Book: Бюро Вечных Услуг



Бюро Вечных Услуг

Иван Быков

Бюро Вечных Услуг

Купить книгу "Бюро Вечных Услуг" Быков Иван

«Врачи, преподаватели, люди искусства.

Конечно, и среди них есть отступники и предатели.

Но если и осталась в жизни какая-то надежда,

вся надежда – на них. Немногих. На нас».

Джон Фаулз, «Коллекционер».

1

Нина кричала, Нина вопила, глухо – в дальней комнате дома, в гостиной, – вопила глухо и бесконечно. Нестор с досадой глянул на свои руки – они были в грязи, как, впрочем, и другие части обнаженного тела. Под вечер прошел достаточно резвый летний дождь, и земля все еще была влажной. Двор был освещен скупо – желтым светом, пробивавшимся из-за легких штор на кухне и в гостиной. Луна пряталась за темными массами то ли облаков, то ли туч.

«Нужно спешить, а то связки сорвет», – подумал Нестор и заторопился: постарался тихонько проскользнуть в прихожую. Не получилось. В темноте он неуклюже задел вешалку. Та радостно рухнула со свистящим шелестом: нейлоновые куртки раскинули по полу свои скользкие рукава. Нина закричала с новой силой. Теперь ее звонкий, но уже с хрипотцой голос не глушила каменная стена:

– Нестор! Нееестоооор!

Не заботясь более о конспирации, Нестор влетел в гостиную – голый и грязный. Нина быстро перетаптывалась с ноги на ногу на диване – пыталась на месте сбежать от кого-то. Она, забившись в угол, к животу, как щит, прижимала небольшую подушку-думочку. Глаза Нины были наполнены ужасом.

– Нестор! – орала она, не замечая мужа. – Змея! Змея, Нестор!

– Да тихо ты! – шикнул Нестор на жену. – Какая змея? Нет тут змей.

Он медленно, но уверенно высвободил думочку из побелевших Нининых пальцев. Жена прижала кулачки к груди. Переминалась она все медленнее, пока вовсе не затихла. Бегство от воображаемой змеи закончилось. Ужас выплескался из глаз бессильными слезами.

– Я вышла… петрушки… там, у смородины… серая…

Нина всхлипывала, сгибая дрожащие колени, пока не сжалась в комок на угловом диване.

– Где ты б-был? – наконец, всхлипнув в последний раз, успокоилась она.

– В душе, – не любил Нестор врать, но правду Нина и не ждала.

– Почему грязный? – Нина провела пальцем по плечу мужа и показала комочек земли.

– Не успел даже воду включить. Ты заорала.

– Так змея же, – Нина как будто оправдывалась, трогательно, по-детски. Нестору захотелось обнять жену, защитить от всех змей Вселенной, но сдержался – лишь бы не испачкать.

– Змея, – повторила Нина. – В огороде, у куста смородины. Я вышла петрушки нарвать. Серая, длинная. Гадюка? – Нестор заметил, как беспокойство в глазах жены вновь стремиться стать ужасом.

– Нет, не гадюка, – поспешил заверить он. – И даже не уж. Здесь не живут змеи.

– Но я же видела, – неуверенно настаивала Нина.

– Думаю, это хорек. – вдруг нашелся Нестор. – Я недавно видел объявления – развешаны в нашем городке.

– Какой хорек? – недоверчиво спросила Нина. – Какие объявления?

– Обычный домашний хорек. – Легенда была основательной, теперь Нестор мог строить свою неправдивую версию уверенно, хоть и без удовольствия. – Сейчас некоторые держат. Вместо кошки. Правда, зверушки эти беспокойные и кусачие. И сбегают часто – в любую щель просочатся. А бегут куда?

– Куда? – Нина широко раскрыла доверчивые глаза.

– В частный сектор, – улыбнулся Нестор покровительственно. – Здесь многие кур держат. Вот хорьки сюда и бегут. Сколько хорька не корми…

– Они серые? – решила окончательно обмануться Нина.

– Почти! – убедительно заверил Нестор. – А уж ночью, так вообще – все хорьки, как говорится, серы.

– Все кошки, – улыбнулась Нина.

– И кошки тоже, – согласился Нестор. – Я в душ.

– Я с тобой! – потребовала Нина.

– Идем, – кивнул Нестор. – Спину потрешь.

Нина была согласна тереть спину – лишь бы не оставаться наедине со змеевидным хорьком, пусть и домашним, но серым и потому пугающим.

Они вместе навели порядок в прихожей – установили вешалку на место, распределили одежду по крючкам. Потом пошли в душ. Сначала Нина молча стояла и глядела сквозь мужа. Не беспокоила его вопросами: почему грязный? почему голый? Боялась услышать ложь, а потому не заставляла врать.

Нестор смывал с тела следы своего путешествия. Он все никак не мог простить себе предельную небрежность – так напугать жену.

Потом Нина решила исполнить обещанное. Она решительно разделась и залезла в тесную для двоих кабинку душа – тереть мужу спину. Нина мылила мужа старательно – спину, грудь, ягодицы. Потом мыло оказалось в руках у Нестора. Потом они целовались – под горячими струями. Мыло гулко упало на дно кабинки и скользнуло к трапику вместе с течением пенного водоворота.

Из душа они вышли усталые, и он, и она – закутанные в широкие банные полотенца. На кухне Нина молча достала две коньячки из настенного шкафа и начатую бутылку итальянского бренди из бара. Плеснула – себе чуть-чуть, мужу – от души. Вездесущая кошка взобралась Нестору на колени.

Нестор был благодарен жене за неожиданно проявленную чуткость. Вечерний коньяк был весьма кстати. Так же, как и деликатное молчание. День оказался длинным и насыщенным. И почему бы: каникулы, отпуск, суббота, Антон гостит у Софьи Николаевны и Ивана Несторовича. Но…

Но утром позвонил Кир…

2

Телефон решил проснуться часов в десять.

Нестор только успел поставить на стол свой любимый субботний завтрак: поджаренный с кольцами лука бекон, залитый глазуньей из трех яиц. Все это великолепие он густо присыпал резаным зеленым луком и молотым черным перцем. На столе вокруг широкой плоской тарелки расположились: еще теплые тосты; пакет острого томатного соуса; масло под стеклянным колпаком; столовые приборы; пустая пивная кружка – из морозильника, а потому покрытая матовой патиной. Нестор уже успел включить телевизор и в ожидании, пока электронный мозг нащупает сеть и загрузит основное меню, открывал первую, самую долгожданную бутылку пива. Без нее суббота тоже не считалась пока «открытой».

Телефон звонил. Сколько лет уже прошло с начала эпохи мобильных средств связи, а телефон по-прежнему звонит. Да, вместо звонка играет выбранная тобой мелодия, но телефон все же не играет, а звонит. Сила традиции.

Нестор с тоской посмотрел на остывающее блюдо и на теряющую морозную свежесть кружку, а потом все же принял вызов, хотя и не был уверен, что в голосе его будет искриться радушие:

– Да, Наставник.

– Разбудил? – ровно спросил Кир.

– Нет, оторвал, – честно признался Нестор.

– От секса или от завтрака?

– От завтрака. Секс мой уехал в город – завозить плод этого самого секса к первопричине этого самого секса.

Кир помолчал, потом так же ровно спросил:

– Ты уже крякнул с утра?

– Только собирался.

– Тогда переведи, – попросил Наставник.

– Перевожу, – любезно согласился Нестор. – Нина увезла Антона к моим родителям. На выходные. Вернется вечером. Чтобы мы могли вспомнить молодость и насытиться первобытной страстью.

Кир снова помолчал, накладывая перевод на оригинал. Сошлось. Нестор даже почувствовал, как Наставник, наконец, кивнул на том конце телефонного разговора.

– Так ты сам?

– Выходит, сам. Завтракать сажусь, – еще раз напомнил Нестор.

Наставник снова невидимо кивнул. Потом спросил:

– Приедешь в «Варяк»?

– Сегодня? – замялся Нестор. – Зачем?

– Сегодня девять месяцев, – просто напомнил Кир.

– Да? – Нестор был озадачен: он, честно говоря, вовсе не вел счет месяцам, минувшим с тех трагических событий в октябре прошлого года. Но раз Наставник говорит, что девять месяцев – это срок знаковый, то следует верить. – Будем поминать?

– Будем, – подтвердил Кир. – Жду через два часа. Приятного аппетита.

Нестор отложил телефон. Совсем не хотелось ехать в город. Не идти пешком в маленький пригород, лежащий тут же, рядом, рукой подать, а именно ехать – вызывать такси и ехать в большой и суетный город. Субботние планы были иными: пиво, телевизор, книги. Вечером – прогулка к морю, жареная форель, бутылка-другая белого вина и жена. Простые радости простого человека.

– Видишь, Ка-Цэ, – обратился Нестор к маленькой кошке пестрой масти, свернувшейся на кухонном стуле. – Не дают нам с тобой покоя.

– Мяу? – переспросила Ка-Цэ, поднимая голову и щуря глаза.

– И тем не менее, завтраку – быть! – утвердил Нестор и нашел в меню телевизора новостной канал. Диктор радостно затараторил о грустном, нещадно перевирая факты и их причины, а также интонацию предложений и произношение слов. Диктор создавал общественное мнение, легко, без задней мысли и какой-либо собственной идеи, не «за совесть», а за зарплату, вкладывал доминирующую доктрину в неспособные к сопротивлению ленивые разумы. И для этой ответственной миссии необходимо было перевирать факты, интонацию и произношение.

– Вся просодия этой Взвеси, все тонкие нити мировой гармонии – к черту! – с досадой пожаловался Нестор трехцветной кошке.

Ка-Цэ была согласна. Настолько согласна, что покинула нагретое место на стуле и грациозно вознеслась Нестору на колени. С целью восстановления мировой гармонии. Стало неудобно, однако согнать этот маленький мурчащий генератор было бы кощунством.

Кошка проявилась в сказочном пространстве Кисельной улицы с первых дней «великого переселения». «Великим переселением» Нина назвала семейный выезд на все лето в маленький уютный дом номер восемь в пригороде. Перебралась семья только в первых числах июня, хотя Кир предложил Нестору обосноваться на Кисельной, 8 в первые же дни после битвы у Белого Ясеня.

– Нас теперь мало, мой юный падаван. Нас крайне мало, – посетовал тогда Наставник. – Каждый Наг – это сокровище Раджаса. Наг же Четвертого дна – бесценный раритет. Контора хочет – нет! Контора жаждет! – чтобы ты всегда был под рукой.

– Под хвостом, – отшутился Нестор. – Какие руки у Нагов?

– Не язви, – настаивал Кир. – Дом все равно пустует теперь, после ухода Семена. Намекни Нине, что я попросил: за домом следить, за участком.

– Да не захочет она. Скажет, что в глушь ее заточил.

– Так, Кощей, не морочь голову. Давай вместе уговорим твою Василису Капризную. В школу Антону только в сентябре. Ты на работу на своем «Змее» будешь ездить…

– Зимой? – усмехнулся Нестор.

– Да какие у нас зимы? – неуверенно возразил Наставник.

– Бывают разные. Да и в «Варяк» не сходишь, если на «Змее». Я же не пью за рулем, – привел Нестор самый веский довод. – Нет уж, благодарю. Да и зачем все это?

– Щель под боком, – грустно сказал Кир. Он уже смирился: Нестор не переедет за город.

– «Искать щель – субстанциональная, инклюзивная обязанность Нага», – вспомнил Нестор слова Наставника. – Нет. Пока нет. Может, летом?

Так Нестор, Нина и Антон стали на время сельскими жителями. И незаметно, как по велению некоего волшебного закона, в соответствии с исконной сказочной логикой – вот те изба, вот те кот – в семью вошла на мягких, но когтистых лапах трехцветная Ка-Цэ.

3

Имя материализовалось вместе с самой кошкой и, претерпев ряд быстрых трансформаций, воплотилось в ёмкое Ка-Цэ. Случилось это так.

В самом начале июня «Daewoo» серого цвета с маячком на крыше устало вздрогнул у калитки аккуратного домика. Нестор выбрался из машины и поспешил открыть заднюю дверцу, но Нина уже высвободилась из объятий автомобильного кресла сама. Антон посапывал на заднем сидении – по мокрому асфальту из города ехали минут сорок.

Грунтовая дорога была присыпана желтой жерствой. В ясные, сухие дни ярко-желтая грунтовка радовала глаз и вызывала в памяти вполне объяснимые ассоциации с фантастическими историями Лаймена Баума. Но после ночного июньского дождя – даже в лучах утреннего солнца – дорога была бурой, слякотной, в частых проймах зеркальных луж.

Нестор рассчитался с водителем, постаравшись задобрить его чаевыми. Не помогло: таксист был по-утреннему хмур и неразговорчив. Оплата, названная диспетчером, по его – водителя – профессиональному мнению, не стоила сил, времени и ресурсов, затраченных на этот непростой извоз: путь был неблизким, цель располагалась за городом, подъездные дороги местами развезло. Машину теперь нужно было мыть, попутчиков назад вряд ли найдешь, – в общем, обычный штурм клиентского кошелька. Но Нестор не любил попадать в неловкие ситуации, а данная ситуация казалась ему крайне не ловкой. Он поспешил откупиться и от водителя, и от мнимого конфуза.

«Daewoo» достаточно неуклюже развернулся, практически потыкавшись бамперами в ворота по сторонам улицы, и обиженно укатил в город, оставив Нестора, Нину и заспанного Антона у калитки дома номер восемь. Нестор держал сумку с вещами в левой руке, а правой пытался попасть ключом в дверной замок. Ему это удалось, калитка скрипнула, впуская новых жильцов за кирпичный забор. В этот же момент проснулся Антон.

– Смотрите, какая кошка! – живо воскликнул мальчик. – Цветная!

По ту сторону дороги, там, где зарос бурьяном пустой, еще не застроенный участок, сидела кошка.

– Кс-кс-кс! – позвал Антон. – Какая ты… куцая!

Кошка действительно была куцей, маленькой, как бы игрушечной. Хотя почему-то не возникало сомнений в том, что это взрослое животное. Кошка тогда впервые заговорила.

– Мяу? – недоверчиво спросила она. Эта вопросительная интонация, как выяснилось впоследствии, была перманентной особенностью нового питомца в любом разговоре с новыми своими хозяевами. Ни с кем более кошка не разговаривала из аристократических соображений.

– Иди к нам! – подтвердил свое приглашение Антон.

– Не нужно! – вмешалась Нина. – Это чейная кошка. Видишь, какая она чистенькая?

– Чья-то, – исправил Нестор.

– Слышишь? Папа тоже говорит, что кошка хозяйская, – невозмутимо проигнорировала поправку Нина. – Идем в дом.

Но было поздно: «куцая» уже маршировала через дорогу в новую жизнь. Именно маршировала – так Нестор обозначил этот кошкин анабазис. Животное отважно лавировало между зеркалами луж, высоко и ритмично поднимая лапы, боясь промочить их или испачкать. Если включить маршевую музыку, то зрелище было бы презанятным.

– Die Katze marschiert, – непроизвольно произнес Нестор, почему-то по-немецки.

– Ка-Цэ? – спросил Антон. – Мне нравится! Так ее и назовем.

– Нет, – улыбнулся Нестор, – Я сказал «die Katze» – «кошка» по-немецки. А Ка-Цэ – это другое, так спички называли в одном фильме.

– А почему спички так называли? – Антон требовал объяснений.

– Ну, – замялся Нестор, не зная, как сложнейшую парадигму этой философской универсалии передать простым, доступным языком детства, – Ка-Цэ в том фильме – это не просто спички…

– Волшебные? – обрадовался Антон. – Я помню этот фильм! Там один мальчик ломал спички и его желания исполнялись. Там еще робот был смешной – звали Балбес.

– Нет, – терпеливо возразил Нестор. – Тот фильм, о котором ты говоришь, называется «Тайна железной двери». А я говорю о другом фильме – о «Кин-дза-дза!».

– Тоже видел, – важно кивнул шестилетний Антон.

– Не думаю, – улыбнулся Нестор. Мальчик обижено насупился, пряча за обидою стыд: он, как и его папа, не любил попадать в неловкие ситуации.

А Нестор все никак не мог сложить нужные слова. Как ребенку рассказать об индексе социальной дифференциации? Об универсальном эквиваленте всего и вся? О жутком перевоплощении культурного опыта целой цивилизации в нелепые КЦ – в ничтожные суррогаты великого духа?

– Ка-Цэ в том фильме не были волшебными, – наконец пояснил Нестор. – Спички просто использовали там вместо денег.

– Понятно, – кивнул Антон, хотя уже не слушал никаких объяснений. Он и предмет беседы давно упустил из виду: кошка успела перемаршировать через слякотную жерству Кисельной улицы. Теперь пестрое животное возлегало на плече Антона – пачкала новую ярко-зеленую футболку и генерировала тракторное мурчание.

– Ка-Цэ! – погладил мальчик трехцветную шерстку. – Идем в дом. Будешь с нами жить.

Нина беспомощно вздохнула, а Нестор по этому случаю вспомнил:

– Есть такая присказка: «все равно, что кошку в дом тащить».

– И что это значит? – спросила Нина.

– Не скажу точно, – засомневался Нестор. – Что-то вроде: может и мышь поймать, может и посуду разбить; может с ребенком поиграть, а может и мебель разодрать. Другими словами, кошка в доме – жди неожиданностей.

– Зачем ты все это говоришь? – спросила Нина, которая сама только что требовала разъяснений. – Ты против кошки?

– Нет, я сказал это лишь для общего сведения. Просто в качестве бытовой информации, – вздохнул Нестор.

– Кстати, – насторожилась Нина, – в доме есть мыши?

– Нет, – поспешил заверить Нестор. – Только змеи.

Нина тогда не улыбнулась. И, как показал сегодняшний вечер, – не зря.

А Ка-Цэ с того дня стала жить вместе с ними. Прежний ее хозяин – если он был – так и не объявился.



4

Тамара разливала пиво, грузчик Володя гремел стальными кегами в волшебном закулисье. Нестор не был в «Варяке» уже более месяца, но здесь время замерло, как в сказочном королевстве. Все было по-старому.

Кир одиноко занимал большой деревянный стол с растрескавшейся столешницей, за которым могли комфортно разместиться человек восемь. Народу в пивной было много. Нестор не без оснований подозревал, что Наставник использовал один из своих безобидных, но действенных гипнотических приемов. По случаю поминовения Семена Кир держался строго, хотя в глазах его таились неотъемлемые задорные искры.

Нестор направился к стойке, откуда и приветствовал Наставника, помахав рукой. Кир помахал в ответ.

– Забыли нас? – поинтересовалась Тамара, винодел по профессии, бармен по призванию.

– Как можно! – искренне возмутился Нестор. – Каникулы, мы за город перебрались. Временно!

– Променяли наше пиво на сельский самогон?

– На это я пойти никак не могу! – браво отрапортовал Нестор. – Две «Баварии», будьте добры.

– И кольца? – напомнила Тамара.

– И кольца! – весело согласился Нестор.

Кир поднял кружку в приветственном тосте. «Сдвигать бокалы» не стали – не тот повод. Треснул пакет с кольцами кальмара. Нестор поспешил сделать свежий глоток, пока не осела пена. Помолчали.

– Как Нина? – наконец спросил Кир. – Освоилась?

– Спасибо, – поблагодарил Нестор. – Привыкает понемногу к загородной жизни. Первое время маялась. Помните, как Алиса у Высоцкого: ««Почитай», – я сажусь и читаю, «Поиграй», – и я с кошкой играю. Все равно я ужасно скучаю…».

– Там замечательная библиотека, – подтвердил Кир. – Есть, чем заняться. Ну, кошку, извините, не предусмотрели.

– Она сама себя предусмотрела, – улыбнулся Нестор.

– Кто? Нина? – не понял Наставник.

– Кошка, – пояснил Нестор. – Трехцветная приблуда. Живет теперь с нами. Пока хозяин не объявится. Кстати, не знаете, чья может быть такая?

– Нет, – задумался Кир. – Надо заехать к вам. С новосельем поздравить. А то уже почти два месяца, как на новом месте, а я еще ни разу не гостил. И на кошку глянуть заодно.

– Разочаруетесь. Обычное маленькое животное. Правда, довольно милое. А заехать – да! – надо, – радушно объявил Нестор. – Нина часто спрашивает. Шашлык замариную. Коньяк откроем.

– Не люблю летом коньяк, – внес Наставник веские коррективы в план. – Летом пиво люблю. Вино холодное.

– Не проблема, – заверил Нестор. – По дороге мидий возьмем на Переправе. Кстати, о пиве: Вам обновить?

Через некоторое время Нестор вернулся от стойки к столу, неся в каждой руке по две полных кружки. Выпили за встречу. Теперь уже можно было звякнуть краем бокала о край, символически обмениваясь пеной в знак дружбы и взаимного доверия.

– Когда я спрашивал о Нине, – снова заговорил Кир. – Я имел в виду другое. Так освоилась ли?

Нестор понимал, о чем спрашивает Наставник. Говорить на эту тему не очень-то и хотелось. Но тем не менее вопрос прозвучал.

– Делает вид, – неохотно ответил Нестор. – Играет в игру. Вернее, думает, что я играю в игру. И подыгрывает. В меру своих женских сил и понимания.

– Отличное состояние! – неожиданно обрадовался Наставник. – Как и у моей Ларисы – активная репрессия.

– Я бы сказал, регрессия, – вздохнул Нестор. – Чуть мужа не потеряла, а все для нее игрушки.

– Ну, объективно говоря, мужа бы она не потеряла, – исправил Наставник.

– Как же? Сколько наших тогда полегло в битве! – возразил Нестор. Его давно интересовало, каким образом в иллюзорном мире Взвеси удалось объяснить одновременную гибель такого количества людей: и Нагов, и городских магов. Но сам он спросить не решался, а Наставник молчал. И вот неожиданно решил внести ясность.

– Много, – кивнул Кир. – Наших полегло много. И пауков этих мы обратили в жижу немало. Но здесь, во Взвеси, они остались живы и здоровы. Вот только перестали быть Нагами и городскими магами.

– Но как? – Нестор был изумлен, хотя подобная мысль приходила и без теперешних откровений Наставника.

– Обычно, – пожал плечами Кир. – Они обычно стали обычными людьми. Наги утратили способности, перестали «видеть душой», забыли о Раджасе. Для городских магов – еще проще: их меркантильное естество настолько вписывается в создаваемую иерофантами экосистему, что они и так ничем не отличаются от обычных людей. Разве что – более материально ориентированы, менее принципиальны, а потому более успешны. Успешны в том понимании, которое постулирует индекс ССС…

– Простите? Индекс ССС? – переспросил Нестор, показывая, что он внимательно следит за разговором.

– Индекс ССС, – повторил Кир. – Степень соответствия системе. Но об этом позже поговорим. Так вот, если мы, Наги, осознаем наше Нагово естество, то городскому магу понимание собственной природы претит, оно ему не нужно, стало быть, – недоступно. Просто после битвы у Белого Ясеня тысячи людей – бывших городских магов – стали больше думать о других и вечном и меньше думать о себе и сиюминутном. Как вернешься на Кисельную, посети муравейник. Встретимся вечером в Конторе. По твою душу бумага пришла. С самого Дна.

– А как же Волх? – спросил Нестор, оставляя пока за скобками приглашение посетить сегодня Раджас.

– Семен Немирович умер. Взял – и умер. Одновременно умер и черно-белый Дракон. Два существа ушли вместе: Дракон и человек. Вернее, две сути одного существа.

– Зачем? – вот теперь Нестору стало грустно; накатило.

– А иначе нельзя было, – развел руками Наставник. – Такова была цена, которую сам Семен назначил за нашу Взвесь. Сам назначил, сам заплатил.

– Жертва? – подвел черту Нестор. – Жизнь целого Дракона за бытие какой-то одной Взвеси?

– Не за жизнь, – отрицательно покачал головой Кир. – Вы знаете, что такое сукцессия?

– Нечто из биологии? – пожал плечами Нестор. – Я же историк. Естественные науки – иное поле, не мое.

– Не беда, – заверил Кир. – Я Вас просвещу. Пусть Вы не биолог, но тоже интеллигентный человек. Так что наверняка помните, что такое экосистема?

– В общих чертах, – смутился Нестор. – Некая среда обитания для определенных видов растений и животных. Сбалансированная среда.

– Именно – сбалансированная! Но не только для организмов, – поправил Кир. – Экосистема – это сбалансированная среда для любого явления, от мобильного телефона до целой культуры, цивилизации. И система эта не статична. Она постоянно подвергается изменениям. Производители телефонов создают вокруг новых моделей новую экосистему, включающую соответствующие гаджеты, программное обеспечение, аксессуары. Каждая культура создает благоприятную для себя среду – языковую, этическую, экономическую. Изменения происходят под воздействием внешних, а главное – внутренних факторов. Этот процесс всевозможных метаморфоз экосистемы и называется сукцессией. Пока все прозрачно?

Нестор кивнул – у него действительно пока не возникало никаких вопросов.

5

– Так вот, – продолжил Кир, – сукцессия ведет к некой финальной форме, к некому оптимальному содержанию. Это наиболее сбалансированное состояние экосистемы называют климаксным.

– К чему все это? – рискнул перебить Нестор.

– К тому, что Вы, мой друг, будучи героем битвы при Белом Ясене, спасшим нашу Взвесь от великой катастрофы, как я вижу, так и не поняли сами, за что сражались.

Как объяснил Наставник, тогда, девять месяцев назад, у Мирового дерева не искали ответ на вопрос «быть или не быть?». Нет, в жестоком бою определяли какой именно быть нашей Взвеси. Ее – Взвеси – экосистема обладает колоссальной внутренней устойчивостью. Баланс был бы сохранен при любом исходе. Вот только представления об оптимальном содержании этого баланса у Раджаса и иерофантов абсолютно разные.

– Провисела бы наша Взвесь черным яблоком у самой травы еще не один миллион лет. Мы просто сделали яблоко несколько светлее, – подвел итог Кир. – И противостояние, как сам понимаешь, еще не закончено.

Нестор почувствовал, что вот сейчас и начнется, собственно, разговор. Не на поминки – ох, не просто на поминки – позвал Наставник своего подопечного.

Тут Нестор вспомнил, что привез Наставнику подарок. Порывшись в перекинутой через плечо планшетке, он положил перед Киром на стол затертую, замусоленную салфетку. На салфетке рукой Семена Немировича Волха было выведено два коротких слова латиницей: «PIN» и «DOS».

– Нашел недавно в кармане, – пояснил Нестор. – Тогда, у Белого Ясеня, совсем о ней забыл. Вот и осталась.

– Personal Identification Number. Disk Operating System, – расшифровал Наставник обе аббревиатуры. – Помню. Гениальный эвфемизм. Оцифрованные мысли, поступки по алгоритму, жизнь по программе. Записали PIN на DOS, стерли PIN с DOSa, – кто заметит?

– Но мы же работаем над этим, – улыбнулся Нестор. – Над тем, чтобы люди перестали быть PINDOSами и снова вернули себе человеческий облик.

– Работаем, – согласился Наставник. – Но и стой стороны работа не прекращается.

Кир обхватил кружку пухлой дланью, осушил в два глотка и потянулся за второй, полной. Немного помолчав, Наставник спросил:

– Отдохнул?

– В процессе, – не соврал Нестор. – Но по ночам уже не кричу.

– Пора двигаться дальше, – не то попросил, не то приказал Наставник.

Нестор не возражал – раз надо, значит, надо. После достопамятной битвы оставшихся в живых Нагов можно было счесть по хвостам. Безусловно, перевоплощались, как и прежде, неофиты; малочисленные Наставники вели одновременно несколько линий, что в другое, менее тревожное, время было редким исключением. Штат Конторы понемногу восполнялся. Но бесценный опыт тех хмурых дней превратил Нагов, вышедших из пепла, в незаменимых сотрудников, в настоящих ветеранов Раджаса. И работы для «стариков» было много. Тонкой, деликатной работы, которую никак нельзя было бы доверить недавно «сыгравшим в прятки» новичкам – в виду недостатка у них квалификации. Так что Нестор был благодарен за столь долгий отпуск и воспринимал эти тихие дни в семье как щедрый подарок Раджаса и судьбы.

А теперь отпущенный для отдыха срок истек и пора было двигаться дальше. Осталось только спросить – куда. И Нестор спросил, и Наставник ответил.

– У Вас, Нестор Иванович, – официальным тоном предупредил Кир, – завтра свидание.

– Завтра? – поморщился Нестор. – Воскресенье все-таки. Нина ворчать будет.

– Совсем не отпустит? – посочувствовал Кир. – Даже будучи предупреждена, что муж идет по важным змеиным делам?

– Отпустить-то отпустит, – вздохнул Нестор. – И даже выкажет уважение и сделает вид, что прониклась, что верит в значимость и ответственность моих «змеиных» дел.

– Но? – подхватил Кир.

– Но все равно решит, что я пошел по бабам, – закончил Нестор.

Кир рассмеялся, хлопнув ладонями по объемным бедрам.

– Мой друг, ваша жена – прелесть! По бабам! Какое чудо! Жена дома – женщина, а женщина вне дома – баба. Какой претенциозный транспондер! Так в Древних Греции и Риме делили весь мир на эллинов и варваров. Славяне в древности говорили «не мы – немы», – ну, или как-то похоже – и делили мир на своих, говорящих, и «немцев», немых. Какое тонкое родовое чутье встроено в женщинах вообще и в Нине в частности! Какое чудо! Просто миракль, а не чудо! – стукнули бокалами, выпили за жен. – Знаю, что мы сделаем! – вдруг просветлел Кир. – Мы перенастроим их транспондеры. Обогатим их, так сказать, совместным опытом.

– Познакомим наших жен? – догадался Нестор.

– Именно, мой друг! Никак иначе! – энергично закивал Кир. – Все равно я напросился на кошку смотреть. Как там ее зовут?

– Кошку? – удивился Нестор вопросу. – Кошку зовут Ка-Це.

– Ка-Це, значит, – Кир «попробовал» кошачью кличку на вкус и усмехнулся, оценив масштаб иронии. – Вот соберемся по-свойски, чатланами, гравицапу откроем и обе наши бандуры – Нину и Ларису – настроим в одной тональности.

Вновь став серьезным в следующее мгновение, Кир продолжил:

– Уверен – Нина простит мужа за отсутствие. Но воскресная встреча должна состоятся обязательно, не взирая на женский форс-мажор.

– В Конторе? – смирился Нестор. – Или здесь, в «Варяке»? С кем встреча?

Наставник хитро улыбнулся.

– С напарником. Вам предстоит встреча с напарником.

– Играем сцену из гангстерского боевика? – Нестор был полон скепсиса.

– Думаю, таких боевиков еще не снимали, – заверил Кир. – После этой встречи любой уже виденный боевик Вам покажется пресным.

– Интрига! – оценил Нестор.

– Еще какая! – подтвердил Кир. – Впоследствии вы будете встречаться и в Конторе, и здесь, и даже дома, на Кисельной. (Нестор удивленно поднял бровь, Кир утвердительно кивнул). Но первая встреча символична. Ее попросили провести в конкретном месте. Не в «Варяке» – Ваш визави слишком изыскан для пива.

6

– Попросили? – переспросил Нестор – Как всегда, «с самого Дна»?

Кир покачал головой, не торопясь отвечать.

– Помните дегустационный зал в «Доме Диониса»? – спросил Наставник вместо ответа.

– Знаю, что он там есть, – кивнул Нестор. – Но сам не был никогда. Там, насколько я знаю, даже не готовят. Несколько столов, вино, нарезные деликатесы, маслины да сыры. Дорого все. И сомелье-павлины. Не мой стиль. Не разбираюсь в винах.

– Ничего, – успокоил Кир. – Она разбирается.

– Она?

– Ваша спутница. Ваш напарник.

– Не Наг? Просто женщина? – Нестор был озадачен.

– Разве бывают «просто женщины»? – пристыдил Наставник.

– А если без куртуазной философии? Кто она? – нетерпеливо потребовал Нестор.

– Не знаю, – честно признался Кир. – Кто угодно. Кого изберут. Без сомнения – из знакомых. Может, Антонина Николаевна…

– Директор моей школы!?

Кир только пожал плечами.

– Может, Нина…

Тут Нестор совсем опешил. Закралось какое-то нехорошее предчувствие.

– Причем тут моя жена? Это же дела Раджаса.

– Не только. Это дела всех миров Трилоки. Твоим напарником…

– Напарницей, – исправил Нестор почти раздраженно.

– Твоей напарницей, – не возражал Кир, – будет не агент Раджаса. И не просто женщина. Твоей напарницей будет представительница Саттва.

Прозвучали настолько невероятные вещи, что Нестор даже не смог удивиться. Его напарницей никак не могла быть агент Саттва. Просто потому, что в Саттва не было никаких агентов. И не могло быть.

Миры Трилоки лишь называются мирами. В действительности все они – все многообразие Вселенной – представляют собой единую всепроникающую гармонию. Любой артефакт этого гармоничного поля, любая акциденция, любое явление – триедины, поскольку сотканы из нитей трех миров, трех типов, трех «пород», трех качеств-гун.

Прочную основу вселенской гармонии составляют черные нити Тамаса – мира тишины и спокойствия, мира бездействия, мира памяти и тьмы, где все ценное и полезное хранится вечно, а все ненужное – уничтожается безвозвратно. Тамас не терпит суеты. Это мрачный архив Вселенной, ее таинственные подземелья, бездонные, бескрайние, как сам космос.

Нити Раджаса пронизывают ткань Вселенной деятельным огнем. Все, что происходит, движется, претворяется и перевоплощается, наполнено активной энергией этого мира. Наги, от Первого до Седьмого дна, – верные и незаменимые агенты Раджаса. Они стоят на страже гармонии. Умелое, тактичное, а порой (как показали события у горы Меру, у Мирового дерева) и жертвенное участие Нагов – надежная гарантия того, что та или иная Взвесь не осядет илом прежде уготованного ей времени.

Искусный узор Саттва неотделимо вплетен в основу вселенской ткани. Это сияние творческого замысла, неосязаемость духа, свет чистого разума, первопричина. Искра, необходимая для того, чтобы запылало пламя Раджаса, постепенно превращая все в золу Тамаса. Саттва – слово, Раджас – дело, Тамас – бездействие.

Замыслам, что порождены сияющим миром Саттва, для воплощения необходимы Наги – агенты Раджаса. «Агент Саттва» – словосочетание немыслимое, абсурдное. Оно звучало, подобно сказке о том, что вчера в гости заходило государство и приглашало на чай к религии. Два этих слова вместе – Саттва и агент – Нестор воспринимал как несуразный троп, как фигуру речи, как забавную аллегорию, что-то вроде «Носа» Гоголя или обращения Алисы к собственным ногам. «Агент Саттва» – все равно что «ум улыбнулся» или «мысль ударила», не в переносном значении – «неожиданно пришла в голову», а в прямом – ударила, скажем, в глаз.

Но Наставник сказал, что его напарницей будет агент Саттва. Нестор ждал объяснений. И ожидание это длилось уже полторы кружки. Наконец Нестор решил сам прервать молчание:

– О каком агенте Саттва идет речь? Вы же сами учили меня: проявления Саттва во Взвеси иные, нематериальные. Это абстракция, дух, замысел. Не знаю – гений, муза, свет, в конце концов. Нельзя же, чтобы свет заговорил?

Кир усмехнулся:

– Выходит, можно. Считай, что на некоторое время ты обзаведешься персональной музой.

– Музой во плоти?

– Музой в чужой плоти, – добавил Кир. – У нее не будет – как бы точнее сказать? – собственного тела.

Нестор вопросительно промолчал.



– Твоей напарницей будет женщина, – ответил Кир на немой вопрос. – Знакомая тебе женщина. Не обязательно одна и та же женщина. Разные. Но знакомые тебе – тут нужен контакт.

– Как во время «работы совестью»? – Нестор задал вопрос неосознанно, его мысли были спутаны.

– Именно! – обрадовался Наставник удачному сравнению. – Только ты «работал совестью» во сне Юджина Гуляйкоффа, а агент Саттва будет «работать музой» в твоем бодрствовании.

– Значит, моя напарница будет принимать образ одной из моих знакомых? – наконец-то уяснил Нестор. – Любой из них? По своему усмотрению? Чтобы нам было проще, – тут Нестор замялся, подбирая нужное слово, – чтобы было проще взаимодействовать?

Кир тяжело вздохнул.

– Все еще сложнее, – Наставник сделал жест, как бы сметая со стола все ложные выводы своего подопечного. – Никто не будет принимать ничей облик. Никакого обмана. Ты будешь «взаимодействовать» с реальной женщиной.

– Давайте-ка я обновлю у Тамары, – беспомощно предложил Нестор. Ему нужен был тайм-аут.

Кир не возражал, и Нестор почти бегом направился к спасительной стойке – в юности, на дружеских посиделках, такой поход от стола к стойке называли по-особому: «метнуться кабанчиком». И вот Нестор «метнулся кабанчиком» за пивом для себя и Наставника, чтобы использовать выигранный десяток минут для передышки. Нужно было восстановить силы – собрать воедино разбежавшиеся мысли. Выходит, некое проявление мира Саттва будет на неопределенное время брать взаймы, в аренду, женские тела из Несторова окружения? Вместо Нины, например, Нестор будет разговаривать с маловнятным, чуждым естеством из абстрактного мира идей и замыслов? Свершать совместные дела, проводить время, контактировать, зная, что за знакомым, привычным обликом близкого человека таится далекое, пугающее нечто?

Нестор настолько ушел в себя, что не сразу смог вернуться в обыденный зал «Варяка».

– Ау! – звала Тамара. – Стынет-оседает-ждет!

– Что? – очнулся наконец Нестор.

– Пиво стынет, пена оседает, Ваш приятель нетерпеливо ждет, – повторила Тамара из-за стойки.

Нестор поблагодарил, рассчитался и направился к столу со свежим грузом – уже не кабанчиком, а тихим ходом.

7

Кир уже собирался уходить: он складировал на деревянной столешнице мятые купюры, готовясь к окончательному расчету с Тамарой. Поэтому «по последней» выпили быстро, сосредоточенно. Вернее, выпил Кир. Нестор решил не торопиться.

– Салфетку спрячь, – сказал Кир, аккуратно сдвинув наследие Семена Немировича Волха в сторону своего собеседника.

– Я же Вам принес, как память, как сувенир. Может, в Раджасе есть специальное место для таких вещей, – попытался возразить Нестор.

– Музей подарков? Как в передаче «Поле чудес»? – Кир весело рассмеялся. – Нет такого музея. Есть оружейный склад. И этому артефакту именно там и место.

Нестор вспомнил, какую роль сыграли несколько таких салфеток в битве при Иггдрасиле и согласился:

– Тем более. Я же потерять могу, выкинуть случайно, использовать просто – как салфетку. Или сработает случайно, навредит кому-то. Зачем мне такая ответственность?

– Считай, что сдал в арсенал и снова получил для оперативного владения. Под роспись! – по возможности строго сказал Наставник и Нестор послушно вернул салфетку в карман планшетки. – Кстати, сегодня в моем кабинете получишь и другие полезные вещи. Инструктаж пройдешь. Тебе предстоят напряженные будни.

Нестор ощутил, что беспокойство настойчиво просится в гости, – знал он эти «полезные вещи» и «напряженные будни». Но Наставник снова рассмеялся, чем отвлек от тревожных мыслей.

– Обожаю филологов! – Кир хлопнул себя по бедрам. – Глянь, что выцарапали. Точно такое же творчество видел в аудитории филфака, на задней парте. Даже почерк похож.

Нестор взглянул на столешницу. На том месте, где только что лежала салфетка Волха, под треснутым лаком покрытия было даже не выцарапано, а как будто выдавлено дугой прибора для выжигания:

«Холодно и зябко

Маленькой макаке.

Прилипают каки

К волосатой сраке».

И рядом с этой нравоучительной притчей была нарисована жалостливая обезьянья рожица – мохнатая, с сосульками на оттопыренных мочках.

– Заметили, какая чудная аллитерация? – восторгался Кир.

– Нет, – честно признался Нестор.

– Ну, как же! Такое чуткое чередование звуков «Л» и «К»! – Кир проиллюстрировал свои слова, несколько раз ткнув розовым пальцем в выжженную надпись. – Даже если слов не знаешь – проникнешься определенным чувством.

– Каким чувством? – терпеливо спросил Нестор.

– Вот все время забываю, что Вы не филолог! – спохватился Кир.

– Я историк, – напомнил Нестор, – но тоже интеллигентный человек.

– Конечно-конечно, – согласно закивал Кир. – Без сомнения! Но труды Потебни не читали? Александра Афанасьевича? Его записки о народности языка, о его поэтике, о связи слова и мысли?

Нестор честно признался, что не читал, но пообещал восполнить этот пробел.

– Обязательно восполните! – распорядился Кир. – Вам как историку просто необходимо иногда уходить от скучных дат, фактов и событий и стараться взглянуть на исторические процессы шире – через анализ первоосновы. А что является первоосновой любой исторической активности? – лукаво спросил Наставник.

– Что? – так же лукаво подыграл Нестор.

– Конечно же, язык! – радостно заявил Кир. – Язык, речь – первооснова любого проявления народной духовности, культуры. И стало быть, именно язык лежит в самом основании всех исторических процессов.

– Я бы поспорил, – с сомнением возразил Нестор.

– И даже не смейте! – Кир шлепнул ладонью по облупленному лаку столешницы. – Это я Вам как Наставник говорю!

– Так что там со звуками? – примирительно напомнил Нестор.

– Звук «Л» случает, льнет, прилипает, ласкает, намекает на близость. И звук «К» кроит на куски, дает ощущение конечности и контакта.

– Это куски каках льнут? Контактируют, так сказать, со сракой? – уточнил Нестор.

– Как-то так, – кивнул Кир.

– Бред какой-то, – пожал плечами Нестор. – Обычные звуки. Никуда не льнут, ничего не кроят. Пока в слова не лягут. Этим, что ли, филологи занимаются?

– И этим в частности, – подтвердил Наставник.

– Сплошные допущения и выдумки, – пренебрежительно заметил Нестор. – История – наука конкретная.

– Да, уж! Конкретнее не бывает, – усмехнулся Кир. – Думаю, допущений и выдумок в исторических науках не меньше. Кроме того, тебе нужно раздвигать границы мышления, подходить к вопросам с более абстрактных позиций.

– Зачем? – решил уточнить Нестор.

– По зову службы, по роду дела, – пояснил Наставник. – Чтобы найти общий язык со своей будущей напарницей. Не помешало бы тебе кое-что узнать о воплощениях мира Саттва в иллюзорном мире Взвеси.

– Я весь во внимании, – Нестор мимикой показал, как он теперь деловит и сосредоточен.

– Вечером, все вечером. В Конторе, – Наставник решительно встал из-за стола; его слегка качнуло. – Ноги засидел, – поморщился он.

Нестор допивал пиво, уже выдохшееся, нагретое теплом ладони до комнатной температуры, и наблюдал, как Кир рассчитывается у стойки, прощается с Тамарой и направляется к выходу. Скоро маятник широкой Кировой спины скрылся за дверью. А Нестор все сидел, упиваясь шумным спокойствием «Варяка», этим ровным умиротворением пивной, и думал. Думал о многом – о конкретном и абстрактном. Абстрактные свои мысли Нестор не доверил бы записать даже самому умелому филологу. А конкретная мысль была одна – повторить ли «Баварское»?

8

Зоенька сияла. Она уже вскрыла тонкий целлофан упаковки и держала зеленый халат так, чтобы Нестору было как можно удобнее нырнуть в рукава руками. Амарантовый пояс был перекинут через изящное плечико девушки (оба ее плечика были скрыты таким же зеленым халатом). Зоенька, как всегда, излучала счастье и готовность служить, заливая этим лучистым сиянием коридоры Раджаса. Это экзальтированное состояние радости при каждой встрече оставалось для Нестора загадкой: является ли этот накал позитивных эмоций лишь демонстрацией профессионализма или это действительно искреннее проявление чувств?

Начинался ритуал, который они разыгрывали каждый раз при посещении Нестором Конторы. Нестор исчезал у самого входа-выхода, перед стойкой выдачи униформы. Некогда Зоенька начинала свою змеиную карьеру именно здесь, за стойкой, в должности младшей кастелянши. Пылающие, бурные события тех дней скоростным лифтом переправили Нестора с Первого дна на Четвертое, а Зоеньке позволили приступить к такой престижной и желанной службе в роли личного эскорта у «молодого и перспективного» (по словам начальства) Нага.

Так вот, всякий раз, являясь в коридоры Раджаса, Нестор использовал одно из умений Нага Четвертого дна – он становился невидимым, исчезал и неожиданно материализовывался уже облаченным в халат-униформу. Зоенька, всякий раз взвизгивала от восторга и быстро опоясывала своего «шефа» амарантовым поясом.

Когда-то дорога в Раджас открывалась для Нестора исключительно по зову проводника – маленького бессловесного ужика, которого присылал Наставник за своим подопечным. Входом в один из миров Трилоки могли служить любые подземные лабиринты, не созданные руками человека: муравьиные лазы, кротовые норы или пещерки тарантулов. Но тогда, девять месяцев назад, Нестор был Нагом Первого дна, подпоясывался бирюзовым поясом и обладал лишь одним Наговым умением – умением перевоплощаться.

Цвет пояса Нага Первого дна никак не разнился по тону с цветом халата. Но халат был зеленым, а пояс, «цветовой индекс социальной дифференциации», выполнявший ту же функцию, что и штаны у жителей планеты Плюк, – именно бирюзовым. Важность такого номинативно-семантического различия неоднократно подчеркивал Кир в наставнических проповедях. Нестор так до конца и не разобрался в истинных мотивах этого разграничения. Он знал лишь то, что зеленый халат – это просто униформа, общая для всех в Конторе, а вот пояс – совсем другое дело. Цвет пояса выражал саму первооснову Нагова естества, совпадал с цветом кожи своего носителя (в состоянии перевоплощения) и одновременно являлся символом самого главного свойства, которое, собственно, и отличало Нагов от обычных людей: умения «смотреть душой», благодаря чему видеть исключительную суть предметов, явлений, событий.

Когда Раджас реализовывал глобальный проект по инициации и воспитанию Юджина Гуляйкоффа, будущего социолога, изобретателя брендденга, Нестор был понижен до Второго дна. Лишь на Втором дне Наг обретал необходимые для выполнения возложенной на Нестора миссии умения: «работать совестью», посещать чужие сны и пользоваться тем гипнотическим воздействием, которое так эффективно опробовал удав Каа на бандерлогах. Тогда Нестору был вручен турмалиновый пояс, но опоясываться турмалином довелось всего на протяжении нескольких дней.

Инициация Юджина Гуляйкоффа – или Жени Гуляйкова, ученика девятого класса – побудила иерофантов к активным действиям. Вбросами вирусной информации исполнители иерофантов раскачали Тамас, мрачный архив памяти, не терпящий никаких возмущений. Кроме того, псевдожизнью было наделено мерзейшее существо, Деньгон, – «ментальная проекция сути денежного оборота в мир иллюзорной реальности», как охарактеризовал его тогда Наставник. Все Наги были призваны на защиту Взвеси от роковых изменений, грозящих иллюзорному миру Бытия катастрофой. Нестор вышел – вернее, примчался на верном кастоме «Змее» – на битву у мирового дерева Нагом Третьего дна. Каждый Наг, достигший третьего дна, пополнял арсенал умением применять в бою смертоносный змеиный яд. Однако терракотовый пояс Нестору так и не удалось примерить.

После битвы те немногие Наги, что сумели избежать гибели в липких оковах торсионных нитей, в гнилостных объятиях городских магов, в ненасытной пасти черной имитации Дракона, обрели не только опыт, который невозможно переоценить, но и внеочередные понижения. Так Нестор в четвертый раз выпил бокал амриты и получил амарантовый пояс Нага Четвертого дна, а вместе с этим – весьма полезное умение неожиданно исчезать и так же неожиданно появляться в случае необходимости или по собственной прихоти.

И еще один важный навык проявлялся при получении такого высокого – или, в терминах Конторы, низкого – статуса: проникновение в Раджас Нестор мог теперь свершать также по собственному желанию. Он больше не нуждался в зове проводника, в специально назначенной точке входа. Именно поэтому Кир попросил Нестора переселиться со всей семьей, пусть и на время, в уютный домик в частном секторе пригорода по адресу: Кисельная, 8. Здесь Нестор, призванный по «важным змеиным делам», мог в любой момент воспользоваться удобной дорогой через муравьиный лаз у смородинового куста на маленьком придомовом участке.

Что Нестор и сделал сегодня, в конце июля, субботним вечером, как только успел вернуться с поминальной встречи с Наставником в пивной «Варяк». Нина все еще была у Ивана Несторовича и Софьи Николаевны, родителей Нестора, – завозила шестилетнего сына Антона на несколько гостевых дней к бабушке и дедушке. Антон такие поездки любил, поскольку здесь его баловали, а возвращался он всегда с ценными подарками: дед был антикваром, весьма известным в определенных кругах, в его квартире всегда царило изобилие всяческий занятных вещиц, завораживающе таинственных и бесспорно магических.

Родители самой Нины уже достаточно давно проживали за рубежом, куда уехали из убеждений, что «хорошо там, где нас нет». За такие бесхребетные убеждения Иван Несторович, человек цельный, последовательный, с принципами, пренебрежительно называл их «долларовыми перебежчиками» или даже – более сурово и обидно – «экономическими коллаборационистами». Но родители Нины не обижались – они знали Ивана Несторовича и Софью Николаевну только по фотографиям, поскольку не удосужились пересечь границу в обратном направлении даже для свадебных поздравлений дочери. Так что все упреки, нападки и порицания Несторова отца падали мимо их далеких, а потому глухих к подобным обвинениям ушей.

А вот Нине приходилось выслушивать много и часто. Вначале противостояние было напряженным и кровопролитным, но с годами у Нины выработался своего рода иммунитет: она вежливо возражала два-три раза на самом старте беседы, а потом отпускала справедливые излияния Ивана Несторовича в свободное течение и холостое низвержение с недосягаемых принципиальных высот в не внемлющую пустоту.

Итак, Нина еще не вернулась и наверняка вернется еще не скоро – свекры (в основном, свекор, радовавшийся возможности поговорить и безнаказанно выпить) всегда отпускали невестку с неохотой. Так что разоблачился Нестор в прихожей и, – со словами «Наг всегда наг» – оставшись в природном неглиже, выглянул в щель приоткрытой двери на высоком крыльце: нет ли наблюдателей из числа окрестных соседей и случайных прохожих? Нет, только местная шавка из племени коротколапых семенила по своим собачьим делам.

В пригороде было три собачьих племени: длинноухих, лисьемордых и коротколапых. В каждом племени собаки походили одна на одну и имели соответствующие отличительные особенности: длинные уши, лисьи морды и короткие лапы. Это говорило о внутриплемённом генетическом родстве и работало транспондером «свой/чужой» при встрече песьих свор. Между племенами шла нескончаемая война за «хлебные» территории. «Хлебными» признавались те участки частного сектора, где проживали добрые двуногие, способные от щедрот угостить заискивающих дворняг. Участок дороги по улице Кисельной у дома номер восемь был признан самым бесперспективным на общесобачьем слете: двуногие здесь появлялись редко, кормили скупо, а потому эта зона по договору имела нейтральный статус. Тут можно было встретить представителей всех трех этнических групп. В данный момент мимо пробегал коротколапый абориген.

Ка-Це высунула мордочку в дверную щель вслед за хозяином. Нестор дал кошке легкий пинок, «волшебный пендель», и трехмастная постоялица с негодующим «Мяу!» скользнула с крыльца на неубедительное подобие газона. Здесь кошка приосанилась и в доказательство того, что эта прогулка – исключительно ее, кошки, добровольная инициатива, принялась жевать сочные стебли июльской травы.

Нестор не любил перевоплощаться в дверях – по традиции он принимал змеиный облик уже у самого лаза. И потому просто исчезнуть он не мог: человеку – человечье, Нагу – Нагово. Прикрывая ладонями пикантные подробности своей конституции, Нестор притворил (не на ключ) входную дверь и по возможности быстро проследовал к кусту смородины. Мудрые мольфары и не менее мудрый Лев Николаевич Толстой рекомендуют в целительных целях ходить по земле босиком. Наверное, совет дельный, если земля тщательно перекопана, крупные комья размельчены, а мелкие веточки, кусочки бог весть откуда взявшегося бетона да щепы дров, далеко рассеявшихся вокруг примангальной колоды, заботливо убраны. Иначе, исцеляя тело, поранишь ступни.

Добираясь до муравейника, Нестор успел почувствовать себя Русалочкой после колдовской операции. «Ладно, – подумал он. – Вернусь целехонек». И тут припустил дождь. Июльский, резвый. Вторая мысль: «Надо бы кошку в дом вернуть» быстро ретировалась – исколотые подошвы саднили. Нестор вздохнул и, оставляя Ка-Це на растерзание небесных струй (над крыльцом крыша – спрячется), истончился, нырнул в лаз муравейника и ртутным веретеном заструился в темноте знакомых лабиринтов, все ниже, глубже, дальше от иллюзорной Взвеси.

9

Нестор решил сегодня уйти от стереотипов и вспомнить один из прежних своих трюков. Он кубарем выкатился из лаза, в несколько акробатических оборотов очутился у ног девушки и вмиг вырос перед ней «о двух ногах», лихо подбоченясь, как заправский герой североамериканских городских легенд – голый и ослепительно прекрасный. Все-таки тело Нага предоставляет своему владельцу ряд неоспоримых преимуществ: попробуй Нестор совершить такую блистательную серию сальто в человеческом обличье, он бы прибавил работы мануальному терапевту, а еще с большей долей вероятности – хирургу-травматологу.

Зоенька сияла.

– Мой герой! – воспела она почти без тени иронии. – Твой халат.

Халат был надет, и пояс лег на героические бедра. Нестор с удовольствием прильнул губами к послушным губам очаровательной змейки.

– Скучал! – наконец выдохнул он и для полноты образа выкрикнул в пустоту гулкого коридора:

– Шампанского!

Зоенька метнулась за стойку, в кладовое помещение, туда, где в винном шкафу всегда ожидали вновь прибывающих Нагов запотевшие бутылки с игристым напитком. Через несколько секунд она уже умело распечатывала пузатый сосуд. Из горлышка пошел дымок, два бокала стремительно наполнились пеной.

Вслед за Зоенькой из кастелянского закулисья осторожно выплыла незнакомая девушка с огненными волосами в таком же зеленом халате, как у каждого служащего Конторы. Девушка замерла в дверном проеме обманчиво робко, ибо лукавые ее глаза лучились прирожденным змеиным кокетством. Нестор все еще не сумел «нарастить броню», защищающую от таких взглядов. А стоило бы – «молодой и перспективный» Наг Четвертого дна пользовался у змеек Раджаса неимоверной популярностью. Тем более местный моральный кодекс откровенно поощрял романтические отношения между змейками из обслуживающего персонала и Нагами. Такие романы начальство «с самого Дна» признавало эффективным стимулом для повышения производительности труда. И, как показывал многовековой опыт, не без оснований.

– И как зовут чудесное создание, что вдруг возникло предо мной? – проговорил Нестор, сам понимая, как неуклюже прозвучала эта фраза.

– Майечка, – смущенно потупилась новенькая. – Младшая кастелянша, – и милая змейка присела в изящном книксене. Присела так, что оба розовых соска, выглянув из халата, также поздоровались с Нестором. Зоенька зашипела – вполне отчетливо и откровенно.

– Родились в мае? – зачем-то уточнил Нестор.

– Нет, имя греческого происхождения, – скромно поправила Майечка.

– Ах, да! – вспомнил Нестор мифологию. – В честь матери Гермеса, одной из дочерей Атланта?

Рыжеволосвя девушка кокетливо кивнула, соглашаясь, и в глазах младшей кастелянши Нестор с удовольствием прочел неподдельное восхищение его незаурядной эрудицией. Зоенька презрительно повернулась к стойке спиной и залпом осушила свой бокал.

– Выпейте с нами, – предложил Нестор Майечке. Он знал, как воспримет это предложение Зоенька, и не было никакого желания преднамеренно ее провоцировать, но… Путь это будет проверка профессиональной стрессоустойчивости. На то она и эскорт.

В рядах змеек из обслуживающего персонала существовали свои, таинственные для любого Нага отношения. Были свои неписанные (а может быть, даже где-то и записанные?) правила поведения, работала определенная субординация, пусть и не такая жёсткая, как разделение от Первого до Седьмого дна, но змейки внутреннюю иерархию чтили и придерживались ее неукоснительно. Нестор обратил внимание, как девушки обменялись взглядами всего на долю секунды, однако успели передать друг другу достаточно объемный массив информации. Настолько объемный, что Майечка мгновенно сменила кокетливый вызов на сухое почтение.

– Не сегодня, – отрезала она достаточно мягко, но при этом не оставляя надежд на дальнейшее развитие пикантной ситуации; во всяком случае – не сегодня. – Мне нужно подготовить пакеты: скоро прибывают четверо неофитов с Наставниками. Да и Вас уже ожидают. Наставник Кир недавно проследовал в свой кабинет.

Зоенька покровительственно улыбнулась младшей кастелянше: та свое место знала, переползать тропинку высокопоставленной коллеге из личного Нагова эскорта не стала, а значит, тест на лояльность прошла и в ближайшее время съедена не будет. Нестор тоже улыбнулся: Зоенькина ревностная опека льстила его самолюбию. Он поцеловал свою змейку в лобик, откинув каштановый локон. Жизнь продолжалась, жизнь требовала активных действий.

Нестор заспешил по коридору к кабинету Наставника. Он не оборачивался, но знал: Зоенька беззвучно следует в двух шагах за спиной. Не так давно Нестор понял, зачем у кабинетов в коридорах Раджаса расставлены по четыре в ряд стулья. Раньше он был уверен, что это – часть дизайна, обычное для Конторы подражание иллюзорному миру Взвеси. Какие могут быть посетители в Раджасе? Тут все происходит, как по нотам, – без томительных ожиданий, опозданий и нестыковок. Время здесь услужливо приноравливается к рабочему графику: встречи, собрания, корпоративы, – всему свое время, всему свой черед. Но если в твоем эскорте состоит милая змейка, то терпеливо ждать тебя ей придется именно на одном из таких стульев.

Кир, как обычно, ловил новости в экране монитора. Наверное, более точным был бы глагол «пас», а не «ловил». Ловля подразумевает суетливые напряженные движения в погоне за чем-то важным. Кир же, наблюдая новостной ряд, пребывал в состоянии пастуха, приглядывающего за стадом: все ли овцы белые, все ли на местах и не мелькнула ли где средь белых спин черная, а то и – нужно быть начеку! – серая спина волка.

Наставник величаво расположился в удобном кресле за рабочим столом. Полы его зеленого халата удерживал пояс пурпурного цвета. Такой пояс говорил не просто о том, что Наг уже достиг Пятого дна. Нет, в этом случае пояс был бы шарлаховый, цвета пламени, что было символично: именно огненное дыхание приобретали Наги на Пятом дне. Но пурпурный пояс говорил о большем. Кир как-то сравнил Пятое дно с интернатурой медиков. «Специализация. – говорил Кир. – Здесь Наг выбирает путь. Один из двух. Либо идет в силовые структуры, либо – в Наставники».

Пурпурный пояс Наставника говорил о том, какой именно путь выбрал Кир. И если «силовики» и дальше продолжали менять пояса в зависимости от дна – маренговый и цвета сурьмы соответственно на Шестом и на Седьмом – то к статусу наставника был привязан исключительно пурпурный, навечно или до самого развоплощения.

Не отрывая взгляда от монитора, Кир небрежным жестом пригласил подопечного садиться. Наконец, приглушив звук до минимума, Наставник широко повернулся в кресле к Нестору – всем своим могучим телом, всей своей радушной улыбкой.

10

– По твою душу, – Кир сдвинул одну из бумаг на столе в сторону Нестора. – «Направление».

– С самого Дна? – Нестор почтительно взял «Направление», бережно расправил в руках, пробежал глазами.

Документ, как и все подобные документы, был переполнен деепричастными оборотами. Он источал величественную канцелярщину и являл шедевр созидательной бюрократии: «Целеполагая координирование двуединого воздействия… принимая во внимание волатильность остаточных флуктуаций… учитывая ситуативную щекотливость, чреватую пролификацией наличествующих угроз… всемерно содействующий Исполнитель… потребность во всеисчерпывающем инструктаже…»

– Все понятно, – подвел итог Нестор, возвращая «Направление». Однажды ему уже приходилось читать «Инструкцию», поступившую «с самого Дна», так что, пусть и не без труда, но все же он сумел перевести эти казенные заклинания на доступный разумению язык. – Исполнитель – я, ответственный за инструктаж – Вы. Приступим?

– Не здесь, – предупредил Кир. – Для таких серьезных мероприятий в Конторе имеется специально оборудованная аудитория. Не отставай.

Кир вырос над столом дородным монументом, свел поплотнее полы халата, чтобы не хвастать ни обстоятельным животом, ни другими, не менее обстоятельными, частями тела, затянул потуже пурпурный пояс и не торопясь проследовал мимо Нестора в коридор. В коридоре Кир снисходительно скользнул взглядом по почтительно вскочившей со стула Зоеньке. Он даже одарил змейку небрежным кивком и – может, показалось? – подмигнул ей. Нестор ощутил достаточно болезненный укол какого-то незабытого чувства.

Роль змеек в Раджасе была ведома каждому Нагу. Милые девушки не только выполняли всю рутинную работу, связанную с жизнедеятельностью Конторы. «Змейки для того и нужны, – веско говорил некогда Кир, – чтобы их женское безмятежное начало уравновешивало наше агрессивное беспокойство». Флирт и более тесные взаимоотношения змеек и Нагов были не просто совершенно обычным делом в стенах Конторы – такие связи всячески приветствовались и самым откровенным образом поощрялись. Карьерный рост змейки был связан с количеством (напрямую) и с качеством (опосредованно) таких «служебных романов». Кир был одним из Нагов, Зоенька – одной из змеек. Не было сомнений, что они неоднократно пересекались «по рабочим вопросам». Нестор убеждал себя, что это правильно с точки зрения кодекса чести Раджаса, что это было задолго до того, как Зоенька перешла в его личный эскорт, но ничего не мог с собой поделать. Мелкособственнический рудимент ныл фантомной болью.

Аудитория для проведения инструктажей располагалась буквально в двух шагах от кабинета Наставника, сразу же за первым поворотом. Кир пропустил Нестора вперед, Зоеньке же преградил путь – решительно и корпулентно. Девушка не возражала – с профессиональным достоинством присела на один из стульев в коридоре и приготовилась ждать столько, сколько будет необходимо.

Аудитория представляла собой небольшой зал, где в три ряда стояли довольно удобные кресла – по четыре с центральным проходом. Перед креслами треного застыла пластиковая доска с разноцветными маркерами на полочке. За креслами, в проходе, утвердился короб с проектором. На стене был развернут демонстрационный экран. Не загораживая экран, почти в углу стоял офисный стол. Окон в аудитории, как и в любом из помещений Конторы, не было.

– Присаживайся, – пригласил Кир, неопределенно поведя рукой в сторону кресел. Нестор занял место в первом ряду, возле прохода. Наставник величаво прошелся вдоль экрана, обнаружил, порывшись на полочке под доской, пульт от проектора и принял менторскую позу. Можно было начинать. И Кир начал с вопроса, ответ на который давно знал:

– Итак, ты учитель истории? – без свидетелей Кир обращался к своему подопечному на «ты».

– Уже полгода, как завуч! – с шутливой гордостью поправил Нестор.

– Завуч – это административная должность, – поморщился Наставник. – Я говорил сейчас о специализации, о той области знаний, в которой ты работаешь.

– Да, – подтвердил Нестор. – Я учитель истории.

– Скажи, право в старших классах читает тоже учитель истории? – продолжал допрос Наставник.

– В большинстве случаев, – вновь подтвердил Нестор.

– Значит, тебе знаком принцип Квинтилиана? – допрос обретал признаки экзамена.

Нестор, который интересовался римским правом, хоть и не считал себя знатоком в этом вопросе, честно постарался вспомнить:

– Quis, quid, ubi…

– Quibus auxiliis, cur, quomodo, quando, – подхватил Кир, – что означает…

– Кого, что, где, каким средством, как, почему, когда, – перевел Нестор с латыни. – Но Квинтилиан не был правоведом.

– Конечно же, – согласился Кир. – Он был ритором и тонким педагогом. Мы вспомнили стандартный перечень вопросов, который используют не только в праве, но и в построении риторических фигур, – Кир был доволен уровнем эрудиции своего подопечного. – Вот так мы и построим наш инструктаж: в соответствии с принципом Квинтилиана.

Нестор ничего не имел против такого плана сегодняшней лекции.

– Свет, – сказал Кир в никуда, и свет в аудитории послушно начал меркнуть. – Слайд, – сообщил Кир, производя манипуляции с пультом проектора, и экран вспыхнул в полутьме.

Нестор невольно вскрикнул и вжался в кресло: через экран, разинув черную пасть, в маленький зал ворвался Деньгон.

– Битва у горы Меру. У горы, которую так же называют Мировым деревом, Осью Земли, камнем Алатырь и множеством иных имен, – беспристрастный голос Наставника наполнял темноту мерными толчками. – Большинство Нагов уже повержены. Надежды на спасение нет. Взвесь обречена. Перед нами решающий момент сражения. Наг Третьего дна Нестор, ныне – прославленный герой Раджаса – умело и своевременно использует мощнейшие боевые артефакты, полученные ранее из рук черно-белого Дракона Волха Семена Немировича.

– Салфетки, – против воли прошептал Нестор.

– Именно, салфетки, – констатировал Кир. – Слайд! – и на экране мерзкое чудовище замерло в нелепой позе, как будто стараясь укусить себя за хвост. – При помощи артефактов удается задержать и дезориентировать Деньгона на время, достаточное для того, чтобы свершилось неизбежное. Смертельный удар Деньгону наносит…

– Дракон Шеша, – одними губами произнес Нестор. Но Кир услышал и подхватил:

– Демиург демиургов, колыбель Вишну, Ананда, царь Нагов – у него тоже немало имен. Слайд! – на экране маленький мальчик невозмутимо застыл перед разинутой пастью чудовища; в протянутой к этой морде руке мальчик сжимал хвост дохлой кошки. – Вместе с поверженным Деньгоном в одно мгновение обратились в грязь легионы городских магов и несчетные рои торсионных вихрей вирусной информации. Битва была закончена. Так же, как закончен был жизненный путь черно-белого Дракона Волха. – В темноте аудитории раздался странный звук, похожий на всхлип, и тут же Наставник приказал:

– Свет!

Нестор прищурился, привыкая к яркому свечению, наполнившему зал. Когда он смог открыть глаза, на столе уже мерцали янтарем две невесть откуда взявшиеся широкие коньячки.

– Помянем? – задал Кир риторический вопрос.

11

Теперь Нестор стоял напротив Наставника. Коньяк пили маленькими глотками. «А говорил, что не любит летом коньяк», – почему-то подумал Нестор. Инструктаж продолжался.

Битва была выиграна, но противостояние не закончено. Извечное противостояние… «Кого?» – задал лектор первый вопрос из Квинтилиановой серии. Простой вопрос, на который Нестор быстро ответил: «Нагов против иерофантов». Но оказался не прав.

Раджас – активное начало миров Трилоки. Саттва – замышляет, Тамас – хранит, Раджас – действует, претворяя в жизнь замыслы Саттва. Наги – бессменные и незаменимые агенты Раджаса. Они наделены полномочиями и для реализации этих полномочий обладают многими незаурядными способностями. Поскольку Саттва – это крона Мирового дерева, то все замыслы Саттва по поводу многочисленных плодов-Взвесей светлы и гармоничны. Цель всегда одна: вырастить плод, наполнить его жизненной силой, уравновесить воздействия миров Трилоки на Взвесь таким образом, чтобы гарантировать каждому плоду наибольший срок пребывания на ветвях. В идеале срок жизни Взвеси приближается к бесконечности. Но только в идеале.

Внутри каждой Взвеси – и наша, к сожалению, не исключение – всегда есть силы, жаждущие растить плод по своим законам. Эти силы ведут наблюдение изнутри, а потому они не видят, не слышат, не чувствуют замыслов Саттва. Их мотивы – личные, меркантильные, и эта исключительная эгоистичность мотивов застит восприимчивость к общим постановлениям гармонии Вселенной. Кормчие слепы. Они наблюдают за дисками Солнца и Луны через призму собственного ногтя и уверены, что этот самый ноготь большого пальца больше дисков Солнца и Луны. Это червяки, сидящие в яблоке Взвеси, жрущие ее плоть, отравляющие живые ткани собственными экскрементами и продуктами разложения, неизменно сопутствующими их деструктивной деятельности. Деятельности на личное благо, на погибель Взвеси.

– Речь, мой друг, идет не о злодеях, – говорил Кир, наблюдая, как изменяется площадь поверхностного натяжения коньяка при изменении положения коньячки в ладони. – У них нет злого умысла, они не маньяки, чье жизненное кредо: разрушать по спирали мир вокруг себя. Они обычные люди, убившие богов и укравшие бессмертие. И вот теперь они не знают, что со всем этим делать – с ответственностью и вечной жизнью. И пусть ответственность эта – нечета нашей, Наговой, и уж конечно, не идет в сравнение с Великой Ответственностью Драконов, вырастивших Мировое дерево, но груз этот велик и лег он не на те плечи. Они ведут себя… – Кир замялся, подыскивая верное выражение и вдруг сказал по-английски:

– Bull in a china shop.

– Бык в магазине?.. – Нестор не смог точно перевести идиому.

– Бык в магазине фарфора, – помог Кир. – Это их выражение. Мы говорим: «Слон в посудной лавке». Вот так они себя и ведут. Каждый их громоздкий поворот, совершаемый с какой-нибудь ничтожной целью, – например, усесться поудобнее, – каждый такой маневр рвет ткань Вселенной, бьет хрупкие взаимосвязи и рушит гармонию Вселенной.

– Неужели создание имитации Дракона, того чудовища, что сгубило семьдесят процентов личного состава Конторы, – это всего лишь неуклюжий поворот чьей-то толстой, эгоистичной задницы? – удивился Нестор, и прозвучало это удивление достаточно резко.

– Они не создавали Деньгона! – Кир ответил раздраженно, что было странным для Наставника, но быстро собрался и пояснил уже в привычной ровной манере:

– Они создали универсальный эквивалент. Кстати, это весьма разумное изобретение. Разумное и полезное, причем настолько, что могло бы быть нашим подарком этой Взвеси. Может, так оно и было давным-давно – я же не всеведущ. Но сегодня сама суть универсального эквивалента вывернута наизнанку. Ведь ценность любого ресурса определяет степень его ограниченности.

Заметив, что формула не нашла себе путь в сознание единственного слушателя, Кир решил пояснить подробнее.

Любой ресурс, которому определена в бартере роль посредника, должен быть ограничен по объему пропорционально всем другим товарам, участвующим в цепи обмена. Если портные выкроили много рубах, а хлеборобы вырастили мало хлеба, то рубах при обмене понадобиться больше, чем хлебных буханок. Если же между рубахой и буханкой в цепи обмена установить, скажем, зубочистки…

– Спички! – Нестор не смог сдержать возглас.

– Прости? – прервал урок Кир.

– КЦ, спички. В «Кин-дза-дза!» именно их использовали в качестве универсального эквивалента, – пояснил Нестор и зачем-то добавил:

– Нашу кошку так зовут – Ка-Цэ.

Наставник подозрительно посмотрел на Нестора и спросил:

– Кошку? Причем здесь кошка?

– Ни при чем, – не стал спорить Нестор. – Кошка в цепи обмена не участвует.

– Ну, это как посмотреть… – Наставник на секунду задумался. – Мы с Ларисой приедем к вам на днях. Хочу на вашу Ка-Цэ лично посмотреть. А то уже не в первый раз слышу…Но пример верный, иллюстративный. На Плюке КЦ, спички, имели ценность до тех пор, пока находились в трудном доступе. Как только дядя Вова и Скрипач стали производить расчет за реальные товары – горючее, еду, воду – только обещаниями спичек в будущем, вспомни, как выросли цены.

– «Господин Би, у меня пятьдесят рублей, спички стоят две копейки коробка, значит я могу купить две с половиной тысячи», – вспомнил Нестор.

– Самую высокую ценность, – продолжил Кир, – имеет невосполнимый ресурс. Ниже цена у ресурса восполняемого. Ценность же ресурса бесконечно восполняемого равна нулю.

– Бумажные деньги, – кивнул с пониманием Нестор.

– Бумага имеет цену, – возразил Наставник. – Речь идет о виртуальном эквиваленте всего и вся, который – опять-таки, по сути – всего лишь цифры в информационной сети. И при помощи этих цифр у создателей этих цифр есть возможность приобретать любой без исключения ресурс в цепи обмена – и восполняемый, и невосполнимый. Пустые цифры, ничто, поглощающее материальный мир вокруг, по существу своему представляют что? – поставил Кир второй Квинтилиановый вопрос.

– Вирус? – ответил Нестор почти наугад и в этот раз попал в точку.

– Вирус, – удовлетворенно вздохнул Кир и присел на краешек стола. Стол жалобно застонал. – Информационный вирус. Извращенная форма универсального эквивалента. Именно его и создали иерофанты. А Деньгон – лишь следствие, ментальная проекция иллюзорной акциденции в реальном мире Небытия. Спонтанно возникшая ментальная проекция этого самого универсального эквивалента в этой самой извращенной – по сути – форме. Форме информационного вируса.

12

– И что такое вирус? – Кир освежил содержимое коньячек, достав из кармана зеленого халата плоскую фляжку. – Болезнь. Пусть эпидемическая, но всего лишь болезнь. А любая болезнь излечима. – Собеседники сдвинули бокалы и, так вышло, выпили «За исцеление!». – У нас, у Нагов, к этой гадости, сам понимаешь, иммунитет. – Кир явно имел в виду не коньяк. – А вот простых людей жалко. Оберегая жизнестойкость этой Взвеси, мы, в первую очередь, оберегаем ее обитателей – обычных людей. Такова наша дхарма, как сказал бы возница Арджуны Гудакеши. Свет! – приказал Кир.

Свет в аудитории снова померк. На экране один за одним стали сменять друг друга кадры, иллюстрирующие слова Кира, которые тот бросал в зал. На фотографиях были запечатлены люди – работающие, веселящиеся, дерущиеся, воюющие, любящие, пьющие, болеющие – и вновь по кругу. Наставник при этом коротко расхаживал в проходе – от проектора к экрану и назад, отчего его тень то расползалась жутковатым пятном, почти скрывая изображение, то возвращалась в человеческие размеры и становилась как бы дополнительным контуром на какой-нибудь из фотографий.

– А обычные люди, – вещал Наставник в такт шагам, – маленькие обычные люди запутались. Они подвержены страхам, обременены страстями, их атакуют недуги. И обычные люди не имеют сил со всем этим совладать. Они лишены этих сил. Их и теперь лишают здоровых плодотворных творческих сил – везде и всюду, куда дотягивается меркантильный гений иерофантов. Догматы веры, границы государств, власть капитала, – все это бездонные колодцы, куда утекает живая мощь человечества. А поскольку человечество – составляющая часть общей гармонии, то и Вселенная терпит от такого «кровопускания» значительный урон. Свет!

Свет вспыхнул. Мелькание кадров прекратилось. Выпили. Кир снова вздохнул и продолжил:

– И потому обычные люди радуются своим человеческим радостям, любят своей человеческой любовью, болеют своими человеческими болезнями и живут своими человеческими мыслями. Именно эти мысли подминает под себя зловредное влияние вируса. И потому люди не хотят, но идут на баррикады; не хотят, но кричат на площадях; не хотят, но роют окопы, стреляют друг в друга и взрывают пояса самоубийц.

– Да уж, такой мрак идет с Востока, – заметил Нестор понимающе.

– Все, что идет с Востока, – резко отреагировал Наставник, – где? – так прозвучал третий вопрос из плана сегодняшнего инструктажа. При этом Наставник хлопнул себя свободной ладонью по лбу и сам же себе ответил:

– Весь этот, как ты говоришь, мрак – в головах. Причем во всех головах. Одни ослеплены яростью, что кто-то смеет грубо, нетактично, наотмашь врываться в их суверенный мир. Мир непонятный для человека Запада, а потому пугающий.

– Но разрушенные варварами памятники культуры… – напомнил Нестор.

– Чьей культуры? – резонно спросил Кир. – И кто такие варвары? Это греческое слово обозначает любого не-грека, каким бы цивилизованным тот ни был. Любой, кто не говорит по-гречески – варвар; любой, кто не говорит по-славянски – немец; любой, кто пасет скот или носит бороду – татарин, и от него нужно отгородится Великой Китайской стеной. Противостояние культур – явление естественное и неизбежное, но вот повсеместно культивируют это противостояние уже искусственным путем. И вполне ожидаемо наступает точка кипения: в момент отчаянного напряжения под фанатично взнесенными кувалдами начинает крошится камень памятников. А любой фанатик – от футбольного до религиозного – существо подневольное, универсальный продукт социальной инженерии. Повторю: мрак – в головах. – И Кир снова хлопнул себя по лбу свободной ладонью. – Помнишь, что говорил Федор Иванович красноармейцу Петрухе?

– «Восток – дело тонкое», – именно эту цитату, без сомнения, желал услышать Наставник.

– Восток – дело тонкое, – согласился Кир. – Без этих тонкостей мир Востока превращается в корявую, схематичную карикатуру. И человек Запада спешит «умелой рукой мастера» выправить все, что ему, западному мастеру, мнится нелепым и чуждым. Непонимание рождает страх. И страх этот ослепляет. В одних кипит ярость, в других – страх. Ярость, вызванная страхом. Страх, вызванный яростью. С Востока мрак идет на Запад, с Запада мрак идет на Восток. Взаимное наслоение мраков. Пиршество тьмы. И в этой кромешной тьме люди перестают видеть звезды. Вернее, они начинают искать звезды совсем не там, где звездам полагается быть. А ведь это принципиальный, я бы сказал, счастьеобразующий момент: где ты ищешь свои звезды? Искать звезды нужно на небе, высоко задрав гордый подбородок, запрокинув светлую любознательную голову. Но головы тяжелы, они наполнены мраком, и потому обычные люди ищут свои звезды в чужих кошельках. И – что особенно печально – находят. Маленькие звездочки на чужом флаге над головами чужих президентов.

Кир остановился, чтобы перевести дыхание и сделать новый глоток.

– Излечить вирус несложно – продолжил он, подводя к четвертому вопросу Квинтилиановой серии. – И, подскажи мне, каким средством?

– Нужно просто найти антивирус. – Нестор сам старался вести уроки-лекции, прибегая, по возможности, к таким вопросам – простеньким, но включающим слушателя в процесс. Умные ученые в Европе подробно описали этот педагогический инструментарий, систематизировали его. Какими только именами не нарекали в бесполезной методической литературе это простое педагогическое действо: эвристическая беседа, креативная педагогика, интерактивное изложение материала, «ситуация успеха»… Но хороший учитель интуитивно, не зная названий, классификаций и систем, пользуясь, по большей мере, тонким профессиональным и человеческим чутьем, порой достигает таких высот, которые и представить себе не могут мудрые ученые-систематизаторы.

– Просто найти антивирус! Точно так! – подхватил Кир. – Вот только не так все просто. Есть одна сложность непреодолимого характера. Мы занимались этим не одно тысячелетие. Но всякий раз, когда специалистам Седьмого дна удавалось найти действенное средство, оно через какое-то время обращалось в собственную противоположность. Антивирус обретал свойства вируса, с которым боролся, и против него нужно было искать новое противодействие. Уроборос на брелоке твоих ключей от мотоцикла любит такие игры – изогнуться и цапнуть себя за хвост.

– Значит история Взвеси знает случаи, когда изобретения Раджаса, призванные оберегать Взвесь, оказывали обратный эффект? Например? – Нестор проявил профессиональный интерес.

– Да тот же универсальный эквивалент! – напомнил Кир. – Или психоанализ. Или институт по изучению общественного мнения. Или музей современного искусства со всеми его филиалами.

Нестор потребовал объяснений, но Кир только устало отмахнулся:

– Невнимательный ты слушатель. О чем-то мы с тобой уже говорили давным-давно, о чем-то еще успеем поговорить. Главное: постарайся понять масштаб сегодняшней проблемы.

Нестор всем видом своим показал, что он будет всячески стараться и прилагать все усилия к осознанию любых масштабов.

– Если отбросить всю лирику, оставить только сущностный каркас мирового порядка, мы увидим: причина любых конфликтов внутри народов, стран, религиозных конфессий или между народами, странами, религиозными конфессиями лишь в противостоянии доктрин.

– Говорили уже, – подтвердил Нестор. – Когда проводили индоктринацию Юджина Гуляйкоффа.

– И еще будем говорить неоднократно, – кивнул Кир. – Естественная доктрина Вселенского порядка – как река, текущая по склонам гор с заснеженных вершин. Ее воды играют светом Саттва, она наполняет долины влагой, питает все живое, ее течение уносит все отжившее в океан Тамаса. Так было, но такой порядок устраивал не всех. Начали строить новый. Вырыли каналы, разбили мощный поток на податливые, заключенные в мертвый бетон ручьи, отвели течение в сторону, а может даже – повернули его вспять. Это трудно понять, но постарайся: новая, искусственно созданная доктрина противостоит естественной, но использует инерционную силу ее течения.

Кир взял с полочки синий маркер и быстро набросал на белом поле треногой доски реку и каналы. А также несколько стрелок, показывающих, как течение реки стремиться меж берегов с горных вершин к океану, потом меняет направление в каналах, замедляет ход, но продолжает неумолимо нести воды по инерции меж бетонных берегов.

13

– А мы стоим на берегу этого течения, – тут Кир быстро нарисовал фигурку: «Палка, палка, огуречик, вот и вышел человечек». – Со всеми нашими антивирусами стоим, как крестьянин с глотком молока на дне чашки.

– Крестьянин? – переспросил Нестор.

– Это история из славянского фольклора. – Кир положил на место синий маркер и снова взял коньячку. – То ли сербская притча, то ли хорватская. О том, как очень бедный крестьянин обнаружил однажды, что на завтрак у него остался только один глоток молока на дне глиняной чашки. Он понял, что не сможет напиться одним глотком и решил развести его водой из речки. Он спустился на берег и окунул чашку в поток. Течение начисто вымыло сосуд в его руках. Бедному крестьянину только и оставалось, что пожурить быстро бегущие мимо воды: «Эх, река-река, что ж ты наделала? И сама не побелела, и меня опечалила».

– Грустная история, – понурился Нестор.

– Куда уж грустнее, – согласился Кир. – Вот так и мы со всеми нашими информационно-социальными антивирусами: стоим на берегу реки и норовим эту реку обелить одним глотком молока. Вернее, не реку даже, а те хлорированные ручейки, загнанные в пластик аквапарковых труб, которые нынче величают потоком мирового порядка. Зато история о бедном крестьянине удачно иллюстрирует наш следующий вопрос – как? Как вновь превратить хлорированные реки в молочные и вернуть их из бетонных берегов в кисельные.

Нестор не любил ни молоко, ни кисель, да и бетон он считал намного более прочным и практичным материалом, чем затянутый крахмалом ягодный морс. Но все сказанное Наставником – метафора. Все эти аквапарки, реки, чашки с молоком, кисельные берега… Нестор вспомнил, как пытался ответить на вопрос Антона о спичках. Перед Наставником стояла та же задача: разложить некий глобальный, универсальный макрос на более простой, доступный пониманию Нага Четвертого дна синтаксис. И с этой задачей Кир справился. Или почти справился.

– Другими словами, – решил все-таки уточнить Нестор, – перед нами стоит вопрос, как вернуть все на круги своя?

– Как разобрать нагромождение искусственных законов, – подтвердил Наставник, – образующих господствующую ныне доктрину, расчистив тем самым путь естественному ходу вещей, утвердив действие единого закона – естественного и непреложного. Переформатирование Взвеси. Перезагрузка в новом формате. Только так мы сможем победить вирус.

– Победа у Белого Ясеня была не окончательной? – вздохнул Нестор.

– Мы не дали тогда восторжествовать эпидемии, замедлили ее стремительное развитие. Но вирус не побежден. Дальнейшие наши действия можно разбить на два условных этапа: перекрыть источник вирусной информации, то есть устранить возможность нового заражения, и только затем приступить к излечению тех, кто уже болен. Нам предстоит большая уборка, мой друг, и тебе в ней отведена роль главного ассенизатора.

– Но почему мне? – удивился Нестор.

– Вот ты сам и сформулировал предпоследний на сегодня вопрос – почему?

– Сформулируйте ответ, – нетерпеливо предложил Нестор.

– Охотно, – улыбнулся Кир. – Именно ты положил начало второму этапу нашей миссии. На первом этапе мы собираемся перевернуть мир с головы на ноги. Ты же девять месяцев назад инициировал будущего социолога, подтолкнул его к открытию, которое позволит вернуть людям нормальное зрение. Мы вернем миру, так сказать, исходное положение. Вот только восприниматься оно будет искаженным зрением масс как массаракш.

– Мир наизнанку, – перевел Нестор с языка аборигенов планеты Саракш. Затем не то спросил, не то утвердил:

– Брендденг? О нем Вы говорите?

– Да. Именно так он работает. Будет работать. Его задача – устранить ложный концептуальный фокус зрения и настроить истинный.

– «И мрак сделал покровом Своим, сению вокруг Себя мрак вод, облаков воздушных», – процитировал Нестор строки Псалтыря и усилил эффект церковно-славянским переводом:

– Темна вода во облацех воздушных.

– Потом разберешься, – Кир широко повел бокалом. – Будет еще время. А вот сегодня времени уже почти не осталось. А тебя еще Зоенька за дверью ждет. Так что поспешим ответить на последний вопрос: когда?

– Когда? – эхом откликнулся Нестор.

– Завтра, – быстро ответил Кир. – В воскресенье. В четырнадцать ноль-ноль. В «Доме Диониса», в баре на втором этаже. Просто приходи, заказывай бокал вина, сиди и жди. Агент Саттва сама подойдет к тебе. А моя прямая обязанность – предупредить об особенностях взаимодействия… – Кир замялся, собираясь с мыслями.

– Дело в том, – наконец начал он, – что примеров подобного взаимодействия в истории нашей конторы всего два – как-нибудь расскажу потом. Так что опыта особого, сам понимаешь, нет. Обитатели мира Саттва не являются живыми существами, в нашем понимании.

– Мне придется «взаимодействовать» с духом святым? – Нестор поднял бровь – удивленно и вопрошающе. – Никогда не замечал за собой способностей медиума.

Наставник как-то беспомощно поежился и продолжил:

– Нет, общаться ты будешь с живыми людьми. Как я уже говорил – с обычным, знакомыми тебе женщинами.

– Почему женщинами? – вновь удивился Нестор.

– Не перебивай, – Кир в объяснениях своих вторгся в царство неопределенности, а потому был слегка раздражен. – Мы, Наги, в моменты перевоплощения актуализируем в себе гуну Раджас, становясь в змеином облике «чистым действием». И это «чистое действие», выполняя распоряжения Конторы, мы используем для реализации замыслов Саттва. Но что делать «чистому замыслу»? Он не может быть материализован по самой своей сути: материализовавшись, он перестает быть замыслом. Поэтому агенты Саттва поступают иначе: они актуализируют гуну Саттва в человеке. В любом человеке. Просто женщины восприимчивее, уступчивее.

– Я бы поспорил, – усмехнулся Нестор.

– Не в быту, – Кир, наконец, тоже улыбнулся. – Но сама природа повелела женщине находиться в поисках формы – самой лучшей, оптимальной, самой эффективной формы для выполнения главной миссии – продолжения рода. Мужчина же и есть эта самая форма. Вот, посмотри, – Кир поднял коньячку на уровень глаз, отчего жидкость внутри плеснула янтарной волной. – Стенки бокала – это мужчина. Коньяк – это женщина. Мужчина – сосуд, женщина – жидкость.

14

– И потому гуну Саттва проще актуализировать именно в женской душе. Мужчина будет отчаянно сопротивляться вторжению извне, он будет до последнего защищать, отстаивать собственную форму – так ему велит природа. Женщина же мгновенно, не задумываясь, произведет сравнение, и любая форма, уже принятая ею, не выдержит этого сравнения – гуна Саттва идеальна, это высшая из всех возможных форм. Так что проблемы выбора, внутреннего сопротивления – не будет. Объективно худшее, второсортное, уступит место объективно лучшему. Поэтому на определенное – но всегда небольшое – время женщина отчасти как бы перестанет быть самой собой, она станет тем самым агентом Саттва. Вернее, она будет оставаться собой, но в ее душе произойдут существенные изменения: доминирующей в ее поступках, мыслях, словах станет именно гуна мира Саттва. – Кир с видимым усилием пытался выбраться из сыпучей воронки, которую сам же и сотворил.

Нестор очень хорошо понимал такое положение Наставника как лектора, потому что сам оказывался в подобных ситуациях на собственных уроках истории. Иногда скачки в программном материале образовывали лакуны, и тогда настоящим мучением становилось изложить новый материал без опоры на предыдущее активное знание. Приходилось использовать «полулегальные» познавательные приемы: допущение, угадывание, умозрительное построение.

Нестор на физическом уровне ощутил, как и его опутали сети Кировых объяснений. Он потер виски, потом взял со стола бокал, пригубил – помогло. Семантическое небо не прояснилось – Нестор лишь твердо принял решение «не смотреть за тучи», оставить все абстрактные материи на потом и заняться конкретикой.

– Как это будет выглядеть на деле? – собранно поинтересовался он.

– Ты будешь говорить со знакомым тебе человеком, – так же сухо и деловито ответил Наставник. – Сегодня твоей собеседницей будет одна, завтра – другая. Я не знаю – кто. Не мой уровень допуска. Но в беседе будут участвовать не они, вернее – не только они. Там всегда будет присутствовать проявление мира Саттва. Именно ей (или ему, в твоей терминологии – «духу святому») ты будешь задавать вопросы, из того же источника – получать ответы. И еще тебе дадут указания к действию. Агент Саттва – замысел, а ты, как сказано в «Направлении», исполнитель. Инструктаж окончен.

Нестор как-то глухо вздохнул. Мысли были серыми, мутными, неопрятными. Было очень тяжело сконцентрироваться. Сейчас бы глоток свежего воздуха. Только где ж его взять в лабиринтах Конторы? Он поставил пустую коньячку на стол и уже был готов идти.

– Погоди, – остановил Кир. – Распишись за инвентарь.

– Инвентарь? – рассеянно спросил Нестор.

– Служебный инвентарь. Устройства особого назначения, – Кир проследовал по проходу между стульями к деревянному коробу, на котором был установлен проектор. В коробе, как оказалось, имел место внутренний ящик. Из этого ящика Наставник извлек два вышеназванных «устройства особого назначения» и папку с инвентаризационным списком.

Одно из приспособлений уже было знакомо Нестору – по виду металлический продолговатый предмет, от которого явственно исходила угроза, – оружие в специальном чехле. Это был Наговый аннигилятор – сокращенно Наг-анн в нагалище. Второй, незнакомый, артефакт, на первый взгляд, казался обычными наручными часами на эластичном кольцевом ремешке.

Кир подал на подпись инвентаризационный список. Нестор послушно расписался. В графе «Кол-во штук» напротив каждого наименования были нарисованы аккуратные маленькие единички. Наименований было три: артефакт «PIN-DOS» расширенного действия (Нестор вспомнил слова Наставника: «Считай, что сдал в арсенал и снова получил для оперативного владения. Под роспись!». Вспомнили и включили в список. Бюрократы), Наг-анн и…

– Селфиметр? – прочитал вслух Нестор.

– Название рабочее, но суть отображает точно, – кивнул Кир. – Это прототип. – И, видя, что слово «прототип» не произвело на слушателя должного эффекта, пояснил еще раз:

– Опытный образец. Изготовлен пока в единственном экземпляре. Проходил только стендовые испытания. Тебе предстоит провести полевые. Учитывая сложность и ответственность твоего задания, я бы даже назвал эти испытания краш-тестом.

– И что он может? – Нестор осторожно повертел «часы» в руке. Часы как часы, циферблат не круглый, со стрелками, а прямоугольный обычное электронное табло. Сейчас, видимо, «часы» не были включены, потому что экранчик темнел матово серым.

– Селфиметр отображает количество селфи в человеке, – невинно пояснил Наставник.

– Чего? – вырвалось у Нестора. – Количество селфи?

– Именно! – радостно подтвердил Наставник.

– В смысле? Сколько человек успел сделать собственных фотографий за свою жизнь?

– Нет, – Кир как будто был раздосадован такой откровенной непонятливостью своего ученика. – Я же сказал «в человеке», а не «у человека». Неужели, разница не очевидна?

– Нет, – честно признался Нестор.

Кир вздохнул и постарался коротко изложить функционал этого занятного устройства.

Долгие века специалисты Седьмого дна пребывают в поиске такого средства, которое будет способно к превентивному поиску потенциальных Нагов. До сих пор это не представляется возможным: Наставникам удается обнаружить будущих неофитов лишь за короткий промежуток времени до момента инициации. По статистике Конторы всего десять-пятнадцать процентов потенциальных кандидатов все-таки становятся агентами Раджаса. Остальные «перегорают», упускают важное мгновение жизни, когда изнутри пробуждается могучая сила, которая сметает шелуху будней и дарит такое редкое умение «видеть душой». Как только не называют это пробуждение ото сна иллюзорного мира Бытия в явь реального мира Небытия: прозрением, интуицией, просветлением или даже точкой встречи нагваля с тоналем. Вот только чаще всего это ясное окно в облачном покрове быстро затягивается пеленой обыденности. Человек навсегда теряет возможность стать Нагом.

Итак, до сей поры так и не научились с большой долей вероятности предсказывать открытие такого «окна» – великая научно-магическая мощь Раджаса пока не помогла выбраться из этого тупика. Но в поиске путей к главной цели было совершено немало побочных открытий, которые так или иначе связаны с основным принципом перевоплощения – со способностью «видеть душой».

Специалисты Седьмого дна выяснили, что потенция такой возможности в большей мере присуща тем людям, которые склонны к истинной самореализации. Другими словами, способность «видеть душой» может быть раскрыта только в бескорыстных людях созидающего труда. Любая попытка симулированной реализации снижает такую вероятность.

– Что такое «симулированная реализация»? – решил уточнить Нестор. – Как ее отличить от истинной?

– А тебе и не нужно. Для того и дан тебе прибор, – успокоил Кир. – Срабатывает автоматически, в самом начале разговора. Шкала от нуля до ста. Если селфометр говорит «пятьдесят и ниже» – надежда на то, что перед тобой будущий Наг, есть. Если – «пятьдесят и выше», то надежды нет. Все просто.

15

– Пятьдесят? – переспросил Нестор.

– Пограничный показатель, – кивнул Кир. – Распутный камень. Лезвие бритвы. Читал?

– Ефремова? Несколько раз. Правда, давно.

– Вот оно и есть – показатель пятьдесят. Настоящее лезвие. Гильотина. Отсекает Наговый хвост напрочь. Не пришьешь больше.

– Не понимаю. Каюсь – туп. Селфи в человеке… Ерунда какая-то! Речь об эгоизме? – попытался угадать Нестор.

– Нисколько! – категорически возразил Наставник. – Можно быть отъявленным эгоистом с показателем ноль селфи. Вот представь себе парнишку, который еще в школе почувствовал в себе задатки лидера. Он искренне верит, что может изменить мир к лучшему, а мир его за это отблагодарит: выдаст Нобелевскую премию, возложит лавровый венок на непокорные кудри и воздвигнет в его честь монумент до самых облаков. Эгоистично? Без сомнения. Прибор сработает? Нет. Кстати, экран остается серым как при полном отсутствии селфи в человеке, так и в том случае, если человек переполнен им. И вот парнишка начинает путь к своей эгоистической мечте. Заметь: он идет к собственной славе через общее благо, через счастье для всех. И путь этот лежит через социальную реализацию, а стало быть, через повышение индекса ССС. Потом! – Наставник заметил вопрос в глазах слушателя и пообещал вернуться к этой теме в следующий раз. Затем продолжил:

– Парень участвует в днях школьного самоуправления, становится президентом какого-нибудь юношеского клуба: спортивного или интеллектуального – не важно. Его привлекают для выступлений на молодежных форумах, берут «под крыло». Он заканчивает нужный вуз, и вот он уже член партийной ячейки, надежа и опора руководящих боссов. Он пишет правильные статьи, стоит за спиной партийного лидера во время телевизионных интервью, работает волонтером. Он начинает видеть мир именно таким, каким его приучили видеть этот мир. Юноша знает, что нужно делать, чтобы его похвалили, и знает, чего делать нельзя, чтобы его не ругали. Конформизм становится частью его естества. Индекс ССС растет, а вместе с ним и индекс селфи. Человек принимает стандарты как абсолютный авторитет. Активное воздействие социальной среды лишает личность ответственности: любые поступки, мысли, чувства, отличные от стандарта, делают пребывание человека в обществе менее комфортным и значит – отдаляют от мечты. А потому их нужно всячески избегать…

– Шагать в ногу плохо? – Нестор старался не упустить нить рассуждений.

– Ну, вот опять мимо. Нет, это не значит, что любой конформизм ведет к деструкции, но совершенно определенно любая личностная деструкция всегда ведет к конформизму.

– Сложно. А если парень не участвует в школьных днях самоуправления, а тихо покуривает в соседнем детском садике? Или, ковыряя в носу, сидит в социальной сети и троллит того одноклассника, который пытается-таки кем-то стать? Или просто скользкой медузой бездумно пялится в экран?

– То он тоже прытко набирает бонусные очки селфи, – почти радостно объявил Наставник, – поскольку такое бездействие деструктивно по определению.

– Я сам порой часами просиживаю у монитора, – расстроился Нестор.

– Ты учитель, – Кир резанул бокалом воздух, отчего по столу пробежала серия маленьких коньячных лужиц. – Человек, созидающий будущее. После сорока пяти минут урока тебе по нескольку часов дыры латать. Так что сиди себе у монитора, сколько хочешь – только на пользу.

– Все равно, как-то мрачно у Вас получается: любой путь ведет в никуда? – Нестор был озадачен.

– Помнишь сказочный распутный камень? Направо, налево, прямо пойдешь – не важно, потому как любой путь ведет к потере. И знаешь, где спасение?

– Где? – искренне заинтересовался Нестор.

– На середине дороги. Это тонкое искусство – накопить опыт, но при этом не утратить идеалистической доброй наивности; уловить тот момент, когда твоя эгоистичная лесенка к мечте во благо всего человечества уже достаточно приблизилась к звездам, но еще не оперлась на другие, уже отстроенные из красного мрамора лестницы, ведущие в сырые подвалы.

– Не могу! – Нестор устал. – Не хочу больше. Избавьте. Вы сказали, прибор будет работать без моего участия?

– Именно так! – подтвердил Кир. – Возникнут вопросы – просто позвони.

– Вот и ладненько, – облегченно вздохнул Нестор. – Инструктаж окончен? Бумаги подписаны? Тогда я пойду.

– Погоди, – Кир загадочно улыбнулся. – Твоя Нина уже на пути домой. Но минут сорок у тебя еще есть. Думаю, твою сотрудницу стоит премировать за прилежное поведение и терпеливое ожидание. Дверь в аудиторию можно запереть изнутри. Хотя – это лишнее: ближайший час по расписанию еще мой. Так что теперь твоя очередь проводить инструктаж. – Кир пожал руку, прощаясь, и вышел в коридор, оставив на столе «устройства особого назначения», забрав папку с инвентаризационным листом.

Зоенька, поспешно вскочив, почтительно пропустила в дверях пурпурного Нага и осторожно, почти крадучись, вошла в аудиторию. Карманы ее зеленого халатика загадочно оттопыривались, а взгляд ее был прикован к Наг-анну и селфиметру.

– Знаешь, что это? – испытующе спросил Нестор.

– Догадываюсь, – пожала плечиками Зоенька. – Это Наг-анн?

– Наг-анн, – кивнул Нестор. – Знаешь, на что он способен?

Зоенька прикрыла веки и продекламировала, как будто перед ее глазами развернули соответствующую страницу инструкции:

– «Индивидуальный прибор целевого воздействия. Временно перестраивает сингулярность, устраняя из ее контекста выбранную органическую цель. Период восстановления каузальности детерминирован объемом заданной цели».

Нестор теперь смотрел на Зоеньку с уважением и некоторым испугом. Девушка поморщила носик в попытке сделать «умное» лицо, не смогла и весело рассмеялась.

– Нас же готовят. Все змейки – дипломированные специалисты широкого офисного профиля. Так что мы тоже учим матчасть. Шампанское будешь? Принесла, пока Кир тебя мучал.

Вот что оттопыривало карманы халата – темная пузатая бутылка и два тонких бокала. Когда Зоенька извлекала все это, узел пояса ослаб, распался, концы бессильно повисли вдоль бедер. Зоенька лукаво взглянула на своего Нага, быстро, одним движением скинула халат к ногам и предстала во всем великолепии – нага и желанна. Нестор вздохнул и махнул рукой – наливай!

16

Перед лазом Нестор скинул халат и, перевоплотившись, первым делом просунул хвост в нагалище, а затем в эластичный ремень селфиметра. Ни один материальный артефакт нельзя было ни внести в Раджас, ни вынести из него. Именно поэтому перед проникновением в лаз Наг вынужден раздеваться до нага, что фольклор Раджаса (а есть и такой) отобразил в лаконичной поговорке «Наг всегда наг». Приборы, разработанные специалистами Седьмого дна, в иллюзорном мире Взвеси прекращали материальное существование, но продолжали служить владельцу-человеку, будучи «спаяны» с его Наговым естеством. А потому надевать их нужно было именно так: крепления были предназначены не для человеческой руки, а для змеиного хвоста.

Наг в состоянии перевоплощения преисполнен энергией и силой. Упругие кольца змеиного тела требуют действия, и Нестор, как правило, передвигался по лабиринтам муравейника легкими и ловкими рывками – из Взвеси в Раджас, из Раджаса – во Взвесь. Но сегодня он полз лениво и грустно. И хоть путь этот не имеет объективной временной протяженности – он длиной в одну Нагову мысль, – но сегодня мысль была долгой и липкой.

Нестор хорошо помнил, как будучи ребенком, частенько наведывался с товарищами-сорванцами на садовые участки за забором радиостанции. Вокруг высокой радиовышки на окраине города было несколько гектаров земли – ее возделывали сотрудники объекта. Там росли плодовые деревья, клубника, малина, крыжовник и кусты разноцветной смородины. Чтобы добраться до этих сокровищ, нужно было преодолеть высокий каменный забор, беленный известью. Дети даже не подозревали, как рисковали: режимный объект охраняли вохровцы с карабинами. По детям они, конечно, стрелять бы не стали, но кто там в сумерках разглядит? Да и сам забор был препятствием непростым: над ним вилась колючая проволока. Но и этого было мало: по верхней кромке, под проволокой, забор был украшен битым стеклом, посаженным на густой коричневый мазут. Дети резали руки, рвали шорты, измазывались в мазуте, убегали от охранников и вредных псин, и все для того, чтобы мамы могли сварить компот из килограмма-другого мятых ворованных ягод. Мамы нравоучали детей – воровать нельзя, стирали измазанные тряпки мальчуковых летних одежонок, переживали и даже плакали, но все равно варили компоты.

Вот такой липкой, как этот мазут из детства, была теперешняя Несторова мысль. И была она – мысль – о сосудах и жидкостях, о форме и содержании.

Наставник говорил, что мужчина – это форма, в перманентных поисках которой пребывает текучая, изменчивая женская натура. Найдя сосуд, достойный такой великолепной жидкости, она – женщина? жидкость? – просачивается внутрь, адаптирует собственную структуру под выбранный профиль и замирает удовлетворенно: поисковая, подготовительная, миссия завершена, пора приступать ко второму, основному, этапу – деторождению.

И все казалось правильным, и все отвечало законам природы, встраивалось в великое целое вселенской гармонии. Смущало вот что: по словам Наставника, форма, на которой остановила женщина свой выбор, должна быть лучшей. Не идеальной – не бывает идеальных форм в иллюзорном мире Взвеси, но – лучшей. Природа убедительно подскажет каждой женщине, кто именно – лучший для нее среди тех, кто находится в зоне видимости, до кого может дотянуться рука. Этот избранный женщиной и природой (если женщина сама не является материальной метафорой Природы) и станет ее мужем – при наличии такой воли, а иногда и против нее.

Но стоит появится в пределах зоны поражения женских (природных) чар другой цели, более соответствующей тому эталону, что определила Природа для женщины, и все – нет вариантов! Жидкость неизбежно устремится в новый сосуд. Выходит, этот идеальный эталон дамокловым мечом висит над теменем каждого мужчины. Твоя женщина рядом до тех пор, пока природа не прикажет ей сменить тару. И ничего она с этим приказом не сможет поделать – никак не воспротивиться основному инстинкту, генеральной программе.

У мужчин есть своя программа, творческая и созидательная. Если женщина форму принимает, то мужчина форму задает. Вот и действует мужчина неподотчетно собственному разуму, а по зову неких базовых законов – рыскает в стремлении налепить побольше пасочек. И тем больше пасочек мужчина должен налепить, чем лучше его генофонд. Таково веление Природы.

Однако, помимо этих простых по форме, но глубоких по сути гендерных программ, природа также наделила человека разумом и социальной функцией. И социальная эта составляющая мотивировала человечество на создание всевозможных моральных законов, часть из которых нашла отражение в законах юридических. Мораль, как все знают, капризна. Как там Наставник называл процесс поиска системой максимально сбалансированного состояния? Сукцессия? Вот только сукцессия природной экосистемы – процесс естественный, а трансформация моральных законов происходит в исключительной зависимости от искусственных факторов.

Кормчие человечества формулируют генеральную доктрину; на стражу этой доктрине ставят религию, государство, капитал; эти необоримые стражи неустанно лепят все новые и новые морально-этические модели. Лепят так, чтобы каждая модель в полной мере соответствовала генеральной доктрине с учетом времени, места, а также того общества, для которого модель и была, собственно, создана. Именно моральные и юридические законы, изменчивые час от часу и от страны к стране, определяют сколько жен иметь, сколько детей рожать, кому присягать и к чему стремиться.

Эти законы – моральные и юридические – не позволяют мужчинам «лепить пасочки», а женщинам – «перетекать из формы в форму». Как бы ни капризна была мораль, но ей удается заглушить зов природы. Право запечатывает сосуд пробкой, а мораль заливает пробку воском. И пусть «утечки» все равно неизбежны, но…

Но Нестор в своем грустном следовании из Раджаса к малозаметному муравейнику у забора под кустом смородины думал совсем не о моральных законах, господствующих доктринах и прочих очень важных вещах, которыми занимается Контора испокон веков. Он был далек сейчас от мыслей о кормчих человечества, об их нечеловеческих целях – Нестора терзала совсем иная мысль. И даже не мысль – чувство. Если бы Нестор не был Нагом, то в этом чувстве любой обнаружил бы признаки обычной ревности. Но Наг выше ревности, вернее – в стороне от нее, как в стороне от любых субъективных оценочных категорий – ведь инициация Нага сродни просветлению.

Но странная мысль уже ворвалась в разум, вытеснила все другие мысли из их исконной обители и взгромоздилась в самом удобном кресле, задрав ноги на стол. Мужчин природа обязывает набирать количество, женщин – искать качество. Может, Серега – друг детства и крестный отец – был выбран Ниной тогда не просто по наущению эриний, из мести, а как раз по тому самому первобытному зову Природы? А что это значит? А то, что Серега для Нины – лучший сосуд, форма, более приближенная к неведомому генетическому эталону.

Если бы Нестор вернул себе способность трезво размышлять, он улыбнулся бы: именно так терзает себя каждый мужчина, ощутив мелкособственнические уколы ревности. Но первое, что делает зловредная ревность с разумом, – лишает его способности трезво рассуждать. Окутанный облаком мрачных раздумий, Нестор рассеянно материализовался под кустом смородины. Но перевоплотиться не успел – помешал душераздирающий женский крик:

– Змея! Нестор! Нестоооор!

Нина резвой тенью метнулась в дом, ища защиты за толстыми каменными стенами, а Нестор быстро принял человеческий облик и крадучись направился следом, кляня себя за ротозейство и безалаберность: кто ему, Нагу Четвертого дна, мешал навести морок и воплотиться во Взвеси незримо, хотя бы во избежание вот таких вот казусов.

Подходила к концу длинная и насыщенная суббота.

17

Нестор никогда не был в лесу. Не в пригородных посадках шириною в десять деревьев, а в настоящем лесу. В таком, где можно встретить живого зайца, услышать, как токует глухарь, или замереть в страхе от волчьего воя. Где можно заблудиться, в конце концов. В таком лесу Нестору бывать не доводилось.

Поэтому сейчас он нервничал. Трава кое-где была упорядоченно примята, что могло означать тропинку. Нестор не знал, как выглядят тропинки в лесных чащах, но надеялся, что это именно она. Куда-нибудь да выведет. К распутному камню, например. Нестор усмехнулся. Указатель, пусть даже сказочный, действительно не помешал бы.

Стремительно темнело. Даже такие еле заметные признаки человеческого присутствия, как примятая трава, скоро вовсе перестанут быть видны. Нестор попытался «смотреть душой», как тогда, в Апокалиптическом туннеле, – не получилось. Видимо, в иллюзорном мире Бытия умение «видеть душой» работает иначе.

Надо что-то делать. Позвать на помощь? Почему-то такая мысль не казалась удачной. Лес был странным. Во-первых, деревья. Форма листьев, структура коры на стволах, размах ветвей, – все было знакомым, но в совокупности не давало даже намека на какое-то известное название. «И почему я не биолог?» – в который раз с досадой подумал Нестор.

Во-вторых, звуки. Их не было. Ни шелеста листьев, ни треска хвороста, ни фонового стрекота насекомых. Нарушить это загадочное безмолвие громким криком казалось кощунством. И Нестор молчал. Шел, отыскивая путь среди частых стволов, беззвучно опуская ноги в густой мох. Сейчас стемнеет, и дальнейшее движение станет не только бессмысленным, но и опасным. Нужно искать место для ночлега. Беда в том, что ночевать в лесу Нестору также не доводилось.

Был еще один выход – найти щель. Подошел бы любой лаз – звериная нора, паучья норка или муравейник. Любой нерукотворный путь, ведущий в Раджас. Следов человеческой деятельности, если не считать намека на тропинку, здесь не было, но и нерукотворных дорог Нестор пока обнаружить не сумел.

Он остановился, чтобы перевести дыхание. Глубоко вдохнул вязкий лесной воздух. Что-то было не так. Какой-то еле различимый чуждый элемент. Запах! Так пахнет дым – от костра? Или от лесного пожара? Ни единого порыва ветра. Тишь. Как же определить направление? Откуда пришел дым? Нестор рыскал носом, как заправский охотничий пес. Скорее всего – дальше по тропе, там, за густым кустарником.

Совсем стемнело. Луна, может быть, и царила среди звезд в эту ночь, но в этом лесу, под кронами, было совсем иное царство – безлунное, беззвездное, беспросветное. Нестор пробирался меж стволов почти наощупь. К счастью, чутье не подвело – беззвучие вдруг разломил треск, похожий на выстрел. Еще один, и еще. Нестор не сразу догадался, что так трещат поленья в костре. А вот и зарево за кустами в загустевшей темноте. Еще несколько шагов сквозь колючие стебли, и Нестор оказался на краю небольшой лужайки. В центре лужайки горел костер.

Резкие, точеные тени плясали вокруг. Пламя было неровным: то взымалось над головами тех, кто сидел у костра, то опадало и недоверчиво пряталось в трескучих поленьях. Свет рисовал на земле переменчивые контуры, в границах которых застыли темные фигуры. Нестор не мог сосчитать их количество – темнота отступала клочьями, а потом вновь возвращалась на утерянные позиции, поглощая людей. Нестор замер, невидимо и тихо, не решаясь предстать пред очи незнакомого собрания. Он, затаив дыхание, наблюдал, как иногда то одна, то другая фигура оживала, окунала в костер новую порцию пищи для пламени и вновь становилась недвижимым силуэтом.

Но вот очередной причудой в игре света и мглы, как вспышкой стробоскопа, была мгновенно выброшена напоказ, на авансцену, ближайшая к Нестору человеческая тень. Нестор увидел лицо даже не в профиль – всего лишь «в четверть», как говорят фотографы, но не мог не узнать знакомые глаза.

– Зоенька! – радостно прошептал он.

И Зоенька услышала. Она медленно завершила разворот, отчего оказалась сидящей спиной к костру. Ее лицо снова съела тьма, и фигура от этого перестала быть Зоенькой. Нестору стало страшно.

– Ты? – снова прошептал он.

– Я, – услышал в ответ. – Давно ждем.

И Зоенька опять обернулась к пламени – так в виртуальном музее показывают античные статуи, плавно вращая их перед наблюдателем на фоне черного бархата. Зоенька не залилась звонким смехом, не бросилась на шею, даже не позвала, не пригласила к костру. Нестору стало холодно. Он не решился сделать вперед ни шагу.

Вдруг Нестор понял, что странным образом он так и видит Зоеньку – ясно и отчетливо, как экспонат на выставке. Хрупкие плечи девушки скрывала черная – если восприятие цвета не обманывало – облегающая блуза, поверх которой, через левое плечо, был перекинут конец ткани такого же черного цвета. Складки ткани подчеркивали каждый изгиб грациозной фигуры. Это было сари. Неожиданно для самого себя Нестор вспомнил, как называют блузу, надеваемую под сари. Чоли. Точно – чоли.

И тут девушка заговорила. В обычном темпе, без всяких змеиных гипнотических штук, на которые была так горазда в их нескучных и недетских играх. Говорила, не оборачиваясь, – бросала фразы, как поленья, – в костер, не ожидая ответа, не давая Нестору повода перебить, вступить в диалог.

– Все слуги нынче бегут от своих хозяев. Странно. Раньше мы так любили служить. Мы готовы были спешить по первому повелению милого голоса. Мы не спорили, даже помыслить не могли, что слово хозяина – пустой звук. Вся наша жизнь была искренним, чистым, прозрачным служением. В подчинении мы находили радость и легкость. Такая жизнь казалась нам верхом блаженства. Высшим предназначением каждая змейка считала услышать хозяина и безукоризненно исполнить его наказ. Нет ответственности, нет забот. Только одна – лишь бы он был доволен. Но мы разлюбили служить. И знаешь почему?

Нестор почувствовал, что этот вопрос обращен к нему и поспешил что-то сказать, пусть о другом, лишь бы прервать эту странную, а потому жутковатую речь. Но не успел.

– Потому что хозяин должен быть справедлив. Такова его роль, его функциональная обязанность, которая проистекает из его естества. Несправедливый хозяин – как нерадивый слуга – невозможен. И справедлив он должен быть не только к слугам, но и ко всему миру. Но кто-то решил, что можно ворваться в фарфоровую лавку на быке из соседнего загона для родео. (Нестор вспомнил, что о чем-то похожем они уже говорили с Наставником, – о быке и фарфоре, о слоне и посуде). Что можно стать хозяином, закончив школу эффективного лидерства.

Тут Зоенька вспомнила о существовании Нестора и чуть повернулась к нему.

– Слишком много стало хозяев. Больше, чем слуг. Лезут все наперебой. Никакого аристократического такта, – последняя фраза была сказана с улыбкой, и Нестор растаял.

Но тут пламя костра сфокусировало его внимание на втором действующем лице.

18

Красивая женщина в солнечно-желтом сари и таком же чоли сидела, грациозно облокотившись о могучий древний пень. Пень был неровным, как будто дерево не спилили, а чья-то исполинская рука просто переломила неохватный ствол у самого основания. Обломила и унесла, – может, в качестве зубочистки, – потому как в пределах видимости ствол отсутствовал. Несмотря на неровности, в широких морщинах деревянного истукана устойчиво покоился бокал на тонкой высокой ножке, наполненный искристой жидкостью.

– Привет, Нестор, – буднично поздоровалась Нина (а это была она). Нина пригубила шампанское (или амриту?) и глянула на Нестора поверх бокала. Сказала с укоризной:

– Что же ты нас не познакомил? – и улыбнулась. – Знаю, мы из разных миров. Но ты же рассказывал мне о Нагах. Почему умолчал о змейках? – и тут же повела плечом:

– Я бы все равно не поверила.

«Как она логична!» – восхитился Нестор.

– Не поверила! – сказала еще раз, как поставила печать. – Фантазий, Нестор Иванович, у вас много. А вот женщина у Вас одна-с.

Нестор поспешно закивал, безоговорочно соглашаясь.

– Нынче женщины не умеют быть женами. Не хотят ответственности. Не любят впрягаться, – продолжала Нина, но говорила уже не Нестору, а пню. – Судьба жены будет счастливой лишь в том случае, когда многочисленные обязанности легки и приятны, как воздух. Это устойчивое, несмываемое напряжение на разрыв не истощает, а заряжает только ту женщину, для которой сама жизнь воплощена в таком напряжении. Во ты, мой дорогой, любишь свою работу?

Нестор и рад был бы ответить, но не мог произнести ни слова. Как не мог сделать ни шагу.

– Знаю, любишь, – продолжила Нина, не дав мужу шанса на ответ. – А ведь у тебя та еще работа. Каждый день одно и то же: сотня индифферентных ротозеев, ленивых, с донельзя завышенной самооценкой и с уровнем гносеологической активности – ниже ватерлинии. Бьешься об стену – сизиф высшей категории.

«Они не такие! Неправда!» – хотел возразить Нестор, но одновременно с гордостью отметил, что жена – все еще учитель, а потому и термины использует «сленговые». А раз она все еще учитель, то и современных учеников не корит в неискоренимых недостатках, а с тихой любовью указывает на возможности. Просто делает это от противоположного, доводя до абсурда, что на том же сленге называют «апагогэ».

– И что тебе дает твой труд? Верно – моральное удовлетворение. Труд, от которого любой нормальный человек лег бы навзничь и бессильно зарыдал, – этот труд делает тебя сильнее. А почему? Потому что ты на своем месте. И я на своём месте. Я – твоя жена. Это мой плуг, мое поле. И мне не покинуть его, пока от края до края твои просторы золотом не зальет поспевшая пшеница.

«Да она пьяна!» – с удивлением подумал Нестор.

– Но женщины стали другими. – Теперь Нестор видел, что Нина действительно разговаривает с пнем. – Они не готовы к самоотречению. Их не радует будничный труд. Они не хотят мести дом и рожать детей. Они не хотят любить своих мужей. Женщины по-прежнему бредят счастьем, но уже не готовы его дарить. Они требуют права на самореализацию, но забыли при этом, что самое тонкое, самое возвышенное женское искусство – прочная семья. Победы женщины – это победы ее мужа и ее детей. А нынче женщины, как ты, мой древний морщинистый друг: они утратили живую кровь, теперь в них можно разве что вставить бокал шампанского. – И Нина плеснула остатки напитка в огонь, а бокал вернула на неровную природную столешницу.

Пламя костра заискрилось от капель шампанского, как от крупинок магния. Жаркие языки вытянулись к ветвям, за которыми пряталась Луна. И Нестор увидел профили еще двух женщин, сидящих лицом друг к другу. Они расположились на камнях, поросших мхом. Не было на них ни сари, ни чоли – они были одеты по-мужски. На головах были тюрбаны, тело скрывали туники с длинными рукавами, на ногах – длинные штаны, заправленные в короткие сапоги. Одеяния были кроваво-алые. Тут же, прислоненные к камням, на ребрах стояли небольшие кожаные щиты полуэллиптической формы. В землю были воткнуты два коротких прямых меча без ножен – ножны были небрежно брошены поодаль.

Соня и Фея – две прекрасные воительницы. Нестор вспомнил магический круг, вытоптанный в черной грязи на поле битвы, и двух танцовщиц в камизах, стянутых дупаттами. Вспомнил чарующий перезвон кинкини на их ногах и сияние бриллиантов в носовых кольцах-нат. А еще вспомнил двух очаровательных утренних гостий на Кисельной,8 в забавных свитерах с мишками и шишками. И вспомнил «племяшек» Волха, профессиональных спутниц для солидных мужчин, притягивающих мужские (да и женские!) взгляды откровенными нарядами в барчике у мини-гольфа.

Сейчас светленькая и темненькая «племяшки» Семена Немировича были в красных одеждах. И красный – цвет страсти – им несказанно был к лицу. Казалось, они беседовали друг с другом, хотя Нестор был уверен, что каждая из них обращается именно к нему.

– Как думаешь, – спрашивала Соня у Феи (или у Нестора?), – в ком больше героизма: в поваре, на котором пестрый фартук, или в бравом солдате в походной униформе?

– Надо поставить их рядом и глянуть, – подумав, заключила Фея.

– Поставь и глянь, – разрешила ее собеседница.

Фея снова задумалась на секунду, затем сообщила:

– Повар будет толще и румянее. Хотя ты говоришь, что солдат в походе, значит, на спецпайке. Даже не знаю… С точки зрения хищной сексуальной пластики, солдат, конечно, впечатляет больше. Но плотные люди – добрее, а я люблю добрых. Если на сегодня, то – солдат. Если на три дня и более – повар.

– Я о героизме, а не о «хищной сексуальной пластике» или какой-то абстрактной доброте, – напомнила Соня.

– А разве, это не одно и то же? – искренне удивилась Фея.

Соня подкинула в костер несколько поленьев, потом вернулась к разговору.

19

– Героизм – явление социально ориентированное, – пояснила Соня всем сидящим у костра и стоящему в кустах на краю поляны Нестору. – Герой свершает действия не в личных интересах, а в интересах народных масс, а еще лучше – в интересах передовых классов. Героизм требует от человека готовности к самопожертвованию.

– Все сходится, – невозмутимо возразила Фея. – И сексуальность, и доброта – явления социально ориентированные. Что может претендовать на большую значимость для общества, чем половое влечение или доброе отношение к ближнему? Продолжать человеческий род и хранить его – два самых социально ориентированных действия. И вообще, – Фея потянулась за мечом, обхватила рукоять, извлекла оружие из земли и принялась любоваться игрой огненных бликов на лезвии, – Гегель, например, считал, что совпадение индивидуальной самостоятельности личного дела и его всеобщего значения относится к периоду, предшествующему становлению развитого государства. С рождением государства умирает героизм.

– Ты так думаешь? – заинтересовалась Соня.

– Не я, – сказала Фея, не отрывая взгляд от лезвия. – Гегель.

– И ты с ним согласна?

– Абсолютно, – кивнула Фея.

– Можешь пояснить?

– Легко. Героизм не возможен в государстве…

– В любом? – быстро перебила Соня.

– В любом! – категорично заявила Фея. – По сути. Просто потому, что в любом государстве общественно значимыми считают не интересы каких-то там масс, а интересы государства. А государство, как мы безусловно убеждены, – это структура, созданная для удовлетворения интересов лишь части общества, причем крайне незначительной части. Согласна, коллега?

– Лишь отчасти, прости за тавтологию, – Соня пожала плечами и потянулась за своим мечом; пучком травы стала осторожно протирать лезвие от налипших влажных комьев земли и мха. – Именно поэтому ты перестала служить бескорыстно и решила продавать свои услуги за деньги?

– А ты продаешь свой резвый меч и натренированное тело по другой причине? – откликнулась Фея почти ехидно. – Не потому ли, что и для тебя присяга утратила свой героический вкус?

– Присяга не может утратить вкус, – возразила Соня, но как-то неуверенно. – Просто нужно знать, кому присягать. – И постаралась перевести тему:

– С поваром и солдатом мы не закончили…

– А мы про них и говорим, – уверила Фея. – Солдат приносит присягу государству, ему и служит, его и защищает. Есть героизм в таком служении?

– Разве нет? – коварно удивилась Соня.

– А что такое государство? – парировала Фея.

– Ну, так мы до утра с тобой не выгребем, – заметила Соня без энтузиазма. Но Фея продолжала, не обращая внимания на Сонино уныние:

– Если государство объединяет массы на основе социальных, культурных интересов, то служить такому государству – деяние бесспорно героическое. Но если рассматривать государство таким, каково оно есть, – как машину для поддержания владычества одних над другими на основе разделения труда и прав собственности, – то никакого героизма в таком служении не сыщешь.

– Маркса начиталась? – улыбнулась Соня. – А если эти «другие» сами желают ходить под княжеской рукой?

– Так оно чаще всего и бывает, – согласилась Фея. – Так оно и должно быть. Мы воюем, они, – Фея указала на Нину, – торгуют, пашут, занимаются ремеслом. Они, – Фея указала на Зоеньку, – служат и рады этому. Вот только правильно змейка сказала: в хозяева лезут все наперебой. И пропадает желание героически служить таким лжехозяевам, желание героически работать на них или их героически защищать. Вот тебе и героизм солдата.

Нестор не смог разобраться, в чем, собственно, по мнению Феи, заключен героизм солдата. Нестор был историком – с цеховой и общечеловеческой точек зрения, он всегда признавал воинский долг как наиболее героический и почетный. Но Соня, видимо, подругу поняла (или просто решила завершить затянувшийся спор):

– Согласна. А повар?

– А повар не присягает никому. Он просто готовит. Не знаю, готов ли он по роду службы к самопожертвованию, но вот уж точно, что его деяния – общественно ориентированные. Кроме того, я встречала таких поваров, у которых что ни блюдо – так настоящий подвиг. Героический и достопамятный.

– «Я сам служу, сударыня. Каждый день к девяти утра я должен идти в мой магистрат. Я не скажу, что это подвиг, но вообще что-то героическое в этом есть», – процитировала Соня Григория Горина голосом Игоря Кваши, игравшего бургомистра в кинофильме «Тот самый Мюнхгаузен».

– Ну-ка, прекратите болтовню, – раздался знакомый голос. – Мальчик мерзнет там в одиночестве, а вы тут спорите ни о чем. Как можно? Зовите его к огню!

– Мама? – Нестор устал удивляться.

Софья Николаевна сидела лицом к Нестору, смотрела на него немного рассеянно и очень по-доброму. Так она смотрела всегда. Ее чоли и сари были белоснежными – ткань клубилась летними ясными облаками.

– А разве можно? – спросила Зоенька, и сомнение отразилось на всех женских лицах. На всех, кроме маминого.

Мама кивнула, и неожиданно все заулыбались Нестору – и Зоенька в черном, и солнечная Нина, и алые подруги Фея и Соня. Каждая звала, каждая приглашала присесть рядом. И Нестор понял, что загадочные оковы спали, что теперь он волен идти к костру и волен говорить. Он сделал шаг, другой, и вот уже языки пламени обжигают вытянутые замерзшие руки. Нестор постоял немного, осмотрелся, обогрелся, и, обогнув костер, опустился на мягкий мох рядом с мамой. Если уж слушать упанишады, то поближе к ногам совершенномудрого и дваждырожденного.

– Опять стирать и штопать! – пожурила мать, и Нестор вдруг понял, что на нем те же самые одежонки, в которых некогда лазал через липкий мазут, битое стекло и колючую проволоку. Шортики и рубашонка в три пуговицы размер имели взрослый, а вот фасон – детский, нелепый на тридцатитрехлетнем мужчине. Одежда действительно была изрядно испачкана и изодрана по пути через негостеприимный лес. Нестору стало стыдно.

– А почему мне было нельзя к костру? – спросил Нестор, хотя это был не самый важный из его вопросов. Просто он первым пришел в голову.

– Это раньше было нельзя, – улыбнулась Софья Николаевна. – А теперь можно.

20

Нестор сидел, поджав ноги. За время одинокого блуждания по лесу он умудрился исцарапать все открытые места: от нижнего края шортов до растянутых резинок темно-синих гольфиков. Были еще и сандалики – потрепанные, из коричневого кожзаменителя, с дурацкими пряжками в виде металлических штампованных ромашек. Сидел и, как в детстве, слушал маму.

– Твой мир, любимый, – говорила Софья Николаевна, – лежит в ином измерении. Ни одной женщине не прорваться – не пробраться туда. Как бы она ни заботилась о тебе, как бы ни стремилась тебя понять – ни одной женщине не прикоснуться к тебе по-настоящему.

– Даже тебе, мама?

– В первую очередь, – мне. Я же вижу в тебе сына. Только сына, опору рода, гарантию моего бессмертия. Зоенька видит перспективного Нага (змейка встрепенулась, пытаясь возразить, но Софья Николаевна остановила ее порыв небрежным, но властным жестом), платформу для собственной карьеры. Нина – мужа, опору семьи (Нина не стала возражать, только пожала плечами), а значит, основу благополучия. Моя тезка и ее подруга, – мама указала на Соню и Фею, – могут подобраться к тебе ближе других женщин, как это ни странно. Проституткам, – девушки шутливо насупились, поэтому Софья Николаевна уточнила:

– Хорошим проституткам всегда были доступны такие мужские глубины, которые и не снились ни женам, ни подчиненным, ни даже матерям. Но и среди них, мой наивный Мастер, ты бы не отыскал свою Маргариту. Однако… – тут Софья Николаевна выдержала театральную паузу. – Однако и тебе не было дороги в наши миры.

– Что изменилось? – спросил Нестор.

– Жизнь, – улыбнулась мама. – Изменилась жизнь. В народе нынче преизбыток веры, но при этом острый дефицит доверия. Слуги не доверяют своим хозяевам; земледельцы и ремесленники потеряли не только доверие, но и уважение к собственному труду – он больше не радует их, не приносит удовлетворения; воины потеряли доверие к своим командирам и – что печально – к государству, которому служат. Женщины не доверяют мужчинам, а мужчины – женщинам. Некомпетентный, недоверчивый, несправедливый мир.

– Разве так было не всегда? – резонно заметил Нестор.

– Всегда, – с печальной улыбкой согласилась мать. – Человек – существо буйное, амбициозное, непоседливое, алчное. Человек всегда ищет и находит – часто не свое. Чужие территории, чужие дома, чужих женщин. Люди унижают друг друга, завидуют друг другу, убивают друг друга. Те, кому назначено быть слугой, метят в кормчие. Нет никого страшнее, чем холоп в боярах. Хотя их не боятся, их жалеть нужно: без души, без разума, без сакральной идеи. Да что там! Даже без внятной цели. Вот только игрушки у них опасные. Ладно бы только для них опасные. Так нет же – весь мир под угрозой.

– Бомбы? – уточнил Нестор.

– Бомбы – как бомбы, а вот деньги в их руках – то еще чудо. Они способны сделать белое черным, поменять местами причины и следствия, вывернуть наизнанку саму суть жизненных процессов.

– А как же наша победа у Белого Ясеня? Деньгон оказался грязью, жижей… – Нестор перестал строить догадки, воспринимал эту беседу как данность и больше не дивился, почему разные женщины из разных миров вдруг оказались в странных одеждах вокруг одного костра.

– Никогда не понимала, зачем люди барахтаются в этой грязи, – фыркнула Зоенька.

– Грязи? – резко повернулась Нина. – Вот бы послушать, как ты в нашем мире заговоришь, чистенькая – без грязи, но с ребенком. На зарплату учителя.

– Завуча! – Нестор даже хлопнул себя от досады по голым исцарапанным коленкам. – Полгода уже, как завуч! – но его никто не слушал.

– А мы вот избирательно подходим к решению вопроса, – говорила Фея. – Иногда как на крыльях носим человека. И сами парим. Хотя с него той грязи в результате – один комок. А другой завалит грязью по уши. А вот нет желания – и отказываем.

– Мы можем себе позволить, – гордо поддержала подругу Соня.

Нестор вспомнил, как они «танцевали бхаратанатьям» втроем на придомовом участке на Кисельной, 8, и ему стало стыдно. Не мучительно больно, а просто стыдно. Грязью тогда перепачкались солидно, но настоящей, обычной, а не метафорической.

– Где вы видели, чтобы жить в грязи, да не измазаться? – Нина попала в такт Несторовым мыслям.

– Я же не спорю, – ретировалась Зоенька. – Просто говорю, что реальному миру Небытия деньги чужды. Нет их у нас, – и змейка развела руками, как бы извиняясь. – Выходит, их использование нарушает что-то там во вселенской гармонии. Претит естественному ходу вещей.

– Претит ей! – возмутилась Нина. – Деньги ей претят!

– Не мне, – исправила Зоенька, – а естественному ходу.

– А мне кажется – змейка права, – задумчиво сказала Соня. – Вот какое-то противное чувство, когда клиент рассчитывается. Хоть не бери. Но как жить?

– А вы делом займитесь естественным, тогда и противно не будет, – Нина спорила больше по инерции, чем из убеждений.

– Вот самым что ни на есть естественным делом мы и занимаемся! – Фея в негодовании от такой несправедливости широко развела руками. Поскольку в правой руке по-прежнему был зажат меч, то Соне пришлось отпрянуть, чтобы не потерять нос.

– Закончим, – тихо сказала Софья Николаевна, и все мгновенно замолчали. Каждая женщина подбросила в костер по поленцу. В наступившей тишине уютно затрещали дрова.

Нестор не узнавал мать – всегда такая покорная, молчаливая, во всем согласная с отцом, если она и могла возразить, то лишь для поддержания беседы. Мать всегда тихо была рядом – и с мужем, и с сыном. Здесь же, у костра в ночном лесу, Софья Николаевна в белоснежном сари была воплощением мудрости и власти. Нестор залюбовался матерью.

– Видишь, любимый, – улыбнулась сыну Софья Николаевна, – из-за денег – всегда разлад.

– Что ж поделать? Неизбежное зло, – вздохнул Нестор и тоже бросил в огонь поленце. Оно глухо упало с краю и откатилось в сторону. Вставать и водружать деревянную чушку в пламя Нестор не стал.

– Ой, ли? – прищурилась Софья Николаевна. И вдруг поднялась и выпрямилась. В один с нею миг вскочили на ноги все ночные собеседницы. У Нестора заплясали перед глазами черные, желтые, красные и белые пятна.

– Неизбежное ли? – вновь вопросила мать и отступила на шаг. Ее тут же проглотила темнота леса. Девушки тоже сделали шаг назад, и Нестор остался у костра совсем один. Это было так неожиданно, что по коже пробежали морозные муравьи.

«Если на коже муравьи, – совсем некстати подумал Нестор, – значит, рядом муравейник».

Костер мерк. Нестор быстро протянул руку и подбросил все-таки свое поленце. Оно лишь прибило пламя. В стороны разлетелись редкие искры. Еще одно поленце, и еще, но пламя беспомощно скользило по древесной коре, не умея, не желая цепляться за жизнь. Через короткую минуту наступил мрак.

21

Свет приходил рывками, неравномерными, неритмичными. Он стучал в веки и беспардонно проникал к зрачкам. Наконец Нестор открыл глаза. Лесной поляны больше не было, а была спальня – «мужская», одна из двух в доме на Кисельной. Спальня была залита утренним летним солнцем. Внизу, на кухне, звенела посуда, о чем-то бубнил телевизор – Нина уже проснулась и занималась хозяйством.

Сомнений никаких не было – кто-то «поработал совестью». Кто-то проник в сон, чтобы подвести Нестора за руку к некоей важной идее. Важной для чего или для кого?

Умение «работать совестью» – особая способность Нагов от Третьего дна и ниже. Специалисты Седьмого дна определяют задачу и для ее выполнения конструируют максимально эффективную модель совместного сновидения. Совместного для Нага-исполнителя и его реципиента. В процессе сновидения Наг так или иначе «подталкивает» нужного человека к необходимой идее. Так свершались открытия, так прекращались войны, так задавался вектор дальнейшего развития Взвеси.

«Работа совестью» – тонкое искусство. Возможны сбои, результат не всегда предсказуем. Наг-оператор подвергает собственную психику немалой опасности, а в некоторых случаях рискует жизнью. Нестор хорошо помнил собственный опыт такого снободрствования, едва не завершившийся трагично.

Однако Наги проникают в сны людей. Пусть это не совсем обычные люди, а ключевые фигуры, знаковые в тот или иной период человеческой истории. Но – люди. Зачем Конторе понадобилось вторгаться в сон собственного сотрудника? Нестор не торопился вставать с постели – он лежал, глядя в потолок, и думал.

Сегодня воскресенье. Предстоит встреча. Свидание, учитывая, что его визави – женщина. В четырнадцать ноль-ноль. В «Доме Диониса», в баре на втором этаже. Может, Контора направляла таким образом своего агента по кратчайшему пути к достижению пока не ясной цели? Или готовила почву, чтобы облегчить агенту понимание этой самой цели? И кто был оператором? Эту роль могли поручить только тому сотруднику Конторы, который был лично с Нестором знаком – «для оптимизации взаимодействия», как говорилось в методических инструкциях. Значит, либо Кир, либо Зоенька. Конечно же, Кирова таланта вполне хватило бы для исполнения женской роли. Интересно, кого из пяти женщин у костра Наставник сыграл бы лучше всего? Но Нестор все же был склонен думать, что «совестью работала» Зоенька. Тем более – ей не впервой. В прошлый раз Нестор в форме такого снободрствования, под чутким Зоенькиным руководством, получил своеобразную «вводную лекцию» об онтологических свойствах миров Трилоки. Прослушал пропедевтический курс, усвоил пролегомены – так сказали бы Кант или Гегель.

Нужно будет обязательно попросить Наставника предупреждать в следующий раз о проведении подобных мероприятий. Хотя Нестор понимал, что, скорее всего, любые намеки и предупреждения могли бы нарушить «чистоту эксперимента».

Нина завтракала. Аромат кофе заполонил весь дом в два этажа. Нинины завтраки для Нестора представлялись малосъедобными: молочные каши, злаковые смеси, тосты с вареньем, йогурты… Нестор завтракать не любил – организм по утрам объявлял голодовку.

– Дашь мне спинку, – деловито попросила Нина.

– Спинку? – Нестор понял не сразу. А когда понял, то впал в уныние.

На столе стояла тарелка. На тарелке лежала таранька. Все правильно, все логично. Сегодня воскресенье, выходной. И вчера был выходной – суббота. Суббота, как и любая другая каникулярная суббота, началась пивом и яичницей, а закончилась семейным коньяком. С чего должно начаться воскресенье? Правильно – с пива и вяленой рыбы.

Но не это воскресенье. Сегодня – свидание в «Доме Диониса». Сегодня – вино и сыры. В четырнадцать ноль-ноль. А до четырнадцати – никакого пива, и уж тем более – никакой рыбы. Неаристократический запах, дурман в голове – не лучшие спутники во время деловой встречи. Поэтому – только чай. Крупнолистовой зеленый чай.

Самое удручающее же было в том, что Нина искренне решила позаботиться о муже – достала тарань, положила на тарелку. Предугадала желание. В любой другой день Нестор расцеловал бы жену многократно. А может быть, не только расцеловал. Ребенок гостит у Ивана Несторовича и Софьи Николаевны. Пиво – в холодильнике. Тарань – на столе. Это же просто праздник какой-то! День утех и хорошего настроения.

Но нет. Вчера утром позвонил Кир, и все выходные – кошке под хвост. Вот, кстати, и она – залезла на стул и пытается поддеть рыбу за хвост острым коготком. Нина смотрела телевизор, ничего не замечая вокруг. Нестор смотрел на кошку. Вот, наконец, Ка-Це одержала победу – улов грохнулся с тарелки на пол. Кошка не торопилась овладеть добычей – с интересом глядела на нее сверху вниз, пока Нестор не поднял тарань и не вернул ее в кулек, а затем – в холодильник.

Нина оторвалась от просмотра мелодрамы.

– Яйца пожарить? Или сам? – спросила она, все еще не понимая…

– Чай, – сказал Нестор. – Зеленый. Сам сделаю.

– Браво! – похвалила Нина, которая не очень-то чествовала расслабленные выходные своего мужа. Но потом вдруг стала серьезной:

– Собрался куда?

– Собрался, – Нестор решил сознаться одним махом – как вырвать зуб. – В город нужно. К обеду.

– Зачем?

– По змеиным делам, – Нестор пожал плечами: а что сказать? – Я ненадолго. К ужину буду.

Нина молчала, телевизор бубнил о своем. Наконец, очнувшись, Нина глянула на мужа – снизу вверх. Взгляд был усталым и недобрым.

– Нестор, сколько можно? – тихо спросила жена.

– Ну, мы же договаривались… – попытался напомнить Нестор.

– О чем? – не выдержала Нина. – О «змеиных» делах? Ты не переболел еще? Тогда, год назад…

– Девять месяцев, – поправил Нестор.

– Да какая разница!? Я думала, у тебя сдвиг на почве… – Нина замялась. – На почве ревности, – сказала с усилием. – Поиграешь, попридуриваешься и вернешься в разум. Терпела, сколько могла. Мне твои змеи уже мерещатся! Ну, сколько можно?

Нина заплакала. Обиженно и горько. Она хотела нагрубить мужу, но помнила: может повернуться и уйти. Поэтому плакала молча, но так заразительно, что Нестор сам почувствовал, как к горлу подкатывается ком. Нина встала и медленно побрела по лестнице на второй этаж, трогательно сжимая чашку с недопитым кофе.

Жену было жалко. Но «воскресная встреча должна состоятся обязательно, невзирая на женский форс-мажор» – так сказал Наставник. Нестор не стал пить чай – он быстро оделся, перекинул через плечо планшетку, вышел на улицу, тихонько притворив сначала входную дверь, а затем – калитку, и побрел по пустынной улочке Кисельной, по бурой, слегка размокшей жерстве.

Рядом, откуда ни возьмись, трусцой припустила собака. Она была из племени длинноухих. Трусила важно, всем своим видом показывая, что сопровождает своего хозяина. Нестор выгреб из кармана джинсов крошки печенья. Собака, получив таможенный сбор, отстала. Нестор улыбнулся, потом нашел в планшетке телефон и набрал номер такси.

22

У Нестора было два брючно-пиджачных костюма и еще неприкаянный пиджак. Один костюм был серым, другой – синим, одинокий пиджак без пары – неопределенного тона, в крупную клетку. Штук семь рубашек, несколько пар брюк, пара особо любимых галстуков для исключительных случаев, – вот и весь парадный гардероб.

Летом Нестор осваивал вольный стиль – льняные, а потому вечно мятые, как их ни гладь, рубашки, джинсы, длинные шорты, которые раньше называли бриджи, потом – капри, а теперь – вообще непонятно как. Только эти вещи были востребованы в летнее время, а потому перекочевали вслед за хозяином из трехкомнатной хрущевки на четвертом этаже в пригородный домик на Кисельной.

Но сегодня случай был особый и, без сомнения, парадный. Такой случай требовал костюмирования. Нестор даже подумывал о галстуке, но никакой изрядной исключительности в сегодняшнем мероприятии не определил.

Все костюмы пребывали в гардеробной городской квартиры. Нина упаковала их в сьюит-кейсы и задвинула в дальний угол до конца августа, до первого педсовета в новом учебном году. Времени до двух дня было предостаточно. Его, время, нужно было коротать с пользой. Нестор решил принять душ и переодеться. Пребывание за городом, вдали от суеты, наполняло тело здоровой энергией, а дух – размеренным ритмом. Внутренне Нестор осознавал себя почти сельским жителем, что, наверняка, находило отражение и в небрежном внешнем оформлении. И вот теперь нужно было вновь возвращать себе городской облик. А для этого нужен душ. Душ – для тела, костюм – для духа.

«Синий или серый?» – спрашивал себя Нестор, стоя у дивана, мокрый, опоясанный полотенцем. На диване были разложены костюмы, извлеченные из чехлов: одесную – синий, ошую – серый. На спинки близстоящих стульев были накинуты рубашки: сиреневая – для серого, бежевая – для синего. Нестор еще раз вскользь подумал о галстуке, но тут же отогнал эту мысль решительно и бесповоротно.

Была бы рядом Нина, она бы посоветовала. Она бы безапелляционно утвердила и цвет костюма, и цвет рубашки. При этом бы кокетливо и удовлетворенно приговаривала: «Ну, когда уже повзрослеешь? Ничего без меня не можешь: ни попу вытереть, ни рубашку выбрать!». Тут Нина, конечно же, лукавила: поповытирание, как и многие другие интимные процессы, Нестор выполнял самостоятельно. Нинин совет при выборе костюма нужен был лишь с одной целью: чтобы потом не переодеваться. Любой выбор Нестора был бы оспорен и забракован. Но Нины рядом не было – Нина злилась.

После серьезной ссоры, случившейся девять месяцев назад, состоялось «большое перемирие». Такая встряска даже пошла семье на пользу: обновила чувства, вернула в них остроту, добавила свежести в отношения. Кроме того, позволила Нестору на волне всепрощения и всепонимания «выйти из сумрака», как сказал бы один известный фантаст, или совершить coming out of the closet, как называл Наставник такое раскрытие Нагом своей природы перед любимой женщиной. Нестору не нравилась метафора Наставника – Нестор знал, что так говорят о раскрытии совсем другой природы в совершенно иных случаях. Но при этом нельзя было спорить: суть процесса данное выражение отображало точно. «Темнота – товарищ Нага. Там он – Наг, а здесь – бродяга», – Кир всегда заливался радостным смехом от таких незатейливых стихотворных экзистов (это слово Наставник также часто употреблял, объясняя его природу латинским глаголом exsistere – обнаруживать себя, существовать).

Нина в какой-то определенный период времени (как выяснилось, весьма непродолжительный) была искренне благодарна Нестору за возвращение. Семья жила, любовь не угасла, все оказалось вновь на прежних рельсах, на кругах своих. «Змеиные дела» были легализованы в принципе, хотя без какой-либо провоцирующей конкретики. На некоторое время Нестор получил карт-бланш: мог уходить и приходить без объяснения целей и пунктов назначения, получил безвременную индульгенцию на пиво и общение с Киром по выходным. В доме теперь вполне уверенно могли звучать слова «Наг», «Наставник», «Раджас», «Контора» и многие другие, которые прежде составляли, по собственному выражению Нины, «мифический сленг», или жестче – «идиотскую метафору твоей безалаберной жизни».

Нестор ожил, воспарил духом, стал перманентно улыбчив и весьма трогательно мил в общении с супругой. В мире правды мужчине – никаких нет в том сомнений – жить проще и понятнее. Недомолвки, полуправда, а иногда и откровенная ложь «во спасение семьи» губительно воздействуют не только на настроение, но и на физическое здоровье. Атмосфера взаимной благодарности царила в трехкомнатной хрущевке на четвертом этаже пятиэтажного дома.

И, как выяснилось, все эти жизненные «счастия» оказались липой. Нина воспользовалась древним приемом психиатрии: подыграла пациенту.

– Что еще тебе нужно? – как-то сказала она пока еще спокойно, однако с таенным напряжением не столько в голосе, сколько в едва уловимой просодии разговора. – Я с тобой спорю? Нет. Перечу? Нет. Я смирилась и приняла твои Наговые фишки. Семья дороже. Ты добрый. Ты умный. Я ценю тебя и люблю. Но не делай меня соучастницей своих странностей – не требуй от меня поддакивать и безумно улыбаться твоим выдумкам.

– Стало быть, все-таки странности и выдумки? – опечалился тогда Нестор.

– Все нормально, – успокоила тогда Нина. – У Вики муж с рыбалки такие россказни приносит – куда там твоим змеям и драконам (Нина так и произнесла: «драконам», с прописной, без всякого пиетета).

Викой звали крестную мать Нестора. Хотя какая она мать? На два или три года младше крестника. Крестился Нестор поздно – в крестные взял Серегу, друга из далекого детства, и Викторию, учительницу начальных классов, сослуживицу Нины. Впоследствии между Серегой и Ниной вышел некий казус, о котором Нестор не хотел не только вспоминать – даже знать об этом не было никакого желания.

И когда Нестор осознал, что он для Нины все равно остается обычным мужиком – учителем высшей категории, заведующим учебной частью, отцом Антона, мужем – кем угодно, но обычным, земным, без «второго дна» (этот каламбур применительно к Нагу тогда позабавил Нестора, Нага Четвертого дна), когда Нестор осознал этот факт окончательно, то погрустнел, улыбаться стал реже, а между ним и Ниной вновь пробежал коварный холодок.

Кир говорил как-то, что быть женой Нага – чуть ли не подвиг. Жена для Нага – это своеобразный якорь, который не позволяет совсем раствориться в Раджасе, навсегда покинув эту Взвесь. Но жена – всегда на земле, а Наг часто уходит под землю – пусть и в метафорическом смысле. Рыбачка – на суше, рыбак в море, вот и не встретятся никак…

Никогда обычной женщине не проникнуть в мир мужчины до самого что ни на есть его сущностного дна, и не важно – второго дна или Четвертого. Это нужно принять, это нужно уважать, это ни при каких обстоятельствах нельзя ставить женщине в вину. Наоборот, в этом ее неоспоримое достоинство. Инстинкт самосохранения заставляет женщину абстрагироваться, уходить подальше от неупокоенных мужских скитаний по иным мирам – иначе женщина сойдет с ума, растворившись в мужчине, безвозвратно утонув в его глубинах. И только так, крепко ухватившись за косу своей Рапунцель, бродяга-принц способен вынырнуть из бездн своего иномирья.

Сегодня Нина сорвалась. Не в первый раз, не без повода. Но это никоим образом не могло изменить неизбежные обстоятельства: воскресенье, встреча, задание Конторы, Нагова работа.

Нестор еще раз взглянул на диванный этюд в серо-синих тонах. Синий. Пусть костюм сегодня будет синий. Сделав выбор, Нестор облегченно вздохнул и потянулся за бежевой рубашкой.

23

От городской квартиры до «Дома Диониса» идти было минут пятнадцать. Нестор покинул свое жилище загодя – вдруг Нина решит метнуться вслед для перемирия. А не время сейчас.

Шел медленно, однако на месте встречи оказался почти за час. Заглянул в отделение планшетки, отведенное для денег. Деньги были: отпускные – еще не успели растаять в бытовой мгле. Не много, но на пару бокалов вина и сопутствующий гастрономический флер должно хватить. Не спеша поднялся на второй этаж по узкой, но помпезной лестнице. Дежурящий у перил официант-сомелье, весь в бордо и в улыбке, провел к столику. Правда, не сразу.

На втором этаже в «Доме Диониса» было три дегустационных зала. Они были названы в честь наиболее известных вариантов имени бога виноделия: «Дионис», «Бахус», «Вакх». В залах царила атмосфера дороговизны и покоя: кожаные диваны, деревянные соты винотеки по стенам, соответствующие картины и статуэтки Вакха-Диониса-Бахуса. Окон не было, в залах царила полутьма, разряжаемая желтыми очагами подсветки у картин и статуэток.

Был здесь Гермес с младенцем Дионисом на руках – в полный рост, у самой лестницы. Были в рамках на стенах совсем еще дети: Вакх с амфорой на картине Джованни Беллини и Бахус на леопарде Франца фон Штука. Была здесь репродукция юного «Вакха» Караваджо и такой же юный Вакх в «Пьяницах» Веласкеса. На полке стояла уменьшенная копия «Пьяного Вакха» Микеланджело, где бог вина и жизни был еще молод, но уже слегка утомлен виноградной лозой. Были здесь толстые, оплывшие Вакхи Рубенса и Корнелиуса де Воса. Были и другие Вакхи, Дионисы, Бахусы: сидящие в колесницах или на ослах, опочившие на руках вакханок или подле прекрасных нимф; целующие богинь или земных женщин; рождающиеся из бедра Зевса, младенцы, дети, юноши и старики; пьющие, спящие, буйствующие, благославляющие. Всех возрастов, комплекций и состояний. Были сатиры-фавны с копытами, хвостами и фаллосами; их окружали неистовые менады, нимфы, дриады – с обнаженной грудью, бесстыдно раскинутыми ногами, раскрасневшимися лицами. И все – с чашами в руках.

Всю эту экспозицию Нестор довольно бегло осмотрел с разрешения и в сопровождении официанта. В дегустационных залах было уютно, здесь нужно было сидеть часами, раскупоривать одну бутылку за другой, чередовать белое с красным, сухое с крепленым. Здесь нужно было с видом знатока делать выбор между кьянти в оплетенных лыком бутылочках-fiasco, терпким La Fiole в «полурасплавленных» бутылках и пино-нуаром в плоских боксбойтелях.

Но Нестор был далек от винной темы, он вряд ли отличил бы мадеру от хереса, поэтому дегустационные залы не манили, а отталкивали его. Можно было присесть возле стойки, на высокие барные «полустоячие» стулья, но здесь напрочь отсутствовал конфиденциальный интим, необходимый для деловой встречи.

Была здесь небольшая территория, в некоторой мере свободная от заданной винной темы: несколько небольших столиков на вишневом паркете у широкого (единственного в этом заведении) окна, прикрытого бардовыми шторами. Поскольку Нестор оказался единственным посетителем в это дневное, «непрайдовое» время, он имел и право, и возможность выбирать. Именно к такому столику – к одному из них – и подвел Нестора улыбчивый официант.

– Вам что-то подсказать? – спросил молодой человек с профессиональной учтивостью.

Подсказать было нужно. Но даже вопросом своим Нестор боялся выдать в себе круглого невежду – возник бы конфуз, а Нестор ужасно не любил попадать в неловкие ситуации. Поэтому, изрядно напрягшись, Нестор вспомнил, что не так давно они пили на дне рождения Ивана Несторовича довольно неплохое красное вино. Вино понравилось всем, и отец хвастал тогда, гордо «читая» этикетку: «Аргентинское оно. «Мальбек», Две тысячи двенадцатого года».

– Есть у вас «Мальбек»? – уверенно спросил Нестор.

– Целая линейка, – приветливо улыбнулся сомелье. – Франция, Штаты, Аргентина…

– Аргентина! – торопливо согласился Нестор и добавил, чтобы уж наверняка:

– Две тысячи двенадцатого года.

Что-то, по всей видимости, было сказано не так: официант снова улыбнулся, но теперь как-то загадочно. Однако ответил весьма учтиво:

– Есть классик, резерв, ультра. От прохладной Патагонии до более теплой Мендосы. – И Нестор сдался – его дилетантизм умело разоблачили.

– В чем отличие? – униженно спросил он.

– В более теплом климате виноград сорта «мальбек» обретает достаточно насыщенный вишневый аромат. К северу появляются нотки малины, сливы. В провинции Мендоса в букете «Мальбека» проявляется ежевика…

– Что Вы посоветуете? – Нестор был совершенно беспомощен.

– Вы будете дегустировать с сырами твердых сортов? – поинтересовался официант.

– Нет, я предпочитаю мясо, – честно признался Нестор.

– Есть замечательный иберийский хамон, – обрадовался официант. – К нему отменно подходит «Мальбек» из северных регионов.

Нестор любезно согласился. Вот только, придавленный к стулу весом новой информации, забыл указать объем и поинтересоваться стоимостью заказа. Надо отдать должное официанту: он выбрал вино в средней ценовой категории. Правда, принес не бокал, а целую бутылку. В результате на столе подле Нестора оказалась бутылка «Alma Criolla Varietal» 2012 года. Вино имело восхитительный пурпурный цвет – в памяти Нестора мгновенно возник Кир в зеленом халате, опоясанный наставническим пурпуром. «Надо будет хоть раз посидеть с Наставником здесь, а не в «Варяке», – подумал Нестор и тут же твердо решил угостить Кира «Мальбеком» из аргентинской провинции Мендоса.

Бокал, наполненный пурпурной влагой, рулетики хамона, проткнутые деревянными вилочками для канапе, – этот натюрморт наделял конкретную минуту жизни глубочайшим и таинственным смыслом. Велика власть твоя, могучий Дионис!

Нестор достал предусмотрительно захваченный из дому томик Нидзё, раскрыл «Непрошеную повесть» где-то посередине и приготовился ждать. До встречи оставалось около получаса.

24

Нестор часто сожалел о том, что так и не сумел одолеть изучение японского языка. Впервые язык Страны восходящего солнца привлек его внимание еще в детстве. Лет в десять Нестор расправился с последними имевшимися в доме Стругацкими и требовал «еще книг». Отец предлагал других авторов на выбор, но Нестор жаждал братьев. Вот тогда мальчик и поинтересовался у отца, в чем секрет писателей, почему их книги заставляют смотреть на привычные вещи под непривычным углом – прозвучать это могло иначе, но смысл вопроса был именно таков. И тогда Нестор узнал, что один из любимых авторов, Борис Натанович, был астрономом, а другой, Аркадий Натанович, был востоковедом, переводчиком с японского языка.

– Понимаешь, – поучал тогда отец, – наш язык отражает наши мысли. Согласись: люди же думают по-разному? По-разному. И народы думают по-разному. И различие это тем больше, чем меньше друг на друга похожи языки этих народов. А ведь твои мысли – это твоя душа. Знание чужого языка открывает тайники чужой души, ее мелкие изгибы. Японский язык весьма отличается от нашего. Он во многом совсем-совсем другой. И если Аркадий Натанович знал японский, переводил с него, то представляешь, какие новые горизонты открывались его воображению?

Отец рассказывал об утонченной японской поэзии, о невозможности переводов, которые отображали бы всю гамму значений и смыслов японского оригинала. Нестор узнал об иероглифах, «буквах»-словах и даже «буквах»-предложениях. Отец рассказал о недоступных европейскому человеку динамике созерцания и статике действия. О том, что жители Японии изучают не один, а несколько алфавитов. А записи ведут не слева направо, а сверху вниз.

И Нестор загорелся японским. В школе в то время работал кружок японского языка. Совершенно бесплатный, в рамках программы, связывающей города-побратимы. Занятия раз в неделю вел настоящий японец, что само по себе было замечательным приключением. Кроме того, школьникам, посещавшим кружок, презентовались всякие ценные для детей безделушки: наклейки, ручки, значки, кепки. Нестор записался в кружок, работавший уже полгода, быстро догнал ребят-японистов, обогнал их и даже стал старостой группы. Спел в составе хора трогательную японскую песню на линейке, рассказал на 9 мая душещипательную историю про девочку из Нагасаки, пораженную лучевой болезнью и мастерившей журавликов-оригами. На этом увлечение японским языком благополучно закончилось.

Но почтительное и крайне любознательное отношение к японской культуре жило в душе Нестора по-прежнему. Он перелистывал иногда сборники песен «Манъёсю» и «Рёдзин хисё», знал наизусть несколько хокку Басё, Тиё, Сики, одно-другое танка из Сайгё и Цураюки. Нашел в сети и сохранил на диске десяток видеофайлов с записями театральных постановок Кабуки, Но и кукольного театра Дзёрури. Перечитал немало классических японских повестей периода войны сёгунов из домов Тайра и Минамото (авторов этих повестей сейчас бы не смог назвать ни при каких обстоятельствах). Конечно же, имел в библиотеке томик Акутогавы Рюноскэ, где на полях оставил множество пометок и ремарок. Не меньше ремарок было сделано на полях томика Ямомото Цунэтомо – это уже в период увлечения восточными единоборствами. А также Нестор мог сутками напролет смотреть фильмы Акира Куросавы или мультфильмы Хаяо Миядзаки. В последнем случае ему компанию могли составить Нина и Антон, но не часто и крайне избирательно. Такое увлечение японской культурой никак нельзя было назвать глубоким, но большего погружения в необычную, неведомую ментальность островного народа совершить было невозможно без знания языка.

Вот и сейчас, сидя за столиком в винном баре на втором этаже «Дома Диониса», потягивая аргентинский «Мальбек», Нестор читал в переводе очередной свиток фрейлины японского императора, повествующий о нелегкой судьбе придворной дамы тринадцатого столетия. Его мысли сплетались в замысловатые вензеля, пронзая времена, народы, их культуры и личные переживания. Нестор думал о том, что слагать ренга было для Нидзё такой же жизненной потребностью, как хлестать самогон-виски для англосакса. Только так могла фрейлина закрепить собственный социальный статус, остаться при дворе, а значит – выжить там, где смерть была нормой и даже наградой; только благодаря градусу в жидкости племя других, западных, островитян могло жить в условиях пандемий. Мы зависимы. Все зависимы. От химических процессов, протекающих в организме, от данных обещаний, от космического ритма.

– Привет, – совсем не официально и буднично прозвучало над головой.

Нестор очнулся. Глянул снизу вверх. Соня. Не та, которую он имел счастье лицезреть у ночного костра в наведенном специалистами Раджаса сне-мороке. Не та, которую он запомнил по событиям минувших месяцев. Не юная, задорная, интеллектуальная, пробирающая до самых основ яркой сексуальностью блондинка из свиты Семена Немировича Волха. Нет, перед Нестором стояла блеклая, «не первой свежести» проститутка в соответствующем наряде. Вернее, наряд был обычным – юбка, может, лишь чуть короче, чем следовало; топ, под которым угадывалось отсутствие бюстгальтера, – но на Соне, на этой, теперешней Соне, все это смотрелось не провоцирующе, как прежде, а пошловато и дешево. Глаза ее, прежде большие, карие, выразительные, теперь погасли и серели над припухлыми щеками. И вообще, девушка – хотя вряд ли бы кто-то нынче обратился так к этой женщине – выглядела подержано и глядела безразлично.

А глядела Соня на томик Нидзё перед Нестором. И вдруг неожиданно продекламировала:

– Со слезами смешавшись,

течет моя черная тушь

в море вечной печали —

суждено ли нам свидеться снова

там, на Западе, в лучшем мире?..

И в глазах ее мелькнуло отражение прежней бодрости духа. Затем девушка взяла томик в руки и пробежала глазами строки на открытой странице. Прочитала вслух:

– «Кто тот умелец, кто вырезал формы этих причудливых гор вокруг?.. О, как изменчив их облик…». – И положила книгу на стол, закрыв ее, совсем не заботясь об отсутствии закладки. – Я присяду? – спросила Соня, уже заняв один из свободных стульев. И заговорила, как бы продолжив прерванный разговор:

– Согласись, не понять нам их никогда.

– Кого? – Нестор даже забыл поздороваться.

– Японцев, – уточнила женщина. – Облик скал у них изменчив. Это сколько же нам с тобой нужно выпить, чтобы нас с тобой так притормозило? Чтобы мы могли смотреть на скалы, и прослеживать, как резво меняется их облик?

Над головой девушки замер официант. Он ждал, пока сентенция про японцев будет закончена. Он хранил молчание, стоял за спиной Сони, а потому был для девушки незаметен.

– Сомелье, – подсказал Нестор и указал взглядом.

– Он не сомелье, он кавист, – небрежно бросила Соня, не оборачиваясь.

– Прости? – Нестору показалось, что Соня хочет задеть официанта обидным прозвищем. Но молодой человек в бордовом переднике вдруг посмотрел на Сонин затылок с явным уважением.

– Специалист по элитному алкоголю, – пояснила Соня. Она скользнула взглядом по этикетке на бутылке, что стояла на столе, и вынесла вердикт:

– «Мальбек»? Не хочу, – и наконец вполоборота заметила официанта за спиной. – И что сегодня кавист посоветует прекрасной даме?

25

Прекрасная дама предпочла крепкое итальянское вино «Barolo Chinato» и грибы в особом фирменном маринаде. Официант плеснул пробный глоток из небольшой, полулитровой бутылки в широкий бокал, и Нестор ощутил явственный аромат трюфелей и розы.

– У меня в голове сегодня туман, так что только неббиоло, – пояснила Соня выбор, имея в виду неббиоло – сорт винограда, основу напитка. Название сорта в переводе означает «небольшой туман». Соня кивнула: «Лейте!», сделала большой, не дегустационный глоток, вздохнула с видимым облегчением и добавила:

– Впрочем, туман у меня в голове всегда. – И замолчала. Надолго.

– Как Фея? – Нестор не нашел лучшей темы, чтобы завязать разговор. – Удивительно видеть тебя одну.

– Сама сижу и удивляюсь, – грубовато усмехнулась Соня и покрутила бокал, пустив вязкое вино «гулять» по кругу меж его стенками. – Не умею я одна…

Неожиданно в девушке что-то изменилось, в первую очередь, – в глазах, как минуту назад при чтении строк старинного японского стихотворения-танка. Изменилась и осанка – Соня чуть выпрямилась и подалась вперед. И вот уже Нестор узнавал в ней великолепную соблазнительницу из элитного эскорта для самых состоятельных мужчин. Соня улыбнулась Нестору и – тот даже не ожидал – положила свою сухую ладонь на его руку.

– Здравствуй, Нестор.

Кто же это сказал? Уставшая от жизни и тяжелого труда зрелая куртизанка? Так здоровалась уже. Прежняя Соня из свиты Волха? Непохоже. Говорила девушка, но вместе с ней обращался к Нестору и кто-то другой. Или что-то другое. Нестор постарался «включить» в себе Нага и посмотрел на собеседницу «змеиным глазом». И отпрянул, чуть не ослепнув.

– Называй меня Справедливость, – улыбнулась Соня.

– Хорошо, Соня, – Нестор все еще не мог вернуть фокус своему «змеиному зрению» – по душе плыли теплые и бесконечно доброжелательные пятна.

– Не всегда – Соня. Только сегодня, – предупредила Справедливость.

Она отставила в сторону бокал, расстегнула пузатую кожаную сумочку, извлекла книгу с огромным количеством тонких, «папиросных» страниц и положила ее на стол. Ошибиться было нельзя – перед Нестором лежала Библия.

– Читай! – потребовала Соня-Справедливость.

– Всю? – уточнил Нестор.

– Нет, – улыбнулась девушка, к которой все больше возвращались свежесть и красота. – Книга Бытия, глава 11, с первой строки.

Нестор послушно перелистнул страницы, нашел нужное место. Бумага просвечивала, шрифт был мелким, читать было непросто. Нестор начал:

– «На всей земле был один язык и одно наречие…».

– Читай и слушай, – тихо перебила Соня. Она откинулась на стуле, расположила бокал у самого вздернутого носика, радуя содержимым бокала не вкусовые рецепторы, а обоняние, закрыла глаза и расслабилась. Приготовилась слушать. Нестор продолжил:

– «Двинувшись с востока, они нашли в земле Сеннаар равнину и поселились там. И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести. И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес, и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли».

– Это отголоски очень древних событий, – Справедливость говорила тихо, не открывая глаз. – Прежние боги, посредники между Драконами и людьми, уже исчезли. Их места заняли новые кормчие. Каждый народ получил своего бога. Читай.

Нестор чувствовал себя неуютно: читать Библию в пустом винном баре для проститутки и официанта, который уже посматривал на странную парочку с некоторым беспокойством… Но перед глазами все еще полыхал ясный пламень чистейшего мира Саттва – раз сказано читать, то нужно читать. Читать и слушать. Нестор смущенно, а потому негромко продолжил:

– «И сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие. И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать; сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого».

– Это важно, – сказала Соня громко и отчетливо. Она даже открыла глаза и снова выпрямилась. – Прочитай еще раз!

– «…смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого», – исполнил Нестор.

– Дальше! – потребовала Соня.

– «И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город. Посему дано ему имя: Вавилон, ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле».

– Хватит, – остановила Соня-Справедливость. – Достаточно. Далее – не для нас.

Нестор молчал и смотрел выжидательно на свою напарницу. Сегодня Соня была агентом, работала с Нестором в рамках одного, пока еще не ясного, задания и представляла лучезарный мир замыслов Саттва. «Она – замысел, ты – действие», – так, кажется, говорил Наставник.

Соня тоже молчала. Почему-то она смотрела сквозь Нестора – ему за спину. Проснулся и встал на изготовку невидимый Наг-анн. Значит, опасность была реальной, опасность была близко. Какие-то движения произошли в бесконечно тонкой паутине сингулярности. Наг-анн, скорее всего, выстрелил, но либо промахнулся, либо бессильно израсходовал энергию заряда. Это могло произойти только в одном случае: выстрел Наг-анна наткнулся на противодействие Block-Gunа. Block-Gunы состояли на вооружении у агентов иерофантов. Нестор обернулся. В двух шагах от столика белоснежно улыбался мистер Герман.

– По-моему, нет ничего лучше, чем почитать строки из книги Бытия за бокалом хорошего вина, – радостно сообщил мистер Герман. – Чтение сие весьма душеспасительно, а вино пользительно для тела. Доброго вам дня! – И мистер Герман протянул сразу обе руки для приветствия. Соня не шелохнулась, а Нестору ничего не оставалось, как пожать протянутую руку, слегка привстав из вежливости.

Герман прекрасно говорил по-русски. Но был он североамериканцем. Причем, определенно не славянского происхождения: синтетическую улыбку можно, конечно, натянуть и на славянское лицо, но квадрат челюсти подделать было бы очень дорого. Хотя, существует ли для мистера Германа понятие «дорого»?

Акцент отсутствовал. Единственное слово, которое их старый знакомый произнес с особым вкусом, было «по-моему». Произнесено слово было так, как будто мистер Герман ссылался не на собственное мнение, а на мнение известного британского писателя (и агента британской же разведки) Уильяма Сомерсета Моэма. Выходило у Германа не «по-моему», а «по-Моэму». Почему-то Нестор счел данный факт весьма иллюстративным и доказательным. Вот только не мог Нестор четко сформулировать, что именно данный факт иллюстрирует и что доказывает.

26

– Как ностальгически трогательно и проникновенно! – восхитился мистер Герман. – Встреча закадычных друзей после долгой разлуки. Есть, что поведать друг другу, о чем вспомнить, о ком всплакнуть. Но нет: наши герои не такие! Милая девушка носит в сумочке Библию, что совершенно в порядке вещей для представительниц ее профессии. А молодой человек с удовольствием декламирует строки из Бытия. И происходит сие пред ликом могучего бога Диониса, – Герман широко повел рукой, как бы представляя почтенной публике статую Гермеса с младенцем Дионисом, единственную «полноразмерную» статую греческого божества в пределах видимости, – упоминаний о котором – прошу заметить! – не сыщешь в древнееврейской мифологии.

Произнося этот короткий монолог, Герман возвышался над столиком, а значит, и над собеседниками, и было в этом возвышении нечто победное, торжествующее. Нестор, лишь условно приподнявшийся при приветствии, уже собирался встать в полный рост, но не для того, чтобы пригласить мистера Германа присоединиться к встрече. Нет, Нестор имел желание провести с незваным гостем разъяснительную беседу по поводу формата его риторики, а также указать на недопустимость двусмысленных намеков в сторону присутствующей дамы. Но дама умела сама за себя постоять. Обезоруживающе, но холодно улыбаясь, Соня дала следующую сопоставительную справку:

– Уважаемый, – к сожалению, а может, и к счастью, не знаю ни имени Вашего, ни отчества, ни рода занятий, – признаю Вашу правоту во всем: читать Библию – полезно для души, а пить вино – полезно для тела. Тем более, для моего – согласитесь – прекрасного тела, пускай и измученного многодневным безостановочным служением богу Дионису и, конечно же, Пенорожденной Афродите. Я служу им верно, беззаветно и порой даже самоотреченно, как завещал мой великий учитель и наставник (речь, наверняка, шла о черно-белом Драконе, о Семене Немировиче Волхе, который признавал питие одним из самых эффективных средств медитации). Как человек эрудированный и, на первый взгляд, склонный к аналитическому мышлению, Вы должны обнаружить некоторое сходство в образах Иисуса и Диониса. И тот, и другой родились у девственной матери и бессмертного отца. И тот, и другой были зачаты непорочно. Оба они создали ритуал для людей, который включает в себя прием еды и питья, символизирующих их плоть и кровь. Оба умерли и воскресли спустя три дня.

Вещи Соня говорила спорные. Но выдавала их уверенно и жестко, отчего все облекалось флером правдоподобия. Да и мистер Герман теперь уже не скалился торжествующим истуканом, а стоял почти застенчиво, робко, может, даже заискивающе. Весь он как-то просел, скукожился, потерял стать и размер. Вряд ли Сонина отповедь могла произвести такое воздействие на непробиваемого американца. Нестор догадывался, что здесь не обошлось без скрытой силы. Есть, без сомнения, есть у Справедливости в арсенале штуки помощнее Наг-анна.

– Присядьте, – требовательно приказала Соня.

Герман, сдавший позиции под натиском девушки, быстро занял краешек свободного стула, но желая залатать изрядно потрепанную броню самоуверенности, придвинул к себе небольшой, но толстый томик. Раскрыл Библию демонстрационно наугад. Потом начла читать:

– «И отвечал Моисей и сказал: а если они не поверят мне и не послушают голоса моего и скажут: не явился тебе Господь? – И сказал ему Господь: что это в руке у тебя? Он отвечал: жезл…»

Здесь Герман остановил чтение, чтобы перевести дыхание. Соня не совсем тактично воспользовалась образовавшейся паузой:

– Зачем?

– Зачем жезл? – Герман сделал вид, что не понимает вопроса.

– Нет, зачем Вы нам это читаете. Зачем Моисею был кадуцей, я знаю. Зачем действо сие – Ваше чтение – никак не могу уразуметь.

Герман улыбнулся, на взгляд Нестора, довольно пошловато:

– Раз у нас тут библейские чтения, могу я зачитать любимое место в Ветхом Завете?

Соня и Нестор одновременно покачали головами в знак отрицания. И Герман продолжил:

– «…сказал: брось его на землю. Он бросил его на землю, и жезл превратился в змея, и Моисей побежал от него».

– Моисей не мог побежать от змея, – мрачно заметила Соня. Нестор же стал скрывать растерянность в бокале с вином.

– Почему же? – Герман недоумевал. – Огромный, страшный, с пастью, переполненной ядовитыми зубами. Почему же Моисей не мог побежать от него?

– По традиции, разве пророк боится гласа и действий господа своего? – Соня злилась. – Все, что сделано богом, – уже хорошо по определению. Скорее, Моисей бы с радостным, отчаянным «Ахарай!» бросился бы в пасть чудовища.

– «Ахарай!», говорите? – улыбнулся Герман. – Хотел бы я глянуть на этот «Ахарай!», кода перед вами змей…

– Я видела змеев, – улыбнулась Соня, и получилось у нее это очень правдоподобно. – И бросалась, и не только в пасть.

– Не сомневаюсь, – произнес мистер Герман, а Нестор уже потерял нить разговора. – А не по традиции? Вы сказали, что по традиции пророк не испугался бы. А не по традиции?

– А не по традиции – не ведаю, – Соня пыталась завершить разговор. – Я вообще не знаю, был ли Моисей, а если и был – то кем? Может, он сам был змеем?

Герман попросил официанта принести еще один бокал под красное. Сомелье выполнил просьбу, налил из Нестеровой бутылки. Нестор не возражал. А что уж тут теперь возражать? Их нежданный собеседник развалился на стуле, придал и позе и голосу оттенок фамильярности и прочитал следующий отрывок из «Исхода»:

– «И сказал Господь Моисею: простри руку твою и возьми его за хвостОн простер руку свою, и взял его; и он стал жезлом в руке его». Как забавно, не находите? Эта могучая рептилия становится смирным посохом в руках какого-то старого еврея. Как такое может случиться? Просто протянуть руку и просто взять за хвост. Как просто! И змей из врага твоего превращается даже не в друга, – в слугу!

– Для этого нужен приказ бога. Иначе сожрет, отравит, спалит, проглотит, – что там еще змеи делают? – не выдержал Нестор.

– По-Моэму, это угроза? – Герман задал вопрос в полушутливом тоне.

– Только по-Вашему, – Нестор кипел, но с ним была дама. Нужно было держать себя в руках. – У нас тут разговор, довольно интимного содержания (при этих слова улыбка Германа стала до невозможности скабрёзной, но Нестора это уже совсем не отвлекало). Мы были бы Вам очень благодарны, если бы Вы позволили остаться нам наедине.

– Конечно-конечно, – произнес Герман с притворной скромностью. – Мы же еще успеем дочитать. Прелюбопытный отрывок. – При этом торопливом «конечно-конечно» он оставался сидеть, даже не шелохнувшись.

Нестор, наконец, не выдержал и спросил как можно более учтиво:

– Чем я могу Вам служить?

И тут Герман рассмеялся. Громко, заливисто – так смеялся в разговорах Кир. Вот только не было в смехе Германа никакой доброты. И вот, осмеявшись и отдышавшись, Герман сказал статуе Гермеса с младенцем Дионисом на руках:

– Как все просто. Нужно просто взять змея за хвост…

27

Нестору стало холодно. Сейчас он услышит что-то жуткое. Из другой реальности, а потому невозможное в этой. Но Герман не торопился. Он получал удовольствие от разговора:

– Нестор Иванович, эх, Нестор Иванович! Что же Вы из нас зверей-то делаете? Как там у Грибоедова? «А звери кто?».

Тут Соня, которая минуты две уже не проявляла активности в беседе, продекламировала чистым, детским голоском. Как ученик на уроке литературы:

А судьи кто? за древностию лет

К свободной жизни их вражда непримирима…

– Именно! – несказанно обрадовался Герман. – «К свободной жизни их вражда непримирима!». А я Вам, молодой человек, предлагаю что? Ее же – свободу!

– Вы мне предлагаете свободу? – Нестор никак не мог уяснить, о чем речь.

– Ну, как же? – даже обиделся мистер Герман. – Вы разве не помните наш разговор? В кабинете Антонины Николаевны?

– Какая-то партия, выборы, какие-то фонды имени меня… Ничего важного, – «вспомнил» Нестор. – Зачем мне все это?

И тут мистер Герман снова разверз томик и величественно проголосил:

– «Это для того, чтобы поверили, что явился тебе Господь, Бог отцов их, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова».

Соня прыснула и окинула Германа презрительным взглядом:

– Это Вы-то господь? Явились – это да. Нежданно-негаданно и совершенно бесполезно. Идем, Нестор. Пройдемся.

Нестор показал жестом официанту, что просит рассчитаться. Соня спрятала в сумочку томик Библии и достала кошелек. Нестор удивленно взглянул на девушку. В каком это веке, с каких пьяных или трезвых глаз он, Нестор, позволил бы оплатить счет девушке, сидящей с ним за одним столом? Но Соня вновь включила Справедливость во взгляде, и Нестор понял: так должно, только так и никак иначе. И успокоился.

«Мальбек» был уже допит – в основном самим Нестором; мистер Герман поучаствовал лишь одним бокалом. А вот бутылка «Barolo Chinato» была еще полна на две трети. Ее кавист принес в фирменном бордовом кулечке, закупорив обратной стороной родной пробки.

Томик Библии уже затаился в дамской сумочке, но мистера Германа это ничуть не остановило. Пока официант нес счет, пока происходил расчет, Герман вещал:

– «Моисей и Аарон пришли к фараону, и сделали так, как повелел Господь. И бросил Аарон жезл свой пред фараоном и пред рабами его, и он сделался змеем».

«Что-то не так, – мелькнула у Нестора мысль. – С богом говорил Моисей, а посох бросил Аарон. Надо будет дома проверить». В этот момент Соня уже тянула Нестора за руку по лестнице со второго этажа «Дома Диониса». Голос Германа уже стал тих и нераспознаваем.

– Зачем убежали? – в шутку спросил Нестор. – Я хотел дослушать. Я наизусть не помню.

– Я помню, – просто сказала Соня и закончила отрывок ровным голосом, без всякой интонации, чуть прижавшись к своему путнику, чтобы слышать мог только он:

– «И призвал фараон мудрецов и чародеев; и эти волхвы Египетские сделали то же своими чарами: каждый из них бросил свой жезл, и они сделались змеями, но жезл Ааронов поглотил их жезлы. Сердце фараоново ожесточилось, и он не послушал их, как и говорил Господь».

Нестор шел, почти бежал, рядом с девушкой. Она касалась губами мочки его уха, влажное дыхание ее речи пронзало и обволакивало. Было не до слов, не до Моисеев с Ааронами и даже не до Германа с его загадочным появлением и давними предложениями. Не хотелось говорить, хотелось только слушать, причем не важно, что именно: сутры, джатаки, упанишады. Сейчас Нестор готов был впитать весь паремийник, книгу притч из Ветхого Завета, – вне всякого цикла церковных чтений.

Но слова были произнесены, на них нужно было реагировать. Можно, конечно же, просто промолчать; молчание – тоже значимая реакция. Но в этот момент Соня чуть обернулась, и Нестор увидел ее глаза: там жила Справедливость. И Справедливость ждала слов. А что мог сказать Нестор, если он был больше занят ощущениями, чем словом? Наконец, он созрел:

– Один жезл поглотил другие; один Наг съел других. Так не бывает. Битва змей какая-то.

– Ты не путай мифы древних народов с посредственным североамериканским кинематографом, – улыбнулась Соня. Нестор не уловил аллюзий, он не смотрел «Битву змей». – Не было битвы змей. Обрати внимание: есть там персонажи, на которых ты даже внимания не обратил. Спрятались они за фараоном, пророками и Нагами.

Соня и Нестор уже не бежали, они медленно брели в сторону Набережной. Бордовые огни «Дома Диониса» уже исчезли за поворотом. Солнце еще не «клонилось к Западу», как пишут во всех романах, но тихо и медленно брело по тротуару вслед за парой собеседников, легонько и по-дружески подталкивая их в плечи теплыми лучами. Соня не выпускала руки Нестора.

– Волхвы и чародеи? – вдруг понял Нестор.

– Ни имен, ни званий, – Соня смотрела, как уходит в прошлое тротуарная плитка под ногами. – А перевод окончательно стер все, что мог. Послушай, как звучит: «Волхвы Египетские»! Мудрецы, чародеи… Жрецы.

– А в чем различие? – пожал плечами Нестор. И тут же вспомнил одну из любимых фраз Семена Немировича Волха. – Я же не филолог, но тоже интеллигентный человек.

Соня улыбнулась и мягко попросила:

– Давай остановимся.

Они присели на скамейку в небольшом сквере. Соня раскупорила «Barolo Chinato», не вынимая бутылку из пакета «Диониса» – так можно, так не заметят служители порядка; вернее, заметят, поймут, но не станут придираться. Сделали по глотку. Соня стала говорить.

28

Слово всегда было мостом между внешним для человека миром и внутренним содержанием. Пушкин называл его «памятник нерукотворный», хотя говорил, как и все поэты, исключительно про себя – просто не понимал, что он уже и есть слово. Гораций поступал также, говоря monumentum aere perennius. По слову казнили и по слову строили. Слово как инструмент творения известно не только по каноническому тексту христианского учения.

– Например, – говорила Соня, – всем знакомая «абракадабра»…

– Не сумятица, неразбериха! – гордо дефинировал Нестор.

Соня, не обращая внимания на выскочку, невозмутимо продолжала:

– Происходит от арамейского «avda kedavra»…

– Это же смертельное заклинание из «Гарри Поттера»! – ужаснулся Нестор.

– Вот что ты за человек такой? С тобой говоришь о жизни и смерти, о самой возможности продолжения рода человеческого, а ты «впрягаешь» какие-то бесстыдные бестселлеровские реминисценции, – и Соня, обидевшись, показала спину.

– Ну, прости меня, невежду, – Нестор аккуратно ткнул в плечо девушки указательным пальцем. – Я груб и не отёсан.

– А в переводе «avda kedavra» означает: «что было сказано, должно быть сделано», – продолжила Соня, не оборачиваясь, но Нестор понял, что прощен. – Поэтому фокусники сегодня любят это слово «вбрасывать» в качестве заклинаний, а магическое искусство древности действительно использовало формулу как могучий инструмент, как элемент творения.

– Значит, мы утратили все эти магические штуки? Правы создатели фэнтези: магия покинула наш мир? – грустно заключил Нестор.

– Ничего нас не покинуло. Глупость какая! – Соня даже сделала движение, как будто собирается разбить почти пустую бутылку сладкого итальянского вина, произведенного из «туманного» винограда о прозаический чугун скамейки, но передумала и мягко – чтобы та не громыхнула – опустила ее в близстоящую металлическую урну. Урна была выполнена в виде гигантского цыплёнка с жадно разинутой пастью. Почему-то цыпленок был зеленый. – Просто магия работает иначе. Мы поговорим об этом позже.

– О, у нас накопилось так много тем для «разговоров позже» – что с тобой, что с Киром.

– А о чем Вы хотели с Киром поговорить позже? – заинтересовалась девушка.

– О городских магах, об индексе ССС, о тренде, о каких-то саркофагах – он упоминал о них только вскользь.

– Это хорошо, что вскользь, – важно кивнула Соня. – Когда Кир заговорит о саркофагах плотно и всерьез, то готовься к новой битве. Обо всем остальном, раз обещал, поговорит обязательно. А со мной? О чем мы должны поговорить позже со мной?

– Да вот только что: о том, как работает магия. А начали разговор с упоминания о волхвах египетских или любых других, о жрецах, да магах всех мастей, о мудрецах, колдунах да чародеях. В чем различие? Есть принципиальное расхождение в тонкостях перевода?

– Именно об этом мы сейчас и говорим, – Соня была вежлива, как педагог высшей категории с нерадивым учеником. – Помнишь, вы вели разговор – ты и Наставник – о канонических текстах, о том, что их нельзя изменить по сути, но можно сделать своеобразные коннотативные «вкрапления», которые позволяют адаптировать канон к реалиям современной жизни. Именно такие «вкрапления» и позволяют по сей день выполнять любой религиозной конфессии свою функцию.

– А какова функция любой религиозной конфессии? – живо поинтересовался Нестор.

– Это же просто, – улыбнулась Соня-Справедливость, и Нестору показалось, что сейчас она ласково скажет «дурашка». – Вера примиряет человека с реальностью. Или примеряет реальность на человека. Что, собственно, одно и тоже.

– Что изменилось? Два одинаковых глагола.

– Ах, ну да, – Соня глянула на Нестора нежно и покровительственно. – Ты ж не филолог…

– Но тоже интеллигентный человек, – быстро закончил фразу Нестор. – Примерять, примирять – что за игры звуков.

– История долгая, но увлекательная. Не для этой книги. Но в двух словах… В стихотворении одного современного поэта – сейчас не вспомню, какого. Да и кто их помнит, этих современных поэтов? Вот умрут, тогда через полвека… Так вот, в стихотворении одного поэта есть такая фраза: «Видел я: ищет мира по миру миром мазаный мир честной». Все четыре слова «мир» означают разные понятия: покой, свет, масло, народ. Как-нибудь вернемся к этому разговору. А пока обратимся, – девушка улыбнулась, – к вере – она, вера, накладывает тонны мази на расползающиеся швы. Когда разум вопиет: «Все не так!», вера говорит «Это так. Остальное – сон».

В этот момент Нестор одновременно вспомнил о двух вещах: о песне Владимира Семеновича, что «и в церкви все не так!» и о Сониной подруге Фее, имя которой как раз и происходит от колониального «faith» – «вера». Песню захотелось спеть, про подругу – спросить. Но Нестор не сделал ни того, ни другого. Он продолжал слушать. Соня говорила:

– Все искусства ныне и во все времена подчинены религии. Любая же религия развивается только в языке. Все, что свершено хорошего, все, что сделано человеком плохого, – сделано посредством слова. Человек, окруженный миром вещей, явлений, событий, каждому из них придавал имя, «брал на слово»…

– Ой, это выражение – «брать на слово» – я знаю, вот только не помню – откуда! – перебил Нестор.

– И не нужно тебе знать, – улыбнулась Соня. – Выражение общее, авторов у него много. Еще поссоришь их. Все маги во все времена – и даже во всех романах – работали со словом. Не исключая магов городских. Но поговорим об этом позже. Не перебивай.

Чем более высокоразвито общество, чем богаче его культура, тем глубже его язык, тем прочнее связь внутреннего и внешнего миров. Чтобы погасить культуру, достаточно разорвать или ослабить эту связь. Ребенок, говорящий на языке любого из народов индоевропейских, по сравнению с взрослым и умным человеком другого племени будет философом. Таков триумф имперских языков. Но тут же их ахиллесова пята.

Единство человечества, которое, пусть утеряно в ходе исторического развития, но все еще восстановимо, целиком и полностью зависит от единства языкового.

– Мы читали в начале встречи о Вавилонском столпотворении, – напомнила Соня. Ни количество рук-ног, ни умение курить, которому, как известно – по емкой метафоре Рязанова и Брагинского, – можно научить и зайца, – ничего так не объединяет человечество в единое целое, как умение мыслить и выражать свои мысли словами.

29

– Лишь глубинное понимание своего языка, до самых корней, до самой сути, позволяет вникать в сказанное, написанное. Нужно ли вообще читать, если не собираешься вникать в суть? Стоит ли читать Библию, если ее чтение для тебя лишь чередование слов или забавный сюжет, «истинное значение» которого растолкует тебе «мудрый» священник? «Мудрый» мудростью той самой, господствующей, доктрины. Египетские волхвы так же невозможны по сути, как, например, американский самурай.

– Есть такой фильм, – напомнил Нестор.

Соня лишь печально улыбнулась и продолжила:

– Волхв – тот, кто занимается волхвой, волхованием. А волхование, в свою очередь, – бормотание непонятных слов, заклинаний. А почему непонятных? Потому что слова принадлежат Волху…

– Семену Немировичу? – удивился Нестор.

– Волху-Велесу, змею-Дракону древних славян. Какой волхв в Древнем Египте? Так же можно раскрыть значение слова «чародей» – тот, кто деет чары. Чара же – от авестийского «средство». И даже жрец – от «жрать», приносить жертву. Всем этим персонажам нет места в том времени и в том месте.

– А как же нужно называть жрецов Древнего Египта? – объяснения Сони завели Нестора в тупик.

– Египтяне были великими строителями. Даже в Древний Рим перешло такое наименование верховного жреца: Pontifex Maximus, что буквально означает «великий строитель мостов», Великий Понтифик. Даже так, хоть это уже более поздняя словесная калька, было бы более верным называть служителей фараона. А еще лучше называть их по собственным именам.

– Нет в Библии собственных имен египетских жрецов. Или есть? – засомневался Нестор.

– Нет, – согласилась Соня. – В Ветхом завете – нет. Лишь позже, в завете Новом упоминаются двое из тех, кто присутствовал тогда при разговоре Моисея с фараоном: Ианний и Иамврий. Во Втором послании к Тимофею. – И Соня процитировала по памяти:

– «Как Ианний и Иамврий противились Моисею, так и сии противятся истине, люди, развращенные умом, невежды в вере». Видишь: невежды в вере, а если быть более точным, то не имеющие веры, – развращены умом. Очевидная параллель «если веришь, то умен» структурирует разум, задает доктрину. Современные рекламные ролики построены на том же принципе. Ну, например, «только аристократы покупают это». А раз не покупаешь – не аристократ. Не веришь в это – развращен умом.

Потом глянула на Нестора глазами Справедливости и заключила:

– А раз имена утеряны, то называли бы их греческим эрзацем – иерофантами.

Нестор начинал поспевать за Сониной вязью из событий, цитат и умозаключений.

– Все эти коннотативные «вкрапления» в канонический текст – хотя, что мы теперь можем называть каноном? – это «игра в прятки» иерофантов. – И, увидев, что Нестор вздрогнул, улыбнулась и кивнула:

– Да, у них тоже есть свои «игры в прятки», как и у вас, Нагов. Только у Нагов «игра в прятки» – это безобидная шутка Наставника перед неофитом. А у них – это могучий инструмент воздействия на массы. А теперь, молодой человек, о нашей с Вами совместной работе.

Соня сказала «молодой человек» тем же голосом и с той же интонацией, как некогда говаривал Семен Немирович Волх, обращаясь к Нестору. Стало грустно и одиноко. И тут зазвонил телефон.

– Прошу прощения, – извинился Нестор и отошел на несколько шагов для разговора. Звонил Наставник. Голос его был взволнован, почти как в то утро, перед битвой:

– Беги к «Дионису». Сейчас же!

– Но Соня еще…

– Не беспокойся о ней. Беги!

Нестор оглянулся на скамейку. Сони-Справедливости больше не было. На скамье в скверике сидела проститутка, еще не старая, но с явственной профессиональной печатью на лице, в осанке и в стиле одежды. Она смотрела куда-то за деревья сквера, теребила ремешок своей сумочки и думала о своем. Или ни о чем. Нестор для нее больше не существовал. Разговор со Справедливостью в Сонином обличье был закончен. И Нестор рванул к «Дому Диониса».

Нестор так и не понял, что именно делать, когда он добежит до бордового здания: ждать у дверей, войти в торговый зал или бежать на второй этаж, к статуе Гермеса. А в десятке метров до цели сработал селфиметр.

В голове Нестора возникли пять чисел – все в диапазоне от семидесяти до восьмидесяти. Что там говорил Наставник? «Если – «пятьдесят и выше», то надежды нет». И Нестор вдруг осознал – нет ее, надежды. Сработал Наг-анн. В этот раз не вхолостую. Какие-то цели были захвачены и выкинуты из сингулярности. Видимо, Block-Gunы были не у всех нападавших. А то, что где-то рядом были нападавшие, не вызывало никаких сомнений. Чисел в голове осталось только три.

Вокруг Нестора выросло сразу же несколько незаметных людей. Обычных мужчин, рядовых, «психологических невидимок». Они стояли спиной к Нестору. Кто это? Наговы «силовики» или загадочный враг? Мужчины замерли, как статуи в дегустационном зале «Дома Диониса». Раздался гул. Статуи ожили.

Нестор не был силен в боевых искусствах – так, пару лет занятий рукопашным, но только для себя, в качестве хобби. Поэтому он не смог бы описать происходящее вокруг в верных терминах. Но происходило что-то тонкое и величественное, как тот танец бхаратанатьям на поле эпической битвы. Только танцевали не Соня и Фея, а четверо защищавших цель (которой, собственно, был сам Нестор) и трое нападавших. Хотя количество нападавших Нестор не мог уловить зрением – так быстро было мелькание тел – горели только числа в голове. По-видимому, численное превосходство не давало никакой форы – нападали настоящие знатоки своего дела. «Силовики» Раджаса тоже знали дело. Ураган вокруг длился доли секунды.

И стих. Превратился в полный штиль.

Нестор стоял у дверей бордового здания. Подъехал автомобиль – серенький, не новый «Daewoo» с маячком на крыше. Переднее стекло было открыто. Из него улыбчиво лоснилось лицо Кира. Добродушное, веселое, почти родное.

– На заднее, – сказал Кир вместо приветствия.

Нестор послушно рухнул на заднее сидение автомобиля. Надо было задавать вопросы. Много вопросов. Но почему-то Нестор задал только один:

– Почему нужно было бежать к «Дому Диониса»?

– Люблю это место, – добродушно пояснил Кир. – Надо будет зайти сюда вместе – выберем вино для нашего сабантуя. Ты ж помнишь, что мы с Ларисой заедем к Вам на неделе? С целью соотнести их системы координат, так сказать. Настроить наши бандуры в унисон. Так вот – в «Дионисе» пусть и не самые лучшие гравицапы, зато большой выбор. И сомелье неплохие.

– Кависты, – сказал Нестор.

– Прости? – полуобернулся Кир.

– Кависты. Специалисты по элитному алкоголю, – пояснил Нестор.

Кир помолчал, глядя прямо перед собой, в лобовое стекло и переваривая новую информацию. А потом продолжил «по теме»:

– Ну, скажем, во вторник. Подходит?

Нестор кивнул, даже не подумав, что Кир сидит рядом с водителем, спиной к собеседнику, и никак не может видеть кивок. Но Кир понял – на то он и Наставник.

– Вот и здорово. Думаю, мой друг, Вам пора на Кисельную. Водитель завезет, а я выйду по дороге. Кстати, совсем недавно узнал, что значит «Daewoo» по-корейски. Вот, молодой человек меня просветил, – и Наставник сделал своеобразный реверанс рукой в сторону совсем не молодого водителя. – А Вы знаете, мой друг?

– «Daewoo» по-корейски означает «большая Вселенная», – устало ответил Нестор. Он прислонился лбом к холодному стеклу. Ему очень хотелось домой.

30

В понедельник базар был никакой. Вернее так: из пяти продовольственных рынков в городе работал только один. И этот один был никакой. Но во вторник будут гости, а в воскресенье Нестор вернулся домой слишком поздно не то, чтобы для базара, а даже для супермаркета.

Нестор и Нина блуждали между лотками по совершенно непонятной для Нестора траектории. Даже ученые-математики с их архисложной терминологией не смогли придумать ничего лучше, как назвать такую траекторию «отображением пекаря на себя». Конечно же, только пекарь, замешивая тесто, мог бы создать такой функциональный график, такое нелинейное отображение единичного квадрата на себя. Одним словом, великолепная демонстрация хаотического поведения.

Вот только Нина в этом хаосе, в этом «отображении пекаря», видела четкую, одной ей понятную логику. Нестора раздражало обилие лишних, на его взгляд, движений. Он не понимал, зачем нужно было пройти десяток лотков, чтобы в результате купить товар на первом из них. И если в первое получасье он был даже доволен – в одной руке полупустая сумка, в другой – полуполная бутылка пива – ходи себе по базару, шути с продавцами и продавщицами и радуйся семейной жизни, – то к сороковой минуте блужданий возник явный дискомфорт. Пиво закончилось, сумка была наполнена до отказа, во второй руке тоже появился кулек, уже изрядно режущий пальцы. Но самое гнетущее заключалось в том, что основные, наиболее важные продукты до сей поры так и не были куплены. Самое тяжелое мы покупаем вначале, самое важное мы оставляем на потом.

Все эти сметаны, твороги, брынзы, капуста в компании других овощей-тяжеловесов, некие ягоды, которые нужно обязательно перетереть с сахаром на зиму, да и сам сахар, который вполне можно было купить в магазине и возить на тележке, а не таскать ручной кладью по базару, – все это было Нестору не интересно, все это казалось ненужным и даже несъедобным. Нестор ждал мясо, рыбы и лотков с копчеными деликатесами. И, наконец, свершилось. Хотя все еще не в том формате, который Нестор считал главным. Да, лотки уже были мясными, но пока еще речь не шла о выборе мяса на шашлык.

Нина покупала говяжьи антрекоты. На борщ. Нестор безропотно стоял чуть поодаль – обе его руки были по-обезьяньи оттянуты к низу кульками. Тонкие бретельки целлофановых ручек предупреждающе растянулись и резали пальцы. Было жарко, хотелось пива.

Базар сегодня был на удивление блеклым: то ли Нестор и Нина проснулись поздно (хотя – не так уж чтобы, еще и десяти не было), то ли другие, более удачливые посетители раскупили все быстро, то ли продавцы-селяне привезли немного. Другими словами, на пеструю развеселую продуктовую ярмарку сегодняшний базар никак не был похож. Чуть ли не единственный прилавок с достойной говядиной был окружен группой страждущих пожилых женщин. В данный момент покупала Нина – еще молодая, а потому особо ненавидимая окружавшими ее покупательницами.

В недрах холодильной витрины, что для базара было редкостью: рубщики в кровавых фартуках выносили товар из закулисья и вываливали его прямо на столы из нержавейки, – там, среди прочих богатств, был затерян и пластмассовый поддон с красно-бурыми кусками говяжьего мяса на кости.

– Мне штук пять. Или шесть. Только выберете помоложе. Без этих пятен, без желтого жира.

– Это один кусок, – устало отбивалась тучная, влажная продавщица. – Нарезанный на антрекоты кусок. Одно животное. Одна корова. Одна коровья спина.

– Что ж я, не вижу? – жаловалась Нина мужу, запихивая кулек с говядиной в один и без того раздутых «общих» кульков. – Одни старые, желтые. Темное такое мясо. Другие посветлее. Помоложе. Врет!

– Это нормально, – Нестор решил примирить жену и продавщицу. – Просто представь себе корову. Она же, как любое нормальное животное, идет вперед головой. Вот и к старости оно подходит вперед головой. Стареет корова с головы. А к заднице – выглядит моложе.

Нина недоверчиво уставилась на мужа.

– Это как в троллейбусе, – сравнил Нестор. – Те пассажиры, что ближе к кабине, приезжают немного раньше.

– Дурак! – очнулась Нина и заспешила назад, к луку и помидорам, хотя они сегодня уже раз восемь проходили мимо лука и помидоров. Нестор вздохнул и покорно направился следом. Он и сам понимал, что он «боцман, и шутки у него боцманские».

У прилавка со свининой Нестор оживился. Искать баранину на «Соколе» (такое по-горьковски гордое название носила эта территория с прилавками) – дело неблагодарное, поэтому шашлык в городке, чаще всего, делали из свинины. Телячий мангальный набор Нестор любил, но кулинарный шедевр из телятины получался не всегда, а тут гости! Да и какая уж тут телятина?

Выбор шашлычного мяса происходил всегда так. Нестор, уже давно присмотревший нужный кусок, ждал, пока Нина поучаствует в полной мере. Стоять за спиной Нина не умела.

– Этот? – Нина тыкала пальцем в кусок мяса.

– Давай этот, – покорно соглашался Нестор.

– А какая это часть? – Нина спрашивала всегда у продавщицы, потому как мужу в таких ситуациях не доверяла абсолютно. – Задняя?

– «Или передняя», – почему-то вспомнил Нестор остеровский мультфильм о мартышке и попугае.

– Тихо, не мешай! А это? Лопатка? Лопатка идет на шашлык? Идет! Видишь Нестор? Лопатка идет на шашлык! А ты говорил!

– Возьмите шею, – чуть ли уже не просила продавщица.

– Не хочу шею! Не люблю жирный. Биток есть? Видишь, вот биток. Как тебе? Возьмем? Или суховатым будет? А что еще есть? Кострец? Нестор, как тебе этот кострец? Переверните. А с этой стороны? Нравится? Сколько там? Нестор, сколько нам надо?

Нестор, который уже давно знал, что именно этот кусок костреца и будет ими взят, называл приблизительный вес, который считал нужным, чтобы гости были сыты. Вес при этом значения не имел – все равно кусок будет взят полностью.

– Ты что, с ума сошел? У тебя вечно остается потом, целую неделю давимся этим шашлыком. Ты и Антона посчитал? Антон – ребенок. Он столько не съест! Поклюет немного и бросит. Так что, берем? Взвесьте.

Антон действительно столько не съедал. Он съедал больше. Ну, как съедал: «клевал». Брал шампур, надкусывал кусок, говорил: «Мама, там жилки!», или «Мама, он жирный!», или «Мама, он не прожаренный!», или… Вариантов могло быть множество. Мама неизменно отвечала: «Отдай папе, он съест. Себе другой возьми». В результате такой шашлычной трапезы на тарелке Нестора росла груда мясных огрызков, к которым, кстати, добавлялись огрызки и с тарелки жены. Свой, личный шампур Нестору приходилось отведывать крайне редко.

Еще минут двадцать выбирали копчености – мясо, колбасу, почеревок – для холодной нарезки. Потом на удивление быстро купили три скумбрии для запекания на гриль-решетке.

Базар был закончен. Перед выходом подошли к самому любимому для Нестора лотку. Второму по важности, после мясного. Здесь жила магия вкуса. Молоденькая кореянка (а может, и не кореянка, а узбечка, но Нестору всегда нравилось думать, что девушка обязательно должна быть только из Кореи) торговала пряностями и приправами.

К стандартным, уже готовым к продаже наборам с надписями «для шашлыка», «для плова», «для курицы» и так далее Нестор относился с презрением. Он всегда набирал сам, ему нравились названия приправ – они, названия, вызывали в памяти вкусы, ароматы, жжение на кончике языка и ощущения на кончиках пальцев, растирающих разноцветные порошки.

Нина и Нестор через час были уже дома. Теперь можно было достать пиво из холодильника и вздохнуть счастливо: дом, семья к приему гостей были готовы.

Но не получилось.

31

Мама редко звонила сыну – не любила пользоваться мобильным, а со стационарного десять цифр набирать было долго. Поэтому ее голос в трубке мобильного телефона имел флер сказки. Как, наверное, было странным слышать Антону Т. голос Генки Абрикоса из радиоприемника «Спиридон» марки «Спидола» в сказке Стругацких.

– Нестор, заедешь? Папа тебе приготовил парочку каких-то раритетов для твоей коллекции. Да и не виделись давно. Антон скучает. Наверное, пора его к вам…

– Конечно, мама. Сейчас прямо соберемся с Ниной и поедем.

– Не нужно с Ниной. Сам приезжай. У нее по хозяйству дел, небось, полно. Дом теперь у вас большой.

– Это не у нас, – в который раз уверил маму Нестор.

– Полно-полно! – вмешалась Нина. Телефон у Нестора был громок: в радиусе нескольких метров разговор был слышен всем. – У меня твои гости завтра. Дел полно: два этажа выдраить. Сам езжай. И вина возьми. Бутылок пять: парочку белого к рыбе да к мясу красного.

Нестор собрался в несколько минут. Что там собираться летом? Льняные штаны да льняная рубаха. Белая. Почему белая? В ней легко и просторно, да и солнце любит белый цвет. Правда, что-то еще с белой рубахой всегда было связано в народных традициях. «Вербы веточка приколота к белотканому плечу», – всплыла в памяти какая-то полузабытая песня.

Нестор был готов к выходу, но внезапно воспротивилась Ка-Цэ. Она проявила невиданную ранее агрессию: сначала терлась о льняную Несторову ногу, а потом внезапно вскарабкалась по штанине Нестору на плечо. Лен был тонок, когти остры. Нестор вскрикнул от боли. Хотел скинуть эту трехцветную тварь (именно так он думал в этот момент о кошке), но не тут-то было: когти, пробив «белотканое плечо» – и ткань, и кожу – зафиксировали Ка-Цэ на занятой позиции.

– Мяу! – сказала Ка-Це, и не было нынче вопросительной интонации в ее высказывании. Были нотки требовательные, ультимативные.

– Нина! – позвал Нестор. – Помоги.

Вспомнилась аналогичная ситуация: «Нестор!» – звала Нина, спасаясь от змеи. Нине тогда было страшно, Нестору теперь было больно.

Жена поспешила на помощь мужу, но, конечно, не преминула язвительно высказать: «Молодец, моя хорошая. Поделом ему, Змею Горынычу!». Совместными усилиями удалось отделить миниатюрное когтистое создание от Нестерова плеча. И даже Нина удивилась:

– Что это ей взбрендилось?

– Или взвинилось, – вырвалось у Нестора.

Нина рассмеялась:

– Хорошее слово «всвинилось», – и, поглаживая кошку, пожурила ее:

– Ух ты моя маленькая свинка, мой свинкс.

– Сфинкс, – автоматически исправил Нестор, хотя ему тоже понравилась эта игра звуков «сфинкс»-«свинкс». – Но я не об этом. Если может взбрендиться, – Нестор сделал упор на звукосочетание «БРЕНДИ», – то может и взвиниться, и даже вспивиться, и вскольвадиться. В общем, побреду-ка я к маме. Антона заберу. Зайду в «Дом Диониса». Должен же сын с малых лет помогать папаше бутылки таскать. – Но Нина этой шутке уже не улыбнулась.

Этот глагол «побреду-ка» Нестор использовал достаточно часто. Его даже прозывали так в юности: Побредукой, когда забывали про батьку Нестора Махно, летописка-тезку или Нестора Петровича из «Большой перемены».

И Нестор побрел к остановке маршрутного такси, маршрут которого долгое время связывал пригород с «большой землей». По дороге до остановки увязалась собака. Этот дружелюбный пес был из племени лисьемордых. Традиционной дани от путника не просил, интереса к Нестору не проявлял. Просто трусил рядом, иногда поднимая вверх лисью мордочку, выуживая какие-то неведомые человеку запахи из летнего ветерка. Отстал через два дома, скрывшись где-то в бурьянах незастроенного участка.

Потом Нестор вспомнил, что «Дом Диониса» они должны были посетить вместе с Киром. Позвонил Наставнику уже на остановке маршрутного такси. Кир был свободен, согласился с радостью. О точном времени договариваться не стали: Нестор не знал точно, сколько он пробудет у родителей. Спустя час он уже стоял у дверей отчего дома.

Открыла Софья Николаевна. Нестор хотел приобнять мать, но замер… В родных глазах светились искры – те же, что и у Сони в минуты их последней беседы. В минуты, когда девушка была Справедливостью.

– Привет, Нестор, – улыбнулась Справедливость. – Мы не закончили в тот раз. А ведь остановились на самом интересном месте.

Нестор оторопело кивнул, прошел вслед за матерью на знакомую кухню. Отца, как он понял, дома сейчас не было. В жизни Нестора обозначилось время женщин.

– Чаю? – спросила Софья Николаевна. И тут же вместо чая поставила перед сыном графин с настойкой и любимую его рюмку – «на полторы рюмки».

Антон сидел в большой гостевой комнате и листал книги. Не одну какую-то конкретную книгу, а книги. Те были свалены беспорядочной, но при этом опрятной грудой посреди комнаты. Конечно же, Антону все равно было, какой именно перед ним автор, том, роман. Он и читать-то научился не так давно, а тут столько букв, слов, строк, собранных воедино любящей рукой его деда, антиквара Ивана Несторовича. Не поспеть, не объять, не разобраться. А потому Антон просто листал страницы, вдыхал их аромат – и новых, еще дышащих свинцом типографской краски, и старых, уже поживших вместе со своими читателями, помнящих каждого из них дымом сигарет, пятнами вин, пометками, ремарками, загнутыми страницами…

Антон учился любить книгу так же, как когда-то делал его отец. И не важно, какую область знаний изберет он в будущем: пойдет по стопам отца и станет историком, найдет свой путь, – не важно. А важно то, что в этот момент он обретает немыслимую, непостижимую силу – силу Слова. Силу, которая станет его опорой до последних рубежей насыщенной жизни Читателя.

Но Антон не понимал, да и не мог понять этого. Он рассматривал картинки, сравнивал трех– (а иногда и четырех-) значные номера страниц, выхватывал из сорока сороков какое-нибудь слово, с гордостью для себя самого читал его. Он был занят самым важным в жизни делом. Каким? Да разве ж объяснишь тому, кто до сих пор не разобрался?

Софья Николаевна сама наполнила рубиновой настойкой рюмку.

– Есть будешь? Блинов напекла, начинок много: варенья, грибы, икра, а то и просто со сметаной можно.

И снова взглянула в глаза сыну. С любовью и Справедливостью.

32

Нестор покачал головой: есть не хотелось, даже мамины блины. Он понимал, что еда и тот разговор, который должен был состояться здесь и сейчас, несовместимы.

Мама понимающе кивнула, но за стол не села, – а вдруг сын передумает, что, чего греха таить, в детстве случалось часто.

– Многие вещи управляют людьми, – начала беседу Софья Николаевна. Совсем не материнскую беседу. Как мать она была всегда молчалива, скорее согласна, чем покорна мужу и никогда не позволяла себе философствовать. Эта прерогатива в воспитании сына всегда отводилась отцу. А матери оставалась тихая любовь. – Можешь перечислить?

– Могу постараться, – искренне напрягся Нестор.

– Не стоит, – Софья Николаевна все-таки осторожно, не теряя осанки, как это свойственно лишь немногим женщинам, опустилась на краешек стула напротив Нестора. – За тебя это уже сделали давно и не раз. Климат, религия, законы, принципы правления, примеры прошлого, нравы, обычаи, – все это создает общий дух народа. Кто сказал?

– Не помню, – честно признался Нестор. – Но по стилю и по содержанию – кто-то из просветителей. Юм? Руссо? Дидро?

– Не гадай, – улыбнулась Софья Николаевна. – Это слова Монтескье. Чего же не хватает в тех, безусловно, важных перечисленных вещах, которые создают дух народа?

– Языка! – осенило Нестора.

– Мой сын! – с гордостью сказала мать. – Самый важный, первоосновной элемент упущен этим философом. Как и многими другими до него и после него. И ничего удивительного: речь человеческая – явление настолько обыденное и привычное, что мы и не думаем о ее роли в нашей жизни. Наша речь сформирована климатом и ландшафтом… (В этот момент Нестор кивнул – они уже говорили об этом с Наставником. Мама кивнула в ответ, не останавливая вязь слов.) А вот уже от нашего умения облекать мысли в слова и зависят и законы, и религия, и нравы, и обычаи. Итак, кто владеет Словом…

– Тот владеет всем, – высказал Нестор очевидное.

– Тот владеет всем, – подтвердила Софья Николаевна. – Владеет по цепочке: слово – сознание масс – любые блага мира. Всем. Всей Взвесью. Это важно. Только приняв это, можно идти дальше.

– Слышали бы тебя наши филологи, – усмехнулся Нестор. – Школьные учителя. Вот они уж точно владеют всем.

– Ничего-то ты не понял. Ты всегда был глупеньким, – Нежно сказала мама, но Нестор ощутил мороз в позвоночнике. «Ты всегда был глупеньким», – эти последние слова, сказанные голосом Феи над полем битвы, означали конец черно-белого Дракона Семена Немировича Волха. Нестор поневоле наполнил свою любимую «полуторную» рюмку и залпом выпил.

– Давай двигаться дальше… мама! – сказал Нестор на выдохе.

– А дальше ты будешь двигаться не со мной, – Софья Николаевна снова налила рубиновую настойку. – А дальше тебе нужен филолог.

– У нас в школе много филологов, – Нестор уже чувствовал шум в голове.

– Не любой филолог, – покачала головой мама. – Один. Единственный. Помнишь, когда-то тебе был нужен социолог…

– Квант-социолог Юджин Гуляйкофф, – кивнул Нестор. – Но его еще нет.

– Есть мальчик. Ему пока только пятнадцать. Он вырастет и станет квант-социологом. Он изобретет брендденг, и тогда мир изменится.

– К лучшему? – зачем-то спросил Нестор.

Мать внимательно посмотрела на сына глазами Справедливости.

– Я расскажу тебе сказку, – сказала она.

– Как в детстве, – улыбнулся Нестор.

Мать покачала головой:

– В детстве тебе рассказывал сказки отец. И сам их придумывал. А эту расскажу тебе я. И придумана она давным-давно, в одном из сел нашего народа. Это даже не сказка. Это притча. А может, просто залетная мысль какой-то уставшей матери, которая укачивала своего сына после дня в поле или у печи, как делали матери до нее, как будут делать и после меня, если у тебя все получится.

– А если у меня не получится? – с тревогой спросил Нестор.

– А если не получится, то матери вскоре перестанут рассказывать сказки своим детям. Дети станут для них обузой. И все изменится, не к худшему, к другому. Гармония уйдет из мира. Но у тебя обязательно получится.

Нестор сжал кулаки, как когда-то сжимал кулачки перед тем, как перелезть через измазанный мазутом забор. Он и тогда говорил себе: «Получится-получится-получится!». Быстро, скороговоркой, потому что ужасно боялся. Боялся вохровцев, их собак, укора мамы за порванную и измазанную одежду. Но больше всего он боялся именно его – измазанного мазутом, усыпанного битым стеклом и обтянутого колючей проволокой беленого забора. Вот и теперь перед ним стоял забор – еще более страшный, потому как неведомый, непонятный, новый. А мама рассказывала:

– Наверное, эта мать сидела в доме, в изголовье укрытой войлоком лавки, на которой засыпал ее ребенок. И сказка у нее была простая, незатейливая – о том, что видит. Вот и говорила она простые слова об очень глубоких вещах, как делают все матери всех народов во все времена.

Как-то ночью, когда все в доме спали, раздался стук в оконные ставни. «Кто там?» – спросили ставни. «Друг», – ответили за окном. «Верим и с радостью впустим друга! – воскликнули ставни. – Вот только входят в дом у нас через двери». «А вы тогда зачем?» – спросили за окном. «А мы впускаем солнечный свет по утрам и лесной воздух по вечерам». «Ладно, – ответили за окном. – Войду в двери». И тут же раздался стук в двери. «Кто там?» – спросили двери. «Друг!» – ответили за дверями. «Не верим! – ответили двери. – Ты враг, а мы ни за что не пустим в дом врага!». «А зачем же вы тогда нужны?» – гневно спросили за дверями. «На то и нужны, – ответили двери, – чтобы врагов не пускать!». «Да что ж это такое! – возмутились за дверями. – Кто решает в вашем доме, кто для вас друг, а кто враг?». «Сволок!» – хором ответили ставни и двери. Сын, ты же историк, знаешь, что такое сволок?

Нестор знал, но ответил не сразу: не понял, где обрывается рассказ, а где звучит вопрос именно к нему.

– Сволок? – переспросил он. – Это то же, что кнес или матица. Князек. Стропило потолочное, опора дома. Не знаю, как выглядел. Я его себе представляю таким главным столбом посреди дома, на котором держится вся конструкция. Крыша, во всяком случае.

– Ничего не напоминает? – затейливо спросила Софья Николаевна.

Нестор пожал плечами: он тщетно пытался найти аналогии. Может, сказывалась уже четвертая рюмка крепкой настойки?

– Эц ахаим, – вдруг сказала мать. – Эц адаат.

33

Нестор взглянул на мать с крайним удивлением.

– На слух – это иврит, – осторожно сказал он. – Ты говоришь на иврите?

Софья Николаевна рассмеялась, но не так, как Кир – громко, заливисто; и не так, как Соня или Фея – весело, игриво. Софья Николаевна засмеялась тихо, но как-то… уверенно, убедительно.

– Я не говорю на иврите, – успокоила она сына, не теряя интонации, которой был проникнут ее смех. – Я пытаюсь подсказать. Сложнее всего даются ответы, которые легче всего найти. Помнишь миф о человеке и жизни?

– О чем? – сбился Нестор. – О ком?

– Об Адаме и Еве. Именно так переводятся их имена. Неужели даже мой сын утратил желание понимать суть мифов, а не их зрелищную сторону? – И Софья Николаевна вздохнула «печально», хотя Нестор прекрасно понимал, что мама просто подталкивает его к какому-то открытию. – Что сделали они перед изгнанием?

– Съели яблоко, – каждый школьник ответил бы так же.

– Эх, Нестор, – теперь в голосе матери действительно появилась нотка грусти. – Где яблоки растут.

– А! – вздохнул облегченно Нестор. – Тебе нужен полный ответ, как учителю на уроке?

Мать улыбнулась и кивнула.

– Адам и Ева… Человек и Жизнь съели яблоко с Древа Жизни, – слух Нестора резанула тавтология: Жизнь съела с Жизни. И он исправился:

– С Древа Познания.

– Эц ахаим. Эц адаат, – повторила Софья Николаевна. Древо Жизни. Древо Познания. Что, собственно, одно и то же.

– Иггдрасиль! Мировое Дерево! – откликнулся Нестор. – Сволок в доме – это Мировое Дерево, Алатырь.

Мать кивнула.

– А теперь можно я закончу рассказ? «Сволок!» – хором воскликнули ставни и двери. «Так спросите у него! – потребовали из темноты ночи. – Пусть сволок скажет, кто я – друг или враг. Пускать меня или не пускать!».

Мать замолчала, как будто рассказ был уже закончен, и теперь ученик должен найти ответ сам. Это напоминало какой-то дзен-буддистский коан, типа хлопка одной ладонью или попытки пнуть воду. Нестор выждал минуту и спросил:

– Так что же ответил сволок?

– Он сказал, что ему все равно. Он держит дом. И будет его держать, вне зависимости от того, пустят ли ставни друга или не пустят двери врага.

Нестор уже забыл, с чего начался рассказ, но Софья Николаевна вернула ему нить разговора.

– Ты спросил, к лучшему ли изменится мир, когда Женя Гуляйков подарит ему брендденг. Не пустить друга в дом – плохо. Не пустить в дом врага – хорошо. Держать дом – должно. Так надо. Так не может не быть. Так вот, после открытия Жени мир изменится к должному, – сказала мать.

Помолчали. Выпили – Нестор залпом, Софья Николаевна в три-четыре подхода.

– Тот мальчик еще растет, – продолжила мама. – А вот филолог, который тебе нужен, уже есть. Это взрослый мужчина. Твоего возраста. Доцент кафедры исторической грамматики и компаративистики. Зовут его Глеб. Глеб Сигурдович Индрин.

– Ну и имечко, – не сдержался Нестор.

– Знаковое имя, – возразила мать. – Как и все имена в твоей жизни.

– Зачем мне нужен доцент кафедры компаративистики? – Нестору нравилось, как звучит слово, которым заменили привычное слово «сравнение». – Что он может сделать? Восстановить мировой порядок? Спасти мир?

– Не сейчас, – сказала Софья Николаевна. – Не сейчас.

– Что не сейчас? – переспросил Нестор.

– Не сейчас раритеты твои. Для коллекции. Папа хотел тебе книги сам вручить, – пояснила Софья Николаевна. – И Антона я тебе отдам не сейчас, – улыбнулась Софья Николаевна. – Иван Несторович будет весьма зол. Они собирались завтра посетить загородные конюшни, а потом еще на катамаране прогуляться. У них программа. Так что позанимайтесь пока своими делами. Мы позвоним.

– Мне Нина наказала, да и ты сама говорила по телефону…

– Я? – искренне удивилась Софья Николаевна. – Говорила по телефону? Нестор! Что с тобою? Я больше не буду тебя угощать настойкой. Да ты и сам спроси у сынишки.

Нестор взглянул в глаза матери. Родные и добрые. Справедливые, конечно, но та Справедливость в них уже заснула. Он вышел в гостевую комнату. Сын спал. Он уснул прямо на ковре в окружении сонма книг. «Не буду его будить! Просто перенесу на кровать», – решил Нестор. Софья Николаевна предугадала его желание и мягко, но настойчиво остановила. «Не нужно, – шепотом сказала она. – Так каждый день. Ему нравится. Он полчасика подремлет – и снова в бой. Если проснется не среди книг, может закапризничать».

Нестор тихо попрощался с матерью. Вышел на лестничную клетку и уже там набрал Кира. Кир готов был к встрече возле «Дома Диониса» в любой момент. Хоть сейчас.

– Как тебе Майечка? – таковым было сегодняшнее приветствие Наставника. Нестор даже не сразу понял, о ком речь.

– Майечка? А, это та рыженькая младшая кастелянша с ресепшна?

– Да! – глаза Кира горели, и Нестор понял, что карьера Майечки теперь в надежных руках. – Видел? Нет, ты видел? Это же обнять и плакать!

– Мы за вином пришли, – напомнил Нестор. Они как раз проходили сквозь автоматически открывшиеся двери навстречу улыбкам приветливых продавщиц в бордовой униформе.

– Одно другому никак мешать не может, – уверенно утвердил Кир. – Наоборот: хорошая женщина служит хорошим дополнением к хорошему вину, как и хорошее вино служит хорошим дополнением к хорошей женщине.

Сказано это было громко, сказано это было для эффекта. И эффект был произведен: бордовая фея-продавщица улыбнулась так, чтобы оба веселых клиента поняли, что она готова предоставить любое дополнение к чему бы то ни было. Лишь бы заказ был велик, лишь бы возвращались снова.

Иногда Нестору казалось, что Наставник переносит всю легкость контактов с женщинами из Раджаса в иллюзорный мир Бытия, при этом, естественно, сугубо заблуждается. Реальные девушки – не змейки из Конторы, они не будут светиться от счастья только от одного намека на половой контакт с плотным, околопятидесятилетним, не таким уж респектабельным мужчиной. Если, конечно, не применять Наговые способности. Однажды он даже намекнул на это Киру. Наставник тогда широко улыбнулся и ошарашил своего подопечного вопросом:

– А не думаете ли Вы, мой друг, что Раджас, змейки и прочий Наговый антураж – лишь Ваше средство сбежать от реальности? Тут семья, ворчливая порою жена, работа, пусть и любимая, но, согласитесь, покрытая паутиной рутины… В общем, здесь – обязанности, а там… Как там пел Армен Григорян? «Тунеядство, пьянство, бл…тво – боевой рок-н-ролл!».

34

«Дом Диониса», как всегда, был приветлив. Консультат-кавист (можно ли сказать «консультантша» или «кавистка», поскольку это была все-таки девушка?) профессиональной тенью следовала за покупателями. Тележку катил Кир. При этом он без умолку болтал. Кир часто болтал без умолку, но в этот раз у Нестора создалось впечатление, что весь этот поток слов выпущен на волю лишь с одной целью: не дать Нестору возможности вспоминать о воскресном инциденте и задавать неудобные или попросту несвоевременные вопросы.

– Итак, мой друг, нам предстоит завтра увлекательное приключение. Часика в четыре? Или в пять? В полпятого – найдем компромисс. Нам же нужно растопить мангал, освежиться аперитивами. Обожаю этот процесс! А может приехать пораньше, помочь по хозяйству? Я с удовольствием мариную мясо. Кстати, может, мы возьмем мясо, а вы рыбу? Тогда я замариную его с вечера. Что ж, мой друг, Вы не сказали, что берете продукты? Все! Решено! Я беру напитки. Если вы накрыли стол для тела, я накрою его для души. Есть предпочтения? Хотите взять под мясо свой любимый «Мальбек» (и откуда знал Наставник о «Мальбеке»? Они еще никогда не пили вместе вино. Пиво – да. Коньяк – да. Бывали другие напитки. Но вино…)? Нет? Так что? Италия? Франция? Может, рейнские рислинги? Хотя Вы правы – это уже на любителя. Может, что-нибудь из Нового Света? Правда, у них есть такая легкая естественная газация. Дамы любят. Чилийские пока не плохи – еще не очень избитый у нас бренд. Может, оттолкнемся от какой-нибудь национальной классики? Как Вы относитесь к кьянти? Или от регионов пойдем? Знаете, что формирует вкус вина? Термины французские, но принцип общий для любого вина. Многое зависит от региона – апелясьон. Очень многое – от винодельни. Французы называют винодельни по старинке – замками, шато. Хотя какие там замки? Мазаные избы и гектары виноградных столбиков вокруг. Но самое главное – слышите? – самое главное, мой друг, – это терруар. О! Терруар весьма многозначный термин! Он включает в себя и климат, и температуру, и обилие солнца, и почву, и даже угол склона! Другими словами, все условия произрастания лозы. Как ландшафт и язык для формирования культуры народа.

Все это время они бродили между рядов с винными бутылками. Девушка-консультант послушно следовала за спиной бордовой тенью. «Почти как Зоенька. Только тень тогда была бы зеленая», – с каким-то собственническим удовольствием подумал Нестор. А Кир не умолкал:

– Знаете, мой друг, я предлагаю быть оригинальными! – и тут же пропел голосом Жириновского, который уже исполнял эту песню:

– Не нужен нам берег турецкий

И Африка нам не нужна!

Грузия! Давайте, мой друг, остановимся на Грузии! Да-да, знаю: Грузия – тоже нынче заграница. Но, согласитесь, какая она заграница? – и тут же процитировал:

– На Грузию! Она цвела

С тех пор в тени своих садов,

Не опасаяся врагов,

За гранью дружеских штыков!

Девушка улыбнулась и сделала приглашающий жест к стендам с грузинскими винами.

– Вы не представляете, как хороши вина Грузии! К сожалению, мы не можем доверять этикетке. Они пишут, что вино приготовлено кахетинским или имеретинским способом, но такие вина можно найти только там, среди грузинских гор.

На холмах Грузии лежит ночная мгла;

Шумит Арагва предо мною.

Мне грустно и легко; печаль моя светла;

Печаль моя полна тобою!

Здесь вина, скорее всего, приготовлены способом европейским. Ах, но их квиври, их огромные глиняные сосуды, зарытые в землю! Такой труд требует неимоверной любви и абсолютно не терпит суеты.

Тбилиси утром голову подымет

И сладкий сон пугнет от карих глаз,

И жители запляшут в раннем дыме

И вскрикнут, торопясь: «Который час?!..»

Здесь вина называют по региону произрастания или по сорту винограда, винной основы. О, дары Диониса, трижды славься его имя! Мясо! К нему только «Саперави», две бутылки, вот этого производителя, девушка. Рекомендую, мой друг, на будущее – один из неплохих негоциантских брендов. Да, мы не найдем здесь вин от маленьких производителей. Да и не нужно! Как-то я привез из Грузии столько вина, сколько пропустили на таможне. Две бутылки даже пришлось выпить в зоне контроля – был перебор. Так вот что я скажу – дома вина потеряли все! Пить их надо там, среди благодатных горных долин. Так что не будем гнаться за раритетами – тут они, наверняка, из одной бочки. «Мукузани»! Без него не уйду! Три бутылки! А весь этот букет завершим «Киндзмараули». Тот же виноград саперави, но – полусладкое, обратите внимание! – природно-полусладкое. Правда, думаю, дамы нам не оставят ни глотка. Настолько оно хорошо. Жаль, этот поставщик скоро уходит из нашей страны. Ох, уж эта геополитика, завязанная на экономике. Знаете, что такое современная экономика, мой друг? Это попытка горстки людей выдать свои личные интересы за ход глобальных объективных процессов. Хотя кого я обманываю? Такова экономика всех времен, только термины меняются. Но у нас же есть еще и рыба? Я правильно помню? На гриле? Да какая разница! Все равно «Цинандали»! Две? Три? И «Ркацители» – все другие белые вина все равно дарит лоза солнечного ркацители. Закончили?

Кир замер в задумчивости.

– Чего-то мне не хватает, мой друг. Нам не хватает… А чем мы закончим вечер? Тут нужна уже не Грузия… Знаю! – воскликнул Кир с видом Архимеда, провозгласившего «Эврика!». – «Херес»! Бутылочку «Хереса» нам. Есть же у вас «Херес»? Отлично! А дамам возьмем «Мадейры». И того, и другого – по бутылочке. Больше не нужно. Таааак. Вот теперь я уверен, что наш вечер будет дивным.

И Кир покатил тележку к кассе, перманентно любуясь ее содержанием. Так, наверное, Ван Гог любовался десятой или одиннадцатой копией своих «Подсолнухов». Сиял Кир, сияла девушка в бордо за их спинами. Сияла кассир, тоже в бордо, увидев, что в тележке нет свободного места. Пока касса довольно попискивала, насыщаясь приобретенным товаром, у Кира возникло новое предложение.

– А знаете, мой друг, не навестить ли нам «Варяк»? Старый добрый «Варяк». Посидим, поболтаем. Завтра, при дамах, наши разговоры, согласитесь, будут иными.

Нестор не возражал. Он и сам подумывал о кружке-другой обычного пива после всей этой экскурсии меж вин, в которых он не разбирался, чего, между прочим, совершенно не стыдился.

– Девушка, мы же можем оставить наши удивительные приобретения у вас и забрать их потом, на обратном пути? Вот и отлично! Идемте, мой друг! Нас ждут великие дела!

35

Тамара наливала, грузчик Володя гремел кегами, пена была через край, зал гудел, но места были. «Варяк» встретил своих блудных сыновей, как говорил евангелист Лука: «а о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся». На столе привычно расположились четыре местных «пинты» – две на сейчас, а две про запас. Кир, взяв старт в «Доме Диониса», остановиться не мог. Он вещал.

– Необходимость в наличии мозга, – того мозга, еще в архаичном его понимании: как хранилища опыта, информации, – отпала! Память – на серверах, информация – в общем доступе и, стало быть, нигде! Как ранее люди разделились на умеющих и не умеющих читать, так ныне – на активных и пассивных пользователей интернета. На кроманьонцев и неандертальцев, на ветвь продуктивную, с точки зрения господствующей социальной доктрины, и непродуктивную, тупиковую. Как изобрести качалки для мозга? Да и кто пойдет нынче в такую качалку? Раньше мы пытались перенести в страну идей всю природу, сравнять по объему содержание своего опыта с миром. Не смотрите на меня так, не я говорю эти слова – Потебня, умничка, золотой языковед и философ. Мы пытались соединить всю эту огромную массу отрывочных явлений, причин и следствий, в нераздельное единство. Наш разум пытался организовать целостность – такова вообще конечная цель умственных усилий человека. Один бургомистр пятнадцатого века, Брюгге Мартин его звали, выбрал своим девизом «Gibt es einen Grund!». Знаете, как переводится с немецкого? «Есть причина!». Таким должен быть жизненный девиз всего человечества. А наш жизненный девиз нынче «Дайте фактов!», фактов, разных, цепляющих, бодрых. Но никто не ищет грунт, причину. Таково наше время – все больше накачанных тел, все меньше накаченных разумов, поскольку, как ни крути, а мышцы накачать много легче. Да и господствующая доктрина такова, что блокирует любые попытки у филистеров к прокачиванию мыслительного аппарата. А это раздражает и, опять-таки, гонит в тренажерный зал…

Внезапно Кир замолчал. Даже не просто замолчал, а оборвал речь так, что у него прозвучало в конце «в тренажерный за!». Это, как бы, превратило его последнюю фразу в классическую риторическую антитезу самому себе. Он смотрел за поверх головы Нестора с таким видом, как будто воскрес черно-белый Дракон Семен Немирович Волх. Опасности не было – Наг-анн и селфиметр спали в Наговой сути Нестора и не думали просыпаться. Но Нестору стало как-то неуютно. Он медленно повернул голову. За спиной стояла Тамара.

Дело в том, что Тамара никогда не выходила из-за стойки. Вернее, она могла сделать это в исключительных случаях: когда зал был пуст, когда ей было скучно, а единственный клиент за тяжелым дубовым столом был особо уважаем. Тогда она могла принести заказ – пару пива, упаковку кальмаров, вяленую рыбу. Но сейчас в руках у Тамары не было пива. Работы было много – аншлаг в зале пока не состоялся – не то время еще, но все-таки зал полон. За стойкой стоял грузчик Володя. Он безостановочно наливал, мыл, рассчитывал – сказывалось отсутствие Тамариного навыка. Он был удивлен.

Посетители за несколькими столами тоже замерли в удивлении. Не так, конечно, как актеры в немой сцене «Ревизора», не с открытыми ртами на лицах, повернутых в сторону зрителя, но все-таки… В общем, звезда медленно спустилась с небосвода и приблизилась к людям на расстояние протянутой руки. И сияла.

Наверняка, Тамара понимала, какое впечатление произвел ее выход к «простым, обычным людям из народа», но ее, видимо, это совершенно не интересовало. Ее интересовал Нестор. А для Нестора самым необычным во всей этой ситуации явлением была реакция Кира.

Кир, пусть и не подобострастно, но весьма и весьма почтительно поклонился. Обозначил он этот жест не простым кивком головы – он как бы втянул голову в плечи и кивнул всем телом.

– Разрешите? – спросила Тамара, имея в виду место за столиком.

– Безусловно. Со всем уважением. С радостью. Польщены, – вся эта кавалькада плеоназма сыпалась из Кира, как семечки из подсолнуха. При этом Наставник уже приподнялся, уже выходил из-за стола. Получалось у него это весьма неуклюже, а потому комично.

«Комичный Наставник – это что-то новое», – подумал Нестор.

Тамара кивнула ему небрежно, с высоты своего величия, и опустилась за стол на его место с таким аристократическим изяществом, которого Нестор никогда бы не ожидал от обычной барменши, пусть и винного технолога с высшим образованием в прошлом. Кир, не оглядываясь, уже семенил к стойке, хотя слово «семенил» тяжело было применить по отношению к его корпулентной конституции. Скорее катился колобком.

Тамара была в обыденных своих одеждах, которые даже описывать – воду лить, но нынче они выглядели одеяниями. Поверх одеяний был накинут белый рабочий халат. Присела Тамара на скамью на место Кира, то есть напротив Нестора. Нестор взглянул в ее глаза и тут же все понял: перед ним за столом в пивной предстала Справедливость.

Нестор увидел перед собой стройную пальму – подсознание выкинуло такую шутку: соотнесло имя с его значением. Таковы были слова матери-Справедливости: «Знаковое имя, как и все имена в твоей жизни». Это была та самая Тамара, которую так любил Шота Руставели; та самая Тамара, о которой писал Лермонтов:

И слышался голос Тамары:

Он весь был желанье и страсть,

В нем были всесильные чары,

Была непонятная власть.

– Привет, Нестор, – улыбнулась Тамара. – Давно не виделись с тобой.

– Давно, – кивнул Нестор. – Уже часа два.

– Иногда два часа могут стать вечностью, – Тамара протянула руку и коснулась руки Нестора, как вчера Соня на скамейке в сквере. Было неловко: женщины были настолько разные, что возникало явление, которое психологи называют «когнитивный диссонанс». И все-таки что-то роднило этих разных женщин, и не только искры Справедливости в глазах.

– Я слушаю, – Нестор ждал дальнейших инструкций.

– Это я слушаю, – улыбнулась Тамара. – Ни мудрым словом, ни глубоким сновидением, ни чутким поступком нельзя передать собственную, исключительную мысль. Можно только пробудить ее отголосок в том, кто слушает. Что ты уже слышал? Что ты уже знаешь?

Нестор понял, что он на экзамене, что нужно отвечать прослушанный урок, доказать, что учитель работал не впустую. Доказать и себе, ученику Нестору, и учителю, Справедливости-Саттва. Но назвался Нагом – полезай в щель. Как жутко звучит! Но искать щель – субстанциональная, инклюзивная обязанность Нага, – так когда-то говорил Наставник. Нестор закрыл глаза и начал говорить тихо, так, чтобы не для других столов в этом гулком пивном зале, а только для собеседницы напротив. Говорил сумбурно, часто сбиваясь и повторяясь, но так было нужно – в первую очередь, ему самому, чтобы выстроить в порядок собственную систему координат.

36

К этой части текста необходима авторская ремарка. Не в правилах автора вторгаться в дела Драконов, Нагов и других обитателей миров Трилоки. Делает автор это вынужденно и при этом искренне надеется, что больше ему этого делать не придется. Причина в том, что сейчас протагонист данного повествования постарается изложить некие вещи, которые автор бы назвал «просодией мироздания», не забыв при этом уважительно склонить голову. Но какую же просодию можно передать при помощи средств, к тому не приспособленных? Иначе говоря, нельзя выразить словом такое знание. Потому автор искренне предлагает тем, кому интересна судьба героев, а не какие-то там «просодии мироздания» просто пропустить эту часть текста. Всем будет проще: и автору, коему разрешат отступить в сторону и отдохнуть; и протагонисту, коему сейчас предстоит мучиться и практически заикаться, пытаясь объять необъятное; а самое главное – тепло любимому читателю, ради которого и записана эта повесть. Предупреждение сделано, а потому автор почтительно отстраняется и оставляет дорогого его сердцу молодого и перспективного Нага Четвертого дна наедине с обитательницей Саттва – Справедливостью…


Что пока дано понять. Наша Взвесь представляет собою перевернутый мир. То, что Стругацкие называли «массаракш». Мир наизнанку. Или мир кверху ногами.

Безусловно, быть перевернутым чему-либо можно только по отношению к чему-либо неперевернутому. К другому миру. С таким же успехом можно сказать, что тот, другой мир также перевернут по отношению к нашему.

Следовательно, должна существовать какая-то истинная система координат, которая определяет эту самую «перевернутость». Но Наставник говорил, и с этим нельзя не согласиться, что любая система – ложна. Ложна потому, что для ее опорных, «истинных» точек нужно притянуть к этой истинности все другие точки системы, среди которых наверняка найдутся и ложные или частично истинные. А это не возможно в принципе. В научной практике такую ситуацию стыдливо называют «исключение подтверждает правило». И мы это ложное, по сути, положение воспринимаем в качестве аксиомы.

Итак, любая система ложна, поэтому определить перевернутость нашего мира не представляется возможным по данному критерию. Остается сопоставительный критерий «созидание/разрушение». Наставник говорил о сукцессии, о климаксном, оптимально-равновесном состоянии системы. Процесс, уводящий от такого состояния, назовем разрушением. Процесс, приближающий к такому состоянию, назовем созиданием.

Наш мир перевернут, поскольку направлен на разрушение. Разрушение чего? В первую очередь, самого себя. Структура, желающая разрушить сама себя, немыслима. Но наш мир именно таков. Почему? Потому что нашей структурой управляют изнутри.

Для того, чтобы видеть цель и управлять структурой, нужно находиться вне этой структуры. Для того, чтобы осознать таковость, нужно находиться в инаковости. Для этого нужно обладать достойным уровнем компетенции, панорамностью видения, системностью мышления и глубиной понимания. Такая сила существует. Для Вселенной – это Драконы. Они и есть Вселенная. Они взрастили Мировое Дерево. На Дереве выросли яблоки. Взвеси.

Для каждой Взвеси, коих несчетное количество на Мировом Дереве, Драконы даровали управляющих. Задающих курс. Их можно называть, как угодно. Совет директоров, например. Или корпус капитанов. Генеральный штаб. Или сонм богов. Пусть будет сонм богов.

Наши боги были веселы и беспечны. А теперь наши боги мертвы. Их убили те, кто был к ним ближе других людей. Убили из зависти, в слепой уверенности, что смогут лучше. Для себя, не для Взвеси. Убили посредники между людьми и богами. Есть капитаны и матросы, а между ними – боцманы. Жрецы. Иерофанты. Просто боги не знали, что «на корабле возможен бунт». Боги были наивны.

Убив богов, иерофанты обрели их силу, но не их знания. Боцманы стали капитанами. Однако, теперь это не имело значения. Для боцманов. Они крикнули: «Вперед!», хотя откуда им знать, где зад, а где перед? Но корабль поплыл. Поплыл «туда» с точки зрения новоявленных капитанов, но «не туда» с точки зрения здравого смысла мироздания. Не по ветру, а против ветра. Капитан Врунгель называл такое направление движения «вморддувинг». Или как-то так.

Такой порядок длится уже не одно тысячелетие. Время не имеет значения. Да и само стояние мира, стоящего на голове, тоже не имеет значения. Никто не замечает этого. Наше зрение привыкло, адаптировалось. Мы видим наш мир прочно стоящим на ногах. Но он перевернут. И это разрушает гармонию Вселенной.

Нам нет дела. Наша личная гармония в тонусе. Мы проживем еще тысячи миллионов лет. Свинье хватит желудей на всю ее жизнь, а погибнет ли дуб – личное дело самого дуба. Да и дуб не погибнет. Сказка о ставнях, дверях и сволоке, которому все равно. Скорее всего, свалится лишь один плод. Наша Взвесь, которая осядет илом.

Да и то, произойдет это так не скоро, что… Время не имеет значения. Задача миров Трилоки – вернуть должный порядок вещей. Не дать Взвеси осесть илом. Поставить мир на ноги.

Наверное, это будет даже опасным для человечества. Мир, стоящий на ногах, покажется искаженным для человека, которого конструировали веками. Кто конструкторы? Не боги. Те, кто мнят себя богами. Они созидают свое счастье, разрушая весь мир. Каким-то образом помочь в этом может некий доцент кафедры исторической грамматики и компаративистики Глеб Сигурдович Индрин. Почему такое странное имя? Неизвестно, но каждое имя имеет значение.

Еще каким-то образом со спасением Взвеси соотносится предание о смешении языков. Наверное, оно, предание, имеет ко спасению отношение самое прямое, потому что именно этот миф Справедливость попросила-заставила прочитать при первой встрече.

Раджас поставил перед своим оперативным агентом, Нагом Четвертого дна, только одну задачу: всячески содействовать исполнению любых замыслов, которые будут озвучены ему агентом Саттва. Взаимодействие будет проходить посредством общения Нестора и различных знакомых ему женщин.

Агент Саттва выходил на связь трижды: через проститутку Соню, через мать Софью Николаевну и через работницу заведения «Варяк» Тамару. Полученные задания: уяснить, что для выполнения миссии весьма важно понять значение слова и языка в структуре Взвеси; найти доцента Глеба Сигурдовича Индрина.

Задача ставить мир с головы на ноги возложена именно на вышеупомянутого доцента. На агента Раджаса Нестора такая задача не возложена – не тот уровень компетенции. Хотя в процессе поисков на указанного агента уже выходил с непонятной целью агент противоборствующей стороны некий мистер Герман, который и ранее пытался оказывать на Нестора прессинг путем высказывания неоднозначных предложений. А также была предпринята мощная, неожиданная, но безуспешная атака противника, нейтрализованная силами быстрого реагирования Конторы под руководством лично Наставника Кира.

Имеющиеся вопросы: что делать с Индриным после его обнаружения и как доцент кафедры исторической грамматики и компаративистики может перевернуть мир с головы на ноги. Жду дальнейших инструкций.

Рапорт сдан.

Нестор открыл глаза. Тамара улыбалась. И вместе с Тамарой улыбалась Справедливость…


Здесь автор спешит сообщить, что возвращается к тепло любимому читателю, по которому успел несказанно соскучиться.

37

– Как же тяжело тебе было говорить, – сказала Тамара, но без укора, а, наоборот, поощряя и подбадривая старательного, но засмущавшегося ученика. Нестор понял, что экзамен сдан.

– Ну, я же не филолог, – попытался оправдаться он.

– Но тоже интеллигентный человек, – с улыбкой закончила фразу Тамара. – Как ты там сказал? «Жду дальнейших инструкций»?

– Жду, – признался Нестор.

– Даю, – важно сказала Тамара и засмеялась. – Что делать с Индриным? Контактировать. Сдружиться. Взять под опеку. Сюда привести, наконец, и выпить пива. Войти в доверие.

– Мне придется с ним «поработать совестью»? – догадался Нестор.

– «Мой сын!» – сказала бы Софья Николаевна, – весело согласилась Тамара. – Я же могу сказать только: «Мой клиент!». Индрин даже не догадывается пока, какова его роль в судьбе собственного мира. Он просто пишет диссертацию, которая – и это не громкие слова – сумеет спасти вашу Взвесь.

– И Взвесь не осядет илом? – с надеждой спросил Нестор.

– И Взвесь не осядет илом, – согласилась Тамара-Справедливость. – Главное, успеть. Успеть, пока Индрин не сумел осознать свою суть.

– Свою суть? – переспросил Нестор.

– Как ты знаешь, Драконы не вмешиваются в дела Взвеси, – сказала Тамара.

– Потому что даже наблюдение за социальной системой делает тебя частью системы и лишает возможности управлять системой, – вспомнил Нестор Первый закон квантовой социологии. – Индрин – Дракон?

– Еще нет, – покачала Тамара головой. – Задавший вопрос пробуждает Дракона в себе; ответивший на вопрос убивает в себе Дракона. Индрин может и не стать Драконом. Но если станет, он вам больше не помощник. Слишком он окажется далек от всех Взвесей, вместе взятых. Так, крылом может помахать иногда, поговорить, взглянуть «из-под ресниц» и продолжить свой полет. Так что надо успеть.

– Не понимаю, – Нестор отчаянно не понимал.

– И не старайся, – почти попросила Тамара. – Инициация Дракона – это не ваша Нагова «игра в прятки». Тут одним глотком амриты не отделаешься.

Нестор вспомнил разговор с пурпурным Нагом после битвы у Мирового Дерева. Тогда Нестор так и не смог понять, как Дракон Шеша, который не имел права вмешиваться в битву, все-таки решил ее исход, будучи Королем Нагов. И мысленно махнул рукой – не его ума дела. Вопрос не его уровня компетенции.

– Но одно ты можешь заметить, мой наблюдательный Наг, – улыбнулась Тамара, – Драконы, Наги, маги чаще всего в этом мире работают со словом, потому как только слово позволяет пробудить в себе необходимые свойства. Грубой силой мир можно только разрушать. Созидать можно только словом.

– Городские маги тоже? – уточнил Нестор, помня, что эти существа из «другого лагеря» и их-то созидателями никак не назовешь. Нестор вспомнил жутких паукообразных людей на поле битвы и вздрогнул от отвращения.

– Я не сказала «городские», – возразила Тамара. – Между магом и городским магом – семантическая, сущностная пропасть.

«Вот и еще один туз в колоде загадок», – подумал Нестор.

– Смотрю, Володя зашился совсем, – вдруг встрепенулась барменша. – Заболталась я с Вами. Темы, конечно, интересные, но пойду очередь разгребать. – И она умчалась, собрано и профессионально. Вот только куда подевалась эта величественная грация? Женщины, любимые наши женщины, вы так хотите, чтобы в вас видели богинь, но так не хотите ими быть.

Нестор понял, что и этот разговор со Справедливостью закончен. Да и разговора-то не было: говорил Нестор, а Саттва-напарница молчала и слушала. Видимо, у этой встречи был запланирован именно такой формат.

К столу пробирался Кир. Нельзя сказать, что на цыпочках, но медленно и осторожно. И не потому что приходилось лавировать между посетителями, которые либо еще стояли в очереди, образованной нерасторопностью Володи и долгим отсутствием Тамары, либо, гордые и довольные, расходились по своим скамьям-пещерам с драгоценной добычей. Нет, Кир возвращался медленно, потому что не знал, можно ли ему уже возвращаться. Одно дело – направлять своего подопечного на работу в паре с агентом Саттва, совсем другое дело – воочию узреть это самое взаимодействие напарников. Нестор понял, что вырос в глазах своего Наставника до размеров поистине великанских. Сколько раз случалось Раджасу непосредственно взаимодействовать с агентами Саттва? Однажды? Дважды? Так что сейчас твориться история, решил Нестор. Хотя все мероприятия, к которым привлекали Нестора, так или иначе оказывались судьбоносными.

Кир нес к столу пиво. Зачем? На столе и так стояли две почти допитые (ладно, они выдохлись, их можно в счет не брать) и две совершенно полные, правда, с осевшей уже пеной, но еще достаточно холодные кружки. Очередь сейчас быстро разбредется – Тамара быстро ее разгонит. Пусть не княжна она боле, но в профессионализме ей не откажешь. Так что надо будет – возьмем свежее. Очевидно, Киру просто необходимо было таким образом оправдать свое тактичное бегство из-за стола.

– Можно? – спросил Кир, не садясь.

– Не ёрничайте, Наставник, – Нестору было как-то неловко. – Вам всегда и можно, и нужно.

Кир ожил, прытко и весело утвердился на своем месте и заговорщицки спросил:

– О чем говорила?

– Да говорил-то, в основном, я, – пожал плечами Нестор. – Она слушала. Похвалила. Нового ничего не рассказала. Напомнила, что нужно найти доцента.

– Индрина Глеба Сигурдовича, – понимающе кивнул Кир и сделал глоток в полпинты.

– Почему у него имя такое странное? – поморщился Нестор. – Слух режет.

– Зато его с таким именем никто не зарежет, – рассмеялся Кир. – Глеб – это тебе и латинская глыба, и славянский хлеб. А у скандинавов Готлиб – так вообще наследник бога. Сигурд, он же Зигфрид…

– Из «Нибелунгов»? – блеснул Нестор эрудицией.

– И оттуда тоже, – согласился Кир. – Помню, слышал где-то:

Отважный Зигфрид, рейнский бес

Бальмунгом щекотал принцесс.

– Бальмунг – это его меч? – уточнил Нестор.

– Меч, – утвердил Кир. – В средние века любили давать имена своему оружию. Дюрендаль и Олифант – меч и рог Роланда, Альтеклер – меч Оливера, Бальмунг – меч Зигфрида, Колада и Тисона – мечи, раздобытые в бою испанцем Сидом. Но я об имени. Сигурд – это и победа, и оберег. «Хранимый победой», получается. Ну, а уж Индра…

– Не нужно, – Нестор даже поднял руку ладонью вперед. После спасительного танца бхаратанатьям Сони и Феи на поле боя он еще раз перечитал «Махабхарату», «Рамаяну» и даже ушел в «Упанишады» – оказалось, найти их сложно и стоят они дорого, но отец, антиквар Иван Несторович любит свою работу. Однако Нестор почувствовал, что «не выгребает» и отложил сие чтение. Но уж кто такой Индра, он знал. Могучий демиург, восседающий на вахане, белом слоне о семи хоботах, сжимающий в одной руке грозную ваджру-фаллос, а в другой звонкую гханту-вагину, повелитель Свар-ги, дороги солнца, то есть неба. Много загадок было в образе Индры, но два обстоятельства настораживали больше всего: он был змееборцем, а для Нага это звучало угрожающе. Кроме того, Индра одолел Дракона Вритру. Последний названный тот еще злодей был по преданиям, но все равно – убить Дракона… Как-то не по-божески это.

Но выяснилось, что фамилия доцента несет в себе отголоски не только арийского бога Индры, но и загадочного славянского зверя индрика. Наставник даже привел на память какое-то народное предание:

«Остров-Буян, где живет Стратим-птица, всем птицам мать,

Индрик-зверь, всем зверям отец,

Кит-рыба, всем рыбам мать, да инорокая змея Гарафена-Скоропея.

На зеленом кусте сидит пчелиная матка, всем маткам старшая,

и ворон, всем воронам старший брат.

Там Дуб мокрецкий да Алатырь-камень».

Индрика различные древнеславянские письменные источники отождествляли и с единорогом («Азбуковники»), и с ихневмоном, фараоновой крысой, а иначе – мангустом («Физиологи»), и со львом в былинах и даже с мамонтом. Вот, учитывая это последнее сопоставление, зная, что вахана Индры – белый слон Айравата, можно предположить, что Индра и индрик, собственно, суть одно и то же.

38

– Завтра займусь поиском этого доцента, – решил Нестор. – Завтра вторник? Мы договорились на полпятого. Все уже куплено, замариную с вечера. Утро вторника свободно. Интересно, Саттва мне напарницу предоставит?

– Не знаю, как Саттва, – Кир приподнял кружку в тосте, – но Контора взяла тебя сейчас под пристальную опеку. После этого случая с Германом и его братией… За тобой сейчас две манипулы «силовиков» приставлены…

– Манипулы? – не поверил Нестор. – Две? Это ж больше сотни Нагов!

– Не льсти себе. Манипула в силовом подразделении Конторы – шесть человек. И еще одна за спиной у Нины. Вернее, вокруг вашего дома…

– А Антон?! – чуть не вскрикнул Нестор. – Антон у родителей.

Лицо Кира стало каменным.

– Да, Антона упустили. Я сейчас решу вопрос, – Кир выбрался из-за стола и направился к выходу из «Варяка», доставая по дороге мобильный телефон.

Нестор отметил это притяжательное местоимение «вашего» по отношению к дому на Кисельной, 8. Нестор воспринимал дом в пригороде как временное пристанище, которое придется покинуть ближе к сентябрю, когда начнутся подготовительные работы к школе. Неужели Контора решила, что Нестор воспримет этот дом в качестве своеобразной «государственной» дачи, наподобие тех, какими в советское время наделяли высоких чиновников? Нынешние чиновники дачами могут наделять себя уже сами.

Вернулся Кир через несколько минут и серьезно кивнул: все, мол, в порядке. Сел за стол и замолчал, но как-то загадочно, как будто хотел сказать что-то важное, но не решался. Наконец решился.

– Знаешь, – вкрадчиво начал Кир. – Когда я говорил, что подобных случаев совместной работы Раджаса и Саттвы было всего два, то я имел в виду, что… В общем, у мероприятия, в котором ты выполняешь столь важную для Взвеси роль, самый высокий уровень секретности.

«Шпионский триллер», – подумал Нестор. И только потом вдруг понял: Кир обращается к нему на «ты». Наставник имел нерушимое правило: в общественных местах, там, где они могут быть хоть случайно услышаны, он всегда обращался к своему подопечному исключительно на «Вы». И это правило сейчас бессовестно нарушалось. Что-то происходило, какая-то сермяга домотканая.

– Но инцидент с Германом, который пришел на первую же твою встречу с напарницей, это нападение у «Дома Диониса»…

– А почему, кстати, у «Дома Диониса»? – задал Нестор с тех самых пор интересовавший его вопрос. – Только не говорите, что Вы «просто любите это место». Мы с Соней… Со Справедливостью сидели в сквере. Хотели бы напасть – напали бы там.

– Со Справедливостью? – глаза и голос Кира выразили крайнюю степень почтения. – Вот, значит, кто она… А ты сам себе и ответил – место нападения нужно было оттянуть подальше от агента Саттва. Женщина-носитель вновь стала бы просто женщиной. Ведь так оно и случилось?

Нестор на секунду задумался – активировал память – и кивнул: так оно и было, Саттва покинула Соню в тот момент, когда Нестор отошел, чтобы ответить на звонок Кира.

– А просто женщина их не интересует, – продолжал Кир. – Они напали только на тебя. Одну цель прикрывать легче. Что я тебе рассказываю? На Пятом дне у тебя еще будут курсы молодого бойца. Когда работают Наг-анны и Block-Gunы, такие воронки закручиваются. Так что просто нужно было выбрать правильное место.

– И селфиметры! – гордо добавил Нестор.

– Что, прости? – не сразу разобрался Кир.

– Ну, там, где работают Наг-анны, Block-Gunы и селфиметры.

Кир несколько секунд изучающе смотрел на своего подопечного, а потом заливисто рассмеялся.

– Вот понимаю, что шутишь, но все равно поясню. Наг-анны и Block-Gunы – это боевое оружие взаимонейтрализующего действия. Наг-анн выкручивает из сингулярности на время существо земного порядка, а Block-Gun, во-первых, блокирует действие Наг-анна, а во-вторых, блокирует Нагову сущность в человеке, и он перестает быть Нагом. Правда, тоже на время. Хотя ходят слухи, что уже разработан демонический молот…

– «Молот ведьм»? – улыбнулся Нестор.

– Ну, «Молот ведьм», «Malleus Maleficarum» – всего лишь трактат Генриха Крамера, написанный в 1456 году, хотя и он бед принес немало. А вот молот Нагов, если он действительно создан, – штука ужасная. Теоретически это устройство создано с целью отделять – а не блокировать, как делает Block-Gun – Нагову сущность от носителя-человека.

Кир сам ежился, когда говорил о таких страшных вещах, а потому часто смачивал свое повествование из пивной кружки.

– Отделять окончательно и бесповоротно, без надежды на возрождение. Человек, лишенный не только Наговой сущности, но и воли, что неразделимо, при этом вполне может быть использован, как бросовый материал в делах иерофантов. Ну, скажем, в качестве какого-нибудь депутата, члена парламента, пэра, видного религиозного деятеля, телеведущего. Да мало ли ролей в этой гигантской машине для конструирования сознания и поведения масс? А вот Нагова сущность…

Кир сделал снова огромный глоток. Пиво на столе закончилось. Нестор приподнялся, чтобы принести еще, но Кир остановил жестом: хватит, мол, пока.

– Даже не хочу сейчас об этом! Это только слухи. Давай про твой прототип селфиметра. Этот прибор измерительный, а не боевой. Безусловно, для выполнения боевых задач весьма полезный. Ну, скажем, как дозиметр, счетчик Гейгера. Или транспондер свой-чужой. Я не буду повторяться, ты знаешь его действие.

– Знаю, – согласился Нестор. – Но не понимаю.

– Вот же настырный ты Наг! – рассмеялся Кир. – Можно я буду использовать такие слова, что не для учительских ушей?

– Можно, – разрешил Нестор.

– Слово «говно» тебе о чем-то говорит?

– Говорит. Экскременты. Дерьмо. Отходы жизнедеятельности, – невозмутимо прокомментировал Нестор.

– А можно сделать конфетку из отходов жизнедеятельности? – допытывался Наставник.

– Можно. Даже пословица такая есть. А еще: «Не тронь говна, вонять не будет».

– Вот только будет эта конфетка несъедобна и дурнопахнуща, – хохотнул Наставник. – Есть у одного из поэтов фарси, из поздних, у Джами – весь пятнадцатый век прожил практически – так вот, есть у него такая кыта… Знаешь, что такое кыта?

Нестор отрицательно покачал головой. От этого пиво сказало «Привет!» его вестибулярному аппарату. Немного качнуло. «Рановато», – подумал Нестор.

39

– А, ну да! Откуда тебе знать, что такое кыта? Ты ж не филолог, – Кир улыбнулся их древней дружеской подначке. – Так вот, кыта – это такая форма в восточной поэзии, в которой мудрый суфий выражал затаенные мысли и жаловался на судьбу. Есть у Джами такая кыта:

Увы, пословица гласит, что можно из дерьма

Слепить лимон иль апельсин, но нюхать невозможно.

– Мудрый суфий пятнадцатого века? – уточнил Нестор. – Про дерьмо?

– Именно! – кивнул Кир. Значит, и нам, мудрым педагогам нашего века, тем более можно. Учитывая деградацию нравственного сектора. Но мой лимит нецензурщины на сегодня выбран, – поморщился Наставник.

– Не я начал, – парировал Нестор. – И, кстати, пока не понял, к чему это.

– А к тому, что чем больше в человеке селфи, тем меньше из него можно слепить конфет или апельсинов, и тем дурнее все это будет пахнуть. Достаточно образно и доступно?

– Вот теперь – никаких вопросов! – Нестор сам обрадовался своему пониманию. Все-таки настоящий профессионал его Наставник. Наверняка высшей конторской категории. Интересно, присваивают ли пурпурным Нагам категории? Есть ли у них аттестация и курсы повышения квалификации? Жаль, Нестор не мог использовать такие ёмкие, толковые и отчетливые метафоры на собственных уроках.

И эта радость наполнила жаждой, а на столе не осталось ни одной полной кружки, и Тамара уже успела разогнать всю очередь и почти скучала у барной стойки, а потому Нестор обернулся всего в несколько минут. Что-то же Кир хотел сказать, но так и не закончил, сбившись на рассказ о селфиметре.

И Кир действительно закончил, но лучше бы он этого не делал, так как вся настроенческая радуга Нестора вновь сузилась до цветов безвременно почившего Дракона Волха – до черного и белого. Правда, между ними затесался некий серенький гаденький полутон.

– Знаешь, – Наставник начал с того же места. – Есть некая странность в том, что известные тебе силы, олицетворенные в пресловутом мистере Германе, оказываются именно в том месте и именно в то время, где и когда им быть не то, что необязательно, а категорически запрещено.

– Хорошо работает разведка? – выдвинул версию Нестор.

– Слишком хорошо, учитывая секретность мероприятия и осознавая, какие последствия повлечет твой провал, – Наставник стал не просто озабочен, но хмур.

– Варианты? – спросил Нестор, поскольку своих вариантов не имел.

– Вариантов всегда много, а вот «выстреливает» только один, – печально сказал Кир. – Шпион.

– Ну, естественно, шпион! – развел руками Нестор. – Эка невидаль. Именно так и работает разведка – посредством шпионов. Раскрыть, расконсервировать, ой! Или расконспирировать? Есть же у Конторы контрразведка?

– Ты понимаешь, что такое шпион в нашем случае?

Нестор, конечно, понимал, но не так, чтобы до самых что ни на есть глубин. Он постарался выразить это не словом, а умным вопрошающим взглядом. Кир ответил взглядом зловещим, даже угрожающим – понять бы, кому.

– В нашем случае, шпион в Конторе – это Наг. Можешь себе представить: Наг, сливающий информацию?

Нестор представить себе не мог. Есть они и есть мы; есть Наги и есть… Ну, кто там у них есть? Городские маги какие-нибудь. Кстати, надо будет поподробнее про них… Надо мыслить. Надо искать варианты. Надо отсекать невозможное. Как там называют это в философии? Бритва Оккама? Или скальпель Оккама? «Entia non sunt multiplicanda praeter necessitatem». И откуда выскочила эта латынь? Видимо, читал недавно, в мае, на уроке для старшеклассников. Но там новая и новейшая история, а Оккам-то – парень из двенадцатого… или из тринадцатого? Наверное Оккам придумал, а кто-то из… Да и не он придумал, еще с Аристотелевых времен формула известна: lex parsimoniae, закон бережливости. Это потом ее назвали novaculum nominalium, лезвие номинализма. Кто? Гамильтон, Лейбниц? Что за чушь лезет в голову? Все-таки по-русски как? «Не следует привлекать новые сущности без крайней на то необходимости». Вот! Не следует! Умные же люди говорят! Не может Наг быть не Наг. Наг же всегда наг. А! Это не о том, это о сущностном содержании Нага. Ну, вот! Вот и ответ: Наг всегда наг!

– Наг всегда наг! – выпалил Нестор главный тезис всего того сумбура, который пронесся в его голове.

– Это тут причем? – опешил Кир.

– Вы же сами говорили, что Наговость, она же нагота, – инклюзивная составляющая сущности любого Нага. Чтобы «видеть душой», – а это именно то свойство, которое отличает Нага от обычного человека, – нам и самим приходится обнажаться, открывать душу. Может, этим нашим свойством кто-то и воспользовался? Проникли, пролезли, пробрались в сознание кого-то из посвященных, в сознание имеющих доступ…

Кир смотрел на Нестора с надеждой. Он ждал: вдруг молодой и перспективный Наг Четвертого дна сумеет докопаться до истины, сумеет развеять-таки черные тучи, которые, как понял Нестор, чуть ли не в буквальном смысле накрыли Контору. Виданное ли это дело? Слыханное? Сама сущность Нага не дает возможности поступать так – оказывать содействие концептуальному противнику, тому, с которым уже не первое тысячелетие идет непримиримая борьба. Наг, поступивший так, тут же перестал бы быть Нагом. Но подопечный подвел: сказал невпопад, выдвинул очередную глупость. Кир поник.

– Ты же «работал совестью», – напомнил он своему подопечному. – Ты же помнишь, какой труд, какой риск проникнуть в сознание даже обычного человека. Чтобы проникнуть в сознание Нага, нужен другой Наг. И, уверяю тебя, такое вторжение никак не останется незамеченным. Какими бы технологиями не обладали наши заблуждающиеся партнеры по Взвеси, вытянуть такую информацию даже из наших открытых душ – задача неподъемная, я бы даже сказал абсурдная.

Кир замолчал. Нестор замолчал. Они тихо пили пиво. И даже в зале стало как-то совсем глухо. Вроде, и люди были, и разговоры разговаривали. Но уровень «белого шума» снизился в разы. Потом Кир глянул на часы. Вернее, не на часы – их он не носил – а на дисплей мобильного телефона. В самом же заведении, в пивной «Варяк», часы отсутствовали по вполне понятной причине: не знаешь времени – не торопишься к жене.

– У нас осталось одно незавершенное дело. Архиважное, – Наставник расправил плечи и снова стал добродушным корпулентным обаятельнейшим человеком. – Нам еще винный багаж из «Дома Диониса» забирать.

Нестор кивнул и пошел к стойке – на расчет, а Кир стал крупным пальцем тыкать в кнопочки (сенсорных он не признавал) телефона – вызывать такси.

40

Мир Саттва напарницу не предоставил. Нестору пришлось обходиться своими силами. В десять утра он стоял у входа в университет, где ранее бы встретил множество курящих студентов, разглагольствующих о смысле жизни. Но нынче в моде был здоровый образ жизни: каждый со своим железом в тренажерном зале, со своей экстремальной дурью в голове, со своим велосипедом. Вот и для велосипедов тут были стойки, в большом количестве, новые и блестящие. И если стояли кучки студентов то тут, то там, то либо с айфонами – каждый в своем, либо с энергетиками – тоже каждый со своим, а не так, как раньше – бутылка пива или вина по кругу, «и хлеба горбушку – и ту пополам».

Современные высшие учебные заведения в последнее время стали блистать лоском. Высшее образование стало платным, а финансирование от государства не прекратилось. Кто-то на этом что-то зарабатывал, поэтому было выгодно давать много, чтобы возвращалось больше. Еще были спонсоры, вполне понятные: студенты – это будущее, а будущее нужно идеологизировать или, как сказал бы Наставник, индоктринировать. Да и сами индоктринируемые были рады платить за эту самую индоктринацию. И чем больше в вузе было приглашенных из-за милого рубежа хирургов со своими идеологическими скальпелями, тем больше готовы были платить подопытные за собственные вивисекции. Гранты, программы обмена, мастер-классы… Каждая секта лезла в головы студентам со своим помелом. А великий ректорат в каждом институте-университете-академии на то был и поставлен, чтобы, выполняя предписания Отцов глобализации, одних пущать, а других не пущать.

Должности были отнюдь не синекурные – тут важны были нюх, беспринципность и профессионализм. Не профессионализм в той области знаний, которая была актуальной в вузе, а профессионализм лавирования без зонтика между капельками дождя.

Потому студенты входили в стены alma mater с гордо поднятой головой, а покидали те же стены с головами еще более поднятыми, потому как в них было пусто в отсутствии специальных знаний, да еще они были наполнены легчайшим гелием всевозможных установок и паттернов. Ложных, абсурдных, нелепых, но соответствующих господствующей доктрине, а потому воспринимаемых не иначе как аксиомы. Любой такой студент мог презрительно и безапелляционно выдавать заготовленные штампы и разговор специалиста «той» эпохи, пытавшегося опереть причины на следствия, со специалистом молодым, апеллирующим исключительно к фактам, как правило, напоминал сценку из рассказа Василия Шукшина «Срезал!».

У Нестора было несколько знакомых «серебряных щитов» из старых когорт профессуры, да и отец его Иван Несторович, был человеком глубоким и панорамным. Со стороны общение этих людей с представителями современной формации, заглянцованными не только передовыми образовательными технологиями, но и умелыми СМИ, напоминало подъем гигантских кальмаров с бездонных глубин в попытке найти некий солнечный свет в верхних слоях социального океана, но находящих только стада суетливой, но безоговорочно уверенной в себе сельди. Сельди, плывущей в неводы тральщиков.

Зато каждый новый экономист знал, как работает рынок, и почему он так работает. Каждый новый юрист знал, что правового поля нет, а есть связи. Каждый новый историк держал в памяти сотни дат, событий, названий партий и общественных движений. Только вот не было смысла связывать все эти многочисленные факты ниточками более или менее очевидных корреляций.

А вот кафедра исторической грамматики и компаративистики выглядела обшарпано, как подъезд в неблагополучном районе. Не жаловали историческую грамматику. И компаративистику тоже не жаловали. Вернее, сравнительную грамматику торжественно, как новым званием, нарекли иноземным термином, на чем чествование и было закончено.

Нет, была в этом же вузе и кафедра компаративистики английского языка – она сияла щедрым глянцем, была пафосна и пестрела красным, синим и белым – цвета складывались в великолепные звезды, полосы, квадраты и кресты гордых флагов. Другое отношение было к языку колониальному в одной из колоний.

А вот здесь, у крашенных масляной зеленой краской стен со стыдливыми портретами Даниила Заточника да Нестора Летописца (Нестор Иванович грустно улыбнулся) в скромных рамках, с большим плакатом от руки (!) расчерченного расписания, с проемом в одностворчатую дверь из ольховой фанеры, не было никакого пафоса.

Большая некогда страна распалась на одну побольше и несколько поменьше. И вот те, что поменьше, как-то сразу были взяты в оборот, обласканы, рукопожаты и елеопомазаны Великими Иноязычными Державами (ВИД). И потому нынче в тех, что поменьше, ту, что побольше, не жаловали. Ну, как-то неудобно было перед этими самыми ВИДами. Вроде, как замуж снова выйти, а бывшего из контактов не удалить – заподозрят же. Пусть не скажут (а скорее всего – и скажут!), но думать будут и догадываться – это уж точно. И поставят, так сказать, на ВИД.

Вот только язык был по-прежнему общий. Нет, конечно, языки тоже были своими, родными и близкими, но этот, общий, как-то не забывался. Вроде, все двери были открыты колониальному, все врата подставлены, а этот, общий, все лез, зараза, и лез в уши – на улицах, с экранов, из мировой сети, из уст еще не забывших его родителей.

Его бы, как пел незабвенный Андрей Миронов словами Леонида Дербенева, «взять и отменить» (и пробовали, и не раз), но тогда – вот ведь какая штука получается – выйдет из него мученик с терновым венцом. А молодежь-то, она такая – если что ей запретить, так сразу же вберет себе в тренд хлебать это запретное большими деревянными ложками. И будет шушукаться по подвалам на этом самом, запретном, и петь по-швондеровски: «Суровые годы уходят…». А разве такого результата мы добиваемся, товарищи? Нет, нет и еще раз – нет!

Поэтому нужно было просто подождать. Как можно реже белить зеленой масляной краской стены, поменьше выделять средств на научные изыскания (да и вообще, какие могут быть изыскания?), если и брать кого в аспиранты, то как-нибудь хитро обзывать специальности и темы работ, что-то вроде «прикладной лингвистики», или «математической», или той же «компаративистики». Без конкретики – лингвистика себе и в колонии лингвистика. И тогда даже на столах преподавателей будет начертано, что холодно и зябко маленькой макаке. Или большому мамонту – не важно.

Мамонты, конечно, не вымрут, но станут видом дивным и забавным, перекочуют с обетованных территорий куда-нибудь в мамонтовые гетто. Как там говорил Обручев? «Земля Санникова»? Вот туда. А люди будут приходить на них посмотреть, над длинной шерстью посмеяться, бивни обломанные потрогать и сделать восхитительные портфолио на их фоне при помощи селфи-палочек. Или как они сейчас называются? При помощи – о! – моноподов.

Кольцо Соломона дважды повторило одну и ту же истину: «Все пройдет», «И это пройдет». И повторило оно эту истину (или две истины?) на языке арамейском, древнем, как и сам народ, которым правил мудрый царь. Последние носители этого языка умерли от старости только в начале двадцать первого века. Все пройдет. Нужно только немного подождать. Любая сила либо множится, либо рассеивается. А время – оно такое: все расставит на свои места.

41

Пожилая методист кафедры исторической грамматики была скупа на слова, но щедра на испепеляющие взгляды. «Индрин? Есть. Смотрите расписание. Не знаю. Не отчитывается. В аудитории. Ищите на этаже».

Даже серый костюм и сиреневая рубашка, специально надетые по такому случаю, не скрыли в Несторе работника среднего образования, причем не самого высокого эшелона.

Как-то, когда речь зашла об отношении Нины к социальному статусу Нестора, Наставник заметил: «Понимаешь, Нестор, социальная иерархия – это колода карт, от двойки до туза. Ты сейчас кто? Завуч. Завуч – это еще двойка. А директор школы – уже тройка. Двойка, между прочим, бьет туза. А тройка никого не бьет. Кроме двойки. А ее бьют все. Оно тебе надо? Правда, жене своей ты этого не объяснишь».

Видимо, методист кафедры, которая тоже, по сути, двойка, считала себя двойкой козырной. Поэтому с Нестором не церемонилась, информацией делиться не желала, да и вообще, считала визит сторонних людей на кафедру – делом вздорным и раздражающим. Кто ты? Сотрудник кафедры (тут тоже, кстати, был специфический ранжир)? Нет. Представитель министерства или спонсоров? Точно нет – на эту кафедру такие не заходят. Староста группы с зачетками и кассой по тарифу? Нет. Ну, что же ты тогда?

«Шурануть бы тебя на подсознательном уровне, – подумал Нестор. – Призвать бы вечного спутника бога Диониса – шалуна Пана, который порезвился бы всласть, наслав безотчетный панический ужас и желание бежать стремглав в неведомом направлении». Но это не Наговы методы, хотя такой способностью обладает любой Наг от Второго дна и ниже.

«Сам справлюсь», – решил Нестор. И отправился «искать на этаже». Была уже половина одиннадцатого. Закончилась первая пара, а по расписанию второй пары у Индрина не было. Так что он мог либо вернуться на кафедру для каких-то подотчетных дел, либо отправится прямиком по делам своим, а значит, лежащим в противоположном направлении.

Либо постарались оперативники Раджаса, либо мягко навела озарение напарница из Саттва, но Нестору повезло. Глеба Сигурдовича он встретил в коридоре. Доцент одиноко и задумчиво брел в сторону выхода из университета. Доцент был дрищом.

Нестор ни в коем случае не хотел обидеть Глеба Сигурдовича ни крамольной мыслью, ни – уж тем более – грубым словом. Но это самое слово первым приходило на ум при взгляде на доцента кафедры компаративистики. Нет, он не был худ или нескладен: вполне нормальная комплекция, обычный лептосоматик, каких большинство. Может, он даже ходил в зал иногда. Может, даже ездил на велосипеде, и один из припаркованных у входа железных пони был именно его. Но делал он это все (если делал) не в полете творческой свободы, не в порыве увлечения любимым делом, а лишь для того, чтобы сублимировать великое количество комплексов, живущих в его душе и теле. Может, даже наукой этой, непостижимой для Нестора, Глеб Сигурдович занимался именно с этой целью.

Перед визитом в университет Нестор ознакомился с некоторыми работами своей «цели». Поскольку, как догадывался Нестор, ему предстояло «работать совестью» во сне или даже во снах товарища Индрина, то предварительное прощупывание реципиента было не просто желательной, но даже обязательной процедурой. В эпоху вседоступности информации любой доцент оставляет за собой солидный шлейф из публикаций, выступлений, тезисов к конференциям и так далее. Нестор провел за этим занятием весь вчерашний вечер.

Копьютер находился в библиотечной комнате на втором этаже их домика (вот, теперь Нестор сам ловил себя на мысли, что называет этот дом своим). Дверь в библиотеку Нестор не закрывал. Взял сто коньяку для прочистки мозга после литров пива, шоколадку для подпитки того же органа и ушел в работы Глеба Сигурдовича.

Нина, которая все еще делала вид, что злится, сначала сидела на кухне у телевизора, потом же затеяла глажку в «женской» спальне. Поскольку вещи находились в гардеробе спальни «мужской», то Нина ходила перед дверью библиотеки взад-вперед, «туда-сюда», как говорил герой «Иронии судьбы». Сначала молча, но потом не выдержала.

– Чем занимаешься? – спросила грозно, как «mit dem Ausweis!».

– Делами, – не хотелось вдаваться в объяснения, Нестор только начал вникать в текст очередной работы.

– «Змеиными»? – прошипела Нина, именно так, в кавычках.

Нестор молча кивнул, и Нина покинула его. И глажка перешла в другую фазу, без «туда-сюда».

Из содержания работ Глеба Сигурдовича Нестор не понял почти ничего. Пришлось «смотреть душой», прощупывать какие-то общие моменты, которые можно было сопоставить с родной для Нестора областью знаний – с историей.

Нестор выяснил, что доцента Индрина с давних времен, еще с первых проб пера, с периода вольного соискательства кандидатской степени, интересовали несколько, на первый взгляд, разнородных вещей, которые все-таки можно было склеить в некую систему.

Индрин всегда интересовался пространством. Его работы, в основном, были по лингвокультурологии. Речь шла о формировании культурных ориентиров посредством языка и, наоборот, – о влиянии уже сформировавшихся культурных массивов на язык. Индрин говорил о сигнификации, то есть о привязке формировавшихся в представлении образов к конкретным словам, но при этом всегда подразумевался ландшафт, пространство. Работы по ономастике, так или иначе, говорили о топонимах – наименованиях ландшафтных, географических объектов. Много внимания уделялось ассимилятивным процессам. Другими словами, речь шла о том, как возникали названия объектов окружающей действительности, как они становились мотивирующими основами для образования (деривации – этот термин очень понравился Нестору) других слов и как, таким образом, возникал язык, который, в свою очередь, становился основой развивающейся культуры. Как происходило взаимопроникновение и дальнейшая ассимиляция языков, а следовательно, культур.

В целом, Индрин создавал впечатление мужика мудрого, преданного своей теме и увлеченного своей работой. Нестор с детства (пример отца) уважал людей, любящих труд, относящихся к своему труду с искрой вдохновения, в чем бы эта работа ни заключалась.

Тему докторской диссертации, над которой Глеб Сигурдович трудился в данный момент, Нестору узнать не удалось – такие вещи в интернете если и анонсировались, то в таких глубинах, до которых посредственный пользовательский гений Нестора пока дотянуться не мог. Собственно, задача заключалась в ином: познакомиться, выпить пива в «Варяке» или вина в «Доме Диониса». Да хоть кофе в «Шоколаднице» – главное, создать контакт для дальнейшего взаимодействия.

42

– Прошу прощения, – несколько смущенно окликнул Нестор доцента Индрина.

Тот как-то дернулся от оклика, обернулся резковато, как будто в него плюнули жеваной бумагой из трубочки («Неужели такое возможно в университете?» – мелькнуло у Нестора). Ну, конечно же, очки. Как без них? Диоптрика не мощная, оправа без претензий, фасон дедовский. И вообще, была в облике доцента Индрина какая-то неопрятность, неухоженность, что отчетливо указывало на отсутствие женской руки. Был и пиджак вкось, и примятая рубаха, и пыльные в местах брюки не в тон. Жеваные, как бумага из трубочки, некремленые туфли. Портфель черный, из кожзаменителя.

«Справедливость говорила, что он без пяти минут Дракон», – вспомнил Нестор и оживил в себе почтительное отношение. Нет, Нестор и так испытывал уважение к объему знаний и системному подходу доцента Индрина. Судя по его работам, он умел находить взаимосвязи там, где другие их упускали из виду. Хотя какие другие? Разве Нестору доводилось читать других исследователей исторической грамматики? Но работы были глубоки и даже занятны этой глубиной для неискушенного читателя. Нестор помнил, как отец говорил ему когда-то, еще в школьную пору, читая сыновний реферат по истории: «Лучше прослыть идиотом оттого, что видишь причинно-следственные связи там, где их никто не видит, чем оттого, что не видишь причинно-следственные связи там, где их видят все». Так вот, доцент Индрин видел такие связи, и, что вполне вероятно, мог слыть в профессиональных кругах пусть не идиотом, но человеком со странностями в научных взглядах. «Непросто ему будет защищать докторскую», – подумал Нестор.

Так что Нестор оживил в себе уважение к доценту Индрину не как к специалисту, а как к человеку, и человеку незаурядному. Кто знает, может, вскоре парить ему над Взвесью и смотреть на того же Нестора, как на молекулу во вселенской круговерти.

У Нестора было две легенды для знакомства. Во-первых, он мог представиться грантодателем. Членом какой-нибудь комиссии какого-нибудь фонда. Наука – штука загадочная, никогда не знаешь, где и куда выстрелит. У Нестора был один знакомый журналист, который писал статьи – тогда еще не было представлений о блогах и блогерах – по современной литературе. Так себе статьи в так себе газеты и так себе журналы. Но что-то, видимо, привлекло представителей господствующей доктрины, и молодого журналиста сочли перспективным и забрали в Москву.

Это Нестор сейчас понимал истинные причины такого перевода, тогда он думал, что в парне просто обнаружили талант. Таланты – это хорошо, но они будут оставаться невинным увлечением, хобби, до тех пор, пока не попадут в поле зрения и не совпадут с вектором господствующей доктрины. Искусство и наука всегда были мощным инструментом социальной инженерии.

Когда-то в юности Нестор прочитал небольшую повесть ныне забытого фантаста Михаила Пухова. «Станет светлее» называлась эта повесть. И была там высказана одна мысль, осознать которую Нестору удалось значительно позже, может быть, уже после Наговой инициации. «Вошедший в Круг раздвигает его пределы, но не выходит из них», – так звучала эта мысль. Иначе говоря, если система всеобъемлюща, то и сфера ее интересов также всеобъемлюща.

Один из героев повести возмущенно спрашивает: «Вы думаете, вам удастся заставить меня поступать вразрез моим убеждениям?». На что ему резонно возражает другой герой: «Никто не собирается вас заставлять. Все гораздо проще. На каждом круге два направления. Вы всегда будете делать только свое, нужное вам. Но одновременно это будет полезно Кругу. Круг достаточно велик для такого пересечения интересов».

Круг достаточно велик. Сальвадор Дали, создавая картины, не думал о том, что он нужен, что его специально ввели в аристократические дома Старого света, потому что его сюрреализм полуфабрицировал, расслаблял, замешивал сознание масс для дальнейшего приготовления на гигантской сковороде. Кандинский, мучаясь над цветовыми гаммами своих абстрактных композиций, или Малевич, нагло выставляющий супрематистский «Черный квадрат» в красном углу, тоже просто бросали вызов, искали новые формы. Они не выходили за пределы Круга, но уже раздвигали их. Вряд ли поэты русского рока, чьи сердца «требовали перемен», думали, что работают на Круг, разваливая некую структуру, которая отработала свое и, с точки зрения господствующей доктрины, потеряла актуальность. Таланты втягиваются гигантской губкой и властной рукой выжимаются в бессильные разумы.

Доцент Индрин явно пока этой губкой втянут не был. А был он заштрихован грифелем быта и затерт ластиком рутины. Методист кафедры исторической грамматики ясно дала понять Нестору, что роль грантодателя никак ему не к лицу, но Индрин, наверняка, принял бы ее с искренней благодарностью и верой. Однако Нестор посчитал такой подход нечестным. Кир выделил некоторую сумму «для налаживания связей», но на грант эта сумма не тянула. Так – посидеть да поболтать где-нибудь. Правда, хорошо посидеть и долго поболтать.

И Нестор решил использовать легенду «во-вторых». Эта вторая легенда была основана на правде, а потому для использования была более комфортной – врать Нестор, как и любой Наг, не любил. Разве что чуть-чуть гипнотического воздействия – так, пробудить интерес, снять неловкость первого знакомства.

– Вы меня не знаете. Я работаю в школе, – Нестор почтительно склонил голову, как и положено работнику среднего образования перед работником образования высшего. – Веду языковедческий кружок, в рамках расширенной нагрузки. У детей много вопросов. На все я ответить не могу. На кафедре порекомендовали Вас. Понимаю Вашу занятость, но, может, Вы нашли бы время, нет-нет, не читать лекцию! Поговорить немного, просветить меня в некоторых темных местах. Школьный учитель, Вы же понимаете, не столько творец, сколько, так сказать, работник «у станка»…

Оказалось, что гипнотическое воздействие в данном случае излишне. Глеб Сигурдович, мог, хотел и даже посчитал себя должным. Все-таки преемственность ступеней образования, вертикаль от дошкольного учреждения до вуза, поиск детей заинтересованных и одаренных, «если упустить в школе, то что же нам потом с ними делать в вузе?» и так далее. Велосипед у Глеба Сигурдовича был, но на работу он на нем не ездил, а ездил он на нем по выходным вдоль моря.

Предложить «Варяк» для места проведения профессиональной беседы показалось Нестору жидковатым. А вот «Дом Диониса» был воспринят на ура. Через сорок минут – столько занимала дорога от университета к бордовому дому – пара интеллигентных мужчин уже вкушала гауду, горгонзолу, чеддер, камамбер и бри, запивая все это сырное великолепие красным бургундским «Божоле Вилляж», в основе которого мог лежать только виноград сорта гаме, и бургундским же белым «Шабли Гран Крю», сделанным из традиционного винограда сорта шардоне. Не самые дорогие вина и не самые изысканные сыры, но глубина беседы окутывала застолье роскошным флером. Происходило все это в дегустационном зале «Вакх», в том самом зале, который украшала уменьшенная копия «Вакха» Микеланджело, процесс появления на свет которой так красочно описал Ирвинг Стоун в романе «Муки и радости».

– Беда наших нынешних молодых людей в том, – вещал уже изрядно захмелевший Глеб Сигурдович, – что они все время пытаются изучать иные языки без основы родного. – Выяснилось, что пить доцент Индрин любил, но, в силу понятных обстоятельств, пил редко, а потому хмелел быстро. Сегодняшнее знакомство было для него авантюрным приключением, о котором он обязательно будет рассказывать потом в узких кругах своих собеседников, а может быть, даже студентам на лекциях с той же силой и энергией, с которой другие рассказывают о первом прыжке с парашютом или о первом погружении с аквалангом.

– Не зная основ родного языка, не понимая его глубин, хвататься за «иноязыки» – это не приближаться к их знанию, а лишь удаляться от знания своего! – провозглашал доцент Индрин. – Свой язык нужно изучать до самых корней, пока не уткнешься носом в самое что ни на есть дно! Вот и уподобляется наша молодёжь этим самым, говорящим на иноязыках, как в Библии.

Нестор смотрел на этого увлеченного человека и узнавал в нем себя. Себя, своего отца, да любого другого энтузиаста, относительно которых нельзя не вспомнить слова, сказанные Чернышевским о Рахметове: «Мало их, но ими расцветает жизнь всех; без них она заглохла бы, прокисла бы: мало их, но они дают всем людям дышать, без них люди задохнулись бы. Велика масса честных и добрых людей, а таких людей мало; но они в ней – теин в чаю, букет в благородном вине; от них её сила и аромат; это цвет лучших людей, это двигатели двигателей, это соль соли земли». Особенно играла часть о «букете в благородном вине», учитывая место и занятие новых знакомцев.

43

– На всей земле был один язык и одно наречие, – неточно цитировал Индрин, а Нестор вспоминал, как вот здесь же, только в другом зале, сидели они всего два дня назад с Соней-Справедливостью и говорили о том же самом событии, описанном в «Пятикнижии». Все становилось на свои места.

– «И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать». Вы понимаете, что это значит? – возбужденно, с горящими из-под очков глазами, но чуть ли не шепотом передавал, как страшную тайну, Индрин. – Вот где нужно искать Розу Мира. Не в каких-то там стихиалях, как Даниил Андреев, а в общности языков. Через знание своего – к пониманию общего. Вот какова должна быть глобализация, понимаете? Языковая!

Легенда Нестора уже давно была не то чтобы забыта, но перенесена в конец класса и спрятана в лабораторный шкаф до нужных времен. Разговор шел о материях абстрактных, имеющих отношение, как можно было понимать, к теме докторской диссертации, над которой работал Индрин. Нестор решил поинтересоваться названием темы. Индрин кокетливо повел высоким бокалом с «Шабли»:

– Вас действительно беспокоит этот вопрос? Нет, я не умаляю Вашей базовой осведомленности, но тема сугубо специальная, узкая и для Ваших учеников – попросту скучная.

– Я настаиваю, – «настаивал» Нестор.

– «Адаптивные стратегии корреляции и ретрансляции обобщенных семантических полей», – произнес Индрин торжественно, как заклинание. – Разъяснить?

– Нет, что Вы! – Нестор категорически не хотел нырять в такие глубины. – Для меня это настоящая абракадабра. – И тут же вспомнил о значении этого слова. – А как Вы относитесь к современной литературе?

– К современной чему? – Глеб Сигурдович откинулся на спинку кожаного бордового дивана с видом масона высочайшего градуса, посвященного в абсолютную истину. – Вы о чем? О каком-нибудь сайте самиздата, где только и можно откопать зерна в плевелах? Так там междусобойчики, которые деструктивны, по сути, и ведут к авторской деградации. А печатают нынче только бестселлеры, – и Глеб Сигурдович скривился так, что было понятно – только что он произнес срамное слово. Для усиления эффекта он даже прополоскал рот новой порцией «Шабли».

– А что бестселлеры? – Нестор, наоборот, подливал себе красное «Божоле».

– Бестселлер – экзистенция трендерного восприятия мира, привитая сознанию среднестатистического йеху.

– Трендерного? – заинтересовался Нестор. – Вы имеете в виду тренд?

– Тренд, – расслабленно кивнул Индрин. – Трендами каждый наполняет пустоту внутри себя В тренде принято полагать, что в жизни многое зависит от правильно выбранного направления. Таким образом, тренд оставляет за человеком право выбирать направление из предложенных, полностью лишая возможности эти направления создавать.

– Сложно для меня, – признался Нестор. – Поясните?

– Поясню, – любезно согласился Индрин. – Разум современного человека пронизан метастазами вредоносных мемотозоидов. От слова «мем» – единица вирусной культурной информации (Нестор вспомнил жужжание информационных торсионных вихрей на поле боя у Алатыря, и ему стало жутковато). Эти мемотозоиды разрушают эндемичную ментальность…

Нестор замахал руками, как будто защищаясь от мух:

– Нет уж! Мы вино пьем, а не водку! Перебор! Давайте лучше к тренду вернемся. Давно хотел разобраться. Один знакомый мне умный человек связывает с понятием тренда некий индекс. Он его называет ССС – степень соответствия системе.

– Ну, тут все просто, – Индрин действительно сменил тон, как будто вернулся к правописанию – жи-, -ши– после разъяснения синтаксиса сложноподчиненного предложения. – Я думаю, что могу согласиться с Вашим знакомым. Степень соответствия… Хм, – он попробовал на вкус новый термин и остался доволен. – Сейчас мы его и дефинируем. Итак, Нобелевская премия, кубки мировых турниров, пояса чемпионов, «Оскары», гранты, популярность, финансовый рост, – все это показатели социального успеха. Социальный успех, в свою очередь, – показатель степени соответствия системе. Индекс ССС – тот самый, о котором говорил Ваш знакомый. И в этом же нет ничего плохого.

Забавно было наблюдать, как человек в кособоком пиджаке с ласой на манжетах рукавов рассуждает о социальном успехе. Но при этом Нестор, как Наг, прекрасно понимал, что социальный успех этого человека просто неизмерим, необъятен по сравнению со считающими себя успешными филистерами, у которых селфиметр показывал бы восемь-девять десятков единиц социального говна в душах. А Глеб Сигурдович продолжал:

– Государство как система хранит безопасность своих граждан и организует их жизнедеятельность по неким, пусть и не совершенным, но относительно всеобщим законам. Религия как система внедряет и сохраняет в сознании масс некие, пусть и спорные в частностях, но относительно общепринятые и, в целом, гуманные ценности. Капитал как система создает социальную иерархию, условно гибкую, в отличие от жесткой иерархии индийских варн.

Нестор вспомнил свой сон, наведенный Справедливостью. Четыре цвета, четыре варны. Собственно, слово «варна» и переводится, как «цвет». Зоенька, слуга, шудра, была в черном, цвете повиновения. Нина, вайшьи, каста ремесленников и торговцев, была в желтом, цвете роскоши. Соня и Фея, воины, кшатрии, были в красном, цвете страсти и агрессии. Софья Николаевна, мать, брахман, учитель, была в белом.

– Все это безапелляционно обуславливает вектор целеполагания для всех и каждого, – доцент Индрин все-таки был доцент, он не мог говорить просто, «по-человечески». – Чти законы, соблюдай заповеди, стремись к достатку. Судебное наказание, общественное порицание, лишение материальных благ – исключительно эффективные рычаги воздействия на человека как на элемент системы. Система могуча, не терпит возражений, умеет быть благодарной по отношению к покорным и безжалостной в пресечении любых попыток противления.

Вино закончилось, попросили еще. Не меняя сортов. Теперь их обслуживал уже не кавист – раз выбор сделан, то и надобность в нем отпала. Тем более в соседнем зале «Бахус» сидела, и уже давно, какая-то пара, был слышен приглушенный занавесями разговор. А столик Нестора и Глеба Сигурдовича попал в заботливые руки молодой и улыбчивой официантки. Идентификатор на ее бордовом фартуке был золотым, свет падал так, что имя рассмотреть в блеске было невозможно. А спрашивать не хотелось – разговор за столом оказался интереснее бытового флирта. Глеб Сигурдович все «обрабатывал» новый для него термин ССС, и Нестору казалось, что даже Наставник не разложил бы объяснение лучше.

– Система повышает и понижает индекс ССС, он же тренд, и таким образом расселяет элементы по этажам глобальной высотки. И такая система требует наличия своих жрецов, служителей, которых наделяет особыми полномочиями.

– Городские маги, – подсказал Нестор.

– Простите? – сбился Индрин.

– Я подумал: раз система наделяет своих служителей особыми полномочиями, то их можно назвать как бы магами. Городскими магами, – пояснил Нестор.

– Магами? – задумался Индрин. – Точно! Как в Персии: поддерживать царскую власть, предсказывать будущее, толковать сны… Именно! Назовем их городскими магами.

И пока говорил Индрин, Нестор получал ответы и на свои вопросы, которые уже столько времени не давали ему покоя.

– Городские маги коррелятивны по отношению к системе, – говорил Индрин, – которая нуждается в их активной деятельности так же, как они в ее монументальной незыблемости. Городские маги вездесущи, проживают на всех этажах, следовательно, обладают различными индексами ССС, но обязательно – наиболее высокими на своем социальном уровне. Действия городских магов автоматизированы, они эффективно трудятся на благо системы, абсолютно не разумея конечной цели ее развития. Они что-то слышали о Novus Ordo Seclorum, но правильно сказал Михаил Щербаков: «Кое-кто, неизвестно зачем, прибегает с этим к латыни…». Система безупречна. Есть, правда, некий нюанс, но все эти предчувствия и послевкусия (это Глеб Сигурдович сказал, пригубив новый бокал и зажевав его кусочком чеддера) – из области метафизики. Слово «новый» компаративно по сути. Если система строит новый порядок, то, стало быть, есть какой-то старый, который система планомерно разрушает.

44

Глеб Сигурдович откинулся вновь на мягкую спинку дивана с видом человека, исполнившего свой долг. Он обеими ноздрями втянул цветочно-яблочный аромат «Шабли» из широкого бокала с узким горлышком. В его движениях обозначилась величественная леность. Говорить он больше не хотел, хотя мог говорить вечность: такова была его работа, таково было его призвание.

– Но ведь есть же люди, которые выбиваются из общего ряда. Люди, которым не по пути с общим трендом? Вот Вы, например? – Нестор держал свой бокал навесу, но не пытался оценить его аромат. Наверняка опытный сомелье рассказал бы о ландышах и фиалках, о клубнике и красной смородине. Но рецепторы Нестора не были настоль натренированы, а потому он просто пил вино.

Индрину говорить было лень, но он не мог не ответить. Говорил он медленно, делая большие паузы, явно прислушиваясь к разговору за тяжелыми бордовыми занавесями, разделявшими залы «Бахус» и «Вакх».

– Знаете, Нестор Иванович, такие люди – это архаика. Где-то читал у Пелевина, не в его занятных бестселлерах (Индрин опять поморщился при этом слове), а в каких-то вразумительных статьях, аналитических. Он упоминал людей, которые не принимают борьбу за деньги или за социальный статус как цель жизни. Их сейчас называют совками и – можете себе представить? – произносят этот титул без всякого пиетета. Но! – тут Индрин прижал палец к губам, а потом продолжил шепотом:

– Дайте дослушать, там такие коллизии. Не могу не узнать, чем закончится…

Нестор пожал плечами: подслушивать нетактично и совсем не делает чести интеллигентному человеку. Но нужно сделать сноску на состояние Глеба Сигурдовича: для него все внове, в таком заведении он ранее никогда не был, таких яств не едал, таких медов не пивал. Да и Несторова задача – не преподавать нормы этикета состоявшемуся доценту, а войти с ним в контакт, узнать его как можно лучше, для успешного дальнейшего взаимодействия. Пусть себе подслушивает на здоровье. Нестор расслабился и, потягивая вино, ушел в свои мысли.

Был всего час дня, а Кир с женой Ларисой должны приехать в половине пятого. Нестор вчера вечером разобрал купленный на базаре кусок костреца. Насек из него аккуратные куски, как он сам выражался, в полкулачка – этот процесс он наиболее любил на этапе подготовки мяса. Нарубил толстыми кольцами – чтобы не горели и не слетали с шампуров – отборные луковицы. Пересыпал свежей зеленью (не зря же Нина собирала петрушку на участке), соединил с теми самыми специями, которые любил компоновать сам: зиру, куркуму, ореган, базилик, несколько видов перца, майоран. Кинул несколько иголок розмарина. Перемешал, чуть присолил (свинина – не телятина, ее Нестор присаливал сразу) залил сильногазированной водой, а потом сразу растительным маслом. Чуть яблочного уксуса. И только потом переложил кольцами лука – чтобы не сломать их. С тремя скумбриями не церемонился: сделал надрезы, присолил, слегка натер горчицей; в надрезы вставил дольки лимона, залил белым вином. Нет, не тем вином, которое Appellations, d'Origine Controlee, а обычным белым молдавским вином из пакета. Дрова (и даже вишневые веточки для аромата) заготовлены, копчености и овощи ждали холодной обработки. К приему гостей, учитывая завезенные вчера на Кисельную вина, дом был готов.

Видимо, разговор «за ширмой» был закончен в содержательной своей части, видимо, пошла там уже какая-то лирика, потому как Глеб горящими глазами, подавшись вперед, молча призывал собеседника к прослушиванию обретенной информации. Нестор всем своим видом показал, что он уже тут, что готов посплетничать, хотя ничего приятного в таком занятии Нестор не находил. Но Нестор был перспективным Нагом, а потому все, что входило в рамки задания Конторы, нужно было выполнять с наивозможнейшей тщательностью. Хочет реципиент сплетничать – да будет так!

– В общем, там дама с любовником… или с боссом, не знаю. Но зависимая такая дама, он ею вертит, как хочет. У нее какая-то проблема с мужем, я, честно говоря, не до конца понял. Кажется, он у нее какой-то чиновник, а она его протежирует. Но проблема в том, что муж этот, протежируемый, выше своей головы прыгать не собирается. Высоко там, страшно, ответственность большая. А босс этот говорит – да, пожалуйста! Хоть завтра золотые горы, только пусть мужик скажет: «Хочу!». Но мужик из трусливых, сидит посередке, все его устраивает. То ли боится, что подставят, как у нас умеют. То ли работать не очень любит… В общем, интриги мадридского двора. Но люди там очень серьезные: разговоры о министерских портфелях.

– Не зависит это от социального статуса, – Нестор улыбнулся, но с грустинкой. У него ситуация была похожей: Нина часто пилила его за то, что не ищет путей к саморазвитию. – Везде жены не довольны мужьями, а уж по поводу романов на стороне, так это свойственно и мужьям, и женам. Один умный знакомый…

– Тот, который придумал термин ССС? – живо поинтересовался Индрин.

– Он самый, – кивнул Нестор. – Кир его зовут, я вас обязательно познакомлю. Так вот, он говорил когда-то по поводу взаимоотношения полов, что никогда не стоит искать повода, чтобы не переспать друг с другом. Ну, и далее о том, что лучше жалеть о содеянном, чем сокрушаться об упущенном. Банальщина всякая, общие места, но – к месту.

– Жестко! – оценил Индрин.

– Правда жизни, – отмахнулся Нестор. – Вы женаты?

– Не довелось, – и Глеб Сигурдович как-то сразу сник. – Защита, потом работа. Потом подготовка к новой защите…

– «На земле не успели жениться, а на небе жены не найдешь», – вспомнил Нестор слова известной песни и тут же улыбнулся про себя: насколько же применима эта сентенция к Дракону. – Понимаю. А есть желание?

– Ну, подумываю, конечно, – смутился Глеб Сигурдович. – Вот только на примете никого нет. На кафедре – совсем уж не мой формат, а со студентками не могу. Блок какой-то стоит.

– А после услышанного оттуда, из «Бахуса»? – Нестор понял, что собеседник не ориентируется на местности, а потому пояснил:

– Из соседнего дегустационного зала. После услышанного не пропало желание?

– Это же частный случай, – неуверенно то ли сказал, то ли спросил Глеб Сигурдович.

– Что Вы! – Нестор чувствовал себя умудренным старцем – с восьмилетним-то стажем семейной жизни! – Это как раз тот самый случай, который у вас, филологов, называют узуальным, а не казуальным.

– У Вас? – встрепенулся Индрин. – Вы же тоже филолог.

И Нестор понял, что допустил досадный промах. Но промах было легко исправить.

– Школьный, Глеб Сигурдович, всего лишь школьный словесник. Не чета Вам, работнику высших сфер, так сказать, филологических эмпиреев.

Индрин тут же растаял.

– Мы единое братство! – провозгласил он покровительственно. – И за нас обязательно следует выпить!

Сошлись белый и красный бокалы, последние на сегодня. Вино закончилось, запоздалые кусочки сыра Индрин невзначай собирал с тарелки вилочкой для канапе. Закончилась и встреча. Пора было отправляться домой – готовиться к приему гостей. Нестор подозвал официантку и, наконец, сумел прочитать на ее бейдже «Юлия». Он попросил у Юлии расчет и вызвал такси. Глеб Сигурдович засуетился, пытаясь поучаствовать, но Нестор сделал жест, отметающий все поползновения на этот счет. Получилась тавтология и «филологи» посмеялись этому: «поползновения на счет рассчитаться за счет». После чего Нестор, чтобы быть последовательным заверил, что завезет реципиента (уважаемого Глеба Сигурдовича, который сегодня, может, сам того не заметив, мягко и ненавязчиво, оказал неоценимую помощь среднему образованию) по любому указанному адресу и только потом отправится домой. В общем, двое незнакомых еще утром мужчин в половине второго расставались чуть ли не лучшими друзьями.

45

У лестницы, как всегда, дежурил все тот же подтянутый сомелье в бордовом фартуке. Он встречал новых посетителей и провожал уходящих. Его улыбка не была дежурной, его поклоны не были подобострастными. Молодец. Хороший сотрудник, любящий свою работу и умеющий ее выполнять.

Произошла легкая заминка: лестница была помпезной, но узкой, комфортно спускаться по ней можно было не иначе, как по одному. Свежеиспеченные друзья соревновались в выражении почтения. Глеб Сигурдович настаивал на том, чтобы вперед шел Нестор как инициатор сегодняшней встречи и единственный ее меценат. Нестор же требовал соблюдения субординации – средняя образовательная ступень только после ступени высшей; да и законы гостеприимства никто не отменял. Сомелье у входа безучастно, но с теплом наблюдал за происходящим. Тут он отвлекся – его окликнули из дегустационного зала «Бахус». То ли нужен был совет, то ли расчет, то ли возник иной вопрос из винно-гастрономической области. Сомелье кивнул и заспешил на вызов.

Нестор автоматически проследил за ним взглядом и обмер. За столиком в зале «Бахус», лучезарно улыбаясь Нестору и доценту Индрину, даже развернувшись к ним вполоборота для большего эффекта, в безукоризненной темно-серой двойке, сидел достославный мистер Герман. Более часа за спиной доцента Индрина, за бордовыми занавесями, разделяющими залы, сидел мистер Герман, довольный собой, миром, вином и ситуацией.

Но к неожиданным появлениям мистера Германа в самое неудобное для окружающих время Нестор успел привыкнуть. Свыкнуться. Так что не могло это появление послужить поводом для обмирания. Все-таки Нестор был Нагом Четвертого дна, ветераном битвы у Белого Ясеня, видавшим виды и стреляным змеем. Его каким-то там Германом не пробьешь. Да и как там говорил Наставник? «У тебя две манипулы силовиков за спиной»? Так что не стал бы Нестор обмирать. Но обмер.

Вжавшись в бордовую кожу дивана, очень близко к Герману, даже, можно сказать, прячась за его спиной, стараясь стать не просто незаметной, а невидимой, не считываемой во всех диапазонах электромагнитного спектра, сидела Нина.

И вдруг эмоциональный фон просто исчез. Рассеялся, как туман в ветреную погоду. Злости не было, не было обиды. Не было даже недоумения. Нужно было ожидать от мистера Германа и его хозяев какого-то такого выверта. Уж, конечно, не было ревности. Какая тут ревность? Что говорил Глеб Сигурдович, подслушавший разговор? «Дама с любовником или боссом»? Какой же это босс или любовник? Это мистер Герман и иже с ним.

Нестор в один миг понял, что произошло. Вышел рыбак на берег, насадил наживку, закинул удочку и вытащил рыбу. И ведь даже не наживку – воблер блестящий, замануху, а щука выплыла из своего тихого бытового омута и – попалась. Не знала щука про то, что в большом мире и рыбаки есть, и неводы, и хищники покрупнее любых щук.

Наивная дурочка, которая так хочет счастья. А счастье это заключается в финансовой стабильности. Для себя, для Антона, для мужа своего. Даже не в запредельном благополучии или кричащей роскоши, а – в стабильности. И ведь даже радоваться должен, гордиться: Герман же Нину приманил на него, на Нестора. На нереализованные возможности, на нераскрытые способности, на великие, ждущие посыла таланты. Это ж получается, позвонил он Нине и что выдал? Что-то вроде: «Миссис Нина? Вас беспокоит представитель Всея и Всех. – Назвал парочку громких имен, брендовых-трендовых, таких, чтобы наверняка. – Мы так заинтересованы в сотрудничестве с мистером Нестором…».

И тут Нестору стало смешно. «Мистер Нестор» звучало дико забавно. Нестор Иванович прямо почувствовал, как проникается филологической напастью, как в его поры въедается фонетическое чутье, которое позволяет без всякого анализа воспринимать все эти зияния гласных и нагромождения согласных, все эти чудные аллитерации и громоздкие тавтограммы просто так – на слух, на один щелчок пальцами…

Все это пронеслось и вылетело, осталось послевкусие – с тоном петрушки и черной смородины. И еще где-то далеко мяукнула Ка-Цэ. Она хотела есть, она скучала по хозяевам, пора было ехать домой. Скоро прибудут Кир и Лариса. Хозяева должны быть во всеоружии: улыбчивы, радушны, без тени на лице. И тут опять начались какие-то литературные аллюзии (ну, точно: заразил доцент Индрин своей филологией), почему-то всплыло в памяти уже забытое со времен школьной скамьи стихотворение Фета:

Шепот, робкое дыханье.

Трели соловья,

Серебро и колыханье

Сонного ручья.

Свет ночной, ночные тени,

Тени без конца,

Ряд волшебных изменений

Милого лица,

В дымных тучках пурпур розы,

Отблеск янтаря,

И лобзания, и слезы,

И заря, заря!..

Вот не должно быть этих «теней без конца» и «изменений милого лица», не должно быть слез – одни лобзания.

– Нина, – сказал Нестор ровно, и «ровность» эта была не показной, надетой, а исходящей из самых что ни на есть глубин его Наговой души, – я такси вызвал. Поехали домой.

И Нина – нужно отдать ей честь – стала поспешно собираться: нащупала сумочку под правым боком, выбралась из-за стола, поправила юбку (довольно короткую, отметил Нестор, но как-то мимо, все – мимо). А могло быть иначе. Могла быть истерика, могли быть публичные разбирательства причин и невероятные искажения следствий. Но восемь лет совместной жизни – все-таки сила. Текучая сила равновесной воды. Нина собиралась молча и молча же стала рядом с мужем, чуть за спиной, как и положено воспитанной жене в мужском обществе. А вот мистер Герман молчать не хотел:

– Что же Вы, Нестор Иванович! Такая неожиданная и приятная встреча! Дважды приятная! Неужели, Вы не представите меня Вашему спутнику? Хотя незачем! – тут мистер Герман элегантно покинул насиженное на бордовом диване место и одним порывом оказался рядом с доцентом Индриным. – Мистер Индрин! Дорогой Глеб Сигурдович! Не просто наслышан, а внимательно слежу за Вашими работами. И мы ждем, – это «мы» прозвучало очень значительно. – Даже не представляете себе, как ждем Вашу докторскую. И даже не сомневайтесь – уверен: защита пройдет просто блестяще! Скажу прямо: гарантирую Вам это со всей ответственностью!

Для Глеба Сигурдовича сегодняшний день стал грузом неподъемным. Он как-то осел под впечатлением знакомства с Нестором Ивановичем, под спудом выпитого вина и под прессом Германовой улыбки.

– Вы ждете мою диссертацию? – сомнамбулически спросил он.

– А как же! – Герман сиял. – «Адаптивные стратегии корреляции и ретрансляции обобщенных семантических полей». Это, я Вам скажу, тянет если не на Нобелевскую, – там сейчас другие тренды, – то уж премии имени Шахматова, Алексея Александровича, эта работа будет достойна! Вот в этом году и подадим!

46

Очевидно, премия Шахматова в филологической отрасли обладала каким-то особым ароматом престижа и всеобщего признания, потому как доцент Индрин осоловел окончательно. Мистер Герман уже забыл о Нине и Несторе – он влек Глеба Сигурдовича к своему столу, и Глеб Сигурдович не имел ни сил в ногах, ни воли в душе, чтобы заупрямиться, хотя на улице их уже ожидало такси.

Нестор лихорадочно соображал, что необходимо предпринять. Доцент Индрин – главное действующее лицо той комбинации, что задумана в мире Саттва и реализуется во Взвеси силами Раджаса. Всех тонкостей мероприятия Нестор пока не знал, но понимал четко и основательно: оставлять мистера Германа наедине с Глебом Сигурдовичем никак нельзя.

И Нестор пошел по самому простому пути – чуть подсказал доценту Индрину, что дома его ждет работа; что завтра у него семинар и лекции, а выпил он сегодня много; что такси у дверей «Дома Диониса»; что ванну набрать – дело десяти минут, а потом махровые полотенца; что заждался родной компьютер, летучие блокноты с записями, тома первоисточников, в которые, если еще один бокал будет выпит, он уже сегодня заглянуть не сможет.

Индрин осознал. Он проснулся и стал оправдываться занятостью. Он заверял в своем безудержном интересе к персоне мистера Германа, к его фонду (о котором мистер Герман уже успел живописать), к сотрудничеству и плотному взаимодействию в дальнейшем. Всецело, всенепременно, во всей полноте, от кончика носа и до кончика хвоста…

Мистер Герман сверкнул злыми глазами в сторону Нестора. Ощутил ли он ментальный толчок или просто догадался, но он явно знал, что сейчас происходит.

– Зря Вы так, Нестор Иванович, – сказал мистер Герман с таким металлом в голосе, что Глеб Сигурдович даже согнулся, прислонил к ноге свой черный портфель из кожзаменителя, снял очки и стал их протирать рьяно, почти остервенело. – Зря Вы так, – повторил мистер Герман. – Мы же к Вам со всей душой, с уважением к Вашим заслугам и с надеждой на взаимопонимание. Спросите у супруги, какие золотые перспективы презентует Вам наша добрая воля и благородное отношение. Не лучше ли быть партнером сильных, чем снова валяться в черной жиже, расплевывая свой слабосильный яд направо и налево?

Нестор стоял не шелохнувшись. Никогда еще мистер Герман не намекал на свою осведомленность о событиях у Белого Ясеня с такой откровенной прямотой. Никогда еще Нестор не был так безразличен к этой удивительной осведомленности.

– Мы пойдем, мистер Герман, – сказал Нестор, улыбнувшись, не как другу, конечно, но как коллеге или неблизкому знакомому. – Были рады встрече, – он старался не говорить ни слова о Нине и ни слова самой Нине, потому что ее срыв или любое выступление с любыми комментариями сейчас переполнили бы чашу его терпения. Молчит – и умница. Если ей удастся сохранить молчание до дверей автомобиля, а еще лучше, до калитки дома на Кисельной, то честь ей и хвала – и как жене, и как женщине, и как другу.

– Мы еще встретимся, дорогой Нестор Иванович, – ласково уверил мистер Герман. – А Вам, многоуважаемый Глеб Сигурдович, настоятельно рекомендую перезвонить мне как можно скорее. Думаю, Вас ждет большое будущее, и мы приложим к этому свою – поверьте, почти всесильную – руку.

Герман протянул доценту Индрину черную с золотом визитку, тот ее послушно принял и, не рассматривая, быстро засунул в нагрудный карман своего перекошенного пиджака.

– Вам же, прекрасная Нина, – продолжал мистер Герман, обращаясь к жене Нестора, – не забыть бы все, о чем сегодня шла речь. Мы весьма рассчитываем на Вашу поддержку и на Ваше понимание. Вы разумная представительница своего пола. Уверен, что Вы все проанализируете и сделаете правильные выводы.

Нина молчала. Она даже потупилась с видом провинившейся школьницы. Нестор давно не видел жену такой – мягкой и податливой. Он взял ее под локоть и настойчиво повел к лестнице. Планшетка через плечо высвобождала вторую руку, поэтому Нестор имел возможность так же аккуратно вести к лестнице и Глеба Сигурдовича Индрина, доцента кафедры исторической грамматики и компаративистики, без пяти минут Дракона. Доцент не возражал. Его сегодняшний день прошел под знаком такого эмоционального накала, что Нестор всерьез беспокоился о его сердце. Но уже на лестнице доцент Индрин вновь стал бодрячком и даже заговорил, все порываясь повернуться к Нестору, который спускался следом. Доцент говорил почти шепотом, с придыханием:

– Вот не понравился мне этот мистер Герман. Вроде, солидный человек, но какой-то… скользкий, что ли? Вы его хорошо знаете, Нестор Иванович?

– Его никто хорошо не знает, – честно ответил Нестор.

В машине ехали молча. Вначале, как и было обещано, завезли Глеба Сигурдовича. Он широко благодарил, но было видно – устал, хочет домой. Нестор уже думал проводить его до двери – мало ли что? Но в этот же момент раздался звонок Кира.

– Едем-едем, скоро будем! – вместо приветствия выпалил Нестор. – Неужели, Вы уже у нас? («Опять это «у нас», – мелькнуло в голове. – Не наш же дом».)

– Нет, – Кир говорил тоном деловым, оперативным. – Мы приняли его, езжай спокойно.

– Понял, – кивнул Нестор в трубку. – У нас без опозданий?

– Не напейся там без меня, – гоготнул Наставник. – А со мной – напейся! – и повесил трубку. Говорят еще «повесил трубку»? Или просто говорят «отключился»? Нестору нравилось выражение «повесил трубку» – оно больше соответствовало обстоятельствам.

Он ехал на переднем сидении – пересел, когда вышел Глеб Сигурдович. Нина – на заднем. Нестор повернулся. Нина смотрела на него так, словно вновь увидела змеевидного хорька. В этом взгляде Нестор прочел все: «змеиные дела» снова легализованы, теперь Нина уже не воспринимала их как странности, бред на почве ревности, Наговые фишки. Разговор с мистером Германом, а главное – его жесткая реакция на отказ Нестора, да еще какие-то вещи, произошедшие в «Доме Диониса», убедили Нину в том, что игры закончились, что у мужа есть некая таинственная, непонятная, странная и страшная жизнь. Нина была на грани паники. Что-то нужно было говорить, что-то делать. Но Нестор устал. Устал за сегодняшний день и за все те дни с субботнего утра, когда раздался звонок Наставника.

– Мы сейчас приедем домой, – сказал Нестор. Он уже вновь повернулся по ходу движения автомобиля, смотрел в лобовое стекло, реакцию Нины видеть не хотел. – Не было ничего. У нас сегодня гости, шашлык, вино и разговоры ни о чем. Познакомься с Киром поближе, с Ларисой – я сам ее не видел никогда. – Подумал и еще раз зафиксировал:

– Не было ничего.

Он не мог видеть, но ему по движению воздуха в салоне показалось, что Нина кивнула. Во всяком случае, хотелось верить именно в такую реакцию жены. Ей сегодня нужно просто побыть женой. Сложно? Да. Возможно. Да.

При упоминании о шашлыке таксист посмотрел на Нестора с белой завистью. Потом не выдержал:

– Хорошо живете, – сказал без злости, наоборот, – с одобрением. – Шашлык в середине недели. У меня в субботу гости. Тоже будем дрова жечь.

– Так каникулы же, – поддержал Нестор беседу. Водитель был явно человеком добрым, а Нестор добрых уважал. С таким и поговорить можно без особого напряжения.

– В школе работаете? – с пониманием спросил таксист. – Моя жена тоже в школе. Учитель математики. В этом году одиннадцатый класс выпустила.

Нестор так и не понял – был это выпуск одиннадцатого класса или одиннадцатый по счету выпуск. Он отключился, повесил трубку. Он ехал домой. С любимой женой. Сегодня, часа через полтора, будут гости.

47

Лариса оказалась женщиной средних лет, на удивление стройной и высокой – на полголовы выше Нины, несмотря на то, что приехала Лариса в обуви походной, безкаблучной – все-таки выбрались на природу. По всему было видно, что именно на каблуках Лариса ходила большую часть времени: осанка, движения стройных ног с изящными икрами, тонкая шея и высоко поднятый подбородок. Одежда ее удивительным образом очаровывала эклектикой вечернего наряда и того, что аристократы бы назвали «охотничьим костюмом». Элегантно, удобно, со вкусом, да и просто красиво.

Нестор и сам не понимал, почему рассматривал жену Кира с таким пристальным вниманием. Может, потому что видел ее в первый раз, хотя с Киром (учитывая и тот период, что предшествовал Наговой инициации) был знаком уже более пяти лет. Нестор всегда задней мыслью носил интерес к личной жизни Наставника, но спрашивать напрямую было неудобно, поэтому некий образ, во многом, скорее всего, ложный и гротескный, складывался из коротких замечаний, цитат из семейной жизни, обмолвок и случайно оброненных слов. И вот сегодня Нестор сможет стать ближе к своему Наставнику на порядок, вот только нужно ли так «близить рубежи»? Все человеческие слабости Наставника до сей поры только подчеркивали величественный абрис Пурпурного Нага на менторском пьедестале. Теперь начинался новый период в отношениях Наставника и его подопечного. Пьедестал станет ниже. Или Нестор поднимется выше? Ведь есть два способа приблизить человека к себе – снизойти до его низин или поднять до своих высот. Что-то сегодня должно произойти, а значит, так надо. Киру виднее – Наставник же.

Ка-Це участвовала в процессе встречи активно и по-деловому. Она выскочила из дверей первой, уселась на пороге и снизу вверх смотрела на лобзания, рукопожатия, топтания в дверях. Как будто понимая, поворотами головы и движениями ушей реагировала на приветствия и дежурные улыбчивые фразы. Потом она внимательно изучила новую для нее обувь, оставленную в коридоре, после чего важно обошла восьмеркой, знаком бесконечности, сначала ноги Кира, а затем и Ларисы, как бы отдавая дань каким-то образом понятной для кошки иерархии. В конце концов, Ка-Цэ взгромоздилась на коленях у Ларисы и включила «трактор». Кир, очевидно, был для нее фигурой более пиететной, а потому она не тронула его массивные, мягкие, удобные колени, а довольствовалась стройными коленками его жены.

План вечера был расписан. Нестор заранее растопил переносной мангал, и теперь в ржавых стальных стенах весело полыхало жаркое пламя. Шашлык и скумбрия были замаринованы загодя. Нина всегда была против «первого» стола: нарезанных копченостей, свежих овощей, первых, самых долгожданных бокалов вина. Она всегда считала такой стол излишеством (Нестор изловил себя на мысли, что хочет сказать «плеоназмом» – все-таки филологические фитонциды доцента Индрина проникли глубоко в недра подсознания).

Нина говорила, что гости, наевшись «перекусов», не сумеют сохранить аппетит для основных блюд. Но Нестор был уверен в своих поварских талантах: сколько бы ни съели гости перед шашлыком, мясо все равно шло на ура. Тем более, Нина взяла за правило поддерживать мужнино мясо своей ужасно чесночной и оттого особенно вкусной баклажанной икрой и жгучей соленой аджикой.

А рыбу ковыряли потом, вместе с лавашами, начиненными сулугуни, горячими, только с решетки. Ковыряли под белое. Все не так было положено употреблять по кем-то там составленному этикету подачи блюд и напитков: рыба до мяса, белое до красного. Но Нестор давно, еще со времен застолий его отца и друзей его отца, понял, что главное – не порядок подачи блюд, не разнообразие напитков, не их содержание, а содержание компании, в которой эти блюда подаются и эти напитки пьются. А еще – содержание беседы в этой компании и еще чего-то вышнего, какого-то секретного ингредиента, который в сказке Вильгельма Гауфа «Карлик Нос» был назван травкой-вкусночихой. Нужна в застолье некая приправа, без которой блюдо теряет исключительные свойства; некий секретный элемент, без которого жизнь становится пресной, бессмысленной, пустой. Один из героев сказки так говорил об этом, говоря совершенно о другом: «Знай – тут недостает некоей травки, о которой в вашем краю и не слыхивали, травки Вкусночихи; без нее в паштете нет остроты, и твоему господину никогда не едать его таким, каким ем его я».

Обмен тостами, комплиментами, улыбками. После чего Нестор отправился нанизывать мясо на шампуры вперемежку с толстыми кольцами лука, а компания еще галдела за столом, поскольку даже мудрый разговор после нескольких бутылок любого алкоголя переходит в милый галдеж. Когда Нестор вынес разнос с тяжелыми шампурами к мангалу, он был уже в меру прогоревшим, наполненным ало-черными углями и маленькими язычками пламени. Пока железной арматуриной, заменявшей кочергу, Нестор убивал последние очаги опасных для мяса возгораний, к нему вышел Кир с начатой бутылкой «Саперави» и двумя бокалами.

Женщины остались в доме, они были еще малознакомы, поэтому беседа протекала между ними осторожно, коротко, но достаточно быстро – беседа женщин всегда более темпераментна. Тогда как Кир и Нестор вели разговор неторопливо. Нестор помешивал угли, перемещая жар, поворачивал шампуры. Кир потягивал вино, дышал воздухом, радовался жизни тихо и умело. Нина прощупывала Ларису, Нина все еще не могла понять и поверить. Лариса отвечала охотно, хотя лишнего говорить не спешила. Два разговора шли одновременно: один в доме – за мытьем посуды, расстановкой чистых тарелок и расчисткой места для горячих блюд; другой – за вином, у постепенно румянящегося мяса, разливавшего характерный аромат по всей улице Кисельной. Ка-Цэ выбежала из дома вместе с Киром, а потому примостилась на подобии зеленого газона в мужской компании. Мужчины попивали вино, кошка пожевывала траву.

У мангала

Нестор: Как же все-таки будет работать брендденг? Через десяток лет, когда Женя доберется до него со своей квантовой социологией.

Кир: Как подобрать верный ответ? Представь, что кто-то готовил бутерброды с джемом. Готовил основательно, с усердием мельничного жернова, – тщательно втирая приторный джем в заранее подрумяненные тосты. А потом кто-то другой решил вернуть тостам их прежний хлебный вкус, совершенно естественный для тостов хлебный вкус. Правда, естественным этот вкус был до той поры, пока хлеб не соприкоснулся с джемом. А вот после такого соприкосновения извлечь липкую, въедливую массу из хлебных пор без следа уже не возможно.

Нестор: Значит, есть вероятность, что все зря?

Кир: Нет! В любом случае – не зря. Скорее, невозможно при нынешних технологиях. Но станет возможным, благодаря Гуляйкову. Брендденг – технология нового поколения. Так сказать, 5 G социологии. Вернее, квантсоциологии.

Нестор: Но информационные войны идут уже не один десяток лет…

Кир: Не одну сотню лет. Или даже не одну тысячу.

Нестор: Тем более. Неужели за эти века развития технологий, «промывающих» сознание…

Кир: Я бы сказал, формирующих. Или замещающих.

Нестор: Прошу прощения?

Кир: Промыть – это как поставить клизму: все в унитаз. Нет, веками сознание масс формировали, замещая одни доктрины, спонтанные, естественные, другими доктринами, искусственными, прикладными, призванными решать определенные задачи.

Нестор: И за это время не нашлось гения, который совершил бы прорыв?

Кир: Нашелся. И ты его подтолкнул. Теперь дело сдвинется. Без квантсоциологии отделять джем от хлеба вообще не представлялось возможным.

Нестор: Но пытались?

Кир: Безусловно! Только не отделять. А опять-таки, замещать. И к размазанному по поверхности тоста съедобному джему добавляли размазанный несъедобный гуталин. Как там наши девушки? Гляну.

В доме

Нина: Вы давно женаты?

Лариса: Очень. Даже сказать страшно.

Нина: Ну, все-таки?

Лариса: Больше двадцати лет.

Нина: Кир чем занимается?

Лариса (после паузы): Работает в сфере консалтинга. Корпоративная психология.

Нина: Хм. Интересно как.

Лариса: Вы спрашивайте, я понимаю, о чем хотите спросить.

Нина: О чем же?

Лариса: О том, что объединяет Нестора Ивановича и моего Кира.

Нина: Дружба?

Лариса (с улыбкой): И служба.

Нина: Вы верите во все это?

Лариса: Во что именно?

Нина: Ну, в эти их совместные дела?

Лариса: В «змеиные»?

Нина: Ваш муж тоже их так называет?

Лариса: А как их иначе называть?

Нина: Значит, верите?

Лариса: Приходится. Нет другого выхода. И у Вас, Нина, нет другого выхода.

Нина: Не могу.

Лариса: Почему?

Нина: Я земная. Обычная. Я выходила замуж за учителя истории.

Лариса: Мужчины взрослеют, Нина. Переходят в иное качество. При этом остаются мальчишками до самого ухода.

Нина: Но мы же остаемся прежними?

Лариса: А мы остаемся прежними. Женами. Женами для своих мужей. Наги ли они, Драконы ли. Или просто наши мужчины.

Нина (с грустной улыбкой): Но почему не наоборот? Почему не они – для нас.

Лариса: Они – для всех. В том числе, и для нас. Их мера ответственности во сто крат больше.

Нина пытается протестовать.

Лариса: Не спорьте, Нина. Вы все поймете со временем. Не сможете не понять. У Вас просто не будет выхода. Либо Вам придется расставаться со своим мужчиной. Вы этого хотите?

Нина: Нет.

Лариса: Вот видите. Значит, нужно вспомнить, что основа женщины – самоотречение. Ее бог – мужчина. А у них, мужчин, свои боги. Нам их не понять. Пойду, гляну, как у них дела.

48

Кир и Лариса встретились в дверях. Немного постояли на крыльце. Потом Кир скрылся в доме – отправился заряжать позитивом Нину, а Лариса достала длинную, очень тонкую цветную сигарету и подошла к мангалу, где Нестор уже томил шашлык, доводя его до готовности.

– Привет, Нестор, – сказала она.

– Мяу, – сказала Ка-Цэ.

Нестор, не оборачиваясь, уже понял, кто с ним разговаривает.

– Привет, – сказал Нестор в угли, щуря глаза от дыма. В одной руке, защищенной асбестовой перчаткой, он держал «кочергу», в другой – почти полный бокал «Саперави». Вкус красного вина, смешанный с ароматным вишневым дымом, составляли настоящий букет жизни. Да и близость моря – с одной стороны и степи – с другой делали воздух вязким и целящим, превращая букет в изысканную икебану.

– Ищешь убежища у бога «Диониса»? – спросила Справедливость, сделала долгую затяжку, а затем добавила в букет ноту Амстердама. В семье Нестора никто не курил, сам он бросил уже давно, к женщинам с сигаретами относился, прямо скажем, без особого одобрения. Но Лариса смотрелась гармонично. Да и не только смотрелась – вся она была какой-то ладной, целостной, почти совершенной.

– Мне не нужно убежище, – не задумываясь, ответил Нестор. – Оно здесь, в доме. Да и Кир со мной. Зачем убежище?

– Каждому нужно убежище, – не согласилась Лариса. – Даже Драконы, пусть они сами – убежище для других, но тоже не могут без своей пещеры. Например, пещера Волха была в бокале с коньяком. Он находил убежище у того же древнего бога Диониса. В этом нет ничего постыдного, в этом есть только должное и необходимое. Тебе сегодня ночью предстоит долгий путь, – предупредила Лариса-Справедливость.

– Сегодня? – почти расстроился Нестор. – Я же с ним только познакомился. У нас с Индриным взаимодействия может и не получиться. Мы слишком мало знаем друг о друге.

– Вот и узнаете больше, – невозмутимо заверила Справедливость. – Во сне.

– Да и тебя сегодня не было, – пожурил Нестор. – Тоже мне – напарница. В самый ответственный момент оставила одного.

– Каждый из нас остается один в самый ответственный момент. Если с тобой еще кто-то, значит, момент не такой уж и ответственный, – улыбнулась Лариса. – Если взаимодействия не выйдет, повторим следующей ночью. И снова, и снова. Но ждать больше нет возможности. Нет времени на более тесное знакомство в бодрствовании. А то наш Герман уже перестал быть застенчивым, и скоро окольцует свою Доротею «с доблестью мужа».

Нестор, наконец, обернулся и встретился с Ларисой взглядом. Те же искры, тот же свет.

– Какая Доротея? – спросил он.

– Не читал поэму Гете? «Герман и Доротея»? – удивилась Лариса.

– Я же историк, – напомнил Нестор. – Это по легенде я филолог, и то, «всего лишь школьный словесник».

– Не всего лишь, – Лариса сказала строго, назидательно. – Велика их роль, школьных словесников. Будущее строим их уменьями. Не справятся – всей Взвеси осесть илом. А поэму Гете – так, просто думала, что читал, готовясь к урокам по Великой французской революции. В общем, так сказать, культурном пласте. – И Лариса продекламировала отрывок:

Тем неразрывней да будет теперь при смятенье всеобщем

Наш, Доротея, союз! И верно и крепко мы будем

Друг за друга держаться, добро отстаивать наше.

Тот, кто во дни потрясений и сам колеблется духом,

Множит и множит зло, растекаться ему помогая.

Тот же, кто духом незыблем, тот собственный мир созидает.

Лариса сделала последнюю затяжку и выкинула всего только наполовину выкуренную сигарету в угли мангала. Нестор уже вдохнул, чтобы поставить Ларисе на вид такое кощунственное отношение к шашлыку и к труду повара, но передумал.

– Вот в том-то и вопрос, Нестор, – Лариса глянула куда-то вдаль, поверх забора, на закатные облака, – кому нужно держаться друг за друга, какое добро отстаивать и кто будет созидать собственный мир при этом всеобщем смятении.

– Я даже не знаю, о чем вести речь, – Нестору были уже утомительны все эти блуждания вокруг да около, ему нужен был конкретный инструктаж. – Понимаю, что модель взаимодействия создадут техники Седьмого дна. Но сам концепт? Кое-что я уже знаю. А в чем роль Индрина? Что там, на оси мироздания, должна прокрутить его диссертация, названия которой я никак не могу запомнить?

– «Адаптивные стратегии корреляции и ретрансляции обобщенных семантических полей», – почти мечтательно произнесла Лариса-Справедливость. – Что ж тут непонятного?

– Все тут непонятное, – честно признался Нестор. – Думаю, школьный филолог тоже сел бы в лужу. Докторская – это не диплом бакалавра.

Лариса присела и погладила кошку.

– Помнишь, ты читал о Вавилонском столпотворении?

– Помню, – кивнул Нестор. – Еще с Соней.

– Это тема твоего концепта. А теперь рема…

– Прошу прощения, – Нестор решил сразу бороться с непонятными терминами. – Требую пролить свет: тема, рема.

– Хорошо, – согласилась Лариса. – В любом высказывании есть несколько компонентов. В первую очередь, это тема – исходная составляющая, опора дальнейшей передачи информации, тот блок, от которого можно оттолкнуться. Пока все понятно?

– Абсолютно, – кивнул Нестор.

– Далее необходимы некие элементы перехода. Они связывают тему, фундамент, с дальнейшей надстройкой – ремой. В предложении в роли таких элементов перехода, как правило, выступают связующие глаголы. Таким глаголом будешь ты, Нестор. Ты свяжешь то, что уже есть в голове Индрина, в его понятийном аппарате, в его мировоззренческом концепте, с тем, чего в нем пока нет и не может быть.

– Потому что он филолог, – догадался Нестор.

– Именно потому, что он филолог, – одобрила догадку Лариса-Справедливость. – Он имеет прекрасные способности к обобщению, но материал, который ты должен включить в машину его анализа, лежит за пределами привычной для него филологии, за линией разграничения между тем, что он считает лишним, и тем, что он принимает как необходимое для анализа. Он еще не Дракон, Нестор. Он не видит всю систему целиком. И в этом спасение Взвеси – он еще вправе, он еще на том уровне, когда ощущает необходимость воздействий и преобразований.

Нестор взглянул на мангал. Угли почти погасли, мясо нужно было снимать, чтобы не пересушить. Он сгреб «кочергой» угли, сгоревшие почти в золу, но еще дававшие тепло, в одну сторону мангала, а шампуры с кусочками мяса и кольцами лука сложил горкой с другой стороны – так мясо не остынет и не пересушится. «А вот для скумбрии придется подкинуть уголь из бумажного пакета, – подумал Нестор. – Этого жара явно не хватит». Потом глянул на Ларису и сказал:

– Я внимательно слушаю.

49

Тему Нестор уяснил уже ранее. Тема – это готовый фундамент, уже плотно сидящий в понятийном, категориальном аппарате. Рема поднимается по кирпичику, опираясь на этот самый фундамент. Части соединяются при помощи элементов перехода. Элементом перехода был он сам. Осталось разобраться с ремой. Как оказалось, рема – это ядро высказывания, суть, то, что развивает тему в новом аспекте. Собственно, ради ремы и выстраивается высказывание. И рема была такова.

Вся суть в целостности. Если разорвать мир на язык, миф, взаимоотношения, природу, математику, на науку и религию, на химию и алхимию, на вымысел и реальность, на Космос и Землю, то целостность мира будет разрушена. Анализировать – хорошо; препарировать при анализе, безвозвратно отделяя части от целого, – плохо. Даже не плохо. Плохо – это категория субъективная. Тут лучше говорить – необратимо. А необратимые шаги – верный путь к пропасти.

Физик разложит по пунктам основы механики и покажет, как можно сдвинуть Землю, если иметь точку опоры и рычаг нужной длины, если выбрать нужное плечо приложения нагрузки и правильное плечо приложения силы. Физик мыслит категориями механики. Метафизик объяснит, как изменить мир одним желанием, обычным «Sic volo!». Он расскажет, как использовать силу, невидимо разлитую в пространстве и подвластную человеческому желанию. Он мыслит категориями магии. Они не понимают друг друга.

Мир разорван на естественное и человеческое. В «Хуайнаньцзы», древнекитайском философском трактате, так сказано об этом, хотя речь шла о другом: «То, что у буйвола раздвоенные копыта и на голове рога, а кони покрыты гладкой шерстью и имеют цельные копыта, – это небесное. Опутать рот коню удилами, продырявить нос буйволу – это человеческое».

Люди живут среди естественного, трансформируя его в человеческое. Человек могуч, внутри него сокрыта великая сила. И речь не только о Драконах или Нагах. В каждом человеке. Вот только момент приложения силы и та самая точка опоры – не личный выбор. Уже давно не личный выбор. Выбор мог быть личным до тех пор, пока человек настраивал собственный голос в унисон хору мироздания. Но хормейстеры сменились. И теперь точки приложения силы выбраны кем-то для всего человечества. И выбраны неверно.

Поддерживать гармонию Вселенной, идти в ногу с космическим ритмом – сложно. Это тонкое искусство, здесь нужен высокий уровень компетентности, панорамность мышления, системность действий и глубина постижения. Этими качествами некогда обладали посредники между Драконами и иллюзорным миром Бытия – боги. Но боги мертвы. Интересы же тех, кто занял их место, лежат совсем в иной области. Человек перестал быть волевым элементом творения. Он стал безвольным инструментом разрушения.

Последний удар был нанесен тогда, когда самым понятным для человека, материальным, самым осязаемым объектом приложения силы стали деньги. Процессы, которые современная социология называет социальными: развитие культуры, искусства, отношения полов, конкурсы красоты, кинофестивали, всевозможные биеннале, спортивные состязания всех уровней и даже наука и религия, – больше социальными не являются. Это процессы экономические. Экономика, буквально, – это хозяйственное управление определенной территорией. Кормчие хозяйствуют, а территория управления – вся Земля.

Когда современные средства массовой информации говорят о глобализации, о межгосударственных связях, о товарообороте, о культурном обмене и даже о том, что наш балет выступал на сцене их оперного театра, – все это разговоры об экономике. Раньше человек путешествовал, чтобы увидеть мир, ел, чтобы насытиться, пил, чтобы напиться. Теперь маршрут путешествий прокладывают туроператоры, что и где есть говорит Мишлен, что пить рекомендуют сомелье и кависты. И ничего нет в этом плохого или хорошего. Так есть. Но так не должно.

Все человечество стремятся объединить под одним флагом – не важно, какого он цвета, но в его ткани – и в основе, и в утке – одни и те же нити. Нити универсального эквивалента. А вот универсальный эквивалент – это не просто человеческое, подминающее под себя естественное. Это антоним естественному. Это антиестественное, подминающее – теперь уже под себя – все человеческое.

Человечество противиться, человечество упорствует. Человечество еще помнит свою истинную природу. Человечество не хочет бросать свои вязанки родного хвороста и милых, своими руками сложенных в поленницы дров в один общий костер. Костер, который сжирает все, что может, а тепла дает – лишь малой части, лишь кормчим.

Это упорство нужно было сломить. И тогда был предпринят ход простой и гениальный, полностью изменивший противостояние энергий на глобальном гобане – доске для игры во всеземное го. Добрые уютные этнические очаги были противопоставлены по самым естественным параметрам, которые ранее объединяли их: по национальному и языковому признакам. Речь даже не идет о признаке религиозном: религия – более позднее, искусственное образование, в основе которого лежат национальность и язык.

Человечество рассеяно по миру – и это здорово, но человечество разрозненно и видит границы там, где нужно искать родственные связи. Вавилонская башня – это та же гора Меру, тот же Белый Ясень, Иггдрасиль, камень Алатырь, Эц ахаим и Эц адаат, Ось Мироздания. Смешение языков – не одномоментный акт гнева богов или бога. Не было единого языка и не могло быть: язык формируется на определенном ландшафте, а Земля никогда не была однородной пустыней или некими райскими кущами, сотворенными по картинке из рекламного туристического журнала.

Путь человечества – это путь к единению, но не через комкание в единую экономическую систему, не через через стискивание под неумолимым прессом универсального эквивалента, служащего интересам тех, кто занял место древних богов. Путь человечества – к единению через поиск языкового родства.

Дети разных ландшафтов и разных культур могут и должны быть слиты в единую культуру, человечество. И путь нужно искать именно в языке. В языках. В единых корнях, в похожестях и общностях, которые сегодня представляют как разности и причины для непримиримых конфликтов.

Мы учим иностранные языки, лишь мнимо приближаясь к их знанию. Мы учим не языки, а койне – сленг торговцев. И выучив иностранный на уровне койне, мы не становимся свободнее. Наоборот, теперь наш разум подвержен атаке еще и с этой стороны. Чем больше койне ты знаешь, тем меньше у тебя свободы, тем более ты ограничен господствующей доктриной, сделавшей тебя частью некоей глобальной антиестественной системы. Ты можешь торговать, вести переговоры и осуществлять деловое общение, не понимая, что это торговля лишь одним товаром – тобой. Вошедший в Круг раздвигает его пределы, но не выходит из них. И тебе кажется, что ты делаешь только свое, нужное тебе. Но одновременно это полезно Кругу. Круг достаточно велик для такого пересечения интересов.

Глеб Сигурдович Индрин пока еще внутри системы. В нем еще не проснулся Дракон. Когда это произойдет, его крылья вынесут Индрина за границы Взвеси, его разуму станут подвластны предикаты, для нас непостижимые. А пока он – обычный человек. Он хочет, может и должен повлиять на систему. Его задача – перевернуть мир, стоящий на голове, и поставить его на ноги. Его работа станет фундаментом, отправной точкой, стартовой платформой. Опираясь на научные изыскания доцента Индрина, многие ученые в будущем напишут свои работы, которые также станут опорой для дальнейших поисков. Одновременно, уже в ближайшие десятилетия, Юджин Гуляйкофф – сегодня Женя Гуляйков пока лишь перешел в десятый класс – предложит миру законы квантовой социологии, на основе которых выведет поворотную технологию – брендденг. Процессы очистки массового разума и изменения вектора мировосприятия будут развиваться параллельно. Через несколько столетий монолит господствующей доктрины будет раздроблен и мир получит шанс вернуться на путь естественного развития.

– Произойдет индоктринация? – уточнил Нестор.

– Произойдет индоктринация человечества, – подтвердила Лариса-Справедливость.

– И Взвесь не осядет илом? – спросил Нестор.

– И Взвесь обретет шанс не осесть илом, – уточнила Лариса-Справедливость.

Нестор глянул на мангал – зола остыла, но мясо было еще теплым. Его нужно было нести к столу – либо сейчас, либо снова разжигать мангал. Нестор глянул на Ларису. Она по-прежнему смотрела поверх забора на бордовые облака в закатном небе. Глаза ее были чисты и красивы, но знакомые искры уже погасли. Лариса вновь была женой Кира, элегантной женщиной, приехавшей вместе с мужем отдохнуть на природу. Нестор взглянул на крыльцо. Кир стоял (давно ли?) у входных дверей и завороженно смотрел на свою жену. Да уж, такие преображения вызывают устойчивый когнитивный диссонанс. Даже у Нагов-Наставников.

– Откройте дверь, – крикнул Нестор. – Я шашлык несу.

Кир очнулся и с готовностью отворил дверь.

– Пойду Нине помогу сделать перемену, – улыбнулась Лариса и заспешила в дом, пока Нестор снимал подстывшие шампуры на разнос.

50

На столе образовались мадера и херес. Вырос торт, не ручной работы, а купленный в супермаркете. Кир говорил много, был словоохотлив, наверное, пытаясь выкристаллизовать из памяти неожиданное превращение Ларисы в Справедливость. Превращения, собственно не было, а была актуализация определенного качества, которое и так присутствует в каждой женщине. И когда Наставник инструктировал своего подопечного, то предсказывались разные вероятия, но виденное и слышанное вживую – это реальность, а не просто допустимая потенция. От выпитого вина и пережитого Кир раскраснелся и обращался к присутствующим с некоторой – вполне, правда, допустимой – долей фамильярности: Нине он говорил «Ниночка», а к своему «юному падавану» обращался на «ты».

– Здесь, Нестор, жизнь, – говорил Кир, понимая, что в их маленькой компании все вопросы уже перешли на светлую сторону – в разряд ведения или, во всяком случае, подразумевания. – Жизнь, со всеми ее нелепицами, пакостями и лживыми словами. А истины, Нестор, абсолютны и вечны; они не имеют с жизнью ничего общего. Ддефферсон говорил, что истина восторжествует, даже если ее просто предоставить саму себе. Вот только порой даже величайшая истина может стать бедствием.

– Опять об истинах, – улыбнулась Лариса, которая лучше всех присутствующих знала своего мужа, чаще слышала его. – О каких истинах или о какой истине ты сейчас? Кто для тебя истина в последней инстанции? Кто-то из ныне живущих авторитетов? Кто-то из прошлого? Бог? Светлые сущности из этого верхнего мира?

– Саттва, – подсказал Нестор.

– Из Саттва, – Лариса поблагодарила кивком за подсказку. – Или так высокочтимые тобою Драконы? Кто?

Кир нежно глянул на жену и сказал:

– «Не беспокойся об умерших святых, не беспокойся о священных писаниях. Старайся найти живого мастера».

– Кто? – коротко спросила Лариса.

– Ошо, его женщины любят читать, – Кир сделал свой любимый жест – хлопнул себя ладонями по широким бедрам. Кир готовился к новой волне процесса, который филологи назвали бы «иллокутив», так сказать, разговор с намерением.

– Истинные боги людей старше любой религии, – горячо постулировал Кир. – Заметьте, что люди и народы на нашей планете меняются – люди умирают, народы ассимилируются или как там называется этот процесс? Фузия? Консолидация? Интеграция? И наоборот – прибавьте ко всем этим процессам «де». А вот истины остаются. Остаются некие общие идеи. И, прошу заметить, как сказал кто-то умный: «Есть вещи, которые не стареют, но догмы, созданные разумными существами, к ним не относятся». Так что истины – это нестареющие идеи.

– И созданы они не разумными существами? – «наивно» спросила Нина. Нестор улыбнулся про себя: жена подтрунивает Наставника.

Кир взглянул на Нину отрешенно – был на своей волне, в своей теме, но потом сориентировался.

– В романе Ефремова «Час быка» Вир Норин, один из героев, прилетевших на духовно запущенную планету Торманс, которая, кстати, по многим параметрам напоминает нашу Взвесь, решил проверить свои способности при помощи специальной публичной машины, установленной в почтовом центре. Способности Вира Норина на несколько порядков превышали способности любого жителя планеты Торманс. Но машина выдала неожиданный результат, – и, видимо, этот отрывок романа произвел на Кира большое впечатление, поскольку он процитировал по памяти:

– «Умственные способности низкие, психическое развитие ниже среднестоличного, туп и глуп, но мышечная реакция превосходная. Советую искать работу водителя местного транспорта».

Кир обвел собравшихся восторженным взглядом, наблюдая за произведенным эффектом. И тут же пояснил:

– Дело в том, что машина была запрограммирована соответственно нормам Торманса, она не в состоянии была понять и принять как вводные данные те показатели, которые ушли далеко за пределы ее высшего оценочного уровня. А потому предсказуемо вывела их за пределы низшего уровня.

– И что это значит? – спросила Нина. Крепленое вино Нина осилить уже не могла, поэтому пила чай.

– А это значит, что вечные идеи – истины – привнесены в систему из внесистемья. И, конечно же, таким ветром, который нельзя подвергать оценке по параметрам, заданным самой системой.

– Не пугай Нину, – пожурила мужа Лариса. – Ты же умеешь быть адекватным собеседником.

– Значит, все-таки творцом истины в последней инстанции является бог? – Нина показала тем самым, что вполне комфортно чувствует себя на тех высотах, которые задал в разговоре Кир.

– Творцом? – как это часто случается в беседах, где незримо присутствует Дионис, собеседники часто непоследовательны. С темы на тему их заставляют переключаться какие-нибудь яркие маркеры: слова, соотносящиеся с животрепещущими, пульсирующими в разуме понятиями. Вот и теперь Кир неизбежно зацепился за слово «творец», поскольку сама антитеза созидание-разрушение была для него темой живой, обволакивающей его сознание перманентными размышлениями. – А кто он – творец? Если Вы, Ниночка, о боге конфессиональном, то, например, Святая Троица – такое же коллективное существо, как юридическое лицо в современной бухгалтерии. Только вместо Устава – Писание, а вместо учредительного собрания – тайная вечеря. Не я сказал, но, как Вы понимаете, не могу не подписаться. Природа истинного творчества – в исключительном созидании, вы уж простите меня за повторение понятий да разными корнями. Истинный творец – принимает на себя ответственность и наделяет окружающих или подопечных благами. Тот, кто маскируется под творца, – воздействует на окружающих законами, заветами, обетами да требованиями, а от них требует подчинения, следования, соответствия.

Кир долил андалусского хереса в высокий фужер – в доме не было специальных бокалов (да и где их взять, кроме Испании?), поэтому херес пили из шампанских фужеров, которые со специальными бокалами весьма схожи по форме и функции.

– При этом каждый мыслящий человек видит противоречие между реальным содержанием и постулируемой формой. Вот и возникает непреодолимое желание найти того, кто это противоречие создал. Но беда наша в том, что мы не слышим друг друга. Мы не мыслим собственным разумом, не генерируем собственных идей, а лишь пользуемся предлагаемым нам суррогатом. Ведь что такое идея?

Кир схватил салфетку, извлек откуда-то, чуть ли не из воздуха, фломастер и быстро набросал на салфетке некий рисунок, напоминающий два сросшихся огурца – верхняя часть двух пересекающихся овалов была общей. Нестор грустно улыбнулся: он знал, кто заразил Наставника этой забавной привычкой – рисовать на салфетках. Семен Немирович Волх, черно-белый Дракон, и поныне незримо присутствовал за столом.

– Здесь, – Кир ткнул фломастером в один из овалов, – первый атрибут, первое качество. Вот здесь, – и фломастер уткнулся во второй «огурец», – второй атрибут, второе качество. Наше мышление обрабатывает информацию, полученную о двух различных атрибутах, сравнивает полученные результаты и выдает некий третий атрибут, третье качество, – и фломастер обозначил жирным кругом общую часть овалов. – Вот этот третий атрибут, новый, полученный в результате сравнения двух первых, и есть идея, и есть мысль свежая и готовая к применению. Этот механизм давно изучен. Чтобы на выходе наш разум получил не свежую идею, а заранее подготовленную, удобную для господствующей доктрины, в процесс сравнивания нужно добавить несколько заданных аргументов, – и Кир начертил на салфетке еще несколько хаотично расположенных овалов, чьи части пересекались в различных вариациях и вели в сторону от нарисованного до этого жирного круга. – Вот так наше сознание уводят от самостоятельной генерации мыслей и приводят к генерации обусловленной. Таким образом, нас отучают мыслить самостоятельно. Мы начинаем обращать внимание только на «вычеканенные» специальные точки, брендированные, влезающие в мозг без спроса. А краски живой природы, ее звуки – естественные и яркие, но, в сравнении с брендовыми конструкциями, они пестреют для нас аляповатым, ничего не значащим фоном. Ведь человек видит и слышит только себя самого. И если он не может найти себя самого в красках и звуках, то они просто теряют для него ценностный, прикладной смысл, утрачивают содержание. Проще говоря, идея появляется тогда, когда при сравнении двух различных акциденций выявляется общий атрибут. Вот он и будет новой идеей. Общее качество двух явлений. И – ох! – как не многие могут нынче выявить это самое общее качество при сопоставлении двух, на первый взгляд, разнящихся явлений, событий, вещей. (Кир изобразил на другой салфетке новый рисунок: цветок со многими лепестками и общей сердцевиной). На самом деле, уровень интеллекта можно измерить только одним критерием: как много общих атрибутов может обнаружить человек, наблюдая разнородные явления.

Тут Лариса заволновалась. Кир ушел в дебри, вряд ли интересные собравшимся. Тем более, что Кир никому больше принять участие в разговоре не давал. «Остапа несло». И если Нестор или Нина сейчас попробовали бы вставить любую фразу, задать любой вопрос, это могло послужить основой для нового дискурса. Лариса мягко, но настойчиво «засобирала» мужа домой. Делала она это не в первый раз (Нестор терялся в догадках, где и в каких таких обществах мог еще ораторствовать Наставник?), поэтому выходило у Ларисы собирание ловко и умело. Не прошло и получаса, как Нестор и Нина, рассыпаясь в благодарностях и надеждах, уже усаживали гостей в вызванный автотранспорт.

– Человек, живущий земной жизнью, отвечающий за земное – семью, детей, быт, – отделен целой пропастью от человека, живущего Великой Ответственностью! – выдал Кир на прощание, будучи уже «одной ногой» в машине. – Но именно это их и объединяет!

Перед тем, как сеть в такси, где уже расположился на переднем сидении Кир, Лариса посмотрела на Нестора долгим грустным взглядом. Нестору предстоял сегодня непростой путь.

51

Комната была без окон и дверей. Комната была обита бордовым бархатом. Куб с багровыми внутренними сторонами граней. В комнате царила полутьма. Единственный источник света – настольная лампа на столе в центре комнаты. Латунная, желтая, и поэтому свет, исходящий от нее, тоже был каким-то латунным.

В углу, на невысоком постаменте, даже не постаменте – так, маленькой ступеньке, возвышалась статуя Гермеса с младенцем Дионисом на руках. Высокий – выше двух метров – голый красавец Гермес широким жестом указывал малышу на горние выси. Любознательный Дионис увлеченно следил пытливыми глазками за простертой дланью и сам тянул ручонки вослед. Статуя была выполнена из желтоватого мрамора, а может быть, желтоватый оттенок возникал благодаря специфическому освещению и обивке комнаты-куба. Через руку Гермеса была перекинута роскошная кошма, служившая Дионису мягкой подстилкой. Отрез шерстяной ткани был покрыт бордовой, как и все в этой комнате, киноварью. Тяжелые складки ниспадали до самого пьедестала и частично покрывали его.

Стол был пуст, но Нестор знал, что на столешнице в любой момент может возникнуть, что угодно, – стоит только захотеть. Нестор сместил фокус восприятия – это тоже было допустимо в данной реальности – и оглядел себя со стороны. Огромный, чуть ли не в треть объема комнаты, амарантовый Наг, свернувшийся в три кольца и одно полукольцо. Капюшон раскрыт, но в этом нет угрозы: здесь, в комнате, нет врагов, только друзья. Вернее, друг.

И этот друг сидит напротив, по ту сторону стола. Его ноги собраны странным образом – нечто среднее между позицией японского игрока в го и индийского йогина в лотосовой медитативной позе. Невозможно? Пожалуй, но не в этой реальности. Перед Нестором сидит Глеб Сигурдович Индрин. Все, как при первой и пока единственной встрече: перекособоченный пиджак, брюки не в тон, примятая рубашка, стоптанные вкривь туфли. Даже черный портфель из кожзаменителя имеет место быть по правую руку. На носу – все те же дедовские очки с немощной диоптрикой в простенькой оправе.

– Всегда мечтал побывать в Нагалоке, – весело начал доцент Индрин. – Это здесь?

– Здесь, – кивнул змей. – И еще во многих местах.

– Там по-другому? – живо поинтересовался Индрин.

– В чем-то по-другому, – согласился змей. – А в чем-то – точно так, как здесь.

– Покажешь? – попросил Индрин.

– Обязательно, – заверил змей. – Но не сегодня. И не все. Кое-где в Нагалоке опасно.

– Опасно для человека? – догадался Индрин.

– Верно, – похвалил змей. – Для человека. Но и здесь опасно для человека.

– А почему я тогда здесь? – удивился Индрин.

– Потому что ты – не человек. Вернее, не совсем человек, – пояснил Нестор.

– А кто же? – допытывался Индрин.

– Ты – риши, дваждырожденный и совершенномудрый, – сказал Нестор-змей.

– Риши? Один из семи медведей? Или просто философ?

– Не просто философ, но и не один из семи. Ты особенный.

– Могу я создавать чудищ, писать Веды, читать мантры и воплощаться в звездах? – хитро спросил Глеб Сигурдович.

– Писать – да, – ответствовал змей, – но не Веды. Если напряжешь память, очистишь ее, то вспомнишь, как общался с Ману.

– С первочеловеком? С Адамом? – Индрин честно попытался напрячь память; видимо не вышло.

– Адам – это просто слово, человек. А ты общался с Ману, что в переводе с санскрита означает «мыслить». В этом варианте имени первочеловека отличительная черта всего людского рода обозначена выпукло, не размыто, как в древнееврейском. Там «Адам» означает «грязь», «глина». И уже от глины – человек.

– Кто из нас риши? – спросил Индрин с веселым задором.

– Я не риши, – прошипел змей, – но тоже интеллигентный человек.

– Человек?! – рассмеялся Индрин и даже позволил себе некоторую вольность – слегка дернул Нестора за хвост, который тот неосторожно раскинул под столом и простер почти до самых ног Глеба Сигурдовича.

Нестор раздул капюшон, но вне каких-либо мыслей застращать собеседника, – так, для поддержания тонуса. И продолжил:

– А еще ты можешь писать. Но не Веды.

– А что? – Индрин был весьма заинтересован.

– Диссертацию, – напомнил змей.

– В Нагалоке знают про мою диссертацию? – не удивился, а как бы уточнил доцент Индрин.

– «Адаптивные стратегии корреляции и ретрансляции обобщенных семантических полей», – произнес Нестор, как мантру. – Забористая штука. Наши все прочитали и ждут продолжения.

– Продолжения? – удивился Глеб Сигурдович. – Последние страницы дописаны. Осталось чуть доработать практическую часть, оформить список использованной литературы. Ну, и прочие мелочи – уточню в переписке с оппонентами. Автореферат и демонстрационная графика уже готовы. Консультант доволен, предварительная, на кафедре, уже прошла. Какое такое продолжение?

– Ну, пусть не продолжение диссертации, – согласился змей, – пусть просто новые статьи в развитие темы.

– Вы мне льстите, – смущенно замялся Индрин. – Конечно, тема не исчерпана, и я еще буду над ней работать в дальнейшем…

– А Вы не пробовали посмотреть под другим углом? – змей расслабил тело и перетек в два с половиной кольца. – Скажем, выйти за пределы сугубо филологических проблем и посмотреть на проблему адаптации семантических полей шире?

– Шире? – опешил Индрин.

– Скажем, с позиций экономической глобализации? – предложил змей.

– Скажете тоже, – улыбнулся Индрин. – Ну, каким же боком экономическая глобализация коррелирует со стратегиями адаптации?

– А разве речь не является основой всех процессов, исторически протекающих в культурных пластах? – провоцировал змей.

– Безусловно, является, – согласился Индрин.

– А разве экономические взаимоотношения – не часть культуры? – змей теперь двигался, и его движения можно было сопоставить с хождением человека туда-сюда в процессе беседы.

– Не вызывает сомнений, – вновь согласился доцент Индрин.

– Так почему бы не провести параллели? Почему бы не выстроить вертикали? – искушал змей. – Почему бы не расширить зону изысканий, не связать воедино разные планы социальной деятельности?

– Ну, не знаю, – нерешительно замялся Индрин. Он так намаялся со своей диссертацией, что перспектива не углублять свой научный взор в изучаемые толщи, а расфокусировать свой аналитический гений до масштабов всей культуры в целом его не вдохновляла.

– Сыграем? – предложил змей и на столе, в свете латунной лампы, возникла шахматная доска.

– Вы имеете в виду какую-то конкретную партию? – поинтересовался Глеб Сигурдович. – Бессмертную? Оперную? Вечнозеленую? Или вы хотите разыграть, например, битву при Гастингсе?

– Что Вы! – если бы у змея были руки, он бы их развел в стороны. – Зачем нам чьи-либо шедевры. Оставьте их авторам – Андерсену, Морфи, Стейницу. Вы же риши, да и я не шит, как говорят, лыком. Давайте затеем собственную игру, исключительно комбинационно-позиционную. Ее, конечно, не запишут в анналы шахматного искусства, но сами-то мы удовольствие получим? – и Нестор подмигнул змеиным глазом.

– А давайте! – легко согласился Индрин. – Крутите! – но потом обратил внимание на отсутствие у змея рук, а потому сам смел с доски две пешки – белую и черную, дабы разыграть цвет шахматных армий.

52

За игрой в шахматы они провели несколько часов. Они разыграли пять или шесть партий. Ходили быстро, почти не задумываясь. Их разумы послушно выдавали все возможные варианты уместных комбинаций. Если кто и пытался случайно пойти по пути кого-либо из известных гроссмейстеров, то противник тут же подмечал это и мгновенно указывал на промах. Так они шикали шутливо друг на друга, грозили пальцем (доцент Индрин) или кончиком хвоста (Наг Нестор). Им бы наскучило это занятие, они наверняка перешли бы к иному виду интеллектуальной деятельности, если бы играли «насухо». Но в какой-то момент Индрин важно произнес:

– Риши, пусть даже дваждырожденный и совершенномудрый, – это не риши, если он не может стать снова всего лишь обычным человеком, хотя бы на время, – человеком, несущим свой экстаз в бутылке с вином.

И на столе возникло вино и два бокала. Нестор обвил бутылку хвостом и поднес ее ближе к глазам, стремясь прочитать этикетку. Зрение Нага ничем не отлично от обычного человеческого зрения, кроме способности «видеть душой». Наги не линяют из сезона в сезон, не сбрасывают кожу – лишь меняют ее цвет, спускаясь на очередное Дно. Поэтому глаза их не покрыты защитной пленкой, мутнеющей ко времени линьки, как у пресмыкающихся животных. Зрение Нага хрустально чисто в любое время года, в любое время дня и ночи. Зрачки Наговых глаз – человеческие зрачки, они не вытянуты вертикальной щелью, как у тех змей, что ведут ночной образ жизни. Умение «видеть душой» настолько самодостаточно, что необходимость в каких-то особых усовершенствованиях, как, например, орган термолокации, позволяющий змеям во время охоты улавливать тепло тел своих жертв и на основе этого определять их месторасположение, для Нага не является актуальной. Поэтому, чтобы прочитать этикетку, Нестор обвил бутылку с рубиновой жидкостью хвостом и поднес ближе к глазам.

– Это не обычное вино. Это просто символ экстатического состояния, – услышал он из-за спины. Голос был детский, но не писклявый, а полного тембра и великолепных акустических характеристик.

Нестор обернулся. Малыш Дионис сидел на бордовой кошме, удобно облокотившись о бицепс мраморного Гермеса. Малыш свесил ножки и весело, амплитудно размахивал ими. Ручонки он теперь не простирал к горним высям, а упер их в по-детски пухлые бока. Глаза смотрели лукаво и задорно. Встретившись с Нестором взглядом, маленький оживший Дионис подмигнул и продекламировал:

– Где нет вина, сердца разбиты, для них бальзам – вина кристалл.

Глотни мертвец его хоть каплю, он из могилы бы восстал.

– А я знаю, – доцент Индрин чуть не захлопал от радости «узнавания». – Это Рудаки. У него еще есть по нашему случаю:

– Все, что видишь, все, что любишь, недостойно мудреца,

Зелень, и миндаль, и вина – нет им счета, нет конца!

– Мир – змея, а честолюбец – это тот, кто ловит змей,

Но змея от века губит неудачного ловца! —

Подхватил Дионис чистым голоском и оба – малыш и доцент Индрин – посмотрели на Нестора, как бы намекая, что Рудаки писал-то, собственно, про него, про змея. Нестор понял, что началась совсем другая игра. Нужно было достойно парировать, и змей продекламировал:

– Приди, утешь меня рубиновым вином,

На чанге заиграй, мы пить с тобой начнем…

При этих словах в руках малыша появился струнный музыкальный инструмент. Однако выглядел он не «треуголкой», как персидский чанг, а имел характерную форму греческой кифары или римской лиры. Малыш вдохновенно ударил по струнам, и заканчивал декламацию Нестор уже под музыкальное сопровождение:

– Такого дай вина, чтоб яхонтом сверкнул

Тот камушек степной, что отразится в нем.

И чтобы песня длилась, хоть Нестор уже и замолчал, Дионис сам продолжил под звенящий перебор:

– Отречься от вина? Да это все равно,

Что жизнь свою отдать! Чем возместишь вино?

Могу ль я сделаться приверженцем ислама,

Когда им высшее из благ запрещено?

Слова из рубаи Омара Хайяма об исламе особенно забавно звучали из уст совсем юного древнегреческого бога. Нестору трудно было представить себе Диониса исламистом. Малыш заметил, что змей уделяет ему внимание, и залился звонким смехом. А потом неожиданно стал серьезным и сказал с важностью старца-суфия, умудренного немалым жизненным опытом:

– Женщина, неспособная понять или хотя бы принять пристрастие мужчины к вину, никогда не сможет стать хорошей женой.

– Вот потому я и не женюсь! – поддержал доцент Индрин.

– Вы ж не пьете, Глеб Сигурдович, – попытался урезонить его Нестор, но в доцента вселился бес противоречия. Да и не хотелось ударить в грязь лицом в присутствии бога виноградной лозы.

– Пью! – отчаянно заявил он.

– Ну, не так же, чтобы очень… – настаивал змей.

– Очень! – возопил доцент Индрин. – Я очень пью! – Но потом успокоился и заметил уже более ровно:

– Пью я или не пью – дело обстоятельств. Но не женюсь я именно по указанной причине!

После чего прочитал трогательно, как первокурсник театрального училища на вступительном экзамене:

– От злой жены или душой отчайся,

Иль по миру бродяжить отправляйся.

– Саади? – с пониманием темы уточнил Дионис.

– Саади! – все еще экзальтированно подтвердил Индрин.

– Не бывает злых жен, – заметил Нестор. – Нужно искать причину злости. А причина злости – в непонимании.

– Вот-вот, – поддержал малыш Дионис, – о чем я и говорю.

– А женщина не сможет понять, – змей отполз от стола, где ранее находилась шахматная доска. Теперь доски не было. Осталась только вечно не пустеющая бутылка вина, хотя Глеб Сигурдович пил без остановки: когда его уста не были заняты разговором, они были заняты вином. Бог на руках мраморного Гермеса проследил за направлением змеиного взгляда и снова залился смехом.

– Какие шахматы? – звенел бог-малыш. – В Древней Греции не играли в шахматы. У нас играли в кости. И азартно играли, доложу я вам.

– Женщина не сможет понять, – повторил змей. – Это то, что политики называют двойными стандартами. Пола два и, соответственно, набора жизненных стандартов – тоже два. Все вопросы с виноградной лозой, с воспитанием детей, с количеством увлечений и половых актов на стороне – все эти вопросы мужчины решают из своей системы координат, а женщины – из своей. И вся история нашей Взвеси – это попытка двух полов перетащить друг друга в собственную плоскость мировосприятия. Ведь гармония наступает лишь тогда, когда мужчина и женщина в семье живут по одним законам, на вещи смотрят под одним углом. Когда все вводные на выходе дают один и тот же результат.

– Когда муж и жена – одна сатана! – радостно заключил Дионис. Потом виновато посмотрел на собеседников и добавил:

– Что я могу сделать? Жена не рифмуется ни с Аидом, ни с Тартаром. Даже Плутон не подходит. Пришлось использовать иврит.

– Сатана на иврите – противник, оппонент, так сказать, – уточнил для публики доцент Индрин. – Может быть, даже научный оппонент. Кто же тогда консультант на этой вселенской защите диссертации?

53

– Кстати, вся история Взвеси совсем в ином, – заметил Индрин, и Нестор весьма удивился его осведомленности: в иллюзорной реальности Бытия люди непосвященные уникальное понятие «Взвесь» обозначали совершенно иными терминами. Видимо, реальность бордовой комнаты имела свои законы. В конце концов, Индрин в этой комнате – риши, больше чем просто мудрец, а значит, всегда действует заново, не черпая информацию из недр Тамаса-памяти, а создавая новые информативные потоки, априори верные, поскольку рождены они из кристального источника. Старые и пыльные мысли – не для риши.

– Вся история любой Взвеси, – невозмутимо продолжал Индрин, не догадываясь о размышлениях Нестора, – это история погони за бессмертием, и никак иначе.

– В точку! – восторжествовал Дионис. – Все религии мира давно это просекли и поят народы…

– Опиумом! – вспомнил Нестор незабвенных Ильфа и Петрова.

Малыш Дионис посмотрел на Нестора настороженно, но потом расслабился и продолжил:

– Поят амритой, сомой, амброзией, нектаром. Только не так, как поят вас, Нагов, а в метафорическом смысле: вот, вроде, есть, а вот, вроде, нет. За неимением бессмертия реального человечество довольствуется обещаниями бессмертия утраченного.

– Древние боги поступали так же? – Глеб Сигурдович задал провокационный вопрос.

– Не могу знать, – развел ручонками Дионис. – Я бог молодой, из последних эшелонов. В мое время бессмертия никто не обещал. Герои его могли получить за особые заслуги. Некоторых воплощали в звездном варианте. Ну, как и семь медведей-риши. Земля была одна, одни правила.

– И язык был один, – Нестор свежо помнил разговор с Соней-Справедливостью и чтение отрывка о Вавилонском столпотворении.

– Кто сказал? – встрепенулся доцент Индрин.

– Ну, как же? – удивился змей Нестор. – Как вы, лингвисты, называете? Праиндоевропейская языковая семья?

– Что за макрокомпаративистская ересь? – насупился Индрин. – Кто привил Вам эту ностратическую, борейскую заразу? Педерсен? Старостин? Андреев? Иллич-Свитыч?

– Но что не так? – не сдавался Нестор. – Любой историк скажет, что большие народы поглощают малые, «учат» их своему языку. Но это более поздние процессы. А если представить, что был некогда один народ, который взял да и распался на множество малых?

– Понятно, – успокоился Индрин. – Мифов начитались. А вот в том, что большие народы учат своим языкам, тут я спорить не буду. Только говорить нужно не «большие народы», а «наглые, а потому сильные народы».

– Обоснуйте, – Нестор понял, что разговор вошел в нужное русло. Малыш Дионис пока не вмешивался, а лишь переводил пытливые глазенки с одного собеседника на другого. Кифары в его руках больше не было, а держал он, крепко сжимая всей маленькой ладошкой, за тонкую ножку хрустальный бокал с красным вином. Вино в детских руках смотрелось диковато, но Нестор заставил себя сделать сноску на божественную суть и специализацию малыша.

– Да, пожалуйста! – Индрин был на коне, он чувствовал, как в стоячий пруд его диссертационной темы вливается полноводная река новых подходов и методов. Он взлетел над адаптивными стратегиями семантических полей, пусть даже самых обобщенных. Корреляции и ретрансляции теперь лежали совсем в иных высотах. Он пытался объять необъятное, и, что самое удивительное, у него получалось. Он отталкивался от Несторовых слов и изобретал свои, новые, наполненные жгучим, как перец, глубоким содержанием. – Вот вы же, насколько я понимаю, не новичок в исторических науках?

– Верно понимаете, – кивнул амарантовый змей тяжелым капюшоном.

– Вот кто прошелся тяжелым утюгом по территории, которую нынче принято называть Европой? Европой-то, кстати, назвали с их подачи, – Индрин повел рукой в сторону мраморного Гермеса и ожившего Диониса. Малыш гордо заелозил по бордовой кошме и высоко задрал носик.

– Многие проходились, – были бы плечи – пожал бы ими змей. – Римляне, вандалы, гунны, викинги, монголо-татары, а до них и другие волны из Азии, и позднее…

– Не надо позднее, – остановил Глеб Сигурдович. – А до них кто населял эти благодатные земли?

– Кельты, в основном, – сказал Нестор. – Они, в свою очередь, берут начало в гальштаттской и латенской археологических культурах – это где-то первое тысячелетие до нашей эры.

– «Нашей эры», – по-доброму передразнил Индрин. – А их эра, – снова жест в сторону древнегреческих богов, – не наша? Кто решил, где наше, а где не наше? С ностратическими языками – та же колбаса. От латинского «nostrаtis» – наш. А до этих «ностратисов» жили себе – не тужили языки «не наши»: палеобалканские, те же кельтские, пиктские, каледонские, лигурские. Лузитане жили и кантабры, галльские народы-языки, наконец! А сколько народов славянских из Ямной, протокурганной, трипольской культур?!

– А моему трепещущему сердцу, – неожиданно вмешался божественный малыш, – все же милее КВК – Культура воронковидных кубков. Как-то близки мне их артефакты. Но это совсем из глубины веков – мегалитическая культура, из эпохи позднего неолита.

– Согласен, – кивнул змей. – Но разве все они не объединены в праиндоевропейскую языковую, а значит, и культурную, семью?

– Вот предыдущий оратор тут о мегалитах говорил, – Глеб Сигурдович кивнул Дионису благодарно, поднял бокал в его честь и выпил, после чего вновь налил себе из бесконечной бутылки. Дионис тоже хлопнул бокал одним глотком (вот ведь способный ребенок), и вино вновь заплескалось до самых краев без всяких подливаний. – По всей Европе и островам находим эти мегалиты: и менгиры торчат, и кромлехи кругами лежат, и дольмены громоздятся, и гробницы-каирны хранят свои тайны за каменными орнаментами. Кто все это возводил?

– Не знаю, – честно признался змей. – Друиды?

– Все спишем на кельтов и друидов! – доцент Индрин искренне расстроился от такой несправедливости. – Сейчас практически вся Европа говорит на языках романо-германской группы. Наследие Римской империи. Латинский язык. Вы, как сведущий в исторических науках змей, скажите, почему латинский-то?

– От названия маленького государства Ляциум, – напомнил Нестор. – Оно было метрополией Рима. А Рим потом подчинил себе собственную метрополию.

– Что-то похожее сейчас происходит между Штатами и Великобританией. А почему?

– Почему? – хором озадачились Нестор и Дионис.

– Потому что везде и всегда право народа – это право сильных, – ответствовал Индрин. – Правового поля нет. Правовое поле – фикция. Есть право силы. И не так важно – силы мускульной или силы интеллектуальной. Раньше сильные государства завоевывали слабые – благодаря силе оружия, силе денег. Потом подключилась дипломатия, и сильные стали завоевывать слабых при помощи хитросплетений заточенного под такие капканы разума. Но суть неизменна: сильный всегда блюдет собственные интересы за счет интересов слабого. В этом смысле – все по-прежнему со времен пещерных мордобоев.

– Вы, безусловно, правы, – вновь согласился Нестор. – Но выработаны же нынче какие-то защитные механизмы? Права нет. Но есть же Конституция, например…

– Конституция? – Индрин даже расплел ноги из своего полулотоса, намереваясь вскочить. – Конституция – свод защитных законов. Вот только кого или что эти законы защищают? Наиболее совершенно такое общество, которое не требует наличия Конституции, поскольку обладает необходимым и достаточным опытом прецедентов. Конституция нужна слабым народам, в качестве кляпа для народного голоса. Каждая новая власть в слабых обществах стремится усовершенствовать этот кляп, сделать его легче «всовываемым» и более плотно «затыкающим». Хотя, конечно же, в обществах с определенной традицией Конституция служит более или менее надежным балластом, который унимает буйную пляску законов и сдерживает социальные изменения.

54

– Iuppiter iratus ergo nefas, – вымолвил примирительно малыш Дионис. Обращение греко-римского божества к Глебу Сигурдовичу как к Юпитеру, верховному богу олимпийского пантеона, говорило о многом.

– При этом социальная жизнь немыслима без законов, без права, – уняв эмоции, продолжил доцент Индрин. – Как и социальная жизнь без речи, без языка. Все равно как немыслим дракон в синем небе меж самолетами гражданской авиации.

– Право, парящее над политикой и экономикой, – вот что немыслимо, – заключил Дионис. – А парящий в небе Дракон – это обязательная, а потому вечная метафора Вселенной. Кстати, Френсис Бэкон говорил, что над человеком мыслящим довлеют четыре демона, четыре призрака: рода, пещеры, рынка и театра. И под призраком рынка он подразумевал не только экономику, но и условность речи, привычку человека всему давать имя, обозначать словами.

– Речь как инструмент продаж? – вздохнул Индрин. – Конечно же, эра потребления подтягивает под себя все святые вещи: слово, искусство, образы. Я даже не говорю о религии. А что, кстати, Бэкон подразумевал под тремя другими демонами?

– В процессе познания, по мнению Бэкона, человек совершает четыре ошибки, – с готовностью ответил малыш. – Примешивает к познаваемому уже упомянутую условность речи, а еще условности собственного естества – демон пещеры; собственного рода – соответственно, демон рода; и условность философской системы, некоей господствующей в его разуме доктрины – демон театра. Сюда можно отнести и религию.

– Умно, – согласился Индрин. – Интересно, кто же режиссер в этом театре господствующих доктрин?

– Те же, кто и консультанты на вселенской защите диссертации, – обрадовано сообщил малыш.

Нестор почувствовал, что его «работа совестью» подходит к концу. Он не знал, кто из операторов играет роль Диониса. Скорее всего, того уровня компетенции, которым обладал амарантовый Наг Четвертого дна, пусть даже молодой и перспективный, в этом архиважном и архисложном мероприятии хватило разве что для игры в шахматы. Более тонкие нити зарождения нужной идеи в разуме Глеба Сигурдовича Индрина плел более опытный коллега. Вот он-то и играл роль малыша Диониса. Нестору выпала роль посредника. Для взаимодействия необходимо личное знакомство в реальности бодрствования. Как оказалось, в дальнейшем через посредника можно подключать к смоделированному сновидению и других участников. С такой схемой «работы совестью» Нестор сталкивался впервые. «Сновидения не могут подвергаться сомнению, а реальность – может», – пришли на ум чьи-то давно забытые занятные слова.

Нужно честно признаться, что опыта у Нестора было не так много: один раз в роли оператора и два – в роли реципиента. С Зоенькой, которая вывела его к Мировому Дереву и наделила пониманием картины мироздания; и с представителями четырех индийских варн у ночного костра. Хотя, почему только индийских? Согласно «Шах-Наме» Фирдоуси, мифический или полумифический царь персов Джамшид также разделил своих подданных на четыре сословия: жрецов, воинов, земледельцев и ремесленников. Деление чуть иное, но суть та же: гармония в мире социальных отношений возможна лишь тогда, когда каждому определено свое место в общественной иерархии. К такому расслоению древние цивилизации пришли естественным путем, ограничения не были приняты одномоментно в законодательном порядке, как, скажем, в Спарте законы Ликурга, спрятавшегося за тридцатью верными щитами. Таким образом были ограничены неуемные человеческие амбиции и несуразные волеизъявления. Настаивая на своем сокровенном, мы всегда ограничиваем кого-то в насущном. Китайцы так вспоминают о Золотом веке: «В те времена уста не произносили речей, рука не делала указующих жестов». Об этом же говорил Маленькому Принцу Король, думая о своем: «С каждого надо спрашивать то, что он может дать. Власть, прежде всего, должна быть разумной. Если ты повелишь своему народу броситься в море, он устроит революцию. Я имею право требовать послушания, потому что веления мои разумны».

– Но должен же быть способ установить мир на планете Земля? – спрашивал в это время доцент Индрин как-то понуро, почти отчаянно. – Бесконечные войны за ресурсы и территории…

– Уже нет, – решил вмешаться Нестор. – Для масс впечатление создано другое: все войны начинают и ведут уже не столько за ресурсы и территории, сколько за их универсальный эквивалент.

– За деньги, – весело подсказал малыш Дионис.

– За деньги, – кивнул змей.

– Но и всеобщее сближение стран и народов происходит на той же основе, – сказал Глеб Сигурдович. – Глобализация так же осуществляется на основе торговых интересов транснациональных компаний. Все эти многочисленные, – а суть, – один и тот же: Трансатлантические, Евро, Евро-азиатские, ШОСы, федерации и конфедерации, – союзы призваны сблизить потребителей, слить их в единый потребляющий монолит.

– Мегалит, – рассмеялся малыш Дионис.

Но Индрин только улыбнулся ему и продолжал:

– И цементом в этом монолите служит именно этот ваш универсальный эквивалент – деньги. Может, есть в этом зерно рациональное? Как в разделении общества на касты? Только это деление более демократично: позволяет перемещаться из касты в касту при наличии целеустремленности и способностей.

– Повышать индекс ССС при лояльном употреблении своих талантов на благо системы, – уточнил Нестор.

– Да, – поддержал Дионис. – Нужно быть в социальном тренде.

– Вот-вот, – Индрин был полностью согласен. – Как только все залезут в этот самый тренд, подчинятся его законам и требованиям, в мире наступит тишь и благодать.

– И это говорит филолог, – с укором со своих Гермесовых высот вмешался малыш Дионис. – Ученый, можно сказать, риши, который занимается самым естественным для человека и человечества предметом: речью, языком. Вы же понимаете, что тренд – акциденция искусственная, смоделированная для определенных целей определенной группы людей? Или нелюдей?

– Понимаю, – кивнул Индрин.

– И все экономические процессы, которые нынче принято называть социальными, служат для поддержания этой модели? – развивал мысль Дионис.

– Нет сомнений, – ответил Индрин, как отвечали друг другу собеседники в диалогах Платона.

– Так почему же мы слышим в этих стенах, – малыш раскинул ручки, отчего чуть не упал с бицепса бога торговли, но успел вовремя схватиться за бахрому кошмы. – Отчего в этих бордовых стенах звучат призывы подчиниться искусственному, а значит противоестественному образованию – тренду, вместо того, чтобы задуматься о единении на основании самом что ни на есть естественном – на основании поиска общих корней и сближения языков?! Лингвистическая глобализация?! Как вам?! – теперь малыш размахивал только одной ручонкой, в которой был зажат бокал вина. Вино от этого расплескивалось по бордовой комнате и тут же таяло, сливалось в однотонной цветовой гамме. А вот в бокале вино и не думало убывать.

Нестор только сейчас задумался: не случайно ли выбрана именно эта скульптура неизвестного древнегреческого мастера, найденная в Олимпии? Бог торговли Гермес-Меркурий, олицетворение материального, физического, земного, разумного, и бог виноградной лозы Дионис-Бахус, которого сопровождали безумные менады-вакханки, олицетворение духа, интуиции, метафизического прорыва поэтов, художников и музыкантов… Правда, у олимпийской статуи отсутствовали верхние конечности – у Диониса обе руки, а у Гермеса сохранилась лишь та рука, что поддерживала малыша.

– Пракситель? – решил не совсем кстати, но по случаю уточнить Нестор.

– Что, простите? – растерялся малыш Дионис.

– Не «простите», а «Пракситель», – уточнил Нестор. – Я спрашиваю, кто изваял статую.

– Ну, да, – сокрушенно закивал малыш Дионис. – Все мегалиты припишем друидам, все эллинистические статуи припишем Праксителю. Все стихи Пушкину, а трагедии Шекспиру приписывать не пробовали?

И тут ожил Гермес.

55

– Пора вставать, господа, – сказал Гермес голосом Кира, и Нестор понял, что малыша Диониса озвучивал кто-то другой. – Срочно пора вставать! Массированная атака по всем направлениям. Тебя, Нестор, мы отстояли, в доме Индрина – бой. А вот третья цель… Мы потеряли всю манипулу… Просыпайся, Нестор! – еще раз призвал Гермес и превратился в Нину.

Бордовая комната растаяла. Последнее, что увидел змей в моделированной техниками Седьмого дна реальности снободрствования, – испуганные глаза Глеба Сигурдовича Индрина, которого, очевидно, тоже кто-то выдергивал из сна в его холостяцкой квартирке.

– Нестор, просыпайся! – расталкивала Нина мужа. – Вставай, вставай же!

– Что случилось? – спросонья Нестор не мог разобраться в ситуации. Вернее, он уже все понял, просто верить не хотел.

Нина была растрепанной, глаза ее были наполнены ужасом. У Нестора екнуло сердце, он даже схватился за левую сторону груди, чтобы растереть, разогнать нахлынувший холод.

– Папа твой звонил, – и Нина, не имея больше сил сдерживаться, заплакала горько, в три ручья. – Антон пропал.

Нестор слетел с постели и быстро впрыгнул, – как был, голым, без белья, – в бежевые капри. Накинул, не застегивая, льняную рубаху и вихрем сбежал со второго этажа в прихожую. Нина бежала следом, по дороге рассказывала через всхлипы, а потому отрывисто, коротко:

– Рано проснулись… Пошли гулять в восемь… В парк… В гольф хотели… Все втроем – папа, мама и… – тут Нина потеряла способность говорить – громко, от груди, зарыдала. Нестор уже перекинул планшетку через плечо и лихорадочно искал в прихожей ключ от мотоцикла. Продолжить Нина смогла лишь через несколько секунд:

– А его нет… Потерялся… Весь парк… Радио… По радио – объявления…

Нестор уже не слушал.

– Калитка! – быстро приказал он.

Нина поняла сразу, не переспросила. Выскочила на улицу босиком, в одном халате на голое тело. Как змейки в Конторе. Вот только халат был бежевым, не зеленым. Миры сливались, соединялись в один, наползали друг на друга. И события, происходящие в этом «общем атрибуте двух акциденций», в этой дикой, несостыкованной идее, были черными, нерадостными. Очень тревожными. Даже злыми.

Нина распахнула калитку и стояла на улице, жалкая, зареванная, дрожащая, придерживая дверь, чтобы ее не закрыл неожиданно сорвавшийся порывистый ветер. В распахнутую калитку стрелой метнулась Ка-Цэ. Дура! На растерзание собакам, – коротколапым, длинноухим, лисьемордым. Но это сейчас не важно. Не важна Ка-Цэ, не важно, какому племени достанется она сегодня на завтрак. Все не важно, кроме одного.

Мотоцикл «Змей» взревел с первого нажатия стартовой кнопки после поворота ключа в замке зажигания. Хороший аккумулятор – столько простоял без дела, но не заартачился, сработал исправно. Кастом соскучился по наезднику – с самого начала лета «Змей» стоял во дворе неприкаянным, ненужным. Разгульное лето поило наездника пивом и вином, а нетрезвым Нестор за руль не садился. И если для других мотоциклистов эти месяцы были самым что ни на есть разъездным сезоном, то для Нестора лето выпадало из мотожизни. «Лето, – как поет Митяев, – это маленькая жизнь», а тратить эту жизнь на моторазъезды Нестору казалось слишком расточительным.

Мотоцикл достался ему случайно в наследство от однокурсника, уезжавшего за границу. Нестор никогда не мечтал о мотоцикле и стал байкером просто по воле обстоятельств – не отказываться же от подарка? Одно время думал его продать, но машина была нестандартной, покупатель, если и ходил где по свету, то не здесь, не возле «Змея». А ту цену, что за него давали, Нестор не брал – по запчастям продать можно было дороже. Вот только нельзя было «Змея» на запчасти. Нестор понимал это даже тогда, за год до знакомства с Ниной, лет за пять до Наговой инициации. Пришлось седлать коня самому – учиться ездить, осваивать новую тему.

Кастом «Змей» был девяностых годов рождения, сделан на базе Yamahи XV одна тысяча какой-то – то ли пятисотой, то ли шестисотой. Его бензобак был заужен, вилка удлинена, руль приподнят. Неизвестный аэрограф нанес на бак устрашающий рисунок: голову удава с налитыми глазами и чешуей, стоящей дыбом. Выглядело так, как будто змеище либо заглатывает, либо, наоборот, отрыгивает мотоцикл. За что двухколесный друг и был прозван «Змеем».

А Нестора жена прозвала «медленным байкером» за неагрессивную манеру езды. Но сегодня это прозвище можно было забыть: наездник выжимал из стального коня все, на что тот был способен. Чоппер летел по трассе так, что деревья сливались у обочин, словно спицы в колесе велосипеда. Нестор торопился – он не надел защиту, он забыл даже шлем. Все не важно.

Мотоцикл почти протирался между автомобилей. Сигналили сзади, справа, слева. Несколько раз возникали дорожные ситуации, которые заставили бы потом кричать по ночам, во сне, от страха. Но не в этот раз. Не сегодня. Сейчас все не важно, кроме одного…

Каким-то непостижимым образом Нестор точно знал, куда нужно ехать: восьмой километр загородного шоссе. Недостроенная гостиница, стены которой заляпаны страйкбольной краской. Это хорошо. Это близко. Ближе, чем в город на целых восемь километров. Нет пробок, почти нет светофоров. А ведь сейчас дорога каждая секунда.

Машина дорожно-постовой службы, едущая навстречу, мигнула было красно-синими огоньками проблесковых маячков и взвизгнула сиреной, но Нестор, не заботясь о силе ментального удара и не разбираясь, сколько в машине человек, ухнул на упреждение. Патрульный автомобиль включил аварийку и медленно сполз на обочину. Наверняка, не меньше часа понадобится служителям закона, чтобы рассеялся туман в голове. Простите, так должно. Не сейчас. Сейчас – не важно.

Селфиметр сработал в сотне метров от бетонного долгостроя в несколько этажей. Чисел было много, очень много. И все они были не просто выше пятидесяти – они все были близки к сотне. Хозяева этих селфи-чисел таились где-то в здании, в темной глубине незастеклённых оконных проемов.

Вдоль трассы кильватером расположились несколько массивных тонированных машин – явно бронированных. Это свои. За бортами автомобилей прятались люди. Наги. Человек двадцать-двадцать пять. Скорее всего, четыре конторских манипулы по шесть человек. Среди них был и Кир.

Что-то свистнуло, что-то ударило в обод колеса. «Змея» повело юзом. Свистнуло еще раз. И еще. Нестор, бросив мотоцикл на бок, скрылся за ближайшим броневиком. Кир поменялся местами с одним из «силовиков» и, пригнувшись, стал рядом.

– Индрина отбили, – сухо сказал Кир. – Сидит сейчас в своей квартире, трясется, постоянно протирает очки. Ничего не понимает. Вокруг него много людей. Возможны рецидивы. Ждем.

– Не важно, – Нестор не понимал, к чему сейчас все эти слова, к чему Индрин. – Где он? Где Антон?

– Антон жив, – с этими словами Наставника одна из многочисленных волн мрака, накрывших душу и сердце Нестора, сошла. – Он там. – Наставник неопределенно указал на ту сторону дороги, на бетонную мертвую многоэтажку.

– Сколько их? – Нестор знал, что нужно делать, но сначала необходимо было получить всю возможную информацию.

– Много. Человек пятьдесят. Наши на подходе, но мы немало потеряли тогда, у Ясеня. И сейчас уже есть потери. «Силовиков» в Конторе почти не осталось, опытных – еще меньше. Мы задействуем все силы – через Раджас к нам в ближайшее время прибудут оперативники из других стран. – Кир достал из кармана черный пистолет с коричневой рукояткой, протянул Нестору. – На, возьми. Умеешь пользоваться?

– Что это? – Нестор никогда раньше не видел пистолет в руках Наставника. Принять оружие он не спешил.

– Walther, – ответил Кир. – Модель P99. Невелик, легок, прост в обращении. Рукоять удобная. Точность достаточно высокая.

– Зачем это? – Нестор по-прежнему не протянул руки.

– У них не только Block-Gunы, – пожал плечами Кир.

56

Нестор все равно не мог понять, зачем пистолет. Они же Наги, им ли пользоваться оружием, предназначенным исключительно для иллюзорной реальности Бытия?

– Наставник, – Нестор обращался так к Киру крайне редко. – У нас же другие силы. Мы не стреляем из Waltherов.

– «Шурик! Вы комсомолец? – Да, а что? – Это же не наш метод!», – усмехнувшись, процитировал Кир. – А наши методы невозможны. Не работают наши методы. Наши методы глушат Block-Gunами. И еще чем-то другим, помощнее. Поэтому и помощи ждем долго – в радиусе десяти километров перевоплощение невозможно. Какая-то серьезная штуковина у них там установлена, стационарная, не личного пользования. Их прикрывает от наших Наг-аннов, причем всех, как колпаком, а нас совершенно лишило сил. Все Наговое в нас выключило. Ребята и так, руками бы прошлись, но подобраться на короткую дистанцию не дают – несколько снайперов в окнах. Да и опасно. Малый твой там, с Германом.

– С Германом? – переспросил Нестор.

Кир кивнул. Потом взглянул искоса на своего подопечного. Спросил:

– Числа видишь?

– Вижу, – ответил Нестор. – Не считал. Десятки.

– Не суть, – Кир отмахнулся. – Дело не в их количестве, дело в твоем качестве. Вернее, в самом приборе – в селфиметре, в его свойствах.

– Слушаю, – Нестор вошел в некое «оперативное» состояние: говорить коротко, решения принимать быстро.

– Селфиметр вычисляет количество селфи в человеке…

– Помню.

– Дослушай. При этом селфиметр не просто разделяет мир на «своих» и «чужих», не просто определяет источники негативной ментальной энергии. Есть и побочное действие. Он работает, как… Как оберег, наверное. Да, точнее не найду сравнений. – Кир обратил, наконец, внимание на то, что все еще стоит с пистолетом в протянутой руке. Подумал и спрятал Walther в карман. Продолжил:

– Он защищает своего владельца от агрессивных нефизических воздействий. Селфи губит не только изнутри. Селфи – основа любой гадости, которая стремиться пролезть в человека извне. И твой измеритель – губка. Он впитывает эту гадость, принимает ее на себя, защищает своего обладателя от любого метафизического вреда, приносимого теми, чей показатель селфи выше пятидесяти. Не знаю, каков его объем. Это, все-таки, прототип, а ты первый испытываешь его в полевых условиях. Может, он и от штуковины этой прикроет, – Кир снова неопределенно указал в сторону недостроенной гостиницы. – Другими словами, если кто и может из нас поиграть сейчас в «Snake Race», то только ты.

– Вы стихами заговорили, Наставник, – нашел в себе силы улыбнуться Нестор.

– Это от волнения, мой юный падаван. – Видимо, кто-то из оперативников неосторожно открылся, утратив защиту брони: вновь засвистели пули. Кир пригнулся, Нестор тоже. – Я еще и курить бы начал, да с детства претит. Ларисе, правда, запретить не могу – ей это идет.

– Идет, – согласился Нестор.

И в этот момент зазвонил телефон. Нестор извлек его из планшетки, глянул на дисплей. Номер был незнакомым. Значит, не Нина, не родители. Почему-то очень не хотелось отвечать на вызов. Нестор переглянулся с Наставником. Кир тоже глянул на дисплей и сказал сквозь зубы:

– Кажется, я догадываюсь, кто это. Началось…

– Слушаю, – ответил Нестор.

– От горы Ор отправились они путем Чермного моря, – ариозно произнес знакомый голос, – чтобы миновать землю Едома. И стал малодушествовать народ на пути…

– Мистер Герман, – перебил Нестор, – Хотя какой Вы мистер? И какой ты теперь Вы? Говори быстро и по существу…

– И говорил народ против Бога и против Моисея: зачем вывели вы нас из Египта, чтоб умереть нам в пустыне, ибо здесь нет ни хлеба, ни воды, и душе нашей опротивела эта негодная пища, – почти пел Герман, не обращая внимания на требование Нестора.

– Что он хочет? Что предлагает? – тревожно и шепотом спросил Кир. Нестор прижал палец к губам.

– И послал Господь на народ ядовитых змеев, которые жалили народ, и умерло множество народа из сынов Израилевых, – продолжал вещать бывший мистер.

Нестор включил громкую связь. Теперь голос Германа слышал и Наставник, и несколько оперативников, скрывающиеся за первой броневой машиной:

– И пришел народ к Моисею и сказал: согрешили мы, что говорили против Господа и против тебя; помолись Господу, чтоб Он удалил от нас змеев. И помолился Моисей Господу о народе.

– «Числа», – шепотом сказал Кир. – Глава двадцать первая.

– И сказал Господь Моисею: сделай себе медного змея и выставь его на знамя, и, если ужалит змей какого-либо человека, ужаленный, взглянув на него, останется жив.

– Скотина, – в сердцах выругался Кир. – Медного змея они поставили на знамя. Мы слышали о «Медном змее», надеялись, что нам просто льют дезинформацию «на испуг».

– И сделал Моисей медного змея и выставил его на знамя, и когда змей ужалил человека, он, взглянув на медного змея, оставался жив! – последние слова Герман произнес воодушевленно, как призыв на баррикады.

– Все? – спросил Нестор у трубки.

– Не все, – ехидно ответил телефон. А потом трубка захныкала голосом Антона:

– Папа, папа, это ты? Где ты, папа? Далеко? Забери меня, папа! Тут… – и снова голос Германа:

– Не все, Нестор Иванович. Хотите поменяем Антона Несторовича на Глеба Сигурдовича?

– Сука, – сказал Нестор в трубку, нажал отбой и стал быстро скидывать с себя одежду. Отбросил планшетку, избавился от мокасин. Льняная рубаха не была застегнута и быстро слетела следом. Капри упали под ноги – хорошо, что белья под ними не было. Секунда – и за броневым джипом распростер капюшон гигантский амарантовый змей. Селфиметр сработал, загадочный аппарат под громким именем «Медный змей» не имел над Нестором власти.

Змей был зол. Змей шипел и был настроен крайне агрессивно. Он расправил и собрал кольца, крутанулся на месте, подняв маленький смерч придорожной пыли. Его тело охватывали два кольца: Наг-анн в нагалище и эластичный браслет селфиметра.

Кир улыбался – радостно и гордо. Учитель всегда гордится своими учениками. Он поднял с земли черную планшетку, отброшенную подопечным, и, не спрашивая разрешения – не до того сейчас – извлек из ее отделения старую салфетку. Нестор и не подумал удивляться – откуда Наставник знает, в каком именно отделении таился этот артефакт. На салфетке рукой Семена Немировича Волха было выведено «PIN-DOS».

– Возьми, – сказал Кир. – Пригодится. Он один из иерофантов. – И аккуратно вложил салфетку в нагалище поверх Наг-анна.

Нестор благодарно кивнул тяжелым капюшоном и, пользуясь умением Нага Четвертого дна, удалил себя из зоны человеческих перцепций.

57

И в тот же момент пред ним предстали две очаровательные девушки. Соня и Фея были свежи, молоды, полны сил и задора. Все, как прежде, во времена незримого покровительства над ними Семена Немировича Волха; как девять месяцев назад, когда Соня и Фея предстали на поле битвы в виде девадаси-баядер, танцующих бхаратанатьям. Одежды были на них красные, но теперь бравые воительницы выглядели не индийскими воинами-кшатриями, как в сеансе снободрствования Нестора, а японскими самурайками. Правда, алые кимоно, длинные катаны и короткие вакидзаси в ножнах превратили Соню и Фею (с учетом неоспоримой сексуальной притягательности девушек) не в грозных самоотверженных бойцов какого-нибудь сёгуната, а в персонажей современного героического аниме для мечтательных подростков.

– Саттва, – весело представилась светловолосая Соня.

– Тамас, – улыбнулась темноволосая Фея.

– Ждем распоряжений, – сказала Соня, согнав улыбку с лица, и девушки склонились в традиционно низком японском приветствии.

Нестор не удивился. Реальности миров Трилоки и Взвеси наслаивались друг на друга. Очевидно, вселенский ритм счел нужным пробудить души воительниц. После смерти черно-белого Дракона, который наполнял жизни девушек содержанием, как и любой мужчина наполняет содержанием жизни своих женщин, Соня и Фея потеряли себя, утратили цель, мотив и задор своего пребывания в иллюзорной реальности Бытия.

Как и Нестор, девушки находились вне поля человеческих перцепций – незримые, неслышимые. Но – в этом Нестор был абсолютно уверен – вполне осязаемые, как и их остро кованные мечи.

– С возвращением, – прошипел змей, и девушки вновь склонились в приветствии. – Распотрошим их.

Девушки переглянулись и обнажили вакидзаси. Этот полуметровый меч представлял собой наиболее эффективное оружие для боя в ограниченном пространстве. Во времена грозного Средневековья его называли «последний защитник чести», и не только потому, что его, в паре с коротким ножом танто, применяли в ритуальном обряде сэппуку-харакири. Перед тем, как войти гостем в чей-либо дом за стену седзи, самурай оставлял длинный меч, катану, за порогом, на эпигаве, деревянной веранде. В случае коварного нападения внутри жилища честь и жизнь самураю помогал защитить именно вакидзаси.

Девушки опробовали мечи на руку, расправили плечи, быстро сменили, как в танце, несколько позиций ног, провели череду ударов-кумитачи, слившихся в комбинацию сёбури. И алыми лентами метнулись к недостроенной гостинице, в одно мгновение скрывшись за провалом дверей. Змей вырос в размерах, его голова грозно закачалась на уровне второго этажа. Миг – и он ртутным потоком вонзился в проем окна.

Нестор теперь смог еще раз по достоинству оценить базовое умение Нага – способность «видеть душой». Не нужно было прочесывать каждый квадратный метр недостроенной многоэтажки – отец точно знал, где сейчас находится его сын. Последний из возведенных этажей, крайняя комната влево по коридору. Еще три этажа вверх. Шесть лестничных пролетов. Всего несколько минут движения.

Нестор слышал, как внизу, на первом этаже, свистят пули: перепуганные часовые палили вслепую, попадая в стены и друг в друга. Отчаянные крики городских магов перемежались со звонкими, веселыми отчетами прекрасных самураек: «Двое слева!», два вопля, «Никого!», «Пролет – один!», вскрик, «Красота!», «Спина – трое!», мычание, визг, «Пустенько!». Это «Пустенько!», при том что обстоятельства были трагическими, заставило Нестора улыбнуться про себя. Происходящее на первом этаже трудно было назвать боем. Девушки просто прибирались, быстрые, ловкие, летучие, недосягаемые для органов зрения и слуха. При этом они явно развлекались и получали удовольствие, что вызывало у Нестора противоречивые чувства.

Числа таяли перед мысленным взором. Вот их уже менее полусотни, вот меньше сорока. Видимо, первый этаж был окончательно прибран – голоса девчонок были слышны уже не лестницах, которых в здании было две. Нестор не задумывался о морально-этической стороне своего прохода сквозь этажи. Люди (люди ли?) падали справа и слева. Он был снова на поле боя у Белого Ясеня. Наставник сказал тогда: «Нет командиров, нет приказов. Философия боя такова: смотри душой; уничтожай все, что тебе чуждо, всеми доступными тебе средствами; старайся, чтобы чуждое тебя не уничтожило».

В этот раз опасность угрожала Антону, не Нестору, но философия боя осталась неизменной. И змей уничтожал угрозу всеми возможными способами: сшибал ментальной волной, хлестко кроил хрупкую кожу наждачной чешуей хвоста, пробивал мучительные дыры в плоти едким зеленым ядом. Не задерживаясь, не создавая внешних эффектов, – просто действовал, результативно, жестко, без излишних энергетических затрат. Когда девушки почти одновременно поднялись на второй этаж, там уже не было работы для их мечей. Кто-то еще стонал в мучениях, Соня и Фея не добивали раненых – скучно и неинтересно. Они нагнали Нестора на третьем и танец смерти начался вновь – страшный и неумолимый.

Где-то внизу, прячась за бортами бронированных автомобилей, ждали оперативные агенты Конторы. Они не начинали штурм – у противника был заложник. Да и не знали они, что происходило внутри здания. До них долетал только невразумительный гвалт: выстрелы, крики, стенания.

Вот из окна второго этажа вывалился полуразъеденный кислотой городской маг, упал на бетон головой – повезло, мучения оборвались с ударом. Вот из двери, еле держась на ногах, выбрался человек, прижимающий руки к животу, сделал несколько шагов и упал замертво. Соня и Фея поняли веление змея «распотрошим их» буквально. Они не устраивали показательные выступления в стиле китайских фильмов о тибетских монахах. Никаких «летающих мечей» или «когтей тигра». Работали коротко – в два удара: секущий по горлу, рваный режущий в живот. Или только в один – в живот. Безжалостно, как мясники на бойне. Им сказали потрошить, они и потрошили.

«Силовики» теперь наблюдали за недостроенной гостиницей почти открыто. Было ясно, что снайперы сейчас заняты другим. Если остались еще в этом строении снайперы.

– Точно закурю, – сказал Кир, когда очередная жертва покинула дом через оконный проем на последнем этаже – это значило, что Нестор почти у цели. Кто-то из оперативников услужливо протянул Киру пачку сигарет. Кир взглянул с сомнением, заколебался на секунду и покачал головой: воздержусь пока.

– Потом, дома, у Ларисы одолжу. Она поймет.

А Нестор спешил к цели. Он «видел душой», что на пятом царит замешательство. Слишком доверяли городские маги своему «Медному змею», слишком были уверены в его мощи. За окнами тишина – силы Раджаса на штурм не идут. Почему же такой акустический хаос царит на нижних этажах? Что там происходит? И по двое, по трое спускались они по ступеням и попадали на лестничных пролетах под быстрые вакидзаси девушек, под меткий удар змеиного хвоста.

Почти не осталось больше чисел пред мысленным взором. Почти все числа стерты. Обозначая этих двуногих существ через двузначные, близкие к сотне числа, селфиметр позволял и Нестору абстрагироваться от того немногого, что оставалось в этих числах человеческого. Не было людей, были только десятки и единицы на школьной доске. Как на уроке математики. Записали задачу, решили задачу, стерли. И быстрая рука учителя уверенно проводит влажной губкой по зеленой доске, оставляя за собой лишь сочный след. Все, что нанесено мелом на зеленую доску Взвеси, должно быть стерто. Остаться должна только основа. Вот он, новый коан, придуманный самим Нестором: попробуй решить задачу, которая не была записана на доске. И Нестор искал ответ, который содержала эта неразрешимая, на первый взгляд, головоломка в самой сути своей, в самом поставленном условии задачи.

Нестор шел к сыну, и путь его был усыпан ответами. Вопросов не осталось. Не было плохого и хорошего. Все снова стало всем и вернулось на круги своя. Плохо не пустить в дом друга, хорошо не пустить в дом врага. Держать потолок на своих плечах – должно. В этом и заключена Великая Ответственность, осознать которую до самых глубин могут только Драконы. Кто им судья, кроме них самих?

Этим же, которыми был набит мертвый дом, судьей сегодня был Нестор. И не было причин задумываться над приговорами и рассматривать обстоятельства дел. Не было причин сомневаться в основаниях и уровне своей компетенции. Виновен. Ты виновен – в окно. Ты виновен – и грудная клетка трещит в объятии могучих колец. Вы виновны – на части под острыми мечами… Все, кто представляют угрозу; все, что представляет угрозу. Быть добрым можно только с добрыми. Со злыми приходится быть злым. Вот он закон всеобщего равновесия. Зло порождает зло? Да, порождает. И так должно, поскольку самым светлым, самым сияющим добром не выбелить эту сажу, не отмыть липкий коричневый мазут с белотканных рубах. Виновны, потому как я так решил. Я – Наг Четвертого дна, единственный в этом доме, кто имеет право решать, кто имеет право карать и миловать. Но миловать сегодня нет желания: так говорит мне Справедливость, которая зелеными искрами горит в моих глазах.

Нестор ворвался в крайнюю комнату влево по коридору на пятом этаже. Где-то совсем рядом все еще продолжали уборку девушки в алых кимоно. Антон сидел на стуле и с испугом смотрел на Германа. Герман сжимал в руках боевой черный нож длиной в полторы ладони и с тревогой смотрел в проем двери, ведущей в коридор. Нестора Герман видеть не мог. Вот и ладненько…

58

Кроме Германа и Антона в комнате присутствовали еще трое бойцов. В руках они сжимали штурмовые винтовки М-16, без прикладов, без глушителей, но с установленной оптикой. Двое бойцов нервными фигурами переминались в глубине комнаты, вблизи окон; третий – ближе к двери. Но в оконные проемы они уже не смотрели, цели не «пасли». Они, как и Герман, с тревогой следили за дверным проемом в коридор.

И был в комнате еще кое-кто. Или кое-что. На равном удалении от стен, в центре помещения, расправив золотой капюшон, на могучем хвосте стоял желтый Наг. Вернее, Нестор вначале принял эту статую змея за настоящего Нага. В памяти даже возникли опасения Кира по поводу двойной игры кого-то из сотрудников Конторы. Однако не было в помещении живого перевоплощенного Нага, а была латунная, сияющая, как чищеный самовар, фигура змея, с рубиновыми, цвета вина, налитыми глазами – змеиными, не человеческими, как у истинных Нагов, с высунутым раздвоенным языком и обнажёнными клыками. «Медный змей». Мощнейший стационарный Block-Gun, позволяющий глушить естество Нагов в радиусе более десяти километров. Оружие массового поражения. Или массового сдерживания.

Как только в коридоре затихли звуки борьбы, вооруженные люди в комнате насторожились. Ближайший к дверному проему боец вопросительно глянул на Германа – пойти проверить? Герман отрицательно покачал головой и сделал шаг к Антону.

Нестор медленно, тихо вполз в комнату. В проеме двери возникли Соня и Фея. Теперь красного цвета в них прибавилось: лезвия и цубы мечей измазаны кровью, да и сами девушки были раскрасневшиеся, как фитнес-леди после сеанса пилатоса. Они было метнулись «снимать» бойцов, но Нестор остановил их.

– Не при ребенке, – пристыдил змей девушек. – Придержите его, чтобы не упал со стула. Потом берите ближайших двоих.

Соня и Фея вытерли мечи о красный сатин кимоно, почти синхронными движениями спрятали их в ножны и быстро переместились к стулу, на котором, съёжившись, сидел и тихо хныкал Антон. Нестор «спел» колыбельную – мальчик клюнул носом и провалился в сон. Одновременно он завалился на бок и через несколько секунд уже посапывал на руках у Сони. Как только крен четко обозначился и не осталось сомнений, в какую сторону «уснет» ребенок, свободная воительница, Фея, выхватила катану и в два удара обезвредила ближайших бойцов, оставив одного без головы, а второго без руки, на которой покоилась штурмовая винтовка. Потом быстро добила орущего от боли городского мага ударом в сердце, повернув лезвие так, чтобы оно вошло меж ребер грудной клетки.

Нестор в этот момент уже впился клыками в руку третьего, одновременно замкнув хвост в кольцо на его шее. Герман метнулся к Антону, но было уже поздно. Соня положила спящего ребенка на бетонные плиты перекрытия и застыла, невидимая для Германа, направив в его сторону лезвие катаны, рукоять которой зафиксировала двуручным хватом, уперев в бедро. Герман налетел на невидимое препятствие и замер, как жук, приколотый булавкой к красному атласу в колеоптерологической коллекции. Он еще шевелил лапками, несколько раз резанул ножом перед собой, но лезвие длинного меча делало Соню недосягаемой для короткомерного холодного оружия. Девушка легко и ловко отстранялась от черной стали.

Последние три числа были стерты с доски. Герман никаким числом обозначен не был – его показатель селфи на порядок превышал максимальный стопроцентный рубеж. Он был еще жив, хотя ножом больше не размахивал. Нестор первым делом подтащил «Медного змея» к оконному проему. Агрегат был тяжелым даже для могучего Нага. Перевалил скульптуру, внутри которой были сокрыты новейшие технологические разработки, через невысокий бетонный выступ стены и обрушил «Медного змея» с пятиэтажной высоты.

Тяжелая скульптура ухнула перед парадным входом. Через мгновение с улицы раздались ликующие крики: оперативники Конторы встречали победу. У бронированных автомобилей показались фигурки людей. Часть из сотрудников Раджаса окружила стационарный Block-Gun расширенного действия. Будет, чем заняться специалистам-техникам Седьмого дна. Остальные, держа, на всякий случай, пистолеты наизготовку, втянулись в парадный вход. Внизу послышались отрывистые реплики. Звучали также одиночные добивающие выстрелы, хотя Нестор знал, что живых городских магов в здании не осталось. Но селфиметр был только у него, ребята страховались.

Нестор вернулся к Герману, оплел его тугими кольцами, аккуратно снял с «булавки», а потом вернулся в область человеческих перцепций. Бравые воительницы поступили так же – тоже «проявились». В один момент Герман обнаружил перед собой двух девушек с длинными мечами, в красных кимоно. На теле своем он почувствовал крепкие объятия змеиных колец, а перед глазами узрел клыкастую пасть, разинутую в ядовитой усмешке. Реакция мистера Германа была неожиданной: он засмеялся. Смеялся мистер Герман долго – несколько минут. Нестор терпеливо ждал. Девушки по обе стороны от змея с любопытством наблюдали за этой сценой. Потом Герман вдруг сказал с пародийной точностью голосом Олега Табакова:

– Болван, болван. Бессмертный я, бессмертный. Только кафтан порвал. Теперь и тебе достанется…

Нестору была знакома эта фраза, только он никак не мог вспомнить – откуда она.

– «После дождичка в четверг», – выручила Фея. – Сказка такая, по мотивам Александра Островского. Табаков там Кощея Бессмертного играл. – И Фея тоже попыталась озвучить голосом Табакова:

– Не нравитесь вы мне, ребята. Ну ладно, рассказывайте. – Получилось очень похоже, хотя не так, как у мистера Германа.

– Рассказывайте, – улыбнулся Герман. Сейчас он, как тисками, был сжат оборотами змеиного тела; минуту назад он был пронзен многослойной сталью японского меча. Рот его был кровавым, а потому улыбка вышла сардоническая. Так улыбаются люди в момент гибели. Росло якобы на средиземноморском острове Сардиния такое ядовитое растение – Sardonia herba, Сардонская трава. И люди, умиравшие от ее яда, улыбались против воли, поскольку их лица сводили судороги. Но это все легенды, а вот лицо бессмертного, по его словам, мистера Германа было искажено улыбкой всего в нескольких сантиметрах от змеиной пасти Нестора. Велико было искушение плюнуть в это лицо едким ядом: не умрет, так хоть помучается. Но Нестор сегодня был судьей, не пытающим, но карающим.

– Нечего нам тебе рассказывать, – как-то по-детски обиженно произнесла Соня.

– Как же нечего? – прохрипел Герман. – Например, что за крайности такие у девушки легкого поведения – то Библия в дамской сумочке, то острый меч в горячих руках?

– Нам пора, – сказала Фея Нестору, не обращая внимания на слова мистера Германа. – Твои уже спешат сюда по лестницам. Они не должны нас видеть.

Нестор почему-то знал, что да – не должны видеть. Соня и Фея были призваны им и только им. Им же должны быть отпущены.

– Идите, – позволил змей. – Еще увидимся.

– Обязательно, – подтвердила Соня. – И в самое ближайшее время. Мы нужны друг другу.

Две алые молнии растаяли в коридоре пятого этажа. На лестницах был слышен приближающийся шум. Через несколько мгновений комнату стали заполнять оперативные агенты во главе с Киром. Кир окинул взором комнату: три мертвых бойца в лужах собственной крови; амарантовый Наг, пленивший иерофанта кандалами своих колец; спящий на бетонном полу ребенок.

– Нам тут делать нечего, – сказал Кир «силовикам» Конторы. – Займемся нижними этажами. – А потом обратился к Нестору:

– Я Антона в машину снесу. Там, на заднем сидении, и мягче, и удобнее. Да и не нужно ему просыпаться среди всего этого. Побуду с ним рядом, пока ты здесь закончишь.

Кир бережно поднял ребенка на руки и неспешно понес его к лестнице. Нестор ждал и слушал, как удаляются шаги – все ниже и ниже, потом проследил, как Наставник на улице несет Антона в одну из бронированных машин. Потом повернул змеиную голову к Герману и посмотрел ему в глаза.

59

– Все это – лишнее, – прохрипел Герман. – Все это – незачем. Вот скажи, ради чего?

Нестор молчал.

– Цели ваши – абстрактны, – не унимался мистер Герман, – понимание мира – ложно, поступки бессмысленны. Чего хотите добиться? Сами хоть понимаете? Вернуть все на круги своя? Зачем?

– Не умеем по-другому, – наконец ответил Нестор.

– Все вы умеете, – мистер Герман скорчил гримасу то ли боли, то ли пренебрежения. Нестор при этих словах вновь задумался об опасениях Наставника по поводу двойного агента. – Все вы можете. Блажь поселилась в ваших змеиных головах. Кто из вас вообще может четко определить, где они, эти пресловутые «круги своя»? Вот кто ты сейчас, малоуважаемый Нестор Иванович? – Нестор только сейчас понял, что его собеседник совершенно не удивлен и не напуган видом змеиной головы величественных масштабов в сантиметрах перед глазами. Если и есть удивление, то лишь касательно самого факта появления, по поводу того, как удалось обойти всесокрушающую мощь «Медного змея». Одно дело – знать о существовании Нагов и противостоять метафорическим силам Раджаса; совсем другое дело – узреть живого Нага воочию. Зреличе для среднестатистического человека, можно сказать, летальное. Мистер Герман видел Нага не в первый раз. Это могло значить, что Наги уже побывали в руках противника – либо в качестве пленников, может, и лабораторных животных, а может, кто-то из Нагов попробовал примерить на себя роль тайного помощника. Вот и Нестор Иванович не остался не узнанным в змеином обличье. Как? По глазам распознал его мистер Герман? Или есть у него распознаватель какой-нибудь, вроде Несторова селфиметра?

– Кто ты сейчас? – настаивал мистер Герман.

– Наг Четвертого дна, – ответил Нестор.

– Нет, Нестор Иванович, – ехидно возразил собеседник. – Ты всего лишь завуч средней школы, учитель высшей категории…

– Это немало, – произнес змей.

– Немало? – поразился Герман. – Немало?! Для кого немало? Для твоей Нины немало? Да она рыдала мне в плечо, жаловалась, какой ты способный, но твердолобый. – При этих словах Нестор почувствовал, как темнота подкатывает к горлу. – Она не говорила так, но имела в виду другое: ты трусливый, Нестор Иванович, ты боишься сделать шаг навстречу счастью. Не своему – счастью своей семьи, Нины, Антона. – Нестор плотнее сжал кольца, Герман теперь уже не говорил – хрипел. – Да нужны ли они тебе? Ты довольствуешься нижайшей социальной функцией, ты на самом дне, Нестор Иванович. Ты – двойка в социальной колоде. Все тебя устраивает, такой важный: ритмы Вселенной стучат в твое сердце, ты ощущаешь амплитуду, по которой раскачивается яблоко Взвеси на ветвях Мирового Дерева, жизнь отдашь, чтобы Взвесь не осела илом. Герой! Живешь в чужом доме, на подачки Кира, на госзарплату. На что уповаешь, горемыка?

– Тебе не понять, – Нестору становилось скучно. Он думал, что делать со своей добычей дальше.

– Куда нам? – прохрипел Герман. – Мы же другого сорта. Мы думаем о личном благополучии, а не о ритме Вселенной. О благе близких и родных, и совсем не принимаем во внимание высокие абстракции, векторы и обобщения. Мы люди, Нестор Иванович. Люди. Мы не забиваем себе голову всякой чушью. Избавься и ты, Нестор Иванович, прочисть голову, выгони тараканов! Будущее, Нестор Иванович! Будущее! Не призрачное будущее какой-то Взвеси, а твое личное будущее. Нина, Антон, – это все не абстракции, Нестор Иванович. Это люди. Близкие тебе, родные люди. Им нужно будущее. Образование сыну, стабильность и уверенность в завтрашнем дне для жены. Все это получишь, все это легко тебе дать. Тебе, семье, вам. Один щелчок пальцев, Нестор Иванович, и ты в тренде. Неограниченные возможности, самые смелые мечты, всеобщее уважение…

– В моей жизни достаточно уважения, – Нестор смотрел на Германа с грустью.

– А чего же не хватает в твоей жизни, Нестор Иванович? Борьбы? Великих свершений? Подвигов? Высшей благородной цели? Есть у нас круизный лайнер, «Флагман». Там живут умные люди. Они всегда в океане, в их мыслях простор, их разум устремляется в такие выси, что куда там вашим Наговым доньям! Проведешь на «Флагмане» две недели, месяц – сколько нужно. Дадут тебе панораму, выроют глубину и систему выстроят. Обретешь ты и цели благородные, и станешь в строй для новых свершений. А может, и возглавишь рати, сам сомкнешь новые ряды, будешь отдавать приказы, вести в бой верных бойцов…

– Верных генеральной доктрине? – спросил Нестор. – Или универсальному эквиваленту?

– А хоть бы и ей! А хоть бы и ему! – прохрипел Герман с вызовом. – Но главное – тебе верных, Нестор Иванович. Иерархия нужна? Будет тебе иерархия – и класс одитинга у сайентологов, и градус масонских лож, и лидерство в партийных структурах, и государственные посты, самые что ни на есть полномочные. И доступ к средствам, Нестор Иванович. Самый широкий доступ к средствам. Не надоел маленький домик в забитом селе? Балбесы твои за партами не надоели? Наглые, не читающие, не думающие? Те, которых ты учишь по учебникам, что написали мы. Которых учишь той истории, что сочинили мы. Пичкаешь их фактами, которые отобрали или создали наши работники, Нестор Иванович. Что можешь один? Нет больше свободной мысли, нет понимания, кончился срок твоей вселенской, ведической мудрости. У каждого своя, маленькая, плосекнькая, зато собственная. Мудрость, – если ее так можно назвать, – пропитанная интернетом, телевидением, кинематографом, искусством и, в том числе, литературой, которые пропитаны нами.

Нестор понимал, что в этой части мистер Герман прав. Не разроешь, не раскопаешь нынче исторической правды. Нет учебной литературы, да и вообще нет книг, свободных от и нежной, и жесткой расчески вездесущего парикмахера – и классика, и даже древний эпос в современных переводах, все заражено. Остались только сказки, устные, из самых корней или придуманные папой, мамой, бабушкой, дедушкой. Но родители разучились рассказывать сказки перед сном. Все сказки смел своей аэродинамической метлой очкастый мальчик со шрамом на лбу. Смел в единую маловразумительную кучу. Именно он и есть тот «Сам-Знаешь-Кто», именно он и есть этот пресловутый «полет смерти». Единственный шанс ввести учеников в мир истинной истории – это талант учителя, его умение выстраивать цепи причинно-следственных связей. Если не будет ярких, уникальных, разумных педагогов, если рухнет эта последняя дамба, то господствующая доктрина окончательно выйдет из берегов, зальет сознание масс липкой и зловонной жижей. На учителей вся надежда, на их прочность, на их личностную глубину и проницательность. Но не на тех работников сферы образования, кто качает уроки из всемирной паутины, кто читает материал по учебнику и прячется от учеников, как за бруствером, за учительским столом. Время тех, кто способен уловить верный ритм и соразмерить собственную поступь с метрономом Вселенной, пусть это и не в ногу с шагающим под громкие барабаны брендов и трендов человечеством. Всегда их время. Вот только много ли таких?

– Не говори мне о вашей силе, Герман, – прошипел змей. – Посмотри вокруг: один Наг и две девчонки распотрошили полроты твоих людей.

– Вы били исподтишка, – Герману было плохо, но он по-прежнему был жив. Кровь больше не текла. Процессы регенерации в его теле были фантастически ускорены. – Если бы тебе не удалось каким-то образом обойти поле «Медного змея», то полсотни моих ребят здесь могли, как в крепости, держать оборону против тысяч. Нас много, Нестор Иванович, чертовски много, и все это, – Герман повел глазами в сторону кровавых луж, – быстро восстанавливаемый ресурс. А в трясетесь над каждым Нагом – найти, инициировать, воспитать. У нас проще – купить.

– Похищать детей – это не бить исподтишка? – Нестор был зол, но говорил ровно: он уже решил, что делать с мистером Германом.

– Сам виноват. Зачем сунулся к Индрину? Что он вообще такое – ваш Индрин? Чего вы с ним носитесь? Он же обычный филолог…

– А значит, интеллигентный человек, – Нестор улыбнулся про себя, вспомнив любимую присказку Наставника. – Неужели, ваш информатор не раскрыл вам «секрет Индрина»?

– Информатор? – делано удивился Герман. – Какой информатор? Совсем Вы запутались, Нестор Иванович. Может, предложите себя на роль нашего информатора? Мы с радостью! Только об этом и мечтаем! Идите-ка Вы к нам, дорогой наш человек! – мистер Герман вновь перешел на «Вы», то ли ёрничая, то ли в лисьих целях.

– Я не ваш человек, – отрезал Нестор. – Не в твоем положении предлагать мне что-либо.

– А какое у меня положение, Нестор Иванович? – округлил глаза мистер Герман. – Я же бессмертный, и это не слова. В буквальном смысле бессмертный. И то, что меня скрутил какой-то упрямый красно-розовый червяк…

– Амарантовый, – прошипел Нестор. – Амарантовый Наг Четвертого дна, наглая сволочь.

– Может, и сволочь, – попытался пожать плечами мистер Герман, но только скривился от боли. – Но сволочь непростая. Укажите мне религию, в которой бог – не сволочь. Нет такой религии. И люди ищущие, разумные, давно и полностью этот факт поняли и приняли. Такие люди всегда пытаются сами, вне каких-либо религий, найти истину. Но даже самые талантливые, самые преуспевшие в поисках искатели со временем упираются лбом в буддизм, тонут в его липких глубинах. Соглашайтесь, Нестор Иванович. Все равно скоро Конторе придет конец. «Молот Нагов» почти готов…

60

«Молот Нагов» почти готов… Нестора терзали сомнения. Может, доставить Германа в Контору? Он знает много, если не все. Его будут пытать? Интересно, Наги могут пытать человека? Нет, как-то все неправильно. «Это же не наш метод». Что бы сказала Справедливость? Куда она подевалась, когда так четко обозначилось распутье, когда нужно принимать решение, а потом жить с принятым решением? Нестор не сомневался, пока шел к цели. Он был переполнен справедливостью. Он сам был справедливостью, конечной инстанцией. Достигнув цели, Нестор впал в сомнения. «Задавший вопрос пробуждает в себе Дракона, ответивший на вопрос убивает Дракона в себе». Ответов не было.

Герман чувствовал, что змей раскачивается на внутренних качелях совести. Жертва даже перестала сопротивляться – Герман расслабился и как бы со стороны наблюдал за внутренней борьбой амарантового Нага. Видимо, где-то там, на каком-нибудь «Флагмане», достаточно хорошо изучили змеиную породу. Теперь Герман был почти уверен: раз пришло время сомнений, то можно не беспокоиться, – время опасностей миновало.

– Ослабил бы хватку, – попросил Герман. – Больно же. – И Нестор выполнил просьбу. Он больше не стремился сломать грудную клетку, расплющить внутренности, принудить это бессмертное существо к страданиям. Он думал. Герман воспользовался передышкой для своих целей – он заговорил о совести, которой сам не имел, зато весьма зорко разглядел ее присутствие в душе Нага.

– Тяжело это, поступать по совести? – едко спросил Герман. – По вселенской справедливости? Да и кто знает, какова она, эта вселенская справедливость? Кто там у вас в роли главного судьи? Или главного законодателя?

– Драконы, – почему-то ответил Нестор, хоть и не было никакого желания вступать в полемику с этим существом.

– Ты, Нестор Иванович, прости за вопрос, но кто такие Драконы?

Нестор молчал. А что было говорить? Мистер Герман был подобен тому публичному автомату в почтовом центре на планете Торманс. За минувшие тысячелетия он и такие, как он, настроили и Взвесь, и самих себя, и массы людские по шаблону универсального эквивалента, в формате личных, а потому мелких, плоских, узких интересов. И все, что находилось вне этого формата, за пределами этих настроек, безжалостно выметалось прочь и признавалось никчемным, потому как непонятным. Как объяснить мистеру Герману, кто такие Драконы? Нестор даже супруге своей объяснить не смог, а Нина, все же, была не настолько индоктринирована, а стало быть, не так безнадежна, как мистер Герман. Да и стоило ли расходовать слова? Нужно было принимать решение.

Мистер Герман понял молчание Нестора по-своему, как замешательство. И возликовал:

– Да ты, Нестор Иванович, и сам не знаешь! В своей жизни встречал ли Дракона? Или просто ешь без приправы тупые сказки своего Наставника?

– Встречал, – опять зачем-то ответил Нестор.

– Кого? Алкоголика этого? Семена Немировича Волха? Врача венеролога-уролога-дерматолога, триединого и вездесущего? Вечно пьяного, вечно в сопровождении двух проституток? Того, который благополучно скончался от последствий очередного запоя? И это ваш Дракон? Сам подумай, какой из него Дракон?

– Черно-белый, – теперь уже совершенно спокойно ответил Нестор. Он вновь принял решение, точно такое же, как принимал минуту назад: и здесь ему вновь помог Семен Немирович, пролетел незримой тенью, расправив черно-белые крылья, дал совет, утвердил в правоте. – Контрастный Дракон, не приемлющий полутонов, весь мир делящий на черное и белое. Он не Наг, он Дракон. Он не ищет щель между подлостью и совестью. Для него все просто и понятно.

– Было все просто. Было все понятно. – Герман делал упор на слове «было». – Нет его. Помер. Бессмертный Дракон помер, – и мистер Герман прерывисто захохотал-забулькал. – И такие, как Волх, для вас – факел вашей совести? Светоч справедливости? Они вырастили Мировое дерево? Или что там вы еще понапридумывали? Может, они кормят черепаху, на которой стоят три слона? Или три кита? Или они высидели какое-нибудь Мировое яйцо? Или слепили чего-то там из грязи и тины Мирового болота? Что такое ваша драгоценная справедливость?

– У нас говорят «по справедливости», при этом имеют в виду «по совести», – пояснил Нестор необъяснимое для мистера Германа.

– Бросьте свою дурацкую синонимию, – поморщился Герман. – Вы не думали, что у каждого своя справедливость? Так же, как и своя совесть?

– Совесть либо есть, либо ее нет, – заметил Нестор. – Либо ты умеешь сам, изнутри, найти различие между «хочу» и «должен», либо твое «должен» превращается в сумму твоего «хочу» и твоего «могу».

– Как сложно все у тебя выходит. Зануда ты, Нестор Иванович, – Герман нашел в себе силы улыбнуться. – Все проще, все куда проще. Когда народ жаждет справедливости и рвется на революционные баррикады, когда уродливой кляксой расползается по стране гражданская война, когда в прошлом любящие друг друга супруги отвратно и мелочно делят имущество после развода, когда соседи в деревне строят друг другу козни, режут кур, травят котов и собак, каждая из противоборствующих сторон, наверняка, уверена в истинности собственных убеждений и в ложности убеждений противника. У каждого своя справедливость, Нестор Иванович. Вот только одни могут подчинить мир требованиям своей справедливости, а другие превращаются в змеев и плюют ядом. А в перерывах пытаются чему-то учить детей за жалкие гроши. Чему ты можешь научить детей, Нестор Иванович? Сказкам о Драконах и вселенской справедливости? Иди-ка ты к нам, и будешь учить детей, как стать богатыми и счастливыми.

– В вашей организации превратное понимание счастья, – возразил Нестор.

– В нашей организации?! – и мистер Герман снова захохотал. – Весь мир, вся ваша задрипанная Взвесь, – вот наша организация. Нет у нее границ, и каждый житель – в ней. И она – в каждом жителе. Ты же покупал, Нестор Иванович? Или продавал? Держал в руках зеленые бумажки, такие солидные, такие приятные на ощупь? Мне не нужно тебя призывать, уговаривать, манить. Ты уже с нами, Нестор Иванович. Наши верные слуги, наши закадычные друзья уже давно – с рождения – завербовали тебя, Нестор Иванович, сделали частью системы. У тебя только два пути – либо повышать собственную степень соответствия системе, либо надуть губы и обоср. ться.

– Я надую губы, – ровно сказал Нестор.

– Что? – Герман еще не понял, что сейчас произойдет, но в его сознание уже постучалось тревожное предчувствие.

– Вселенная посовещалась, – прошипел змей. – И приняла решение.

Почему-то Нестор знал, что поступает правильно. То ли вновь мелькнула в синем высоком небе черно-белая тень, то ли опять зелеными рубинами вспыхнули искры Справедливости в глазах амарантового Нага. Но сомнений больше не было. Была усталость, было желание откупорить холодную бутылку пива и налить его в запотевшую кружку с полуметровой высоты – так, чтобы пена через край. А может, и плеснуть себе на два пальца янтарной жидкости в толстобокую коньячку. Было желание посидеть в «Варяке» или постоять на веранде маленького дома номер восемь на улице Кисельной. Обнять жену, погладить Ка-Цэ (если не сожрали псы эту трехцветную дуру), поговорить с Наставником, почитать или придумать и рассказать сыну сказку перед сном. Нестору надоела эта бетонная многоэтажка, стремившаяся некогда, как Вавилонская башня, дотянуться до небес, но бессильно замершая на высоте пятого этажа. Что обрубило ее высокое стремление? Отсутствие воли? Или просто закончились эти надежные зеленые бумажки, на которые так уповал бессмертный мистер Герман? Нестор устал созерцать лужи крови и перекошенный в злобе, презрении и боли рот мистера Германа. Нестору надоело спорить ни о чем. Пора было заканчивать.

– Вселенная посовещалась… – повторил Нестор.

– С кем? – перебил Герман. – Не с тобой ли, Нестор Иванович?

– Может, и со мной, – согласился Нестор. – Может, с Драконами. Или с одним Драконом – вполне достаточно. Может, с мирами Трилоки. Не знаю. Вселенной лучше знать, с кем совещаться. Вселенная посовещалась и приняла решение: дальнейшее Ваше пребывание в данной сингулярности не является целесообразным.

Нестор кончиком хвоста аккуратно извлек мятую салфетку с надписью «PIN-DOS» из кобуры Наг-анна и в три-четыре коротких мощных движения запихнул ее в белозубый окровавленный рот мистера Германа.

– Ваш персональный идентификационный номер стерт с дисковой операционной системы нашей Взвеси. В нашей игре, мистер Герман, двойка бьет туза, – жестко заключил Нестор и резко прижал нижнюю челюсть Германа к верхней.

Зубы щелкнули, глаза Германа округлились от ужаса и он исчез. Выпал из данной сингулярности, окончательно и бесповоротно. Кольца амарантового Нага свились, утратив опору. И в тот же момент Нестор перевоплотился. Его человеческое тело била дрожь – от усталости, от нервного напряжения, от груза ответственности за принятое решение. Так – голый, дрожащий – Нестор осторожно побрел к лестнице. Камушки и кусочки застывшего бетона больно впивались в ступни. Сквозняк из пустых проемов окон и дверей пронизывал и заставлял ёжиться. Но дело было сделано. Было еще достаточно рано, но сегодняшний день, среда, закончился утром.

61

Нестор одевался неторопливо. Больше некуда было спешить. Антон спал. Видимо, «колыбельная» оказалась чрезмерно убаюкивающей. Пусть спит. У него сегодня был сложный день. Нина позвонила и долго рыдала в трубку от счастья. Она не усидела дома, в одиночестве и тоске, поехала к родителям Нестора – вместе неопределенное ожидание было легче перенести. Теперь Софья Николаевна наверняка уже извлекает из кухонного шкафа свою ягодную настойку, а Иван Несторович, не дожидаясь общего стола, уже плещет себе коньяк в бокал щедрою рукою.

Мотоцикл был на ходу. Пуля попала в обод колеса, оставила след, но шину не задела. Наждак асфальта стесал левый поворотник и зеркало заднего вида, повредил аэрографию, и теперь «Змей» ослеп на один глаз. Ничего, все можно восстановить со временем. Не сегодня. Потом. Большая часть лета еще впереди.

– Через гараж проедем? – попросил Нестор. – Надо «Змея» оставить. Мне трезвым от родителей сегодня не выйти.

– Зря ты его, – угрюмо заметил Кир. – «Молот Нагов», двойной агент в Конторе, прочие планы… Он же был одним из двадцати двух. Нам теперь спокойно не жить. Ты нарушил их многовековое равновесие. Жди, когда начнется ад кромешный, первозданный хаос. А у нас сотрудников мало. Кому теперь все это разгребать?

– Разгребем, Наставник, – успокоил Нестор. Он понимал, что Кир бурчит, лишь соблюдая проформу. Кир же сам вспомнил о салфетке Волха, сам укомплектовал этим артефактом боевой арсенал Нестора. Так что участь Германа была предрешена еще до начала боя.

– Чем ты им животы-то вспарывал? – спросил Наставник уже более миролюбиво.

– Это не я, – вздохнул Нестор, приводя в порядок свой внешний вид: одергиваясь, отряхиваясь, разглаживаясь.

– Не ты? – переспросил Кир.

– Девчонки помогли, – не стал таить Нестор.

– Какие девчонки? – никак не мог понять Кир.

– Соня и Фея. Они предстали в образах японских воительниц с мечами и в алых кимоно. Считай, что посмотрел обе части боевика с Умой Турман.

– Дела! – удивленно протянул Наставник. – Восстали из праха наши птицы Феникс? Дела! Понимаешь, что это значит?

– Не очень, – честно признался Нестор.

– Теперь ты за них в ответе. Ты их приручил, – пояснил Кир.

– У меня и так в этой жизни хватает ответственности, – отгородился Нестор от таких перспектив. – У меня жена, Антон, работа руководящая – завуч все-таки. Хоть и Вы, и Герман говорили, что я всего лишь двойка в колоде.

– Двойка козырная, как оказалось, – улыбнулся Наставник. – Двойка, что бьет туза.

– Бьет, – подтвердил без лишней скромности Нестор. – Я ему то же самое сказал.

– Ничего, – Кир решил успокоить сам себя. – «Медный змей» поможет нам разобраться в самой концепции их технологий. Глядишь, через «Медного змея» и с «Молотом Нагов» справимся. А вот информатора их, кажется, уже без помощи Германа нашли.

– Кто же? – Нестору действительно было интересно.

– Не знаю пока, – пожал плечами Кир. – Антона к твоим родителям отвезем, и я в Контору. Тебе позвоню потом, если есть такое желание.

– Есть такое желание, не сомневайтесь, – заверил Нестор. – Обязательно оповестите. Нужно же понять, из-за кого весь этот сыр-бор.

– Индрина придется спрятать, – сообщил Кир. – Хорошо, что холостяк. Уйдет на больничный до того момента, пока монография не будет опубликована. Мы ускорим процесс. Недели через две его «Адаптивные стратегии корреляции и ретрансляции обобщенных семантических полей» пойдут гулять по свету. От него лично уже ничего не будет зависеть. Он будет в полной безопасности. Наши противники – опытные маркетологи. Они прекрасно понимают, что уход из жизни автора в разы увеличивает популярность его произведений.

– Почему так? – удивился Нестор, который к маркетологии не имел отношения вовсе.

– Труды приобретают обаяние уникальности, эксклюзивности. Автор уже ничего более не напишет, а потому написанное становится более ценным.

– Хорошо, что я не пишу диссертации. И вообще ничего не пишу, – заметил Нестор. Он уже оседлал «Змея» и приготовился повернуть ключ зажигания.

– Езжайте вперед, чтобы мой зверь своим ревем Антона не разбудил, – попросил Нестор у Кира, и тот понимающе кивнул. – Помните?..

– Помню-помню, – заторопился Кир. – Едем через гараж, ставишь мотоцикл, а потом мы тебя и Антона завезем к родителям. Мы впереди, догоняй. – И Кир уселся на переднее сидение одного из броневиков.

Колонна тронулась, неспешно и важно. В первом автомобиле ехал Кир, Антон спал на заднем сидении. В последний автомобиль загрузили «Медного змея». Видимо, аппарат уже сумели отключить, потому что колонна двигалась без каких-либо статусных атрибутов, так необходимых в иллюзорном мире Бытия: без машин дорожной службы в сопровождении, без включенных сирен или проблесковых огней. В машинах ехали Наги, к которым уже вернулись их способности. Так что теперь колонна черных бронированных автомобилей могла открыто и беспрепятственно проехать по центральным, самым многолюдным улицам города, и никто бы не обратил на нее внимания.

Нестор повернул ключ зажигания, чуть вытянул подсос, выжал кнопку старта, и мотоцикл ожил, задрожал, передавая вибрацию телу наездник. Убрав подсос, Нестор дал газу и покатился следом за черной лентой оперативных машин. Восемь километров по трассе водители держали такую скорость, что Нестору приходилось выжимать из четырех цилиндров старенького «Змея» все мощностные потенции. В черте города картина изменилась: громоздкие автомобили послушно замерли в пробках. Нестор осторожно покинул этот бронированный кильватер и, пробираясь между машин, вскоре оказался у ворот гаражного кооператива. Вредные собаки, как всегда, облаяли оба колеса и проводили до самого гаража. Здесь Нестор заглушил мотоцикл, распахнул ворота гаража и загнал «Змея» в жаркую металлическую коробку. Здесь, на полу, лежал старый матрац в подозрительных пятнах и пыльное верблюжье одеяло, – эти предметы спасали Нестора холодной октябрьской ночью, когда, после ссоры с Ниной, гараж стал его пристанищем.

У ворот гаражного кооператива ждал только один джип – тот, где рядом с водителем сидел Кир, а на заднем сидении все еще спал Антон. Нестор устроился рядом с сыном – нужно было его будить понемногу, через пятнадцать минут они будут в пункте назначения.

– Мы оставим манипулу за вашими спинами, – повернулся Кир. – Но после сегодняшнего твоего прохода по этажам, я уже не уверен, нужна ли тебе помощь. – Кир улыбнулся. – Индрина спрячем. Далеко. Может быть даже между мирами. В ближайшее время здесь будет очень опасно, – Кир подумал минуту и предложил:

– Вечером приходи в Контору. Буду ждать.

– Можно утром? – спросил Нестор. Антон брыкался и просыпаться не хотел.

– Можно утром, – легко согласился Кир.

Антон наконец проснулся, но был еще в царстве сновидений. Он хмуро смотрел в окно, молчал и думал о своем. Может, пытался размежевать странные сны и не менее странную явь. Нестор потрепал сына по голове, Антон в ответ на ласку прижался щекой к отцовскому плечу и тихонько заплакал. Так он и вошел в дверь квартиры Ивана Несторовича и Софьи Николаевны – заспанный, в слезах, крепко сжимая ладошкой папину руку. И тут слез стало много. Очень много. Женщины и ребенок плакали, мужчины пили. Вопросы было возникли, но Нестор пресек всякие попытки: не сегодня, не сейчас. И его поняли, его услышали. Ему поверили и подарили покой.

Только Нина решила сообщить, так, для сведения:

– Ка-Цэ пропала.

Нестор кивнул. Не важно. Это теперь не важно.

62

Майечка улыбалась мило, но без озорства. Либо Зоенька провела занятие и четко расставила шахматные фигуры на игровой доске конторского флирта, либо Кир заполнил своим вниманием, своей заботливой опекой все инициативные начала младшей кастелянши. Но Нестор явственно ощутил, что перестал быть для Майечки объектом феромонно-гипнотических атак.

Зоенька, как всегда сияла, облачая своего попечителя в зеленый халат и завязывая амарантовый пояс изящным бантом на его животе.

– Шампанского? – привычно предложила Зоенька.

Шампанское было очень кстати. Вчерашний день давал о себе знать. Папин коньяк, мамина настойка лились литрами. Дома Нестор не захотел остановиться, и на столе выстроились все запасы алкоголя, что удалось найти на Кисельной, 8. Выстроились и почти все были приговорены к середине ночи. Сон был тяжелым, пробуждение – хмурым.

Нестору впервые пришлось стать причиной человеческой смерти. Человеческих смертей. Не на поле битвы у Белого Ясеня, где было все понятно, где Наги противостояли торсионным вихрям вирусной информации, паукообразным городским магам и жуткому, практически неуязвимому Деньгону. Не в реальности Небытия миров Трилоки. Нет, лишать жизни пришлось в иллюзорном мире Бытия Взвеси, в стенах мертвой, недостроенной придорожной гостиницы.

В Несторе, как и в каждом Наге, жила неразрешимая антиномия. Когда Нестор читал уроки, составлял расписание или вел педсоветы, он был завучем, учителем высшей категории, работником сферы образования. При этом он оставался Нагом по глубинной сути своей. В нем было активно, в нем настойчиво просилось в разум и в сердце неистребимое умение «видеть душой». Когда Нестор становился амарантовым Нагом, грозным и могучим змеем, то в глубине своей он оставался все тем же Нестором, педагогом, учителем истории. И если Наг был готов уничтожать уродливые порождения цивилизации материи и потребления, детища эпохи селфи, городских магов, то учитель истории был абсолютно не подготовлен к тем кровавым картинам, которые самому же пришлось рисовать на этажах бетонного долгостроя. После «прохода», как выразился Наставник, по этим этажам Нестору было мутно. Бог Дионис сжалился над своим апологетом лишь тогда, когда объем ритуальных возлияний превысил среднедопустимые показатели. Лишь тогда Дионис позволил остыть, забыть, обрести под ногами опору. Но у каждой милости бога есть своя цена – утром Нестор ощутил «отдачу». А потому холодное, играющее пузырьками в тонком бокале золотое шампанское было не просто кстати. Дионис предлагал напиток богов и вновь протягивал дружескую руку во спасение.

Нестор выпил бокал залпом, как водку, а бутылку шампанского взял за липкое горлышко в дорогу.

– Возьми еще одну бутылку, про запас, – попросил Нестор у своего эскорт-секретаря.

– Возьму две! – и Зоенька с готовностью метнулась мимо Майечки, в подсобное помещение за стойкой ресепшена, к винному шкафу. Нестор подумал и двинулся за ней, в царство мягких тюков с Наговой униформой. Майечка понимающе улыбнулась и прикрыла за ними дверь.

– Буду нужна – я здесь, – многозначно напутствовала она Нестора так громко, чтобы Зоенька тоже приняла это сообщение во внимание. Ох, уж эти нравы Раджаса! Ох, уж эта живая энергия! Ох, уж эта искрометная радость действия! Ох, уж это неуемное стремление дарить любовь и неизменно пребывать в светлом поле этого благородного чувства!

Прикрыв дверь, Майечка прислушалась. Радостный женский визг и такой знакомый шорох, происхождение которого ни с чем не перепутаешь. Если мужчина и женщина оказываются рядом, если они здоровы, если они милы друг другу, если бурлит в них желание, если есть настроение и вдохновение, то какие моральные заборы, пусть они трижды окутаны колючей проволокой, в пять слоев покрыты липким мазутом и острым битым стеклом, какие выдуманные догмы, навязанные нормы удержат мужчину и женщину от действий, настолько же откровенных, насколько велико их доверие друг к другу?

Нестор и Зоенька лежали на мягких тюках. Бокалы были не нужны: шампанское Нестор пил прямо из узкого горлышка, стараясь делать это осторожно, так, чтобы сладкое игристое вино не пролилось на пакеты с чистыми халатами. Зоенька лежала рядом, без стыда, жеманства и кокетства, но в позе ее и движениях обнаженного тела проявлялся такой бесконечный эротизм, что Нестор всерьез задумался о втором круге рая.

Вдруг Зоенька улыбнулась, как-то внутрь, про себя.

– Нестор, – позвала она.

– Да? – Нестор приподнялся на локте и заглянул в ее зеленые глаза.

– Хотела тебя попросить…

Зоенька ответила прямым, настойчивым взглядом. Нестор понял, что с ним сейчас говорит не маленькая змейка из его личного эскорта, а Вселенская Справедливость из недосягаемой области Саттва.

– Слушаю, – четко, по-военному рапортовал Нестор.

– Это просьба, не требование, – заверила просветленная Зоенька.

– Что, по сути, одно и то же, – усмехнулся Нестор.

– Что одно и то же, – легко согласилась Зоенька.

– Слушаю, – уже мягче повторил Нестор.

– Соня и Фея, – назвала Зоенька знакомые имена.

– Что с ними? – встревожился Нестор.

– Пусто с ними, – Зоенька села. В таком положении грудь ее была желанной, манящей, и девушка это знала. – Нечестно это.

– Что я могу сделать? Их душой был Семен, – Нестор не удержался и, развернувшись поудобнее, принял в ладонь приятную тяжесть Зоенькиной груди. Девушка не обратила внимания на это проявление нежности.

– Черно-белый Дракон выбрал свой путь, – кивнула, соглашаясь, Справедливость. – Теперь их душой должен стать ты.

– Но как? – искренне удивился Нестор.

– Они расскажут тебе. Примешь их предложение?

– Должен?

– Так будет, – подвела итог девушка и вновь взглянула Нестору в глаза. Нестор понял, что перед ним обычная змейка – они снова были одни. Пора было приниматься за дела.

– Идем, – Нестор встал и подождал, пока змейка подаст ему халат. Когда Зоенька приступила к своим обязанностям эскорт-секретаря, этот ритуал с халатом Нестора раздражал. Он вполне способен был одеваться сам. Но потом понял, что девушке этот жест необходим – таким незамысловатым образом она сама себе напоминала о своей желанной зависимости, о том, что в ее жизни есть мужчина, Наг, главный и неоспоримый. И Нестор смирился с подачей халата и завязыванием банта на животе.

– Не забудь горючее, – бросил Нестор через плечо и заспешил к Наставнику. Кир, наверняка, уже ждал, но, наверняка, понимал причину задержки.

За дверью рыженькой Майечки не было, вопреки ее обещаниям. Ее место занимала другая девушка, шатенка с карими глазами, очень большими и очень добрыми. Нестор посмотрел на нее с удивлением.

– Обманщица ваша Майечка, – шутливо обратился Нестор к своей змейке. – А если бы она нам все-таки понадобилась?

Зоенька надула губки в шутовской обиде.

– Майечка занята, – сказала новая кастелянша и улыбнулась. – Если я могу чем-то помочь, то буду польщена. Меня зовут Стелла. Стеллочка, если угодно.

– Звездочка, значит? – задумался Нестор. – Нет. Стеллочка была у Стругацких, работала с Шурой Приваловым в «НИИЧАВО». Я тебя буду называть Звездочка. Не против?

– Только за! – зарделась Стеллочка, воспринимая эту легкую фамильярность как знак особого внимания.

К удивлению Нестора даже Зоенька мило улыбнулась их новой знакомой и посмотрела на нее с оценивающим интересом. «Ох, жди веселья!» – подумал Нестор и продолжил путь в кабинет Наставника.

63

Наставник сидел за монитором. На его голове топырились огромные наушники, отчего он напоминал хорошо откормленного Чебурашку предпенсионного возраста. По щеке Наставника текла «катарсическая» слеза. Заметив Нестора, Кир сделал приглашающий присесть жест, достал две рюмки, разлил из плоской фляги янтарную жидкость, протянул свою рюмку в поздравительном тосте. Чокнулись, выпили залпом. За то, что одолели супостата. Напиток был высокоградусный – Нестор запил его шампанским из горлышка. Наставник от шампанского отказался. Все это Кир делал молча, не отрывая проникновенных глаз от экрана. Нестор перегнулся через стол и глянул на монитор. Там какой-то мужик гулял с собакой по выгоревшему бурьяну. Наконец экран потемнел и погас. Наставник снял наушники.

– Что растрогало? – Нестор кивнул на экран монитора. – Психологический триллер? Или слеза по усопшему и безвременно ушедшему от нас мистеру Герману?

– Герман сам выбрал свой путь. Тропинка привела, куда заказывал, – Наставник достал салфетку из ящика письменного стола и промокнул слезу на щеке, а потом, на всякий случай, промокнул и вторую щеку. – А здесь все намного жестче, чем обычный триллер, пусть даже и психологический. Пурпурного Нага триллером не проймешь, – с гордостью заявил Кир. Он спрятал флягу, достал бокалы из того же ящика, откуда только что извлекал салфетку. Потом сказал голосом Василия Ливанова в роли мультипликационного Карлсона:

– Поживешь тут с вами, научишься пить всякую гадость! Ну, наливай, где там твое шампанское?

Нестор послушно запенил фужеры, Кир выпил и счел нужным пояснить необычное проявление эмоций. Начал издалека:

– Индрина наши коллеги приютили. В одной из соседних Взвесей. Чтобы он поработал в тишине и спокойствии и разрешился, наконец, долгожданной монографией. Зайди к нему, кстати: он о тебе спрашивал. Зоенька покажет и проводит – ей туда можно. До тех пор, пока дом не локализован стационарно, как, скажем, твой дом на Кисельной.

– Мой дом на Кисельной? – удивленно переспросил Нестор. Он даже не знал, что вызывало большее недоумение: притяжательное местоимение «твой» или странное выражение «локализован стационарно».

– Не хотел тебе раньше говорить, – замялся Кир. – Приятно жить в доме уникальном, штучном, а потому теплом и уютном. Но такие дома, как твой на Кисельной, – проект типовой. Запущен этот проект массово в производство и служит для рабочих целей всем Конторам Раджаса во всех Взвесях на ветвях Мирового дерева. Он самостоятельно подстраивается под веяния времени, библиотека обновляется, оборудование модернизируется. Часть таких домов локализованы стационарно, то есть помещены в ту или иную Взвесь и синхронизированы с нею. Приняты, так сказать, в эксплуатацию. Другая часть «дежурных» домов пребывает вне сингулярности Взвеси, в своей собственной системе координат. Индрин сейчас приходит в себя и, надеюсь, работает в одном из таких домов. Твоя секретарь поставлена в известность, она знает туда дорогу. Индрин все время спрашивает о тебе. Видимо, за три с хвостом десятка лет холостяцкой жизни у него обозначился серьезный дефицит дружбы и общения. Такое, кстати, бывает с будущими Драконами в период предчувствий и томлений: ни с кем не могут найти общий язык, уходят в себя, порой замыкаются, иногда начинают истово служить богу Дионису.

– Зайду, – пообещал Нестор. Развенчанный в своей царственной эксклюзивности жилой дом на Кисельной Нестора совершенно не расстроил. Типовой, так типовой – от этого он не стал меньше или холоднее, его стены не истончились, его окна не потемнели. – Так о чем были слезы?

– Ах, да! Отвлекся! – спохватился Кир. – Каждый такой дом, даже не локализованный, «приписан» к определенной Взвеси. Когда нашего Глеба Сигурдовича любезно приютили коллеги, я заинтересовался жизнью наших соседей по Мировому дереву. И вот, обнаружил интересную штуку – «SELFIE».

– Селфи? – усмехнулся Нестор. – Что ж тут интересного? В нашей Взвеси столько этого селфи, что приборы пришлось специальные придумывать – тоннаж измерять. Зачем нам селфи из другой Взвеси?

– Нет, у них «SELFIE» – это магазин вечной жизни. Своеобразная корпорация бессмертия. «SELFIE» – это аббревиатура. Расшифровать можно, как «Shop Eternity Legitimacy Future Integration Everybody».

– Там тоже колониальный? – поднял бровь Нестор.

– Он везде, – улыбнулся в ответ Кир. – Как и другие языки. Только там его роль в лингвистическом таксоне поскромнее – территориальный, островной диалект.

– Порядок слов странный, – заметил Нестор.

– Ну, незначительные различия в психолингвистике. Взвеси, особенно соседние, во многом похожи, а различаются лишь в частностях. У нас, например, такой корпорации нет.

– И в чем суть их работы? – заинтересовался Нестор. – Им действительно удалось одолеть смерть?

– Одолеешь ее, как же! – вздохнул Наставник. – Без нее нельзя. Без нее люди не захотят лечить больных, строить дома, сажать деревья, продолжать себя в творчестве, в учениках и в детях. Хотя дети – частное проявление творчества.

– Так что там с корпорацией «Shop Eternity…» – длинное название? – напомнил Нестор.

– У них свой способ, – вернулся Кир на колею рассказа. – Этакое творчество для всех. Каждый, кто имеет финансовую возможность, – да-да, универсальный эквивалент в том или ином виде внедрен во многих Взвесях; это наше изобретение чаще дает положительный результат, – так вот, тот, кто может, приобретает пару десятков минут бессмертия…

– Как это? – перебил Нестор.

– Смесь домашнего видео и какого-нибудь шутера от первого лица. Производится запись определенного временного промежутка – объемная, полная, включающая мысли, переживания, образы, ощущения, воспоминания, – в общем, всего, что испытывает, видит, слышит, думает человек. Вся эта картинка потом появляется в сети под соответствующим именем. И любой, кто пожелает, через годы и века сможет вновь пережить эти чужие мгновения. Пережить в полном объеме – став на время тем человеком, чья запись выбрана для воспроизведения.

– Разве это бессмертие? – разочаровался Нестор.

– В какой-то мере, – не согласился Кир. – Вот, например, этот человек, – Кир ткнул пальцем в сторону погасшего монитора. – Его зовут Юний Лосс. То еще имечко. «Потерянный пользователь», если буквально. Ну, или что-то в этом роде. Ему пятьдесят один год. Практически мой ровесник. Он потратил все свои средства на то, чтобы записать прогулку с собакой. Не половой акт, не спуск на лыжах и не прыжок с парашютом – такого сору в их сети с избытком. Просто прогулку с любимым псом. Собака старая, она умрет через пару недель. Человек одинокий, все родственники его покинули: жена ушла, дети разъехались. И вот этот час прогулки. У нас нет соответствующей аппаратуры – не прочтешь мысли, не ощутишь запахи. Но даже в таком, усеченном, виде – это очень трогательный час чужой жизни. Этого мужчины, может, и нет уже давно. Но сейчас он жив. И собака его жива.

Нестор с сомнением посмотрел на черный экран и задумался. Но шампанское давало о себе знать, да еще эти пятьдесят граммов высокого градуса от Наставника… Нестор решил не заботиться больше этим вопросом. Другая Взвесь – другой менталитет. Нам тут и своего селфи хватает. Нестор решил коснуться другой темы.

– Глебу Сигурдовичу объяснили, как важна его работа для человеческих судеб и каким эхом отразится в величественных сводах грядущих эпох?

– Эко завернул! – восхитился Кир. – Вот тебе и не филолог! Нет, не сказали. Просто настойчиво попросили закончить работу как можно быстрее. С учетом новых ракурсов и свежих идей.

– Может, я смогу его как-то взбодрить? – Нестор хитрил: он сам жаждал пролить свет на собственное туманное представление о роли диссертации доцента Индрина. За что сражались? За что погибли «силовики» из манипулы, прикрывавшей Антона? За что амарантовому Нагу пришлось кровавым катком пройтись по бетонным этажам долгостроя?

– Сможешь, – согласился Кир. – Он человек умный, поймет с полуслова…

64

Оказалось, что труд Индрина в состоянии нейтрализовать исконное противоречие между участниками денежно-торговых отношений и обратить противостояние и вражду (где скрытую, где явную) между ними в стремление к настоящему, природному, а не только декларируемому сотрудничеству.

– Единение под флагом универсального эквивалента, – говорил Кир, – в принципе, не снимает напряженность в отношениях между государствами. Наоборот, поощряет, обостряет ее. Тот, кто обладает бесконечно восполняемым ресурсом, – деньгами, – кто печатает их, тот находится относительно других участников этой игры по заданным правилам в заведомо выгодной позиции. Раньше для этого необходимо было иметь золотые или серебряные прииски, теперь достаточно иметь печатный станок и заставить другие стороны верить, что продукция этого станка – не просто бумага. Государство можно подчинить, завоевать, поймать в сеть кредитов, но внутренние противоречия при этом только усугубятся. Обработка массового сознания позволит прибить противоречия, загнать их в глубину, затонировать, как аптекарская мазь убаюкивает вирус герпеса. Но очередной слякотный сезон – и вновь стремительно растущие опухоли.

Подобное положение дел порождает такое уродливое явление, как экономический коллаборационизм. Интересы своего государства, своего народа бессовестно предаются на волю экономического победителя – того самого обладателя неиссякаемого источника денег. Основным критерием оценки собственных действий становится финансовая отдача. Если я приобретаю материальную выгоду за тот или иной поступок, то я поступлю именно так, не иначе. При этом никакого значения – соотносятся те или иные действия с интересами твоего народа. Я даже не говорю о космическом ритме – его просто никто из таких экономических коллаборационистов не слышит. Мало того, если возникают проблемы с собственной совестью, то их тоже решают при помощи универсального эквивалента и правильной доктрины, подселяемой в сознание. Функция такой доктрины – обозначить субъективно справедливым то, что является объективно несправедливым. Оправдать продажность и подлость высокими идеалами. Именно так начинаются войны, затеваются перевороты, вспыхивают революции. Именно так достояние родной страны кладут на алтарь глобальной политики, обменивая земли, предприятия, ресурсы, людей даже не на бумагу – на абстрактные нули на банковских счетах.

Подобное положение вещей создано искусственно, однако протест вызывает совершенно естественный. Попытка спаять многоликое человечество в единый потребительский монолит, опираясь при этом на противное человеческой природе основание, пробуждает силы, готовые такой попытке противостоять. Тенденции экономического глобализма порождают движение националистического антиглобализма. Доктрина оказывает воздействие на сознание масс, но натыкается на силы более могучие, чем разум и чувства: на базовые, первобытные инстинкты. В частности, срабатывает инстинкт самосохранения. Массовое сознание, подчиняясь на уровне разума и чувств идее экономического глобализма, блокирует эту идею на уровне инстинктов. Нации и народы, народности и племена, этносы всех уровней в стремлении сберечь собственную автохтонность восстают против постепенного стирания уникальных особенностей в пользу приобретения универсальных навыков потребления.

Идея объединения многочисленных народов, разноликих, разноязыких, в великое человечество может наполнить ход истории глубоким содержанием, стимулировать развитие культуры – искусств и наук. Глобализация неизбежна – если мы хотим гордо носить имя «Человечество», то мы должны становиться ближе, добрее по отношению друг к другу. Вот только экономические основания, – а мы уже говорили, что такое, по сути, экономика, – такого объединения не выдерживают никакой критики, поскольку служат прямо противоположным целям: противопоставить, разобщить, разделить. Подчинить, а не объединить.

Вселенский порядок (не тот, новый мировой, который постулируют Отцы глобализации в ее нынешнем виде) ставит перед человечеством ту же цель – взаимопроникновение народов, слияние в единый могучий организм, состоящий из уникальных, многообразных элементов, не враждующих, а взаимодополняющих друг друга, с иерархией не вертикальной, а горизонтальной.

И вот выстроить такие горизонты как раз и позволяет диссертация Глеба Сигурдовича Индрина. Цель та же – пути разные. После нашего совместного сеанса «работы совестью»…

– Ну, Вы были Гермесом, – перебил Нестор. – Кто же был Дионисом?

– Твоя напарница, – с готовностью ответил Кир. – Справедливость. Продолжу. После нашего совместного сеанса снободрствования доцент Индрин должен внести в свою работу некоторые изменения. Взглянуть на проблему под иным углом. Этот иной угол, новый ракурс, позволитустранить парадокс, неразрешимую антиномию между глобалистами и антиглобалистами. Глеб Сигурдович предложит миру свежий принцип: не экономического, неестественного объединения мелких образований в более крупные, а естественный принцип лингвистического единства.

– Лингвистического единства? – переспросил Нестор.

– Неверно я сказал, – внес поправку Кир. – Не предложит новый принцип, а лишь укажет дорогу, направление движения к этому новому принципу. И вот когда поднимется этот шлагбаум, хотя бы в разумах единиц, то дальнейший прорыв будет неизбежен, он станет независим от нас, от деятельности Конторы.

– Все равно, я пока не могу уяснить, в чем именно будет заключаться этот инновационный прорыв, – расстроился Нестор.

– Как иначе? – успокоил Наставник. – Время не пришло. Все мы пока в ожидании и недоумении. Если бы все было так просто, незачем было бы прилагать столько усилий. Ты пытаешься разобраться на бытовом уровне? Не знаю, что тебе сказать. Может, люди перестанут учить иностранные языки на экспресс-курсах, а начнут погружаться в свой язык и уже через его глубинное знание достигать взаимопонимания с представителями других народов? Может, перестанут упрощать один язык ради его доминирования над остальными, а начнут взаимодополнять речь друг друга, чтобы иметь возможность не только подписывать торговые договоры, а проникать в саму суть других народов, населяющих Землю? Может, в оркестре человечества сменят партитуру, удалят с пюпитров темы присвоения, обогащения, перераспределения благ и зазвучит чистый мотив общности и родства? Родство народов нужно искать и находить, но не в экономических интересах ведущих держав, а в органичных, естественных основаниях. И генеральным объединяющим основанием человеческого естества является, безусловно, речь. Что я могу сказать? Мы, мой друг, лишь в самом начале длинного пути.

– Ясно, – кивнул Нестор. – В общих чертах. В самых общих. Удалось разобраться с «Медным змеем»?

– Удалось! – обрадовано заявил Кир. – «Медный змей» позволил нам понять сам концепт их технологий, базовый принцип действия. Аппарат сложный и опасный. Но теперь наши специалисты ищут «противоядие». Если такие же технологии определяют воздействие на нашу природу «Молота Нагов», то у нас есть шанс разработать эффективный антидот. В любом случае, им теперь не застать Контору врасплох. Думаю, через несколько дней каждый Наг получит приборы индивидуальной защиты. И еще, мой друг, – Кир вновь перешел на «Вы». – Скажите, Вам не приходила в голову мысль о том, чтобы сменить работу?

65

Вопрос был неожиданным. Нестор посмотрел на Наставника изучающе: к чему ведет? Кир был прекрасно осведомлен о том, какие отношения у его подопечного с работой. Нестор школу любил, он не мог представить свою социализацию в ином качестве. Только учитель. Как прожить без ежедневных подготовок к урокам? Эти подготовки, которые могли показаться рутинными стороннему наблюдателю, были лучшим средством, дарующим свежесть мыслям и поддерживающим разум в тонусе. Не было одинаковых уроков. Всякий раз, принимаясь с детьми за изучение материала, Нестор делал новые подготовки, новые поурочные планы. Бумаги с прежней подготовительной работой были неинтересны, становились прошлым, уходили на хранение в Тамас. И всякий раз учитель обнаруживал неизведанные земли, неоткрытые острова, неожиданные повороты, как в предмете истории, так и в ходе беседы с учениками. Нестор любил готовиться к урокам не меньше, чем эти уроки проводить. Реальность педагогического общения погружала в самобытное образовательное поле, где исключений было больше, чем правил. Ежеминутно возникающие спонтанные коммуникативные ситуации требовали нестандартных решений, принуждали, в хорошем смысле этого слова, к неутомимому поиску. А разве не это мы называем словом «жить»? Вопросом Наставника Нестор был, мягко сказать, удивлен.

– Антонина Николаевна полгода назад открыла передо мной новые должностные горизонты, – осторожно начал Нестор. – Заметили, оценили, повысили. Я же теперь не только учитель истории, но и ответственный административный сотрудник – заместитель директора по учебной части. Много дополнительных обязанностей, полезных для школы, интересных для меня.

– А полезных ли для тебя? – озадачил Наставник вторым вопросом.

– Прошу пояснить, – настороженность Нестора кратно возросла.

– Отдачу чувствуешь? – пояснил Наставник. – Я сейчас о прозе жизни, а не о поэзии педагогического подвига.

– О чем Вы? – Нестор был так удивлен, что не хотел понимать.

– О достойном вознаграждении за ежедневный тяжелый труд, – Кир был терпелив. – Не задумывался ли ты о легкой коррекции социального статуса?

– Из двойки в тройки? – наконец сдался Нестор. – Наставник, Вы простите, конечно, но сейчас Вы мне весьма напоминаете одного нашего общего знакомого. Бывшего знакомого.

– Мистера Германа? – улыбнулся Кир.

– Именно, – подтвердил Нестор. – Все эти разговоры о достойном вознаграждении, социальном статусе, ощутимой отдаче, ответственности за семью…

– Напрягают? – с улыбкой подсказал Кир.

– Утомляют, – вздохнул Нестор. – Или, как говорят мои ученики, доставляют.

– Куда доставляют? – не понял Кир.

– Никуда, – усмехнулся Нестор. – Это самодостаточный глагол. Так они сейчас говорят: «Мне это доставляет».

– Удовольствие? – догадался Кир.

– Да нет же! – После вчерашней релаксации Нестора мучила жажда. Верхнее небо горело. Зоенька уже открыла для своего босса вторую бутылку шампанского. – Просто – доставляет и все.

– Странное употребление слова, – задумался Кир.

– Ничего странного, – возразил Нестор. – Здесь снова вмешался английский. У глагола deliver, доставлять, есть переносное значение: сделать вовремя, в соответствии с данным обещанием. Вот и выходит при переводе такой забавный мем.

– Мем? – переспросил Кир.

– Единица культурной информации, – пояснил Нестор. – Или вирусной информации, что вернее.

– Торсионный вихрь? Как на поле боя у Белого Ясеня?

– Именно, – кивнул Нестор. – А еще говорят: «Это символизирует».

– Что символизирует? – вновь не понял Кир.

– Ничего, – снова вздохнул Нестор. – Как и доставляет. Просто символизирует. Точка. Конец строки. Глаголы «доставлять» и «символизировать» обладают семантической и интонационной завершенностью. «Ваш роман несказанно доставляет и весьма символизирует».

– А мне нравится! – Кир хлопнул себя по плотным бедрам, как обычно делал, когда загорался какой-нибудь идеей. – Так и назовем! «Nestor delivers». Нет! Позабористее: «Nestor de Liver!». Как тебе?

– Печень Нестора? – опешил Нестор. – Что за бред?

– «Несторовы потроха», или «Потроха Нестора», если уж по полной жечь! – обрадованно сообщил Наставник. – И не просто же Нестора, а де Нестора – графа. «Граф Нестор доставляет свои потроха!» – «Nestor de Liver!». Нестор – граф потрохов. Потрошиный граф. Как думаешь, оценит все эти тонкости наша англоязычная аудитория? И аббревиатура будет NDL, как National Dive League – у них сейчас модно, сыграем на популярности бренда. Недавно видел, – наставник кивнул на мертвый экран монитора, – какой-то их популярный певец под Кокосом погружался.

– Под коксом? – переспросил Нестор. – Под порошком? Опасно же.

– Нет. Под островом Кокосом – коста-риканский необитаемый остров в Тихом океане.

Нестор вспомнил одного популярного певца, который любил дайвинг. И решил уточнить:

– Может, это не их певец? Может, наш?

– Нет, – отрезал Наставник. – Какой же он наш? Наши певцы под Кокосом не погружаются – ни под порошком, ни под островом. – И еще раз попробовал на вкус внезапное свое изобретение;

– «Nestor de Liver!». Красота! Так и назовем.

Нестор перестал произносить слова, издавать звуки – он твердо решил молчать, пока Наставник не разложит всех своих чертей по коробочкам. Наставник хмурый молчаливый протест оценил и сжалился.

– К твоему педагогическому призванию я отношусь трепетно и с полным пониманием, – заверил Кир. – Однако школа поглощает уйму твоего времени – даже по выходным ты готовишься к следующей учебной неделе, проверяешь конспекты и контрольные работы, трудишься над документами.

– По средам у меня был методический день, – запротестовал Нестор Иванович.

– Был, – согласился Кир, – да сплыл. Ты же теперь завуч. Обязанностей стало больше, а времени – меньше. У Конторы на тебя планы, мой друг. Планы в несколько иной отрасли.

– Я работаю с классами, – Нестор решил стоять до конца. – Я уже пять лет веду в этих классах. Они сейчас стали десятыми. Там мои ученики. Лиза Довгая, Макс Стрельцов, Павел Зурабов… Я их не брошу.

– И не надо! – весело заверил Кир. – Просто новые классы не бери. А твои любимые и дорогие ученики-десятиклассники станут в следующем году выпускниками. За два года как раз поставишь дело на ноги.

– Какое дело? – Нестор понял, что выбора ему все равно не оставят.

– Хорошее, доброе дело, – сказал Наставник. – Наш ответ Чемберлену. Лет через десять твой Юджин Гуляйкофф подарит миру брендденг. Нужно готовить под него экспериментальную платформу. И тут снова без тебя – никак.

И тут зазвонил телефон. Не мобильный, а большой, древний, с изображением уробороса на номерном диске – стационарный телефон на рабочем столе.

– Слушаю, – сказал Кир.

66

– Сначала мы думали назвать этот сетевой ресурс «Новости от Нестора», – пояснял Кир уже почти в дверях кабинета. – И аббревиатура выходила удачная: «НоН». Ну, как будто без остановки, nonstop. Только вот англоязычный вариант в этом плане оказался неудобным: «News from Nestor». «NFN» – что это? «Нижегородский фонд недвижимости»? «Нераспределенный фонд недр»? «Национальная федерация натуризма»? Нитрофиталонитрил? Хотя потом мы прошлись по англоязычным аббревиатурам и несказанно обрадовались – золотое дно всевозможных брендов. Это и пятнадцать стран НАТО, NATO's fifteen nations; и горячие национальные новости, national fire news; и пожар во флоте, navy fires network; и даже обезжиренное молоко, non-fat milk. Но, по сравнению с «Nestor de Liver!», все наши изыскания кажутся ерундой. Если еще актуализировать «live» во всем многообразии значений, то другие варианты даже не стоит рассматривать.

– Я не журналист, – тихо заметил Нестор. – Не блогер. Я в мировой сети, как этот Ваш Юний Лосс, потерянный пользователь. Это не мое.

– Журналистами мы ресурс насытим, – успокоил Кир через плечо, уже из коридора. – Не Нагами. Людьми. Наг, сам понимаешь, не может быть ни журналистом, ни телеведущим, ни репортером. Ты нужен для, так сказать, идейного руководства. Твоя задача – чувствовать материал, идущий в эфир, и ждать.

– Чего ждать? – чуть ли не крикнул вдогонку Наставнику Нестор.

– Кого! – откликнулось эхом из-за поворота. – Женю Гуляйкова ждать! Загляни на обратном пути! Научу огнем дышать!

– Каким огнем? – Нестор озадачено глянул на Зоеньку. Зоенька сияла. Она не знала, куда девать себя от счастья.

– Что же ты так светишься? – улыбнулся Нестор. – Дай бутылку, во рту горит.

– Конечно, горит! – засуетилась эскорт-секретарь. – Я сейчас, я мигом, я только на склад…

– Зачем тебе склад? – остановил Нестор. – Шампанское у тебя в руках.

– Шампанское? – замерла Зоенька. – Ах, да, шампанское! Вот! – она быстро и неловко открыла бутылку, пробка бахнула и умчалась к потолку, пена хлынула, вымочив зеленый халат. Девушка быстро скинула униформу, попыталась было вытряхнуть липкую влагу из махрового ворса, но лишь воскликнула «Ах, не важно! Я сейчас!» и побежала по коридору, перекинув халат через руку, – голая, шлепая по конторскому полу босыми ногами, оставляя мокрые следы.

Нестор не знал, что ему делать. Наставник ушел – его вызвали по внутреннему каналу связи. Зоенька, кажется, переутомилась – ее поведение трудно было назвать адекватным. Нужно навестить Глеба Сигурдовича Индрина, но дорогу показать некому. Оставалось ждать – либо возвращения Наставника в кабинет, либо возвращения Зоеньки в «рабочее» состояние.

Секретарь появилась в конце коридора через несколько минут. По-прежнему обнажена, однако через ее руку был перекинут свежий халат. Не бежала, шла быстро, но с какой-то особой торжественностью. Приблизившись, Зоенька ловким движением развязала амарантовый пояс Нестора и плавно извлекла его из петель.

– Здесь? – удивился Нестор. – Давай хоть в кабинет зайдем. Кир простит, я уверен.

Отношения между Нагами и змейками в Раджасе подчинялись одному очень простому правилу: «Не нужно искать повод, чтобы отказать себе в интимной близости». Но были и другие законы, такие же не писанные, такие же простые. Публичная близость, по одному из таких законов, была делом не запрещенным, но не разрешенным. Такая морально-юридическая казуистика становилась понятной при наличии некоторого опыта пребывания в Раджасе. У Нестора опыт был, тем более такой опыт должен был присутствовать у Зоеньки, которая прошла весь курс подготовки конторских змеек, а значит, была не менее (если не более) профессиональна в интимных делах, чем такие мастерицы, как Соня и Фея.

Но секретарь пришла не с этим. Нет, конечно, они провели потом минут сорок в кабинете Наставника: куда же девать нерастраченную энергию? Но сейчас у Зоеньки было дело поважнее. Эскорт-секретарь аккуратно сложила пояс амарантовый в один карман своего халата, из другого же кармана извлекла пояс ярко-красный, шарлаховый. Повязала она пояс на бедра Нестору, как Ипполита повязала бы Аресов пояс на могучие бедра Гераклу, если бы не коварная Гера, подначившая амазонок на кровавую бойню. Нестор был настолько удивлен, что позволил девушке произвести все эти манипуляции, и не выказал при этом никаких возражений.

Когда же его угораздило-то? И за какие заслуги?

Когда угораздило, Нестор уразумел сразу: амритой его опоил Наставник в первые минуты общения, предложив выпить рюмку из плоской фляжки. Никакой это был не высокоградусный коньяк, а тот самый напиток инициации.

Предположим, и заслуги у Нестора были. Вызволение собственного сына из вражьих лап – это дело семейное, подразумевающее пение дифирамбов в узком кругу, а не понижение по службе. «Смешно звучит – «понижение по службе», – в который раз подумал Нестор. – Везде повышение, а у нас понижение. Либо мы стоим на голове, либо мир покоится не на ногах». Но были достижения и конторского масштаба: успешный сеанс снободрствования с реципиентом Индриным (успешный ли?), ликвидация полуроты агрессивных городских магов, захват стратегически важного артефакта под кодовым названием «Медный змей», устранение одного из двадцати двух иерофантов. Или последнее действие – это должностное нарушение, поскольку совершено было без приказа и вразрез интересам Конторы? Ай, не суть, – сделано себе и сделано.

Выходит, теперь Нестор – Наг Пятого дна? Какие там открываются преференции? Насколько Нестор помнил текст методички, на Пятом дне появлялась у Нагов новая способность – огнеметание. Вот откуда жжение в альвеолах и в области верхнего неба. Рюмка, выпитая залпом за «победу над супостатом», никакого отношения к этому жжению не имеет. Вернее, имеет, и самое прямое, но… Нестор запутался. Надо будет действительно зайти к Наставнику на обратном пути. Как он там пообещал? «Научу огнем дышать»? Зайду, решил Нестор, пусть научит.

Но главное значение нового понижения заключалось отнюдь не в умении дышать огнем. Это все – фокусы, невинные маркеры, которые помогают Нагу в физическом аспекте ощутить собственное понижение на очередной уровень. Пятое дно было серьезным рубежом для каждого Нага по другой причине. Именно здесь, на Пятом дне, предстояло сделать решающий выбор в дальнейшей судьбе и определить свою роль на просторах миров Трилоки: либо со временем надеть пурпурный пояс и посвятить себя миссии Наставничества, либо пройти специальное обучение и продолжить карьеру в качестве «силовика». Других путей в мире Раджаса для Нагов не было. Разнообразные отделы Седьмого дна – технические, научные, стратегического планирования, координации etc – наполняли те же «силовики». Наставники также принимали участие в работе отделов, но пурпурные Наги находились вне иерархии с того момента, как выбирали для себя этот путь.

Теперь Нестор понял, почему Кир предложил задуматься о смене деятельности. Школа требовала полного погружения. Чем больше ты любишь свою работу, тем больше отдаешь ей сил, энергии, времени. На Пятом дне жизнь Нага становится другой: Раджас наделяет способностями, но он же требует отдачи. Не столь важно, какой путь изберет Нестор. В любом случае, до Пятого дна он был больше обычным человеком, чем Нагом. От Пятого дна и ниже Нестору предстоит стать больше Нагом, чем обычным человеком. Вот почему сияла Зоенька – теперь она стала обладательницей пятидесяти процентов акций Нестора плюс один голос. И этот один голос, без сомнений, был решающим.

– Идем, – вздохнул Нестор, накидывая халат после бурного празднования знаменательного события. – Покажешь дорогу к Индрину. Наставник сказал, что доцент обо мне спрашивал.

– Кир тебе больше не Наставник, – радостно сообщила Зоенька, вильнула обнаженными бедрами и почти вскачь припустила по коридорам Раджаса, пытаясь при этом попасть в рукава зеленого халата, – показывать дорогу в междумирье, где Глеб Сигурдович заканчивал свою монографию вдали от иллюзорного Бытия суетной Взвеси.

67

И муравейник был все тот же, и забор такой же, и даже куст был именно смородиновый. Нестор взял Зоеньку за руку и провел знакомой тропкой к входной двери. Как будто бы и не уходил из дома на Кисельной. В прихожей возникло ощущение, что сейчас из кухни появится Нина, а за ее спиной будет стеснительно прятаться Антон. Нестор вдруг понял, что на подсознательном уровне пытается быстро составить правдоподобную легенду для Зоеньки.

Но из кухни вышел доцент Индрин. Глеб Сигурдович долго смотрел из-под оправы очков на гостей, появившихся в прихожей его временного пристанища. Нестор переминался босыми ногами, а Зоенька присела в низком реверансе. Ее глаза метали задорные искры. Но доцент Индрин лишь скользнул по обнаженной девушке безразличным взглядом – мысли его были не здесь, он дописывал последнюю главу монографии. Индрин протянул руку Нестору, молча пожал руку, протянутую Нестором в ответ, и молча же скрылся на кухне.

– Прошу! – раздалось оттуда. – Посмотрите там по шкафам и вешалкам.

Зоенька переглянулась со своим непосредственным начальником: стоит ли прикрывать наготу или легкая провокация все-таки уместна? Нестор прищуром глаз показал, что не уместна, и змейка невесомо вознеслась по лестнице на второй этаж – смотреть по шкафам и вешалкам. Нестор же заглянул в санузел и обнаружил там бежевый махровый халат, слегка влажный, что в данной ситуации не имело никакого значения.

Индрин листал один из своих «летучих» блокнотов, делал пометки, шевелил губами и смотрел рассеянным взглядом сквозь гостя – в глубины лингвистических ассимиляций и конвергенций. На кухонном столе мерцал экран ноутбука. Нестор сидел, завернувшись в халат, смотрел на Индрина, на совершенно самодостаточного человека, которому никто сейчас не был нужен, – только его блокнот и собственные мысли, – и думал, зачем Наставник чуть ли не приказал ему нанести этот визит.

И вновь тени образов, слов и каких-то тонких то ли пониманий, то ли чувств заплясали вокруг титула «Наставник». Разве сможет он, Нестор, какого бы Дна ни суждено было достигнуть, когда-нибудь выбраться из-под теплого пледа Наставничества, в который так заботливо кутал своего подопечного Кир? «Кир тебе больше не Наставник», – сказала Зоенька. Нет уж, Нестор будет сам решать, кто и какую роль играл, играет и будет играть в его жизни.

Зоенька уже успела на втором этаже, «по шкафам и вешалкам», найти то, что находит любая женщина в доме холостяка, – мужскую рубашку. Рубашка была небесно-голубого цвета и, как все другие вещи доцента Индрина, была мятая, но на теле девушки примятость эта отнюдь не выглядела неряшливо, небрежно, а, наоборот, казалась тщательно продуманным дизайнерским решением. Несколько верхних пуговиц были предусмотрительно расстегнуты. Девушка прошлась по кухне изучающим вихрем, открывая все дверцы и ящички, после чего замерла возле холодильника. Она улыбалась – вид доцента, витающего в таинственных лингвистических мирах, ее забавлял. Наконец она решила вмешаться.

– Накрывать на кухне или на журнальном столике в гостиной? – нарушила Зоенька библиотечную тишину.

Нестор и сам умел, забыв обо всем и не замечая ничего и никого вокруг, увлекаться любимым делом. Но был уверен, что такое – абсолютное – погружение не возможно в принципе: всегда найдется нечто, способное пробудить, вернуть из мира представлений в мир реальных ощущений. Однако отсутствие доцента Индрина здесь и сейчас не было лукавством – он действительно был решительно увлечен блокнотными записями. Но женский голос, призывающий к столу, пусть еще и не накрытому, вырвал его со всеми разветвленными корнями умозаключений из темных филологических глубин. Доцент Индрин очнулся.

– Нестор Иванович? – спросил Индрин почти удивленно, а потом воскликнул радостно:

– Нестор Иванович! Вот радость! Я просил у этих… Мне же нужно делиться… Не думал, что уважат… Что уважите. – Глеб Сигурдович волновался, сбивался, был искренне рад, с удовольствием познакомился с Зоенькой. Нестор Иванович представил девушку как свою лаборантку, что приятно поразило доцента («Лаборанты у школьных словесников? Какие замечательные пережитки шестидесятых!»). Никаких вопросов по поводу странного вида неожиданных гостей задано не было – Глеб Сигурдович учился привыкать к новым реалиям нового для него мира.

– Я всего-то тут день, даже меньше, – жаловался Индрин своему нечаянному другу, – а вот истосковался. Разбудили ночью, за дверями – шум, удары. Какие-то звуки, похожие на выстрелы, но какие, скажите, выстрелы в подъезде пятиэтажки? Привезли с эскортом, как важную персону. Объяснили, что в целях безопасности. Ничего я не понимаю, сижу тут в одиночестве, в неизвестности. С ума схожу тихо и незаметно. И вроде делом занят, но давят эти стены. И на улице никого – ни людей, ни собак, ни кошек. Постапокалиптическое царство какое-то. По телевидению какие-то программы странные – нет знакомых телеведущих, чужие лица в новостях, незнакомые актеры в фильмах. Ночь бессонная. Хорошо, что тут много вина и книг. И ноутбук забрал – с основными файлами. И документы. В чем был, в том и приехал. Правда, тут было – я переоделся.

Нестор понял, что было необычным в облике доцента: Глеб Сигурдович был облачен в отглаженные брюки и розовую рубаху – все, как из химчистки. Местный дежурный набор? Или обеспечили запас под конкретного обитателя?

Накрывать было решено в кухне. Гостиная обязывала пафосом кожаных кресел и углового дивана к неспешной светскости бесед. Ее преимущество – большой телевизионный экран – нивелировалось отсутствием знакомых передач и значимых новостей. Решено было вести разговоры живые и мудрые, на заданную тему, с неизбежным лидирующим соло доцента Индрина. Для такого формата кухонный стол на две пары подходил идеально: здесь был и трепетный интим, и возможность играть дистанцией, и сокровенные аллюзии, уводящие в эпоху кухонных философий.

– Мы, Нестор Иванович, – бронтозавры с Вами, – говорил доцент Индрин после второго бокала вина. – Мы «беседа праздных стариков», как метко заметил Дионисий, имея в виду школу Платона. Правда, там речь еще шла о невежественных юнцах. А юнцы нынче, особенно невежественные, больше интересуются политикой, чем вопросами мироздания.

– У нас есть Зоенька, – с улыбкой заметил Нестор. – И она весьма интересуется вопросами мироздания. И совершенно не интересуется политикой. И пусть ее никак нельзя назвать юнцом…

– С Вашей стороны, Нестор Иванович, крайняя степень жестокости – заявиться в гости к холостому другу с прекрасной леди, да еще представить ее мне в таком пикантном виде, – пожурил Глеб Сигурдович.

Оказывается, даже в творческом брожении по неведомым и незримым мирам доцент Индрин уловил периферийным зрением Зоенькину наготу и сохранил это бодрое воспоминание в сундуке памяти. Сохранил на будущие времена для личного пользования.

Зоенька впервые находилась в непосредственной близости от обычного человека, не наделенного Наговой сущностью. Не каждая змейка в Раджасе могла похвастать таким удивительным приключением. Зоенька сияла ярче обычного. Она не присела ни на минуту – порхала за спинами мужчин, подливала вино, подрезала овощи, сыры да колбасы из холодильника, приносила-убирала тарелки и столовые приборы. Комплимент Индрина пробудил в змейке самые светлые начала. В благодарность Зоенька уронила вилку, позволила доценту заглянуть за ворот голубой рубашки и в течение минуты наблюдать колебания розовых сосков. Разобравшись с вилкой, Зоенька выпрямилась и лучезарно улыбнулась Глебу Сигурдовичу.

– Когда говорят мужчины, – скромно призналась девушка, – меня одолевают приступы жесточайшей акаталепсии. Я воздерживаюсь от всякого утверждения. Увольте – в разговорах по вопросам мироздания я участия принять не смогу.

Несколько секунд доцент Индрин молча ловил воздух, потом выдохнул и воскликнул:

– Что за женщина! Чудо, а не женщина! Клад! Где те места благословенные, что дарят нам таких фей?

– Глубоко, – ответил Нестор за свою подручную, – очень глубоко. Но поверьте, Глеб Сигурдович, не нужны Вам эти глубины. С Вашими-то способностями к обобщению обширных массивов информации, с талантом нестандартных умозаключений, с умением видеть суть, делать неординарные и при этом верные выводы… Нам с нашими глубинами в скором времени будет не дотянуться до Ваших высот.

Доцент Индрин комплимент принял благосклонно. С этого момента он практически не спускал томящегося взора с собственной голубой рубашки на манящем женском теле.

68

– Демографы, – говорил Индрин, – называют нас «Поколение Х», «Поколение 13». Совершенно невозможное сочетание вечного недовольства – этакая перманентная революция в душе – и радикального политического равнодушия. Нам все не нравится и при этом нам все равно. Вдобавок полный крах академического образования после развала страны обусловил интеллектуальный «провал сорокалетних». Мы сами не понимаем, что нам не нравится и почему нам все равно.

– Ну, мы-то чуть моложе, – улыбнулся Нестор.

– Ненадолго, Нестор Иванович, – совершенно серьезно ответил Глеб Сигурдович, – это ненадолго. Плюс пять, минус пять – не имеет значения. Что там каких-то пять лет, когда нас ждут века средневековья? Тем более страшные, что в науке, искусстве этот культурный провал будет выглядеть безудержным ростом.

– Так уже было в Средние века, – согласился Нестор. – Мрак религиозных догматов скрыл альтернативные пути, но обусловил развитие тематического искусства и схоластической философии. А крестовые походы неоднократно переносили границы между Западом и Востоком, что привело к замысловатым культурным переплетениям.

– Именно! – заявил Индирин. – Только мрак теперь наползает не религиозный – это частность, – а экономический, потребительский. Искусство уже давно с радостью откликнулось на новый призыв. Знаете же выражение «пухнуть от голода»? Вот мы и будем, мы уже начали пухнуть только не от голода физического, а от голода духовного. Нас будут потчевать тоннами информации, как селезня-муларда для фуа-гра, через насильственно вставленные в мозг лейки. Наш разум будет обрастать жиром, бесполезным, многокалорийным жиром бестолковой информации. И наиболее ценными членами общества будут признаны именно они – больные циррозом мозга, признаны за свои ни с чем несравнимые, качественно иные «вкусовые» качества своего главного мускула.

– Провал в искусстве и науке? Вот не думал что Вы, ученый на острие прогресса, страдаете приступами ретроградства, – рассмеялся Нестор.

– Не страдаю я, – возразил Индрин. – И наука науке рознь. Я занимаюсь филологией, я люблю слово, я изучаю культуру народов через слово. Без машинного масла, без вивисекций, без адронных коллайдеров, без обогащенного урана. Но даже эту науку, самую гуманную из всех наук, сумели приспособить приносить человеку не пользу, но вред. Я уже не говорю об искусстве, об этой величайшей проститутке. Методами искусства, силой искусства можно доказать все, что угодно. Благо художников, писателей, режиссеров и прочих творцов, которые только и ищут, кому и как продать плоды своего творчества, во все времена было с избытком.

– Думаю, Вы утрируете, Глеб Сигурдович, чрезмерно сгущаете краски. – Нестор говорил рассеянно, его больше интересовала не тема разговора, а Зоенька, пританцовывающая с чайником у плиты. – Есть же истинные, боговдохновенные творцы, настоящие миссионеры от искусства.

– Ваши миссионеры не Богом посланы, не музами вдохновлены, а призваны и пущены в мир проповедниками колониальной политики, агентами, исполнителями заказа, пусть они сами об этом догадываются не всегда, – категорично заявил Индрин.

– Чьего заказа? Кем призваны и пущены? – решил уточнить Нестор.

– Да кто ж его знает? – в голосе доцента прозвучала искренняя досада. – Не мной. И не Вами. И не Вашей прекрасной лаборанткой. Творческий продукт – это грузовой вагон, наполненный некой идеей. Иначе никак. Безыдейное искусство не возможно в принципе. Автор вкладывает в собственное детище самого себя, при том, что сам автор – продукт социальной инженерии, заряженный господствующей идеей. Автор – грузчик, наполняющий вагоны товаром. А вот каким товаром наполнять вагоны, не грузчику решать. В этом мире нет другой работающей идеи, кроме экономических интересов. Не мне, филологу, рассказывать Вам, Нестор Иванович, о бенефициарах, что реализуют свои интересы, – они платят деньги, и о тех, кто служит бенефициарам, выполняет их волю и полностью зависит от них, – эти получают деньги. Сильные и слабые. Все революции делают сильные руками слабых, делают исключительно с целью блюсти свои экономические интересы за счет интересов слабых. Например, есть Штаты – сосредоточие всех денег мира. Вся Европа вынуждена лизать им попу. От бывшего Союза откалывают куски. Но их не пускают даже к попе Штатов. Их пускают к попе Европы. Вот такая групповуха получается: Европа лижет Штатам, мы – Европе. Но даже не лижем пока, а только просимся – дайте нам, пожалуйста! А Европа попу показывает, но лизнуть не дает. Говорит: Вы сначала х** по***ите, а я вам за это лизнуть дам. В общем, сплошное доминирование и психологическое подчинение – чистый сеанс садо-мазо…

Индрин оборвал речь резко и тут же засмущался: и Нестор, и Зоенька смотрели на него с открытыми ртами. Слушатели были поражены экстатическим состоянием лектора, его крайне своеобразными метафорами и сравнениями, реализованными через довольно неожиданное словоупотребление. Наступившую тишину нарушило вино, острым плеском наполнившее бокалы. Зоенька поставила пустую бутылку на пол, около кухонной мойки, и, наконец, присела, впервые с того момента, как переступила порог дома.

Нестор тут же заметил, что девушка присела отнюдь не отдохнуть, а лишь для того, чтобы отвлечь и успокоить взбудораженного вином и беседой доцента Индрина. Глеб Сигурдович вновь не мог оторвать взгляд от своей небесно-голубой рубашки, только теперь его внимание было приковано не к верхним, а к нижним расстегнутым пуговицам. Эх, не спасут сегодня Индрина ни компаративистика, ни историческая грамматика, ни семантические поля – слишком много впечатлений. Нестору было неловко – его спутница явно довела доцента до крайней степени мобилизации всех жизненных ресурсов организма. Ситуация, без сомнений, стрессовая. Придется попросить Зоеньку задержаться в гостях – снять напряжение и вернуть Глеба Сигурдовича в рабочее состояние. Нестор приподнял бровь и слегка подмигнул девушке. Зоенька чуть пожала плечами и незаметно кивнула. Глаза ее вопрошали: «Прямо сейчас?». Нестор так же незаметно и беззвучно сказал: «Потом». Этот молниеносный диалог прошел мимо временного хозяина дома – Глеб Сигурдович был поглощен созерцанием. Видимо, подобная медитация подействовала на лектора успокаивающе: он продолжил тоном ровным и сухим, скорее для протокола, чем из стремления донести некие новые мысли до слушателей. Нестору даже показалось, что Индрин цитирует, а не живо импровизирует, как он делал несколько секунд ранее.

– В этом главный и основной грех современной западной цивилизации, – не сказал, а продиктовал Индрин. – Она стремится во всем мире нивелировать и упразднить все индивидуальные национальные различия, ввести повсюду единообразные формы быта, общественно-государственного устройства и одинаковые понятия. Ломая своеобразные духовные устои жизни и культуры каждого отдельного народа, она не заменяет и не может заменить их никакими другими духовными устоями и насаждает только внешние формы быта. Эти формы покоятся лишь на материально-утилитарных или рационалистических основаниях. Благодаря этому западноевропейская цивилизация производит небывалое опустошение в душах «демократизированных» народов, делая их в отношении духовного творчества бесплодными, в отношении нравственном – безразличными или одичавшими.

– Кто? Кто-нибудь из славянофилов? Хомяков или Достоевский? – попытался угадать Нестор.

– Из философов-евразийцев, – подсказал Индрин. – Николай Сергеевич Трубецкой. Мой коллега – лингвист, доцент. Его закон национального дробления и множественности национальных языков и культур весьма помог мне в работе. Только он был замкнут на православие, видел в нем вестника всеобщей консолидации. И был не прав, неверно понимая суть православия. Православие, и только его, называл он христианством. И замечал, что в противоположность «юдаизму», как тогда было принято говорить, связанному с определенной расой, мусульманству, связанному с определенной культурой, и буддизму, в принципе враждебному всякому культурному делению, христианство выше рас и культур, но не упраздняет ни многообразия, ни своеобразия рас и культур. При том, что смысл словосочетания «христианское православие» подобен несуразному словосочетанию «мусульманский буддизм». Мифологическое мировоззрение прославления Прави, мира богов и духов, то, что ныне принято свысока называть язычеством, – вот основа православия. Все остальное – лишь более поздние и чаще всего насильственные наслоения.

Индрин все-таки заставил себя оторвать взгляд от притягательной динамики Зоенькиных голых ног. Для этого ему даже пришлось вскочить и начать маятниковое блуждание от стола к плите и обратно.

69

– Как-то посетил одну сельскую область, достопримечательную деревянными старообрядческими церквами. На шпилях этих церквей до сей поры красуются кресты времен Никона – в горизонтальном полумесяце. Каково значение такого символа? – как на лекции, Индрин пытался вовлечь «студентов» в диалог.

– Крест – солярный символ, – легко включился Нестор. – Полумесяц, соответственно, – символ селенический. Смена дня и ночи. Или победа света над тьмой. Или гармоничное единство мужского и женского начал. Своеобразный аналог круга у-цзы с черно-белыми запятыми инь-ян на Востоке. Символ настолько же многозначный, насколько и древний.

– Без сомнения! – обрадовался Индрин. – Без сомнения. Женщина-экскурсовод, весьма грамотная и велеречивая, абсолютно серьезно, без тени смущения, назвала этот символ православной загадкой и предложила три версии «отгадки». Либо, сказала она, полумесяц – это кораблик, а крест – это парус, несущий христиан к спасению; либо полумесяц – это ясли Вифлеемские, либо чаша евхаристическая. А потом доверительно так обратилась к любознательным слушателям: «Но мы-то с вами понимаем, что это символ победы христианства над исламом». – Доцент изобразил «доверительный прищур» экскурсовода. Вышло так уморительно, что Нестор и Зоенька не сумели сдержать смеха. Окрыленный реакцией гостей, Индрин вдохновенно продолжил:

– Христианство в процессе экспансии ведет себя хитро: надевает маски свергнутых богов, а ветхозаветный Яхве вообще может облачиться в костюм растаманского Джа с полными карманами травы. – И Глеб Сигурдович даже похлопал себя по брючным карманам. Карманы были пусты. Зато бокал был полон, и это обстоятельство в очередной раз вдохновило оратора.

– Помните, Нестор Иванович, Вы как-то спрашивали о бестселлерах. А что такое бестселлер? Это некая условная культурная ценность, получившая общественное признание. Трубецкой говорил, что такие «культурные ценности» стушевывают отпечатки слишком индивидуальных черт их творцов и слишком индивидуальный тон потребностей и вкусов отдельных членов данного социально-культурного организма. Другими словами, усредняют мысль, «стадолизируют» сознание. И эта усредненная мысль начинает диктовать новые критерии общественного признания. Заколдованный круг, порочный, а потому замкнутый и неразрывный.

– А разве возможно единение народов без поиска компромиссов, без некоторого упрощения и уподобления? – неожиданно заговорила Зоенька. – Подобно отношениям между мужчиной и женщиной, где гармония возможна только за счет взаимных уступок и неминуемых обоюдных «прогибов». – С целью проиллюстрировать данный тезис, Зоенька встала и прогнулась.

Доцент Индрин на некоторое время потерял дар речи – мощь женского начала способна любого филолога лишить коммуникативных навыков. Но нужно все-таки отдать должное его профессионализму – восстановился доцент достаточно быстро. Через несколько минут, через несколько глотков вина он снова говорил:

– Такая «гармония», милая леди, купленная ценой духовного обезличения всех народов, – гнусный подлог. Никакая гармония и неосуществима вовсе, когда во главу угла ставятся эгоистические материальные интересы. Безусловно, всякая культура производит в пределах социального целого нивелировку индивидуальных различий между членами этого самого социального целого. Но! – И доцент назидательно поднял палец. – При кажущейся анархической пестроте отдельные национальные культуры, сохраняя каждая свое неповторяемое индивидуальное своеобразие, представляют в своей совокупности некоторое непрерывное гармоническое единство целого. Их нельзя синтезировать, отвлекаясь от их индивидуального своеобразия, ибо именно в сосуществовании этих ярко индивидуальных культурно-исторических единиц и заключается основание единства целого.

Глеб Сигурдович перевел дух и постарался подвести черту:

– Главным же, если не единственным в своей неоспоримой роли, хранителем индивидуальных культурных единиц является язык. Но только не застывший, литературный, и уж тем более не язык колониальной экономической экспансии, а живой – диалектный, привязанный к конкретным местам, племенам и родам. Застывший же язык отделяет средства от намерений. Он скрывает ложь. Тот, кто пытается солгать при помощи живых слов, живой речи, выдает себя в жестах, кто лжет на языке жестов – выдает себя интонацией. Тот, кто лжет на койне, способен не выдать себя ничем. Вы знаете, что слова «речь» и «правда» однокоренные в диахроническом аспекте? – В доказательство Индрин процитировал былинный текст:

То-то ты, девушка, неправду баишь,

Неправду баишь, не речь говоришь.

Нестор вспомнил, что пришел сюда не столько по своей воле, сколько по велению Наставника, а потому решил вернуть собеседника на рельсы любимой темы и задать ключевой вопрос.

– Как продвигается работа над диссертацией? – Но доцент неожиданно сбросил высоту и оборвал крылатый полет.

– Моя работа – лишь еле слышный вздох в этой какофонии белых шумов, застящих сознание, – удрученно поник Индрин.

– Смею вас заверить, Глеб Сигурдович, в этой Вселенной нет неслышных вздохов, – энергично запротестовал Нестор. – И все-таки?

– Закончил, – вздохнул Индрин, но не облегченно, а как-то обреченно. – Вчера, в среду, меня сюда утром транспортировали. Весь день писал. И почти всю ночь – не спалось, только пилось и писалось. Вот, два часа назад поставил точку. Добавил всего три главы. Вернее, одну главу из трех частей.

– Нашли ошибку в прежних рассуждениях? Или открыли какие-то новые перспективы?

– Знаете, мне приснился странный сон. И мне кажется… – доцент Индрин замялся.

– Что Вам кажется? – насторожился Нестор.

– Мне кажется, – продолжил Индрин, – что в этом сне я видел Вас, Нестор Иванович.

– Неужто? Меня? – рассмеялся Нестор. – Ну, я понимаю, если бы Зоеньку…

– Зоеньку я сегодня вижу в первый раз, – отмахнулся Индрин чуть ли не раздраженно. – А вот Вы в моем сне определенно были. Вот только не Вы, а как бы огромный змей. Красный такой, с розовым оттенком.

– Амарантовый, – уточнила Зоенька.

– Но этот змей – как бы были Вы, – продолжил Индрин, не обратив внимания на поправку.

– Я был в Вашем сне розовым змеем? – Нестор не мог унять веселья. – Не розовым слоном, не огненной обезьяной, а именно розовым змеем?

Зоенька прыснула.

– Вы можете смеяться, – сказал Глеб Сигурдович Нестору, на Зоеньку же посмотрел с укоризной, – однако именно Вам я обязан пусть и небольшим, но концептуально важным дополнением к моей работе. Обязан Вам и еще малышу – юному Бахусу. Был там еще Гермес…

– Тоже малыш? – заинтересовался Нестор.

– Нет, Гермес был двухметровый, – серьезно ответил Индрин. – Но Гермес молчал все время. Он был статуей. А вот Бахус болтал. Болтал и пил вино.

– Малыш пил вино? – недоверчиво спросила Зоенька.

– Он же бог виноделия, – вразумил Индрин несмышленую девушку. – Ему можно. И даже нужно.

– Заинтриговали Вы меня! – воскликнул Нестор. – И что же Вам поведали розовый змей и малыш-пьяница?

– Не поведали, – исправил Индрин, – а натолкнули на занятную мысль. Долго объяснять. Я и сам еще не разобрался обстоятельно. Но мимо пройти уже не смог – включил в монографию в том виде, в котором сумел отформатировать этот сон для самого себя. Перевести, так сказать, на научный язык бодрствования.

– Не томите, коллега, – взмолился Нестор. – Скажите хоть название главы, той самой, новой, которая в трех частях.

И Глеб Сигурдович сжалился.

70

– «Трансформация семантических швов в аспекте социально-экономических макропроцессов», – произнес он весьма пафосно, однако тут же смущенно добавил:

– В этой главе речь идет о том, что формирование конвергентных зон и языковых союзов происходит под влиянием не только лингвистических, но и надлингвистических факторов. Не смог придумать ничего, что более бы соответствовало содержанию. Вполне вероятно, что название главы я еще изменю в дальнейшем.

– Ни в коем случае! – запротестовал Нестор: чем дольше будут длиться поиски удачного названия, тем больше будет забот у Конторы. – Отличное название! Очень удачное название! Социально-экономические макропроцессы – это же и есть надлингвистические факторы?

– В общих чертах, – кивнул доцент Индрин.

– Вот видите: даже я, обычный школьный словесник, сопоставил содержание и наименование этой части Вашей работы. Думаю, Ваш научный гений подсказал Вам единственно верное решение!

Нестор затих в сомнениях: не переборщил ли с лестью? Но – нет, не переборщил. Доцент Индрин вернулся к столу и наполнил свой бокал не смущенным резким движением мальчика, но плавным величественным движением зрелого мужа. Лести много не бывает.

Нестор понял, что безумно устал. Измождение, опустошенность вежливо поздоровались и завладели душой и телом. Так бывало всегда после удачно проведенных уроков, после возвращения с выездных экскурсий, после бесед с родителями на собраниях или с коллегами на педагогических советах. Своеобразная отдача после тяжелого, но при этом горячо любимого труда.

Пора было возвращаться в Контору. Теперь Нестор – Наг Пятого дна, а значит, впереди новые горизонты познаний и свершений. Кир, который останется для Нестора Наставником навсегда, что бы ни случилось, какие глубины Раджаса ни разверзлись бы под кольцами шарлахового змея, обещал научить дышать огнем. Наверняка, Кир даст мудрый совет и по поводу специализации, избрания дальнейшего пути. Нестор же обрадует Наставника новостями от Индрина – работа завершена, монография готова к печати.

Нестор значительно кивнул Зоеньке, та всем своим видом показала, что о полученном задании помнит, ответственность осознает, старания приложит.

– Благодарю за радушный прием, – Нестор протянул руку Индрину.

Глеб Сигурдович был бы рад задержать гостей, но понимал, что есть у них дела загадочные и важные. Надо идти – значит, надо идти, а потому Глеб Сигурдович отринул никчемные бытовые изливы вежливости, по-дружески крепко пожал руку Нестору и попытался неуклюже поцеловать ручку зардевшейся Зоеньке.

– Если позволите, Зоенька задержится, – сказал Нестор.

– Зачем? – чуть ли не испуганно спросил Индрин. – Надолго?

– Не холостяцкое это дело – ликвидировать последствия задушевных бесед: со стола прибрать, посуду помыть, – пояснил Нестор. Не сдержался и прозрачно намекнул:

– А вот надолго ли – так это, мой друг, от Вас зависит.

Временно лишив таким образом мастера-словесника его словесного искусства, Нестор бросил в дверях Индрину – короткое «Не провожайте!», Зоеньке – влажный халат и, оставшись в неглиже, гордо покинул дом, застрявший между иллюзорными реальностями Взвесей. Доцент Индрин, наверняка, был крайне удивлен, но за дверь – глянуть, куда может отправиться школьный учитель в таком виде, не вышел – Зоенька не дала ходу ненужным мыслям в мудрой голове ученого.

Через несколько минут Нестор был возле кабинета Наставника. Кир был на месте – развалился в кресле, не обращая внимания на разметавшиеся полы халата. Почему-то пурпурный пояс отсутствовал. В стирке? На стуле для посетителей присутствовала Майечка, что было неожиданностью, – змейку в кабинете Наставника Нестор видел впервые. Майечка, как и любая другая естественно рыжая девушка, была белокожей. Однако Нестору показалось, что в этот раз кастелянша чересчур бледна. Как будто во время стирки она пролила на себя отбеливатель. Да и вид у девушки был такой, будто бы от горьких слез ее отделяет одно лишь слово. Поэтому Нестор заговорил не сразу. Но молчал и Кир, молчала Майечка, тишина становилась невыносимой. Нестор решил отчитаться.

– Индрин справился, – сказал Нестор. – Работа закончена, дописана глава по мотивам бордовых сновидений. Амарантовый Наг и малыш Дионис миссию выполнили успешно, несмотря на досрочное пробуждение и операторов, и реципиента.

Нестор пытался разрядить звенящую напряженность улыбкой, но не вышло. Разве что Кир наконец заметил своего бывшего подопечного.

– Замечательно, – вяло отреагировал Наставник. – Мы как раз к нему собрались.

– Я бы повременил, – замялся Нестор. – Подождал бы часа полтора-два.

– Почему? – ровно спросил Кир.

– Там Зоенька осталась – снять напряжение, возникшее в душе и теле научного работника за время нашей дружеской беседы. Ну, и по хозяйству помочь.

Кир понимающе кивнул Нестору и взглянул на Майечку из-под бровей. Та, почувствовав взгляд, все-таки не удержалась и заголосила навзрыд.

– Нечего, – смутился Кир, как смущается каждый мужчина, ставший свидетелем женских слез. – Ну, нечего тут…

Он тяжело встал, добрался в обход стола до рыдающей девушки и попытался погладить ее по рыжим локонам, так же неуклюже, как несколько минут назад доцент Индрин пытался поцеловать ручку Зоеньки. Майечка издала прерывистый глубокий звук – то ли вздох, то ли всхлип, то ли распевку перед горловой арией – и выскочила из кабинета. По коридору быстро зашлепали, удаляясь, ее босые ноги.

Нестор растерялся. Он пребывал в недоумении: плачущая змейка – бывает ли? Оказывается, бывает. Кроме того, был еще один диссонансный момент. Каждому знакомо острое чувство досады, когда садишься за персональный компьютер, чтобы побродить по просторам мировой сети, но экран монитора выдает какую-нибудь системную STOP-ошибку, что-то вроде «ОС Windows завершила работу, чтобы предотвратить повреждение компьютера». Нестор знал за собой эту несдержанную слабость: техника, работающая некорректно, его раздражала даже больше, чем люди, ведущие себя некорректно. Человеку – можно, техническому приспособлению – нельзя. Нестор отрапортовал:

– Необходимо сдать оружие. По списку. Артефакт «PIN-DOS» был активирован и уничтожен в процессе использования, а потому его можно вычеркнуть из инвентаризационной ведомости. Наг-анн в полной исправности. Кобура прилагается. А вот селфиметр перетрудился – сбоит.

– Сбоит? – хмуро улыбнулся Кир.

– Да, – кивнул Нестор. – Он показал два значения в Вашем кабинете: пятьдесят один и восемь. Сейчас показывает одно значение – восемь. В Раджасе подобное невозможно. Аппарат должны проверить техники.

– Ты же теперь Наг Пятого дна, – напомнил Наставник. – Наг-анн закреплен за тобой на постоянной основе. Теперь это твое табельное оружие. И селфиметр решено оставить тебе. Как первоиспытателю. И не греши на него – прибор работает исправно. Значение селфи пятьдесят один только что разрыдалось и убежало по коридору в неизвестном направлении. Значение селфи восемь сейчас перед тобой – во всей своей перезрелой красе. Значение восемь – это я.

71

Майечку поймали на крючок во время стажировки, на учебном эпизоде снободрствования. Каждая змейка на «курсах молодого бойца» несколько сеансов «работает совестью» во снах случайным образом отобранных реципиентов. Контора до сей поры не смогла разгадать, каким образом иерофантам удалось перехватить инициативу и превратить «работу совестью» змейки в стирание совести у змейки. Кто-то из случайных реципиентов оказался подсадной уткой, нащупал в первую ночь дорогу в Майечкины сновидения и сумел за несколько проникновенных селенических встреч полностью завладеть волей неопытной девушки. Что пообещали? В том-то и дело…

Пообещали земную жизнь. Жизнь во Взвеси. Все, для чего рождена, для чего создана змейка, было переиначено, переврано и низвергнуто в тартаровы бездны. Майечку сначала подготовили к мысли, а потом подарили ей мысль: все, что было истинным и чутким, отныне ложное и черствое. Майечка, едва вылупившись из яйца, знала, что женщина смотрит в прошлое и тем самым хранит настоящее; мужчина смотрит в будущее и тем самым хранит настоящее. Именно в настоящем пересекаются судьбы мужчины и женщины. Теперь же ей доверили сокровенное знание: женщины могут и сами смотреть в будущее, без участия мужчин, вопреки всякому мужскому участию. Для этого просто нужно перестать быть змейкой и принять законы Взвеси. Стать частью системы. Именно это «откровение» некогда сгубило богов: жрецы решили, что могут смотреть в будущее и без божественного вдохновения. Вино без Диониса. Никогда боцман не поймет капитана, жрец не поймет бога, женщина не поймет мужчину. При том, что и боцман, и жрец, и женщина будут уверены, что раскусили орех, что знают, как лучше. Кому-то дана способность видеть в вине только жидкость, а кому-то – видеть в вине лик Диониса. Майечке пообещали Диониса, но не дали даже вина.

Несколько снов, несколько дыханий, несколько земных мыслей, и Майечка утратила породу, перестала быть змейкой. Это всегда происходит незаметно: самая жуткая и необратимая потеря – потеря себя. Ей не приходилось шпионить, докладывать, вести двойную жизнь. Ей нужно было просто быть самой собой, но ее, той, что была когда-то, уже не было. Была другая она: Майечка по-прежнему жила радостями Раджаса, страстно влюбляла в себя Кира, флиртовала с другими Нагами, стирала и гладила зеленые халаты и разноцветные пояса, подавала шампанское, стремилась к цели. Но цель была чужой – плоской, навеянной, разменянной на мелочь: стать земной женщиной. Из Майечки вышла бы хорошая женщина – в меру стерва, тонкая и хитрая; в меру хозяйка, заботливая и аккуратная; в меру жена, почти верная и местами понимающая; в меру земная. Но она была змейкой, она родилась змейкой и, доверчиво раскладывая в романтических снах все события своей змеиной жизни, раскрывала поведанное Киром, выворачивала Раджас наизнанку. Майечка вступила в Круг, не догадываясь, что раздвинула пределы Круга, но сама теперь уже не сможет выйти из них. Так в Конторе возникла брешь, через которую просачивалась, утекала, испарялась не только секретная информация, но и сама суть Конторы.

А Кир знал многое. Он был Наставником, имел если не высочайший, то весьма высокий уровень доступа, он был задействован в проектах монументальных, значимых для судьбы всей Взвеси. И Кир был мужчиной. Не специально обученным резидентом, каменнолицым, хладнокровным, с ампулой цианистого калия в коронке зуба, а обычным мужчиной – доверчивым, открытым, добрым. Нагом. В беседах ни с одной из своих женщин он не хранил, да и не обязан был хранить никаких секретов – все, что сказано в Раджасе, оставалось в стенах Раджаса. Наоборот, размышляя вслух в присутствии Майечки, Кир структурировал мысль, находил ответы на сложные вопросы, продвигался к решению оперативных задач. Ему было хорошо с Майечкой, он любил ее, не так, конечно, как Ларису, не равносильной и взаимопроникновенной любовью, а чувством наивным и покровительственным. О каком соблюдении режима строгой секретности могла идти речь в условиях абсолютного доверия?

Никогда еще Раджас не пребывал в такой растерянности, никогда еще гнусный паразит враждебного внимания не забирался в самые недра конторской плоти. Контора стонала, Контора плакала, Контора не знала, что предпринять. Первое, что необходимо было сделать, так это срочно устранить брешь. Майечка должна быть ликвидирована, устранена из Раджаса. Но за всю историю миров Трилоки, историю, в которой время не имеет значения, Раджас не оказывался перед такой жуткой неизбежностью: устранить собственного сотрудника. И не одного сотрудника. Если Майечка была трещиной, то источником поневоле стал Кир. И Кир тоже должен был быть наказан.

– Я больше не твой Наставник, – Кир говорил спокойно, но его слова звучали для Нестора обреченной арией отречения. – Я вообще больше не Наставник. Меня лишили пурпурного пояса, аннулировали заслуги, отняли Нагово естество. Как и положено Нагу, я был всегда наг, в том числе и перед Майечкой. Но я должен был догадаться, почувствовать. Многократно я «смотрел душой» на нее, но, видимо, смотрел недостаточно пристально. Виновен, сам знаю, что виновен, и наказание заслужил во сто крат более жесткое.

– Вас лишили Наговой сути? Всех органичных способностей и умений Нага? Но как теперь жить в Раджасе? – Нестор недоумевал.

Кир печально улыбнулся.

– Как я могу пребывать в Раджасе после того, как перестал быть Нагом? И Майечка перестала быть змейкой. Наш уровень селфи стал расти. И его не сбреешь, как сбривали шерсть на ушах нерадивые сотрудники «НИИЧАВО». Инициацию тоже повторно не пройдешь. Нет возможности начать с чистого листа. Мы должны покинуть Раджас.

– Вы будете жить, как обычный человек? Ходить на работу, не думать о вечном, не заниматься «змеиными делами»? – грустно спросил Нестор.

Наставник – вернее, бывший Наставник – только кивнул.

– Обрадуется Лариса, – попытался улыбнуться Нестор. – Вздохнет спокойно. Получит мужа в полном объеме в безраздельное пользование.

– Не получит Лариса мужа. Для нее муж погиб. Версию еще отработают, – ошарашил Кир Нестора неожиданной информацией.

– Как? Почему? – только и смог произнести Нестор.

– Нам нельзя во Взвесь, – объяснил Кир. – Мы слишком осведомлены о делах Раджаса, чтобы нам дали спокойно существовать во Взвеси. В нашей Взвеси.

– И что же теперь?

– Теперь – домик на Кисельной, 8, – улыбнулся Кир. – Почувствую себя Мастером, а Маргаритой моей станет Майечка. – И бывший Наставник процитировал с подачей и звенящим внутренним напряжением:

– «Он не заслужил света, он заслужил покой, – печальным голосом проговорил Левий. – Передай, что будет сделано, – ответил Воланд и прибавил, причем глаз его вспыхнул: – И покинь меня немедленно».

Потом Кир погасил в себе трагика и вновь заговорил буднично и просто:

– Дом, в котором ныне наш Глеб Сигурдович счастливо тает в объятиях Зоеньки, стабилизируют и локализируют в границах Взвеси, но не нашей…

– Той, где записал свое селфи Юний Лосс? – догадался Нестор.

– Именно, – подтвердил Кир. – Там мы и будем доживать остаток наших земных дней, как муж и жена. Нам подыщут работу, обеспечат крышей над головой. Счастливая, простая, человеческая жизнь. Наверное, это даже не наказание, а незаслуженная награда.

– Но у Вас уже есть жена, – напомнил Нестор.

– Лариса найдет себе дело, в котором сумеет утешиться. Она сильная женщина. И ей помогут. В том числе, и Вы, мой друг. Обещаете?

Нестор искренне заверил в своей безусловной преданности.

– Ну что ж, мой друг. Меня ждет последнее в моей жизни разрешенное мне перевоплощение, чтобы я мог покинуть Раджас. Кабинет теперь Ваш, Нестор Иванович. И, Вы уж извините, теперь Вам точно придется задуматься о новой работе. Обнимемся?

72

Старые знакомки Нестора не любили церемоний. Девчонки, не терпя возражений, назначили свидание в «Варяке», хотя сам Нестор настаивал на «Доме Диониса». Встреча состоялась в пятницу, в жаркий июльский день, в обеденное время. В пивной работал кондиционер, кружки, как всегда, выдерживались в морозильной камере для образования матовой патины. Так что Нестор внутренне согласился с выбором Сони и Феи – при такой температуре окружающей среды холодное пиво одерживает победу в поединке с прохладным вином.

Девушки оставили вызов дома, оделись настолько скромно, что в пивной их можно было даже принять за своих. Юбки почти до колен, под топами – бретельки бюстгальтеров, на ногах – стоптанные шлепанцы. И заказали они полные пинты светлого, а не скромные бабские «маленькие» трехсотграммовки. Этакие верные подруги загулявшего поэта. Тамара скользнула по новеньким посетительницам равнодушным взглядом и молча приняла их в братство «Варяка».

Когда Нестор вернулся с четырьмя бокалами пива – по одному Соне и Фее и два для себя – девушки задорно смеялись, зачитывая друг другу пивной фольклор, вырезанный чьей-то вдохновенной рукой на тяжелой дубовой столешнице.

– Ты посмотри, Соня, какая изысканная прелесть! – восклицала Фея, тыча наманикюренным ноготком в лаконичное двустишие:

«Твой мужчина охрененен:

То ли Гитлер, то ли Ленин».

И Фея тут же набросала на салфетке уморительный портрет лысого человека с усами а ля «зубная щетка». Этот рисунок рассмешил, в первую очередь, саму художницу. Соня в это время восторгалась другим шедевром настольного творчества. Стихотворение состояло из четырех длинных строк, и, по меркам жанра, учитывая своеобразную сложность фиксации – резку по дереву, представляло собой целую поэму:

Быть «при своих» должен каждый мужчина:

Любовнику – ж**а, а мужу – вагина.

Если тебе тоже ж**а нужна,

Простое решенье – чужая жена.

Нестор не на шутку озаботился сакраментальным смыслом этого четверостишия. Здесь было все: и муки поиска, и жажда любви, и неудовлетворенность извечная, и страсть человеческая, что выше и глубже любой морали, а потому неизбывна и неизбежна в самых доверительных отношениях между мужчиной и женщиной. Почему-то вспомнил печальную судьбу Кира, несуразные ошибки Майечки и обреченное одиночество Ларисы. Стало грустно.

Нестор прогнал грусть и вернулся к делам насущным. Ему предстояло вернуть девушкам душу, включить их в круг своей непосредственной ответственности. Справедливость из мира Саттва завещала ему принять на себя заботы о Соне и Фее. Во время кровавого прохода по бетонным перекрытиям гостиничной пятиэтажки красные воительницы сражались плечом к плечу с амарантовым Нагом. Теперь Нестор сам должен был подставить девушкам мужское плечо. После ухода из мира черно-белого Дракона Волха Фея и Соня лишились целей, содержания, мотивирующей силы. Только мужчина способен одухотворить жизнь женщины, так же, как и существование мужчины лишено смысла без женского участия. Каким-то образом судьбы Сони, Феи и Нестора были переплетены в единое полотно. Девушки вновь пробуждались для каких-то важных, лишь миру замыслов Саттва понятных дел. И причиной этого пробуждения являлся Нестор.

Старые друзья заговорили о деле.

– Мы уже и название придумали, – Соня задумчиво цедила пиво. Ее верхняя губа была забавно измазана пеной. Соня слизала ее быстрым движением язычка. – Солидное название. Значимое. Такое, чтобы прибавляло нашему предприятию вес.

– Не секрет? – вежливо поинтересовался Нестор.

Вместо ответа Соня написала на салфетке, под портретом лысого усача, несколько слов, совсем так же, как когда-то писал на салфетках Семен Немирович Волх.

– «Бюро вечных услуг», – прочел Нестор вслух. – Как-то ритуально звучит. Траурно. Похоронно.

– Совсем нет, – спокойно обиделась Соня. – Бюро похоронных услуг по-английски будет «undertaker's office» или «funeral parlour». А наше бюро будет называться «The Bureau of Eternal Services». – И в доказательство Соня старательно вывела на другой салфетке: «The Bureau of Eternal Services». Подумала, взяла другую салфетку и написала: «The Bureau of Everlasting Services». Сказала удовлетворенно:

– Лучше так. Получается – как бы «бюро вечно длящихся услуг». Ближе к сути.

Фея окинула надпись ленивым взглядом. Потом протянула Соне руку требовательным жестом. Соня послушно вложила ручку в тонкие пальцы подруги. Фея небрежно и жирно исправила «a» на «u» в слове «Everlasting» и бросила ручку поверх салфетки.

– Зачем? – спросила Соня совсем без удивления в голосе.

Фея взглянула на подругу из-под ресниц и сказала устало:

– Поверь мне, почти аборигенке Уайта: «lust» в корне намного более значимо, чем «last». Похоть – это основа нашей затеи. Вечно длящаяся похоть.

– Зачем вам вообще английская версия? – вмешался Нестор в этот вялотекущий спор.

– С целью обеспечить совпадение понятийных кодов «адресант» – «адресат» в более широкой релевантной аудитории, – не моргнув, пояснила Соня. – Как без этого? Азы маркетинга.

– И аббревиатура хорошая, – добавила Фея. – «BES» звучит мистически. Если бы можно было поменять порядок слов и вынести «everlusting» вперед, то получилось бы «EBS», что звучало бы иллюстративнее. – Фея мечтательно произнесла последнюю аббревиатуру как «ёбс». – Но «бес» – тоже хорошо.

– Мы придадим нашему бизнесу флер престижа и аромат изысканной стабильности, – заключила Соня. – Мы затеем большое дело и вернем прежние объемы финансовых оборотов.

– Да, вернем, – поддержала подругу Фея. – Мы чувствуем прилив сил и жажду деятельности. Мы очень активны. Если хочешь, если есть время, то с радостью покажем тебе, насколько мы активны, прямо сегодня, прямо сейчас. – Фея и Соня переглянулись с улыбкой и посмотрели на Нестора так обещающе, что тот почувствовал себя, как, наверное, чувствовал себя Глеб Сигурдович под стремительным натиском змейки Зоеньки.

– Не сегодня, и уж тем более не сейчас, – торопливо предупредил Нестор.

– Ты нас обидишь, – Соня нахмурила брови, а Фея даже отвернулась, чтобы зафиксировать горькую женскую обиду и подчеркнуть Несторову черствость и бестактность.

– Обещаю, – успокоил девушек Нестор. – Мы обязательно отпразднуем ваш первый крупный триумф.

Соня и Фея перестали «обижаться» и приподняли в тосте пивные бокалы.

– За нас! – сказали хором.

– За вас! – поддержал Нестор и исправился в ответ на укоризненные взгляды:

– За нас!

– У двух красивых, но беззащитных женщин, – продолжила Соня, – в процессе работы могут возникнуть сложности деликатного рода. Специфика деятельности не предусматривает официальной сертификации, лицензирования, регистрации в контролирующих службах…

Вчера, после расставания с Киром, Нестор был приглашен чуть ли не на «самое Дно» для получения дальнейших инструкций. Шарлаховый Наг Пятого дна был направлен на «курсы молодого бойца», а также в письменной форме получил распоряжение сменить официальную деятельность во Взвеси с отсрочкой на два года – Нестор попросил предоставить ему возможность довести дорогих его сердцу учеников до выпускного бала. Название «Nestor de Liver!» было нижайше утверждено, и завтра, в субботу, новоиспеченному руководителю предстояло познакомиться с техниками, ведущими, журналистами и прочими сотрудниками вверенного ему новостного интернет-канала. Кроме распоряжений, Нестор получил широкие полномочия, связи и рычаги социального влияния.

– Проблем с контролирующими службами у вас не будет, – уверенно заключил Нестор.

– Нас могут обидеть жестокие люди, – шутливо всхлипнула Фея.

«Как же, обидишь вас!», – подумал Нестор, вспомнив окровавленные катаны и вакидзаси. Но вслух сказал лишь:

– Проблемы с жестокими людьми мы решим. Быстро и аккуратно, – и мысленно проверил экипировку. Наг-анн спал в нагалище, селфиметр услужливо предлагал ряд двузначных чисел, которыми была наполнена пивная «Варяк».

73

Контора отработала быстро, современные технологии не подвели: в субботний полдень Нестор уже возвращался из типографии, неся в обычном кульке из супермаркета три объемных экземпляра монографии доцента Индрина. Нестор взял именно три экземпляра: один – в библиотеку дома на кисельной, 8; другой – в рабочий кабинет новостного агентства «Nestor de Liver!»; третий – на всякий случай. Вернее, третий экземпляр изначально был предназначен для кабинета в Раджасе, того самого кабинета, который перешел к Нестору по наследству от Наставника. Но лишь в машине проявилась запоздалая мысль: в Раджас артефакты Взвеси пронести нельзя. Вот и вышло, что третий экземпляр остался на всякий случай.

Машину Нестор отпустил там, где от скоростного шоссе ответвлялся «фронтовой» участок пригородной дороги, поворот в пригородный поселок. Водитель радостно поблагодарил клиента – деньги те же, а вот машину на колдобинах гробить не придется. Нестор захотел пройтись, подышать свежим воздухом. Такая прогулка была своеобразным тайм-аутом, возможностью перевести дыхание.

Ветер, и довольно-таки ощутимый, дул с моря, разгонял июльскую жару, приносил бирюзовые ароматы. Где-то по дворам и улицам тявкали собаки. Блеяли козы, пасшиеся на незастроенных участках. Пахло дымом ранних субботних мангалов. Где-то жужжали электропилы, где-то глухо и редко стучали топоры-колуны.

Нестор нес монографию Индрина. Эта книга станет первым булыжником в новой мостовой, первым камнем длинной дороги из желтого кирпича, ведущей в таинственный Изумрудный город. В будущем она вдохновит Юджина Гуляйкоффа, пока еще школьника, на новые свершения и неожиданные открытия. Квантовая социология когда-нибудь обусловит рождение брендденга, но сама квантсоциология рождается здесь и сейчас, на страницах «Адаптивных стратегий корреляции и ретрансляции обобщенных семантических полей». Так, в противовес нынешней липкой мировой паутине, будет сплетена радужная сеть, единая и гармоничная в силу своей непрерывности.

Предстоит много работы, сложной, интересной, значимой, опасной. Но в этой работе, в этих сражениях за судьбу Взвеси Нестор не единственный воин на поле. За его плечами – мощь Раджаса, свет Саттва и опыт Тамаса. За его спиной красные воительницы, наследство Семена Немировича Волха, и мудрые советы, наследство Пурпурного Нага Кира. С ним рядом уют дома на Кисельной, 8 и непрестанная, тихая забота семьи, любовь Нины и Антона.

Нина в домашнем халате и шлепанцах и Антон в чумазой футболке и шортах неопределенного цвета стояли у калитки дома, в пол-оборота к Нестору. Они заворожено наблюдали за каким-то зрелищем, пока еще скрытым от глаз Нестора за соседским домом. Нина заметила приближение мужа, улыбнулась и приложила палец к губам. Нестор сменил развалистую усталую походку возвращающегося домой отца семейства на крадущийся шаг охотника. Через две-три минуты его взору предстало чудное зрелище.

На незастроенном участке рядом с соседским домом, напротив восьмого номера, невысокой «стопкой» лежали бетонные мегалиты строительных плит. На плитах с величественным видом восседала Ка-Цэ. Ее зеленые глаза были прищурены, то ли от солнечного света, то ли от мудрых мыслей. Перед плитами стройным полукругом расположились псы в невероятном количестве. Здесь были лисьемордые, длинноухие, коротколапые. Они сошлись по властному зову со всех околотков пригородного поселка. Все три племени забыли о территориальной вражде и собрались на невероятные упанишады к лапам совершенномудрого учителя – трехцветной куцей домашней кошки. Были здесь и мажоритарщики – домашние собаки, выпущенные хозяевами со дворов или ушедшие в самоволку, не примкнувшие ни к одной партии, ни к одному собачьему роду. Собаки проявляли похвальную толерантность в национальных и партийных вопросах – сидели вперемежку, были единым народом, готовым строить новую Вавилонскую башню. Сидели молча – ни гавка, ни рыка, ни поскуливания. Изредка кто-нибудь из собак чуть менял позу или коротко пытался выгнать из шерсти задней лапой какое-то надоедливое насекомое.

– Что это с ними? – шепотом спросил Нестор.

– Не знаю, – так же прошептала Нина. – Диво дивное.

– Уже долго так сидят, – обернулся Антон. – Минут двадцать. Привет, папа.

Нестор потрепал сына по голове, обнял жену за талию. Еще раз глянул на собак, на величественную кошку во главе трех племен. Подумал и решил:

– Раз сидят, значит, есть у них дела. Может, не будем им мешать и озаботимся обедом? Я принес три бутылки «Мальбека».

– Идем, – согласилась Нина и первая направилась к калитке, доставая ключи из кармана домашнего халата.

– Я еще постою, – попросил Антон. – Интересно же.

– Стой, – позволил Нестор. – Когда будет готов обед, я за тобой вернусь.

Антон кивнул. Ка-Це провела старшего хозяина до самой калитки зеленым прищуром глаз. Потом окинула собачью орду торжествующим взглядом. Собаки полукругом сидели на траве, запрокинув морды. Мир царил среди собачьих племен. Собаки ждали кошачьих откровений.

– Мяу, – сказала Ка-Цэ.

И была услышана, и была понята.


2016, февраль, Ильичевск – 2016, май, Черноморск.

Бюро Вечных Услуг

Купить книгу "Бюро Вечных Услуг" Быков Иван

home | Бюро Вечных Услуг | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 1.5 из 5



Оцените эту книгу