Book: Заговор в Уайтчепеле



Заговор в Уайтчепеле

Энн Пери

Заговор в Уайтчепеле

Купить книгу "Заговор в Уайтчепеле" Перри Энн

Посвящается моим друзьям

Хью и Энни Пиннок

Anne Perry

The Whitechapel Conspiracy

Copyright © 2001 by Anne Perry

© Перевод на русский язык, Сахацкий Г.В., 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Глава 1

Зал судебных заседаний в Олд-Бейли[1] был переполнен. Свободные места уже давно отсутствовали, и стоявшие у дверей судебные приставы больше не пускали людей внутрь. Было 18 апреля 1892 года, понедельник после Пасхи, день открытия лондонского светского сезона, а также третий день слушания дела заслуженного военного Джона Эдинетта, обвинявшегося в убийстве Мартина Феттерса, коммивояжера и антиквара.

Томас Питт, суперинтендант полицейского управления на Боу-стрит, готовился дать свидетельские показания стороне обвинения, которую представлял прокурор Эрдал Джастер.

– Начнем сначала, мистер Питт, – произнес обвинитель.

Этот темноволосый, высокий и стройный мужчина лет сорока обладал необычной внешностью. Он был довольно привлекателен, и в то же время в его повадках сквозила кошачья грация.

Он бросил взгляд в сторону скамьи свидетелей.

– Почему вы оказались на Грейт-Корэм-стрит? Кто вас вызвал?

Томас немного приосанился. Он тоже был немаленького роста, но на этом его сходство с Джастером заканчивалось: полицейского отличали слишком длинные волосы, мятые брюки с оттопыренными карманами и неаккуратно повязанный галстук. Он давал свидетельские показания на протяжении двадцати лет, с тех пор когда был еще констеблем, но это занятие никогда не доставляло ему удовольствия, поскольку от его слов зависела репутация, а возможно, и свобода человека. В данном же случае от них зависела жизнь. Питт не боялся встретиться глазами с холодным, невозмутимым взглядом Эдинетта, сидевшего на скамье подсудимых. Он собирался говорить только правду и никоим образом не мог повлиять на последствия этого судебного заседания. Однако мысль об этом отнюдь не служила для суперинтенданта утешением.

В зале повисла гнетущая тишина. Ни единого звука. Ни единого шороха.

– Меня вызвал доктор Иббс, – ответил Питт на вопрос Джастера. – Некоторые обстоятельства смерти мистера Феттерса вызвали у него подозрение. Он работал со мною прежде, при проведении других расследований, и знает, что может положиться на меня в том случае, если допустит ошибку.

– Понятно. Не расскажете ли вы нам, что произошло после того, как вас вызвал доктор Иббс?

Джон Эдинетт сидел совершенно неподвижно. Он был худ, но крепко сложен, и на его лице лежала печать уверенности в себе и собственной значимости. Многие из присутствующих испытывали к нему симпатию и даже восхищались им. Они не верили, что этот человек мог совершить преступление, в коем его обвиняли. Это, вероятнее всего, была ошибка. Защита наверняка выступит с убедительным опровержением, и ему будут принесены глубочайшие извинения.

Питт сделал глубокий вдох и продолжил:

– Я немедленно отправился домой к мистеру Феттерсу на Грейт-Корэм-стрит. Это было в начале шестого. Доктор Иббс ждал меня в прихожей, и мы вместе с ним поднялись в библиотеку, где было обнаружено тело мистера Феттерса.

Он замолчал, отчетливо вспомнив, как поднимался по залитой лучами лестнице и шел мимо огромного китайского горшка с декоративным бамбуком, картин с изображением птиц и цветов и четырех расписанных и украшенных резьбой деревянных дверей. Заходящее солнце освещало красноватым светом сквозь высокие окна турецкий ковер, стоявшие на полках книги с золотым тиснением на корешках и большие потертые кожаные кресла.

Заметив, что Эрдал намеревается поторопить его, свидетель стал рассказывать дальше:

– В дальнем углу лежало тело мужчины. Я стоял в дверях, и его голова и плечи были закрыты от меня одним из больших кожаных кресел. Доктор Иббс сказал мне, что дворецкому, который пытался оказать хозяину помощь, пришлось немного отодвинуть кресло в сторону…

С места поднялся Реджинальд Глив, адвокат подсудимого.

– Милорд, как может мистер Питт свидетельствовать о том, чего не видел? Разве кресло было сдвинуто у него на глазах?

На лице судьи появилось усталое выражение. Он уже предчувствовал, что это судебное заседание станет ареной ожесточенной схватки. Ни одна мелочь, какой бы несущественной она ни казалась, не останется без внимания.

Томас ощутил, как его лицо заливает краска негодования. Ему следовало быть осторожнее. Еще до начала заседания он дал себе слово не совершать ошибок, и все же, уже в самом начале, допустил огрех. Он занервничал, и на его ладонях выступил пот. Джастер сказал, что все зависит от него. Больше им просто не на кого было положиться.

Судья взглянул на Питта.

– Расскажите подробно, что вы видели, суперинтендант, пусть даже жюри присяжных что-то покажется не вполне понятным.

– Да, милорд.

В голосе свидетеля прозвучало напряжение, которое можно было принять за проявление гнева. Усилием воли он заставил себя вернуться к воспоминаниям об увиденном в библиотеке.

– Верхняя полка с книгами располагалась довольно высоко, и достать до нее с пола было невозможно. Для этой цели имелась небольшая лестница в несколько ступенек, на колесиках. Она лежала на боку, примерно в ярде от ног мистера Феттерса, и рядом с ней валялись на полу три книги – одна закрытая и две раскрытые, лежавшие страницами вниз. В каждой из раскрытых книг несколько страниц были загнуты.

Эта картина до сих пор стояла у него перед глазами.

– На полке оставалось пустое место, как раз для трех книг, – добавил полицейский.

– На основании всего этого вы сделали какие-либо заключения, которые побудили вас к проведению дальнейшего расследования? – спросил Джастер с самым невинным видом.

– Судя по всему, мистер Феттерс потянулся за книгой, потерял равновесие и упал с лестницы, – ответил Питт. – Доктор Иббс сказал мне, что у него на голове сбоку образовался синяк, а шея оказалась сломанной, и это послужило причиной смерти.

– Да, именно таковы его показания, – подтвердил обвинитель. – Это совпадает с вашими выводами?

– Поначалу я тоже так подумал…

По залу пробежал глухой ропот, в котором явственно ощущалась враждебность.

– Но затем, осмотрев место происшествия более тщательно, я заметил несколько небольших несоответствий, которые вызвали у меня некоторые сомнения и побудили к проведению дальнейшего расследования, – объявил Томас.

Черные брови Эрдала поползли вверх.

– Что это за несоответствия? Пожалуйста, изложите их детально, чтобы мы могли понять суть ваших заключений, мистер Питт.

Это было предостережением. Дело целиком и полностью основывалось на этих косвенных уликах. Несколько недель расследования не выявили у Эдинетта какого-либо мотива причинять зло Мартину Феттерсу. Они были близкими друзьями, принадлежали к одному кругу и придерживались сходных убеждений. Оба они были состоятельны, много путешествовали и ратовали за социальные реформы. Они имели множество общих друзей и пользовались всеобщим уважением.

Суперинтендант неоднократно мысленно проговаривал все это – не для суда, а для себя. Он тщательно изучил каждую деталь, прежде чем предъявить обвинение.

– Во-первых, книги на полу, – начал он.

Томас вспомнил, как наклонился, поднял их и рассердился, увидев, что они повреждены.

– Одна из них представляла собой английский перевод «Илиады» Гомера, вторая – историю Османской империи, а третья была посвящена торговым маршрутам Ближнего Востока.

Джастер изобразил удивление.

– Я не понимаю, почему это вызвало у вас сомнения. Соблаговолите объяснить.

– Потому, что остальные книги на полке принадлежали к художественной литературе, – сказал Питт. – Это были романы сэра Вальтера Скотта, Диккенса и Теккерея.

– А «Илиада», по-вашему, не принадлежит к художественной литературе?

– Книги на средней полке были посвящены различным темам, связанным с Древней Грецией, – пояснил полицейский. – В частности, Трое, раскопкам, предпринятым мистером Шлиманом, произведениям искусства и предметам, представляющим исторический интерес… Все, кроме трех томов Джейн Остин, место которым было скорее на верхней полке.

– Я хранил бы романы, особенно Джейн Остин, в более доступном месте, – заметил Джастер, слегка улыбнувшись и пожав плечами.

– Вряд ли, если вы уже прочитали их, – возразил Томас без тени улыбки, поскольку испытывал слишком сильное напряжение. – И если вы антиквар, проявляющий особый интерес к Древней Греции, то наверняка не станете хранить основную часть книг по этой тематике на средней полке, а три из них – среди романов.

– Не стану, – согласился прокурор. – Это представляется по меньшей мере странным, так как создает излишнее неудобство. Что же вы сделали, когда увидели эти книги?

– Более внимательно осмотрел тело мистера Феттерса и попросил дворецкого, который был одним из тех, кто обнаружил его, подробно рассказать о том, что произошло.

Питт взглянул на судью, словно спрашивая, должен ли он повторить рассказ дворецкого.

Председатель суда кивнул. Ричард Глив ссутулился и поджал губы, приготовившись слушать.

– Расскажите, если это относится к делу, – сказал судья.

– Дворецкий сообщил мне, что мистер Эдинетт вышел через входную дверь и отсутствовал десять минут или около того, а потом он услышал звонок в библиотеке, после чего направился туда. Подойдя к двери, дворецкий услышал крик и глухой удар, после чего, встревожившись, поспешил войти внутрь и увидел ноги мистера Феттерса, торчавшие из-за стоявшего в углу большого кожаного кресла. Он тут же бросился к нему, чтобы посмотреть, не получил ли тот травму. Я спросил его, перемещал ли он тело. Дворецкий ответил отрицательно, но сказал, что ему пришлось слегка отодвинуть кресло, чтобы добраться до него.

Присутствующие беспокойно зашевелились, и по залу пронесся шорох. Все это казалось крайне малозначительным. Ничто не свидетельствовало о насилии, тем более об убийстве.

Эдинетт пристально смотрел на Томаса, сдвинув брови и поджав губы.

Джастер колебался. Он чувствовал, что теряет поддержку жюри присяжных. Это было написано у него на лице. Факты имели значение, но еще более важное значение имела убежденность.

– Слегка, мистер Питт? – резко произнес он. – Что вы имеете в виду под «слегка»?

– Он был весьма точен: до края ковра – примерно одиннадцать дюймов. – Суперинтендант сделал паузу и продолжил, не дожидаясь нового вопроса Джастера: – Следовательно, оно находилось под неудобным для освещения углом – как со стороны окна, так и со стороны газового рожка – и слишком близко к стене, что тоже представляло неудобство. Это кресло преграждало доступ к значительной части книжных полок, где хранились туристические путеводители и книги по искусству, которыми, по словам дворецкого, мистер Феттерс часто пользовался.

С этими словами Томас посмотрел Эрдалу прямо в глаза.

– На этом основании я заключил, что кресло обычно стояло в другом месте, и, осмотрев ковер, обнаружил отпечатки его ножек, – закончил он и перевел дыхание. – Кроме того, на ворсе имелись слабые следы потертости, и когда я вновь взглянул на туфли мистера Феттерса, то увидел ворсинки в трещине на каблуке одной из них. Судя по всему, это были ворсинки ковра.

На этот раз ропот донесся со стороны скамьи присяжных. Реджинальд Глив еще больше поджал губы, но сейчас его лицо выражало скорее гнев и решимость, нежели страх.

Питт снова продолжил, не дожидаясь вопроса:

– По мнению доктора Иббса, мистер Феттерс слишком далеко наклонился, стоя на лестнице, потерял равновесие и упал, ударившись головой о книжные полки в углу. Удар оказался достаточно сильным, чтобы вызвать не только образование гематомы, но и перелом шейных позвонков, что и послужило причиной смерти. Я высказал предположение, что ему нанесли удар, после чего он потерял сознание, а его падение с лестницы было инсценировано.

В первом ряду послышался шум. Прозвучал сдавленный женский возглас, а один из присяжных, нахмурившись, подался вперед.

Томас продолжал говорить с тем же выражением лица, однако он чувствовал, как внутри у него нарастает напряжение, а ладони все больше потеют.

– Книги, которыми он чаще всего пользовался, были сняты с полки и брошены на пол. На их место были поставлены книги с верхней полки, чтобы объяснить использование лестницы. Кресло было придвинуто ближе к углу, и тело оказалось наполовину скрытым за ним.

На лице Глива появилось саркастическое выражение. Он посмотрел на Питта, затем на Джастера и, наконец, перевел взгляд на присяжных. В нем пропадал великий актер. Естественно, он заранее знал, что именно будет говорить суперинтендант полиции.

Прокурор пожал плечами.

– Кто же передвинул кресло? – спросил он. – Мистер Эдинетт уже ушел, и когда дворецкий вошел в комнату, там не было никого, кроме мистера Феттерса. Вы считаете, что дворецкий говорит неправду?

Отвечая на этот вопрос, свидетель старался еще тщательнее подбирать слова:

– Я считаю, что он говорит правду, не зная, что произошло в действительности.

Глив поднялся на ноги. Это был широкоплечий мужчина плотного телосложения.

– Милорд, мнение суперинтенданта по поводу правдивости дворецкого не имеет никакого отношения к делу и совершенно неуместно. Жюри имело возможность само заслушать показания дворецкого и решить, правдивы они или нет, является ли он честным человеком и может ли выступать в качестве свидетеля.

Джастер сдерживался с видимым трудом. Его щеки заливал румянец.

– Мистер Питт, не соблаговолите ли рассказать нам, что вы сделали после того, как у вас сформировалась столь необычная версия, не упоминая о причинах, поскольку это, похоже, раздражает моего достопочтенного друга? – обратился он к Томасу.

– Я осмотрел комнату в поисках каких-либо других свидетельств того, что могло произойти там, – ответил тот, воспроизведя в памяти картину увиденного в библиотеке. – На маленьком столике в дальнем углу лежал поднос и стоял бокал, наполовину наполненный портвейном. Я спросил дворецкого, когда ушел мистер Эдинетт, и тот ответил. Затем я попросил его переставить кресло в то положение, в котором оно находилось, когда он вошел, и как можно более точно воспроизвести все предпринятые им действия.

Питт сделал паузу. Ему вспомнился недоуменный вопрос в глазах дворецкого. Очевидно, по его мнению, это было проявлением неуважения по отношению к покойному. Тем не менее он с видимой неохотой подчинился. Его движения были неуклюжими и резкими – слуга старался не выказывать обуревавших его чувств.

– Я стоял за дверью, – продолжил полицейский. – Когда дворецкий должен был двинуться в обход кресла, чтобы посмотреть, что случилось с мистером Феттерсом, я вышел из комнаты, пересек холл и вошел в противоположную дверь.

Он замолчал, давая Эрдалу возможность отреагировать на его слова.

Все присяжные слушали его с большим вниманием. Они сидели не шевелясь и не спускали с него глаз.

– Дворецкий позвал вас? – уточнил прокурор, тоже тщательно подбирая слова.

– Не сразу, – ответил свидетель. – Я услышал его негромко звучавший голос, а затем он, видимо, понял, что находится в комнате один, вышел на лестничную площадку и позвал меня.

– И из этого вы сделали вывод, что он не заметил вашего ухода?

– Да. А потом я повторил эксперимент, поменявшись с ним ролями. Сидя на корточках за креслом, я не слышал, как он вышел.

– Понятно.

Теперь в голосе Джастера прозвучала нотка удовлетворения, и он едва заметно кивнул.

– А почему вы вошли в расположенную напротив комнату, мистер Питт?

– Потому что расстояние между дверью библиотеки и лестницей составляет примерно двадцать футов, – пояснил Томас.

У него перед глазами возникла лестничная площадка, перечеркнутая полосками солнечного света, проникавшего через красно-желтые витражи окна.

– Если б дворецкий позвонил в колокольчик, призывая на помощь, я почти наверняка столкнулся бы с кем-нибудь, поднимающимся по лестнице, прежде чем выбрался бы из дома, – добавил суперинтендант.

– Предположим, вы не хотели, чтобы вас видели, – продолжил за него обвинитель. – Вы вышли, не скрываясь, пятнадцатью минутами раньше, затем вернулись через боковую дверь, прокрались наверх, совершили убийство и инсценировали несчастный случай…

В зале послышался приглушенный гул, а одна женщина вскрикнула.

Реджинальд с красным лицом вскочил на ноги.

– Милорд, это возмутительно, я…

– Да-да, – согласился судья. – Не стоит развивать эту мысль, мистер Джастер. Если я позволю вам такую вольность, мне придется сделать то же самое по отношению к мистеру Гливу, а это может вам не понравиться.

Прокурор попытался изобразить раскаяние, что получилось у него крайне неубедительно. Питт подумал, что он не проявил особого усердия.

– Вы не заметили ничего необычного, находясь в комнате напротив библиотеки? – простодушно осведомился Джастер. – Кстати, что это за комната? – Его черные брови взметнулись вверх.



– Бильярдная, – ответил Питт. – Да, я заметил свежую царапину на двери – тонкую, закругляющуюся вверх – прямо над щеколдой.

– Любопытно, – заметил Эрдал. – Я полагаю, такую царапину нельзя нанести при закрытой двери?

– Нет, только когда она открыта, – подтвердил полицейский. – Но при открытой двери играть в бильярд очень неудобно.

Джастер подбоченился. Это была довольно угловатая поза, но выглядел он при этом вполне непринужденно.

– Итак, вероятнее всего, ее нанес кто-то, кто входил или выходил из бильярдной? – уточнил он у свидетеля.

Адвокат вновь поднялся на ноги с багровым лицом.

– Как уже было сказано, при открытой двери играть в бильярд неудобно. Разве это само по себе не является ответом на данный вопрос? Кто-то поцарапал дверь кием, поскольку, как весьма проницательно заметил мистер Питт, открытая дверь мешает играть.

Он улыбнулся, продемонстрировав идеальные зубы.

В зале повисла тишина. Питт бросил взгляд на Эдинетта, который неподвижно сидел на скамье подсудимых, слегка подавшись вперед. Почти по-детски невинное выражение на лице Джастера совсем не шло ему и представлялось довольно нелепым. Он с удивлением посмотрел на Томаса, как будто подобная мысль до сих пор не приходила ему в голову.

– Вы пытались выяснить происхождение царапины, суперинтендант? – задал он новый вопрос.

Питт повернул голову в его сторону.

– Да. Горничная, убиравшаяся в комнате, заверила меня в том, что утром никакой царапины не было и что после нее туда никто не заходил.

Затем, немного помедлив, он добавил:

– Царапина была свежей. Какие-либо следы полировального лака, воска или грязи в ней отсутствовали.

– Вы поверили горничной? – спросил вдруг Глив.

Джастер протянул руку в его сторону.

– Я извиняюсь. Пожалуйста, не отвечайте на этот вопрос, мистер Питт. Мы заслушаем саму горничную, и жюри решит, является ли она честным человеком, способным выступить в качестве свидетеля… и добросовестно ли выполняет свою работу. Возможно, миссис Феттерс, несчастная женщина, сможет сказать нам, хорошая она горничная или нет.

Среди присяжных прокатилась волна негодования и послышались смешки. Напряжение спало. Реджинальд помрачнел и насупил брови, понимая, что его вмешательство сейчас было бы пустой тратой времени.

Судья сделал глубокий вдох, но не произнес ни слова.

– Что вы сделали потом, суперинтендант? – небрежным тоном продолжил прокурор.

– Я спросил дворецкого, имел ли мистер Эдинетт при себе трость, – ответил Питт и, не дожидаясь, пока Глив что-либо возразит, добавил: – Оказалось, что имел, и привратник подтвердил это.

Джастер улыбнулся.

– Понятно. Благодарю вас. Теперь, прежде чем мой достопочтенный друг приступит к своим вопросам, я задам вам еще один. Удалось ли вам найти кого-нибудь, кто слышал бы, как ссорились или спорили мистер Эдинетт и мистер Феттерс?

– Я действительно спрашивал об этом людей, но никто ничего подобного не слышал, – ответил полицейский, с горечью вспомнив, какие усилия были им предприняты. Даже миссис Феттерс, убежденная в том, что ее муж был убит, не сумела припомнить ни единого случая каких-либо разногласий между ним и Эдинеттом и даже назвать причину, по которой Эдинетт мог желать ему зла. Это поставило Томаса в тупик.

– Тем не менее на основании этих скудных свидетельств вы пришли к мнению, что Мартин Феттерс был убит, а его убийцей является Джон Эдинетт? – Джастер явно давил на Питта, говоря с ним едва ли не ласковым тоном, но взгляд его при этом был колючим. – Сдвинутое кресло, перестановка трех книг на полках, потертость на ковре, ворс в трещине на каблуке и свежая царапина на двери бильярдной? На этом вы основываете обвинение человека в самом страшном из преступлений?

– На этом я основываю необходимость расследования причастности человека к самому страшному из преступлений, – поправил его Томас, чувствуя, как его лицо заливает краска, – поскольку, по моему глубокому убеждению, все факты свидетельствуют о том, что Джон Эдинетт убил Мартина Феттерса. Я уверен в том, что он убил его в процессе неожиданно вспыхнувшей ссоры и затем инсценировал…

– Милорд! – воскликнул Глив, снова поднявшись и воздев вверх руки.

– Нет, – спокойно, но твердо произнес судья. – Супер-интендант Питт является экспертом по отысканию улик на месте преступления. За двадцать лет службы в полиции он приобрел богатый опыт. – На его лице промелькнула грустная улыбка. – Дело жюри решать, является ли он честным человеком, достойным доверия.

Свидетель окинул взглядом присяжных и увидел, как их председатель едва заметно кивнул. Его лицо было невозмутимым, взгляд – прямым и спокойным.

Женщина на галерке рассмеялась и тут же прижала к губам ладонь.

Лицо адвоката приобрело бледно-пурпурный цвет. Джастер наклонил голову и сделал Питту знак рукой, чтобы он продолжал.

– …несчастный случай, – закончил фразу полицейский. – Я считаю, что затем он покинул библиотеку, заперев дверь снаружи. Он спустился по лестнице, попрощался с миссис Феттерс, и свидетелями его ухода были также дворецкий и привратник.

Председатель жюри переглянулся с сидевшим рядом с ним присяжным, после чего они оба посмотрели на Питта. Тот продолжал описывать события, как он себе их представлял:

– Эдинетт вышел на улицу, прошел ярдов сто или около того, а затем вернулся и проник через боковую калитку в сад. Именно в это время там видели человека, подходящего под его описание. Он вошел через боковую дверь в дом, снова поднялся в библиотеку, открыл дверь и позвонил в колокольчик, призывая дворецкого.

В зале воцарилась тишина. Взгляды всех присутствующих были прикованы к Томасу. Казалось, люди затаили дыхание.

– Когда дворецкий вошел в библиотеку, Эдинетт стоял, спрятавшись за открытой дверью, – продолжал Питт. – Дворецкий зашел за сдвинутое кресло, наклонился над мистером Феттерсом, и в этот момент Эдинетт выскользнул из библиотеки и направился к бильярдной, чтобы скрыться там – на тот случай, если дворецкий поднимет тревогу и другие слуги бросятся к нему на помощь по лестнице. Затем, когда на лестничной площадке уже никого не было, он вышел из бильярдной, задев тростью дверь, и, никем не замеченный, покинул дом.

По залу пронесся вздох, и послышался шелест одежды.

– Благодарю вас, суперинтендант. – Джастер наклонил голову. – Эти улики носят косвенный характер, но, как вы сказали, все факты свидетельствуют в пользу вашей версии. – Он бросил быстрый взгляд на жюри и вновь повернулся к свидетелю. – Вы прекрасно справились со своими обязанностями, мистер Питт. Мы чрезвычайно признательны вам.

Он сделал плавный жест рукой, предоставляя слово Гливу.

Питт повернулся в сторону Реджинальда и приготовился к атаке, о которой его предупреждал Эрдал.

– Думаю, после ланча, милорд, – сказал защитник с улыбкой, и в его глазах зажглись огоньки сладостного предвкушения. – Я займу у суда значительно больше времени, нежели оставшаяся четверть часа.

Это не удивило Питта. Джастер неоднократно говорил ему, что исход судебного разбирательства целиком и полностью зависит от его показаний, и Глив сделает все возможное, чтобы развалить дело. И все же Томас был слишком озабочен предстоящим, чтобы баранина с овощами, предложенная ему в трактире за углом здания суда, могла доставить ему удовольствие. Половина блюда так и осталась недоеденной, что было совершенно для него не характерно.

– Он будет всеми силами пытаться высмеять и опровергнуть все свидетельства, – сказал обвинитель, глядя на Питта, сидевшего напротив него за столом.

У него тоже не было особого аппетита. Его рука беспокойно двигалась по полированной деревянной поверхности стола, и, очевидно, только чувство приличия не позволяло ему барабанить по ней пальцами.

– Не думаю, что горничная сможет выдержать его натиск, – сказал Эрдал. – Уже одно присутствие в зале судебных заседаний нагонит на нее страху, не говоря уже о том, что «джентльмен» будет выражать сомнение в ее честности и умственных способностях. Если он выскажет предположение, что она не в состоянии отличить один день от другого, горничная, весьма вероятно, согласится с ним.

Полицейский отпил глоток сидра.

– С дворецким этот номер у него не пройдет.

– Знаю, – согласился Джастер, скорчив гримасу. – И Гливу это тоже известно. Здесь он прибегнет к совершенно иному подходу. На его месте я польстил бы ему, завоевал бы его доверие и внушил бы ему, что от того, убийство это или несчастный случай, зависит репутация Феттерса. Готов биться об заклад, Глив так и поступит. Изучение личности, выявление слабостей – это его профессия.

Питту хотелось поспорить, но он знал, что это правда. Проницательный адвокат подмечал все и чувствовал человеческие слабости, как гончая чувствует след дичи. Он умел льстить, запугивать и добиваться своего. В горле суперинтенданта возник комок, лишивший его аппетита – так велико было его негодование из-за хитрости и изощренности Глива, а также из-за страха поражения. Он не сомневался в том, что Мартин Феттерс был убит, и, если ему не удастся убедить в этом жюри, Эдинетт выйдет из зала суда с гордо поднятой головой.

Вернувшись в зал суда, Томас занял свидетельское место, преисполненный твердой решимости противостоять попыткам Глива вывести его из равновесия, сбить с толку и манипулировать им.

– Итак, мистер Питт, – начал защитник, который стоял перед ним, расправив плечи и слегка расставив ноги, – давайте рассмотрим столь важные, по вашему мнению, свидетельства, основываясь на которых вы поведали нам эту душераздирающую историю.

Он сделал эффектную паузу, дав возможность жюри оценить его сарказм.

– Стало быть, вас вызвал доктор Иббс, человек, который, судя по всему, является почитателем ваших талантов.

Томас был готов взорваться, но тут же понял, что Реджинальд именно этого и добивается. Слишком очевидная ловушка.

– Человек, который, очевидно, желал удостовериться в том, что он не упустил из виду ни одного важного факта, – продолжал Глив, едва заметно кивая и поджимая губы. – Нервный человек, сомневающийся в своих способностях. Или же человек, у которого возникло желание совершить злодеяние и выдать несчастный случай за преступление.

Уже по одному его тону было ясно, что он отказывает Иббсу в доверии.

Со своего места поднялся Джастер.

– Милорд, мистер Питт не является экспертом в области моральных качеств и эмоций, свойственных докторам в общем или данному врачу в частности. Он не может знать, почему доктор Иббс вызвал его. Ему известно только то, что сказал мистер Иббс, и мы уже слышали это. Доктор Иббс счел, что версия несчастного случая не вполне соответствует фактам, какими он увидел их на месте происшествия, и поэтому вызвал полицию.

– Ваше возражение принимается, – сказал судья. – Мистер Глив, прекратите спекуляции и задавайте вопросы.

– Милорд, – пробормотал адвокат и впился глазами в Питта. – Доктор Иббс говорил вам о своем подозрении, что это убийство?

Свидетель усмотрел в этом вопросе еще одну ловушку – и опять она была слишком очевидной.

– Нет. Он спросил, что я думаю об этом, – ответил суперинтендант.

– Вы ведь полицейский, а не врач, не так ли?

– Разумеется.

– Спрашивал ли когда-либо прежде другой врач ваше мнение в области медицины? Относительно причины смерти, например?

Под внешней невинностью этого вопроса проглядывал откровенный сарказм.

– Нет. У меня спрашивали только мое мнение относительно конкретных фактов. – Томас был настороже в ожидании дальнейших ловушек.

– Следовательно, когда доктор Иббс вызвал вас, вы наверняка предположили, что происшествие вызвало у него подозрение в плане его криминального характера?

– Да.

– В таком случае, сказав, что он не говорил вам ни о каких своих подозрениях, вы были не вполне искренни? Я не решаюсь произнести слово «нечестны», но именно оно приходит мне в голову, мистер Питт.

Свидетель почувствовал, как кровь прилила к его лицу. Едва избежав одной ловушки, он угодил в другую и теперь выглядел чуть ли не лжецом. Что он мог сказать, чтобы исправить положение или хотя бы не усугубить его?

– Некоторое расхождение фактов не обязательно означает, что совершено преступление, – медленно произнес Томас. – Люди передвигают мебель по многим причинам и не всегда со злым умыслом. – Теперь он с трудом подбирал нужные слова. – Иногда они делают это, чтобы оказать помощь, снять вину за несчастный случай с других или скрыть небрежность либо беспечность. И даже чтобы замаскировать самоубийство.

На лице Глива появилось удивление – он явно не ожидал подобного ответа. Это была маленькая победа. Но расслабляться было рано.

– Теперь что касается следов на ковре, – возобновил атаку защитник. – Когда они появились?

– Они могли появиться в любой момент после последней чистки, которая, по словам горничной, проводилась утром того дня, – ответил Питт.

Реджинальд вновь напустил на себя невинный вид.

– Могли они быть вызваны чем-либо иным, кроме волочения мертвого тела?

В зале раздался нервный смешок.

– Конечно, – согласился Томас.

Глив улыбнулся.

– А может быть альтернативное объяснение крошечному кусочку ворса в туфле мистера Феттерса? Например, угол ковра завернулся, он зацепился за него и упал? Или же сидел в кресле и сбросил туфли? У этого ковра имелась бахрома, мистер Питт?

Адвокату было прекрасно известно, что имелась.

– Да, – подтвердил это свидетель.

– Вот именно!

Реджинальд сделал театральный жест обеими руками.

– Эта ворсинка – тонкая нить, простите мне мой каламбур, на которой подвешен уважаемый человек, храбрый солдат, патриот и ученый, каким является Джон Эдинетт. Вам так не кажется?

В зале послышался ропот. Люди задвигались на своих стульях и обратили взоры на Эдинетта, и на их лицах Питт увидел выражение почтения. Потом он окинул взглядом жюри присяжных – его члены проявляли гораздо больше сдержанности. Это были здравомыслящие люди, с благоговением относившиеся к своим обязанностям. Аккуратно одетые, тщательно причесанные, с постриженными бакенбардами, они сидели неподвижно, глядя прямо перед собой. Томас им не завидовал. Ему никогда не хотелось быть судьей, принимающим окончательные решения о судьбах людей. Даже на первый взгляд спокойный, невозмутимый председатель жюри не мог скрыть своей озабоченности. Пальцы его вытянутых вперед рук были переплетены и крепко сжаты.

На лице Глива играла улыбка.

– Вы не будете удивлены, мистер Питт, узнав, что горничная, убиравшаяся в бильярдной, уже не уверена, что обнаруженная вами столь чудесным образом царапина является свежей? Теперь она говорит, что эта царапина вполне могла быть там и раньше, оставаясь незамеченной.

Полицейский некоторое время молчал, не зная, что ответить на этот каверзный вопрос.

– Я не знаю ее достаточно хорошо, чтобы удивляться или не удивляься, – сказал он наконец. – Порой свидетели меняют свои показания… по разным причинам.

Реджинальд, казалось, оскорбился.

– На что это вы намекаете, сэр?

Тут в допрос снова вмешался Джастер:

– Милорд, мой ученый друг спросил свидетеля, не будет ли он удивлен. Свидетель ответил на его вопрос без каких-либо намеков.

Адвокат не стал дожидаться реакции судьи.

– Давайте посмотрим, что мы имеем в этом необычном деле, – сказал он. – Мистер Эдинетт навестил своего старого друга. Они провели в приятной беседе полтора часа в библиотеке. После этого мистер Эдинетт ушел. С этим, надеюсь, вы согласны?

Глив вопросительно поднял брови.

– Да, – кивнул Питт.

– Очень хорошо. Далее. Спустя двенадцать-пятнадцать минут в библиотеке зазвонил колокольчик, и, когда дворецкий поднялся по лестнице и подошел к двери, он услышал вскрик и глухой звук удара. Открыв дверь, дворецкий, к своему ужасу, увидел хозяина, лежавшего на полу рядом с опрокинувшейся лестницей. Он, естественно, решил, что произошел несчастный случай – как оказалось, роковой. Никого больше не увидев в комнате, он обратился за помощью. С этим вы тоже согласны?

Томас вымученно улыбнулся.

– Не знаю. Я даю свои показания и нахожусь здесь не для того, чтобы обсуждать показания дворецкого.

– Но это соответствует известным вам фактам? – спросил адвокат, сделав резкое движение рукой в ответ на взрыв смеха в зале.

– Да.

– Благодарю вас. Это чрезвычайно серьезное дело, мистер Питт, а вовсе не возможность развлекать публику и демонстрировать то, что вы считаете чувством юмора.

Суперинтендант густо покраснел. Он слегка перегнулся через ограждение, чувствуя, как в нем закипает ярость.

– Вы задали мне вопрос, который не имеет ответа, – возразил он. – Я указал вам на это. Если высказываемые вами глупости веселят публику, это ваша проблема, а не моя.

Лицо Глива потемнело – такого отпора он не ожидал. Однако ему удалось быстро подавить гнев. В конце концов, он был прекрасным актером.

– Доктор Иббс по не известной нам причине проявил чрезмерное усердие, – продолжил он как ни в чем не бывало. – Вы прибыли по его вызову и обнаружили все эти загадочные знамения. Кресло находилось не там, куда вы поставили бы его, будь эта замечательная комната вашей. – В голосе Реджинальда прозвучали насмешливые нотки. – Дворецкий полагает, что оно стояло где-то в другом месте. На ковре имелись отпечатки его ножек. – Глив с улыбкой взглянул на членов жюри. – Книги стояли не в том порядке, в каком вы расположили бы их, принадлежи они вам.



Теперь улыбка уже не сходила с его лица.

– Бокал портвейна был не допит, и все же он позвал дворецкого. Почему, мы никогда не узнаем… но наша ли это забота? – Он повернулся в сторону жюри. – Можем ли мы на основании этого обвинить Джона Эдинетта в убийстве? – Улыбка на лице защитника вдруг сменилась выражением изумления. – Лично я – нет, джентльмены. Это всего лишь набор не связанных между собою фактов, собранных скучающим от безделья доктором и полицейским, который хочет сделать себе имя, пусть даже за счет смерти одного человека и чудовищно несправедливого обвинения в убийстве другого человека, являвшегося другом покойного. Все это самая настоящая чушь, и не более того.

– Это ваша защитная речь? – громко спросил Джастер. – Похоже, вы подводите итоги.

– Нет, – ответил Глив. – Хотя мне едва ли понадобится и дальше отнимать у вас время. Во всяком случае, ваш свидетель свободен.

– У меня есть еще несколько вопросов, – сказал прокурор, занимая его место. – Мистер Питт, когда вы впервые беседовали с горничной, она была уверена в существовании царапины на двери бильярдной?

– Абсолютно.

– Значит, затем что-то заставило ее изменить свое мнение?

Полицейский облизнул губы.

– Да.

– Интересно, что бы это могло быть? – Джастер недоуменно пожал плечами. – И дворецкий был уверен в том, что кресло в библиотеке стояло не на своем обычном месте?

– Да.

– Он тоже изменил свое мнение? – Обвинитель воздел вверх руки. – О, конечно, вы не знаете! Он его не изменил. И мальчик-слуга тоже абсолютно уверен в том, что достаточно тщательно вычистил туфли хозяина и на них не могли остаться кусочки ворса с середины ковра или с его бахромы. – На его лице появилось выражение, будто ему неожиданно пришла в голову идея. – Между прочим, то, что вы обнаружили в туфле, – нитки бахромы или ворсинки?

– Ворсинки. Судя по их цвету, именно из середины ковра, – ответил Питт.

– Так. Мы видели туфли, но не ковер. – Джастер улыбнулся. – Не видели мы и книжные полки с книгами, расположенными не в надлежащем порядке. – Он озадаченно взглянул на присяжных. – Почему путешественник и антиквар, очарованный Троей, ее легендами, ее волшебством и ее руинами, лежащими в самом центре нашего исторического наследия, поставил три наиболее интересующие его книги на полку, до которой ему пришлось бы добираться с помощью лестницы? И очевидно, они действительно были нужны ему, иначе зачем он полез за ними, в результате чего лишился жизни? – Обвинитель театрально пожал плечами и добавил: – Если, конечно, он сделал это.

* * *

В тот вечер Питт никак не мог успокоиться. Он бродил по своему саду, вырывая сорняки и глядя на цветы и только что распустившиеся листья на деревьях, но надолго сосредоточиться на чем-нибудь был не в состоянии.

К нему вышла его жена Шарлотта, на лице которой лежала печать тревоги. Лучи предзакатного солнца образовывали нимб вокруг ее головы и придавали волосам рыжеватый оттенок. Дети уже легли спать, и в доме стояла тишина. В воздухе ощущалась прохлада…

Томас повернулся к жене и улыбнулся. Объяснять ей что-либо не было нужды. Она следила за ходом расследования с первых дней и понимала, почему ее муж сейчас так озабочен, даже не имея понятия о мучивших его предчувствиях. Он не сказал ей, насколько серьезная ситуация может сложиться, если Эдинетт будет признан невиновным, поскольку жюри присяжных считало, будто Питтом движут личные мотивы, будто он стремится создать дело из ничего, чтобы удовлетворить собственные амбиции или добиться каких-то своих целей.

Они с Шарлоттой долго беседовали о разных мелочах, медленно прогуливаясь вдоль лужайки туда и обратно. Не имело значения, о чем они говорили, – главным для супер-интенданта было исходившее от любимой женщины тепло, ее близость. Она не задавала ему никаких вопросов и старалась не выказывать свои собственные страхи.

* * *

На следующий день Глив начал свою защитную речь. Он уже сделал все возможное, чтобы опровергнуть показания доктора Иббса, слуг, заметивших все те небольшие изменения, о которых говорил Питт, и прохожего, видевшего, как человек, похожий на Эдинетта, входил в боковую дверь дома Феттерса. Теперь адвокат вызвал свидетелей защиты, в которых у него не было недостатка, в чем очень скоро убедились все присутствующие в зале судебных заседаний. Он демонстрировал их одного за другим, и эти свидетели представляли самые разные сферы: социальную, военную, политическую, а один из них был даже священнослужителем.

Последним суд заслушал достопочтенного Лайэлла Биркетта. Это был стройный светловолосый мужчина с умным, аристократичным лицом и элегантными манерами. Он произвел на всех сильное впечатление еще до того, как начал говорить. По его мнению, Эдинетт был, вне всякого сомнения, невиновен – этому хорошему человеку просто не повезло, и он попал в сети интриг.

После дачи показаний суд позволил Питту остаться в зале, и, поскольку он являлся начальником управления на Боу-стрит, ему не перед кем было отчитываться о своем отсутствии на работе. Поэтому суперинтендант решил дослушать судебное заседание до конца.

– Двенадцать лет, – ответил Биркетт на вопрос Глива о том, как долго он знаком с Эдинеттом. – Мы познакомились в клубе «Сервисес». Там редко встречаются случайные люди.

Он едва заметно улыбнулся. Его улыбка не была ни нервной, ни располагающей. Не была она ни в коем случае и веселой. Это было всего лишь проявление доброго нрава.

– Мир тесен, – продолжил свидетель. – Мужчины проверяются на поле боя. Довольно быстро выясняется, кто обладает характером, на кого можно положиться, когда есть что терять. Стоит немного поспрашивать, и обязательно натолкнешься на кого-нибудь, кто знает интересующего тебя человека.

– Думаю, мы все способны понять это, – сказал адвокат довольным тоном и тоже улыбнулся присяжным. – Ничто не проверяет так подлинную ценность человека, его смелость, верность и честь в бою, как угроза жизни или, возможно, даже в еще большей степени страх стать калекой и постоянно испытывать боль.

На его лице появилось выражение глубокой печали. Он медленно повернул голову в сторону галерки – так, чтобы это видели присяжные.

– Мистер Биркетт, слышали ли вы что-нибудь плохое о Джоне Эдинетте от ваших компаньонов по клубу?

– Ни единого слова.

Лайэлл не воспринимал происходящее слишком серьезно. Говорил он ровным голосом, не проявляя особых эмоций. Ему все это представлялось глупой ошибкой, которая будет исправлена через день-два, а может быть, и раньше.

– Но они хорошо знали мистера Эдинетта? – напирал Глив.

– О да, конечно! Он отличился во время службы в Канаде. Что-то связанное с «Компанией Гудзонова залива» и мятежом внутри страны. Об этом мне рассказывал Фрэзер. По его словам, Эдинетта послали туда потому, что он отличался храбростью и хорошо знал местность. – Он приподнял брови. – Ну да вы, разумеется, знаете. В окрестностях Тандер-Бэй. Человеку, который не обладает воображением, стойкостью и чрезвычайной преданностью делу, умом и безграничной смелостью, делать там нечего.

Адвокат кивнул.

– А как насчет честности?

Биркетт наконец удивился. Его глаза округлились.

– Само собой разумеется, сэр. В клубе нет места человеку без чести. Любой человек может совершать те или иные ошибки, но ложь недопустима и непростительна.

– А верность друзьям, компаньонам?

Глив постарался задать этот вопрос как можно более небрежным тоном и сделал вид, будто не знает ответа на него. Но он мог не опасаться, что переиграет. Никто в этом зале, за исключением Джастера, Питта и судьи, не был достаточно умудрен опытом судебных баталий, чтобы распознать его тактику.

– Верность дороже жизни, – произнес свидетель будничным тоном. – Я доверил бы Джону Эдинетту все, что только имею, – дом, землю, жену, честь, – и ни на секунду не усомнился бы в том, что не потеряю что-либо из этого.

Глив был чрезвычайно доволен собой. Присяжные смотрели на Лайэлла с восхищением, и их отношение к подсудимому претерпело явные изменения. Чаша весов правосудия склонялась в его сторону, и он уже предвкушал победу.

Питт бросил взгляд на председателя жюри и увидел, что тот нахмурился.

– А не были вы, случайно, знакомы с мистером Феттерсом? – как бы между делом осведомился Реджинальд, вновь повернувшись к свидетелю.

– Немного.

Лицо Биркетта помрачнело, и появившееся на нем выражение грусти было столь пронзительным, что не оставляло сомнений в искренности его чувств.

– Это был замечательный человек, – сказал он. – По иронии судьбы он путешествовал по миру в поисках древностей, дабы проникнуть в славные тайны прошлого, а погиб, упав с лестницы в собственной библиотеке. – Он испустил печальный вздох. – Я читал его статьи о Трое и открыл для себя новый мир. Никогда прежде не думал, что это так… занимательно. Насколько мне известно, именно страстный интерес к богатству разных культур объединял Феттерса и Эдинетта.

– Между ними никогда не возникали конфликты на эту тему? – спросил Глив, и по его глазам было видно, что он заранее знает ответ на этот вопрос.

Свидетель изумился.

– Бог мой, конечно же нет! Феттерс был специалистом, а Эдинетт – всего лишь любителем, который оказывает поддержку тем, кто реально занимается изысканиями, и восхищается ими. Он всегда говорил о Феттерсе в возвышенных тонах, никогда не проявлял стремления подражать ему и лишь радовался его достижениям.

– Благодарю вас, мистер Биркетт, – сказал защитник, сопроводив свои слова легким поклоном. – Вы лишний раз подтвердили то, что мы уже слышали от других. Никто, от самых известных до самых скромных людей, не сказал ни единого плохого слова о мистере Эдинетте. Не знаю, имеет ли мой ученый друг что-то сказать вам, но у меня больше нет вопросов.

Джастер без колебаний вышел вперед. Расположение жюри ускользало от него, и Питт видел, что он понимает это. Но тень нерешительности лишь на мгновение мелькнула на лице прокурора.

– Благодарю вас, – снисходительно произнес он и повернулся к Биркетту.

Томас ощутил, как в его груди разрастается чувство тревоги. Лайэлл был неприступен, подобно всем предыдущим свидетелям защиты. За последние два дня благодаря своим связям с теми, кто восхищался им и был готов выступить в суде в его защиту, Эдинетт оказался почти недосягаемым для критики. Атака на Биркетта привела бы к отчуждению со стороны присяжных, и таким путем обвинителю точно не удалось бы убедить их в том, что некоторые факты свидетельствуют против него.

– Мистер Биркетт, – спросил Эрдал с улыбкой, – вы говорите, что Джон Эдинетт проявлял абсолютную верность в отношении своих друзей?

– Абсолютную, – подтвердил Лайэлл, кивнув.

– Это качество, на ваш взгляд, достойно восхищения?

– Разумеется.

– И оно ценнее верности своим принципам?

– Нет. – Теперь Биркетт выглядел несколько удивленным. – Я не сказал этого, сэр. А если и сказал, то это было неумышленно. Прежде всего человек должен неукоснительно соблюдать свои принципы, иначе он ничего не стоит. И от своего друга следует ожидать того же. Во всяком случае, я придерживаюсь этого правила.

– Я тоже, – согласился Джастер. – Человек должен поступать так, как считает правильным, даже ценой потери друга или репутации среди тех, уважением кого он дорожит.

– Милорд, – произнес Глив, порывисто поднимаясь с места. – Это соображения морального порядка, но не вопрос. Если у моего ученого друга имеется какой-то аргумент в связи со всем этим, не разъяснит ли он нам его суть?

Судья испытующе взглянул на обвинителя. Тот ничуть не смутился.

– Аргумент имеется, и весьма важный, милорд. Как только что выяснилось, мистер Эдинетт является человеком, который ставит свои принципы выше дружбы. Или, другими словами, он готов пожертвовать дружбой, какой бы крепкой она ни была, ради соблюдения своих принципов, если между тем и другим возникает противоречие. Мы установили, что жертва – мистер Феттерс – был его другом. Я признателен мистеру Гливу, поскольку он установил, что дружба не является для Эдинетта главным в жизни и что он принес бы ее в жертву принципам, если б оказался перед таким выбором.

В зале послышался ропот. На лице одного из присяжных отразилось недоумение, сменившееся через несколько мгновений пониманием. Председатель жюри глубоко вздохнул, после чего испытал чувство облегчения.

– Мы отнюдь не установили, что такой конфликт существовал, – запротестовал Реджинальд, сделав шаг вперед.

– Как и то, что его не существовало, – возразил Джастер, повернувшись к нему.

Судья строгим взглядом пресек их препирательства. Прокурор поблагодарил Биркетта и легкой походкой, слегка покачиваясь из стороны в сторону, вернулся на свое место.

* * *

На следующий день Глив предпринял последнее наступление на Питта. Он повернулся в сторону жюри.

– Все это дело, сомнительное и надуманное, основывается, целиком и полностью, на свидетельствах одного человека – суперинтенданта Томаса Питта. – В его голосе прозвучало нескрываемое презрение. – Если не принимать эти свидетельства во внимание, то что остается? Нет нужды говорить – не остается ничего. – Адвокат принялся загибать пальцы. – Прохожий, который видел человека, вошедшего через калитку в сад. Этим человеком мог быть Джон Эдинетт, а мог и не быть. – Он загнул второй палец. – Царапина на двери, которая могла появиться за несколько дней до происшествия – вероятно, в результате небрежного обращения с бильярдным кием. – Третий палец. – Кресло в библиотеке, которое могло быть сдвинуто по самым разным причинам. – Четвертый палец. – Книги, стоящие не на своем месте.

Глив пожал плечами и взмахнул руками.

– Возможно, они были оставлены на столе, и горничная, не интересующаяся древнегреческой мифологией, поставила их на свободное место, где, как ей казалось, они и должны были стоять. Ее заботил порядок в комнате, а не порядок расположения книг в соответствии с их тематикой. Вполне вероятно, она вообще не умеет читать. Что дальше? Нить от ковра в туфле. – Реджинальд округлил глаза. – Каким образом она могла попасть туда? Кто знает… Но самое абсурдное – это наполовину наполненный портвейном бокал. Мистер Питт пытался уверить нас в том, будто это означает, что мистер Феттерс не имел возможности вызвать дворецкого, позвонив в колокольчик. В действительности это означает, что мистер Питт не обладает опытом общения с прислугой, о чем нетрудно догадаться, поскольку он полицейский.

Последнее слово защитник произнес чуть ли не с отвращением. В зале воцарилась тишина.

Глив кивнул.

– Я предлагаю вызвать нескольких свидетелей, хорошо знающих мистера Питта, которые могут рассказать вам, что это за человек, чтобы вы могли сами оценить, чего стоят его свидетельства.

У Томаса упало сердце, когда он услышал имя Альберта Дональдсона и увидел знакомую фигуру на месте свидетеля. За пятнадцать лет, прошедших с тех пор, как Дональд-сон перестал быть его непосредственным начальником, выйдя в отставку, он заметно поправился и поседел. Однако выражение его лица оставалось все тем же, каким его помнил суперинтендант, и допрос прошел именно так, как он ожидал.

– Вы служили в полиции Большого Лондона, мистер Дональдсон? – спросил его адвокат.

– Да.

Глив едва заметно кивнул.

– Когда вы занимали должность инспектора в управлении на Боу-стрит, служил ли там констебль Питт?

– Служил.

Выражение лица Альберта выдавало обуревавшие его чувства. Реджинальд улыбнулся и опустил плечи, расслабившись.

– Что это за человек, мистер Дональдсон? Насколько я понимаю, вы работали вместе с ним и он подчинялся вам?

– Он никогда никому не подчинялся. – Бывший начальник быстро отыскал глазами сидевшего в первом ряду Питта и просверлил его взглядом. – Никто ему был не указ. Он всегда считал себя умнее всех остальных.

Долгие годы Дональдсон ждал случая, чтобы отомстить Томасу за непокорность, за нарушение правил, которые Питт считал бессмысленными ограничениями, и за то, что он расследовал дела, не информируя об этом начальство. Теперь, когда суперинтендант сам руководил управлением, он понимал, что тогда был не прав.

– Ему подошло бы определение «высокомерный»? – осведомился Глив.

– Очень подошло бы, – не раздумывая, ответил Альберт.

– А «самоуверенный»? – продолжал адвокат.

Джастер приподнялся было со стула, но потом передумал. Председатель жюри, нахмурившись, подался вперед. Эдинетт сидел неподвижно.

– И еще, – добавил Дональдсон. – Он всегда делал все по-своему, пренебрегая официальными процедурами. Стремился к славе, и это было видно с самого начала.

Глив предложил свидетелю привести примеры высокомерия Питта, его амбициозности, пренебрежения правилами, и тот с радостью ухватился за предоставленную возможность. Защитнику даже пришлось спустя некоторое время прервать безудержный поток его излияний. Ему очень не хотелось передавать Дональдсона прокурору, но выбора у него не было. Эрдал же взялся за дело с видимым удовольствием.

– Вы не любили констебля Питта, не так ли, мистер Дональдсон? – спросил он с простодушным видом.

Отрицать очевидное было бы для бывшего полицейского нелепо. Он понимал это и дал волю своим чувствам.

– Невозможно любить человека, который вносит хаос в работу своих сотрудников! – В его голосе отчетливо слышались оправдательные нотки.

– Потому, что он расследовал дела нетрадиционными способами, по крайней мере иногда? – спросил Джастер.

– Потому, что он нарушал правила, – поправил его Дональдсон.

– Совершал ли он ошибки?

Обвинитель смотрел свидетелю прямо в глаза, и тот слегка покраснел. Он знал, что Эрдал мог легко поднять документы и, вероятно, уже сделал это.

– Пожалуй, не больше, чем большинство других полицейских, – признал Альберт.

– В действительности меньше, чем большинство других, – возразил Джастер. – Вы можете назвать людей, осужденных на основании свидетельств мистера Питта, которые, как выяснилось впоследствии, оказались невиновными?

– Я не следил за всеми его расследованиями, – ответил Дональдсон. – У меня было много других, более важных дел, чем контроль за расследованиями, проводимыми отдельными амбициозными констеблями.

Эрдал улыбнулся.

– Тогда я скажу вам. Дело в том, что знать тех, кому я доверяю, – часть моей работы. Ни один человек не был ошибочно осужден на основании свидетельств суперинтенданта Питта за весь период его службы.

– Это потому, что у нас хорошие адвокаты, – сказал Дональдсон, бросив взгляд на Глива. – Благодарение богу.

Джастер ухмыльнулся. Он не собирался демонстрировать свои чувства в присутствии присяжных.

– Питт был амбициозен? – Прокурор произнес это скорее как утверждение, а не как вопрос.

– Я уже говорил. Чрезвычайно, – кивнул свидетель.

Обвинитель сунул руки в карманы.

– Очень может быть. Он дослужился до чина суперинтенданта и руководит одним из самых важных управлений. Стало быть, он поднялся по карьерной лестнице выше вас, не так ли?

Дональдсон залился краской.

– Я не был женат на женщине из состоятельной семьи со связями.

На лице Джастера появилось удивленное выражение. Его черные брови взметнулись вверх.

– Значит, он превзошел вас и в социальном плане? И я слышал, что она не только из состоятельной семьи, но к тому же умна, обаятельна и красива… Ваши чувства понятны, мистер Дональдсон. У меня больше нет к вам вопросов.

Глив поднялся на ноги, но, осознав, что положение уже не исправить, снова сел. С пунцовым лицом и поникшими плечами Альберт направился к дверям, не взглянув на Питта, когда проходил мимо.

Реджинальд вызвал следующего свидетеля, мнение которого о Томасе было не лучше, хотя и по другим причинам. С ним Джастеру пришлось труднее. Человек, которого он допрашивал, испытывал неприязнь к Питту в связи с давним расследованием, в ходе которого будущий суперинтендант подозревал в совершении преступления его друга, впоследствии оказавшегося невиновным. Это было далеко не самое блестящее дело Томаса.

Третий свидетель по фамилии Слэли рассказал о нескольких случаях, характеризовавших Питта как надменного и необъективного человека. Его молодые годы расписывались в черных красках.

– Говорите, он сын егеря? – спросил Глив подчеркнуто нейтральным тоном.

Суперинтендант похолодел. Он помнил Джеральда Слэли и понял, о чем сейчас пойдет речь. Но предотвратить это было не в его силах. Ему не оставалось ничего иного, кроме как сидеть и слушать, стиснув зубы.

– Совершенно верно. Его отец был выслан за воровство, – подтвердил Слэли. – Сам он всегда недоброжелательно относился к джентри[2]. Устроил против нас настоящий крестовый поход. Посмотрите дела, которые он вел, и вы увидите это. Именно поэтому он и получал повышения: его начальники поручали ему дела, в которых фигурировали состоятельные люди… когда по политическим соображениям им нужно было добиться обвинительного приговора. И он никогда не подводил их.

– Да, – глубокомысленно произнес адвокат. – Я тоже изучал документы по делам, которые расследовал мистер Питт. – Он посмотрел на Джастера, а затем перевел взгляд обратно на Слэли. – И обратил внимание на то, что он специализировался на делах, в которых были замешаны известные люди. Если мой ученый друг желает оспорить это, я могу перечислить эти дела.

Эрдал покачал головой: он знал, что это лишь навредило бы им. Томас действительно расследовал слишком много нашумевших дел, и среди их фигурантов могли оказаться друзья присяжных или люди, к которым они относились с уважением.

Глив был доволен. Он представил суперинтенданта амбициозным и безответственным человеком, движимым не соображениями чести, а давней озлобленностью и стремлением отомстить за отца, осужденного за преступление – по его мнению, несправедливо. Здесь Джастер ничего не мог исправить.

Прокурор подвел итоги. Адвокат произнес речь, вновь напомнив присяжным о том, что обвинение основывается исключительно на свидетельствах Питта. Присяжные удалились в совещательную комнату, и в тот вечер их больше не видели. Лишь на следующий день, за четыре минуты до полудня, они наконец появились в зале судебных заседаний.

– Вы вынесли вердикт? – мрачно спросил судья.

– Да, милорд, – ответил председатель жюри.

Он не смотрел ни в сторону скамьи подсудимых, ни на Джастера, сидевшего неподвижно, со слегка наклоненной вперед головой, ни на Глива, лицо которого расплылось в самоуверенной улыбке. В его позе не чувствовалось напряжения, а осанка была прямой.

– И вы вынесли его единогласно? – спросил его судья.

– Да, милорд.

– Виновен подсудимый Джон Эдинетт в убийстве Мартина Феттерса или нет?

– Виновен, милорд.

Обвинитель резко поднял голову. Глив издал возглас возмущения и приподнялся с места. Эдинетт не шелохнулся, сохраняя полную невозмутимость.

Галерка взорвалась криками изумления, а журналисты поспешили к выходу, чтобы как можно быстрее сообщить в свои редакции о том, что случилось невероятное.

– Мы подадим апелляцию! – раздался голос адвоката на фоне поднявшегося гомона.

Судья призвал всех к порядку и, когда наконец в зале установилась зловещая тишина, послал судебного пристава за черной шапкой, которую должен был водрузить себе на голову, прежде чем огласить смертный приговор Джону Эдинетту.

Питт застыл на месте. Это была победа, но вместе с тем и поражение. Его репутация безвозвратно погибла, к какому бы мнению ни пришло жюри. Это был всего лишь вердикт. Полицейский не сомневался в виновности Эдинетта, хотя и понятия не имел о его мотивах. Тем не менее из всех преступлений, которые он расследовал, какими бы ужасными они ни представлялись, не было ни одного, за которое он отправил бы человека на виселицу. Томас всегда верил в необходимость наказания – для преступника, для жертвы и для общества. Это было начало выздоровления, исправления человека, преступившего закон. Но он никогда не верил в необходимость уничтожения человека, любого человека – в том числе и Джона Эдинетта.

Выйдя из здания суда, суперинтендант двинулся по Ньюгейт-стрит, не испытывая ни малейшего удовлетворения от одержанной победы.

Глава 2

– Леди Веспасия Камминг-Гульд, – объявил привратник, не спросив у приблизившейся дамы пригласительного билета.

Во всем Лондоне не было такого слуги, который не знал бы ее. Она была самой восхитительной женщиной своего поколения – и самой бесстрашной. Вероятно, Веспасия оставалась такой и сейчас. В глазах некоторых людей ей не было равных.

Леди Камминг-Гульд вошла в здание через двойные двери и остановилась у подножия лестницы, которая, изящно закругляясь, вела в танцевальный зал. Когда она появилась там, зал был уже на три четверти полон. На некоторое время мерный гул голосов стих. Эта леди все еще умела привлекать к себе всеобщее внимание.

Она никогда не была рабой моды, прекрасно понимая: то, что ей идет, гораздо лучше, чем последнее повальное увлечение. Тонкие талии и почти исчезнувшие турнюры этого сезона смотрелись великолепно, если рукава не были слишком экстравагантными. Леди Камминг-Гульд носила зеленовато-серый атлас с брюссельскими кружевами цвета слоновой кости на груди и рукавах и, конечно, жемчуг – как всегда – на шее и в ушах. Ее серебристые волосы были уложены в форме диадемы. Окинув своими ясными серыми глазами публику, она пошла в глубь зала, приветствуя знакомых и отвечая на их приветствия.

Разумеется, Веспасия знала большинство из присутствующих, тех, кому было за сорок, как знали ее и они, пусть даже и понаслышке. Среди них были и друзья, и враги. Невозможно отстаивать убеждения или даже просто сохранять верность принципам и при этом не вызывать у кого-то злобу или зависть. А она всегда боролась за то, во что верила, – не всегда в согласии со здравым смыслом, но всегда от всего сердца и руководствуясь своим недюжинным умом.

За полстолетия цели и мотивы изменились. Изменилась вся жизнь. Разве могла молодая королева Виктория – деспотичная, благочестивая, лишенная воображения – предвидеть появление прекрасной, амбициозной и аморальной Лилли Лэнгтри? И разве мог солидный, серьезный принц Альберт сказать что-либо искрометному и эксцентричному Оскару Уайльду, чьи произведения были проникнуты таким состраданием, а слова могли быть столь блестяще поверхностными?

Прошлое и настоящее разделила эпоха перемен, страшные войны, в которых погибло бесчисленное количество людей, и столкновения идей, вероятно унесших еще больше жизней. Открывались континенты, рождались и умирали мечты о реформах. Мистер Дарвин подверг сомнению фундаментальные основы бытия.

Веспасия слегка поклонилась пожилой герцогине, но не остановилась, чтобы перемолвиться с ней словом. Они уже давно сказали друг другу все, что могли сказать, и ни одна из них не желала повторяться. Леди Камминг-Гульд лишь удивилась, с какой стати эта женщина присутствует на подобном дипломатическом приеме. На ее взгляд, здесь собралась чрезвычайно пестрая публика, и ей потребовалось некоторое время для того, чтобы понять, что объединяет этих людей. Она поняла, что это стремление развлечься – для всех, кроме герцогини.

Принца Уэльского было легко узнать – он был весьма заметен. Помимо характерной внешности, хорошо знакомой Веспасии, поскольку она встречалась с ним бессчетное число раз, этому способствовала небольшая, но бросающаяся в глаза дистанция, которую соблюдали окружавшие его люди, стоявшие в почтительной позе. Какой бы забавной ни казалась шутка, как бы увлекательно ни звучала сплетня, никто не осмеливался приближаться к наследнику престола на недопустимое расстояние и злоупотреблять его хорошим настроением.

Кто это, интересно, ему улыбается? Ах, это маленькая бесстыдница Дейзи Уорвик! Вероятно, она полагала, что всем присутствующим уже известно об их близких отношениях и никому нет до этого дела. Дейзи никогда не предавалась такому пороку, как лицемерие, а такую добродетель, как благоразумие, проявляла избирательно. Вне всякого сомнения, она была прекрасна, и ей была свойственна элегантность, достойная восхищения.

Веспасии никогда не хотелось быть королевской любовницей. Она считала, что связанные с этим опасности значительно перевешивают преимущества, не говоря уже об удовольствиях. И в данном случае старая леди не испытывала к принцу Уэльскому ни симпатии, ни неприязни. Она лишь сочувствовала бедняжке принцессе. Будучи глухой, та жила в собственном, весьма ограниченном мире, но тем не менее знала о вольностях, которые позволял себе ее муж.

Гораздо большей трагедией была для нее смерть ее старшего сына в начале этого года. У герцога Кларенса, как и у его матери, имелись серьезные проблемы со слухом. Между ними существовала прочная связь, сближавшая мать и сына в их почти безмолвном мире, и теперь принцесса переживала свое горе в одиночестве.

В десятке шагов от Веспасии принц Уэльский от души смеялся тому, что рассказывал ему высокий мужчина с мощным, слегка искривленным носом. На волевом лице этого человека лежала печать интеллекта и было написано нетерпение, хотя в данный момент он улыбался. Камминг-Гульд не была с ним знакома, но знала, кто он: Чарльз Войси, судья апелляционного суда, чрезвычайно образованный человек, пользовавшийся блестящей репутацией среди коллег и даже внушавший им благоговейный трепет.

Принц Уэльский увидел ее, и его лицо осветилось радостью. Веспасия была старше его на целое поколение, но он всегда отдавал должное женской красоте и помнил эту женщину в ее лучшие годы, когда сам был молод и исполнен надежд. Теперь же он устал ждать, устал от обязанностей, не вознаграждаемых уважением, оказываемым монарху. Он попросил прощения у Войси и направился к своей старой знакомой.

– Леди Веспасия, – произнес принц с нескрываемым удовольствием. – Я очень рад, что вы смогли прийти. Без вас этот вечер не был бы столь великолепен.

Пожилая дама встретилась с ним глазами, прежде чем присесть в реверансе. Это движение все еще получалось у нее необычайно грациозным. Спина ее оставалась абсолютно прямой, а равновесие – идеальным.

– Благодарю вас, ваше высочество. Действительно чудесный вечер.

У Веспасии промелькнула мысль, что этот прием столь же чудесен, как и многие другие подобные мероприятия того времени: расточительный, с огромным количеством еды и лучшими винами. Повсюду слуги, музыка, ослепительные люстры, множество живых цветов… Более пышную роскошь и не вообразить. Прежде на приемах и балах было больше смеха, больше радости, и обходились они значительно дешевле. Пожилая дама вспоминала те времена с ностальгией.

Уже на протяжении длительного времени принц Уэльский жил не по средствам. Давно никто не удивлялся устраиваемым им грандиозным вечеринкам и лукулловым пирам, охотничьим вылазкам по уик-эндам, гигантским суммам, проигрываемым на скачках, и чрезмерно щедрым подаркам, которые он делал своим фавориткам. Даже говорить об этом почти перестали.

– Вы знакомы с Чарльзом Войси? – осведомился он.

Поскольку тот стоял рядом с ним, этого требовали светские приличия.

– Войси, леди Веспасия Камминг-Гульд, – представил принц своих собеседников друг другу. – Мы знаем друг друга так давно, что ни один из нас не способен вспомнить, как именно долго. Нам следовало бы сжать этот временной промежуток. – Принц свел ладони вместе энергичным жестом. – Отбросить все скучные моменты и оставить только смех, музыку, замечательные обеды, увлекательные беседы и, возможно, немного танцев. Но тогда нам следовало бы находиться в соответствующем возрасте, не правда ли?

Веспасия улыбнулась.

– Это лучшее предложение из тех, что я слышала за многие годы, сэр, – с воодушевлением произнесла она. – Я даже не возражала бы против того, чтобы оставить некоторые трагические события и ссоры. Давайте избавимся от нескольких лет пустого общения, обмена ничего не значившими фразами и вежливой ложью.

– Вы правы, правы, – с готовностью согласился принц. – Только сейчас я осознал, как мне недоставало вас. Больше этого нельзя допускать. Я потратил годы своей жизни на выполнение долга перед обществом и отнюдь не убежден в том, что те, кто находился все это время вместе со мной, удовлетворены больше меня. Мы делаем в высшей степени предсказуемые замечания и получаем столь же предсказуемую реакцию на них.

– Боюсь, это часть королевских обязанностей, сэр, – вступил в разговор Чарльз Войси. – Пока мы имеем престол и монарха на нем, я не вижу, каким образом можно было бы изменить подобное положение вещей.

– Войси – судья апелляционного суда, – пояснил принц Веспасии, – и это дает мне основание предположить, что он во всем руководствуется принципом прецедента. Если чего-то не было раньше, лучше не делать этого теперь.

– Напротив, – возразил Чарльз, – я всей душой за новые идеи, если они действительно хороши. Отсутствие прогресса равносильно смерти.

Веспасия посмотрела на него с интересом. Весьма необычная точка зрения для того, чье внимание, в силу особенностей его профессии, обращено в прошлое. Судья не ответил на ее улыбку, что, вероятно, сделал бы менее уверенный в себе человек.

Принц тем временем уже думал о чем-то своем. Судя по всему, его восхищение идеями других имело чрезвычайно узкие пределы.

– Разумеется, – сказал он беззаботным тоном. – В последнее время делается невероятно много открытий. Всего десять лет назад мы и представить не могли, что можно сделать с помощью электричества.

Войси едва заметно улыбнулся, и его глаза на мгновение задержались на Веспасии.

– В самом деле, сэр. Остается лишь гадать, что еще ждет нас в ближайшем будущем.

Он был безупречно вежлив, но леди Камминг-Гульд уловила легкую нотку презрения в его голосе. Судья был человеком больших идей, широких концепций и революции сознания. Его не интересовали детали – они существовали для людей менее крупного масштаба, взгляды которых формировались на более низком уровне.

К ним подошел известный архитектор с женой, и беседа приняла более общий характер. Принц взглянул на Веспасию с улыбкой сожаления и принялся говорить банальности. Пожилая леди извинилась и направилась в сторону политического деятеля Сомерсета Карлайла, с которым водила знакомство на протяжении многих лет. Тот выглядел усталым, но в то же время оживленным. Его лицо было изборождено морщинами, и в нем чувствовался сильный характер. Им с леди Камминг-Гульд было что вспомнить о совместных политических кампаниях, о триумфах и трагедиях, а порой и комедиях.

– Добрый вечер, Сомерсет, – поприветствовала его Веспасия с искренним удовольствием. Она успела забыть, с какой симпатией относилась к нему когда-то. Он переживал одинаково с достоинством и поражения, и победы.

– Леди Веспасия, – сказал политик с зажегшимися в глазах огоньками, – вы словно неожиданное дуновение свежего воздуха.

Он едва коснулся губами протянутой ею руки. Это был скорее символический жест, чем реальное действие.

– Хотелось бы мне предпринять вместе с вами какую-нибудь новую кампанию, но, боюсь, нам это уже не под силу, – добавил мужчина.

Он окинул взглядом шикарно убранный зал и постепенно заполнявшую его толпу весело беседовавших гостей. Шелк и парча вечерних платьев женщин, как и бледная кожа их лиц, отражали блеск бриллиантов. В глазах Сомерсета появилось жесткое выражение.

– Общество уничтожит себя… если не осознает смысл своего существования в течение ближайшего года-двух. – В его голосе прозвучало смятение, смешанное с горечью. – Почему они не видят этого?

– Вы действительно так думаете? – спросила Веспасия.

На мгновение ей показалось, что он преувеличивает, чтобы произвести драматический эффект, но внезапно она заметила его поджатые губы и грусть в глазах.

– Ведь вы… – заговорила она снова, но осеклась.

Ее собеседник повернулся к ней.

– Если Берти не сократит значительно свои расходы, – сказал он, кивнув в сторону принца Уэльского, громогласно смеявшегося чьей-то шутке в десяти ярдах от них, – а королева не вернется в общественную жизнь и не начнет опять добиваться популярности среди своих подданных…

В этот момент недалеко от них снова раздался взрыв смеха.

Сомерсет понизил голос:

– Многие из нас пережили горе. Большинство из нас потеряли то, что любили. Мы не можем позволить себе все бросить и перестать трудиться из-за этого. Население страны состоит из нескольких аристократов, сотен тысяч докторов, юристов и священников, миллиона-двух разного рода торговцев и фермеров, а также десятков миллионов простых мужчин и женщин, которые работают от зари до зари, поскольку им нужно кормить своих детей и стариков. Мужчины умирают, у женщин разрываются сердца. Но мы продолжаем жить.

Где-то в дальнем конце зала заиграла музыка, раздался звон бокалов.

– Людям нельзя морочить голову до бесконечности, – продолжал политик. – Она больше не одна из нас. Она стала бесполезной. А Берти чересчур один из нас с его аппетитами – только он удовлетворяет их не за свой собственный счет, как это приходится делать нам.

Веспасия знала, что Сомерсет говорит правду, но ей никогда не доводилось слышать, чтобы кто-то еще проявлял такую смелость. Карлайл всегда отличался безответственным остроумием и эксцентричностью, о чем ей было хорошо известно. Она вспомнила о том, какие сражения они вели в прошлом и какие нелепые поступки совершал этот человек, пытаясь добиться проведения реформ. Но она слишком хорошо знала его и понимала, что сейчас он не шутит и не преувеличивает.

– Виктория будет последним монархом, – произнес Сомерсет едва ли шепотом с отчетливой ноткой сожаления в голосе. – Если определенные люди достигнут своей цели… Поверьте мне, в стране зреет бунт, гораздо более серьезный, чем все то, что произошло за два последних столетия, или даже больше. Бедность населения в некоторых районах просто ужасающа, не говоря уже об антикатолических настроениях, о страхе перед евреями-либералами, наводнившими Лондон после революции сорок восьмого года в Европе; ну и, конечно же, об ирландцах.

– Совершенно верно, – согласилась пожилая дама. – Но почти все это было всегда – так почему же опасность велика именно сейчас, Сомерсет?

Некоторое время Карлайл молчал. Мимо собеседников прошла группа людей – один из них говорил, остальные лишь кивали, не перебивая.

– Не могу сказать точно, – вздохнул Сомерсет наконец. – Сочетание факторов. Время. Прошло почти тридцать лет со дня смерти принца Альберта, и все это время мы живем без эффективного монарха. Выросло целое поколение, которое начинает понимать, что мы можем довольно успешно обходиться без него. – Он слегка приподнял одно плечо. – Лично я не согласен с ними. На мой взгляд, сам факт существования монарха, независимо от того, делает тот что-либо или нет, служит гарантией от многих злоупотреблений властью. Мы не осознаем этого – вероятно, потому, что на протяжении столь длительного времени имели этот щит. Разумеется, должна быть конституционная монархия. Премьер-министр должен быть головой нации, а монарх – ее сердцем. Я думаю, не следует наделять обеими этими функциями одну фигуру. Это означает, что мы можем изменить свое мнение, когда выясним, что ошибаемся, не совершая самоубийства.

– Да, пожалуй, – сказала Камминг-Гульд столь же мягким тоном. – Мы имеем монархию на протяжении тысячи лет, и я не думаю, что нужно что-то менять.

– Я тоже. – На лице политика неожиданно появилась веселая ухмылка. – Я слишком стар для этого.

Он был моложе Веспасии по меньшей мере на тридцать пять лет, и она обдала его ледяным взглядом, способным заморозить на расстоянии двадцати шагов, хотя и знала, что на него это не подействует.

К ним подошел худощавый мужчина ростом чуть выше леди Камминг-Гульд, с копной темных волос и сединой на висках. У него были темно-карие глаза, длинный нос и четко очерченный чувственный рот, и он производил впечатление умного, ироничного и усталого человека – словно многое повидал в жизни и все больше разочаровывался в ней.

– Добрый вечер, Наррэуэй. – с интересом посмотрел на него Карлайл. – Леди Веспасия, разрешите представить вам Виктора Наррэуэя. Он глава Особой службы[3]. Не знаю, следует ли хранить это в тайне, но вы знаете немало людей, которых могли бы спросить, если вас интересует это. Виктор, это леди Веспасия Камминг-Гульд.

Наррэуэй наклонил голову.

– Я полагал, вы слишком заняты, выслеживая анархистов, чтобы тратить время на болтовню и танцы, – сухо заметил Сомерсет. – Сегодня Англии ничего не грозит, как вы считаете?

Виктор улыбнулся.

– Не все опасности таятся в темных аллеях Лаймхауза, – ответил он. – Чтобы представлять реальную угрозу, нужно обладать гораздо более длинными щупальцами.

Веспасия внимательно изучала его, пытаясь определить, разделяет ли он взгляды Карлайла, но никак не могла понять, как может сочетаться его явно веселое настроение с грустью в глазах. Спустя некоторое время Наррэуэй сделал какое-то замечание в адрес министра иностранных дел, и беседа приняла тривиальный оборот.

Спустя час леди Камминг-Гульд сидела в одиночестве, наслаждаясь вкусом великолепного шампанского. До ее слуха доносились звуки ритмичной мелодии вальса, и вдруг она увидела в десяти футах от себя принца Уэльского, который беседовал с крепко сбитым мужчиной среднего возраста, с приятным, серьезным лицом и редеющими на макушке волосами. Судя по всему, они говорили о сахаре.

– …Не так ли, Сиссонс? – спросил принц с вежливым, но скучающим выражением лица.

– Главным образом через порт Лондона, – ответил его собеседник. – Разумеется, это весьма трудоемкая отрасль.

– Неужели? Вынужден признать, я ничего не знаю об этом. Мы воспринимаем это как должное. Ложка сахара в чай и так далее…

– О, сахар содержится во многих продуктах! – с чувством произнес Сиссонс. – В пирогах, кондитерских изделиях и даже там, где вы никогда не заподозрили бы его присутствие. Например, небольшое количество сахара невероятно улучшает вкус томатов.

– В самом деле? – Принц слегка приподнял брови, делая вид, будто эта информация представляет для него интерес. – Я всегда считал, что вкус им придает соль.

– Сахар в большей степени. Львиную долю его себестоимости составляют трудозатраты.

– Прошу прощения?

– Трудозатраты, сэр, – повторил Сиссонс. – Поэтому район Спиталфилдс подходит идеально. Тысячи людей, нуждающихся в работе… почти неиссякаемый источник рабочей силы. Разумеется, весьма изменчивый.

– Изменчивый? – Принц явно все еще был занят собственными мыслями.

Веспасия заметила неподалеку нескольких человек, прислушивавшихся к этому довольно бессвязному разговору. Среди них находился лорд Рэндольф Черчилль – пожилая леди была знакома с ним, а до него знала его отца. Ей было известно о его уме и приверженности своим политическим убеждениям.

– Там живут очень разные люди, – пояснил Сиссонс, – по происхождению, религиозной принадлежности и так далее. Католики, евреи и, конечно, ирландцы. Много ирландцев. Потребность в работе – это единственное, что их объединяет.

– Понятно.

Принц чувствовал, что сказал достаточно для соблюдения приличий и может с извинениями удалиться, чтобы прекратить этот чрезвычайно скучный разговор.

– Это должно принести хорошую прибыль, – продолжал предприниматель; его лицо раскраснелось, а голос звучал настойчиво.

– Ну, я думаю, имея в своем распоряжении пару заводов, вы сможете проверить это. – Наследник престола доброжелательно улыбнулся, словно давая понять, что вопрос исчерпан.

– Нет, – резко возразил Сиссонс, сделав шаг вперед, в то время как принц шагнул в сторону. – В действительности три завода. Но главное – это не прибыльность, а необходимость обеспечить работой тысячу человек во избежание хаоса и беспорядков, которые могут последовать, если не сделать этого. – Он стал говорить все быстрее и быстрее. – Я даже не берусь гадать, к чему все это может привести. По крайней мере в этой части города. Понимаете, им просто некуда идти.

– Идти? – Принц Уэльский нахмурился. – А зачем им нужно куда-то идти?

Веспасия внутренне сжалась. Ей было хорошо известно об ужасающей нищете, царившей в некоторых районах Лондона, особенно в Ист-Энде, сердцем которого являлись Спиталфилдс и Уайтчепел.

– В поисках работы. – Возбуждение Сиссонса нарастало; об этом свидетельствовали капельки пота на его лице, сверкавшие отблесками света люстр. – Без работы они умрут от голода. Бог свидетель, они уже на грани этого!

Принц молчал. Он явно испытывал смущение. Подобная тема представлялась ему совершенно неуместной во время этой пышной демонстрации радости жизни. Это было дурным вкусом – напоминать мужчинам с бокалами шампанского в руках и женщинам, увешанным бриллиантами, о том, что всего в нескольких милях от них тысячи людей не имеют еды и крова. Все они чувствовали себя сконфуженными.

– Необходимо, чтобы я остался в бизнесе. – Голос Сиссонса слегка возвысился на фоне гула голосов и отдаленных звуков ритмичной музыки. – Я должен быть уверен в том, что соберу все свои долги… чтобы иметь возможность продолжать платить им.

Принц озадаченно смотрел на него.

– Разумеется. Да… пожалуй. Это очень похвально.

У Сиссонса судорожно дернулся кадык.

– Абсолютно все… сэр.

– Да… конечно.

Наследник британской короны выглядел совершенно несчастным. Его стремление выбраться из этого нелепого положения было очевидным.

Рэндольф Черчилль взял на себя смелость вмешаться в ситуацию. Веспасию это не удивило. Она знала об их длительных отношениях с принцем Уэльским, которые со временем претерпевали радикальные изменения. Черчилль возненавидел принца лютой ненавистью из-за дела Эйлсфорда в 1876 году, когда тот вызвал его на дуэль на пистолетах, которая должна была состояться в Париже, поскольку в Англии дуэли находились под запретом. Шестнадцать лет назад принц публично отказался переступать порог дома всех тех, кто принимал у себя Черчиллей, и впоследствии почти все эти люди были подвергнуты остракизму.

Постепенно страсти улеглись, и Дженни Черчилль, жена Рэндольфа, настолько очаровала принца, что стала одной из множества его любовниц. Он стал охотно ужинать в их доме на Коннот-плейс и дарил ей дорогие подарки, а Рэндольф вновь вернул себе его расположение. Помимо того что он был назначен спикером палаты общин и канцлером казначейства – то есть получил две высших должности в стране, – Черчилль стал ближайшим доверенным лицом принца, участвовал вместе с ним во всех официальных и увеселительных мероприятиях, давал ему советы и пользовался полным его доверием. И вот теперь он пришел на помощь своему патрону.

– Все правильно… э-э-э… Сиссонс, – бодро произнес он. – Только так и можно управлять бизнесом. Но сейчас время для развлечений. Выпейте еще шампанского, оно превосходно.

Затем он повернулся к королевскому наследнику.

– Должен поздравить вас, сэр, прекрасный выбор. Понять не могу, как вам это удается.

Лицо принца просветлело. Перед ним был его человек, на которого он мог положиться не только в политическом, но и в социальном плане.

– Великолепно, не правда ли? – спросил он.

– Превосходно, – с улыбкой согласился Черчилль.

Это был мужчина среднего роста, с правильными чертами лица и с длинными, закрученными вверх усами, которые выделяли его среди других, одетый с большим вкусом и отличавшийся безупречными манерами.

– Мне кажется, оно требует того, чтобы закусить его чем-нибудь сочным. Может быть, распорядиться, чтобы вам прислали закуски, сэр?

– Нет-нет, я пойду вместе с вами. – Принц Уэльский с радостью ухватился за возможность прервать неприятный разговор. – Кстати, мне нужно побеседовать с французским послом. Хороший парень. Извините нас, Сиссонс.

Он повернулся и удалился в сопровождении Черчилля – настолько поспешно, что Сиссонсу не оставалось ничего иного, кроме как пробормотать что-то вполголоса и отправиться восвояси.

– Сумасшедший, – негромко произнес стоявший рядом с Веспасией Сомерсет Карлайл.

– Кто? – спросила она. – Этот сахарный человек?

– Вообще-то насчет него я тоже не уверен, – сказал политик с улыбкой. – Во всяком случае, он крайне нудный. Но если это безумие, то под замок надо посадить полстраны. Я имею в виду Черчилля.

– О да, конечно, – произнесла леди Камминг-Гульд небрежным тоном. – Но вы далеко не первый, кто говорит это. По крайней мере, теперь он знает, в чем заключается его преимущество. Вероятно, ситуация с Эйлсфордом послужила ему хорошим уроком.

– Знаете этого седого мужчину с пристальным взглядом? – спросил ее собеседник.

Веспасия посмотрела в указанном кивком направлении и затем снова повернулась к Карлайлу.

– Не помню, чтобы я видела его раньше, но он излучает почти евангельскую страсть.

– Это Торольд Дисмор, владелец газеты. Сомневаюсь, что ему понравились бы ваши слова о нем. Он республиканец и убежденный атеист. Но вы правы, в нем есть что-то от прозелита.

– Никогда не слышала этого имени. А я всегда считала, что знаю всех владельцев газет в Лондоне…

– Не думаю, чтобы вы когда-нибудь читали его издание. Оно вполне солидное, но Дисмор имеет обыкновение недвусмысленно выражать через него свои взгляды.

– В самом деле? – Она вопросительно подняла брови. – И почему это должно было мешать мне читать его газету? Я никогда не думала, что люди сообщают новости, не отфильтровав их через свои собственные предрассудки. Они у него сильнее, чем у большинства людей?

– Думаю, да. И он пропагандирует их при каждом удобном случае.

По спине пожилой леди пробежал холодок. Стоило ли удивляться? Она снова, на сей раз внимательнее, посмотрела на издателя. Пронзительный взгляд, мужественное, умное лицо, отражающее сильные эмоции… Он показался ей человеком, не привыкшим уступать в чем-либо кому бы то ни было, обладающим добрым нравом, но при этом чрезвычайно вспыльчивым и страшным в гневе. Но первое впечатление могло быть обманчивым.

– Не хотите познакомиться с ним? – спросил Карлайл, взглянув на Веспасию с любопытством.

– Возможно, – ответила она. – Но я определенно не хочу, чтобы он знал об этом.

Ее собеседник ухмыльнулся.

– Я позабочусь о том, чтобы он не узнал. Он будет уверен в том, что это его идея, и будет очень благодарен мне за помощь в ее осуществлении.

– Сомерсет, ваше поведение граничит с дерзостью, – сказала Веспасия, испытывая к нему прилив нежности.

Он был смелым, нелепым и непоколебимым в своих убеждениях. Под налетом легкомысленности в нем скрывалась своеобразная, утонченная натура. А леди Камминг-Гульд всегда импонировали эксцентричные люди.

* * *

Было уже за полночь, и Веспасия начала подумывать, имеет ли смысл оставаться здесь дольше, когда до ее слуха донесся голос, отбросивший ее на полстолетия в прошлое, в незабываемое римское лето: 1848 год, год революций, разразившихся по всей Европе. Это было бурное время, слишком короткое и наполненное эйфорией. Подобно лесному пожару, мечты о свободе захлестнули Францию, Германию, Австро-Венгрию и Италию. Но этим мечтам не суждено было сбыться. Рушились баррикады, гибли люди, священники и короли вновь обретали власть. Надежды на реформы были растоптаны солдатскими сапогами. В Риме это были сапоги французских солдат Наполеона III.

Пожилая леди даже не повернула головы. Это могло быть только эхо, игра воображения. Вероятно, это был голос какого-нибудь итальянского дипломата – возможно, из той же области и даже из того же города. Она думала, что забыла его, забыла тот беспокойный год, исполненный страсти и надежды, насыщенный смелостью и болью и завершившийся утратой…

После этого Веспасия приезжала в Италию, но больше никогда не была в Риме. Она всегда находила предлог, чтобы не заезжать туда, будучи не в состоянии объяснить почему. Это была отдельная часть жизни, далекая от ее замужества, Лондона и даже от недавних приключений с замечательным полицейским Томасом Питтом. Мог ли кто-нибудь вообразить, что Веспасия Камминг-Гульд, олицетворение аристократизма, связанная кровными узами с половиной королевских домов Европы, способна объединить усилия с сыном егеря, который стал полицейским? Но беспокойство по поводу того, что могут подумать о них другие, подорвало здоровье половины ее знакомых, лишив их радостей жизни.

Она все-таки повернулась на голос. Это было сильнее ее.

В десяти футах от пожилой дамы стоял мужчина примерно ее возраста. Когда они познакомились, ему было двадцать с небольшим. Он был стройным, темноволосым, гибким, словно танцовщик, с голосом, наполнявшим ее сны. Теперь же его волосы поседели, фигура стала чуть более грузной, но разлет бровей и улыбка оставались прежними.

Он беседовал с каким-то мужчиной и, словно почувствовав взгляд Веспасии, повернулся к ней. По его глазам нетрудно было догадаться, что он мгновенно узнал ее – без каких-либо сомнений или колебаний.

И тут Веспасия испугалась. Могла ли действительность соответствовать воспоминаниям? Не обманывалась ли она по поводу того, что произошло в реальности, путая желаемое с действительным? Напоминала ли она сейчас, хотя бы отдаленно, себя в молодости? Не лишили ли ее приобретенные с возрастом опыт и мудрость способности мечтать? Нуждалась ли она в том, чтобы увидеть его в расцвете молодости – с освещенным римским солнцем лицом, с ружьем в руке, стоящего на баррикаде, готового отдать жизнь за республику?

Мужчина направился в ее сторону. Леди Камминг-Гульд охватила паника, но выработанная годами самодисциплина не позволила ей двинуться с места. Он остановился перед ней, и ее сердце гулко забилось в груди. За свою жизнь она любила неоднократно – иногда со страстью, иногда со смехом, а чаще всего с нежностью, – но никого так, как Марио Корена.

– Леди Веспасия, – сказал он довольно официальным тоном, словно они были всего лишь знакомыми.

Однако ее имя мужчина выговорил с нежностью – в конце концов, оно имело древнеримское происхождение, о чем она узнала от него столько лет назад. Император Веспасиан отнюдь не был героем.

Следовало ли и ей держаться с ним столь же официально? Ведь когда-то их объединяли надежда, страсть и трагедия. Это было похоже на отречение.

Поблизости никого не было.

– Марио…

Так странно было произносить это имя вновь. В последний раз Веспасия шептала его в темноте. Тогда в горле у нее стоял комок, а лицо заливали слезы. В Рим входили французские войска. Мадзини сдался, чтобы спасти людей. Гарибальди ушел на север, в направлении Венеции; его беременная жена сражалась рядом с ним, одетая в мужскую одежду, с ружьем в руках. Вернувшийся Папа одним росчерком пера отменил все реформы и упразднил все свободы.

Но это было в прошлом. А Италия впоследствии объединилась – по крайней мере, эта мечта нашла свое воплощение.

Корена пристально всматривался в лицо своей давней возлюбленной. Она надеялась не услышать от него слов о ее немеркнущей красоте; для него ее красота никогда не имела значения.

Может быть, ей нужно что-нибудь сказать, чтобы опередить его? Какая-нибудь банальность была бы сейчас невыносима. Но если она заговорит, то никогда не узнает… Времени для игр не оставалось.

– Я часто представлял нашу встречу, – сказал наконец Марио. – Никогда не думал, что она может произойти… вплоть до сегодняшнего дня. – Он едва заметно пожал плечами. – Я приехал в Лондон неделю назад, и все это время, находясь здесь, не мог не думать о вас. Никак не мог решить, следует ли разыскать вас или лучше не тревожить душу. Затем кто-то упомянул ваше имя, и прошлое вернулось ко мне, как будто все это произошло вчера, и я ничего не мог с собой поделать. Я подумал, что вы будете здесь.

Он окинул взглядом великолепный зал с его гладкими колоннами и ослепительными люстрами, наполненный музыкой и смехом. Веспасия прекрасно понимала, что он хотел сказать. Это был ее мир – мир денег и привилегий, добытых кровью. Может быть, они и были заработаны в далеком прошлом, но отнюдь не этими мужчинами и женщинами, собравшимися здесь.

Леди Камминг-Гульд легко могла бы возобновить старый спор, но не хотела этого. С таким же отчаянием, как и он, Веспасия верила в революцию в Риме. Во время осады она дни и ночи трудилась в госпиталях – ухаживала за ранеными, приносила солдатам воду и еду, а потом даже стреляла из ружья, стоя плечом к плечу с последними защитниками. И она поняла, почему, когда Марио пришлось выбирать между любовью и республикой, он выбрал свои идеалы. Душевная боль от этого так никогда и не покинула ее до конца, даже по прошествии всех этих лет. Но если б он сделал другой выбор, было бы еще хуже. Веспасия не могла любить его точно так же, поскольку знала, во что он верил.

Она улыбнулась ему в ответ.

– У вас есть преимущество. Я никогда, даже в самых безумных грезах, не думала встретить вас здесь, рядом с принцем Уэльским.

Взгляд его смягчился, глаза увлажнились. Вспомнились старые шутки.

– Туше́, – признал Марио. – Но сегодня поле битвы повсюду.

– Так было всегда, – отозвалась пожилая леди. – Здесь все сложнее. Немногие вещи так же просты и понятны, какими они представлялись нам тогда.

Корена не сводил с нее глаз.

– Они были просты и понятны.

Как мало он изменился внешне, подумалось ей: всего-то лишь поседели волосы, появились едва заметные морщины… По всей вероятности, он стал мудрее, и наверняка его тело покрывали шрамы, но былые надежды и мечты явно не умерли у него в душе.

Леди Камминг-Гульд забыла, что любовь может быть такой всепоглощающей.

– Мы хотели республику. Право голоса народу, землю бедным, дома бездомным, больницы страждущим, свет заключенным и безумным. Это было легко представить, легко осуществить, если б у нас была власть… в течение короткого промежутка времени перед возвратом тирании.

– У вас не было для этого средств, – напомнила она ему.

Он заслуживал того, чтобы ему говорили правду. В конце концов, пришли бы французские войска или нет, республика все равно пала бы, поскольку у нее не хватило бы денег для поддержания ее тщедушной экономики.

Кровь бросилась Марио в лицо.

– Я знаю.

Он окинул взглядом роскошный зал, все еще наполненный музыкой и гомоном.

– Одних только имеющихся тут бриллиантов нам хватило бы на несколько месяцев. Как вы думаете, сколько денег тратится в неделю на проведение подобных банкетов? Сколько несъеденной еды потом выбрасывается за ненадобностью?

– Достаточно для того, чтобы накормить бедноту Рима, – ответила Веспасия.

– А бедноту Лондона? – спросил ее друг с усмешкой.

– Для этого недостаточно, – ответила она, и в ее голосе прозвучала горечь.

Корена молча смотрел на праздную толпу. Его лицо выражало усталость. Усталость от долгой борьбы со слепотой и глухотой человеческих сердец. Пожилая леди наблюдала за ним, понимая, о чем он думал все эти годы в Риме, и не сомневаясь в том, что эти мысли не дают ему покоя и сейчас. Тогда был Папа со своими кардиналами, теперь – принц со своими придворными, поклонниками и прихлебателями… Это была корона Британии и ее империи, а не тройная тиара Папы, но все остальное было то же самое: блеск и безразличие, бездумное употребление власти, человеческие слабости…

Зачем он приехал в Лондон? Хотела ли Веспасия знать это? Вероятно, нет. Это была сладостная минута. Здесь, в этом шумном, сверкающем зале, она ощущала лицом тепло римского солнца, видела пыльные улицы и чувствовала, как содрогаются камни мостовой под ногами легионеров под красными гребнями шлемов, марширующих с высоко поднятыми орлами, завоевавших все известные в те времена земли, выкрикивая: «Да здравствует Цезарь!» Она вновь оказалась там, где бросали на растерзание львам христианских мучеников, сражались гладиаторы, был распят вверх ногами святой Петр, расписывал Сикстинскую капеллу Микеланджело… И не хотела, чтобы настоящее затмевало прошлое. Оно было слишком дорого ей, слишком глубоко вплеталось в ткань ее грез. Нет, она не будет ни о чем спрашивать Марио.

В этот момент, прервав ее ностальгические воспоминания, к ним приблизился мужчина по фамилии Ричмонд. Он радостно поприветствовал их с Кореной и представил свою супругу, а спустя несколько секунд к ним присоединились Чарльз Войси и Торольд Дисмор, и беседа приняла общий характер. Она была вполне тривиальной, пока миссис Ричмонд не заговорила о древней Трое и сенсационных открытиях Генриха Шлимана. Усилием воли Веспасия вернула себя в настоящее.

– Замечательно, – согласился Дисмор. – Упорство этого человека достойно всяческих похвал.

– А найденные им артефакты? – с воодушевлением продолжала миссис Ричмонд. – Маска Агамемнона, ожерелье, принадлежавшее, по всей видимости, Елене… Это трудно вообразить! Персонажи древних легенд были столь же реальны, как обычные смертные люди из плоти и крови.

– Возможно, – сдержанно произнес Войси.

– О, я почти уверена в этом! – запротестовала женщина. – Вы читали эти замечательные статьи Мартина Феттерса? Вот поистине блестящий ученый. Он все подробно разъясняет доступным нам языком.

Возникла пауза.

– Да, – неожиданно сказал Дисмор. – Это большая утрата.

– О! – Лицо миссис Ричмонд залилось краской. – Я совсем забыла. Это ужасно… Мне очень жаль. Он… упал…

Она запнулась, явно не зная, что сказать дальше.

– Разумеется, он упал, – с раздражением произнес Торольд. – Одному Богу известно, о чем думали присяжные, вынося свой вердикт. Откровенная нелепость! Но апелляционный суд наверняка его отменит.

Он взглянул на Войси, Ричмонд тоже повернул голову в его сторону. Чарльз молча смотрел на них, а на лице Марио появилось изумленное выражение.

– Извините, Корена, пока я не могу высказать свое мнение. – Лицо Войси побледнело, а губы сжались. – Почти наверняка я буду одним из судей, призванных рассмотреть эту апелляцию. Насколько мне известно, этот проклятый полицейский Питт – амбициозный и безответственный человек, испытывающий неприязнь к знатным и состоятельным людям. Он использует власть, которой наделен в силу занимаемой им должности, чтобы демонстрировать свои возможности. Его отец был выслан за воровство, и это до сих пор не дает ему покоя. Его действия – своего рода месть обществу. Нет ничего ужаснее высокомерия невежественного человека, облеченного теми или иными полномочиями.

У Веспасии было ощущение, будто ей нанесли пощечину. Несколько секунд она не находила слов. В голосе Войси звучал гнев, а глаза его горели огнем. Хотя ее гнев был ничуть не меньшим.

– Я и не предполагала, что вы знакомы с ним, – произнесла она ледяным тоном. – Но я убеждена, что судья обязан судить любого человека, независимо от его происхождения или социального статуса, только на основании свидетельств, проверенных самым тщательным образом. Вы не должны допускать, чтобы на выносимое вами решение влияли слова и поступки других людей, и тем более ваши чувства. Правосудие одинаково для всех, или это не правосудие вовсе. – В ее словах сквозил откровенный сарказм. – Таким образом, вынуждена предположить, что вы знаете его гораздо лучше, чем я.

Чарльз побледнел так сильно, что на его лице стали видны веснушки. Он сделал глубокий вдох, но так и не произнес ни слова.

– Он мой родственник, по мужу, – закончила Веспасия.

Очень дальний родственник, подумала она про себя, но добавлять это не было нужды. Ее внучатый племянник, ныне покойный, приходился Питту свояком.

Миссис Ричмонд была поражена. Поначалу она нашла это чуть ли не забавным, но потом заметила, как все вдруг посерьезнели. В воздухе теперь чувствовалось почти физическое напряжение, словно перед грозой.

– Мне очень жаль, – сказал Дисмор, нарушив затянувшееся молчание. – Возможно, этот парень выполняет свои обязанности так, как считает необходимым. И все же апелляционный суд, вне всякого сомнения, отменит вердикт.

– Да, – согласился с ним Ричмонд. – Никаких сомнений.

Войси же от каких-либо высказываний воздержался.

Глава 3

Спустя три недели со дня судебного заседания Питт вернулся с Боу-стрит раньше обычного и с удовольствием возился в саду. Май был одним из самых чудесных месяцев, наполненным светло-зелеными молодыми листьями на деревьях, огненными бутонами тюльпанов, источающей густой аромат бархатистой желтофиолью, нежными люпинами, яркими гвоздиками и шелковистыми маками.

Полицейский больше наслаждался всей этой красотой, чем трудился, хотя работы в саду было предостаточно. Ему хотелось, чтобы Шарлотта быстрее закончила свои домашние дела и присоединилась к нему. Услышав, как открылись застекленные створчатые двери, он с радостью обернулся, но вместо жены увидел Эрдала Джастера, бредущего по аллее с мрачным выражением лица.

Первой мыслью Питта было, что судьи апелляционного суда усмотрели в процедуре какой-то изъян и отменили вердикт. Новых улик быть просто не могло – Томас тщательно осмотрел место происшествия и допросил всех, кого только можно было допросить.

Остановившись перед ним, Джастер окинул взглядом цветочные клумбы, а затем поднял голову, посмотрел на залитую солнечным светом крону каштана, стоявшего в конце лужайки, и принялся вдыхать ароматы цветов и сырой земли.

Хозяин дома уже собрался было что-нибудь сказать, чтобы разрядить обстановку, как прокурор наконец заговорил сам.

– Апелляция Эдинетта отклонена, – произнес он спокойным голосом. – Завтра об этом напишут газеты. Большинством четыре голоса против одного. Объявил об этом Войси. Он был одним из четырех. Единственный голос «против» принадлежит Аберкромби.

Томас ничего не понимал. Его гость выглядел так, будто принес известие о поражении, а не о победе. Суперинтендант мог объяснить это только чувством неудовлетворенности, которое испытывал сам, и причина этой неудовлетворенности заключалась в следующем: отправить человека на виселицу означало унизить себя и лишить этого человека возможности рассказать о своем грехе и времени для исправления. Питт был убежден в том, что Эдинетт совершил большое зло, но его угнетало, что он понятия не имеет о причинах его преступления. Вполне возможно, если б они знали всю правду, картина произошедшего выглядела бы иначе. Но даже если это было бы не так и что бы ни представлял собой Эдинетт, такое наказание казалось чрезмерным.

Лицо Джастера, освещенное лучами вечернего солнца, сохраняло озабоченное выражение. Его глаза поблескивали, отражая свет.

– Его повесят, – облек Питт свои мысли в слова.

– Конечно, – отозвался юрист и сунул руки в карманы, продолжая хмуриться. – Но я пришел не по этому поводу. Вы узнаете все, что известно мне, из завтрашних газет. Я пришел предостеречь вас.

Полицейский в изумлении взглянул на него. По его спине, несмотря на теплый вечер, пробежал холодок. Эрдал закусил губу.

– С обвинением всё в порядке, но многие не верят, что такой человек, как Эдинетт, действительно мог убить Феттерса. Если б мы могли представить мотив, то они, возможно, признали бы такую возможность.

Он посмотрел Питту прямо в глаза.

– Я имею в виду не простых людей с улицы – те будут довольны тем, что правосудие свершилось… Может быть, даже будут рады тому, что человек, занимающий столь высокое положение в обществе, ответил перед правосудием точно так же, как могли бы ответить и они сами. Такие люди не нуждаются в том, чтобы что-либо понимать. – Прокурор слегка прищурился от солнечного света. – Я имею в виду людей уровня Эдинетта. Людей, облеченных властью.

Питт все еще не понимал, куда он клонит.

– Если они не отменили вердикт, – сказал он, – значит, признали, что он виновен и что судебное расследование проведено без нарушений. Они могут испытывать к нему жалость, но что им еще остается делать?

– Наказать вас за вашу смелость, – ответил Джастер, криво усмехнувшись. – И возможно, меня тоже, если они решат, что моя роль в этом деле достаточно велика.

Под порывом теплого ветра затрепетали листья каштана, и из его кроны вспорхнула стая скворцов.

– Они, наверное, проклинали меня на все лады, когда я давал показания в суде, – сказал Томас.

Его лицо залила краска гнева при воспоминании об обвинениях, высказанных в адрес его отца. Удивительно, но, как выяснилось, это до сих пор могло причинять ему душевную боль. Томас думал, что все осталось в прошлом и давно забыто, и его поразило, с какой легкостью открылась вновь эта рана.

Сумрачное выражение не сходило с лица Эрдала. Его щеки покрывал легкий румянец.

– Мне очень жаль, Питт. Кажется, я сделал все, чтобы предостеречь вас, но не уверен в этом до конца.

Суперинтендант ощутил в горле комок, и ему на несколько мгновений стало трудно дышать.

– Что они могут сделать?

– Не знаю, но Эдинетт имеет могущественных друзей… недостаточно могущественных, чтобы спасти его от виселицы, но они наверняка примут эту потерю близко к сердцу. Мне очень хотелось бы сказать вам, чего конкретно следует опасаться, но я не знаю.

По глазам и слегка опущенным плечам юриста было видно, как сильно он переживает.

– Это все равно ничего не изменило бы, – возразил Питт. – Если бы вы отказались выступить в качестве обвинителя, а я – в качестве свидетеля из-за того, что обвиняемый имеет влиятельных друзей, грош цена была бы закону, да и нам тоже.

Джастер улыбнулся, но уголки его рта тут же опустились вниз. Он знал, что это правда, но цена такой правды была слишком высока. Понимал он и то, что со стороны полицейского это была бравада, к тому же в его словах прозвучала ирония.

Прокурор протянул ему руку.

– Если вам потребуется помощь, обращайтесь ко мне, Питт. Я умею не только обвинять, но и защищать.

– Спасибо, – сказал Томас с искренней благодарностью. Помощь Джастера вполне могла ему понадобиться.

Тот кивнул.

– Мне нравятся ваши цветы. Так и нужно делать – сажать их по всему саду. Терпеть не могу прямые грядки. Слишком бросаются в глаза изъяны.

Питт заставил себя улыбнуться.

– Я тоже так считаю.

Некоторое время они стояли, впитывая в себя краски вечера, ленивое жужжание пчел, звучавший в отдалении детский смех и щебетание птиц. Аромат желтофиоли ощущался почти как вкус во рту. Затем Джастер попрощался, и полицейский, проводив его, пошел в дом.

* * *

Как и предсказывал Эрдал, на следующий день все газеты пестрели сообщениями об отклонении апелляции Джона Эдинетта и о том, что он будет казнен через три недели. Питту уже было известно об этом, но одно дело – знать понаслышке, и совсем другое – увидеть собственными глазами.

В одной из газет, почти под передовицей, где ее невозможно было не заметить, помещалась большая статья Реджинальда Глива, который горячо отстаивал невиновность своего подзащитного. Он называл вердикт одной из самых крупных ошибок британского правосудия в текущем столетии и предсказывал: однажды людям станет стыдно за то, что от их имени была совершена столь вопиющая несправедливость.

Он не винил судей апелляционного суда, но резко высказывался в адрес судьи, принявшего вердикт жюри присяжных. К самим присяжным адвокат был довольно снисходителен, называя их людьми, несведущими в правовых вопросах, которых злонамеренно ввели в заблуждение. Одним из тех, кто повлиял на них, он называл Эрдала Джастера, а основным виновником несправедливого судебного решения объявлялся Томас Питт:

«…Этот в высшей степени нетерпимый человек, злоупотребляющий своими должностными полномочиями для осуществления личной вендетты в отношении представителей имущих классов за то, что его отец был осужден за воровство, когда сам он был слишком молод, чтобы осознавать необходимость и справедливость такой меры. С тех пор он постоянно бросал вызов властям всеми способами, какие только могло подсказать ему его воображение, и не раз был на грани того, чтобы лишиться своей должности, а вместе с ней и полномочий, которые ему так необходимы. Чтобы никто не заблуждался на его счет, стоит сказать, что это чрезвычайно амбициозный человек, имеющий жену, которая требует больших средств на свое содержание, и сам всеми силами старающийся производить впечатление джентльмена. Однако государственные служащие, призванные стоять на страже закона, должны быть беспристрастными и справедливыми в отношении всех граждан, никого не бояться и никому не благоволить. В этом состоит основа правосудия».

Дальше статья продолжалась в том же духе, но суперинтендант лишь пробежал ее остаток глазами, время от времени выхватывая отдельные фразы. Шарлотта, сидевшая напротив него за столом с ложкой в руке, с тревогой наблюдала за мужем. Что он мог сказать ей? Если она прочитала статью, то, вероятно, сначала испытала негодование, а затем страх за него. И если избегать разговора на эту тему, будет только хуже.

– В чем дело, Томас? – спросила наконец Шарлотта.

Ее голос прервал ход его мыслей.

– Реджи Глив написал довольно злобную статью об этом деле, – ответил полицейский. – Апелляцию Эдинетта отклонили, и это его сильно огорчило. Если помнишь, он защищал его. Вероятно, он действительно считает его невиновным.

Шарлотта смотрела на мужа, сощурив глаза и не столько слушая произносимые им слова, сколько изучая выражение его лица.

Питт выдавил из себя улыбку.

– Есть еще чай?

Он сложил газету и несколько секунд сидел в нерешительности. Если забрать ее с собой, жена вполне может выйти на улицу и купить другую. Да и сам факт, что он не хочет, чтобы она читала газету, еще больше встревожит ее. В конце концов глава семейства положил газету на стол.

Миссис Питт отложила ложку в сторону и налила ему чаю. Она не произнесла больше ни слова, но суперинтендант знал, что, как только за ним закроется дверь, статья будет тут же прочитана.

В средине дня заместитель комиссара полиции Джон Корнуоллис вызвал Питта к себе. Переступая порог его кабинета, Томас уже знал, что произошло что-то серьезное. Он представлял себе какое-нибудь чрезвычайно сложное и деликатное дело – возможно, сходное с убийством Феттерса, – в котором замешана какая-нибудь важная персона. В последнее время он занимался в основном именно такими делами.

Корнуоллис стоял рядом со столом, как будто только что расхаживал по кабинету, не желая садиться. Это был стройный мужчина среднего роста. Основную часть своей жизни он прослужил в военно-морском флоте, и, глядя на него, еще и сейчас можно было подумать, что ему больше подходит командовать матросами на корабле, противостоя природной стихии, чем лавировать в изменчивом море политики и общественного мнения.

– Слушаю вас, сэр, – сказал Питт.

Его начальник выглядел подавленным – словно он долгое время искал слова, которые должен был сказать, но так и не смог подобрать их.

– Новое дело? – поинтересовался Томас.

– И да… и нет. – Корнуоллис пристально посмотрел на него. – Питт, мне очень неприятно. Я все утро сражался – и потерпел поражение. У меня еще никогда не было такой тяжелой битвы. Если б я знал, что еще можно сделать, то сделал бы это. – Он покачал головой. – Но судя по всему, если я буду упорствовать дальше, это лишь осложнит ситуацию.

Суперинтендант не знал, что и думать. Всматриваясь в несчастное лицо Корнуоллиса, он ощутил внутри холодок дурного предчувствия.

– Так что за дело? Кто в нем фигурирует?

– Ист-Энд, – ответил Джон. – Но кто фигурирует, не имею понятия. Половина анархистов Лондона, насколько мне известно.

Питт тяжело вздохнул. Как и все офицеры полиции – да и большинство остальных граждан, – Томас знал о деятельности анархистов в Европе, включая взрыв большой силы в парижском ресторане, а также о нескольких взрывах в Лондоне и других европейских столицах. Французские власти разослали досье с фотографиями пяти сотен разыскиваемых анархистов. Некоторые из них ждали суда.

– Кто погиб? – спросил он. – И почему обратились к нам? Ист-Энд – не наша территория.

– Никто не погиб, – ответил Корнуоллис. – Этим занимается Особая служба.

– Ирландцы? – изумленно спросил Питт.

Как и все, он прекрасно знал о проблемах с ирландцами – о фениях, об истории, мифах, насилии, трагедии и борьбе, являвшихся реалиями жизни в Ирландии в течение последних трехсот лет. И ему было известно, что в некоторых районах Лондона существует угроза взрывов, убийств и уличных беспорядков, для борьбы с которой было создано специальное полицейское подразделение. Оно получило название «Особая служба по делам Ирландии».

– Да нет, не обязательно ирландцы, – ответил Джон. – Это общеполитические проблемы. Правда, они предпочитают не называть их политическими. Общественности это не понравилось бы.

– Почему же все-таки мы? – спросил Питт. – Не понимаю.

– Вам лучше присесть.

Корнуоллис указал рукой на стул, стоявший перед его столом. Суперинтендант повиновался.

– Не мы, а вы, – сказал его шеф.

Он не отвел взгляда в сторону и смотрел Томасу прямо в глаза.

– С сегодняшнего дня вы освобождаетесь от руководства полицейским управлением на Боу-стрит и прикомандировываетесь к Особой службе.

Питт был ошеломлен. Это просто невозможно. Как это его переводят с Боу-стрит? Он не допустил ни единой небрежности, которую можно было бы квалифицировать как некомпетентность, не говоря уже о серьезной ошибке. Томас хотел было протестовать, но не мог найти подходящих слов. Губы Корнуоллиса вытянулись в тонкую полоску, словно он испытывал физическую боль.

– Приказ пришел сверху, – сказал он как можно более спокойным тоном. – С самого верха. Я усомнился в целесообразности такого решения, а потом начал его оспаривать, но воспрепятствовать ему было не в моих силах. Люди, принимавшие его, хорошо знакомы друг с другом. Я для них посторонний, поскольку не принадлежу к их кругу.

Он заглянул Томасу в глаза, пытаясь понять, насколько тот уловил смысл его слов.

– Не принадлежу к их кругу… – эхом отозвался Питт.

Воспоминания нахлынули на него, будто темная волна. В сознании Томаса всплыли все мельчайшие проявления коррупции, лица людей, заключавших тайные союзы, верность которым становилась для них выше понятия чести и долга, покрывавших преступления друг друга и отдававших предпочтение своим в ущерб всем остальным. Это явление было известно как «Узкий круг». Длинные щупальца этого монстра прикасались к Питту и раньше, но поначалу он мало задумывался об этом. Однако теперь Корнуоллис говорил ему, что это враг. Вероятно, Томасу не стоило удивляться. В прошлом он нанес этим людям несколько ощутимых ударов. И они, по всей видимости, ждали удобного случая, чтобы отомстить ему, – и таким случаем стало его выступление в суде со свидетельскими показаниями.

– Друзья Эдинетта? – спросил он, уже догадываясь об ответе.

Помощник комиссара едва заметно кивнул.

– Точно я не знаю, но скорее всего.

Он тоже избегал называть имена, но они понимали друг друга. Корнуоллис тяжело вздохнул.

– Вы должны явиться к мистеру Виктору Наррэуэю, начальнику Особой службы в Ист-Энде, по адресу, который я вам дам. Он сообщит вам о ваших новых обязанностях.

Неожиданно Джон запнулся. Возможно, он хотел сказать, что Наррэуэй тоже принадлежит к «Узкому кругу»? Если это так, то Питт был еще более одинок, чем ему казалось.

– К сожалению, я больше ничего не могу рассказать вам о Наррэуэе, – сокрушенно вздохнул Корнуоллис. – Для нас Особая служба вообще представляет собой книгу за семью печатями.

Он неприязненно поморщился. Может быть, в секретных службах и существовала необходимость, но это оскорбляло помощника комиссара полиции, как и большинство англичан.

– Я думал, проблема с фениями пошла на спад, – сказал Томас. – Что я могу сделать такого в Спиталфилдсе, чего не могут сделать их люди?

Джон перегнулся через стол.

– Питт, это никак не связано с фениями или анархистами, и Спиталфилдс не имеет никакого значения, – произнес он, понизив голос. – Они просто хотят убрать вас с Боу-стрит и твердо намерены при возможности вовсе вас уничтожить. Но по крайней мере, это работа, за которую вам будут платить. Деньги будут поступать на банковский счет, открытый на имя вашей жены. И если вы проявите осторожность и благоразумие, они не смогут найти вас, и, поверьте мне, это будет чрезвычайно желательно на будущее.

Суперинтендант хотел встать, но почувствовал невероятную слабость в ногах. Он спросил, на какой срок его ссылают гоняться за тенями в Ист-Энде, лишают достоинства и руководящей должности и вынуждают изменить образ жизни, ставший для него привычным… и заслуженный им. Однако, посмотрев Корнуоллису в лицо, он понял, что у его начальника нет ответа на этот вопрос.

– Мне придется жить… в Ист-Энде? – спросил Томас сухим, надтреснутым голосом, словно не говорил несколько дней.

Он понял, что это следствие шока. Ему не раз доводилось слышать подобный голос в разговоре с другими людьми, когда он сообщал им страшные известия.

Глубоко вздохнув, суперинтендант покачал головой. Ничего страшного не произошло. Все, кого он любил, были живы и здоровы. Томасу придется на время уехать из дома, но там останутся Шарлотта, Дэниел и Джемайма. Просто его не будет с ними.

Однако это было несправедливо. Он не совершил никакого преступления или даже ошибки. Эдинетт был виновен. Питт представил доказательства его вины, присяжные рассмотрели их и вынесли вердикт. Почему Джон Эдинетт убил Феттерса? Даже Джастер не смог назвать хотя бы одну мало-мальски убедительную причину. Все в один голос утверждали, что они были близкими друзьями, разделявшими не только страсть к путешествиям и предметам, связанным с историей и легендами, но также идеалы и стремление изменить будущее. Они мечтали о более гуманном, более терпимом обществе, которое предоставляло бы всем своим членам возможности для совершенствования.

Эрдал подозревал, что мотивом убийства могли стать деньги или женщина. Обе версии были проверены, но ни одна из них не нашла подтверждения. Никто не мог вспомнить о каких-либо, даже самых малейших, разногласиях между этими двумя людьми, никто никогда не слышал, чтобы они повышали голос друг на друга. Когда за полчаса до трагедии дворецкий принес им портвейн, они казались неразлучными друзьями. И тем не менее Томас был уверен, что не ошибся.

– Питт… – Корнуоллис все еще сидел, перегнувшись через стол и глядя ему прямо в глаза.

– Да? – отозвался суперинтендант, встретившись с ним взглядом.

– Я сделаю все возможное. – Помощник комиссара выглядел смущенным, как будто понимал, что этого недостаточно. – Вы только дождитесь… Будьте осторожны. И ради бога, никому не верьте!

Его пальцы вцепились в полированное дерево стола.

– Как бы мне хотелось что-то сделать! Но я даже не знаю, с кем сражаюсь…

Опальный полицейский встал.

– Здесь уже ничего не поделаешь, – произнес он безучастным тоном. – Так где я могу найти этого Виктора Наррэуэя?

Корнуоллис протянул ему листок бумаги с записанным на нем адресом: «Лэйк-стрит 14, Майл-Энд, Нью-Таун». Это было на самом краю района Спиталфилдс.

– Но сначала съездите домой, соберите одежду и необходимые вам вещи. Подумайте, что сказать Шарлотте… Не говорите… – Джон осекся, передумав говорить то, что собирался сказать. – Там анархисты, – сказал он после некоторой паузы. – Настоящие, с динамитом.

– Может быть, они планируют что-нибудь здесь.

– Я не исключаю такой возможности. После Кровавого воскресенья на Трафальгарской площади[4] меня уже мало что может удивить. Хотя это было четыре года назад.

Подойдя к двери, Питт обернулся.

– Я знаю, вы сделали все возможное. – Ему было трудно говорить. – «Узкий круг» – это раковая опухоль. Я знал об этом… Просто в какой-то момент забыл.

Не дожидаясь ответа, Томас вышел из кабинета, прошел по коридору и спустился по лестнице, не замечая встречавшихся ему на пути людей и не слыша их вопросов. Он боялся рассказать обо всем Шарлотте, поскольку о таких вещах нужно говорить сразу.

– Что случилось? – спросила она, когда Питт вошел в кухню.

Шарлотта стояла у большой черной плиты. Кухня была залита солнечным светом и насыщена ароматом свежего хлеба. На сушилке висели выстиранные простыни, на буфете стояла сине-белая фарфоровая посуда, а в центре тщательно вымытого деревянного стола возвышалась ваза с фруктами. В пустой корзине для белья лежал, вылизываясь, коричнево-белый кот Арчи, а его рыжий брат Энгус полз по подоконнику к кувшину с молоком.

Дети были в школе, а горничная Грейси Фиппс, должно быть, находилась на втором этаже или вообще отсутствовала, выполняя какое-нибудь поручение. Томас очень любил свой дом. Его переполняло счастье, когда он возвращался сюда после расследования страшных трагедий, слышал веселый смех и наслаждался окружавшей его чистотой, сознавая, что здесь его любят. Все это проливалось бальзамом на душевные раны, полученные им в течение дня. Как он будет обходиться без этого? Как будет обходиться без Шарлотты?

Его захлестнула волна слепой ярости против тех неизвестных людей, которые так бесчеловечно обошлись с ним. Находясь в полной безопасности, обеспечиваемой им анонимностью, они лишили его самого дорогого, вторглись в его жизнь и растоптали ее, словно сухую траву, не неся ни перед кем никакой ответственности. Он хотел сделать с ними то же самое, но только лицом к лицу, чтобы смотреть им в глаза и видеть, что они понимают, почему это происходит.

– Томас, что случилось?

В голосе миссис Питт прозвучал страх. Она пристально смотрела мужу в глаза. Тот смутно отметил при этом, что Энгус добрался до кувшина с молоком и принялся лакать его.

– Меня откомандировали в Особую службу, – ответил суперинтендант.

– Не понимаю, – медленно произнесла его супруга. – Что это значит? Что такое Особая служба?

– Это подразделение полиции, которое борется против бомбистов и террористов, – пояснил Томас. – В основном против фениев – по крайней мере, так было до прошлого года. Теперь оно противодействует еще и тем, кто организовывает мятежи и подготавливает политические убийства.

– Почему же все это так ужасно?

Шарлотта посмотрела на мужа, стараясь понять скорее испытываемые им чувства, чем его слова. Она видела, что его что-то мучит, но не знала причины этого.

– Я больше не буду работать на Боу-стрит, вместе с Корнуоллисом. Буду работать с человеком по фамилии Наррэуэй… в Спиталфилдсе, – ответил полицейский.

Шарлотта нахмурилась.

– Спиталфилдс? Ист-Энд? То есть, ты хочешь сказать, тебе придется каждый день ездить в полицейское управление в Спиталфилдс?

– Нет… мне придется жить в Спиталфилдсе как частному лицу.

Последовала пауза, и когда до женщины наконец дошел смысл сказанного, в ее глазах вспыхнули огоньки гнева.

– Но это… ужасно, – произнесла она с выражением крайнего недоумения на лице. – Они не могут так поступить! Это чудовищная несправедливость. Чего они боятся? Неужели кучка анархистов способна представлять опасность для Лондона?

– Это не имеет отношения к охоте за анархистами, – сказал Питт. – Они хотят наказать меня, поскольку Джон Эдинетт входит в «Узкий круг», а я дал свидетельские показания, на основании которых он будет повешен.

Миссис Питт побледнела.

– Да, я знаю… Они что, слушают людей вроде этого Глива, который написал статью? Это же нелепо! Эдинетт виновен, но при чем здесь ты?

Томас ничего не ответил.

– Ну ладно. – Шарлотта отвернулась в сторону, и в ее голосе послышались слезы. – Неужели никто не может помочь? Ведь это так несправедливо! – Внезапно ее лицо просветлело. – Может быть, тетя Веспасия?..

– Нет.

Боль в душе суперинтенданта была почти нестерпимой. Он посмотрел на раскрасневшееся от гнева и отчаяния лицо жены, ее растрепавшиеся волосы и полные слез глаза… Разве сможет он жить в одиночестве в Спиталфилдсе, не видя ее каждый вечер? Без их разговоров, шуток и даже споров. Разве сможет он обходиться без прикосновений к ней, без ощущения тепла ее тела?

– Это ведь не навсегда, – сказал мужчина, успокаивая не только ее, но и себя.

Он не задержится там ни на один лишний день. И найдет какой-нибудь способ, чтобы бороться с происками против него… со временем.

Шарлотта шмыгнула носом, вытащила из кармана фартука платок и громко высморкалась. Питт заколебался. До того как войти в кухню, он был твердо намерен быстро собрать вещи и уехать, не затягивая прощание. Теперь же ему хотелось оставаться дома как можно дольше. Хотелось обнять супругу и, поскольку в доме никого не было, даже подняться с ней наверх, чтобы заняться любовью перед разлукой, которая продлится неизвестно сколько времени. Он не знал, станет ли ему от этого легче…

В конце концов, отбросив сомнения, Томас привлек ее к себе, поцеловал и сжал так сильно, что она невольно вскрикнула. Чуть ослабив объятия, он взял ее на руки и понес на второй этаж.

* * *

После того как Питт ушел, Шарлотта села на кровать напротив зеркала и принялась расчесывать волосы. Ей пришлось вытащить несколько шпилек и заколоть их заново. Выглядела она не лучшим образом. В покрасневших глазах все еще стояли слезы. Теперь это были слезы гнева, отчаяния и одиночества.

Хлопнула входная дверь, и до ее слуха донеслись звуки шагов Грейси в прихожей. Быстро приведя себя в порядок, хозяйка дома спустилась по лестнице вниз. Молодая горничная стояла посреди кухни с растерянным видом.

– Чегой-то случилось? – встревоженно спросила она. – У вас подгорел хлеб. Гляньте-ка!

И тут до девушки дошло, что дело гораздо серьезнее.

– Что-нибудь с мистером Питтом? Он ранен?

Кровь отхлынула от ее лица.

– Нет, – быстро ответила Шарлотта. – С ним всё в порядке. В смысле, он здоров.

– Что ж тогда? – продолжала допытываться Фиппс, вся напрягшись и крепко сжав свои маленькие кулачки.

Миссис Питт медленно опустилась на стул. Такое нельзя было рассказать в двух словах.

– Его перевели с Боу-стрит в Особую службу, в Ист-Энд.

Она никогда ничего не скрывала от Грейси. Та появилась в их доме восемь лет назад, когда была тринадцатилетней беспризорницей, недоедавшей, неграмотной, но с острым языком и волей к совершенствованию. Для нее Томас Питт был самым замечательным человеком на свете и лучшим в своей профессии. Она считала себя лучше любой другой горничной в Блумсбери, потому что служила у него, и жалела тех, кто служил у «простых бестолковых лордов». У них в их скучной жизни не было никакой цели.

– Что такое Особая служба? – с подозрением спросила служанка. – И для чего его туда перевели?

– Вообще она борется с ирландскими бомбистами, – пояснила Шарлотта. – Но теперь, насколько мне известно, они занимаются больше анархистами и нигилистами.

– А кто это?

– Анархисты – это те, кто хочет свергнуть все правительства и создать хаос.

– Для того штобы создать хаос, не нужно свергать правительства, – презрительно произнесла Грейси. – А другие «исты»?

– Нигилисты? Люди, которые хотят вообще все разрушить.

– Но это же глупо! С какой стати все разрушать? Ведь тогда у них самих ничего не будет.

– Да, глупо, – согласилась Шарлотта. – Думаю, ими движет не здравый смысл, а ярость.

– Стало быть, мистер Питт будет бороться с ними? – Теперь в голосе Грейси прозвучало уже чуть больше оптимизма.

– Сначала нужно найти их. Поэтому ему придется некоторое время пожить в Спиталфилдсе, – вздохнула ее хозяйка.

Девушка пришла в ужас.

– Неужто они заставят его жить в Спиталфилдсе?! Им известно, что это за место? Черт возьми! Там же сплошь грязища и постоянная вонь! Там никто не чувствует себя в безопасности от грабителей, убийц и болезней. – Ее голос зазвенел от волнения. – Они там болеют лихорадкой, сифилисом и еще бог знает чем! Тот, кто подорвал бы это место динамитом, оказал бы миру большую услугу. Вы должны сказать им, что они не правы. За кого они его принимают? За какого-нибудь никчемного полицейского?

– Им хорошо известно, каково там, – сказала Шарлотта, вновь преисполнившись грустью. – Именно поэтому они его туда и отправили. Это наказание за то, что он нашел улики против Джона Эдинетта и представил их в суде. Он больше не начальник управления на Боу-стрит.

Грейси втянула голову в плечи, как будто ее ударили. Девушка выглядела очень маленькой и худой. Свершившаяся несправедливость казалась ей столь вопиющей, что она отказывалась верить в реальность произошедшего.

– Это неправильно, – сказала она после некоторой паузы. – Но я думаю, что если эти франты имеют на него зуб, то ему лучше скрыться с их глаз. Ведь ему в этой Службе будут платить?

– Да, конечно. Правда, я не знаю сколько.

Миссис Питт не подумала об этом, но ее горничную всегда отличала практичность, поскольку основная часть ее жизни прошла в нищете. Грейси знала и страшный голод, и пронизывающий холод, и долгое время питалась объедками. Ломтик хлеба был для нее тогда роскошью. Она жила сегодняшним днем и не представляла, что с ней будет завтра.

– Думаю, денег нам хватит, – сказала Шарлотта. – Голодать точно не будем – но, может быть, придется отказаться от излишеств. Скоро лето, сэкономим на угле. И пока никаких новых платьев, игрушек и книг.

– И никакой баранины, – добавила Грейси. – Селедка тоже неплоха. Устрицы дешевы. И я знаю, где можно раздобыть кости для супа. Все у нас будет хорошо. – Она тяжело вздохнула. – И все ж таки это несправедливо.

* * *

Объяснить детям сложившуюся ситуацию тоже было нелегко. В свои десять с половиной Джемайма была довольно высокой, и ее лицо утратило детскую округлость. В ее облике уже отчетливо проступали черты будущей женщины. Восьмилетний Дэниел выглядел более крепким, но еще оставался ребенком, и хотя в его лице угадывалась сила, кожа мальчика была нежной, а волосы завивались сзади точно так же, как у Питта.

Шарлотта постаралась сказать им о предстоящей долгой разлуке с отцом таким образом, чтобы они поняли, что это не его выбор и что он будет ужасно скучать по ним.

– Но почему? – тут же спросила Джемайма. – Если он не хотел уезжать, почему все-таки уехал?

Она не хотела мириться с отъездом отца, и ее лицо исказило негодование.

– Мы не всегда делаем то, что нам нравится, – ответила миссис Питт.

Она старалась говорить спокойно, сознавая, что дети воспринимают не только ее слова, но и эмоции. Необходимо было сделать все возможное, чтобы скрыть от них свое горе.

– Нужно делать то, что является правильным, – добавила Шарлотта.

– Но почему он должен делать это? – не унималась ее дочь. – Почему не кто-то другой? Я не хочу, чтобы он уезжал!

Мать нежно прикоснулась к ней.

– Я тоже не хочу. Но если мы будем нервничать, папе будет только тяжелее от этого. Я сказала ему, что мы будем заботиться друг о друге и скучать по нему и что у нас все будет хорошо до самого его возвращения.

Джемайма некоторое время размышляла, стоит принять такое объяснение или нет.

– Он разыскивает плохих людей? – спросил Дэниел, впервые вступив в разговор.

– Да, – поспешила ответить Шарлотта. – Их нужно задержать, а у него это получается лучше всех.

– Почему?

– Потому что он очень умный. Другие пытались сделать это, но у них ничего не получилось, и поэтому они вызвали папу.

– Понятно. Тогда у нас все будет хорошо, – уверенно заявил мальчик и ненадолго задумался. – А это опасно?

– Он не будет драться с ними, – сказала его мать с большей уверенностью в голосе, чем чувствовала в действительности. – Только выяснит, кто они такие.

– Он не будет задерживать их? – спросил Дэниел, насупив брови.

– Он будет действовать не один, – пояснила миссис Питт. – Расскажет про них другим полицейским, и они вместе задержат их.

– Ты точно знаешь?

Мальчик видел, что его мама встревожена, хотя и не мог понять почему.

Шарлотта выдавила из себя улыбку.

– Конечно.

Ребенок удовлетворенно кивнул.

– Но я буду скучать по нему.

– Я тоже, – сказала женщина, усилием воли сохраняя на лице улыбку.

* * *

Питт приехал на поезде в северную часть Спиталфилдса, где находилось здание, адрес которого дал ему Корнуоллис. Это был небольшой дом, располагавшийся позади мастерской. Виктор Наррэуэй ждал его. Это был худощавый мужчина с копной темных волос, подернутых сединой, а печать интеллекта, лежавшая на его лице, была настолько очевидной, что это внушало опасение. Он не мог оставаться незаметным, поскольку тут же привлекал к себе внимание, едва на нем останавливался глаз.

Наррэуэй с интересом посмотрел на своего нового сотрудника.

– Присаживайтесь, – сказал он, указывая на простой деревянный стул, стоявший перед его столом.

Меблировка кабинета была весьма скудной: шкаф с запертыми выдвижными ящиками, маленький стол и два стула. Вероятно, прежде здесь размещалась буфетная.

Томас сел. На нем была самая старая его одежда, которую он надевал, когда отправлялся в бедные районы города, чтобы не выделяться среди окружающей публики. Прошло много времени с тех пор, как он пользовался ею последний раз. Заняв должность начальника управления, суперинтендант стал возлагать подобные задачи на своих подчиненных. Сейчас он чувствовал себя в этой одежде очень неуютно. У него возникло ощущение, будто все эти годы профессиональных успехов канули в Лету, оставшись призрачной мечтой, неосуществимым желанием.

– Не думаю, что от вас будет большая польза, – мрачно произнес Наррэуэй, – но дареному коню в зубы не смотрят. Мне вас навязали насильно, и поэтому я воспользуюсь этим в полной мере в своих интересах. Вы известны своим умением разбираться в скандалах среди представителей джентри. Вряд ли Спиталфилдс является подходящим местом для вас.

– Совершенно верно, – неохотно подтвердил Питт. – Мое место на Боу-стрит.

– Где, черт возьми, вы научились так говорить?

Брови Виктора поползли вверх. Сам он обладал хорошим произношением, данным ему от рождения и к тому же отшлифованным образованием – но оно было не лучше, чем у Томаса.

– Я учился в одном классе с сыном своего хозяина, – ответил Питт.

В его памяти всплыли залитая солнечным светом классная комната, учитель в пенсне с тростью в руке и хор учеников, раз за разом повторяющих произносимые им слова. Поначалу у сына егеря это вызывало негодование, но потом он постепенно увлекся и теперь испытывал благодарность к учителю.

– Вам повезло, – произнес Наррэуэй с натянутой улыбкой. – Однако если вы хотите принести здесь какую-то пользу, придется разучиться говорить подобным образом, и как можно быстрее. Внешне вы похожи на уличного торговца или бродягу, а говорите как выпускник Атенеума[5].

– Когда захочу, я смогу говорить, как уличный торговец, – возразил суперинтендант. – И конечно, не как местный, поскольку это было бы глупостью. Они знают всех своих.

Выражение лица Виктора впервые смягчилось, и на мгновение в его глазах вспыхнули искорки одобрения. Хотя это был всего лишь первый шаг для сближения с новым сотрудником, не более того. Он кивнул в знак согласия.

– Большинство лондонцев понятия не имеют, насколько все серьезно, – произнес глава Особой службы с мрачным видом. – Они думают, что это всего лишь волнения. А в действительности это нечто большее. – Он внимательно посмотрел на Питта. – Речь идет не о безумцах-фанатиках с динамитными шашками, хотя нам приходится иметь дело и с таковыми. – На его лице промелькнула усмешка. – Месяц или два назад один тип попытался смыть шашку динамита в унитаз. Она застряла в канализационной трубе и заблокировала ее. Домовладелица вызвала водопроводчика, тот извлек шашку и, не имея представления, что это такое, решил использовать ее для заделки трещин в своем доме. Он положил ее на чердак, чтобы просушить, и она разнесла ему полдома.

На первый взгляд этот случай выглядел забавным. Он мог бы вызвать смех, если б не был связан с трагедией.

– Кого же мы тогда ищем, если не нигилистов, стремящихся осуществить свои амбиции? – спросил Питт.

Улыбнувшись, Наррэуэй откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу.

– Перед нами всегда стояла и будет стоять ирландская проблема, и я не представляю, как бы она могла рассосаться сама собой. Но не она является нашей главной заботой в данный момент. В Лондоне есть еще фении. В прошлом году мы арестовали многих из них, и сейчас их соратники ведут себя сравнительно тихо. Зреют антикатолические настроения.

– Они представляют опасность?

Тень сомнения на лице Томаса не ускользнула от внимания Виктора.

– Не сами по себе, – ответил он довольно резким тоном. – Вам придется многому научиться. Начните с того, что научитесь слушать, не привлекая к себе внимания. Найдите себе какую-нибудь работу, чтобы окружающим было понятно, чем вы зарабатываете на жизнь. Ходите по улицам, смотрите в оба и держите рот на замке. Прислушивайтесь к разговорам, отмечайте, о чем люди говорят и о чем не говорят. Воздух пропитан злобой, чего здесь не было десять или, может быть, пятнадцать лет назад. Помните кровавое воскресенье восемьдесят восьмого года и убийства в Уайтчепеле той осенью? С тех пор прошло четыре года, и за это время положение только усугубилось.

Разумеется, Питт помнил лето и осень 1888 года. Об этом помнили все, но полицейский не представлял, что ситуация все еще настолько взрывоопасна. Ему казалось, что время от времени происходят отдельные вспышки насилия, которые быстро гаснут. Он даже подумал, не слишком ли Наррэуэй драматизирует события – возможно, для того, чтобы придать себе больший вес? Среди различных подразделений правоохранительных органов существовало жесткое соперничество. Каждое из них стремилось расширить сферу своего влияния за счет других.

Новый начальник как будто прочитал его мысли.

– Не делайте скоропалительных выводов, Питт. Обязательно проявляйте здоровый скептицизм, но делайте то, что вам велят. Не знаю, правду ли говорил о вас Дональдсон, когда давал свидетельские показания, но вы будете подчиняться мне, пока служите в Особой службе, иначе я вышвырну вас вон и сделаю так, что вам, вместе с вашей семьей, придется до конца жизни прозябать в Спиталфилдсе или в каком-нибудь другом подобном месте. Я достаточно ясно излагаю?

– Да, сэр, – ответил Томас, все глубже осознавая, на какую опасную тропу он ступил. У него не было друзей и было слишком много врагов. Ни в коем случае нельзя было давать Наррэуэю ни малейшего повода вышвырнуть его вон.

– Хорошо. – Виктор сел прямо. – Тогда слушайте меня и запоминайте все, что я говорю. Что бы вы ни думали, я прав, и вы должны действовать в соответствии с моими указаниями, если хотите выжить и тем более если хотите принести мне реальную пользу.

– Да, сэр.

– И не повторяйте, словно попугай. Если б мне была нужна говорящая птица, я пошел бы и купил ее. – Лицо мужчины приняло жесткое выражение. – Ист-Энд пронизан ужасающей бедностью, какую жители других районов города даже не могут себе представить. Люди умирают от голода и болезней, вызванных голодом… мужчины, женщины, дети. – Из-за плохо сдерживаемого гнева его голос сделался хриплым. – Большинство детей умирает в младенческом возрасте, и это обесценивает жизнь. Здесь совсем другие приоритеты. Поставьте человека в ситуацию, когда ему почти нечего терять, и вы получите проблему. Поставьте в эту ситуацию сотню тысяч человек, и вы получите здоровенную бочку с порохом, взрыв которой способен вызвать революцию.

Виктор пристально смотрел Питту в глаза и добавил:

– Именно в такой ситуации католики, анархисты, нигилисты и евреи представляют опасность. Один из них может сыграть роль искры и непроизвольно воспламенить всех остальных. Требуется лишь начало.

– Евреи? – с удивлением переспросил Томас. – А что за проблема с евреями?

– Совсем не та, какую мы ожидали, – признался Наррэуэй. – К нам из Европы приехало множество евреев-либералов. Они появились после революций сорок восьмого года, которые были подавлены тем или иным образом. Мы ожидали, что они будут изливать свою ярость здесь, но пока этого не произошло. – Он слегка пожал плечами. – Однако это вполне может случиться в будущем. А здесь широко распространены антисемитские настроения – главным образом из-за невежества и страха. Когда жизнь становится тяжелой, люди начинают искать виноватых, и первой их целью становятся те, кто отличается от них.

– Понимаю.

– Видимо, не понимаете, – покачал головой Виктор. – Но поймете, если будете внимательны. Я нашел вам жилье на Хенигл-стрит, у некоего Исаака Каранского, польского еврея, пользующегося уважением в этом районе. Там сравнительно безопасно и есть возможность наблюдать, слушать и черпать информацию.

Эти инструкции носили слишком общий характер, и Питт плохо представлял, что от него требуется. Он привык расследовать конкретные, уже совершенные преступления: выяснять, каким образом – и, если возможно, почему – они были совершены, и устанавливать виновных. Сбор информации о каких-то неопределенных действиях, которые могли быть (а могли и не быть) совершены в будущем, – совсем другое дело. С чего начать? Изучать было нечего, опрашивать некого, и, что хуже всего, Томас не имел никаких полномочий.

У суперинтенданта возникло ощущение, будто он потерпел поражение, еще не вступив в борьбу. В этой работе от него не будет никакого толку. Она требовала определенных навыков и знаний, которыми он не обладал. Томас был здесь чужаком, почти иностранцем. Его послали сюда в наказание за смертный приговор Эдинетту, а не потому, что он мог принести какую-то пользу. Возможно, также – как полагал Корнуоллис – ради его безопасности и чтобы он имел какой-нибудь заработок для содержания семьи. За это полицейский был благодарен, пусть даже в данный момент и его раздирали такие противоположные чувства, как страх и ярость.

Он обязан попытаться. Ему нужно как можно больше узнать у Наррэуэя, пусть даже для этого придется поступиться гордостью и заставить себя задавать вопросы. После того как он покинет эту крошечную, непрезентабельную комнатку, будет поздно. Ему предстояло действовать в полном одиночестве, чего прежде, за всю его профессиональную карьеру, никогда не было.

– Вы полагаете, что кто-то готовится организовать беспорядки или же они могут вспыхнуть спонтанно, в результате стечения обстоятельств? – уточнил суперинтендант.

– Последнее весьма возможно, – ответил Виктор. – И всегда было возможно. Но в данный момент я считаю более вероятным первое. По всей вероятности, беспорядки будут выглядеть спонтанными, и, бог свидетель, здесь достаточно бедности и несправедливости, чтобы быстро разжечь их, едва они вспыхнут. И достаточно расовой и религиозной нетерпимости, чтобы на улицах разразилась настоящая война. Наша задача, Питт, заключается в том, чтобы предотвратить ее. Казалось бы, одной смертью больше или меньше, не имеет большого значения – но только не для тех, кого это касается непосредственно. – В его голосе вновь зазвучали жесткие нотки. – И не говорите мне, что виновниками всех трагедий и несправедливостей становятся отдельные люди… Я знаю это. Но даже лучшие общества мира не смогли искоренить индивидуальные грехи зависти, жадности и гнева, и я не верю, что этого удастся когда-нибудь добиться. Мы ведем речь о своего рода безумии, когда никто не чувствует себя в безопасности, а все, что представляет собой ценность, подвергается разрушению.

Питт молчал. Мрачные мысли, вихрем проносившиеся в его голове, вызывали у него страх.

– Вы когда-нибудь читали о Французской революции? – спросил Наррэуэй. – Я имею в виду ту, что произошла в тысяча семьсот восемьдесят девятом году, а не недавнюю, потерпевшую фиаско.

– Да, – кивнул Томас.

По его телу пробежала дрожь, когда он вспомнил, как школьный учитель описывал улицы Парижа, залитые кровью, стекавшей с эшафота, на котором стояла работавшая без перерыва гильотина.

– Большой террор, – не вполне уверенно произнес он.

– Совершенно верно, – поджал губы Наррэуэй. – Париж совсем недалеко от нас, Питт. Не думайте, будто подобное не может случиться здесь. В Англии достаточно неравенства.

«Неужели он говорит серьезно? – изумился Питт. – Разумеется, это преувеличение. Но даже если в его словах есть хотя бы доля правды, это ужасно!»

– Что вам нужно от меня конкретно? – спросил он, стараясь говорить как можно более спокойным тоном. – Скажите, что именно я должен искать.

– Мне от вас вообще ничего не нужно, – ответил Виктор с внезапно появившейся на лице гримасой отвращения. – Мне навязали вас сверху, и я не знаю, зачем и почему. Но раз вы здесь, я буду использовать вас так, как мне заблагорассудится. Я нашел вам жилье, относительно приличное для Спиталфилдс, а ваш домовладелец Исаак Каранский пользуется определенным влиянием в своей общине. Наблюдайте за ним, слушайте его и все запоминайте. Если узнаете что-нибудь достойное внимания, сообщайте мне. Я бываю здесь каждую неделю, в то или иное время. Сообщайте все сапожнику, который занимается починкой обуви в мастерской, расположенной рядом с этим зданием, а он будет передавать это мне. Приходите сюда, только если раздобудете важную информацию, – но тогда приходите обязательно. И запомните: лучше переусердствовать и ошибиться, чем недоглядеть и упустить что-то важное.

– Понятно, сэр.

– Хорошо, можете идти.

Томас поднялся и направился к двери.

– Питт! – позвал его вдруг новый начальник.

– Да, сэр? – Обернувшись, суперинтендант встретился взглядом с Наррэуэем.

– Будьте осторожны, – сказал тот. – У вас здесь нет друзей. Не забывайте об этом ни на секунду. Никому не доверяйте.

– Понятно, сэр. Благодарю вас.

Выйдя на улицу, Питт вдохнул полной грудью. После гнетущей атмосферы кабинета, пропитанной сладковатым запахом гниющей древесины, дышать свежим воздухом, пусть и с примесью навозного амбре, было подлинным блаженством.

Расспросы привели его в серый, узкий переулок в районе Хенигл-стрит. Он отыскал дом Исаака Каранского, стоявший на углу Брик-лейн, оживленной улицы, которая тянулась от массивного здания сахарного завода, увенчанного башней, до Уайтчепел-роуд. На стук в дверь никто не отозвался, и Томас, чуть подождав, постучал еще раз.

Спустя некоторое время дверь открылась, и на пороге появился мужчина лет пятидесяти пяти. У него было смуглое лицо с ярко выраженными семитскими чертами. Черные локоны волос перемежались с седыми прядями. Его глаза излучали ум в сочетании с добротой, однако было заметно, что жизненные обстоятельства приучили его к осторожности.

– Слушаю вас.

– Мистер Каранский? – спросил Томас.

– Да… – В низком, усталом голосе хозяина дома слышался легкий иноземный акцент.

– Меня зовут Томас Питт. Я только что приехал в этот район и ищу жилье. Мой друг сказал мне, что у вас может быть свободная комната, где можно остановиться.

– Каково имя вашего друга, мистер Питт?

– Наррэуэй.

– Хорошо. У нас есть комната. Пожалуйста, проходите и посмотрите, устраивает ли она вас. Она небольшая, но чистая. Моя жена отличается большой аккуратностью.

Исаак посторонился, давая Томасу пройти. Прихожая была тесной, и лестницу отделяла от двери всего пара ярдов. Всюду царила тьма, и новый жилец подумал, что зимой здесь, должно быть, холодно и сыро. Однако в прихожей пахло чистотой, свежестью, лаком и какими-то травами, что было для него непривычно. Это был уютный, семейный дом, в котором хозяйка поддерживала образцовый порядок.

– Вверх по лестнице, – жестом пригласил полицейского Каранский.

Питт стал медленно подниматься, и ступеньки скрипели под его ногами. Когда они оказались на лестничной площадке, хозяин указал суперинтенданту на дверь, и тот открыл ее. Комната действительно оказалась маленькой, с одним окном – настолько закопченным, что через него ничего нельзя было рассмотреть. Зато это давало пищу воображению. Можно было создавать собственные картины того, что находится за стеклом. В комнате стояла железная кровать, уже застеленная свежей простыней, поверх которой лежала стопка одеял. Имелся деревянный шкафчик с десятком выдвижных ящиков с причудливыми ручками, на котором стояли кувшин и таз, а на стене висело небольшое зеркало. Платяной шкаф отсутствовал, но к двери были прикреплены два крючка. На полу рядом с кроватью лежал сшитый из лоскутов коврик.

– Это мне вполне подходит, – сказал Питт.

У него возникло ощущение, будто он вернулся в далекое прошлое и вновь стал мальчиком, который жил в поместье. Вот отца уводят полицейские, а его вместе с матерью выселяют из егерского коттеджа в помещение для прислуги в вестибюле. Тогда они сочли себя счастливыми. Сэр Мэтью Десмонд пустил их в свой дом, хотя кто-нибудь другой наверняка просто выбросил бы их на улицу.

Томас окинул взглядом комнату и вспомнил бедность, холод и страх, – как будто все прошедшие с тех пор годы были всего лишь сном, а теперь настало время просыпаться и возвращаться в реальность. Стоявший в комнате запах казался ему на удивление знакомым. Он знал, насколько холоден пол, если ступить на него босыми ногами, какие узоры рисует иней на оконном стекле, как прохладна вода в кувшине…

Кеппел-стрит представлялась суперинтенданту каким-то фантастическим видением. Ему недоставало физического комфорта, к которому он привык, а еще больше – в неизмеримо большей степени – недоставало душевного тепла, звуков смеха, любви, ощущения уюта.

– Это будет стоить вам два шиллинга в неделю, – раздался у него за спиной голос Каранского. – Со столом еще шиллинг и шесть пенсов. Приглашаю вас разделить с нами ужин, если пожелаете.

Помня о том, что Наррэуэй говорил ему о положении, занимаемом Исааком в своей общине, Питт без колебаний принял приглашение.

– Благодарю вас, это просто замечательно.

Он достал из кармана бумажник и отдал два шиллинга за первую неделю, после чего вспомнил, что его новый шеф велел ему найти себе какую-нибудь работу, чтобы не вызывать подозрений.

– Я здесь никого не знаю. Где можно найти работу? – спросил Томас.

Каранский пожал плечами с выражением сожаления на лице.

– Трудно сказать. У нас тут идет борьба за выживание… Кажется, бог не обидел вас силой. Что вы готовы делать?

До сих пор Питт всерьез не задумывался на такие темы. Минуло уже много лет с того дня, когда он в последний раз прилагал физические усилия. Порой ему приходилось много времени проводить на ногах, но работал он в основном головой, особенно после того, как стал начальником управления на Боу-стрит.

– Даже не знаю, – развел руками Томас. – Каких-то особых предпочтений у меня нет.

По крайней мере, ему не придется грузить уголь на подъемную клеть, поскольку доки находились довольно далеко отсюда.

– Как насчет сахарного завода? – спросил полицейский после некоторой паузы. – Я обратил внимание, что он располагается вдоль Брик-лейн. Запах ощущается даже здесь.

Каранский поднял черную бровь.

– Вас интересует сахарный завод?

– Интересует? Да нет. Я просто подумал, что там можно найти работу. Производство сахара – процесс трудоемкий и требует множества рабочих, не так ли?

– О да, там трудятся сотни людей, – подтвердил хозяин дома. – Каждая вторая семья в округе имеет по крайней мере одного своего представителя на заводе. Он принадлежит человеку по фамилии Сиссонс. Этот Сиссонс владеет тремя такими заводами, и все они расположены в нашем районе – два по эту сторону от Уайтчепел-роуд, один по другую.

Питт почувствовал неуверенность в тоне Исаака.

– Это хорошее место? – спросил он как можно более небрежным тоном.

– Любая работа хороша, – уклончиво ответил Каранский. – Платят там неплохо. Рабочий день довольно длинный, и труд может быть тяжелым, но прожить можно, если соблюдать осторожность. Это гораздо лучше, чем умирать с голоду, а здесь многие голодают. Но не стоит особо рассчитывать на то, что вы устроитесь на завод, если у вас нет знакомых, которые могли бы помочь вам в этом.

– Я и не рассчитываю. Где еще можно найти работу?

Исаак посмотрел на него с удивлением.

– Вы что, не будете даже пытаться попасть туда?

– Я попытаюсь. Но вы ведь сами говорите, что не стоит рассчитывать…

В этот момент с лестничной площадки через открытую дверь донесся какой-то шум, и Каранский обернулся. Питт бросил взгляд через его плечо и увидел симпатичную женщину. Она была примерно того же возраста, что и хозяин дома, но ее волосы сохранили природный цвет, хотя лоб избороздили морщины нескончаемых забот и постоянной усталости. И еще у этой женщины был затравленный взгляд, как будто в ее душе навечно поселился страх. Тем не менее черты ее лица отличались изящной пропорциональностью, а в облике сквозило достоинство, которое жизненный опыт лишь облагородил, вместо того чтобы разрушить.

– Так вам подходит комната? – спросила она нерешительно.

– Всё в порядке, Лия, – успокоил ее Каранский. – Мистер Питт будет жить у нас. Завтра он отправится на поиски работы.

– Саулу требуется помощник, – сказала женщина, бросив взгляд на Томаса. – Вы можете поднимать и переносить грузы? Работа не очень тяжелая.

– Мистер Питт интересуется сахарным заводом, – возразил ее муж. – Пожалуй, для него это будет лучший вариант.

Лия посмотрела на него с удивлением и тревогой, а потом нахмурилась, словно испытывая разочарование.

– Может быть, все-таки лучше к Саулу?

По ее лицу было видно, что это не просто слова и что она хочет, чтобы супруг понял ее. Каранский пожал плечами.

– Можно попробовать и то и другое.

– Вы сказали, что я не получу работу на сахарном заводе, если у меня нет знакомых, – напомнил ему новый жилец.

Исаак в течение нескольких секунд смотрел на него, словно пытаясь понять, насколько сказанное им было правдой. Паузу нарушила миссис Каранская:

– Сахарный завод – не самое лучшее место, мистер Питт. Саул платит меньше, но работа у него легче, можете мне поверить.

Томас лихорадочно попытался принять решение. Если он отдаст предпочтение безопасности и видимости здравого смысла, то потеряет возможность выяснить, что за опасности связаны с сахарными заводами, которые служат источником доходов для половины жителей района – непосредственным или косвенным образом.

– А чем занимается Саул? – спросил он.

– Ткет шелк, – ответил Каранский.

У Питта сложилось стойкое впечатление, что хозяин дома хочет, чтобы его новый жилец попытал счастье на сахарном заводе, несмотря на все предостережения. Он вспомнил, как Наррэуэй говорил ему, что доверять никому нельзя.

– Я схожу к нему завтра и, если мне повезет, получу у него работу, – сказал суперинтендант. – Что-то лучше, чем ничего, пусть даже и на несколько дней.

Миссис Каранская улыбнулась.

– Я предупрежу его. Он наш хороший друг и постарается найти для вас место. Может быть, не самое лучшее, но все-таки… А сейчас вы, должно быть, проголодались. Мы будем обедать через час. Присоединяйтесь к нам.

– Благодарю вас, – охотно принял приглашение Питт, вспомнив о доносившихся из кухни ароматах и содрогнувшись при мысли о грязных, унылых улицах, пахших горем и нищетой. – Я обязательно приду.

Глава 4

Томас не впервые отсутствовал дома ночью, но в этот раз Шарлоттой овладело такое неизбывное чувство одиночества, какое ей прежде никогда не доводилось испытывать – вероятно, потому, что теперь она не представляла, когда он вернется, и вернется ли вообще.

Она долго не могла заснуть из-за душившего ее гнева и беспрестанно ворочалась с боку на бок, сбив в результате простыню в ком. В два часа женщина поднялась с кровати и застелила ее чистой простыней, а спустя еще полчаса к ней наконец пришел сон.

Проснулась миссис Питт, когда уже рассвело, с головной болью и твердой решимостью каким-либо образом попытаться исправить сложившуюся ситуацию. Случившееся было просто невыносимо, и мириться с этим не было никакой возможности. Страшная несправедливость – в первую очередь и главным образом по отношению к Томасу, но и по отношению к его семье тоже.

Одевшись, женщина спустилась в кухню, где увидела сидевшую за столом Грейси. Дверца буфета была открыта, и лучи солнца отражались от чисто вымытого пола. Дети уже ушли в школу, и Шарлотта рассердилась на себя за то, что не смогла проводить их, тем более сегодня.

– Доброе утро, мэм. – Горничная встала и направилась к закипавшему на каминной полке чайнику. – Я сейчас заварю свежий чай.

Она налила кипяток в заварочный чайник и поставила его на стол, где стояли две чашки.

– С Дэниелом и Джемаймой всё в порядке, они позавтракали и пошли в школу, как обычно, – стала рассказывать девушка. – А я вот все думаю. Нам нужно что-то делать. Это неправильно.

– Согласна с тобой, – с готовностью отозвалась Шарлотта, сидевшая за столом напротив нее и с нетерпением ожидавшая, когда заварится чай.

– Хочете тост? – предложила Грейси.

– Пока нет. – Миссис Питт осторожно покачала головой, в которой все еще пульсировала боль. – Я тоже думала полночи, но так и не придумала, что можно сделать. Коммандер Корнуолисс сказал мистеру Питту, будто это делается ради его собственной безопасности, а также для того, чтобы у него имелась хоть какая-нибудь работа. Люди, которым он причинил неприятности, были бы рады видеть его не у дел и в пределах досягаемости со своей стороны. Они могли подстроить ему несчастный случай на улице или еще что-нибудь в этом роде…

Ей не хотелось произносить эти слова, но нужно было все объяснить.

Грейси отнюдь не была потрясена, поскольку видела слишком много смертей, когда жила в Ист-Энде. Она прекрасно помнила свое детство, пусть даже отдельные подробности и поблекли в ее памяти.

– И все токмо из-за того, что он честно делал свою работу и добился смертного приговора этому Эдинетту?! – воскликнула она. – Что они от него хотели? Шобы он представил дело так, будто Эдинетт не убивал мистера Феттерса? Или исделал вид, будто не понимает, шо произошло?

– Да. Думаю, именно этого они от него и хотели, – согласилась Шарлотта. – И я думаю, не каждый доктор понял бы, что здесь что-то не так. Им просто не повезло, что Иббс сразу заметил определенные странности и вызвал Томаса.

Брови Грейси поползли вверх.

– А почему кто-то хочет, шобы Эдинетт избежал наказания за убивство мистера Феттерса?

– Он принадлежит к «Узкому кругу», – ответила миссис Питт, внутренне содрогнувшись. – Чай уже готов?

Служанка пристально посмотрела на нее – вероятно, пытаясь понять, какие чувства она испытывает. Заварка была слабой, и аромат уже постепенно улетучивался, хотя чай все еще оставался слишком горячим.

– Значит, они могут безнаказанно убивать людей? – В голосе Грейси прозвучало негодование.

– Да, если в дело не вмешается какой-нибудь смельчак. Тогда они избавляются и от него.

Шарлотта попыталась отхлебнуть из чашки, хотя и знала, что может обжечься. Но большее количество молока испортило бы чай.

– Так шо нам делать? – Грейси вопросительно смотрела на нее округлившимися глазами и после некоторой паузы сама ответила на свой вопрос: – Мы должны доказать, шо он был прав. Какой бы там ни был энтот круг, но мы знаем, че нас больше, чем их.

Девушка не допускала даже мысли, что ее хозяин мог ошибиться. Она была твердо убеждена в его правоте.

Шарлотта улыбнулась, несмотря на охватившее ее отчаяние. Преданность Грейси оказывала на нее более благотворное влияние, чем чай. Горничная всеми силами старалась подбодрить ее, внушить ей оптимизм и говорила первое, что приходило ей в голову, лишь бы они не молчали.

– Это судебное заседание отличалось от других тем, что никто не знал, почему Эдинетт сделал это, – стала рассказывать миссис Питт. – Он и Феттерс дружили на протяжении многих лет, и никто никогда не слышал, чтобы они ссорились – ни в тот день, ни когда-либо прежде. Некоторые люди не могут поверить, что у Эдинетта могла быть какая-то причина для убийства, и все представленные в суде свидетельства касались предметов, но не чувств. Было много странностей, но каждая в отдельности, казалось, мало что значила.

Отпив еще глоток чая, женщина продолжила:

– А некоторые свидетели отказались от своих показаний, когда дело дошло до принесения клятвы в суде, под давлением со стороны адвоката подсудимого, который своими вопросами старался выставить их в неприглядном свете.

– Стало быть, нам нужно выяснить, почему он исделал это, – сказала Грейси. – Должна была быть какая-то причина. Просто так он не убил бы человека.

Шарлотта уже размышляла на эту тему. В газетах содержалось очень мало информации об этих двух джентльменах. Говорилось лишь об их достоинствах, об общественной значимости и непостижимости случившегося. Если представленные в суде свидетельства соответствовали действительности – а миссис Питт в этом не сомневалась, – значит, необходимо было узнать еще очень многое, включая нечто чудовищное и отвратительное, что привело к убийству одного и смертному приговору для другого. Сейчас все это было скрыто под завесой тайны.

– Почему человек, которого собираются повесить, не говорит никому – хотя бы для того, чтобы спасти свою жизнь, – почему он убил друга? – произнесла она вслух.

– Потому как это не может служить ему оправданием, – ответила Грейси. – Ежели б это его оправдывало, он непременно сказал бы.

Хозяйка задумалась над ее словами, прихлебывая чай.

– Почему люди вообще убивают своих друзей, с которыми не состоят в родстве или в любовной связи, от которых не могут унаследовать деньги?

– Вы убиваете людей, когда ненавидите или же боитесь их, – вполне логично заметила служанка. – Или когда они получают то, шо хотели получить вы, а они вам это не отдают. Или когда вас охватывает безумная ревность.

– Эти двое явно не ненавидели друг друга, – возразила Шарлотта, протянув руку за кусочком хлеба. – Долгие годы они были друзьями, и никто никогда не слышал, чтобы между ними случались ссоры.

– Женщина? – предположила Грейси. – Может, мистер Феттерс застал Эдинетта с миссис Феттерс?

– Думаю, такое возможно, – задумчиво произнесла миссис Питт, намазывая на хлеб масло и джем. – Он не стал бы рассказывать об этом в свою защиту, поскольку это нисколько его не оправдывает. Этим он только еще больше восстановил бы против себя публику. Застав с ним свою жену, Феттерс мог напасть на него. – Она вздохнула и откусила кусочек бутерброда, лишь сейчас ощутив сильное чувство голода. – Только вряд ли он напал на него, столкнув с лестницы в библиотеке. Будь я присяжной, ни за что не поверила бы в это.

– Вы не присяжная, а женщина, – заметила горничная, – и у вас есть собственный дом и деньги.

Шарлотта не потрудилась ответить на это замечание.

– А как насчет денег? – спросила она все так же задумчиво.

Грейси покачала головой.

– Я не представляю, как можно ссориться, стоя на лестнице, тем более ежели она на колесиках.

– Я тоже, – согласилась миссис Питт. – Итак, что бы ни произошло в действительности, Эдинетт всеми силами старался скрыть это и делал вид, будто он не имеет к этому никакого отношения. Следовательно, он этого стыдился.

Круг замкнулся. Они вернулись к исходному пункту.

– Нам нужно во всем разобраться, – сказала служанка. – А вы должны нормально позавтракать. Хочете еще шо-нибудь? Я могу разбить на тост яйцо.

– Нет, этого достаточно, спасибо, – отказалась Шарлотта.

Вероятно, отныне им не следовало быть столь расточительными и есть яйца на завтрак, поскольку денег они не зарабатывали. Выросшая в нищете Грейси была привычна к экономии и все прекрасно понимала.

– Думаю, мне стоит навестить миссис Феттерс, – сказала миссис Питт, покончив с третьим бутербродом. – Томас рассказывал о ней как об очень приятной женщине и говорил, что она абсолютно убеждена в виновности Эдинетта. И наверняка не меньше нас хочет узнать, почему погиб ее муж.

– Хорошая идея, – согласилась Грейси.

Она вымыла тарелки и убрала в шкаф масло и джем, после чего тоже принялась рассуждать:

– Она должна знать кое-шо об Эдинетте и очень многое о своем покойном муже. Представляю, как ей сейчас тяжело… Ежли б я потеряла близкого человека, то оделась бы во все черное, задернула бы шторами окна, завесила бы зеркала и остановила бы часы. Когда мы хоронили моего деда, мне пришлось отхлестать себя по бледным щекам, шобы на них выступил румянец, потому как я боялась, не положили бы меня в могилу вместо него.

Шарлотта невольно улыбнулась. Она встала, налила немного молока в блюдце и соскребла в тарелку остатки вчерашней «пастушьей запеканки» для Арчи и Энгуса, которые в предвкушении трапезы с урчанием крутились у ее ног и потом с жадностью набросились на еду.

Удостоверившись в том, что Грейси закончила все домашние дела, миссис Питт вновь поднялась в спальню. Горничная работала размеренно, словно заранее распланировала все свои обязанности, но сейчас Шарлотту меньше всего занимало домашнее хозяйство.

Она переоделась, выбрав в гардеробе платье цвета морской волны. Оно очень шло ей и к тому же выглядело весьма скромно и вполне подходило для визита в дом, где был траур. Затем женщина тщательно и с большим вкусом уложила волосы. Эта процедура отняла у нее немало времени, но ей было хорошо известно, что прическа имеет большое значение и от нее в значительной степени зависит успех мероприятия. Грациозная осанка и обворожительная улыбка также существенно повышают шансы.

Миссис Питт проехала несколько остановок на омнибусе и прошла некоторое расстояние пешком. Следовало экономить деньги, к тому же стояла прекрасная погода. Разумеется, она знала от мужа, где жил Мартин Феттерс; кроме того, этот адрес упоминался во всех газетах. Его красивый дом, ничем не отличавшийся от соседних, если не считать задернутые портьеры в окнах, находился на Грейт-Корэм-стрит, между Уобарн-плейс и Брансвик-сквер. И если в день смерти Феттерса мостовую здесь устилала солома, приглушавшая стук колес, то теперь она уже отсутствовала.

Без каких-либо колебаний Шарлотта поднялась по ступенькам и постучала в дверь. Она не имела ни малейшего представления, будет ли миссис Феттерс рада видеть ее или же сочтет этот визит неуместным. Но ее это не волновало. Она обязательно должна была поговорить с вдовой.

Дверь открыл сумрачный дворецкий, который с вежливым безразличием окинул ее взглядом.

– Слушаю вас, мадам.

Шарлотта тщательно продумала, что будет говорить.

– Доброе утро, – сказала она, протягивая свою визитную карточку. – Будьте добры, передайте это миссис Феттерс и спросите, не найдется ли у нее несколько минут для меня. Речь идет о деле, имеющем для меня большое значение, а возможно, и для нее тоже. Оно касается моего мужа, суперинтенданта Томаса Питта, который расследовал обстоятельства гибели мистера Феттерса. Сам он прийти не смог.

Домоправитель с изумлением смотрел на нее.

– О господи! – Очевидно, он никогда прежде не оказывался в подобной ситуации и еще не отошел полностью от горя, обрушившегося на семью его хозяев. – Да, мадам, я помню мистера Питта. Он был чрезвычайно вежлив с нами. Если вы подождете в столовой, я спрошу миссис Феттерс, примет ли она вас.

Дворецкий не стал разыгрывать представление и притворяться, будто не знает, дома ли она. Он провел неожиданную гостью в небольшую комнату, ярко освещенную солнечными лучами и украшенную модными китайскими эстампами, фарфоровыми изделиями и шелковыми трафаретами с изображениями золотых хризантем, а спустя пять минут вернулся и проводил ее в другую, явно женскую комнату, выдержанную в розовых и зеленых тонах, с выходившей в сад дверью.

Джуно Феттерс была привлекательной, статной дамой, державшейся с большим достоинством. У нее были каштановые волосы, однако кожа ее отличалась удивительной белизной. Одета она была, естественно, в черное, и этот цвет шел ей, как ни одной другой женщине.

– Миссис Питт? – спросила она, с любопытством оглядывая Шарлотту. – Пожалуйста, входите и располагайтесь, как вам будет удобно. Я оставила дверь открытой, поскольку люблю свежий воздух. – Она указала на дверь, выходившую в сад. – Но если вы сочтете, что здесь холодно, я сразу же закрою ее.

– Нет-нет, благодарю вас, – поспешно сказала гостья, садясь в кресло напротив нее. – Здесь просто восхитительно. Запах травы столь же сладостен, как и аромат цветов.

Джуно бросила на нее встревоженный взгляд.

– Бакленд сказал, что мистер Питт не может прийти сам. Надеюсь, у него все в порядке?

– В полном порядке, – заверила ее Шарлотта.

Умное лицо хозяйки дома отличалось необычайным своеобразием. В лучшие времена небольшие морщинки, расходившиеся лучами вокруг ее глаз, можно было бы принять за признак веселого нрава. Миссис Питт решила рассказать ей всю правду, за исключением того, где находится Томас. Впрочем, она и сама представляла себе это весьма туманно.

– Его освободили от руководства управлением на Боу-стрит и отправили куда-то с секретной миссией, – сказала Шарлотта. – Это своего рода наказание за то, что он дал свидетельские показания против Эдинетта.

Изумление на лице Джуно быстро сменилось негодованием.

– Это возмутительно!

Она выбрала именно то слово, которое Шарлотта тоже считала наиболее подходящим.

– С кем мы можем поговорить, чтобы это решение было отменено? – спросила миссис Феттерс.

– Ни с кем, – сокрушенно покачала головой миссис Питт. – Расследовав это дело, мой муж нажил себе могущественных врагов. Вероятно, это даже лучше, что некоторое время он будет вне пределов их видимости. Я пришла к вам потому, что Томас очень хорошо отзывался о вас. По его словам, вы убеждены в том, что ваш муж стал жертвой убийства, а не несчастного случая.

Она попыталась понять, какие чувства испытывает Джуно, и по ее лицу заметила быстро промелькнувшее на нем выражение невыразимого горя.

– Я действительно убеждена в этом, – произнесла вдова спокойным тоном. – Сначала мне в это не верилось. Я находилась в состоянии ступора и просто не могла осознать случившееся. Мартин не был… неуклюжим. И я точно знаю, что он никогда не ставил книги о Трое и Древней Греции на верхнюю полку. Это совершенно бессмысленно. Были и другие странности, на которые указал мистер Питт: сдвинутое со своего обычного места кресло, ворс в трещине каблука его туфли…

Она быстро заморгала, стараясь взять себя в руки.

Шарлотта заговорила, чтобы дать ей время прийти в себя и отвлечься от глубоко личных переживаний, связанных с туфлей погибшего мужа. При упоминании о ней ее воображение наверняка нарисовало картину, как его тело перетаскивают по полу, которая, очевидно, была для нее невыносимой.

– Если б вы знали, почему Эдинетт совершил убийство, то наверняка сказали бы об этом на суде или еще раньше. – Шарлотта слегка подалась в сторону собеседницы. – Ведь у вас было время хорошенько все обдумать?

– Других занятий у меня практически и не было, – ответила Джуно, безуспешно пытаясь выдавить из себя улыбку. – Но в голову мне так ничего и не пришло.

– Мне нужно знать как можно больше, – сказала миссис Питт, ощутив нотки беспокойства в своем голосе.

Она не собиралась полностью раскрывать свои карты, но, видя, как переживает сидящая перед ней дама, не смогла утаить своих чувств.

– Это единственный способ доказать им, что вердикт справедлив и Томас вовсе не проявлял высокомерия и безответственности и не руководствовался в своих действиях предрассудками, – добавила Шарлотта. – Он основывался исключительно на свидетельствах по делу и был абсолютно прав. Я хочу, чтобы ни у кого, кто имеет отношение к данному делу, не возникало ни тени сомнения на этот счет.

– Что вы собираетесь предпринять?

– Выяснить все, что только возможно, о Джоне Эдинетте, а также, если вы мне поможете, о вашем муже и узнать не только что произошло в действительности, но и почему это произошло.

Тяжело вздохнув, Джуно посмотрела гостье прямо в глаза.

– Я тоже хочу знать, что произошло в действительности. Это не вернет мне Мартина и не облегчит мою боль, но я, по крайней мере, перестану злиться. – Она покачала головой. – У меня перестанут путаться в голове мысли, и, может быть, я увижу в этом какой-то смысл. Меня не покидает ощущение… незавершенности. Нелепо звучит, не правда ли? Моя сестра постоянно твердит, что мне нужно уехать на время и постараться все забыть… Я имею в виду то, как это произошло. Но я не хочу уезжать. Мне нужно знать, почему это случилось.

Порыв ветра принес в комнату запах травы. Из сада доносился щебет птиц.

– Вы хорошо знали мистера Эдинетта? Он часто к вам приходил? – спросила миссис Питт.

– Довольно часто. По меньшей мере раз или два в месяц, иногда чаще.

– Он вам нравился?

Шарлотта хотела это знать, потому что ей нужно было понять, какие чувства испытывали эти люди друг к другу. Ощущала ли себя Джуно преданной другом или ограбленной сравнительно малознакомым человеком? И не рассердится ли она, если гостья слишком глубоко вторгнется в ее частную жизнь?

Миссис Феттерс ответила не сразу, и было очевидно, что этот вопрос вызвал у нее определенные затруднения.

– Как вам сказать. Поначалу – да. С ним было очень интересно общаться. Если не считать Мартина, я никогда не встречала человека, который так красочно рассказывал о путешествиях. – При воспоминании об этом ее лицо просветлело. – Он страстный путешественник и описывает девственную природу Канады настолько живо, что ее картина во всех деталях отчетливо предстает перед глазами – даже если вы находитесь здесь, в центре Лондона. Это не может не вызывать восхищения. Мне хотелось слушать его, даже несмотря на то, что я ощущала свое нежелание встречаться с ним взглядом.

Последняя фраза показалась Шарлотте любопытной и весьма выразительной. Она не присутствовала на судебном заседании и составила представление об Эдинетте только по его фотографиям. Действительно, жесткое выражение лица, а также явная способность контролировать себя и скрывать свои чувства едва ли могли внушить симпатию. Что же это был за человек? Она не могла вспомнить, чтобы ей приходилось выяснять правду об убийстве, оба фигуранта которого были тесно связаны друг с другом и незнакомы ей. Раньше перед миссис Питт обычно стоял вопрос, кто из нескольких человек является виновным в преступлении. На этот раз она знала, кто преступник, но была незнакома с ним и имела возможность узнать его только по описаниям, сделанным другими людьми. Шарлотта прочитала, что ему пятьдесят два года, но по газетным фотографиям было невозможно определить, высок он или нет и какого цвета у него волосы.

– Если б мне нужно было отыскать мистера Эдинетта в толпе, как бы вы его описали? – спросила она.

Джуно на мгновение задумалась.

– Он похож на военного, – сказала она с уверенностью в голосе. – В нем чувствуется сила, как будто он испытал себя в условиях величайшей опасности и знает, что способен на многое. Не думаю, чтобы он кого-нибудь боялся. Он никогда… не рисовался, если вы понимаете, что я имею в виду. Это была одна из его особенностей, которые больше всего восхищали Мартина.

Ее глаза вновь наполнились слезами, и женщина с раздражением захлопала ресницами.

– Я тоже уважала в нем это, – поспешно добавила она. – Необычайно сильная натура, пугающая и в то же время притягивающая.

– Кажется, я понимаю, – задумчиво произнесла Шарлотта. – Такие качества делают людей неуязвимыми, несколько иными, чем остальные. Чем я, во всяком случае. Время от времени я ловлю себя на том, что слишком много говорю, и знаю: это желание произвести впечатление.

Миссис Феттерс улыбнулась. Ее взгляд неожиданно потеплел, лицо оживилось.

– Наверное, – кивнула она. – Зная собственные слабости, мы думаем, что другие тоже видят их.

– Он был высок?

Шарлотта вдруг осознала, что говорит об Эдинетте в прошедшем времени, словно его уже нет в живых. Он же тем временем сидел в камере – вероятнее всего, в Ньюгейте – и ждал, когда минуют три законных воскресенья, прежде чем его повесят. При мысли об этом ей сделалось дурно. Что, если все они ошибаются и он невиновен?

Однако Джуно было невдомек, что творилось в душе ее собеседницы.

– Да, он значительно выше Мартина, – ответила она. – Но Мартин не был высоким – он всего на дюйм или два выше меня.

Миссис Питт почувствовала удивление: она поняла, что представляла себе Мартина Феттерса совершенно другим. Если в газетах и публиковались его фотографии, ей на глаза они не попадались.

Вероятно, хозяйка дома заметила ее удивление.

– Хотите взглянуть на него? – спросила она нерешительно.

– Да… пожалуйста.

Джуно встала, подошла к небольшому бюро с выдвижной крышкой, открыла его, достала фотографию в серебряной рамке и протянула ее Шарлотте дрожащей рукой.

Та взяла снимок. Может быть, миссис Феттерс хранила его в ящике, чтобы не надевать на него траурную ленточку – как будто ее муж все еще был жив? На ее месте она поступила бы точно так же. При мысли о том, что Томас мог бы погибнуть, у нее закружилась голова.

Взяв себя в руки, супруга полицейского посмотрела на фотографию. На ней был изображен широкоплечий мужчина с приплюснутым носом и широко посаженными, карими глазами. У него было умное, живое лицо, свидетельствовавшее о добром, веселом нраве. Это было лицо чувствительного, уязвимого человека. Возможно, их с Эдинеттом и связывали общие интересы, но, судя по фотографиям, это были совершенно разные люди. Единственное, что их роднило, – выражение глаз, устремленных прямо в объектив камеры, в которых отражались целеустремленность и преданность своему делу. Взгляд Мартина Феттерса тоже мог бы вызывать у людей чувство дискомфорта, но это был взгляд честного человека, способного внушать глубокую симпатию.

Шарлотта вернула фотографию Джуно. Да, этот человек, по всей видимости, был уникален. Вряд ли можно было подобрать слова, которые утешили бы его вдову.

Миссис Феттерс положила фотографию на место.

– Хотите посмотреть библиотеку? – предложила она.

Смысл этого вопроса был явно неоднозначен. Библиотека – место, где работал покойный, где хранились книги, являвшиеся ключом к его сознанию; но это было также и место его гибели…

– Да, пожалуйста, – согласилась миссис Питт.

Она поднялась с кресла и последовала за хозяйкой дома в вестибюль, а затем вверх по лестнице. Подойдя к двери библиотеки, Джуно заметно напряглась, но тут же пересилила себя и решительно взялась за дверную ручку.

Это была откровенно мужская комната, наполненная кожей и резкими запахами. Три ее стены были заставлены книгами, латунная решетка камина была обита зеленой кожей, а на столе у окна, на подставке, стояли три чистых бокала.

Шарлотта посмотрела на большое кресло слева от дальнего угла, после чего перевела взгляд на полированную лестницу, придвинутую к книжным полкам. Та имела всего три ступеньки и центральный опорный шест. Даже высокий человек не смог бы без ее помощи добраться до верхних полок. Если Мартин Феттерс был всего лишь на один-два дюйма выше своей жены, то для того, чтобы прочитать названия на корешках книг на самой верхней полке, ему пришлось бы подняться на последнюю ступеньку.

Миссис Питт повернулась к большому креслу, которое теперь находилось примерно в шести футах от угла и было повернуто к центру комнаты. С учетом расположения окна и газовых рожков на стене это было самое подходящее место для чтения.

Джуно проследила за ходом ее мыслей.

– Кресло стояло здесь, – сказала она и, навалившись на него всем телом, подвинула его так, что между ним и полками осталось только три фута. – Он лежал сзади него. А лестница стояла вон там. – Она показала рукой в сторону от кресла.

Шарлотта зашла за кресло и опустилась на пол, опершись о него руками и коленями. После этого, повернув голову в сторону двери и убедившись в том, что даже небольшой фрагмент стены оттуда не виден, поднялась на ноги.

Миссис Феттерс наблюдала за ней с серьезным видом. Обе они знали, что все произошло именно так, как рассказал Питт. В любом другом варианте это выглядело бы просто неестественно.

Гостья окинула комнату более внимательным взглядом и принялась читать названия книг. Все они были рассортированы по темам. Дальше всего от потертого кресла стояли книги по инженерному делу, затем шли труды по сталелитейному производству и судоходству, а еще дальше – по языкам, обычаям и топографии Турции и стран Ближнего Востока. Там были также книги о великих городах древности – Эфесе, Пергаме, Измире и Византии, ныне носившей имя императора Константина, – книги, посвященные исламу, истории Турции, ее культуре, литературе, архитектуре и искусству, начиная с Саладина, о Крестовых походах, великих султанах и нынешней весьма шаткой политической ситуации в этой стране.

Джуно неотрывно наблюдала за своей новой знакомой.

– Мартин начал путешествовать, когда строил в Турции железные дороги, – сказала она. – Там он встретился с Джоном Тартлом Вудом, который познакомил его с археологией. В скором времени у Мартина обнаружилась склонность к этой науке. – В ее голосе прозвучали горделивые нотки, а взгляд смягчился. – Он отыскал несколько чудесных предметов и показывал их мне, держа в руках… У него были красивые руки – сильные, ласковые. Он медленно поворачивал эти предметы, рассказывал мне, где они были найдены, каков их возраст, что за люди владели ими… – Она перевела дыхание и после некоторой паузы продолжила: – Он рассказывал все, что знал о повседневной жизни этих людей. Мне запомнился осколок гончарного изделия. Он был не от блюда, как я сначала подумала, а от кувшина для мази. Я смотрела на этот осколок, слушала Мартина и явственно видела перед собой Елену из Трои – женщину, которая настолько распалила воображение мужчин, что между двумя народами из-за нее вспыхнула война и один из них оказался уничтоженным.

Шарлотта злилась на людей, имен которых она даже не знала, из-за несправедливости, проявленной ими в отношении Питта, и теперь ее глубоко тронула смерть человека, который был любим, полон жизни и предан своему делу.

– Как он познакомился с Эдинеттом? – спросила она.

Археология, конечно, была чрезвычайно интересным предметом, но миссис Питт не могла позволить себе тратить на нее столь драгоценное время.

Джуно спохватилась, вспомнив, о чем идет речь.

– Это произошло значительно позже. Мартин многое узнал от Вуда и начал собственные изыскания. Он познакомился с Генрихом Шлиманом и работал вместе с ним. Немцы научили его всевозможным новым методам. – Ее лицо оживилось. – Они – лучшие специалисты по археологии. Производят съемку местности и составляют карты, чтобы впоследствии любой человек мог получить представление о разных аспектах жизни древних, а не только об их быте, храмах, дворцах и тому подобном.

Последовала короткая пауза.

– Мартин любил все это, – сказала миссис Феттерс упавшим голосом.

– Когда это было? – спросила Шарлотта, усаживаясь в кресло.

Джуно расположилась напротив.

– О… я затрудняюсь сказать, когда Мартин познакомился с мистером Вудом, но точно знаю, что они начали работать в Эфесе в шестьдесят третьем году. Кажется, в шетьдесят девятом Британский музей купил участок земли, и они приступили к раскопкам храма Дианы; наверное, в следующем году Мартин познакомился с мистером Шлиманом.

Вдова задумалась, устремив мысленный взор в прошлое.

– Тогда-то он и влюбился в Трою и загорелся идеей отыскать ее. Знаете, муж цитировал Гомера целыми страницами… – Она улыбнулась. – В английском переводе, конечно, не в оригинале. Поначалу я думала, что мне это скоро наскучит… но ничего подобного не произошло. Он заразил меня своей страстью.

– А Эдинетт тоже был специалистом по археологии? – спросила Шарлотта.

Джуно, казалось, удивил этот вопрос.

– Отнюдь нет. Не думаю, что он когда-нибудь ездил на Ближний Восток. И по всей видимости, интереса к археологии не проявлял, иначе Мартин непременно упоминал бы об этом.

Миссис Питт смутилась.

– Я думала, они были близкими друзьями и проводили вместе много времени…

– Так оно и было, – подтвердила ее собеседница. – Но их объединяли идеалы и восхищение различными культурами. Эдинетт интересовался Японией с тех самых пор, когда его брат вошел в состав британской дипломатической миссии в Эдо, столице страны. Здание миссии подверглось нападению толпы по наущению новых реакционных властей Японии, которые хотели изгнать с территории страны всех иностранцев.

– Он ездил на Дальний Восток?

Шарлотта не видела какой-либо ценности в этих сведениях, но поскольку у нее не было ни малейшего понятия о мотивах убийства, ей подходила любая информация.

Миссис Феттерс покачала головой.

– Не думаю. Просто он был очарован их культурой. Довольно продолжительное время он жил в Канаде и дружил с одним японцем, служащим «Компании Гудзонова залива». Они очень тесно общались. Имени его я не знаю. Эдинетт называл его Сёгуном.

– Он рассказывал о нем?

– О да. – Лицо Джуно приняло печальное выражение. – С ним действительно было чрезвычайно интересно. Я ловила каждое его слово. Как сейчас вижу его, рассказывающего о необычайной красоте обширных снежных просторов, жутком холоде, необъятном полярном небе, разных причудливых существах… Чувствовалось, что он искренне любит все это. В шестьдесят девятом году в Манитобе вспыхнул мятеж франко-канадцев под предводительством некоего Луи Риеля. Они негодовали по поводу того, что британцы диктовали свою волю во всех сферах жизни, и убили нескольких представителей колониальных властей. – Она нахмурилась. – Британцы послали против них военную экспедицию, возглавляемую полковником Уолсли. Эдинетт и Сёгун вызвались быть его проводниками во внутренних районах Канады и встретились с ним у Тандер-Бэй, в четырехстах милях к северо-западу от Торонто. Они вели их на протяжении еще шестисот пятидесяти миль. Он часто рассказывал об этом.

Шарлотта не находила во всем этом ничего полезного для себя. Конечно, подобные разговоры были гораздо более занимательными, нежели обычные застольные беседы. Но что же могло стать причиной ссоры, повлекшей за собой убийство?

– Мятеж был подавлен? – спросила миссис Питт.

Догадаться о том, каким будет ответ, было нетрудно, но она никогда ничего не слышала об этой истории.

– О да, и очень успешно, – сказала Джуно и, заметив смущение на лице Шарлотты, пояснила: – Эдинетт проникся глубокой симпатией к франко-канадцам. Он всегда говорил о них с большой теплотой. Восхищался республиканской формой правления французов, их приверженностью идеалам свободы и равенства. Он довольно часто ездил во Францию, в последний раз был там несколько месяцев назад. Это как раз то, что объединяло их с Мартином, – стремление к социальным реформам.

Она улыбнулась, вспоминая былое.

– Они разговаривали о них часами, обсуждая способы их проведения. Мартин впитал в себя эти идеи, изучая историю демократии Древней Греции, а Эдинетт – познакомившись с французским революционным идеализмом, но их цели были очень близки. – Ее глаза вновь наполнились слезами. – Я просто не представляю, из-за чего они могли повздорить… – Вдова неуверенно посмотрела на Шарлотту. – Может быть, мы ошибаемся?

Но ее гостья не была готова ответить на этот вопрос.

– Не знаю… Пожалуйста, вспомните, не говорил ли мистер Феттерс о каких-либо разногласиях или ссорах между ними?

Эта нить была слишком тонкой. Могли ли нормальные люди поспорить, вплоть до драки, из-за преимуществ или недостатков одной формы демократического правления по сравнению с другой?

– Нет, ни о каких ссорах речь не шла, – с уверенностью ответила Джуно, глядя Шарлотте прямо в глаза. – В последнее время Мартин выглядел несколько озабоченным, только и всего. Ему всегда была свойственна некоторая рассеянность, когда он был поглощен работой. В своем деле он не знал себе равных, понимаете? – Ее голос зазвенел от волнения. – Мартин находил такие артефакты, какие не попадались никому, и умел точно определять их ценность. Он много писал для различных журналов, посещал митинги и был одаренным оратором. Люди слушали его с удовольствием.

Чтобы удостовериться в правдивости этих слов, достаточно было всмотреться в умное, живое лицо Мартина Феттерса на фотографии.

– Мне очень жаль… – Слова сорвались с губ миссис Питт прежде, чем она осознала, какой эффект они могут иметь.

Джуно судорожно сглотнула, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы вновь овладеть собой.

– Извините… – пробормотала Шарлотта.

Миссис Феттерс слегка тряхнула головой.

– Его что-то тревожило, но он не хотел обсуждать это со мной, а я не могла давить, поскольку боялась вызвать у него раздражение. Понятия не имею, что это могло быть. Думаю, это имеет отношение к одному из обществ любителей древностей, к которым он принадлежал. Между ними существует ожесточенная конкуренция.

Шарлотта не скрывала своего разочарования. Зацепиться было абсолютно не за что.

– А Эдинетт не интересовался древностями? – спросила она на всякий случай.

– Ни в коей мере. Он слушал Мартина, но только потому, что был его другом. Иногда я замечала, что он откровенно скучал. – Джуно посмотрела на гостью сумрачным взглядом. – Вероятно, от этого мало толку, не так ли?

Это было скорее утверждение, нежели вопрос.

– Пожалуй, – признала миссис Питт. – Тем не менее должна быть какая-то причина. Мы просто не знаем, с чего нам начать.

Она поднялась с кресла. Больше в данный момент ей ничего не удастся узнать. Кроме того, она уже и так более чем злоупотребила гостеприимством хозяйки.

Миссис Феттерс тоже встала – очень медленно, словно испытывая страшную усталость. Шарлотта видела, какую боль причиняет ей невосполнимая утрата, но не знала, чем можно ей помочь. Вряд ли она могла предложить ей свое общество. Вероятно, проявление любезности по отношению к незнакомцам было последним, чего ей сейчас хотелось… а может быть, и нет. По крайней мере, это побуждало ее держать себя в руках и позволяло ей отвлекаться от печальных дум. Условности, запрещавшие новоявленной вдове показываться в обществе, очевидно, основывались на благих намерениях, и все же трудно было вообразить что-либо еще, что в такой степени усугубляло бы ее горе. Возможно, они помогали кому-то, избавляя их от смущения, связанного с необходимостью что-то говорить, и от напоминаний о смерти супруга.

– Можно мне еще раз заглянуть к вам? – спросила Шарлотта.

Она понимала, что рискует получить категорический отказ, но выбора у нее не было.

В глазах Джуно вспыхнула надежда.

– Пожалуйста… приходите… я… – Она перевела дух. – Я хочу знать, что произошло в действительности. И я хочу что-то делать, а не сидеть здесь в одиночестве.

Миссис Питт улыбнулась.

– Благодарю вас. Как только мне придет в голову что-нибудь мало-мальски дельное, я тут же приду к вам.

Направляясь к двери, она подумала, что пока почти ничего не сделала, чтобы помочь Питту.

* * *

У Грейси Фиппс в это же время появились собственные планы. Едва Шарлотта удалилась, она отложила все дела, надела лучшую шаль и шляпку – у нее их было всего две, – взяла деньги на омнибус и тоже вышла из дома. Дорога до полицейского управления на Боу-стрит, где Питт еще вчера служил суперинтендантом, заняла у девушки чуть больше двадцати минут. Поднимаясь по ступенькам и входя в дверь, Грейси испытывала ощущение, будто идет на войну. В детстве она знала, что любое полицейское управление и его обитателей, кем бы они ни были, следует избегать любой ценой. Теперь же горничная шла туда, исполненная решимости. За дело, которое привело ее сюда, она была готова спуститься в преисподнюю и вступить в сражение с кем угодно.

Дежурный сержант не проявил к ней особого интереса.

– Да, мисс? Могу ли я чем-нибудь вам помочь? – спросил он, жуя кончик карандаша.

– Да, пожалуйста, – бойко заговорила девушка. – Я хочу побеседовать с инспектором Телманом. Это очень срочно и касается дела, которое он расследует. У меня есть для него информация.

Разумеется, это была выдумка, но ей требовалось непременно увидеться с бывшим помощником Томаса Питта, и для этого годились любые средства. При встрече она все ему объяснила бы.

Лицо дежурного оставалось непроницаемым.

– Что же это за информация, мисс?

– Это очень важное дело, – ответила служанка. – И инспектор Телман будет крайне недоволен, ежели вы не скажете ему, шо я здесь. Меня зовут Грейси Фиппс. Передайте ему, а уж он сам решит, видеться со мной или же нет.

Сержант несколько секунд изучал ее лицо и, натолкнувшись на дерзкий взгляд, решил, что, несмотря на небольшие габариты, она настроена достаточно решительно, чтобы доставить массу неприятностей. Кроме того, он очень мало знал о личной жизни Сэмюэля Телмана и его семьи. Тот был на редкость скрытен, и дежурный не знал, кем может оказаться эта девушка. Благоразумие – высшая доблесть. Телман страшен в гневе, и лучше с ним не связываться.

– Подождите здесь, мисс. Я скажу ему, и посмотрим, что он ответит.

Инспектор появился меньше чем через пять минут. Худощавый, угрюмый и, как всегда, аккуратно одетый, он как будто чувствовал себя неловко в тесном воротнике и стеснялся своих гладко зачесанных назад волос. Его впалые щеки слегка покраснели. Не обращая внимания на дежурного сержанта, он приблизился к Грейси.

– Что случилось? – вполголоса спросил он ее. – Что вы здесь делаете?

– Я зашла узнать, чем вы тута занимаетесь, – ответила девушка.

– Чем я занимаюсь? Расследую кражи со взломом.

Брови горничной взметнулись вверх.

– Вы ловите какого-то жалкого воришку, в то время как мистера Питта сняли с работы и услали бог знает куда! Миссис Питт не находит себе места, а дети лишились отца..

– Мы охотимся не на какого-нибудь карманника, а на серьезного взломщика, – раздраженно возразил Телман, понизив голос.

– Пусть даже так. И шо, какой-то дурацкий сейф важнее мистера Питта?

– Нет, конечно!

Лицо Сэмюэля побелело от ярости как из-за незаслуженных упреков с ее стороны, так и из-за несправедливости, проявленной в отношении его начальника.

– Но я не могу ничего с этим поделать! – произнес он с возмущением. – Меня никто не станет слушать. Они уже назначили человека вместо него, не успел остыть его стул. Его зовут Уэтрон, и он велел мне забыть об этом. Дело сделано, и изменить ничего нельзя.

– А вы, конешна, тут же его послушались! – сказала Фиппс, негодующе сверкая глазами. – Что ж мне теперь, самой этим заниматься? – Она закусила губу, чтобы та не дрожала. – Я очень разочарована, потому как рассчитывала на вашу помощь, зная, шо в душе вы честный и порядочный человек, несмотря на постоянное ворчание. А то, шо случилось, несправедливо.

– Разумеется, несправедливо. – Мышцы инспектора напряглись, слова застревали в горле. – Это отвратительно, но с начальством не поспоришь. Неизвестно, кто они и что собой представляют. Вы думаете, я приду к ним и скажу: «Давайте восстановим справедливость и вернем мистера Питта», а они ответят: «Да-да, конечно, мы исправим свою ошибку»? Мистер Уэтрон велел мне забыть об этом, и я знаю, что он следит за мной, проверяя, послушал ли я его. Похоже, он один из них.

Грейси пристально смотрела на Сэмюэля. В его глазах отчетливо читался страх, и на мгновение ей самой стало не по себе. Она прекрасно знала, что не просто нравится этому человеку, хотя он и не желал признаваться в этом даже самому себе. Видя, какая тяжелая борьба происходит в его душе, девушка решила немного смягчить тон.

– Нужно шо-то делать. Это нельзя так оставить. Он даже не может теперича жить в своем доме. Они услали его в Спиталфилдс, шобы он не токмо работал, но и жил там.

Лицо Телмана вытянулось, словно он получил пощечину.

– Я этого не знал.

– Ну вот, теперя знаете. Что мы можем сделать?

Служанка устремила на инспектора умоляющий взгляд. Ей нелегко было обращаться к нему за помощью в силу социального неравенства между ними и его нежелания признаваться в своих чувствах. Но тем не менее решение идти к нему было принято ею без всяких колебаний. Он был ее естественным союзником. Только сейчас Грейси поразило, с какой легкостью она общалась с ним. У нее не было ни капли сомнения в том, что она поступила правильно.

Если Телман и заметил это «мы» и удивился столь активному участию горничной в судьбе своего хозяина, то это никак не отразилось на его лице. Вид у него был совершенно несчастный. Он искоса взглянул на дежурного сержанта, с любопытством наблюдавшего за ними.

– Выйдем на улицу, – резко бросил Сэмюэль.

Взяв девушку за руку, он с силой, едва ли не грубо, потянул ее к двери. Ему не нужны были лишние свидетели.

– Я не знаю, что мы можем сделать, – сказал полицейский, когда они вышли из участка. – Это «Узкий круг», тайное общество могущественных людей, которые оказывают друг другу услуги и даже защищают друг друга от закона, если это в их силах. Они непременно спасли бы Эдинетта, если б им не помешал мистер Питт. Этого они ему не простят. Он уже не в первый раз встает у них на пути.

– Кто ж они такие?

Фиппс не хотела, чтобы инспектор заметил ее испуг. Тот, кто смог перехитрить ее хозяина, не иначе был сродни самому дьяволу.

– В том-то и дело. Никто не знает, кто они, – сказал Сэмюэль сокрушенно. – Это люди, облеченные властью, но кто именно – одному богу известно.

Девушка почувствовала, как ее бьет дрожь.

– Вы хочете сказать, это может быть даже сам судья?

– Вполне. Но только не тот, кто судил Эдинетта, иначе он нашел бы способ его вытащить.

Грейси расправила плечи.

– Все равно нужно шо-то делать. Нельзя мириться с тем, шо мистера Питта засунули в какую-то грязную дыру и он не имеет возможности бывать дома. Вы говорите, Эдинетт не убивал энтого человека, как его там?

– Феттерс… Нет, я этого не говорю. Он убил его. Только мы не знаем почему.

– Значица, необходимо выяснить это. Вы же детектив! С чего начнем?

На лице Телмана отразилась целая гамма противоречивых чувств: протест, нежность, гнев, гордость, страх…

Осознав, что требует от него слишком многого, служанка почувствовала укол совести. Она почти ничего не теряла по сравнению с тем, во что неудача обошлась бы инспектору. Новый суперинтендант недвусмысленно приказал ему не совать нос в это дело и забыть о Питте и добавил, что в случае неподчинения он лишится работы. А Грейси знала, с каким трудом Сэмюэль добивался этой должности. Он никогда и ни у кого не просил протекции, у него не осталось близких и имелось лишь несколько друзей. Он был честным, гордым, одиноким человеком, мало что ожидавшим от жизни и тщательно скрывавшим свое негодование в отношении разного рода несправедливостей.

Его возмутило до глубины души, когда Томаса Питта назначили начальником управления. Питт не был джентльменом; простой человек, сын егеря, он был ничем не лучше Телмана и сотен других полицейских. Но, поработав с ним некоторое время, Сэмюэль проникся к нему уважением и доверием. Предать это означало бы для него выйти за рамки его понятий о порядочности. Инспектор не смог бы примириться с самим собой, и Грейси знала это.

– Так с чего мы начнем? – снова спросила она. – Ежели он сделал это, то у него была причина. Нормальный человек не станет убивать без причины, к тому же очень серьезной.

– Я знаю.

Сэмюэль стоял посреди тротуара, погрузившись в размышления, и мимо них по Боу-стрит проносился поток повозок и фургонов, а пешеходам приходилось обходить их, спускаясь в придорожную канаву.

– Мы сделали все, чтобы выяснить эту причину. Никто никогда не замечал даже намека на ссору между ними. – Полицейский покачал головой. – Ни деньги, ни женщина, ни конкуренция в бизнесе или в спорте, ни что-либо иное. Даже в политике они придерживались сходных взглядов.

– Значица, вы провели расследование не то чтобы тщательно. – Фиппс встала перед ним, уперев руки в бока. – Что сделал бы мистер Питт, будь он здеся?

– То же самое, что и сделал, – ответил Телман. – Он изучил все, что связывало их, чтобы понять, из-за чего между ними могла возникнуть ссора. Мы побеседовали со всеми их друзьями и знакомыми. Провели обыск в доме, прочитали все найденные там бумаги. Ничего.

Грейси щурилась от ярких лучей солнца и, прикусив губу, смотрела инспектору в глаза. Худенькая, в большом, не по размеру, платье, она напоминала усталую, рассерженную девочку, готовую разрыдаться.

– Нормальный человек не станет убивать без причины, – упрямо повторяла она. – И это произошло внезапно – стало быть, перед тем чегой-то случилось. Выясните, шо происходило кажный день в неделю до момента убийства.

Она не потрудилась добавить «пожалуйста».

Телман колебался – не из-за нежелания делать это, а потому, что не мог придумать ничего путного. Грейси не спускала с него глаз, и он должен был дать ей ответ. Горничная не представляла, с какими трудностями было сопряжено расследование, не знала, какие усилия они с Питтом предпринимали, но она была исполнена решимости сражаться за тех, кого любила, за тех, кто составлял часть ее жизни.

А вот Сэмюэлю не хотелось составлять часть чьей-либо жизни и не хотелось признавать, что он хорошо относится к Томасу. Разумеется, то, что с ним поступили несправедливо, имело значение, но мир был полон несправедливостей. Против одних можно бороться, против других – нет. Глупо тратить время и силы в сражении, в котором невозможно одержать победу.

Грейси все еще ждала ответа, не веря, что инспектор способен отказаться.

Он открыл было рот, чтобы объяснить ей, насколько бессмысленна ее затея, но вместо этого неожиданно для себя сказал то, что она хотела услышать:

– Я постараюсь выяснить, чем занимался Эдинетт последние несколько дней перед убийством Феттерса.

Это была самая настоящая нелепость. Как может полицейский позволять какой-то девчонке-горничной так себя дурачить?!

– Не знаю, когда мне удастся сделать это, – добавил Сэмюэль уклончиво. – Потребуется время. Если Уэтрон вышвырнет меня со службы, это делу не поможет.

– Конешна, не поможет, – рассудительно произнесла Грейси, кивнув.

Неожиданно она одарила инспектора ослепительной улыбкой, от которой сердце подпрыгнуло у него в груди. Он почувствовал, как кровь прилила к его щекам, и мысленно выругал себя за такую слабость.

– Как только что-нибудь узнаю, сразу сообщу вам, – буркнул он. – А теперь идите, мне нужно работать.

Не взглянув больше на нее, он повернулся, быстро поднялся по ступенькам и скрылся в дверях. Грейси громко фыркнула и, вдохновленная, отправилась искать омнибус, чтобы вернуться на Кеппел-стрит.

* * *

Телман приступил к расследованию в тот же вечер. Выйдя из здания управления на Боу-стрит, он купил у уличного торговца горячий пирог и ел его, пока шел по Энделл-стрит. Ему следовало действовать предельно осторожно, не оставляя следов – не только по соображениям собственной безопасности, но и потому, что если б начальство узнало о его частном расследовании, он не смог бы завершить начатое.

Кто мог знать, чем занимался Джон Эдинетт? С кем он виделся? Где бывал в дни, предшествовавшие гибели Феттерса? Сам Эдинетт клялся, что в эти дни он не делал ничего особенного или необычного.

Телман впивался зубами в пирог, стараясь не выдавить из него начинку. Эдинетту не было нужды зарабатывать себе на жизнь. Он мог проводить время, как ему заблагорассудится. Обычно этот человек посещал различные клубы, многие из которых имели отношение к научным исследованиям и деятельности Национального географического общества. Такой образ жизни вели те, кто унаследовал деньги и мог позволить себе праздное времяпрепровождение, и Сэмюэль глубоко презирал их со всей страстью человека, видевшего, как люди трудятся основную часть дня и ложатся в холодную постель голодными.

– Газету, сэр! – крикнул ему пробегавший мимо мальчишка-газетчик. – Читали о мистере Гладстоне? Он оскорбил рабочих страны – так говорит лорд Солсбери. Некоторые добиваются восьмичасового рабочего дня! – Мальчик ухмыльнулся. – Или они выпустили новый номер «Тьмы и зари», о коррупции в Древнем Риме? – с надеждой добавил он.

Телман протянул ему монету и взял газету. Его интересовали не результаты выборов, а последние новости об анархистах. Ускорив шаг, инспектор вернулся мыслями к своей проблеме. Ему доставило бы немалое удовлетворение, если б он смог выяснить, почему Эдинетт совершил убийство. Тогда он сделал бы все, чтобы об этом узнали все лондонцы, желают они того или нет. Сэмюэлю было не привыкать отслеживать перемещения людей, но до сих пор он занимался этим в пределах своих должностных полномочий. Теперь же совсем другое дело. Ему придется прибегнуть к услугам тех, кому он сам оказал услуги в прошлом, а также, возможно, тех, кому вынужден будет оказать их в будущем.

Инспектор решил начать с самого очевидного – со знакомых кэбменов. Вероятность того, что Эдинетт, не имевший собственного экипажа, нанимал кэб, была велика, как и вероятность того, что он нанимал один и тот же экипаж неоднократно. Если же он ездил на омнибусе или тем более пользовался подземкой, шансы узнать о его передвижениях приближались к нулю.

У первых двух попавшихся полицейскому кэбменов узнать ничего не удалось, а третий лишь показал пальцем в сторону других своих коллег.

Было уже половина десятого. От усталости у инспектора ныли ноги, и он злился на себя за то, что поддался минутному порыву, когда разговаривал с седьмым кэбменом – маленьким, седым, непрерывно покашливавшим человеком. Он напомнил Телману его отца, который в течение дня трудился носильщиком на рыбном рынке Биллингсгейт, а затем еще полночи, в любую погоду, возил пассажиров в кэбе, чтобы прокормить свою семью и обеспечить им крышу над головой. Возможно, поэтому Сэмюэль старался говорить с этим возницей как можно более вежливо.

– У вас есть немного времени? – спросил он для начала.

– Хотите куда-нибудь поехать? – вопросом на вопрос ответил кэбмен.

– Никуда конкретно, – сказал Телман. – Мне нужна кое-какая информация, которая поможет выручить друга из беды. И я голоден.

Есть он не хотел, но это был весьма тактичный предлог.

– Вы уделите мне десять минут? – попросил инспектор. – Мы могли бы пойти выпить по бокалу эля и закусить его горячими пирогами.

– Сегодня неудачный день, и я не могу позволить себе горячий пирог, – вздохнул извозчик.

– Мне нужна ваша помощь, а не деньги, – возразил Сэмюэль.

Особой надежды узнать у этого человека что-то полезное не было, но перед мысленным взором полицейского все еще стоял отец, и ему захотелось отдать дань прошлому и просто накормить этого человека.

Кэбмен пожал плечами.

– Как вам будет угодно.

Он привязал свою лошадь к коновязи, последовал за Телманом в направлении ближайшего уличного торговца и безропотно принял пирог.

– Так что вы хотите узнать? – спросил возница.

– Вы часто ездите по Мачмонт-стрит?

– Да. А что?

Сэмюэль захватил с собой фотографию Эдинетта, оставшуюся у него после завершения расследования, вытащил ее из кармана и показал кэбмену.

– Вам не доводилось возить этого человека?

Старый извозчик, сощурившись, всмотрелся в снимок.

– Это тот самый парень, который убил человека, выкапывавшего древние горшки и все такое?

– Да.

– Вы полицейский?

– Да, но сейчас я не на службе. Мне нужно помочь другу. Я не имею права заставить вас что-либо рассказывать мне, и никто не будет вас ни о чем спрашивать. Это не официальное расследование, и меня выгонят с работы, если узнают, что я этим занимаюсь.

Кэбмен посмотрел на инспектора с интересом.

– Почему же вы тогда занимаетесь этим?

– Я уже сказал вам: мой друг попал в беду, – отрезал Телман.

Возница взглянул на него искоса, подняв брови.

– Стало быть, если я помогу вам, вы поможете мне… когда будете на службе, так?

– Могу помочь, – согласился Сэмюэль. – Зависит от того, поможете ли вы мне.

– Я возил его три-четыре раза. Бравый джентльмен – отставной военный или какая-нибудь шишка. Всегда ходил прямо, с высоко поднятой головой. Но довольно вежливый. Давал хорошие чаевые.

– Где он к вам садился?

– В разных местах. Обычно там, на западе, где много клубов для джентльменов.

– А что это за клубы? Помните их адреса?

Телман сам не понимал, зачем задавал эти вопросы. Даже если б он узнал названия клубов, какой в этом был бы прок? Он все равно не смог бы проникнуть в них, чтобы выяснить, с кем общался Эдинетт. А если б и выяснил, это опять же ничего не значило бы. Но по крайней мере, он сможет сказать Грейси, что пытался хоть что-то сделать.

– Точно не помню. Название одного из них, у которого я никогда раньше не был, имеет какое-то отношение к Франции, – рассказал возница. – Точнее, к Парижу. Какой-то год, насколько я помню.

Инспектор посмотрел на него с недоумением.

– Год? Что вы имеете в виду?

– Тысяча семьсот… – Кэбмен почесал голову, приподняв шляпу. – Тысяча семьсот восемьдесят девятый, точно.

– Где-нибудь еще?

– Я съел бы еще один пирог.

Телман купил извозчику второй пирог только из сочувствия. Его информация была бесполезной.

– Еще около редакции газеты, – продолжил кэбмен, съев половину пирога. – Той, что всегда пишет о реформах и всяком таком. Он вышел оттуда вместе с мистером Дисмором, ее владельцем. Я его знаю, потому что видел фотографию в газетах.

Ничего удивительного. Сэмюэль знал, что Эдинетт был знаком с Торольдом Дисмором.

Возница нахмурился, и его лицо поморщилось.

– Мне тогда еще показалось странным, что такому джентльмену зачем-то понадобилось ехать в Спиталфилдс, на Кливленд-стрит, что неподалеку от Майл-Энд-роуд, – добавил он. – Он был взволнован, словно сделал какое-то чудесное открытие. Но можете мне поверить, ни в Спиталфилдсе, ни в Уайтчепеле, ни на Майл-Энд-роуд нет ничего чудесного.

Телман в изумлении смотрел на него.

– Вы возили его на Кливленд-стрит?

– Да, дважды.

– Когда?

– Как раз перед тем, как он приезжал к этому мистеру Дисмору, владельцу газеты. Выглядел он очень взволнованным. А потом через день или два убил этого парня. Странно, не правда ли?

– Благодарю вас, – произнес инспектор с неожиданным для себя искренним чувством. – Разрешите угостить вас элем.

– Не возражаю, с удовольствием.

Глава 5

На Хенигл-стрит Питту жилось очень нелегко. И вовсе не потому, что Исаак и Лия Каранские не делали все, чтобы он чувствовал себя как можно комфортнее, насколько позволяли им их средства, или не проявляли к нему дружелюбия и доброжелательности во время их совместных трапез. Лия превосходно готовила, но ее кухня отличалась от той простой и обильной пищи, к которой он привык. Здесь можно было есть только в определенное время. У полицейского не было возможности выпить чашку чая, когда ему того хотелось, съесть бутерброд из домашнего хлеба с джемом или кусочек торта. Все это было очень непривычно. Вечерами он, утомленный, ложился спать, но расслабиться и отдохнуть ему не удавалось.

Томас тосковал по Шарлотте, детям и даже по Грейси гораздо сильнее, чем он мог себе представить, когда покидал их. Некоторым утешением для него служила мысль о том, что его жена каждую неделю получает за него деньги на Боу-стрит. Однако, наблюдая за Исааком и Лией, видя, какими они обменивались взглядами, говорившими о долгих годах взаимопонимания, видя нежные прикосновения их рук и слыша их счастливый смех и ласковые упреки миссис Каранской в адрес мужа по поводу того, что он не бережет свое здоровье, Питт еще острее ощущал свое одиночество.

В конце первой недели он понял, что его гложет еще одна забота. Она сводила судорогами его желудок и вызывала головную боль. Томас принял предложение Исаака помочь ему устроиться на работу к Саулу, занимавшемуся ткачеством. Разумеется, это был неквалифицированный ручной труд, заключавшийся в переноске корзин и тюков, подметании пола и выполнении разного рода мелких поручений, с соответствующей зарплатой. Но все же это было лучше, чем ничего, и такая работа считалась не столь тяжелой, как на сахарном заводе. К тому же она давала Томасу возможность ходить по улицам, прислушиваться к разговорам и наблюдать, не привлекая к себе внимания. Правда, он не видел в этом особого смысла. Арест анархистов Николла и Моубрэя свидетельствовал о том, что детективы из Особой службы знали свое дело и не нуждались в помощи чужаков вроде Питта.

Однажды, когда Томас возвращался на Хенигл-стрит – он не мог воспринимать дом семьи Каранских как свой, – сзади до него донеслись громкие, визгливые крики, в которых отчетливо звучала ярость. Спустя мгновение раздался звон разбитого стекла, как будто на камни мостовой бросили бутылку, а за этим последовал душераздирающий вопль. Кричала женщина.

Питт повернулся и бросился бежать. На фоне усиливавшихся криков послышались глухие звуки падающих на землю бочонков. Полицейский завернул за угол и увидел впереди человек двадцать, часть которых скрывал фургон с открытым откидным бортом. Бочонки выкатились на проезжую часть, заблокировав движение по улице в обоих направлениях. Началась ожесточенная потасовка.

Из дверей лавок и мастерских выходили люди, и не меньше половины из них вступили в драку. Женщины, стоявшие вдоль обочин, подбадривали дерущихся криками. Одна из них подняла с земли камень, размахнулась и швырнула его в толпу с такой силой, что приподнялась пола ее рваного коричневого платья.

– Убирайся домой, ты, папистская свинья! – крикнула она. – Возвращайся в свою Ирландию!

– Я такая же ирландка, как и ты, грязная тварь! – крикнула другая женщина ей в ответ и ударила ее по спине ручкой метлы так, что та переломилась надвое. Первая женщина пошатнулась и свалилась в канаву. Немного полежав там, она медленно поднялась, села и продолжила осыпать свою противницу ругательствами.

– Папистка! – заорал кто-то еще. – Шлюха!

Еще полдюжины мужчин и женщин присоединились к потасовке, крича во все горло. Вокруг прыгали от восторга неряшливо одетые, нечесаные дети, поддерживая знакомых им участников драки. Даже если б Томас мог остановить это, наведение порядка не входило в его обязанности.

Раздался тонкий, пронзительный звук полицейского свистка. На мгновение шум стих, и послышался топот ног. Питт обернулся и, увидев бегущего констебля, отступил внутрь арки ворот, ведущих во двор дома каменщика. Наррэуэй сказал ему, что он должен только наблюдать. Правда, Томас не понимал, какой смысл в подобном наблюдении. Это была всего лишь одна из бесчисленных отвратительных уличных сцен, которые происходили регулярно и никого не удивляли.

Вслед за констеблем подбежали другие полицейские, и все они принялись растаскивать драчунов в стороны. За свои труды стражи порядка тоже были вознаграждены тумаками, поскольку единственным, что объединяло толпу, являлась ненависть к полиции.

– Проклятые ублюдки! – кричал один мужчина, молотя кулаками воздух вокруг себя.

Один из полицейских ударил его дубинкой, но промахнулся. Питт стоял внутри арки, глядя на убогие, разваливающиеся дома с закопченными стенами и заплатанными окнами, выщербленную мостовую и заполненные грязью канавы. Воздух был насыщен запахами гниения и канализационных стоков.

Драка поражала своей жестокостью. Это была не мгновенная вспышка ярости, а медленное извержение копившейся годами ненависти, которое полиция останавливала с огромным трудом… до следующего раза.

Надвинув шляпу на глаза, втянув голову в плечи и сунув руки в карманы, бывший суперинтендант вышел из арки и пошел прочь, прежде чем его заметили и запомнили. Он свернул в первый же переулок, хотя тот вел в сторону от Хенигл-стрит. До его слуха еще долго доносился шум драки. Теперь ему было ясно, насколько взрывоопасная обстановка сложилась в этом районе города. Достаточно было одного оскорбления, одного язвительного замечания, чтобы вспыхнули волнения.

На этот раз полиция восстановила порядок относительно быстро, но проблема оставалась неразрешенной. Питта поразило, насколько сильны были здесь антикатолические настроения. Их следовало постоянно отслеживать и держать под контролем. Проходя вдоль ряда маленьких магазинчиков с узкими витринами, заваленными коробками и товарами, Томас вспоминал эпитеты, которыми награждали друг друга участники потасовки. Слово «папист» произносилось вовсе не в насмешку, а с выражением откровенной злобы. И ответная реакция тоже отнюдь не отличалась добродушием.

Полицейский вспоминал также обрывки разговоров о разрыве деловых связей на религиозной почве, нарушениях традиций гостеприимства и даже отказе в помощи попавшему в беду человеку – не из жадности, а только потому, что он принадлежал к другой вере.

Антисемитские выпады удивляли его в меньшей степени, поскольку ему доводилось слышать их и раньше. Он зашел в первый попавшийся ему на пути паб, сел за столик возле стойки бара и заказал кружку сидра. Спустя десять минут в зал вошел молодой узкоплечий человек с перевязанным окровавленной тряпкой пальцем.

– Эй, Чарли, – обратился к нему бармен, – кто это тебя так?

– Одна мерзкая крыса, – зло отозвался посетитель. – Налей мне пинту. Если бы мне платили хотя бы половину заработанного, я заказал бы виски. Сколько может бедный парень получить в Спиталфилдсе?

– У тебя хотя бы есть работа в отличие от некоторых, – мрачно произнес еще один посетитель, мужчина с бледным лицом. – Ты не осознаешь своего счастья, в этом-то твоя беда.

Чарли бросил на него гневный взгляд.

– Моя беда в том, что алчные люди заставляют меня работать днем и ночью, забирают все, что я создаю, продают это и жиреют, а мне платят жалкие гроши. – Он с хрипом перевел дыхание. – А проклятые трусы вроде тебя отказываются встать рядом со мной и бороться против несправедливости… вот в чем моя беда. Это общая беда. Стоит кому-нибудь искоса посмотреть на вас, и ваша душа уходит в пятки.

– Ты приведешь нас всех за собой в канаву, глупец, – бросил ему другой человек, вцепившись в свою кружку, словно это было средство защиты.

Испытываемая этими людьми ярость старалась перебороть страх, преследовавший днем и ночью: страх голода, страх холода, страх быть покалеченным, страх презрения со стороны других, страх одиночества…

Светловолосый мужчина переводил взгляд с одного на другого, не обращая внимания на Питта.

– Что ты собираешься делать, Чарли? – спросил он. – Если мы встанем рядом с тобой, что тогда будет?

Чарли воззрился на него, тщательно обдумывая ответ. Его лицо все еще было искажено гримасой ярости.

– Тогда, Уолли, здесь произойдут кое-какие изменения, – сказал он после небольшой паузы. – Наступит день, когда люди будут получать столько, сколько зарабатывают, а не столько, сколько им платят жирные свиньи, чтобы они только не умерли с голода.

Уолли закашлялся, захлебнувшись пивом.

– Мечты, мечты!.. – произнес он с сарказмом.

По его тону нетрудно было догадаться, что ему надоели подобные пустые разговоры. Чарли стукнул своей пустой оловянной кружкой по стойке бара с такой силой, что на дереве остался след.

– Если б у нас было больше настоящих мужчин вместо трусливых папистов и евреев, мы устроили бы революцию, подобно этим чертовым лягушатникам в Париже. Перережьте горло нескольким ублюдкам – и увидите, как быстро все изменится.

В разговор вступил темноволосый мужчина, который до сих пор сидел молча, нервно покусывая губы.

– Не нужно говорить такие вещи, – предостерег он. – Неизвестно, кто тебя сейчас слушает. Ты только сделаешь хуже.

– Хуже?! – взорвался Чарли. – Что может быть хуже этого, а? Думаешь, сейчас сюда ворвутся полицейские и поволокут нас в Тауэр, так, что ли? – Он говорил высоким, срывающимся голосом. – Нас – сотни тысяч человек – топчет горстка праздных, жадных ублюдков, там, на западе города, которые разжирели за счет заработанных нами денег так, что едва влезают в штаны.

Он с вызовом обвел взглядом собеседников и добавил, еще сильнее повысив голос:

– Потому-то они и не смогли поймать человека, убивавшего их в восемьдесят восьмом[6]. Запомните мои слова – он один из них, и это святая правда!

В зале внезапно воцарилась зловещая тишина. Трое мужчин, сидевших по соседству со столиком Питта, прекратили разговор. Даже сейчас, по прошествии почти четырех лет, было не принято публично вспоминать о Уайтчепельском убийце.

– Не нужно так говорить, – произнес хриплым голосом седовласый мужчина с мучнисто-белым лицом, первым нарушив молчание.

– Я буду говорить то, что хочу! – огрызнулся Чарли.

Было видно, как в лицо ему бросилась кровь. Неожиданно раздался смех, который тут же оборвался. Со стула поднялся еще один мужчина с опущенными плечами, который поднял свою кружку.

– Выпьем, – сказал он с улыбкой. – Выпьем за сегодняшний день, потому что завтра мы можем умереть.

Он выпил содержимое кружки залпом, не отрываясь от нее.

– Заткнись, ты, дурак! – злобно прошипел его сосед, ударив кулаком по столу.

Ухмылка исчезла с лица мужчины.

– Я ничего такого не сказал, – проворчал он. – Еще наступит наш день. И очень скоро.

– Тогда посмотрим, сколько сахара они смогут съесть, – процедил сквозь зубы его товарищ.

– Ты опять произнес слово «сахар». Я проучу тебя, – пригрозил первый мужчина, сверкнув черными, отталкивающе трезвыми глазами. – Потренируюсь на тебе, чтобы преподать урок всем иностранцам, которые оскверняют этот город и забирают то, что должно принадлежать нам.

Эта угроза осталась без ответа.

Все здесь вызывало у Питта отвращение – запахи, вспышки ярости, атмосфера уныния, блики света газовых фонарей на оловянных кружках, несвежие опилки на полу, – но приходилось терпеть, поскольку это была его работа. Ссутулившись и как можно ниже опустив голову, он потягивал сидр.

Спустя полчаса в паб зашли две уличные женщины в надежде немного заработать. Они выглядели усталыми, грязными и возбужденными, и Томаса, как незадолго до этого Чарли, охватила ярость из-за того, что бедность и отчаяние вынуждают их торговать своим телом. Это был чрезвычайно унизительный и зачастую опасный способ добывания средств к существованию. Правда, такая работа была физически легче, надежнее и в краткосрочной перспективе более высокооплачиваемой по сравнению с трудом на заводе.

В зале раздался взрыв смеха. Мужчина, сидевший за столиком неподалеку от Томаса, клял судьбу и говорил, что боится идти домой, где придется сказать жене о потере работы. По всей видимости, он пропивал последние деньги, предназначенные для оплаты жилья за следующую неделю и еды на завтрашний день. На его лице лежала печать безысходности.

Юноша по имени Джо рассказывал своему другу Перси о том, как он собирается скопить денег, купить борова и продавать щетки в западной части города, где гораздо безопаснее и можно получать хорошую прибыль. Однажды он сможет найти жилье где-нибудь в другом месте – может быть, в Кенте или даже в Пиннере.

Питт поднялся из-за столика, собираясь уйти. Он выяснил все, что ему было нужно, хотя Наррэуэй наверняка знал все это и без него. Ист-Энд был пропитан яростью и нищетой, и одной искры хватило бы для того, чтобы там вспыхнул мятеж. Он будет подавлен, погибнут сотни людей, и волна ярости спадет – до следующей искры. В газетах появятся несколько статей. Политики выразят сожаление и потом позаботятся о том, чтобы все оставалось по-прежнему.

Полицейский брел в сторону Хенигл-стрит, опустив голову и подняв плечи. Замечания по поводу сахара, казалось, не имели отношения к остальным темам беседы – по крайней мере, на первый взгляд. Тем не менее они произносились с такой горечью, что в течение следующих нескольких дней не выходили у Томаса из головы. На основании обрывков разговоров, подслушанных им в разных местах во время выполнения поручений, он сделал вывод, что очень многие люди тем или иным образом зависят от трех сахарных заводов в Спиталфилдс. Заработанные на них деньги тратились потом в лавках, тавернах и на улицах.

Были ли подобные замечания чем-то более серьезным, чем проявление недовольства по поводу этой зависимости или страха рабочих, что они могут лишиться единственного источника своих доходов? Или же в них заключался более конкретный смысл? Было ли высказывание о том, что «еще наступит день», только бравадой, выражением гнева, или оно на чем-то основывалось? Полицейскому вспомнились слова Виктора о нарастающей опасности, гораздо более серьезной, чем обычное негодование бедноты. В результате притока в Лондон больших масс людей из разных уголков Британии обстоятельства существенно изменились по сравнению с еще совсем недавним прошлым.

Но что следует сказать Наррэуэю? Что он прав? Если так, то решением проблемы должны стать реформы, а не усиление контроля со стороны полиции. Общество само подготовило собственное разрушение, и анархистам оставалось лишь поджечь фитиль. Вероятно, Томасу следовало внимательнее присмотреться к сахарному заводу на Брик-лейн, познакомиться с этим предприятием и с его работниками, выяснить их настроения. Для этого лучше всего было сделать вид, будто его интересует работа на этом заводе. У Томаса отсутствовали навыки в сфере технологии производства сахара, но он мог выполнять более простые поручения.

На следующий день, рано утром, Питт отправился на Брик-лейн и приблизился к семиэтажному зданию с маленькими окнами, возвышавшемуся над городом. В воздухе витал аромат патоки сахарного тростника, напоминавший запах гниющего картофеля.

Томас беспрепятственно прошел через ворота во двор. С повозок, только что прибывших из доков, выгружались огромные бочки. Рабочие подцепляли их крюками, а краны поднимали бочки и устанавливали их на землю рядами.

– А вы кто такой и что вам здесь нужно? – спросил полицейского мужчина с мощной грудью. На нем были поношенные брюки мышиного цвета и потертая кожаная куртка. Он встал перед Питтом, преграждая ему путь.

– Томас Питт. Я ищу какой-нибудь приработок, – ответил тот.

Это было почти правдой.

– Ну да? А что вы умеете делать? – Рабочий смерил его с головы до ног пренебрежительным взглядом. – Вы не местный? – Это было скорее обвинение, нежели вопрос. – Люди нам вроде бы не требуются.

Полицейский с любопытством оглядел высокие плоские стены здания завода, мощенный булыжником двор, широкие входные двери первого этажа и снующих всюду людей.

– Завод работает по ночам? – спросил он.

– Работают котлы. Кочегары поддерживают под ними огонь, – объяснил рабочий. – А что? Вы хотите работать по ночам?

Питт, разумеется, не хотел работать по ночам, но его разбирало любопытство.

– А у вас есть такая работа?

Мужчина покосился на Томаса.

– Возможно. Вы согласны подменять заболевших ночных сторожей?

– Да, – ответил полицейский без колебаний.

– Где вы живете?

– Хенигл-стрит, на пересечении с Брик-лейн.

– Да? Может быть, мы будем посылать за вами… а может быть, и нет. Оставьте ваши данные в офисе.

Он показал на маленькую дверь в боковой стене здания.

– Хорошо, – сказал Питт. – Благодарю вас.

Несколько дней с сахарного завода не было никаких известий, но Томаса это не огорчало, поскольку работа в мастерской Саула оказалась интереснее, чем ему представлялось поначалу. Он с восхищением смотрел, как тонкие волокна сплетались в яркую, разноцветную, узорчатую парчовую ткань. Саул наблюдал за ним с улыбкой на смуглом, узком лице.

– Вы ведь не здешний? – спросил он однажды июньским вечером. – Зачем вы занимаетесь явно не своим делом?

– Я зарабатываю себе на жизнь, – ответил Питт, отвернувшись в сторону.

Саул ему нравился – он был более чем справедлив по отношению к нему. Однако Томас помнил предостережение Наррэуэя по поводу того, что никому нельзя доверять.

– Исаак сказал, что на сахарные заводы устроиться очень трудно, если нет знакомых, – вздохнул полицейский.

– Да, действительно, – подтвердил его работодатель. – Работа нужна всем. А уличная торговля – тяжелый труд. Можно легко нажить себе врагов. У каждого торговца есть свой участок, и если нарушить его границы, могут перерезать горло.

Интересно, подумал Питт, какие доводы использовал Наррэуэй, чтобы убедить Саула взять его к себе на работу. Он обратил внимание, посещая мастерские других евреев, что большинство из них нанимали только своих соплеменников. И точно так же поступали представители других диаспор.

– Не сомневаюсь, – улыбнулся Томас.

– Но Спиталфилдс – не самое худшее место, – сказал Саул, – можете мне поверить.

Тут он заметил недоверие на лице Питта, и его черные глаза неожиданно сверкнули.

– Да, здесь грязь, нищета, адская вонь… но Спиталфилдс безопаснее других районов, где мне приходилось бывать… по крайней мере на сегодняшний день. Здесь вы можете говорить то, что думаете, читать, что вам нравится, ходить по улицам, не опасаясь ареста…

Саул наклонился вперед и понизил голос:

– …Грабежи, бесчинства хулиганов, выступления религиозных фанатиков… Здесь подобные проявления хотя бы носят случайный характер и не организованы государством. – Он криво усмехнулся. – Некоторые полицейские коррумпированы, большинство некомпетентны, но за исключением одного-двух они беззлобны.

– Коррумпированы? – Питт не смог удержаться, и слово вырвалось у него помимо его воли.

Его собеседник покачал головой.

– Сразу видно, что вы не отсюда.

Томас промолчал.

– Чего здесь только не происходит… – продолжал Саул с мрачным видом. – Нужно опустить голову, заниматься своим делом и соблюдать осторожность. Если сюда приходят джентльмены с запада, вы не видите и не знаете их. Понимаете?

– Вы имеете в виду, приходят за женщинами?

Питт был удивлен. На Хэймаркете и в других районах Вест-Энда было много шикарных проституток. Не имело никакого смысла приходить в поисках продажной любви оттуда сюда, где было темно, грязно и опасно.

– И за кое-чем другим тоже. – Саул закусил губу, в его глазах сквозила озабоченность. – Главным образом за тем, о чем не следует спрашивать. О чем лучше не знать.

Мысли роились в сознании полицейского. О чем говорит этот человек – о тайных пороках или о планах восстания, которого так страшился Наррэуэй?

– Если это коснется меня, значит, это мое дело, – возразил Питт.

– Это вас не коснется, если вы взглянете на это с другой точки зрения, – сказал Саул с самым серьезным выражением лица.

– Динамит касается всех, – не сдавался Томас; однако, произнеся эти слова, он с испугом подумал, что ляпнул лишнее.

Работодатель с изумлением смотрел на него.

– При чем здесь динамит… Я говорю о джентльменах с запада, которые ездят ночами по Спиталфилдсу в больших черных экипажах и оставляют после себя бедлам. – Его голос задрожал. – Делайте свое дело, выполняйте поручения, соблюдайте осторожность, и все у вас будет в порядке. Если вас будут спрашивать о чем-нибудь полицейские, вы ничего не знаете. Ничего не слышали, а еще лучше – вас там не было.

Питт не стал продолжать спор. Когда тем вечером он сидел за столом, доедая ужин, к Исааку пришел друг – весь в синяках, окровавленный, в изорванной одежде.

– Самуил, что случилось?! – в ужасе воскликнула Лия, вскочив со стула, когда хозяин дома ввел его в комнату. – Ты выглядишь так, как будто тебя переехала карета!

Она озабоченно, с гримасой жалости на лице, осмотрела неожиданного гостя, соображая, чем ему можно помочь.

– Побеседовал с группой местных, – сказал Самуил, вытирая губы окровавленным платком и морщась в попытке улыбнуться.

– Подожди, не три! – распорядилась миссис Каранская, отводя его руку с платком ото рта. – Дай-ка я посмотрю… Исаак, принеси воду и мазь!

– Тебя ограбили? – спросил ее муж, не двигаясь с места.

Самуил пожал плечами.

– Главное, остался жив. Могло быть и хуже.

– Сколько отобрали? – не унимался Исаак.

– Какое это сейчас имеет значение?! – прикрикнула на него Лия. – Потом разберемся. Я ведь сказала, принеси воду и мазь. Человеку же больно! Вся рубашка в крови. Тебе известно, каких трудов стоит отмыть кровь с хорошей ткани?

Питт знал, где находятся насос и кувшин. Он вышел через заднюю дверь и через пять минут вернулся с полным кувшином воды, не представляя, правда, насколько она чистая.

Каранские расположились по обе стороны от Самуила, сидевшего с закрытыми глазами, откинувшись на спинку стула. Когда Томас вошел в комнату, они тут же замолчали.

– Вот, хорошо! – быстро произнес Исаак, принимая у него кувшин. – Большое спасибо.

Он отлил около пинты воды в чистую кастрюлю и поставил ее на плиту. Лия к тому времени уже сходила за мазью.

– Это слишком много, – резко сказала она, выхватывая банку с мазью из рук мужа. – Не останется для следующего раза. А в том, что будет следующий раз, можешь не сомневаться.

– Давай решать проблемы по мере их поступления. Господь не оставит нас, – возразил ей Каранский.

Женщина раздраженно фыркнула.

– Он уже не оставил тебя, наделив мозгами. Так используй их! Ситуация с каждым днем ухудшается, это очевидно. Католики и протестанты режут друг другу глотки, кругом бомбисты, один безумнее другого, а теперь еще разговоры о том, что собираются взорвать сахарный завод…

Самуил по-прежнему молча сидел между ними. Питт прислонился к кухонному шкафу.

– Никто не собирается взрывать сахарный завод, – поспешно произнес Исаак, бросив на жену укоряющий взгляд.

– А-а, ты тоже слышал об этом? – спросила она, подняв брови и округлив глаза.

– Зачем им это нужно? – Исаак старался говорить как можно более спокойным тоном.

– Разве им нужна причина? – В голосе миссис Каранской прозвучала ирония. Она театрально пожала плечами. – Они анархисты и поэтому ненавидят всех.

– Мы не имеем к этому никакого отношения, – заметил хозяин дома. – Нас это не касается.

– Если взорвут сахарный завод, это коснется всех, – возразила его супруга.

– Хватит, Лия.

Теперь в голосе Исаака послышались жесткие нотки. На сей раз это был приказ.

– Позаботься о Самуиле, – сказал он жене. – Я найду для него немного денег. И остальные помогут. А ты делай свое дело.

Лия смотрела на него несколько секунд, нахмурившись, явно настроенная на дальнейшие препирательства, но что-то в выражении его лица заставило ее подчиниться.

Тем временем закипела вода, и Питт снял кастрюлю с плиты.

Спустя час Томас пришел в комнату, где Исаак обычно работал над своими книгами, вручил ему несколько шиллингов в фонд помощи Самуилу и очень обрадовался, когда деньги были с благодарностью приняты. Это являлось знаком того, что его признали за своего.

* * *

Телман никому не говорил о разговоре с кэбменом. Прошло три дня, прежде чем ему удалось сдвинуть свое частное расследование с мертвой точки. Уэтрон еще раз вызвал его к себе, поинтересовался состоянием дела, которым он в данный момент занимался, и потребовал полного отчета о расходовании им служебного времени.

В своих ответах Сэмюэль был очень точен и чрезвычайно серьезен. Его новый начальник занял место Питта, не имея на это никакого права. Пусть он сделал это не по собственной инициативе, но дела это не меняло. Уэтрон запретил Телману вступать в контакт с бывшим шефом и впредь проявлять интерес к делу Эдинетта. Инспектор пристально смотрел в его круглое, гладко выбритое, нагловатое лицо.

Во вторник вечером у него опять появилось свободное время. Выйдя из здания управления на Боу-стрит, Телман первым делом купил у уличного торговца сэндвич с ветчиной и лимонад с мятой, а затем медленно двинулся по Оксфорд-стрит, погрузившись в размышления.

Днем ранее он еще раз просмотрел записи, сделанные им во время расследования, и обратил внимание на отсутствие сведений о том, где находился и чем занимался Эдинетт в течение нескольких промежутков времени, каждый продолжительностью четыре-пять часов. Тогда это не имело для полиции значения, поскольку ее интересовали только детали происшествия. Теперь же это было все, чем располагал инспектор.

Он замедлил шаг, не имея ни малейшего представления о том, куда идет. Сэмюэль лишь знал, что необходимо что-то делать. И ради Питта, и потому, что ему не хотелось возвращаться к Грейси с пустыми руками. Зачем Джон Эдинетт трижды ездил в столь не подходящее для него место, как Кливленд-стрит? К кому он ездил? Может быть, предавался там тайным порокам, а Феттерс уличил его в этом? Маловероятно. Да и какое дело могло быть до этого Феттерсу? Если в действиях его друга отсутствовал криминал – да даже если бы и присутствовал, – никого это не касалось. Или же Феттерс узнал об Эдинетте нечто такое, чего не должен был знать… Тогда это точно был криминал. Но в чем он заключался? Полицейский немного прибавил шагу. Вероятно, ответы на эти вопросы следовало искать на Кливленд-стрит. По всей видимости, других ключей к разгадке не было.

На Оксфорд-стрит Сэмюэль поймал омнибус, идущий на восток, а затем сделал пересадку в Холборне и поехал в направлении Спиталфилдса и Уайтчепела. Все это время его неотступно преследовали тревожные мысли.

Кливленд-стрит представляла собой самую обычную улицу: простые, ничем не примечательные дома, усталые, неряшливо одетые люди… К кому здесь мог ездить Эдинетт целых три раза?

Инспектор зашел в первую попавшуюся лавку, торговавшую скобяными изделиями.

– Слушаю вас, сэр? – Человек с усталым лицом, чинивший чайник, поднял голову и вопросительно посмотрел на нее. – Чем могу вам помочь?

Телман купил ложку – скорее чтобы выказать свое расположение лавочнику, чем потому, что она была ему нужна.

– Моя сестра собирается приобрести дом где-нибудь поблизости отсюда, – солгал он. – Я пообещал ей посмотреть, что это за район. Каково здесь жить? Не очень шумно?

Продавец – с металлической латкой в одной руке и чайником в другой – задумался. Покупатель терпеливо ждал. Наконец лавочник тяжело вздохнул.

– Я уже привык, – печально произнес он. – Живу здесь пять или шесть лет. У вашей сестры есть дети?

– Да, – быстро сказал Телман.

– Тогда лучше улицах в двух отсюда. К северу или востоку. Держитесь подальше от пивоварни и Майл-Энд-стрит. Там слишком многолюдно.

Сэмюэль наморщил лоб.

– Она говорила о Кливленд-стрит. Вроде бы там есть дома, которые могли бы ей подойти, – недорогие и в хорошем состоянии. – Он придвинулся поближе и понизил голос. – Там, случайно, нет злачных заведений?

Хозяин лавки рассмеялся.

– Раньше были, теперь нет. А что?

– Просто любопытно. Так что там, оживленное уличное движение?

– Да нет, не особенно.

– Кареты, повозки и тому подобное?

Телман постарался напустить на себя невинный вид, но у него это, очевидно, не получилось, поскольку его собеседник явно замкнулся в себе.

– Не больше, чем в большинстве других мест. – Он вновь занялся чайником, избегая встречаться взглядом с покупателем. – Сейчас там стало тише. Забудьте все, что я сказал. Я не слышал, чтобы здесь продавались дома, но вы можете поспрашивать.

– Благодарю вас, – сказал Сэмюэль.

Наживать врага не имело смысла. Возможно, ему еще придется обратиться к этому человеку.

Выйдя из лавки, инспектор медленно двинулся по улице, осматриваясь и пытаясь понять, что здесь могло привлечь внимание Эдинетта и почему. Дома, лавки, студия художника, небольшой двор, где продавались бочки, мастерская по изготовлению глиняных трубок, мастерская по ремонту обуви… Эта улица была похожа на тысячу других улиц в бедных районах Лондона. В воздухе витал сладковатый запах, распространявшийся из расположенной неподалеку пивоварни. На пересечении с Девоншир-стрит полицейский купил у уличного торговца сэндвич.

– Вы мне попались очень кстати, – обратился он к нему самым дружелюбным тоном. – Как идет торговля? Я сейчас не встретил на улице ни души.

– Обычно я торгую на Майл-Энд-роуд, – отозвался продавец. – А сейчас иду домой. Вы купили последний сэндвич. – Он улыбнулся, обнажив неровные зубы.

– А мне сегодня не повезло, – произнес Телман с унылым видом. – Проторчал здесь весь вечер, и все без толку. Мой босс потерял цепочку от часов, находясь в гостях у своего друга, который живет где-то здесь. «Поезжай и отыщи ее, – сказал он мне. – Должно быть, я оставил цепочку у него». Записал мне адрес, а я потерял бумажку.

– Как его зовут? – спросил торговец, глядя на Сэмюэля большими голубыми глазами.

– Не знаю. Не успел прочитать записку.

– Цепочка от часов?

– Да. А что? Вы знаете, где она может быть?

Продавец с улыбкой пожал плечами.

– Понятия не имею. А как выглядит ваш босс?

Телман тут же принялся описывать Эдинетта:

– Высокий джентльмен с военной выправкой, очень хорошо одетый, с небольшими усиками. Ходит с высоко поднятой головой, отведя плечи назад.

– Я видел его, – сказал его собеседник, чрезвычайно довольный собой. – Несколько недель назад.

– Он что, был здесь? – Инспектор прилагал все усилия, чтобы не выдать своего волнения, но оно все же отчетливо прозвучало в его голосе. – Вы видели его?

– Говорю же, видел. Так, значит, он послал вас за цепочкой от часов?

– Да. Но если вы видели его, может быть, знаете, в какой дом он заходил? Он очень строг, и если я не привезу ему цепочку или не приведу убедительную причину того, почему мне не удалось ее найти, наверняка обвинит меня в ее краже.

Торговец покачал головой с сочувственным выражением на лице.

– Иногда я радуюсь тому, что работаю не на кого-то, а на себя… Порой приходится тяжело, но зато я ни от кого не завишу. – Он показал пальцем в сторону одного из домов. – Дом номер шесть. Табачно-кондитерская лавка. Туда заходит много людей. Как раз там-то и произошла первая стычка.

– Что за стычка? – спросил Телман делано безразличным тоном.

– Ничего серьезного. Но после этого в Спиталфилдсе стали происходить настоящие драки. А тогда было просто много крика и проклятий. – Лицо продавца сэндвичей исказила гримаса. – Странное дело, все они были иностранцами. Ни одного местного. – Он взглянул на Сэмюэля, прищурившись. – Интересно, почему чужаки собираются именно здесь, чтобы выяснять отношения? А потом быстро исчезают…

Телман почувствовал, как сердце гулко забилось в его груди.

– Так это случилось в табачной лавке? – спросил он сорвавшимся голосом.

Вероятнее всего, этот эпизод ничего не значил.

– Да. – Торговец кивнул, продолжая пристально смотреть на него. – Туда-то и зашел ваш босс. Задал мне тот же самый вопрос и пошел туда, как будто обрадованный.

– Понятно. Большое вам спасибо. Вот, возьмите.

Инспектор достал из кармана монету в шесть пенсов и протянул ее собеседнику. От волнения у него дрожали пальцы. Он ощущал необычайный прилив энергии.

– Выпейте пинту за мое здоровье, – сказал он. – Вы мне очень помогли.

Торговец взял монету, и она тут же исчезла в его кармане.

– Обязательно выпью.

Телман кивнул и быстро направился в сторону указанного дома. Он ничем не отличался от многих других: внизу лавка, где продавались конфеты и табачные изделия, на втором этаже жилые помещения. Почему им так заинтересовался Джон Эдинетт? Полицейский решил зайти туда завтра, когда лавка будет открыта. Пружинистой походкой он пошел обратно в сторону Майл-Энд-роуд.

Однако когда в середине следующего дня ему с большим трудом удалось выкроить время для визита на Кливленд-стрит, его ждало разочарование. Вопреки полученным им сведениям эта лавка представлялась точно такой же, как и тысяча других подобных заведений.

Сэмюэль купил на три пенса мятных леденцов и завязал разговор с владельцем лавки, но, кроме погоды, говорить было практически не о чем. Беседа не клеилась, и его уже начало охватывать отчаяние, когда продавец невзначай упомянул о бедном принце Альберте, умершем от брюшного тифа.

– Думаю, от этого никто не застрахован, – сказал полицейский, чувствуя себя полным идиотом.

– А почему кто-то должен быть застрахован? – отозвался лавочник, закусывая губу. – Члены королевской семьи – такие же люди, как и мы с вами. Ну, наверное, едят лучше, и уж точно лучше одеваются. – Он пощупал тонкую ткань своей куртки. – Но все равно они подхватывают болезни и умирают, подобно всем остальным.

В его голосе отчетливо прозвучала жалость. Телману показалось странным, что человек, живущий в этом районе, явно небогатый и вынужденный много трудиться, сочувствует тем, кто ни в чем не нуждается.

– Вы считаете, у них те же проблемы, что и у нас? – спросил инспектор, стараясь говорить как можно более безразличным тоном.

– Ну, вы, например, можете ходить туда, куда вам заблагорассудится, не так ли? – Хозяин лавки пристально посмотрел на Телмана на удивление ясными серыми глазами. – Можете быть католиком, протестантом, иудеем или верить в бога с шестью руками, если вам так нравится? И жениться на женщине, которая ни во что не верит?

В сознании Сэмюэля всплыл отчетливый образ Грейси с лучистыми глазами и решительно выставленным вперед подбородком, и он разозлился на себя за свою слабость. Это было глупо. Они совершенно не подходили друг другу. Мисс Фиппс, вероятно, больше устроил бы этот лавочник. Она не видела ничего зазорного в том, чтобы находиться в услужении, а Телмана до глубины души возмущало, что кто-то, будь то мужчина или женщина, должен выполнять распоряжения других людей, называть их «сэр» и «мэм» и убирать за ними грязь.

– Конечно, я все это могу, – произнес он более резко, чем намеревался. – Но мне не хотелось бы жениться на женщине, которая не верит в то же, во что верю я. Важнее религии для меня понятия о добре и зле, о том, что справедливо, а что нет.

Его собеседник улыбнулся и снисходительно покачал головой.

– Если вы влюбитесь, вам будет все равно, откуда она родом и во что верит. Вас просто будет тянуть к ней. – Его тон смягчился. – И если вы с нею рассуждаете о добре и зле, значит, не влюблены. Останьтесь друзьями, не женитесь на ней. Если, разумеется, у нее нет денег или чего-нибудь еще.

Телман оскорбился.

– Я ни на ком не женился бы ради денег! – раздраженно заявил он. – Главное в человеке – чувство справедливости. Если вы собираетесь прожить вместе с кем-нибудь всю жизнь, нужно сначала договориться, что порядочно, а что нет.

Продавец тяжело вздохнул. Улыбка исчезла с его лица.

– Возможно, вы правы, – согласился он. – Бог свидетель, любовь может принести много горя, если вы придерживаетесь разных верований и занимаете разное положение в обществе.

Сэмюэль положил леденец в рот, и в этот момент сзади хлопнула дверь. Он инстинктивно повернул голову. Лицо вошедшего человека показалось ему знакомым, хотя он и не мог вспомнить, где его видел.

– Добрый день, сэр. – Лавочник переключил свое внимание с Телмана на нового посетителя. – Чем могу помочь вам, сэр?

Мужчина заколебался, взглянул сначала на инспектора, а затем на продавца.

– Этот джентльмен пришел раньше меня, – вежливо заметил он.

– Я его уже обслужил, – отозвался лавочник. – Что вы желаете?

Прежде чем ответить, новый покупатель снова взглянул на Телмана.

– Ладно, если вы настаиваете. Полфунта табаку…

Брови продавца взмыли вверх.

– Полфунта? Хорошо, сэр. Какого именно? У меня имеются все сорта… виргинский, турецкий…

– Виргинский, – коротко бросил мужчина, сунув руку в карман за деньгами.

И тут полицейский вспомнил, где слышал этот голос. Он принадлежал журналисту по имени Линдон Римус. Этот журналист не давал прохода Питту во время расследования убийства на Бедфорд-сквер, а потом написал статью, вызвавшую скандал. Зачем он явился сюда? Наверняка не за тем, чтобы купить сразу полфунта табаку. И едва ли он отличал виргинский табак от турецкого. Римус пришел явно с другой целью, но присутствие Телмана смутило его.

– Благодарю вас, – сказал инспектор лавочнику. – Доброго вам дня.

Выйдя на улицу, он прошел около сорока ярдов до широкого дверного проема, откуда можно было наблюдать за дверьми табачно-кондитерской лавки, оставаясь незамеченным. По прошествии десяти минут Сэмюэл задумался, нет ли в лавке задней двери, выходящей в переулок. Что там так долго делал Римус? На этот вопрос существовал лишь один мало-мальски разумный ответ: то же самое, что и Телман, – а именно, пытался выяснить причину убийства, совершенного Джоном Эдинеттом.

Время шло. По улице двигался нескончаемый поток экипажей и повозок в обоих направлениях. Прошло еще десять минут, когда наконец Линдон вышел из лавки. Оглядевшись, он перешел на другую сторону улицы и направился на юг. Пройдя в ярде от Сэмюэля, заметил его, узнал и остановился. Полицейский улыбнулся.

– Удалось что-нибудь разузнать, мистер Римус? – спросил он.

Веснушчатое лицо журналиста с резкими чертами вытянулось от удивления, но он быстро взял себя в руки и сказал беспечным тоном:

– Пожалуй, нет. Есть идеи, пока еще не связанные друг с другом. Может быть, ваше присутствие здесь что-то означает?

– Всего лишь мятные леденцы, – ответил Телман с улыбкой. – Это лучше, чем табак. Я не различаю сорта табака, как и вы.

– А вас все еще интересует дело Эдинетта? – спросил Римус. – Интересный человек. – Его глаза сощурились. – Но что вам еще нужно? Вы ведь добились обвинительного приговора. Чего вы хотите?

– Я? – спросил Сэмюэль, изображая удивление. – Ничего. Вы думаете, здесь есть что-то еще?

– Мотив, – ответил Линдон. – Феттерс когда-нибудь приходил сюда?

– С чего вы взяли, что он мог сюда приходить? Вам об этом сказал лавочник?

Репортер поднял брови.

– Я не спрашивал его об этом.

– Стало быть, вас интересует не Феттерс, – заключил Телман.

На мгновение Римус смутился. Он сказал больше, чем следовало, но, взяв себя в руки, взглянул на инспектора с лукавой улыбкой.

– Феттерс и Эдинетт… разве это не одно и то же?

– Вы не говорили, что вас интересует Эдинетт, – заметил полицейский.

Линдон сунул руки в карман и медленно двинулся в сторону Майл-Энд-роуд. Телман пошел рядом с ним.

– Ничего нового узнать не удалось, так ведь? – задумчиво произнес Римус. – Ни мне, ни вам. Вероятно, у него действительно была веская причина для убийства Феттерса. И я думаю, она связана с другим преступлением, довольно серьезным, о котором никому не известно… вам так не кажется?

У Сэмюэля не было ни малейшего желания рассказывать ему что-либо о Питте.

– Очень может быть, – согласился он. – И в этой лавке меня, конечно, интересовали не только мятные леденцы.

Журналист криво усмехнулся и слегка ускорил шаг. Несколько секунд они шли молча, пересекая улицу, ведущую в сторону пивоварни.

– Будьте осторожны, многие влиятельные люди постараются помешать вам, – сказал вдруг Линдон. – Я полагаю, сюда вас послал мистер Питт?

– А вас – мистер Десмор? – парировал Телман, вспомнив, как кэбмен рассказывал о визите Эдинетта в редакцию газеты Дисмора.

На мгновение Римус растерялся, но быстро взял себя в руки.

– Я независимый журналист и никому не подотчетен. Странно, что вы, столь проницательный детектив, не знали об этом.

Полицейский недовольно хмыкнул. Итак, теперь Линдону известно, что его тоже интересует, почему Эдинетт убил Феттерса, и делиться своей информацией с ним он не намерен.

Когда они достигли Майл-Энд-роуд, Римус попрощался и влился в толпу, двигавшуюся в западном направлении, а у Телмана внезапно возникло желание последовать за ним. Это оказалось труднее, чем он предполагал, – прежде всего поскольку транспортный поток составляли по большей части грузовые телеги и повозки, а не экипажи, а главным образом потому, что Римус догадывался, что за ним следят, и хотел уйти от слежки.

Сэмюэлю потребовалось несколько спринтерских бросков, множество извинений и немного удачи, чтобы не упустить его из виду. Спустя полчаса он ехал в экипаже по Лондонскому мосту. За железнодорожным вокзалом Линдон, ехавший впереди него, вышел из экипажа. Он расплатился с кучером, взбежал по ступенькам лестницы вверх и скрылся за дверями больницы Гая. Телман тоже расплатился с кучером и последовал за ним, войдя в здание больницы. Однако журналиста нигде не было видно. Полицейский подошел к привратнику, описал Римуса и спросил, куда направился этот человек.

– Он спросил, где находится административная часть, – ответил привратник, – и пошел в ту сторону.

Инспектор поблагодарил его и поспешил в указанном направлении, но репортера и след простыл. Проблуждав полчаса по коридорам, Сэмюэль покинул больницу и переехал на поезде через реку обратно на север. К шести часам вечера он уже был на Кеппел-стрит.

В течение нескольких минут Телман стоял перед задней дверью дома, набираясь смелости, чтобы постучать. Ему не хотелось встречаться с Шарлоттой, поскольку он ничем не смог помочь Питту и был уверен, что она расстроится, услышав неутешительные новости, так что не знал, как ему вести себя. Только мысль о том, с каким презрением будет потом смотреть на него Грейси, удержала инспектора от того, чтобы сбежать. Рано или поздно ему придется столкнуться с нею, и, если отложить эту встречу, она будет только мучительнее. Телман сделал глубокий вдох, а затем медленно выдохнул, но все же никак не мог заставить себя постучать в дверь. Может быть, следует узнать кое-что еще, прежде чем увидеться с Грейси? В конце концов, он еще мало что знал. У него не имелось ни малейшего представления, зачем Римусу понадобилось идти в больницу Гая.

Неожиданно дверь распахнулась, и горничная Питтов испустила крик, едва не налетев на полицейского. Выскользнувшая из ее рук кастрюля с глухим стуком ударилась о ступеньку.

– Вот дубина! – со злостью воскликнула девушка. – Какого черта вы торчите здеся с постным лицом?! Шо случилось?

Телман наклонился, поднял кастрюлю и протянул ее служанке.

– Я пришел рассказать вам, что мне удалось выяснить, – сухо сказал он. – Не следует вот так бросать хорошие кастрюли, иначе они уже не будут хорошими.

– Я не уронила бы ее, если б вы не напугали меня до полусмерти, – сказала Фиппс, все еще сердясь. – Чего ж вы не постучали, как делают все нормальные люди?

– Я собирался, – сказал инспектор.

Это не было ложью. В конце концов он обязательно постучал бы. Служанка смерила его взглядом.

– Входите. Не на ступеньках же мы с вами будем разговаривать!

Она повернулась, прошелестев юбкой, и вошла обратно в дом. Сэмюэль прошел за ней через судомойню в кухню, закрыв за собой обе двери. Если Шарлотта и находилась дома, ее не было видно.

– И говорите тише, – предупредила Грейси, словно прочитав его мысли. – Миссис Питт наверху читает книгу Дэниелу и Джемайме.

– Джемайма ведь сама умеет читать! – удивился Телман.

– Уж понятно, умеет, – сказала горничная, сдерживая раздражение. – Но ее отца нет дома, и нам ничего не известно о нем. Никто не знает, каково ему приходится и шо с ним будет. Чтение отвлекает от этих мыслей. – Она шмыгнула носом и отвернулась, не желая, чтобы гость видел слезы на ее лице. – Так шо вы разузнали? Наверное, хотите чашку чая? И кусочек пирога?

– Да, пожалуйста.

Полицейский сел на стул, а Грейси, повернувшись к нему спиной, поставила на каминную полку чайник с водой и достала заварочный чайник, две чашки и несколько кусков черничного пирога. Сэмюэль наблюдал за ее быстрыми движениями, рассматривал ее худенькие плечи, хлопчатобумажное платье, тонкую талию… Ему очень хотелось утешить ее, но она была слишком горда, чтобы позволить ему это. Да и что он мог бы сказать ей? Горничная все равно не поверила бы, если б он стал лгать, что все будет хорошо. За двадцать один год жизни она видела немало настоящих трагедий. Иногда справедливость торжествовала, но далеко не всегда.

И все же инспектор должен был что-то сказать. Висевшие на стене часы тикали, отсчитывая минуты. Начинал посвистывать чайник. Как всегда, в кухне было тепло, уютно и стоял сладостный аромат. Здесь, как нигде, он чувствовал себя на удивление счастливым.

Грейси со стуком поставила на стол заварочный чайник, едва не разбив его.

– Так вы будете говорить аль нет? – спросила она довольно резким тоном.

– Да… буду, – так же резко ответил Сэмюэль, злясь на себя за то, что хотел прикоснуться к ней, утешить ее, заключить в объятия и прижать к себе. Он откашлялся и едва не поперхнулся. – Эдинетт приезжал на Кливленд-стрит, в районе Майл-Энд-роуд, по меньшей мере трижды. И в последний раз был чем-то взволнован. Оттуда он отправился прямо к Торольду Дисмору, владельцу газеты, журналисты которой постоянно обрушиваются с нападками на королеву и пишут, что принц Уэльский тратит слишком много денег.

Служанка замерла на месте, насупив брови. Ее глаза выражали смятение.

– Шо жельтмену вроде мистера Эдинетта делать на Майл-Энд-роуд? Ежели он искал шлюху, их можно найти сколь угодно гораздо ближе, и куда более чистых.

– Я знаю. Но он посещал там не бордель, а лавку табачных и кондитерских изделий.

– Он ездил на Майл-Энд-роуд за табаком? – недоверчиво спросила девушка.

– Нет. Он посещал лавку с какой-то другой целью, пока не знаю, с какой именно. Но когда я сегодня сам пришел в эту лавку, туда явился не кто иной, как Линдон Римус, журналист, который пытался раскопать всевозможную грязь, когда мистер Питт занимался расследованием убийства на Бедфорд-сквер.

Телман вдруг подался вперед и поставил локти на чисто вымытую деревянную крышку стола.

– Пока я находился в лавке, он не сказал ни слова, но оставался там еще двадцать минут после моего ухода. Мне об этом известно, потому что я ждал его. И когда он оттуда вышел, я обратился к нему.

Грейси смотрела на него во все глаза, и в реальность ее вернул лишь оглушительный свист чайника. Она сняла его с каминной полки и тут же забыла о нем.

– И шо? – спросила она. – Шо ему спонадобилось в энтой лавке?

– Еще не знаю, – ответил ее гость. – Но его интересует скандал, и он считает, что кое-что разузнал. Он разволновался, увидев меня в лавке, и попытался выяснить, что я там делаю. Встреча со мной, по его мнению, является доказательством того, что он на верном пути. Римус признался, что это дело связано с Эдинеттом.

Грейси села за стол напротив полицейского.

– Продолжайте.

– После того как он попрощался со мной, я последовал за ним. Римус пытался оторваться от меня, но я не отставал.

– И куда он направился?

Горничная не сводила с рассказчика глаз.

– На южный берег реки, в больницу Гая… Но там я его потерял, – признался он.

– Больница Гая… – медленно повторила Грейси.

Затем наконец она встала, заварила чай в чайнике и поставила его на стол настаиваться.

– А почему он хотел оторваться от вас?

– Потому что это имеет какое-то отношение к Эдинетту, – ответил Телман. – Но мне пока ничего не известно.

– Вам нужно обязательно все выяснить, – решительно сказала Грейси. – Потому как мы должны доказать, шо мистер Питт правильно обвинил Эдинетта в убивстве из злого умысла… Хочете кусочек пирога?

– Да, пожалуйста.

Сэмюэль взял самый большой кусок с тарелки, протянутой ему Грейси. Он уже давно оставил всякие церемонии. Это был самый вкусный пирог, какой он когда-либо ел в своей жизни.

Грейси смотрела на него с самым серьезным видом.

– Вы выясните, шо это было, да? Я имею в виду, шо взаправду произошло и почему?

Телману хотелось, чтобы ее преклонение перед ним составляло хотя бы десятую часть ее преклонения перед Томасом. И все же надежда, которую излучало ее лицо, пусть даже порожденная отчаянием, вызывала восхищение и внушала опасение. Сможет ли он оправдать ее? Инспектор весьма смутно представлял, что ему следует делать дальше. Что сделал бы Питт на его месте?

Ему нравился его шеф, он вынужден был это признать, хотя они и расходились во мнениях по многим вопросам. В свое время Сэмюэля сильно возмутило назначение Томаса на должность суперинтенданта. Он не был джентльменом и не мог ожидать от своих подчиненных, что те будут подчиняться ему в большей степени, чем любому другому обычному полицейскому. Однако Питту довольно редко изменяло благоразумие, хотя он и отличался некоторой эксцентричностью.

Хорошо это или плохо, но суперинтендант Питт вошел в жизнь Телмана. Инспектор часто бывал у него дома, они расследовали вместе много дел. И помимо всего прочего, их связывала Грейси.

– Да, конечно, – ответил ей Сэмюэль с набитым ртом, жуя пирог.

– Вы проследите за энтим Римусом? – не оставляла она его в покое. – Миссис Питт пытается разузнать как можно больше об мистере Феттерсе, но покамест энто ей не оченно удается. Я скажу вам, ежели она узнает шо-нибудь новое.

Девушка выглядела усталой и напуганной.

– Вы ж ведь не бросите энто дело, правда? – не унималась она. – Никто энтого не сделает, кроме нас!

– Я ведь уже сказал вам, – спокойно произнес полицейский, встречаясь с ней взглядом. – Я постараюсь все выяснить. Ешьте свой пирог, а то вы похожи на тощего четырехпенсового кролика. И налейте чаю.

– Он покамест не заварился, – сказала служанка.

Тем не менее она налила гостю полную чашку.

Глава 6

Шарлотта открыла утреннюю газету – скорее от чувства одиночества, чем из интереса к политическим событиям, описаниями которых она изобиловала, поскольку партии готовились к грядущим выборам. Журналисты ополчились на мистера Гладстона, понося его за игнорирование всех вопросов, за исключением Го́мруля[7], и отказ от всяких усилий по введению восьмичасового рабочего дня. Но миссис Питт не рассчитывала на честность и справедливость со стороны прессы.

В газете сообщалось также о железнодорожной катастрофе в Гуизли, на севере. Два человека погибли, несколько получили ранения. Банк «Нью ориентал бэнк корпорейшн» был вынужден изъять капиталы и приостановить некоторые платежи. Значительно снизилась цена на серебро. Упали котировки акций на биржах Мельбурна и Сингапура. Разорилась «Гатлинг ган компани». Маврикий серьезно пострадал от разрушительного урагана.

Дальше читать женщина не стала. Ее взгляд скользнул по странице вниз, и вдруг в глаза ей бросилось набранное жирным шрифтом объявление о том, что Джон Эдинетт должен быть казнен этим утром в восемь часов. Она инстинктивно взглянула на настенные часы – те показывали без четверти восемь. Миссис Питт пожалела, что не прочитала объявление позже, хотя бы на полчаса. Как она могла забыть об этом? Надо было посчитать дни и воздержаться от просмотра сегодняшних газет!

Эдинетт убил Мартина Феттерса, и чем больше Шарлотта узнавала о последнем, тем большей симпатией проникалась к этому человеку. Он был подлинным энтузиастом, отважным человеком и оптимистом, любившим жизнь во всем ее многообразии. У него была страсть к знаниям, и, судя по его научным трудам, он стремился делиться ими со всеми, кого это могло интересовать. Его смерть явилась утратой не только для его жены, археологии и хранителей древних артефактов, но и для всех, кто был с ним знаком.

Как бы то ни было, казнь Эдинетта ничего не меняла. Шарлотта сомневалась, что эта мера может положить конец убийствам в будущем. Предотвратить преступление способна неотвратимость наказания, но не его суровость. Если человек думает, что совершенные им деяния могут остаться безнаказанными, вероятность возмездия его не останавливает.

Открылась задняя дверь, и в кухню вошла Грейси, несшая несколько приобретенных на рынке селедок.

– Ну вот, ужин у нас есть, – весело сказала она, положив рыбу на тарелку и убрав ее в шкаф для продуктов.

Девушка продолжала рассеянно разговаривать сама с собой о том, что подойдет для того или иного блюда, сколько муки и картофеля у них осталось и хватит ли им луковиц. Теперь они расходовали много лука при приготовлении своей очень простой пищи.

В последнее время Грейси выглядела озабоченной, и Шарлотта полагала, что это связано с инспектором Телманом. Ей было известно, что он приходил к ним на днях, хотя она и не видела его, а лишь слышала его голос. Шарлотта не вышла из комнаты, поскольку вид Сэмюэля, сидящего на месте Питта, лишь усугубил бы терзавшее ее ощущение одиночества. Миссис Питт была рада за горничную и сознавала – лучше, чем сама Грейси, – что Телман ведет безуспешную борьбу со своими чувствами к ней. Но сейчас ей было бы чрезвычайно трудно изображать бодрость духа. Она изнемогала от тоски по мужу. Без него вечера казались ей пустыми и бесконечно длинными. Некому было рассказать о том, как прошел день, пусть даже он и не был отмечен мало-мальски значимыми событиями. Темой разговора зачастую становились такие банальности, как распустившийся в саду цветок, гулявшая среди соседей сплетня или какое-нибудь забавное происшествие. И если у Шарлотты что-то шло не так, она нередко ничего не говорила супругу, поскольку сознание того, что всегда можно поделиться с ним своими проблемами, само по себе служило ей утешением. Странное дело, думала она теперь, неразделенное счастье ощущается лишь вполовину, в то время как неразделенное несчастье переносится вдвойне тяжелее.

Но гораздо сильнее одиночества миссис Питт мучило беспокойство о том, нормально ли Томас питается, тепло ли ему и есть ли кому стирать его одежду. Находит ли он хотя бы частицу душевного тепла, которую ощущал в лоне семьи? Женщина испытывала постоянную тревогу из-за грозившей ему опасности – не столько со стороны анархистов, бомбистов и всех тех, кого он разыскивал, сколько со стороны куда более могущественных врагов из «Узкого круга».

До нее не сразу дошло, что пробили часы. Грейси добавила угля в огонь.

Шарлотта старалась отвлекаться от преследовавших ее мыслей, и в течение дня ей это удавалось. Но вечерами, когда повседневные заботы отступали на задний план, в ее душе поселялся страх. Морально она была опустошена, но физически не чувствовала себя в достаточной мере уставшей. Ей не доводилось бывать в Спиталфилдсе, но она отчетливо представляла темные улицы, промозглую сырость, маячащие в дверных проемах фигуры и чувство постоянной опасности. Сколько раз она лежала ночью без сна, напряженно прислушиваясь к каждому шороху, остро ощущая пустоту рядом с собой и с болью в душе думая о том, где он сейчас, лежит ли тоже без сна, как и она, тоскует ли по ней…

Порою делать вид в присутствии детей, будто у нее всё в порядке, представлялось невыполнимой задачей, но чаще миссис Питт удавалось без особого труда справляться с ней благодаря силе воли. Скольким женщинам на протяжении многих столетий приходилось переживать то же самое, когда их мужья отправлялись воевать и открывать новые земли или просто сбегали, будучи безответственными или неверными? Шарлотта, по крайней мере, знала, что все эти случаи не имеют отношения к Томасу и что он вернется, когда сможет или когда она сможет найти ответ на вопрос, почему Эдинетт убил Мартина Феттерса – достаточно обоснованный, чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений в его виновности, даже у членов «Узкого круга».

Шарлотта закрыла газету и отодвинула свой стул от стола – в тот самый момент, когда в кухню вошли Дэниел и Джемайма, чтобы позавтракать, прежде чем идти в школу. Сегодня ей требовалось чем-то занять себя, и если даже у нее не было особых дел, их следовало придумать.

Часы показывали четверть девятого. Миссис Питт не слышала, как они пробили восемь часов. Джон Эдинетт должен был уже быть мертв, и, наверное, его тело со сломанной шеей – каковым было тело и Мартина Феттерса – уже сняли с виселицы, дабы зарыть в безвестной могиле, а его душа отправилась держать ответ за совершенное им преступление перед судьей, которому известно все. Шарлотта улыбнулась детям и принялась готовить завтрак.

Было начало одиннадцатого. Миссис Питт перебирала постельное белье в шкафу – второй раз за неделю, – когда по лестнице поднялась Грейси, чтобы сообщить ей о визите миссис Рэдли, хотя в этом не было никакой необходимости, ибо Эмили Рэдли, сестра Шарлотты, отставала от горничной всего на одну ступеньку. В темно-зеленом костюме для верховой езды, маленькой шляпке с жесткими краями и высокой тульей и жакете, подчеркивающем изящество ее стройной фигуры, Эмили выглядела потрясающе элегантно. Она слегка раскраснелась, а ее распущенные волосы на пропитанном влагой воздухе свернулись в колечки.

– Чем это ты занимаешься? – спросила она старшую сестру, обведя взглядом разбросанные по полу простыни и наволочки.

– Перебираю белье, чтобы заштопать прорехи, – ответила миссис Питт, внезапно осознав, насколько убого и неопрятно она выглядит на фоне гостьи. – Ты уже забыла, как это делается?

– Я не уверена, что когда-либо это знала, – беззаботно ответила Эмили.

По сравнению с Шарлоттой она вышла замуж куда более удачно в социальном и финансовом плане. Ее первый муж обладал как титулом, так и состоянием. Он погиб несколько лет назад, и, выдержав период траура, она вновь вышла замуж, на сей раз за привлекательного и обаятельного мужчину, у которого не было почти ничего. Чрезмерные амбиции Эмили подвигли его баллотироваться в парламент, и со временем ему удалось попасть в ряды его членов.

Грейси удалилась, спустившись вниз, а Шарлотта вернулась к куче белья и продолжила сворачивать и аккуратно укладывать обратно в шкаф простыни и наволочки.

– Томас все еще в отъезде? – спросила миссис Рэдли, слегка понизив голос.

– Разумеется, – ответила ее сестра несколько резким тоном. – Я же тебе говорила, что он уехал надолго, а как надолго, точно неизвестно.

– Вообще-то ты мне почти ничего не сказала, – возразила Эмили, взяв одну из наволочек и свернув ее. – Ты говорила загадками и была как будто бы расстроена. Я пришла посмотреть, всё ли у тебя в порядке.

– А что бы ты сделала, если б выяснилось, что у меня не всё в порядке?

Шарлотта принялась складывать очередную простыню. Ее гостья взялась за противоположный конец, помогая ей.

– Дала бы тебе возможность устроить ссору и немного разрядиться, – заявила она. – Судя по всему, это как раз то, что тебе необходимо в данный момент.

Застыв на месте, миссис Питт воззрилась на сестру. Несмотря на внешний лоск и попытку острить, в глазах Эмили сквозила тревога.

– Со мною всё нормально, – сказала Шарлотта более мягким тоном. – Я просто переживаю за Томаса.

Сестры не раз помогали ему прежде при проведении расследований, и миссис Рэдли прекрасно знала, какие отношения связывали Шарлотту с мужем, а также была в курсе существования «Узкого круга». Миссис Питт не могла сказать ей, где находится ее муж, но могла объяснить причину его отсутствия.

– Что все это значит? – спросила Эмили. Она чувствовала: за тем, что рассказала ей сестра, кроется нечто большее, и в ее голосе прозвучали тревожные нотки.

– «Узкий круг», – произнесла Шарлотта вполголоса. – Я думаю, Эдинетт входил в него, даже уверена в этом. Они не простят Томасу того, что он добился для него обвинительного приговора… – Она судорожно вздохнула и добавила: – Его повесили сегодня утром.

Миссис Рэдли помрачнела.

– Я знаю. Читала в газетах. Журналисты продолжают гадать, виновен он или нет. Похоже, никто понятия не имеет, зачем ему это было нужно. А у Томаса есть какое-нибудь объяснение или хотя бы предположение?

– Нет.

– И он не пытается выяснить?

– У него нет такой возможности, – тихо сказала Шарлотта, глядя на разбросанное по полу белье. – Его перевели с Боу-стрит… в Ист-Энд… разыскивать анархистов.

– Что? – Эмили пришла в ужас. – Это ужасно! Ты обращалась к кому-нибудь?

– Никто не в состоянии помочь. Корнуоллис уже сделал все, что только мог. По крайней мере, пока Томас находится в Ист-Энде, инкогнито, неизвестно где, они не смогут до него добраться.

– В Ист-Энде, инкогнито?

Лицо Эмили явственно отражало страшные картины, которые рисовало ее воображение. Шарлотта повернула голову в сторону.

– С ним может случиться что угодно, и я узнаю об этом неизвестно когда.

– Ничего с ним не случится, – быстро сказала младшая сестра. – И действительно, там он в большей безопасности, чем здесь.

Но в ее тоне было больше отчаянной смелости, чем убежденности.

– Что мы можем сейчас сделать? – спросила она.

– Я была с визитом у миссис Феттерс, – ответила миссис Питт, стараясь придерживаться того же позитивного тона, – но ей ничего не известно. А сейчас я пытаюсь придумать, что предпринять дальше. Эти двое наверняка из-за чего-то поссорились, но чем больше я узнаю о Мартине Феттерсе, тем в большей степени он представляется мне человеком, не способным причинить кому-либо зло.

– Значит, ты не там ищешь, – сказала Эмили. – Полагаю, ты перебрала все очевидные варианты – деньги, шантаж, женщина, соперничество и прочее? Кажется, они были друзьями? Что их связывало?

– Путешествия и мечта о политических реформах, как сказала его жена. – Шарлотта сложила и убрала последнюю простынь. – Хочешь чаю?

– Не особенно. Но я предпочла бы посидеть на кухне, чем стоять перед шкафом для постельного белья, – ответила миссис Рэдли. – Интересно, можно ли серьезно поссориться из-за путешествий?

– Сомневаюсь. К тому же они ездили в разные места. Мистер Феттерс – на Ближний Восток, Эдинетт – во Францию, а когда-то он жил в Канаде.

– Тогда виновата политика.

Женщины спустились по лестнице и прошли по коридору в кухню, где Эмили перекинулась парой слов с Грейси. В любом другом доме она не стала бы разговаривать с горничной, но ей было хорошо известно о том, как Шарлотта относится к этой девушке.

Хозяйка дома поставила чайник на огонь.

– Они оба жаждали реформ, – продолжила она прерванный разговор.

Ее сестра опустилась на стул.

– А разве не все их жаждут? Джек говорит, что они крайне необходимы. – Она взглянула на свои руки, лежавшие на столе – маленькие, изящные, удивительно сильные. – Волнения происходили всегда, но сегодня ситуация значительно хуже, чем даже десять лет назад. В Лондон съезжается множество иностранцев, а работы на всех не хватает. Думаю, анархисты здесь появились еще несколько лет назад, но сейчас их число возросло, и настроены они очень решительно.

Шарлотте все это было известно – об этом часто писали в газетах, в том числе и о суде над анархистом, обвиненным в убийстве Карно[8]. Знала она также, что в Лондоне анархистов больше всего в Ист-Энде, отличавшемся ужасающей нищетой и высочайшим уровнем недовольства населения. Это был официальный предлог для откомандирования туда Питта.

– В чем дело? – спросила Эмили, увидев на лице сестры выражение испуга.

– Ты считаешь, они действительно представляют опасность? Я имею в виду более серьезную, чем отдельный безумец?

Миссис Рэдли молчала, не спеша отвечать. «Почему? – подумала Шарлотта. – Может быть, она подыскивает подходящие слова, собирается с мыслями или, хуже того, медлит из деликатности?» Тогда ответ должен был быть поистине страшным. Уклончивость была не в характере ее сестры.

– Да, – негромко произнесла Эмили, когда Грейси поставила перед ними чашки с чаем. – Я думаю, Джек тревожится не из-за безумцев-анархистов, а по поводу настроений в обществе. Монархия крайне непопулярна, и вовсе не среди тех, от кого это можно было бы ожидать, а среди весьма важных персон, которых ты никогда не заподозрила бы в этом.

– Непопулярна? – с изумлением переспросила миссис Питт. – В каком плане? Я знаю, люди считают, что королева должна делать гораздо больше того, что она делает, но они говорят это уже лет тридцать. По мнению Джека, сейчас ситуация изменилась?

– Не знаю, насколько она изменилась. – Было видно, что Эмили тщательно подбирает слова. – Но Джек считает, что она стала гораздо серьезнее. Принц Уэльский тратит огромные суммы денег, по большей части взятых в долг. Он должен всем и, судя по всему, уже не может остановиться. И даже если он понимает, какой причиняет вред, ему нет до этого никакого дела.

– Политический вред? – уточнила Шарлотта.

– В том числе и политический, – ответила ее гостья, понизив голос. – Есть люди, которые считают, что смерть старой королевы станет концом монархии.

Миссис Питт в изумлении воззрилась на сестру.

– В самом деле?

Для нее это стало чрезвычайно неприятной новостью, хотя она и не смогла бы точно сказать почему. Без монархии жизнь лишилась бы некоторой красочности, определенного очарования. Даже если вы никогда не видели графинь и герцогинь, даже если вам не суждено было стать леди и тем более принцессой, в их отсутствие мир стал бы несколько более серым. У нации должны быть свои герои, подлинные или ложные. Аристократы не отличались особым благородством, но если герои, которые займут их место, не обязательно должны выбираться за добродетели или достижения, их можно выбирать за богатство или красоту.

Миссис Питт сознавала, насколько глупы подобные рассуждения. Нужно было думать о возможных переменах, а перемены, порожденные ненавистью, страшили, поскольку они зачастую осуществлялись бездумно, без учета многих важных моментов.

– Так сказал Джек, – добавила Эмили и пристально посмотрела на сестру, забыв про чай. – И больше всего его тревожит то, что могущественные и влиятельные роялисты сделают все, чтобы сохранить существующее положение. – Она закусила губу. – Я потребовала, чтобы он объяснил подробнее, но так ничего от него и не добилась. Он замкнулся в себе, как делает всегда, когда не очень хорошо себя чувствует. Мне даже показалось, что он чего-то боится.

Миссис Рэдли замолчала и опустила глаза, вновь устремив взгляд на свои руки, как будто ей стало стыдно. Вероятно, она жалела, что сказала много лишнего, чего не следовало говорить.

Шарлотта почувствовала, как у нее по спине пробежал холодок. Слишком уж многое вызывало у нее страх. Она хотела знать больше, но давить на Эмили не было смысла. Если б та могла рассказать ей что-то, то обязательно рассказала бы. Это была довольно тягостная мысль, навевавшая ощущение одиночества.

– Никогда не осознаешь истинную ценность того, что имеешь, со всеми сопутствующими проблемами, пока кто-то не начнет угрожать уничтожить это и заменить собственными идеями, – произнесла миссис Питт с грустью в голосе. – Я не возражаю против небольших перемен, но не хочу, чтобы они были радикальными. Перемены ведь могут быть небольшими? Или им непременно нужно разрушить существующий порядок до основания, чтобы создать на его руинах что-то иное?

– Это зависит от людей, – ответила Эмили с едва заметной печальной улыбкой. – Если королева уступит, то нет. Если же она последует примеру Марии-Антуанетты, то тогда вопрос встанет так: либо корона, либо гильотина.

– Неужели Мария-Антуанетта была так глупа?

– Не знаю. Это просто пример. Никто не собирается обезглавить нашу королеву. По крайней мере, я не думаю, что такое может произойти.

– Французы, наверное, тоже поначалу не собирались, – сухо заметила Шарлотта.

– Мы не французы, – резко возразила ее сестра.

– Вспомни Карла Первого, – сказала миссис Питт, представив замечательное полотно Ван Дейка, изображающее этого несчастного человека, хранившего верность своим убеждениям до самого эшафота.

– Это не была революция, – продолжала упорствовать Эмили.

– Разве гражданская война лучше?

– Все это лишь разговоры. Политикам вечно что-то мерещится. Если б не это, было бы что-нибудь другое – Ирландия, налоги, восьмичасовой рабочий день, дренаж… – Миссис Рэдли манерно пожала плечами. – Если перед нами не стоит серьезная проблема, зачем нам нужно искать ее самим?

– Наверное, не нужно… по крайней мере, большинству из нас.

– Этого-то они и боятся.

Эмили поднялась со стула.

– Хочешь сходить с нами в Национальную галерею на выставку?

– Нет, спасибо. Я хочу еще раз навестить миссис Феттерс. Возможно, ты права и все дело в политике.

* * *

Шарлотта приехала на Грейт-Корэм-стрит в начале двенадцатого. Трудно было выбрать более неподходящее для визита время, зато в эту пору она вряд ли столкнулась бы здесь со знакомыми, которым пришлось бы объяснять причину своего присутствия в этом районе.

Джуно была рада видеть ее и не пыталась скрыть это. Ей явно хотелось поговорить с кем-нибудь, чтобы облегчить душу.

– Входите, – сказала она с улыбкой. – Есть новости?

– К сожалению, нет.

Миссис Питт испытывала чувство вины из-за того, что ей не удалось что-либо разузнать. В конце концов, утрата, понесенная этой женщиной, была значительно большей, чем то, что случилось с ней самой.

– Я много размышляла, но так и не смогла до чего-нибудь додуматься. Правда, у меня появились кое-какие идеи, – сказала она.

– Я могу чем-нибудь помочь вам?

– Возможно. – Шарлотта села в предложенное ей кресло, в той же самой очаровательной, уютной комнате, выходящей окнами в сад. Сегодня, по случаю прохладной погоды, дверь была закрыта. – Судя по всему, мистера Феттерса и Джона Эдинетта объединяла мечта о политических реформах.

– О да, Мартин страстно мечтал о них, – подтвердила хозяйка дома. – Он ратовал за их проведение и написал на эту тему множество статей. У него было много знакомых, разделявших его взгляды, и он верил, что когда-нибудь наступит их день.

– У вас есть эти статьи? – спросила ее гостья.

Она не знала, какой от них может быть толк, но пока не могла придумать ничего лучшего.

– Они хранятся среди его бумаг. – Джуно поднялась с кресла. – Полицейские, конечно, просматривали их, но бумаги все еще лежат на столе в его кабинете. У меня не хватило духу снова в них рыться.

Она вышла из комнаты и пересекла вестибюль, направляясь в сторону кабинета. Шарлотта последовала за ней.

Кабинет был не столь просторен, как библиотека, и не так ярко освещен из-за меньшего размера окон. Однако там тоже царила приятная атмосфера, и было видно, что это помещение активно использовалось: отдельный книжный шкаф заполнен книгами, два толстых тома лежат на отделанной кожей крышке стола; полки, висящие на стене позади стола, заставлены журналами.

Джуно остановилась. Ее лицо помрачнело.

– Не знаю, что мы сможем тут найти, – беспомощно произнесла она. – Полицейским удалось обнаружить лишь какую-то странную записку по поводу встречи и еще два или три письма от Джона… мистера Эдинетта… из Франции. В них нет ничего личного – только красочные описания некоторых мест в Париже, главным образом связанных с революционными событиями. Мартин написал несколько статей об этих местах, и Эдинетт говорил, насколько большее значение они приобрели для него после того, как Мартин о них рассказал.

Ее голос задрожал от нахлынувших эмоций при воспоминании о том, как недавно все это было и как много с тех пор изменилось. Она подошла к полкам, висевшим позади стола, взяла несколько журналов и быстро пролистала их.

– Вот здесь эти статьи. Хотите прочитать?

– Да, пожалуйста, – сказала Шарлотта, поскольку все равно не знала, с чего начать.

Джуно протянула ей журналы. Миссис Питт заметила на их обложках надпись, гласившую о том, что они изданы Торольдом Дисмором. Она открыла один из них и принялась читать статью, написанную Мартином Феттерсом в Вене и посвященную местам, где в 1848 году революционеры сражались с войсками простоватого императора Фердинанда, пытаясь вынудить его провести реформы, принять новые законы, облегчить налоговое бремя и устранить разного рода несправедливости. Поначалу она намеревалась бегло пробежать статью глазами, чтобы кратко ознакомиться с убеждениями автора, но зачиталась и в итоге не пропустила ни единой фразы. Слова моментально превращались в живые образы, насыщенные страстью и болью, и Шарлотта совершенно забыла о том, что находится в кабинете дома на Грейт-Корэм-стрит и что в нескольких футах от нее сидит миссис Феттерс. В ее сознании звучал голос Мартина Феттерса, она видела его лицо, преисполненное восторга по поводу беззаветной отваги мужчин и женщин, отстаивавших свои права с оружием в руках. Она отчетливо ощущала его отчаяние, когда он говорил об их поражении, и надежду на то, что однажды настанет день, когда их цели будут достигнуты.

Затем женщина перешла к следующей статье, написанной в Берлине. Суть ее была примерно та же: восхищение красотами города и индивидуальностью его жителей, их попытки обуздать произвол милитаристского правления в Пруссии и в конце концов их поражение.

Далее следовала более объемистая статья из Парижа – вероятно, та самая, на которую ссылался Эдинетт в письмах, найденных Питтом. Она была наполнена нежной любовью к славному городу, оскверненному террором, и надеждой, настолько пылкой, что та задевала за живое даже через посредство печатных слов.

Феттерс побывал возле дома Дантона и прошел весь путь, по которому его доставили в повозке к эшафоту, где он, находясь на вершине своего величия, потерял все и наблюдал за тем, как революция пожирает своих детей – физически и, что еще ужаснее, духовно.

Феттерс стоял на рю Сент-Оноре, рядом с домом плотника, где жил Робеспьер, пославший на страшную смерть тысячи людей и впоследствии разделивший их судьбу.

Феттерс ходил по улицам, где студенты бились на баррикадах во время революции 1848 года, в результате которой было завоевано так мало и столь дорогой ценой…

Шарлотта закончила читать парижские заметки с комком в горле и только усилием воли заставила себя перейти к следующей статье. И все же, если б Джуно прервала ее и предложила покинуть кабинет, она почувствовала бы себя обворованной и неожиданно одинокой.

Венецию Мартин Феттерс называл самым прекрасным городом на свете, пусть даже она и страдала под австрийским игом. Писал он и об Афинах, некогда величайшей городской республике, колыбели демократии, а ныне бледной тени ее былой славы, оскверненной и униженной.

И наконец миссис Питт дошла до статьи, написанной в Риме и опять посвященной революции 1848 года, в которой описывалась славная, но короткая история другой республики – Римской, – задушенной армией Наполеона III, а также последовавшее возвращение Папы и крушение надежд на свободу, справедливость и право голоса для народа. Он писал о Мадзини, занимавшем в папском дворце всего одну комнату, в которой каждый день появлялись свежие цветы, и питавшемся изюмом, о подвигах Гарибальди и его свирепой, страстной жене, погибшей после завершения осады, о Марио Корена, солдате и республиканце, который был готов отдать на благо общего дела все, что у него имелось – деньги, руки и, если понадобится, жизнь. Если б среди них было больше таких, как он, они не потерпели бы поражение.

Дочитав, женщина положила последний журнал на стол, но в ее воображении продолжали совершаться героические подвиги и происходить трагедии, а в сознании все еще звучал голос Мартина Феттерса, провозглашавший его убеждения, возвещавший о его личностных качествах и о его страстном стремлении к индивидуальной свободе в рамках цивилизованного общества.

Вне всякого сомнения, если Джон Эдинетт действительно знал Феттерса очень хорошо, как утверждали все их общие знакомые, то у него должна была быть чрезвычайно веская причина для его убийства, перевесившая дружбу, восхищение и общность идеалов.

И тут миссис Питт пронзила внезапная мысль – словно по солнцу пробежала темная тень. А было ли вообще убийство? Может быть, Эдинетт и впрямь невиновен?!

Она опустила голову, чтобы Джуно не заметила сомнения в ее глазах. Такая мысль была равносильна предательству по отношению к Томасу.

– Он писал поистине блестяще, – сказала Шарлотта вслух. – Я словно побывала на улицах всех этих городов и приняла участие в происходивших там событиях – и, более того, прониклась его интересами и чаяниями.

Губы миссис Феттерс искривила слабая улыбка.

– Он всегда был таким… живым, и я представить не могла, что его когда-нибудь не станет. – Она говорила негромко и как будто с удивлением. – Мне представляется странным, что для всех остальных жизнь течет, как прежде. Мне иногда хочется выйти на улицу и говорить каждому встречному, что нужно передвигаться медленнее. А иногда я внушаю себе, будто ничего не произошло, будто он просто в отъезде и через день-два вернется.

Шарлотта подняла глаза и увидела мучительную борьбу на лице собеседницы. Ей было нетрудно понять ее, хотя ощущаемое ею одиночество не шло ни в какое сравнение с чувством утраты, испытываемым Джуно. Ее муж был жив и находился всего в нескольких милях от нее. Если он решит уволиться из полиции, то сможет вернуться домой в любой день. Но это не даст ответа на главный вопрос. Миссис Питт требовалось удостовериться в том, что он был прав в отношении Эдинетта, и продемонстрировать это другим.

Вероятно, миссис Феттерс нужно было знать правду не меньше, чем ей, и тень на ее лице являлась отражением страха перед тем, что могло выясниться о ее муже. Эта тайна должна была быть обязательно раскрыта, какой бы ужасной она ни оказалась. Ведь Эдинетт взошел на эшафот, даже не сделав попытки оправдаться.

– Необходимо продолжить расследование, – нарушила наконец молчание Шарлотта. – То, что мы ищем, может и не находиться в этой комнате, но это лучшее место для начала поисков.

И пока единственное, хотела она добавить, но передумала.

Джуно послушно наклонилась и принялась открывать ящики стола. Один из них оказался запертым, а ключа от него у нее не было. Она сходила в кухню за ножом и вскрыла ящик, повредив его деревянную поверхность.

– Жаль, – сказала миссис Феттерс, закусив губу. – Теперь его уже вряд ли удастся починить. Но ничего не поделаешь.

Они начали поиски с поврежденного ящика, поскольку только он был заперт и, следовательно, мог хранить важную информацию. Прочитав первые три хранившиеся там письма, Шарлотта выявила определенную закономерность. Все они были написаны сухим, официальным языком, и на первый взгляд в них не было ничего примечательного. Письма представляли собой теоретическое исследование: политические реформы в безымянном государстве, чьи лидеры назывались по имени, а не по занимаемой должности. Они не содержали драматизма и страсти, в них присутствовали только идеалы, словно это было упражнение для ума, проверка возможностей.

Автором первого письма являлся Чарльз Войси, судья апелляционного суда. Оно гласило:


Мой дорогой Феттерс,

с огромным интересом прочитал вашу статью. Со многими вашими выводами я согласен, некоторые еще не обдумывал, но в целом считаю, что вы находитесь на правильном пути. Есть и другие вопросы, в которых я не могу заходить так далеко, как вы. Я понимаю, какие именно факторы оказали влияние на вас, и, оказавшись на вашем месте, возможно, разделял бы ваши взгляды, пусть и не в их крайних проявлениях. Благодарю вас за вашу керамику, благополучно прибывшую по моему адресу и украсившую проводимое мною исследование. Это самый восхитительный артефакт, какой мне когда-либо доводилось видеть. Он служит мне постоянным напоминанием о славном прошлом и высоком духе великих людей, которым мы столь многим обязаны… согласно вашим словам. Мы все в большом долгу перед историей. С нетерпением предвкушаю нашу следующую встречу.

Ваш единомышленник и соратник,

Чарльз Войси


Второе письмо было выдержано в таком же тоне. Оно принадлежало Торольду Дисмору, владельцу газеты. В нем тоже выражалось восхищение деятельностью Феттерса и содержалась просьба писать статьи и дальше. Это письмо было написано сравнительно недавно, и статьи, о которых в нем шла речь, Мартин, очевидно, еще не успел написать.

С болью в глазах Джуно протянула гостье следующее письмо. Оно было от Эдинетта. Шарлотта погрузилась в чтение.


Мой дорогой Мартин,

какую замечательную статью вы написали! Она поистине дышит страстью. Нужно быть лишенным всего того, что отличает цивилизованного человека от варвара, чтобы не вдохновиться вашими словами и не проникнуться решимостью, отдать все свои силы и самого себя делу создания лучшего мира. Я показывал ее разным людям – не буду называть их по причинам, которые станут вам известны позже, – и она произвела на них столь же глубокое впечатление, что и на меня. Я чувствую, что существует реальная надежда. Прошло время иллюзий и фантазий. Увидимся в субботу.

Джон


Миссис Питт подняла голову. Джуно пристально смотрела на нее все с той же болью в глазах. Она протянула ей стопку листов с заметками для будущих статей.

Шарлотта читала их с растущим беспокойством, которое в конце концов сменилось тревогой. Упоминания о реформах приобретали все более конкретный характер. Римской революции 1848 года возносились безудержные похвалы. Древнеримская республика рассматривалась как идеал, а Римская империя – как образец тирании. Призыв к созданию современной республики после свержения монархии был более чем прозрачен. Присутствовали также туманные ссылки на некое тайное общество, члены которого ратовали за сохранение монархии любыми средствами, даже ценой пролития крови в случае возникновения достаточно серьезной угрозы.

Миссис Питт положила на стол последний лист и посмотрела на хозяйку дома, которая сидела с бледным лицом и поникшими плечами.

– Неужели это возможно? – спросила Джуно внезапно охрипшим голосом. – Как вы думаете, они действительно планировали учредить республику здесь, в Англии?

– Пожалуй…

Как бы ужасно это ни звучало, но отрицать очевидное было бы бессмысленно.

Миссис Феттерс сидела не шевелясь и слегка подавшись вперед, словно нуждалась в поддержке.

– После того… после того, как умрет королева?

– Вероятно, – отозвалась Шарлотта.

Джуно покачала головой.

– Это может случиться в любой момент. Ей уже за семьдесят. А что они собираются делать с принцем Уэльским?

– Об этом ничего не говорится. Думаю, в целях предосторожности они не стали писать о своих планах, если, конечно, у них были конкретные планы, а не одни лишь мечты. Тем более если речь идет о тайном обществе, о котором они упоминают.

– Я понимаю, что реформы нужны, – заявила миссис Феттерс, тщательно подбирая слова. – Кругом страшная нищета и несправедливость. Странно, что они ничего не говорят о женщинах. – Она попыталась изобразить улыбку, но у нее это получилось плохо. – Они не говорят о том, что мы должны иметь больше прав и принимать более активное участие в принятии решений, особенно тех, которые касаются наших детей.

Неожиданно Джуно затрясла головой, а ее губы задрожали.

– Но я не хочу этого. – Она сделала жест рукой, словно отталкивала что-то от себя. – Я знаю, Мартин восхищался республиканскими идеалами, равенством граждан, но мне никогда не приходило в голову, что он хочет, чтобы у нас тоже была республика. Я не хочу… я не хочу таких перемен… – Она судорожно сглотнула. – Это было бы слишком… Мне очень нравится то, что у нас есть, и то, какие мы есть.

Вдова умоляюще взглянула на Шарлотту, словно призывая понять ее.

– Но мы принадлежим к привилегированному классу, – заметила ее гостья, – и составляем весьма немногочисленное меньшинство.

– И поэтому его убили? – задала Джуно вопрос, который висел в воздухе. – Может быть, Эдинетт принадлежал к этому тайному обществу и убил Мартина из-за этого… плана создания республики?

– Если это так, тогда понятно, почему он ничего не сказал в свою защиту.

Миссис Питт принялась лихорадочно размышлять. Являются ли члены «Узкого круга» монархистами? А если Эдинетт узнал о планах друга и понял, что тот не только восхищается славной революцией 1848 года в Европе, но и намеревается воплотить ее идеалы в Англии? Пусть даже и так, каким образом это способно помочь Томасу?

Миссис Феттерс сидела и смотрела в пустоту. Внутри ее что-то сломалось. Человек, которого она любила столько лет, вдруг предстал перед нею в совершенно ином, пугающем обличье, олицетворяя собой угрозу всему тому, что было для нее столь привычно и любимо. Шарлотта, которой было ужасно жалко эту женщину, хотела сказать что-нибудь в утешение, но это выглядело бы как проявление снисходительности с ее стороны. Как будто она одна выявила эту ситуацию и отвела Джуно роль наблюдателя, пострадавшей стороны, а не главного персонажа.

– У вас есть сейф? – спросила миссис Питт.

– Думаете, там может быть что-то еще? – спросила хозяйка дома с несчастным видом.

– Не знаю. Но я думаю, вам следует хранить письма и бумаги в сейфе, поскольку этот ящик уже нельзя запереть. Их необходимо сохранить, поскольку пока можно только гадать, что они означают. Мы можем и ошибаться.

В глазах Джуно вспыхнули огоньки.

– Вы не верите в это, и я тоже не верю. Мартин страстно мечтал о реформах. Я и сейчас хорошо помню, как он говорил о преимуществах республики по сравнению с монархией. Он критиковал принца Уэльского и королеву. Говорил, что, если б королева несла ответственность перед народом Британии, как любой другой правитель, ее сместили бы много лет назад. Кто еще может позволить себе отойти от дел из-за смерти супруга?

– Никто, – согласилась Шарлотта. – И многие люди говорят то же самое. Сама я тоже так считаю. Но это вовсе не означает, что я хочу, чтобы была республика… или что я буду бороться за ее создание.

Миссис Феттерс, собиравшая бумаги в стопку, слегка нахмурилась.

– То, что здесь написано, ничего не доказывает, – тихо произнесла она, как будто слова обжигали ей губы.

Ее гостья молчала в нерешительности, и, пока она соображала, что сказать, Джуно опередила ее:

– Где-то есть и другие бумаги, с более конкретным содержанием. Я обязательно найду их. Мне нужно знать, что он намеревался делать. – В ее голосе прозвучала решимость.

– Вы уверены? – спросила Шарлотта.

– А вам на моем месте не хотелось бы это знать? – спросила миссис Феттерс.

– Да… Наверное. Но я имела в виду – вы уверены в том, что можно еще что-то найти?

– О да, – без тени сомнения ответила Джуно. – Это только отдельные фрагменты. Я, конечно, не знаю точно, над чем работал Мартин, но мне известно, как он работал. Он был очень педантичен и никогда не полагался только на память.

– И где могут находиться его записи?

– Я не…

В этот момент вошла горничная, которая сказала, что пришел мистер Реджинальд Глив. Он, добавила служанка, просит прощения за визит в столь неурочный час, но ему крайне необходимо поговорить с миссис Феттерс, а неотложные дела не позволяют ему навестить ее в более подходящее время.

Удивленная Джуно вопросительно посмотрела на гостью.

– Я могу подождать где угодно, на ваше усмотрение, – быстро сказала та.

Хозяйка дома судорожно сглотнула.

– Я приму его в гостиной, – сказала она служанке. – Дайте мне пять минут и затем приглашайте его.

Как только горничная вышла, Джуно повернулась к Шарлотте.

– Что ему нужно? Он защищал Эдинетта!

– Вам не следовало бы видеться с ним, – сочувственно произнесла миссис Питт, хотя и понимала, что это лишняя возможность что-либо узнать.

У вдовы был измученный вид. Она наверняка боялась услышать от визитера что-нибудь неприятное.

– Хотите, я пойду и скажу ему, что вы не вполне здоровы? – предложила Шарлотта.

– Нет… нет. Но я буду благодарна вам, если вы останетесь. Думаю, это будет вполне уместно. Как вы считаете?

Миссис Питт улыбнулась.

– Согласна с вами.

Глив чрезвычайно удивился, увидев сразу двух женщин. Было очевидно, что адвокат никогда прежде не встречался с женой Мартина, поскольку явно не мог определить, кто из них является ею.

– Я Джуно Феттерс, – холодно произнесла хозяйка, задрав вверх подбородок. – А это моя подруга, миссис Питт.

В ее голосе явственно прозвучал вызов. Он должен был помнить это имя. Шарлотта заметила вспыхнувшие в его глазах злые огоньки.

– Добрый день, миссис Феттерс. Миссис Питт, – поздоровался юрист. – Я и понятия не имел, что вы знакомы.

Он слегка склонил голову. Шарлотта рассматривала его с интересом. Этот мужчина был невысок, но благодаря мощным плечам и толстой шее производил впечатление крупного человека. Его лицо, хотя оно и принадлежало к тому типу, который никогда ей не нравился, было, несомненно, отмечено печатью интеллекта и свидетельствовало об огромной силе воли. Был ли он просто амбициозным адвокатом, проигравшим дело – по его мнению, несправедливо, – или же принадлежал к тайному обществу, члены которого готовы совершать убийства и организовывать беспорядки ради достижения своих целей? Миссис Питт пристально всматривалась в его лицо и не могла найти ответ на этот вопрос.

– Чем я могу вам помочь, мистер Глив? – спросила Джуно слегка дрожащим голосом.

Реджинальд перевел взгляд с Шарлотты на нее.

– Во-первых, примите мои соболезнования, миссис Феттерс. Ваш муж был замечательным человеком, во всех отношениях. Конечно, ничье горе не может сравниться с вашим, но тем не менее все мы стали беднее с его кончиной. Он был человеком высоких моральных принципов и обладал незаурядными интеллектуальными способностями.

– Благодарю вас, – подчеркнуто вежливо произнесла вдова.

На ее лице было написано нетерпение. Все понимали, что адвокат явился вовсе не для того, чтобы выразить соболезнования. Это был всего лишь благовидный предлог.

Глив потупил голову, изображая смущение.

– Миссис Феттерс, мне очень нужно, чтобы вы знали – я защищал Джона Эдинетта потому, что считал его невиновным. Я просто не представлял, какой у него мог быть мотив для подобного преступления. – Он вскинул глаза на Джуно. – И я до сих пор не могу поверить, что он совершил убийство. Для этого не было… никаких причин.

По спине Шарлотты пробежал холодок. Она заметила, что гость испытующе смотрит хозяйке в глаза, словно пытаясь отследить малейшие нюансы испытываемых ею чувств. Так хищник смотрит на свою жертву. Вероятнее всего, Глив пришел для того, чтобы выяснить, как много эта женщина знает и не догадывается ли она о чем-нибудь. Нужно, чтобы Джуно сказала ему, что ей ничего не известно, и притворилась наивной и даже в случае необходимости глупой, подумала миссис Питт. А что, если ей вмешаться и взять ситуацию под свой контроль? Но не станет ли это для Реджинальда свидетельством того, что миссис Феттерс боится, поскольку что-то знает?

– Да, – сказала Джуно после некоторой паузы. – Конечно, у него не было никаких причин. Должна признаться, что я тоже ничего не понимаю. Они всегда были добрыми друзьями.

Она позволила себе немного расслабиться и даже улыбнулась через силу, давая адвокату понять, что ей больше нечего сказать.

Адвокат явно не ожидал такого развития беседы. На мгновение на его лице появилось выражение неуверенности, однако оно быстро исчезло.

– Вот видите, вы тоже так считаете. – Он улыбнулся ей, избегая смотреть на Шарлотту. – Я подумал, может быть, у вас есть предположения о том, что произошло в действительности… – Его голос стал вкрадчивым. – Речь, конечно, идет не о каких-нибудь уликах, – поспешно добавил он, – о них вы, разумеется, сообщили бы соответствующим органам. Но может быть, у вас есть какие-то мысли, предположения или догадки – все-таки вы хорошо знали своего мужа…

Джуно молчала.

Миссис Питт вновь увидела на лице адвоката тень сомнения. Беседа протекала совсем не так, как он рассчитывал. Говорить приходилось в основном ему, и теперь наступил момент, когда он был вынужден объяснить свой интерес.

– Простите мне мою настойчивость, миссис Феттерс. Это дело все еще не дает мне покоя потому, что представляется… нераскрытым. Я не могу понять, что произошло.

– Мы все не можем этого понять, мистер Глив, – сказала Джуно. – Мне очень хотелось бы внести ясность, но, боюсь, это не в моих силах.

– Вас наверняка это тоже мучает, – произнес гость сочувственно.

– Вы очень добры, – простодушно сказала хозяйка.

В глазах Реджинальда на мгновение зажегся интерес, и Шарлотта поняла, что Джуно допустила ошибку. Может быть, стоит вмешаться? Или это только повредит? Ее так и подмывало вступить в разговор. Кто же все-таки такой этот Глив? Адвокат, не сумевший спасти своего клиента, которого считал невиновным, за что, возможно, на него возлагают ответственность его коллеги? Или член могущественного и ужасного тайного общества, явившийся для того, чтобы выяснить, что известно вдове и имеются ли у нее какие-нибудь бумаги или улики, которые необходимо уничтожить?

– Признаюсь, – неожиданно продолжила Джуно, – я очень хочу узнать, почему… – Она затрясла головой, и ее глаза наполнились слезами. – …Почему погиб Мартин. И в то же время не хочу. Это не имеет никакого смысла.

– Мне очень жаль, миссис Феттерс, – сказал юрист единственное, что он мог сказать в этой ситуации. – Я не хотел расстраивать вас. С моей стороны было бестактно поднимать эту тему. Прошу прощения.

Джуно покачала головой.

– Я все понимаю, мистер Глив. Вы верили вашему клиенту и, наверное, тоже расстроены. Мне не за что прощать вас. Говоря откровенно, я хотела бы спросить вас, известна ли вам причина убийства, но даже если б вы и знали ее, то не могли бы сказать. Вы дали понять, что знаете не больше моего. Я благодарна вам за это. Теперь, возможно, я смогу отвлечься от этого и подумать о других вещах.

– Да… да, это будет лучше всего, – согласился Реджинальд и как будто впервые обратил внимание на Шарлотту.

Взгляд его темных, умных глаз, казалось, проник в ее сознание, изучая ее мысли и, возможно, предостерегая.

– Рад был познакомиться с вами, миссис Питт.

Больше адвокат не произнес ни слова, но смысл недосказанного повис в воздухе.

– Взаимно, мистер Глив, – ответила Шарлотта.

Как только за ним закрылась дверь, Джуно повернулась к гостье. Ее лицо было бледным, а тело сотрясала дрожь.

– Он приходил, чтобы узнать, что нам удалось выяснить, – сказала она внезапно охрипшим голосом. – Не так ли?

– Да, – согласилась миссис Питт. – И это подтверждает ваши слова о том, что в вашем доме есть что-то еще. Но он тоже не знает, где это находится.

Миссис Феттерс вздрогнула.

– Значит, мы должны найти это. Я могу рассчитывать на вашу помощь?

– Конечно!

– Спасибо. Я подумаю, где нужно искать. А теперь не хотите ли выпить чашку чая?

* * *

Шарлотта не сказала Веспасии о том, что произошло с Питтом. Сначала ей было неловко говорить об этом, хотя виной тому была отнюдь не нерадивость ее мужа, а скорее наоборот. Как бы то ни было, она не хотела, чтобы об этом кто-то знал, и особенно те, чьим мнением Томас дорожил, – а к таковым как раз и относилась Веспасия Камминг-Гульд.

Однако теперь миссис Питт уже не могла нести это бремя в одиночку, а обратиться за пониманием, сочувствием и советом ей было больше не к кому. Поэтому на следующее утро после визита к Джуно Феттерс она отправилась к Веспасии. Дверь ей открыла горничная, а хозяйка, завтракавшая в столовой, выдержанной в желто-золотистых тонах, пригласила ее разделить с ней трапезу или хотя бы выпить чаю.

– Ты чем-то явно встревожена, дорогая, – ласково заметила она, щедро намазывая тост маслом и абрикосовым джемом. – Полагаю, ты пришла рассказать мне об этом?

Шарлотта была рада, что ей не нужно притворяться.

– Да. Вообще-то это произошло три недели назад, но всю серьезность этого я осознала только вчера. Ума не приложу, что делать.

– А что говорит по этому поводу Томас? – Нахмурившись, Веспасия откусила кусок тоста.

– Томаса перевели с Боу-стрит в Особую службу и направили в Спиталфилдс.

Миссис Питт с трудом выдавливала из себя слова. Она дала волю чувствам, которые ей приходилось скрывать от детей и даже от Грейси.

– Хуже всего то, что он вынужден жить там, – добавила она. – Все это время мы с ним не виделись. Я даже не могу написать ему, поскольку не знаю его адреса. Он мне пишет, а отвечать ему я не могу.

– Мне очень жаль, дорогая, – сказала пожилая леди, но спустя несколько мгновений печаль на ее лице сменилась гневом. На своем веку она видела немало несправедливостей и уже давно ничему не удивлялась.

– Отчасти это месть за его показания против Джона Эдинетта, – пояснила Шарлотта, – и отчасти мера защиты… от «Узкого круга».

– Понятно.

Леди Камминг-Гульд откусила очередной кусочек тоста. Горничная принесла чайник и налила в чашку чай для гостьи. Когда она вышла из комнаты, Шарлотта поведала Веспасии о своей решимости выяснить причину гибели Мартина Феттерса и о визите с этой целью к Джуно. Она рассказала о содержании бумаг, найденных в столе Феттерса, и о беседе с Гливом.

Выслушав все это, Веспасия в течение нескольких минут хранила молчание.

– Все это крайне неприятно, – сказала она наконец. – Твой страх вполне обоснован. Опасность существует, и немалая. Я склонна разделить твое мнение насчет цели визита Реджинальда Глива к Джуно Феттерс. По всей вероятности, он имеет какие-то свои цели, связанные с этим делом, и, возможно, готов добиваться их любыми средствами.

– Включая насилие? – спросила Шарлотта, почти не сомневаясь в ответе.

– Вне всякого сомнения, если у него не останется других возможностей. Ты должна быть чрезвычайно осторожной.

Миссис Питт помимо воли улыбнулась.

– Кто-нибудь другой посоветовал бы мне оставить это дело.

В глазах леди Камминг-Гульд вспыхнули огоньки.

– И ты последовала бы этому совету?

– Нет…

– Хорошо. Если б ты ответила «да», это было бы либо ложью – а я не люблю, когда мне лгут, – либо правдой – и тогда я сильно разочаровалась бы в тебе. – Она подалась вперед, перегнувшись через стол. – Но мое предостережение более чем серьезно, Шарлотта. Я не знаю, насколько велики ставки в этой игре, но думаю, что они очень высоки. Принц Уэльский в лучшем случае неблагоразумен. В худшем – мот, совершенно не заботящийся о своей репутации. А Виктория уже давно утратила чувство ответственности. Оба они способствуют распространению республиканских настроений. Я не догадывалась, насколько сложившаяся ситуация близка к насилию, и не знала, что к этому причастны такие уважаемые люди, как Мартин Феттерс. Но то, что ты обнаружила, как ничто другое, объясняет причину его смерти.

До этого Шарлотта почти надеялась: Веспасия скажет, что она ошибается, что убийство носит более личный характер, а обществу ничто не угрожает. Теперь же, после того как леди Камминг-Гульд согласилась с нею, последнее препятствие было устранено.

– Насколько я поняла, «Узкий круг» ратует за сохранение монархии любой ценой? – спросила миссис Питт, понизив голос, хотя в этой комнате их никто не мог подслушать.

– Не знаю, – призналась Веспасия. – Каковы их цели, мне неизвестно, но я не сомневаюсь в том, что они будут преследовать их, невзирая ни на что и не считаясь ни с кем. Тебе следует держать язык за зубами. Никому ничего не говори. Думаю, Корнуоллис – порядочный человек, но гарантировать я этого не могу. Если твои предположения верны, значит, мы столкнулись с чрезвычайно могущественной организацией и одно убийство останется без каких-либо последствий, если не считать жертву и ее близких.

Шарлотта оцепенела. То, что начиналось как проявление несправедливости в отношении Питта, разрослось в заговор, угрожавший безопасности общества.

– Что же делать? – спросила она, пристально глядя на старую даму.

– Понятия не имею, – честно ответила та. – Во всяком случае, пока.

После ухода растерянной и глубоко несчастной миссис Питт Веспасия еще долго сидела в желто-золотистой комнате, глядя через окно на лужайку. Всю свою жизнь она жила при правлении Виктории. Сорок лет назад Англия казалась самой стабильной страной на свете, где система ценностей оставалась незыблемой, деньги сохраняли свою стоимость, церковные колокола звонили по воскресеньям, священники читали проповеди о добре и зле и мало кто подвергал сомнению их истины. Каждый знал свое место и был более или менее доволен им. Будущее представлялось безоблачным. Но все это исчезло, словно облетевшие осенью летние цветы.

Пожилая леди даже удивилась тому, как ее разозлило известие о том, что Питта сняли с должности и перевели в Спиталфилдс, в чем почти наверняка не было никакой служебной необходимости. Но если Корнуоллис являлся тем человеком, за которого она его принимала, то Томас, по крайней мере, находился вне пределов досягаемости со стороны «Узкого круга», и хотя бы это внушало оптимизм.

Леди Камминг-Гульд уже не получала столько приглашений, как прежде, но выбор у нее все еще был. Сегодня при желании она могла посетить садовую вечеринку в Эсбери-Хаус. Еще вчера она хотела отказаться от этого и даже уведомила об этом в разговоре леди Уэстон. Но среди приглашенных было немало хорошо знакомых ей людей, в том числе Рэндольф Черчилль и Эрдал Джастер, и в конце концов пожилая дама решила принять приглашение. Возможно, там ей удастся встретиться с Сомерсетом Карлайлом. Этому человеку вполне можно было довериться.

* * *

Стоял пригожий, теплый день. Сады были в цвету – лучшее время для вечеринки на открытом воздухе выбрать было просто невозможно. Верная своей привычке, Веспасия опоздала, и, когда она подъехала, лужайки уже пестрели шелком и муслином изысканных платьев, украшенными цветами дамскими шляпками с поднятыми вуалями и разноцветными зонтиками, грозившими причинить травмы всем, кто попадался на пути их владелицам.

На Веспасии было платье серого и сиреневого цветов, а голову ее венчала шляпка со щегольски отогнутой в сторону, словно крыло птицы, тульей. Такую шляпку могла надеть только женщина, которую ни в малейшей степени не волнует, что о ней подумают другие.

– Чудесно, моя дорогая, – холодно произнесла леди Уэстон, – просто уникально.

В ее устах это означало, что подобный наряд вышел из моды и никто, кроме леди Камминг-Гульд, не осмелился бы облачиться в него.

– Благодарю вас, – сказала Веспасия с ослепительной улыбкой. – Чрезвычайно великодушно с вашей стороны. – Она окинула пренебрежительным взглядом безыскусное платье леди Уэстон. – Вы обладаете удивительным даром.

– Прошу прощения? – Та была явно сконфужена.

– Будучи самой скромностью, восхищаетесь другими, – пояснила ее гостья.

Она улыбнулась и, взмахнув юбкой, двинулась дальше. Леди Уэстон, до которой не сразу дошло, что Веспасия взяла над нею верх, была вне себя от ярости.

Леди Камминг-Гульд прошла мимо Торольда Дисмора, владельца газеты, оживленно беседовавшего с сахарозаводчиком Сиссонсом. Сейчас последний, чье лицо выражало неподдельный энтузиазм, был совсем не похож на того зануду, каким он выглядел в компании принца Уэльского во время их последней встречи.

Веспасия с интересом посмотрела на них, думая, что же такое эти двое могут столь увлеченно обсуждать. Дисмор отличался импульсивностью и эксцентричностью. Он с подлинной страстью отстаивал свои убеждения, несмотря на то что происходил из состоятельной и знатной семьи, и ему вроде бы было совсем ни к чему особо усердствовать. Этот человек слыл блестящим оратором, порой весьма остроумным, но только не в те моменты, когда речь заходила о политических реформах.

Сиссонс, добившийся всего в своей жизни сам, производил впечатление тугодума и нелюдима, когда ему приходилось общаться с членами королевской семьи. Вероятно, он принадлежал к категории людей, на которых присутствие венценосных особ оказывает парализующее действие. На одних такое действие оказывает гениальность, на других – красота, а на некоторых – титул…

В силу столь очевидных различий между этими двумя людьми Веспасии было тем более любопытно, что могло объединять их. Но узнать это ей было не суждено: она столкнулась лицом к лицу с Чарльзом Войси, щурившим глаза на солнце. Его лицо казалось абсолютно бесстрастным. Пожилая дама совершенно не представляла, как он к ней относится – с симпатией или неприязнью, с восхищением или презрением. Может быть, он забывал о ней в то самое мгновение, когда она исчезала из виду? Эту мысль нельзя было назвать приятной.

– Добрый день, леди Веспасия, – учтиво произнес Чарльз. – Прекрасный сад.

Он окинул взглядом изобилие оттенков и форм, темную живую изгородь, аккуратно постриженную траву лужаек и сверкающие пурпурные цветки ириса, между лепестками которых пробивались солнечные лучи. Теплый, словно ленивый, воздух был густо насыщен парфюмерными ароматами.

– Как это все по-английски, – добавил Войси.

Да, это и впрямь выглядело очень по-английски. Однако леди Камминг-Гульд вдруг вспомнила римскую жару, темные кипарисы на фоне синего неба и плеск фонтанов, звучавший словно музыка. Днем яркое солнце слепило глаза, но к вечеру его лучи становились мягкими, приобретая желтовато-розовый оттенок, и окутывали все вокруг своей красотою, исцеляя телесные и душевные раны.

Но все это было связано с Марио Корена, а не с этим человеком, стоявшим сейчас перед старой дамой. Это была другая битва, за другие идеалы. Нужно было думать о Питте и о чудовищном заговоре, одной из жертв которого он стал.

– Действительно, – отозвалась леди Камминг-Гульд столь же учтиво и столь же холодно. – Эти несколько недель в середине лета стоит особенно хорошая погода. Наверное, потому, что эта пора так скоротечна. Завтра может пойти дождь.

Ее собеседник слегка повел глазами.

– Я смотрю, у вас элегическое настроение, леди Веспасия. Вы выглядите несколько грустной.

Пожилая женщина взглянула ему в лицо, залитое лучами безжалостного солнца, которые высвечивали каждый изъян, каждую черточку, оставленные страстью, яростью или болью. Интересно, как он воспринял казнь Эдинетта? Леди Камминг-Гульд слышала гневные нотки в его голосе, когда он говорил в приемной здания апелляционного суда перед началом заседания. И тем не менее он был одним из судей, признавших Эдинетта виновным. Но поскольку решение было принято большинством четыре против одного, проголосуй Войси против, он лишь выдал бы свои симпатии, но все равно не смог бы повлиять на исход голосования. Вероятно, это причинило ему душевную рану.

Что им двигало – личная дружба или политические пристрастия? А может быть, уверенность в невиновности Эдинетта? Стороне обвинения так и не удалось не только выявить мотив убийства, но и доказать его существование.

– Пожалуй, – уклончиво сказала пожилая леди. – Радость, вызываемая мимолетной красотой лета, неразрывно связана с мыслью о скором ее исчезновении и уверенностью в том, что она вернется, пусть и не для всех.

Чарльз пристально посмотрел ей прямо в глаза. От первоначальной учтивости не осталось и следа.

– И сейчас ее видят отнюдь не все, леди Веспасия.

Старая женщина подумала о Питте, находившемся в Спиталфилдсе, об Эдинетте, лежавшем в могиле, и о многих миллионах тех, кто не имел возможности любоваться освещенными солнцем цветами.

– Очень немногие из нас, мистер Войси, – согласилась она. – Но по крайней мере, она существует, и это вселяет надежду. Пусть лучше цветы распускаются для немногих, чем ни для кого вообще.

– До тех пор, пока мы принадлежим к тем немногим, – тут же отозвался судья, который на этот раз даже не пытался скрыть горечь.

Леди Камминг-Гульд улыбнулась, не испытывая ни малейшего раздражения из-за его невежливости. Это было обвинение, и по лицу Чарльза пробежала тень сомнения, что, возможно, он совершил ошибку. Веспасия хотела, чтобы Войси продемонстрировал свои чувства, – так и вышло. Это стоило ему усилий, но зато теперь он расслабился и улыбался ей широкой улыбкой, обнажив превосходные зубы.

– Конечно, как еще мы можем говорить о них, если не в мечтах? Но я знаю, вы ратовали за реформы, как и я, и несправедливость тоже вызывает у вас возмущение.

Теперь Веспасия испытывала нерешительность. Ее собеседник был непростым человеком – вероятно, по причине своей редкой честности и цельности.

Может быть, Эдинетт убил Мартина Феттерса, чтобы предотвратить республиканскую революцию в Англии? Этот способ изменения государственного строя кардинально отличался от политических реформ, предусматривающих изменение законов и убеждение людей, власть предержащих, в необходимости предпринять соответствующие действия.

Пожилая леди улыбнулась судье, и теперь ее улыбка была искренней.

Спустя несколько мгновений к ним подошел лорд Рэндольф Черчилль, и беседа приняла общий характер. В свете грядущих выборов темой ее, естественно, была политика: Гладстон и ирландский Гомруль, распространение анархии в Европе и бомбисты в Лондоне.

– Ист-Энд напоминает бочку с порохом, – сказал Черчилль Чарльзу Войси, очевидно забыв, что Веспасия все еще находится в пределах слышимости. – Достаточно одной искры, чтобы произошел взрыв.

– Что вы такое говорите? – отозвался судья с тревогой в голосе, нахмурив брови.

– Мне нужно знать, кому я могу доверять, а кому нет, – с горечью ответил Рэндольф.

На лице Войси появилось настороженное выражение.

– Вам нужно, чтобы королева прекратила свое затворничество и вновь принялась ублажать публику, а принц Уэльский выплатил долги и перестал жить так, будто завтра не наступит никогда.

– С учетом всего этого у меня не должно быть проблем, – сказал Черчилль. – Я знаю Уоррена и Эбберлайна – в определенной степени, – но не уверен в Наррэуэе. Это, несомненно, умный человек, но я не знаю, на чьей стороне он окажется, когда дойдет до дела.

Чарльз улыбнулся.

Мимо них прошла группа смеющихся женщин, которые бросали по сторонам быстрые взгляды и поспешно прихорашивались, стараясь делать это незаметно. Они были симпатичными, белокожими, невинными, в пастельных муслиновых юбках с кружевами, колыхавшихся при ходьбе.

У Веспасии не было ни малейшего желания вернуться в прошлое и снова оказаться в их возрасте. Она прожила интересную, насыщенную событиями жизнь, испытав не так уж много сожалений, время от времени проявляя эгоизм или глупость, но никогда не упуская своего и не отступаясь от чего-либо из трусости.

Она так и не встретила Сомерсета Карлайла и теперь чувствовала разочарование и усталость. Уже собравшись откланяться, пожилая дама вдруг опять услышала голос Черчилля, доносившийся со стороны розового дерева. Он говорил очень быстро, и она едва разбирала слова:

– …Снова ссылаться на это. С этим уже разобрались, и больше подобное не случится.

– Было бы неплохо, – произнес взволнованным полушепотом его собеседник, которого леди Камминг-Гульд не сумела узнать по голосу. – Еще один такой заговор может означать конец. Я говорю это с тяжелым сердцем.

– Все они мертвы, да поможет нам бог! – сказал Черчилль с хрипотцой в голосе. – Что же нам следует делать? Платить шантажистам? И чем, по вашему мнению, это кончится?

– Могилой, – последовал ответ. – Тем, чем это и должно завершиться.

Веспасия пошла дальше. Смысл услышанного был ей совершенно непонятен. Впереди она увидела леди Уэстон, беседовавшую со своим почитателем о последней пьесе Оскара Уайльда «Поклонник леди Уиндермер». Оба смеялись.

Леди Камминг-Гульд ступила на залитую солнцем лужайку и присоединилась к ним, вторгнувшись в их беседу. Это было хорошо знакомое, банальное, занятное времяпрепровождение, и она отчаянно нуждалась в нем и поэтому решила, что будет держаться за него, пока у нее хватит сил.

Глава 7

Терпение Телмана было на пределе. Он безуспешно пытался сосредоточить внимание на серии краж со взломом, которые ему поручили расследовать. Но, задавая вопросы и рассматривая фотографии ювелирных изделий, он не мог отделаться от мыслей о том, каково приходится Питту в Спиталфилдсе, и о том, чем мог заниматься Эдинетт на Кливленд-стрит, что вызвало столь пристальный интерес у Линдона Римуса.

Сэмюэль отдавал себе отчет в том, что если он не возьмется всерьез за расследование краж, то не раскроет их, и это повлечет за собой дополнительные проблемы. Тем не менее все его усилия были тщетны, и, как только у него появилась возможность уйти с Боу-стрит, он тут же воспользовался ею, после чего приступил к сбору сведений о Римусе: где тот живет, где питается, с какими издательствами сотрудничает… За последний год количество статей, проданных им Торольду Дисмору, неуклонно возрастало, а в мае и июне репортер работал почти исключительно на него.

К полуночи, когда все издательства уже закрылись, Телман располагал информацией, достаточной для того, чтобы в случае необходимости Римуса можно было разыскать в любой момент. Ему было ясно, что для того, чтобы освободиться на завтрашний день, придется лгать непосредственному начальнику, чего он прежде никогда не делал. Никаких срочных служебных дел, на которые можно было бы сослаться, у него не было. Требовалось придумать какую-нибудь более или менее уважительную причину.

Спал Телман плохо, несмотря на то что его кровать была достаточно удобной. Проснулся он рано – отчасти из-за не дававших ему покоя мыслей о возможных тайных пороках Эдинетта, которым тот мог предаваться на Майл-Энд-роуд и о которых мог узнать Мартин Феттерс. Но ничто из того, что приходило полицейскому в голову, не вязалось с маленькой табачно-кондитерской лавкой, расположенной на самой обычной улице.

Сэмюэль быстро выпил чашку чая в кухне и по дороге к дому, где жил Римус, купил сэндвич у первого попавшегося уличного торговца. Ему пришлось ждать почти два часа, и он уже начал злиться, когда журналист наконец вышел из дома – свежевыбритый, с зачесанными назад еще влажными волосами и в чистом белом воротничке, в котором он наверняка чувствовал себя не очень комфортно. Римус прошел в нескольких футах от Телмана, стоявшего с опущенной головой в арке ворот, не обратив на него внимания, поскольку, судя по сосредоточенному выражению лица, был погружен в глубокие размышления.

Инспектор последовал за ним, держась на расстоянии футов в пятнадцать и будучи готов подойти ближе, если на улице станет многолюднее и возникнет риск потерять его из виду. После того как они преодолели полмили, он едва успел сесть вслед за Линдоном в омнибус, плюхнувшись на сиденье рядом с полным мужчиной в полосатом пальто, который посмотрел на него с изумлением. Телман тяжело дышал, проклиная свою чрезмерную осторожность. Римус, очевидно поглощенный своими мыслями, ни разу не оглянулся.

Полицейский прекрасно понимал, что это, вполне возможно, не имело никакого отношения к делу Питта, поскольку журналист мог уже завершить работу над статьей, выяснив что-то для себя или, наоборот, ничего больше не выяснив. Однако Телман каждое утро просматривал газеты в поисках статей, в которых говорилось бы что-нибудь об Эдинетте или Мартине Феттерсе, но ничего не находил. Передовицы были полны ужасов, связанных с отравителем из Ламбета – в статьях говорилось, что погибли уже семь проституток. Либо эти последние события затмили историю с Кливленд-стрит, либо Римус все еще изучает ее… по всей видимости, направляясь в сторону Сент-Панкрас.

Репортер вышел из омнибуса, и Сэмюэль вновь последовал за ним, стараясь не подходить к нему слишком близко, хотя тот по-прежнему не оглядывался. Улицы постепенно заполнялись людьми. Линдон перешел на противоположную сторону, спросил что-то у мальчишки, метущего тротуар, и двинулся дальше, прибавив шагу. Спустя минуту он поднялся по ступенькам центрального входа в больницу Сент-Панкрас.

Опять больница… Телман до сих пор не знал, зачем Римус заходил в больницу Гая на другом берегу реки. Он взбежал вслед за ним, радуясь тому, что захватил с собой темную кепку, с помощью которой можно было скрыть лицо, надвинув ее на глаза. Журналист опять что-то спросил у портье и быстрым шагом, подавшись вперед и энергично размахивая руками, направился в сторону административной части. Что же ему все-таки было здесь нужно? Вдруг то же самое, что и в больнице Гая? Может быть, он пришел сюда, чтобы выяснить то, что ему не удалось выяснить там? Или ему нужно сравнить какие-то сведения?

Шаги шедшего впереди Римуса отдавались от стен коридора гулким эхом, в то время как звуки шагов Телмана напоминали пародию на них. Инспектор удивлялся, почему репортер не оборачивается, чтобы посмотреть, кто за ним идет. Навстречу им попались две санитарки – пожилые женщины с утомленными лицами. Одна из них несла накрытое крышкой ведро – судя по тому, как изогнулось ее туловище, очень тяжелое, – а в руках другой был ворох грязных простыней, и она то и дело останавливалась, чтобы подобрать их волочащиеся по полу концы.

Линдон повернул направо, поднялся по короткому лестничному пролету и постучал в дверь. Она открылась, и журналист вошел в кабинет. Маленькая табличка на двери гласила, что здесь расположена бухгалтерия. Телман вошел вслед за ним – узнать что-либо стоя в коридоре было невозможно. За дверью находилось что-то вроде приемной: за столом сидел, наклонившись вперед, плешивый мужчина, а на висевших позади него на стене полках стояли папки. Перед столом замерли три человека, очевидно желавших получить ту или иную справку. Двое из них были одеты в темные, плохо подогнанные по фигуре костюмы, и из их внешнего сходства друг с другом можно было заключить, что они братья. Третьей была пожилая женщина в поношенной соломенной шляпке.

Римус встал в очередь и принялся переминаться с ноги на ногу от нетерпения. Телман остался у двери, стараясь не привлекать к себе внимания. Он опустил голову – так, что кепка полностью скрывала его лицо. Журналист стоял к нему спиной, подняв плечи и сжимая и разжимая сцепленные сзади ладони. Что же интересовало его до такой степени, что он даже не замечал явной слежки за собой? Сэмюэль почти физически ощущал его волнение и интуитивно чувствовал, что это каким-то образом связано с Джоном Эдинеттом. Братья выяснили, что им было нужно, и вышли из кабинета, после чего к столу подошла женщина. Спустя несколько минут она тоже удалилась, и настала очередь Римуса.

– Доброе утро, сэр, – бодро произнес он. – Мне сказали, что вы можете сообщить любые сведения о пациенте. Говорят, вы знаете о больнице больше, чем кто-либо другой.

– В самом деле? – невозмутимо произнес человек за столом, выпятив нижнюю губу. – И что же вы хотели бы узнать? Полагаю, не состояние здоровья вашего родственника и не стоимость медицинского обслуживания? Это выяснить совсем не трудно. Вы выглядите как настоящий джентльмен, и вряд ли вам понадобилась бы моя помощь для получения подобной информации.

Линдон был явно ошеломлен, но быстро овладел собой.

– Разумеется, – согласился он. – Я разыскиваю человека, который, вероятно, является двоеженцем. По крайней мере, так утверждает одна дама. Полной уверенности у меня нет.

– И вы думаете, что он сейчас находится здесь, сэр? У меня данные только за прошедшее время.

– Меня как раз и интересует прошлое. Вполне возможно, он умер здесь в конце прошлого года – и тогда это дело закрыто.

– Как его имя?

– Крук. Уильям Крук.

Голос Римуса слегка дрожал. Казалось, ему не хватало воздуха. Телман отчетливо видел, как тугой воротник впился ему в шею.

– Так он умер? – переспросил сотрудник больницы. – Мне… мне нужно знать это.

Римус подался вперед, опершись о стол. Некоторое время служащий рылся в бумагах.

– Да, умер… бедняга, – сказал он наконец. – Столько людей умирает каждый год!

– А в какой день это случилось? – спросил репортер.

Но его собеседник сидел неподвижно. Линдон положил на стол полкроны и попросил:

– Посмотрите, пожалуйста, записи и скажите, к какому вероисповеданию он принадлежал.

– Вероисповеданию?

– Да. Наверное, это не так сложно узнать? А также данные о членах его семьи.

Служащий взглянул на полкроны и, видимо, подумал, как легко достались ему эти весьма приличные деньги. Он снял с одной из полок большую папку в синей обложке и открыл ее. Римус не сводил с него глаз. Он все еще не замечал ни Телмана, стоявшего у двери, ни худощавого мужчину со светлыми волосами, который вошел в кабинет чуть позже.

Сэмюэль принялся лихорадочно соображать. Кто такой Уильям Крук и какое значение имеет его смерть в больнице? Да еще и вероисповедание? Если этот Крук умер в прошлом году, какое отношение он мог иметь к Эдинетту или Мартину Феттерсу? Может быть, Эдинетт убил его, а Феттерс узнал об этом? Это вполне могло стать мотивом убийства.

Сотрудник больницы поднял голову.

– Умер четвертого декабря. Римский католик – согласно сведениям, предоставленным его вдовой, Сарой.

Журналист еще больше подался вперед. Он старался говорить спокойно, но голос выдавал его волнение.

– Римский католик? Вы уверены? Это указано в документах?

Служащий начал проявлять признаки раздражения.

– Я же сказал вам!

– А адрес, по которому он проживал до того, как поступил сюда?

Больничный работник вновь застыл на месте. Римус понял, в чем дело, и со стуком положил на стол шиллинг.

– Сент-Панкрас, девять, – сказал служащий.

– Вы уверены? – недоверчиво спросил Линдон. – Не Кливленд-стрит?

– Сент-Панкрас-стрит, – повторил его собеседник.

– Сколько времени он там жил? – продолжил расспросы Римус.

– Откуда мне знать? – вполне резонно заметил служащий.

– Номер девять?

– Совершенно верно.

– Благодарю вас.

Линдон повернулся и быстро вышел из кабинета, так и не удостоив взглядом Телмана, который вновь двинулся за ним следом. Они нырнули в толпу и пошли по Сент-Панкрас-стрит, почти вплотную друг к другу. Найдя дом номер девять, журналист постучал в дверь, отступил назад и принялся ждать.

Полицейский перешел на противоположную сторону улицы и занял там позицию, оставаясь в пределах слышимости. Если б он подошел ближе, то на этот раз Римус наверняка заметил бы его, несмотря на всю свою озабоченность.

Дверь открыла крупная, рослая женщина – выше шести футов по оценке Телмана – со свирепым выражением лица. Репортер подчеркнуто почтительно поклонился ей, и она, похоже, немного смягчилась. Они поговорили несколько минут, после чего Линдон, чрезвычайно взволнованный, еще раз поклонился, сбежал по лестнице вниз, перепрыгивая через ступеньки, и быстро пошел по улице. Инспектор бросился следом, едва поспевая за ним.

Подойдя к железнодорожному вокзалу Сент-Панкрас, Римус вошел в его здание через главный вход. Сэмюэль сунул руку в карман и нащупал три монеты по полкроны, два шиллинга и несколько пенсов. Вероятно, журналист собирался проехать не больше одной-двух остановок. Проследить за ним не представляло особого труда, но стоило ли рисковать? Скорее всего высокая женщина, открывшая ему дверь дома номер девять, была вдовой Уильяма Крука, Сарой. Что она сказала Римусу, вызвав у него такое волнение? Может быть, что ее покойный муж был тем самым Уильямом Круком, который некогда жил на Кливленд-стрит или был каким-либо другим образом связан с этим местом? Они говорили довольно долго. Должно быть, она сказала ему больше, чем он хотел узнать. Что-нибудь об Эдинетте?

Линдон направился к окошку билетной кассы. Нужно было, по крайней мере, выяснить, куда он едет. Сейчас Телман вполне мог подойти к нему ближе, не привлекая к себе внимания. Он спрятался за молодой женщиной в широкой голубой юбке с большой холщовой сумкой.

– До Нортхэмптона и обратно, – быстро сказал Римус. – Когда туда отходит ближайший поезд?

– Только через час, – ответил кассир. – Четыре шиллинга и восемь пенсов. Пересадка в Бедфорде.

Репортер протянул деньги и взял билет, а инспектор резко повернулся и вышел из здания вокзала на улицу. Нортхэмптон? Это довольно далеко. С какой целью он туда едет? Чтобы выяснить это, Телману требовались деньги и время, а ему недоставало и того и другого. Он всегда был осторожным, рассудительным и отнюдь не импульсивным человеком. Следовать за Римусом в Нортхэмптон было бы очень рискованно.

Размышляя, как поступить, он машинально двинулся обратно в сторону больницы. В его распоряжении был целый час, и если бы он надумал ехать, то всегда успел бы вернуться на вокзал, купить билет и сесть на поезд.

Кто же такой Уильям Крук? Какое значение имеет его вероисповедание? Что Линдон спрашивал у его вдовы помимо того, каким образом они были связаны с Кливленд-стрит? Полицейский злился на себя за то, что ввязался во все это, и на всех остальных за то, что никто не пошевелится, чтобы помочь попавшему в беду Питту. Всюду была несправедливость, люди занимались своими делами и ничего не хотели знать.

Он воображал, как скажет Грейси, что их усилия бессмысленны и что все это не имеет к Эдинетту никакого отношения. Какие бы слова он ни подбирал, они звучали как отговорки. Сэмюэль явственно видел синие глаза горничной, длинные ресницы, белую кожу, непослушную прядь волос над правой бровью и изящный изгиб рта. Она ни за что не смирится с поражением и проникнется к нему презрением. Инспектор отчетливо представил выражение ее глаз и ощутил почти физическую боль. Этого нельзя было допустить.

Повернув на запад, Телман направился в сторону дома номер девять по Панкрас-стрит. Если б он остановился, чтобы подумать о дальнейших действиях, у него сдали бы нервы. Поэтому полицейский старался ни о чем не думать. Достав служебное удостоверение, он постучал в дверь. На пороге появилась все та же высокая женщина.

– Слушаю вас? – спросила она.

– Доброе утро, мэм, – сказал Сэмюэль, предъявляя свое удостоверение.

Хозяйка дома внимательно изучила его с совершенно бесстрастным лицом.

– Очень хорошо, инспектор Телман. Что вам угодно?

Полицейский замер в нерешительности. Какой подход лучше – обаяние или властность? Быть властным с женщиной подобных габаритов и подобного нрава представлялось ему весьма непростым делом, так что он выбрал первый вариант. Никогда еще улыбка не стоила ему такого труда. Нужно было что-то говорить, поскольку, судя по выражению ее лица, она начинала терять терпение.

– Я расследую очень серьезное преступление, мэм, – произнес Сэмюэль нарочито решительным тоном. – Веду наблюдение за одним человеком – среднего роста, рыжеватые волосы, резкие черты лица – и полчаса назад слышал, как он задавал вам вопросы о покойном мистере Уильяме Круке. – Он перевел дыхание. – Мне нужно знать, о чем он вас спрашивал и что вы ему ответили.

– Неужели? И зачем же вам нужно это знать, инспектор?

У женщины был выраженный акцент западного побережья Шотландии – мягкий и на удивление благозвучный.

– Я не могу сказать вам зачем, мэм. Это тайна следствия, – ответил полицейский. – Но мне действительно необходимо знать, что вы ему сказали.

– Он спросил, не жили ли мы на Кливленд-стрит. Был очень настойчив. У меня не было никакого желания отвечать ему. – Хозяйка дома вздохнула. – А в чем, собственно, дело? Моя дочь Энни работала там в табачной лавке.

Ее лицо на мгновение искривилось, и потом на нем появилось выражение грусти, которое быстро исчезло.

– О чем он еще спрашивал вас, миссис Крук? – задал новый вопрос инспектор.

– Спросил, не прихожусь ли я родственницей Дж. К. Стивену, – ответила женщина.

В ее голосе прозвучала усталость, будто у нее больше не осталось сил, чтобы противостоять неизбежному.

– Родственником ему приходился мой муж. Его мать была двоюродной сестрой Стивена.

Телман был озадачен. Он никогда не слышал о Дж. К. Стивене.

– Понятно, – пробормотал он растерянно.

На самом деле понятно ему было лишь то, что, узнав об этом, Римус тут же поспешил на вокзал и купил билет до Нортхэмптона.

– Благодарю вас, миссис Крук. Больше он ни о чем не спрашивал? – уточнил Сэмюэль.

– Нет.

– Он объяснил, зачем ему нужно знать это?

– Сказал, что это необходимо для исправления большой несправедливости. Я не стала спрашивать, какой именно. Это может быть любая из миллиона несправедливостей.

– Да, может. Он прав… если только действительно расспрашивал вас с этой целью.

– Всего хорошего, – сказала женщина и закрыла дверь.

Поездка в Нортхэмптон оказалась чрезвычайно утомительной. Всю дорогу Телман мысленно перебирал все возможные версии, касающиеся того, что мог искать Римус, и постепенно они становились все более причудливыми и фантастическими. Возможно, упомянув о большой несправедливости, он просто пытался вызвать у миссис Крук сочувствие. А может быть, он занимается расследованием очередного скандала? Именно скандальные подробности интересовали его прежде всего в деле Бедфорд-cквер, – ведь газеты охотно публикуют подобные новости, поскольку благодаря этому возрастает читательская аудитория.

Но Эдинетт наверняка не по этому поводу приезжал на Кливленд-стрит, после чего в сильном возбуждении отправился к Дисмору. Он не был охотником за несчастьями других людей… Нет, здесь имелась какая-то причина, хотя инспектору она была пока неизвестна.

Когда поезд прибыл в Нортхэмптон, Телман вышел вслед за Римусом на залитую солнцем привокзальную площадь. Журналист тут же сел в кэб, и Сэмюэль, запрыгнув в следующий, велел кэбмену ехать следом. Подавшись вперед, полицейский пристально следил за экипажем Линдона, пока тот наконец не остановился у мрачного здания лечебницы для душевнобольных.

Телман остался на улице, расположившись у ворот, где его не было видно. Когда почти час спустя Римус появился вновь, его лицо было красным от возбуждения, глаза горели, и он шел с такой скоростью – расправив плечи и размахивая руками, – что мог налететь на инспектора и не заметить его.

Что делать теперь? Идти за ним или заглянуть в лечебницу и попытаться выяснить, что ему здесь было нужно? После коротких раздумий Сэмюэль остановился на втором варианте. У него оставалось не так уж много времени до последнего поезда на Лондон, и ему еще предстояло объясняться с Уэтроном по поводу своего отсутствия на работе.

Он зашел в один из кабинетов больницы и предъявил служебное удостоверение. Предлог для расспросов у него был заготовлен заранее.

– Я занимаюсь расследованием убийства и веду наблюдение за человеком из Лондона, лет тридцати, с рыжеватыми волосами, карими глазами и энергичным лицом, – заявил полицейский. – Нужно, чтобы вы сказали мне, о чем он вас спрашивал и что вы ему ответили.

Работник больницы с недоумением смотрел на Телмана своими выцветшими голубыми глазами и хлопал ресницами. Его рука, тянувшаяся к перу, застыла в воздухе.

– Он не спрашивал ни о каком убийстве, – запротестовал служащий. – Этот бедняга умер самой что ни на есть естественной смертью – уморил себя голодом. Ну, если, конечно, такую смерть можно назвать естественной.

– Уморил себя голодом? – Телман ожидал услышать о чем угодно, только не о самоубийстве. – Кто?

– Мистер Стивен, разумеется. Тот, о ком он спрашивал.

– Мистер Дж. К. Стивен?

– Точно. – Служащий шмыгнул носом. – Бедняга совсем свихнулся. Но других у нас и не держат.

– И он уморил себя голодом?

– Отказывался от пищи. – Лицо сотрудника лечебницы помрачнело. – Не ел ни крошки.

– Он был болен? Может быть, он просто не мог есть? – предположил Сэмюэль.

– Мог, но неожиданно перестал. – Его собеседник опять шмыгнул носом. – Это случилось четырнадцатого января. Я запомнил потому, что в тот день мы узнали о смерти бедного герцога Кларенса. Думаю, это и послужило причиной его отказа от пищи. По его словам, он хорошо знал герцога, даже учил его рисовать.

– В самом деле?

Телман был совершенно обескуражен. Чем больше он узнавал, тем меньше во всем этом было смысла. Представлялось невероятным, чтобы человек, уморивший себя голодом в подобном заведении, мог водить знакомство со старшим сыном принца Уэльского.

– Вы уверены в этом? – уточнил полицейский на всякий случай.

– Конечно, уверен. А почему вы спрашиваете?

Служащий сощурил глаза, и в его голосе послышались нотки подозрительности. Шмыгнув очередной раз носом, он достал из кармана платок.

Усилием воли инспектор взял себя в руки. Портить с ним отношения было нельзя ни в коем случае.

– Я просто хочу удостовериться в том, что это именно тот человек, который мне нужен, – сказал он, надеясь, что эта ложь прозвучала правдоподобно.

Служащий громко высморкался.

– Мистер Стивен был наставником принца, – пояснил он. – Узнав о смерти бедняги, он принял это слишком близко к сердцу. К тому же с головой у него было явно не в порядке.

– Когда он умер?

– Третьего февраля, – ответил сотрудник больницы, убирая платок обратно в карман. – Это была ужасная смерть. – На его лице появилось выражение жалости. – Похоже, это что-то значит для парня, за которым вы следите, но что именно, я не знаю. Какой-то бедняга, печальный безумец, решил умереть – из-за горя, насколько мне известно, – и, узнав об этом, тот человек выскочил отсюда, словно пес, преследующий кролика, весь дрожа от волнения… Больше я ничего не знаю.

– Благодарю вас. Вы мне очень помогли.

Телмана вдруг неприятно кольнула мысль о последнем поезде на Лондон.

– Благодарю вас, – повторил он и, попрощавшись, выбежал из здания лечебницы, чтобы поймать кэб и ехать на вокзал.

Поднявшись в вагон, Сэмюэль расположился на своем сиденье с чувством выполненного долга. В течение первого часа пути он записывал все, что ему удалось узнать, а второй посвятил сочинению для Уэтрона правдоподобной истории о неотложных служебных делах, не позволивших ему появиться на Боу-стрит. Но ничего путного у него не вышло.

Почему Стивен решил уморить себя голодом, узнав о смерти юного герцога Кларенса? И какой интерес это представляет для Римуса? Это, конечно, подлинная трагедия, но ведь человек этот все-таки был душевнобольным, иначе его не поместили бы в лечебницу. А какое отношение это имеет к Уильяму Круку, умершему естественной смертью в декабре прошлого года в больнице Сент-Панкрас? И как это все связано с табачной лавкой на Кливленд-стрит и Джоном Эдинеттом?

Когда поезд прибыл в Лондон, Телман спрыгнул на платформу и принялся искать глазами Римуса. Он уже потерял надежду увидеть журналиста, когда заметил, как тот сошел с поезда в двух вагонах от него. Судя по его виду, Линдон всю дорогу проспал. Теперь же, споткнувшись, он побрел к выходу.

Телман вновь последовал за ним, рискуя быть замеченным, но не желая терять его из виду. К счастью, стояла середина лета, и в девять часов вечера было еще достаточно светло, чтобы видеть человеческую фигуру на расстоянии пятнадцати-двадцати ярдов, а то и больше, даже на оживленной улице.

Римус зашел перекусить в паб. Казалось, он спешил, и полицейский подумал, что журналист, по всей видимости, закончил все свои дела, намеченные на этот день, и в скором времени отправится домой. Но тут Линдон взглянул на часы и заказал еще одну пинту эля. Стало быть, время имело для него значение. Он либо куда-то собирался, либо кого-то ждал, так что Телман решил продолжить наблюдение.

Через четверть часа репортер поднялся из-за стола, вышел на улицу и поймал кэб. Сэмюэль едва не упустил его, пока искал другой экипаж.

Они ехали в сторону Риджентс-парка, удаляясь от места жительства Римуса – у него наверняка была назначена встреча с кем-то. Телман поднес к глазам часы, чтобы посмотреть время в свете одного из уличных фонарей, мимо которых они проезжали. Было почти половина десятого, и с каждой минутой становилось все темнее. Неожиданно кэб инспектора остановился.

– В чем дело? – спросил он извозчика, пристально вглядываясь в сгущающиеся сумерки.

Впереди в сторону парка двигались несколько экипажей.

– Вон тот. – Кэбмен показал рукой. – Тот, который вам нужен. С вас шиллинг и три пенса, сэр.

Сегодняшние разъезды Сэмюэля обходились ему весьма и весьма недешево. Выругавшись, он расплатился и быстро пошел в сторону человеческой фигуры с расплывчатыми очертаниями. Телман сразу узнал Римуса по его энергичной, целеустремленной походке. Глядя на него, можно было подумать, будто он находится на пороге великого открытия.

Они шли по Олбани-стрит, и слева располагались входные ворота Риджентс-парка. Инспектор отчетливо видел Внешний круг и аккуратно постриженный луг, простиравшийся вплоть до деревьев Королевского ботанического сада, находившегося примерно в четверти мили. Линдон направился в сторону парка. Спустя несколько минут он обернулся – впервые за весь день, – и Телман замедлил шаг. Ему ничего не оставалось, кроме как идти дальше, делая вид, будто он просто прогуливается.

Римус продолжал свой путь, но теперь он время от времени оглядывался – то ли ожидал кого-то, то ли проверял, не следят ли за ним. Когда они оказались в тени деревьев, Сэмюэль пошел быстрее и немного приблизился к журналисту. Навстречу им попалось несколько человек, идущих по двое и по трое, а потом впереди показался одинокий силуэт. Линдон замедлил шаг, пригляделся и, видимо узнав того, кто был ему нужен, вновь поспешил вперед. Сблизившись, они с одиноким незнакомцем остановились, и Телман тоже замер на безопасном расстоянии. Ему очень хотелось услышать их беседу, но они говорили вполголоса. Даже пройдя в надвинутой на глаза шляпе в десяти футах от них, полицейский не смог разобрать ни слова – правда, ему удалось отчетливо увидеть лицо Римуса, который пребывал все в том же возбужденном состоянии и слушал с пристальным вниманием, даже не повернув головы в сторону проходившего мимо Сэмюэля.

Лицо его собеседника – чрезвычайно хорошо одетого джентльмена чуть выше среднего роста – скрывали надвинутый на глаза котелок и высоко поднятый воротник. Все, что удалось заметить Телману, – тщательно вычищенные кожаные ботинки и изысканное пальто, сшитое по фигуре. Стоимость такого облачения превышала зарплату инспектора полиции за несколько месяцев.

Телман продолжил идти вдоль Внешнего круга, опять вышел на Олбани-стрит и пошел в сторону ближайшей остановки омнибуса, чтобы поехать домой. Мысли роились в его голове. У этой загадки непременно есть решение – его просто нужно найти.

На следующее утро Сэмюэль проснулся позже, чем планировал, и едва успел вовремя прибыть на Боу-стрит. На его столе лежала записка с приказом явиться к Уэтрону. С тяжелым сердцем он отправился к начальнику.

Место книг Питта на полках в его бывшем кабинете заняли массивные тома в кожаных переплетах, принадлежавшие новому суперинтенданту. На стене висела крикетная ракетка, вероятно имевшая какое-то особое значение для ее владельца, а на столе стояла фотография в серебряной рамке, на которой была изображена светловолосая женщина с кротким, симпатичным лицом, в платье с кружевами.

– Слушаю, сэр, – произнес Телман без всякой надежды на благоприятный исход этого разговора.

Уэтрон откинулся на спинку кресла, и его бесцветные брови поползли вверх.

– Инспектор, потрудитесь объяснить, где вы были вчера весь день. Очевидно, проинформировать инспектора Каллена вы сочли выше своих возможностей…

Сэмюэль заранее решил, что будет говорить, но чувствовал себя крайне неуютно.

– У меня действительно не было возможности сообщить инспектору Каллену. Я следил за подозреваемым, и если б отвлекся, то упустил бы его.

– И каково имя этого подозреваемого, инспектор? – Новый шеф не сводил с него ясных синих глаз.

– Воган, сэр, – назвал Телман заранее заготовленное имя. – Известный торговец краденым.

– Мне известно, кто такой Воган, – язвительно произнес Уэтрон. – У него нашли драгоценности Брэтби? – Его голос выражал откровенный скептицизм.

– Нет, сэр, – покачал головой Сэмюэль.

Он решил не расцвечивать свой рассказ излишними подробностями, поскольку это увеличило бы шансы того, что его уличат во лжи. К его большому сожалению, оказалось, что Уэтрон знал о Вогане, чего инспектор никак не ожидал. Оставалось надеяться на то, что Воган не находился вчера под замком в каком-нибудь другом управлении.

Уэтрон поджал губы.

– Вы меня удивляете. Когда в последний раз вы видели суперинтенданта Питта? Советую вам говорить правду.

– Когда он в последний раз был на Боу-стрит, сэр, – быстро ответил Телман слегка обиженным тоном. – И я не переписывался с ним и не общался каким-либо другим образом, если вас это интересует.

– Надеюсь, это так, инспектор, – сказал его начальник ледяным голосом. – Я дал вам четкие и ясные указания.

– Да, сэр, – согласился Сэмюэль.

Уэтрон смотрел на него не мигая.

– Наверное, вас не затруднит объяснить мне, почему два дня назад вечером дежурный констебль видел вас входящим в дом суперинтенданта Питта?

Телман ощутил дрожь в теле.

– Несомненно, сэр, – ответил он, моля бога, чтобы его лицо не изменило цвет. – Я ухаживаю за горничной Питтов, Грейси Фиппс, и приходил к ней. Констебль наверняка сообщил вам, что я вошел в дом через дверь кухни. Выпив чашку чая, я ушел. Миссис Питт я не видел. Вероятно, она была на втором этаже, с детьми.

– За вами вовсе не ведется слежка, Телман. – Щеки Уэт-рона окрасились едва заметным румянцем. – Вас заметили совершенно случайно.

– Понятно, сэр, – отозвался Сэмюэль бесстрастным тоном.

Суперинтендант посмотрел на него, а затем перевел взгляд на лежавшие перед ним на столе бумаги.

– Вам следует зайти к инспектору Каллену. Необходимо вплотную заняться этими кражами со взломом. Люди надеются, что мы способны защитить их собственность. За это нам и платят деньги.

– Разумеется, сэр.

– Я слышу в вашем голосе сарказм или мне показалось?

Телман округлил глаза.

– Что вы, сэр! Вовсе нет! Я считаю, что именно за это нам и платят джентльмены из парламента.

– Вы на редкость дерзки, – резко оборвал его Уэтрон. – Учтите, Телман, незаменимых людей нет.

На этот раз Сэмюэль благоразумно промолчал и после некоторой паузы сказал, что ему нужно разыскать Каллена, чтобы объяснить ему причину своего вчерашнего отсутствия.

Это был длинный, жаркий и очень тяжелый день, прошедший по большей части в бесполезных допросах. Только к семи часам Телман наконец завершил выполнение своих служебных обязанностей, сел в омнибус и приехал на Кеппел-стрит. Еще со вчерашнего вечера он предвкушал, как расскажет Грейси о том, что ему удалось узнать.

К счастью, Шарлотта опять была наверху с детьми. Похоже, у нее вошло в привычку читать им в это время. Горничная же складывала простыни. Телман обожал запах свежевыстиранной хлопчатобумажной ткани.

– Ну, шо? – спросила Грейси, когда он вошел, не дав ему даже времени усесться.

– Я проследил за Римусом.

Сэмюэль расположился на стуле и ослабил шнурки своих ботинок, в глубине души надеясь, что девушка в скором времени поставит на огонь чайник. Он был голоден: Каллен не дал ему возможности перекусить в течение дня.

– И куды ж он ездил? – спросила служанка, глядя на гостя во все глаза и забыв о белье.

– В больницу Сент-Панкрас, где наводил справки об умершем там пациенте по имени Уильям Крук, – ответил тот, откинувшись на спинку стула.

– Кто это? – с недоумением спросила Грейси.

– Не знаю, – честно признался инспектор. – Но он умер там естественной смертью в конце прошлого года. Римус, похоже, придает большое значение тому факту, что он был католиком. Для нас же, на мой взгляд, имеет значение только то, что его дочь работала в табачной лавке на Кливленд-стрит, а также то, что его мать является кузиной мистера Стивена, который уморил себя голодом в сумасшедшем доме в Нортхэмптоне.

– Шо? – Грейси уставилась на полицейского с недоумением. – О чем это вы говорите?

Телман вкратце рассказал о вчерашнем путешествии и том, что он узнал в психиатрической больнице. Девушка, слушая его, сидела молча и не сводила с него глаз.

– И он был учителем бедняжки принца Эдди, который недавно помер? – переспросила она.

– Так мне сказали, – подтвердил Сэмюэль.

Грейси нахмурилась.

– Какое отношение энто имеет к Кливленд-стрит? Шо там делал Эдинетт?

– Я не знаю, – вновь был вынужден признать ее гость. – Но Римус уверен, что все это взаимосвязано. Он напоминал гончую, взявшую след. Просто трясся от возбуждения. А лицо его было похоже на лицо ребенка, ожидающего рождественских подарков.

– На Кливленд-стрит шо-то произошло, после чего началось все энто… – задумчиво произнесла служанка, скорчив гримасу. – Или, наоборот, из-за всего энтого шо-то произошло на Кливленд-стрит. А Феттерс и Эдинетт знали об энтом.

– Похоже на то, – согласился Телман. – И я собираюсь выяснить, что это значит.

– Будьте осторожны, – предостерегла его девушка.

Ее лицо побледнело, а глаза стали испуганными. Она непроизвольно перегнулась через стол, наклонившись к Сэмюэлю.

– Не беспокойтесь, – сказал тот. – Римус понятия не имеет, что я слежу за ним.

С этими словами Сэмюэль положил руку поверх руки горничной. Его поразило, какая маленькая у нее ладонь, словно у ребенка. Она не убрала ее, и несколько мгновений он не мог думать ни о чем другом.

– Глупый, при чем тут Римус? – хрипло прошептала Грейси. – Ежели ваш новый босс, тот, кто занял место мистера Питта, узнает, шо вы нарушаете его запрет, шо он с вами исделает? Тут же вышвырнет вас на улицу.

– Я буду соблюдать осторожность, – пообещал полицейский, но внутри у него похолодело.

Ему нельзя было допускать, чтобы Каллен еще раз пожаловался на него или чтобы кто-то увидел его там, где он не должен находиться. Сэмюэль работал с четырнадцати лет, чтобы достигнуть положения, которое сейчас занимал. Если его сейчас выгонят из полиции, он лишится заработка и, возможно, будет вынужден пойти против своей совести, когда ему понадобятся рекомендации для устройства на другую работу. А он не хотел другой работы, да и не умел ничего другого, кроме как быть полицейским. Вся его жизнь пойдет под откос. Без работы, а потом и без жилья, разве сможет он когда-нибудь стать таким, каким ему хотелось быть, таким, как Питт, – человеком, имеющим дом и семью… разве сможет он стать таким, каким хочет видеть его Грейси?

Телман продолжил говорить, чтобы отогнать эти мысли. Теперь он был исполнен решимости узнать правду – ради Питта, ради Грейси, ради собственной чести, – чего бы это ему ни стоило.

– После возвращения из Нортхэмптона Римус не поехал домой. Он перекусил в пабе, а затем взял кэб и отправился к Риджентс-парку, где увиделся с человеком, с которым у него явно была назначена встреча – судя по тому, что он часто поглядывал на часы.

– Шо ж это был за человек? – негромко спросила Фиппс, застыв на месте и не пытаясь убрать свою руку из-под руки собеседника, словно не хотела напоминать ему об этом контакте.

– Шикарно одетый, – ответил Телман, ощущая под своей ладонью миниатюрные пальчики и изнывая от желания сжать их как можно сильнее. – Выше среднего роста, воротник пальто поднят, несмотря на теплую погоду, шляпа надвинута на глаза. Рассмотреть его лицо не представлялось возможным. И хотя я прошел в нескольких ярдах от них, мне не удалось разобрать ни слова.

Грейси молча кивнула.

– Потом Римус удалился быстрым шагом, находясь в состоянии сильного возбуждения, – продолжил Сэмюэль. – Вероятно, он был не в силах сдерживать свои эмоции по той причине, что напал на какой-то чрезвычайно важный след. Или думает, что напал. Если здесь есть какая-то связь с Эдинеттом, это может послужить доказательством правоты мистера Питта.

– Да, это как пить дать, – согласилась служанка. – Я прослежу за ним. Никто не обратит на меня внимания, а ежели и обратит, все одно не поймет, в чем дело.

– Вы не можете… – начал было инспектор.

Грейси тут же вырвала руку из-под его ладони.

– Могу, – оборвала она его. – По крайней мере, могу попробовать. Он меня не знает, а если даже заметит, ничего не поймет. Как бы там ни было… вы меня не удержите.

– Я могу сказать миссис Питт, чтобы она никуда вас не пускала, – заметил Телман, откинувшись на спинку стула.

– Вы не сделаете этого! – Выражение ужаса на лице горничной произвело довольно забавное впечатление на полицейского. – Что ж, мистер Питт так и останется оболганным и будет и дальше торчать в Спиталфилдсе?!

– Хорошо, – с видимой неохотой согласился Телман. – Но будьте предельно осторожны. Не подходите к нему слишком близко. Просто запоминайте места, куда он будет ездить. С наступлением сумерек сразу же возвращайтесь домой и не заходите вслед за ним в пабы.

Сунув руку в карман, он достал горсть монет и высыпал их на стол.

– Вам понадобятся деньги на кэб и омнибус.

По лицу Грейси было видно, что она не подумала об этом. Глядя на Сэмюэля с неуверенностью, она некоторое время не могла решить, брать ей деньги или нет.

– Возьмите, – произнес Телман тоном, не терпящим возражений. – Вы же не станете бегать за ним, когда он будет разъезжать по городу! – Он пристально посмотрел собеседнице в глаза. – И ни в коем случае не садитесь за ним в поезд. Вы понимаете? Никто не будет знать, где вы находитесь. С вами может случиться все, что угодно. И где вас тогда искать?

– Ладно, – покорно произнесла служанка. – Не буду.

Инспектор чувствовал, что едва ли стоит полагаться на ее слово. Он был поражен, насколько глубоко его встревожило то, что она может подвергнуться опасности. Уже набрав в легкие воздух, чтобы сказать что-нибудь такое, что могло бы заставить Грейси вообще отказаться от этой затеи, он вдруг осознал, насколько нелепо прозвучат эти слова. Он не имел никакого права что-либо приказывать или запрещать ей, и она первая указала бы ему на это. Кроме того, ей стали бы понятны его чувства, а Телман не был готов к этому. Он еще не разобрался в себе и не знал, как ему быть, не говоря уже о том, чтобы объясняться с этой девушкой. Даже просто дружба с ней налагала на Сэмюэля определенные обязательства, к чему он не привык, и требовала определенных жертв. Это грозило ему утратой независимости, которую он ценил превыше всего. Однако предложение горничной подменить его в роли сыщика вызвало у него восхищение. При мысли об этом в его душе поднялась теплая волна. Ощущение того, что ты можешь кому-то довериться, на кого-то положиться, тоже стоило очень многого.

– Будьте осторожны, – только и сказал полицейский.

– Уж будьте покойны, буду.

Грейси попыталась изобразить возмущение, но при этом она не отрываясь смотрела на него. И лишь спустя несколько минут наконец поднялась со стула, чтобы принести что-нибудь поесть.

* * *

На следующее утро Грейси отпросилась у Шарлотты на весь день, сославшись на неотложные дела. Она подготовила объяснение на тот случай, если хозяйка поинтересуется, что это за дела, но та, похоже, с готовностью ухватилась за возможность отвлечься домашними заботами от тревожных мыслей. Если у нее и были какие-то планы, касающиеся собственных действий по дальнейшему расследованию, она ими не делилась.

Горничная поспешно удалилась, поскольку понимала, что в разговоре может легко выдать свои намерения. Она весьма туманно представляла, где около десяти часов утра можно отыскать Римуса, но знала, как добраться до Кливленд-стрит на омнибусе, и это было вполне подходящее место для начала поисков.

Поездка заняла немало времени, и теперь Грейси была рада, что взяла у Телмана деньги, хотя сделать это ей было очень непросто. Но деваться некуда. Требовалось что-то делать, чтобы помочь мистеру Питту, и все личное нужно отбросить в сторону. В конце концов, они с инспектором могли выяснить свои отношения и позже.

Грейси сошла с омнибуса на конечной остановке, на Майл-Энд-роуд. Часы показывали пять минут двенадцатого. Дойдя до Кливленд-стрит, девушка повернула налево. Эта ничем не примечательная улица была шире и чище той, на которой девушка родилась и выросла. Выглядела она вполне прилично, хотя, конечно, не в такой степени, как Кеппел-стрит, – это все же был Ист-Энд.

С чего начать? Пойти прямо в табачную лавку или расспросить кого-нибудь? Второй вариант казался служанке более предпочтительным. Неудача в лавке может испортить все дело. Она окинула взглядом изношенное, неровное дорожное покрытие и унылые дома с кирпичными фасадами. Стекла во многих окнах были разбиты и заделаны листами фанеры. Из печных труб лениво поднимались вверх струйки дыма. Ворота дворов зияли темными провалами…

На глаза девушке попались мастерская по изготовлению глиняных трубок и студия художника. Она ничего не смыслила ни в изобразительном искусстве, ни в трубках, но последние были ей все-таки ближе. Подойдя к двери мастерской, Грейси вошла внутрь с заранее заготовленной историей.

– Доброе утро, мисс. Чем могу вам помочь?

За прилавком стоял молодой человек, всего годом или двумя старше ее.

– Доброе утро, – радушно отозвалась Грейси. – Я слышала, вы делаете лучшие трубки к востоку от собора Святого Павла. Это, конечно, дело вкуса, но я хочу приобрести что-нибудь особенное для отца. Нет ли у вас чего-нибудь этакого?

Парень ухмыльнулся. Взъерошенные волосы придавали ему несколько бесшабашный, дерзкий вид.

– В самом деле? Ну, кто бы вам это ни сказал, он прав.

– Это было несколько месяцев назад, – сказала горничная. – Тот бедняга уже умер. Его звали Уильям Крук. Не помните его?

– Нет, не помню. – Продавец пожал плечами. – У нас тут бывают сотни людей. Так какая же трубка вам нужна?

– Может, для него покупала трубку его дочь? – предположила Грейси. – Одно время она работала в табачной лавке. – Она показала рукой в сторону дальнего конца улицы. – Вы ведь знали ее?

Лицо парня посерьезнело.

– Энни? Конечно, знал. Очень приличная девушка. Вы видели ее в последнее время? К примеру, в этом году? – Он посмотрел на посетительницу с нетерпеливым ожиданием.

– А вы сами разве ее не видели? – поинтересовалась та.

– Никто не видел ее уже больше пяти лет, – ответил продавец с грустью в голосе. – Однажды там случилась заваруха. Несколько иностранцев, настоящие головорезы, неожиданно затеяли драку. Подъехали две кареты – одна к пятнадцатому дому, где жил художник, вторая к шестому. В этот момент я как раз вышел на улицу. Два человека вошли в дом художника и через несколько минут вытащили оттуда молодого парня. Он кричал, сопротивлялся, но все напрасно. Они затолкали его в карету и помчались так, будто за ними гнался сам дьявол.

– А остальные? – едва слышно спросила девушка.

Молодой человек перегнулся через прилавок.

– Они подъехали к дому номер шесть, как я уже говорил, вошли в него, вывели оттуда Энни, и с тех пор я ее больше не видел. Как и все остальные, насколько мне известно.

Грейси нахмурилась. Это событие произошло слишком давно, чтобы им мог заинтересоваться Римус или Джон Эдинетт.

– А шо ж это был за парень, которого они увезли с собой? – спросила она.

Ее собеседник пожал плечами.

– Да кто его знает! У него было много денег. Выглядел классно – высокий, симпатичный…

– А он не был возлюбленным Энни?

– Возможно. Он приходил сюда довольно часто. – Лицо продавца помрачнело. – Но она была порядочная девушка, католичка, поэтому ничего постыдного наверняка не было.

– Может, это была несчастная любовь? – спросила Грейси, увидев выражение жалости на лице парня. – Ежели он не был католиком, родители могли разлучить их.

– Думаете? – Парень печально кивнул. Взгляд его сделался отстраненным. – Какая жалость… Так какую трубку вы хотите для своего отца?

Разумеется, Грейси не могла позволить себе трубку. Нужно было вернуть Телману как можно больше денег из тех, которые он ей дал. К тому же трубка была бы ему без надобности, и она не хотела бы видеть его курящим.

– Наверное, мне лучше посоветоваться с ним, – сказала служанка, изобразив сожаление. – Это не та вещь, которую можно принести обратно, если она не подойдет.

И прежде чем молодой человек успел что-либо возразить, Грейси поспешила ретироваться. Выйдя на улицу, она пошла обратно, в сторону Майл-Энд-роуд – просто потому, что знала это место и там было многолюдно. Что находилось в противоположной стороне, она представляла себе плохо. Куда идти дальше? Римус мог быть где угодно. Интересно, известно ли ему то, что она сейчас узнала? Вероятно, да. Похоже, об этом известно всем. Но очевидно, в отличие от нее журналист знает, что это значит. И узнав об этом, он пришел в возбуждение и отправился с Кливленд-стрит в больницу Гая, чтобы что-то там выяснить. Что именно? Может быть, он тоже пытался найти Уильяма Крука?

Существовал только один способ выяснить это – отправиться туда самой. Но нужно было еще придумать правдоподобную историю, объяснявшую ее интерес к этому делу. Ее сочинение заняло все время поездки на автобусе обратно на запад и на юг – через Лондонский мост, в сторону Бермондси и больницы. Если уж возникает необходимость во лжи, эта ложь должна быть тщательно продумана.

Горничная купила у уличного торговца кусок фруктового пирога со стаканом лимонада и принялась есть, задумчиво глядя на реку. Стоял ясный, ветреный день, и на улицах было много людей, наслаждавшихся хорошей погодой. По реке плыли прогулочные яхты, трепетали на ветру флаги, люди придерживали шляпы на головах… Где-то неподалеку раздавались веселые звуки слегка фальшивившей лютни. Мимо прошла под ручку молодая пара – полы юбки девушки терлись о брюки юноши.

Запив пирог лимонадом, Грейси расправила плечи и двинулась в сторону Бороу-Хай-стрит.

Войдя в здание больницы, она направилась в сторону административной части, придав лицу серьезное выражение и стараясь выглядеть как можно более жалкой. Девушка использовала этот прием много лет назад, когда пришла к Питтам устраиваться на работу. Тогда Грейси была маленькой, худенькой, с испачканным лицом, и это оказалось чрезвычайно эффективным средством. Теперь же все было не так просто. Она занимала определенное положение, поскольку служила в доме лучшего детектива Лондона – пусть даже сейчас он и переживал нелегкие времена.

– Чем могу вам помочь? – спросил сидевший за столом пожилой мужчина, глядя на нее поверх очков.

– Пожалуйста, сэр, я пытаюсь выяснить, что произошло с моим дедушкой. – Грейси прикинула, что по возрасту Уильям Крук годится ей как раз в дедушки.

– Он поступал к нам? – спросил служащий доброжелательным тоном.

– Думаю, да. – Девушка шмыгнула носом. – Я слышала, что он умер, но не уверена в этом.

– Как его звали?

– Уильям Крук. Это было некоторое время назад. Я узнала только сейчас.

Она снова шмыгнула носом.

– Уильям Крук, – повторил мужчина, поправляя очки. – Что-то не припомню такого… Вы уверены, что он поступал к нам?

Грейси смотрела на него с несчастным видом.

– Мне так сказали. Так у вас не лежал человек по имени Уильям Крук?

– Никогда не слышал о таком. – Сотрудник больницы нахмурился. – Когда-то у нас лежала Энни Крук; ее привез сюда сам сэр Уильям. Бедняжка, она была совершенно безумной. Он сделал все, что мог, но ничего не помогло.

– Энни? – переспросила Грейси, стараясь не выдать своего волнения. – Она тоже лежала здесь?

– Вы знаете ее?

– Конечно. – Горничная быстро произвела необходимые вычисления. – Это моя тетя. Не то чтобы я ее знала… Она вроде как пропала несколько лет назад, в восемьдесят седьмом или восемьдесят восьмом году. Никто никогда не говорил, что она была сумасшедшей.

– Мне очень жаль. – Мужчина медленно покачал головой. – Это может случиться со всеми. То же самое я сказал еще одному молодому человеку, который спрашивал о ней. Но тот не был ее родственником. – Он улыбнулся. – Уход за ней здесь был прекрасный, можете мне поверить. Так мне искать записи о вашем дедушке?

– Нет, спасибо. Наверное, я ошиблась.

– Мне очень жаль, – опять сказал служащий.

– Мне тоже.

Грейси вышла из кабинета, аккуратно закрыв за собой дверь, и поспешила прочь, испытывая необычайное возбуждение. Выйдя на улицу, освещенную ярким солнцем, она побежала к остановке омнибуса. Нужно было как можно быстрее вернуться домой, чтобы успеть выполнить хотя бы часть своей работы. И если вдруг Телман зайдет сегодня вечером, она расскажет ему, что ей удалось выяснить. Это должно произвести на него впечатление, и немалое. Стоя в очереди на омнибус, девушка напевала про себя песенку.

* * *

– Где вы были?! – переспросил Телман, побледнев и сжав челюсти.

– На Кливленд-стрит, – ответила Грейси, разливая чай. – Завтра я прослежу за Римусом.

– Нет. Вы останетесь здесь и будете заниматься своими обычными делами, находясь в безопасности, – твердо произнес инспектор, перегнувшись через стол.

Под глазами у него были темные круги, а щеки покрывали пятна грязи. Фиппс еще никогда не видела его таким усталым. Он, конечно, не имел права диктовать ей, что она может делать, а что нет… но, с другой стороны, ей была чрезвычайно приятна его забота о ее безопасности. В его голосе отчетливо звучал страх за нее. Сэмюэль мог отрицать это с пеной у рта, но его очень беспокоило то, что с нею могло что-то случиться. Об этом говорили его глаза, что доставляло девушке невыразимое удовольствие.

– Вы не хотите узнать, что мне удалось выяснить? – спросила она, распираемая желанием рассказать ему о своих открытиях.

– И что же вы выяснили? – недовольно пробурчал полицейский, отхлебывая чай.

– Была такая девушка по имени Энни Крук, дочь Уильяма Крука, который умер в больнице Сент-Панкрас, – застрекотала служанка скороговоркой. – Ее похитили из табачной лавки на Кливленд-стрит лет пять назад и привезли в больницу Гая, где объявили сумасшедшей, и больше никто никогда не видел ее.

На столе стоял принесенный ею пирог, но она забыла отрезать гостю кусок.

– Сумасшедшей ее назвал некто по имени сэр Уильям, который пытался ей помочь, но не смог ничего сделать. О ней справлялся еще один человек. Я думаю, это был Римус. И это еще не все. Из студии художника, расположенной неподалеку от той табачной лавки на Кливленд-стрит, одновременно с Энни похитили молодого человека – симпатичного, хорошо одетого, по виду джентльмена. Беднягу выволокли из дома, а он кричал и сопротивлялся.

– Вы узнали, кто это был?

Телмана так увлек этот рассказ, что он тоже забыл о пироге, как и о своем недовольстве.

– Парень из мастерской, где делают глиняные трубки, считает, шо он был ейным возлюбленным, – ответила Грейси. – Но точно ему энто не известно. Однако он сказал, шо Энни была порядошной девушкой, католичкой… – Она тяжело вздохнула. – Может, это произошло из-за ихних родителей, поскольку она была католичкой, а он нет?

– Но какое отношение это может иметь к Эдинетту? – спросил Сэмюэль, нахмурившись и поджав губы.

– Пока не знаю. Дайте мне сначала выяснить это! Многие люди, причастные к этому делу, были душевнобольными. И у того типа, который умер в Нортхэмптоне, тоже было не все в порядке с головой. Вам не кажется, шо сумасшествие имеет здесь какое-то значение? Может быть, мистер Феттерс тоже знал об этом?

В течение нескольких минут Телман хранил молчание.

– Может быть, – сказал он наконец без всякого энтузиазма в голосе.

– Вы чегой-то боитесь? – тихо спросила она. – Шо это никак не связано с мистером Питтом и мы ничем не поможем ему?

Девушке хотелось чем-нибудь утешить Сэмюэля, но они делали общее дело, и притворяться не имело смысла. По его лицу она видела, что он хотел возразить, но вдруг передумал.

– Да, – согласился инспектор. – Римус явно что-то разнюхал, и мне очень хотелось бы, чтобы это была причина, по которой Эдинетт убил Феттерса. Но я не представляю, какое отношение ко всему этому может иметь Феттерс.

– Мы узнаем это, – решительно произнесла горничная. – И рано или поздно выясним причину.

Телман улыбнулся.

– Грейси, вы не знаете, о чем говорите, – сказал он с нежностью.

Однако огоньки в его глазах свидетельствовали о том, что он так не думает.

– Знаю, – возразила девушка.

Затем, перегнувшись через стол, она поцеловала его, быстро отпрянула назад, взяла нож и принялась резать пирог, отвернувшись в сторону. Грейси не видела, как зарделись щеки полицейского и что руки его задрожали так сильно, что ему пришлось поставить чашку на стол, чтобы не расплескался чай.

Глава 8

Питт продолжал работать в мастерской по изготовлению шелка и выполнять всевозможные поручения, наблюдая за происходящим вокруг и прислушиваясь к разговорам. Время от времени он выходил в ночную смену сторожем на сахарном заводе, стоя в тени огромного здания. До его слуха доносился свист пара круглосуточно работавших котлов и изредка звуки шагов по булыжникам мостовой. В ночном воздухе витал приторно-сладкий, гнилостный запах отходов производства.

Иногда Томас совершал обход внутри здания, протискиваясь с лампой по узким коридорам с низкими потолками, распугивая тени и слыша мириады едва заметных движений. Он перебрасывался словами с местными жителями, но оставался для них чужаком. Для того чтобы стать своим и пользоваться доверием в этих кварталах, нужно было прожить здесь годы. Полицейский все отчетливее ощущал злобу, глухо бурлившую под внешне благодушной поверхностью мимолетной беседы. Так было всюду – на заводе, на улицах, в лавках и пабах. Если несколько лет назад это был добродушный ропот, то теперь – с трудом сдерживаемая ярость.

Но больше всего Томаса пугали проблески надежды, вспыхивавшие порой во время унылых посиделок за пинтой эля, разговоры о том, что скоро все изменится. Местные жители были отнюдь не жертвами судьбы, а борцами, которые сами определяют свою жизнь. В Спиталфилдсе обитали беженцы из всех уголков Европы, которых привели сюда экономические, этнические, религиозные или политические причины. Люди разных антропологических типов говорили на десятках языков.

Пятнадцатого июня, на следующий день после того, как в газетах появились сообщения о серии отравлений в Ламбете, Томас вернулся на Хенигл-стрит очень поздно и совершенно измотанный. Лицо ожидавшего его Исаака выражало озабоченность, а под глазами у него виднелись темные круги, будто он плохо спал несколько ночей подряд.

Со временем Питт проникся к хозяину дома глубокой симпатией, и это вовсе не было связано с тем фактом, что Наррэуэй доверил ему обеспечение его безопасности. Каранский был умным и начитанным человеком, и общаться с ним было одно удовольствие. Вероятно, из-за того, что его жилец не был жителем Спиталфилдсе, Исаак любил беседовать с ним после ужина, когда Лия занималась своими делами в кухне или отправлялась спать. Они нередко спорили на философские и религиозные темы, и от него Питт узнал очень многое об истории его народа в России и Польше. Каранский рассказывал всевозможные истории – иногда насыщенные юмором и самоиронией, но чаще исполненные подлинного трагизма. Сегодня ему явно хотелось поговорить, но не на привычные для них темы.

– Лии сегодня нет дома, – сказал он, испытующе всматриваясь в лицо жильца. – Заболела Сара Левин, и она пошла посидеть с ней. Она оставила нам ужин, но тот уже остыл.

Питт улыбнулся и последовал за ним в маленькую комнату, где был накрыт стол. Полированное дерево и необычные ароматы были уже хорошо знакомы ему, как и расшитая Лией скатерть, фотография Исаака в молодости и изготовленная из спичек модель польской синагоги, слегка покоробившаяся от времени.

Едва они сели за стол, как хозяин дома заговорил.

– Я рад, что вы пошли работать к Саулу, – сказал он, отрезая ломтики хлеба для себя и Томаса. – Но вам не следует дежурить по ночам на сахарном заводе. Это не самое лучшее место.

Полицейский достаточно хорошо знал Исаака, чтобы понять, что это только вступление и главное впереди.

– Саул хороший человек, – сказал Питт, взяв хлеб. – Благодарю вас. И мне нравится ходить с поручениями по району. Но на заводе я вижу изнанку местной жизни.

Некоторое время Каранский молча работал челюстями.

– Грядет беда, – сказал он, не поднимая на собеседника глаз. – И весьма серьезная.

– На сахарном заводе? – спросил Томас, вспомнив о разговорах, подслушанных им в тавернах.

Исаак кивнул, поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза.

– Это ужасно, Питт. Не знаю, чего именно, но я боюсь. В том, что произойдет, могут обвинить нас.

Бывшему суперинтенданту не было нужды уточнять, кого это «нас». Речь шла о легко узнаваемых иммигрантах-евреях, которые всегда выступали в роли козлов отпущения. От Наррэуэя Питт знал, что руководство Особой службы подозревало их в подстрекательстве, но на основе личных наблюдений он пришел к противоположному выводу: они скорее оказывали умиротворяющее влияние на ситуацию в Ист-Энде и служили стабилизирующим фактором. Евреи открывали лавки, создавали мастерские и давали работу другим людям. Томас говорил об этом Наррэуэю, но не сказал ему о том, что они собирают деньги для страждущих, считая это частным делом.

– Это только слухи, – продолжал Исаак. – Но они не похожи на пустые сплетни и поэтому представляются мне вполне реальными. – Наморщив лоб, он пристально смотрел на Питта. – Что-то затевается. Не знаю что, но за этим стоят не обычные безумцы-анархисты. Мы знаем кто, как знают об этом и сахарозаводчики.

– Католики? – с сомнением спросил Томас.

Каранский покачал головой.

– Нет. Они обозлены, но это обычные люди, как и мы. Они хотят иметь жилье, работу, достаток и возможность жить лучше для своих детей. Какой смысл им взрывать сахарные заводы?

– Неужели существует опасность взрывов? – спросил Питт.

Представив, как возникший в результате таких взрывов пожар уничтожает половину Спиталфилдса, он ощутил, что по его спине пробежал холодок.

– Я не знаю, – признался Исаак. – Не знаю, что именно затевается и когда это должно произойти, но мне точно известно: сразу за этим последует какое-то масштабное событие в другом месте.

– А нет никаких предположений, кто это затевает? – настаивал Томас. – Можете назвать имена?

Его соебседник покачал головой.

– Только одно, и то я не знаю точно, в какой именно связи…

– И что это за имя?

– Римус.

– Римус? – в изумлении переспросил Питт.

Единственный Римус, которого он знал, был журналистом, специализировавшимся на скандалах и досужих домыслах. Но среди обитателей Спиталфидса не возникали скандалы, которые могли бы привлечь его внимание. Вероятно, он просто недооценивал Линдона Римуса и тот все-таки интересовался политикой.

– Благодарю вас за столь ценную информацию, – сказал полицейский.

– Не стоит благодарности, – возразил Исаак, сделав пренебрежительный жест рукой. – Не так уж много я вам и сообщил. Англия всегда была добра ко мне. Я чувствую себя здесь как дома. – Он улыбнулся. – Я ведь даже неплохо говорю по-английски, не правда ли?

– Вне всякого сомнения, – подтвердил Питт.

Хозяин дома откинулся на спинку стула.

– А теперь расскажите мне об этом месте, где вы выросли, о стране лесов и полей, над которой простирается необъятное небо.

Томас бросил взгляд на остатки ужина на столе.

– А как быть с этим?

– Лия потом уберет. Она любит возиться по хозяйству и рассердится, если застанет меня в своей кухне.

– Вы разве когда-нибудь там были? – недоверчиво спросил Питт.

Исаак рассмеялся.

– Нет. Но я уверен, что она поступит именно так. – Он показал на стопку белья, лежавшую на боковом столике. – Вот ваши чистые рубашки. Лия проделала неплохую работу, как на ваш взгляд?

– Да, действительно, – согласился Томас, вспомнив застенчивую и в то же время довольную улыбку хозяйки, появившуюся на ее лице, когда он благодарил ее. – Вам очень повезло с супругой.

Каранский кивнул.

– Знаю, друг мой, знаю. А теперь расскажите мне об этом месте. Опишите его. Каково оно на вкус ранним утром? Как пахнет? Птицы, воздух и все остальное. Чтобы я мог представить себе это и ощутить, что нахожусь там…

* * *

На следующее утро, когда Питт шел на шелкопрядильную фабрику, он услышал сзади шаги и, обернувшись, увидел меньше чем в двух ярдах от себя Телмана. Внутри у Томаса все оборвалось. Он решил, что с Шарлоттой или детьми что-то случилось, однако, увидев усталое, но безмятежное лицо своего бывшего помощника, успокоился.

– В чем дело? – спросил он почти шепотом. – Что вы здесь делаете?

Сэмюэль поравнялся с ним, и они продолжили путь.

– Я веду наблюдение за Линдоном Римусом, – спокойно ответил инспектор.

Питт вздрогнул, услышав это имя, но Телман ничего не заметил.

– Он собирает информацию, каким-то образом связанную с Эдинеттом, – продолжал он. – Я не знаю, что именно, но кое-что ему явно удалось узнать. Эдинетт бывал в этом районе, немного восточнее, на Кливленд-стрит.

– Эдинетт? – Томас резко остановился. – Что ему здесь понадобилось?

– Судя по всему, он расследовал историю пяти– или шестилетней давности, – ответил Сэмюэль, повернувшись к нему лицом. – О девушке, похищенной из табачной лавки, помещенной в больницу Гая и признанной там сумасшедшей. Похоже, он отправился с этой историей прямо к Торольду Дисмору.

– Владельцу газеты? – уточнил Питт, снова двинувшись вперед.

Он обошел кучу мусора по проезжей части и едва успел вскочить обратно на тротуар, как мимо промчалась груженная бочками телега, чуть не задев его.

– Да, – ответил Телман, снова поравнявшись с ним. – Но он получает указания от кого-то, с кем встречается в Риджентс-парке. Очень хорошо одетый мужчина, по-видимому, весьма состоятельный.

– Есть предположения, кто это может быть?

– Никаких.

На протяжении двадцати ярдов Томас шел молча, погрузившись в раздумья. После переезда в Спиталфилдс он пытался не думать больше о деле Эдинетта, но загадка этого противоречивого во всех отношениях преступления, совершенного вопреки всякой логике, не выходила у него из головы, неотступно преследуя его. Он хотел понять его причину – но главное, хотел удостовериться в том, что был прав.

– Вы были на Кеппел-стрит? – спросил он инспектора.

– Разумеется, – ответил тот, стараясь не отставать от него. – Все ваши в полном порядке. Скучают по вам. – Он повернул голову в сторону. – Грейси кое-что выяснила об этой девушке с Кливленд-стрит. Она была католичкой и имела возлюбленного, выглядевшего как джентльмен, который тоже исчез.

Питт уловил в тоне Сэмюэля нотки гордости, смешанной с застенчивостью. В другое время он, наверное, улыбнулся бы.

– Если мне удастся разузнать что-нибудь еще, я сообщу вам об этом, – продолжал Телман, глядя прямо перед собой. – Мне нужно возвращаться. У нас теперь новый супер-интендант… Его зовут Уэтрон. – Теперь в его голосе отчетливо прозвучало недовольство. – Я не знаю, в чем тут дело, но никому не доверяю, и вам тоже не следует. Вы каждое утро ходите этим маршрутом?

– Да, как правило.

– Я расскажу вам все, что мне удалось узнать.

Он вдруг остановился и повернулся к бывшему начальнику лицом. В сером утреннем свете его впалые щеки под темными глазами казались особенно четко очерченными.

– Будьте предельно осторожны, – попросил инспектор, после чего, почувствовав, что сказал лишнее, выказав свою озабоченность и смутившись из-за этого, резко повернулся и, не сказав больше ни слова, поспешно удалился.

* * *

Грейси не оставила намерения следить за Линдоном Римусом, но она не хотела, чтобы миссис Питт и Телман знали об этом. Значит, надо было придумать для хозяйки какую-то причину, объяснявшую необходимость ее отсутствия дома – возможно, в течение всего дня. Требовалось обладать недюжинным воображением, чтобы каждый раз изобретать новый повод, а служанка терпеть не могла лгать. Если бы не нужно было выручать Питта из беды, она ни в коем случае не пошла бы на это.

Горничная поднялась с рассветом, чтобы зажечь плиту, вскипятить воду и навести порядок в кухне, прежде чем проснется хозяйка. Даже коты, казалось, были удивлены, увидев ее в половине пятого утра. Они выразили явное неудовольствие тем, что она нарушила их сон в столь уютной корзине для белья и не предложила им завтрак.

Когда в половине восьмого Шарлотта спустилась вниз, Грейси уже сочинила вполне правдоподобную историю.

– Доброе утро, мэм, – бодро приветствовала она хозяйку. – Чашечку чая?

– Доброе утро, – отозвалась миссис Питт, с удивлением оглядывая кухню. – Ты что, не ложилась спать?

– Пришлось подняться пораньше, – ответила Грейси как можно более беспечным тоном и снова поставила чайник на плиту, чтобы подогреть воду. – Хочу кое о чем попросить вас…

Она знала, что Шарлотте известно, какие чувства испытывает к ней Телман, и они договорились пользоваться этим – разумеется, только в интересах проводимого ими расследования. Теперь ей приходилось лгать, но иного выхода не было. Тяжело вздохнув, она отвернулась от хозяйки, поскольку стыдилась смотреть ей в этот момент в глаза.

– Мистер Телман попросил меня сходить с ним на ярмарку, и ежели б я смогла пойти туда – опосля того, как закончу стирку, – то была бы оченно благодарна…

Ее просьба прозвучала не столь убедительно, как ей того хотелось бы. Девушка понимала, что Шарлотте тяжело оставаться в одиночестве, особенно с сознанием того, что она бессильна чем-либо помочь своему мужу.

Миссис Питт уже дважды навещала вдову Мартина Феттерса, но они так и не сумели найти его недостающие бумаги. Правда, ей удалось очень многое узнать о Феттерсе. Она рассказала Грейси о путешествиях Джона Эдинетта, о его военной выучке и приключениях в Канаде. Но причина, по которой он убил своего лучшего друга, так и оставалась покрытой завесой тайны. Им приходилось довольствоваться лишь версиями, одна страшнее другой. Хозяйка и горничная обсуждали их зачастую поздно вечером, когда дети видели уже третий сон. Но без доказательств эти версии так и оставались досужими предположениями.

Теперь Грейси решила отыскать следующую связь между Джоном Эдинеттом и силами анархии… или тирании, или тем, чем он занимался на Кливленд-стрит, с одной стороны, и тем, что так взволновало Римуса, – с другой. Девушка весьма смутно представляла себе, что это могло быть. Знала лишь со слов Телмана, что речь идет о чем-то ужасном, опасном и очень масштабном.

– Да, конечно, – разрешила ей уйти Шарлотта.

Миссис Питт не хотелось отпускать служанку. Возможно, она даже испытывала к ней зависть, но возражать против ее похода на ярмарку не стала.

– Благодарю вас, – сказала Грейси.

Ее так и подмывало сказать правду. Но если б она сделала это, Шарлотта ни за что не отпустила бы ее. Поступить так было бы глупо. Нужно взять себя в руки.

У Грейси еще оставались деньги Телмана, а кроме того, имелись и собственные сбережения. Она была готова следовать за Римусом, куда бы тот ни отправился, и уже к восьми часам заняла наблюдательную позицию возле его дома.

Стояло чудесное, теплое утро. На перекрестках сидели цветочницы, и Грейси подумалось, как хорошо, что судьба избавила ее от подобной участи.

Подростки-разносчики с лотками, полными мяса, рыбы и овощей, стучались в двери домов, а неподалеку от девушки расположилась тележка молочника. Худая женщина несла большой бидон, согнувшись под его тяжестью.

Мальчишка-газетчик, стоявший на дальнем углу улицы, время от времени принимался выкрикивать заголовки передовиц, посвященных предстоящим выборам. Над северо-американским штатом Миннесота пронесся торнадо – тридцать три человека погибли. Эдинетт был уже забыт.

Наконец из дома вышел Линдон Римус, который бодро двинулся – как очень надеялась Грейси – в сторону остановки омнибуса. Кэб был для нее слишком дорогим удовольствием.

Римус выглядел чрезвычайно сосредоточенным. Он шел широким шагом, подавшись вперед и энергично размахивая руками. Одет репортер был более чем скромно – старая куртка и рубашка без воротничка. Куда бы он ни направлялся в таком виде, это было явно не светское мероприятие. Может быть, он опять едет на Кливленд-стрит?

Горничной приходилось бежать трусцой, чтобы поспевать за ним. Упустить его было нельзя ни в коем случае. Она могла приблизиться к нему вплотную – ведь он не знал ее в лицо.

К счастью для нее, Линдон подошел к остановке омнибуса. Кроме них, там не было ни души, и Грейси пришлось стоять практически рядом с ним. Но она могла не опасаться, что Римус запомнит ее, поскольку он не обращал ни на кого ни малейшего внимания. Переминаясь с ноги на ногу, журналист поглядывал на часы и с нетерпением всматривался в транспортный поток, ища глазами омнибус.

Грейси вышла вслед за Римусом в Холборне и села вместе с ним на другой омнибус, следовавший на восток. Она чуть не отстала от него, когда он совершенно неожиданно для нее вышел в дальнем конце Уайтчепел-Хай-стрит, напротив железнодорожного вокзала. Неужели он собрался ехать куда-то по железной дороге?

Однако Линдон направился по Корт-стрит в сторону Бакс-стрит, затем остановился, осмотрелся и устремил взгляд вправо. Грейси проследила за его взглядом и не увидела ничего достойного внимания. Перед ними тянулись на север железнодорожные пути, справа находилось здание пансиона, а слева – нефтеперерабатывающий завод компании «Смит и Ко». Дальше располагалось кладбище. Грейси молила бога, лишь бы не оно оказалось целью путешествия репортера. Хотя это было вполне вероятно, поскольку он справлялся по поводу смерти Уильяма Крука и Дж. К. Стивена. Почему его интересовали покойники? Неужели они тоже стали жертвами убийства?

На улице было многолюдно. По проезжей части нескончаемым потоком ползла вереница повозок и фургонов. Несмотря на теплую погоду, горничную била легкая дрожь. Что было нужно Римусу? Как это выяснить? Он явно оказался умнее, чем она предполагала.

Репортер двинулся вперед, будто приняв какое-то решение. Однако при этом он, казалось, не смотрел на таблички с номерами домов, из чего можно было заключить, что Линдон не ищет какой-то определенный адрес.

Грейси медленно двигалась за ним и, когда он оглядывался, делала вид, будто рассматривает таблички на дверях домов. Римус остановил мужчину в кожаном фартуке и заговорил с ним. Мужчина покачал головой и продолжил путь, ускорив шаг. Тогда журналист свернул на Томас-стрит, и в конце ее следившая за ним девушка увидела огромные серые здания Работного дома Спиталфилдса, дающего приют и одновременно являющегося местом заключения. В детстве она боялась его больше тюрьмы. Это было последнее пристанище для нищих и обездоленных. У Грейси были знакомые, которые скорее умерли бы на улице, чем согласились бы оказаться в этом бездушном заведении с его чрезмерно строгой регламентацией.

Линдон обратился к пожилой женщине, тащившей тюк грязного белья. Остановившись неподалеку от них, так, чтобы можно было подслушать их разговор, Грейси сделала вид, будто кого-то ждет, всматриваясь в даль.

– Извините… – начал Римус.

– Да?

Женщина была вежлива с ним, но не более того.

– Вы живете где-нибудь поблизости? – спросил журналист.

– На Уайтс-роу, – ответила она, показав рукой на восток, где, очевидно, улица меняла свое название. В той стороне, неподалеку от ближайшего перекрестка, находился театр «Павильон».

– Тогда, возможно, вы поможете мне, – обрадованно сказал Римус. – Вы жили здесь четыре или пять лет назад?

– Конечно. А что?

Женщина нахмурилась и сощурила глаза. Ее тело заметно напряглось.

– Вы видите здесь много карет – не повозок, не кэбов, а именно больших карет? – продолжил расспрашивать ее Линдон.

На лице местной жительницы появилось презрительное выражение.

– С чего энто вы взяли, что у нас тут есть кареты? – спросила она. – Вам оченно свезет, ежели вы сможете найти здесь кэб. А лучшее всего пользоваться своими двоими, как энто делаем мы.

– Мне не нужна карета. – Репортер взял ее за руку. – Мне нужен человек, который видел карету четыре года назад в этом районе.

У его собеседницы округлились глаза.

– Я ничего не знаю и не хочу знать. Будет лучше, ежели вы уберетесь отсюда и оставите нас в покое.

Вырвав руку, она поспешила прочь. Римус был явно разочарован. Его лицо с резкими чертами казалось в лучах утреннего солнца удивительно молодым. Интересно, подумала Грейси, как он выглядит в домашней обстановке, что читает, чем увлекается, есть ли у него друзья? Почему он занимается этим расследованием с таким рвением? Что им движет – любовь, ненависть, алчность, тщеславие? Или только любопытство?

Миновав театр, Линдон пересек улицу и повернул налево, на Хэнбери-стрит. Он остановил еще нескольких человек, задавая им одни и те же вопросы о больших закрытых каретах – на каких обычно разъезжали по городу прожигатели жизни в поисках проституток.

Горничная продолжала идти за ним. Они достигли Свободной методистской церкви, и здесь репортер наконец встретил человека, чей ответ, похоже, удовлетворил его. Он задергал головой, развернул плечи и принялся оживленно жестикулировать. Грейси находилась сравнительно далеко от них и не слышала их разговора. Но даже если кто-то и видел здесь такую карету четыре или пять лет назад, что это давало ей? Какой-то мужчина с деньгами и дурным вкусом приехал в этот район, чтобы купить любовь дешевой женщины… Возможно, он находил удовольствие в ощущении опасности, связанной с подобными приключениями. Девушке приходилось слышать о людях с такими пристрастиями. И пусть даже этим мужчиной был Мартин Феттерс, что с того? Если б его эскапада стала достоянием гласности, разве это имело бы большое значение для кого бы то ни было, кроме миссис Феттерс? Действительно ли Римус пытался выяснить причину убийства Феттерса? По всей видимости, она попусту тратила свое время – точнее, время Шарлотты…

Немного поразмыслив, Грейси приняла решение. Она расправила плечи и двинулась в сторону Римуса, стараясь выглядеть местной жительницей, точно знавшей, куда она направляется и зачем. Она уже почти обогнала его, как вдруг он обратился к ней:

– Извините.

Грейси остановилась.

– Да? – с трудом выдавила она из себя. Сердце гулко забилось в ее груди.

– Прошу прощения, – сказал журналист. – Скажите, пожалуйста, вы давно живете здесь? Видите ли, я ищу кого-нибудь, кто мог бы ответить мне на определенные вопросы.

– Я уезжала, и последнее время меня здесь не было, – скзала служанка.

Она ответила так, чтобы не вызвать у него подозрение незнанием недавних событий, произошедших в этом районе.

– А четыре года назад? – с надеждой спросил Линдон. Его глаза загорелись, а на щеках проступил легкий румянец.

– Да, – ответила девушка, глядя прямо в его карие глаза. – Тогда я здесь жила. А что вас интересует?

– Вы видели здесь кареты? Я имею в виду большие роскошные кареты, а не кэбы.

Фиппс наморщила лоб, делая вид, будто пытается вспомнить.

– Вы имеете в виду частные кареты?

– Да-да, именно так, – взволнованно произнес репортер. – Вы их видели?

По всему было видно, что эта информация имеет для него чрезвычайно большое значение.

– Четыре года назад? – переспросила горничная.

– Да.

Журналист хотел было добавить что-то еще, что-то подсказать, чтобы поторопить ее с ответом, но в последний момент сдержался. Грейси же тем временем лихорадочно соображала. Нужно было сказать ему то, что он ожидал услышать.

– Да, я видела здесь большую красивую карету, – ответила она. – Помню только, что она была темная. Это карета вашего знакомого?

Ее вопрос прозвучал вполне невинно.

Римус уставился на нее, словно зачарованный.

– Я точно не знаю. – Он судорожно сглотнул. – Возможно. Вы в ней кого-нибудь видели?

Грейси затруднилась с ответом, поскольку не знала, что он ищет. Именно это ей и нужно было выяснить. Она решила говорить как можно более уклончиво.

– Это была большая черная карета, – повторила она. – На козлах, разумеется, сидел кучер…

– Интересный мужчина с бородой? – спросил Линдон дрожащим от возбуждения голосом.

У девушки тоже бешено колотилось сердце – от волнения. Нужно было проявлять крайнюю осторожность, чтобы ничем не выдать себя.

– Не знаю, насколько он был интересным, – сказала она подчеркнуто беспечным тоном. – Но борода у него, по-моему, действительно имелась.

– А внутри кареты вы никого не видели?

Репортер прилагал все усилия, чтобы выглядеть спокойным, но широко раскрытые, горящие глаза недвусмысленно свидетельствовали о его истинном эмоциональном состоянии.

– Они останавливались? Разговаривали с кем-нибудь?

На эти вопросы горничная быстро нашлась, что ответить. Останавливался человек, которым интересовался Римус, или нет, не имело значения, поскольку он мог остановиться по разным причинам – например, чтобы спросить дорогу.

– Да, – ответила Фиппс. – Они остановились и заговорили с одной моей подругой. Она потом сказала мне, что они спрашивали о ком-то.

– Спрашивали о ком-то? – переспросил ее собеседник, и Грейси почти физически ощущала его возбуждение и напряжение. – О каком-то конкретном человеке? О женщине?

Это было как раз то, что он хотел услышать.

– Да, – подтвердила Фиппс. – Совершенно верно.

– Как ее зовут? Ваша подруга говорила вам?

Грейси назвала единственное женское имя, связанное с этой историей:

– Кажется, Энни.

– Энни? – От волнения у Римуса перехватило дыхание. – Вы уверены? А фамилию она не называла? Попробуйте вспомнить!

Стоило ли сказать «Энни Крук»?.. Нет. Переигрывать было опасно.

– Не помню. По-моему… нет, я не уверена, – отозвалась служанка.

Последовала пауза. Римус застыл на месте, словно пораженный молнией. Ядрах в пятидесяти от них раздался смех. Где-то залаяла собака.

– Энни Чепмен? – произнес журналист наконец чуть ли не шепотом.

Грейси испытала глубокое разочарование. Ее версия рухнула в одно мгновение. Она ощутила холодок внутри.

– Не знаю, – сказала девушка с безразличием, которое не в состоянии была скрыть. – А что? Кто это был? Какой-нибудь тип, который искал дешевую женщину на ночь?

– Не имеет значения, – быстро сказал Римус, стараясь не показывать, насколько эта информация была важной для него. – Чрезвычайно вам благодарен. Вы оказали мне огромную услугу.

Сунув руку в карман, он вынул три пенса и протянул ей. Грейси не отказалась. По крайней мере, теперь она сможет отдать ее Телману. И во всяком случае, эти деньги понадобятся ей, если Римус поедет куда-нибудь еще.

Линдон двинулся по Коммершл-стрит в сторону Уайтчепел-Хай-стрит – не оглядываясь, переступая через булыжники мостовой и уклоняясь от тележек с углем. Ему и в голову не могло прийти, что за ним ведется слежка. Грейси опять приходилось время от времени переходить на бег, чтобы не отстать от него. Спустя некоторое время журналист повернул на запад и направился к ближайшей автобусной остановке. Однако вместо того, чтобы вернуться в Сити, как она ожидала, он опять сделал пересадку в Холборне и поехал на юг, в сторону реки, а потом по набережной, и сошел возле здания полицейского управления Темз-Ривер.

Следуя за ним, Фиппс соблюдала все мыслимые меры предосторожности. Она распустила волосы, вытащив шпильки, вымазала грязью щеки, шла с опущенной головой и была совершенно не похожа на ту девушку, с которой Римус заговорил на Хэнбери-стрит. Теперь она больше напоминала уличного мальчишку, собиравшего объедки на набережной, и надеялась, что ее за такового и примут те, кто потрудится взглянуть на нее дважды.

Линдону тоже нельзя было отказать в изобретательности. Когда дежурный сержант поинтересовался, что ему угодно, он изложил версию, которую, по глубокому убеждению Грейси, специально сочинил для этого случая.

– Я разыскиваю пропавшего двоюродного брата, – сказал он с озабоченным видом, наклонившись и опершись руками о стол. – До меня дошли сведения, что человек, похожий на него по описанию, был извлечен из воды возле Вестминстерского моста седьмого февраля этого года. Бедняга оказался причастен к столкновению карет на улице, в результате которого едва не погибла маленькая девочка, и из-за угрызений совести пытался свести счеты с жизнью. Это правда?

– Да, – ответил сержант. – Такой случай проходил у нас в сводках. Парня звали Никли. Но я не уверен, что он действительно хотел свести счеты с жизнью. – На его лице появилась кривая усмешка. – Перед тем как прыгнуть в воду, он снял с себя пальто и ботинки, а настоящие самоубийцы так никогда не поступают.

В голосе дежурного отчетливо прозвучало презрение.

– Он немного проплыл, а потом, как и следовало ожидать, вылез на берег, – добавил он. – Его доставили в Вестминстерскую больницу, но никаких травм у него не обнаружили.

– Кстати, – сказал Римус небрежным тоном, словно ему только что пришло это в голову, – эта девочка… как ее имя… с нею всё в порядке?

– Да. Она подверглась серьезному риску, но не пострадала, только очень сильно испугалась. Сказала, что такое с ней уже не в первый раз. До этого она однажды тоже чуть не попала под карету. – Полицейский покачал головой и поджал губы. – Сказала, что это была та же самая карета, но я не думаю, что она способна отличить один шикарный экипаж от другого.

Грейси заметила, как репортер напрягся, а пальцы его рук сжались в кулаки.

– Два раза? – переспросил он. – Одна и та же карета?

Он утратил всякую осторожность и не скрывал, что этот факт имеет для него большое значение.

Сержант рассмеялся.

– Да нет, конечно! Маленькая девочка… всего семь или восемь лет. Что она может смыслить в каретах?

Римус был больше не в силах сдерживаться. Он подался еще больше вперед.

– Как ее звали?

– Кажется, Элис, – ответил дежурный.

– А фамилия?

Полицейский посмотрел на него внимательнее.

– А в чем дело, мистер? Вам что-то известно и вы хотите сообщить нам?

– Нет-нет! – быстро ответил Римус. – Это семейное дело. Как говорится, в семье не без урода, понимаете? Не хочется, чтобы это стало достоянием гласности. Но мне бы очень помогло, если б я узнал имя той девочки.

Лицо сержанта приняло скептическое выражение. Он взглянул на Линдона с подозрением.

– Так вы говорите, двоюродный брат?

Римус не оставил себе возможности для отступления.

– Да. Он для нас настоящая головная боль. Помешался на этой девочке, Элис Крук. Я надеюсь, что это была не она.

Услышав это имя, Грейси ощутила, как по ее телу пробежала дрожь. Итак, что бы ни пытался разузнать журналист, он продолжал свое расследование.

Лицо сержанта немного смягчилось.

– Боюсь, это была она. Мне очень жаль.

Римус закрыл лицо руками, но стоявшая сзади служанка по его позе поняла, что он скрывает не горе, а радость. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы овладеть собой. Опустив руки, репортер взглянул на собеседника.

– Благодарю вас, – коротко произнес он. – За время, которое вы на меня потратили.

Повернувшись, Римус пролетел мимо Грейси, вышел на улицу и двинулся с такой скоростью, что ей пришлось бежать за ним, чтобы не упустить его из виду. Если сержант и заметил ее, то наверняка решил, что она приходила вместе с Линдоном.

Между тем репортер направился обратно, в сторону от реки, время от времени бросая взгляды по сторонам, словно в поисках чего-то. Грейси держалась на некотором удалении от него, при случае скрываясь за прохожими – рабочими, клерками, уличными торговцами или мальчишками-газетчиками. Подойдя к зданию почтового отделения, Римус вошел внутрь, и девушка последовала за ним.

Взяв карандаш, Линдон быстро написал дрожащей рукой записку, сложил лист вдвое, засунул его в конверт, купил марку, наклеил ее и бросил письмо в ящик. Выйдя на улицу, он двинулся дальше с прежней скоростью. Грейси снова пришлось бежать за ним.

Она обрадовалась, когда Римус, очевидно проголодавшись, зашел в паб, чтобы пообедать. У горничной сильно болели ноги, и она с большим удовольствием воспользовалась возможностью посидеть, тоже перекусить и понаблюдать за журналистом в комфортных условиях.

Римус заказал пирог с угрем, который ей никогда не нравился, и служанка с удивлением наблюдала за тем, как он впился в пирог зубами и не успокоился до тех пор, пока не покончил с ним, после чего тщательно вытер губы салфеткой. Сама Грейси удовлетворилась пирогом со свининой, который представлялся ей куда более вкусным.

Спустя полчаса Линдон поднялся из-за стола и все с тем же сосредоточенным видом вышел на улицу. Грейси вновь последовала за ним, исполненная решимости не упускать его. Приближался вечер, и улицы были заполнены людьми. Репортер был настолько поглощен своей задачей, что, как и прежде, не обращал ни на кого внимания, и девушка могла вести наблюдение за ним без опасения быть замеченной.

После двух поездок на омнибусе и короткой пешей прогулки Римус остановился возле скамейки в Гайд-парке и, по всей видимости, принялся кого-то ждать. Он простоял там пять минут, и все это время Грейси ломала голову, думая, как ей быть.

Римус периодически окидывал взглядом окрестности. Он не мог не видеть ее, и рано или поздно у него должен был возникнуть вопрос, что ей тут нужно. Интересно, что сделал бы в этой ситуации Телман? Как-никак он был детективом и наверняка обладал навыками слежки… Так что же все-таки делать? Как стать невидимой? Спрятаться здесь не представлялось возможным. Поблизости не было ни тени, ни деревьев, ни каких-либо строений. Если б служанка укрылась за деревьями, то не увидела бы, с кем Линдон встречается. Придумать более или менее правдоподобную причину своего присутствия? Да, но какую? Что она тоже кого-то ждет? Но поверит ли он ей? Что она что-то потеряла? Хорошо, но почему она не приступила к поискам сразу, как только пришла сюда?

Так, придумала: она только сейчас заметила пропажу!

Грейси медленно пошла обратно тем же путем, каким пришла, внимательно вглядываясь в землю под ногами, как будто искала что-то маленькое и ценное. Пройдя таким образом двадцать ярдов, она повернулась и зашагала назад и, уже почти достигнув исходного положения, увидела мужчину, шедшего по тропинке в их сторону. Римус сделал навстречу ему несколько шагов.

Прохожий внезапно остановился, а затем сделал движение, будто хотел обойти журналиста. Однако Римус преградил ему путь и, очевидно, заговорил с ним, но так тихо, что до слуха Грейси, находившейся на расстоянии тридцати футов от них, доносились лишь отдельные, едва различимые звуки. На лице собеседника Линдона было написано искреннее изумление. Он пристально всматривался в репортера, словно пытался узнать его. По всей видимости, Римус назвал его по имени.

Грейси замерла на месте, не смея шевельнуться, чтобы не привлекать к себе внимание. Мужчина, которого остановил журналист, был довольно интересным, лет пятидесяти с небольшим, хорошего роста и несколько полноват. Одет он был весьма скромно, неброско – элегантно, но недорого. Так мог бы выглядеть Питт, если б не его странная особенность, в силу которой любая одежда сидела на нем мешковато. Этот же человек был чрезвычайно аккуратен и напоминал государственного чиновника или банковского служащего.

Римус говорил на повышенных тонах, а его собеседник время от времени сердито ему отвечал. Казалось, Линдон в чем-то обвинял его. Его голос постепенно становился все громче, и Грейси смогла разобрать обрывок фразы.

– …знали об этом. Вы были…

Раскрасневшийся прохожий сделал резкий жест рукой, словно отрицая сказанное Римусом, но в его негодование явственно вкрадывалась фальшь. Теперь они говорили довольно громко, и временами их можно было расслышать.

– У вас нет доказательств, – сказал незнакомец, – и если вы…

Следующие слова Грейси не смогла разобрать.

– …Очень опасный путь, – закончил он.

– Тогда вы виноваты в равной степени! – крикнул ему репортер.

Линдон был разъярен, но девушка явственно услышала в его голосе страх. Она оцепенела, по ее спине пробежал холодок, и у нее к горлу подкатил комок. Римус откровенно боялся чего-то. То же самое можно было сказать и о его собеседнике – об этом свидетельствовало выражение лица этого мужчины, которое Фиппс отчетливо видела в золотистом свете уходящего дня. Он размахивал руками и тряс головой, отрицая предъявляемые ему обвинения.

– Нет. Прекратите! Предупреждаю вас.

– Я обязательно все узнаю, – сказал Линдон. – Я выясню мельчайшие подробности, и весь мир услышит об этом. Мы больше не позволим, чтобы нам лгали… ни вы, ни кто-либо другой.

Мужчина, которого он обвинял, со злостью вырвал у него руку, повернулся и поспешил обратно – туда, откуда пришел. Римус шагнул было за ним, но потом передумал. Он прошел мимо Грейси, направляясь в сторону дороги, и на его лице была написана яростная решимость. Журналист едва не столкнулся с парой, прогуливавшейся под ручку в летних сумерках, пробормотал извинения и быстро пошел дальше.

Девушка побежала за ним. Римус преодолел Гайд-Парк-террас и, продолжая двигаться на север, пересек Грэнд-Джанкшн-роуд и вышел на Прэд-стрит, где спустился на станцию подземки.

У горничной упало сердце. Куда он направляется теперь? И зачем? С кем он встречался в парке и в чем обвинял этого человека?

Грейси спустилась за ним по ступенькам крутой лестницы к окошку билетной кассы и купила, как и он, билет за четыре пенса. Ей уже доводилось бывать в подземке и видеть, как поезд с ревом и стоном выползает из туннеля и останавливается у платформы. В первый раз она оцепенела от ужаса, и ей потребовалось все ее мужество, чтобы заставить себя сесть в вагон, который с оглушительным грохотом унесся в подземный лабиринт. Однако она твердо вознамерилась довести дело до конца. Куда бы Римус ни поехал, она будет следовать за ним… чтобы выяснить, что он пытается узнать. Поезд вырвался из черной дыры и остановился, заскрежетав тормозами. Грейси поднялась в вагон вслед за Линдоном, и когда поезд с ревом нырнул в непроглядную тьму, она сжала пальцы в кулаки и стиснула зубы, чтобы не закричать. Все вокруг нее сохраняли полное спокойствие, словно они уже давно привыкли к путешествиям по подземелью.

Поезд прибыл на станцию «Эджвер-роуд». Одни пассажиры вышли из вагона, другие вошли, а Римус даже не поднял головы, чтобы посмотреть, где он находится. Таким же образом они миновали станции «Бейкер-стрит», «Портленд-роуд» и «Гувер-стрит». Проехав довольно большое расстояние до «Кингс-кросс», поезд затем повернул направо и набрал скорость.

Куда же направлялся журналист? Имело ли это отношение к поездкам Эдинетта на Кливленд-стрит, девушке по имени Энни Крук, которая жила там и была насильно увезена, как и ее возлюбленный, а потом оказалась в больнице Гая, где ею занимался сам личный хирург королевы, объявивший ее сумасшедшей? А что случилось с молодым человеком? Похоже, никто о нем больше не слышал. И что это за кареты, разъезжавшие по Спиталфилдсу? Может быть, ими управлял один и тот же человек, который наехал на маленькую девочку Элис Крук, а потом прыгнул в реку – предварительно сняв с себя пальто и ботинки?

Миновав «Фаррингтон-стрит», поезд спустя несколько минут остановился на «Олдергейт-стрит». Римус резко поднялся на ноги, и Грейси едва не упала, поспешив за ним. Репортер подошел к двери, но внезапно передумал и снова сел, и горничная с гулко бьющимся сердцем опустилась на ближайшее сиденье.

Поезд проехал «Мургейт» и «Бишопсгейт», а на «Олдгейт» Римус наконец вышел. Грейси неотступно следовала за ним. Они поднялись по ступенькам лестницы и погрузились в темноту, двинувшись в ту сторону, где Олдгейт-стрит переходит в Уайтчепел-Хай-стрит. Куда же направлялся Линдон? Теперь служанке приходилось держаться как можно ближе к нему. Фонари горели, но их свет был довольно тусклым. Может быть, журналист опять возвращался в Уайтчепел, где уже побывал раньше? Они находились примерно в миле от Бакс-роу, пролегавшей на другом конце Уайтчепел-роуд, за Хай-стрит. А Хэнбери-стрит была в доброй полумиле к северу – если считать по прямой, без учета многочисленных поворотов ведущих туда узких, извилистых улочек.

Однако Линдон повернул направо, на Олдгейт-стрит, которая вела в Сити. Куда он направлялся теперь? Не запланирована ли у него еще одна встреча? Грейси вспомнила его выражение лица после разговора с мужчиной в Гайд-парке. Журналист был разъярен, но в то же время испуган. Вероятно, он столкнулся с чем-то очень страшным и чрезвычайно масштабным… или ему так казалось.

Неожиданно для Грейси он повернул на Дьюк-стрит. Эта улица была более узкой и хуже освещенной. С крыш домов здесь капала вода, а воздух был пропитан запахами гниения и канализации. Грейси ощутила дрожь в теле. Впереди маячили темные контуры церкви Святого Ботольфа. Они достигли окраины Уайтчепела.

До сих пор Римус шел уверенной походкой, как будто точно знал, куда направляется. Теперь же он, казалось, заколебался и повернул голову влево. На мгновение тусклый свет блеснул на бледной поверхности кожи его лица. Что он хотел там увидеть? Бездомных, пытавшихся найти во дворах домов место для ночлега? Уличных женщин, высматривавших клиентов?

Грейси живо представила себе большие черные кареты, о которых говорил журналист, грохот их колес по булыжникам мостовой, черных лошадей, неожиданно возникших из ночной тьмы, открывшуюся дверцу и человека, спрашивавшего… о чем? О женщине, конкретной женщине. Зачем? Что привело сюда ночью джентльмена в карете, если он мог на западе города найти себе более опрятную женщину, больше развлечений и чистую комнату с кроватью вместо двора?

Римус пересек улицу и свернул на аллею рядом с церковью. Там царила кромешная тьма. Спотыкаясь, Грейси последовала за ним. Куда, черт подери, его несет?! Фиппс не видела его, она лишь слышала звуки шагов, но потом, неожиданно, во вспыхнувшем впереди луче возникли очертания его фигуры. Вероятно, источником света был уличный фонарь за углом.

Они вышли на небольшую площадь, где Римус остановился и огляделся. На мгновение фонарь осветил его лицо, и служанка увидела вытаращенные глаза и тонкие губы, раздвинутые в зловещей улыбке, выражавшей страх, смешанный с возбуждением. Его заметно трясло. Он поднял вверх крепко сжатые кулаки, белые в свете фонаря.

Грейси взглянула на грязную табличку, висевшую на кирпичной стене поверх фонаря. Митер-сквер. Неожиданно ей стало холодно, и по ее телу пробежала дрожь, словно она ощутила дыхание преисподней. Сердце ее как будто остановилось. По крайней мере, теперь девушка знала, зачем Линдон приходил сюда – в Уайтчепел, на Бакс-роу, Хэнбери-стрит и теперь на Митер-сквер. Она знала, что он разыскивал человека в большой черной карете, приехавшего сюда откуда-то. Фиппс вспомнила длинный список имен: Энни Чепмен, известная как Темная Энни; еще Долговязая Лиз, Кейт, Полли и Черная Мэри. Римус разыскивал Джека Потрошителя. Тот был все еще жив, и журналист считал, что знает, кто он. Линдон намеревался написать об этом статью и тем самым сделать себе имя.

Горничная повернулась и побежала обратно по аллее. У нее подгибались ноги, и она задыхалась, но не могла ни секунды больше оставаться в этом дьявольском месте. Ее охватил леденящий ужас. Она ощутила почти физическую боль и представила чувства, испытываемые женщинами в тот момент, когда они встречаются с убийцей взглядом и осознают, кто он. Нет ничего страшнее, чем заглянуть в глаза и душу того, кто делал это… и будет делать впредь.

Налетев на кого-то, Грейси испустила истошный крик и принялась колотить кулаками пространство перед собой, пока не почувствовала мягкую плоть и не услышала глухие ругательства. Отпрянув назад, она помчалась по Дьюк-стрит в сторону Олдгейт-стрит. Ей было безразлично, кто попался ей на пути и понял ли Римус, что она следила за ним… лишь бы как можно быстрее выбраться из Уайтчепела с его призраками и демонами.

Увидев омнибус, направлявшийся на запад, Грейси бросилась ему наперерез, испугав лошадей. Не обращая внимания на протесты и проклятия извозчика, она поднялась в вагон и рухнула на первое попавшееся свободное место.

– Можно подумать, за вами гнался дьявол! – добродушно произнес извозчик, и на его широком лице расплылась улыбка.

Это замечание было слишком близко к истине, чтобы воспринимать его как шутку.

– Да… – хрипло выдавила служанка из себя. – Так оно и было.

Она вернулась на Кеппел-стрит уже в двенадцатом часу. Бледная Шарлотта нервно мерила шагами кухню, насупив брови.

– Где ты была?! – набросилась она на девушку. – Я вся изволновалась за тебя! Что случилось? На тебе лица нет!

Грейси испытала такое облегчение, оказавшись дома, в родной обстановке, среди знакомых запахов свежевыстиранных простыней, хлеба, трав и сознавая, что миссис Питт переживает за нее, что, будучи не в силах произнести ни слова, бросилась хозяйке на грудь и разразилась рыданиями.

На следующий день она изложила тщательно откорректированную версию своих вчерашних приключений, с трудом превозмогая угрызения совести.

Глава 9

Телман старался не думать о Грейси, хотя это было чрезвычайно трудно. Ее взволнованное лицо всплывало перед его мысленным взором всякий раз, стоило ему лишь на секунду отвлечься от работы. Однако сознание того, что Уэт-рон наблюдает за ним и ждет, когда он совершит хотя бы самую незначительную ошибку, побуждало инспектора прилагать все возможные усилия для раскрытия этих проклятых краж со взломом. Нельзя было давать весьма недружелюбно настроенному против него новому начальнику ни малейшего повода. И усердие Сэмюэля было вознаграждено определенными успехами, внушавшими надежду на скорейшее завершение этого дела.

Кроме того, чаще, чем ему хотелось бы, Телмана посещали мысли о Питте, вызывавшие чувство вины и душевного дискомфорта. Было совершенно очевидно, по какой причине бывшего суперинтенданта сослали в Спиталфилдс. Какую пользу мог он там принести, следя за анархистами? Эта работа носила специфический характер, и в Особой службе служили люди, вполне успешно справлявшиеся с ней. По версии Корнуоллиса, это было сделано ради его безопасности, а для инициаторов этой ссылки она являлась наказанием за то, что он убедил присяжных в виновности Эдинетта. И Томас был уязвим, поскольку не смог установить причину убийства. Именно поэтому Телман испытывал чувство вины. Он все-таки был полицейским и имел возможность выяснить правду, – но выяснил лишь то, что Эдинетта взволновали какие-то события, произошедшие на Кливленд-стрит и вызвавшие бесконечную цепочку последствий, суть которых ускользала от его понимания.

Сэмюэль стоял возле цветочного рынка, в двух кварталах от полицейского управления на Боу-стрит, когда почувствовал, что кто-то остановился рядом и смотрит на него.

Это была Грейси.

Первой его реакцией была радость, но, увидев ее бледное лицо и поникший взгляд, что было столь нехарактерно для этой девушки, он встревожился.

– Что случилось? – озабоченно спросил инспектор. – Что вы здесь делаете?

– Мне нужно срочно поговорить с вами, – ответила она. – Не думаете же вы, шо я пришла сюда, шобы купить букет цветов?

В ее голосе прозвучали резкие нотки, и это насторожило Телмана. Он решил, что произошло что-то очень серьезное.

– С миссис Питт всё в порядке? – торопливо спросил он. – Она получила от мужа какую-то весточку?

Это было первое, что пришло ему в голову. Он почти не виделся с Шарлоттой после отъезда Питта, и в последний раз они встречались больше месяца назад. Может быть, ему следовало поговорить с ней? Но она могла бы воспринять это как навязчивость и даже дерзость с его стороны. Да и что Сэмюэль мог ей сказать? Миссис Питт все же была настоящей леди. Она ожидала от инспектора, что тот отыщет истину и докажет правоту ее мужа, чтобы того восстановили в должности на Боу-стрит, а ему не удалось сделать это.

Мимо протарахтела тележка с цветами, которая остановилась в нескольких ярдах от горничной и полицейского.

– Так что же все-таки случилось, Грейси? – повторил Телман уже более настойчиво.

Он увидел, как она судорожно сглотнула, и его охватил страх. Слишком многое связывало его с Кеппел-стрит, и он не мог просто отмахнуться от сложившейся ситуации.

– Я следила за Римусом, как вы сказали. – Горничная подняла голову и с вызовом посмотрела на него.

– Я не говорил вам, чтобы вы следили за ним. Я говорил вам, что вы должны оставаться дома и заниматься своими делами, – возразил инспектор.

– Спервоначалу вы сказали, шобы я проследила за ним, – упрямо повторила девушка.

Мимо них прошла пара. Женщина нюхала только что купленные розы.

Грейси была напугана. Телман видел это по ее лицу, позе и внутреннему напряжению, и это вызывало в его душе гнев и страстное желание защитить ее. Он тоже ощущал ледяное дыхание страха. Страха за нее.

– Вам не следовало делать это, – сказал он строго. – Вам надо было остаться дома, заботиться о миссис Питт и выполнять свои домашние обязанности.

Но увидев широко раскрытые глаза и дрожащие губы Грейси, Сэмюэл понял, что лишь причиняет ей боль, не давая высказаться.

– Ну, ладно. Куда же он ездил? – спросил он, значительно смягчив тон.

Телман злился на самого себя за свою неделикатность, за то, что слишком отдавался чувствам и слишком мало думал. Он не знал, как вести себя с этой девушкой. Она была так молода – четырнадцатью годами моложе его, – так отважна и так горда… Прикоснуться к ней было все равно что попытаться сорвать цветок чертополоха. Сэмюэль видел двенадцатилетних девочек, которые были крупнее ее, но никогда не встречал женщин, обладающих такой силой духа.

– Итак? – поторопил он ее.

Не обращая внимания на прохожих, Грейси смотрела на него, не отрывая взгляда.

– Я потратила все ваши деньги, – нарушила она наконец молчание.

– Вам же было сказано, чтобы вы не выезжали за пределы Лондона…

– Я и не выезжала! – парировала служанка. – Но я не обязана во всем подчиняться вам. Римус ездил в Уайтчепел… и ходил там по улицам, примыкающим к Спиталфилдсу. Он расспрашивал людей, не видели ли они четыре года назад разъезжавшую там большую карету. Местные жители ездят в лучшем случае на омнибусах.

Телман был озадачен.

– Расспрашивал о карете? – переспросил он. – Вы не знаете, удалось ему что-нибудь выяснить?

На мгновение ему показалось, что горничная вот-вот улыбнется, но ее улыбка умерла, так и не родившись. Полицейский чувствовал, что страх подавляет в ней все остальные чувства, и это вызывало невыносимую боль в его душе.

– Да. Римус не знает меня, вот я и подошла к нему совсем близко, и он задал мне тот же вопрос, что и остальным, – ответила Фиппс. – И я сказала ему, что видела четыре года назад большую черную карету. Он спросил, не искал ли ее пассажир кое-какого человека. Я сказала, что искал.

– И кого же? – спросил Телман внезапно охрипшим от волнения голосом.

– Я вспомнила ту девушку, которую похитили на Кливленд-стрит, и назвала имя Энни.

По ее телу пробежала дрожь.

– Энни? – Инспектор придвинулся к ней поближе. Ему хотелось прикоснуться к ней, обнять ее за плечи, но она могла оттолкнуть его, и он застыл на месте. – Энни Крук?

Лицо служанки покрыла мертвенная бледность. Она слегка покачала головой.

– Нет… Я узнала, кого он имел в виду, только спустя несколько часов, когда вернулась вслед за ним в Уайтчепел, после того как он зашел в полицейское управление на набережной реки, написал кому-то письмо, а потом встретился в Гайд-парке с человеком, которого обвинил в чем-то ужасном и с которым поссорился.

Девушка замолчала, переводя дух. Ее грудь тяжело вздымалась.

– Так кого же искал человек в карете? – нетерпеливо спросил Телман. – Если не Энни Крук, какое это имеет значение?

– Темную Энни, – едва слышно произнесла Грейси.

– Темную… Энни? – переспросил Сэмюэль, почувствовав, будто его обдало могильным холодом.

Девушка кивнула.

– Энни Чепмен… которую зарезал Джек.

– Потрошитель? – Инспектору стоило усилий выговорить это слово.

– Да, – так же тихо ответила его собеседница. – А потом он спрашивал про карету на Бакс-роу, где была найдена Полли Николз, на Хэнбери-стрит, где погибла Темная Энни, и на Митер-сквер, где убили Кейт Эддоус, которой досталось больше всех.

Его обуял ужас, словно из темноты выползло что-то безымянное, первобытное, представлявшее смертельную опасность – выползло и застыло рядом с ними. Полицейский тоже не мог заставить себя произнести его имя.

– Как только вы узнали об этом, нужно было сразу отстать от него и не ходить за ним в полицейское управление… – В его голосе послышались истеричные нотки.

– Я и отстала, – возразила девушка. – Но Римус еще до этого зашел в полицейское управление, где спрашивал об извозчике кареты по имени Никли, который дважды пытался наехать на девочку семи или восьми лет, но оба раза безуспешно. – Она перевела дыхание. – После второго раза он бросился в реку, но перед этим снял ботинки – то есть не собирался покончить с собой, а только хотел, чтобы люди подумали, будто это всерьез.

– Какое отношение ко всему этому имеет девочка? – быстро спросил Телман.

Он схватил горничную за рукав и потянул ее к краю тротуара, чтобы пропустить двух прохожих, после чего больше уже не отпускал его.

– Я не знаю, – ответила Фиппс.

Некоторое время Сэмюэль молчал, пытаясь уяснить смысл этой истории, найти связь между ней и Энни Крук, а также понять, какое отношение она имеет к Эдинетту и Питту. Но из глубины его души, несмотря на все его попытки воспрепятствовать этому, поднималась волна страха за Грейси. Слишком много она значила для него, и он не представлял, как ему быть с этим.

– Но это знает Римус, – сказала горничная, пристально глядя ему в глаза. – Он так светился от возбуждения, когда шел по Лондону, шо мог освещать себе путь.

Полицейский смотрел на нее, не говоря ни слова.

– Я увидала его лицо в свете фонаря на Митер-сквер, – пояснила она, – где Джек убил Кейт Эддоус… и он знает, шо Римус знает. Поэтому он и был там.

Внезапно Телман осознал смысл произнесенных ею слов.

– Вы шли за ним ночью?! – в ужасе спросил инспектор и услышал, как дрожит его голос. – Одна? На Митер-сквер?.. Вы в своем уме?! Подумайте, что с вами могло случиться!

Пытаясь отогнать возникшие в его сознании жуткие видения, Телман сжал веки с такой силой, что у него заболели глаза. Он хорошо помнил фотографии кощунственно изуродованных тел девушек, погибших четыре года назад. И Грейси отправилась туда ночью, следом за человеком, который мог оказаться кем угодно!

– Вы просто глупы! – крикнул он.

У него не было слов, чтобы выразить страх за нее, свой гнев и облегчение, а также злость на себя за собственную глупость – поскольку если бы с нею что-нибудь случилось, он больше никогда не был бы счастлив.

Сэмюэль не обращал внимания на прохожих, которые останавливались и смотрели на них. Одного пожилого джентльмена явно тревожила безопасность Грейси, но потом он решил, что это семейная ссора, и поспешил восвояси.

Телману было безразлично, что о нем подумают люди, и особенно это касалось Грейси. Этой взбалмошной, упрямой девчонке не было до него никакого дела, не говоря уже о любви. Она твердо намеревалась и дальше находиться в услужении у Питтов. Одна мысль о службе на кого бы то ни было вызывала у инспектора дрожь отвращения, точно так же, как скрежет лезвия ножа о стекло.

– Вы глупы! – снова крикнул он и махнул рукой, словно с силой бросая что-то на землю, хотя в руке у него ничего не было. – Вы когда-нибудь думаете о том, что делаете?

Теперь уже вышла из себя Грейси. Несмотря на то что вчерашние приключения и нагнали на нее страху, Сэмюэль оскорбил ее, и она не собиралась мириться с этим.

– Я выяснила, шо искал Римус, а это гораздо больше, чем сделали вы! – закричала она в ответ. – Почему же я глупа? Ежели вы злитесь на меня за то, шо я хочу помочь мистеру Питту, то я обойдусь без вас. Не знаю как, но я помогу ему! Пойду опять к Римусу, скажу, что мне известно, чем он занимается, и шо если он не расскажет мне…

– Нет, не пойдете! – Полицейский схватил ее за запястье в тот самый момент, когда она повернулась, чтобы уйти, и едва не столкнулась с крупной женщиной в полосатом платье.

– Отстаньте от меня!

Грейси попыталась вырваться, но Телман крепко держал ее. Он был слишком силен для такой хрупкой девушки, но она наклонилась и укусила его за руку. Мужчина взвыл от боли и отпустил ее.

– Ах ты, маленькая дрянь!

Женщина в полосатом платье ускорила шаг, что-то бормоча себе под нос.

– Неча руки распускать! – крикнула горничная. – И не надо диктовать мне, шо я должна делать и шо нет. Я свободный человек и делаю шо хочу. Вы можете помочь мне и мистеру Питту, а можете стоять здесь и всячески обзывать меня. Разницы никакой. Мы узнаем правду и вернем его домой – вот увидите.

Она резко повернулась – так, что зашелестела ее юбка – и быстро пошла прочь. Телман рванулся было за ней, но потом передумал. Укушенная ладонь ощутимо саднила, и он машинально поднес ее к губам. Что же делать? Как быть? Разумеется, он хотел помочь этой девчонке – и ради Питта, и во имя справедливости, и в силу испытываемых к ней чувств. Нужно, чтобы она доверяла ему, а уж он докажет, что достоин доверия. Но Сэмюэль испытывал за нее жуткий страх, какого не чувствовал ни разу за всю свою жизнь.

Грейси остановилась в десяти ярдах от него и снова повернулась к нему лицом.

– Вы шо, так и будете стоять здесь, как фонарный столб?

Сэмюэль тут же подошел к ней.

– Я разыщу Римуса, – произнес он с мрачным видом, – а вы поедете домой на Кеппел-стрит, пока миссис Питт не выгнала вас за то, что вы не выполняете свои обязанности. Полагаю, вам не приходило в голову, что она сходит с ума, думая, где вас носит, – как будто у нее без того мало забот! – Тут он спроецировал на Шарлотту свои собственные чувства. – Она, наверное, полночи не спала, воображая всяческие ужасы, которые могли случиться с вами. Сейчас ваша хозяйка находится в крайне сложном положении, и вы должны быть рядом и помогать ей.

Девушка внимательно посмотрела на него.

– Так вы собираетесь разыскать Римуса?

– Вы оглохли? Я только что сказал вам об этом.

Грейси фыркнула.

– Итак, я рассказала вам все, шо мне удалось узнать. Теперь поеду домой и приготовлю шо-нибудь на ужин… может, пирог.

Она пожала плечами и отправилась восвояси.

– Грейси! – позвал ее инспектор.

– Да?

– Вы просто молодец, сделали все как надо… в самом деле. Но если вы только вздумаете сделать что-нибудь подобное еще раз, я отшлепаю вас так, что вы не сможете сесть целую неделю!

Ухмыльнувшись, Грейси продолжила путь. Телман не смог сдержать улыбку. Неожиданно чувство радости затмило страх и гнев в его душе.

Он не собирался задерживаться у цветочного рынка. Разыскивать украденные вещи было еще слишком рано, и сейчас еще можно было найти Линдона Римуса, чтобы выяснить – угрозами или силой убеждения, – что ему известно. Ради Питта Сэмюэль должен был узнать, как это связано с Эдинеттом. Ради общества в целом ему надо было выяснить, действительно ли Римусу известна личность самого страшного убийцы в Лондоне, а может быть, и во всем мире. Все остальные преступники бледнели на его фоне.

Телман быстро шел вперед, опустив голову, чтобы не встретиться взглядом с кем-нибудь из знакомых. Где может находиться Римус в этот час? Было только пять минут десятого. Может быть, он еще не выходил из дома? Все-таки вчера он вернулся довольно поздно…

В целях экономии времени полицейский поймал кэб и назвал вознице адрес журналиста. Если его не будет дома, куда он мог отправиться этим утром? Каких элементов головоломки еще не хватало? Что ему уже было известно? К этой истории имел какое-то отношение извозчик кареты по имени Никли, который возил по Уайтчепелу своего хозяина, разыскивавшего пять конкретных женщин, найденных впоследствии мертвыми и погибших страшной смертью. Почему он разыскивал именно этих женщин? И почему остановился на пяти? Все они были обычными проститутками. Таких, как они, в Лондоне было несколько десятков тысяч. Тем не менее, по словам Грейси, человек, который искал женщин, по крайней мере одну из них называл по имени…

Плавное скольжение кэба не нарушало хода мыслей инспектора. Итак, это был не просто маньяк. В своих действиях он руководствовался определенной целью. Зачем Энни Крук похитили из табачной лавки на Кливленд-стрит, после чего она, судя по всему, окончила свои дни в больнице Гая? И почему ее лечил личный хирург королевы? Кто за это платил? Если она была психически больна, при чем тут хирург? И что это был за молодой человек, которого похитили на той же Кливленд-стрит одновременно с ней?

Когда они прибыли к месту назначения, Телман расплатился с кэбменом, но сказал ему, чтобы тот подождал его пять минут, после чего подошел к дому Римуса и постучал в дверь. Открывшая ему домовладелица сказала, что репортер ушел десять минут назад, а куда, она не имела понятия. Полицейский поблагодарил ее, вернулся в кэб и велел извозчику ехать к ближайшей станции подземки. Он решил доехать до Уайтчепела, а затем пройти пешком четверть мили до Кливленд-стрит.

Во время этой поездки Сэмюэль продумывал свои дальнейшие действия. Если он не найдет там Римуса, то начнет сам расспрашивать местных жителей. Похоже, лучшее место для начала поисков трудно было выбрать. И начинать нужно было с Энни Крук. Некоторые связанные с нею моменты представлялись ему совершенно непонятными. Почему, к примеру, имело значение, была ли Энни Крук католичкой? Возможно, молодой человек не был католиком и его или ее семья возражала против их союза. А ее отец ушел из жизни в больнице Сент-Панкрас…

Кто такая была Элис, которую извозчик кареты едва не сбил, причем дважды? Почему он пытался наехать на нее? Кем нужно быть, чтобы желать смерти семилетнему ребенку? Инспектору еще многое предстояло узнать, и если Линдону Римусу что-то известно, он должен выведать это у него любым путем. С кем Римус встречался в Риджентс-парке? Судя по всему, этот человек дал ему какие-то инструкции. И с кем он ссорился на окраине Гайд-парка? По описанию Грейси, это был другой человек.

Сэмюэль вышел в Уайтчепеле и поспешил в сторону Кливленд-стрит. На этот раз ему сопутствовала удача. Впереди, меньше чем в сотне ярдов, показалась фигура Римуса. Он в нерешительности стоял на перекрестке, словно не зная, куда идти. Телман приблизился к нему в тот самый момент, когда журналист повернул налево и двинулся в сторону табачной лавки. Полицейский схватил его за руку.

– Мне нужно поговорить с вами, мистер Римус.

Репортер подпрыгнул от неожиданности.

– Инспектор Телман, какого черта вы здесь… – Он вдруг запнулся.

– Разыскиваю вас, – ответил Сэмюэль, хотя вопрос и не был задан до конца.

Линдон изобразил недоумение.

– Зачем?

Он хотел что-то добавить, но передумал, понимая, что протестовать бесполезно.

– О, я должен обсудить с вами очень многое, – сказал Телман небрежным тоном, не отпуская его руку, и почувствовал, как мышцы репортера напряглись под его пальцами. – Мы можем начать с Энни Крук и поговорить о том, как ее похитили и поместили в больницу Гая; о том, что с ней случилось, о смерти ее отца, о человеке, с которым вы встречались в Риджентс-парке, и о другом человеке, с которым вы ссорились в Гайд-парке…

Римус был настолько потрясен, что не мог скрыть этого. Лицо журналиста побледнело, а на лбу выступили бисеринки пота. Он молчал, будучи не в силах произнести ни слова.

– Далее мы можем побеседовать об извозчике кареты, который пытался наехать на маленькую девочку, Элис Крук, а потом бросился в реку только для того, чтобы сразу после этого выбраться на берег, – продолжал Телман. – Но больше всего меня интересует пассажир кареты, разъезжавшей в районе Хэнбери-стрит и Бакс-роу осенью восемьдесят восьмого года, который зарезал пять женщин и напоследок выпотрошил Кэтрин Эддоус[9] на Митер-сквер, где вы побывали вчера вечером…

Сэмюэль замолчал, так как ему показалось, что Римус вот-вот лишится чувств. Теперь он продолжал держать его за руку уже не только для того, чтобы тот не убежал, но и чтобы не дать ему упасть. Тело журналиста била крупная дрожь, он тяжело дышал.

– Вам известна личность Джека Потрошителя, – безапелляционно заявил Телман.

Римус застыл на месте. Казалось, все его мышцы свело судорогой.

Инспектор тоже испытывал сильное волнение.

– Он все еще жив… не так ли? – спросил он внезапно охрипшим голосом.

Линдон кивнул, сделав резкое движение головой. Однако, несмотря на выражение страха на лице, его глаза просветлели, и в них даже появился блеск. По его щекам катились крупные капли пота.

– Это сенсация века, – сказал он, нервно облизнув губы. – Она изменит весь мир… клянусь вам.

Телман с сомнением смотрел на Римуса, но видел, что тот говорит совершенно искренне.

– Если Джека схватят, для меня этого будет достаточно, – негромко сказал инспектор. – Но вам лучше рассказать все, что вы знаете.

Пока он решил воздержаться от угроз. Линдон посмотрел на него, и в его взгляде вновь появился вызов. Он вырвал руку у полицейского.

– Вы не сможете доказать это без меня. Это будет большая удача для вас, если вам вообще удастся доказать это.

– Может быть, это неправда.

– О, это правда! – заверил Римус Сэмюэля, и в его голосе прозвенели нотки уверенности. – Но мне осталось найти еще несколько элементов этого пазла. Галл[10] мертв, но кое-что еще можно узнать так или иначе. И Стивен тоже умер, бедняга… и Эдди. Но, несмотря ни на что, я докажу это.

– Мы, – поправил его Телман с мрачным видом. – Мы докажем это.

– Я не нуждаюсь в вас.

– Нуждаетесь, или я сделаю это достоянием гласности, – пригрозил инспектор. – Мне безразлично, сделаете вы из этого сенсацию или нет, – у меня имеются собственные мотивы для того, чтобы узнать правду, и я узнаю ее во всяком случае.

– Тогда нам нужно держаться подальше от лавки, – сказал Римус, бросив взгляд куда-то через плечо, а затем вновь обратив лицо к Телману. – Нельзя допустить, чтобы нас заметили.

Повернувшись, он двинулся в сторону Майл-Энд-роуд. Во влажной, гнетущей атмосфере запахло грозой. Сэмюэль поспешил за журналистом.

– Разъясните мне, в чем тут дело, – произнес он в приказном тоне. – И никакой лжи. Мне известно очень многое. Я просто не знаю, как это все связать… пока.

Римус шел вперед молча.

– Кто такая Энни Крук? – спросил Телман, поравнявшись с ним. – И главное, где она сейчас?

Первый вопрос Линдон подчеркнуто проигнорировал.

– Я не знаю, где она, – ответил он, избегая взгляда полицейского, однако, почувствовав признаки надвигающегося взрыва ярости, поспешно добавил: – Скорее всего в Бедламе[11]. Она была признана сумасшедшей, и ее куда-то увезли. Я не знаю, жива ли она до сих пор. В больнице Гая нет документов на нее, но мне известно, что она находилась там в течение нескольких месяцев.

– А кем был ее возлюбленный? – продолжил допрос Телман.

Вдали прогремели раскаты грома, и на землю упали первые, пока еще редкие капли дождя. Неожиданно Римус замер на месте, и инспектор сделал еще несколько шагов, прежде чем тоже остановился. Глаза репортера округлились, и он принялся хохотать истерическим смехом. Прохожие стали оборачиваться в их сторону.

– Прекратите! – Телману очень хотелось отхлестать его по щекам, но это привлекло бы к ним еще большее внимание. – Успокойтесь, наконец!

Усилием воли его спутник взял себя в руки.

– Ничего-то вы не знаете, только строите догадки!.. Уходите. Я не нуждаюсь в вас.

– Еще как нуждаетесь, – возразил Сэмюэль с уверенностью в голосе. – У вас еще нет ответов на все вопросы, и вы не можете получить их, иначе уже получили бы. Но вы знаете достаточно для того, чтобы бояться. Что вам еще нужно? Я полицейский, и в моих силах помочь вам. Я могу задавать вопросы, вы нет.

– Полицейский! – Римус зло рассмеялся. – Полицейский? Эбберлайн был полицейским, а Уоррен даже занимал должность комиссара![12]

– Я знаю, кем они были, – резко произнес Телман.

– Разумеется, знаете, – согласился журналист, кивнув. Теплый дождь постепенно усиливался. – Но вам известно, что они делали? Мне совсем не хочется лежать в одной из этих аллей с перерезанным горлом.

Он сделал шаг назад, словно опасаясь, что Сэмюэль внезапно набросится на него.

– Вы хотите сказать, Эбберлайн и Уоррен были причастны к этому делу? – спросил Телман.

Римус окинул его презрительным взглядом.

– А кто, по-вашему, осуществлял сокрытие?

– Это абсурд, – сказал инспектор, не обращая внимания на дождь, уже промочивший их обоих насквозь. – Зачем кому-то, и тем более Эбберлайну, скрывать убийство? Он вошел бы в историю, если б раскрыл это дело. Человек, поймавший Уайтчепелского убийцу, прославился бы на века.

– Есть кое-что и посерьезнее, – мрачно произнес репортер.

На его лице опять появилось возбуждение, а глаза его загорелись безумным блеском. По щекам Линдона стекали капли дождя, его мокрые волосы прилипли к голове. Вновь послышались раскаты грома.

– Это нечто большее, чем жажда славы или денег, поверьте мне, Телман, – сказал журналист. – Если я окажусь прав и смогу доказать это, Англия изменится навсегда.

– Чушь! – с возмущением произнес полицейский.

Ему очень хотелось, чтобы это было неправдой. Римус отвернулся в сторону, и Сэмюэль снова схватил его за руку и дернул за нее.

– Зачем Эбберлайну скрывать самые страшные преступления, какие когда-либо совершались в Лондоне? Он вполне порядочный человек.

– Лояльность, – произнес репортер хриплым голосом. – Иногда лояльность значит больше, чем жизнь или смерть. – Он поднес руку к горлу. – Есть вещи, за которые люди… некоторые люди… способны продать душу. Эбберлайн – одно дело, Уоррен – другое, кучер Нетли…

– Что еще за Нетли? – перебил его Телман. – Вы хотите сказать, Никли?

– Нет, его зовут Нетли. Представившись в больнице Вестминстера как Никли, он солгал.

– Какое отношение он к ним имеет? Этот Нетли разъезжал на карете по Уайтчепелу, знал, кто такой Джек и почему он делал то, что делал…

– Разумеется, знал… и знает до сих пор. Но я уверен, он унесет эту тайну с собой в могилу.

– Зачем он дважды пытался убить девочку?

Римус широко улыбнулся, обнажив зубы.

– Как я уже говорил, вы ничего не знаете.

Телман был в ярости. Вероятнее всего, Питта вышвырнули с Боу-стрит за то, что он раскопал правду. И теперь Шарлотта, встревоженная и напуганная, осталась в одиночестве, а Грейси исполнилась решимости помочь ей, невзирая ни на какие трудности и опасности. Мысль о свершившейся чудовищной несправедливости была невыносимой.

– Я знаю, где в случае необходимости можно найти старших сотрудников полиции, – сказал инспектор спокойным тоном. – Не только Эбберлайна или комиссара Уоррена, но и других, рангом повыше. Эти двое, возможно, уже вышли на пенсию, но остальные еще работают.

Линдон побелел и вытаращил глаза.

– Вы не сделаете этого… Неужели вы натравите их на меня, зная, на что они способны?! Зная, что они скрывают?

– Если вы расскажете мне все, что вам известно, я этого не сделаю.

У Римуса судорожно дернулся кадык, и он прикрыл рот ладонью. В его глазах сквозил страх.

– Идите за мной. Нужно где-нибудь укрыться от дождя. Давайте зайдем вон в тот паб.

Он указал пальцем на противоположную сторону улицы, и Телман с радостью принял его приглашение. У него пересохло во рту, к тому же за сегодняшний день он уже прошел немалое расстояние. Дождь, правда, ему ничуть не мешал – и на нем, и на репортере уже давно не было сухой нитки. Небо рассекла причудливо изломанная линия молнии, и вслед за этим раздался оглушительный грохот. Спустя десять минут мужчины сидели в тихом углу заведения с кружками эля и вдыхали запах свежих опилок и сырой одежды.

– Итак, – нарушил молчание полицейский, – с кем вы встречались в Риджентс-парке? И учтите: стоит мне хотя бы раз поймать вас на лжи, и вам не поздоровится!

– Не знаю, – быстро сказал Линдон, и его лицо исказила болезненная гримаса. – Господь свидетель, я говорю правду! Он и втянул меня во все это с самого начала. Признаюсь, я не сказал бы, кто он, даже если бы и знал… Но я не знаю.

– Не очень обнадеживающее начало, мистер Римус, – угрожающе произнес Телман.

– Но я действительно не знаю! – воскликнул журналист с нотками отчаяния в голосе.

– А как насчет того, с кем вы ссорились в Гайд-парке? Человека, которого вы обвиняли в сокрытии заговора? Что, еще один таинственный информатор?

– Нет. Это был Эбберлайн.

Сэмюэль знал, что Эбберлайн руководил расследованием убийств в Уайтчепеле. Неужели он утаивал улики и личность Джека? Если так, то этому чудовищному преступлению не могло быть никаких оправданий. Римус пристально смотрел на инспектора.

– Для чего Эбберлайну было скрывать это? – снова спросил Телман, и внезапно ему на ум пришел вопрос, мучивший его все последнее время. – Какое отношение к этому имел Эдинетт? Он тоже знал?

– Думаю, да, – ответил Римус, кивнув. – Он определенно что-то знал, судя по тому, какие вопросы он задавал в табачной лавке и у Сикерта на Кливленд-стрит.

– Кто такой Сикерт? – с удивлением спросил Телман.

– Уолтер Сикерт, художник. Они познакомились в его студии. Тогда она находилась на Кливленд-стрит, – ответил Линдон.

– Кто познакомился? Возлюбленные? Энни Крук, которая была католичкой, и молодой человек? – догадался полицейский.

Римус скорчил гримасу.

– Как странно вы выражаетесь… Да, там они встретились, если вам так угодно.

Из его слов Телман заключил, что речь шла о чем-то большем, нежели обычная встреча. Но суть этого дела в целом все еще ускользала от него. Какое все это имело отношение к маньяку-убийце и пяти убитым и изуродованным женщинам?

– В ваших словах отсутствует логика, – заявил Сэмюэль и немного подался вперед, опершись локтями о разделявший их стол. – Кем бы ни был Джек, он разыскивал конкретных женщин. Он называл их по имени – по крайней мере, так было в случае с Энни Чепмен. Почему? Зачем вы справлялись о факте смерти Уильяма Крука в Сент-Панкрас и душевнобольного Стивена в Нортхэмптоне? Какое отношение имеет Стивен к Джеку?

– Насколько я могу судить, – худая рука Римуса, вцепившаяся в кружку, слегка дрожала, и по поверхности напитка расходилась рябь, – Стивен был наставником герцога Кларенса и другом Уолтера Сикерта. Он их и познакомил.

– Герцога Кларенса и Уолтера Сикерта? – уточнил Телман.

Репортер едва не задохнулся от негодования.

– Герцога Кларенса и Энни Крук, вы, глупец!

Зал завертелся вокруг инспектора, и у него возникло ощущение, будто он оказался среди штормившего моря. Потенциальный наследник престола и девушка-католичка из Ист-Энда… Но принц Уэльский имел любовниц повсюду, не делая из этого большой тайны. Если об этом знал Телман, то, по всей вероятности, знали все. Римус заметил озадаченное выражение на лице собеседника.

– Насколько мне сейчас известно, Кларенс – Эдди, как его называют – был довольно неосторожен, и его друзья заподозрили, что он мог иметь склонность не только к женщинам, но и к мужчинам…

– Значит, Стивен… – перебил его Сэмюэль.

– Совершенно верно. Стивен, наставник Эдди, обеспечил ему возможность предаваться более приемлемым развлечениям с Энни. У бедняги существовали серьезные проблемы со слухом, как и у его матери, и он испытывал некоторые трудности во время светских бесед. – В голосе Линдона впервые послышалось сочувствие, а его лицо исполнилось грусти. – Но результат оказался совсем не таким, на какой они рассчитывали. Они полюбили друг друга… по-настоящему.

Он посмотрел на Телмана с выражением, представлявшим собой причудливую смесь сожаления и восторга. Дрожь в его руках заметно усилилась.

– Они могли пожениться… – добавил он тихо.

Кружка в руке полицейского дернулась с такой силой, что капли эля пролились на стол.

– Что?!

Римус кивнул и понизил голос до шепота.

– Именно поэтому Нетли, извозчик Эдди, который обычно возил его к Энни на Кливленд-стрит, дважды пытался убить девочку… бедное маленькое существо…

– Девочку? – Теперь инспектору все было ясно. – Элис Крук… – Телман едва не задохнулся от волнения. – Элис Крук – дочь герцога Кларенса?!

– Вероятно… и, возможно, рожденная в браке. А Энни была католичкой. – Журналист снова перешел на шепот. – Помните Акт о престолонаследии?

– Что?

– Акт о престолонаследии, – повторил Римус.

Телману пришлось перегнуться через стол, чтобы расслышать его слова.

– Он был принят в тысяча семьсот первом году и до сих пор остается в силе. Согласно ему, престолонаследник, женившийся на католичке, лишается права на престол. И билль о правах тысяча шестьсот восемьдесят девятого года гласит то же самое.

На Сэмюэля снизошло озарение. Ситуация была ужасной. Она угрожала устоям монархии, стабильности правления и стране в целом.

– Поэтому их и разлучили? – вырвалось у него. – Похитили Энни, упрятали в сумасшедший дом… А что случилось с Эдди? Он умер? Или его…

Произнести слово «убили» у инспектора не повернулся язык. Неожиданно он подумал, что нет ничего ужаснее, чем быть принцем – одиноким человеком, совершенно беспомощным и беззащитным перед интригами заговорщиков. Римус смотрел на него все с тем же выражением сожаления.

– Одному богу известно, – сказал репортер, покачав головой. – Бедняга не слышал и половины того, что говорили вокруг него, и, возможно, был немного простоват. Похоже, он был предан Энни и ребенку. И может быть, поднял из-за них шум. Он был глуховат, одинок, сбит с толку…

Линдон замолчал, проникшись сочувствием к человеку, которого он никогда не видел, но чьи страдания мог живо себе представить. Телман смотрел на неряшливые плакаты и надписи на стенах паба и радовался тому, что он находится здесь, а не во дворце, среди коварных придворных, в роли служителя престола.

– А почему именно пять этих женщин? – нарушил он паузу. – Ведь должна же быть какая-то причина!

– О, причина есть! – заверил его журналист. – Этим женщинам было обо всем известно. Энни дружила с ними. Если б они знали, что стоит за всем этим, то сразу исчезли бы. Но они не знали. Говорят, они были алчными – по крайней мере одна из них, а остальные шли у нее на поводу. Они попросили у Сикерта денег за молчание. Тот рассказал об этом своим хозяевам, и женщин заставили молчать – без всяких денег.

Полицейский замер неподвижно, закрыв ладонями лицо. Мысли беспорядочно роились в его голове. Не безумен ли Линдон Римус? Есть ли во всем этом хотя бы доля правды? Опустив руки, Сэмюэль медленно поднял голову, и Линдон, взглянув на него, как будто прочитал его мысли.

– Считаете меня сумасшедшим?

Телман кивнул.

– Да…

– Я не могу привести какие-либо доказательства… пока. Но я обязательно докажу свою правоту. Посмотрите фактам в лицо.

– Я смотрю. Они ничего не доказывают. Почему Стивен покончил с собой? Каким образом он был причастен к этой истории?

– Он познакомил их. Бедняга Эдди был неплохим художником. Для этого требуется зрение, а не слух. – Журналист пожал плечами. – Может быть, Стивен любил Эдди… Одному богу известно, что он подумал, когда узнал о смерти своего ученика. Но это известие убило его. Возможно, он испытывал чувство вины. Возможно, просто горе. Это не имеет большого значения.

– Кто же убил женщин? – спросил инспектор.

Римус покачал головой.

– Не знаю. Полагаю, это сделал сэр Уильям Галл. Он был королевским врачом.

– Стало быть, Нетли разъезжал на карете по Уайтчепелу, разыскивая женщин, чтобы Галл их потом зарезал?

Телмана вдруг затрясло, будто от холода, хотя в пабе было довольно тепло. Ему сделалось страшно.

Репортер снова кивнул.

– Их убивали в карете. Поэтому убийцу не смогли поймать на месте преступления и крови было относительно немного.

Сэмюэль отодвинул кружку в сторону. Мысли о еде или питье теперь вызывали у него тошноту.

– Нам осталось найти последние недостающие элементы головоломки, – продолжал Римус, тоже больше не прикасаясь к своей кружке. – Мне нужно побольше разузнать о Галле.

– Он умер, – сказал Телман.

– Знаю. – Журналист подался вперед; шум в зале усиливался, и им было все труднее расслышать друг друга. – Но это ничего не меняет. Я должен знать все факты. Никакие досужие домыслы не заменят неопровержимых фактов. – Он испытующе посмотрел на собеседника. – И вы могли бы выяснить то, к чему у меня нет доступа. Эти люди знают меня и ничего мне не скажут. У меня нет ни малейшего повода для того, чтобы задавать им вопросы. А вы можете сказать, что это интересует вас в связи с расследованием, и, возможно, они согласятся с вами разговаривать.

– Что вы собираетесь предпринять дальше? – спросил инспектор. – Что вам нужно еще? И зачем? Что вы будете делать с этими фактами, если когда-нибудь добудете их? Идти в полицию не имеет смысла. Галл мертв, Эбберлайн и Уоррен на пенсии… Вы хотите разыскать извозчика?

– Я хочу установить истину, какой бы та ни была, – ответил Римус с мрачным видом.

Крупный мужчина задержался на несколько секунд у их столика, и репортер замолчал, выжидая, пока он пройдет мимо, прежде чем продолжить.

– Я хочу узнать, кто стоял за всем этим. Кто был кукловодом, – закончил он свое объяснение. – Возможно, этот человек находился в пяти милях от Уайтчепела, но он был сердцем и мозгом Потрошителя. Другие были только руками.

Вокруг собеседников протекала обычная жизнь. До их слуха доносились обрывки разговоров, смех, звон кружек и плеск пива. Все это было таким будничным, таким банальным, и то, о чем они говорили, представлялось просто невозможным. И все же стоило остановить кого-нибудь из этих людей и напомнить ему про ужасы четырехлетней давности – и сразу наступила бы мертвая тишина, кровь отхлынула бы от их лиц, а в глазах у них появился бы страх. Это было равносильно тому, как если бы открылась сокрытая дверца во тьму их души.

– Вы знаете, кто это? – спросил Телман сдавленным голосом.

Ему следовало бы выпить, чтобы промочить пересохшее горло, но одна лишь мысль об этом вызвала у него отвращение.

– Думаю, да, – ответил Римус. – Но я не скажу вам, и спрашивать меня бесполезно. Это я сейчас и выясняю. А вы разузнайте, что сможете, о Галле и Нетли. К Сикерту даже не приближайтесь.

Выражение его лица не оставляло сомнений в серьезности предостережения.

– Даю вам два дня, – добавил журналист. – Встретимся здесь же.

Инспектор согласился: ничего другого ему не оставалось. Нужно действовать, невзирая ни на какие препятствия, которые может создать ему Уэтрон или кто-либо другой. Римус был прав: если его предположения верны, то эта проблема гораздо более масштабна, нежели раскрытие самых ужасных убийств, какие когда-либо видел Лондон. Но Сэмюэль не мог забыть о Питте и о причине, побудившей его заниматься этим расследованием.

– Как много знал об этом Эдинетт?

Репортер покачал головой.

– Точно сказать не могу. Но определенно кое-что ему было известно. Например, он знал о похищении Энни Крук с Кливленд-стрит и о ее помещении в больницу Гая, а также о похищении Эдди.

– А Мартин Феттерс? Какое отношение он имеет к этому? Что знал он?

– А кто такой Мартин Феттерс? – растерянно спросил Линдон.

– Тот, кого убил Эдинетт.

– А-а. – Лицо Римуса прояснилось. – Понятия не имею. Если б, наоборот, Феттерс убил Эдинетта, я бы сказал, что Феттерс был одним из них.

Телман поднялся со стула. Нужно было что-то делать, и как можно быстрее. Если Уэтрон еще раз уличит его в нарушении своего запрета, дело может закончиться увольнением. Если б он мог довериться новому суперинтенданту или кому-либо еще, кроме Питта, и рассказал, что ему было известно, то получил бы свободу действий и почти наверняка помощь. Но инспектор не представлял, насколько широка сфера влияния «Узкого круга». Нужно было действовать в одиночку.

Полицейский вышел из паба под моросящий дождь, обещавший скоро закончиться. Если эти ужасные злодеяния действительно совершил сэр Уильям Галл, Телману требовалось узнать об этом человеке как можно больше. Пока он шел в сторону ближайшей остановки омнибуса, его голову переполняли всевозможные мысли и разнообразные зрительные образы. Хорошо, что его поездка должна была занять немало времени. Ему было необходимо хорошенько поразмыслить над тем, что рассказал Римус, и тщательно продумать свои дальнейшие действия.

Если герцог Кларенс действительно женился на Энни Крук, как бы ни проходила брачная церемония, и у них родился ребенок, то вовсе не удивительно, что кое-кто всеми силами старался сохранить это в тайне. Даже если не принимать во внимание закон о престолонаследии, антикатолические настроения в стране были настолько сильны, что известие о подобном союзе представляло чрезвычайно серьезную угрозу для монархии, и без того переживавшей не лучшие времена. Но если общественность узнает о том, что самые кровавые преступления века совершил приверженец монархии – и, может быть, даже с ведома венценосной особы, – разразится революция, которая прокатится безудержным валом по улицам Лондона и сметет не только престол, но и правительство. И можно было только гадать, что последует за этим.

Телмана охватил ужас при мысли о насилии, ярости и безумии, которые причинят огромный ущерб тому, что является благом, и значительно меньший – тому, что таковым не является. Сколько простых людей лишится всего, что так привычно и дорого им? Революция приведет к смене власти, но она не принесет больше еды, одежды, жилья и достойной работы и не сделает жизнь более богатой и безопасной. Кто займет место прежних правителей? Будут ли они мудрее и справедливее?

Сэмюэль вышел из омнибуса и двинулся вверх по склону холма в сторону больницы Гая. Для уловок и ухищрений времени не было. Как только Римус соберет достаточное количество улик, он предаст их гласности. Об этом позаботится человек, с которым он встречался в Риджентс-парке.

Кто этот человек? Линдон сказал, что он не знает. Сейчас было некогда выяснять, но цель этого незнакомца не представляла большой загадки: революция в Англии, хаос и крушение государственного строя.

Телман поднялся по ступенькам и вошел в здание больницы. Весь остаток дня он провел в беседах с полудюжиной разных людей, пытаясь составить представление о покойном сэре Уильяме Галле. Постепенно в его сознании сформировался образ человека, преданного медицине и в особенности интересовавшегося функциями различных систем человеческого организма, его структурой и механикой. Судя по всему, он был в большей степени склонен к научным изысканиям, чем к врачеванию. Им двигали личные амбиции, и он не проявлял видимого сочувствия к человеческим страданиям.

Особое впечатление на инспектора произвела следующая история: однажды Галл решил произвести вскрытие тела одного из своих умерших пациентов. Старшая сестра покойного категорически не желала, чтобы тело ее брата было изуродовано, и настаивала на своем присутствии в секционной во время процедуры. Уильям не возражал. Удалив сердце, он положил его в карман своего халата, чтобы потом унести домой. Этот эпизод свидетельствовал о его черствости и пренебрежении чувствами пациентов и их родственников, что Телман счел отвратительным.

Однако Галл, вне всякого сомнения, был хорошим врачом. Он лечил не только членов королевской семьи, но и членов семьи лорда Рэндольфа Черчилля.

Полицейский не смог найти какие-либо документы, касавшиеся пребывания Энни Крук в больнице Гая, но три сотрудника хорошо помнили эту девушку и сказали, что сэр Уильям произвел операцию на ее мозге, после чего она помнила очень немногое. По их словам, она определенно страдала каким-то душевным расстройством – по крайней мере, по прошествии ста пятидесяти шести дней ее пребывания в больнице. Что произошло с нею потом, медики не знали. Одна пожилая медсестра говорила о ней с состраданием и негодовала по поводу судьбы этой молодой женщины, попавшей в столь отчаянное положение, которой она была не в силах помочь.

Телман покинул здание больницы незадолго до того, как опустились сумерки. Нужно было спешить. Даже если в результате этого подвергнется опасности миссия Питта в Спиталфилдсе – которую Сэмюэль в любом случае считал бесполезной, – он должен был срочно разыскать его и рассказать все, что ему удалось узнать. Это было куда страшнее попытки анархистов взорвать то или иное здание.

Доехав на поезде до Олдгейт-стрит, инспектор двинулся быстрым шагом по Уайтчепел-Хай-стрит, потом по Брик-лейн до угла Хенигл-стрит. Уэтрон наверняка выгонит его со службы, если узнает об этой его поездке, но на кону стояло нечто неизмеримо большее, чем карьера одного человека – хоть Питта, хоть его собственная.

Отыскав дом Исаака Каранского, полицейский постучал в дверь. Спустя несколько мгновений она немного приоткрылась, и через щель он с трудом различил в тусклом свете силуэт мужчины с густыми волосами и слегка сутулой фигурой.

– Мистер Каранский? – негромко произнес Телман.

– Кто вы? – недоверчиво поинтересовался мужчина.

Сэмюэль заранее решил, как ему следует действовать.

– Инспектор Телман, – ответил он. – Мне нужно поговорить с вашим жильцом.

– Что-то случилось с его семьей? – В голосе Каранского отчетливо прозвучал страх.

– Нет, – быстро ответил полицейский, согретый неожиданным ощущением обычной, нормальной жизни, в которой были возможны человеческие чувства, а внешняя тьма была временным явлением, подлежащим контролю. – Но мне нужно срочно кое-что сообщить ему. Прошу прощения за беспокойство.

Хозяин дома распахнул дверь.

– Входите, – сказал он. – Его комната на втором этаже. Хотите перекусить? У нас есть…

Внезапно он, смутившись, замолчал. По всей видимости, их запасы продовольствия были весьма скудными.

– Нет, спасибо, – отказался Телман. – Я поел перед тем, как прийти к вам.

Он солгал, но это не имело значения. Следовало сохранять достоинство.

Каранский явно испытал облегчение.

– Ну, тогда поднимайтесь к мистеру Питту, – пргласил он. – Он вернулся полчаса назад. Иногда мы с ним играем в шахматы или беседуем, но сегодня он задержался.

Очевидно, Исаак хотел добавить что-то еще, но потом передумал. В воздухе витало чувство тревоги, как будто ожидалось нечто страшное и опасное. Неужели обитатели этого дома всегда были готовы к вспышкам насилия, осознавали неопределенность грядущего и определенность того, что это грядущее непременно наступит?

Телман поблагодарил хозяина, поднялся вверх по узкой лестнице и постучал в дверь комнаты. Ответ последовал незамедлительно, словно Питт знал, кто к нему пришел, и чуть ли не ждал этого. Инспектор толкнул дверь.

Его бывший начальник сидел на кровати, опустив плечи, подавшись вперед и погрузившись в глубокие раздумья. Он выглядел еще более неопрятно, чем обычно, – взлохмаченные, отросшие волосы лежали неровной бахромой поверх воротника. Однако манжеты его рубашки были аккуратно заштопаны, а на шкафу лежала стопка чистого, тщательно отутюженного белья.

Только когда Сэмюэль, не говоря ни слова, закрыл за собой дверь, Питт осознал, что это не Каранский, и поднял голову. Сначала у него от удивления отвисла челюсть, а затем в глазах появилась тревога.

– Всё в порядке, – успокоил его гость. – Мне удалось кое-что разузнать, и я должен незамедлительно рассказать вам об этом. – Он пригладил ладонью волосы, как всегда зачесанные назад. – Хотя вообще, говоря по правде, не всё в порядке. – Он ощутил в теле легкую дрожь. – Произошло самое ужасное… самое отвратительное… Если это окажется правдой, все погибнет.

После того как Телман поделился с Томасом добытыми сведениями, с лица бывшего суперинтенданта сошли последние оставшиеся краски. Он сидел неподвижно, охваченный ужасом, и его тело внезапно затряслось, словно ему сделалось холодно.

Глава 10

Лишь незадолго до полуночи Телман добрался до Кеппел-стрит. Грейси и Шарлотта должны были знать всё, а завтра утром он не смог бы приехать к ним. Этот кошмарный заговор значил гораздо больше, чем карьера отдельного человека или даже его безопасность. К тому же неведение не стало бы для обеих женщин защитой. Что бы ни сказали им Сэмюэль или Томас, они не оставили бы попыток докопаться до правды. Преданность Питту и жажда справедливости были настолько сильны в них обеих, что ничто не остановило бы их. Следовательно, осведомленность о масштабах заговора могла послужить им хоть какой-то моральной защитой.

Кроме того, миссис Питт и Грейси могли быть полезны, с ожесточением твердил себе инспектор, стоя на крыльце и заглядывая в темные окна. Он был сотрудником полиции, гражданином страны, оказавшейся перед лицом реальной опасности скатывания в пучину хаоса и насилия на долгие годы, после чего, даже выбравшись из этой пучины, она утратила бы значительную часть своего исторического наследия и идентичности. Безопасность двух женщин – пусть даже одной из них он восхищался, а другую любил – не могла иметь для него большего значения, чем безопасность отчизны.

Приподняв латунную колотушку, он резко отпустил ее. В ночной тьме раздался громкий глухой звук, а затем последовала тишина. Выждав немного, Сэмюэль ударил еще раз, а потом еще и еще.

Наконец на втором этаже загорелся свет. Спустя минуту дверь открылась, и на пороге появилась Шарлотта с рассыпавшейся по плечам копной волос и округлившимися от страха глазами.

– Всё в порядке, – поспешил успокоить ее Телман, понимая, чего она боится. – Но мне нужно срочно рассказать вам кое-что.

Хозяйка широко распахнула дверь, и он вошел в дом. Миссис Питт позвала Грейси, проводила инспектора в кухню, разожгла печь и добавила в нее угля. Гость слишком поздно сообразил, что нужно помочь ей, и когда, смутившись, наклонился, женщина уже закончила. Улыбнувшись ему, она поставила чайник на огонь.

Грейси, с всклокоченными после сна волосами, напомнила Телману четырнадцатилетнюю девочку. Все трое сели за стол, и за чашкой чая он изложил полученную от Линдона Римуса информацию, а также объяснил ее смысл.

Было около трех часов утра, когда Сэмюэль отправился домой. Миссис Питт предлагала ему переночевать в гостиной, но он отказался, считая это не вполне приличным. К тому же для того, чтобы тщательно обдумать сложившуюся ситуацию, ему больше подходили пустынные ночные улицы.

Когда Шарлотта проснулась на следующее утро, уже рассвело. Первая ее мысль была о том, что Томаса нет рядом с нею. Она ощутила пустоту – как будто у нее вырвали зуб и то место, где он был, нестерпимо болело. Затем ей вспомнился вчерашний визит Телмана и его рассказ об убийствах в Уайтчепеле, принце Эдди и Энни Крук и страшном заговоре, имевшем целью скрыть все это.

Сев в кровати, женщина раздвинула шторы. Нужно было вставать. Она ощущала холод – как физический, так и душевный. Машинально умывшись и одевшись, Шарлотта с удивлением подумала, как мало удовольствия доставляют ей такие простые, обыденные вещи, как расчесывание и завивка волос – теперь, когда Томас был лишен возможности наблюдать за этой процедурой, пусть даже обычно он и вызывал у нее раздражение тем, что прикасался к ее локонам и выдергивал их из-под шпилек. Прикосновений его рук ей не хватало даже больше, чем звука его голоса: Шарлотта постоянно испытывала от этого внутренний дискомфорт, похожий на чувство голода.

Однако времени для душевных переживаний у нее не было. Нужно было обдумать то, что им удалось узнать. Предположим, Джон Эдинетт убил Феттерса потому, что тот являлся участником заговора, целью которого было сокрытие мотивов убийств в Уайтчепеле и причастности к ним королевской семьи. Возможно, Эдинетт предъявил Феттерсу обвинение и попытался призвать его к ответу за совершенное им преступление, каким бы оно ни было.

Но это был абсурд. Мартин Феттерс исповедовал республиканские взгляды. Он первым постарался бы разоблачить этот заговор. Очевидно, все было наоборот. Феттерс узнал правду и собирался предать ее огласке, а его друг убил его, чтобы воспрепятствовать этому. Эдинетт приезжал на Кливленд-стрит не за тем, чтобы узнать подробности убийств 1888 года, а для того, чтобы выяснить, о чем расспрашивал Феттерс владельца табачной лавки. Должно быть, Джон понял, что Мартину все известно и что он обязательно сделает это достоянием гласности в своих собственных целях. И помимо того, что он хотел защитить людей, совершивших ужасные убийства, Эдинетт стремился сохранить в секрете мотивы этих преступлений. Независимо от того, был Джон роялистом или нет, он хотел избежать революции, которая неизбежно повлекла бы за собой насилие и хаос.

Шарлотта медленно спустилась по лестнице, продолжая напряженно думать. Направляясь по коридору в кухню, она услышала звон посуды и плеск воды – это Грейси наливала воду в чайник. Было еще довольно рано – миссис Питт могла позволить себе выпить чашку чая, прежде чем будить детей.

Услышав шаги хозяйки, Грейси повернулась к ней лицом. Девушка выглядела усталой, а ее волосы были расчесаны не столь аккуратно, как обычно, но при виде Шарлотты ее лицо расплылось в улыбке. Глаза горничной светились решимостью, и это вселило надежду в душу миссис Питт.

Грейси заправила волосы за уши, взяла кочергу и разворошила угли в печи, чтобы вода в чайнике быстрее закипела. Она орудовала кочергой так энергично, будто пыталась проткнуть смертельного врага.

Шарлотта принесла из кладовой кувшин с молоком, двигаясь с большой осторожностью, поскольку вокруг ее ног вертелись два кота. Она наполнила для них блюдце и покрошила туда корку свежеиспеченного хлеба. Коты принялись драться из-за еды, гоняя лапами по полу крошки и бросаясь на них.

Некоторое время хозяйка и служанка сидели, молча прихлебывая горячий чай, приготовленный Грейси, а потом миссис Питт поднялась наверх и разбудила сначала Джемайму, а после нее – Дэниела.

– Когда папа придет домой? – спросила Джемайма, умывая лицо и не жалея для этого воды. – Ты говорила, что скоро.

В ее голосе прозвучали обвинительные нотки.

Шарлотта протянула дочке полотенце. Что она могла сказать ей? Дети не знали причины, почему нарушилось привычное течение жизни, и это порождало у них беспокойство и страх. Необъяснимое всегда пугает. Если один родитель уходит и возвращается, значит, и другой может делать то же самое. Что лучше: горькая правда или сладкая ложь, которая рано или поздно вскроется?

– Мама, ты мне не ответила, – произнесла с нетерпением девочка.

– Я надеялась, что это произойдет скоро, – ответила миссис Питт, стараясь выиграть время. – Дело оказалось труднее, чем он думал.

– Зачем тогда папа взялся за него, если оно такое трудное? – спросила Джемайма, не сводя с матери твердого, бескомпромиссного взгляда.

Что можно было ответить на это? «Он не знал»? «У него не было выбора»?

В комнату вошел Дэниел, натягивая рубашку. Мокрые волосы облепили его лоб и свисали с ушей.

– В чем дело? – спросил он, взглянув сначала на мать, а затем на сестру.

– Он взялся за это дело, потому что так было надо, – ответила Шарлотта дочери. – Иначе поступить он не мог.

Она не могла сказать им, что отцу угрожала опасность, что «Узкий круг» мстил ему за его показания против Джона Эдинетта. Как не могла сказать и о том, что он вынужден работать в другом месте, чтобы все они не лишились крова и даже, возможно, не голодали. Дэниел и Джемайма были еще слишком малы для знакомства с безжалостной реальностью. И разумеется, мать не могла сказать им: «Ваш отец столкнулся с ужасным злом, грозившим уничтожить все, что служило для него идеалом». Драконы и великаны-людоеды существовали только в сказках, но не в реальной жизни.

Джемайма нахмурилась.

– Может быть, он не хочет возвращаться домой?

Шарлотта поняла: дочь боялась, что отец уехал по собственной воле. Она и раньше чувствовала в разговорах с ней этот невысказанный страх. Вероятно, девочка думала, будто отец уехал из-за того, что она не оправдала каких-то его ожиданий, чем-то разочаровала его.

– Конечно же, хочет! – воскликнул Дэниел охрипшим от волнения голосом. Он был явно рассержен – лицо его раскраснелось, а глаза сверкали. – Что за глупости ты говоришь!

Его сестра посмела подвергнуть сомнению то, во что он свято верил. В другое время миссис Питт сделала бы ему замечание по поводу его грубости, но сейчас она чувствовала, что дрожащий голос выдаст ее волнение, а это ни к чему хорошему не приведет.

Джемайма была откровенно уязвлена. Однако она боялась, что ее сомнения могут оказаться справедливыми, и этот страх возобладал над чувством собственного достоинства. Шарлотта повернулась к дочери.

– Разумеется, он хочет вернуться, – сказала она спокойным, но твердым тоном, не допускающим возражений. – Ему очень не нравится, что он оторван от дома, от родных, но иногда служебный долг требует этого, и это длится не вечно, а лишь некоторое время. Он скучает по нас еще больше, чем мы по нему. Мы находимся дома, в комфортных условиях, а он вынужден находиться в том месте, где больше всего нужен, а там не так чисто и удобно, как здесь.

Девочка, услышав это, заметно успокоилась – достаточно, чтобы начать спорить.

– Но почему папа? Почему не кто-нибудь другой?

– Потому что дело очень трудное, а он – лучший, – ответила Шарлотта, и произнести эти слова ей было гораздо легче. – Если ты лучший, это означает, что ты всегда должен выполнять свой служебный долг, поскольку никто не может выполнить его за тебя.

Джемайма улыбнулась. Такой ответ ее вполне устраивал.

– А что это за люди, за которыми он охотится? – спросил Дэниел, не желавший менять тему разговора. – Что они сделали?

Объяснить это было непросто.

– Пока ничего, – сказала миссис Питт. – Папа как раз и следит за тем, чтобы они ничего не сделали.

– А что они могут сделать? – не унимался ее сын.

– Устроить взрывы с помощью динамита, – ответила Шарлотта.

– Что такое динамит? – заинтересовался мальчик.

– Вещество, которое все взрывает, – сказала его сестра, опередив Шарлотту, которая лихорадочно соображала, как ответить на этот вопрос. – Он убивает людей. Мне сказала Мэри Энн.

– А почему он убивает? – продолжил расспросы Дэниел.

Ему не было никакого дела до Мэри Энн. Он вообще не придавал особого значения словам девчонок – тем более в таких вопросах, как убийство людей.

– Потому, что они разлетаются на кусочки, глупый, – пояснила Джемайма, чрезвычайно довольная тем, что превзошла знаниями брата. – Без рук, ног и головы жить нельзя.

На этом беседа закончилась, и дети с матерью спустились вниз, чтобы позавтракать.

* * *

Было около десяти, когда в гости к миссис Питт пришла Эмили. Дэниел мастерил из картона корабль с помощью клея, Джемайма занималась шитьем, а Шарлотта чистила картошку.

– А где Грейси? – спросила гостья, окинув взглядом кухню.

– Пошла за продуктами, – ответила ее сестра, повернувшись к ней.

Миссис Рэдли посмотрела на нее с тревогой, нахмурив брови.

– Как дела у Томаса? – негромко спросила она.

Спрашивать, как дела, у самой Шарлотты не имело смысла: Эмили отчетливо видела печать озабоченности на ее лице и усталость в движениях.

– Не знаю, – вздохнула миссис Питт. – Правда не знаю. Он часто пишет, но о себе сообщает немного. А я не вижу его лица и поэтому не могу понять, действительно ли у него всё в порядке… Для чая сейчас слишком жарко; хочешь лимонада?

– Пожалуй.

Эмили села за стол, а Шарлотта сходила в кладовую за лимонадом и налила два полных бокала. Сев напротив сестры, она рассказала ей все – от поездки Грейси на Митер-сквер до вчерашнего визита Телмана. Гостья выслушала ее с бледным лицом, не перебивая.

– Все гораздо ужаснее, чем я могла себе представить, – произнесла она дрожащим голосом, когда Шарлотта наконец замолчала. – Кто может стоять за этим?

– Не знаю, – отозвалась хозяйка дома. – Кто угодно.

– У миссис Феттерс есть какие-нибудь предположения?

– Нет… Я почти уверена, что нет. Когда я приезжала к ней в последний раз, мы нашли бумаги Мартина Феттерса, и из них следовало, что он был убежденным республиканцем. И если Эдинетт был роялистом и принадлежал к этой страшной организации, а Феттерс знал об этом, то Эдинетт мог убить его по этой причине.

– Разумеется, мог. Но каким образом ты можешь выяснить это сейчас? – Эмили подалась вперед и перегнулась через стол. – Ради всего святого, Шарлотта, будь осторожна! Подумай только, что они уже успели натворить… Эдинетт мертв, но наверняка остались его единомышленники, и ты не имеешь представления, кто они.

Она была права, и Шарлотте нечего было ей возразить. Но она не могла избавиться от мысли о том, что Томас все еще вынужден находиться в Спиталфилдсе, а люди, виновные в чудовищных преступлениях, остаются безнаказанными.

– Мы должны что-то делать, – тихо произнесла Шарлотта. – Хотя бы попробовать. Если не мы, то кто? Я обязана выяснить, правда ли это. А Джуно имеет право знать, почему погиб ее муж. Наверняка найдутся еще люди, которым это не безразлично. Тетя Веспасия, например… И она может многое узнать.

Эмили на несколько секунд задумалась.

– А ты подумала, что произойдет, если это окажется правдой, которая выплывет наружу? – спросила она с тревогой в голосе. – Правительство рухнет…

– Если правительство потворствует подобным преступлениям и замалчивает их, то пусть оно рухнет – но в результате голосования по вотуму недоверия в парламенте, а не после революции.

– Дело не только в том, чего они заслуживают, – сказала Эмили самым серьезным тоном, – но и в том, что будет потом и кто займет их место. Может быть, они и плохи – я не собираюсь спорить, – но, прежде чем изгонять их, нужно подумать, не будут ли их преемники еще хуже.

Шарлотта покачала головой.

– Что может быть хуже тайного общества внутри правительства, которое, преследуя собственные цели, потворствует преступлениям? Это означает, что законы не действуют и правосудие отсутствует. Что произойдет в следующий раз, когда кто-то встанет у них на пути? Кто это будет? Что им будет нужно? Их тоже убьют, а убийцы опять останутся безнаказанными?

– Это уже слишком…

– Конечно, слишком, – сказала миссис Питт. – Они безумцы, утратившие всякое чувство реальности. Спроси любого, кому что-нибудь известно об уайтчепелских убийствах – я имею в виду, действительно известно.

При воспоминании о событиях четырехлетней давности Эмили побледнела еще сильнее.

– Ты права, – едва слышно, почти шепотом, произнесла она.

Шарлотта наклонилась к ней.

– Если и мы будем скрывать это, значит, мы тоже принадлежим к их числу. Я к этому не готова.

– Что же ты собираешься делать?

– Увидеться с Джуно и рассказать ей все, что мне известно.

Эмили была явно напугана.

– Ты уверена, что в этом есть необходимость?

– Да, – немного поколебавшись, ответила ее сестра. – Я уверена, ей будет легче думать, что ее муж был убит, поскольку знал обо всем этом, а не за участие в подготовке республиканской революции, – а именно так она сейчас и думает.

Глаза миссис Рэдли округлились.

– Республиканская революция?! Из-за этого?.. – У нее перехватило дыхание.

– Это могло бы произойти… вполне возможно… – кивнула Шарлотта.

Ей вспомнилось лицо Мартина Феттерса на фотографии, которую показывала ей Джуно: умные глаза, открытый, смелый взгляд. Это было лицо человека, которого ничто не остановило бы на пути к его цели. Он понравился ей, как понравился стиль его заметок о революционных событиях 1848 года. С его точки зрения, то была благородная борьба, и в этом миссис Питт соглашалась с ним. Революция представлялась ему делом, которое поддержал бы любой порядочный человек, стремящийся к справедливости и отстаивающий принципы гуманизма. Но то, что он планировал действия насильственного характера в Англии, вызывало горечь и казалось равносильным предательству по отношению к другу. Для Шарлотты это было удивительно.

Ход ее мыслей нарушил голос Эмили.

– А Эдинетт был против этого? Тогда почему он не выдал его? – вполне логично заметила она. – Его бы просто остановили.

– Пожалуй, – согласилась ее сестра. – Но причина его убийства заключается не только в этом… Он знал правду об убийствах в Уайтчепеле и предал бы ее огласке, появись у него доказательства.

– И теперь их ищет этот самый Римус?

Шарлотта поежилась, хотя в комнате было тепло.

– Думаю, да. Надеюсь, он не настолько глуп, чтобы пытаться шантажировать их.

– Я не уверена, что он не настолько глуп, чтобы пытаться разобраться в этом.

Миссис Питт поднялась со стула.

– Я сама хочу разобраться в этом… И считаю, что мы обязаны все выяснить. – Она тяжело вздохнула. – Ты присмотришь за детьми, пока я буду у Джуно Феттерс?

– Конечно. Мы пойдем в парк, – с готовностью отозвалась миссис Рэдли.

Когда Шарлотта проходила мимо нее, направляясь к двери, она схватила ее за руку.

– Прошу тебя, будь осторожна, – сказала Эмили, и в ее голосе явственно прозвучал страх.

– Обязательно буду, – заверила ее старшая сестра.

И это были не пустые слова. Миссис Питт слишком многим дорожила в этой жизни: детьми, домом, Эмили и Питтом, затерявшимся где-то в сумрачных аллеях Спиталфилдса.

– Обещаю тебе, – добавила она.

* * *

Джуно обрадовалась при виде Шарлотты. Ее жизнь тянулась чередой скучных, похожих один на другой дней. Ей наносили визиты очень немногие, а правила приличий не позволяли ей принимать участие в каких-либо развлечениях на публике. Хотя у нее и не было желания развлекаться. При этом миссис Феттерс располагала более чем достаточными средствами для того, чтобы нанять целый штат прислуги, и была избавлена от домашних хлопот. Ей оставалось лишь вышивать, читать и писать письма, а к живописи она не проявляла ни таланта, ни склонности.

Вдова не спросила сразу, есть ли у гостьи новости или идеи, и та сама завела разговор на эту тему, как только они расположились в комнате с окнами, выходившими в сад.

– Я кое-что узнала, и мне нужно рассказать вам об этом, – сдержанно произнесла Шарлотта и увидела, как в глазах Джуно вспыхнул интерес. – Если то, что мне стало известно, является правдой, в чем я вовсе не уверена, это объясняет очень многое. Но это представляется нелепым… а главное, мы не сможем ничего доказать.

– Для меня это не главное. Мне просто нужно знать, чтобы понять, – сказала ей хозяйка дома.

Миссис Питт заметила темные круги у нее под глазами и тонкие морщинки на лбу. Вдова Мартина Феттерса жила в сплошном, непрекращающемся кошмаре. Прошлое, которое она ценила и которое придавало ей силы, было омрачено тенью сомнения. Существовал ли в реальности человек, которого она любила, или же это был плод ее воображения, иллюзия, порожденная потребностью в любви?

– Я думаю, Мартин узнал правду о самых ужасных преступлениях, совершенных когда-либо в Лондоне, да и вообще где бы то ни было, – негромко произнесла Шарлотта.

Даже в этой залитой солнцем комнате у нее сделалось тяжело на душе при мысли, что это чудовище все еще появляется на улицах Лондона с окровавленным ножом в руке.

– Что? – с тревогой спросила Джуно. – Какие преступления?

– Убийства в Уайтчепеле, – ответила миссис Питт прерывающимся голосом.

Ее собеседница покачала головой.

– Нет… Каким образом… – Она запнулась. – Я имею в виду… если Мартин знал, значит, он…

– Он рассказал бы всем, – закончила за нее Шарлотта. – Эдинетт и убил его, чтобы воспрепятствовать этому.

– Но почему? – Джуно смотрела на нее с ужасом и изумлением. – Я не понимаю.

Спокойно, подбирая простые слова, Шарлотта охрипшим от волнения голосом рассказала ей все, что знала. Миссис Феттерс слушала ее внимательно, не перебивая.

Когда гостья закончила, хозяйка некоторое время сидела молча. Она испытывала страх, как будто своими глазами увидела черную карету, разъезжавшую по узким улицам, и заглянула на мгновение в глаза человека, совершившего все эти злодеяния.

– Откуда Мартин мог знать об этом? – произнесла она дрожащим голосом. – Очевидно, он рассказал все Эдинетту, поскольку думал, что может доверять ему? И только в последнюю секунду понял, что Эдинетт – один из них?

Шарлотта кивнула.

– Думаю, именно так все и было.

– В таком случае кто сейчас стоит за Римусом? – спросила Джуно.

– Не знаю. Возможно, другие республиканцы.

– Так значит, все дело в революции…

– Не знаю. Может быть… может быть, дело всего лишь в справедливости? – предположила Шарлотта.

Она не верила в это, но ей хотелось бы, чтобы так было. И уж точно вдову Феттерса ни в коем случае не нужно было разуверять в этом.

– У Мартина должны быть еще какие-то другие бумаги, – произнесла Джуно преувеличенно твердым голосом, словно делала над собой неимоверное усилие. – Я еще раз прочитала его дневники и поняла, что он ссылается на что-то еще, чего мы не видели. Я перерыла весь дом, но ничего не нашла.

Она с мольбой смотрела на гостью, стараясь перебороть страх. Ей было необходимо знать правду, поскольку ее кошмары порождали бы этот страх снова и снова; и в то же время, не зная правды, она еще могла на что-то надеяться.

– Кому еще он мог доверять? – ломала голову Шарлотта, размышляя вслух. – У кого могут храниться его бумаги?

– У его издателя! – взволнованно произнесла вдруг Джуно. – У Торольда Дисмора. Он страстный республиканец и не делает из этого большого секрета, вследствие чего большинство людей полагают, что он слишком открыт, чтобы представлять реальную опасность. Но он вполне искренен и вовсе не так эксцентричен, как принято считать. Мартин доверял ему, поскольку их объединяли общие идеалы и Дисмор проявлял твердость в своих убеждениях.

Миссис Питт неуверенно взглянула на вдову.

– Вы можете прийти к нему и попросить у него бумаги Мартина или же они принадлежат ему, как издателю?

– Не знаю, – сказала Джуно, поднимаясь на ноги. – Но я приложу все усилия, чтобы раздобыть их. Я буду просить, умолять или угрожать, буду делать все, что только придет мне в голову. Вы пойдете со мной? Можете назваться моей компаньонкой, если хотите.

Шарлотта с готовностью ухватилась за предоставленную возможность.

– Да, конечно.

* * *

Встретиться с Торольдом Дисмором было не таким простым делом. Им пришлось ждать сорок пять минут в стильно обставленной, хотя и неуютной приемной, но женщины использовали это время для составления плана речи Джуно. И когда они вошли в кабинет с подчеркнуто спартанской обстановкой, речь была полностью подготовлена.

Миссис Феттерс, вся в черном, выглядела очень привлекательно и гораздо более эффектно, чем Шарлотта, которая не готовилась к подобному визиту и была одета в более скромное зеленое платье мягких тонов. Дисмор встал из-за стола и вышел им навстречу, олицетворяя собой саму деликатность. Каких бы политических и социальных взглядов он ни придерживался, Торольд был джентльменом – и по натуре, и по рождению, хотя никогда особо не кичился этим.

– Доброе утро, миссис Феттерс. Пожалуйста, проходите и садитесь.

Он указал вдове на стул и повернулся к ее спутнице.

– Миссис Питт, – представила ее Джуно. – Она сопровождает меня.

Дальнейшие объяснения не потребовались.

– Добрый день, – произнес Дисмор, взглянув на Шарлотту с интересом.

«Чем вызван этот интерес?» – подумала она. Или издатель помнил имя Питта со времен судебного следствия, или здесь было что-то личное. Скорее первое, решила миссис Питт, хотя и заметила огоньки в его глазах еще до того, как ее представили ему.

– Добрый день, мистер Дисмор, – ответила она с самым скромным видом и села на предложенный ей стул, стоявший рядом со стулом Джуно.

После того как хозяин кабинета предложил им напитки, а они отказались, можно было переходить к цели визита.

– Мистер Дисмор, я перечитала некоторые письма и записки моего покойного мужа, – сказала миссис Феттерс с задумчивой улыбкой, словно воспоминание об этом согревало ей душу.

Торольд кивнул. Это было вполне естественно.

– Насколько я понимаю, Мартин планировал опубликовать в вашей газете несколько статей на тему, очень близкую его сердцу, – социальные реформы, которых он так жаждал… – продолжила вдова.

По лицу издателя пробежала болезненная гримаса – и это было нечто большее, чем просто сочувствие или дань вежливости. Шарлотта могла поклясться, что это чувство было искренним. Но стоявшая перед ними проблема имела гораздо более важное значение, чем дружба, какой бы долгой и близкой та ни была. Феттерс и Дисмор вели своего рода войну, и ради достижения окончательной победы один из соратников мог даже пожертвовать жизнью другого. Миссис Питт внимательно изучала лицо Торольда, пока он слушал Джуно, которая рассказывала ему о найденных ею записях. Один или два раза он кивнул в знак согласия, но ни разу не перебил ее. Казалось, рассказ вызывал у него живейший интерес.

– Все эти бумаги находятся у вас, миссис Феттерс? – спросил он, когда она замолчала.

– Именно это и привело меня к вам, – простодушно сказала Джуно. – Судя по всему, отсутствуют некоторые важные фрагменты, ссылки на другие работы, – она перевела дыхание и сделала движение глазами, будто хотела взглянуть на Шарлотту, но подавила это желание, – и в особенности ссылки на людей и их взгляды, которые, по моему мнению, имеют важное значение.

– Да? – Теперь Дисмор сидел неестественно прямо.

– Я подумала, может быть, он оставил у вас какие-нибудь бумаги, документы, черновики? – Миссис Феттерс неуверенно улыбнулась. – Они могут пригодиться при подготовке статьи к публикации.

С лица Торольда не сходило оживленное выражение, и когда он заговорил, его голос звенел от волнения:

– Его бумаг у меня совсем немного, и вы, конечно, можете посмотреть их. Но если у вас дома есть другие документы, миссис Феттерс, мы должны проверить каждый уголок, пока не найдем все до последней страницы. Я не пожалею ни сил, ни средств, чтобы найти их…

Шарлотта насторожилась. Не было ли это скрытой угрозой?

– Он был великим человеком, – продолжал Дисмор. – Справедливость представляла для него высшую ценность, и это прослеживалось в каждой его статье. Он побуждал людей пересматривать застарелые предрассудки. – На его лице вновь появилось скорбное выражение. – Это огромная потеря для общества. Он олицетворял собой честь, порядочность, добродетельность. За ним можно следовать, но заменить его нельзя.

– Благодарю вас, – медленно произнесла Джуно.

Шарлотта подумала, приходят ли миссис Феттерс на ум те же мысли, что и ей. Кем был этот человек – наивным энтузиастом или непревзойденным актером? Чем дольше она наблюдала за ним, тем больше ее одолевали сомнения. От него не исходило явное ощущение опасности, как от Глива, или ощущение силы, которую он мог без всякой жалости применить в случае необходимости. Скорее это была электрическая, почти маниакальная энергия ума, искренняя страсть, интеллектуальная мощь.

Джуно не собиралась так легко сдаваться.

– Мистер Дисмор, я буду очень признательна вам, если вы позволите мне посмотреть имеющиеся у вас материалы Мартина и забрать их домой. Я хочу привести в порядок все, что осталось после него, и потом передать вам его последнюю работу в память о нем. Разумеется, если вы захотите опубликовать ее. Возможно, я слишком бесцеремонна…

– О нет, – перебил ее издатель. – Ни в малейшей степени. Конечно же, я опубликую все, что только можно опубликовать, в самом лучшем виде.

Он взял со стола колокольчик, позвонил и, когда в кабинет вошел клерк, велел ему принести все имевшиеся у них бумаги, подписанные Мартином Феттерсом. Клерк поспешил выполнить распоряжение, а Дисмор откинулся на спинку кресла и окинул Джуно доброжелательным взглядом.

– Я очень рад, миссис Феттерс, что вы навестили меня. И надеюсь, вы не сочтете за дерзость, если я скажу, что восхищен силой вашего духа, проявившейся в желании воздать дань Мартину. Он говорил о вас с высочайшим уважением, и мне чрезвычайно приятно убедиться в том, что это был голос не любящего мужа, а беспристрастного судьи.

Щеки вдовы залились румянцем, а глаза наполнились слезами. Шарлотте очень хотелось утешить ее, но она не знала, как это сделать. Она не могла понять, говорит ли Дисмор искренне, или же в его словах сквозит самая изощренная жестокость. Слегка подавшись вперед, он вспоминал с огоньками в глазах и возбуждением на лице статьи Феттерса и его путешествия в места великих сражений против тирании, и в каждом его слове звучала фанатичная преданность идеалам свободы. Мыслимо ли, чтобы под маской пылкого приверженца республиканских реформ прятался роялист, совершивший убийство с целью сокрытия Уайтчепелского заговора? А может быть, за его страстным стремлением к законодательным реформам в действительности скрывалась одержимость, настолько сильная и безудержная, что он был готов разоблачить тот же самый заговор, дабы разжечь революцию со всеми ее ужасами и страданиями? Миссис Питт наблюдала за ним, прислушиваясь к интонациям его голоса, и все никак не могла решить для себя, кто он.

Клерк принес конверт из манильской оберточной бумаги, и Торольд без колебаний передал его Джуно. Может быть, эти материалы просто были не нужны ему, поскольку он уже прочитал их? Миссис Феттерс приняла конверт с натянутой улыбкой, прилагая видимые усилия, чтобы сохранять самообладание. Она едва взглянула на его содержимое.

– Благодарю вас, мистер Дисмор. – Вдова старалась говорить как можно более спокойным тоном. – Разумеется, я верну вам все, что заслуживает публикации.

– Да, пожалуйста, – попросил издатель. – Мне также очень хотелось бы увидеть то, что вам, возможно, удастся отыскать. Могут обнаружиться ценные записи, которые на первый взгляд не выглядят таковыми.

– Хорошо, – согласилась миссис Феттерс, кивнув.

Торольд набрал было в легкие воздуха, словно собираясь добавить еще что-то – вероятно, чтобы его просьба прозвучала более убедительно, – но передумал. Его лицо расплылось в доброжелательной улыбке.

– Спасибо за то, что пришли, миссис Феттерс. Я уверен, вместе мы сможем составить статью, которая станет лучшим памятником вашему мужу и – что он непременно одобрил бы – будет способствовать славному делу достижения социальной справедливости, равенства и реальной свободы для всех людей. И этот день обязательно когда-нибудь наступит. Ваш муж был великим человеком, человеком большого ума и предвидения, который обладал мужеством для того, чтобы использовать и то и другое. Я имел честь знать его и работать с ним. То, что он безвременно покинул нас именно тогда, когда мы так нуждаемся в нем, – огромная трагедия. Я скорблю вместе с вами.

Джуно застыла на месте. Широко раскрытые глаза выдавали ее волнение.

– Благодарю вас, мистер Дисмор.

Когда они вышли из здания издательства и сели в кэб, миссис Феттерс повернулась к своей спутнице, держа в руках конверт.

– Он прочел их, и в них наверняка ничего нет.

– Скорее всего, – согласилась Шарлотта. – Это явно не то, что пропало из бумаг мистера Феттерса.

– Вы полагаете, в них что-то отсутствует? – спросила Джуно, теребя конверт. – И Дисмор хранит недостающие бумаги у себя? Он убежденный республиканец, я готова поклясться в этом.

– Не знаю, – призналась миссис Питт.

Сущность этого человека ускользала от ее понимания. Теперь, после встречи с ним, его мотивы вызывали у нее гораздо более сильные сомнения, чем она испытывала раньше.

В молчании они доехали до дома Джуно, где внимательно просмотрели то, что вручил им Дисмор. Это были заметки, написанные блестящим языком, исполненные страсти и жажды справедливости, и Шарлотта в очередной раз испытала теплое чувство к Мартину Феттерсу – за его энтузиазм, смелость, страстное желание наделить человечество всеми теми привилегиями, которыми пользовался он сам, и в то же время за неприятие тех разрушительных последствий, которые могло бы иметь воплощение его устремлений в жизнь. Однако в этих записках не было ничего такого, из чего можно было бы заключить, что он знал о причине убийств в Уайтчепеле, каком-либо плане вовлечения Римуса в их расследование, беспорядках и насилии, которые это расследование могло повлечь.

Когда Шарлотта уходила, Джуно, полностью обессиленная эмоционально, все еще перечитывала записи, будучи не в состоянии оторваться от них.

Миссис Питт шла к остановке омнибуса, и в ее сознании царил хаос. У нее не было возможности поговорить с мужем, чего ей сейчас хотелось больше всего на свете. Не могла она посоветоваться и с Телманом: он очень плохо знал мир Дисмора, Глива и других людей, которые могли занимать высокое положение в «Узком круге». Единственным человеком, которому она могла довериться, была тетушка Веспасия.

Шарлотте повезло застать леди Камминг-Гульд дома, к тому же одну. Пожилая родственница тепло поприветствовала ее, а затем, внимательно всмотревшись ей в лицо, усадила ее напротив себя, и миссис Питт подробно изложила ей все, что удалось узнать Телману и Грейси.

Выслушав ее, Веспасия некоторое время сидела не шевелясь. Проникавшие через окна лучи высвечивали тонкие морщины на поверхности ее кожи, подчеркивавшие как возраст этой женщины, так и силу ее характера. Время облагородило и закалило ее, но также и причинило ей немало боли, продемонстрировав слишком много человеческих слабостей и принеся немало поражений наряду с победами.

– Убийства в Уайтчепеле, – произнесла она внезапно охрипшим голосом, в котором, к своему удивлению, услышала нотки страха. – И этот самый Римус ищет доказательства, чтобы потом продать их газетам?

– Да, так говорит Телман, – ответила ее гостья. – Это будет самая громкая сенсация века. Правительство, по всей вероятности, падет, и монархия наверняка тоже.

– Пожалуй.

Старая леди продолжала сидеть неподвижно, устремив невидящие глаза в пространство, которое находилось скорее внутри ее, чем вовне.

– Последует кровопролитие, какого в Англии не было со времен Кромвеля, – медленно сказала она. – Одно зло сменится другим, вместо одних коррупционеров придут другие, и все страдания окажутся напрасными.

Шарлотта слегка наклонилась вперед.

– Можем ли мы что-нибудь сделать?

– Не знаю, – честно ответила Веспасия. – Нам нужно узнать, кто руководит Римусом и какова роль Дисмора и Глива во всем этом. Что делал Эдинетт на Кливленд-стрит? Пытался раздобыть информацию для Римуса или помешать ему раздобыть ее?

– Думаю, помешать, – сказала миссис Питт и тут же осознала, как мало ей известно.

Почти все, чем она располагала, основывалось на догадках и страхе. К этой истории были причастны Феттерс и Эдинетт, но каким образом, сказать точно Шарлотта не могла. Однако в этом случае нельзя было допустить даже мельчайшую ошибку. Миссис Питт рассказала Веспасии о визите Глива и его желании отыскать бумаги Мартина Феттерса и описала свое ощущение исходившей от него угрозы, но ее слова, произнесенные в этой чистой, позолоченной комнате, были больше похожи на фантазию, чем на реальность. Однако хозяйка дома внимательно слушала ее, воздерживаясь от комментариев.

Затем Шарлотта рассказала о визите к Торольду Дисмору, об убежденности Джуно в существовании других бумаг Феттерса и о ее заверениях в том, что Дисмор является республиканцем и что он не остановится ни перед чем ради достижения своих целей.

– Очень может быть, – согласилась Веспасия, и на ее лице появилась едва заметная грустная улыбка. – Я отнюдь не считаю эти идеи низменными и, хотя и не разделяю их, могу понять, что движет людьми, которые ими руководствуются.

В ее тоне было нечто такое, что отбило у миссис Питт желание спорить с ней. Неожиданно испытав чувство одиночества, она осознала, насколько сидящая перед ней женщина старше и как мало ей известно о ее жизни. И все же она очень любила леди Камминг-Гульд, и эта любовь никак не была связана с родством.

– Дай мне время поразмыслить над этим, – сказала Веспасия после некоторой паузы. – А сама пока будь предельно осторожной. Разузнай все, что только возможно, не подвергая себя опасности. Мы имеем дело с людьми, которые готовы убивать без раздумий отдельных мужчин и женщин ради блага нации. По их мнению, цель оправдывает средства, и они считают, что имеют право совершать любые действия для достижения своих целей.

У Шарлотты потемнело в глазах, и женщина ощутила холод, будто в этой хорошо освещенной комнате раньше времени наступила ночь. Она поднялась на ноги.

– Буду стараться. Но мне нужно увидеться с Томасом и рассказать ему обо всем.

Веспасия улыбнулась.

– Ну, разумеется. Мне тоже хотелось бы увидеться с ним, но я понимаю, что это практически невозможно. Передай ему от меня привет.

Поддавшись секундному порыву, миссис Питт шагнула вперед, наклонилась и крепко обняла пожилую даму. Затем поцеловала ее в щеку и вышла из комнаты, не произнеся больше ни слова.

* * *

По дороге домой Шарлотта заехала к Телману и, к немалому изумлению его домовладелицы, полчаса дожидалась, пока тот вернется с Боу-стрит. Без всяких экивоков она попросила его отвезти ее следующим утром в Спиталфилдс, чтобы встретиться с Питтом, когда тот отправится на работу. Инспектор запротестовал, утверждая, что это опасно и что Томас к тому же наверняка будет крайне недоволен тем, что она подвергает себя такому риску. Однако Шарлотта посоветовала ему не тратить время на бессмысленные возражения. Она в любом случае поедет туда, с ним или без него, и им обоим это хорошо известно, поэтому будет лучше, если они договорятся о времени и отправятся отдыхать.

– Хорошо, мэм, – сдался Телман.

По его лицу женщина поняла, что инспектор осознавал всю серьезность ситуации и спорил с нею только для очистки совести. Сэмюэл проводил ее до остановки омнибуса.

– В шесть часов утра я буду у вас, – произнес он с мрачным видом. – Мы возьмем кэб до станции подземки и доедем на поезде до Уайтчепела. Наденьте что-нибудь попроще и удобную для ходьбы обувь. И наверное, будет лучше повязать шаль, чтобы спрятать волосы. Так вы будете привлекать меньше внимания со стороны местных женщин.

Миссис Питт согласилась. У нее возникло дурное предчувствие, но оно не смогло затмить радость от предвкушения встречи с Питтом. Вернувшись домой, она поднялась наверх, вымыла голову, хотя собиралась завтра спрятать волосы под шалью, и расчесывала их до тех пор, пока они не заблестели. Шарлотта не хотела рассказывать о завтрашней встрече Грейси, но утаить такое от нее было невозможно. Она рано легла спать, но из-за сильного возбуждения заснула только после полуночи.

Утром Шарлотта проснулась довольно поздно, и ей пришлось поторопиться. Она даже не успела допить чашку слишком горячего чая к тому моменту, когда Телман постучал в дверь дома.

– Скажите мистеру Питту, что мы страшно скучаем по нему, мэм, – сказала Грейси, слегка зардевшись и пристально глядя хозяйке в глаза.

– Обязательно, – пообещала та.

За фигурой стоявшего на ступеньках Телмана маячил кэб. Полицейский выглядел худым и осунувшимся, и миссис Питт впервые поняла, какое влияние оказало на него случившееся с его начальником несчастье. Сэмюэль мог отрицать это, но он был глубоко предан как самому Томасу, так и принципу справедливости. Он мог возмущаться властью со всеми ее изъянами и видеть несправедливости классового неравенства, но ожидал от своих руководителей соблюдения определенных правил и законов – прежде всего, что они не станут предавать своих коллег. Каково бы ни было его происхождение, Питт заслужил свое место по праву и, по понятиям Телмана, должен был быть защищен от произвола. Он мог сожалеть об отсутствии социальной совести среди руководства полиции, но знал об их высоких моральных устоях – по крайней мере считал, что знал – достойных уважения. Только это примиряло инспектора с ними. Но теперь вдруг все изменилось. Установленный порядок вещей рушился на глазах, и он испытывал чувство смятения и пугающее одиночество.

– Спасибо, – поблагодарила Шарлотта, когда Телман помог ей подняться в кабину кэба.

Они ехали в тишине, и в окнах домов и лавок отражался серый свет. На улицах уже было довольно многолюдно: горничные, мальчишки-разносчики, повозки, развозившие продукты по рынкам… На перекрестках уже появились первые молочные фургоны, к которым тянулись очереди.

В вагоне поезда, с ревом несущегося по черному туннелю, было слишком шумно для разговора, и миссис Питт полностью отдалась мыслям о предстоящем свидании с мужем. Они не виделись каких-то несколько недель, но ей казалось, будто минула целая вечность. Женщина силилась представить, как он сейчас выглядит, думала, здоров ли он, не устал ли от новой жизни, обрадуется ли, увидев ее, сильно ли переживает по поводу проявленной к нему несправедливости? Изменила ли его ярость, которую он должен был испытывать? Эта мысль задела супругу полицейского так глубоко, что она почувствовала почти физическую боль.

Сидя абсолютно прямо, Шарлотта настолько погрузилась в размышления, что вернулась в реальность только тогда, когда сидевший рядом Телман встал и показал на двери. Лишь теперь она осознала, что непрерывно сжимает и разжимает пальцы, и ощутила боль в суставах. Поезд остановился, и миссис Питт поднялась на ноги. Они приехали на Олдгейт-стрит и остальную часть пути должны были пройти пешком.

День уже полностью вступил в свои права. Стало светлее, но улицы выглядели более грязными. Теперь по ним двигался сплошной поток людей, повозок и фургонов. Рабочие, группами и по одиночке, направлялись на предприятия и в мастерские – одни опустив вниз голову, другие оживленно беседуя друг с другом. Действительно ли здесь витало в воздухе напряжение, задумалась Шарлотта, или это разыгралось ее воображение, поскольку она знала историю этого района и испытывала страх? Женщина инстинктивно придвинулась к Сэмюэлю.

Они шли на север по Хай-стрит. Инспектор сказал своей спутнице, что им нужно попасть на Брик-лейн, поскольку Питт каждое утро ходил по ней на работу. Это был Уайтчепел, и Шарлотта подумала о том, что означало это название в буквальном смысле[13] и как оно не подходило к этой мрачной, промышленной зоне с ее узкими улицами, пылью, серыми, разбитыми окнами домов, темными аллеями, трубами, изрыгающими черный дым, запахом канализации и навоза. Ужасная история этого района лежала так близко к поверхности, что вызывала боль в сердце.

Телман шел быстро и, казалось, ничем не выделялся среди рабочих, спешивших на сахарные заводы, в пакгаузы и на верфи. Миссис Питт приходилось семенить рысцой, чтобы поспевать за ним, – но, вероятно, здесь это было вполне приемлемо. В это время дня женщины и мужчины не расхаживали, подобно влюбленным парочкам.

Послышался взрыв раскатистого смеха. Кто-то разбил бутылку, и звон стекла произвел на Шарлотту крайне неприятное впечатление. Он ассоциировался не с утратой чего-то полезного, как она восприняла бы его дома, а с изготовлением смертельно опасного оружия с острыми, неровными краями.

Они достигли Брик-лейн, и Телман остановился. Сначала его спутница не поняла почему, но потом, с замиранием сердца, увидела Питта. Он неторопливо шел по противоположной стороне улицы и в отличие от других вертел головой из стороны в сторону, прислушиваясь и присматриваясь. Одет Томас был неряшливо. Рваное на спине пальто, как всегда, висело на нем мешком; вместо прекрасных новых ботинок, которые дала ему перед отъездом Шарлотта, на нем были старые башмаки с отстающими подошвами и бечевкой вместо шнурков, а поля его шляпы были изодраны. Супруга узнала его только по походке.

Когда Томас обернулся и увидел их с Сэмюэлем, его взяла оторопь, и он застыл на месте. Он не ожидал увидеть свою жену здесь и, вероятно, даже не думал о ней. Но очевидно, что-то в ее позе привлекло его внимание. Шарлотта двинулась вперед, но Телман схватил ее за руку. Сначала она возмутилась и попыталась вырвать руку, но потом остановилась, поняв, что если побежит через улицу, то привлечет внимание к себе и мужу. Окружавшие их люди знали Питта и стали бы спрашивать у него, кто она такая. Что бы он им ответил? Это породило бы сплетни, ненужные вопросы…

Миссис Питт остановилась, поставив одну ногу на бордюрный камень. Ее лицо залила краска смущения. Томас не спеша пересек улицу, уклоняясь от повозок и пройдя между подводой и ручной тележкой уличного торговца. Приблизившись к жене и бывшему помощнику, он кивнул Шарлотте и заговорил, делая вид, будто обращается только к Телману.

– Что вы здесь делаете? – тихо спросил он дрожащим от волнения голосом. – Что-нибудь случилось?

Шарлотта пристально посмотрела на него, стараясь запомнить каждую его черточку. Он выглядел усталым. Лицо его было тщательно выбрито, но кожа имела сероватый оттенок, а вокруг глаз виднелись круги. Женщине страстно, до боли в груди, захотелось утешить его, забрать домой, в теплую, чистую кухню, пропитанную запахами свежевыстиранного белья и вымытого дерева, в тишину сада с его ароматами сырой земли и скошенной травы, за закрытые двери – на несколько часов, в течение которых она могла бы держать его в своих объятиях.

Но прежде всего Шарлотта хотела продемонстрировать всем, что он был прав, доказать это, исцелить старую рану, причиненную позором его отца. Она была разгневана, уязвлена, беспомощна и не знала, что сказать, как объясниться с супругом, чтобы он обрадовался ей, как радовалась она сама, что находится рядом с ним, видит его, слышит его голос…

– Много чего случилось, – так же тихо ответил Телман.

Он называл Томаса «сэр», только когда проявлял дерзость, и поэтому ему не нужно было следить за своим языком, чтобы ненароком не выдать бывшего шефа.

– Я не знаю всего, и поэтому пусть лучше с вами поговорит миссис Питт, – добавил инспектор. – Но кое-что вам просто необходимо знать.

Бывший суперинтендант уловил нотки страха в голосе коллеги, и его гнев моментально испарился. Он перевел взгляд на Шарлотту. Ей очень хотелось спросить его, как у него дела, всё ли в порядке, в каких условиях он живет, каковы его отношения с хозяевами, достаточно ли у него подушек, чем он питается и хватает ли ему еды. Но главное, ей хотелось, чтобы он знал, что она любит его и что испытываемое ею одиночество и тоска по нему гораздо болезненнее, чем можно было ожидать. Что ей так не хватает их совместного веселья, разговоров, сопереживания, прикосновений да и просто ощущения его присутствия.

Однако вместо этого Шарлотта заговорила о том, что многократно мысленно повторяла про себя, готовясь к встрече с мужем. Она старалась быть как можно более краткой и деловой.

– Я навещала вдову Мартина Феттерса… – начала она и, не обращая внимания на изумленное выражение на лице Питта, поспешила добавить, чтобы тот не успел прервать ее, – поскольку хотела выяснить, почему он был убит. Этому должна была быть причина…

Женщина замолчала, поскольку к ним приблизилась группа работниц завода, которые громко разговаривали и рассматривали Томаса, Сэмюэля и Шарлотту с нескрываемым любопытством. Телман с беспокойством переступил с ноги на ногу, а Питт отступил на шаг в сторону, создавая видимость, будто Шарлотта является спутницей инспектора. Одна из женщин рассмеялась, и они прошли мимо, а за ними по улице прогрохотала тележка, груженная овощами. Не стоило оставаться здесь, беседуя, слишком долго, так как это поставило бы Томаса под удар.

– Я прочитала основную часть его бумаг, – продолжила Шарлотта. – Он был страстным республиканцем и даже проявлял готовность оказывать помощь в организации революции. Мне кажется, именно за это Эдинетт и убил его, когда ему стали известны намерения друга. Вероятно, он не осмелился обратиться в полицию. Никто не поверил бы ему – или, хуже того, полицейские могли быть причастны к заговору.

Питт ошеломленно смотрел на нее.

– Феттерс был… – Он глубоко вздохнул. Смысл сказанного доходил до его сознания с трудом. – Понятно.

Некоторое время Томас молча смотрел на жену, словно пытаясь вспомнить каждую черточку ее лица, прикоснуться к ее сознанию. Затем он вернулся в реальность, вспомнив о том, что стоит посреди оживленной улицы, на сером тротуаре и у него срочное дело. Шарлотта почувствовала, что ее лицо покрывается румянцем, а по телу разливается сладостное тепло.

– Если дело обстоит так, то мы имеем два заговора, – нарушил наконец молчание Томас. – Один связан с Уайтчепелским убийцей и имеет целью защиту монархии любой ценой, второй – заговор республиканцев, стремящихся свергнуть ее, и тоже любой ценой, возможно, даже еще более страшной. И участники этих заговоров нам в точности не известны.

– Я виделась с тетей Веспасией. Она передавала тебе привет, – добавила миссис Питт.

Произнеся эти слова, она невольно подумала, как мало отражают они те эмоции, которые испытывала леди Камминг-Гульд во время разговора с ней. Но взглянув на мужа, женщина увидела, что он все понял, и, успокоившись, улыбнулась ему.

– Что она сказала? – спросил Питт.

– Чтобы ты был осторожен, – с грустью ответила Шарлотта. – Теперь я могу лишь позаботиться о том, чтобы обнаружились другие бумаги Мартина Феттерса. Джуно уверена в их существовании.

– Не вздумай обращаться к кому-нибудь еще! – произнес Томас приказным тоном.

Бросив взгляд на Телмана, он понял, что тот вряд ли сможет удержать его жену от необдуманных шагов. Сэмюэль выглядел беспомощным, разочарованным, и выражение его лица представляло собой смесь душевной боли, страха и ярости.

– Обещаю, – сказала Шарлотта, стараясь рассеять опасения супруга. – На эту тему я ни с кем больше говорить не буду. Мы с Джуно поищем бумаги в ее доме.

Питт медленно выдохнул.

– Я должен идти.

Его жена стояла неподвижно, сгорая от желания прикоснуться к нему. Но улица была полна людей, и на них уже начали обращать внимание. Невзирая на все доводы разума, миссис Питт шагнула вперед, а ее муж протянул ей руку. Проезжавший на велосипеде рабочий крикнул, обращаясь к Телману, какую-то непристойность и, расхохотавшись, нажал на педали. Инспектор крепко, до боли в пальцах, схватил Шарлотту за руку и потянул ее назад. Томас тяжело вздохнул.

– Прошу тебя, будь осторожна, – повторил он. – И передай Дэниелу и Джемайме, что я люблю их.

Шарлотта кивнула.

– Они и так это знают.

Питт помедлил несколько секунд, а затем повернулся, пересек улицу и пошел прочь, ни разу не оглянувшись. Супруга смотрела ему вслед. В этот момент до ее слуха вновь донесся смех.

– Пойдемте, – решительно произнес Телман, дернув свою спутницу за руку с такой силой, что она едва не потеряла равновесие. Она хотела было сказать ему что-нибудь резкое, но тут же поняла, что привлекает внимание прохожих. Нужно было вести себя так, чтобы ни у кого не вызывать излишнего интереса.

– Извините, – сказала миссис Питт и послушно последовала за полицейским обратно, в сторону Уайтчепел-Хай-стрит.

Но теперь на душе у нее было намного легче. Они с Томасом даже не прикоснулись друг к другу, но взгляд его глаз был гораздо ощутимее любой физической ласки.

* * *

Веспасия не особенно любила Вагнера, но оперное представление было грандиозным событием в светской жизни, которому были присущи великолепие и блеск, а поскольку приглашение на него поступило от Марио Корена, она приняла бы его, даже если б это было приглашение на пешую прогулку по Хай-стрит под дождем. При этом пожилая леди ни в коем случае не сказала бы ему об этом, хотя и подозревала, что он уже знает это. Даже страшные новости, которые принесла Шарлотта, не смогли бы удержать ее от встречи с этим человеком.

Корена заехал за ней в семь часов, и они не спеша отправились в оперу в карете, взятой им напрокат. Стоял теплый вечер. Улицы были запружены людьми, вышедшими на других посмотреть и себя показать и направлявшимися на вечеринки, ужины и балы или на прогулку вдоль реки.

Марио улыбался. На его лице играли отблески лучей заходящего солнца, светивших сквозь окна. Время явно пощадило его, подумалось Веспасии. Кожа его лица все еще отличалась гладкостью, и на ней лишь с трудом можно было различить тонкие морщинки, совершенно не старившие этого мужчину. И это несмотря на все потери и удары судьбы, которые ему пришлось пережить! Вероятно, он просто не терял надежды, принимаясь за новое дело каждый раз, когда предыдущее оканчивалось крахом.

Леди Камминг-Гульд вспоминала долгие, наполненные золотистым светом вечера в Риме, когда солнце медленно опускалось над древними руинами города, пришедшего за прошедшие столетия в упадок и погрузившегося в меланхоличные грезы. Теплый воздух, без малейшего намека на прохладу, был насыщен запахами жары и пыли. Веспасия вспоминала, как они бродили по мостовым, являвшимся когда-то центром мира и попиравшимся ногами представителей всех народов земли, приносивших сюда дань.

Но то была эпоха империи, а Марио, стоя на старом мосту через Тибр и глядя на блики света на воде, рассказывал ей хрипловатым от волнения голосом о древней республике, которая свергла царя задолго до появления цезарей. Он любил простоту и честь, отличавшую древних римлян до тех пор, пока ими не овладели чрезмерные амбиции и могущество не развратило их.

Веспасия почувствовала озноб, которому не смогло воспрепятствовать даже разлитое в вечернем воздухе тепло. Да и отголоски памяти не помогали избавиться от него.

Она думала о темных аллеях Уайтчепела и о женщинах, одиноко стоявших вдоль них в ожидании клиентов, – о женщинах, которые, услышав доносившийся сзади грохот колес кареты, оборачивались и видели в полумраке ее черные контуры, а затем появлявшееся в открытой дверце лицо, после чего их тела пронзала неожиданная боль.

А еще пожилая дама думала о бедном Эдди, который слышал, а возможно, и понимал только половину того, что происходило в окружавшем его мире, и представлял собою пешку, переставлявшуюся с места на место. О его чувствах, используемых и не принимаемых во внимание другими людьми, о его матери, тоже глухой, которую жалели и зачастую игнорировали, о том, как она, должно быть, горюет о своем сыне, даже не имея возможности утешить его, не говоря уже о том, чтобы спасти…

Тем временем они уже подъезжали к Ковент-Гардену. На углу стояла маленькая девочка, протягивая вперед руку с зажатым в ней букетом увядших цветов. Марио остановил карету – к большому неудовольствию ехавших за ним других участников уличного движения, – вышел из нее и направился в сторону девочки. Купив у нее букет, он вернулся с улыбкой на устах. Цветы были пыльными, их стебли согнулись, а лепестки поникли.

– Они несколько пережили пору расцвета, – сказал Корена с лукавой ухмылкой. – И заплатил я за них немало.

Смешинки в его глазах сочетались с печалью. Веспасия приняла от него букет.

– Очень кстати, – сказала она, улыбаясь в ответ и ощущая комок в горле.

Под аккомпанемент негодующих криков карета двинулась дальше.

– Жаль, что это Вагнер, – заметил Марио, вновь занимая свое место. – Я никогда не воспринимал его всерьез. Те, кто не умеет смеяться над собой, пугают меня даже больше, чем те, кто смеется над всеми.

Взглянув на него, пожилая леди поняла, что он говорит абсолютно серьезно. Интонация его голоса напомнила ей о жарких, страшных днях завершения осады. Они сознавали тогда, что сделали все возможное, что им оставалось только ждать и что победа остается для них недостижимой. Папа Римский рано или поздно вернется, и вместе с этим вновь восторжествует зло – безличное, безжалостное, скрывающееся под маской благодушия. Но в их душах пылала страсть, которая наряду с преданностью делу придавала им силы. Люди, взявшие над ними верх, были сильнее, богаче и печальнее их.

– Они насмехаются потому, что не понимают, – сказала Веспасия, вспомнив тех, кто в те давние времена потешался над их устремлениями.

– Иногда, – согласился Марио. – Но бывает гораздо хуже, когда они насмехаются потому, что понимают, ненавидя то, чего не в силах достигнуть. – Он улыбнулся. – Помню, как дед говорил мне, что, если я захочу добиться богатства или славы, обязательно найдутся люди, которые будут ненавидеть меня, поскольку и то и другое достигается за чужой счет. Но если я захочу просто быть порядочным человеком, никто не будет питать ко мне недобрые чувства. Я не стал с ним спорить отчасти потому, что это был мой дед, но главным образом потому, что не понимал, насколько он не прав. – Корена поджал губы, и в его глазах появилась невыразимая грусть. – Никакая ненависть не сравнится с той, которую вы испытываете к человеку, обладающему добродетелью, отсутствующей у вас и желанной вами. Это зеркало, отражающее то, что вы собой представляете, и вынуждающее вас смотреться в него.

Старая леди непроизвольным движением положила свою ладонь на его руку. Его пальцы, сильные и теплые, тут же сомкнулись вокруг ее кисти.

– О ком вы думаете? – спросила она, зная, что это не просто дань воспоминаниям, как бы дороги они ему ни были.

Марио взглянул на нее – его глаза были совершенно серьезными. Они почти приехали, и в скором времени им нужно было выходить, чтобы слиться с толпой, которая собралась на ступеньках здания оперы и состояла из женщин в кружевах, шелках и сверкающих драгоценностях и мужчин в белоснежных рубашках.

– Не столько о человеке, моя дорогая, сколько о времени. – Корена огляделся. – Такое положение вещей не может продолжаться дальше – излишества, неравенство, расточительность… Смотрите на всю эту красоту и запоминайте ее, поскольку она стоит очень дорого и значительная ее часть пропадет. – Он говорил очень тихо. – Если б они были немного мудрее, немного умереннее, то смогли бы сохранить всё. В том-то и беда – когда ярость в конце концов выплеснется наружу, она уничтожит все, и добро и зло.

Прежде чем леди Камминг-Гульд успела задать ему следующий вопрос, их карета остановилась. Марио вышел и протянул ей руку, не дожидаясь, когда это сделает швейцар. Они поднялись по ступенькам, прошли сквозь толпу, приветствуя кивком друзей и знакомых, и увидели Чарльза Войси, оживленно беседовавшего с Джеймсом Сиссонсом. Лицо у последнего раскраснелось, и он начинал говорить всякий раз, как только Чарльз замолкал.

– Бедный Войси, – с усмешкой произнесла Веспасия. – Вам не кажется, что мы просто обязаны спасти его?

Марио посмотрел на нее с озадаченным видом.

– Спасти?

– От этого сахарозаводчика, – уточнила пожилая женщина, удивляясь тому, что ей приходится объяснять такую очевидную вещь. – Он самый невыносимый зануда.

На лице Корены появилось выражение искренней жалости, и его спутница испытала страстное желание, которое никогда не могло бы осуществиться, даже в те далекие годы в Риме, – разве что в мечтах.

– Вы ничего не знаете о нем, моя дорогая, – возразил ей Марио. – Ничего не знаете о человеке, скрывающемся за этой непрезентабельной внешностью. Он заслуживает того, чтобы о нем судили по его внутреннему содержанию, а не по наружности.

С этими словами он взял леди Камминг-Гульд под руку и с удивительной силой повлек ее мимо Войси и Сиссонса вверх по ступенькам, к дверям ложи.

Веспасия заметила, как Чарльз занял место в другой ложе, почти напротив них. А вот сахарозаводчика нигде видно не было. Пожилая дама хотела насладиться музыкой, находясь в обществе Марио хотя бы в течение этого короткого промежутка времени, но ей никак не удавалось избавиться от мыслей о том, что рассказала ей Шарлотта. Она прокручивала в сознании все варианты и возможности, и чем больше думала, тем больше утверждалась во мнении, что Линдона Римуса очень близко подвели к правде, но при этом им манипулируют в целях, недоступных его пониманию.

Веспасия доверяла сердцу Марио. Она не сомневалась в том, что даже по прошествии всех этих лет он не очень сильно изменился. Его мечты были вплетены в нити его души. Но она не доверяла его голове. Корена был идеалистом и видел мир в крупных мазках – таким, каким хотел его видеть. Он не допускал, чтобы опыт притуплял его надежды или демонстрировал ему реальность.

Старая леди заглянула ему в лицо, озаренное страстью и надеждой, и проследила за его взглядом, устремленным на королевскую ложу, которая сегодня была пуста. По всей вероятности, принц Уэльский предавался чуть менее серьезным занятиям, нежели размышления о судьбах обреченных богов Вальхаллы.

– Вы намеренно выбрали «Сумерки богов»? – спросила леди Камминг-Гульд.

Марио уловил в ее тоне серьезность и даже ощущение скоротечности времени и ответил ей столь же серьезно.

– Нет… но мог бы, – негромко произнес он. – Это сумерки, Веспасия, для очень несовершенных богов, которые упустили все свои возможности, растратили огромные деньги, не принадлежавшие им, позаимствованные деньги, которые так и не были возвращены. Из-за этого добрые люди умрут от голода, и это вызывает у жертв не просто гнев. Это пробуждает у простого человека ярость, в результате чего короли лишаются трона.

– Сомневаюсь в этом. – Возражать своему старому другу не доставляло Веспасии никакого удовольствия. – Принц Уэльский должен много денег уже весьма продолжительное время, и вызываемое этим недовольство все никак не достигнет накала, достаточного для того, чтобы произошло то, о чем вы говорите.

– Все зависит от того, у кого он занимал деньги, – произнес Марио с мрачным видом. – У богачей, банкиров, спекулянтов, придворных… Они сознательно рисковали, предоставляя ему займы, и поэтому заслуживают своей участи. Но если кредитор разоряется и тянет за собой в пропасть других, это совсем другое дело.

Лампы медленно погасли, и в зале воцарилась тишина. Однако Веспасия едва заметила это.

– А такое может произойти, Марио? – спросила она.

Оркестр заиграл увертюру, звучавшую довольно зловеще, и пожилая дама почувствовала в темноте легкое прикосновение руки Корены. В нем все еще сохранялась необычайная сила. Прикасаясь к ней, он никогда не причинял ей боль – но разбивал ее сердце.

– Разумеется, это произойдет, – ответил он. – Принц точно так же стремится к самоуничтожению, как боги Вагнера, и он утянет за собой Вальхаллу – вместе со всем хорошим и всем плохим. Но мы никогда не знали, как предотвратить это. Их трагедия заключается в том, что они не желают никого слушать до тех пор, когда исправлять что-либо уже слишком поздно. Но на сей раз в нашем распоряжении имеются дальновидные люди, обладающие практическим складом ума. Англия – последняя из великих держав, которой предстоит услышать голос простого человека, взывающего к справедливости, но, возможно, благодаря этому она узнает все от тех из нас, кто потерпел неудачу, а вам будет сопутствовать успех.

Занавес пополз вверх, обнажив замысловатые декорации на сцене. Веспасия повернула голову и увидела на лице Марио выражение надежды и твердой решимости предпринять еще одну попытку, несмотря на все предыдущие поражения. Он не желал победы другим, и ей вдруг захотелось, чтобы его устремления достигли цели. Уровень морального разложения в стране был чрезвычайно высок, но во многих случаях это было связано с невежеством и слепотой, а не со злонамеренностью или жестокостью. Леди Камминг-Гульд могла согласиться с аргументами Чарльза Войси против наследственных привилегий, но она достаточно хорошо знала человеческую натуру, чтобы понимать, что злоупотребления властью в равной мере затрагивает и монархов, и простых людей.

– Тиранами не рождаются, дорогой мой, – тихо сказала она. – Ими становятся, когда возникает такая возможность, какие бы титулы они себе ни присваивали.

Взглянув на нее, Корена улыбнулся.

– Вы слишком мало думаете о человеке. Нужно иметь веру.

Его собеседница проглотила слезы, скопившиеся в горле, и не стала спорить.

Глава 11

Расставшись с Шарлоттой и Телманом, Питт направился в сторону сахарного завода. Воздух был насыщен тяжелым, тошнотворным запахом, но даже мысль о предстоящей ночной смене не могла отравить вздымавшуюся в груди полицейского радость от встречи с женой, пусть даже и столь короткой. Его любимая была точно такой же, какой воссоздавала ее его память во время долгих ночей: линия шеи, губы, глаза и исходившее от нее душевное тепло.

Томас прошел через заводские ворота. Над ним нависала громада здания, и со всех сторон толкались рабочие. Самому же ему всего лишь нужно было узнать, не нуждаются ли сегодняшней ночью в его услугах. Он заходил сюда почти каждое утро.

– Да, – бодрым голосом ответил ему старший сторож по имени Уолли Эдвардс.

Сегодня он выглядел усталым, и его выцветшие голубые глаза прятались в складках кожи.

– Хорошо, – сокрушенно произнес Питт; сегодня было бы неплохо отоспаться.

– Как твоя жена? – спросил он сторожа.

Тот покачал головой.

– Плохо, – сказал он, пытаясь изобразить улыбку.

– Мне очень жаль, – искренне посочувствовал ему Томас.

Он всегда задавал этот вопрос, и ответ менялся изо дня в день, но супруге Эдвардса становилось все хуже, и они оба знали об этом. Питт немного побеседовал с ним. Уолли чувствовал себя одиноко и всегда пользовался возможностью поделиться с кем-нибудь своими заботами.

Завершив разговор, полицейский поспешил обратно, в мастерскую Саула. Он уже и без того задержался, выполняя первое поручение, поскольку из ехавшего перед ним фургона высыпались на улицу бочки и ему пришлось помогать извозчику укладывать их назад. Небольшой источник умиротворения в душе делал его невосприимчивым к царившей на серых улицах атмосфере злобы и страха, из-за которой нервы у него постоянно были на взводе.

В этот день он вернулся на Хенигл-стрит довольно рано. Исаака дома не было, а Лия возилась на кухне.

– Это вы, Томас? – крикнула она, услышав его шаги у подножия лестницы.

До него донеслись запахи стряпни, острые и сладковатые ароматы приправ. Полицейский уже привык к ним, и они нравились ему все больше и больше.

– Да, – отозвался Питт. – Как ваши дела?

На такие вопросы миссис Каранская никогда не отвечала прямо.

– Вы голодны? – спросила она вместо ответа. – Вам нужно больше есть… и не дежурить все ночи подряд на заводе. Это не идет вам на пользу.

Ее жилец улыбнулся.

– Да, я голоден, и мне сегодня выходить на дежурство.

– Тогда идите есть.

Поднявшись наверх, чтобы умыться и вымыть руки, Питт обнаружил на шкафу чистое белье, приготовленное для него Лией. Взяв лежавшую сверху рубашку, он заметил, что хозяйка подшила обтрепанные края манжет, завернув их внутрь. Его захлестнула волна ностальгии – настолько всепоглощающая, что он на мгновение забыл, где находится. Это была обычная забота домашней хозяйки – Шарлотта порой целый вечер проводила за штопкой воротников и манжет, щелкая концом иглы о серебряный наперсток, когда делала крохотные стежки.

Затем Томаса охватило негодование за женщин вроде Лии Каранской, которых никогда никто не спрашивал, хотят ли они революции и какую цену готовы заплатить за воплощение в жизнь чьей-то идеи социальной справедливости или проведение реформ. Вероятно, все, что им было нужно, – это безопасность семьи по ночам и достаточное количество еды на кухонном столе.

Посмотрев на стежки, сделанные Лией на манжетах его рубашки, полицейский понял, сколько времени ей потребовалось для их починки. Нужно было поблагодарить ее, дать ей понять, как он признателен ей за проявленную ею заботу. Может быть, поговорить с ней на тему, представляющую для нее интерес, а еще лучше – внимательно выслушать ее.

После ужина, все еще улыбаясь историям, рассказанным Лией, он вошел во двор сахарного завода – почти одновременно с Уолли.

– А-а, вот и ты! – поприветствовал его старший сторож. – Интересно, когда ты тратишь свои деньги? Днем ткешь шелк, ночью сторожишь сахарный завод… Кто-то наверняка ведет сладкую жизнь за твой счет.

– Я выделяю на это один день в неделю, – сказал Питт, подмигнув ему.

Эдвардс рассмеялся.

– Я тут слышал занятную историю об одном производителе свечей и старухе, – сказал он и с видимым удовольствием принялся рассказывать.

Спустя час Томас отправился в свой первый обход, тогда как Уолли пошел в противоположном направлении, все еще хихикая.

Завод продолжал жить ночной жизнью. Котлы работали круглосуточно. Полицейский проверил все цеха, карабкаясь по узкой лестнице с этажа на этаж. Помещения были очень маленькими, потолки – низкими, что позволяло вместить максимальное количество этажей, а окна, почти невидимые снаружи при свете дня, – крошечными. Сейчас, конечно, они были освещены лампами, которые были тщательно изолированы, поскольку патока представляла собой легковоспламеняющуюся субстанцию.

В каждом помещении стояли кадки, чаны, муфели, огромные котлы в форме блюда и кастрюли шириной в несколько футов. Немногочисленные рабочие ночной смены поворачивались в сторону Питта, когда тот обращался к ним, после чего сторож продолжал свой путь. Воздух был насыщен резким, гнилостно-сладковатым запахом, который, казалось, навсегда пропитал его одежду и волосы.

Спустя полчаса Томас вернулся и отчитался перед Уолли. Они вскипятили чайник на жаровне, устроенной во дворе, уселись на большие бочки, в которых из Вест-Индии поступал сахар-сырец, и принялись прихлебывать горячий чай, рассказывая истории и обмениваясь шутками. Истории были по большей части не очень интересными, а шутки – не очень смешными, но главное заключалось в установившемся между ними духе товарищества.

Время от времени они замечали в темноте какие-то движения и слышали шум. В первый раз Эдвардс отправился посмотреть, что там, и, вернувшись, сказал, что это, по всей видимости, кошка. Во второй раз проверять пошел Питт – и обнаружил одного из рабочих, которые обслуживали котлы, заснувшим за грудой чанов. Этот рабочий пошевелился во сне, и от его движения один из чанов упал и покатился по брусчатке.

За всю ночь Томас и Уолли совершили еще по два обхода.

Во время своего второго обхода полицейский увидел, как из здания выходит человек, который был ему незнаком. Он выглядел старше большинства рабочих, но жизнь в Спиталфилдсе быстро старила людей. Внимание Питта привлекло его лицо: волевое, с тонкими чертами и темным цветом кожи. Проходя мимо ночного сторожа, этот человек отвел глаза в сторону и поднял руку в знак приветствия. В тусклом свете на его пальце на мгновение блеснуло кольцо с темным камнем. Весь его облик излучал интеллект, и Томас не мог избавиться от этого впечатления, даже когда вернулся во двор, где Уолли опять поставил чайник на огонь.

– Многие рабочие уходят со смены в это время? – спросил Питт.

– Не, немногие, – ответил его товарищ, пожав плечами. – Рановато, но некоторые ребята расходятся по домам. Я б и сам сейчас не отказался улечься в собственную постель. – Он снял чайник с огня. – А я не рассказывал тебе о том, как плавал вверх по каналу в Манчестер?

И не дожидаясь ответа, начал очередную историю.

Двумя часами позже, когда Питт находился на половине маршрута следующего обхода, на одном из верхних этажей, он, дойдя до конца коридора, увидел, что дверь кабинета Сиссонса приоткрыта. Хотя Томас хорошо помнил, что во время его предыдущего обхода она была закрыта. Может быть, туда зашел кто-то из рабочих? Сторож распахнул дверь, держа перед собой фонарь. Эта комната была просторнее других, и из ее окна, с высоты седьмого этажа, в тусклом свете были видны крыши домов в южном направлении и серебристые отблески на водной глади реки.

Подняв фонарь, Томас осветил кабинет. За столом сидел Джеймс Сиссонс. В правой руке он держал пистолет, а верхняя часть его тела покоилась на полированной поверхности, по которой растекалась лужица крови. В свете фонаря яркими белыми пятнами маячили два белых листа бумаги, не испачканных кровью. Справа на столе, в небольшом углублении, стояла чернильница с воткнутым в нее пером, а рядом лежал нож.

Питт, похолодев и почувствовав пустоту в желудке, сделал два шага в сторону Сиссонса, стараясь ничего не нарушить и не потревожить. Однако на голом полу не было ни следов ног, ни капель крови. Сторож прикоснулся к щеке заводчика. Она была холодной – должно быть, с момента смерти прошло два или три часа.

Томас обошел стол и прочитал письмо. Оно было написано аккуратным, педантичным почерком.


Я сделал все возможное, но потерпел поражение. Меня предупреждали, но я не послушал. Будучи наивным, я верил, что принц крови, наследник трона Британской империи, включающей в себя четверть мира, не может нарушить данное им слово. Я одолжил ему деньги – все, что только мог наскрести – на определенный срок и под минимальный процент. Я считал, что, поступая подобным образом, помогаю человеку выпутаться из сложного финансового положения и в то же время извлекаю небольшую прибыль, которую смогу потом опять вложить в свой бизнес и облагодетельствовать тем самым своих работников. Как я был слеп! Он отрицает сам факт займа, и со мною все кончено. Я потеряю заводы, тысячи людей лишатся работы и умрут от голода, как и все те, кто от них зависит. Моя вина состоит в том, что я доверился человеку без чести. Быть свидетелем всего этого выше моих сил. Я не могу смотреть в глаза людям, которых погубил, и у меня не остается выбора. Да простит меня Господь.

Джеймс Сиссонс


Рядом лежала долговая расписка на двадцать тысяч фунтов, подписанная принцем Уэльским. Питт, словно завороженный, смотрел на эти два листа бумаги, и вдруг все поплыло у него перед глазами. Пол закачался у Томаса под ногами, словно он оказался на палубе корабля. Полицейский уперся руками в стол, чтобы обрести устойчивость. Сиссонсу уже ничем нельзя было помочь. Когда утром сюда войдет первый клерк и обнаружит рядом с телом письмо и расписку, это будет страшнее дюжины динамитных шашек. Принц Уэльский отказался вернуть деньги, одолженные для того, чтобы участвовать в скачках, пить вино и делать подарки своим любовницам, в то время как в Спиталфилдсе полторы тысячи семей обрекаются на нищенское существование. Закроются магазины, поскольку там некому будет покупать товары, дома заколотят досками, и люди будут жить на улице. Разразится бунт, по сравнению с которым кровавое воскресенье на Трафальгарской площади покажется ссорой на детской площадке. Взорвется весь Ист-Энд.

И когда Римус добудет последние свидетельства, необходимые ему для разоблачения Уайтчепелского убийцы, как человека, состоящего на королевской службе, никому не будет дела до того, знали ли об этом и хотели ли этого королева, принц Уэльский или кто-либо еще. Разразится революция. Старый порядок исчезнет навсегда, и на смену ему придет хаос, затем террор и в конце концов безжалостное уничтожение всего и вся, и хорошего, и плохого. В первую очередь пострадает правосудие – прежде всего закон, который подавлял и равным образом защищал, и в конечном счете все законы, даже тот, что управлял совестью и регулировал насилие.

Питт потянулся за письмом – если порвать его, никто ничего не узнает. Но в этот момент сторож заметил на столе крошечные пятна чернил, располагавшиеся вокруг незапятнанного пространства. Присмотревшись, он понял, в чем дело, и, взяв чернильницу, аккуратно поставил ее среди пятен. Она идеально вписалась в круг. Значит, обычно чернильница стояла слева от Сиссонса. Не была ли она переставлена, чтобы создавалось впечатление, будто он правша?

Томас осторожно взял левую руку покойника, повернул ее, слегка прикоснулся к внутренним поверхностям большого и указательного пальцев и почувствовал бугорки в тех местах, к которым прижималась ручка в процессе письма. Как же так?

Пуля вошла Сиссонсу в правый висок. Вероятно, тот, кто стрелял, слишком поздно понял, что его жертва была левшой. Убийство, замаскированное под самоубийство… Но кому это было нужно? И кто мог бы солгать, сказав, что Джеймс был правшой или одинаково владел обеими руками?

Необходимо было сделать так, чтобы его смерть выглядела как убийство, что в действительности и произошло. Если Томас избавится от пистолета – например, бросит его в один из чанов с сахаром, – это станет очевидным. Данная часть заговора будет предотвращена. Тогда, даже если Римус обнародует свою историю, бунт в Спиталфилдсе не разразится. Волна ярости поднимется, но против Сиссонса, а не против монархии.

Хотел ли Питт этого? Его рука застыла в воздухе над письмом. Если принц Уэльский занял деньги на свои сумасбродства и не отдал их, хотя это угрожало ввергнуть в нищету тысячи людей, то он заслуживал того, чтобы его свергли, лишили всех привилегий и низвели до уровня обитателей Спиталфилдса. Даже если б он был вынужден бежать из страны, его положение оказалось бы ничуть не хуже положения многих людей. Ему пришлось бы начать жизнь иностранца, как сделали это в свое время Исаак и Лия Каранские и десятки тысяч других иммигрантов.

Разве будет справедливо, если Питт скроет этот чудовищный эгоизм, эту преступную безответственность, только потому, что виновным в них являлся принц Уэльский? Тогда он окажется участником греховного деяния.

А если он не будет ничего скрывать, то множество людей, не имеющих ко всему этому никакого отношения, станут жертвами волны насилия, которая оставит после себя царство хаоса и разрушения на целое поколение…

Мысли беспорядочно роились в голове Томаса. Жизненные принципы не позволяли ему скрывать правду о долге принца, и все же его рука потянулась к письму. Он схватил его, смял и принялся рвать на мелкие кусочки, а потом, не отдавая себе отчета в том, почему это делает, засунул долговую расписку под рубашку.

Его трясло, и на теле у него выступил холодный пот. Он уже сделал выбор, и назад пути не было. Если эта смерть должна быть воспринята как убийство, нужно позаботиться о том, чтобы она таковой и выглядела. Томас расследовал немало убийств и знал, что будет искать полиция. Сиссонс мертв по меньшей мере два или три часа. На самого Питта подозрение пасть никак не может, и было бы лучше, если б это преступление выглядело как следствие обычного ограбления, а не ненависти или мести, поскольку в последнем случае получалось, что убийца знал погибшего.

Имелись ли в кабинете деньги? По крайней мере, Томас мог создать такую картину, будто бы там был произведен обыск. Нужно поторапливаться. Честный человек сразу поднял бы тревогу, поэтому нельзя было допускать, чтобы у кого-то возникло впечатление, будто ночной сторож стоял и размышлял, что следует предпринять. Он и так задержался здесь слишком долго. Времени для колебаний у него не было.

Питт вытащил все выдвижные ящики из стола и вывалил их содержимое на пол, а затем перерыл папки с бумагами. Нашлось немного денег. Он не смог заставить себя взять эти деньги и засунул их под один из ящиков. Не самый лучший вариант, но других не было.

Затем Томас быстро просмотрел бумаги, проверяя, нет ли среди них еще каких-нибудь документов о займе принца. Судя по всему, они относились к управлению заводом и его производственной деятельности – это были приказы, рецепты и разные письма с заявлениями о намерениях. И тут в глаза Питту бросилось одно из них, поскольку почерк показался ему знакомым. Он принялся читать это письмо, и у него все похолодело внутри.


Мой дорогой друг,

Вы приносите благороднейшую жертву ради общего дела. Я не могу выразить словами, какое восхищение вы вызываете среди ваших товарищей. Ваше разорение по вине некой персоны разожжет пожар, который невозможно будет потушить. Он осветит всю Европу, а вас будут помнить и чтить как народного героя. После того как насилие и смерть сотрутся в памяти, памятником вам станут мир и процветание будущих поколений простых людей.

С глубочайшим уважением…


Подпись представляла собой неразборчивый росчерк. Питта поразил тот факт, что автор знал о разорении Сиссонса и, весьма вероятно, о его грядущей смерти. Несмотря на некоторую двусмысленность построения фраз, смысл письма был вполне однозначным, и его тоже нужно было немедленно уничтожить. Из коридора донесся звук шагов. Томас должен был уже давно вернуться после обхода, и Уолли вполне мог отправиться на его поиски, чтобы удостовериться, что все в порядке.

Полицейский быстро порвал письмо. У него уже не оставалось времени для того, чтобы избавиться от клочков, но теперь, по крайней мере, прочитать эту запись было невозможно. Нужно было впоследствии улучить момент и засунуть остатки обоих писем и пистолет в один из чанов.

Двинувшись в сторону двери, Томас споткнулся и ударился ногой об угол стола. И тут его осенило. Он вспомнил, когда и где видел этот почерк, – это было во время расследования смерти Мартина Феттерса. Почерк принадлежал Джону Эдинетту. На мгновение у Питта помутилось в голове. Ногу пронзила довольно сильная боль, но он почти не замечал ее. Шаги Уолли раздались у самой двери.

Итак, Эдинетт знал о предстоящем разорении Сиссонса и воздавал ему за это хвалы. Значит, он не был роялистом, как все они предполагали, – совсем наоборот. Но тогда почему он убил Мартина Феттерса?

Дверь открылась, и из-за нее показалась голова Эдвардса. Свет фонаря, который он держал в руке, придавал ему весьма зловещий вид.

– Все в порядке, Том? – озабоченно спросил он.

– Сиссонс мертв, – ответил Питт охрипшим от волнения голосом, чувствуя, как у него дрожат руки. – Похоже, его застрелили. Нужно сообщить в полицию. Ты оставайся здесь и смотри, чтобы никто не вошел сюда.

– Застрелили?! – с изумлением переспросил Уолли. – Зачем? – Он уставился на неподвижное тело, верхняя часть которого покоилась на столе. – Бедняга! Что же теперь будет?

В его голосе прозвучал страх, и выражение лица у него тоже стало испуганным.

Питт ощущал тяжесть пистолета, лежавшего у него в кармане среди обрывков писем.

– Не знаю. Но нужно как можно быстрее вызвать полицию, – сказал он своему товарищу.

– Они обвинят нас! – в ужасе произнес Уолли.

– Не обвинят, – возразил Томас, хотя ему в голову пришла та же самая мысль, болью отразившаяся внизу живота. – Во всяком случае, у нас нет выбора.

Выйдя из кабинета, он двинулся по коридору, освещая себе путь фонарем. Нужно было найти чан, возле которого отсутствовали бы люди, и избавиться от пистолета.

В первой комнате, куда заглянул полицейский, находился рабочий из ночной смены, взглянувший на него без всякого любопытства. То же самое было и во второй, зато третья оказалась пустой, и Питт поднял крышку стоявшего там чана, вдохнув запах густой жидкости. Сама по себе бумага не утонула бы в ней. Ее пришлось бы размешать, но Томас опасался, что его могут застать с обрывками писем в руках. Их могли сложить вместе и прочитать текст, поэтому, положив клочки на поверхность жидкости, он принялся заталкивать их дулом пистолета внутрь, пока они не скрылись из виду. За ними последовал и сам пистолет, который медленно пошел ко дну.

Сторож вышел из комнаты, прошел по коридору до лестницы, спустился во двор, вышел из ворот завода и направился по Брик-лейн в сторону Уайтчепел-Хай-стрит. Уличные фонари светили, словно медленно гаснущие луны, отбрасывая на влажные булыжники мостовой бледные отблески в форме арок.

Завернув за угол, Томас увидел констебля.

– Что случилось? – спросил тот, преграждая ему путь.

Питт мог различить лишь очертания этого человека, поскольку они стояли между двумя фонарями. Констебль был высок и казался могучим благодаря объемистому плащу и шлему. Впервые в своей жизни Томас испугался полицейского, и это было леденящее, болезненное чувство, совершенно чуждое его натуре.

– Мистера Сиссонса застрелили, – сказал он, тяжело дыша. – В его кабинете, в здании завода на Брик-лейн.

– Застрелили? – неуверенно переспросил констебль. – Вы уверены? Может быть, он только ранен?

– Он убит, это точно.

Констебль некоторое время растерянно молчал, собираясь с мыслями.

– Тогда будет лучше пойти в участок и сообщить об этом инспектору Харперу, – сказал он наконец. – Кто вы и каким образом обнаружили мистера Сиссонса? Вы, наверное, работаете на заводе ночным сторожем?

– Да. Меня зовут Томас Питт. Сейчас с ним Уолли Эдвардс, мой напарник.

– Понятно. Вы знаете, где находится Уайтчепелское полицейское управление?

– Да. Вы хотите, чтобы я пошел туда?

– Да. Скажите, что вас послал констебль Дженкинс, и расскажите о происшествии на заводе. А я отправлюсь туда. Вы меня поняли?

– Понял.

– Тогда поторопитесь.

Питт послушно повернулся и побежал.

Только спустя час он вернулся на завод – не в кабинет Сиссонса, а в одну из других сравнительно больших комнат на верхнем этаже. Инспектор Харпер являл собой полную противоположность констеблю Дженкинсу: это был мужчина невысокого роста, с грубоватым лицом и квадратным подбородком. Дженкинс расположился возле двери, а Питт и Уолли стояли посреди комнаты. Занималась заря. Первые лучи прорезали поднимавшуюся над доками серую дымку, и бледный диск солнца отражался на водной глади реки.

– Итак… вас зовут Питт? – заговорил Харпер. – Расскажите подробно, что вы увидели и что предприняли. – Он вдруг нахмурился. – И что вам вообще понадобилось в кабинете мистера Сиссонса. Ведь в ваши обязанности не входит заглядывать туда, не так ли?

– Дверь была открыта, – ответил Томас. Его ладони были липкими от пота. – А она должна быть закрыта. Я подумал, что здесь что-то не так.

– Ладно, хорошо. Расскажите, что вы увидели.

Питт тщательно подготовил ответ на этот вопрос, а кроме того, он уже рассказывал об этом дежурному сержанту в Уайтчепелском управлении.

– Мистер Сиссонс сидел за столом, а его голова лежала на крышке стола. Под головой растеклась лужа крови, и я сразу понял, что он вовсе не спит. Ящики стола были извлечены, их содержимое валялось на полу. В комнате больше никого не было. Окна были закрыты.

– Для чего вы говорите это? Какое имеет значение, закрыты были окна или нет? – с раздражением спросил Харпер. – Мы находимся на седьмом этаже, приятель!

Питт почувствовал, что краснеет. Не следует слишком торопиться. Он всего лишь ночной сторож, а не суперинтендант полиции.

– Никакого. Просто я обратил на это внимание, только и всего.

– Вы к чему-нибудь прикасались?

– Нет.

– Уверены? – Харпер смотрел на Томаса, сощурившись.

– Да, уверен.

На лице инспектора появилось скептическое выражение.

– Итак, он был убит из легкого стрелкового оружия, пистолета той или иной марки. И где же этот пистолет?

У Питта упало сердце. Харпер намекал на то, что это он забрал оружие. Кровь бросилась ему в голову, и он почувствовал, как у него горит лицо. Теперь ему было известно, какие ощущения испытывали те, кого он допрашивал, – люди невиновные в преступлениях, но отчаянно пытавшиеся скрыть другие тайны.

– Не знаю, – ответил он, стараясь говорить как можно более спокойным тоном. – Наверное, тот, кто застрелил его, унес пистолет с собой.

– А кто это мог быть? – спросил Харпер, широко раскрыв свои бледно-голубые глаза. – Разве вы не ночной сторож? Кто входил в здание и выходил из него? Или вы хотите сказать, что это был один из рабочих ночной смены?

– Нет, – впервые подал голос Уолли. – Зачем кому-то из нас нужно было убивать его?

– Да, причин никаких нет, если вы в здравом уме, – согласился инспектор. – Вероятнее всего, он застрелился сам, а мистер Питт полагает, что приобрел небольшой сувенир. Возможно, он собирается продать его за несколько шиллингов. Хороший пистолет, не так ли?

Томас с удивлением вскинул на него глаза и не отвел их в сторону. В этот момент он с ужасом, от которого у него пошли мурашки по коже, осознал, в чем дело. Харпер принадлежал к «Узкому кругу» и хотел представить смерть Сиссонса как самоубийство. К горлу у Питта подкатил комок, а во рту у него пересохло.

Инспектор улыбнулся. Он был хозяином положения и знал это. Дженкинс неловко переступил с ноги на ногу.

– У нас нет никаких улик, подтверждающих это, сэр, – заметил констебль.

– Как и улик, опровергающих это, – резко произнес Харпер, не сводя глаз с Питта. – Мы выясним, что случилось в действительности, когда изучим состояние дел мистера Сиссонса, не правда ли?

Эдвардс покачал головой.

– У вас нет никаких оснований утверждать, будто Том взял пистолет, и это факт. – В его голосе слышался страх, но на лице было написано упрямство. – И мистер Сиссонс не стрелял в себя. Я видел его тело. Входное пулевое отверстие находится в правом виске, а правые пальцы у него были сломаны и не гнулись, поэтому он не смог бы нажать ими на спусковой крючок. Врачи, которые осматривают его, скажут вам то же самое.

Это выступление несколько смутило и здорово рассердило Харпера. Он повернулся к Дженкинсу и натолкнулся на невозмутимый, дерзкий взгляд.

– Ну ладно, – раздраженно произнес инспектор, отведя глаза в сторону. – Полагаю, нам следует выяснить, кто проскользнул мимо двух прилежных ночных сторожей… и убил их работодателя. Как вы считаете?

– Да, сэр, – отозвался констебль.

Весь остаток утра Харпер допрашивал – не только Уолли и Питта, но также рабочих ночной смены и пришедших на работу утром клерков.

Томас не сказал ему о человеке, которого видел покидавшим здание. Сначала он молчал об этом в большей степени инстинктивно, чем сознательно. Еще сутки назад Питт и представить себе не мог ничего подобного. Но сейчас он оказался в другом мире и с удивлением осознавал, что за прошедшие недели стал ближе к таким людям, как Уолли Эдвардс, Саул, Исаак Каранский и другие простые мужчины и женщины из Спиталфилдса, не доверявшие служителям закона, которые редко защищали их и которые так и не смогли поймать Уайтчепелского убийцу. Он верил тому, что Телман рассказал ему об этом расследовании, в том числе и об Эбберлайне и комиссаре Уоррене. Щупальца заговора тянулись к престолу.

Но это был не тот же самый заговор, в ходе осуществления которого был уничтожен под видом самоубийства Джеймс Сиссонс, а Линдон Римус снабжался информацией, способной, будучи собранной полностью, вызвать величайший в истории королевства скандал и сокрушить правительство, а вместе с ним и монархию. И Харпер был участником этого второго заговора – в этом Питт не сомневался. Поэтому он не считал нужным сообщать ему то, о чем мог умолчать.

К тому же Томасу пришло в голову, что описание этого человека, которое он мог представить Харперу, подходило многим знакомым ему людям: Саулу, Исааку и другим пожилым мужчинам, так что инспектор, возможно, решил бы использовать данное сообщение в качестве предлога для разжигания антисемитских настроений. Возложение на евреев вины за разорение сахарного завода вполне соответствовало его целям. Конечно, такой вариант был бы не столь действенным, нежели обвинение в этом принца Уэльского, но это было все же лучше, чем ничего.

Все так и получилось. К полудню, когда Питту было позволено уйти, Харпер получил показания от трех рабочих ночной смены, согласно которым они видели худого, темноволосого человека еврейской наружности, несшего в руке поблескивавший предмет, похожий на пистолет. Стараясь не шуметь, он поднялся по лестнице, а спустя некоторое время спустился обратно и растворился в ночи.

Питт вышел из здания завода с тяжелым чувством, ощущая беспомощность, какую он еще никогда в жизни не испытывал. Все его убеждения и понятия о законности претерпели кардинальные изменения и сложились в новую, чрезвычайно неприглядную картину. Он и раньше сталкивался с коррупцией, но тогда это были отдельные проявления, порожденные алчностью или малодушием, а не раковая опухоль, тихо и незаметно распространявшаяся по всей юридической системе. Не осталось никого, к кому могли бы обратиться незаконно преследуемые и несправедливо пострадавшие.

Направляясь по Брик-лейн в сторону Хенигл-стрит, Томас осознал, что по-настоящему боится. Он испытывал такой сильный страх впервые с того самого момента в детстве, когда полиция уводила его отца. Тогда у него возникло такое же ощущение, что в этом мире нет справедливости. С тех пор они с отцом больше никогда не виделись, и он был бессилен что-либо изменить. Однако за прошедшие годы Питт успел забыть это ужасное чувство горечи, разочарования, одиночества и осознания того, что рассчитывать можно только на себя.

Но детство осталось в далеком прошлом, и теперь опальный суперинтендант мог и был обязан решить эту задачу. Повернув в сторону Лэйк-стрит, он ускорил шаг. Если Наррэуэя не будет на месте, он потребует, чтобы сапожник послал за ним. По крайней мере, он выяснит, на чьей стороне его теперешний начальник, заставит его раскрыть карты. Терять ему было почти нечего, и если усилия Римуса увенчаются успехом, то и всем остальным тоже будет нечего терять.

Томас пересек улицу и прошел мимо мальчишки-газетчика, выкрикивавшего заголовки передовиц. В палате общин мистер Маккартни спрашивал, не помешает ли мирным гражданам конфликт между политическими партиями в Ирландии принять участие в голосовании и будет ли им обеспечена защита. В Париже анархист Равашоль был признан виновным и приговорен к смертной казни. В Америке мистер Гровер Кливленд был выдвинут кандидатом на пост президента от демократической партии.

На Лэйк-стрит полицейскому попался еще один газетчик, державший плакат, надпись на котором гласила, что Джеймс Сиссонс был убит в рамках осуществления заговора, имевшего целью разорить Спиталфилдс, и у полиции уже есть показания свидетелей, видевших в здании сахарного завода темноволосого человека с внешностью иностранца, которого она теперь разыскивает. Слово «еврей» не употреблялось, но вполне могло подразумеваться.

Питт зашел в мастерскую сапожника и сказал, что должен срочно встретиться с Виктором Наррэуэем. Ему было велено прийти через тридцать минут.

Когда он вернулся в указанное время, Наррэуэй уже был там. Он стоял посреди крошечной комнаты, словно с нетерпением ждал Томаса, пренебрегая всякими условностями.

– Итак? – спросил он, едва закрылась дверь.

Неожиданно Питт застыл в нерешительности. На ладонях у него выступил холодный пот, а сердце гулко забилось в груди. Казалось, глаза Виктора буравили его насквозь, и он никак не мог решить, стоит довериться этому человеку или нет.

– Вы что-то хотели мне сказать, Питт. Что же? – Голос сотрудника Особой службы прозвучал довольно резко. Может быть, он тоже боялся? Ему наверняка было известно о смерти Сиссонса, и он скорее всего понимал, с чем она связана. Даже если Наррэуэй принадлежал к «Узкому кругу», бунт не входил в его планы. Однако больше Питту обратиться было не к кому. Ему вспомнилась поговорка: если хочешь поужинать с дьяволом, нужно иметь длинную ложку. Он подумал о пяти женщинах из Уайтчепела и разъезжавшей там по ночам карете, пассажир которой разыскивал их, чтобы зверски убить. Было ли это действительно лучше, чем бунт или даже революция?

– Ради бога! – взорвался Наррэуэй. Его темные глаза сверкали, усталое лицо было бледным. – Если у вас есть что сказать, говорите! Мне дорого мое время.

На этот раз в его голосе отчетливо прозвучал страх. Он был тщательно замаскирован, но Питт чувствовал его, словно электрические разряды на поверхности кожи.

– Сиссонс был убит не так, как считает полиция, – сказал он наконец, собравшись с духом. После этих слов пути назад не было. – Это я нашел его, и в этот момент все выглядело как самоубийство. В правой руке был зажат пистолет, а рядом на столе лежало письмо, в котором говорилось, что он покончил с собой, поскольку разорился. А разорился потому, что ему отказались возвратить деньги, которые он дал в долг.

– Понятно. И где же это письмо? – спросил Наррэуэй совсем другим, гораздо более мягким тоном.

Внутри у Питта все похолодело.

– Я уничтожил его. – Он судорожно сглотнул. – И избавился от пистолета.

Говорить о письме Эдинетта и долговой расписке Томас не собирался.

– Почему? – негромко спросил Виктор.

– Потому что деньги он одолжил принцу Уэльскому, – ответил Питт.

– Так… ясно.

Наррэуэй потер ладонями лоб и сдвинул назад волосы. В этом усталом жесте выразилась вся глубина понимания, и он окончательно рассеял оболочку страха, покрывавшую Томаса. У бывшего суперинтенданта возникло странное ощущение, будто он оказался обнаженным и наконец стал самим собой.

Виктор сел и жестом пригласил сесть Питта.

– А что там насчет еврея, которого видели выходящим с завода?

Томас криво усмехнулся.

– Инспектор Харпер ищет козла отпущения – не столь значимого, как принц Уэльский.

Наррэуэй бросил на него быстрый взгляд.

– Не столь значимого?

Деваться было некуда.

– Для достижения его целей, – сказал Питт. – Харпер принадлежит к «Узкому кругу». Он ожидал смерти Сиссонса. Был готов выехать по вызову. Сразу заявил, что это самоубийство, и пытался обвинить меня в краже пистолета. И преуспел бы в этом, если б на мою сторону не встали Уолли Эдвардс и констебль Дженкинс. Уолли сказал, что Сиссонс не мог выстрелить в себя из-за старой травмы – у него не гнулись пальцы правой руки.

– Понятно. – В голосе Наррэуэя послышалась горечь. – Могу ли я сделать на этом основании вывод, что теперь вы доверяете мне? Или вы находитесь в столь отчаянном положении, что у вас просто нет выбора?

Его подчиненному не хотелось кривить душой. И наверное, Виктор все же заслуживал лучшего отношения.

– Не думаю, что вы хотите, чтобы в Ист-Энде разразился бунт, – ответил Томас. – И я действительно нахожусь в отчаянном положении.

В глазах Наррэуэя вспыхнули огоньки, а губы искривились в усмешке.

– Должен ли я благодарить вас хотя бы за это?

Питту хотелось рассказать ему об уайтчепелских убийствах и о том, что удалось узнать Римусу, но это требовало слишком большого доверия, в котором потом его шефу уже нельзя было бы отказать. Он слегка пожал плечами и промолчал.

– Вы можете позаботиться о том, чтобы полиция не обвинила невинного человека? – спросил он затем вместо ответа.

Наррэуэй коротко рассмеялся, и в этом смехе прозвучала горечь.

– Нет… Я не смогу помешать им, если они предъявят обвинение в убийстве Сиссонса какому-нибудь несчастному еврею, решив, что это избавит их от более серьезных проблем. – Он с такой силой прикусил губу, что на его лице появилась гримаса боли. – Но я попробую что-нибудь сделать. А теперь уходите отсюда и постарайтесь сделать что-нибудь сами. И еще.

– Да?

– Никому не рассказывайте о том, что вы сделали, – кого бы они ни арестовали. В любом случае они не поверят вам. Вы только сделаете хуже. Это не имеет ничего общего с правдой и связано с голодом, страхом и самосохранением, когда вам особо нечем поделиться.

– Я знаю, – сказал Питт.

Это было также связано с властью и политическими амбициями, хотелось добавить ему, но он не стал ничего говорить. Если Наррэуэй не знал этого, значит, время говорить ему еще не пришло, а если знал, в этом не было необходимости. Томас вышел из мастерской, не произнеся больше ни слова.

Глава 12

Никогда еще Питт не испытывал столь безысходного одиночества. Впервые за все время своей взрослой жизни он умышленно вышел за рамки закона. Разумеется, ему и прежде был знаком страх как физический, так и моральный, но не то раздвоение личности, которое он чувствовал сейчас. У него было ощущение, будто он чужой самому себе.

Питт проснулся от холода – сбившееся одеяло наполовину сползло с его тела. Комнату заполнил серый утренний свет. Снизу, из кухни, доносился приглушенный шум: Лия возилась по хозяйству. Она была явно напугана – Томас заметил это еще вчера по ее широко распахнутым глазам и напряжению в руках, которые были более неловкими, чем обычно. Нетрудно было представить, как она машинально выполняет утренние ритуалы с выражением тревоги на лице, прислушивается к шагам Исаака и, возможно, с опаской ждет появления Питта, поскольку ей придется притворяться. Нелегко делить собственный дом с посторонними людьми в неспокойные времена, хотя это и имело определенные преимущества. Приходилось скрывать разъедавший изнутри страх, и это способствовало обретению душевного спокойствия.

Итак, Сиссонса убили… затем инсценировали самоубийство, а Томас подменил улики – фактически, солгал, – чтобы его смерть снова выглядела как убийство. Он решил скрыть правду – то, что ему представлялось правдой, – чтобы предотвратить бунт, а может быть, и революцию. Было ли это абсурдом?

Полицейский чувствовал, что в воздухе витают отчаяние, злоба и страх. Достаточно было нескольких слов, сказанных нужным человеком в нужном месте в нужное время, чтобы вспыхнуло насилие. И когда Дисмор – а вслед за ним другие издатели – опубликует статью Линдона Римуса о герцоге Кларенсе и уайтчепелских убийствах, ярость захлестнет весь Лондон. Потребуется всего лишь полдюжины человек во властных структурах, обладающих желанием и волей, чтобы свергнуть правительство, а вместе с ним и монархию… и сколько крови будет пролито, какие последуют разрушения?

Однако, искажая правду, Питт предавал человека, в чьем доме он жил и за чьим столом собирался завтракать, точно так же, как вчерашним вечером ужинал. При мысли об этом его желудок пронзила боль, после чего он поднялся с постели и, осторожно ступая, прошел по домотканому половику к туалетному столику, на котором стоял кувшин с водой. Вылив половину его содержимого в таз, зачерпнул ладонями воду и сполоснул лицо.

К кому же обратиться за помощью? Связи с Корнуоллисом у Томаса не было, и он чувствовал свое полное бессилие. Наверное, даже Телман проникся бы к нему презрением за то, что он сделал. Несмотря ни на что, Сэмюэль был консервативным человеком, неуклонно следовавшим своим собственным правилам, и он прекрасно знал, что они собой представляют. Они исключали ложь, фальсификацию улик и введение в заблуждение служителей закона – каковы бы ни были мотивы всего этого.

Сколько раз Питт говорил себе: «Цель не оправдывает средства»? Он открыл Наррэуэю по крайней мере часть правды, и от этой мысли у него похолодело внутри от страха и возникло чувство неуверенности, напоминавшее дурноту. И как быть с Шарлоттой? Он так часто говорил с ней о честности…

Машинально затачивая бритву, он ощущал в теле легкую дрожь. Бритье с холодной водой вызывало у него раздражение кожи. Правда, полмира брилось с холодной водой. Может быть, его жена так сильно разочаруется в нем, что это убьет в ней любовь к нему, которую он видел в ее глазах всего несколько дней назад? Можно с пониманием относиться к душевной ранимости – возможно, даже в еще большей степени, чем к ее отсутствию, – но только не к малодушию или лживости. Если исчезает доверие, что остается? Жалость… верность обету, только потому, что он был дан… чувство долга? Что сделала бы сама Шарлотта, если б обнаружила мертвого Сиссонса и его письмо?

Питт взглянул на отражение своего лица в маленьком квадратике зеркала. Оно было почти таким же, как всегда, – чуть более усталым, с чуть более заметными морщинами. Но выражение его глаз и рта были прежними. Всегда ли он был способен на такое, или это просто мир вокруг него изменился? Однако во всех этих бесконечных размышлениях не было никакого проку. Нужно было действовать. В конце концов, он принял решение еще в кабинете Сиссонса и должен был сделать все возможное, чтобы предотвратить катастрофу.

Пока Томас скреб щеки, не обращая внимания на жжение, вызываемое прикосновениями лезвия бритвы, у него сложилось убеждение, что единственным человеком, которому можно довериться и который в состоянии помочь ему, является Веспасия. Полицейский верил в ее преданность, отвагу и – что было не менее важно – в ее негодование. Она испытывала такие же чувства, как и он, при мысли о том, что может произойти, если в Ист-Энде разразится мятеж и если этот мятеж распространится на весь Лондон. Даже если он останется в пределах Ист-Энда и кого-нибудь из членов еврейской общины повесят за преступление, которого он не совершал, потому что на страже закона стоят продажные люди, да еще и с предрассудками… В определенном смысле это было бы равносильно свержению правительства, только имело бы более серьезные последствия. Да, непосредственно это затронуло бы меньшее число людей, но, может быть, все остальные со временем сделались бы хуже? Если закон не делает различий между виновным и невиновным и судебные решения выносятся в зависимости от пожеланий власть имущих, то он не просто бесполезен, но вреден. Такой закон являет собой зло, рядящееся в одежды добра, и когда это становится очевидным для всех, он превращается в предмет ненависти. Выхолащивается реальное содержание закона, а в сознании людей разрушается само его понятие.

Побрился Томас весьма небрежно, но это не имело никакого значения. Умывшись остатками холодной воды, он оделся. Общаться за завтраком с Исааком и Лией у него не было ни малейшего желания, да и времени тоже. Если он и проявлял трусость, то в конечном счете это был небольшой грех. Коротко поздоровавшись с хозяевами, жилец без всяких объяснений вышел из дома и поспешно направился по Брик-лейн в сторону Уайтчепел-Хай-стрит и станции «Олдгейт». Нужно было срочно увидеться с Веспасией, независимо от времени суток.

Утренние газеты пестрели сообщениями об убийстве Сиссонса, которые сопровождались портретом предполагаемого убийцы, выполненным на основании показаний, вытянутых Харпером из рабочих ночной смены сахарного завода и одного бродяги, проходившего ночью по Брик-лейн и видевшего какого-то подозрительного человека. При наличии определенного, не самого богатого воображения в этом портрете можно было узнать Саула, Исаака или любого другого из дюжины знакомых Питту евреев. Хуже того, подпись под ним гласила, что, вероятно, убийство связано с деньгами, ссуженными под грабительские проценты, и отказом вернуть их. Томас был в ярости и чувствовал себя совершенно несчастным, однако он знал, что всякие споры в этом случае бесполезны. Страх нищеты заглушал доводы рассудка.

Когда он подошел к дому леди Камминг-Гульд, не было и девяти, и она еще не поднималась с постели. Открывшая дверь горничная пришла в изумление из-за того, что кто-то, тем более весьма неопрятно одетый Питт, осмелился прийти в столь ранний час.

– Мне нужно срочно переговорить с леди Веспасией, как только она сможет принять меня, – сказал этот странный гость охрипш