.

Я Ахметбея побаивалась, но и уважала. Понимала, что ругает он не из-за дурного характера, а в профилактических целях. Потому что шесть дочерей. Все на выданье. А в этом Стамбуле сплошной блуд, разврат, искушения, пепсикола, чипсы, дезодоранты с запахом жасмина и капроновые чулки. Непросто отцу провести дочерей через все эти шейтановы капканы и выдать замуж непорочными и чистыми не только телом (тут не обсуждается вообще), но и душой. Вот и приходится быть не просто строгим, но страшно-строгим. И чуть что - сразу бестолковок заругивать, а то и ремнем...

Шесть дочерей Ахмет бея: Айлин, Айгюль, Айнур, Айсен, Айсу... и Лейла.

Не осталось для Лейлы места на моей каминной полки. Да и останься с дюйм свободной салфетки - не поставила бы. Ну куда эту резиновую чебурашку на мой пафосный камин.

Случается же. Все девки одна другой краше - хоть картины с них пиши, а эта ни лицом, ни фигурой не удалась. Младшенькая. Совсем уже поздняя и нежданная. И совсем другая. Странная. Как будто подкинул им ее кто-то, принес к порогу и оставил. Хотя... Хотя нет. Если приглядеться, то нос кривым баклажаном точь в точь, как у отца. А безбровое личико сердечком - в мать. Но страшненькая в общем то, что уж тут куртуазничать. Росточком с гнома, тощая, вся какая-то словно на шарнирах. Порывистая очень в движениях и совершенно неженственная. Пацанка.

В двенадцать, когда отец с матерью решили, что пора Лейлу "закрывать", устроила скандал. Визжала, орала и позорила семью на всю махалле. После изрядной доли отцовских внушений с необходимостью закрыться, увы, согласилась. Но когда отец заявил, что учиться Лейле хватит, и пусть, как все порядочные девушки и сёстры сидит дома, Лейла устроила еще один скандал. И еще нажаловалась директору школы. Жаловалась, видимо, очень тщательно, поскольку сам директор школы вместе с квартальным старостой (мухтаром) к Ахмет бею пришел и долго они о чем-то беседовали. "Три чайника чаю выпили", - хвасталась мне Лейла, рассказывая свою историю. После третьего чайника чая Ахмет бей вышел из конторы, встал на крыльце баккала и сказал в стамбульское высокое небо : "Ладно! Ходи в свою школу. Но дома и на улице чтобы закрывалась!"

Сидящая все это время под крыльцом Лейла взвизгнула, выскочила из своей норки и бросилась отцу на шею. Щеловала его в колючие щеки и благодарила отчаянно. Он ее отшвырнул в сторону, как крысёнка, и домой пошагал, что-то бурча под нос.

Но дело было уже сделано.

Одна из всех сестер Лейла закончила сперва среднюю школу, потом лицей. Ахметбей уже не возражал. Хмурился и наругивался за всякое, но про школу разговоров не заводил. Потому что слово дал, а слово свое Ахмет бей держит.

Училась Лейла отлично, вела себя пристойно, дома и на улице, как и было договорено, ходила закрытая. Отца разумно не провоцировала. А по выходным вместе с сестрицами посещала занятия "для благородных девиц", где обучалась вести домашнее хозяйство, вышивать, шить, готовить долму и вязать крючком. Видимо, лелеял Ахметбей надежду, что непокорная дочь все-таки образумится и после лицея выйдет таки замуж и нарожает ему внучат.

***

- Ну, короче, я пришла и сказала, что во-первых я поступила в университет и собираюсь учиться. А во-вторых, что я открываюсь.

- Ого! - восхищалась я совершенно неподдельно.

- Ну а смысл? Я же все равно платок снимаю, сразу как выхожу за пределы Сарыера. К чему вранье это и лицемерие? Сестры и братья давно знают. А мать с отцом, можно подумать, не догадываются... Я им так это всё и расписала. И сказала, что он может меня даже избить или закрыть в доме, это ничего не изменит... Даже замуж может выдать, но будет только хуже. Я их тогда опозорю. Убегу или еще что-нибудь придумаю. Поэтому пусть тогда сразу убьет.

- Так и сказала? - я потела от ужаса, представляя как Ахметбей пронзительно и властно кричит на крошечную эту Лейлу, как сворачивает ее тощенькое тельце в кулек, как берет в руки ремень с металлической пряжкой...

- Точно так!

- А он?

- А он хмыкнул. И говорит "аслан кызым беним"... (дословно: доченька у меня - львица! в интерпретации "молодец, дочь" не совсем то"). "Учись", - говорит.

Мы познакомились, когда Лейла училась уже на последнем курсе юридического и подрабатывала в суде помощником адвоката или что-то вроде. Тощая, вся ужасно нелепая, резкая в движениях, стриженая коротко под мальчика была она вопиюще некрасива. Но некрасивость с лихвой компенсировалась живостью характера и какой-то невиданной, невозможной для турецкой девушки (к тому же вышедшей из крестьянской семьи) деловой хваткой и упертостью.

Всякий раз, когда я с балкона наблюдала как шесть сестер: Айлин, Айгюль, Айфер, Айсен, Айсу... и Лейла в сопровождении матери идут куда-нибудь на базар или в гости, изумлялась... Такая жуткая эклектика: эти акварельно-хрустальные балерины и рядом с ними гуттаперчевая мартышка - Лейла.

А Ахмет бей вечно высунется седой башкой в окошко конторы, увидит их, спешащих на прогулку, и начнет профилактически наругивать. То Айлин наругает за то, что слишком высоко подвернула рукава. То Айгюли скажет, чтобы поменьше хихикала. То на Айнур с Айсен прикрикнет - а нечего на сына бакалейщика коситься. А уж Айсу доставалось за ее блондинистые локоны и томный взгляд по самое первое число. Потом на Лейлу глянет, ухмыльнется в усы и каак рявкнет: "Лейла, кызым"! А она ему "Эфендим, бабаджим" (слушаю вас, батюшка).

А он головой только покачает, как фарфоровый каминный пузан, и вздохнет печально так, мол "не уберег дочку"... Но не без гордости. Не без гордости.

Про собу, которая буржуйка

Турция - цивилизованная страна.

Истанбул - европейский город.

Правда-правда! Там есть интернет, порш-каены, сушитерии и макдональдсы. Там молодежь читает Плейбой и Космополитен, а старушки получают пенсии в банкоматах.

И в общественных местах с прошлого лета запрещено курить.

Еще там есть природный газ, кстати не без российского участия.

Стамбульские дома этим газом отапливаются. С каждым годом количество газоотапливаемых домов увеличивается, хотя не такое это дешевое (по сравнению с Россией, разумеется) удовольствие.

Удовольствие...

Не необходимость.

-Нууу, в Турции тепло. Это вам не средняя полоса России. Поедешь вот, погреешься, - говорят мне.

Когда такое говорят летом, я соглашаюсь. А зимой... Зимой в Стамбуле вовсе не тепло. Студёно там, промозгло и сыро. Не минус тридцать, конечно. И даже не минус пятнадцать. Но бывает до минус пяти со снегом. И тогда город замирает в ужасе перед незнакомым катаклизмом. И водители маршруток страшно вращают глазами, показывая на обледенелый (чуть-чуть) асфальт. И пробки многочасовые, и страшные истории, как кто-то вышел и больше не вернулся, потому что замерз насмерть... И на улицу стараются не высовывать ни носа, ни пяточки, а детей закутывают в шарфы, шапки и перчатки и всё время отпаивают горячим ыхламуром (липовым чаем), а сами смакуют сахлеп. Вкусный. Густой. Сладкий. С корицей.

Глотнешь сахлепа - внутри сладко, тепло и безмятежно становится. Сядешь у окошка, а снаружи снег хлопьями кружит. Красивый. Белый. Чужой здесь и от этого особенно неприступный и молчаливый. Как англичанин в Нью Йорке.

Впрочем, снег здесь бывает редко. От плюс пяти до нуля - нормальная зимняя температура. Иногда случаются совсем теплые солнечные недели. Но обычно январь и февраль долги, тягомотны, продуваемы насквозь пронзительным бореем. Порой дождливы. Не холодно, но стыло. Отсыревшая, просоленная стужа забирается под одежду, под кожу, прокрадывается до самых печёнок и там поселяется. Чтобы выгнать назойливую гостью вон, приходится долго... слишком долго отогреваться.

Хорошо что есть газ, и почти все дома в Стамбуле оборудованы новенькими (газовому отоплению совсем немного лет) радиаторами. Газопровод, словно добрый Ктулху, дотянулся своими щупальцами до самых окраин. И тот, кто еще вчера даже мечтать о такой роскоши, как центральное отопление, не смел, сегодня на вопрос "дома не холодно?" отвечает, гордо задрав подбородок: "жара дома. уффф. калориферы кругом".

А я приехала в Стамбул в 94м, и тогда в нашем Сарыере как-то даже не помышляли о благах цивилизации. Топились, как и подавляющее турецкое большинство, масляными радиаторами, каталитическими обогревателями (каталитиками, если по-простому, по-турецки) и собами. Собами (ударение на первый) - т.е. буржуйками.

Поскольку приехала я в Стамбул летом, то как-то сперва совсем не подумала про холода и про то, чем вообще тут греются люди. Ну право. Это же так естественно - батареи центрального отопления под подоконником. Как воздух. Как горячая вода в кране.

Первым потрясением было отсутствие горячей воды и необходимость пользоваться электрической колонкой. Ладно. Напугалась, научилась, привыкла. Потом случайно обнаружила что под подоконниками пусто. Но даже не подумала поинтересоваться, а где же батареи. Ну мало ли... Может, встроены куда. А,может, и правда не надо - Турция ведь. Жара круглый год. Но к ноябрю в доме вдруг похолодало, начало дуть из окон, и захотелось тепленького.

Выкатили из кладовки масляный обогреватель. К середине ноября выкатили каталитик оттуда-же. А ближе к тридцатым числам пришла свекровь.

- Собу ставить будем. Пора. Зима на носу, - сказала она и закурила.

- Кого? - переспросила я.

- Собу. Со-бу. Чтоб жарко-жарко. Пыщь-пыщь. Ой-ой-ой! - Свекровь тогда разговаривала со мной как с дебильным младенцем или самкой питекантропа, используя звукоподражательные междометия и яростно жестикулируя, - Поняла?

- Поняла, - кивнула я. Хотя ни черта не поняла.

Свекровь же зачем-то подтащила табурет к стене, еще разик покурила и нырнула в общий коридор, в низенькую дверку, которую я отчего-то считала дверкой запретной и поэтому туда никогда не совалась. Знаете, в сказках так всегда бывает. Существует тайная комната, куда невестке ходить запрещено, а иначе хуже будет... И все любопытные невестки туда,естественно, лезут, а там - расчлененка! Ну вот. А я умная. Начитанная. Хоть мне никто ничего не запрещал, я сама для себя определила и дверцу и запрет. И ни-ни.

Ну, а свекрови можно. И вот она там за дверкой шебуршала, а я стояла снаружи и с любопытством ждала, что ж она оттуда кровавого извлечет. А она мне кричит "иди иди сюда, "жарко жарко пыщь пыщь ой ой ой" надо тащить, одной мне тяжело". Ну точно - расчлененка. Тащить ей тяжело... Но раз зовёт, я отказать не могу.

И я тоже нырнула в эту запретную дверь и ... опешила.

Там был сарайчик. Внутри вполне себе приличного многоэтажного дома, на третьем его этаже, на обычной лестничной клетке, напротив обычной квартиры располагался сарайчик. В сарайчике, как положено, валялся разный интересный хлам, стояло два-три мешка от которых характерно попахивало углем, и еще была такая странная конструкция - железный параллелепипед коричневого цвета с широким патрубком на верхней плоскости. Этот параллелепипед моя свекровь пыталась подтолкнуть к выходу, краснея от натуги, ругаясь и одновременно затягиваясь сигареткой. "Давай. Тоже толкай этот "пыщь-пыщь-ой-ой-ой". Тяжелый собака".

- Что? Что это? - восторженно зашептала я? Штуковина мне понравилась своей монументальностью. И дверками.

- Соба! Соба это. Жарко-жарко. Пыщь-пыщь!

- Ой-ой-ой? Надо в дом?

- Ага, - закивала свекровь, радостная оттого, что наконец-то сумела договориться с самкой питекантропа.

Через пять минут наших пыхтений и ругани соба попала внутрь квартиры. Свекровь критически оглядела помещение холла, потом воззрилась на стену. Я проследила за ее взглядом и обнаружила (три месяца прошло, ага) под потолком отверстие диаметром здорово подходящее к патрубку. "Боже", - подумала я, - "пыщь-пыщь что? придется подвешивать к стене"?

Да! Каюсь! До этого я ни разу не видела буржуйки. Да! Я много про них читала в книгах. Слышала в песнях. Дед рассказывал. Но никогда... Никогда мне не приходило в голову выяснить, как буржуйка на самом деле выглядит. Видимо, мое воображение как-то справлялось с созданием нужного образа, микшируя его из деревенской бабушкиной печки и противного пузана с плаката "ешь ананасы рябчиков жуй".

Я даже вам в худшем признаюсь. Я только где-то через года два после плотного знакомства с собственно объектом сообразила что соба и есть буржуйка. А до этого - соба и соба. Экзотика такая турецкая.

Так вот, пока я разглядывала дырку в стене, свекровь из того же чуланчика притащила штук десять коротких железных трубок и аккуратно уложила их возле собы.

- Бору будем длинную делать, или как? - спросила она меня. Думаю, риторически. Она женщина - умная, поэтому вряд ли ожидала от самки питекантропа внятного ответа.

- Чего длинную? - переспросила я.

- Фух-фух-ой-ой-ой-жарко-жарко-весь- дом. Бору.

- Ааа. Бору, - Мне было неудобно признаваться что "фух-фух-ой-ой-ой" ни с чем приличным у меня не заассоциировался. - Понятно. Длинную тогда.

- Неее. Длинную тяжело. И потом у вас каталитик. Короткой хватит, - решила свекровь и загремела трубками. - Ну я полезла. А ты подавай мне бору.

Она забралась на табурет, вся сосредоточилась и вытянула руку. Очевидно, я что-то должна была ей в руку сунуть.

- Бору давай. Кривую.

"Кривую бору, кривую бору. Фух-фух-ой-ой-ой. О!" - тут я ее увидела. Г-образный патрубок с резьбой на одном конце лежал и глядел на меня, точно насмехаясь. И я его схватила. И протянула свекрови. И... попала.

Бору! Вот он какой!

Короче, из отрезков трубы свекровью за какие то десять минут был собран дымоход. Страшный-престрашный, коричневый и какой-то ужасно паропанковский. Он похабил весь мой интерьер, делая его ммм... убогим что-ли. Я расстроилась ужасно. Ну, конечно, понимала что будет тепло, но не так же уродливо! И этот железный параллелепипед почти в центре холла. И металлический обшарпанный поднос - основание для собы. И кочерга - черная и некрасивая. На самом деле, я уже позже сообразила, что меня вовсе не эстетика беспокоила. Сами собы бывают чрезвычайно красивыми и можно их очень выгодно вписать в интерьер. Меня беспокоило какое-то непроговариваемое словами, но очень отчетливое ощущение потери статуса. Ведь печками топятся только в деревне! Понимаете. Печками, углём, дровами... топятся те, кто не в состоянии позволить себе лучшего. Большего. Цивилизованного. Нормального.

И именно это меня коробило. Жутко.

А когда свекровь принялась учить меня растапливать буржуйку, сперва газеткой, потом щепками, потом немного мелкого угля насыпать, потом уже кинуть пакетик другой посолиднее... тогда скорбь моя достигла самого верхнего, самого звонкого предела. "Боже! Что я тут делаю"? - думала я и всё подсовывала, подсовывала щепочки в железную ненасытную пасть собы. "До чего я докатилась? Я... Я ! С университетским дипломом! С мыслями о карьере! С гордыней моей неуемной! Я стою тут, похожая на самку питекантропа, а турецкая бабка учит меня топить печь"!.

Мне хотелось плакать. Нет! Мне хотелось вопить...

Но ничего. Перетерпела. И через неделю вполне научилась справляться со страшным "пыщь-пыщь-ой-ой-ой" железным параллелепипедом. И, приходя с работы, весьма бойко топала в чуланчик, насыпала ведрышко уголька, накидывала поверх уголька щепы и шла в дом, чтобы быстро-быстро разжечь собу и обогреть немаленькую (увы) квартиру. Кстати, на зиму две комнаты закрывались, чтоб не тратить зря тепло.

Соба... Сейчас вспоминаю, как сон. Сон странный, удивительный, интересный, вовсе не неприятный. Но далёкий очень. Словно было всё не со мной. Совочек этот для сажи и пепла. И кочерга, и щипцы. Вечно падают и громыхают. Коричневатый налёт сажи на подоконниках. Протираешь каждый день, а толку? В чулане холодно, уголь пахнет немного кислым. Сверху уголь частенько влажный. Плохо горит. И дым такой молочно-желтый, густой. И вечный страх, что неправильно подвинешь заслонку, а соба потухнет. Или, наоборот, забудешь открыть и нафиг угоришь. Сколько угорают! Самая обычная смерть зимой в Стамбуле - угореть от печки. Семьями угорают. Потом в новостях - страшилки, и все вокруг вдруг становятся осторожными и ходят друг к другу, предупреждают, мол "Лале, ты аккуратнее с сОбой, вон в Междиекёе вчера шесть человек скончались...царствие небесное".

Соба... Жар от нее удивительный. Печной. Сухой и взаправдашний. Ни с чем не сравнимый. Ни с какими радиаторами отопления. Живой жар. И щепочки-полешки трещат так вкусно. Сядешь спиной к собе и тепло тебя обволакивает, нежит, ласкает. Щекочет потихонечку, как добрая нянька. Баюкает.

По дороге домой хорошо купить у уличного торговца каштанов (торговца зовут Мустафа, у него семеро дочерей, он безработный и кормит всю семью денежкой, которую получает с продажи этих каштанов зимой и кукурузы летом. Хорошо разложить штук десять-пятнадцать каштанов на собе и ждать пока испекутся. А потом, когда в доме уже совсем жара, даже немного душно, надо сидеть, эти каштаны чистить и есть, и говорить о политике. К каштанам удивительно подходят споры о политике. И чай.

Еще на собу на ночь можно устроить корочки мандариновые. Такой запах удивительный получается. Аромат печеных зимних мандаринов.

К утру соба затихает. Встаешь, опускаешь ноги на пол и даже через толстый ворс ковра чувствуешь босыми пятками как остыл дом. И шлеп-шлеп прямиком к собе (умыться- потом, зубы почистить -потом, покурить -потом. Сперва соба). Быстро и уже умело раскочегаришь буржуечку, мимоходом плеснешь себе кофе в чашку, сядешь на маленькую табуреточку - к жаркому "пыщь-пыщь" замерзшей спиной, закуришь. А щепочки треск-треск. А печечка пыщь-пыщь. И тут надо не полениться, сходить на холодную (еще не успела прогреться) кухню, взять хлеб вчерашний (полбатона точно остались), разломать его и на собу сверху уложить. И пока ты кофейничаешь, хлебушек там будет потихонечку отогреваться, а потом и корочкой покроется хрустящей, золотистой. А вот тут хорошо уже взять брынзы из холодильника и прям в горячий хлеб, в самую середку запихнуть. Осторожно! Пыщь-пыщь-ой-ой-ой! Обжечься можно.

Вот уже в доме потеплело, и окна запотели, и пахнет дымом не очень хорошо - надо бы проветрить. А ты всё сидишь, греешь спину и попу о крепкую, настоящую, нецивилизованную жару, жуешь хлеб с сыром, запиваешь чаем (уже закипел давно) и так лень шевелиться. Зимой в Стамбуле так лень шевелиться...

Оторвешь попу потом, конечно. Окошко откроешь. Высунешься наружу. А там зимний Стамбул, промозглый и весь затянутый сизым дымом тысяч и тысяч соб. И Мустафа тут как тут - идет из мечети. "Лале абла, доброе утро", - говорит. "Доброе", - отвечаю. "Что так рано"? - говорит. "Да собу затопила", - отвечаю. "Вечером увидится", - говорит. "Увидимся", - отвечаю. "Холодно сегодня", - говорит. А я уже не слышу. Я уже вернулась в дом, к жаркой пыщь-пыщь-ой-ой-ой своей собе вернулась. Сижу на скамеечке, чай пью, хлебом горячим закусываю. И всей собОй, всем своим нутром до самой кочерыжки греюсь.

Сейчас в Стамбуле почти у всех уже центральное отопление. Предали стамбульчане собу. Предали ради цивилизации, ради комфорта, ради евросоюза... А в деревнях, в городишках далёких всё еще она - горячая, добрая,железная, пыщь-пыщь... ой-ой-ой. Жарко-жарко.

Мустафа-я-мустафа

В третью очередь, Мустафа был инвалидом. (ДЦП, кажется). Передвигался плохо, приволакивая левую ногу и тяжело опираясь о стены. Мямлил, зажевывал слова в кашу, неудобоваримую даже уху турецкому, что уж говорить обо мне. Заикался, к тому же. Но ругался виртуознейше. Расчленить на отдельные составляющие его брань было невозможно. Однако, всякий обруганный понимал, что только что его маму, бабушку, прабабушку и неповинную ни в чем эбе-повитуху многократно и бесцеремонно распотрошили на детородные органы.

Во вторую очередь, Мустафа был ветераном фирмы. Работал едва ли не с момента ее основания. Не пропустил ни одного дня, часто выходил по субботам. Полагал себя практически отцом-основателем, следил за порядком, мог запросто рявкнуть на генерального за какую-нибудь лишь Мустафе очевидную провинность. И пальцем грозил так... Страшно. И непременно минут эдак надцать перечислял всякие фрагменты тела гендирской эбе. Прочий персонал тогда словно невзначай стекался к месту конфликта, чтобы приобщиться к классовой борьбе и удовлетворить жгучую пролетарскую ненависть.

В очередь первую, Мустафа был штатным чистильщиком обуви. (да да! обнаружив в штате компании должность чистильщика обуви, я тоже пришла в благоговейный ужас, но факт остается фактом) Гениальным чистильщиком обуви, между прочим. Никогда больше не видела я свою обувь в таком сияющем, в таком божественном и безупречном состоянии, как после обработки мустафиными огроменными ручищами, похожими больше на шерстяные варежки. Идеально чистая, глянцевая, прекрасная обувь вызывала аппетит и даже вожделение. Ее хотелось съесть! Более того, ее хотелось... Просто, хотелось.

Каждое утро Мустафа обходил все кабинеты административного здания, толкая перед собой супермаркетовую скрипучую коляску. Скрип-скрип... Идет Мустафа, бредет Мустафа, кряхтит Мустафа - точь в точь баба-яга костяная нога. Скрип-скрип. Каждое утро по неизменному маршруту, из отдела в отдел, тяжело с присвистом дыша и сдвинув к переносице седые "брежневские" брови... Останавливался в дверях, оглядывал присутствующих, потом переводил глаза на пол - обычно, к его приходу желающие уже выставляли обувь ближе к выходу - и тогда либо нагибался, чтобы переложить обувку в коляску, либо строго глядел на персонал, не желающий воспользоваться его услугами.

- Бытинки? Грязны! Чиститьнада! Грязны бытинки - дурак человек! Мама твоя ипать тогда надо...- лопотал он, и в лопотании слышались нотки яростной обиды. Мустафа считал, что всякий приличный сапиенс, а особенно сапиенс правоверный, обязан ходить в идеально чистой обуви. Мустафа был уверен, что не сияющие бочками, носами и пяточками туфли - стыд, позор и гюнах (грех). И в том смысле, что гюнах для человека, и в том смысле, что гюнах по отношению, собственно, к обуви. - Грязны... Плёхоплёхо человек! Жалко бытинку! Ипать тоже эбе! Вай вай йазык! (йазык- это жалко по турецки, чтобы вы знали)

- Йазык йазык. Иди иди, Мустафа. Некогда сейчас, - отмахивались плохие, но очень занятые человеки. Мустафа не двигался с места, нависал укоризненной тяжелой глыбой в проеме, покачивал квадратной башкой, супился и по-кабаньи опасно хрюкал.

Уходил лишь тогда, когда кто-нибудь из "плёхоплёхо человек" всё-таки сдавался, махал рукой, стягивал с себя "бытинку" и отдавал Мустафе - "Держи, черт старый! не отвяжешься ведь от тебя!". Лишь тогда поворачивался. Ковылял дальше, хлипко вздыхая и в который раз перемывая косточки и не только всем нашим предкам по женской линии. "Йазык бытинка. Йазыыык! Плёха дурак человек!" - скрип-скип, шарк-шарк, - "Прабабушка его тоже ипать попа нада сто пять раз".

А да. За матерщину на Мустафу не обижались. Смысл? Да и работником он был действительно отменным.

Уверена, он знал все туфли, сапоги, полусабожки, ботинки и гриндера поимённо. И в своей каморе возле лифта - в каморе темной, тесной, без окон, захламлённой безногими печальными стульями - Мустафа разговаривал с нашей обувью, как с единственными и настоящими друзьями. Уверена, Мустафе было точно известно что к черным кожаным "гермесам" начальника отдела снабжения следует обращаться уважительно, с непременным "бей" или даже "эффенди". Не терпели фамильярности и лодочки Найлан-ханым - зама по финансам. Требовали обходительности, уважения. А вот веселенькие шлепки секретарши Айфер, подмигивающие поломанной пряжкой, отвечали только на уменьшительно-ласкательное "джум"... шлепкиджум... шлепочки, Шлепоньки, шлепотушки...

К "новеньким" Мустафа относился настороженно и сурово. Как хороший дрессировщик к только-только привезенному в цирк неведомому хищнику. Замечал обновку сразу, прищуривался оценивающе, подкрадывался поближе. Нагибался и ласково, но не без опаски трогал коротким волосатым пальцем. И хорошо, если "новенькие" были предварительно сняты с ног владельца и подготовлены к почистке. Но бывало, мчишь по коридору, ни о чем таком не подозреваешь, и забыла уже тысячу раз что на тебе свежекупленные мокасины бежевой кожи - а тут скрип-скрип... из-за угла сперва появляется коляска, а за ней Мустафа, похожий на сосредоточенного Квазимоду. Тормозит и пялится на тебя, будто видит впервые, а потом опускает взгляд и рраз! - весь напрягся, словно ощетинился. И оставив коляску, медленно, шаркая непослушной ногой, движется к тебе, словно по ниточке или паутинке, словно приклеившись взглядом к твоим ступням. "Тьфу черт! Мокасы ж вчера купила! -соображаешь немедленно и обреченно ждешь, пока Мустафа дохромает до тебя, пока помыслит о чем-то своем, пошевелит губами, а потом сложится пополам и дотронется пальцем до бежевого плоского носка. "Хароши кожа. Молодец-человек. Надо бытинка чисты всегда", - одобрительно почмокает, выпрямится, повернется и поскрипит себе дальше. А ты стоишь и понимаешь, что Мустафа только что познакомился с Духом Бежевых Мокасин, а Дух Бежевых Мокасин познакомился с Мустафой, друг другу они понравились, и обуви теперь износа не будет.

Может быть, Мустафа был гномом? Специальным таким обувным гномом из клана Великих Сапожников? Не знаю. Не уточняла. Вряд ли ему бы понравилась такая версия. Потому что имелось еще "в четвертых".

В четвертых, Мустафа был человеком верующим. Не болезненно - истово и опасно, но спокойно и очень серьезно с обязательными намазами, которые бил там же в своей каморе, разложив коврик на крошечном пятачке между шкафом и пирамидой из поломанной мебели. С непременным постом в Рамадан. Как с этой верой соотносилась площадная матерщина - не ведаю, но вот гяуров и гяурщину в любых ее проявлениях Мустафа отчаянно не любил. Терпел вынужденно, поскольку (как я уже рассказывала) контора была полунемецкая, и состав персонала весьма интернациональный. Впрочем, на работе его религиозные заскоки не сказывались. Видимо, он полагал что всякая обувь - святая по определению, и не её вина, что досталась гяуру. Допускаю, что Мустафа часто утешал мои туфли (а также туфли и ботинки немецких, британских и прочих нетурецких работников) и всяко поддерживал их в их нелегкой доле, и жалел... именно поэтому обхаживал больше прочих.

***

Под очередное Рождество, контора разукрасилась шариками, можжевеловыми венками, мишурой и гирляндами. Народ предвкушал весёлый корпоратив, затаривался шампанским. И какая разница кто тут турок, кто русский, а кто японец? Есть повод собраться, пошуметь, потанцевать и позвенеть бокалами... И ёлку поставили в конференц-зале - не кремлёвскую, конечно, но тоже не абы что. Девочки-администраторы украшали её целых три часа, а ребята из отдела снабжения таскали под елку подарочные корзины с разными деликатесами, незаметно вытягивая из "топовых" наборов потрясающе вкусные шоколадные трюфели и подкармливая ими незамужних секретарш.

Ощущение грядущего праздника настигло абсолютно всех. Даже Бюлент тейзе - хозяйка чайного буфета, женщина пожилая, "закрытая" и благонравная поддалась всеобщему возбуждению - заколола платок "рождественской" брошкой, состоящей из пластмассовых постыдно-голых и посыпанных золотой пудрой крылатых пупсов.

Скрип-скрип... Только Мустафа скрипел коляской громко, осуждающе и бормотал что-то про шейтанов, гяуров и их неудовлетворенных своевременно повитух. "Плёхо байрам. Плёхо человек. Грязный бытинка плёхо. Йазык! Тьфу! ", - сопел он, не поднимая глаз на развешенные кругом цветные огоньки. Под это Рождество, как раз в корпоративно-пьяную пятницу работы у Мустафы случилось больше обычного - стамбульские погоды изобразили очередной метеорологический финт, и выпавший на полдня снег превратился в коричневую слякоть. Слякоть липла на подошвы, безобразила обувь потёками и скользкими вонючими комьями. Желающих привести "бытинка" в порядок оказалось много, и Мустафа почти ликовал... Да если бы не весь этот гяурский балаган (тьфу!), он был бы абсолютно счастлив!

К четырем персонал начал потихонечку подтягиваться в конференц-зал. Зазвучали первые тосты, зазвенели тонким стеклом фужеры, зашуршали серебряными фантиками "оставшиеся в живых" шоколадные трюфели. Высокое начальство явилось, как и положено начальству, через полчаса после официального начала праздника. Важно выступая впереди генерального, шагал... Санта Клаус. Видать, хюманресурсники подсуетились и наняли аниматора. "Ураааа! Санта!"- закричали и зааплодировали все.

"Мерри Крисмас, диар френдс", - заверещал на голубином английском Санта. Родом он, очевидно, был из Анатолийского Зажопинску, и судя по акценту, и потому что из-под белой бороды порой проглядывала сизая щетина. Но какая разница? Ведь Санта же! "Урааа! Мерри Крисмас!" - поддержали анатолийского, а значит почти аутентичного Санту мы.

- Шейтан и сын шейтана! Тьфу! Плёхо человек гяур! Маму твою, бабушку, прабабушку ипать нада попа сто пять раз!

Видимо оттого, что все были уже здорово навеселе, а также оттого, что коляска и привычный "скрип-скрип" остались за дверьми, мы не сразу сообразили, что наш Мустафа прорвался в "юдоль пьянства, разврата и прочих смертных гюнахов"! Когда только успел? И ведь прям к самому Санте подкрался! Ой что сейчас будет! Народ замер. Да и сам Санта тоже как-то опешил. Во-первых, потому что неожиданно. Во-вторых громко и малопонятно, но не до такой степени, чтобы не распознать "сто-пять-раз-попа". В-третьих, Санта же тоже человек турецкий, поэтому свою маму, бабушку, прабабушку и эбе зело уважает. А тут такое! Санта встрепенулся, сжал руки в кулаки и бросился на обидчика.

Но Мустафе было не до этого. Он, согнувшись вдвое, сосредоточившись и что-то пришептывая гладил пальцами красные кожаные полусапожки, испещренные потеками декабрьской стамбульской грязи - видать Санта успел вляпаться в лужу у крыльца. "Плёхо! Ой плёхо! Бытинка красивый такой! Такой грязны! Йазык, гюнах! Дурак человек! Чисты нада бытинка красивы! Эбе твою ипать тоже надо! Снимай давай"! Мустафа потянул голенище на себя.

Тут Санта уже вконец ошалел. Совершенно нелепым жестом развел руки, жалостливо поглядел на нас и сказал на чистом турецком - "Аллахалла... Не олуёр бурада"?, что означает высшую степень недоумения и переводится абсолютно невинно. Я бы перевела "Какого чёрта тут творится?", но меня смущает этот "аллахалла", поэтому я воздержусь.

- Снимай сапоги, аби. Не отвяжется, пока не почистит, - кто-то, кажется Сабри из транспортного, посоветовал незадачливому Санте и только после этого мы начали ржать. Все. Безудержно и громко.

Услышав наш ржач, Мустафа отвлекся от красных сапог рождественского гостя, повернулся к нам, погрозил толстым мохнатым пальцем. " Ууу! Мама, бабушка, прабабушка ваша сто пять раз попа ипать"... Аааах! Мы застонали! Нет! Взвыли так, что вой наш потряс потолок и небеса. И слёзы стекали по нашим щекам, а животы тряслись так, что съеденные втайне, а также в открытую трюфели грозились выскочить наружу.

Сапоги Санта таки снял. Сидел на краешке стула, смущенный, грустный в черных носках и красных с белой опушкой коротких панталонах. Между краем носков и опушкой виднелась волосатая и загорелая анатолийская икра. Сидел так минут сорок, пока не вернулся Мустафа, неся на вытянутых руках идеально почищенные, сияющие, ослепительные, умопомрачительные сапоги.

- Спасибо тебе, амджа, - поблагодарил Мустафу Санта.

Мустафа не ответил. Он глядел и всё никак не мог наглядеться на алое кожаное великолепное "бытинка". Что-то начмокивал одними губами. Наверняка шептался с Духом Красных Сапог на тайном, давно позабытом, но всё еще великом языке гномов-сапожников.

Про развод. Не мой… Хотя и мой тоже

Разводилась с турецким мужем. Ждали очереди. И по какой-то (плохо помню) причине нас запустили в зал суда, где перед нами рабирали бракоразводчество еще трех-четырех семей.

Ровно перед нами слушалось дело некоей Шехрие.

Шехрие, кстати, (и если не ошибаюсь) по-турецки значит вермишель. Дело в том, что простые необразованные турецкие крестьяне - эстеты. И весьма любят давать детишкам сладкозвучные имена, не слишком задумываясь о значении. А что? Ну, красиво же - Шехрие. Кстати, Вермишель - ничуть не хуже.

У бедняжки Шехрие случилось горе. Муж Шехрие - подонок Ахмет скрылся в неизвестности с любовницей. Оставил Шехрие и трех детишек без содержания и тю-тю. Плохой человек Ахмет! Собака!

Шехрие же - отличная женщина. Безропотно тянула троих оболтусов, зарабатывала, как водится, поденщиной и все дела. Так и жила лет пять - не вдова, не мужья жена, не разведенка. Чертечо! И вот через пять лет, видимо в целях получения каких-то материальных бонусов от государства, решилась Шехрие подать на официальный развод. Благо, все права у нее имелись.

Но поскольку Шехрие - женщина неграмотная и жизнью истощенная, к тому же - женщина -слабый-пол-волос-длинен-ум-короток, в одиночку она идти по судам не решилась. Обратилась за поддержкой к квартальному старосте - мухтару (так называется).

Вообще, турецкие эти мухтары - отдельная категория народных избранников. Шерифы не шерифы. Старосты не старосты... Такие аксакалы и искренние народные заступники. Избираются путем народного голосования, с тем чтобы проблемы населения на вверенных территориях решать с властями и перед властями за эти территории (и население) отвечать. Ну, к примеру, если семья хочет получить "карточку бедняка", чтобы льготно получать медицинское обслуживание и проч, она обращается к мухтару. Тот принимает решение, исходя из собственных представлений о черте бедности, а также личных отношений с челобитцами. Или, скажем, есть две школы. Одна хорошая, другая - так себе. А ребенка приписывают в школу "так себе", потому что она к дому ближе и там, к тому же, недобор. Мама нервничает, дергается, идет к мухтару. И говорит ему "мухтар бей, вот мой Исмаильчик - умный такой мальчик, ты же помнишь, он тут на велосипеде возил для твоей тёти Эмель ханым молоко, когда она хворала женским. Хороший мальчик. Так зачем его в ту школу на холме, когда надо в ту школу, что возле остановки". Мухтар подумает, подумает. Махнет рукой... И подпишет бумажку, в которой говорится что Исмаильчику удобнее ходить в школу, что у остановки, потому что ....

А еще, если соседки ругаются, то тоже грозятся друг другу нажаловаться мухтару, чтобы тот... Что тот может сделать я так и не поняла, но, в общем, мухтар - человек очень уважаемый и большой.

Так вот Шехрие естественно попросила своего мухтара выступить поверенным. Мухтар отказать не смог. И от имени Шехрие разводился с гадиной-Ахметом. Почти развелся, но на последнее заседание суда нужно было прийти ему уже вместе с Шехрие, чтобы та поотвечала судье и нарисовала крестик под протоколом.

И вот они стоят перед судьёй. Шехрие вся дерганая, сизая от ужаса, заикается - стыд то какой. Платок то и дело поправляет, прячет лицо от всех, слёзы по щекам текут. Поэтому, в основном, за неё отвечает сдавленным голосом мухтар. Почему сдавленным? Да потому что, во-первых, тоже стыдно за развод, хоть и чужой. Во-вторых, сробел мухтар. Народу то сколько! Все образованные! Тут и судья в парике, и девочки бегают помощницы всяких там адвокатов-прокуроров, и секретарша чего-то в компьютер таращится, а до кучи в зал посадили еще каких-то людей со снулыми рожами. То, что у людей рожи снулые от предстоящего развода, мухтар конечно не додумал. Решил, что это они на него смотрят и ужасаются тому, какой он простой и глупый человек.

А он и вправду, университетов не кончал. Такой сбитый крепко, низкорослый старик. Может плотник, а может столяр. Весь пыльный и седой. Для важности и благородства в помятом шерстяном пиджаке, это по июлю-то. Весь вспотел так, что даже пиджак насквозь промок. Да еще и слышит мухтар неважно. И на каждый вопрос судьи переспрашивает "а... эфендим"? От этого ему еще пуще стыдно. Он краснеет, потеет и мнётся.

Судья спрашивает мухтара: "А скажи нам, мухтар бей, что за женщина эта Шехрие"?

Вообще, мне тут показалось, что судья немножко забавлялся ситуацией. Он устал, жара, еще четыре пары пропустить надо до обеда. А тут хоть какое-то развлечение.

- Эфендим...А?

- ТАк что за женщина эта Вермишель? Хорошая ли? Добрая ли? Как ведет себя? Смотрит ли за детьми? Не замечена ли за недостойным поведением?

Мухтар встревожен. Такого вопроса он не ожидал. И теперь ему хочется ответить так, чтобы и дело выиграть, и чтобы комар носа не подточил, и чтобы все в зале поняли, он не просто так мухтар... Он человек, может и простой, но умный и всякие слова разные знает. Мухтар громко откашливается, утирает лоб рукавом. Вспоминает читанные газеты и смотренные вечерние новости. Трудно шевелит мозгами, выкладывая незнакомые слова в предложение.

- Вермишель ханым - достойный и благородный гражданин республики Турция, в отличие от мужа её Ахмета, который недостойный гражданин и враг своему моральному облику. Трудясь во благо будущего государства, госпожа Вермишель со стороны населения нашего и близлежащих кварталов представляет из себя удовлетворительный элемент для всех потребностей гражданского общества.

Мухтар гордо дергает плечиками, мол, вот я как вас уел.

Судья корчится от смеха. Весь зал конечно тоже. Но все стараются не ржать в голос. Во-первых, всё же суд. Во-вторых, дико жалко мухтара и Вермишель.

- Ну что ж. Если со стороны населения вашего и близлежащих кварталов возражений не имеется и раз Вермишель ханым удовлетвореет потребностям гражданского общества, со стороны близлежащих кварталов... - судья держится с трудом, кусает губы... - Иск о разводе удовлетворить.

- А? Эфендим...

- Всё... Разведена Вермишель-ханым.

Она плачет навзрыд. Мухтар неумело похлопывает её по плечу.

Свобода.

Немного о бритье ног

Раз в неделю, или в две - как получится - женщины устраивали интимные посиделки. На посиделки эти мужчины не допускались. Да и мальчикам в возрасте от шести лет и дальше ходу туда не было.

Конечно, все ( и даже мальчики в возрасте от шести лет и дальше) знали прекрасно, что это не просто так посиделки, а самый что ни на есть интимный интим и великая женская тайна - агда.

Agda (ада, агда, аыда... там г не произносится, но обозначается внутренним подавленным недозвуком) - это воск.

Воск, который разогревают до консистенции густой сметаны, потом наносят на разные волосистые части тела, пребольно обжигаясь, потом на горячий воск сверху плотно-плотно налепляют полосу плотной ткани, потом недолго ждут...

И рраз! Рывок. АААААА! Фак! Искры из глаз, слезы по щекам и кажется, шкуру с тебя содрали живьем. Но что не сделаешь ради красоты и безупречности!

Ну, а чтобы у некоторых слабовольных женщин не возникало порочных мыслей о вульгарном бритье или вообще (ужас-ужас) о том, чтобы забить на гладкость ляжек и подмышек, разумно привлечь к процессу подругу. Тогда там, где ты сама возможно себя пожалеешь, проникнешься к себе слезливым состраданием и пару-тройку волосков в особенно нежных местах того гляди и пропустишь... там твоя "добрая подружка" ни за что не откажется от удовольствия РВАНУТЬ за ЛЬНЯНУЮ ПОЛОСУ изо всех сил и СОДРАТЬ с тебя ШКУРУ... Аааа! Больно! И слезы из глаз вперемешку с искрами. А подружка щерится довольно - наконец-то она с полного твоего согласия и социального одобрения отомстила за те новые туфли, что ты купила неделю назад. Но ничего... ничего, подруженька. Дойдет и до тебя очередь. Сейчас сейчас.

Агда- квинтэссенция женской дружбы. )))

Женщины собираются на Агду. Договариваются заранее. Обходят, обзванивают желающих. Чем больше народу, тем веселее проходит агда. Пекутся кексы и курабье, кофе с сигаретами заготавливаются в колоссальных объемах, кто-нибудь не слишком сегодня богатый вздыхает и говорит "а я уж тогда перец пожарю с баклажанами"... Баклажан и перец дешев. Но как же вкусно взять с тарелке поджаристый острый носатый перчик, макнуть его в йогурт с чесноком, запихнуть горячий и сочный в себя... А потом с тарелки мякишем белого теплого хлебца собрать остатки пропитавшегося перечным соком йогурта. И в рот кинуть. И чаем крепким запить. И сплетничать, сплетничать, сплетничать без конца и краю.

Меж тем, пока тут чай, курабье и сплетни про некую Айше, которую никто никогда не видел, но сука еще какая... агда (сейчас воск, сами знаете, красиво по баночкам упакован, а тогда, лет тридцать-сорок назад его прям так в специальной кастрюльке разогревали) томится в кастрюльке. Пахнет умопомрачительно. Медом пахнет. И пыльцой. И летом. И пестиками. И тычинками. И сексом... Точнее не сексом, а эротикой.

- Знаешь, вот этот аромат жареного перца, сладкой с корицей выпечки и плавящегося воска... он был особенным. Восхитительным и опасным. Томным. Немного стыдным и желанным. Пропитанным вожделением тоненько-тоненько... как баклава сиропом. Этот запах сопровождал женскую тайну и заставлял нас - семи-десяти летних пацанов волноваться, краснеть и хихикать. Подниматься на цыпочки, чтобы заглянуть в комнату через окно. И прижиматься ушами к дверям. И втискиваться глазами в самые крошечные щелочки дощатых стен дома. Громко выкрикивать "грязные"слова и почти плакать от восторга и умиления где-то внутри.

Толпились жадно. Распихивали друг дружку локтями. Ругались шепотом. Ах... Услышать бы хоть полслова... Увидеть хотя бы тень... И вдыхать до обморочного состояния в себя этот запах... такой волнующий, такой откровенно женский, недоступный.

- А ну ка пошли отсюда, паразиты! Уши надеру! - кто-нибудь из женщин непременно выскакивал на улицу и разгонял оплеухами ошалевшую пацанву.

Они разлетались в разные стороны, как драже из упавшей на пол и раскрывшейся жестяной банки. И вопили громко и радостно. Как маленькие счастливые зверушки. Весёлые. Глупые. А потом снова на цыпочках возвращались, чтобы прыснуть во весь голос, услышав наконец-то чей-то женский вопль и ругательство "Ах ты... Бедная моя пизд... Ах ты! Вот погоди! Доберусь я, Фатма, и до твоей волосатой попы" . И хохот женский... Звонкий. Желанный такой.

Про пищевые предпочтения

   Всякая молодая сноха норовит доказать свекрови, что у неё (у снохи то есть) руки растут из правильного места. Всякая свекровь норовит сношеньку уесть и продемонстрировать, что у снохи всё произрастает из места неправильного. Не ведаю, отчего так повелось, но существует такая вот странная традиция. Меряние виртуальными пиписьками и борьба за место главной львицы прайда ;).

 Тут можно много рассуждать, о том какую позицию должен занять "лев", и как себя следует вести чтобы избежать конфликтов. Но  я лучше байку.

 Итак, идёт вторая неделя моего пребывания в Турции в качестве турецкой жены. Я в перманентном ужасе от происходящего. Да. Всё выглядит значительно хуже ожиданий. И вовсе не так весело, как хотелось бы. С,амое кошмарное то, что свекровь и золовка (сестра мужа) живут с нами, хотя предполагалось, что они переедут в свой дом. Я молчу. Меня мама учила, что женщина должна терпеть и молчать (зря-зря). Терплю. Надеюсь на лучшее и верю в счастливую звезду.

   Меж тем ситуация "три бабы в доме" с каждым днём всё больше и больше становится похожей на затишье перед цунами. Меня до домашних дел не допускают, относятся ко мне не то как к гостье, не то как к чуду чудному - зверьку заморскому, разговаривают при помощи жестов и сладеньких улыбочек и т.п. Я чувствую себя не то смертельно больной, не то хронической дурочкой. Сейчас, в мои почти сорок, я бы плюнула на эти ощущения и согласилась бы с чем угодно, лишь бы не мешали читать, писать и наслаждаться жизнью. Но тогда меня это оскорбляло!

   "Не доверяют" , - думала я.

   "Не уважают", - думала я.

   "Смеются", - думала я.

   Правильно, кстати, думала.

   И вот однажды, когда в очередной раз у меня просто ОТОБРАЛИ пылесос с такой снисходительной ухмылкой типа "всё равно ты нихрена не можешь, ещё пылесос сломаешь", я вышла из себя. Вышла, как и положено молодым снохам, с мужем в тет-а-тете. Поорала, поревела, потопала ногами. Муж проникся и пошёл наводить порядок. И вот, вернувшись, после этого довольно-таки громкого порядконаведения, он мне сообщил что завтра я буду готовить обед.

 Нууу... Обед. И что? Я, кстати, в свои двадцать четыре очень даже умела и салатику настругать, и борщецу наварить, и мясца, и всякого-разного пожарить. Вовсе даже не была я белоручкой и неумехой. Так мне казалось, ага. И наконец-то полученная возможность продемонстрировать "этим турецким козам" своё кулинарное мастерство меня ничуть не испугала, а, наоборот, воодушевила.

   "Сейчас я вам покажу КАК НАДО ГОТОВИТЬ!" - подумала я злобно.

   "Сейчас вы узнаете, как РУССКИЕ женщины умеют вести хозяйство", - ещё злобнее.

   "Сейчас вы поймёте, что вся ваша идиотская жизнь прошла зря и все ваши долмы и пилавы (едва удержалась чтобы не написать "унылое говно") - фигня на оливковом масле.

   Всю ночь я не спала - продумывала "убойное" меню. Теперь догадайтесь чем я решила потрясти Константинополь?

   Ну дык: салат оливье - раз

   селедка под шубой - два

   жюльен - три

   борщ - четыре

   пирожки с капустой - пять

   мясо по французски с картофелем - шесть

   (хорошо ещё меня на заливное и холодец не торкнуло чесслово :)))

 Знакомо, привычно, то что мамы делают на средневажные праздники и то, что почти с детства, умеет делать каждая русская (извините поправочка: советская) барышня.

   С утра мы со свекровью направились покупать ингридиенты для вышеуказанного. Надо отдать ей должное, она молчала и даже не морщилась, когда я приобретала отнюдь не бюджетные для Стамбула продукты в типично "русских" масштабах. (ну, как нас учили. Если борща, то ведро. Если салатику, то тазик. Если жюльену, то чтоб не по две кокотницы, а чтоб уж до икоты...) И вот, нагруженные пакетами с исходниками, мы вернулись домой. Я нацепила фартук, платочек и вперёд к плите. Опять же свекровь предложила помощь, но я гордо её отвергла, сказав "вы ЭТОГО не умеете".

   Я хоть на руку и не легкая, за четыре часа справилась. Замаялась, правда. Ногами и животом заболела. Но зато у меня на плите пыхтел борщ, в духовке благоухало мясо, а салаты ждали заправки. Пирожки, уложенные рядами, готовились быть засунутыми в печь. А да. Жюльен остывал в ожидании подогрева и посыпания тертым сыром.

   Впрочем существовали некоторые мелочи, которые меня несколько смущали.

   а)в Турции нет (тогда не было) сметаны, поэтому жюльен я заправила йогуртом

   б)купленный нами самый дорогой старый сыр жутко вонял - не благородной плесенью, а именно густым сырным духом

   в) тесто, которое мы нашли в продаже (сама бы я не успела) выглядело несколько иначе, чем требуемое

   г) то что обладало внешностью селёдки, селёдкой вовсе не являлось, хотя имело какое-то отношение к рыбе. Ага.

   д) вкус местного майонеза очень здорово отличался от привычного провансаля

   и еще кое-какая чепуха. Но я сочла это все малозначимым.

   И вот наступил мой звёздный час.

   Я выставила на накрытый парадной скатертью стол праздничный сервиз, нахерачила борща в супницу и водрузила её на стол вместе с пирожками. Там же были поставлены салат оливье и как бы селёдка под шубой. Свекровь опасливо потянулась за пирожком, откусила с бочка и осторожно положила на краешек тарелки. Золовка даже пробовать не стала, лишь только углядела в начинке яйца. "Фууу. Воняет-то как", - сморщилась она на надкушенный матушкой кусочек. - "Кто же с яйцами пирожки делает-то"?

   Я разозлилась, но виду не подала, занятая раскладыванием салатов. "Фууу. Воняет как. И лук там. А это что?" - золовка отодвинула тарелку с оливье подальше и почти зажала нос ладонью.

   - Курица. Русский салат (оливье в Турции, как и во многих других странах зовут либо русский либо американский салат) делается именно так, а не как у вас из говна! - Огрызнулась я.

   - Не знаю. У нас русский салат делают по-другому. Вкусный он. А твой – невкусный. И вонючий.

   Селёдку под шубой даже вежливая свекровь, трудно давившаяся до этого "русским" салатом, есть не стала. Едва унюхала рыбный запах и сообразила что сверху натёрта варёная свекла и всё это сдобрено майонезом. "Разве можно рыбу с картошкой вместе? И с бураком? И с..." - округлила глаза золовка, и я поняла что салатная часть мной проиграна. Они просто ЭТО НЕ ЖРАЛИ. Ну, то есть никогда. У них пищевой аппарат не был заточен под такое сочетание вкусов.

   Часть борщевая была проиграна также бездарно с нулевым счётом. Впрочем, я могла сразу догадаться. Редкий иностранец понимает всю прелесть обжигающего борща, и никакому иностранцу не пояснишь почему борщ от долгого хранения становится только вкуснее.

   Когда очередь дошла до жюльена, я уже махнула на нехристей рукой. Что они понимают в наших кулинарных традициях! И верно. Жюльен тоже понюхали и недовольные запахом тёртых носков :) пожали плечами. Да ещё этот йогурт, добавленный вместо сметаны, придавал шампиньонам кисловатый вкус.

   Что уж говорить про мясо! Лук с тем же вонючим сыром был брезгливо сдвинут вилкой. В самих бифштексах, впрочем, поковырялись, но сочли их недостаточно прожаренными. Даже сырыми.

   Догнались мои турки печёной картошкой, которая, на их взгляд, вышла жирной и была неправильно порезана. Мне уже было без разницы, я вяло жевала как бы селёдку под как бы шубой, а тётки косились на меня с ужасом, мол что ещё ждать от этой дочери шейтана.

   Не. Я не огорчилась. Точнее сперва огорчилась, потом разозлилась, потом задумалась. И очень крепко. А когда раздумалась и к вечеру обнаружила а) тазик оливье, б) судок селёдки, в) корзину пирожков, г)ведро борща; д)килограмм мяса в мусорном баке, сделала вывод.

   Со своим уставом в чужой монастырь надо соваться думаючи. Ду-ма-ю-чи. И очень осторожно.

   А оливье до сих пор жалко. И мясо тоже. И пирожки. Хотя они, если честно, так себе вышли. Тесто почти не подошло. Турецкое тесто. Что с него взять? Фигня, а не тесто.

Немножко про обувь. И мою свекровь. (Очень ее люблю)

 Моя бывшетурецкая свекровь - женщина простая, невероятно добрая и в то же время по-женски хитрая.

Вот, и удивляет меня непрестанно этот диссонанс между такой, знаете, мещанской ушлостью и широкой, необъятной добротой.

На себя свекровь тратиться не привыкла, хотя возможности, в общем, имеются : есть пара юбчонок, кофтейка и ботики - и ладно. Хватает ей. А если предложить: пойдём мол, мамо, по магазинам, купишь себе обновки - так она обижается. Надувает губы и потом не разговаривает неделю. Гордость черкесская не позволяет подачки брать. Пояснить, что подарок не подачка тоже не всегда получается. Да и черт с ней. Не хочешь, не надо.

   А тут случилась вот какая история. Пригласили мою свекровушку какие-то дальние и состоятельные родственники на свадьбу. Вот и оказалась она в ситуации "и хочется, и колется". Свадьба по всему дожна была получиться богатая и весёлая, но на такую свадьбу в платьишке с рынка не пойдёшь. Туда принято в вечерних туалетах, и чтоб с причёсками и в золоте все. Чтоб богато!  То, сё, пятое, двадцать пятое... Вот и выходит, что либо не идти, либо идти но позориться, либо искать правильный туалет с причиндалами.

  "Не пойду я . Чего там делать? ", - она убрала приглашение подальше и села крутить долму. Суровая вся такая, прям на кривой козе не подъедешь. "Не их поля мы ягоды. Каждый сверчок знай свой шесток".

   Она крутила эту долму и очень сильно хотела на свадьбу. Жутко хотела. Даже долма это заметила, а я поумнее долмы-то буду.

   "Слушай, а если ты к черной юбке наденешь ту синюю кофточку..." - влезла я, но она отмахнулась, не желая слушать.

   А когда до свадьбы оставался один день, мы всё-таки  пошли и силой купили капризнице длинную шелковую юбку, "лепёрдовую" какую-то блузу с широкими рукавами (тогда модно было), а главное - туфли! Очень правильные, шикарные и дорогущие туфли. Узконосые, перламутрового с золотистым оттенком, из мягкой кожи с очень кокетливым бантиком. Туфли шли к новому туалету необычайно и оправдывали свою цену миллион раз. Между прочим это была единственная такая пара на весь наш район - Сарыер и ,если верить торговцу (но я не поверила, конечно) на весь Стамбул. Туфли нам сняли с витрины и они сели тютелька в тютельку, обхватили растоптанную свекровушкину ногу, обняли её ласково-ласково... На слабые попытки свекрови выяснить сколько эта перламутровая роскошь стоит, я , подмигнув продавцу, нагло соврала. Но даже уменьшенная раз в семь сумма заставила небалованную покупательницу ахнуть и покачать головой, мол, вот ведь какие траты сумасшедшие.  Но всё-таки она была довольна. Счастлива даже – что уж тут.

Дома свекровь пресмешно крутилась у зеркала, точь в точь девчонка. То так повернётся, то сяк, то ножку выставит в сторону. Красавица! Я тоже радовалась. Уж больно ей хотелось на эту свадьбу, а особенно хотелось богатенькой родне доказать, что мы тоже не лыком шиты, и тоже можем и блузочки шелковые, и цацки в ушки и туфельки, не просто так, а самые прекрасные и единственные на весь Стамбул.

 -Ты завтра отоспись, как следует. Потом сходи - сделай маникюр. Уложи волосы шикарно. Оденься и езжай спокойно. И хорошо тебе повеселиться, - пожелала я ей. – Поздно только не возвращайся. До полуночи как-нибудь постарайся успеть, ладно.

   - Ну, уж как получится, - захихикала “золушка”. Зарделась вдруг.

   - Ладно-ладно. Как получится...

   А на утро я умотала на работу, краем глаза глянув на стоящие в центре комнаты туфли. Я ещё в комнату к свекрови заглянула. Она спала и, честное слово, хохотала во сне. Ей наверняка снилась эта грядущая шикарная свадьба, и как она там будет танцевать, вся прекрасная, словно пери.

   В пять или шесть вечера вернулась с работы, открыла дверь своим ключом, прошла на кухню. Ойкнула. Она сидела суровая, спокойная, лепила тихонечко манты. Уложенные в высокую причёску седые волосы поблёскивали лаком.

   - А ты чего не на свадьбе? - удивилась я. - Что случилось?

   - Позвонили. Отменили свадьбу-то. - Нос в муке, руки в муке, глаза подозрительно красные. Очень подозрительно.

   - Аааа. Не врёшь?

   - Ты что!!! Истинная правда!!!

   Она так махала руками, так убеждала меня, что свадьбу отменили, потому что там всё расстроилось и жених оказался подлецом, и ещё какая-то ерунда, что я поняла: дело нечисто.

   А когда на следующий день в витрине магазина я увидела наши "единственные на весь стамбул" туфельки, то подозрения мои укрепились. А уж когда через неделю к нам забежала Гюль - жена угольщика Садеттина , и они о чём-то шептались со свекровью, а потом Гюль приговаривала про Аллаха, который мою свекровь теперь будет хранить ежесекундно, я почти прозрела. А что тут не прозреть: только нашему квартальному юродивому - Мемишу неизвестно, что Саддетин - картёжник, и что он регулярно спускает всё-всё, включая холодильник и газовую плиту. Все знали, что бедняжка Гюль ходит на подёнщину и что хватает ей лишь на то, чтобы покрыть долги да накормить худо-бедно двух сыновей-близнецов и больную мать. Все знали, что давать Гюль денег нельзя - не отдаст. Отдала бы - да не с чего.

   - А туфли- то я поменяла, - призналась свекровь где-то через полгода. - Зачем они мне? Один раз надеть и в шкаф поставить.  А тут Гюлькиным близнецам новые ботинки справила. Аж по две пары. Представляешь! По две.

   Я очень представляла! Там вполне могло получиться и по двадцать две, и можно было бы осчастливить весь квартал.

   - Оно, Лярис, ведь как вышло. Иду я из парикмахерской-то, а мальчишки навстречу. Гляжу - оба в тапочках. Разве можно в октябре в тапочках? Ноги-то поди мёрзнут. Заболеют ведь. Я и подумала... что мне один раз на свадьбу сходить, а им нужнее.

   - Ну и правильно сделала, - вздохнула я.

   - Даже выгодно получилось. По две пары каждому! - она всё оправдывалась, что-то говорила, а я наворачивала превкусный фасолевый суп и думала, что всё-таки удивительные они люди эти турки... И вообще все люди - удивительные. Ага.

В обувной этот, кстати, я больше не ходила. Ни-ког-да.

Про «кывас». Пусть будет

Сидим тут с моей турецкой бабкой на балконе. Кругом такая жара, что с чаек пот льётся прямо на наши головы, но высыхает еще в небе. Спасаемся от жары, понятное дело, питием разных напитков, от чая, до айрана и обратно.

- Лимонаты бы, - вздыхает бабка, кося хитрочеркесским глазом.

Это она не просто так мечтает вслух, а тонко намекает, чтобы я оторвала свою задницу от стула и пошла бы к холодильнику за холодной-прехолодной кислой-прекислой вкусной-превкусной настоящей лимонатой. Не за липкой лимонадом, что в бутылках, а за лимонатой, той, что делается вручную из давленых лимонов, ледяной воды и свежих листиков мяты.

Я, расплавленная от мозгов до ногтей, намёков старательно не понимаю. Бабка, кряхтя, ковыляет к холодильнику сама. Притаскивает два дымчато-потных бокала и мы медленно, чтобы не растерять ни капли вожделенной прохлады, смакуем ли-мо-на-ту.

- А у вас в Руссии что пьют, когда жарко? – интересуется бабка. Она у меня краевед знатный, ей бы всё разведать про чужие города и веси

- Ну, пиво пьют.

- А безалкогольного?- хмурится бабка. У нее случаются периоды беспричинного ханжества, которые, слава Аллаху, довольно скоро проходят.

- Ммм… Ну там лимонад в бутылках, фанта, кола, минералка… Вода тоже. Чай холодный.

- Айран?

- Нуууу, - тяну я лениво… Разговор о прохладительных напитках утомителен и пуст. – Тоже пьют иногда. Кефир вот есть. Простокваша. Тоже вроде айрана, только не айран.

- Всё? – бабка недовольна. Она рассчитывала на экзотику, а получила малоинтересную информацию.

- Вроде… О! Квас! Мы употребляем квас! – оживляюсь я, понимая что только что обнаружила реалию, которой в Турции нету. Нету! Нетушки!

- Кывас? – Напрягается бабка в предвкушении информационного экстаза. – Это что за такой кывас?

- Ну, это такое… - притормаживаю и соображаю, как лучше пояснить про сусло, сахар, черный хлеб, воду, процесс брожения, пену, окрошку, проч. – Ну это такой как будто лимонад, но и как будто пиво, не алкогольное, то есть слабо… ну очень слабо алкогольное, на хлебе замешивается, и стоит несколько дней, там еще пена, как у пива, но это не пиво, и туда сахару надо, чтоб сладкое, но не очень, а больше кислое, но это кто как любит… Разливают из бочек, но и в бутылках есть, а , в целом, очень, просто невероятно гюзель штука. Ну очень гюзель. Особенно в жару. Пьёшь, и прям нутро всё ликует. Ааах.

- Чего? Чего? – не врубается бабка, но в глазах ее уже зреет отвращение к этому очевидно прокисшему, из бочек, на черном хлебе, от которого пучит и которым можно заливать «рус салат» и получать холодный суп, напитку.

- А ладно, - машу рукой я. – Короче, квас у нас есть.

- Чего-то гадость какая-то этот ваш кывас. Я бы в жисть ни глоточка. Даже бы нюхать не стала. То ли дело айран или лимоната…

- Бош вер. (Очень полезное выражение, означающее что угодно, но в данном случае, скорее всего, переводимое как «да пох»)

Сижу. Пью лимонату. Заедаю орешками. Вкусно, конечно, но за квас, сцуко, обидно.

- Ты в следующий раз кывасу-то привези. Пить не буду, но разик лизну. Интересно, – врывается в мою обиду бабка.

- Ладно. Сделаю, – обещаю я ей.

Знаю, что пить не будет. Но сделаю.

Нет, я не Бродский. Жалко. Чо…

Та турецкая деревня, в которой я отдыхала, не то чтобы деревня в ее ортодоксальном видении. Там вы не найдете ни кривобоких мазанок под рыжей черепичкой, ни отар, ведомых усатым и носатым чабаном на густые луга, ни тучных особей крупного рогатого скота, ни виноградников, ни олив, ни каменных мостов над узенькими бурливыми речушками...

Это не деревня, скорее очень маленький курортный городок. Вдоль побережья виллы белозубо скалятся мраморными колоннами, кафешки и ресторанчики бесстыже подмигивают отдыхающим стеклянными, оттертыми до состояния идеальной прозрачности, верандами, пляжные бары шумны и непристойно голоноги.

Но стоит отойти на метров пятьсот от курортной зоны и не побояться шагнуть за невидимый рубеж, отделяющий "курортную цивилизацию" от прочего мира, как попадаешь в очень провинциальный, очень душный, очень типичный турецкий городишко.

Почему, ну почему я не Бродский хотя бы процентов на десять? Я бы сейчас провела вас по этим пропечённым до коричневой корки улочкам, где дома поддерживают друг дружку плечами, как калечные, но светлые глазами, старички; где вечный плющ туго пеленает зеленью полуразрушенную кладку кладбищенской стены, где минареты невысоки, а купола мечетей трогательно-беззащитны. Я бы показала вам крошечный переулок на пять ступеней, ведущий с улицы А на улицу Б. Улица Б много выше улицы а, поэтому вам придётся неприлично задирать ноги - раз два три четыре пять, а еще постараться не споткнуться о щербину на самом верху.

Сразу за улицей Б площадь. Маленькая. Площадь-ладошка, по центру которой растёт дуб. Может быть, и даже наверняка, сперва был этот дуб, а только потом площадь и весь город. Может быть, если присмотреться, на дубе обнаружатся следы от золотой цепи, а также кошачьи царапки - ведь всякий народ имеет право на собственного Кота. Где сам кот, не ведаю, но его многочисленные голенастые потомки лежат в тени роскошной кроны и щурятся на протекающее сквозь листву солнце. И потягиваются. И провожают взглядами редкие автомобили, что спешат куда-то по своим некошачьим, а от того и неважным делам.

Как мне хочется чтобы вы это увидели! Как хочется, чтобы услышали эту томительную, сонную тишину, похожую на зевающую во всю пасть кошку. Всякий посторонний звук, будь то шум мотора, или говор мужчин в кафейне, или женский недовольный возглас, или детский смех, сопровождаемый мерным стуком мяча об асфальт... всякий звук проваливается в этот сладкий зевок и тонет, гаснет, захлебывается там... И тихо. Только где-то высоко-высоко воздух звенит, задевая о провода.

Эх...

Я бы протащила вас за собой по всем магазинчикам и лавкам, подсказала бы вам где самая ледяная вода в бутылках, а где лучший в городе разливной айран. Я бы завела вас в пирожковую, не ту что возле пляжа - для туристов, а ту, что на углу возле остановки, куда ходят только свои - крошечную, безоконную, слепую, заставленную дряхлой мебелью. Я бы посадила вас на самый крепкий стул (он тут один), и предупредила, что стол шатается. И вы сидели бы, прижав локти к груди, жадно дышали бы сладким запахом пекарни и смотрели бы на стены, увешанные старыми черно-белыми фотографиями. Настоящими. Не в рамках с изящной подсветкой, а теми, что когда то делал дед нынешнего хозяина. На этих фотографиях потрескавшиеся лица когда-то молодых, когда-то живых людей. Они сидят на тех же стульях, за теми же столами, сурово уставившись в объектив (так положено, чтобы выглядеть достаточно серьезно и внушительно). А пока вы разглядываете желтого и сухого от старости фотографического юношу в мешковатом костюме, не подозревая что седая тетка за соседним столиком его младшая дочь, вам принесут пирогов. С мясом? Или с сыром... Или просто с сахарной пудрой. Кстати, тут замечательный чай.

Я бы завела вас в баккал к Хуссейну. Просто чтобы вы увидели майолику, которой выложен прилавок. А также чтобы вы полюбовались на дочку Хуссейна - Адиле. Ей нет еще восемнадцати, но она уже самая красивая девушка города. Может быть поэтому сам Хуссейн так краснолиц и яростен, а при виде молодых людей (что-то они зачастили) начинает просто багроветь и покрываться испариной.

А еще я не поленилась бы и позвала бы вас с собой на самую окраину. Там дальше пустырь. Говорят, что за пустырём заброшенная винная фабрика, и что по ночам в ее развалинах собирается мафия. Не знаю. Я не заглядывала. Но на окраинной улице бывала несколько раз, потому что там лавка старьевщика. А побывать в турецкой деревне и не зайти к старьевщику ... ну право, вы же не можете обо мне так плохо думать.

Сам старьевщик мужчина внушительный. Красивый. Ничего, что без одной ноги. Он ловко прыгает по лавке, почти не опираясь на костыль. Лавирует среди полок, стеллажей, шкафов и шифоньеров, похожий на человека и парохода, а также на человека-кенгуру, а также на испорченного ваньку-встаньку, а также на Джона Сильвера, а также еще много на что. Но больше всего он похож на одноногого старьевщика. И это так странно, и немного пугающе наблюдать нецелого человека среди очень неновых и ломаных вещей.

В лавке есть всё. Всё это ненужное. Старьевщик - не антиквар. Обнаружить в горе хлама и ветоши что-нибудь ценное почти нереально. Мне и не удалось. Но сколько же удовольствия, сколько сладкой горечи и носощипательной грусти в процессе перебирания обрывков чьих-то жизней. Вот чей-то дневник. Там есть записи. "Сегодня приезжала тётя Зехра. Привезла мне браслет. Браслет красивый, только Айлин его все равно отберёт".

"Тетя Зехра уехала. Браслет я потеряла. А может быть его украла Айлин"

"Сегодня в школе подралась с дураком Селимом. Кажется, я ему нравлюсь".

Записи не датированы. Сколько сейчас лет этой девочке? Где она? Нашла ли браслет? Помирилась ли с Селимом? А вдруг она вышла за него замуж, родила дочку, и теперь уже она ведет свой дневник. Или даже жж?

А вот картина маслом. Две картины. По манере письма понятно, что писала дама. Розы в вазоне на круглом столе. И пустой вазон на круглом столе. Картины плохие. Но я смотрю на них, и такая у меня спокойная и тягучая грусть. Вот был стол, на нем вазон. И кто-то ставил туда розы, а кто-то сидел напротив и раскрашивал холст. Когда-то...

Коробочка. Открываю и едва не роняю от удивления. В коробке вставные зубы. Наверное, хозяин этих зубов умер, а родные, избавились и от вещей, и от воспоминаний, и от зубов. Теперь эти зубы лежат на полке. Вставные зубы мертвого человека хранятся на полке в лавке одноного старьевщика. Какой сюр! Какой убийственный, невероятный сюр! После этих зубов меня не удивляет ни пожелтевший флердоранж, ни лысая пластмассовая кукла с выковырянным глазом, ни подсвечник-самоделка с вырезанным пожеланием "чтоб ты сдохла, змея".

Под недоверчивым взглядом одноногого старьевщика брожу по лавке, задевая локтями за чьё-то прошлое, спотыкаясь о чьи-то радости, дотрагиваясь до чьих-то тревог, царапаясь о чьи-то воспоминания. Понимаю, что надо купить хоть что-нибудь, но суеверный страх мешает принять решение. Может вот эту шкатулку? Или вот кулон без камня? Или книгу "Правила поведения для замужних женщин".

Blessing for home. Wishes of happines and Shalom. Текст на английском языке и неожиданный здесь "шалом" заставляют меня присмотреться к ржавой металлической пластине, завалявшейся между книгами. Как? Вот как на окраине турецкой деревни, в заплесневелом углу богом забытой лавки очутилась приобретенная в Израиле сувенирная табличка на дверь? Не знаю. Хватаю ее, быстро быстро расплачиваюсь с одноногим (не торгуясь, отдаю две лиры) и ухожу прочь. Уношу с собой чье-то "благословение для дома". А что? Им, видимо, уже не нужно. А мне в самый раз.

Старьевщик (скок-скок) выпрыгивает на улицу, закуривает, смотрит мне вслед. Я спиной чувствую его взгляд.

Потом через день я увижу его на базаре (базары тут раз в неделю, по пятницам). Он разложит прямо на земле книги, включая "правила поведения", и будет стоять, опершись на костыль и равнодушно курить. И не узнает меня, когда я попрошу у него книгу, чтобы пролистать и убедиться, что ничерта не понимаю. "А вот еще книжки есть, абла", - безразлично предложит он, глядя куда-то в сторону. Я вежливо откажусь.

Принцесски из геджеконду

Детишки турецкие - отдельная статья. Нет. Не те детишки, что живут с богатенькими мамками и папками в престижных и среднепрестижных районах, и не те, что, напялив форму супер-пупер-дорогущего лицея, подъезжают к подъездам своих школ на новеньких родительских бэшечках, и даже не те, что могут позволить себе поторчать на переменке в ближайшей кондитерской с горячим сырным пирожком в ладошках. Я расскажу о детишках окраин, обитающих в, так называемых, gecekondu (геджеконду).

   Итак. Что есть эта страшная геджеконда? Поясню так, как поясняли мне – очень по-простому, и без юридических подробностей.

Дело в том, что много-много лет назад Стамбульским муниципалитетом был издан указ о запрете несанкционированного строительства. Понятный указ, очень доступный и злой. И сейчас злой, а тогда, много-много лет назад он прямо-таки подкосил турецкое крестьянство, желающее обратиться в люмпен-веру, и тем самым обеспечить себе светлое будущее.

   Представьте, что вы - такой усатый и потный анатолийский пейзанин, или плотник из Мерсина, и вас заебало перебиваться с хлеба на воду в вашем бабруйско-закукуйском селе, а у вас имеется жена, табун киндеров, сёстры, братья, и прочая родня. Вся эта визжащая и кашляющая толпень тянет к вам свои худенькие ручонки и просит жрать. А у вас мазанка на окраине деревеньки, полтора петуха, огородик- крохотулечка, ну и хренова туча долгов и повинностей перед местными баями. Что вы делаете? Правильно. Вы заставляете супругу нашвырять скарб в тележку, напихать туда отпрысков, и пускаетесь "тум-тум ... за золотым руном" в славный град Истанбул. Вы думаете, что там лук слаще, а небо выше. Наивный турэцкий вьюнош! Бедный бедный... Грустноглазый и вислоусый...

   Их миллионы таких вот несчастных семейств, оставивших родные места. Наивные, непорочные, очень смешные они добирались до Стамбула, растеряв по дороге половину барахла, похоронив немощных стариков, но сохранив надежду... "Вот сейчас! - мечтали они, - ещё немного, и всё будет хорошо. И телевизор. И тоненький браслет любимой дочке на запястье". А Стамбул гудел злым и весёлым ульем, и не было там места для анатолийской нищеты. Те, у которых имелась какая-нибудь столичная родня, пристраивались тяжёлым балластом, а те, кто являл собой первопроходцев...

   А хреново им приходилось! Нечего есть, негде жить...и очень хотелось свой маааленький домик, размером да хоть с собачью конуру. О! Эти мастера- самоделкины вполне были способны собственноручно слепить клетушку, достаточную для размещения сардинобаночного семейства. Но тут возникала почти непреодолимая стена в виде "дуры лекс". Почти... Угу. Грозный указ вещал, что "никак нельзя", но крошечная негласная лазейка в этом указе мерцала счастливой звездочкой.

   Дикие люди - турки. Правда, дикие... Только турецкие власти могут (могли) закрывать глаза на несанкционированную постройку, в случае если таковая возникла за одну ночь. Т.е., если с вечера на полянке пусто, а по утру там уже уродливым грибочком торчит будиночек с червоточинами окошек - нормально! В эту лазейку и пёрли наши аргонавты. На закате проводили общую мобилизацию родных и знакомых, выдавали каждому мастерок, и вперёд! Пчёлы, муравьи, жуки-навозники. А к утреннему намазу дело было сделано. Здравствуй, "наложенная в ночи" - геджеконду!

   Что сейчас? Точно! Улицы, кварталы, районы этих самых геджеконду по всему Босфору... Страшные, корявые, нелепые... Кучки дерьма, раскиданные по зелёному холмистому раю... Многие из них потом выправились, вытянулись, но всё равно остались "ночными кошмариками", а большинство так и не изменилось с той самой ночи рождения. И в этих вот корявках жили, живут и будут жить люди... Поколения черномазых человечков с крепкой крестьянской костью и тусклой безнадёгой в зрачках.

   Вообще, это очень контрастно и забавно. Бывает, идёшь по городу, кругом современные здания, красотень, а глядь - к скайскрейперу прижалась эдакая морщинистая горошинка геджеконду. И нормально - никто не удивляется.

   Я хотела про детишек, а вышел такой вот экскурс. Простите меня, ладно? Увлеклась, как водится...

   Если вы теперь хоть чуток представляете эти геджеконду, то должны сообразить, что за контингент в них обитает. Эта та самая прослойка стамбульского населения, которая видит мясо лишь по Курбан Байрамам, и то, потому что добрые соседи оделяют положенной седьмицей. Это те самые мужчины, что, харкая туберкулёзной слюной, таскают на себе мешки с цементом на стройплощадках, и те самые женщины, что бегают на подёнщину за гроши... И дети... Их много, они похожи друг на друга, словно сгоревшие спичечки, от них пахнет дымом и голодом... Их не жалко. Вернее жалко, но какой-то брезгливой жалостью... как раздавленных катком дождевых червячков. Им хочется купить мороженого, чтобы не думать об однохаренно-съеденном вчера барашковом седле, а потом забыть ровно до следующей порции пломбира.

   А так... Они хорошие дети. Как дети. Только очень бедные. Снова увлеклась...

   Давайте лучше байку, а?

   Возле моего дома горбилась крышей геджеконду на две комнатушки. Жили там безработный чахоточный мужик, жена его - болезненно худая Фатма и несчётное количество мальчиков и девочек. Я бы и не обращала на всё это демографическое буйство внимания, если б не младшенькие дочки. Туба и Эминэ..... звали их так... Туба и Эминэ постоянно попадались мне на глаза. Каждый божий день. Вечно, как я возвращаюсь с работы, они вьются пескариками у бакалейного и норовят подоткнуться под локоть немытыми головёнками.

   - Помочь, Лале абла? Дотащить сумку?

   Я отдавала им сумку, пакеты, или что там у меня было, и эти соплюшки пёрли всё это метров пятьдесят до моего подъезда. Лет им было по пять - шесть, но росточком девчушки не удались. Смотреть, как эти гномики тащат не всегда лёгкие авоськи, было неприятно, но иначе не выходило. Просто так, ни за что, они денежку у меня не брали, да и от мороженого или там печенья отказывались, тяжко вздыхая. Видать, мамка с батюшкой им наталдычили, что стыдно... А так, вроде я им не милостыньку, а за работу... Вот так вот много месяцев Туба и Эминэ вкалывали на феодальную суку - Лале. Иногда, по выходным я орала им с балкона, чтоб они сбегали в тот же бакалейный за кофе или ещё какой фигнёй. Они радостно срывались с места взъерошенными синичками и, толкаясь локтями, неслись за ненужным мне продуктом.

   Потом они торчали в дверях, не решаясь зайти вовнутрь. Думаю, опять же, родители запрещали. Им хотелось. У меня пахло духами, карамелью и свежим кексом. Им ужасно хотелось, но они отрицательно мотали подбородками и улыбались. Короче, девчонки были очень бедные, но самолюбивые. Мда. Единственное достоинство нищеты - гордость. Сомнительное достоинство...

   Эминэ и Туба... Одетые в потёртые, не по росту длинные юбки и растянутые кофты, с забитыми носами и гнилыми ( в шесть лет то) зубами. Гордячки Эминэ и Туба. Мои маленькие подружки и немножко неодомашненные зверьки. Я не любила их ни капельки.

   Это произошло в четверг. Уставшая, аки пса шелудивая, топала я в гору - домой. На перекрёсточке, где обычно меня подлавливали мои крошечные носильщики, было пусто. Я удивилась, пожала плечами и пошагала дальше. Ну, нету - и нету. Может, их в деревню отправили, или ещё что... А потом я наткнулась на кучу-малу из местных дитят. В пыли ожесточённо дрались девчонки, человек шесть, а среди них Эминэ и Туба. Визг стоял непередаваемый, мои перепонки дребезжали не хуже старенькой стиральной машины с раздолбанным барабаном. Понятно, что пришлось всё это безобразие растаскивать на самостоятельные единицы. Единицы растаскиваться не желали, и потребовалось немало усилий, чтобы распихать девушек по разные стороны баррикад. Если кто не понял, в качестве баррикад выступила Лале -абла.

   Я взглянула налево: Туба и Эмине избитые, но непокорённые трясли кулачками и ругались турецкими словами высокой степени инфернальности. Слева от меня образовался квартет из барышень, среди которых я обнаружила дочку бакалейщика, близняшек нашего домовладельца и ещё одну неизвестную мне особу лет пяти. Особа имела очень непрезентабельный вид и громко рыдала. Прислушавшись, я разобрала причину этих неуёмных причитаний, а, приглядевшись, воспылала негодованием по отношению к Эминэ и Тубе.

   На девице этой было надето праздничное "невестино платье". Впрочем, праздничным и "невестиным" оно было до того как... А теперь оно представляло из себя пыльную ветошку в потёках крови из расквашенного барышниного носика. Ужас! Пятилетняя красотка мацала пышные когда-то юбки и заливалась слезами. И я её понимала!

   Дело в том, что для столь любимой мной ортодоксальной прослойки, существует весьма ограниченное количество праздников. Это байрамы (дважды в год), а также случайные, но обожаемые помолвки, свадьбы и... и собственно всё... Турки повеселиться любят, однако не так уж много у них для этого поводов. День рождения или там Новый Год в ортодоксальных районах за праздник не считаются. Вот и ждут бедняги, когда кто-нибудь решит ожениться и устроит действо. (о свадьбах позже, а то опять увлекусь)

   На эти действа народ, разумеется, наряжается. Кто как может... Кто побогаче, кто просто футболку чистенькую - не суть. Есть ещё такая нелепица. Маленьких и не очень девочек здесь любят приводить на праздники, одетыми в платья " типа подвенечное": такие тюлевые, разухабистые, юбчатые хрени белого цвета или пастельных тонов. Выглядит это безобразнейше, но отчего-то среди масс считается красивым. Девочки, понятно, в восторгах. Изображают из себя принцесс и разгуливают, приподняв крахмальный ужас двумя пальчиками.

   Именно такое изначально-белоснежное безвкусие и ощупывала наша юная незнакомка. Как оказалось, её привезли в гости, и она вырвалась на улицу, дабы поразить местных ровесниц великолепием. Поразила, называется...

   Я, как смогла, утешила бедняжку, и, повернувшись к всё ещё негодующим сестричкам Эминэ и Тубе, приступила к зануднейшей лекции. Они, потупив глаза, слушали, кивали, хлюпали носами, а потом кто-то, кажется мелкая Туба заплакал... Тихонечко так, по-мышиному...

   - Мы ей сказали, что нам папа тоже купит завтра такие платья, а она сказала, что наш папа бедный и никогда не купит. А мы сказали...

   - Не купит! Не купит! Вы - нищенки! - заорала разодранная в клочья принцесса и ломанула подальше от нас, разумно избежав следующей порции тумаков. (причём, я тоже была не прочь вздуть её хорошенько)

   Я отвела их домой. Я пришла к себе. Я включила свет. Я сделала кофе. Я закурила. Я не хотела думать. Не получалось. Я думала, что гордость - это непозволительная роскошь, куда как непозволительнее тюлевого платья. Двух тюлевых платьев...

   Я этих Эминэ и Тубу не любила никогда, слегка брезговала, немного изумлялась, осуждала их мать... Ходила на следующий день по базару, разыскивала торговца всяческой белибердой и осуждала. А платья эти, как выяснилось , стоили сущие копейки - я на такси больше в день тратила. Одно нежно-розовое, другое лимонное, с рукавами-фонариками и атласными нижними юбками. В огромном пакете они делали "хррруст - хруууст" и выглядывали бисерными глазками отделки наружу. Пришлось утрамбовывать их и прикрывать газеткой, чтобы сопливые турчаночки, подкарауливающие меня на углу, не догадались, что несут вслед за Лале-аблой свою неожиданную радость.

   Вечером я стукнулась в двери геджеконду. Фатма открыла дверь, удивлённо всплеснула руками, проводила меня в комнату. Там стоял пластмассовый пляжный стол, много разномастных стульев и было очень чисто.

   - Фатма, - я начала беседу издалека. - Я что к тебе пришла то?

   - Ой, Лале абла, да всегда добро пожаловать! - она суетливо махала чайником перед моим носом.

   - Фатма. Тут такое дело. Уж больно светлую благостную новость я недавно получила. - Я так и сказала : "светлую, благостную, новость". Она замелькала чёрной кариесной улыбкой, очень, кстати, искренней.

   - Ух ты! Ну, уж не это...? - Фатма робко тыкнула пальцем в мой живот, я отчаянно замотала головой.

   - Нет. Но тоже хорошая и благостная. И, видишь ли, я давно, когда еще не была уверена в получении "светлой и благостной" новости, загадала... - я замялась, - загадала, что если всё получится "светло и благостно", то я сделаю семи детишкам подарки.

   Я так специально сказала, и про новость, и про благостность, и про "семь детишек". Турки ж - язычники, они во все эти загадывания и обеты невозможно верят. И сакральная цифра семь... Фатма кивала, всё ещё не соображая, куда я веду...

   - Вот я на работе некоторым сотрудникам, у кого есть девочки... И подумала, что и Эминэ и Туба тоже... - Мне было очень важно, чтобы Фатма поверила. Поэтому я честно рассказывала ей про одну "ну очень богатую" сотрудницу, и одну "не очень богатую"... И про то, что заказала семь "невестиных" платьев. Она начала впиливать! А когда впилила, помолчала с полсекунды... Я боялась, что она меня выпрет! А она в ладоши хлопнула, расплылась вся. Конечно, она счастлива была до усрачки, и за меня тоже счастлива. А еще она меня спросила очень тихо, не надеясь услышать положительный ответ:

   - А можно я дочкам скажу, что это им папа принёс?

   Ой! Да это ж то, что мне и нужно! Я важно кивнула и отдала ей два шуршавых свёртка.

***

   Они разгуливали туда-сюда рука об руку - два пастельных облака - розовое и лимонное. На ногах у них были надеты растоптанные всмерть резиновые шлёпки. Но кого это волновало? К окнам прилипли соседские дети, да и не только, и внимательно пялились на эту красоту. Я тоже пялилась. Правда - красивые такие... Туба и Эминэ. Живые "гордость и предубеждение" в копеечных тюлевых занавесках. Принцессы из геджеконду.

Сейчас им лет по двадцать, я не знаю что с ними случилось, живы ли, здоровы ли. Но очень верю, что всё хорошо. Потому что семья была пусть бедная, но очень дружная и хорошая. А это главное.

Пасхальная история

Я когда туда только заехала, в девяносто пятом, кажется, году, очень всего шугалась. Оно и понятно, девушка я была довольно-таки юная, на удивление пугливая (можете не верить, но вот честно-пречестно) да ещё и внезапно беременная. Тогда всё друг на друга наложилось, и оказалась я на Царьградских просторах вся такая трепетная, бессловесная и с мыльными пузырями в мозгах (это метафора, призванная подчеркнуть мою тогдашнюю абсолютную бестолковоть). Понятно, что ни красоты Стамбульские, ни экзотика пейзажей, ни восхитительная дешёвая еда и барахло ни граммулечки меня не радовали.

Да еще и родня турецкая: ну, турецкоподанный супруг и его всякие мамы, сёстры, братья и проч. и проч. Совсем девчонку, т.е. меня затюкали: туда не ходи! Сюда не смотри! Этого не трожь! Короче "чёрный -белый не носить и так далее..."

Существовала ещё одна беда, усугублявшая все прочие - я попала в самый что ни на есть консервативный район, где процент завёрнутых в чаршаф (хиджаб) тёток на единицу населения, превышал собственно само население. У нас в квартале на улицу вечером  с непокрытой головой выходить нельзя было - почти что пальцем тыкали. Вообще-то, я –девка  была лояльная (это сейчас остервела), и мне, по большому счёту,  было некапризно, во избежание конфронтации маленько, себя поднастроить в нужном направлении. Но порой даже моя лояльность и пиетет ко всяким там культурно-историческим и конфессионным заморочкам не срабатывали. Ну, не знала я - элементарно знать не могла всего, что требуется знать настоящей турецкой ханым, посему ляпы случались ежедневно и невыразимо огорчали правоверную родню и соседей.

   А я, как назло, в ляпистые истории вхреначивалась по сааамые уши. То в кофейню мужскую запрусь - пописать (беременных-то каак прижмёт - не удержишь), а в кофейне все соседушки мужеского полу сидят и на меня зыркают в ужасе, мол, БАБА и ЗДЕСЬ!!! То по-простому с бакалейщиком забеседую, да так, что потом его жена к свекрови моей жаловаться прибежит: типа, ажно целых десять минут твоя с МОИМ один на один в пустой лавке...

  О!  Один раз к нам ходжа должен был прийти... Квартальные женщины собирались на Кандиль помолиться и для этого отрядили ходжу... Понятно, что ходжа читает Коран сам по себе в отдельной комнате, молящиеся женщины сидят сами по себе в другой комнате сидят.. Но предварительные беседы, финансовые переговоры и "чай-кофе-потанцуем" свекровушка моя взяла на себя. А тому предварительнее приобрела она для ходжи необходимые для действа аксессуары: полотенчики там, коврик для намаза и шапочку такую специальную, крючком вязаную... Ну, кто не знает о чём я, тот может слегка напрячься и вспомнить разные сериалы и книжки.  Вспомнили...

   Шапочка эта, тюрбанчик, скуфейка, ермолочка (сорри - понесло не туда!!!) - лежала на комоде в нашей спальне для сохранности. Я её увидела, и  мне она безоговорочно глянулась. А что? Зашибись - хэндикрафт! Я её повертела, примерила, покрутила так-сяк, опять примерила (Людмила и Карлин колпак-невидимка), и выяснив, что на мой шестидесятый размер шапейка не налазит, я её нахлобучила на мужнину племяшку - красавицу трёх лет от роду. Девица черноволосая, черноглазая, а скуфейка из белой нитки и крахмалом эдак сочно "хруст-хруст" делает...  Красотища! Гюльке (племяшку так зовут) тоже этот хэндикрафт к душе пришёлся, ну она и ломанула всем хвастаться.

   Очумелые бабы, радостный ребёнок, недоумевающая я ( а действительно, чего такого-то?) и стоящий в дверях хитроглазый мусульманский поп, хихикающий в кулачок. Он бы и в голос бы, да постеснялся перед женщинами.  

Ну, понятно все сообразили, чьих это неверных рук дело, разъяснили мне бестолковой, что да как, зачем этот головной убор нужен и отчего его мацать лишний раз не стоило. Послали мальчика какого-то за новой ермолкой, а меня устыдили... И еще недели две шептались за спиной: ишь ты, гяурка позорная!!! А ехидней всех шепталась, прям-таки шипела гадюкой тётка Хатидже.

   Есть у нас такая в квартале - Хатидже-тейзе (тётя по-турецки), старенькая, сухонькая - червивая сыроежка. Блюдёт Хатидже тейзе общеквартальные добродетели, отслеживает неправильные шаги местных жителей, а затем разносит сплетни по закоулочкам. Сама Хатидже-тейзе, как и случается обычно, в юности особым благочестием не отличалась, сменила трёх мужей, причём последний был лет на восемнадцать её моложе, нарожала детишек штук семь, а овдовев, вдарилась в благолепие и тотальную порядочность. Ну, нормально! А чего не вдариться-то? Возраст позволяет... Страшный человек - тётка Хатидже. Попасться к ней в списочек неблагонадёжных - смерти подобно. Ну, я и попалась! Прям с разбегу и на самую верхнюю позицию. И наступило мне горе, а тётке Хатидже тема для долгих бесед за чаепитием. Всех деталей не знаю, но большинство подробностей до моих ушей донесли квартальные сплетницы, не столь увешанные регалиями благочестия, но такие же любительницы почесать языком. Уух... Сколько на меня вылила, скольким меня обмазала милая турецкая бабушка - Хатидже!

   Но шло время. Мой  квартальный рейтинг медленно и неуклонно рос, сплетен вокруг Лале (так меня называли те, кому Лярис уж совсем было невозможно произнести) становилось всё меньше, а уважительное ханым в мой адрес звучало всё чаще. Понятно, что частично я являлась эдаким квартальным чудом, на которого и поглядеть не грех, и похвастать перед родственниками деревенскими можно. Но частично, процентов эдак на семьдесят (так думаю!) очень я там даже оСВОИлась.  Хатидже-тейзе, как вы догадываетесь, сдала позиции последней. Выжав ещё капли две -три дерьмеца, оставшегося на донце, этот сосуд добродетелей заткнулся. И тётка Хатидже начала так осторожненько, потихонечку, шепотом меня любить.

(Я была хорошая девочка. Это правда).

Тётка Хатидже ещё сама не врубилась, что из ненавистной гяурки я вдруг стала такой беззащитной и честной "кызым", но я то видела... И окончательно в этом убедилась тогда, когда мы однажды случайно столкнулись на улице, и она, движимая хрен знает чем, накормила меня восхитительно-зелёной сливой, купленной на рынке, ни разу не уязвив и не сказав гадости.

 А однажды наступило воскресенье. Ну, воскресеньям это свойственно - наступать. Я дома сидела, переводила что-то, а муж куда-то с дитём направился. Выпив кофейку, покурив, почесав в затылке, я оглядела гору бельишка "на глажку" и опять нафигачила себе кофе. И тут - дддддзыынь! Звонок! Блин! Я к глазку припала и моментально взбесилась... Есть у этих турецких дамочек свойство - вот так вот... без предупреждения... “здрасти-здрасти я пришла – наливай чаю”.

Хатидже -тейзе, завёрнутая в тяжелый плащ, с низко-опущенным на лоб платком переминалась с ноги на ногу по ту сторону двери.

Вообще-то можно было дверь и  не открывать. Вру! Не открыть было нельзя. А-то она не сообразила, что я дома, и одна. У ней же задача такая, кредо жизненное - сидеть у окна и зырить, кто и куда пошёл. Я вздохнула тяжело, радостно улыбнулась и потянулась к замку.

   - Кызым, - тётка Хатидже как-то необычно заговорщицки смотрела на меня, разве что только не подмигивала, - вот пришла я.

   - Ой! Добро пожаловать! - заорала я с принятыми в таком случае истошными интонациями. - Проходите-будьте- как-дома. Как хорошо, что ты пришла. Я тут сижу вся скучаю (Вот, блин, принесло же тебя ведьма старая).

   - Да я нет. Я только на секундочку. Я ж это… - она вся так дёргалась, я даже подумала, может помер кто.

   - Да зачем же на секудночку? Проходите-будьте-как- до... - я заткнулась. Тётка Хатидже протягивала мне мешочек полиэтиленовый, вся сияя, как начищенный медный поднос.

   - С праздником! - Гордо и очень радостно произнесла она. - С праздником тебя, кызым! С байрамом!

   Праздник по-турецки "байрам", если кто внезапно еще не в курсе.  Короче, старуха поздравляла меня с каким-то байрамом. В этот момент я даже испугалась. Как? Тут, выходит, случился какой-то важный байрам, раз она сама ко мне припёрлась, а я не в курсе... Ну жопа! Опять склонять меня будут в разных направлениях. Эх… Пакетик я, само собой, взяла, уж больно настойчиво она им в меня тыкала.

   - Ты разверни. Разверни. - на лице у тётки Хатидже плавала такая умиротворённая, почти счастливая ухмылка. Ну, словно она, мильён выиграла в лотерею, или благодать какая сверху снизошла. И это меня пугало еще больше.

 Но деваться было некуда, и я развернула пакет.

   Знаете, что там находилось внутри? Вот вы сейчас офигеете так, как я офигела в тот момент.  Там лежало два крашеных яичка и кусочек пасхального кулича!!! Байрамом оказалась Пасха. Наша православная Пасха.  Увы, что я и в Москве то узнавала об этом от мамы день в день, а в Стамбуле откуда?  Ну, не знала я! Ну, совсем не знала.

   А старая тётка Хатидже, для которой слово "Пасха" почти тоже самое, что и "шейтан" узнала. Спросила армянку, что живёт возле домушки квартального старосты когда будет “Пасхалия”.

   Мало того. Она пошла. САМА, старенькими своими ножками пошла... в армянскую церковь и взяла там для меня эти яйца - одно малиновое, одно зелёное с рыжим боком... и кусок кулича. Она это сделала, потому что хотела, чтобы у меня был мой байрам. Она полагала, что мне это важно. Она подумала, что мне тут одиноко без моего православного праздника, рядом с людьми, которые верят немножко не так и не туда. Она ПОДУМАЛА. Она пожалела. Она через себя это все протащила и пошла в церковь за яйцами.  И оказалась права.

 И такая вся довольная стояла на пороге и глядела, как я эти яички трогаю пальцами... И я её расцеловала! И, кажется, даже расплакалась. Совершенно искренне. 

Может быть, это была самая первая настоящая Пасха в моей жизни.

Померла она в прошлом году - старая ведьма Хатидже-тейзе. Царствие ей небесное.

Надеюсь, оно одно на всех.

Почти забытые былицы в лицах

Вот не звали бы её Алисой, а звали бы как-нибудь поспокойнее: Валя, Галя, Уля... меня б пожалуй так не пропёрло. А её звали именно Алисой, и фамилия у неё была такая очень красивая на "ская". Какая точно - сейчас навряд вспомню, но знаю, что в сочетании с "Алиса" звучало это по-королевски. Да и статью Алиса тоже удалась. Княжеская стать, правильная: плечищи такие, что любой качок обзавидуется, ручищи тоже здоровые, и грудь четвёртого размера. Кровь с молоком, а не девка! Лицо ясное, открытое, полнолунное, прозрачные синие глаза и косища до пояса. Когда Алиса выходила из-за плиты (она поварихой работала) и выплывала в столовку, тащила она за собой нечеловеческое сияние. Ступает павой, шейку лебединую чуть в бок гнёт, персями вздымает. Ну, точно "месяц под косой, а во лбу звезда".

   Звёзды в высокий княжий лоб с завидной периодичностью впечатывал Алискин гражданский муж - Байрам. Тоже, кстати, весьма колоритный мужичок. Родом из деревушки не то под Диербакыром, не то под Манисой, очень вредный, хитрый, с веснушчатой мордочкой и полыхающей рыжей шевелюрой - он напоминал анатолийское солнце. Солнце горячее, непослушное, бессовестное. Ещё Байрам обладал удивительной, "сырной" ухмылкой, и подростковой юркостью. Куда ни глянешь, а Байрам вот он... уже здесь... Снуёт туда-сюда, плывёт лучисто морщинками у глаз и белыми-пребелыми зубами и лопочет на забавной смеси турецкого и русского. Они рядом смотрелись, будто парад планет... И обязательный "красный карлик" на Алискином лбу, цветущий звёздным спектром... Красииива!!!

   Любили они друг друга: Алиска и Байрам. Любили уже давно, лет семь. Познакомились где-то под Иркутском - Байрам там гостиничные стены выкладывал плиткой. Плиточником Байрам был знатнейшим. Пальцы длинные, тонкие, нежные, как у пианиста... И каждый выложенный Байрамом туалет - ноктюрн, соната, симфония. Так вот однажды, отыграв штук сто концертов на строительстве гостиницы в Иркутске, Байрам перебрался в Москву, прихватив с собой музу в Алискином лице.

   В Москве Байрам так и продолжал лабать свои керамические гаммы, а Алиска пристроилась на стройку поварихой. И всё у них было, как у людей: съемная двушка на Молодёжной, новый диван , регулярный секс. Ну и по башке Алиска тоже получала регулярно. А что? Бьёт - значит любит. Это мы все помним. Да и не просто так лупил жену Байрам, а за дело. Потому что, как нашей девке ни талдычь, что на стройплощадку в декольте и мини ходить не след, как ни поясняй, что не надо оттопыренной жопой и сиськами четвёртого размера смущать скромных турецких тружеников, а хрен вам...

   И плыла Алиска между столиками, колыхая бёдрами в трикотажной юбчонке, и шевелила пухлыми губами и дышала глубоко, задумчиво, и глазами коровьими бездумно так ласкалась... Ну и производительность, разумеется, падала в какую-то бездонную яму.

   Любопытно, что Байрам Алиску колотил скорее по необходимости, чем от огорчения за её неуместное поведение. То есть, ему было важно продемонстрировать соплеменникам, что он свои функции выполняет, а дальше... А дальше... Кажется он даже гордился, что у него такой вот белий-белий огромный женщин имеется. Ой! А как они миловались в подсобке, думая что никто не слышит... Слышали все. Производительность вообще обнулялась.

   Долго ли коротко, а начала Алиска настаивать на узаконивании отношений, из-за чего её лоб и прочие фрагменты прельстительной плоти превратились прямо-таки в карту звездного неба. Алиску это не пугало, и она продолжала настаивать, а Байрам продолжал астрономические изыски. И всё получилось хорошо, потому что когда на Алиске уже почти не осталось места для новых созвездий, они подали заявление в загс.

   И мы гуляли на свадьбе до утра. И даже напились. И наш добрый шеф подарил новобрачным холодильник, а я подарила Алиске книгу "Королёк - птичка певчая" и самоучитель турецкого, потому что проект заканчивался, и турки собирались валить на родину. Алиска, как новоиспечённая турка, понятное дело, тоже.

   Через месяц я куда-то переустроилась, быстренько подтёрла файлы с ненужными воспоминаниями. Среди этих файлов оказались и Алиска с Байрамом. И только года через три я случайно встретила Алиску в "Шарике". Она всё еще была лунной и томливой, легко ворочала огромные чемоданы и пила пиво из банки. Четвёртый размер соблазнительно выпирал из декольте, а бёдра всё также бултыхались туда-сюда под красным трикотажем.

   Мы вспомнились трудно, но вспомнились и потопали курить и болтать.

   - Ну, че ты? - спросила я.

   - Да нормально, - ответила Алиска и стрельнула глазами на пробегающего мимо араба. - Живём потихоньку. Вот к маме моталась, в Иркутск. В Москве неделю у друзей пошарилась, сейчас домой.

   - А живёте где?

   Она назвала какой-то населённый пункт, который по моим приблизительным прикидкам находился чуть дальше Альдебарана, короче - в заднице,

   - Дом там у нас. Хозяйство. Байрамчик работает. Вот ребёночка будем делать.

   Я вспомнила забавы в подсобке и поняла, что очень даже и сделают ребёночка, и удивительно, что до сих пор не сделали...

   - А вообще как? - у нас с Алиской были разные рейсы, и я немного торопилась. - Нравится?

   - Ага... - залыбилась Алиска. - Здорово! Тепло...

   А потом вдруг мой рейс отложили и мы направились пить пиво. Алиска рассчитывалась за ноль пять хайнекена, и в её бумажнике я заметила чёрно-белое фото. С фотки, неулыбчивая, очень печальная, жаловалась на судьбу девушка в надвинутом на лоб платке и чаршафе.

   - О! Это кто? - ткнула я пальцем в чёрно-белую фигурку. - Сестра?

   - Щас сестра! - заржала Алиска и потянулась к моей, ещё недопитой, кружке. - Кума это моя! Кума!!!!

   Оппа... Я неприлично громко сглотнула. Кума... не Кума, а именно кУма... так называют вторых жён... Вторых... Жён... Я сглотнула её громчее...

   - Ну-ка расскажи... - До взлёта оставалось около часа.

   Если бы Алиску звали Галей, или Валей или даже Ларисой... Оно бы было не так любопытстсвенно. Но её звали Алисой и она попала в нору... И точно, как та самая Алиса, наша луноликая красавица не испугалась, не отчаялась, не смирилась... а просто потопала дальше по тропке, изумляясь тому, что происходит вокруг и повторяя "всё чудесатее, и чудесатее"...

   Сначала был Истанбул - шумный, бойкий, весёлый. Они жили в отеле, питались вкусностями, гуляли по Босфору и кормили с ладоней голубей.

   Потом была Анталия - песок, море, жара, мартини и много секса.

   А потом медовый месяц офиналился, и Байрам повёз Алиску домой - в ту самую возле-альдебарана- под диербакыром деревушку.

   Турецкие деревушки - отдельная мелодия. Мелодия заунывная, тоскливая, русскому уху непривычная. Случаются такие жутенькие места, где до сих пор нет освещения и где женщины полощут бельё в горных реках. Где дети зимой бегают босиком по снегу и не знают, как лепить снеговика, потому что снеговик это уже почти изображение человека, что есть великий грех. Бывают деревни менее жуткие. Там в кособоких мазанках старушки перебирают шерсть или лущат фисташки, а девушки похожи на козочек и даже умеют читать. Бывают деревни, как бы сёла... И там всё в порядке и со школами и телевизор ловит все каналы, так, что по вечерам старики могут смотреть на какие-нибудь МТВишные страсти и плеваться от омерзения. Я плохо знаю турецкую провинцию, совсем недостаточно для того, чтобы подробно описать что там и как. Знания мои больше киношные и случайно подслушенные, но в любом случае, для этой истории достаточные.

   Вот, например, я точно представляю, в какую дырищу попала наша Алиса. В очень даже симпатичную турецкую дырищу с нехилым рынком-пазаром, с начальной школой и поликлиникой на одного врача энтузиаста и пару фельдшеров. Горсть мечетей и мужские кафе в количестве четырех штук... Полтора баккала и настоящая кондитерская... Там даже имелся какой-то клуб, куда девицы ходили по утрам на курсы домоводства, а парни толпились по вечерам перед старенькими компами, чтобы добраться до Интернета. Да. Райцентр (Алиска сказала название - я забыла) находился где-то в получасе езды на машине, что означало почти цивилизацию. В райцентре (ужас ужас) существовал настоящий бар, где подавали пиво. Эта юдоль разврата посещалась крайне редко и только мужчинами. В самой деревушке спиртного не водилось в принципе. Поэтому Байрам прихватил с собой пару бутылок Ракы и ящик Эфеса, и с помпой, а также с молодой женой въехал в родную деревню...

   Пялиться на русскую красавицу выперлось всё население, включая младенцев и парализованных старух. Алиса гордо вывалила из машины ляжки, обтянутые стретчами, а затем вынесла на улицу свой четвёртый размер, предварительно укутанный Байрамом в шарф. "Ооооаххх", - зашевелилась толпа. Даже максимально завёрнутая в тряпье Алиса была нестерпимо хороша. И белые косы на голове - как корона. ( кстати в турецком белые волосы означает седые волосы, а вот для блондинок употребляется термин желтоволосая). Наша желтоволосая Алиса плыла под пристальными взглядами соседей и ощущала себя богиней... Ага... А кем еще она могла себя ощущать, когда все остальные женщины были плотно упакованы в чаршафы (все помнят что чаршаф это хиджаб?) угольного цвета?

   Впрочем, царствование Алискино завершилось минут через десять, когда Байрамов батюшка - лысый, бровастый и злой швырнул через порог чёрную тряпку.

   - Теперь так ходить будешь, - рявкнул Байрам и проследил за тем, чтоб жена правильно нацепила бесформенный балахон. - У нас тут женщина скромный, неблять. Ты теперь тоже неблять.

   Вообще, я полагаю, что Байрам вот в это "блять неблять" ничего обидного вовсе не вкладывал. Просто у него была такая гибкая философия, основанная на восточном менталитете и двух основных понятиях: блять и неблять. В Москве, в Стамбуле, и даже в Анталии Байрамов менталитет прогибался под объективную реальность, поэтому парадигма "блять неблять" была несколько иной. А здесь, в родной деревне парадигму устанавливал отец и молла...

   Короче, Алиска повыступала, словила в лоб и пошла знакомиться с роднёй (в режиме "блять" родня с ней знакомиться отказалась"). В режиме "неблять" всё прошло даже очень симпатично, Алиске разрешили перецеловать старикам руки, перелобзать женщинам щёки и перегладить макушки многочисленных детей.

   - Благославляю. Иншаллах будет вам счастье. - Произнёс сакральную формулу Байрамов батюшка и сообщил, что вечером прибудет ходжа, дабы Байрама с Алиской обрачевать уже на небесах, а не по шейтановым законам.

   После брачевания Алиске наконец то дозволили остаться с Байрамом наедине и они отожгли, как следует. Оказалось, что брачевание на небесах очень даже способствует отжогу. Уже после факта отжога Байрам лениво погромыхал тазом с водой и пояснил ошарашенной Алиске, что положено совершать пост-омовение, а если таковое не совершить - небеса огорчатся. Омовения, однако, Байрам не совершил, но тазом усиленно потренькал... "На небесах может и не услышат, а мать с отцом успокоятся, что всё по правилам", - ещё раз пояснил Байрам туповатой Алиске...

   С утра Алиске вручили пылесос и определили зону применения. Она, кстати, очень радостно включилась в помывку и попылесоску дома. Ей хотелось побыстрее стать своей. Пока она драила окна под надзором свекрови, Байрам куда-то свинтил.

   - Мужчинам мужская работа, - пояснила свекровь, и Алиска, поковырявшись в разговорнике, даже поняла о чём речь.

   На мужской работе Байрам околачивался до полуночи. Алиска даже утомилась шарить по разговорнику и пояснять соседкам, что она - Алиска хорошая и не ест свинины. Ночью припёрся Байрам, погромыхал тазиком и сообщил жене, что завтра они переезжают в другой дом.

   - Большой дом будет. Ты - хозяйка.

   Алиска радостно прижималась к рыжей волосатой груди и мечтала о холодильнике фирмы "Бош" - свой -то они оставили в Москве.

***

   А наутро Алиску вместе с чемоданами погрузили на переднее сиденье. Только устроившись внутри и разложив уже привычный чаршаф на коленях, чтоб не мялся, Алиска обнаружила в машине троих незнакомцев. Сзади робко моргала молоденькая турчанка, также как и Алиска замотанная в чёрное тряпьё. Правда, турчаночка была раза в четыре миниатюрнее, чем Алиска, поэтому её было как-то трудно заметить. Зато двух бойких пацанов, заметить оказалось куда как проще. Особенно после того, как старший ни с того ни с сего вцепился в Алискину бошку и начал тянуть за чаршаф, и за платок под чаршафом, и за жёлтые Алискины волосы.

   - Аааа... Ачумели... - заорала Алиска по-русски, но тут за руль втиснулся Байрам, рыкнул и навёл идеальный порядок и тишину.

   - Кто они? - шепотом спросила Алиска своего спасителя.

   - Жена моя и два сына. Ага... - Байрам повернул ключ, и машинка зарычала, заглушив Алискин "обана ситуёвина".

   - А я! Я кто? - Алиска бегала по пустому дому и картинно лупила себя кулаком в четвёртый размер.

   - Ты тоже жена. Любимый. А она - жена-так- папа-мама-хотел. Давно, - оправдывался Байрам. Он чувствовал за собой вину и поэтому даже не размахивал руками. Собственно сабж спора притулился на узлах в уголке и зыркал любопытными глазищами. Дети шныряли по комнатам, что-то громко лопоча.

   - Папа сказал. Мужчина может два жена. Или не мужчина...

   Вообще-то мужчина может и три жена, и пять жена, и двадцать пять - главное тазиком побренькать, но Алиска об этом не думала. Алиска охреневала. Она пыталась что-то уяснить, но что-то выскакивало и убегало прочь, точно чашки на чаепитии у мартовского зайца.

   Уяснила всё она уже вечером, прикладывая чайные примочки к левому глазу. Да. Оказывается, Байрам действительно был женат. Женился он по настоянию семьи в молочном возрасте, тогда же насажал детей, после чего уехал в Россию на заработки. О бедной своей Фатме вспоминал редко, только получив письмо от отца, однако деньги на воспитание отпрысков высылал регулярно. Что думал, о чем помышлял солнечный Байрам, брачуясь с Алиской - тайна. Может, вправду думал развестись с Фатмой, сказав три раза "бош ол" и отпустив бедняжку на все четыре стороны. Может, думал, что вообще не вернется домой, и так и будет посылать копеечку одной и любиться с другой... Может, просто не думал... Но когда отец взял его за плечи и произнёс: "Байрам. Ты мужчина. Мужчины женщин не бросают. Учись жить с двумя женами или ты мне больше не сын.", Байраму не осталось выбора. Он кивнул. Поцеловал отцовскую сморщенную руку. Заглянул в спокойные глаза. "Дом я вам купил", - добавил отец. "На большую семью хватит", - добавил ещё. "Счастья тебе, сынок". - Поставил точку.

Очень короткое лирическое

   Спрашивают часто: " правда, что там многоженство?"... Полигамия то бишь... Неправда. Нет в Турции многоженства. Турция - страна светского ислама. Турция стремится в Евросоюз. Турция желает быть цивилизованным государством. В Турции давным-давно, еще со времён Ататюрка запрещены полигамные браки. Запрещены официально.

   И никаких гвоздей... И до Алиски, я про это дело многоженное видела только в историческом кино. Да. Ещё слушала страшные сплетни о том, что когда-то, давным давно, кто-то... И нет у меня желания и времени разглагольствовать о предпосылках, напоминать о исторически-сложившемся объективе, давать рекомендации ознакомиться с основами Ислама или пошерстить инфу о Шариате равно Домостое. Нет... Просто хочу, чтоб вы поняли, что негативного отношения к многоженству в Турции нет и быть не может. И хочу, чтобы поняли, что желание обзавестись более чем одной супругой - это ни в коем разе не развращенность, а скорее способность принять на себя великую ответственность моральную плюс материальное бремя.

   Хочу ещё, чтобы вы каким то образом почуяли вот эту вот чуждое нам, но абсолютно уместное там отношение к полигамным бракам.. Такое чуть свысока, чуть с юморком, немного с удивлением, и подсознательно, где-то очень внутри, где-то очень глубоко под коркой цивилизованности - с уважением. Мол, надо же... Какую мужик на себя ношу не побоялся взвалить!!!

   А многоженства там нет. Это правда.

   ЛИРИЧЕСКОЕ НА ЭТОМ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ

   - Я вернусь домой, - рыдала Алиска. - К маме! Ты негодяй. Ты развратник! Ты кобель!

   Байрам метался по комнате, как разъярённое солнце над линией горизонта, не решаясь ни закатиться, ни выкатиться обратно в зенит.

   - Ты глюпий. Ты не понимаешь. Я тебя люблю. А это жена-мама-папа-так-хотел.. Но я её не бросай. Два сын и она денег нет... Нельзя. Она тебя уважать, слюшать, кушать готовить, трусик стирать.

   Вот не знаю, "кушать готовить" явилось убийственным аргументом, или всё-таки "трусик стирать" ( "трусик" -то у Алиски был о-го-го!), но Алиска успокоилась и взяв с Байрама клятву ни в жисть на Фатму, как на женщину, не глазеть, пошла греметь тазиком.

   На самом деле у Алиски выбора не было. Ну и куда бы она попёрлась одна, в коротком чужом чаршафе, без языка, без мозгов, с четвертым размером? Даже если бы и допёрлась до Стамбула, да пусть и до Иркутска... Ну... К маме-алкоголичке в однушку? Или ещё куда? А лет то уже Алиске стукнуло под тридцатник, а баб таких луноликих у нас пруд-пруди... Некуда было Алиске деваться, поэтому она ещё пошумела-пошумела и заснула тихонечко на расселенных на бетонном полу одеяльцах...

   А с утра раздался робкий стук в дверь... Алиска спать была горазда, поэтому даже не услышала, что Байрам до петухов куда-то свалил, а вот стук услышала. И шаги тихие, змеиные у изголовья. И Алиска приоткрыла глаз, и вскочила, как ошпаренная. Над раскинувшейся на одеялах пышной Алиской стояла куколка в чаршафе. На вытянутых руках куколка держала поднос с чаем, белым сыром и маслинами.

   - Завтрак приготовила. Будешь?

   Такой уровень турецкого Алиске был доступен. Также ей был доступен тот уровень, на котором она нежданную доброжелательницу выперла вон из комнаты. Потом Алиска поднялась, оделась и вышла в пустой салон. В уголке жалась Фатма - вышивала что-то тихонечко. Дети орали где-то на улице. Поднос с завтраком стоял нетронутый на пластмассовом, невесть откуда взявшемся столе.

   Они просидели молча целый день - каждая в своем углу. Алиска сначала сковыривала лак с ногтей, потом пела про "две звезды", потом просто молчала, боясь случайно задремать. К еде Алиска так и не притронулась. Фатма вышивала, время от времени робко глядела на Алиску и снова тыкала иголкой в пяльцы. Пару раз забежали мальчишки, слупили по батону хлеба с сыром каждый и опять убрались во двор.

   Вечером их загнал домой Байрам. Он был пыльный, вонючий, уставший. И пока Фатма стаскивала с Байрама ботинки, Алиска жаловалась. Жаловалась, что сука- Фатма наверняка хочет её Алиску прирезать/придушить/отравить, и поэтому Алиска так больше жить не может. Байрам молча сунул Алиске кулак в нос и пошёл за хитро-улыбающейся Фатмой на кухню. Там на пластмассовом столике стоял ужин. Когда Фатма умудрилась его приготовить, Алиска так и не сообразила. Ей было не до этого. Она отчаянно злилась.

   - Нет еда плохо. Она тебя уважать. - Байрам взгромоздился на Алиску. Тазик с водой услужливо стоял рядом. - Ты её тоже любить. Как младший систер. (иногда Байрама пробивало на английский)

   Систер не систер, но на следующее утро Алиска села завтракать вместе с Фатмой. "подумала, и стала кушать", - как сказал бы классик. Правда Алиска заставляла Фатму кусать от каждого ломтя хлеба и хлебать суп из одной тарелке. Но суть да дело... К вечеру на кухне женушки наперебой старались извернуться в кулинарии, дабы удивить любимого.

   Снимать ботинки они ломанули хором. Одна левый, другая правый. Байрам довольно похлопал обеих по спине, пожрал и захрапел на диване. Кумы (теперь мы можем спокойно называть их кумами) переглянулись, сняли с Байрама штаны, трусы, рубашку и потопали каждая к себе в комнату.

   Через неделю девки спелись. Фатма учила Алиску готовить совсем-турецкую-жратву, поправляла ломаный Алискин турецкий, рассказывала что-то своё птичье, а Алиска Фатму жалела, давала ей померить красные трикотажные штаны и блузку с кружевами и по-матерински улыбалась, когда Фатма вертелась у зеркала, изумлённая своей нежданной "красотой". Мальчишки потихоньку к Алиске привыкли и тоже что-то такое ей рассказывали наперебой и, не стесняясь, просили вытереть им носы или подмыть попы. Порой приходили соседки, рассаживались, кто куда, щебетали что-то. Фатма помогала Алиске понять, о чем речь, то жестами, то трудно находя нужное слово в разговорнике, то просто взглядом. Вела себя Фатма, словно младшая жена, редко позволяя Алиске налить гостям или себе чаю или порезать кекс. Убирались, стирали, готовили кумы вместе, хотя, что греха таить, основная нагрузка опять-таки была на Фатме.

   Байрам был доволен. Приходил поздно, падал на новоприобретенную кровать и смотрел новоприобретенный телевизор. Спал, однако, только с Алиской, держа свое настоящее мужское слово.

   А Фатма помалкивала, словно так и должно быть. Помалкивала. Выливала утром таз. Краснела, когда натыкалась взглядом на белесые пятна на простынях. Ловила каждый мужнин жест, каждый взгляд. Радовалась скудным похвалам. По-собачьи следила за тем, как Байрам то прихлопнет Алиску по заду, то ущипнёт за сиську. Молчала. Краснела и молчала.

   Не выдержала Алиска.

   Вечером Байрам пожрал и лег перед телевизором, лениво пошаривая ладонью по Алискиному телу. Фатма быстро сварила кофе - две чашки (сама она такой дорогой продукт не пользовала) и , уложив детей, устроилась в уголке. Она сидела, наклонив голову, что-то вязала, а сама поглядывала на красномордого довольного мужа и луноликую куму. Поглядывала, поглядывала... И вдруг разревелась. И вскочила. И убежала к себе.

   - Что Фатма? Болеть? - Байрам недоуменно воззрился на Алиску.

   - Дурак ты... - Алиска вскочила, в сердцах ткнула мужа кулаком в пузо и добавила, - Дурак. Она ж женщина. Любви хочет.

   - Как это? - не допонял Байрам.

   - Секс! Секс нужен!!! Понимаешь?

   - Как секс? - совсем охренел Байрам. - Фатма - неблять. Ей секс плохо!

   Вот такая вот неверная парадигма вертелась в Байрамовой рыжей голове. И Алиске пришлось потратить целых полчаса, чтобы Байрам усомнился в истинности привычных постулатов, и побрызгал подмышками дезодорантом, и ещё раз переспросил у Алиски про "ты ревновать нет?" , и пошлёпал босиком к двери из-за которой доносилось мерное дыхание малышей и сдавленные всхлипы Фатмы.

   Алиска послушала как гремит не её тазик и заснула довольная.

   А на утро румяная Фатма хихикала в кулачок и пихала Алиску в бок игриво и очень весело. А Алиска радовалась. И ещё больше радовалась, когда в воскресенье Байрам взял их обеих на пазар и купил каждой по кофточке, а потом подумал и решил "гулять так гулять" и ещё купил по кофточке. На самом выходе с рынка стояла тётка и торговала кроликами... И Байрам поглядел на своих жен, которые замерли возле корзины с серыми ушастиками-пушистиками - и ещё и по кролику каждой... Они возвращались в дом: впереди Байрам со свертками , чуть позади Алиска с серым кроликом уткнувшимся в четвертый размер, рядом маленькая Фатма, прижимая белого кроля к чёрному шелку длинного чаршафа ... И пара сопливых пацанов важно топающих позади процессии с симитами (это баранки такие) в чумазых ладошках... Солнце, луна, звездочка, и пара непоседливых спутников... Чем не парад планет?

***

   - Ну, вы даёте! - восхитилась я и прислушалась. "Просим пройти в салон ..." - заорал "матюгальник". - Побежала... Удачи.

   - Купила Фатошке подарков разных. Мама ей тоже носки связала. Носки и пинетки. Она ж беременная у нас.

   "Странные. Странные люди, судьбы. Непонятные. Удивительные", - Думала я, наблюдая в иллюминатор, как Москва делает "zoom out", а облака "zoom in".- И жизнь тоже такая удивительная. Чем дальше, тем чудесатее.

   "НЕЛЕПО. СМЕШНО. БЕЗРАССУДНО. БЕЗУМНО. ВОЛШЕБНО", - жужжал мотор.


на главную | Байки нашего квартала. Про Турцию и турков | настройки

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 28
Средний рейтинг 4.6 из 5



Оцените эту книгу