Book: Гибрид: Для чтения вслух



Гибрид: Для чтения вслух

Игорь Беляев

Гибрид: Для чтения вслух

Автобиографическая повесть для малого театра, кино и телевиденияв естественных декорациях и подлинных костюмах, сшитых из воспоминаний и придумок современника

Гибрид: Для чтения вслух

Театральный пролог

В провале темной сцены — «Рениш» с открытой крышкой. Отдельные предметы мебельного гарнитура черного дерева, купленные у «Мюра и Мерилиза» на Петровке еще до революции. Большое овальное зеркало в тяжелой раме. Часы «Павелъ Буре» с боем.

Впереди — кресло, обитое серебристым шелком, и круглый столик на тонких ножках.

Вещи появляются и исчезают. Как воспоминания.

У рояля белокурая пианистка. В длинном шелковом платье, со шлейфом.

Звучат первые аккорды этюда Скрябина.

На публике появляется известный Артист.

Он одет в концертный смокинг. В руках записная книжечка и трость.

Оглядывается. И читает:

— Это наш бедный «Рениш». В комнате сыро. Особенно зимой. И печка не помогает. Построили дом из какого-то пустотелого кирпича. Стены плачут. А рояль постоянно расстраивается. Слышите? Дребезжат сразу две ноты. И косточка от клавиши «до» отскочила на днях. Придется снова звать настройщика.

У рояля моя мамочка. Господи! Как я скучаю без тебя! Ты ведь единственная понимала меня всегда.

Узнаёте? Конечно, знаменитый этюд Скрябина… Когда слышу эти божественные звуки, я улетаю далеко-далеко. На другую планету.

А все это было. Было. Еще до Войны.

Ужасно смешная штука — жизнь.

Как говорил один Сказочник в старом спектакле: «Крибле, крабле, бумс… Тсс…»


Он прикладывает палец к губам.

Музыка и Пантомима.

На манер театра восковых фигур и немого кино.

Книга первая

Мальчик-с-пальчик

У Никитских Ворот

— Гулять надо в своем дворе. А на улице могут задавить, — говорит Аня. И мы идем на улицу.

Моя мамина бабушка живет у Никицких Ворот.

Никаких ворот по-правдашнему нет.

Есть просто улица. И по ней ходит трамвай — «Аннушка».

И «Двадцать второй».

Дом бабушки против театра.

А театр называется «РЕ-ВО-ЛЮ-ЦИЯ»!

Вон там я и живу, в гостях у бабушки.


Обнаружился я в этой жизни, когда мне было лет пять. Да, точно — пять лет.

Вот я стою на углу Никицкой. Там — памятник…

А здесь аптека. Остановка у магазина. Но сегодня трамвай по рельсам не ходит.

Первое мая! Праздник!

На аптеке — портрет. В полдома! Узнаёте? Ну канешно — самый добрый человек на свете. И самый умный.

Мимо все бегут с выпученными глазами.

Гремит музыка:

Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля,

Просыпается с рассветом

Вся Советская земля…

Я держу Аню за руку. Крепко-крепко. Потому что боюсь потеряться.

Демонстрация!

— Какие мы холосенькие! — говорит какая-то тетя и гладит меня по голове.

На мне бархатный костюмчик, который сшила бабушка из дедушкиного пиджака. И большой бант в горошек.

Я стесняюсь. Все на меня смотрят. А тетя протягивает конфету.

На фиг мне нужна ее конфета?!

— Что должен сказать вежливый мальчик? — рассерживается Аня.

И вежливый мальчик говорит:

— Спасибо, тетя.

На бульваре продают «уди-уди» и мячики на резинке.

Вот такие. Раз — два! Раз — два — три!

Но больше всего мне хочется шарик, который летает.

Вон там стоит дядя на одной ноге, и у него целая куча этих цветных шариков.

Красные! Синие! Зеленые!

Я хочу красный. И синий тоже.

Тащу туда Аню — вдруг все шарики кончатся. И нам ничего не достанется.

Вчера бабушка водила меня сюда в парикмахерскую. Подстригаться на лето.

Я не люблю подстригаться. Потому что волосы потом кусаются.

На кресло положили доску. А на доску я влез сам. Тетя-парикмахер сказала, чтобы я перестал вертеться. А то она мне отстрижет уши.

Тут она взяла машинку и как вцепится!

Я, канешно, заорал.

А бабушка сказала:

— Перестань сейчас же! Ты же мужчина! Возьми себя в руки.

Я, канешно, мужчина. Но зачем за волосы дергать?!

Беру себя в руки. И эта противная тетка оставляет мне вот такую челку на все лето.

Бабушка этот праздник не считает. У нее — Рождество и Пасха. Но сегодня она все равно печет пироги. Потому что к обеду соберется вся семья.

А я люблю всякие праздники.

Кипучая! Могучая!

Никем не победимая.

Страна моя!

Москва моя!

Ты — самая любимая!

Дома я сказал, что это песня про мою бабусеньку.

— Почему? — спросил дядя Жорж.

— А потому, что наша бабусенька — кипучая, могучая, никем не победимая и самая любимая.

— Сам додумался? Или Аня научила?

— Да будет вам, — рассердилась Аня. — Как что, сразу Аня виновата. — И пошла на кухню обижаться.

К Ане придираются, потому что она — неродная дочь.

— Со стола убрать — Аня! Посуду мыть — Аня! Как будто, кроме Ани, некому.

У меня одна мама и один папа. Две бабушки и два дедушки. Правда, один дедушка уже давно почему-то прохлаждается в тьмутаракани. И я его живого не помню. Только на этой вот большой фотокарточке.

Очень хороший дедушка! Из его костюмов мне и перешивают. А дедушка, может быть, скоро приедет, если его там отпустят. К нему бабушка собирается. Не насовсем. В гости.

У нас большая семья. Тетей и дядей у меня — завались. Но больше всех со мной занимается Аня. Хотя она и неродная бабушкина дочь. Просто когда у Ани все отправились на тот свет, бабушка взяла ее к себе воспитывать. Тогда она была совсем девочкой.

Дядя Сережа говорит, что она и теперь еще девочка. Потому что замуж не вышла. А замуж Аня не вышла, чтобы не бросать бабушку. А теперь и меня.

По вечерам Аня мне читает книжку про тысячу и одну ночь. Сказка с картинками.

Дядя Жорж говорит, что сказки — это сплошное вранье. И нечего мне забивать голову. Лучше, если бы Аня меня учила считать до ста.

А я еще не знаю, что лучше. И все равно прошу Аню почитать мне про Синдбада-морехода.

Мне нравится «сплошное вранье».

Я живу или на Никицкой у бабушки. Или в Сокольниках — с мамой и папой. У меня два двора. И два друга. Вовка на Никицкой. И Мишка в Сокольниках. А летом я вообще живу в Лосинке, у папиной бабушки и папиного дедушки.

Лето, зима, лето — прошел год.

Зима, лето, зима — еще прошел.

Так и живем.

Чиво смеетесь?

Скользкий вопрос

— Эй ты, ивреец! — кричит мне мальчик.

Я не знаю почему, но страшно обижаюсь и не хочу с этим мальчиком играть. Дома я спрашиваю:

— А что такое «иврей»?

— Твой папа еврей, твой дедушка еврей.

— Какой дедушка?

— Папин папа.

— А твой папа?

— Мой папа русский, и мама тоже русская. У тебя одна бабушка русская, а другая нерусская.

— А что значит «русская» и «нерусская»?

— Когда вырастешь, все поймешь.

— А «иврейцы» все плохие или не все?

Мама сердится и не хочет об этом разговаривать. Мишка мне сказал, что «иврейцы» пьют нашу кровь.

Я пристаю к дедушке, который у меня «иврей»:

— Деда, а деда? Ты пьешь кровь?

— Фуй, фуй, — дедушка всегда так говорит, когда сердится. — Кто тебя этому научил?

— Бабушка сказала, что тетя Белла пьет ее кровь.

Тетя Белла — сестра моего дедушки. Она старая, как баба-яга.

— Твоя бабушка имела в виду совсем не это. Просто она и тетя Белла не находят общий язык.

Но меня не интересует сейчас общий язык. Мне нужно знать, почему «иврейцы» пьют нашу кровь?

— Не слушай всякие гадости, которые говорят во дворе. Это глупые люди.

— А Мишка сказал, что ты, скорей всего — «жид пархатый».

Дедушка становится такой красный, как помидор:

— Не смей так говорить. Фуй! Фуй! Твоего Мишку надо забрать в милицию.

Я хочу смягчить обстановку:

— А собаки бывают «ивреи»?

— Какие собаки? — не понимает дедушка.

— Мишка еще говорит, что пудель у соседей — это «иврейская» собака.

— Ходи сюда, — говорит мне дедушка, — никогда не повторяй, что говорит тебе твой Мишка. Он просто невоспитанный мальчик. Фуй!

Если у меня один дедушка «иврей», а другой «русский», тогда я сам — «русский» или «иврей»?

Если у меня одна бабушка «русская», а другая бабушка, наоборот, «иврей», тогда я сам кто — «русский» или «иврей»?

Если у меня даже папа «иврей», а мама «русская» — тогда что мне делать?

Папин дедушка говорит, что у нас нет теперь ни «русских», ни «ивреев». Теперь все равны, как обещал Маркс.

При царе «ивреев» в Москву не пускали. Было ужасное безобразие. Только купцов первой гильдии. Мой дедушка был купец. Но жил он не в Москве, а в Минске. И там делал махорку «Тройка» для всей русской армии. А махорка — это такой табак, который приличные люди не курят. Приличные люди курят «Казбек». Моя мама курит «Беломор».

Дедушка сейчас совсем не курит. Врачи сказали, что если он будет курить, умрет прямо на улице.

Дедушка не хочет умирать в такое время, когда всем дали свободу. Как обещал Маркс. И теперь живи, где хочешь. Только не делай глупости.

А Дворничиха сказала, что у нас во дворе слишком много «ивреев». И нечего им делать в Москве.

Про меня она долго думала и теперь решила, что я, наверно, все-таки «русский». Хоть папа и подкачал. Потому что беленький. И у меня голубые глаза, как у мамы. А «ивреи» все черные. У них на лбу написано — «иврей»!

У моего дедушки ничего не написано.

У папиной бабушки тоже на лбу не написано. Может быть, они даже не «ивреи»?

Когда один мальчик бросил в меня камнем, Вовка дал ему хорошенько. А Дворничиха сказала, что нельзя бросать камнями даже в «ивреев». Потому что можно разбить окно.

Нашу соседку в Сокольниках зовут Чилевич. Она сказала, что «ивреев» не любят, потому что они умные. А бабушка сказала, что эта Чилевич сама неумная и большая нахалка. Она всегда в магазине лезет без очереди.

Папина бабушка тоже говорит, что умный человек никогда не будет показывать, что он умный, а кругом одни дураки.

Когда я это сказал про одного мальчика во дворе — «дурак какой-то», бабушка на меня накричала. А папин дедушка сказал, что если он на самом деле дурак, то ничего страшного нет. Потому что дурак — не ругательское слово, и говорить надо всегда только правду. Какой бы горькой она ни была.

Дядя Сережа сказал, что я никакой не «иврей» и никакой не «русский». Я наполовинку. Настоящий «ГИБРИД». Если грушу скрестить с яблоком, получается «гибрид». И если пуделя с овчаркой — тоже «гибрид».

А папина бабушка сказала, что это скользкий вопрос.

Я пошел во двор и всем сказал, что я никакой не «иврей», а «гибрид».

На Никицкой все ребята теперь меня так и зовут. А в Сокольниках пока еще никто не знает, что я «гибрид».

У бабушки я сплю в креслах. Вот так — берут два кресла и сдвигают на ночь. А между ними ставят козетку. Один раз во сне я ворочался-ворочался и ка-ак — бабах! Кресла разъехались… и я полетел на пол.

Вот такая получилась дураковина.

На Никицкой теперь меня кладут за шкап. Там дедушкины книги. Он всю жизнь их собирал, пока жил дома.

Я люблю смотреть Брема. Про животных. Только это тяжелая книга. Бабушка достает из шкапа по одной. Я листаю эти книги, если хорошо вымою руки, с мылом. Больше всего мне нравится про собак. У Брема есть все собаки, с картинками. Только нет «гибридов».

Я очень хочу собаку.

Но бабушка говорит, что собаку держать негде. Только у дяди Вани есть собака Неро. Но дядя живет в доме из-под консерватории, и там высокие потолки. А дядя сделал себе комнату под потолком, и туда надо забираться по лестнице. Там он и живет со своей собакой. А тетя Тася живет внизу, под лестницей. И Неро меня катает зимой на санках.

Консерватория тут совсем рядом — на Никицкой.

Там научилась мама играть своего Рахманинова.

И совсем не страшно, что я «гибрид».

Ведь правда?

Все-таки лучше, чем «иврей»!



Исус-с-Креста

Моя мамина бабушка — железная!

Когда я об этом узнал, даже испугался.

Пошел, потрогал.

Она меня спрашивает:

— Ты чего щиплешься?

А я просто проверяю. Нормальная бабушка.

Все понятно. Так говорят, потому что у бабушки характер. Как она сказала, так и будет. И спорить тут нечего. Бесполезно.

Даже Дворничиха так сказала.

Вот на Пасху. Бабушка уходит в церковь с утра. Я даже еще сплю.

Куличи на шкапу. Бабушка их еще вчера пекла.

Один вон там, сбоку, самый маленький — для меня.

И яйца луком красила. Целых две тарелки!

Когда дядя Жорж придет, будем стыкаться. Кто кого — еще посмотрим. Я тоже теперь умею самые крепкие выбирать. Тут один секрет есть: яйцо надо вот так держать, всей рукой. Тогда победишь.

Но сейчас даже пробовать ничего нельзя.

Пока бабушка из церкви не вернется.

Там она пропадает весь день, и весь вечер, и всю ночь.

— Как можно столько на ногах стоять, — все только удивляются. — А потом еще от «Ильи Обыденного» на Никицкую пёхом!

Что поделаешь, трамваи ночью не ходят.

А нашу церковь, тут рядом, в Брюсовском, закрыли сволочи.

Так Дворничиха сказала.

Наша Дворничиха всегда знает, что говорит.

У «Ильи Обыденного», оказывается, бабушка с дедушкой венчалась. Когда молодая была.

А дедушку теперь зачем-то в Чимкент послали. И бабушка к нему в гости собирается.

Пасха у нас самая вкусная. Из базарного молока. Его мы заранее с бабушкой покупаем, на Арбате. Там рынок еще под стеклянной крышей. И мелочную рыбку продают, для кота Васьки.

Я больше всего верхушку люблю. Но мне она сегодня вряд ли достанется. Пока дедушка в Чимкенте прохлаждается, дядя Жорж у нас в семье самый старший. Он и сидит на дедушкином месте. Ему как пить дать опять верхушка и достанется.

А пасху делают для Исуса-с-Креста. Это я знаю. К нему бабушка и в церковь ходит.

Целый день я слоняюсь из угла в угол. Не знаю, куда себя деть. Все убираются, готовятся. На кухне такие запахи — просто с ума сойти! Но надо набраться терпения и ждать.

Я ложусь спать. А среди ночи меня подымают. Приходят дядя Жорж с тетей Мусей, и наконец появляется бабушка.

— Кристос — воскрес!

— Воистину воскрес! — все целуются.

Воскрес, это значит улетел в небо. Как шарик.

Дядя Жорж тоже говорит: «воскрес». Хотя он ни в какого «Исуса-с-Креста» не верит. Еще вчера говорил.

Бабушка такая бледная. И глаза совсем прозрачные. Она ест сначала луковицу. А уж потом разговляется. Столько дней у нее во рту «маковой росинки» не было! Потому что пост. А когда пост — бабушка не ест даже потихоньку. Только чай пустой и хлеб.

У меня «поста» не бывает. Бабушка говорит, что маленьким — Бог простит.

А за других она помолится.

Тут мы садимся за стол праздновать. И дяде Жоржу, канешно, достается верхушка. И сидит он на дедушкином месте, во главе стола. Я же говорил! Но зато, зато — я побеждаю его на крашеных яйцах. Видите!

— Одним махом — всех побивахом! — смеется бабушка.

Вот какой я — везунчик!

Семейная сцена

Раньше мы все жили на Никицкой.

На Никицкой бабушка главная. А папа тоже хотел быть главным.

И мы уехали в Сокольники жить отдельно. А на Никицкую переехала тетя с собачкой. Эта собачка все время тявкает. И в тетину комнату без разрешения ходить нельзя.

Я люблю больших собак. А таких не люблю. Маленькие собаки злые и кусаются. От них никакой пользы.

Люди бывают счастливые и несчастливые. Я счастливый.

У меня самая красивая Мама на свете. У меня самый веселый Папа. Он всегда говорит:

— Сынище-парнище! Если кто-нибудь тебя хоть пальцем тронет, я ему голову оторву.

И оторвет! Будьте уверены.

Вот сейчас они собираются в гости. А я остаюсь дома с Нюрой.

Маме в гости идти не хочется. У нее нет настроения. А папа берет со стола, что под руку попало, и швыряет на пол. Папа всегда колотит что-нибудь, когда у мамы нет настроения. Прошлый раз он дедушкин чайник расколотил.

Я реву:

— Только не расходитесь. Пожалыста!

— Откуда ты это взял, малыш, — удивляется мама. — Кто тебе мог сказать такую чушь?

— Двор-ни-чи-ха!

— Вот я твоей Дворничихе голову оторву! — это уже папа говорит.

— Видишь, до чего ты довел ребенка! Прекрати сейчас же!

Папа быстренько перестает швыряться посудой.

Тут они обнимают меня с двух сторон. У мамы появляется настроение. Они мирятся и уходят в гости.

А я начинаю изо всех сил думать. Если папа с мамой расходятся — куда деваются дети?

Чтобы я побыстрей заснул, Нюра поет мне свою любимую песню:

Как на кладбище Митрофановском,

Отец дочку зарезал свою…

Я представляю себе это кладбище. Страшного мужика с топором. Девочку. Девочку жалко.

Мне хочется плакать.

И я засыпаю.

Утром появляется торт во весь стол и целая гора конфет.

— Эт-самое, — говорит папа и хохочет. Как сумасшедший.

Мама говорит, что папа совершенно невозможный человек. И с ним нельзя ходить к приличным людям в гости.

Но она уже не сердится. Потому что он все это свистнул для меня.

Змей

Ребята пошли на задний двор — запускать змея.

В Сокольниках наш дом сразу за каланчой. А наши окна вон там, на втором этаже. Одно — сюда, а другое — туда, на улицу.

Спереди у нас проходной двор. Тут пожарка, милиция. Кому охота кругаля давать — по улице? Прут напрямик, через калитку.

А играть лучше на заднем дворе. И места больше. И можно спрятаться, куда хочешь. Мы в Сокольниках когда в прятки играем, когда — в казаки-разбойники. Мишка меня в свою команду всегда берет. Потому что верткий!

Сначала змей, гадство, запускаться не хочет. Только разбежишься, а он — бац, и носом! Хвост, что ли, тяжелый? Мочалка — дрянь.

А потом вдруг пошел, пошел! И… сел на провода. Ужас как обидно! Я его дергаю, дергаю. Гадство! Никак! Пришлось нитку стеклышком чикнуть. Так не порвешь! Она — для змея, крученая.

И тут Мишка открыл мне страшную тайну: откуда берутся дети?!

Я, канешно, своим ушам не поверил.

— Побожись, гад!

— Во! Етитская сила. Провалиться мне на веки вечные!

Значит, правда.

Вот живешь на свете и ничего не знаешь. Они нарочно это скрывают. Детям — ничего нельзя. Взрослым — все можно. Вот они нам голову и морочат.

Буза какая-то! Ну что бы я делал, если бы не Мишка?

И я стал потихоньку про себя выпытывать. Сначала раскололась моя папина бабушка.

Оказывается, я родился случайно. Просто маме подвернулся папа. А папа подвернулся тоже случайно.

Сперва папиного дедушку объявили «лишенцем». И папа тоже сразу стал «никудышным». Тогда его отправили «на кулички», к чертовой матери.

А мама туда сама поехала, потому что у нее не было профсоюзного билета. Без билета, ясное дело, ее никто не брал на работу.

Билета у мамы не было, потому что она играла своего Рахманинова и ни о чем серьезном не думала.

Вот когда она кончила свою консерваторию и лучше всех сыграла концерт, тут все и открылось. Надо было больше думать про билет, а не про музыку. А моя мама играла на своем рояле и газет не читала. Откуда же она могла знать, что кругом делается?

На счастье подвернулась тетя Муся из оперетты. Она взяла маму с собой в тьмутаракань на гастроли.

В этой тьмутаракани папа мою маму и подцепил. Торчал как пень за кулисами и глаз от мамы оторвать не мог.

А в Москву он дал телеграмму моей бабушке: «У меня все по-старому. Только я женился».

Бабушка Адельсидоровна схватилась за голову. Но было уже поздно.

Мама вернулась в Москву.

И тут я родился.

На Арбате, у Грауэрмана. Вон он и сейчас торчит на Арбате!

Как хорошо все вышло! И папу вовремя послали к «чертовой матери». И мама за билетом в тьмутаракань не зря поехала. А по-другому — меня бы совсем не было.

В Сокольниках я сплю фактицки под роялем. Вечерами мама играет своего Шопена или своего Рахманинова. Не каждый день, а когда у нее есть настроение.

Та-та тарам-там, та-та-та-та тарам-там.

Я лежу с закрытыми глазами. А потом улетаю. По-правдашнему. Как змей.

А на Никицкой у нас есть радиво. Прямо над кроватью висит бумажная тарелка. Она сама поет и разговаривает. Там такая пуговка есть. И ее можно подкручивать. Хочешь — громчее. Хочешь — потише.

Теперь мы знаем, что кругом делается.

И если завтра будет война — мы сразу услышим.

Только оно хрипит как-то.

Но это не я в него мячиком запулил!

А бабушка говорит, что радива раньше совсем не было. Ни у кого. Даже у дяди Жоржа.

Дядя Жорж

Дядя Жорж живет на Никицкой, где бабушка. Даже в том же подъезде. На первом этаже. Только в другой квартире. Бабушкины окна — сюда от парадного. А дяди-Жоржины — туда.

Тетя Галя говорит, что от этой революции все в нашей семье потерялись. Кроме бабушки. Бабушка не потерялась, потому что у нее на руках была семья. А дядя Жорж тоже сначала потерялся, а потом нашелся. Он стал делать детские игрушки. А когда запретили делать игрушки, пошел на завод и стал делать пластмассу.

— Скоро дедушкин фарфоровый сервиз можно будет выбросить на помойку. Теперь все будет только из пластмассы, — говорит дядя Жорж.

Но, по-моему, никто не собирается выбрасывать дедушкин сервиз на помойку.

Его достает бабушка из шкапа по большим праздникам.

На Рождество, на Пасху, ну и на бабушкин день рождения.

— Почему вы в партию не вступаете, если вы такой идейный, — хихикает дядя Сережа.

А дядя Жорж сразу отбрил дядю Сережу:

— Лучше быть беспартийным большевиком, чем партийным карьеристом.

Я ничего не понял. А все засмеялись — какой наш дядя Жорж умный.

Про дядю Жоржа теперь говорят, что он у нас «беспартийный большевик». А большевик — это значит больше всех.

Дядя Жорж за столом всегда борется с мещанством. А мы сидим и его слушаем.

— Народ говорит — война скоро будет. Как его называется, уж больно грибов много было, по осени, — замечает бабушка.

Дядя Жорж сразу сердится:

— Много твой народ знает! Сорока ему на хвосте принесла. Нечего чепуху молоть. Работали бы лучше! Вот немцы.

Тут дядя Жорж садится на своего конька и говорит без конца.

— При царе все-таки и пили меньше. И жили лучше, — вставляет кто-нибудь.

Тут уж дядя Жорж совсем распаляется.

— Это при Николае Кровавом лучше жили?!

— А товарищ Сталин? Чем не царь?

Тут все смотрят на окно — закрыта ли форточка.

Потому что мы ведь живем на первом этаже. И про это надо говорить только тихо, при закрытой форточке. А лучше — вообще помалкивать, как сказала тетя Муся.

Когда дядя Жорж нашелся после революции, он сразу же поженился на тете Мусе.

А тетя Муся — врач. Но никого она не лечит, хотя у нее тоже есть белый халат. А ходит на помойки и ругается. Потому что везде одна грязь.

Дворничиха сказала, что тетя Муся чистая «иврейка». И хорошо хоть у них нет детей. Я тоже думаю, что хорошо. Из-за этого они и меня любят. Им ведь больше любить некого.

Тетя Муся сказала, я сам слышал, нельзя заводить детей в такое время.

А у Дворничихи скоро будет еще ребенок. Ей все равно, какое время.

Один раз дядя Жорж разрешил мне поиграть в свои игрушки.

Вот здорово!

У него машинки и железная дорога, которая ездит сама от электричества. Но они все хранятся в подвале, под дяди-Жоржиным окном.

— Там они будут лежать до лучших времен, — говорит Аня, — пока не заржавеют.

Дядя Жорж и тетя Муся мне никаких подарков не дарят. Может быть, потому, что у них нет денег. А может, они просто не хотят показывать, что меня любят.

Дядя Жорж никому ничего не показывает. У него такой характер. В бабушкину маму. А бабушкина мама училась в институте благородных девиц. И была первой ученицей. Еще при «царе Горохе». И фамилия у нее была «фон Россиус». Это я как-то нечаянно подслушал.

Дома у дяди Жоржа — только новые вещи. Которые нельзя трогать грязными руками. А у бабушки, он говорит, одно старье. Из нафталина. И давно пора все сундуки выбросить на помойку.

Бабушка сказала: пусть он распоряжается у себя в квартире. И то, что в сундуках, еще пригодится. Никто не знает, какая у нас будет жизнь завтра.

А дядя Жорж знает, какая будет жизнь. Потому что он читает газету и слушает радиво.

И радиво у дяди Жоржа не такое, как у нас с бабушкой — тарелка с дыркой. А настоящий приемник. По нему даже заграницу можно поймать. Но я заграницу не люблю. Я люблю сказки и вообще детские передачи.

Сундук моей бабушки

У моей бабушки есть сундук. Он стоит в темной комнате под ковром. На нем даже можно ночевать. Когда гости. Утром бабушка сказала:

— Давай-ка сегодня, как его называется, займемся делом.

Я давно жду, когда это скажет бабушка. Даже боялся, что она начнет без меня.

В сундуке вся бабушкина жизнь. Потому что она ничего не выбрасывает. А все складывает в сундук. Там вся жизнь и бабушки, и дедушки. Там вся жизнь тети Гали и дяди Жоржа. Там вся жизнь моей мамы. А скоро там будет и вся моя жизнь. Раньше я думал, что в сундуках хранят сокровища. Но теперь я знаю, что это необязательно. Можно в сундуке хранить «всю жизнь». И сундуки не все обязательно волшебные. Это в сказке надо говорить волшебные слова: «Сезам, а Сезам, — откройсь! Немедленно!»

И он открывается.

Бабушкин сундук даже на ключ не запирается. А просто она говорит:

— Не пора ли нам с тобой разобрать сундук. Как бы моль все не съела.

Тут и начинается у нас целый театр.

— Смотрите, какой пиджак дедушкин. С крылышками!

— А платье у бабушки! С хвостом!

— Шляпа — как зонтик. Открывается и закрывается.

Я подхожу к большому зеркалу в светлой комнате у окна и примеряюсь.

Дедушкины котелки. Бабушкины «страусы».

Как на картинке в журнале «Нива».

Потом мы складываем наши сокровища обратно и посыпаем густо нафталином. Чтобы моль-нахалка не съела всю бабушкину жизнь.

В сундуке на самом дне коробочка. А в этой коробочке мой серебряный крестик.

Потому что я крещеный. Бабушкой. Потихоньку.

Черти полосатые

Я часто сижу на сундуке и думаю. Просто так. Ни о чем. Когда буду взрослый.

Теперь я знаю почти все, что есть на белом свете. Во-первых, есть Бог. Который живет на небе и оттуда все видит. Так что лучше не безобразничать. Даже потихоньку. А еще есть «Черти полосатые». Как сказала наша Дворничиха. Они никого не боятся. Что хотят, то и творят. Хотя такие же люди, как все. Только в хромовых сапогах. И ездят на «эмках». Эти вот «Черти полосатые» взяли моего маминого дедушку с Никицкой. Ни за что. И спрятали куда-то в тьмутаракань. Вчера ночью заявились в Сокольники.


Вот она — наша комната в Сокольниках. На диванчике у рояля спит кто-то, свернувшись калачиком. Конечно, это я.

Большой абажур над столом. Оранжевый? Нет, голубой. Это потом мама сама обтянула его парашютным шелком. И перекрасила стрептоцидом.

Папа в белой рубашке с закатанными рукавами, без галстука. Мама в халатике из вискозы. Только что принесла из кухни чайник.

Я вижу, вижу, будто это случилось только вчера.

Вот они замерли, как на фотографии.

Потом вдруг оживают.

Папа пытается схватить маму за руку. Она отбивается. Бегают вокруг стола, как дети. И смеются. Это я помню.

— Ну, погоди. Он ведь еще не спит.

— Сынище-парнище, ты разве не спишь?

Я молчу. Потому что хитрый. Люблю, когда они дома вместе. И у мамы есть настроение. Папа приходит поздно. Я его почти не вижу.

— Скоро он совсем забудет, как ты выглядишь, — так говорит мама.

Вдруг окно вспыхивает. Крик тормозов.

И все замирает.

…Они громко стучали. На весь дом.

Дверь пошла открывать мама. Я слышу, как они разговаривают в коридоре:

— Харлип, Константин Бенцианович здесь проживает?

Голос мамы:

— Вы спрашиваете Константина Борисовича?

— Бен-циа-ны-ча.

— Костя, — кричит мама из коридора, — тут спрашивают Константина Бенциановича.

— Это, наверное, меня.

Папа говорит тихо. Даже я в комнате его почти не слышу. Мама понятия не имела, что мой папа — Бенцианович. Потому что дедушку-то зовут Бориспалыч.

Они входят в комнату:

— Где у вас аппарат?

Мама показывает на тумбочку:

— Вот, пожалуйста, телефон.

И тут я понимаю, что это они — самые настоящие «Черти полосатые».

Один Главный черт стал названивать и тихо разговаривать в трубку:

— Так точно. По паспорту. Есть!

Потом оборачивается и говорит:

— Что Борисыч, что Бенцианыч — один хрен! Одевайтесь.

Тут началась катавасия. Как в кино.

Я сижу на диванчике, закутавшись в одеяло, спустив босые ноги. Зубы стучат. Папа медленно идет ко мне, становится на колени. Я обнимаю его за шею. А мама вон там, у печки, прижавшись.

Черти переглядываются, и тут Главный начинает орать:

— Прекратить базар! Нечего мне тут цирк устраивать, гражданин Харлов! Бенцианович! На вас и ордера пока нет. Проверочка. Пацана успокойте. Нехорошо!

Мама спрашивает, что нужно взять с собой.

Черт делает рукой вот так:

— Пока ничего. До выяснения.

— Ну полотенце и зубную щетку все-таки можно?

— Можно и сапожную. Штиблеты чистить.

Тут Черт рассмеялся как-то противно. «Хи-хи-хи». Тонким голоском, как девочка.



Папа стоит с открытым ртом. Я, помню, даже удивился. У него губы сами собой прыгали.

— Ну, сынище-парнище.

Мама не пошевелится. Белая, как простыня.

— Пока, сынище-парнище. Пока.

Почему он не поцеловал маму, я не знаю. До сих пор — не знаю. У меня в голове как-то все пересмешалось.

То ли взаправду это, то ли во сне. «Тысяча и одна ночь…»

Черти уводят отца, пританцовывая. Откуда-то сверху, из поднебесья, подпевает голос с хрипотцой:

Эх, яблочко, да куды котишься?

В ГПУ попадешь — не воротишься…

А ГПУ — это все равно что НКВД. Это мне потом во дворе объяснили. А НКВД — это все равно что Лубянка.

Утром мне сказали, что мой папа уехал в командировку.

Дедушка Бориспалыч

Мой папин дедушка ходит с палочкой и в галошах.

Даже летом.

— Только «полный поц» ходит в галошах в сухую погоду, — шутит дядя Леня.

— Перестаньте сказать такие вещи. Тем более при ребенке, — обижается моя папина бабушка. — Никогда нельзя знать в Лосинке, что делается в Москве.

Папин дедушка с папиной бабушкой живут в Лосинке круглый год. А я у них живу только летом.

Каждый день дедушка едет из Лосинки в Библиотеку Ленина. Как на работу.

Мой дедушка хочет знать, почему получилась эта Великая революция. Канешно, для этого надо прочесть всего Маркса. И он каждый день туда ходит. Но зарплату ему Маркс не платит.

Дедушку там все знают и очень любят.

Когда он только входит и снимает пальто, к нему сразу подбегает одна барышня и кричит другой барышне:

— Опять приперся этот старый хрыч. Тащи Маркса. Весь «Капитал».

Мой дедушка — почетный читатель номер один. Его повесят скоро на стенку. А пока выдали билет на всю жизнь.

Дедушка ходит по улице медленно. Теперь такое движение, что могут запросто задавить. Никто даже не обратит внимания. А когда надо перейти на другую сторону, он поднимает палочку. Вот так!

И к нему тут же бежит милиционер и свистит.

Из-за угла выскакивает фотограф и щелкает дедушку с милиционером для газеты. Как хороший пример.

Никому и в голову не может прийти, что дедушку раньше объявили «никудышным» и хотели отправить даже к «чертовой матери».

— Придурошный, — называет моего дедушку Дворничиха.

Наверное, это потому, что дедушка всегда ходит в черном пальто и черной шляпе. Как до революции.

— Вот видите, — показывает бабушка дедушкин билет в библиотеку, — здесь написано «бессрочно». А вы еще говорите!

Дедушка охмурил бабушку не сразу. Он долго ходил и носил цветы. А бабушка не хотела за него выходить. Потому что дедушка был человек «другого круга». Но у бабушки не было выхода. Бабушкина мама сама хотела выйти еще раз замуж. Она тогда была еще — ого-го! И бабушке не хотелось портить ей жизнь и висеть у нее на шее.

Тут она согласилась на дедушку. И поехала в Париж за платьем.

А потом она нарожала трех сыновей.

И один оказался мой папа.

А дедушка никогда не любил работать на фабрике. Он хотел сидеть в кабинете и читать книги. Но мама дедушки сказала еще до бабушки: «Хватит тебе ковырять в носу, иди работай на свою фабрику».

У дедушки всегда был особенный нос. Он мог унюхать сразу — откуда табак. Даже зажмурившись.

С таким носом дедушка мог далеко пойти.

Но коммерсант из него получился, как «из дерьма — пуля». Как сказал дядя Леня.

И тогда дедушка взял в дело своего племянничка. Этот племянничек схрумкал дедушку. С потрохами. И оставил его только на вывеске.

Тут началась вся эта катавасия. Ходили туда-сюда немцы, разные поляки. А потом пришел Рубинчик и сказал:

— Пшел вон с фабрики. Кровопивец!

Дедушка страшно обрадовался. Потому что теперь он мог сесть за книги и узнать про всю нашу жизнь у Карла Маркса.

Тетя Галя говорит, что дедушка «чёртичем» занимается. А бабушка всегда рада, что он не на улице, а в тепле.

Этот Маркс очень успокаивает нервную систему.

Ведь дедушкина система совсем расшаталась, когда бабушка с детьми поехала жить в Москву. А дедушка целый год катался на поезде во Владивосток — туда и обратно. Чтобы никто не знал, где теперь живет человек с таким удивительным носом.

— Он всегда был умный, — говорит моя папина бабушка, — только поэтому ему удалось себя сохранить.

Моя папина бабушка была большая барыня.

Аня говорит: «Просто цирлих-манирлих!»

Но когда случилась вся эта петрушка, она стала работать везде, где придется. Даже мыла окна на «Скороходе».

Бабушка работала, а дедушка сохранялся.

Красная Шапочка

Дедушка со мной гуляет, когда положение безвыходное. Все заняты, а погода гулятельная.

Тут дедушка долго кряхтит, ищет свою шляпу, которая постоянно куда-то девается, берет палку и ждет:

— Оденьте ему кашне, чтобы не надуло горло. Как прошлый раз.

Прошлый раз у меня болел живот. Но дедушка считает, что все болезни от горла.

Когда я гуляю с дедушкой, меня закутывают так, что я даже не нагинаюсь. Но зато дедушка спокоен, что я не заболею. И от него никуда не убегу.

На бульвар мы идем только за руку. Хотя дорогу переходим в одном месте, когда совсем нет машин.

С дедушкой гулять скучно. Потому что он все время молчит. Тетя Галя говорит, что дедушка не гуляет, а выполняет свой долг.

Для дедушки я слишком маленький, чтобы со мной разговаривать. Дедушка даже с бабушкой мало разговаривает. Потому что бабушка не читала Маркса. А у Маркса написано, о чем нужно разговаривать. Просто так молоть языком всякую чепуху дедушка не собирается. И поэтому мы с ним гуляем молча. А на бульвар ходим из-за того, что ребята во дворе дразнятся:

— Жид-жид-жид — на веревочке дрожит!

Дедушка обижается и говорит:

— Фуй! Они понятия не имеют, что у нас была революция. И теперь все равны. Не надо даже внимания обращать.

На бульваре никто нас не знает, и никто над нами не смеется.

Там гуляют другие дети. Они ходят за руку парами, с тетей Бонной. К ним приставать нельзя.

Тетя сразу начинает кричать:

— Мальчик, отойди в сторону. Ты не из нашей группы и нам мешаешь.

Дедушка мне сказал, что эта тетя — немка. Она ходит с другими детьми за деньги и учит их говорить по немецкому. Дедушка считает, что лучше бы меня к ним пристроить. Но бабушка сказала, что эти, другие дети, больших начальников. А мы теперь простые люди, и делать нам с ними нечего. Даже в куличики играть невозможно.

Я очень рад, что меня не пристраивают к этой тете. Потому что немцы — фашисты. Скоро мы с ними будем воевать. Когда мы во дворе играем в войну, никто не хочет быть немцем.

Тут оказалось, что мама моей маминой бабушки тоже была немцем. Не фига себе! Я, канешно, рассказывать ребятам про это не стал. И разговаривать по-немецкому не собираюсь.

Один раз на бульваре со мной случился случай.

Мы сидели с дедушкой на лавочке. Делать было совсем нечего.

И вдруг, откуда ни возьмись, появилась девочка. У нее были белые чулочки, и на голове красная шапочка. На бульвар она пришла со своим дедушкой. И этот дедушка как две капли был похож на моего. Тоже с палочкой. Вдруг девочка подошла ко мне сама и сказала:

— Мальчик! Давай с тобой играть.

Я так растерялся. Даже не мог ничего сказать.

— Ты разве немой? — спросила девочка.

— Нет. Я живой.

— А тебя как зовут?

Я, канешно, знал, как меня зовут. Но я первый раз видел такую красивую девочку, и у меня, наверное, отнялся язык. У девочки были такие же белые волосы, как у мамы. И такие же синие глаза.

Тут мне здорово помог чужой дедушка. Он уселся на лавочку и сказал:

— Идите, побегайте. А уж мы тут по-стариковски. Только недалеко.

Никогда я не бегал так быстро. Никогда мне не было так весело. И я не знаю, сколько времени мы играли.

А когда они собрались уходить, девочка спросила меня:

— Ты будешь со мной теперь дружить?

— Буду.

— Всегда?

— Всегда.

Назавтра я опять потащил дедушку на бульвар.

Но Красной Шапочки не было. Больше ее не было. Никогда.

Аня прочитала мне сказку. Про Серого Волка, бабушку и Красную Шапочку. Но эта сказка — неинтересная.

Дворничиха

Дворничиха сказала:

— У ивреев кровь черная.

Я пошел в парадку и порезал палец.

У меня кровь красная.

Значит я — не иврей.

Но у папиной бабушки вчера из носа тоже пошла кровь красная.

Или Дворничиха сказала неправду?

Или папина бабушка — не иврей.

Еще Дворничиха сказала:

— Ивреев не любят за то, что Криста распяли.

А папина бабушка сказала, что Кристос тоже был ивреем.

Получается, раньше все были ивреи? А уже потом сделались русские.

Дворничиха всем рассказывает, что «иврей за иврея» горой. А вот русского им обобрать — как два пальца описать. Они и революцию для этого сделали.

Папин дедушка, когда про это узнал, сказал бабушке, чтобы только я не слышал:

— Может, они думают, что и Гитлер еврей?

Бабушка на дедушку так заругалась! И сказала, что он совсем стал «мишиген» со своим Марксом.

Дедушка обиделся и перестал с ней разговаривать на целый день.

Наша Дворничиха с Никицкой живет во дворе. Только двор не она чистит. Для этого у нее есть муж. А она просто сидит на лавочке, грызет семечки. И ждет нового ребенка.

— Иди-ка сюда, несмышленыш!

Это она меня так подзывает.

— Ну, где твой папаня?

Я говорю:

— В командировке.

— И зачем это люди дурью маются! Только детям очки втирают. Ни в какой он не в командировке. А нашел на свою жопу приключение.

Дворничиха говорит много веселых слов. Только мне их повторять нельзя.

— Сидит твой папаня. Как миленький!

Я не спорю. С Дворничихой никто не спорит. Она все равно лучше всех знает. И соседи ее боятся.

Мне просто делается жарко. И стыдно.

За себя и за папу.

Даже за бабушку. Ведь моя мамина бабушка никогда не врет? Да и папина бабушка только преувеличивает. Они сказали — «в командировке». В командировке!

А может, мой папа… в командировке… сидит?

И тогда никто не врет.

Когда говорят «сидит», это значит… в тюрьме.

Гулять мне уже не хочется. Совсем. Иду домой.

Но дома — молчу. Ни у кого не спрашиваю про это дело. Пусть думают, что я еще маленький.

У Дворничихи много детей. Вовка еще не самый старший. Он мой друг с Никицкой.

Вовка ко мне часто ходит. Дворничиха сказала, что со мной играть все-таки можно.

А бабушка сажает Вовку пить чай или обедать. И наваливает ему всегда больше котлет, чем мне.

Тут Вовка мне по секрету такую штуку сказал:

— Когда мамка снова родит, ей премию отвалят. Денег — тысячу. Она мне — велик. Как пить дать! Я с нее не слезу. Обещала — гони, туды твою мать! А то с дитем твоим — пусть Пушкин сидит. Что я, рыжий? Туды твою мать!

Может, Вовка и врет насчет велика?

Но веселых слов он тоже много знает. И я у него учусь. Тут Аня меня раздевала, и я ей сказал:

— Во бля… во бля…!

Ну просто так, для смеха.

А бабушка мне за это ухо отодрала. До красноты! Первый раз за всю жизнь! Целый час ревел.

Я вообще думал — ухо отвалится.

Дворничиха Вовку за слова никогда не бьет. Вот если он чего-нибудь стырит, тут его отец, канешно, ремнем.

А я еще ремня не пробовал. Никогда.

Ерундистика

Гости всегда пристают:

— Кого ты больше любишь? Папу или маму?

Дурацкий вопрос. Делать им нечего, вот и спрашивают!

— Одинаково.

— Умница, хороший мальчик!

На другой раз, они забывают и опять про это же спрашивают. Просто с ума можно сойти!

По правде говоря, я и сам точно не знаю. Потому что больше всех люблю мамину бабушку. Бабусеньку!

Я это вслух никому не скажу, а про себя: сначала мамину бабушку, потом маму, потом папу. Потом Аню. И всех остальных.

Папиных бабушку и дедушку я тоже люблю. На капельку меньше. Все-таки они. «иврейские». Я не знаю, чем «иврейские» хуже.

Но Дворничиха говорит, что хуже. И в Сокольниках тоже говорят — хуже. Хотя они добрые и больше всех меня любят. Но все-таки мне за них стыдно.

И за себя мне тоже стыдно.

Надо же, какая ерунда приключилась! Моя мама беленькая, а папа, наоборот — иврей. И он еще «сидит» в командировке. А я «натуральный гибрид». Ничего себе шуточки!

Они набезобразничали, а я всю жизнь расхлебывай!

Когда меня дразнят, я даже сдачи дать не могу. Во-первых, потому что еще не умею драться.

Дядя Сережа все обещает меня боксу выучить. Но никак не учит. Аня мне показывала, как руками махать. Сначала крутишь, а потом — раз! Раз! Но это понарошку.

Все-таки надо так стукнуть, чтобы больно было. Пусть не до крови. А бабусенька мне строго-настрого запрещает. Никому, говорит, нельзя делать больно. Лучше встать и уйти потихоньку. Как велел Кристос. И всех надо любить. Да как любить этого Юрку, если он дразнится?

Вон опять, пожалыста!

Треснуть бы ему хорошенько! Чтобы знал!

Но нельзя. И нечего вздыхать. Мамину бабушку лучше слушаться.

Иначе в жизни пропадешь. Или вырастешь никудышным.

А кому охота, спрашивается, быть «никудышным»?

— Кристос терпел. И нам велел, — всегда говорит моя бабусенька.

И я терплю. Из последних сил.

А бабушка, между прочим, опять собирает у своих знакомых детские вещи. Потому что у Дворничихи скоро получится новый ребенок.

Теперь очень трудно разводить детей сколько хочешь, как до революции. Кормить нечем, и жилплощади не хватает.

На Никицкой Дворничихе дали в большом доме подвал. Но ведь подвал тоже не резиновый!

Я прямо вижу сейчас эту картинку.

Вот сижу дома у раскрытого окошка. Горло уже не болит. Но на улицу пока не пускают. Ребята играют в «штандр» маленьким мячиком. Дворничиха на лавочке, лускает семечки и объясняет соседкам:

— Никаких энтих в Москве раньше не было. А вот после энтой революции все сюды набежали. И до чего хитрющий народ! Морду корчит, зубы заговаривает, а сам норовит квартирку хапнуть. Ладно-ть. Хозяин их всех надысь раскусил. Куды ни кинь — враг народа. Вот паразиты! Им што Володька, што Кристос — один черт. Продали матушку Расею германцу за двугривенный. Над людями измываются. Ситцу и того нет. Когда ж ето было, чтоб в Расее ситцу не было? Ладно-ть. Отольются кошке мышкины слезки.

Бабушка мне чертыхаться не велит. «Володька», догадываюсь, это товарищ Ленин. А Ленин раньше был Сталиным. Только теперь он лежит на Красной площади, в Мавзолее. И все к нему ходят по очереди.

Но бабушка к Ленину не собирается. И папин дедушка не хочет. Потому что не любит смотреть на мертвых вождей.

Жалко, детей туда одних не пускают.

Может, я Аню уговорю? Когда совсем выздоровею.

Или в Мавзолей, или в зоопарк!

Папин дедушка уткнулся в свою газету и ничегошеньки не видит. Даже в шашки со мной играть не хочет. Хотя я уже умею.

А Вовка не умеет. Он старше меня. На полголовы. И говорит, что шашки — «лабуда». Вот «расшибалка» — мировецкое дело.

Дедушка меня еще в шахматы научит. Потом когда-нибудь, когда будет время.

У меня всегда полно времени. А у взрослых, я смотрю, никакого времени нет. Просто смех.

Когда мне совсем делать нечего, я сижу и думаю. Вот так. Как папин дедушка Бориспалыч!

Он у нас ничего не делает. Только думает.

А за него все делает папина бабушка.

Адельсидоровна!

Она вчера играла на рояле. Как мама. Только чуть-чуть. У нее теперь распухли руки, и пальцы совсем не слушаются. Но все равно, мама сказала, Шопен у нее неплохо звучит.

— Перестаньте сказать, — говорит бабушка Адельсидоровна, — когда я играла на экзамене, это был полный фурор на всю Варшаву.

А послепослезавтра Адельсидоровна пожалуется при мне маминой бабушке:

— Какой вы счастливый человек, Елизавета Николаевна, если еще верите в Бога.

Ребята перестали играть в «штандр».

Мячик поскакал-поскакал и провалился в решетку. Теперь надо идти за ним в подвал, к Дворничихе. Или ждать Вовку. А он где-то в городе шляется. На трамвае, наверное, катается. Сзади, на «колбасе», без билета. Когда-нибудь ему ноги отрежет.

— Не смей брать с твоего Вовки пример!

Так мне Аня говорит. И бабушка Адельсидоровна.

А я и не смею. Хотя на трамвае он, когда хочешь катается, у него горло никогда не болит.

Еще бабушка Адельсидоровна сказала, если я с осени не буду «лентяя праздновать» и начну учиться на рояле, из меня вырастет настоящий вундеркинд.

Представляете?

Потому что пальцы у меня длинные. Как у мамы. Вот!

Но я не знаю: какой такой «вундеркинд»?

И надо ли из кожи вон лезть, чтобы стать «вундеркиндом»?

Сейчас пойду и посмотрю в зеркало. На кого я похож?

На маму или на папу? В конце-то концов!

Похож? Или не похож?

И как сделать «полный фурор» на всю Варшаву?

Трудно сказать, что еще из меня вырастет.

Может, и ничего не получится? Все ж таки… гибрид.

Ерундовина! Ерундистика!

— Если не хочешь болеть ангиной, надо полоскать горло. Через каждые полчаса.

Бабусенька развела в стакане целую столовую ложку соли. И капнула туда йодом. Противно — до ужаса! Но надо терпеть. Как велел Кристос.

А против насморка помогает столетник. Он у нас на Никицкой на всех окошках процветает.

Бабушкина машинка

Вот она сидит, бабусенька, и строчит на своей машинке. Наверное, штаны для дяди Вани.

А на бабушкиной машинке баловаться нельзя.

Один раз я крутанул колесико, а мама как раз вставляла нитку в иголку. И тут я пришил мамин палец. Но я ведь не нарочно! А просто так получилось. И мама чуть не осталась без пальца.

Представляете, какой ужас! Она ведь у меня пианистка. А без пальца нельзя играть на рояле!

Так что я теперь к бабушкиной машинке и близко не подойду.

Хотя она мне и разрешает пришить два кусочка вместе.

Но это если уж совсем не во что играть и на дворе плохая погода.

Маму мне больше всех жалко. Когда мама болеет и кашляет, я так боюсь, что она совсем умрет. Она спит, а я тихонечко подбираюсь к ее кровати и смотрю. С тех пор как папа уехал в свою командировку, мама никогда не смеется и все время болеет.

А бабусенька не болеет. Она говорит, что болеть ей некогда. На ней весь дом держится.

Утром бабушка часто ходит в церковь и там молится за всех. И за папу тоже.

Хотя папа обижал бабушку.

Мы ведь и в Сокольники уехали, потому что он не мог ужиться с бабушкой. Но теперь она ходит в церковь и за него молится. Этого никто не знает. Кроме меня.

Бабушка сказала, чтобы я тоже молился.

Я два раза помолился, когда никого не было.

На Никицкой в углу, как раз над бабушкиной швейной машинкой, висит икона с Божьей Матерью. Вот видите? И лампадка горит. Не от электричества. От масла.

Я взял в руку гладкий камушек, который привезли мне папа с мамой еще раньше с юга. И молился так: «Господи, Исус-на-Кресте! Послушайте меня, пожалыста. И помогите, если сможете. Пусть мой папа перестанет сидеть в командировке и скорей приедет. Я никогда не буду пулять мячиком в Сумасшедшего. Простите меня за все грехи. Господи! Без папы — видите, как скучно? И мне, и маме. Устройте, пожалыста, для нас это доброе дело. А я потом всю жизнь буду жить, как вы хочете».

Не знаю, слышит меня Господи или не слышит.

Может, для Него я тоже еще маленький?

Дым коромыслом

На бабушкин день рождения у нас на Никицкой — дым коромыслом!

Съезжается вся семья. Ужас сколько народу.

Вытягивается стол во всю комнату. На стулья раскладываются гладильные доски. Все равно мест не хватает.

— И такой гвалт! — говорит моя другая бабушка.

Дядя Петя — старший брат бабушки. Он только раз в год выбирается. С дочками.

Все Коняевы. Дядя Саша, тетя Надя, Коля, Шурка, тетя Рита. Дядя Ваня с тетей Тасей — без Неро.

Соня — Анина подруга.

Тетя Катя — дочка генерал-губернатора. Она меня научила играть в пьяницу.

Дядя Володя — колобок. Суфлер из театра.

Тетя Капа — военный врач.

И, канешно, все наши.

Я мечусь как угорелый. Из кухни в комнату. Из комнаты в кухню.

На столе — дедушкин сервиз. И бабушкины припасы.

Вчера мы с Аней выучивали стихи.

После чая я влезаю на стул и читаю с чувством, с толком, с расстановкой:

Однажды в студеную зимнюю пору

Я из лесу вышел, был сильный мороз.

Гляжу, поднимается медленно в гору

Лошадка, везущая хворосту воз.

Это такая веселая история. Про мальчика Сноготка. Он ходит в лес за дровами. С отцом. И водит лошадку. А я с папой никуда не хожу. Потому что его все нет и нет. Он в командировке.

И шествуя важно, в спокойствии чинном,

Лошадку ведет под уздцы мужичок.

В больших сапогах, в полушубке овчинном,

В больших рукавицах, а сам — с ноготок.

Гости радуются и хлопают.

Тетя Рита сказала, что я — вылитый дед.

А дедушка висит вон там, на стене. В роли Хлестакова.

Бабушка тоже играла в театре, когда была совсем молодая. Это мне тетя Галя сказала, под большим секретом. Там она и дедушку подцепила.

А женились они в церкви у «Ильи Обыденного».

Бабушка туда ездит. На трамвае. И меня берет. Потихоньку.

В церкви дают кусочек хлеба. С вином.

Свечки горят, как на елке. Кругом картинки. Поют тихонечко.

В лесу раздавался топор дровосека.

— А что, у отца-то большая семья?

— Семья-то большая. Да два человека

Всего мужиков-то: отец мой да я.

Я уже ложусь спать. А гости всё разговаривают и разговаривают. О чем? — Я не знаю.

Бабушка собирается к дедушке.

— С немцами так и так воевать.

— А из кролика лучше всего заливное.

Всем весело.

Во сне я держу лошадку. Под уздцы. И мы идем за дровишками. С папой.

А бабушка печет пироги. С капустой. Мои любимые.

А кто у нас на Земле главный?

Я расту вверх.

Каждый месяц мы с бабушкой отмечаем на двери. Сбоку. Карандашом.

Я становлюсь затылком. А бабушка отмечает.

Понятно?

Расту я каждый день. Но лучше я расту ночью. Сразу это не видно. Поэтому мы следим за ростом с бабушкой — один раз в месяц. По карандашу можно узнать, сколько месяцев уже прошло.

Отмечать мы начали, когда папу забрали в командировку. Если посчитать по пальцам, скоро получится целый год. Целый год пролетает незаметно.

Но если посмотреть на дверь в большую комнату, видно просто невооруженным глазом, как проходит время, — говорит моя мамина бабушка.

И еще бабушка мне велит запоминать случаи из жизни. Каждый день что-нибудь происходит.

Перед сном надо крепко зажмуриться и вспомнить, что было днем. А если вспомнить нечего, значит, день пропал. Получается, что половина дней у нас проходит совсем зря. И бабушка, и мама, и все дяди, и все тети ждут. Что-то вот-вот случится. И я тоже жду.

Но ничего такого пока не случается. Разные пустяки. Засыпаешь — даже вспомнить нечего. Одна скукота.

Вчера в Сокольниках Мишка повел меня на задний двор. Там у нас лучше тайны сохраняются. Взрослые голубей гоняют. А мы в этом подвале прячемся, когда в прятки играем.

Тут Мишка мне и говорит:

— Кто у нас самый главный?

Я думал сначала, он про наш двор спрашивает.

У нас в Сокольниках Валик главный. Знаю. Ребята стыкались. Но Мишка интересуется — вообще! Тут я соображаю:

— Сталин. Самый главный у нас товарищ Сталин.

Мишка даже плюнул. На пол. Вот так.

— Фигня! Не трепись, если не знаешь. Самый главный у нас — Чапай!

Я ему говорю по-взрослому:

— Сталин кого хочешь в тюрьму посадит.

А Мишка губы зажал и как зашипит от злости:

— А Чапай — как саблей махнет, как махнет — так и нет твоего Сталина!

Я прямо не знал, что сказать. Мишка еще вчера про Чапая кино смотрел. А я в кино не был. Меня в кино одного не пускают. Бабушке некогда. А дедушка вообще кино не любит.

Вечером я у папиного деда все-таки допытался, кто такой этот Чапай. Оказывается, его белые зарубили. Но если его зарубили, значит, Чапай мертвый? А мертвый разве может быть самый главный?

— Деда, а деда, кто больше? Чапай или Сталин?

— Фуй! — закричал дедушка. — Не смей даже говорить такие вещи.

И пожаловался бабушке.

А бабушка тоже расстроилась и сказала:

— На Лубянке не смотрят, что ты еще маленький. Через пять минут — на цугундер. И тебе это надо?

Тут все стали меня уговаривать — никогда не лазить в политику.

А я вообще никуда не лазаю. Только раз или два. К соседям в Лосинке. У них малина лучше. И в заборе одна доска шатается. Ее сдвинуть — пара пустяков.

Бабушка говорит, что малину у соседей рвать нельзя. Хотя бы даже большую и спелую. За такие вещи в тюрьму сажают.

Это она нарочно так говорит.

Маленьких в тюрьму не берут. Мне точно Мишка сказал. И побожился.

— Во! Гад буду!

А кто у нас на земле теперь самый главный, я пока не решил.

Дядя Леня

Дядя Леня живет на Садовой. К нему мы ходим пешком. От Никицких ворот — два шага.

У него есть ванная. И в ванне можно мыться.

Дядя Леня — старший брат папы. И пока папа в командировке, он о нас всех очень беспокоится.

А недавно на дяде Лене поженилась тетя Ира.

И за это она мне теперь приносит каждый раз шоколад «Золотой Ярлык».

Тетя Ира всегда рассказывает что-нибудь веселенькое. Сегодня она пришла и спела:

Если в кране нет воды,

Воду выпили жиды.

Папин дедушка сказал, что это совсем не смешно.

Потому что от этого может случиться погром.

Погром устраивают дети, когда разбрасывают по всей комнате свои игрушки. Я сказал об этом тете Ире. И она долго смеялась. Где только дядя Леня выкопал такую веселую тетю?

А сам дядя Леня совсем не веселый. Он воевал на войне за красных. И у него были красные галифе. Из занавески.

Дядя Леня тогда служил ординарцем у главного маршала. И даже нашел этому маршалу жену.

Только об этом говорят в доме шепотом.

Чтобы я не услышал.

Теперь он самый большой кожаный начальник.

И ездит на машине. С шофером.

Маме он сегодня подарил пальто. Кожаное с ремнем.

Мама посмотрела в зеркало и ахнула.

Вот сами посмотрите: это мама примеряется перед зеркалом.

И улыбается.

Она давно так не улыбалась. Потому что у нее все время болит сердце. А в пальто моя мама еще красивее! Правда?

Дядя Леня говорит, что скоро и мне ребятское кожаное пальто сварганит. Точь-в-точь такое. Может, даже коричневое.

Только он сам понятия не имеет, что будет завтра.

Шуры-муры

Один раз шел мокрый снег. Прямо с утра. Это из окна видно. Невооруженным глазом. Хочешь — во двор смотри. А хочешь — на улицу. Где трамвай ходит.

Я обрадовался. Когда снег мокрый, можно лепить бабу.

Но мы пошли на улицу не сразу. Нюре нужно было повозиться дома.

Нюра — моя няня в Сокольниках. Она приехала сюда из деревни. Потому что в деревне можно сдохнуть. Там денег не платят. И все работают за «здорово живешь», то есть задаром.

Тут она живет, канешно, не с нами. В Сокольниках у нас одна комната. И на кухне спать нельзя. Потому что соседи. Нюра спит у себя в углу. А к нам приходит утром, когда мама бежит на свою работу.

Нюра убирается, моет пол, стирает в корыте.

Но главное — она со мной гуляет.

Готовит Нюра тяп-ляп, как у них в деревне.

Бабушка научила Нюру делать котлеты. Нюра никогда раньше котлеты не делала, потому что у них там мясорубки нет.

И рояля Нюра никогда не видела, пока к нам не приехала. У них там в деревне ни у кого рояля нет.

Нюре рояль очень понравился.

— Как ето у вас — так пальчики бегают? — это она маму все время спрашивает.

— Деревяшка, а поёть!

В деревне у Нюры есть свой ребенок. Только я не знаю — мальчик или девочка. Нюра про своего ребенка не рассказывает. Я просто слышал, как бабушка сказала под большим секретом.

Вечером Нюра садится на кухне и пишет письмо.

Я про это знаю, потому что Нюра забирает мой карандаш. А читает она «по словам».

Мама говорит, что с Нюрой нам зверски повезло. Она такая чистюля и ничего не ворует. Это большая удача. У других няни — все время воруют. А Нюра только приехала в город и не успела испортиться.

Из деревни все хотят переехать в Москву. Но у них денег нет. И жить негде. А еще им паспорт не дают. Как будто они еще дети.

Дворничиха на Никицкой сказала:

— Разные тут в Москву набежали. Одних «ивреев» сколько. Вон все квартиры порасхватали. Шли бы они куда на фиг!

При чем тут это?

Нюра у нас не «иврей». Это я уже спрашивал.

Сегодня я взял лопатку, и мы пошли во двор лепить снежную бабу.

В нашем дворе пожарная каланча и милиция.

На каланче ходит пожарник. Снизу он такой маленький и в тулупе. Наверху пол-Москвы видно, но холодно. Даже летом.

А внизу гуляет минцонер с наганом. Мильтон по-нашему.

Раньше я его боялся, а теперь ни капельки.

Потому что наша Нюра со всеми минцонерами крутит «шуры-муры». Как сказала бабушка. У нее кровь с молоком. Она из-за этого не мерзнет. Никогда.

И все мильтоны — самые лучшие Нюрины знакомые.

Теперь и я для них — тоже хороший знакомый.

Один раз, когда Нюра крутила с мильтоном на посту «шуры-муры», он вынул из кобуры свой наган и показал мне. Только руками я его не трогал. Потому что наган — это не игрушка.

Сегодня Нюра не стала крутить «шуры-муры».

Как только мы вышли во двор, к нам подкатил какой-то тип.

Он позвал Нюру на пару слов, а мне сказал:

— Гуляй, мальчик, гуляй.

Мне он почему-то сразу не понравился. Вылитый шпион.

А Нюра испугалась и пошла с ним на пару слов.

Вот я тут делаю свою бабу. Одному делать бабу скучно. Там этот шпион пристает к Нюре. И показывает пальцем на наши окна. На втором этаже.

А пальцем показывать нельзя. Это очень некрасиво.

«Дурной тон» — говорит папина бабушка.

Я, канешно, потихонечку стал к ним подкрадываться. Просто так.

А этот тип как рявкнет — собака такая!

— Кому сказано! Гуляй, мальчик!

Когда я уже совсем замерз, шпион дал Нюре бумажку и ушел.

Нюра сказала:

— Пошли скорей домой. А бабу твою завтра сделаем.

Дома Нюра раздела меня и села на табуретовку.

Она так и сидела без электричества. Пока не пришла мама.

А когда мама пришла, они спрятались от меня на кухне. И опять я не знаю, о чем они там долго шептались. Только потом Нюра плакала и говорила, что она не хочет за нами подсматривать.

Я вышел на кухню.

Мама гладила Нюру по голове и успокаивала:

— Ничего страшного. Чему быть, того не миновать. Давайте будем пить чай. Я сегодня купила «Наполеон». Как знала!

А «Наполеон» — мое любимое пирожное.


Нюра давно ушла. В свой угол.

Мама играет своего Рахманинова.

Я лежу под роялем и думаю: «Когда я совсем вырасту, Нюра уговорит пожарника. Он возьмет меня с собой на каланчу. И я тоже увижу сразу пол-Москвы».

Рождество

Из Чимкента бабушка приехала веселая. И никакая это не «тьмутаракань»! Она сказала, что дедушку скоро отпустят. Может быть даже, на Рождество.

Рождество — это когда в доме елка. А под елкой — подарки.

В Сокольниках Рождества не бывает. Рождество — только на Никицкой. У бабушки.

А в Сокольниках — Новый год. И то без елки.

Потому что игрушек нет. И возиться не хочется. Все равно Дед Мороз не придет, пока папа в командировке.

Папин дедушка говорит, что Дед Мороз — это предрассудок. Его люди выдумали, чтобы пьянствовать.

Он сам никогда не пьянствует и подарков никому не дарит. Потому что у дедушки нет денег. Совсем.

На Новый год к нам пришел дядя Леня с тетей Ирой. Хлопнули шампанским и стали кричать:

— С Новым годом! С Новым годом!

Я тоже кричу — с Новым годом. Потому что хочу, чтобы папа приехал. И мы все были счастливы. Как раньше.

Меня укладывают обратно спать. А гости сидят за столом всю ночь. Пьют водку и разговаривают.

О чем? Непонятно.

Вот и весь Новый год.

Рождество — совсем другое дело!

Это праздник настоящий.

В этот день, давно-давно, у бабушки родился Кристос.

Кристос мне сразу понравился. Мне про него Аня все рассказала.

По-моему, он похож на бабушку.

Вон, видите? У нас на картине. Кристос гуляет по полю. Со своими учениками.

А потом его на деревянном кресте распяли.

За то, что он был добрый и помогал людям жить.

Исуса-с-Креста взяли на небо. И теперь он — Бог.

А крест я видел. На кладбище. Мы туда с бабушкой ездим. Навещать Гулю.

Гуля — бабушкин сын, на самом деле — Игорь, который умер.

И меня в его честь назвали.

Я уже люблю Исуса-с-Креста. А этого Иуду, который его предал, просто ненавижу.

У Никицких Ворот в киоске газеты продает — вылитый Иуда. Так Дворничиха сказала.

Я смотрю на бабушкину картину на стенке. Ну точно!

В киоске на углу — вылитый Иуда!

Когда мы с дедушкой пойдем за газетой, я на него плюну.

Только потихоньку. Чтоб никто не видел. Я в землю плюну.

Бабушка, правда, сказала, что никакой он не Иуда. Просто у него такая «физиономия».

Может быть, он тоже иврей.

А у ивреев Рождества не бывает. Потому что они про Исуса-с-Креста ничего не знают.

Моя мамина бабушка знает. И поэтому с ней все соседи совещаются. Бабушка плохих советов не дает. А всех уговаривает помолиться.

Вчера мы ездили к знакомой тете, которая работает кассиром. И она сказала моей бабушке, что у нее пропали чужие деньги. А когда пропадает чужая зарплата, одна дорога — в тюрьму. Меня попросили погулять в ихнем дворе. И я не знаю, о чем они говорили так долго. Но когда бабушка вышла, эта знакомая тетя выбежала на улицу. Плакала, целовала бабушку и просила у нее прощения.

А вечером моя бабушка попросила прощения у своего Криста.

Она с ним каждый день разговаривает.

Как по телефону. Только на коленках. Вот тут в углу, перед иконой, где Кристос еще совсем маленький и сидит на ручках у своей матери.

— Господи Иисусе! Прости ее душу заблудшую. Мать Богородица — заступись. Она сама не ведала, что творила.

А сердце у нее доброе, жалостливое. Да и зачем языком мелю, Господи — разве ты сам не видишь? А что спотыкаемся мы в мирской суете и Бога забываем, это всё от беспутного времени. Смилуйся, Господи! Прости нас слабых и неразумных. И не гневайся на детей. Не они виноваты. А я большая грешница. Не смогла вовремя. Не сумела. С меня и спрашивай.

Я слышу, как она говорит. А вот что Кристос ей отвечает — не слышу.

Утром нам позвонили и сказали, что та тетя, у которой мы были, ночью в уборной повесилась. Бабушка все утро проплакала. А когда бабушка плачет, на нее смотреть страшно.


К Рождеству мы готовимся как следует. Всю неделю. Я вырезаю из серебряной бумаги колечки. Потом мы с Аней клеим гирлянду. Бабушка ничего не ест и ходит в церковь.

У нее, оказывается, столько грехов накопилось! Приходится просить у Бога прощения. Не только за себя, но и за всех нас. Потому что всем некогда.

Тут бабушка купила елку по случаю. До потолка.

Она отлеживалась всю неделю в сарае. На холоде. Чтобы не испортиться. Вечером мы принесли ее в комнату. Поставили в крест. И нарядили.

В лесу родилась елочка,

В лесу она росла.

Зимой и летом стройная,

Зеленая была.

Я ни за что не хотел засыпать. Ведь главное на Рождество — это подарки. А куда их бабушка прячет — никто не знает. Даже Аня. Я бы у нее выпытал. Мы с ней всю квартиру обшарили. Ничего.

Я думал — дождусь бабушку и подсмотрю. Но не вышло.

Все-таки я заснул.

Самое большое мое желание — черкеска! Самое-самое! Я даже не знаю, где видел черкеску первый раз. Может, в парке?

Когда я был маленький, мы туда с Аней один раз пошли и увидели концерт. Черкесы были в шапках, с кинжалами. Хлопали и кружились. А шапки у них папахами называются.

Аня сказала:

— С ума сойти, как пляшут!

Я тут же попробовал. А когда дома на радиве заиграли эту же музыку — помчался кубарем!

Бабушка сказала, что это настоящая лезгинка.

Только какая же лезгинка без черкески?

И тогда бабушка пообещала, что когда-нибудь она мне найдет черкеску.

На мальчика? В Москве?

Но раз бабушка сказала, так и будет.

Утром под елкой лежала. Чер-кес-ка!

С настоящим кинжалом! С настоящей папахой! В карманах — с двух сторон — настоящие деревянные пули! Вот это бабушка!

А потом я узнал, что у бабушки на Кавказских горах живет один брат, который давно потерялся и недавно нашелся. Она написала ему письмо туда. И он оттуда прислал черкеску. Точно угадал на меня. Только рукава чересчур длинные. И без сапог.

Все равно, я тут же оделся в черкеску.

Прямо на голое тело. И помчался к зеркалу.

Там из зеркала на меня смотрел настоящий Черкес!

Целый день я был самым счастливым мальчиком на белом свете. Хотя черкеска очень кусалась.

А теперь послушайте, что я еще расскажу. Вы даже не поверите!

Тети-Мусина сестра Лиза работает в Доме искусства. А ее муж сидит с папой в командировке. Я про это случайно услышал, когда был не в комнате, а за дверью. И тетя Лиза принесла нам билет на большую елку.

Мы с бабушкой собрались. Я, канешно, надел черкеску. И мы поехали на трамвае.

Когда бабушка сняла с меня шубу, в Доме искусства все ахнули. Никто, наверное, не видел раньше мальчика в черкеске?

Я шел по лестнице и держался за кинжал.

В зале стояла пребольшущая елка. Такой даже в лесу не бывает. На ней игрушек — целый магазин!

И вся она подмигивала разноцветными шариками и фонариками. А на самой верхушке у нее горела красная звезда. Внизу прогуливались живой Дед Мороз и живая Снегурочка.

Дети стояли кружком. По одному выходили в серединку и выступали. Сначала один мальчик прочитал стихи про «Сноготок». Потом Снегурочка спела песенку. И вдруг заиграли лезгинку. На рояле.

Две девочки вошли в круг и стали бегать на цыпочках. Они махали руками, как бабочки.

Тут моя бабушка тихонько сказала:

— Ну-ка, ну-ка ступай! Покажись!

Я, канешно, стесняюсь.

А моя железная бабушка берет меня за шиворот, вот так, и… выталкивает на середину.

Что тут со мной случилось, я рассказать не могу. Только ноги сами собой начали вытворять такие штуки! И я помчался по кругу как бешеный.

Никого не вижу!

Ничего не слышу!

Только музыку!

Девчонки разбежались. Все захлопали.

Быстрей! Быстрей!

Я вытащил кинжал, сжал его ротом изо всех сил. И пошел на одних мысочках…

После на сцене Дед Мороз вручал подарки.

Всем, кто лучше выступил. Мне достался самолетик.

Когда я с самолетиком спустился к бабушке, она сказала:

— Вот видишь, какой ты молодец! И никогда не надо бояться.

А за нами сидела тетя с девочкой, которая танцевала лезгинку.

И тетя сказала:

— Если бы не этот жиденок, ты бы получила подарок. Но не плачь. Я тебе куплю еще лучше.

Бабушка смотрела на сцену и ничего не слышала. А мне стало так жарко. И я сказал:

— Давай побыстрей поедем домой.

Бабушка потрогала мой лоб и нахмурилась:

— А ты не заболел случаем?

Я не заболел. Просто мне уже не хотелось здесь оставаться. В Доме искусства.

Вечером бабушка всем рассказывала, как я плясал, и удивлялась:

— Откуда он только выучился?

А я и не выучился. Я просто все делал так, как хотела музыка.

Потом я играл в самолетик и думал.

Почему чужая тетя так обзывалась? Разве я виноват, что у меня получилась настоящая лезгинка?

Дедушка на Рождество так и не приехал.

Белое покрывало

Мой мамин дедушка свалился как снег на голову. Никто не ждал. Даже бабушка.

Сплю я себе и сплю, на Никицкой. Вдруг открываю глаза — и на тебе!

Дедушка!

В комнате все хохочут как сумасшедшие.

Я, канешно, дедушку узнал сразу. Хотя он сам на себя не похож. На фотографии — видите? Дедушка важный, красивый, ну вылитый Хлестаков. Как говорит тетя Галя. И фамилия у него в театре была другая. Псевдоним! Хвост трубой, кудряшки на голове!

А тут оказывается, он совсем лысенький. И ватник грязненький.

Но все равно! Это… мой дедушка!

Дедушка подхватил меня на руки. Прямо в ночной рубашке.

Бабушка сказала, что соловья баснями не кормят. Папочке надо скорей умыться с дороги.

Мы уселись за стол и стали есть, что Бог послал в эту ночь.

На другой день прибежали все родственники. И у нас был пир на весь мир.

Я прочитал свой стих про Мужичка-Сноготка.

И дедушка сказал, что из меня получится, дай Бог, артист.

А потом все стали просить дедушку тряхнуть стариной.

Тогда он встал на середину комнаты, вот так зажмурился и начал рассказывать про свое любимое «Белое покрывало»1:

Позорной казни обреченный,

Лежит в цепях венгерский граф.

Своей отчизне угнетенной

Хотел помочь он, гордый нрав

В нем возмущался: меж рабами

Себя он чувствовал рабом —

И взят в борьбе с могучим злом,

И к петле присужден врагами…

Никто! Никогда! Я не слышал, чтобы так читали. Даже по радиву. Все замерли. Я к Ане прижался.

А дедушка сразу стал молодой и красивый. Как на фотокарточке.

Мать говорила, утешая:

Не бойся, не дрожи, родной!

Я во дворец пойду, рыдая, —

Слезами, воплем и мольбой

Я сердце разбужу на троне…

Я смотрю на маму. У нее дрожат губы. Если бы здесь был наш рояль!

А у бабушки такое лицо — как в церкви.

Коль в черном платье буду я,

Знай, неизбежна смерть твоя…

Но если в покрывале белом

Меня увидишь над толпой,

Знай — вымолила я слезами

Пощаду жизни молодой…

В комнате духота. Окна зашторены. Форточку открывать нельзя. Мы ведь на первом этаже. И во дворе все слышно.

Гудит набат, бежит народ.

И тихо улицей идет,

Угрюмой стражей окруженный,

На площадь граф приговоренный…

Граф ничего не замечает,

Вперед на площадь он глядит —

Там на балконе мать стоит

Спокойно, в покрывале белом!

И заиграло сердце в нем!

И к месту казни шагом смелым

Пошел он. С радостным лицом

Вступил на помост с палачом.

И ясен к петле поднимался,

И в самой петле улыбался…

Дедушка молча оглядел всех и тихо сказал:

— Зачем же в белом мать была?

О, ложь святая!

Так могла солгать лишь мать,

Полна боязнью,

Чтоб сын не дрогнул

Перед казнью.

Тут все стали хлопать в ладоши. И плакать.

Канешно, дедушке больше всего захотелось, чтобы мама поиграла на рояле. Но для этого надо было ехать в Сокольники. А дедушка по Москве гулять не может. За это ему влетит по первое число. Он теперь будет жить в другом городе. Совсем недалеко. В Твери. А к нам приезжать на воскресенье.

Только чтобы никто не видел.

Псих ненормальный

На Никицкой в Большом доме живет Сумасшедший. Настоящий.

Он даже не разговаривает, а мычит.

Вот так: «Му-у…»

А потом воображает из себя дерево. Растопырит руки и стоит. Даже не пошевелится.

Тут в него пуляй чего хочешь.

— Псих ненормальный, — говорит про него Дворничиха. — Такой пришьет и не заметит.

А бабушка его жалеет. Она говорит: раньше он артистом был. Это у него от несчастной любви.

— Ни от какой не от любви, — спорит Дворничиха. — Показали ему в НКВД кузькину мать, вот он и спятил. Небось наклал в штаны-то.

Летом он выходит во двор прямо в халате. На ногах у него кальсоны с завязочкой. И рубашка без воротничка.

Воротничок ведь надо запонкой пристегивать. Как дедушка делает. Но эти запонки вечно теряются. Вот он их и потерял.

Ходит как последний разгильдяй!

А рубашки без воротничков только до революции делали. Из крахмала. Теперь их все дедушки донашивают.

Чего только до революции не выдумывали? Делать им, верно, было нечего.

Зимой Сумасшедший на халат пальто надевает. А шапки у него нет. Вон, смотрите — идет.

Да вы не бойтесь! Он не тронет. Можете язык показать. Мы сейчас в него снежками пулять будем. Раз! Раз! Все равно не догонит.

Бабушка ругается — нельзя убогих обижать.

А мы не обижаем. Мы просто играем так.

Открывается окно на третьем этаже. Оттуда горланят:

Легко на сердце от песни веселой!

Она скучать не дает никогда.

Это не Сумасшедший. Это пьяница. А Сумасшедший на скрипке может играть. Только летом.

— Хоть святых выноси, — жалуется Дворничиха. — Сдать его в дурик надо, пока дом не спалил.

— Все мы и так в дурдоме живем, — говорит дядя Сережа. — Этот тип, может, самый нормальный. Если сбрендил в такое время.

— Сердца у вас нет, Сергей, — считает тетя Муся. — Иначе вы бы не говорили такие вещи. Просто удивительно, как вас еще не посадили.

У мамы сердце часто болит. Наш домашний доктор Бобков сказал, что это порок.

А у папиной бабушки сердце болит за всех ивреев.

Потому что их Гитлер обижает.

Гитлер — тоже сумасшедший. Бабушка говорит:

— Немцы — такой умный народ. Неужели они не видят, что он просто городской сумасшедший! Надо, чтобы товарищ Сталин раз и навсегда запретил Гитлеру обижать евреев.

Только бабушка живет в Лосинке, а товарищ Сталин — в Кремле. И она никак пока к нему добраться не может. А вот если бы добралась, папа давно был бы дома. Потому что эта моя бабушка очень пробивная особа. Все так говорят.

— Товарищ Сталин сейчас думает, — встревает мой папин дедушка.

А он точно знает, потому что читает газету. Не каждый день. Каждый день читать газету вредно.

Дедушка берет газету и учит меня читать по буквам. Все-таки не зря мы с дедушкой покупаем газету в киоске. Или бабушка ее покупает, когда ходит за хлебом.

— Гитлера надо посадить в сумасшедший дом. Вот и все!

Папиной бабушке Гитлера совсем не жалко. А нашего Сумасшедшего — жалко. Хотя он и не иврей. Вовсе.

Сумасшедший гуляет по двору. Ищет чего-то. Прислушивается. И вдруг — кричит:

— А-а-а!..

Дворничиха стынет на лавочке:

— Это к перемене.

Когда кричит Сумасшедший, погода в Москве всегда меняется.

Тихий ужас

Кругом тихий ужас и сплошной кошмар. Так говорит бабушка Адельсидоровна.

Мишка катается на подножке трамвая — сплошной кошмар. А я падаю об асфальт и разбиваю коленки в кровь — тихий ужас. У немцев в Берлине сплошной кошмар. У нас в Москве — только тихий ужас.

Бабушка боится мышей до смерти. Дедушка мышей просто не любит. Аня говорит, что маленькие мыши очень симпатичные, их не надо бояться.

— Они ничего тебе не сделают. Ты, смотри, какой большой. А мышка такая маленькая.

Ну, слава Богу, для Ани я уже такой большой!

А мышку я не боюсь. Просто я смотрю не туда, где она шуршит.

Один раз я взял и перекрестился на глазах Бориспалыча. Дедушка страшно обиделся.

— Передовой человек не должен верить в то, чего нет.

— А что есть, дедуля? Ну скажи — ты есть?

— Я есть. Потому что ты меня видишь.

— А я — есть?

— Пойди и посмотри в зеркало.

Я смотрю в зеркало и вижу мальчика. Я уже привык, что мальчик в зеркале — это я сам. Я подымаю руку — и он подымает. Я высовываю язык — и он высовывает. Я могу даже в него плюнуть. А он плюнет в меня — не попадет. Потому что из зеркала плюнуть нельзя. И все-таки я внутри не такой, как в зеркале.

— А Дворничиха есть?

— Посмотри в окно. Сидит на лавочке и грызет семечки. Значит, есть.

— А папа «сидит». Если он «сидит» — значит, он есть?

Адельсидоровна начинает бегать по комнате и приговаривать:

— Тихий ужас! Ну не ребенок, а тихий ужас.

Тут я нарочно спрашиваю Бориспалыча:

— А кто главней — Бог или Ленин?

Теперь сердится дедушка:

— За такие вопросы могут забрать и отправить куда следует. И будут абсолютно правы.

Адельсидоровна уже кричит:

— Кошмар! Сплошной кошмар! Он уже хочет посадить ребенка!

Я уже не ребенок. Это они все думают, что я ребенок. Я мальчик. Как все во дворе. «Как все» — у меня не всегда получается. Но в «колдунчики», я уже играю здорово. В «колдунчики» я даже больше люблю играть, чем в «расшибалку». Во-первых, и денег жалко! На гривенник можно купить целый стакан томатного сока. Вот такой! Маленький. А большой даже и не выпьешь сразу!

На Никицкой продают томатный сок сразу за воротами. Вот выходишь, и налево стоит тетя с соками. И в магазин ходить незачем. И отпрашиваться не надо. Потому что это совсем во дворе. Если есть гривенник — бери, пожалыста. А томатный сок я больше люблю, чем яблочный. Маленького стакана вполне хватает, если на улице не очень жарко. Вот берете. Надо немного посолить. Теперь размешиваете ложечкой. Вкуснотища!

Все-таки на Никицкой жить лучше, чем в Сокольниках. Потому что тут Бог есть, а там Бога нет.

Для бабушки Лизаветниколавны самое интересное в церкви. Для Мишки — самое интересное в кино. А я пока не знаю, где мое «самое интересное». Наверное, самое интересное быть «колдунчиком», только настоящим. Раз! И всех заколдовал. Раз! И расколдовал!

И чтобы кончился сразу для бабушки Адельсидоровны и «тихий ужас», и «сплошной кошмар». А папа вернулся из «командировки».

Большие радости

У нас на Никицкой теперь часто бывает праздник. Гостит дедушка. Он приезжает из своей Твери ночью. Про это я догадываюсь сразу.

Бабушка бережет электричество. Она на всех ругается, кто за собой свет не гасит. Ночью у нас в углу лампадка горит. Под Божьей Матерью. А когда бабушка сама зажигает люстру, приезжает дедушка.

Другой раз я ночью не просыпаюсь, а утром смотрю — дедушка спит в кровати. Я лежу тихонечко и жду, пока он встанет.

Дедушка бреется в большой комнате перед зеркалом. Долго стоит и себя рассматривает.

— Эх, старость — не радость, — ворчит он и уходит мыться на кухню. Там бабушка стоит с полотенцем и ждет, пока он нафыркается.

Дедушка устраивает настоящий потоп.

— Ты уж прости, мамочка. Я тут насвинячил. Но там ведь и помыться как следует нельзя.

А бабушка и не ругается.

— Что у нас, мамочка, сегодня к завтраку?

— А что вашей милости угодно? Велите-заказывайте.

— Ну, ты меня знаешь. Копчушку да рюмочку не мешало бы. С приездом.

— Будет вам, возможно, и рюмочка к обеду. А сейчас кроликом побалуйтесь. От зайца не отличишь!

Я тоже с ними смеюсь. Потому что зайца я еще никогда не пробовал.

Дедушка носит брюки на подтяжках. Никто не носит, только дедушка. А он говорит, что ремень портит фигуру. Бабушка сказала, что сошьет мне длинные брюки, и я тоже буду ходить «в подтяжках».

Только где она возьмет подтяжки? Может, тоже из дедушкиных сошьет?

Мой дедушка не любит больше всего разгильдяев. Разгильдяи разбрасывают по комнате свои игрушки, за собой никогда не убирают и ходят без пуговиц.

Пуговицы пришивает всем бабушка.

Дедушка называет бабушку — мамочка. А бабушка называет дедушку — папочка. И говорит, что папочка всегда был большим франтом. Это потому, что раньше дедушка работал в театре. И ему на шею вешались все «брандахлыстки».

— Жена — черный хлеб. Хочется иногда и беленького, — шутит дедушка.

А бабушка приговаривает:

— Муж — голова, а жена — шея. Куда хочу — туда поворочу.

И моя бабушка поворотила дедушку из театра!

Тетя Галя говорит, что она испортила дедушке жизнь. Потому что, если бы он был артистом, как Качалов, его бы никогда не посадили.

— Еще как бы посадили! — сказал дядя Сережа. — Им без разницы. Всякий порядочный человек этой власти поперек горла. Кто они все? Каторжные? Вот и власть воровская.

Тут тетя Галя сразу на него ругается. Потому что нельзя такие вещи говорить при ребенке.

А дедушка после театра опять ушел работать на фабрику, где делают чашки и тарелки. В нашем доме говорят, что после Кузнецова мой дедушка — самый большой спыцалист.

В шкапу у бабушки большой дедушкин сервиз. Но из него мы едим только по большим праздникам. Еще у меня в Сокольниках дедушкина чашка. А у мамы — «свинушка»: такой графин с рюмочками. У тети Гали — обеденные тарелки с золотой каемочкой. И у дяди Жоржа — дедушкин сервиз для чая. На двенадцать персон.

На этой фарфоровой фабрике мой дедушка с одиннадцати лет. Так бабушка сказала. И тетя Галя тоже. Потому что он остался круглой сиротой, и сам должен был зарабатывать себе кусок хлеба.

Когда я сам буду зарабатывать себе кусок хлеба, я стану совсем взрослый. Но одиннадцать лет мне еще будет не скоро.

Вот мы сидим за столом в темной комнате и обедаем. В темной, потому что светлую из окна видно. А нам дедушку показывать никак нельзя. Иначе всем нам крышка.

Дедушка на главном месте. И всем объясняет:

— Там выжить можно. На свете хороших людей много. Но и разгильдяев достаточно.

А Дворничиха вчера сказала, что теперь у нас столько врагов и столько ивреев, просто жить нельзя.

Надо бы спросить у этого дедушки, кто лучше — разгильдяй или иврей. Ну канешно, не за столом, при всех. А когда мы в зоопарк пойдем.

Но пока нам по Москве гулять нельзя. Даже Вовка ко мне не ходит, когда дедушка наезжает.

А когда дедушки нет в Москве, бабушка говорит мне:

— Садись на дедушкино место.

И еще бабушка говорит, что дедушка сидел «ни за что». Потому что мой дедушка никогда не совался в политику.

У нас в семье никто в политику не суется.

Только дядя Сережа.

— Революция — это чепуха на постном масле. Вот вы, Георгий Васильевич! Как жили до этой бузы?

— Как все, — вздыхает дедушка, — по-человечески.

А я знаю, как жил дедушка!

Он работал, а бабушка выкручивалась. Потому что дедушка каждую лишнюю копейку откладывал. На черный день. А когда получился черный день, дедушкины деньги враз пропали.

— А на них можно было купить пятьдесят коров, — сказал дядя Жорж. Но дедушка никогда коров не покупал, а собирал в шкап книги. Теперь этими деньгами можно обклеивать комнату. Но мы пока не обклеиваем. А ждем лучших времен. И расстраиваться тут нечего.

Бог дал, Бог взял, как говорит бабушка. Отчаиваться — самый большой грех!


За столом разговаривают разговоры. Я сижу на диванчике и делаю вид, что ничего не слушаю. Про меня забывают.

Дядя Сережа, как петух, наскакивает на тетю Мусю:

— Вы думаете, что в революцию все сразу уверовали? Тут красные — там белые? Глупости! Ничего подобного. Большинство вообще понятия не имели, что происходит. Конечно, когда начались беспорядки, боялись выходить на улицу. Вот Аня в подъезде стояла. У нее был ржавый револьвер, который не стрелял. Не знаю, как там в Петербурге, но в Москве два дня постреляли — и всё. Хулиганили, конечно, много. И по ночам эти «колдунчики» грабили. Какие там большевики-меньшевики! В нашем кругу никто такими дурацкими вещами не занимался.

— А какой круг вы имеете в виду?

— Ну, обычные граждане. Господа-обыватели. Мещане. Короче говоря, простые люди, как мы все.

— Не надо всех стричь под одну гребенку, — спорит тетя Муся. — Я, например, отлично понимала, что происходит Великая революция.

— Ну вы вообще особенный человек, — говорит дядя.

Тетя Муся и дядя Жорж не любят дядю Сережу. А дядя Сережа не любит только тетю Мусю. Но бабушка всех мирит и не разрешает никому ссориться.

— За столом надо пить и закусывать. А не заниматься политикой.

Дядя Сережа

Наш дядя Сережа — инженер божьей милостью. Так про него бабушка говорит. Потому что учился он еще до революции. И теперь для него разобраться в машине, в любой машине, — все равно что пописать на два пальца. Это он сам говорит.

А увольняют отовсюду дядю Сережу, потому что у него чересчур длинный язык.

— Дядя Сережа! Покажи свой язык.

Вот видите — показывает!

Дядя Сережа понимает шутки и сам над всеми хихикает. Он никого не боится из-за того, что у него открытый туберкулез. Вот если бы был закрытый, он, может быть, кого-нибудь и боялся.

Курит дядя Сережа как паровоз. Только не папиросы, как все люди. Дядя Сережа курит мундштук.

А в мундштук он всаживает сигареты, которые сам делает из табака и папиросной бумаги.

Вот посмотрите — берет листочек, потом насыпает табачок, сворачивает… слюнявит. складывает в коробочку.

А папиросы, он говорит, все невкусные.

Тетя Муся считает, что дядя Сережа просто невозможный человек.

А папина бабушка сказала, что он юбергикер.

Это значит по-нашему — перевернутый.

У него все белое — черное, а черное — белое.

Не знаю, может, ему нужно очки носить? Как бабушке?

Дядя Сережа не любит всю советскую власть и, может быть, даже всех ивреев.

Кроме родственников.

— Еврей — это не нация. Это профессия.

А маме дядя Сережа сказал:

— Ты неправильно воспитываешь сына. Его надо учить врать на каждом шагу.

— Не слушайте вы этого антисоветчика, — сердится тетя Галя. — Он сам даже муху не обидит.

Тетя Галя, слава Богу, вяжет кофточки. Поэтому они еще живы. А если рассчитывать на зарплату дяди Сережи, то они давно положили бы зубы на полку.

Вот так всегда говорит тетя Галя.

— Обманывать никого нельзя. Бог все видит и накажет обязательно, — сердится мамина бабушка Лизаветниколавна на эти глупые разговоры.

— Бога нет и быть не может, — встревает папин дедушка. — Надо читать Маркса, и тогда все становится ясно.

— Ваш Маркс такой же надувала, как все, — хихикает дядя Сережа.

Дедушка за Маркса всегда обижается:

— Фуй! Вы рассуждаете как неграмотный человек. Такое может позволить себе только дворник с улицы.

Дедушка вынимает газету с портретом Маркса.

Дядя Сережа смеется.

И я смеюсь. Потому что дедушкин Маркс очень похож на Аниного Синдбада-морехода в книжке про тысячу одну ночь. С картинками.

— Страшно не умереть, — говорит дядя Сережа, — страшно не родиться вовсе. Давайте сфотографируемся все. Пока не поздно.

И мы стали фотографироваться — первый раз в жизни.

Дядя Сережа привез такие большие лампочки. Больше арбуза. Деревянные ноги и аппарат «Кодак» с пластинками.

У дяди Сережи в шкапу столько сокровищ, как у Синдбада-морехода.

На днях он мне показал самую старинную монету.

По секрету, канешно.

За нее можно целый дом купить. Только он не покупает. А живут они с тетей Галей в одной комнате на Таганке. Прямо против рынка подъезд.

Фотографировались мы целый божий день. То так сядь, то эдак. То сюда смотри, то туда. А главное — надо замереть! Даже моргать нельзя. Смотреть прямо в дырочку. И не дышать.

Мне-то пара пустяков — не дышать! А вот дедушке. И мама все время кашляла.

Только дядя Сережа закричит: «Внимание!» — мамочка сразу кашляет.

Дядя Сережа даже хихикать перестал.

В конце концов она легла, и ее прямо в кровати и сфотографировали.

А я в черкеске снимался.

— Теперь, — сказал дядя Сережа, — мы останемся навсегда.

За что, мамочка?

Дедушка Георгий Васильевич ездил в Москву, ездил.

А потом взял и заболел.

Пришел доктор Бобков и сказал:

— Крупозное воспаление легких. Надо бы в больницу. Организм все-таки очень изношенный.

Сначала мы испугались. Потому что дедушка в Москве ведь прятался!

А потом, когда ему стало совсем хуже, бабушка вызвала по телефону карету «скорой помощи». И дедушку увезли.

Все эти дни я прожил на Никицкой. Мотался из угла в угол, переводил картинки, играл сам с собой. Даже во двор не ходил.

Все по очереди ездили в больницу. Без меня. Потому что детям в больнице делать нечего. А бабушка даже и домой не ездила. Все время там была.

Один раз, к вечеру, мы сидели у стола в темной комнате и ждали тетю Галю. Она поехала в больницу еще утром и обещалась быть к обеду. Но уже темнело на улице, а ее все не было.

Тетя Муся сказала, что в Москве скоро будет весна, потому что в городе уже пахнет мимозою.

Вдруг стукнуло окно. Я подумал — вот и тетя Галя. У нас так бывает — в дверь не достучишься, так лучше в окно.

Аня пошла открывать. И я побежал почему-то за нею.

Вошла тетя Галя. Сказала:

— Па-поч-ка.

И упала.

В доме пахло камфарой и валерьянкой.

Все плакали. Кроме мамы.

Она сидела белая. Как смерть.

И я боялся на нее смотреть.

Потом тетя Галя рассказала нам — когда дедушка стал умирать, он позвал бабушку и спросил:

— За что, мамочка?

Первые похороны

Дедушку хоронили в один день с женой Ленина. Дворничиха сказала:

— Хозяину она поперек горла стала. С того дня ищё. Только под ногами моталася. Архаровцы к ей давно подбирались. Тут она ладушков поела и тапочки откинула. Но жалеть нечего. Свое пожила.

И с муженьком энтим таких делов понаделали — век не разбирёсси! Подстилка — она и есть подстилка. В Мавзолее для нее местов нету. Может, в Кремле где-нибудь закопают. А дедушку тваво жалко. Сурьезный папашка был.

На улице моросил снег. Дворник вынес красный флаг и привязал к нему черную ленту. Играла музыка.

Дедушку привезли на автобусе. В деревянном ящике.

В дом заносить не стали. Поставили на табуретовки перед окнами. И сняли крышку.

Раньше я мертвых никогда не видел.

Зажмурился сразу, а потом стал потихоньку подглядывать.

На подушке лежал какой-то старик. Чужой. Только на лбу у него была шишка. Как у дедушки.

Собрался весь двор.

Пришел Сумасшедший из Большого дома. Со скрипкой. Влез на тумбочку у загородки и начал пиликать. Потом руки раскинул — вот так и стал, как птица.

Никто не смеялся.

Пахли желтые цветы. Мимозы. В Москве сейчас, кроме бумажных, других цветов нету. А эти, противные, с Кавказа понавезли.

Когда скрипка играла, все стояли тихо-тихо. Только носом хлюпали.

Потом мы поехали на Ваганьково. Это наше кладбище.

Из ворот никак выбраться не могли. По улице шел народ. Как на демонстрацию.

У жены Ленина знакомых больше, чем у дедушки.

Сразу видно — большое горе.

А дедушку провожала только одна наша семья.

На кладбище в церкви меня подняли на руки. И я поцеловал этого чужого старика: может быть, все-таки это был мой дедушка?

Мы закопали его в яму и поехали обратно на Никицкую.

За столом все говорили, какой удивительный человек был наш папочка. А умер — ни за что.

Оказывается, когда дедушка играл в театре, его звали Георгий Сарматов.

Как похоронили жену Ленина, я точно не знаю.

Тетя Галя сказала, что политика нас не касается.

Насмотревшись на похороны, я стал думать.

Ведь я тоже могу умереть?!

Как же это? Живу, живу — вдруг бац! И нету.

Нигде? — Нигде.

Меня положили на сундуке в темной комнате. Но разве можно уснуть, когда такое делается?

Каждый вечер теперь я не сплю, а думаю. Они даже решили, что у меня гланды.

Никакие это не гланды! Просто я боюсь засыпать в темноте.

Сначала я молчу про это. Но потом у Ани спрашиваю:

— А умирать всем надо? Обязательно?

Аня меня успокаивает. Пока вырасту, наука что-нибудь придумает. Может быть, я еще сам буду ученый и выдумаю лекарство. Чтобы не умирать.

Дядя Сережа сказал:

— Чтобы жить долго, надо есть простоквашу и пить рыбий жир.

Я не знаю, когда дядя Сережа говорит правду, а когда смеется.

На всякий случай, я теперь каждый день пью рыбий жир и закусываю соленой черной корочкой.

Мелочи жизни

Мама играет или своего Скрябина, или своего Рахманинова. В крайнем случае, своего Шопена. Не каждый день. А когда у мамы есть настроение.

Рояль у нас вон какой большой! Полкомнаты занимает. Ну где мне спать? Один выход — под роялем. У соседей — пианино. Оно маленькое, стоит у стенки, играет так же. Но мама не может играть на пианино! Ведь она кончила свою консерваторию.

Бабушка говорит, если бы не папа и не я, мама выступала бы с концертами. А сейчас она только учит других детей. Не знаю: почему бабушка так говорит? Получается — я во всем виноват?

Маму мне очень жалко. Но моя мама никогда не плачет. Она все переживает в себе. А это еще хуже. Как говорит бабушка.

Тетя Муся-из-оперетты пришла, когда я уже почти засыпал.

Тетя Муся — самая близкая мамина подруга. Это ведь она познакомила маму с папой. Когда они были там. Ну, знаете?!

Там тетя Муся пела в своей оперетке, а мама играла на своем рояле. Папа бегал за кулисами как сумасшедший. Потому что он сразу влип, когда увидел маму. Я уже сто раз слышал эту историю.

У тети Муси тоже есть муж. Он похож на свою фамилию. Шер-ше-не-вич. Шершеневич пишет стихи и со всеми кусается. Только сегодня тетя Муся пришла без своего Шершеневича.

Я сделал вид, что сплю.

Сначала они говорили так тихо, чтобы я ничего не слышал. Потом они про меня совсем забыли и стали говорить громко.

Тетя Муся сказала, что на папу пора плюнуть. Потому что оттуда не возвращаются. Сделаться монахиней в расцвете лет — никакого нет смысла. Нечего распускать нюни и сидеть сложа руки. Надо жить, пока живется. И пусть все катится к чертовой матери.

— Собирайся и пошли в гости. Я тебя познакомлю с одним очень интересным человеком.

Тут я совсем перестал дышать.

А мама — моя любимая, самая красивая мама — сказала, чтобы тетя Муся немедленно убиралась и больше к ней никогда не приходила.

— Ты просто последняя дура, — рассердилась тетя Муся и хлопнула дверью.

— Ты спишь? — спросила мама на всякий случай.

Я даже не пошевелился.

На другой день мама начала сильно кашлять. И бабушка забрала нас на Никицкую.

На Никицкой маму легче вылечить. Сюда ходит доктор Бобков. Он всех нас лечит. Бабушка верит только одному доктору Бобкову.

А когда у меня открылась скарлатина и папина бабушка стала бегать по квартире и кричать «азохенвей», пришел доктор Бобков и сказал, что нужно сделать укол. Тогда Лизаветниколавна всех выгнала из комнаты и позвала только Аню. У меня была температура выше градусника. Я стал плакать. А бабушка сказала:

— Цыц! Негодник.

Она придавила мне голову и руки. Аня держала меня за ноги. А доктор Бобков сделал мне укол в попку. Когда я уже не мог совсем глотать и в голове крутилось, я стал говорить про себя:

— Господи Исусе! Помогите мне, пожалыста, выздороветь. Я не хочу умирать. Помогите мне, пожалыста, Господи.

И вот видите, я не умер, а выздоровел. Все удивлялись. Потому что бабушкин сын Гуля умер как раз от этой скарлатины. Когда бабушка разбила зеркало на комоде.

И тогда, сказал дядя Жорж, бабушка стала верить в Бога. А когда я родился, меня назвали в честь того мальчика.

Я смотрю на портрет Гули, который висит в большой комнате. И совсем он на меня непохож. Только у нас матроска одинаковая.

После скарлатины у меня еще болела коленка.

Когда я совсем выздоровел, пришла весна. И на меня вдруг во дворе свалился мотоцикл.

Я его совсем не трогал и даже на него не влезал. А он взял и свалился. Ни с того ни с сего.

И еще проткнул мне ногу своим тормозом.

Тут опять моя папина бабушка Адельсидоровна стала бегать и хвататься за голову.

А другая бабушка Лизаветниколавна залила мне дырочку коллодием. И этот коллодий застыл. Получилось стеклышко.

Я, канешно, орал как резаный. Все-таки дырка в ноге, из нее кровь течет.

А бабушка еще обещала меня выпороть. Чтобы я не лез куда не следует.

Я знаю, что пороть она меня все равно не будет. Это она так говорит. Для красного словца.

Папа сказал, что если меня кто-нибудь хоть пальцем тронет, он тому голову оторвет. Хотя папа сейчас и «сидит в командировке», но когда он выйдет!..

Аня меня успокаивает:

— До свадьбы заживет!

— Нечего разводить мерехлюндии, — говорит Лизаветниколавна.

В чем душа держится

Я люблю весну за то, что можно играть на асфальте. И гулять без пальто.

У девчонок — классики.

— Мак? Мак. Мак? Мак. Мак? Дурак.

А у нас — расшибалка!

Я теперь коплю деньги. Без денег в «расшиши» не играют. Бабушка нашла мне царский пятак. Для биты — самая лучшая, необходимая вещь. Вовка даже хотел со мной сменяться. На ножичек. Хитрый какой!

Я уже два раза попадал на «чиру».

Без дедушки жить можно. А без бабушки жить нельзя. Все ходят к маминой бабушке советоваться, как жить. И соседи, и родственники.

Тут приехала Рита и спрашивает — пожениться ей на Магиде или нет. Рита для бабушки — племянница. А бабушка для Риты — тетя. Для меня Рита тоже тетя. Потому что она дочка тети Нади Коняевой. И мы к ним ездим в гости, на праздники.

— Чтобы человека узнать, надо с ним съесть пуд соли, — сказала бабушка.

Но когда пришел Магид, они соль есть не стали, а сели пить чай. И бабушка угощала Магида пирожками. Бабушкины пирожки — самые вкусные в мире.

А потом бабушка сказала Рите — с Богом! И ничего страшного, если он, как его называется, иврей. Ивреи, как его называется, бывают очень хорошие и любят свою семью.

Моя бабушка все время повторяет — «как его называется». Это у нее такая поговорка. У моего папы тоже есть поговорка — «эт-самое». Это самое.

А когда Рита с Магидом поженились, они приехали к бабушке на «линкольне».

«Линкольн» — такая длинная машина. Американская. У Магида «линкольн», потому что он работает в университете. В клубе. А этот клуб на нашей улице, только вон там, в конце. И Магид меня обязательно покатает на «линкольне», когда-нибудь.

Мне он очень понравился. И не потому, что подарил пистолет.

Все сказали, что Магид совсем не похож на иврея. У него такое лицо, как будто он не иврей, а немец.

Уже потом, когда во время войны он попал в плен, это его спасло. Он стал у них переводчиком и помогал нашим партизанам. А когда его освободили из плена, ему дали всего «десять лет лагерей».

Но это было уже совсем потом. А «потом» — это уже другая история.

В общем, моя мамина бабушка живет для всех. И папина бабушка тоже живет для всех. А вот папин дедушка живет для себя.

Когда я вырасту, я тоже буду дедушка. И буду жить или для себя, или для всех.

Моя мамина бабушка говорит, что для себя жить стыдно. Дядя Жорж на это сказал, что бабушка может спокойно поступать в партию.

Но бабушка в партию не хочет, потому что не любит товарища Сталина. А товарища Сталина она не любит за то, что подорвал храм.

Дядя Жорж сказал, что храм подорвал Каганович, а товарищ Сталин в это время был на даче. И хотя Бога уже нет, храм можно было оставить как памятник.

Дядя Сережа сказал, что Сталину наплевать на храм, потому что он нерусский.

А дядя Жорж сказал, что грузины тоже верят в Исуса-с-Креста. И Сталин даже учился на попа в семинарии.

Дядя Сережа вскипятился:

— Сталин никакой не грузин, а типичный Джуга-шви-ли. Значит, наверняка — еврей. Хи-хи, железный еврей!

Тетя Муся закричала, что дядя Сережа — ужасный человек. И непонятно, почему его до сих пор не отправили «куда следует».

А дядя Жорж сказал:

— Но ведь и Христос был еврей. По крайней мере — наполовину.

Тут я и узнал, что Кристос был, как я.

Ни то ни се. Тоже гибрид!

По радио передают веселую музыку:

Чтобы тело и душа были молоды,

Ты не бойся ни жары и ни холода,

Закаляйся, как сталь!

Физкультура-ура-ура,

Будь готов,

Когда настанет час,

Бить врагов,

Ты на границы их не пускай!

Левый край,

Правый край,

Не зевай!

А дядя Жорж тут же придирается:

— Покажите мне конкретно, где у человека душа? Печенку знаю. Вот тут она. Сердце здесь. Аппендицит справа. А где спряталась ваша душа?

Бабушка сердится и говорит, что они все «ни бельмеса» не понимают.

— В революцию тоже ходили голые, прямо по улице, и кричали песню:

Мы на небо залезем

И свергнем всех богов! —

только ничего из этого не получилось, как видите.

А вот у дяди Вани в революцию вышла целая история: одна тетка голая влезла в трамвай. Совсем голая, как мать родила. «Была не была!» — сказал вслух дядя Ваня. И как треснет эту голую по попке! Она сразу выскочила из трамвая и стала кричать: «Милиция! Милиция! Держите хулигана!» Но трамвай не стал ждать милицию и уехал. Дядя Ваня говорит: «Хоть одно доброе дело в жизни, по крайней мере, сделал».

Дядя Ваня рассказывает эту историю про революцию. И мы все смеемся.

Путаница

Мы едем к тете Наде. Чтобы поддержать семью в такое время.

Коняевы живут у Крестьянской Заставы. В деревянном доме. И двор без асфальта. Как у нас в Лосинке.

Коняевы, а коней у них нет. Это раньше были.

Бабушка — старшая, тетя Надя — младшая. Они похожие. Потому что родные сестры. А мама у них была. Фон Россиус. Во! Какая фамилия!

Она с настоящим царем вальс танцевала. Когда кончила школу для благородных девиц. И стала первой ученицей. А государь-император тут к ним на бал и примчался.

У нас дома про это рассказывают. Только шепотом.

После вальса с государем-императором бабушкина мама выскочила замуж. И нарожала детей! Больше, чем у нашей Дворничихи. Десять штук!

А у моей мамы я один получился. Почему — не знаю. Ни тебе братика! Ни тебе сестрички!

Бабушка говорит, что было бы всех полно. Если мы бы жили как раньше.

Дядя Петя — раз! Тетя Надя — два! Дядя Ваня, у которого собака, — три!

А еще… больше никого. Потому что, на наше горе, была война. А потом, на наше горе, — революция. И куда они все подевались? Никто не знает.

Бабушка, тетя Надя, дядя Петя с дядей Ваней — они наполовину «Фонроссиусы», а наполовину Коняевы.

Моя мама на четвертушку Коняева и на четвертушку «Фонроссиус».

И я на целую восьмушку «Фонроссиус».

Только про эту восьмушку никому говорить не надо.

Когда мы с бабушкой приехали к Коняевым, чтобы поддержать семью, Коля и Шурка поднимали во дворе гирю.

У тети Нади один сын Коля, а другой сын Шурка.

И еще дочка — тетя Рита.

Шурку я больше всех люблю. Бабушка говорит, что он — «не разбери-поймешь». То он шахматист великий, то он в музыку ударился.

У Шурки такой слух вдруг открылся! Ну все прямо удивились. И моя мама стала с ним заниматься на рояле. Всю зиму он к нам шлялся и делал успехи.

А у меня почему-то никаких талантов пока нет. И мама со мной заниматься не хочет. Я могу ей все нервы вымотать. Лучше меня отдать сразу в школу.

Шурку в школу на старости лет никто не возьмет. Он все равно скоро пойдет в армию.

— Ну-ка, подними!

Это Шурка меня подначивает. А гиря такая, что ее с места не сдвинешь.

— Не хулигань, — говорит моя бабушка, — живот надорвешь. И тебе, Шурка, как его называется, не советую. Пальцы беречь надо, если хочешь быть пианистом.

— А я пианистом не стану. Я буду оркестром дирижировать.

— Ну, тебя, как его называется, не разбери-поймешь. Семь пятниц на неделе.

Но бабушка на Шурку не сердится. Она его тоже любит.

Тетя Надя, как всегда, накормила нас вкусными щами, и мы узнали все наши семейные новости.

А Шурка подарил мне свою коллекцию марок. Он уже так вырос, что собирать марки ему необязательно. А я скоро начну собирать, и альбом мне пригодится.

Бабушка сказала:

— Нечего делать такие дорогие подарки. Он еще мал.

Это она про меня. Ладно-ладно, бабусенька!

Потому что альбом — видите — сейчас таких не делают. Это до революции делали. Специально для марок.

Но Шурка мне его все равно подарил. Теперь он будет приезжать не только к маме, но и ко мне. Учить собирать марки! Пока его не забрали в армию.

Все-таки не зря мы поехали поддержать семью в такое время. Хотя тетя Надя уже давно не Коняева, а Васина. Потому что поженилась на дяде Саше.

У меня ведь тоже папина фамилия. А папина фамилия получилась из-за какого-то предка.

Предок был военным мальчиком, играл на барабане. Он пошел на войну и попал в плен к Англичанину.

Англичанин не знал, как звать папиного предка. И придумал ему кликушку: Хаар-лип. По-англичанскому — «Заячья Губа».

Теперь я, ни с того ни с сего, тоже — Заячья Губа. Харлип!

Какая у нас в семье все-таки путаница!

Вот уж точно, «не разбери-поймешь» — как говорит моя любимая бабушка Лизаветниколавна.

Вечером, когда меня уже уложили спать в креслах, я подсмотрел за бабушкой.

Она встала на колени, вот в том углу. Там у нас Божья Матерь с младенцем. И лампадка горит.

Бабушка стала просить у Бога прощения. Долго-долго молилась.

Значит, опять моя бабушка нагрешилась. И когда это она успела, ума не приложу.

Когда мы с бабушкой потихоньку в церковь собираемся или на кладбище, она набивает мой карман медной мелочью. Но не для того, чтобы в «расшибалку» играть. А чтобы каждому нищему подать копеечку. Потому что Бог велит всех любить и со всеми делиться.

Детский сад

Нюра собралась от нас уезжать в свою деревню.

Она плакала и говорила маме, как она ее любит и меня тоже. И лучших хозяев ей не надо. Она сейчас поедет, выродит своего ребенка и вернется. На прощание Нюра попросила маму поиграть ей на рояле. Мама расстроилась и поиграла своего Шопена.

Меня решили сдать в детский сад, потому что со мной сидеть некому. Папиному дедушке тяжело каждый день ездить, а папина бабушка, как и мама, ходит на работу. Мамина бабушка согласна мотаться со мной на Никицкой, но лучше меня отвести в детский сад, чтобы я привык. Все равно с осени меня надо определять в школу.

А в детский сад меня устраивает Магид, за которого вышла тетя Рита по совету моей бабушки. У Магида такие связи, что он может меня устроить куда хочешь.

Первый раз меня ведет мама. Мне жутко интересно. А мама переживает. Она за меня волнуется. Вдруг со мной чего-нибудь случится?

На самом-то деле никакой это не сад, а большая комната. Сюда приводят утром детей, которых девать некуда. Здесь нас отдают в руки Мымре. Так сказал мне один мальчик. И Мымра нас воспитывает.

Она никого не бьет, а только кричит. Мы все должны обязательно ее слушаться.

Началась моя садовая жизнь.

С утра — тихие игры. А потом у нас бывает обед. За столом надо постараться захватить горбушки. Я даже не знал раньше, что самое вкусное — это горбушки. Из черного хлеба.

Обед у нас в саду не как дома. Я стал его есть первый раз, а он пошел обратно ротом. Но тетя сказала, что в следующий раз я привыкну.

После обеда ложимся спать. А мне спать днем не хочется. Я лежу с закрытыми глазами и думаю. Канешно, можно поесть под одеялом горбушку. Вот она для чего нужна!

Один раз я даже взял с собой спать яблоко. Но когда съел немножко, я вдруг по-правдашнему заснул. После сна мы стали убирать за собой постель, и я увидел большое коричневое пятно.

Мне стало страшно.

Вдруг подумают, что это не от яблока. А я просто обкакался?

На другой день я сказал маме, что больше в сад ходить не буду. Мама расстроилась, а моя папина бабушка сказала, что я слишком балованный мальчик и мне будет трудно жить.

Я не хотел ходить в детский сад не из-за яблока. А потому что там скучно.

Я думал, что в детском саду встречу Красную Шапочку. Но моей Шапочки не было.

А другие девочки играют в дочки-матери и мне не нравятся.

И еще в саду все дети становятся октябрятами. А когда принимают в октябрята, дают нашей Мымре клятву, что в Бога они нипочем не верят. В церковь с бабушкой никогда не ходят.

Октябрята все рассказывают. И ничего не скрывают.

Значит, мне придется сказать ей про папу? А я не хочу про это никому говорить.

Пусть лучше я не буду октябрятом.

Я сказал маме, что буду сидеть тихо дома и никого не бояться. Пусть она ходит на свою работу. И учит других детей музыке.

Со мной мама заниматься не может. Потому что родных детей учить музыке — одна мука.

— С детством пора завязывать, — сказал дядя Сережа.

Он привез фотографии. И наши на Никицкой сбежались себя разглядывать.

Я посмотрел — все похожи.

Только я не похож. Хотя в черкеске. Почему-то я себя не узнаю. На самом деле я не такой. Внутри.

Бабушка говорит, что внутри у человека душа. А душа на фотографии не получается.

Наверно, я уже здорово набедокурил в своей жизни. Потому что бабушка повела меня в церковь. Исповедовать. Прямо в Сокольниках.

У нее здесь свой знакомый священник есть. Введенский!

Это у него такая фамилия.

Страшный как черт. Такой носатый. И глаза проворачиваются. Вот так. Бабушка говорит, что он видит всех насквозь.

Сначала мы его долго ждали. Потому что служба была.

Введенский пел шепотом. И дымил очень.

Потом он отвел меня в уголок и спрашивает:

— Сколько раз бабушку не слушался?

— Нисколько, — говорю.

— Крестись, голубчик!

Тут я только руку поднял. Вот эту. А он меня — бац по руке. Это… с испугу, значит, я руку перепутал.

— Проси у Христа прощения.

Я и сказал:

— Господи Исусе! Простите меня за все.

Так меня бабушка научила. Только она мне говорила, что надо сказать «прости», а не «простите». Но ведь Господь большой, а я маленький?! И потом, он не мой близкий родственник. Как Аня. Или тетя Галя.

— Ну вот и умница, — сказал Введенский. — Береги свою бабушку. Она у тебя золотая.

Как видите, моя бабушка не железная, а золотая!

Скоро она мне купит настоящий портфель. И я буду его собирать. К школе.

На днях бабусенька, вывернула брюки дяди Вани наизнанку. Получились как новые. А юбка тети Таси еще подождет. До осени. Сейчас у нас дел много.

Дворничиха родила сразу двоих. Дядя Жорж сказал, что она план перевыполнила.

Теперь Дворничихе дадут премию, и она купит Вовке велик. Наверное.

Я теперь на ночь молюсь. Почти каждый день.

— Господи! Иисус-с-Креста! Помогите нам жить, в такое время.

И обязательно добавляю: пожалыста!

Лосинка

Когда я надеваю сандалии с дырочками, приходит жаркое лето.

Летом надо жить у другой бабушки, Адельсидоровны. Полезно для здоровья.

Я беру с собой двустволку — играть в войну. Мячик — и тот, и этот. Чтобы не скучать.

Бабушкин дом недалеко от станции.

Вот сходишь с поезда и идешь не туда, к вокзалу, а сюда. И по проходу к автобусной остановке. Так намного ближе.

А на автобусе надо ездить только в крайнем случае. Бензином воняет. И очень укачивает. Может даже вырвать! Прямо в машине.

За углом — наша Нагорная улица. Только по канаве ходить не стоит. Там сплошная мокрота. А на дороге — сухая трава. Ведь тут машины не ездят. Потому что Лосинка — это не город, а дача.

Угадайте, какой дом бабушкин? Вот видите — береза двуствольная. А рядом калитка. Спускаешься, вот колодец, а за колодцем — дом. Только это не наша веранда. Здесь живет раввин с дочками. Бабушкин вход с другой стороны.

По лестнице надо ходить осторожно. Видите, две ступеньки совсем гнилые. И перила шатаются. Ничего удивительного! Крыльцо под открытым небом. И дождик все время капает и капает.

Начинается моя дачная жизнь.

Утром бабушка встает чуть свет. Завтракает на скорую руку. И бежит на станцию. Хотя у нее в ногах тромбофлебит и на животе грыжа.

Мы с дедушкой еще дрыхнем!

Бабушка работает теперь у Гиговского.

— Гиговский — это светило, — говорят в нашем доме. — Второго такого в Москве нет.

Раньше бабушка была большая барыня. Она только и делала что воспитывала детей и командовала прислугой.

А когда начался весь этот «кошмар», бабушка приехала в Москву и пошла на обувную фабрику мыть стекла.

Начальство — не дура. И сразу положило глаз на мою бабушку. Она ведь свободно балабонит по-немецки, по-французски, по-польски и даже по-иврейски. Но это теперь никого не волнует.

А сейчас нужно уметь пробиваться. Бабушка оказалась пробивной особой. И тогда ее с обувной фабрики бросили на Гиговского, который просто задыхался.

Теперь Гиговский за бабушкой как за каменной стеной.

Светило помогает советской власти рожать детей. А на плечах у бабушки целых два родительских дома. И она справляется блестяще.

— На днях сам Гиговский дал благодарность на бумаге и пол-оклада деньгами! — хвастается бабушка перед всеми знакомыми.

Дедушка встает и первым делом бреется своим «жилетом». Тут же порезывается! Но это не страшно. У дедушки есть такой белый камушек. От камушка сразу кровь останавливается.

А потом мы с дедушкой завтракаем. Завтрак у нас теплый, под подушкой.

Сам дедушка ничего не готовит. Он даже керосинку не разжигает. Потому что от керосинки может быть большой пожар.

Потом мы с дедушкой идем на станцию, за газетой.

Летом дедушка своего Маркса не читает и с головой уходит в политику.

На станции продают мороженое и лучшее в мире ситро.

Мороженое в вафлях бывает большое и маленькое. Дедушка мне покупает маленькое. Потому что от большого может заболеть горло.

Когда дедушка читает свою газету, его надо оставить в покое.

Я ухожу за дом и строю там шалаш из лопухов. Ко мне приходит Юрка с другой улицы. И мы строим вместе.

В Лосинке много ребят. Мы хорошо играем в войнушку. Как в Москве.

Только здесь никто не знает, что я гибрид.

Летний день

В Лосинке огурцы пахнут огурцами. А помидоры пахнут помидорами. Потому что на грядке.

Раньше помидоров не было. Это бабушка еще помнит. Электричества не было. Совсем!

Непонятно, как люди жили?

Огород поливает бабушка. Утром и вечером. Когда солнце сбоку и не так жарко. Я бабушке помогаю. Вот у меня своя лейка есть.

А дедушка не помогает. Ему нельзя носить тяжести. Бабушке тоже нельзя носить тяжести. Но куда денешься?

Мой папин дедушка за всю свою жизнь не вбил ни одного гвоздя. Потому что гвозди может и дурак вбить.

Дедушка ходит и думает.

Я знаю — дедушка думает, про Смерть. Про нее нельзя говорить. А думать можно.

Я тоже боюсь, что дедушка умрет и не научит меня играть в шахматы. А ведь он обещал. И мне, и бабушке.

Один раз я взял палочку, дедушкину шляпу и прошелся от этого крыльца до ворот. Вот так. Как дедушка.

Мама смеялась как сумасшедшая. А дедушка обиделся и сказал:

— Фуй! Фуй!

Хорошо, что у нас сада нет. Ни одной яблоньки.

А то можно и пупок надорвать. Запросто.

Вот попробуй, достань воду из этого колодца!

— Не до конца, не до конца надо! Половинку зачерпывай!

Если бы сад, мы бы с бабушкой наверняка пропали. А тут как-то ухитряемся.

Заглядывать в колодец нельзя. Никогда!

Белочка — бабушкина родственница — говорит, что там живет Нечистая Сила.

А Белочкина мама сказала, что Нечистая Сила живет в другом месте.

Вчера бабушка упустила ведро.

Она заплакала и закричала:

— Горе мне, горе! Зачем только я вышла замуж за этого человека.

А «этот человек» — мой дедушка. И он вовсе не виноват, что бабушка упустила ведро.

Когда бабушка за дедушку выходила, она его не любила. Вовсе. Просто бабушкина мама еще молодая была. И надо было дать ей простор.

А дедушка на бабушке поженился, потому что бабушка умела себя подать. У взрослых вообще вся жизнь — шиворот-навыворот!

Тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та! Ведро летит вниз и отчепляется.

Пришел Хозяин и отругал бабушку. Он взял «кошку» и достал ведро. «Кошка» не настоящая, а железная.

Хозяин сказал, что если бабушка еще раз выкинет такой номер, пусть лучше съезжает с квартиры.

Потом бабушка опять плакала и говорила:

— Горе мне, горе. Осталась я без своего угла на старости лет. И зачем только я вышла замуж за этого человека.

Двор у нас в Лосинке проходной.

Целый день перед окнами шастают дачники.

С одной улицы на другую. Так ближе до станции.

Бабушке это не нравится. Она просила Хозяина закрыть проход. Но Хозяин боится, что у него из-за этого пойдут неприятности и отнимут дом.

Потому что сейчас такое время.

А мне нравится смотреть из окна.

Вот ходят со станции дачники. Мы с бабушкой иногда сидим и думаем, какие все-таки разные бывают люди!

— Как в кино, — говорит Адельсидоровна.

А я в кино еще только один раз был, с дедушкой. «По щучьему велению, по моему хотению». Мне понравилось, а дедушке — не очень.

На проходном дворе жить всегда веселей.

Волшебная палочка

Я не люблю Белочку. Не потому, что она иврейка. А потому, что она мной командует.

Белочка приезжает к нам в Лосинку вместе со своей мамой. Тетей Миной.

А Белочкин папа Сидор не приезжает. Как сказала по секрету бабушка, он уже тоже «сидит».

Дядя Сидор веселый. Зимой он заехал к нам в Сокольники с дядей Леней и тетей Ирой.

Нам нездоровилось. Мне и маме. Все пили шампанское за здоровье. И за Новый год. Дядя Сидор посадил меня к себе на коленки и дал попробовать. Шампанское мне нравится. И кагор тоже. Но кагор только в церкви дают.

От шампанского я читаю стихи еще громче.

Помню — я обнял дядю Сидора за шею, как будто это был мой папа. И мы пошли к зеркалу.

У нас в Сокольниках такое большое зеркало над сервантом. От бабушкиного гарнитура. С Никицкой. Из черного дерева. В него все видно.

Мама сказала, что вместе мы смотримся.

Это потом я узнал, что смотреться в зеркало на Новый год — плохая примета. И когда кошка дорогу перебежит — тоже примета.

Теперь дяди Сидора нет. Белочка приезжает с мамой на поезде. Потому что машины у них теперь не предвидится.

А все равно она задается.

Но сегодня я ей это прощаю. У нас сегодня одно тайное дело.

Оказывается, в нашем огороде, вот прямо здесь, может быть, спряталась волшебная палочка. И если кто ее найдет и скажет волшебное слово — исполнится.

Какое хочешь желание!

Я Белочке, канешно, не совсем верю. Она и соврет — недорого возьмет. Как говорит Аня. Но чего на свете не бывает?

Обшариваем весь бабушкин огород перед домом. Потом за домом — все лопухи. Палочек — сколько хочешь!

Белочка вовсю старается.

Вдруг повезет? И нам достанется настоящая волшебная палочка?

Это тебе не фунт изюма!

Белочка знает заклятые слова. Но мне пока не говорит.

Пускай! Главное, чтобы вышло Чудо!

Но пока Чудо есть только у бабушки. Это такая кастрюля с дырочками. И бабушка в ней печет свой лучший в мире кекс.

Сегодня палочку мы опять не нашли. А бабушкин кекс подгорел. Белочкина мама и бабушка из-за этого плакали.

Мама говорит, что у папиной бабушки глаза на мокром месте.

Белочка сказала: раз не получилось с волшебной палочкой, давай играть в другую игру.

Мне в другую игру играть не хочется.

Когда у меня такое настроение, я никого не люблю.

Халоймес

— Наши соседи по Лосинке — тоже беженцы, — все время говорит бабушка.

К нам вход с этой стороны. А у них — с той. Мы живем отдельно. На кухне только здороваемся.

Кухня у нас грязная.

— Туда даже заходить страшно, — говорит мама, — я нигде не видела, чтобы был такой беспорядок. Жуткий запах!

За стеной живет Старик-в-шапочке. У него длинная белая борода. Как у Деда Мороза.

Один раз дядя Леня сказал:

— Непонятно, как он спит? Куда девает бороду? На одеяло или под одеяло?

Мне очень хотелось подсмотреть. Но Старик-в-шапочке спит только ночью. А ночью я тоже сплю.

У этого Старика-в-шапочке есть дочка. Она с ним живет. Бабушка называет ее «Халда».

Не на кухне, канешно. А в комнате или во дворе. Чтобы она не услышала. А «Халда» она потому, что опять не убрала за собой помойное ведро.

Я сегодня уже погулял. Поиграл в шалаше. Покатался на велосипеде.

Теперь мне хочется посмотреть, что делает Старик-в-шапочке.

Я поднимаюсь тихонечко на веранду. Открываю чутельку дверь. И смотрю в щелочку.

Старик стоит в углу. В руках у него книжка.

Он качается и жужжит.

Ага! Это он молится.

Только я не разбираю ни одного слова. Старик-в-шапочке жужжит не по-русскому. Неужели Бог его понимает?

— Мальчик, закрой дверь с той стороны, — говорит Старик-в-шапочке.

Как это он заметил меня? Я ведь смотрел в щелочку!

Дома я рассказываю про этот случай.

— Совершенно безобидный старик, — говорит бабушка.

— Лучше бы он читал Маркса, — сердится мой дедушка.

Они приехали на машине вечером. Перекувыркнули весь дом. Мой шалаш поломали. Бабушка сказала — наверное, искали золото. Но золота не нашли.

А Старика-в-шапочке они забрали с собой.

Бабушка плакала. Дедушка сказал:

— Выпей валерьянки. Это лучшее средство.

Валерьяновку любят кошки. Один раз мы напоили Ваську на Никицкой. И он стал кататься по полу как сумасшедший.

Бабушка по полу кататься не стала. Она выпила валерьянку и пошла на кухню готовить ужин.

Нам с дедушкой.

Больше я этого Старика никогда не видел. Скоро и дочка его пропала. А комнату заколотили и повесили печать из сургуча.

Мама, когда приехала, сказала, что надо узнать на Лубянке, за что взяли этого несчастного Старика.

А бабушка решила, что все это «халоймес». Потому что Старик работает раввином. А этого на Лубянке не любят.

Дядя Леня сказал:

— Надо посоветоваться с Митей. Он все-таки писатель и самый умный в нашем кругу.

Раввин — по-иврейски священник. Только я не понимаю, зачем им священник, если они не верят в Исуса-с-Креста?

Рав-вин, рав-вин.

Я знаю уже много иврейских слов от бабушки.

Мишка даже научил меня ругаться по-ихнему: «Кусен тохес»!

Откуда только он это взял? Ведь у него дома — ни одного иврея. И во дворе никто по-иврейски не калякает.

Дедушка спорит, что никакого, вообще, иврейского языка нет. Это язык ломаный немецкий.

Но дедушка даже по-ломаному не говорит.

По-ломаному говорит только Адельсидоровна. Она вообще на всяких языках разговаривает, потому что везде побывала до революции, когда еще замужем не была.

А «халоймес» — это значит пустые хлопоты.

На Лубянке.

Муравейник

В Лосинке тихо. Слышно, как на станции идет поезд. Это не поезд, а электричка.

Электричка останавливается, а поезд проходит мимо. Поезд стучит: тра-та-та, тра-та-та. А электричка, когда трогается, воет. Как сирена.

Сегодня я жду электричку. Или Аня привезет арбуз. Или мама приедет с Мишкой.

Вот — слышите? Это электричка.

Поезда ходят злые. А электрички — веселые.

Мама сказала: если ты совсем соскучишься, я уговорю Мишу к тебе приехать. На несколько дней.

Еще весной Мишка своровал в парке каштан. И принес маме. Мама любит цветы до ужаса.

— Да он втюрился, — сказала Нюра. — Вот смехота!

Мишка сразу убежал. Ну и что? Я тоже втюрился.

В кого? — Не скажу. Не скажу, и всё. Это секрет.

А в маму все втюриваются. Она жутко красивая.

Та-та-там, та-та-там, та-та-там…

Нет, это поезд. Он в Лосинке не останавливается.

Мама дачу не любит. Она сюда ездит только из-за меня. В городе дышать нечем. А на даче скучно. Потом — она боится. Вот папа вернется нежданно-негаданно, а дома никого нет.

Тетя Муся-из-оперетты перестала ссориться с мамой из-за папы. Она взяла своего Шершеневича и приехала к нам в Лосинку.

— Ты же знаешь, что я — тру-ля-ля, — сказала тетя Муся, — на меня сердиться бессмысленно. А тебя я все равно обожаю. И жить без тебя не могу.

Тут они стали обниматься и на радостях пошли в лес. А в лесу нам попался муравейник. Вот такой. Больше меня.

Шершеневич закричал:

— Вот он — символ счастливого человечества! — поднял меня на руки и хотел посадить на эту кучу.

Я по-правдашнему испугался. Но мама меня спасла.

— Вадим! Зачем вы пугаете мальчика? Ведь он не понимает ваших шуток, — сказала мама.

— А я не шучу. Я учу его жить, Ниночка Георгиевна! На этом свете можно выжить, только если хорошенько испугаться.

— Вы говорите какие-то несусветные вещи. Это интересно — когда вы пишите стихи. Но зачем устраивать театр из жизни?

— Вы чудачка, ей-богу. Если бы это был не мальчик, а девочка. Ладно, пусть растет, как цветок. Со временем вы поймете, как я прав.

Я совсем не хочу быть девчонкой. Мне нравится быть мальчиком. Пусть лучше Шершеневич сам будет девочкой.

— Страх — великое лекарство от глупости! — заявил Шершеневич и позвал всех на речку.

Я с ними купаться не пошел. Потому что он обещал меня утопить. А я пока не умею плавать.

Мама сказала, что Шершеневич такой злой, потому что его совсем не печатают. Но он знаменитый поэт. Тетя Муся называет его или «гений», или «мое чудовище».

Пушкин тоже был гений. Но ведь он не пугал детей? А сочинял веселые сказки.

Мы во дворе тоже играем в пугалки.

Прячешься. И… раз! Вылетаешь из-за угла.

Я так бабушку пугал-пугал, а она не испугалась. А дедушка испугался и закричал:

— Фуй! Фуй!

Бабушка сказала, чтобы я прекратил пугать дедушку. У него слабое сердце. И от страха он может упасть и умереть.

Все-таки хорошо, что тетя Муся помирилась и приехала к нам в Лосинку со своим «чудовищем». Потому что мама тут совсем замучивается. Я ведь вижу.

— Вы знаете, отчего гибнет рыба, выброшенная на берег? — спросил Шершеневич на прощанье. — Думаете, от недостатка воздуха? Ничего подобного. Рыба гибнет от скуки. Нельзя долго жить в чужой среде.

Мама сказала, что дядя Вадим слишком умный, и она будет рада, если они приедут, когда поспеет малина.

А самая вкусная малина у соседей. И если просунуться между досками в заборе, можно набрать малины — сколько хочешь. Но мама с бабушкой говорят, что это воровство. А воровать, даже малину, нехорошо.

Не знаю. Все ребята просовываются за малиной — и ничего.

Тут я согласен с Шершеневичем. Они меня воспитывают неправильно.

Вот еще одна электричка…

Опять никто не приехал.

Наверное, Аня не достала арбуз.

А мама не уговорила Мишку.

Капли дождя

Идет дождь. Слышите?

Кап-кап, кап-кап…

Сидишь в шалаше. И слушаешь капли.

В носу щекотно. От лопухов. Чувствуете?

Я сложил их крест-накрест. И теперь они не пускают ко мне дождь.

Я люблю так сидеть один и думать про жизнь, как дедушка.

Все ж таки, я решил пожениться. На Красной Шапочке.

Одному жить скучно. Мама не собирается мне родить ни сестричку, ни братика. Папа уже совсем давно в «командировке». А без папы родить не получается. На Юрке пожениться никак нельзя. Потому что он мальчик. А мальчик на мальчике пожениться не может. Красная Шапочка, если на ней поженюсь, переедет жить к нам. И тогда мы будем вместе играть везде. И на Никицкой, и в Сокольниках, и в Лосинке.

Вместе будем есть, вместе будем спать, вместе играть во все игры. Потом мы вместе будем ходить в школу. Вместе ходить на работу. Вместе родить детей. Вместе смеяться. Вместе плакать. Если жить вместе, никогда не будет скучно.

И потом — Красная Шапочка красивая! Как мама. У нее такие светлые волосы, как у мамы. И глаза у нее голубые, как у мамы. И как у меня.

И она лучше всех смеется.

Кап-кап, кап-кап, кап-кап…

Только я теперь не знаю, где она, Красная Шапочка? Как ее найти? Потому что с прошлой зимы, как мы уехали жить в Сокольники, я уже ни разу ее не видел.

Дедушка тоже не знает, как ее искать. Теперь никого нельзя найти. Потому что все прячутся.

Кап-кап, кап-кап…

Ну и что? У нас во дворе все ребята играют в прятки. Один водит, а другие прячутся. Я могу так спрятаться, что меня даже бабушка не найдет. А потом — как выскакиваешь и бежишь со всех ног:

Палочка-ручалочка, выручи меня!

Палочка-ручалочка…

И она выручает.

Я сижу в своем шалаше и думаю: вот дождь скоро кончится. Приедет бабушка с работы. Может быть, Аня. Скорей всего, сегодня привезут арбуз. Хотя бабушка вчера сказала, что для арбуза еще рано.

Но ведь весной для огурцов тоже рано! А бабушка привозила мне настоящий огурец. Хотя еще снег был.

Кап-кап, кап-кап…

А может быть, откуда ни возьмись приедет и Красная Шапочка? Вдруг скажет:

— А вот и я. Давай будем играть в палочки-ручалочки!

Дождь все капает и капает.

А жизнь все идет себе да идет.

Вы не знаете — куда уходит жизнь?

Театр-на-полянке

Мама приехала одна.

И на следующий вечер, чтобы не сидеть дома, мы пошли на полянку — в театр.

В Москве я редко хожу в театр. Не с кем. Один раз дедушка пошел со мной на сказку. Но после первого действия мы ушли. Даже без буфета. Он сказал, что это глупая сказка и нечего на нее тратить время. Не знаю. Мне понравилось. Я бы спокойно до конца досидел. Если бы не мой папин дедушка. Ему после Маркса — никакая сказка не нравится.

В Лосинке театр не для детей. Но пускают всех. Даже с кошками. Потому что это театр под открытым небом. Он так и называется «Театр-на-полянке».

И все дачники ходят сюда. Когда делать нечего.

Видите, повесили занавес. А здесь лавочки.

Садимся. И давай смотреть. По сторонам.

Комары кусаются как черти. Не обращайте внимания! Когда начнется спектакль, комаров меньше будет. Сегодня играют «Профессор Мамлок».

— Потрясающая пьеса. Про немцев.

Это нам соседка по лавочке рассказывает.

Сразу к нам приклеилась. Как банный лист.

А я ее совсем не знаю. По-моему, и мама эту соседку видит первый раз. А разговаривает прямо как старая знакомая. Вот тоже чучело!

У нее на голове шляпа, как у бабушки в сундуке.

Чудо-юдо-рыба-кит

Тут на дереве сидит…

Ну чего они не начинают?

— Это вам не Художественный театр. Там на минуту опоздал — и гуляй по коридору все первое действие. Был со мной такой прискорбный случай.

Из-за занавески высунулась голова.

Заиграл патефон.

И пошел спектакль…

Сначала по сцене мотался какой-то Старик. В халате. В шапочке. Похожий на раввина из Лосинки. Только борода поменьше. И не такая белая.

С ним гуляла рыжая красавица. Наверное, дочка.

Вдруг откуда ни возьмись в проходе появились какие-то в масках. Они кричали:

— Бей жидов — спасай Германию!

Я сразу узнал, что это фашисты. Потому что у них была на рукаве красная повязка и крест в кружочке.

Они ходили по сцене в черных плащах. И хлопали кнутами под музыку.

Старик спрятался от этих фашистов в шкап.

Я даже дышать перестал. И все на лавочках замерли.

Тут появился один, совсем паршивый, — Иуда-предатель. Он долго нюхал, а потом показал рукой на шкап!

Все закричали:

— Гад! Гад! Гад ползучий!

Я тоже закричал громчей всех.

А фашисты выковырили старика из шкапа. И стали бить его по голове. Под патефон. У него даже кровь пошла прямо из рота.

Больше всех этот Иуда старался. Пес паршивый!

Эти, в плащах, вытащили еще дочку-красавицу. И стали с ней по очереди плясать. Тоже под патефон.

Старик стоял на коленках и все видел.

Вот тут он выплюнул на пол платок с кровью и захрипел:

— Звери! Звери!

А потом пошел за сцену и застрелился насмерть.

Я, канешно, заревел. И мама меня увела.

Всю дорогу она уговаривала меня не плакать. Потому что это всё понарошку!

В театре всё понарошку! Никто на самом деле никого не убивает.

И никто на самом деле не умирает.

— Если ты будешь так себя вести, мы больше никогда не пойдем в театр, — сказала моя любимая мама.

Она сама очень расстроилась… из-за меня.

А на следующий день мы пошли гулять на полянку. Просто так.

И вдруг, представляете? На полянке гуляет этот старик, который вчера был с бородой. Живой. Но совсем без бороды. Собирает ромашки. И это уже не дядя, а совсем молодая тетя?!

Мама говорит:

— Вот видишь! Давай познакомимся.

Мне стало жарко. И я убежал по канаве далеко-далеко.

Теперь — я больше не хочу в театр! И не люблю всех этих артистов! Самые настоящие обманщики.

Они притворяются.

Всегда…

Тысяча и одна ночь

Сегодня выходной день. Потому что бабушка в Москву не поехала. Она копается в огороде со своими огурцами и помидорами. А дедушка сидит дома и читает свою газету.

Все окна настежь из-за того, что жарко. С самого утра. Я бегаю по двору в одних трусиках и ловлю сачком бабочек.

— Шоколадница!

Сейчас я ее достану и покажу.

Слышу — к воротам подъехала машина.

Смотрю — калитку открывает дядя Леня.

Я его сразу узнал. Только удивился. Никогда не думал, что дядя Леня ходит с открытым ртом.

Он увидел меня и сразу закричал:

— Одевайся — быстро! В Москву!

Тут на дорожку вышла бабушка, увидела дядю Леню и тоже стала кричать:

— Что? Что? Что?

Дядя Леня смеется, ну просто заливается.

Представляете?

Папа вернулся… из «командировки»!

Вот это да! Вот это новость!

У дедушки даже газета выпала. Он снял свое пенсне и стал его мусолить платочком.

Тут мы все садимся в дяди-Ленину машину и мчимся в Москву.

Дядя Леня командует:

— На Никитскую! Быстро!

Летим как угорелые. Я даже забыл, что меня в машине укачивает.

Сворачиваем в ворота. Проезжаем двор. Прямо к подъезду — стоп! Выскакиваем.

Окно. Заглядываю…

В светлой комнате у печки стоит кто-то совсем черный.

Влетаем в комнату, этот «черный» бросается, хватает меня на руки и подкидывает к потолку.

— Костя! Сумасшедший! Уронишь!

А он жмет меня. Изо всех сил. Колючий, как щетка!

Папина бабушка как чумовая носится по комнате:

— Ай, майн гот! Ай, майн гот!

Папин дедушка плюхнулся в кресло, вон видите — и опять молчит.

— Сынище-парнище! Сынище-парнище! — кричит этот Костя.

Тут мне объявляется, что этот черный колючий Костя и есть мой родной папа! Вот номер!

— Разве ты не узнаёшь? Разве ты не узнаёшь?

Все кричат как полоумные.

Мамочка! Моя замечательная мамочка! Никогда я не видел ее такой красивой!

А бабусенька, наша Лизаветниколавна, уже вытаскивает на стол дедушкин сервиз. И бежит на кухню делать свои любимые котлеты. Этот Костя собирается съесть сразу двадцать штук. Потому что там, представляете, он целый год только и мечтал о бабушкиных котлетках.

К вечеру откуда ни возьмись налетели родственники и давай приставать:

— Костя, Костя! Расскажи все по порядку…

— Ребенку пора спать, — говорит Аня.

Нет, вы только подумайте — спать?!

Но сегодня такой день, когда нужно слушаться.

Беспрекословно!

Меня укладывают на сундук в темной комнате. Я закрываю глаза. А на самом деле все слышу, что говорят в большой комнате.

— Все-таки Лаврентий — умнейший человек…

Это голос дяди Лени:

— Я помню его еще по Тифлису.

— При чем тут Берия, какой Берия?

Это тетя Муся.

— Просто наконец дошло до Сталина. Он разобрался и тут же прекратил безобразие.

Наверное, тетя Рита.

— Не преувеличивайте, не преувеличивайте, в конце концов!

Дядя Сережа хихикает.

— Конечно, вредительство. Сейчас постоянно об этом пишут. Чтобы скомпрометировать советскую власть в глазах мировой общественности.

— Ну, ясное дело. — Это дядя Жорж.

— Подкладывай, подкладывай. Я еще пожарю.

— За вкус не берусь, как его называется, но красоты ввалено.

Это уже бабусенька.

— Только не подписывай! Он мне говорит: хочешь жить — ничего не подписывай!

Никак не могу привыкнуть, что этот Костя — мой папа. Но голос-то папин. Я помню.

Он рассказывает тогда целую сказку. Во сне ли, наяву… Но я запоминаю ее так: те самые Черти Полосатые повезли его из Сокольников на машине.

— …Я думал, эт-самое, в Матросскую Тишину или, на худой конец, в Бутырку. А меня, эт-самое, на Лубянку…

Лу-бян-ка. Слово-то какое веселое! Земляничное.

Вот где Нечистая Сила проживает. Оказывается. А Белочка все выдумывает — «в колодце»!

— …на мое счастье, эт-самое, неразбериха полная. Свободных мест нет. Как на премьере. Меня в одиночку. А там, на нарах, — ну вылитый Чапай! Большой пост занимал, эт-самое. Ромб в петлицах. Сам из органов…

И я вижу, как вылитый Чапай, с шашкой, учит моего папу военному делу.

— …хочешь жить — ничего не подписывай. Я подписал, хрен старый. Так и так — крышка. А ты, Костя, еще молодой пацан. Держись! До последнего патрона. У них инструкция. Сам сочинял. Они без подписи не могут. Не под-пи-сы-вай!

На следующую ночь Костю берут под белы ручки и — наверх.

— …за столом сидит какой-то босяк. Эт-самое. Как ни странно — абсолютно еврей! Эт-самое. И порет чушь.

Чушь собачью! Как будто я, эт-самое, на лавочке в Эрмитаже всех собрал и уговорил подорвать товарища Сталина и все правительство, когда они придут в театр.

Я говорю этому босяку, эт-самое: товарищ Сталин никогда не ходит на эстраду! Ну, я понимаю — в Большой или в Художественный. Но к нам, в Эрмитаж?! Что, ему больше делать нечего? Ты представляешь себе?

Я засыпаю… Потом просыпаюсь. И снова слышу папину сказку из большой комнаты.

— …а потом пошли очные ставки.

У моего папы столько знакомых. Пол-Москвы! И я представляю себе, как сидит он на табуретовке. Вокруг него пляшут босяки. А пол-Москвы поет: «Это он! Это он! Завербованный шпион!»

— …конечно, били. Потом уговаривали. И опять били. В общем, тысяча и одна ночь. Представляешь!.. Этот босяк протягивает мне телефон и говорит: «Подписывай и звони своему сынишке. Вот, набираю номер… Подписывай! Или яйца открутим». Пардон, эт-самое. Больней всего, когда копчиком. На угол табуретки…

И опять я все вижу. Как отец подписывает за столом какую-то бумажку.

Только я никак не могу себе представить, что его бьют. Ведь он такой сильный. Сам кого хочешь повалит. Если стыкаться один на один. Как у нас во дворе.

— …а вчера началась настоящая сказка. Опять повели наверх. Но там за столом уже не было того босяка, а сидел приличный человек…

«Приличный человек» сразу дал понять папе, что босяк был сделан из одного говна и его уже хлопнули. Как врага народа! И теперь папа, ни в чем не виноватый, может спокойно ехать к себе домой и не беспокоиться.

Тут папа подумал, что в Сокольниках никого нет, и попросил отвезти его прямо на Никицкую.

Когда его с шиком привезли во двор, из машины сначала вышел командир в форме. И командир сам открыл дверцу и отдал папе честь под козырек. Во дворе все видели, как папе отдавали честь под козырек. На лавочке сидела Дворничиха.

Я очень обрадовался, потому что Дворничиха всегда боялась: не дай Бог, мой папа — враг народа.

Все-таки как хорошо вышло!

В большой комнате громко чокались и выпивали за папу. Потом за маму. Потом за нас всех.

А я взял и заснул. Сладким сном.

Эскимо на палочке

На другой день мы пошли с Костей в «Сандуны».

«Сандуны» — это такая купальня, где все моются после командировки.

Там диваны на всю длину. В чехлах. Как кресла у бабушки. И потолки деревянные.

Когда Костя разделся, все сразу стали на нас смотреть. Потому что Костя — совсем худой. У него ведь только кожа осталась да кости, как сказала бусенька Лизаветниколавна.

Меня она купает в корыте у печки. Один раз не рассчитала и облила меня из кувшина крутым кипятком. Представляете, как я орал?

А в бане еще ни разу не был.

Костя сказал, что мыться мы будем по полной программе.

В бане воды — сколько хочешь. Хоть залейся! Вот холодный кран. Вот — горячий.

— Кипяток! Не ошпарься!

Все по три тазика берут. Намыливаются и кричат. Потому что — не слышно.

— Акустика хреновая! — кричит Костя.

Тут подходит голый дядька в фартуке и укладывает его на каменную лавочку. Смехота! Сначала просто так натирает. Мочалкой с мылом. А потом давай по спине ходить. И пятками, пятками его!

Костя мучается, а терпит. У него ребра-то поломанные.

Смылись дочиста и пошли в бассейн. С холодной водой.

Костя плавает и фыркает. А я понемногу привыкаю, что этот мальчишка — мой папа.

В буфете нам дают раков. Вот столько! Полную тарелку. Ему — пиво. Мне — ситро. Рак — он сначала зеленый, но когда его сваривают, делается красный. Как флаг.

А на праздник мы с ним пойдем на Красную площадь. Как пить дать! Это он мне обещает. Прямо тут же. Пока раков лопаем.

И уж там обязательно увидим живого товарища Сталина.

После бани мы идем на Горькую улицу, в кафе-мороженое. И папа говорит:

— Сынище-парнище! Выбирай себе какое хочешь мороженое. Здесь есть всё. Как до революции.

Подходит тетя накрашенная и давай строить нам глазки. Брандахлыстка!

Я говорю — хочу эскимо на палочке.

У тети сразу делается лицо, как у рака. Она обиделась и сказала, что такой ерунды у них не водится. А есть ореховое, шоколадное и крем-брюле.

Папа сразу расстроился из-за меня. А я сказал, что могу есть всякое. Даже крем-брюле.

И нам приносят полную тарелку разных шариков.

Я знаю, что теперь у меня впереди — большая счастливая жизнь. И когда-нибудь еще попадется настоящее эскимо — на палочке!

А ночью во сне отец закричал.

— А-а! А! А!

Я проснулся. И сразу стал старше на целый год.

Воспоминание о будущем

Назавтра меня отправят обратно в Лосинку. Чтобы я догулял свое последнее лето перед школой. И никому не мешал жить.

Родители уедут на юг к морю. Чтобы прийти в себя. И собрать для меня побольше камушков.

Дедушка Бориспалыч проживет с нами еще два года. И умрет только в эвакуации. Во время войны. Я даже не знаю, успел он прочитать всего Маркса или нет.

Война поставит все точки над «и» в нашей семье — как скажет бабушка Адельсидоровна. Она так боялась в последнее время, что гитлеровская невеста Ева Браун, может быть, ее дальняя родственница? По отцу, которого она видела только один раз в жизни.

Все мои дяди и тети проживут по плану, какой составит для них товарищ Сталин.

А утвердит все равно Господь Бог — как думала до конца дней своих бабушка Лизаветниколавна.

Впереди нас всех ждет счастливое будущее.

Книга вторая

Сказка про жизнь

Улица Нагорная

Война случилась как раз вовремя.

Только я окончил второй класс на «хорошо» и уехал к папиной бабушке и папиному дедушке в Лосинку… Как вдруг… Если хочете, можете сами убедиться. Вот вам табель. Я его сложил, чтобы в кармане не помялся. Мало ли кому еще посмотреть захочется?

Вот: за чтение — хор, по письменному — хор. За арихметику — хор. А за поведение — отлично. Переведен в третий класс. Во-от! Это тебе не хухры-мухры, фунт изюма!

Начиналось длинное, скучное лето.

Родители намылились на курорт, а я должен был коротать время с Адельсидоровной и Бориспалычем на Нагорной улице. Где и ребят-то фактицки не было. Раз-два и обчелся. Даже в войнушку поиграть не с кем!

Конечно, у меня — двухколесный велосипед. Но без свободного хода.

И цепь, вот гадство, все время соскакивает.

— Опять?.. Черт тебя подери, проклятая…

Бабушка Лизаветниколавна чертыхаться не велит. Никогда и ни в коем случае. Можно подумать, что он услышит и явится прямо сюда, в Лосинку, чтобы чинить эту проклятую передачку. Откровенно говоря, я еще ни разу не видел живого настоящего черта. Даже не уверен, есть ли он на самом деле. Может, его просто выдумали… взрослые? Чтобы нас, детей, пугать, когда мы не слушаемся.

Дед гуляет каждое утро на станцию за газетой, — радива у нас в Лосинке нет, — а бабушка встает всех раньше, стряпает нам на целый день чего-нибудь вкусненького и мчится в Москву, в роддом.

Канешно, сама она рожать не собирается. Уже выродила, слава тебе Господи, троих взрослых сыновей и среди них моего папу. Теперь в родильном доме она у Гиговского сестра-хозяйка.

Хотя непонятно, почему она сестра, если Гиговский мне совсем не дедушка и не дядя и вообще не проявляет к нам ни малейшего интересу? А просто сплуатирует бабушку «в хвост и в гриву», пользуясь ее добротой и безотказностью, как говорят в нашей семье.

В прошлое лето тетя Ира с дядей Леней в доме у Гиговского выродили дочку. И назвали ее Наташкой. Теперь в нашей семье я не единственный потомок. У меня есть сестра, правда, двоюродная.

Может, это и к лучшему?

А вот у дяди Павлуши с тетей Машей пока потомков нет. Почему-то у них не получается. Дядя Леня считает, что это из-за того, что они часто переезжают с места на место, из одного театра в другой. Сейчас они сели на Урале, в Чкалове.

Дядя Павлуша — главный режиссер, а тетя Маша — главная актриса.

И поэтому им дали большую трехкомнатную квартиру на главной улице города. Со всеми удобствами! Может, там у них получится еще один потомок?

Юрка с другой улицы, с Интернациональной, — мой единственный хороший друг в это лето, вчера приперся с известием.

— Наверное, скоро будет война с немцами.

Дедушка сидел в тени на раскладушном стуле, дышал свежим воздухом и рассердился, как всегда, когда говорили не то, что написано в газетах:

— Фуй! Фуй! Не говорите мне глупости. Ты уже большой мальчик и мог бы читать «Правду».

Дедушка не поленился, пошел в дом и принес позапрошлую газету, где было написано черным по белому, что никакой войны не будет, всё это злостные выпады враждебных элементов.

Но Юрка не сдавался:

— А слабó на спор?! Все равно война будет.

Уж откуда у моего друга такие верные сведения, понять не могу. Но он был готов даже побожиться, есть землю и биться об заклад с дедушкой на вафельное мороженое и бутылку ситро.

А вы знаете, что такое настоящее сливочное мороженое?

Вот смотрите. Мороженщик с тележкой стоит с самого утра перед перроном на станции. Ты подходишь по очереди и заказываешь: «Мне одну большую». Или… «Мне одну маленькую».

Прямо на глазах изумленной публики, он берет круглую вафлю и запихивает ее в железный патрончик. Потом достает ложкой белое, как снег, мороженое из длинной кастрюли. Приплюскивает его в стаканчике. Вот так. Изо всех сил! Теперь он берет вторую вафлю и накрывает сверху. Тааак! Нажимает снизу большим пальцем… и круглое, самое вкусное в мире мороженое… выскакивает наружу.

Ты его берешь осторожненько. Или маленькое, или большое. Маленькое стоит десять копеек, а большое — двадцать. Понемножку слизываешь языком с боков, пока оно еще не растаяло и не обкапало твою рубашку. Тааак. А в конце съедаешь вафлю и облизываешь пальчики.

В эти сладкие минуты ты уже ни о чем не думаешь. Даже про подростковый велосипед со свободным ходом. Но такое удовольствие — не каждый день. Потому что если съесть много мороженого, можно заработать ангину даже летом.

Эники-беники ели вареники…

Биться об заклад дедушка отказался. Категорицки! И когда Юрка ушел домой, посоветовал мне не водиться больше с этим глупым мальчиком, который распространяет злостные слухи по всей Лосинке.

На следующее утро было как раз воскресенье. На небе ни тучки. И можно было ожидать гостей из Москвы.

Дядя Леня с тетей Ирой вряд ли соберутся. Все-таки Наташке только десять месяцев. И они специально поменяли свою однушку на Садово-Кудринской, на двушку в Сокольниках, правда, в деревяшке. Но для тети Иры с Наташкой главное — воздух. А воздуха в Сокольниках — хоть ротом ешь, как на даче. И ничего страшного, что с печным отоплением.

Пол-Москвы еще с печным отоплением. И у нас «голанка» из коридора топится. На Никицкой вообще — печка с изразцами.

Парочку раз съезжаю на своем велике от калитки к дому. С горки лететь хорошо, а потом его в горку на себе переть — пупок надорвешь! Можно даже грыжу заработать, как у бабушки Адельсидоровны.

Сейчас отдышусь и еще чего-нибудь придумаю.

Может, Аня приедет, а может, даже бабушка Лизаветниколавна. Она просто так не ездит! Я еще в прошлый раз намекал на самокат. Это ведь она подарила мне велосипед. Хто ж виноват, что у него теперь цепь соскакивает? Мы с бабушкой даже на завод ездили «к черту на кулички», на трех трамваях.


Теперь я расскажу, как это было на самом деле.

В проходной нас задержал минцонер с винтовкой.

— Чё надо? Пускать на объект без пропуска не положено.

Бабушка объяснила, что мы приехали на трех трамваях, чтобы поменять поломанный велосипед на хороший. Минцонер заявил, что мы чокнутые, но все-таки повертел ручкой от телефона и сказал в трубку:

— Позови Фимыча! Сама дура! Тут одна гражданочка сообчает о вредительстве…

Через несколько минут в проходную примчался Колобок, который представился главным инженером передового социалистического предприятия.

— Михаил Ефимович, с вашего разрешения.

— Елизавета Николаевна. Если нужно, могу показать паспорт.

— Паспорт не надо, — заявил Колобок. Так какие у вас претензии, гражданочка, к нашему передовому социалистическому предприятию?

Бабушка сказала, что к передовому социалистическому предприятию у нее нет никаких претензий. Просто она купила внуку в подарок велосипед, а у него сразу стала соскакивать цепь.

Колобок стал внимательно рассматривать мой велосипед.

— Ну и когда был приобретен этот экземпляр?

У нас на счастье оказался чек из магазина, потому что моя бабушка никогда ничего не выбрасывает. Толстый дядька рассмотрел сначала чек, а потом набросился на меня:

— Расскажите нам, молодой человек, как вы занимались вредительством и ухитрились сломать это замечательное изделие нашего завода?

А я никаким вредительством не занимался, просто один раз чикнулся об стенку во дворе, когда соревновался с мальчиком, у которого был велосипед американский, со свободным ходом и тормозом на руле.

Может, и не надо было это рассказывать? Но не мог же я соврать, да еще при бабушке?!

Дядьке явно понравился мой рассказ. Он сразу повеселел от удовольствия!

— Вот видите, мадам, ребенок сам сознался. Обратите внимание — без всякого насилия с моей стороны. Какой воспитанный, хороший мальчик! Но менять ваш велосипед на новый, к сожалению, оснований нет. Попробуйте обратиться в мастерскую, хотя наша конструкция не рассчитана на то, чтобы врезаться в стенку. Надо внимательно читать инструкцию.

Нам с бабушкой сразу стало стыдно, что мы даже не заглядывали в инструкцию, но главный инженер вдруг смилостивился и пригласил нас посмотреть, где делают не только велосипеды для маленьких, но и мотоциклы для больших.

— Мне што. Мне плювать, — выговорил минцонер.

— Пропустить! — скомандовал Колобок. И нас пропустили.

Так я впервые в своей жизни увидел передовое социалистическое предприятие… Станки грохотали. Люди бегали как очумелые. В углу блестела стайка синеньких велосипедов, как две капли воды похожих на мой зелененький. И цепь у них, наверное, не соскакивала…

Мы думали с бабушкой, а вдруг главный инженер раздобрится, как в сказке бывает, и поменяет наш велосипед на новенький. Но Колобок не раздобрился.

Пришлось нам ехать обратно на трех трамваях с поломанным велосипедом.

«Несолоно хлебавши» — как сказала тогда моя любимая бабушка.

А для меня этот день остался на всю жизнь, потому что настоящий завод это тебе не сказка про тысячу и одну ночь. Но тоже страшно очень…


Вот бы искупаться сейчас на Яузе! Да разве их уговоришь? Нальет Адельсидоровна воду из колодца в ванночку. Брызгайся на здоровье. Но я уже не такой маленький. Пора и плавать учиться. Вот если бы на даче жила не Адельсидоровна, а Лизаветниколавна, она бы меня обязательно окунула в речку. А так жить — одна скукота!

И в этот момент примчалась моя дорогая мамочка на дяди-Лениной «эмке». Она была такая бледная, с ненакрашенными губами. Мама сказала, что началась война и нам надо быстро-быстро собираться в Москву.

Азохенвей

— Вот видишь, дедушка, а ты говорил… — победоносно заявил я.

Адельсидоровна стала причитать и плакать:

— Азохенвей! Азохенвей! Какой колоссальный ужас!

Дедушка сказал, что быть этого не может, потому что в газетах написано…

— Да перестаньте вы с вашими газетами! Вечно вы говорите какие-то глупости! По радио уже сообщили. Собирайся немедленно! Машина ждать не может.

Я первый раз видел такую маму. Она… накричала на дедушку.

Азохенвей, ахала бабушка, азохенвей…

Только я не понимаю, почему такой колоссальный «азохенвей»?

Ведь бабушка сама рассказывала, как в прошлую войну пришли в Минск немцы, был полный порядок. Евреев даже пальцем не тронули.

Нет, вы только послушайте, как говорила моя бабушка Адельсидоровна еще неделю тому назад:

«…Перестаньте сказать плохо про немцев. Это очень культурная нация. А вот когда они ушли, тут же город схватили поляки. Начались форменные погромы и ужасное насилие. Вы знаете, я сама выросла в Варшаве и до шестнадцати лет понятия не имела ни одного слова по-русски. Но там, на Ерусалимских аллеях, были одни поляки, а здесь уже другие.

…Когда начался обстрел, мы спустились в подвал нашей фабрики. Вдруг заходят к нам два солдата и такой молодой элегантный офицер. Он посмотрел на нас во все глаза и скомандовал: „Проше, пане, злато!“

Моя мама прекрасно говорила по-польски и объяснила этому офицеру, что с нами нет никакого золота. Тогда тот элегантный негодяй (тут моя воспитанная бабушка жутко ругается по-польски) берет пистолет и стреляет в потолок. Пах! Пах!..

Что делает моя умная мама? Она страшно кричит и хватает себя за это место. Ну, поляки не такие дураки и сразу догадываются, в чем секрет. Они переворачивают пожилую женщину вверх дном и находят в чулке зашитый мешочек с бриллиантами. Все семьдесят восемь каратов! Целое состояние».

Бабушка переходит на свой еврейский и начинает сморкаться.

«…Пардон, — заявляет этот элегантный негодяй совсем по-русски, — а вы еще хотели морочить мне голову. — Тут бабушка опять ругается по-польски. — Через пять минут времени моя мать была уже бедная женщина…»

Сколько раз я слышал от Адельсидоровны эту печальную историю! И мне всегда было жалко мою прабабушку и ее семьдесят восемь каратов. Если бы у нас сейчас были эти караты, мы бы всю дорогу не бедствовали. И мне купили бы наконец детский велосипед со свободным ходом.

— Особа была слаба на передок, — заметил тогда дядя Леня. — И у мадам сдали нервы.

Умерла эта «бедная женщина» совсем недавно. Я даже помню когда. Позапрошлым летом. Ей было уже скоро сто лет. И она работала кассиром в магазине уже при советской власти. Сюда в Москву она никогда не приезжала.

Адельсидоровна ездила в Минск на похороны и привезла оттуда целое эмалированное ведро вот с таким крупным крыжовником. И еще вилки, этот чайник и вазочку. Хотите, я пойду в дом и покажу вам эту вазочку?

Вот уж действительно «азохенвей»!

Эники-беники ели вареники…

Дедушка с бабушкой остались в Лосинке, а мы помчались в Сокольники.

День первый

Долетели быстро. Даже не укачало. Хотя от бензина в машине меня всегда тошнит.

А в Сокольниках уже был большой шухер.

На каланче ходил пожарник в тулупе, в каске и с ружьем. В двадцать четвертое отделение, которое в нашем же дворе, пачками водят прохожих в шляпе.

Прошел слух, что в Москву немцы бросили целый десант. А в кино всегда показывали шпионов в шляпе. Вот и стали хватать на улице всех, кто вырядился на воскресенье.

Как только появляется в небе какой-нибудь самолет, ребята замирают с открытым ртом. А потом тут же несутся как угорелые в сторону парка. Шпионы ведь наверняка будут прятаться там в кустах. Я, канешно, тоже стал гонять вместе со всеми. Красота! Разве сравнишь с Лосинкой!

Папа идет в гастроном к метро и приност вот таких два куска сала по восемьсот грамм, под названием «шпик».

— Как раз, эт-самое, до конца войны хватит.

Вообще-то в нашем доме шпик никто не ест.

А зачем лопать это жирное сало, когда в магазине всего завались. И тебе колбаса краковская, икра паюсная, лососина. Ну все, что твоей душеньке угодно. Просто скатерть-самобранка! Я лично больше всего люблю красную икру или баклажанную. Одна бабушка делает судак заливной, а другая бабушка на праздник обязательно готовит фаршированную щуку. Вообще, говорят у нас в семье, с едой в Москве стало почти так, как до революции. Были бы только деньги.

Но деньги есть не у всех. У меня, например, их совсем нет. Дают иногда гривенник на томатный сок, и всё. Тяжело быть ребенком, даже в мирное время!

А теперь начинается другое, военное время.

Что будет?

Поживем — увидим.

Чепуха на постном масле

Ночью объявляют тревогу.

Мы с мамой побежали в метро, а папа остался дома. После того, как он «посидел в командировке» и ему сломали ребра, папа уже ничего не боится.

— Когда сажают копчиком на уголок табуретки, эт-самое, или бьют по почкам сапогами, эт-самое, — тут можно сказать уже «дрек мит пфефер»…

Только это выражение он и знал на бабушкином «идише». За то про «еврейское говно с перцем» он вспоминал при каждом удобном случае.

И обязательно прибавлял «это самое».

— …И то, я ничего им не подписал, эт-самое. А бомбежка — это абсолютная чепуха на постном масле. Хреновина!

Бабушка всегда говорит:

— Костя! Перестань ругаться! Ты уже не в тюрьме.

Мама ужасно обижается, когда папа ругается при ребенке, и у нее тут же портится настроение.

Папа просит прощения:

— Котенька, эт-самое. Ну прости меня, пархатого еврея. Просто с языка слетело.

Если у мамы тут же не поправляется настроение, папа начинает бить посуду. «Кузнецовские» тарелки из дедушкиного сервиза летят на пол. Раз! Даже мамин любимый чайник-павлин раскокал!

В общем, начиналась катавасия, я плакал навзрыд. Тут ко мне бросались с двух сторон родители.

— Ну успокойся, сынище-парнище. Чего ты так расквасился?

А я рыдал и приговаривал: «Только не разводитесь. Только не разводитесь. Пожалста…»

— С чего ты взял? — тут уж удивлялась мама. — Мы вовсе не собираемся разводиться. Откуда ты это выдумал? Опять набрался разных гадостей от Серебряных?!

Это она ко мне.

Серебряные — это наши соседи по дому в Сокольниках.

— Видишь, до чего ты довел ребенка?

Это она к папе.

Тут они обыкновенно мирились и целовались.

Такая у нас дома случалась в мирное время чепуха на постном масле!

Но сегодня мама даже внимания не обращает на папину руготню.

В метро было полно народу. Поезда не ходили. Можно было спуститься в туннель и посидеть на рельсах. Совсем не страшно. Только очень спать хочется. Но на холодной рельсе спать неудобно.

К утру дают отбой, и мы идем обратно домой.

Когда входим в комнату, мы видим жуткую картину.

Папа стоит на столе, бьет щеткой в потолок и кричит:

— Пшла вон! Пшла вон!

Оказывается, как только мы ушли спасаться в метро, папа приготовил себе ужин и сел за стол выпивать и закусывать. Вдруг откуда ни возьмись прибежала в комнату мышь и стала скрябаться.

А мой папа, который никого и ничего не боится, оказывается, не любит мышей. Он взял щетку и запрыгнул на стол.

Мы были в метро всю ночь. А папа стоял на столе. Вместо того чтобы пить и закусывать. Мышь убежала только перед нашим приходом.

Сначала, рассмеялась мама, потом засмеялся папа, а потом уже я, за компанию. Спать никто не хотел. Мы стали завтракать, пить чай и смеяться вместе.

А тревога, оказывается, была игрушечная. Понарошку!

На следующий день по нашей Четвертой Сокольнической поехали машины с красноармейцами.

На тротуаре — полно народу. Они стоят молча, женщины машут руками и вытирают платком глаза. Какая-то тетка объясняет:

— Ворошиловские казармы едут. На фронт, родимые…

На углу — наш знакомый священник Введенский.

В полном «облачении» — как выразилась Адельсидоровна.

Это значит, как в церкви на молитве. Я знаю, его церковь — рядом с парком. Меня туда, еще раньше, бабушка Лизаветниколавна водила. А теперь Введенский стоит на углу 4-й Сокольнической и крестит все машины подряд, когда они заворачивают в сторону вокзала. И никто его не забирает в милицию. Одна за одной. Одна за одной. Медленно, мимо каланчи, по Русаковской улице.

Чтоб сказка стала былью

Мы рождены,

Чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор.

Нам разум дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца — пламенный мотор!

Такая у нас была любимая детская песенка. Ее часто пели взрослые по радиво…

Скоро по Москве проползло гадское слово э-ва-ку-а-ци-я.

Товарищ Сталин велел вывезти всех детей из города. Чтобы не путались под ногами!


Я полюбил товарища Сталина еще до войны. После мамы, папы и бабушки Лизаветниколавны товарищ Сталин у меня на первом месте. Я даже видел его один раз.

А получилось так.

Папа взял меня с собой на демонстрацию Первого мая. Мы пришли в шесть утра на Неглинку к Вэгэкэо, где тогда была папина работа.

А Вэгэкэо, это место, где собираются наши знаменитые эстрадные артисты, которые не сидят в тюрьме, а выступают с большими концертами. Так, по крайней мере, мне объяснял мой папа по дороге.

У Вэгэкэо уже стояла большая толпа, и все друг друга знали. Обнимались, целовались, кричали. А папа мне на ухо называл имена:

— Этот дядька — Леонид Утесов… Эта тетка — Клавдия Шульженко… Самый толстый — это Гаркави, лучший конферансье… Его бывшая супруга Русланова — исполнительница народных песен «Валенки, валенки — неподшиты, стареньки…» Кэто Джапаридзе — «Мой костер в тумане светит, искры гаснут на лету…» Вон сама Пантофель-Нечецкая — «Соловей наш соловей!»…Вон там смотри — Смирнов-Сокольский — великий книгочей… Как-нибудь сходим к нему на проферансик… Железный Цфасман — барабанит на рояле, только струны летят… После правительственного концерта опять пошел в гору. Миронова со своим Менакером — шикарная женщина! Могла, между прочим, стать твоей мамой… Запоминай, эт-самое, сынище-парнище. Весь бомонд сегодня на демонстрации. Потом расскажешь — завидовать будут.

Я уж не стал расспрашивать, кто такой «бомонд». И так ясно!

Только одна встреча чуть было не испортила настроение.

Когда стали раздавать флаги, шарики и портреты вождей вдруг явился еще один дядя.

— А вот и Адольф… Явился не запылился…

Один раз в Сокольниках я почему-то проснулся среди ночи. Я ведь сплю за шкапом. А ночью меня еще загораживают ширмой. А родители спят вон там, в другой части комнаты. Между печкой и роялем. Чтобы меня не разбудить, они говорят по ночам шепотом. Отец опять рассказывает про тюрьму.

— …Первый следователь был, эт-самое, настоящий босяк. Он не допрашивал, он просто бил. А его начальник, когда заходил в кабинет говорил одно и тоже: «Бить, бить и бить. Пока не подпишет…»

…И можешь себе представить, били без остановки. А к утру следователь вдруг заявил: «Я сейчас устрою тебе очную ставку, сука упрямая. Ты у меня еще попляшешь». И тут приводят в кабинет Адольфа. Ну, ты знаешь Адольфа…

Мама Адольфа знала, потому что он был женат на сводной сестре нашей тети Муси. Я тоже знал эту сестру Лизу, которая тараторила как пулемет и устраивала на елку в Дом работников искусств.

— …Когда его втащили и поставили к стенке, я, эт-самое, его сначала даже не узнал. Лица на нем не было — кровавый блин. Глаза выкатились. Брюки свалились. Он их все время одной рукой подхватывал, эт-самое. Представляешь картинку! Этот пижон с иголочки, со спущенными штанами… У нас прежде всего отбирали ремни, эт-самое, чтобы никто сам не повесился…

Отец даже захохотал, а потом закашлялся. Но мама не рассмеялась.

— …Адольф тут же стал кричать: «Это он меня завербовал, это он! А я не хотел, я за советскую власть горой. Товарищ следователь! Это он меня вербовал. Я вам докладывал, товарищ следователь…» — «Я тебе не товарищ, сука продажная, — закричал мой босяк. — Я тебе гражданин следователь!»

…И в подтверждение припаял сапогом ему по яйцам, эт-самое.

Папа опять хохотнул. Мама шикнула:

— Тише ты, ребенка разбудишь. Не надо ему знать такие вещи…

Я лежал тихо как мышь и не понимал, почему отец смеется.

Взрослые вообще часто смеются, когда надо плакать.

Папа тихонечко, уже почти что шепотом продолжал:

— Ну видишь теперь, Константин Бенцианович, отпираться бесполезно. Хочешь, позвони своему сынишке? Ладно, сейчас поздновато. Утром я тебе разговор устрою. Итак, дорогуша, я за тобой записываю: «Был наймитом английской разведки и вовлек в преступный сговор…»

…И вот, после Адольфа, я тогда расписался и попросил воды.

…Мне дали целый графин, и я, эт-самое, тут же вылил его на бумагу. Испортил им весь спектакль… Ну, и…

Папа опять захихикал.

— …Потом извинились и сказали: «Ваш следователь вчера расстрелян как враг народа».

Я был уверен, что гада хлопнул товарищ Сталин собственноручно, когда узнал, какие безобразия творили с моим папой на Лубянке.

И вот теперь этот Адольф перся к нам наодеколоненный, расфуфыренный, с красным бантом. Как ни в чем не бывало.

— Здравствуй, Костенька!

Он смотрит на папу как-то жалобно и протягивает руку.

— Здравствуй, Адольф, — отвечает папа, но руки не подает и отворачивается.

А ведь маме он сказал тогда ночью, что на Адольфа зла не держит. Любого можно заставить подписать всякую ахинею, если долго бить «сапогами по яйцам».

Адольф покрутился рядом с нами и куда-то исчез.

Демонстрация вышла очень красивая и веселая. Из-за того что весна случилась рано и деревья уже распустились.

В колоннах несут не только флаги, шарики, портреты, но и березовые веточки. И когда мы выходим на Красную площадь, она — вся зеленая.

Папа посадил меня к себе на плечи, чтобы я рассмотрел на Мавзолее всё наше родное советское правительство. Больше всего хотелось увидеть товарища Сталина, но никто не знал, будет он стоять на трибуне или не будет.

Я оказываюсь выше всех на площади. Поэтому спрашивают у меня — есть ли товарищ Сталин или нет?

Я как дурачок брякаю:

— А какой из себя товарищ Сталин?

На меня цыкнули:

— В фуражке он, в серой фуражке!

На трибуне много людей. Мы идем всё ж-таки далеко от Мавзолея и разглядеть трудно.

Вдруг один человек на трибуне поднял руку. И вся площадь как завопит!..

— Товарищу Сталину ура! Сталину ура-ура-ура!..

Тут я понимаю, что дядя с поднятой рукой это и есть «дорогой товарищ Сталин в серой фуражке».

Но мне почему-то показалось, что фуражка на нем была белая. Он машет рукой вот так, и весь народ задыхается от радости.

Я тоже ору как резаный:

— Ура-а-а!..

При этом размахиваю руками и дрыгаю ногами. Чуть было не свалился.

С этого момента я полюбил товарища Сталина. На всю жизнь.


На семейном совете решили отправить в Чкалов к дяде Павлуше с тетей Машей: меня с мамой, Наташку с тетей Ирой, Адельсидоровну с Бориспалычем.

Дядя Леня собирался приехать через несколько дней. Папу не отпустили с работы. А Лизаветниколавна, Аня, дядя Жорж с тетей Мусей, дядя Сережа с тетей Галей — все решили пока оставаться в Москве и не затруднять без того тяжелое положение дяди Павлуши с тетей Машей, на которых обрушивалось целое семейство. Хотя мы принимали их в Москве каждый год как дорогих гостей.

Теперь было неизвестно, как они встретят нас.

— Что вы говорите! Павлушка только обрадуется, — говорит дядя Леня.

— А Марипална? — возражает тетя Ира.

— Ведь люди так меняются во время войны, — сжала губы Адельсидоровна, — Но других варьянтов нет!

— Как его называется, хорошие люди есть везде, — закругляет разговор бабушка Лизаветниколавна. — Поезжайте с Богом. А мы тут за вас будем молиться.

Она сшила мне рюкзачок из сурового полотна. С кармашком. А я положил в него целую пачку стрел с наконечниками от карандашей. На случай обороны. Аня накупила кучу конфет. Даже мои любимые «мишки». Дядя Сережа подарил стеклянную фляжку, и тетя Галя сварила клюквенный морс — вдруг захочется пить в дороге.

— Нормальная эвакуация, — заявил дядя Леня.

И мы поехали.

Эвакуация

Эвакуация — это когда можно ехать в поезде без билета.

Эвакуация — это когда в вагоне не то что сидеть — стоять негде.

И даже если ты захочешь упасть, то останешься стоять, потому что и на полу места нет и под потолком на третьей полке висят между чемоданами люди.

Эвакуация — это когда поезд трогается, когда хочет, и останавливается, где ему вздумается.

Эвакуация — это когда нельзя нигде ни поесть, ни попить. А если захочется «по-маленькому» или даже «по-большому», надо целый час пробиваться по головам в тамбур, а потом ждать, когда поезд остановится. Тут важно быстренько соскочить, сделать свои дела прямо под колесами и бежать обратно. Потому что поезд тебя ждать не будет и может тронуться без свистка.

Эвакуация — это когда поезд дергается десять раз и только потом едет. Потому что на одном паровозе столько висит вагонов и нельзя рассмотреть, где начинается состав, а где кончается.

В эвакуации главное не отстать от своего вагона, потому что потеряться — пара пустяков. И потом ищи-свищи ветра в поле.

В дороге сразу становишься серьезным человеком и начинаешь соображать.

Дедушка все время молчит. Когда ему совсем плохо, кряхтит. Черный пиджак он снял, брюки у него не на ремне, а на подтяжках, засунуты в сапоги с галошами. Галоши он не снимает даже ночью, потому что боится их потерять в этой толчее. Его пристроили к окошку. Но окно закрыто на двойную раму, и открыть его не получается. Проводников нет, а дышать нечем.

Ночью кто-то догадался и разбил окно. Сразу стало легче. Но теперь боимся, что на станции кто-то влезет.

— Эвакуация — это тихий ужас, — все время приговаривает Адельсидоровна. — Лучше было умереть в Москве…

Лично я так не считаю, потому что мы все-таки едем. И начинаем новую жизнь. По крайней мере, лучше, чем загорать все лето на даче!

За пять дней в жестком бесплацкартном вагоне мы все перезнакомились и голова распухла от разных рассказов. Хотя запомнить их совершенно нельзя — на голодный желудок, во-первых, и еще потому, что поезд все время дергается как ненормальный. Теряются вещи, падают дети с верхних полок, горят какие-то «буксы». На каждой станции нас собираются отцеплять. Закрываю глаза и молюсь, как учила бабушка:

— Господи! Исусе Христе! Помоги этим «буксам» дотянуть до Чкалова…

Открываю глаза: жарища, как в печке! Вонь, как на помойке! Скандальничают — как на базаре! И никто не помнит, о чем он говорил пять минут назад. Просто болтают без умолку, не обращая внимания, слушают тебя или не слушают.

— Люди разговаривают сами с собой, наверное, чтобы отвлечься от всего этого кошмара.

Так сказала моя мама.

А тетя Ира считает:

— Люди много говорят, чтобы меньше хотелось курить.

Она единственная в нашем вагоне еще может шутить.

Наташка писается и какается на газетку.

А я веду себя совсем как большой.

Стеклянная фляжка в рюкзачке с грохотом взорвалась уже на вторую ночь и облила всё купе красным морсом. Сначала испугались, что началась бомбежка. А потом, смеялись… целый час.

Эвакуация — это когда в бесплацкартном вагоне взрослые люди готовы съесть друг друга и все-таки друг другу помогают.


Поезд опоздал на целые сутки, и все равно на перроне нас встречает дядя Павлуша. У него с собой автобус из театра, в который мы благополучно грузимся и отправляемся на новую квартиру. А люди на вокзале остаются сидеть на своих узлах и чемоданах. Они там сидят сейчас и нам завидуют. Никто их в Чкалове и не ждал.

— Несчастные беженцы, — скорбит Адельсидоровна, ласково поглядывая на Павлушу.

Все-таки нужная вещь родственники, особенно во время войны.

В Москве дома я слышал еще давно такой разговор:

— Что потянуло на Урал Палборисыча? Надо быть ближе к Москве, чтобы тебя заметили…

— Опять интриги Марии Павловны. Она может играть только первые роли. А на карьеру Павлуши ей наплевать.

— …Зачуханный, замызганный, серо-буро-малиновый, ну сразу видно — захудалая провинция, — критикует тетя Ира в автобусе.

Все ж таки взрослые не умеют радоваться жизни и постоянно брюзжат, заметили?

— Лучше, чем Лосинка, — без капельки сомнения утверждаю я.

Окна раскрыты, нет бумажных крестов. Значит, налетов здесь не ожидается. И мы будем жить опять в мирное время.

Легко на сердце от песни веселой.

Она скучать не дает никогда.

И любят песню деревни и села,

И любят песню большие города.

Это орет репродуктор на всю привокзальную площадь…

Шикарная квартира

Может, Прошлое, только прикидывается Прошлым… А на самом деле, если хорошенько зажмуриться — вот оно! Туточки! Самое что ни на есть — Настоящее…


Теперь мы живем на Советской улице, на углу. Дом четырехэтажный, новенький, с иголочки. Снаружи желтый, а со двора кирпичный. Вход с улицы заколочен. Так что ходим через двор.

Поднимаешься по лестнице, можно через две ступеньки, на третий этаж и справа большая дверь из двух половинок.

Открываешь одну половинку и входишь в холл. Так называется большой коридор. Прямо две двери. Слева комната, где живет тетя Маша с дядей Павлушей и Микешка. Микешка — карликовый шпиц.

Он все время тявкает, но не кусается.

Тети-Машино и дяди-Павлушино окно выходит во двор.

Справа — наша комната. Окно прямо на улицу. Тут мы устроились вчетвером — мама, тетя Ира, Наташка и я. Бабушка с дедушкой поживут в комнате у двери направо. Трехкомнатная квартира — это не шутка!

Налево — кухня, где хозяйничает домработница Машка. Она глухая от рождения. И слышит только то, что ей говорит тетя Маша. Спит Машка на сундучке, в углу. На кухонном столе — две керосинки. На стене полочки с посудой. Под окном шкаф для продуктов. У этой стенки маленький столик и три табуретовки.

А большой обеденный стол вынесли в коридор. Так распределила все сама тетя Маша.

— Судя по лицу, наш приезд ей не очень понравился, — тихонечко сказала вечером Адельсидоровна. — Но она терпит, потому что война… И мы все ж таки — близкие родственники.

— Только по линии Павлуши, — ехидно добавила тетя Ира.

Еще есть ванная комната с колонкой. Если ее натопить дровами, получится горячая вода. Уборная отдельно, рядом с ванной. Печек нет. В каждой комнате — железные батареи. Зимой заработает котельная во дворе, и будет тепло. Надо же! А у нас в Москве везде печки. И в Сокольниках, и на Никицкой. Вот вам и «захудалая провинция»!

— По нынешним временам просто шикарная квартира, — сказала Адельсидоровна, когда мы вошли сюда первый раз и осмотрелись. — Жалко, что нет телефона.

Как будто у нее в Лосинке есть телефон! А потом, кому звонить, когда мы все теперь живем вместе.

Обедать мы будем на кухне отдельно. В очередь. Так удобнее, решила тетя Маша с самого начала. Для них обед будет готовить Машка — домработница. Она умеет делать щи и котлеты. А у нас готовить будет — то бабушка, то мама, то тетя Ира.

Дедушка обед готовить не будет. Он должен гулять и дышать свежим воздухом.

Когда после революции всех «буржуев» стали сажать, дедушка взял билеты на поезд и полгода ездил во Владивосток и обратно. Тогда у него мозги и заболели. Зато дедушку оставили в покое.

За хлебом «в магазин напротив» сбегаю я. И еще я буду учить Наташку ходить ногами по комнате. А то она пока только ползает.

Мебель у нас из театра — реквизитная, что осталось от старых спектаклей. Видите, на каждом стуле даже есть номерок.

В нашей комнате посреди поставили буфет. Сразу получилось две половинки. На одной мы с мамой, на другой тетя Ира с Наташкой.

И еще в нашей комнате есть балкон. Балкон выходит прямо на Советскую. В Москве у нас нет балкона. Ни на Никицкой, ни в Сокольниках.

А балкон очень удобная вещь летом. Когда жарко, можно выйти и подышать свежим воздухом. Тетя Ира и мама уходят на балкон покурить.

Тарелка радио висит в коридоре, и мы будем слушать, как идет война.

— В Чкалове пока еще войны не чувствуется, — говорит дядя Павлуша. — Но приемники пришлось сдать.

Ничего страшного. У нас и в Москве приемника не было.

Мне в Чкалове всё понравилось.

Только глухая Машка ворчит ни к селу ни к городу:

— Эх, горе луковое, вакуированный… Понаехали тут, черти. Вся жизнь наперекосяк…

Ни фига себе?! Буду я с ней еще чикаться!

И тут же помчался во двор.

Чужарь

Во дворе ребята играют «в войну». Как в Москве. В тени на лавочке сидит мальчик постарше. Все бегают в трусах и в майках. Он сидит в длинных брюках. На голове — драная папаха. Через плечо — военная сумка. Правда, как все, босиком. Нога на ногу. На столе перед ним лежит карандаш. Он курит папироску и всеми командывает. Вылитый Чапай. Как в кино. Только без усов.

— Откуда, чужарь?

Это он меня спрашивает. Я подхожу.

— Я с третьего этажа.

— Я тя спрашиваю — откуда свакуировали?

— Из Москвы.

— Ага, значит, столичный фрукт. Курить хочешь?

— Не-а…

— Ага, хочется и колется, да мама не велит. Ну и зря. А воевать будешь?

— Буду.

У меня на голове белая дачная панамка. Война идет уже две недели, а я, видите ли, в панамке! Безобразие полное!

— Эй, Петька! Гони сюда.

Подходит «мальчик-с-пальчик». Совсем мелюзга.

— Ну-ка, дай ему в лобешник.

Это он мне приказывает. Чувствую, щеки раскаляются, как сковородки.

— Драться… не буду.

— Это еще почему? — удивляется командир.

— Бабушка маленьких обижать не велела.

— Мировецкая у тебя бабуся, — сплюнул Чапай. — Тогда борись.

Я запихнул свою панамку в карман, и мы кинулись друг на друга. Боролись по правилам. Как показывал в Москве дядя Сережа. Я его сначала на землю свалил и чуть-чуть не положил на обе лопатки. Но тут он выскользнулся «каким-то макаром» и сел на меня верхом. Вот тебе и «мелюзга»!

— Лады, — говорит командир. Ты иди, Петька! А мы тут побалакаем чуток. Меня Котиком зовут. А тебя?

Я называюсь.

— Мама у меня Нина Георгиевна, а папа Константин Борисович. А заехали мы в двадцать вторую квартиру, на третьем этаже, к Павлу Борисовичу…

— Ага. Теперь будешь в моем отряде, Москва. Что привез?

Я перечисляю все мое богатство: перочинный ножик, стрелы с наконечником, кожаный футбольный мячик и конфеты «мишка». Насчет альбома с марками, я пока говорить не стал.

— Тащи все в общий котел, — заявляет Котик.

Я мигом сбегал и принес.

— Сразу бойцом принять не могу. Испытать надо. Сначала походишь новобранцем.

Я согласился и не думая.

— Вечером на Урал пойдем. Скупаемся.

— Я плавать не умею.

— Эх, ты! А еще «Москва»! Не умеешь — научим. Не хочешь — заставим. Не дрейфь, пацан! Победа будет за нами!

— Я не дрейфлю. Только мне со двора уходить пока нельзя.

Котик зыркает строго и подзывает ребят:

— Слушай сюды, пацаны. Это теперь наш кореш. Звать — «Москва».

«Пацаны» смотрят на меня с интересом.

— Кто тронет — будет иметь дело со мной. Ясно? Принимать будем по всей форме, когда испытание пройдет. Теперь айда на речку.

И они с гиком умчались, а я полетел домой. Через две ступеньки! Чувствую себя — на седьмом небе. Шутите? Еще утром я был никому не нужный «фрукт», просто «вакуированный». А теперь за меня Котик и вся его команда.

На стенке хрипит тарелка: «…От Советского информбюро… — В тарелке все время что-то обрывается и булькает. — …Наши войска оставили…»

— Какой замечательный голос! Прямо как у Шаляпина! Это Левитан, да? А читает одни неприятности. Может быть, он не еврей? — Это говорит Адельсидоровна.

Так я узнал, что на радио есть дядя, который читает только то, что ему скажет лично товарищ Сталин. А положение на фронте, непонятно почему, меняется только в худшую сторону. И Левитан тут ни при чем.

Фронт быстро подкрадывался к Москве.

По радио запели песню:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой…

Слова сами запоминались, потому что песня поднимала настроение, даже у мамы.

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой…

Лето покатилось быстрее паровоза.

Во дворе я перезнакомился со всеми и даже бегал два раза на речку. Тайком от мамы. Потом меня приняли в бойцы. По всей форме.

В подвале горели свечки, и я давал клятву.

— Теперь, ешь землю, Москва! — скомандовал Котик.

Земля была грязная, но я честно прожевал и проглотил целую горсть.

Первого сентября я пошел в третий класс. Моя вторая школа, как нарочно, оказалась против Драмтеатра.

Драмтеатр

Я давно уже знаю, что есть большая жизнь, а есть — маленькая. Про необыкновенную героическую жизнь можно прочитать и в газетах, и книгах. Даже в кино показывают!

Про мою жизнь никто писать не будет. Потому что никому моя жизнь не интересна. Кроме меня, канешно.

Там, в большой жизни идет война и каждый день сам собой входит в историю. Наша жизнь ни в какую историю не входит. Ей там просто делать нечего.

Канешно, мне лично хотелось бы попасть в историю. Но пока я для этого еще маленький. А взрослые, может, и могли бы жить в большой жизни, но в Чикалове такой жизни нет, и поэтому мои родственники и знакомые живут «помаленьку», как все самые обыкновенные люди.

А еще я знаю, что есть другая жизнь. В театре. И в театре жизнь в сто раз интереснее.

— Театр — настоящий гадюшник. Все едят друг друга.

Это мне объяснили дома.

Особенно хотят съесть тетю Машу с дядей Павлушей. Потому что тетя захватила все главные роли, а дядя ставит только спектакли для тети Маши.

Один раз устроили целое собрание, приехал даже бывший директор театра Незнамов — теперь он в обкоме «большая шишка». Все стали пальчиком показывать на дядю Павлушу с тетей Машей и обсуждать поведение главного режиссера, который не понимает текущего момента и ставит спектакли, не отражающие нашу героическую современность.

Когда собирается вся труппа, землетрясение начинается с самого утра.

Дядя Павлуша занял ванную на целый час, соскабливая свою щетину безопасной бритвой. И все-таки дважды порезался. Пришлось применять «квасцы» для остановки крови и надеть белую рубашку с галстуком.

— Когда мужикам надо скрыть свои грехи на лице, они сваливают все на квасцы, — сказала тетя Маша и рассмеялась. Все очень нервничали.

Бабушка уже подарила мне старый дедушкин «жилет». Но я еще не знаю, когда мне понадобится бритва.

Репетиция

Вечером, за семейным чаепитием тетя Маша с дядей Павлушей изобразили весь этот спектакль в лицах.

Актеры хватали роли, как вермишель на базаре. А тех, кто не занят в спектакле, могли сократить и лишить брони. И тогда можно было загреметь прямым ходом на фронт. А на фронт, как я заметил, торопились не все артисты.

Я представляю себе весь этот цирк в театре.

— Наполеон, конечно, может быть евреем, но Кутузов!.. Это полный нонсенс. Кутузова играть может только абсолютно русский человек, без всяких примесей! Это даже царь Александр Первый, человек недалекий и страшный бабник, понял и поэтому поменял Барклая на фельдмаршала Кутузова, — заявил Немчинов.

— Правда, мнение царя неактуально сейчас, в советское время, но сам факт исторический! — поддержал Побегалов, который уже играл царя Петра Первого в пьесе «Шут Балакирев».

Дядя Павлуша согласился. Тем более что тете Маше это никак не угрожало. Она и не собиралась играть одноглазого Кутузова. Ее вполне устраивала Надежда Дурова.

Тем более в голубом гусарском мундире с золотыми нашивками, как было непременно заявлено сразу, еще до всяких репетиций.

Так роль Кутузова достается Агееву, который живет в нашем доме, но в соседнем подъезде.

— Этот Немчинов — типичный антисемит! — вспыхнула тетя Маша.

— Я встаю и говорю…

— Павлуша говорил блестяще!

— Я говорю, что готов с величайшим удовольствием поставить спектакль о нашей героической современности, но покажите мне такую пьесу! Тут встает Агеев, приличный человек, как мы все считали, и хороший актер, и вдруг заявляет, что я и классику выбираю только для Некрасовой.

— Вот от кого я не ожидала удара в спину, так это от него!

— Простите, я говорю, но в «Хозяйке гостиницы» целых четыре мужские роли, и разве их играет Некрасова? В зале хохот!

— Тут встает Олегов и заявляет: «Нам нужны такие пьесы, с которыми мы могли бы поехать на фронт!»

— Как будто никто не знает, что он пьет и бьет жену.

— Нет, но вы только послушайте, вот чего я никогда не ожидала, встает Куликовский…

— Как, дядя Миша? — с ужасом говорю я.

— Да! Твой любимый дядя Миша начинает нести такую околесицу, такую околесицу! Но ведь Павлуша для него поставил специально «Алеко Дундича»! Неблагодарная скотина! А Побегалов блестяще играет Петра в «Шуте Балакиреве», но тоже недоволен!

Дядя Павлуша помчался за валерьяновкой и выпил целый стакан.

— А эта, простите за выражение, сучка Мэри из соседнего подъезда! Ей-то что надо? Весь город знает, чем она занимается, с тех пор как от нее сбежал муж на фронт.

— У нее овчарка немецкая, — уточняю я в разговоре.

— А детям вообще давно пора спать! — вспоминает тетя Маша.

Так я не смог дослушать до конца, как разворачивалось это грандиозное сражение, где наш Павлуша одержал полную победу над врагами. Засыпая, я сквозь щелочку в двери слышал, что выступил сам Незнамов и сказал, что Некрасову любит весь город и только она делает сборы.

А насчет репертуара, надо безусловно крепко подумать, потому что текущий момент требует поддержать на сцене нашу героическую современность…

Глухая Машка тоже встряла в разговор и проворчала невпопад:

— Если он станет ихних слушаться, Мария его сжуеть.

— Прекрати нести чушь, дура, — тут же отрезала Марипаловна.

— Я всегда говорила — театр, это большой гадюшник, — повторила тетя Ира.

Премьера

«Незнамов из обкома» припер через несколько дней в театр целый чемодан жалоб на главного режиссера и на буфетчика.

Про буфетчика, который разбавляет пиво сырой водой прямо из под крана, говорили давно. Хотя он был абсолютно не еврей, а, скорей всего, башкир или даже татарин. Пиво в буфете — был самый больной вопрос для театра во время войны. Писали, что под личиной буфетчика скрывается настоящий «враг народа». С этим трудно было не согласиться. Тут уж «еврей Кутузов» отошел на второй план.

Тем более что Агеев, который жил с нами в одном доме, но в соседнем подъезде, даже на репетиции прекрасно сдавал Москву на совете в Филях. И даже плакал по-настоящему после Бородинского сражения. Об этом целый вечер с восторгом рассказывали дома. Таким образом, больной вопрос с репертуаром в театре был решен. Окончательно и бесповоротно.

Буфетчику пригрозили увольнением, но не уволили, потому что только он знал, как получить зимой бочку свежего пива прямо с завода.

За это вся дирекция завода сидела на премьерах в первом ряду. Вместе с расфуфыренными женами. Как отмечали на нашей кухне.

Вечером на спектакли меня, канешно, не пускают. Даже «по блату». Но днем после школы я часто сижу на репетициях.

Когда стали готовить «Надежду Дурову», тут уж я расстарался вовсю, чтобы не пропустить ни одной репетиции.

Надо же! Девчонка не испугалась самого Наполеона, переоделась в военный костюм своего брата и пошла воевать на фронт. И это не выдумка, а исторический факт, без дураков.

Мне пьеса жутко понравилась, хотя все артисты почему-то заговорили стихом. На время интриги в театре прекратились. Тем более что играть в войну пошла вся мужская половина труппы. А для тети Маши пошили такой блестящий голубой костюм, что все сразу поняли, какая замечательная фигура у нашей девушки-гусара. И какая она молодая и красивая, несмотря на возраст. А Марипаловне, по моим подсчетам, уже стукнуло не меньше тридцати!

Репетировали днем и ночью. Я был на седьмом небе.

Всю пьесу я вызубрил наизусть, и, если бы попросили, я мог бы повторить слово в слово и за Кутузова — дядю Агеева, и за дядю Мишу Куликовского. Он тетю Машу на дуэль вызвал, а она вдруг мышь увидела — и в обморок. Ка-а-ак шмякнется! Оказывается, Надежда Дурова, самая храбрая девица на войне, мышей боялась, как мой папа.

А на сцене тетя Маша мне даже больше нравится, чем в жизни. Она в «Хозяйке гостиницы» так здорово расправляется с этим кавалером Побегаловым.

И в «Парне из нашего города» ее засыпают цветами на каждом спектакле. «Парня» представляет дядя Олегов. У него подбородок с ямочкой, и все девчонки в городе от него без ума — утверждали на нашей кухне.

А у тети Маши «шуры-муры» с дядей Мишей Куликовским. Как говорили в театре злые языки.

Но Палборисыч об этом ничего не должен знать, потому что может расстроиться. Он и так очень нервный. Гуляет с Микешкой и все время делает рукой вот так. При этом рот у него съезжает набок. Это называется «тик». А «тик» у него от революции и от того, что может потерять «бронь».

Дядя Миша часто приходит к нам репетировать, когда дядя Павлуша в театре. Они запираются в комнате, и тетя Маша говорит, чтобы им не мешали. Я им не мешаю. Потому что дядя Миша обещал взять меня с собой на рыбалку. Репетируют они всегда без слов, молча.

В театре всё понарошку. Стены понарошку. Окна понарошку. Жизнь понарошку и смерть — невсамделишная. Вот и хорошо! Ну кто бы пошел в театр, если бы там убивали по-настоящему!

Я сижу в темном зале часами. Меня никто не видит. А там на сцене бегает дядя Павлуша и показывает, как надо играть. А потом артисты повторяют одно и то же, одно и то же. Пока дядя Павлуша не скажет:

— Как говорил Станиславский — теперь верю!

Тетя Маша капризничает:

— Палборисыч! Может, хватит на сегодня, я устала.

И репетиция тут же закругляется.

А через месяц — премьера.

С самого утра дым коромыслом. Все как ужаленные. К тете Маше не подходи, дядю Павлушу — не тронь! Мы — ниже травы. Даже Наташка перестает плакать.

Вечером мы сидим и ждем. К ночи врывается тетя Маша с цветами. У нас появляются гости. Все поздравляют тетю. Дядя Павлуша рассеянно кивает. Гости садятся за большой стол в передней. Откуда-то появляется бутылка шампанского. Кричат, целуются. Как будто и нет никакой войны. Первый тост — за товарища Сталина и нашу победу. Это как пить дать.

Мне наливают в бокал капельку, и я пью со всеми, как большой.

Сначала я не мог понять, почему люди воюют. Думал — из интереса. Как мы, дети. Только у нас рогатки и деревянные сабли, а у взрослых — пушки, танки, самолеты. У нас убивают понарошку, а у них убивают до смерти.

Мы с ребятами голову сломали. Думали, что с Гитлером делать, когда война кончится и его товарищ Сталин наконец поймает.

Котик предложил — посадить его, окаянного, в стеклянную клетку и возить по всей стране, пока не сдохнет. И чтобы каждый мог подойти и плюнуть в этого черта. Вот будет здоровски!

Я себе эту картинку ясно нарисовал. Представляете? Сначала идут барабанщики. Много-много барабанщиков — цельный оркестр. Потом едет по Советской тележка с клеткой. Сама едет — без никакой лошади. По бокам — караул! Сабли наголо! А кругом народ — тьма-тьмущая. Фашист с усиками кричит из клетки: «Хайль Гитлер!» А народ подбегает и плюет. Харкает прямо в лицо этому гаду. Ну как вам моя картинка?

Мы во дворе даже тренироваться стали — кто дальше заплюнет. Дальше всех у Котика получалось…

Бои местного значения

Нащет Гитлера, знаете, это вопрос будущего, а у нас, под боком, есть настоящий враг. Это Секиль.

Он ходит в летчицкой шапке, и кожанка на нем летчицкая. У него своя команда, а у нас своя. Во двор он к нам не сунется. Это ясно. А вот на улице?! До перекрестка наша территория, за поворотом до Урала — ихняя. Весь вопрос в том, кто главный на всей улице. Мы считаем — Котик, а они — Секиль. Я даже не знаю, пионер он или нет.

Во дворе вообще никто не думает про пионерский отряд. Даже не спрашивают, еврей ты или нет. Какая разница, если ты все равно вакуированный? Главное — ты за «Форштад» или за «Аренду».

Все мальчишки города Чкалова делились четко. Тут можно было погореть ни за что ни про что, если ошибешься с паролем. Я так однажды здорово влип, когда ко мне первый раз подошел Секиль со своей командой и спросил:

— Ну, пацанчик, ты за кого? За «Форштад» или за «Аренду»?

А я еще не знал, что надо говорить и ответил наобум: за «Аренду». И тут же схлопотал в ухо. После той трагической ошибки Секиль гонялся за мной целый год. Выручали только быстрые ноги. Я ведь лучше всех бегал «в колдунчики» еще в Сокольниках. А «в колдунчики», знаете, каким надо быть вертким, чтоб тебя не осалили? Раз — сюда, потом раз — туда! Сразу запыхаешься. Интересно, играл товарищ Сталин «в колдунчики», когда был маленький? И спросить не у кого.

— Имей в виду, по уху можно схлопотать в любом возрасте, — так сказал дядя Леня.

Только теперь я понимаю, какой это был умный человек.

Хотя тетя Ира всегда считала, что дядя Леня не такой умный, как дядя Митя. Тогда, я не понимаю, зачем тетя Ира вышла замуж за дядю Леню, если дядя Митя умнее дяди Лени?

Вечно эти взрослые что-нибудь напутают, и мы, дети, должны за них расхлебывать. А жить когда?

Ну, так вот. Я решил на всю жизнь уже никогда не торопиться с ответом. Сначала надо крепко подумать. Кто свой, а кто чужой. Где «Форштад», а где «Аренда».

Да еще этот Секиль все дороги перекрыл. То из магазина выскочит, то прямо из-за угла!

У нас в городе шла будь здоров какая война!

Может, и у взрослых такая же катавасия? Мы считаем, что главный — товарищ Сталин, а немцы считают, что главный — товарищ Гитлер.

— Все евреи рвутся в начальники. Другим — ходу не дают. Из-за них весь сыр-бор, — авторитетно сплюнул сквозь зубы Котик. — Возьмем за пример: ихний Иуда подсуетился и на Христа нашего настучал. Чтоб на его место сесть. Это уж как пить дать!

— Когда? — ошеломился я.

Делаю вид, что про Иуду слышу первый раз.

— Когда, когда — в позапрошлые года!

У нашего командира все сведения из первых рук.

Я повторил дома слова Котика. Но Адельсидоровна возмутилась:

— Тогда почему-таки народ выбрал на первую роль товарища Ленина, а не товарища Троцкого? Имей в виду, Троцкий был стопроцентный еврей. Это он выиграл революцию в Петрограде.

Бориспалыч добавил, наверное из газеты:

— После Гражданской войны он поставил в Москве памятник Иуде «как первому борцу за освобождение рабочего класса».

Значит, опять нескладушки-неладушки! Надо бы у взрослых этот вопрос до конца выяснить. С женщинами говорить о серьезных вещах бесполезно. Таисия в школе только раскричится: Не ее это «собачье дело».

Не ее дело… Не ее дело… А чье это, с позволения сказать, дело? Дедушку не спросишь, он будет нервничать. От нервов может быть даже удар в голову. Павлуша закончил два института и самый образованный в нашей семье, но он занят своей новой постановкой с тетей Машей. Когда придет случай, я обязательно выспрошу у дяди Лени насчет евреев, Иуды и товарища Троцкого. Все-таки он сам скакал на коне в Гражданскую войну и должен разбираться в людях.

Дядя Павлуша вечером сказал:

— За что я безумно люблю театр? На сцене самый последний дурак может оказаться великим умником. А самый большой подлец может объявить себя Пророком или даже Верховным главнокомандующим.

Я не знаю, кого он имел в виду.

По радио передавали плохие новости. От Ани мы получили первое письмо.

Первое письмо от Ани

Письма из Москвы приходили редко. Даже не каждый месяц. Каждый месяц только приходили телеграммы от папы: «Все в порядке целую Костя».

В телеграммах ни запятых, ни точек не пишется. Для экономии. Вот бы в школе так сделали, для экономии!

Но понять из телеграммы ничего нельзя, какой там в Москве порядок. А вот когда приходили письма от бабушки Лизаветниколавны или от Ани — все становилось ясно. Поэтому писем ждали все с нетерпением и на дню по два раза спрашивали.

Приходит мама с работы и первым делом спрашивает:

— Приходили письма?

Как будто письма сами ходят!

Бабушка приходит с базара и тоже спрашивает у меня, а нет ли письма.

Дедушка приходит с прогулки и спрашивает только про последние известия по радио. Про письма он никогда не говорит. Дедушку интересуют только сводки Совинформбюро и газеты. Даже любимый Карл Маркс отошел теперь на второй план.

Бабушка ему не раз выговаривала, чтобы он бросил читать газеты, потому что от газет портятся глаза. И повышается давление.

И вот наконец пришло письмо. Даже целых два.

Бабушка написала коротенькую записочку. Она волнуется, как я учусь. И как я ем. А про себя ничего не написала. Зато Аня расписала все, и мы узнали, какая у нас героическая бабушка.

Мы сидим вечером вокруг коптилки, и мама читает в третий раз письмо от Ани:

«…Москву стали бомбить сразу, как только вы уехали. Почти каждую ночь. В бомбоубежище никто не ходит».

— Наверное, сидят в темной комнате под сводом. Думают, что свод непробиваемый, — замечает дядя Павлуша.

«…Дежурим в подъезде и на крыше. На днях наша бабушка залезла на чердак и тушила там зажигалки в кадушках с песком».

— Уж как она их тушила, я даже представить себе не могу. Лопаткой или руками? — удивляется мама.

«…Елизавета Николаевна сама погасила уже восемь зажигалок. Поэтому наш дом и не загорелся. А вот в большой дом, который выходит на улицу против Театра Революции, попала фугасная бомба. Сережа сидел в этот момент на крыше и как закричит: „Упал большой дом… Упал большой дом!“».

— Они хотели, наверное, разбомбить Театр Революции, — решил дядя Павлуша.

Про Театр Революции постоянно говорят в нашем доме. Потому что там работает актриса Бабанова, которая играет в «Собаке на сене». Но это еще надо посмотреть, кто лучше — тетя Маша или Бабанова?

Во всяком случае, в «Революцию» немец не попал, как пишет Аня. Вот «Вахтангова» на Арбате разбомбили.

«…А… еще упала бомба на Тверской бульвар, прямо в памятник. Тимирязеву оторвало голову, и она улетела на крышу».

— Представляю, что они там переживают сейчас, — захныкала Адельсидоровна.

Но главное — наша бабушка Лизаветниколавна даже в такой исторической обстановке не растерялась, а потушила восемь зажигалок. Просто уму непостижимо!

Вообще все решили, что с моей бабушкой творится что-то несусветное. Она теперь не ругает товарища Сталина и всю советскую власть. А ругает только Гитлера.

Когда я крепко сплю, ко мне заглядывает Лизаветниколавна.

Потом, из Аниного письма, я узнаю, что на Москву в ту ночь опять был налет. Попали в консерваторию. Но с «обратной» стороны.

Мама, канешно, ужасно расстроилась. Оказывается, она и училась там, с «обратной» стороны.

Обыкновенная жизнь

В «магазин напротив» гоняю по два раза, почти каждый день. Канешно, когда есть свободное время. Но все без пользы! На полках — хоть шаром покати. Или, по-нашему говоря, фиг с маслом.

Куда-то подевались даже соль и спички — ума не приложу.

Уже нет ни «Дели», ни «Беломора», а мама с тетей Ирой сами набивают табаком пустые гильзы.

Уже на рынке ничего за деньги не продают, а надо менять продукты на вещи. Только «вещи» очень быстро у всех кончились. Какие могут быть запасы у вакуированных?

Уже в школу приходится ходить в пальто, застегиваться на все пуговицы и заматывать горло шерстяным шарфом. Ужас какой-то!

Немец докатился почти до Москвы — все ж таки проговаривалось радио.

А в город всё наезжают и наезжают беженцы.

— Самим жрать нечего. А тут эти черти лезут. Дом не резиновый, — ворчат соседи, которые тоже откуда-то приехали, но на месяц раньше.

Тут еще армянцы подвалили скопом. Даже дядя Павлуша возмутился. А тетя Маша прямо сказала:

— Нечего делать армянам в Чкалове. Когда бегут евреи, это более-менее понятно. Гитлер их не любит. Но армяне! Как не стыдно?

Преспокойно могли сидеть на своем Кавказе. В крайнем случае, ехали бы себе в Ташкент, как делают все умные люди.

Дядя Леня сначала привез из Москвы для Наташки кроватку. А потом поехал в Ташкент «прибарахлиться». Оттуда он приволок целый чемодан с круглой резинкой. Для рогаток она не годилась.

А вот бабушка Адельсидоровна, несмотря на свой тромбофлебит и благородное воспитание, идет каждое утро на базар с мотком резинки и выменивает его на продукты.

Однажды я пошел вместе с бабушкой и увидел весь этот цирк! За каждый метр резинки Адельсидоровна торговалась и кричала по-страшному:

— Перестаньте сказать! Какая «веровочка»? Вы растянете ее на два километра. Видели где-нибудь такую резинку? Не только трусы, даже кальсоны. Кто дура? Вы сами на себя посмотрите. Не резинка, а просто чудо. Перестаньте сказать! Это делали только до революции. Если захотите, можете повеситься. Что вы опять сказали?.. Сами туда идите. Где вас научали такому хамству?!

Я делаю вид, что это не моя бабушка. Но после базара, я стал смотреть на Адельсидоровну уже другими глазами.

Если бы не дяди-Ленина резинка, мы наверное — просто умерли с голоду.

И тут вдруг, может, потому что наша Лизаветниколавна в Москве сильно молилась, а может, и в Чкалове кто-то умный подсказал — только власти доперли и выдали карточки.

А карточки, это такие бумажки, где все написано, сколько ты должен съесть за целый месяц.

Вот: хлеба — четыреста граммов в день, мясопродуктов — кило и двести граммов на месяц… Молочных… Масла подсолнечного… Видите? Такая маленькая бумаженция — а дороже денег. Потерять — лучше сразу помереть. Чур меня, чур… Без нее вам ничего не продадут в магазине, даже если очень попросите.

Если хочете, можете посмотреть. Одним глазком. Вот. Только руками не трогать! Во время войны их выдавали всем, даже детям. Кто работал, тому выдавали рабочие карточки. Кто не работал — иждивенские. «Беспрописанным» вообще ничего не выдавали. А начальники получали литерные карточки. Но литерную в нашем доме дали только дяде Павлуше.

Наши родственники готовили теперь в своей комнате, и мы не знали, что выдают на литерную карточку. Глухую Машку бесполезно расспрашивать. Иногда они зовут к столу дедушку. Но это редко.

Наша половина жила только на то, что приносила бабушка с рынка. Но с карточками жить стало все ж таки веселее. Ясное дело — теперь не помрем! Как-нибудь выкрутимся…

Особенно тетю Машу раздражало, когда приезжали артисты из московских театров. Потому что они все только и думали, как отобрать у нашей тети главные роли.

Я говорю то, что слышал своими ушами, хотя Марипаловна выговаривала это в своей комнате дяде Павлуше шепотом.

— Артисты привыкли говорить таким шепотом на сцене, чтобы было слышно даже на галерке.

Так выразилась тетя Ира, которая нашу «примадонну» не очень любила за ее «штучки».

Но дядя Павлуша все-таки взял одну московскую актрису Орданскую и одного московского актера с веселой фамилией Вовси.

— Чтобы не осложнять обстановку, — как он объяснил нам вечером на кухне свой героический поступок.

К тому же Вовси был совсем не армянец, а скорей всего — обнакновенный еврей.

А евреям помогать во время войны — сам Бог велел.

Дядя Павлуша всегда делал смелый шаг, когда рядом не было тети Маши.

Лично мне армянцы во дворе сразу понравились. Особенно Ленка. Лена, это не девочка, а мальчик. Одна тетка во дворе сказала, что у них на Кавказе выдают имена еще до рождения. Может, думали, что выродится девочка, но получился мальчик. А переменивать имя никак нельзя. Не на базаре!

Потому что имя армянцы выпрашивают у Бога один раз на всю жизнь. Даже при советской власти.

От имени зависит судьба. А если человек «гибрид», может быть, у него должно быть два имени? И две судьбы? А может, у него вообще никакой судьбы нет? Вот уж действительно тихий ужас! «Азохенвей», как говорит Адельсидоровна. Ладно, поживем — увидим. Как сказала бы Лизаветниколавна, на все воля Божья. Но если неправильно тебя обзовут или сам потеряешь свое имя, можно даже окочуриться раньше времени.

Вот какие умные вещи можно узнать у нас во дворе, даже не выходя за ворота!

Канешно, ребята Ленку сначала задирали. Но когда он пошел стыкаться с Котиком и расквасил ему нос, его признали. Сам Котик определил Ленку настоящим пацаном и велел всем с ним дружить. А слово Котика в нашем дворе закон. Все за одного, и один за всех.

Теперь даже Секиля можно было не бояться. Во дворе я его и не боюсь. На улице — таки страшно.

А немец все пер и пер к Москве. Куда подевалась наша Красная Армия? И что себе думает товарищ Сталин? Пусть бы он вызвал стыкаться Гитлера! Один на один. Слабó?

По радио одно и то же, одно и то же. «…После ожесточенных боев наши войска оставили… И организованно отошли».

Так ведь не бывает. Все ребята это знают, потому что мы каждый день после школы играем в «казаки-разбойники» или в «Чапаева».

— Радио врет, как сивый мерин, — хихикала тетя Ира.

— Не болтайте глупостей. А то всех посадят, — возмущался дедушка.

Иногда к нам во двор приезжает командир со своим адъютантом. Верхом на лошади. Они своих лошадей привязывают к столбу посреди двора и идут домой обедать. Лошади стоят-стоят, потом как заржут, и одна вскакивает на другую. Представляете? Просто картинка с выставки! Ребята смеются как сумасшедшие. А командир пулей вылетает из подъезда с плеткой и улаживает конфликт. Но кто тут «сивый мерин» и почему он врет, как наше радио, я пока понять не могу.

Дни летят быстрей, чем до войны. Я даже не успеваю всё запомнить. Хотя моя мамина бабушка Лизаветниколавна в Москве строго наказала — запоминать, чтобы потом было что рассказывать потомкам.

Я, правда, еще не знаю, какие у меня будут потомки. Может, им и не пригодятся вовсе мои запоминания? У них будет свое время и своя война…

А вот молюсь я на ночь обязательно. Как учила бабушка: «Господи Иисусе-Христе, помогите нам разбить проклятого Гитлера… И чтоб ему пусто было на том свете».

Слышит Он меня или нет — не знаю. Может, я молюсь слишком тихо под одеялом? Все-таки я «без пяти минут» пионер. И в какой-то степени — еврей.

Домашнее задание

После обеда я сразу начинаю раскладывать тетрадки, чтобы диктант переписывать.

Арифметика — еще куда ни шло. Ну, складывать или вычитать столбиком. Это пустяшное дело. Раз, два — и готово. А диктант! Я иногда по две ошибки в каждом слове делаю.

Вот «Лук-с-яйцами» — так у нас одну девочку в классе обзывают, потому что она Лукьянова — так у нее абсолютная грамотность прямо со дня рождения. Откуда такие берутся, даже ума не приложу. Ее мама — тоже жуткая ехидна — утверждает, что ее девочка стала читать раньше, чем научилась ходить. Ну и что? А я, например, люблю, когда мне кто-нибудь читает. Самому читать как-то скучно.

Хотя мама говорит, что Пушкина читать не скучно. Скоро я начну «Дубровского». Только в школе его проходить в третьем классе не собираются.

Так вот эта — «Лук-с-яйцами»… Возьми книжку с полки и диктуй все подряд — она любое слово нарисует без ошибки. Даже тогда, когда говорится одно, а пишется совсем другое.

Например, все говорят «дарога», а писать надо почему-то «дорога». Ни фига себе! Ну кто это решил? Ему бы руки-ноги повыдергать!

За издевательство над детьми… Да еще вакуированными!

А наша Таисия только такие слова и выдумывает для своих диктантов. Делать ей нечего. Просто тихий ужас! Она вон в том доме живет. Тоже на Советской, только напротив. А ведь у нее самой тоже дети есть. Две девчонки. Правда, они пока в школу не ходят, потому что еще не выросли.

Когда диктант пишешь, даже забываешь, что идет война и международная обстановка жутко сложная. Дома надо этот проклятущий диктант переписывать каждый божий день, чтобы без ошибок. Как же без ошибок? Шиш с маслом тебе — без ошибок!

А сливочного масла в Чкалове уже давно нет. Только русское. И то на базаре за сумасшедшие деньги. Так что мы без масла сидим уже с осени. А сейчас бы его намазать на бутерброд! До войны я и понятия не имел, что если сливочное растопить, получается «русское масло».

На нем можно не только жарить, но и прямо так есть. А еще, в это русское масло можно какаву подмешать. Получится масло шоколадное. Не верите? Пальчики оближешь!

Только где эту какаву взять? Говорят, какавы в Америке — завались. Но сам подумай — где Америка, а где Россия?

Вон она на другом конце, если на карту смотреть. А вот где ЭС-ЭС-ЭС-ЭР! Бабушка Адельсидоровна до революции всю Европу обколесила, а в Америку так и не попала.

Карту эту дядя Павлуша в кухне повесил. Чтобы все видели, какие дела на фронте. Машке это ни к чему. Она ведь у нас до сих пор неграмотная. Да и карта мелкая. На ней, кроме Москвы, никаких городов нет. Называется — физицкая карта мира. Горы, реки всякие на ней есть. А городов не видно. Ну и ладно. Со временем дядя Павлуша раздобудет еще карту с городами. У него блат в магазине.

Как завезут карту, так он ее тут же притащит. Но пока в городе с картами напряженка. Все хотят ее дома иметь.

Чтобы знать, какие города мы сдали уже фашистам, а какие еще нет.

Где теперь линия фронта проходит? По физицкой карте очень трудно определить. И по радио не поймешь. Москва, канешно, наша. Ленинград тоже наш. Про Орел — неизвестно. А в Орле у моего лучшего друга Левки — мама осталась.

Борька из Мариуполя. Герка из Гомеля…

Может, у них на радио тоже с картой напряженка? «От Советского информбюро…»

Слышите? Это наше радио так кряхтит.

Взрослые что-то знают, но нам, детям, не говорят. Лично я ничего не понимаю.

И Таисия толком ничего объяснить не может. Ерундистикой какой-то занимаемся. Идет война народная, а мы диктанты пишем. Географию мы только с пятого класса будем учить.

Интересно, а есть на свете «немецкое масло»? Только подумал и сразу под ложечкой засосало! Видите, до чего дело дошло!

— На войне как на войне, — говорит бабушка Адельсидоровна. Только по-французски:

— Алягер-ком-алягер!

— Во, старушка фикстуляет! — смеются во дворе.

Я сам по-французски пока ни бум-бум. Да… если крепко задуматься: война есть война. Это даже «Лук-с-яйцами» понимает. Хотя ничего не хочет знать, кроме уроков. Октябрятские сборы — прогуливает! Ну разве из нее человек получится?

«Антиобщественный элемент!» — как говорит мой дедушка Бориспалыч. Он терпеть не может эту девчонку после того, как мы устроили дома цельный спектакль.

Вечером «Лук-с-яйцами» притащилась к нам со своей мамочкой. Эвакуированные во время войны сразу дружились и ходили постоянно дружка к дружке в гости, чтобы чай пить, заморить червячка и скоротать время. А нам, детям, коротать время скучно. Тем более что электричества опять нет.

Мы зажгли маленькие свечки и решили подшутить над дедушкой, который коротал время у себя в ванной комнате. Повязали на голову платочки, стали на колени перед дверью к дедушке, и стали креститься и петь.

— Господи помилуй, Господи помилуй.

Дедушка выскочил в коридор. Увидел нас на коленках и заорал:

— Фуй! Фуй!

Покраснел как рак и захлопнул дверь.

Здорово? А вы думаете, во время войны никто не смеялся?

Дедушка верит только Карлу Марксу и терпеть не может эти «церковные» штучки.

Вот почему так бывает, спрашивается?

Одна бабушка в Бога верит, другая совсем наоборот — не верит. Ни та, ни другая и слышать ничего не хотят о Карле Марксе. Хотя у него на школьном портрете такая же борода, как у нашего раввина в Лосинке.

Или у бабушкиного друга, священника Введенского. Сам своими глазами видел, когда мы к нему ездили «поговорить по душам».

Это еще до войны было. А священникова дача — на берегу речки. И нас комары загрызли до ужаса. Зато на дорожку нам дали целую связку воблы. Вкуснятина!

С тех пор я очень полюбил этот «деликатес к пиву». Но в Чкалове во время войны воблы даже на базаре не было.

Второе письмо от Ани

Нет, какую штуку отмочил наш дядя Жорж?

Старший брат моей мамы, не сказав никому ни слова, поперся в ополчение защищать советскую власть, когда немцы фактицки подошли к Москве. Что удивительно, он ведь и сам на четвертушку немец — фон Россиус, да к тому же сын ссыльного ни за что дедушки, «врага народа», который умер еще до войны, потому что не мог пережить всей этой несправедливости.

У самого дяди Жоржа такой ревматизм, что он лежит дома каждые две недели, а работает на каком-то пластмассовом заводе под Москвой начальником цеха. И мотается туда «к черту на кулички» каждый день, где каждый рабочий имеет «бронь», потому что теперь все перестроились на военный лад.

Канешно, через неделю дядю Жоржа с войны турнули, потому что он не мог ходить далеко. И еще обругали за бессознательность.

Почему одни хотят воевать, их хлебом не корми? А другие играют в прятки?

Мне, например, воевать жутко хочется. И носить гимнастерку, галифе и хромовые сапоги.

Но пока бабушка Лизаветниколавна в Москве, а я в Чкалове — ничего не получится. Бабушка непременно сшила бы мне гимнастерку и галифе. У нее в сундуке даже голенища припрятаны еще с революции, когда она занималась сапожным делом, — ведь тогда тоже кушать было нечего. И бабушка намастырилась шить не только платья и пальто для знакомых, но и сапоги. Они тогда и выжили из-за бабушки. И дядя Жорж. И моя мама. И тетя Галя. И Аня.

Моя бабушка за свою семью пойдет в огонь и в воду. Я понимаю, почему она теперь тушит на крыше зажигалки. Из-за проклятого Гитлера она даже помирилась с товарищем Сталиным, который расстрелял царя-батюшку и сел на его место.

Дома этот факт с дядей Жоржем после письма от Ани обсуждался весь вечер.

Дядя Павлуша сказал, что дядя Жорж, наверное, просто сошел с ума — нельзя же воевать «с распухшими ногами и с некомпенсированным пороком сердца», имея на руках «белый билет»!

Тетя Ира заявила, что понимает дядю Жоржа. Потому что нельзя сидеть сложа руки, когда немец подошел к Москве. Тут даже самый беспартийный большевик пойдет воевать. Дядя Павлуша на тетю Иру обиделся, потому что он единственный в нашей семье кандидат в партию.

— Вы считаете, что я должен бросить сейчас театр на произвол судьбы и отправиться на фронт? — заявил он с вызовом.

Но тетя Маша тут же прекратила этот ненужный разговор и не стала доводить дело до скандала:

— На фронт тебя сейчас никто не отпустит. Недаром тебе дали «бронь» в первую очередь. Ты должен выполнить свой долг до конца и поставить назло врагам новый современный спектакль с хорошей женской ролью.

А у себя в комнате, я слышал, как тетя Маша еще добавила шепотом:

— Если ты посмеешь только, только посмеешь! Тебя тут же исключат из партии — и правильно сделают, а я с тобой немедленно разведусь.

— Я и не собираюсь поступать, как этот сумасшедший, можешь быть уверена, что у меня еще есть своя голова на плечах, — успокаивал дядя Павлуша тетю Машу. — Я только не понимаю, почему до сих пор там сидит Костя? Он что, собирается попасть в лапы к немцам?

У Ани хороший почерк. Даже я могу прочитать: «…Сталин поставил Москву на осадное положение. Город от копоти черный, все жгут бумаги. Чтобы Гитлеру не досталось ни одной нашей тайны…»

От этих известий у меня в голове — каша.

Мы-то в Чкалове и понятия не имели про шестнадцатое октября. День как день. Ну да — на дворе холодина зверская, по Советской ветер гуляет как сумасшедший. Тут климат такой.

А там, оказывается, слухи ползают, и народ драпает.

Кто на поезде, кто пешком.

Бабушка сказала, что никуда она «драпать не будет», потому что у нее полный сундук вещей. И там вся история нашей семьи. Даже первое Ниночкино платье.

Дядя Жорж рассердился. Взял топор и стал крушить бабушкин сундук. Но Аня и тетя Муся на него напали и отобрали топор. Слава Богу, потому что я тоже очень волнуюсь за бабушкин сундук.

А папа позвонил бабушке на Никицкую и сказал, что завтра он уезжает вместе с председателем Комитета по делам всех искусств Храпченко в Куйбышев, куда уже утикало наше правительство.

Папа с Храпченкой сидели в Москве до последнего и готовили артистов на фронт, чтобы поднять дух у Красной Армии.

Как он собирается тикать из Москвы, папа не сказал.

«…Метро не работает. Даже трамваи не ходят. А по мостовой топают только военные патрули, потому что в Москве полно шпионов и врагов народа, которые грабят магазины. Товарищ Сталин приказал — всех паникеров расстреливать на месте. Сам он из Кремля уезжать, по-видимому, не собирается. Потому что если он сам уедет, город тут же отдадут немцам. А пока он в Москве, они и не сунутся…»

Еще Аня написала про бабушкин подвиг шестнадцатого октября. Зима была на носу, а папино теплое пальто с обезьяньим воротником лежало на Никицкой в нафталине.

И вот бабушка встала чуть свет и поперла его шубу в Сокольники, пешком через весь город. Это ж надо!

Из-за скандалов с папой они разменяли бабушкину квартиру, и мы переехали жить в Сокольники. А на Никицкую вселилась чужая тетя с мелкой собачонкой, которая беспрерывно тявкала. Но жить с моим папой бабушка не могла никак. Папа, когда разволнуется, бьет подряд всю посуду. Посуда вся старинная, потому что еще до революции дедушка работал на фабрике Кузнецова, с четырнадцати лет. А папа всегда выходил из себя, когда у мамы начиналось плохое настроение. Они-то мирились быстро. Но чайники и чашки из прозрачного Кузнецовского фарфора склеить никак нельзя, даже специальным бабушкиным клеем из творога. И чтобы папа не побил весь дедушкин сервиз окончательно, пришлось перебираться в Сокольники. Вот посмотрите, какая чашечка! Это остаток дедушкиного сервиза.

Просто прелесть, как говорит Адельсидоровна.

Представляете?! Где Никицкие ворота, а где Сокольники! Туда даже на метро от Охотного Ряда ехать целые полчаса.

И вот моя бабушка, по словам Ани, простила все грехи моему папе и приперла ему в Сокольники шубу. «Чтобы дорогой зять, не дай бог, не простыл в дороге и не заболел „групозным воспалением легких“, от которого во время войны помереть можно в два счета…»

Я зажмурился и представил себе, как моя бабушка тащится с тяжелым мешком через всю темную Москву. На небе прожектора ловят вражеские самолеты. По мостовой, отбивая сапоги, шагает патруль. Где-то во дворе воет брошенный пес. За углом прячутся разбойники… А в Кремле горит одно окно. Там работает всю ночь товарищ Сталин.

Картинка нарисовалась жуткая!

Я открыл глаза — мама сидит ни жива ни мертва у пианино, но даже не открывает крышку.

— Господи помилуй, господи помилуй, — шепчу я сам…

— Вот, без дураков — истинная христианка! — гаркает дядя Леня, хотя в Бога он ни капельки не верит.

Я заметил, что во время войны все люди как-то меняются. А вот бабусенька ничуть не поменялась. Это говорит о том, что моя бабушка Лизаветниколавна — вправду железная.

А потом мы услышали по радио, что товарищ Сталин устроил назло фашистам парад на Красной площади.

И скоро началось, наконец, наше наступление.

Я думаю, что Гитлера напугал не только товарищ Сталин, но и моя бабушка. Ведь она всегда молилась в церкви за нашу победу.

Аня написала в другом письме, что бабушка ходит не рядом — в Брюсовский переулок, где она меня втихаря покрестила, а ездит на трамвае в Обыденский, к Илье Пророку. Там раньше храм Христа стоял, но его убрали… «По приказу самого товарища Сталина — к чертовой матери».

А скоро там будет Дворец Советов. И товарищ Ленин — до самого неба, выше облаков. Правда, никакого дворца пока нет, но уже есть большущая яма. Я ведь один раз в щелочку через забор заглядывал. Да-да, меня туда бабушка еще до войны возила. Чтобы я послушал, «как хорошо поют у Обыденного»…

А у нас в Чкалове, как только товарищ Левитан прочитал «в последний час» о нашем наступлении, был настоящий праздник. Меня даже с кровати подняли и усадили за стол.

Тут все стали кричать, хлопать в ладоши, пить шампанское. И мне разрешили вместе со всеми пригубить. Бутылку шампанского мы ведь спрятали, как только приехали в эвакуацию. Специально — для Нового года.

А когда наступил настоящий Новый год, все чокались «разбавленным спиртом» и говорили, что теперь война скоро кончится.

Но война почему-то не собиралась заканчиваться.

Вот тут-то и свалился к нам дядя Яша как снег на голову.

Взрослые всегда говорят, «как снег на голову», когда не могут толком объяснить детям, как это на самом деле вышло.

Отставной козы барабанщик

Потом все скажут, что войну выиграл товарищ Сталин. И еще ему подмогали товарищ Жуков с товарищем Рокоссовским. Вообще, взрослые всегда обманывают, когда хотят. Только дети говорят всю правду. И я вам скажу так: без дяди Яши мы бы не выиграли войну. Никода! И не потому, что он был настоящий еврей, как сказала моя бабушка Адельсидоровна, которая всегда умела отделять настоящих евреев от ненастоящих.

Дядя Яша победил Гитлера, потому что понял с самого начала — такого мерзавца голыми руками не возьмешь. И написал целую книгу о роли танков в современной войне.

Канешно, об этом еще мало кто знает. Я и сам не сразу догадался. Но теперь, когда я успел вырасти на целую голову, всё стало ясно. Как божий день. Не верите?

— Вот те истинный крест! — клялся Котик у нас во дворе и при этом еще отщелкивал зуб ногтем большого пальца правой руки.

Глядите! Раз! Два! После такой клятвы уже сомневаться не приходится.

Но почему отщелкивать надо пальцем только правой руки? Может быть, можно и левой? Вот о чем я задумываюсь до сих пор.

Итак, всё по порядку. Я только что пришел из школы, пообедал на скорую руку и собирался сесть за уроки.

Я всегда стараюсь отодвинуть этот тяжелый момент, потому что делать уроки для меня — нож острый. И особенно когда еще можно погулять, пока светло на улице. Канешно, можно отложить уроки на самый вечер. Хотя вечером света нет, и надо писать под коптилкой.

Бабушка считает, что делать уроки вечером — это портить глаза. Канешно, она воспитывалась в самой Варшаве, в благородном пансионе. У них всегда был свет и никакой эвакуации. Бабушка училась еще до Октябрьской революции, но уже после Первой Отечественной войны 1812 года. Я точно еще не выяснил, когда именно моя бабушка выродилась, но очень давно. Это точно.

Может быть, моя благородная бабушка вообще любила делать домашние задания. Она все-таки девчонкой была и никогда не играла в расшибалку.

Я даже думаю, что она понятия не имеет, какая замечательная штука эта «расшибалка». Со смеху сдохнешь, когда она рассказывает про свой «крокет».

— Берешь такой молоточек на длинной ножке и через ногу бьешь одним шариком по-другому. И надо еще постараться, чтобы другой шарик попал в маленькие ворота из проволоки. Тогда у тебя появляется шанс.

Просто с ума можно сойти — чем занимались в этом «институте благородных девиц»! Правда, сейчас полякам тоже теперь несладко, потому что Варшаву уже давно немцы «скупировали». Бабушка не раз принималась плакать на эту тему.

Хотя при чем тут Варшава, когда немец допер до самой Москвы. Именно это сейчас волновало весь двор, даже Котика.

Итак, представьте себе картиночку. Только я полез в портфель за тетрадками, как вдруг входная дверь распахивается и на пороге появляется вот такой высокий дядя Леня, а за ним, почему-то хихикая, шибздик с чемоданчиком.

— Имею честь представить, — говорит дядя Леня, обращаясь ко всем, кто выскочил в коридор, — мой друг Яша, тот самый, который спас мне жизнь на Гражданской войне.

— Теперь он будет с нами некоторое время, потому что жить ему сейчас решительно негде. Пока не изменятся обстоятельства…

При этом дядя Леня так весело подмигнул, как будто все знал про «обстоятельства», но выговорить их вслух не мог, потому что вся наша жизнь теперь — сплошная военная тайна.

— Отставной козы барабанщик, — заявил шибздик. И щелкнул каблуками.

Канешно, если бы у меня был тогда фотоаппарат, надо было бы эту сценку из жизни сфотографировать на память, но никаких фотоаппаратов во время войны у нас в доме не было.

И первый раз я начал снимать жизнь, когда дядя Жорж подарил мне немецкий фотоаппарат «Пилот». Но это было когда? Когда уже после Победы дядя Жорж поехал в Германию отбирать трофеи. А за одно прихватил мне эту «зеркалку» — шесть на шесть.

Аппарат снимал на пленке «Агфа», а на объективе была такая светосила, что все просто падали в обморок. Если немцы умели делать такие аппараты еще до войны, спрашивается, почему же мы всё ж таки их побили?

Канешно, сначала нам не очень фартило. Это факт общеизвестный. Но зато потом мы все равно взяли Берлин и утащили оттуда всё подряд. Некоторые соседи с нашего двора везли часы ведрами, а дядя Жорж приволок не только целый завод, но и мне — настоящий фотоаппарат. Правда, без футляра и без пленки. Но пленку мы с ребятами раздобыли на Тишинке, когда вернулись в Москву после эвакуации. Но это я как-то далеко забежал вперед. Поехали назад… Назад поехали…

Сначала надо объяснить, как мы этого немца наголову разбили и какую роль тут сыграл дядя Яша. Хотя актером он никогда не был, а был настоящий командир. Только без формы.

Кстати, вы можете еще посмотреть на этот фотоаппаратик.

Вот! Шесть на шесть. Светосила на объективе двойка. Пленка «Агфа». Это делали немцы еще до всяких японцев. Но японцы были потом. Совсем «потом» — уже в другой жизни.

Я так тороплюсь все рассказать сразу. Прямо язык чешется. А все рассказать сразу не получается. Теперь, наверно, никто и не помнит про то «ужасное» время.

Для нас, эвакуированных, время было совсем не ужасное, а самое здоровское. Например, просыпаешься утром, а под подушкой — конфета. Довоенная! Представляете? Откуда взялась — неизвестно.

— Ребенок должен удивляться, — один раз проговорилась тетя Ира. — Тогда он будет радоваться жизни, пока не скурвится, как говорит наша дама Анна Андреевна.

Для тети Иры какая-то Анна Ахматова такой же авторитет, как для мамы — Пушкин. Или для меня — Котик с нашего двора.

Хотя по слухам, эта дама Ахматова теперь загорает в Средней Азии.

А «скурвиться» — мне объяснили — значит скучать, как умеют все взрослые.

— Имейте в виду, — заметил дядя Павлуша, — «курва», это слово вполне литературное, только по-польски. Детям знать необязательно.

Чтобы «окончательно не скурвиться» в Чкалове, тетя Ира читает романы по-французскому.

Но тпру, моя лошадка! Ну, как я смотрюсь на этой старенькой облезлой кляче? Как настоящий Чапай?! Задний ход!..

Вот тут мы пока и постоим в коридоре на третьем этаже, в квартире номер 22, в доме номер 13 по Советской улице города Чкалова.

В комнате мама только что играла свой ноктюрн на пианино, которое привезли из музыкальной школы напрокат…

Я заметил, что мама теперь играет только тогда, когда у нее грустное настроение. Папа вообще никогда не пишет. Может, он уже на фронте загорает? Хорошо бы, канешно! А от бабушки из осадной Москвы письма идут целых два месяца. Хотя трамваи там уже запустили…

Ну вот, я стою здесь, смотрю во все глаза и понимаю, что уроки мои откладываются до вечера. А может быть, их и вообще делать не стоит, раз в нашей семье произошло настоящее событие.

Как только хлопнула дверь, все высыпали в коридор. Мало ли что может случиться во время войны, когда хлопает дверь?

Теперь представьте себе всю эту картинку целиком.

Дедушка выкатился из ванной, где он теперь живет. И на лице у него ничего не написано. Может быть, он понятия не имеет, кого привел дядя Леня? А может быть, он уже привык, что его мнения никто в доме не спрашивает.

Из кухни выглядывает Машка-домработница. В доме ее все называют Машкой, чтобы никто не спутал с тетей Машей, женой дяди Павлуши, примадонной драмтеатра. Машка глухая от рождения, но мне кажется, что она притворяется глухой, потому что, когда ее зовет тетя Маша, она всегда откликается. Вообще она считает хозяйкой только тетю Машу. А на остальных плюет с высокой горы.

У дяди Павлуши такое лицо, как будто бы пришла милиция. Он самый большой знаток в нашей семье. Павлуша получил от советской власти даже два высших образования. Когда других отправляли туда, куда «Макар телят не гонял» или, проще говоря, «ставили к стенке».

— Павлуша очень любит Родину, это видно даже невооруженным глазом на его спектаклях, но воевать ему не надо. Он человек «сугубо мирный», — как рассказывает всем Адельсидоровна.

Сейчас дядя Павлуша волнуется, он делает рукой вот так, и рот у него едет куда-то вбок.

Старые сплетники из другого подъезда говорят: «Энти евреи обожают революции, но терпеть не могут ходить на войну». Слава Богу, они не наши соседи.

Комната наших соседей, которыми нас уплотнили недавно, закрыта на ключ. Я вообще их редко вижу. Они — врачи. И целыми днями пропадают в госпитале. У них веселая фамилия — Срулевичи. Беженцы из Белоруссии.

Бабушка сама долго жила в Минске. Там народила моего папу и двух дядей. Раз, два, три.

Так вот она говорит, что в Белоруссии много Срулевичей, все очень солидные люди. И смеяться над фамилией некультурно.

— Фуй! — в таких случаях кричит дедушка. А я и не смеюсь. Я просто говорю, что Срулевичей в этот момент дома не было. Ну не было Сру-ле-вичей!

Тетя Ира явно обрадовалась, что дядя Леня приволок этого Яшу. Может быть, она его знала еще по Москве, потому что сразу сказала:

— Яшенька, а не найдется ли у тебя чего-нибудь подымить?

Этот дядя Яша тут же полез в карманы своих синих галифе и вытащил целую пачку «Беломора». И я первый раз услышал такое слово:

— Извольте, сударыня!

При этом голос у него был низкий. Это даже странно, когда маленький человек говорит таким грубым голосом.

Потом тетя Ира сказала, что у Яшки всегда был «бас». И он мог бы стать дьяконом в церкви, а вместо этого скакал на лошади всю Гражданскую войну. Вместе с ним скакал и дядя Леня, и маршал Тухачевский. Но это выяснилось уже позже, вечером.

Надо еще прибавить, что тети Маши дома не было. Последнее время она часто задерживалась на репетиции со своим Куликовским.

Моя мама отнеслась к появлению дяди Яши спокойно, то есть не поймешь как. Она вообще в последнее время отучилась удивляться.

А Наташка, которую выродила тетя Ира за год до войны, вообще не обратила внимания на это событие, потому что до сих пор писается в кровать.

Скоро все устаканилось. Дяде Яше определили место на столе в коридоре, и все отправились к нам в общую комнату обедать чем Бог послал. Дядя Яша достал из своего картонного чемоданчика банку тушенки и фляжку с «чистым спиртом».

Большого банкета не получилось, потому что продуктов в доме, как выразилась бабушка, «кот наплакал».

Только вечером, когда я улегся спать на своем диванчике за ширмой и закрыл глаза, делая вид, что сплю, я и узнал, каким чудом произошло пополнение в нашем и без того переполненном теремке.

Оказывается, наш дядя Леня был «парень не промах». Отодрал где-то красные бархатные занавески и всю Ггражданскую войну сражался в этих бархатных галифе под началом командарма Тухачевского, в отряде, которым командовал как раз дядя Яша.

Дело было в той самой Белоруссии. То «красные» побеждали, то «белые». Дядя Леня, канешно, был за «красных».

«Белые» тогда евреев почему-то не любили. А евреи делали революцию, чтобы всем было одинаково хорошо.

Я представляю себе нашего дядю Леню с шашкой на коне. Вот умора!

Я иногда сажусь на стул и принимаюсь скакать по комнате, размахивая половой щеткой, чтобы всем было ясно, как скакал на лошади мой любимый дядя Леня в Гражданскую войну.

Один раз дядя Леня захватил какое-то местечко и повесил там красный флаг. Народ решил, раз уже советская власть наступила, можно грабить магазины. Получился большой погром.

Тогда дядя Леня, чтобы прекратить это безобразие, приказал отшлепать розгами пять теток на центральной площади. Солдаты с удовольствием выполнили приказ и посреди площади отстегали их по голой попке. Городок ликовал. Погромы кончились сразу.

Но потом кто-то «настучал» новой власти, что дядя Леня обижает простой народ. Тогда быстренько собрали трибунал и решили дядю Леню «шлепнуть».

Вот тут-то и объявился дядя Яша, который ночью каким-то чудом вывел из подвала дядю Леню и отправил его по-тихому в Москву.

С тех пор дядя Леня перестал носить красное галифе и заделался инженером на кожаной фабрике, у родственника дяди Сидора, которого тоже «поставили к стенке» перед самой войной.

Если бы не дядя Яша, «красного кавалериста», который приказал пороть теток на площади, обязательно шлепнули. Это уж как пить дать. И мы остались бы без дяди Лени. А у тети Иры без дяди Лени не получилась бы Наташка. А мою единственную сестру я очень люблю. Наплевать, что она писается в кровать.

Когда-нибудь она еще научится ходить на горшок. Это сказал дядя Яша сразу. Все громко смеялись, как до войны, и пили спирт наполовину с водой за ее здоровье.

Тети Маши за столом не было. Она заперлась в своей комнате. Так она решила выступить против уплотнения жилплощади еще одним жильцом. А дядя Павлуша то и дело подбегал к двери, проверяя, плотно ли она закрыта.

Подслушивать могла только Машка-домработница. Но она была глухая. Не умела ни читать, ни писать, потому что жила до нас всю жизнь в деревне.

А эти стены в доме толстые. И никто из соседей разговор услышать не мог, даже при всем желании.

Совсем некстати я неожиданно заснул. Во сне ко мне приходила бабушка Лизаветниколавна и покрестилась.

Порученец маршала

Не сразу, канешно, даже не в один вечер, но постепенно выкатилась на меня веселенькая история про нашего нового жильца.

Оказывается, когда всех подряд «сажали», дядю Яшу не тронули даже пальчиком. Вполне возможно, что у него были свои «небесные покровители». Во всяком случае, с товарищем Сталиным он был «почти на дружеской ноге» еще в ту войну. Отношения он ни с кем никогда не портил, и сам не хотел быть Наполеоном, хотя был маленького роста и носил сапоги на каблуках, чтобы выглядеть немножечко повыше. Я точно не знаю, сколько было сантиметров в самом императоре Наполеоне, но без каблуков дядя Яша получался мальчиком из восьмого класса.

Он был, канешно, длиннее меня на целую голову. Вот такой вот. Или чуть-чуть повыше — вот такой. Но я все ж таки учусь только в третьем классе, а дядя Яша воевал в Империалистическую, потом прошел всю Гражданскую войну и носил в петличке «целый ромб», как сказал дядя Леня. А «целый ромб», это больше, чем даже четыре «шпалы». Короче говоря, он был важным начальником при маршале Тухачевском, который как раз собирался стать Наполеоном, пока товарищ Сталин не назначил его «врагом народа».

У дяди Яши отняли «ромб» и вытурили из Армии. Самого маршала «пустили в расход». А зачем он мечтал скинуть товарища Сталина и сам сесть на его место? Канешно, такого баловства ему никто не разрешил. Всем больше нравился товарищ Сталин. Даже нам, детям. На портретах он курил трубку и носил большие усы.

Это Гитлер носил маленькие, как у Чарли Чаплина!

Но вот за что дядя Яша понравился товарищу Сталину — объяснить никто не мог.

Некоторые злые языки даже считали, что это он «настучал на Тухачевского».

Дядя Леня сверкал глазами и все сплетни категорицки отметал, потому что одинаково любил и дядю Яшу, и маршала Тухачевского, которого он, между прочим, познакомил со своей любовницей. А та, «не будь дура», заделалась потом женой маршала.

Канешно, это случилось еще до того, как дядя Леня поженился на тете Ире.

В нашей семье всегда гордились таким историческим примером. Правда, сейчас, когда «крысы на Лубянке уже съели кишки» нашего дорогого маршала, об историческом факте предпочитали помалкивать.

Теперь дядя Яша, во что бы то ни стало хотел отправиться на фронт, чтобы наголову разбить этого проклятого Гитлера. У дорогого товарища Сталина война пока не очень получалась. Я думаю потому, что товарищ Сталин сидел в Москве, а дядя Яша — в Чкалове.

— У Яшки — ум стратегический, — сказал дядя Леня, когда дядя Яша на большой географической карте объяснял всем нам, как получилось, что немец подкрался к самой Москве, хотя там оставалась моя бабушка и другие члены нашей большой семьи.

Драпали мы, оказывается, потому, что решили воевать с фашистами на тачанках, как в прошлую войну.

А немцы сразу уселись на танки. Вот про что долбил все время дядя Яша, тыча в карту, которую мы перевесили теперь в нашу комнату.

К великому нашему сожалению, дядю Яшу никак не хотели запустить на войну, хотя в армию уже брали всех подряд, кому исполнилось восемнадцать лет. Оказывается, дяде Яше уже стукнуло целых сорок с хвостиком, и он успел поучиться в самой настоящей военной академии.

Я думаю, что дело было не в возрасте, а потому, что он знал слишком много лишнего. Наша Таисия всегда грозит на уроке пальчиком, чтобы мы ничего «лишнего» не брали в голову, зубрили строго по учебнику и только то, что она задает.

Может, и мог дядя Яша победить Гитлера в два счета? Только товарищ Сталин «академиев не кончал». А ему самому хотелось побить Гитлера. Без всякого маршала Тухачевского и без подсказок от дяди Яши.

Дядя Яша каждый вечер подходит к карте и показывает карандашом, где теперь находится наша доблестная Красная Армия, а где немцы.

— Откуда ты про это все знаешь, если радио не передавало? — допытывался дядя Павлуша.

— Элементарный расчет. Сколько могут пройти километров танки? Если не оказывать сопротивление? Двести километров в сутки.

Но сопротивление им оказывается. Гранаты, бутылки с зажигательной смесью — «коктейль Молотова». Наш солдат с бутылкой — страшное оружие.

— А пушки противотанковые? У нас есть и пушки, и противотанковые ружья. Не морочь голову. Вчера сообщили, что пять танков уже подбили…

— За каждый подбитый танк «Крупп» делает в день еще десять штук.

— По-твоему, получается, победить Гитлера нельзя? — задает свой провокаторский вопрос дядя Павлуша.

— Не только можно, но и нужно. Для этого я и пишу сейчас книгу. Мы должны делать танков в десять раз больше. А бросать пехоту под танки и дурак может.

— Кого ты имеешь в виду?

— Не задавай глупых вопросов, — сердится дядя Леня.

Все-таки он главный сейчас в семье.

— Иди и делай свою репетицию. А в стратегию не лезь. Не твое это собачье дело. У Яшки абсолютный нюх на такие вещи. Ты же не учишь Ниночку играть на рояле?

Мама никогда не вмешивается в мужской разговор. Когда страсти накаляются чересчур, она просто подходит к раздолбанному пианино и играет своего Шопена или своего Рахманинова.

Дядя Яша смотрит на маму с восторгом и перестает объяснять тяжелое военное положение.

Тут все мирятся и садятся за стол — пить чай без сахара. Потому что сахар полагается только детям. И то по одному кусочку в день.

Стыдобища

С некоторых пор тетя Ира стала замечать, что сахар с полки в шкапу убавляется и убавляется. Она это сказала вслух маме, наверное подозревая меня. Но я в шкап не лазаю. Нельзя — значит, нельзя. Надо потерпеть. Всё для фронта!

И вот один раз вечером я сижу за ширмой, делаю уроки и вижу: мой дедушка Бориспалыч тихонько входит в комнату, открывает шкап и берет с полки кусок сахару. Он думал, что в комнате никого нет. Я покраснел до ушей, как рак, но никому не сказал. А тетя Ира сама застукала дедушку и устроила грандиозный скандал.

— Как вам не стыдно! Вы культурный человек! Обкрадываете своих внуков! Просто стыдобища!

Дедушка молча спрятался в своей ванной.

Бабушка объяснила тете Ире, что Бориспалыч вовсе не жулик, он это делает бессознательно. А сахар при его болезни — это питание для мозга.

От этой истории у всех испортилось настроение. А в плохом настроении разве можно переписывать диктант?

Адельсидоровна иногда приходит с базара и «несет всякую чушь». Мама ловит ее на слове и выводит на чистую воду:

— Почему вы на каждом шагу привираете?

Бабушка страшно обижается:

— Я же не говорю неправду, я просто… немножко преувеличиваю. Она оправдывается и горько плачет:

— Вай мэ, вай мэ! Зачем я вышла за этого человека.

Мне ее очень жалко!

Я ведь тоже никогда не вру, а просто преувеличиваю.

Бориспалыч

Однажды мой дедушка Бориспалыч взял и умер. Не понарошку.

Как только к нам подселили Срулевичей, надо было куда-то девать бабушку с дедушкой. Из ванной выкинули ванну и колонку, которую топили дровами. Все равно зимой никто ее топить не собирался, потому что дров не было. Да и воду давали, когда захочется, — только утром и вечером. Так что никакого смысла в ванной не было.

Вместо колонки поставили маленькую железную печку и назвали ее буржуйкой. Притащили из театра еще диванчик, тумбочку. Повесили занавеску. И получилась роскошная комната для дедушки.

— Как отдельный кабинет, — прокомментировала Марипална.

На тумбочку дядя Павлуша раздобыл лампу. Но дедушка уже перестал читать газеты и своего Карла Маркса.

На улицу он тоже больше уже не выходил. Потому что по Советской с октября гулял такой ветер, что сшибал с ног. Было скользко даже в калошах.

На валенки пока никто не перешел. Из-за мокроты. Да и валенки, откровенно говоря, были не у всех. Из Москвы мы свои не захватили — думали, что война до зимы еще кончится. А цены на базаре подскочили до небес и теперь были нам не по карману.

Ходили слухи, что эвакуированным будут выдавать валенки по карточкам. Правда, когда — не сказали.

Первый снег выпал и растаял еще в октябре. А потом опять выпал и уже не таял. Так что зима, по всей видимости, как говорили и в школе, и у нас дома, была уже не за горами. Хотя лично я никаких гор в Чкалове не заметил.

Пока дворники не намели сугробы аж до второго этажа, и мы построили во дворе настоящую горку с ледяным спуском. Котик катался стоймя, а мы — на попке.

Последнее время дедушка ни с кем не разговаривал. Сидел в своей ванной. Когда мы обедали, бабушка относила ему тарелку в комнату. Чтобы он никому не портил аппетит. Над ним уже никто не смеялся.

Адельсидоровна на него иногда покрикивала, потому что он плохо слышал и перестал за собой следить. Сама она переселилась в нашу комнату за шкап.

Дядя Леня мотался туда-сюда с резинкой для трусов, чтобы мы не подохли с голода. А мы и не собирались дохнуть. Мама ходила по урокам музыки. Я в школу. Тетя Маша с дядей Павлушей торчали в театре. После того как товарищ Левитан стал сообщать в последний час, что немцев прогоняют от Москвы все дальше, мы ходили в хорошем настроении и думали, что летом война уже точно кончится. Надо было продержаться только зиму. Но дедушка не продержался…

Я был в комнате и делал свои уроки.

И тут бабушка начала барабанить в дверь уборной и кричать:

— Открой сейчас же! Ты слышишь меня? Открой сейчас же!

Дедушка заперся и не открывал. А задвижка в уборной была крепкая. Машка сбегала за водопроводчиком. Водопроводчик дверь ломать не стал, а заглянул в окошко уборной из дедушкиной комнаты. Тут он разбил стекло, запрыгнул в уборную и открыл дверь. Оказалось, что дедушка лежит на полу уже неживой.

Собрались соседи, прибежал из театра Павлуша, откуда-то появился доктор. Но спасти дедушку он не смог. Потому что, когда человек отправляется на тот свет, его уже обратно не берут.

Бабушка бегала по коридору, вырывала последние волосы и кричала без конца: «Вейзмир, вейзмир!» — горе мне, горе… на своем идише. Соседка сказала, чтобы она перестала плакать, потому что ему уже не поможешь. А надо думать про похороны. Я стоял в пальто на балконе и дрожал от холода. Смотреть на мертвого дедушку мне не хотелось.

На кладбище дедушку отвезли на лошади. Достать машину дядя Павлуша не смог. Мы долго шли за подводой на окраину города. Стегал снег. Даже под шубу пробирался холод. Перед тем как гроб заколотили и спустили в яму, я все-таки решился и посмотрел ему в лицо. Дедушка лежал спокойно, как во сне. Даже чуть-чуть улыбался. У него лицо сразу помолодело, потому что хоронили без очков и в белой рубашке.

Кто-то сказал вслух:

— На том свете надо выглядеть прилично.

Ни священника, ни раввина звать не стали. Мы ведь даже не знаем, есть они в эвакуации или нет.

Дедушка умер как стопроцентный безбожник. Дядя Павлуша сказал, что и поминки мы устраивать не будем. Он член партии, а в театре только и ждут, чтобы затеять какую-нибудь интригу.

Тетя Маша в похоронах не участвовала, потому что плохо себя чувствовала. Кроме того, у нее вечером спектакль, и она не имела права расстраиваться.

А мне дедушку было все-таки жалко. И бабушку жалко, и маму. Всех нас жалко. И себя тоже. Даже страшно подумать, но мы все когда-нибудь поумираем. Из евреев воскрес только один Христос. Но пока я буду расти, может быть, ученые придумают лекарство, чтобы жить столько, сколько захочется. Медицина все-таки идет вперед. В конце концов после школы я тоже могу заделаться врачом и что-то придумать для вечной жизни. Ведь недаром в сказках такое уже есть. Но чтобы стать великим волшебником, надо учиться, учиться и учиться, а не гонять «баночку» с ребятами. Вот такими мыслями я себя утешал на кладбище.

В нашей семье дедушка большой роли не играл.

А фамилию Харлип получил от своего прадедушки, который воевал с англичанами и угодил в плен. А в плену на него посмотрели и увидели, что у него толстые губы.

И дали такое прозвище «заячья губа», в переводе на «англицкий» получается «хар — лип». И у папы губы толстые. И у меня, и у всех Харлипов. Можно даже в зеркало не смотреть.

Бабушка его сначала не очень любила и вышла за него просто потому, что велела моя прабабушка.

А бабушкина мама была еще ого-го! Молодая и красивая. Она флиртовала то в Париже, то в Берлине. Взрослая доченька мешала ей жить на широкую ногу. Потом, когда бабушка уже родила дядю Леню, она как-то примирилась с дедушкой. Ей даже в голову не приходило его поменять. До революции это было как-то не принято.

Всю жизнь она растила детей, работала и ухаживала за Бориспалычем. При этом она считала, что дедушка — большой эгоист.

— Если будешь большим эгоистом, как твой дедушка, помяни мое слово, никто тебя любить не будет.

Тут она обязательно приводила в пример слова Демона из поэмы Лермонтова: «Я тот, кого никто не любит…». И заканчивала грустно:

— Надо думать чуть-чуть о других тоже, а не только про своего Карла Маркса.

Один раз тетя Ира сказала:

— Вы, Борис Павлович, наверное, прожили свой век не на той улице.

Но разве дедушка сам виноват? Такая уж получилась жизнь.

Бориспалыч родился в Минске, там и поженился. Обеспечивал махоркой «Тройка» всю царскую армию. Потом жил в Москве у нас на Четвертой Сокольнической или в Лосинке на Нагорной, а умер в Чкалове на Советской. И памятник ему не поставили. Только железную табличку с надписью.

А табличка уже к весне куда-то запропастилась. Так что, где лежит в земле дедушка, теперь неизвестно.

Он считал себя круглым неудачником, потому что его предок на войне потерял свою родную фамилию и стал Харлипом.

Из-за него и я теперь должен так откликаться всю жизнь.

А учительницы в школе никак не могут запомнить, как меня зовут. И называют то Харлов, то Харлевич. Я не обижаюсь. Мне самому не хочется быть Харлипом. Кому охота быть «заячьей губой»! Почему Бог одного делает с правильной фамилией, а другого с неправильной?

Ночью, под одеялом я все-таки попросил у дедушки прощения, а у моего Господа, чтобы Он не делал из меня неудачника.

Лучше уж быть как бабушка Лизаветниколавна, в крайнем случае, как Адельсидоровна. Все-таки бабушки у меня счастливее дедушек.

В эти дни мне втемяшилась в голову еще одна страшная мысль, которую я пока никому не сказал: «А что будет, если умрет товарищ Сталин? Вот как дедушка, нежданно-негаданно?»

Нет, ответил я сам себе, пока идет война, товарищ Сталин ни за что не умрет. Он будет стоять на посту до победы. Хотя в детстве у него была совсем другая фамилия. Джугашвили!

Об этом у нас в семье говорили только шепотом.

Черви — козыри

Из всех болезней я больше всего люблю ангину. Во-первых, потому что ей можно заболеть, когда захочешь — вспотел, выпил стакан холодной воды и к вечеру — пожалыста — ангина. Во-вторых, не такая уж это тяжелая болезнь. Ну глотать больно, ну голова болит. Не смертельно! Канешно, через каждые полчаса надо полоскать горло бабушкиным раствором: на стакан теплой воды две столовые ложки соли и пять капель йода — гадость жуткая, но помогает. Через день уже можно глотать.

Радио-тарелка то трещит в коридоре, то выключается.

Я себе лежу и лежу за ширмой. Дядя Леня и дядя Яша режутся в подкидного дурака, потому что курить нельзя, где лежит больной ребенок. А руки занять чем-то нужно. По-моему, они еще пьют спирт, закусывают соленым огурцом и рассуждают о международном положении. Как всегда. Только откуда они достали спирт? Даже ребенки знают — во время войны «эта штука дороже золота».

Смотрите! Они подхватили маленький столик и перенесли поближе к окну. Вместе с табуретовками. Это наверное затем, чтобы не мешать мне болеть. А мне скучно просто так лежать за ширмой. Я подвигался, подвигался на подушке. Вот та-ак! Как говорится по-военному — теперь они у меня в «зоне видимости».

Только сейчас дядя Леня и дядя Яша почему-то стали такими маленькими мальчиками, которые сидят на табуретовках и болтают ножками. Хотя говорят своими голосами.

И еще, я точно вижу, между ними ходит кто-то. Так медленно ходит вразвалочку, ко мне спиной и заглядывает в карты. То к дяде Лене, то к дяде Яше. Я не вижу его лица, и мне становится жутко страшно. Хотя дядька этот ничего не говорит. Я не понимаю, как это в наш дом забрался кто-то Чужой. Дядя Леня и дядя Яша на него — ноль внимания. Как будто его и нет в комнате. Но я же вижу, что он — есть. И в карты подглядывает! Фантастика! А может, это тень по потолку шастает?

— И все-таки, Яшка! Я понять не могу, как Гитлер кинул нашего Башмачника. Неужели не догадывался?

— Ты сейчас рассуждаешь, как бабулька на лавочке. Он знал, знал наверняка, но сделать уже ничего не мог. В этом весь фокус!

— Как это не мог? Ну хотя бы вывести войска на старую границу! Там у нас подготовленный был укрепрайон. Это я точно знаю. А что сейчас? Немец атаковал практически сонное царство.

— Твой ход. Бери из прикупа. Имей в виду — черви козыри. Вот ты рассуждаешь как маленький. Ну хорошо. Знал за несколько дней. Даже за месяц! И что? Ведь мы готовились к войне не раньше сорок третьего. Теперь представь. Ультиматум и прочая ахинея. Примкнуть штыки и айда на танки? Да, началась бы обык-но-вен-ная война. Мы это уже проходили. И что? А вот что: обыкновенную войну на этот раз мы проигрывали вчистую, за три недели. Немцы ведь не дураки, они все посчитали. Сколько самолетов, сколько танков… Но они рассчитывали на «обыкновенную» войну. А Башмачник… Ленька! Башмачник сразу понял, что обыкновенную войну мы не вытянем…

В этот момент Тень замерла. И мне даже показалось, что Чужой одобрительно кивнул головой после слов дяди Яши. И тут я почему-то подумал, что, может быть, это Он сам и ходит по нашей комнате.

Канешно, я понимал с одной стороны, что у меня ангина, и я выглядываю в щелочку через ширму, вижу только спину. Но разве не может Он приехать в Чкалов и зайти к нам на чаек?

Комната поплыла-поплыла вместе со столом, где два больших мальчика резались в подкидного, а голова сама собой свалилась на подушку.

Голос дяди Яша гремел откуда-то сверху:

— Башмачнику нужна была необыкновенная война. Война не на жизнь, а на смерть. Война без правил. Чтобы народ взвыл от ярости и сразу простил Башмачнику все его грехи. «Братья! Сестры! Друзья мои…» Для него мы — мразь, лагерная пыль. Глина, из которой он собирался лепить новых человечков. Десять миллионов, двадцать миллионов — пустые цифры. А вот теперь, когда немец плюнул нам в самую душу, мы опять стали народом. Пойми, дурья башка, 22 июня 1941 года Башмачник выиграл свою войну! И теперь обязательно будем пить пиво на Унтер-ден-Линден. А может быть, еще шампанское на Елисейских Полях. В прошлом веке наши казачки, кстати, уже бывали в Парижике. Недурная штука это французское шампанское, шансон и красный флаг на Эйфелевой башне! Весь вопрос в том, что надо чуть-чуть подучиться воевать. Вот почему, Ленька, я скорей сдохну, но допишу эту книжицу. У меня все козыри на руках. Можешь не считать.

— Боюсь, что ты преувеличиваешь!

— А ты не бойся, Ленька. Башмачник — зверюга, каких свет не видывал! Он за километр чует опасность. А тут, видишь ли, под самым носом не разглядел сотню моторизованных дивизий. Танки грохочут, самолеты воют. Чепуха на постном масле! Чепуха! Сделать вид, что нападение неожиданное, — это гениальный ход. Иногда потерять — значит выиграть…

Я лежал ни жив ни мертв. Пошевелиться боялся, потому что если они обнаружат, что я не сплю, а притворяюсь — тут же прекратят этот разговор. А мне было жутко интересно!

— …необыкновенная война. Теперь он всех заставит на себя работать. И Бога, и Дьявола. Даже тех, кого мучил и гнобил все это время. За выигрыш в войне народ готов заплатить любую цену. И заплатит! Будь спок! Жертвуя собой и собой пожертвовав, наш народ будет только счастлив. Задарма! Понимаешь? И он это знает, вычислил и рассчитал заранее тютелька в тютельку. Вот что такое Башмачник! Он ведь хитер дьявольски. Нет, я даже не так сказал. Дьявол в подметки не годится нашему Башмачнику. Он — Гроссмейстер! И просчитал на десять шагов вперед.

У меня в голове все перекрутилось. Я совсем перестал понимать, о чем они…

— Ну вот откуда ты это знаешь?

— Я его знаю.

— Никакой логики не вижу.

— А как он расчихвостил в два счета всю эту компашку? Какие говоруны! Какие таланты! Ведь все они Башмачника в грош не ставили. Помнишь? Павлин распустил хвост и раскудахтался: посредственность, серость, выдающаяся бездарность. А ему раз, по башке альпенштоком! И был таков. Разве не так же думал наш любимый Бонапарт? И вот он рассекает сейчас Млечный Путь, а Башмачник держит в своих руках за жабры золотую рыбку. Какой-то сухорукий, рябой мужичонка в одночасье схавал великую «железную гвардию», которую двадцать лет ковал другой дорогой товарищ. Ты думаешь, это случайно? Пойми! В истории таких шуток не бывает. Он больше, чем царь. Вождь Всея Руси! И люди верят. С мала до велика на него молятся…

— А мы тебя сейчас козырьком, козырьком!

— Ладно. Отбой!.. Ты думаешь, поднять, развернуть наш народ было легко? После всей этой пугачевщины. А вот он смог. Гениально просто! Всю страну — «шиворот на выворот»! «Старик» по сравнению с ним — жалкий романтик, дите малое и неразумное. Я не исключаю, что он и его кинул, а уж потом положил в Мавзолей. Этот семинарист-недоучка — и есть наш русский Великий Инквизитор! Кланяется нам товарищ Достоевский…

Я понимаю наконец, про кого дядя Яша рассказывает свою сказку!

В школе у нас — большой портрет товарища Сталина. Как входишь по лестнице — сразу висит.

И о нем все говорят только хорошее. Это он взял штурмом Зимний дворец, прогнал кровопийцу «царя-батюшку», который так надругался над своим народом. И устроил Великую Октябрьскую революцию. Для взрослых он выдумал «партию большевиков», а для ребят — пионерскую организацию. Пионер — всем пример:

— Будь готов!

— Всегда готов!

Таисия на уроках по русскому объяснила, что товарищ Сталин — «вдохновитель и организатор всех наших побед».

А то, что в начале войны получился небольшой конфуз, так в этом виноваты предатели и «враги народа», которые исподтишка всегда мешали товарищу Сталину «строить счастливое будущее для трудящихся со всего мира».

Вообще-то, я привык, что в школе говорят одно, а дома — совсем другое. И не надо смешивать. Ни в коем случае! Вот в этой половинке пусть лежит одно, а в этой половинке — другое. И никого не волнует, что голова у ребенка не резиновая и может лопнуть, как арбуз. Вот вам «хиханьки да хаханьки»! А как жить человеку? Но то, что я теперь слышал от дяди Яши и дяди Лени — вообще не лезло ни в какие ворота. Я даже готов согласиться, что все это я просто выдумал, потому что болел ангиной.

— …Ты думаешь, Он не знает, что мы тут сейчас с тобой в картишки режемся и про него сочиняем анекдотики? Башмачник все держит в руке. Его глаза здесь, здесь и здесь.

Его уши везде! Он просчитал все заранее. На десять, двадцать лет вперед. Он точно знает, что у тебя на руках туз пик, а у меня валет червей. И мой валет бьет твоего туза, потому что сегодня — черви козыри! Ты никогда не думал, почему я остался жив, ведь всех шлепнули? Нет, я не Иуда. Все это брехня! Хотя черт его знает, как бы я поступил… Но мне даже не предлагали. На удивление — оставили в покое. Думаю, не без ведома самого Башмачника. Ты полагаешь, Он не знает, что я сижу в Чкалове и не сегодня так завтра закончу последнюю главку вот этой книжицы? Знает. Знает, что только мне оставил маршал все свои расчеты. И он хочет их получить в лучшем виде. На блюдечке с голубой каемочкой. И пока я не закончу книгу, даже волосок с моей головы не упадет. А вот когда закончу… тут и гроша ломаного не дашь за мою душу.

— Так выброси ты ее к чертовой матери. Надо забиться куда-нибудь в щель. Ташкент, Алма-Ата… В этом чудовищном хаосе. Я помогу…

— Чудак ты, Ленька! На букву «м». Я и шагу шагнуть не успею, как меня повяжут. Честное слово, как ребенок! Не мне труса праздновать. И потом, эта книжка сейчас — самое важное в моей жизни. Может, только ради этого я и вылупился на свет божий.

Она должна спасти тысячи, сотни тысяч солдат. И я обязан добить ее до конца. Добить и… послать Ему.

— Вот так запечатаешь в конверт и отправишь? Москва, Кремль, дорогому товарищу… Не пори чепухи. Ты можешь написать самую гениальную книгу, но к нему она не попадет никогда. Только чудиком!

— С некоторых пор, я — личный порученец товарища маршала, расстрелянного за измену Родины, красный комиссар в отставке, в прошлом подпоручик, между прочим, Георгиевский кавалер — верую в Чудо.

Опять тень прыгнула под потолок…

— Книга до него дойдет! Как? Черт его знает. Это уже не моя забота! Всевышний побеспокоится. Но через два года максимум, давай сверим часы, произойдет то самое великое танковое сражение, которое я расписал по минутам на этих папиросных листочках. И это будет совсем другая война. Давай выпьем за это, Ленька, Ленька — брат ты мой дорогой… Мы ведь еще тогда побратались, помнишь? Эх, хороша девка была!

И Дядя Яша сразу вырос в моих глазах до потолка.

Чокаются стаканами и загрызают соленым огурцом. Мне тоже до чертиков хочется огурца, хотя глотать больно. И слова долетают откуда-то издали, как во сне. И мне жутко. И мне хорошо!

— Хотя к этому счастливому моменту, скорей всего, меня уже съедят черви…

Два взрослых мальчика сидели во время войны вон за тем столом и рассуждали про свою дурацкую политику. А между ними шлялся какой-то тип и все время заглядывал в карты.

Так, по крайней мере, мне кажется.

Тут я окончательно выпал.

Когда я очухался, надо мной хлопотала мама и кудахтала Адельсидоровна. Ни дяди Лени, ни дяди Яши в комнате не наблюдалось. А столик стоял уже на своем привычном месте, ближе к двери и за ним сидел дядька в белом халате. Судя по всему, он собирался вкатить мне вот такой укол в попку. Меня лечили от ангины красным стрептоцидом. Теперь в аптеках его не найдешь. Вреднючий оказался.

А спирт, который с таким восторгом выпили дядя Леня и дядя Яша, предназначался для компресса на мое больное горлышко.

Сон в руку

Во сне я иногда летаю. Очень просто. Руки вот так раскинешь, оттолкнулся и пошел. Сложил руки — опустился. Растопырил — поднялся. Куда хочешь, туда и летишь. А можно летать, даже не засыпая…

После всех этих разговорчиков дяди Яши, мне нужно обязательно слетать к товарищу Сталину. Так? Так. Закрыл глаза и фьють…

Вот моя улица — Никицкая.

Вот Манеж. А вот и Кремль. Раз — и перелетел через стену. Теперь самое трудное найти, где живет товарищ Сталин. Я ведь у него никогда не был. И спрашивать нельзя — тут же заарестуют.

Подлетаю к одному большому дому и вижу: окошко светится на самом верху. Ага, товарищ Сталин не спит — работает. Я, значит, подлетаю к окошку и нырь в его кабинет. А товарищ Сталин как будто знал, что я прилечу. Он мне улыбается через усы и говорит:

— Здравствуй, товарищ ученик третьего класса, садись, в ногах правды нет.

— Здравия желаем, товарищ Верховный главнокомандующий!

— К пустой голове руку не прикладывают. Чему вас только в школе учат? Надо будет за уши отодрать вашего военрука.

Тут я понимаю, что у меня на голове нет фуражки. Я ведь даже зимой без шапки сплю.

— Виноват, товарищ Сталин. Только наш военрук тут ни при чем. Он нас учит ходить строевым шагом, оттягивая мысок. А еще нам показывает: Нале-ву! Напра-ву! Кругом! Шагом… Марш!

И я показываю товарищу Сталину свою военную выправку.

— Молодец! Не будем наказывать вашего военрука. Ну, выкладывай, с чем пожаловал?

Я смотрю на него и никак не пойму — то ли это сам товарищ Сталин, то ли нет. Уж больно он похож на царя из сказки «По щучьему велению, по моему хотению». Тут на Советской в кинотеатре «Молот» крутят. Мы всем классом смотрели. Ну прямо вылитый царь — на голове корона, в золотом халате, только усы у него, как на портрете товарища Сталина. Я тут ему и говорю:

— Дело у меня к вам большой государственной важности. Только это военная тайна.

— Говори, мальчик, чего уж там, не стесняйся. Тут никто не подслушивает.

Сел он к столу и даже трубку закурил.

Я и говорю ему, не откладывая в долгий ящик:

— Живет у нас сейчас дядя Яша. Вы его по Гражданской войне знаете. Написал он книгу про «войну моторов» и как надо Гитлера разбить в два счета. Непременно наголову! Чтобы не чаи на Волге гонять, а пиво пить на Унтер-ден-Линден, в самом Берлине. Только эту книгу пока никто читать не хочет.

Тут товарищ Сталин, как закричит и кулаком по столу:

— А подать сюда Тяпкина-Ляпкина!

Прямо, как в пьесе Гоголя «Ревизор», которую дядя Павлуша поставил. Там тетя Маша еще жену Городничего играет.

Вот тут я и говорю, несмотря на то что горло от ангины хрипит:

— Дело не в Тяпкине и даже не в Ляпкине. Пусть его хороший артист Беспалов сейчас в театре играет. Надо, чтобы сам товарищ Сталин эту книжку прочитал.

— Ладно, — говорит человек с трубкой, — непременно доложу на военном совете Верховному главнокомандующему. Зови своего дядю Яшу.

У меня от таких слов — рот варюшкой. Как сам товарищ Сталин будет докладывать самому товарищу Сталину? Чур меня, чур! По щучьему велению, по моему хотению…

— А ты не врешь, ученик третьего класса, без пяти минут пионер? — грозно спрашивает товарищ Сталин.

Тут откуда ни возьмись появляется моя бабушка Лизаветниколавна.

— Нет, товарищ Сталин. Мой внучок никогда не врет. Он в Бога верует.

— Это правильно. На войне — без Бога никак нельзя.

И даже трубкой своей пыхнул.

Тут почему-то я вылетаю на Красную площадь. Слева — немцы стоят. Прямо-таки — фашисты со свастикой. Справа, перед храмом Василия Блаженного — Красная Армия.

Посреди площади — большущий Крест. И меня к нему тащат два «босяка». А голос из Кремля вдруг как зашипит:

— А ну признавайся, гад! За «Аренду» ты, или за «Фор-штадт»?

Меня схватил прямо-таки жуткий ужас! В ногах сразу тепло-тепло…

И тут я проснулся весь мокрый. Оказывается я во сне «напрудил». Мама ругалась, потому что я на ночь напился чаю и не сходил по-маленькому. А тетя Ира смеялась, потому что Наташка ее тоже описалась. Я уж не знаю, видела она сон или нет. Вообще маленькие таких снов не видят, а писаются почти каждую ночь.

Притча во языцех

После смерти дедушки бабушка переехала на его место, в ванную.

Дядя Яша спит прямо на столе, вот здесь, в передней. Укрывается он шинелью. Вот эта шинель. Сейчас таких шинелей не бывает. В таких ходили офицеры царской армии. Когда мама стирает его серую гимнастерку, он сидит голый в этой шинели и ждет. Пока гимнастерка высохнет. А гладит он сам. И гимнастерку, и галифе. Вообще он очень стесняется нас затруднять. А чтобы зря не есть чужой хлеб, он еще делает со мной уроки и моет пол во всей квартире.

— Только не дурите ребенку голову.

А дядя Яша «дурит» мне голову про Гражданскую войну. И мне очень нравится, когда он «дурит» мне голову.

Он и маме «дурит» голову — про Адама и Еву.

— Притча во языцех! — объявляет дядя Яша свой номер.

Канешно, я понятия не имею, что такое «притча», да еще в каких-то там «языцех». Даже сама Таисия, наверное, не знает про эту штуку.

А я почему-то никак не могу запомнить, что записано в книжке. Но то, что вслух говорят, — запоминаю, раз и навсегда. Даже когда ни черта не понимаю.

За точность не ручаюсь, но кое-что в памяти держу до сих пор.

Вообще дядя Яша считал, что евреи поступили очень правильно, когда написали свою Библию с самого начала. У других народов ума не хватило. Теперь даже американцы клянутся на священной книге, когда выбирают себе президента. Библию мне читать пока рано, но некоторые сведения о происхождении человека он готов сообщить прямо сейчас. Хотя с Библией, дядя Яша признался честно, у него есть небольшие расхождения.

Канешно, дядя Яша рассказывал это все больше для мамочки. И она все поняла, хотя училась в консерватории только играть на рояле и никаких «библиев» не читала.

Я сижу на стуле вот тут, мама кутается в свою «паутинку» на диване, а дядя Яша важно расхаживает по комнате. Электричества уже несколько дней не дают, даже не обещают, и горит одна коптилка…

— …Сначала не было ничего. Ни тьмы, ни света. И Дух мчался над бездною неизвестно куда. Представляете?

Я, например, представить себе не могу.

— Потом, неизвестно откуда появились са-а-амые малюсенькие частички — электрончики и устроили настоящую бойню, так сказать — революцию. Получился Хаос. Воевали все против всех. Толкались, дрались, душили друг друга, как на вокзале во время эвакуации. Богу эта кутерьма наконец надоела. Он надел френч и показал всему свету, как надо наводить порядок. Отделил свет от тьмы, повесил, где надо, Луну, кое-где подсушил океан. И в нескольких местах окружил сушу колючей проволокой. Мол, в наш заповедник — посторонним вход запрещен.

Долго ли, коротко, Он трудился не покладая рук на своей Лубянке? Но скоро кругом расцвели райские кущи. Между прочим, так до сих пор называются сады на том свете. И для полноты картины устроил горы и водопады. Красотища — страшное дело! Вы, Ниночка, какие цветы предпочитаете? Незабудки? В поле — целое море незабудок! Но скоро даже Богу стало ясно — в этом раю чего-то не хватает… «Беломорчику» явно не хватает! Ну, на худой конец, «Дели». Впрочем, самокрутка тоже меня вполне устроит… Если разрешите курить в комнате.

— Курите. Что с вами поделаешь, — с трудом соглашается мама.

Ей тоже интересно, чем дело кончится.

— …И тут Бог глубоко задумался и решил блеснуть! Пошел на принцип. Написал на небе лозунг: «Даешь Человека! За одну пятилетку!» Пошел в кузницу кадров и приступил к делу.

От темна до темна пыхтел в своем Логове, карандашей переломал, может, тысячу штук, подбирал разный матерьялец.

Гранит брал, мрамор пробовал, за песок хватался — ничего не получалось, пока не наткнулся наконец на кусок глины и вылепил из него Царя Природы. По своему образу и подобию. А где было взять другой пример? Чертеж, конечно, делался наспех.

Фантазия! Сплошная импровизация!

Некоторые детали пришлось потом заменять в процессе изготовления. Но так или иначе первый опытный образец был собран и получил название Адама, то есть первого Человека.

Между тем Дьявол, который всегда завидовал Богу, хотя и жил на другой квартире, проковырял в стенке пальчиком дырочку и подглядел, что там Бог делает в свободное от основной работы время.

Сначала непонятно было. А потом видит — получилась куколка. Ни в сказке сказать, ни пером описать! Выругался тогда Дьявол самым неприличным образом и в отместку сотворил в своем аду точную копию. Правда, одна деталь ему так и не удалась. Пришлось пойти на некоторые упрощения.

Получилась… кукла женского рода. Дьявол назвал первую женщину Евой и расхвастался на весь свет своим изобретением.

Как известно, Бог и Дьявол на всемирных олимпиадах конкурировали. И следы этого соперничества очевидны до сих пор. Иначе никак не объяснить извержения вулканов, войны и прочие светопреставления.

Однажды они встретились вот так, лицом к лицу. В это, конечно, трудно поверить, но договорились между собой, скрипя зубами: сравнить публично свои произведения искусства. На какой-то выставке, где-то между небом и землей, Библия умалчивает, где именно, Адам впервые лицезрел Еву, а Ева с любопытством посмотрела на Адама. Посмотрели и… неожиданно понравились друг другу. Кошмар! Без Божьего благословения и даже без проклятия самого Дьявола — начался первый роман.

Хотя время было смутное, прямо как сейчас, для любовных дел явно неподходящее. То дождь как из ведра круглыми сутками, то солнце палит невыносимо, из месяца в месяц. Потоп, землетрясение. Земля плавает по океану без руля и без ветрил. Как заблудший корабль. Катастрофа за катастрофой. Ничего не попишешь — эпоха сотворения мира!

Адам долго волочился за Евой, и так и эдак подкатывался, сочинял стихи, пел под гитару, уговаривал. В конце концов, в конце концов дама, как свидетельствует Библия, съела яблочко и согласилась.

Тут и началась великая путаница, называемая в простонародье — История. Посыпались детки. Один экземпляр рождался с божественным ликом и черной душою. Другой наоборот — кривой и горбатый, а характер ангельский.

Известный пример — Каин с Авелем. Бог рассердился, махнул рукой на все это безобразие и вообще стал считать Человека самой большой ошибкой в своем творчестве. Дьявол, напротив, сразу увлекся экспериментом.

Время шло. Солнце каталось по небу. Звезды вертелись вокруг Земли. А люди плодились и размножались, пока не заполнили весь этот земной шарик. Заметьте один безусловный фактик: теперь в каждой кровиночке у человека была капелька от Бога, и капелька от черта. Вот вам и закон природы. Этакая гремучая смесь!

И в благородном рыцаре, как мы знаем, всегда прячется Зверь, и в мяснике, как ни крути, время от времени проявляется дар Божий…

Да! Я и забыл отметить, что когда приключилась эта шутка с «яблочком», Бог из рая парочку турнул и объявил свой приговор: «В поте лица будете добывать хлеб свой, рожать в страдании и помирать не вовремя».

Дядя Яша рассказывает историю с большим подъемом, как будто сам ее выдумал.

— …Однажды, замучившись вконец от трудов и забот, Адам решил свести счеты с жизнью и повеситься на первом же суку. Но тут в его забитой башке мелькнула одна мыслишка: а не попросить ли ему еще раз у Бога аудиенции? Проще говоря, решил встретиться с самим Господом и объяснить свое невозможное положение. В то время добраться до Господа было куда проще, чем сейчас до любого начальника. Никаких лишних инстанций не было. И очередей не было. Хотя в это верится с трудом.

…Подошел он к райским вратам, откуда был изгнан за прямое непослушание и стал вопить: «Господи, прости и помилуй, виноват, ослушался, готов смертью искупить свою вину, только разреши мне задать Тебе всего один вопрос».

Господь услышал вопли Адама и вышел к воротам. «Чего тебе надобно, старче? Разве ты не все теперь знаешь, после того как наелся от пуза зеленых яблочек в моем саду?» — съязвил Господь Бог.

Но Адаму терять было уже нечего, и он сказал: «Я все понимаю, мой Господь. Я знаю, зачем мчат свои бурные воды реки и поднимаются до небес снежные горы. Я понимаю, зачем на земле растут роскошные леса и отливаются цветами радуги бесконечные равнины. Я радуюсь, что Тебе удалось заполнить землю умным зверьем, океаны заселить вкусной рыбой. У Тебя получился этот мир, кто спорит? Но зачем ты поспешил вылепить меня, человека? Я готов сейчас же умереть, потому что так жить нельзя».

Господь насупился, долго молчал и потом, наклонившись к уху Адама, что-то сказал. Первый человек на земле горько усмехнулся и поплелся прочь от ворот рая.

И тут дядя Яша хитро улыбнулся и поставил вопрос ребром:

— Зачем человеку понадобился Бог — более или менее ясно. Но вот зачем Богу потребовался Человек? Над этим вопросом бьются лучшие умы уже не одно тысячелетие. И так прикидывают, и эдак. Ни черта не получается!

Если не каприз, не шутка Гения, так сказать, тогда зачем? Что Он собирается сделать с этим куском глины в перспективе? Ведь произведение получилось явно недоброкачественное. Ну хотя бы по сравнению со всеми другими божьими тварями. Убожество — одним словом! Самый вредный хищник! Он и землю готов сожрать со всеми потрохами!

Вот самая большая тайна природы! Ведь Бог никогда ничего зря не делает. Может, и Христос был послан на землю с особым поручением — наставить человека на путь истинный. Не опоздать бы! До конца света — рукой подать! И все труды насмарку…

Тут дядя Яша нахохлился, прошелся по комнате туда-сюда и сообщил свое тайное соображение. Не знаю, для мамы или для меня?

— А что если благодаря этому «инструментику», как говорится, Бог решил себя увековечить? Захотелось победить это проклятое Время, это бездушное Пространство? Сохранить, так сказать, эту дурацкую «цивилизацию» при любом стечении обстоятельств? И продолжить себя, продолжить… в будущих мирах? Ведь один немецкий чудик додумался еще в прошлом веке, будто Бог умер. Раз и навсегда… Вот Гитлер, кстати, ему и поверил. А Бог, между прочим, живехонек! Немцам да и нам всем придется еще у Него прощения просить…

Дядя Яша как-то странно рассмеялся.

Я, канешно, абсолютно не понимал, о чем идет речь, но старался запомнить слово в слово. Уж как мог. Все-таки стукнуло мне уже десять лет! Скоро одиннадцать. Не маленький!

Мне только не нравилось, как дядя Яша «дурит голову» моей маме, когда они выходят курить на балкон.

Я даже собрался отправить телеграмму папе, если дело дойдет до рукоприкладства: «На сегодняшнюю ночь можешь считать себя свободным».

Только я не знал, где сейчас мой папа шляется и по какому адресу ему писать. Но, может быть, еще обойдется? И дядя Яше просто нравится, как мама играет своего Рахманинова?

Хождение по мукам

Раньше всех встает дядя Яша. Машка еще хрюкает на кухне на своем сундуке, а дядя Яша уже приседает сто раз в носках, чтобы никому не мешать. Потом он складывает свою кровать на столе и наводит марафет. Бреется дядя Яша безопасной бритвой над раковиной по памяти. Так как зеркала над раковиной у нас нет.

Потом он обтирается по пояс холодной водой и причесывается маленькой гребенкой. Волосы у него черные, густые. Я как-то потрогал их рукой. Жесткие, как щетка. И на висках у него появилась «благородная» седина, как сказала тетя Ира. Потом он разогревает свою пшенку на воде, пьет чай без сахара и отправляется в комендатуру. Каждый день. Как заведенный. Комендантом служит его «кореш». С этим Витькой дядя Яша проскакал всю «гражданку». А сколько они вместе «белых» порубали, даже сами не помнят.

К обеду дядя Яша возвращается. По лицу сразу видно, что ничего хорошего опять не вышло.

Дядя Яша мотается по комнате и рассказывает дяде Лене.

— …Я ему — Витька, будь человеком. А он, на меня не глядя: «Ты Яшка — псих ненормальный». Я, видите ли, «отставной козы барабанщик», а не комдив. «Ты у кого служил? У врага народа». — Это он про Маршала. Забыл, как сапоги ему чистил! «Тебя могли вместе с ним к стенке поставить. И почему не поставили — лично мне не известно». — «Значит, Сам заступился, понимаешь ты, дурья башка?» — «Тогда заступился, а теперь, может, и не заступится». Я ему ору: «Не хлеба прошу. Я на фронт! На фронт, дурья башка!» — «Нельзя. Расстрелять тебя можно. А на фронт нельзя. У меня на твой счет твердое предписание». — «Пусти к Командующему!» — «Не положено». — «Почему?» — «А хрен его знает». И предлагает мне, сволочь, «казбечину». Я ему говорю, что у меня даже карточки нет. Если б не родственники — сдох! «А это, — говорит, — уже не мой вопрос». Вот сучара! Я ему все припомнил. И как в атаку ходили. И как баб фаловали вместе. Думал, раздобрится. «Иди к свиньям, — говорит. — И чтоб духу твоего больше не было в моем кабинете». А он меня даже на губу посадить не может! Я ведь штатский, понимаешь? Вот тебе «наш Витенька». Знал бы тогда, что он такой скотиной окажется, ей-богу расстрелял. Собственными руками.

Дядя Леня его успокаивает:

— Напрасно ты на Витьку взъелся. Может, он лучше тебя знает обстановку. И пока ты сидишь тут — ниже травы тише воды — никто тебя не трогает. А начнешь шуметь — хлопнут. Сам понимаешь — время лихое.

— Ленька! Ты же книжку читал. Это ведь не я выдумал. Мы в академии над теорией танковых сражений всем скопом корпели. Она нужна именно теперь. Как воздух, понимаешь? А то ведь немец до Урала досвистит.

— Ладно, Яшка, не пори горячку.

Дядя Яша бегает из угла в угол.

— Ничего! Война и зайца барабанить учит.

Ножички

До войны ножик был у каждого школьника. Писали карандашами. И без перочинного ножа просто нельзя было жить. Канешно, можно было пользоваться точилками. Девчонки так и делали. Но от точилок ломались грифели. Ножиком затачивать карандаши было намного удобнее и лучше. Перочинные ножики делали складные и на ручке изображали собаку. Главное, чтобы ножик был острый. Потому что он имел еще одно важное назначение. Девчонки играли в свои куклы, а мы, мужчины, — «в ножички».

Что в Москве, что здесь, в Чкалове, — летом в каждом дворе режутся в «ножички». Это даже интересней, чем в «расшибалку».

Можно на кучке песка. Тут есть свои правила. Вот. Сначала надо три раза подряд воткнуть ножик в песок. Потом подбросить с ладошки. После — с обратной стороны. Потом от локтя… от плеча… от лба, от носа, с коленки, от пупка. Ножик втыкается, а если падает, начинает другой. Я теперь режусь даже… с закрытыми глазами.

Но можно и по-другому. Это уже военная игра на захват территории. Чертится большой круг. И каждый получает свою долю земли. Границу переступать нельзя.

Потом каждый из своего огорода бросает ножик в землю другого. Нет, не так. Нож надо брать за лезвие и пулять. Раз! Ножик вошел в землю и можно присоединить к себе ту или другую половину. Отрезаем! Пока не захватишь себе столько земли, что у противника ничего не останется. Если хоть одной ногой ты еще стоишь на своей земле, борьба продолжается. Берешь двумя пальчиками, прицеливаешься и… бац! Привет, голубчик!

Альтшулер

Евреи бывают разные. И нечего стричь всех под одну гребенку.

В нашем доме живет Альтшулер. Здоровенный такой. Выше меня на две головы. Он уже школу кончил и скоро его заберут в армию.

Во дворе он ни с кем не играет. Мы для него «мелочь пузатая», «молокососы».

Адельсидоровна говорит, что Альтшулер — обыкновенная фамилия. В переводе с еврейского — старый ученик.

Короче — второгодник!

— А бывает у еврейского человека нехорошая фамилия?

— Перестаньте сказать, бывает и хорошая фамилия у страшного негодяя. Все зависит из какой он семьи. Альтшулеры в Минске были очень приличные люди.

«Второгодник» пристал ко мне как банный лист.

Дело в том, что достать перочинный ножик в Чкалове практически нельзя. Играем или кухонными ножами, или самодельными финками. Мечта каждого мальчишки раздобыть финку настоящую. С наборной ручкой из «пласти-глаза».

И вот один раз Альтшулер подзывает меня и говорит:

— Мелюзга! Хочешь финку?

И показывает мне вот такой блестящий ножик. Такие только на заводе вытачивают, из напильника.

Я даже задохнулся от восторга.

— Давай меняться. Тащи свои марки.

А у меня действительно целый альбом марок. Я привез из Москвы. Сам я их, канешно не собирал. Это Шурка Васин, бабушкин племянник, сын тети Нади и дяди Васи мне перед войной подарил. Шурка сказал, что уже вырос из этого возраста и теперь я могу пополнять его коллекцию. Он еще обещал меня научить собирать марки. Но как только началась война, он в первый же день ушел на фронт и скоро пропал без вести.

А марки я положил в свой рюкзачок и привез в Чкалов. Альтшулеру я их как-то показывал. Он сам собирал марки. И когда листал мой альбом, у него даже глаза загорелись:

— Это турецкие, это царские, но негодные, не погашены — печатки нет и с надрывом, замечаешь? Это Цейлон… Хочешь, поменяемся.

Но я меняться пока не стал, из принципа. Потому что не знал точно, какая марка ценная, а какая — никудышная. И потом я все-таки надеялся, что Шурка еще отыщется на войне.

У Шурки ведь был слух абсолютный. И перед войной мама начала с ним заниматься, хотя он и был шпрот-переросток. Таких в музыкальную школу уже не брали.

В семье поговаривали, что такой слух все-таки пропасть не должен и можно устроиться на народные инструменты. За три месяца Шурка уже играл на мандолине как бог. Мама говорила, что у него гениальные способности. Еще не зная нот, он подобрал Бетховена по слуху. Но сейчас, видите, он пропал на войне. Последняя весточка от Шурки Васина пришла из Смоленска. Это нам Аня в письме написала. Тетя Надя все время плачет. А дядя Вася хорохорится.

— Смерть забирает прежде всего самых талантливых, — сказала Адельсидоровна.

— Типун вам на язык, — расстроилась мама.

Я сам был вне себя.

Получается, что Гитлер бил прямой наводкой уже по нашей семье.

И вот теперь Альтшулер предлагает мне за Шуркины марки настоящую финку.

У меня даже губы пересохли. И я обещал подумать.

Посоветовался с Котиком. Котик сплюнул сквозь зубы. Я даже так не умею. И сказал определенно:

— Ты что, дурак? Цейлон менять на обыкновенную финку! Ты совсем сбрендил.

От обмена я отказался, и Альтшулер зыркнул на меня злым глазом и обозвал «Геббельсом». Почему Геббельсом?

Теперь, как увидит меня во дворе, кричит: Геббельс, Геббельс…

Мне это надоело, и я один раз ему ответил:

— Если я Геббельс, ты — Гитлер!

Альтшулер кинулся на меня, но я успел удрать.

А в другой раз, когда я шел из школы, Альтшулер неожиданно догнал меня сзади и так двинул, что голова чуть не треснула. Я даже не помню, как оказался в канаве.

— Еще раз обзовешься, руки-ноги пообломаю, мелюзга поганая!

Папа, когда хотел подлизаться к маме, называл ее «моя мордочка».

«Мордочка» — это слово ласкательное. А вот «жидовская морда» — страшное ругательство. И в Москве так во дворе ругались еще до войны, и здесь в Чкалове. Не верите? Ну, я сам слышал своими ушами.

«Жидовской мордой» могут назвать и татарку, и армянку, и даже немца. Тут пятый пункт, как говорит бабушка, значения не имеет. Если кого-нибудь нужно уж очень сильно обидеть, тогда только обзывают — «жидовская морда». Это матерное слово. Правда, некоторые некультурные люди могут обзываться так ни за что.

Дома «матерное слово» говорить нельзя. Я и не говорю вслух. Только этого Альтшулера про себя называю: вот настоящая «жидовская морда».

Весной Альтшулера забрали в армию, и я больше его не видел ни разу в жизни. Может, на войне ему мозги вправили, и он перестал быть этой самой… не хочу говорить вслух. Все-таки он теперь на фронте.

Без дураков

Когда объявили в конце третьей четверти — у кого нет плохих отметок, будут принимать в пионеры, я, канешно, расстроился. Потому что за последний диктант схлопотал жирный неуд. Но Таиска все-таки сжалилась и в четверти вывела мне по русскому «посредственно». А «посредственно» — это все-таки не «плохо».

Мы пошли с мамой в «Канцтовары» и купили мне красный атласный галстук из сатина — шелковых не было — и железную защипку. Дома я тут же примерился перед зеркалом. Галстук с трудом пролезал в защипку с костром, но всем очень понравился.

Адельсидоровна отгладила его горячим утюгом и тут же обожглась. Пришлось смазывать подсолнечным маслом. Хотя всем известно, что при ожогах лучше всего помогает — пописать на руку.

Мы всю неделю учили дома клятву: «Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей торжественно клянусь…» И бабушка вместе со мной учила, и мама. А тетя Маша даже показала, как надо поклясться с выражением. Вот так! Дядя Павлуша оценил клятву с точки зрения главного режиссера и сделал одно замечание:

— Лишний пафос надо убрать.

Я спотыкнулся сначала два раза, но потом, в конце концов, выговорил всю клятву без запинки.

На следующий день в зале мы хором повторяли за старшей пионервожатой:

— Я, юный пионер… перед лицом своих товарищей торжественно клянусь…

Можно было и не заучивать наизусть!

В конце вожатая как заорет:

— За дело Ленина — Сталина будьте готовы!

— Всегда готовы! — гаркнули мы в ответ. И я впервые отдал пионерский салют. Вот так. Рука наискосок, локоть повыше и пальцы прижаты.

Теперь я точно знал, что у меня есть «смысл жизни».

А меня еще вдобавок выбрали председателем отряда. Таисия предложила, и все как один подняли руку. Я даже не знаю до сих пор, почему выбрали именно меня. Честное пионерское — не знаю.

Но с этого момента я стал как другой человек. У меня даже голос поменялся на командирский, как тут же заметила тетя Маша. И это хорошо, потому что когда-нибудь я смогу стать главным режиссером. Вот у нашего Павлуши никак не получается командовать. Из-за этого в театре часто разброд и шатание. А актеров всегда надо держать в узде, иначе они «натворят» бог знает что.

После уроков я собрал отряд и объявил, что мы будем теперь изо всех сил помогать Красной Армии бить фашистов.

А наш дядя Павлуша в это же время под влиянием тети Маши заделался членом партии. Я не знаю, произносят члены партии клятву, как мы, пионеры, или нет. Но Адельсидоровна очень боялась, что Павлуше припомнят дедушку с его махоркой «Тройка» и в партию не примут. Но про дедушку никто и не вспомнил.

А главный режиссер без партийного билета, это все равно что мужчина без штанов. Даже во время войны можно вылететь из театра в два счета. Там ведь столько завистников и постоянные интриги. И тогда дядя Павлуша потеряет «бронь» и загремит на фронт. А Драмтеатр останется без репертуара. Потому что Марипална и дня не будет работать, если только уволят Павлушу. Но теперь Павлушу никто не посмеет даже пальцем тронуть.

По случаю праздника из театра принесли целый бидон разбавленного пива, и вся наша семья отметила важное событие за одним столом. Даже глухая Машка на целый вечер перестала ворчать.

Только Левитан по радио пытался испортить всем настроение.

Сейчас вспомнить трудно, какой день был сначала, а какой потом.

Это в большой истории есть даты, и их лучше запоминать наизусть. А потом еще делать выводы. В моей истории делать выводы не надо.

Наш отряд стал лучшим по сбору металлома, потому что нам здорово повезло. Зимой в доме лопнули железные батареи. Их оставили лежать на лестнице. Я поднял отряд по тревоге. Мы достали санки и свезли все батареи во двор школы. Получилась гора металлома, и нам объявили благодарность.

Однажды я безо всякой подсказки отправился в военный госпиталь. Госпиталь был на углу, против Драмтеатра, рядом со сквером, где я подбил из рогатки синичку.

Я ведь думал, что не попаду, просто так стрелял. И тут так испугался, когда птичка завертелась и замерла. Я и сам чуть не умер. Даже подойти боялся. Но потом синичка очнулась и улетела, хотя и без хвоста.

После школы я набрался духа и пошел. Сначала меня не хотели пускать. Хотя я был в пионерской форме — светлый верх, темный низ. В красном галстуке и двумя нашивками на рукаве. Но в пальто ведь не видно моих нашивок!

На мое счастье мимо проходил дядька в белом халате. Оказалось, что это и есть начальник госпиталя, и, узнав, что я пришел для серьезного дела, велел меня пропустить.

В кабинете он предложил мне даже сесть в большое кресло перед его столом.

— Слушаю вас, товарищ пионер.

— Наш отряд, товарищ военный доктор, решил взять шефство над вашим госпиталем.

— Любопытно. А что же вы будете здесь делать? Может быть, операции?

— Нет, товарищ военный доктор. Операции делать мы пока не будем. Можем помогать ухаживать, чистить картошку и штопать носки. И еще мы подготовим к празднику концерт самодеятельности. В Драмтеатре у нас знакомые артисты есть…

Про дядю Павлушу и тетю Машу я решил не говорить. А то он чего доброго еще подумает, что я хвастаюсь.

Начальник госпиталя почему-то заулыбался.

— Значит, без дураков. Что ж, идея интересная. Сейчас пригласим сюда нашего командующего, сестру-хозяйку.

Сестра-хозяйка отнеслась к моему предложению сурово.

— Хулиганничать здесь мы вам не разрешим.

— Ничего, — сказал главный доктор, — я думаю, что пионеры смогут проявить себя достойным образом. Вас как величают, молодой человек?

Я называюсь по всей форме:

— Председатель совета отряда пионерской дружины школы номер два города Чкалова.

И тут же получаю бумагу, где черным по белому написано, что податель сего документа имеет право посещать госпиталь в любое дневное время. А с ним вместе еще пять пионеров.

Такого замечательного документа не было ни у кого в городе!

И вот началась наша шефская помощь, «без дураков».

Концерт

На праздник Красной Армии мы решили собрать деньги и сделать раненым подарок. Денег набралось почти триста рублей. И мы пошли в «Канцтовары».

В «Канцтоварах» стояли на прилавке два черных бюста из гипса. Как раз по нашим средствам. Один большой, с отколупанным белым носом. Это был маршал Клим Ворошилов. С табличкой «Удешевлено». Другой — поменьше.

— Председатель Президиума Верховного Совета. Всесоюзный староста, — как объяснила девушка, — Михаил Иванович Калинин, без изъянов.

Но Клим Ворошилов был в военной форме, а Калинин в штатском пиджачке. Канешно, лучше было бы подарить Верховного главнокомандующего. Но бюста товарища Сталина в магазине «Канцтовары» не было. Мы выбрали удешевленного товарища Ворошилова с отколупанным носом. Нос мы закрасили черными чернилами и потащили на санках свой подарок в госпиталь.

Раненые страшно обрадовались, и врачи нас похвалили. Еще мы раздали кисеты без табака и печенье по карточкам. А потом устроили концерт.

Тетя Маша учила меня читать «с выражением». Когда я первый раз прочитал стихи в классе «с выражением», все просто умерли со смеху. Даже Борька с Геркой смеялись как сумасшедшие. Чуть урок не сорвался из-за этого.

А Таиска залепила мне в журнал «отл.». Потому что все читают стихи, которые нам задают на дом, без «всякого выражения». Бубнят и бубнят. Особенно ребята стесняются. Ну, в классе, канешно, можно и пробубнить. Но ведь надо же выступать на сборах. И в госпитале перед ранеными. Там такой небольшой зальчик есть на втором этаже, даже пианино стоит. И куда мы своего Ворошилова приволокли.

Теперь смотрите! В зале — «полный аншлаг», как говорит тетя Маша про спектакли, в которых сама играет. Народ собрался со всех этажей. Кто мог ходить — сам пришел — хоть с палочкой, хоть и на костылях. Пришлось даже из палат стулья подтаскивать. А еще нянечки привезли на каталках тяжелых.

Я сам взялся вести концерт и, канешно, поздравил всех с великим праздником и пожелал скорой победы над фашистскими гадами.

Мы хором спели «Вставай, страна огромная…». Девчонки танцевали гопак.

А уже в конце я стал читать стих, который выучила со мной тетя Маша специально. В школе его не задавали. Даже не знаю, кто его сочинил. Не Пушкин, канешно.

Я читал с «выражением»:

Руки смуглые, в царапинах.

Непокорно сбит вихор.

На плечах тужурка папина.

Строг и важен разговор:

— Да, фугаска — штука страшная.

Зажигалка — ерунда.

Я их в ночь позавчерашнюю

Все засыпал без труда.

Он штук пять у нас их выкинул.

Над подъездом и вот тут.

Мы их с Колькою Чувыкиным

Загасили в пять минут…

Я так распалился, читая это стихотворение! Как будто это я сам с Колькой Чувыкиным тушил эти проклятые фашистские зажигалки.

…Отдежурил с Колькой вместе

Больше десяти тревог.

И могу сказать по чести:

Он — отважный паренек!

Вы осколки собираете?

Как же! Это ведь металл.

Я кило четыре, знаете,

За один обход собрал.

Вы спешите? До свидания.

Попросите в штабе там:

Выдать для охраны здания

Поскорее каски нам.

Руки смуглые, в царапинах,

Непокорно сбит вихор,

На плечах — тужурка папина,

И отвагой блещет взор!

И мне все аплодировали. Даже сестра-хозяйка смеялась как чумовая.

А потом я увидел мальчика без ног. На каталке, под одеялом. Мы ведь еще раньше с ним познакомились, в палате. Сам он про себя ничего не рассказывал. Просто молча смотрел в потолок. А там, где должны быть у человека ноги, лежало пустое одеяло.

От нянечки мы узнали, что он настоящий белорусский партизан и подорвался на мине, выполняя секретное боевое задание. Ведь просто так орден Красного Знамени не дают! Его гимнастерка с орденом висела на стуле, когда мы пришли в палату.

И еще нянечка сказала, что ему будут делать, наверное, вторую операцию. Он был немного старше нас. Ну совсем немного. Только глаза у него были как у взрослых.

Нам он очень обрадовался и угощал конфетами. Вся тумбочка у него была завалена «мишками».

Я подумал — вот про кого надо было писать стихотворение, а я бы его прочитал еще лучше. Только теперь на нашем концерте он совсем не смеялся. Отвернулся к стенке и… плакал. Тут же прибежал врач и дал ему лекарство. Почти целый стакан! А мы тихонько собрались и ушли.

На следующий день я принес в госпиталь альбом со своими марками. В конце концов, если Шурка Васин живой, он меня наверняка простит.

Но мальчика без ног в палате уже не было. Мне сказали, что его перевели в другой госпиталь, а может, и в другой город…

В школе я больше всего люблю военное дело. Наш военрук уже был ранен на фронте, но про войну нам ничего не рассказывает. Он с нами занимается практически.

Во-первых, он научил нас строиться и выполнять команды. Если хорошая погода, занимаемся во дворе. Если плохая — в зале.

— Взво-о-од! Становись!

Мы становимся по росту. Первым, канешно, дылда Борька. Я в самом конце.

— В одну шеренгу — стройсь!

— Равняйсь! Смирно!

Военрук обходит наш строй и делает замечания.

— Грудь вперед! Живот убрать!

— На первый-второй ращитайсь!

— В две шеренги — стройсь! Раз! Два! Три!

— В одну шеренгу стройсь! Раз! Два! Три!

— Шаг вперед, делай раз! Кру-у-у-гом!

Девчонки в военном деле не участвуют.

А мы учимся ходить строевым шагом, как на параде.

— Выше мысок! Нога прямая!

А еще учимся ползать по-пластунски.

— Опусти задницу! Жмись к земле! Враг не дремлет!

Я стараюсь изо-всех сил. Военрук даже ставит меня в пример. Я поднимаю ноги на уровень носа и тяну мысок выше всех.

— Вольно! Перекур!

Но мы пока некурящие.

Дома я показываю, как надо ползать по-пластунски. Прижимаясь к полу, потому что иначе можно заработать по заднице. Враг не дремлет!

Бабушка ползать отказывается.

«Война моторов»

Весной сначала тают сугробы. Потом начинается ледоход на Урале. Такого ледохода я еще никогда не видел. Это, я вам скажу, поинтересней, чем в кино.

Когда лед тронулся, мы, мальчишки, канешно, дунули на реку. И никто про уроки и не вспомнил.

Красотища! На больших льдинах можно даже покататься, пока они вдоль берега скребут. Но, кроме Котика, на это жуткое дело никто не пошел. Все-таки Кот у нас самый смелый из всех!

К весне дядя Яша наконец дописал свою книгу про танки и тетя Ира ее напечатала на своем «ундервуде». Печатала она на папиросной бумаге. Другой бумаги не хватало даже для школьных тетрадей.

Мы писали на серой шершавой бумаге пером номер 86 — другим было нельзя, — диктанты расплывались, и разлетались по всей тетрадке большие кляксы. Но все равно, у дяди Яши получилась толстая книга. Правда, ее пока никто не читал, потому что не хватало времени.

Я в этот момент сам стал читать про Дубровского, хотя в школе его не задавали, и у меня тоже не было свободного времени. Но я думаю, что дядя Яша и не дал бы мне свою книгу почитать. Не из вредности, а потому что я все ж таки еще плохо разбираюсь в военной стратегии. А современная война — это «война моторов», и про кавалерию надо совсем забыть. Это дядя Яша доказал как дважды два четыре.

Но военный комиссар послал его к «чертовой матери», хотя и сражался с ним вместе еще в Гражданскую войну. И велел не показываться на глаза маршалу Буденному.

Хотя живого Буденного в нашем городе не было, а просто в магазине стоял гипсовый бюст главного кавалериста, пока его не раскупили к празднику. Лично я все-таки убрал из своей коллекции оловянных солдатиков на лошадях, которые привез в эвакуацию из Москвы. Так, на всякий случай.

В нашей семье очень верили дяде Яше. Потому что «Совинформбюро» только вешало всем лапшу на уши.

Так говорили на кухне, когда думали, что я уже сплю. А на самом деле я не спал, а сидел в уборной, не зажигая света.


Серьезные вещи, зарубите себе на носу, узнаёшь только через щелочку в уборной. Хотя риск большой — вдруг кто-нибудь после чая захочет по-маленькому? Тут надо ухо держать востро и, как только скрипнет стул, вовремя смыться.

На какие только хитрости приходится идти, пока взрослые считают тебя ребенком!

Дядя Яша по-прежнему ночевал на столе. Вот здесь, в коридоре.

Спал не раздеваясь, только сняв свои сапоги на высоких каблуках и укрываясь шинелькой с двумя рядами пуговиц, которую теперь никто не носит. Под голову он клал вещевой мешок. Чтобы сразу, как только придет повестка, вскочить и бежать на фронт.

Но повестка так и не приходила, а дядя Яша сам ходил в военкомат каждое утро как на работу. Потом он приходил и молчал. Это значит в «очередный раз» его послали к чертовой матери.

И книжку, которую он всегда таскал с собой в военкомат, опять отказались принять и послать в Москву.

Мы с Борькой решили товарищу Сталину сами написать. И даже сели после школы, выдрали листок из тетрадки в косую, и Борька вывел: «Москва, Кремль, товарищу Сталину от пионеров третьего класса второй школы города Чкалова…»

Борька вообще был в курсе дела и тоже верил в книгу дяди Яши. Соображалка у него не всегда работала, потому что был эвакуирован из какого-то Мариуполя, но за диктанты получал повыше отметки, чем я. И дорогу писал только через букву «о».

Дядя Яша всегда острит. Может, потому что голодный? Ведь карточку ему так и не дали. Он не делит людей на евреев и неевреев.

— Человеки бывают «существительные» и «прилагательные». «Существительные» знают, зачем они родились на свет, а «прилагательные» даже не догадываются. Ясно, что надо стараться изо всех сил стать «существительным».

И еще он делит людей на полезных и бесполезных. Есть даже вредные люди. Но они в нашем доме не живут.

И еще он сказал, что Христос — хороший человек, а Иуда — плохой. Потому что — «стукач». «Стукачей» дядя Яша не любит. «Стукачей» любят только «органы». Дядя Павлуша считает, что в театре больше стукачей, чем где бы то ни было. Я пока не выяснил, как они стучат. По-морскому — азбукой Морзе или молотком в стенку.

Бабушка Адельсидоровна сказала:

— Ходи сюда. Никогда не слушай, что говорят взрослые, и не задавай лишних вопросов. Детям не надо вмешиваться в политику.

Но товарищу Сталину мы так письмо и не написали, потому что вопрос решился самым неожиданным образом.

Рогатка

Рогатка — вещь нужная. Об этом даже спорить нечего. Канешно, и лук далеко бьет. Но с ним морока. Наконечники к стрелам делать. И тетива из веревки слабая. А кроме того, лук в карман не засунешь, а рогатку — пожалыста. Положил в карман, и парочку галечек! Всё! Вооружен до зубов. Стекло с двадцати метров — вдребезги. А если в лоб закатать — не очухаешься.

Вот она, моя рогаточка! Хочете попробовать?

Лучше всего делать рогатки из красной резины. Она лучше тянется. Ушки кожаные — из язычка старого ботинка. А рогатина — из орешника.

Этим секретом со мной Котик поделился. Он и первую рогатку для меня сделал. Как хороший друг. У Шифрина тоже рогатка классная. Борьку и в школе, и во дворе Дылдой зовут.

Выше меня на целую голову.

Но все равно мне подчиняется. Потому что я начальник отряда. А он только звеньевой.

Вот Котик считает, что все евреи трусы. А как же Борькин папа? У него нога на фронте подстрелена. Теперь с палочкой ходит. И мой папа. Он даже в тюрьме сидел. Теперь только мышей боится. Я тоже мышей боюсь, особенно если это крысы.

Когда у нас кошка крысу поймала, такую вот здоровущую, и голову у нее отъела, мама заставила меня ее на помойку нести. В целях воспитания характера. Я вынес. Ничего. Хотя меня стошнило и руки тряслись.

Много я привел примеров. И летчики бывают евреи, и танкисты. Вот Христос был еврей. Пусть даже наполовинку. А не испугался фашистов из Древнего мира. За правду на крест пошел. Это мне дядя Яша подсказал.

Котик наконец сдался:

— Не все евреи одинакие.

Борькин папа ремнем воспитывает. Сам Борька и рассказывал. За дело, говорит, можно и пострадать. А меня пока пальцем никто не трогал. Ну, мама в детстве шлепала понарошку, и бабушка Лизаветниколавна один раз за ухо отодрала, когда я рубашку не хотел одевать и нечаянно ее разорвал. А так, обычно, меня только словами воспитывают.

Вообще, в нашем классе много евреев. И все хотят воевать. Но на фронт нас пока не пускают. И мы ломаем голову, как в наших условиях помочь Красной Армии победить врага.

Я Борьке рассказал про книгу. И теперь он вместе со мной ломает голову, как помочь фронту и дяде Яше.

Воевать можно и зимой, и летом. Зимой во дворе крепость построили, и снежками. Попал — значит, убит. Но летом все-таки лучше — каникулы! Воевать можно с самого утра. Пообедал и опять воюй до вечера. Двор на двор. Или улица на улицу. Штаб в сарае сидит.

А мы гоняем по городу. Пистолеты, сабли — сами делаем. Получаются как настоящие. В кармане рогатка, само собой! Это наша артиллерия!

Стреляться лучше всего, канешно, вишнями. Или свеклой. Сразу видно, куда попал! Но обеспечить боеприпасы — самое трудное дело. Летом ведь тоже живем впроголодь. Но ради войны можно и стырить кой-чего. Мы ведь, когда играем, тоже песню поем: «И-дет война народная, свя-щен-ная война…»

Вот раз сидим мы с Борькой на балконе в засаде. Прячемся за пузатыми колонками. С нашего балкона вся Советская улица как на ладони. Почти что до Драмтеатра. И вдруг видим, едет большая черная машина. ЗИС! Борька как заорет:

— Вижу немецкий танк. К бою!

Достает рогатку и бац! Я думал он по колесам пульнет. А он по стеклу.

В этот момент машина тормозит. Из нее выскакивают военные. Мы прячемся. Но они стучат и врываются в квартиру. Машка глухая им дверь открыла. Они сразу к нам в комнату.

Мы сидим и делаем вид, что читаем книжку. Они, канешно, нам не верят и кричат:

— Встать, паршивцы! Кто из вас в командующего стрелял?

Ничего себе фокус! Оказывается, Борька в командующего угодил.

— Сейчас вас на губу посадим!

Тут Борька ни к селу ни к городу стал ныть:

— Мы в войну играли и немецкий танк подбили…

Я же не стану говорить, что это Борька стрелял. Тут меня как осенило. А может быть, я сразу сон вспомнил.

— А это правда машина командующего? Нам необходимо срочно встретиться с товарищем командующим.

Через секунду мы уже внизу, стоим у машины.

Из машины выходит такой важный командир и пялится на нас.

— Ну, шпана, ремня захотели?

— Никак нет, товарищ командующий. Разрешите доложить, товарищ командующий. (Вот что значит проходить в школе военную подготовку!) У нас к вам сурьезное государственное дело.

Если бы не кино и если бы не «сон», я бы сам не допер.

Командующий уставился на меня как баран на новые ворота.

— Ну, шкет, говори, какое у тебя ко мне «государственное» дело?

Борька стоит как воды в рот набрал. Может, и обкакался от страха. А я — прямо на рожон:

— У нас в доме живет один дядя. Бывший военный…

— Бывших военных не бывает.

— У него целый ромб в петлице раньше был. А теперь его на фронт не пускают.

— Старый, что ли?

— Нет, совсем не старый. Он книгу написал, как Гитлера наголову разбить в два счета. А к вам его не пускают…

— Не врешь, парнишка? — вдруг заласкался командующий.

Ну прямо вылитый товарищ Сталин и тоже с усами.

— Ладно, — говорит, — дам тебе записку. Пусть твой дядька завтра ко мне явится.

Достает из левого кармана ручку-самописку. Тут ему командир, который нас сюда притащил, достает блокнот, подставляет кожаную сумку, и командующий пишет ясно вот такими буквами: «ПРОПУСТИТЬ»! Расписывается на бумажке и ставит число.

— А все бы лучше этих сорванцов на губу посадить, — ворчит адъютант.

Но я вижу по его лицу, что и он теперь улыбается.

Вечером я отдаю эту бумагу дяде Яше и рассказываю историю.

Бабушка чуть в обморок не попáдала. Мама бледная, как простынка. А дядя Яша! Хохочет как сумасшедший.

Вот какая сказочная история была со мной во время войны!

На следующий день дядя Яша прошел к самому командующему по моей бумажке.

А еще через некоторое время дядя Яша отправился в Москву.

На вокзал его провожали дядя Леня, мама и я.

— Ну, ни пуха тебе, ни пера, — говорит дядя Леня.

— К черту! К черту! — басит дядя Яша.

Я никогда не думал, что человек может вдруг так помолодеть за несколько дней. Он все время смеялся. А с подножки поезда долго махал рукой и кричал:

— Не поминайте лихом! Не поминайте…

Мама отвернулась. Я знаю, что она не хочет, чтобы все видели, как она расстраивается. Моя мама ведь самый скрытный человек в нашей семье.

Мы с дядей Леней машем руками, пока поезд не скрывается за поворотом.

Через несколько месяцев пришло короткое письмо, где дядя Яша писал, что получил майора и скоро поедет на фронт убивать Гитлера. Про книжку он ничего не писал. Понятное дело! Кругом шпионы! Разве можно писать про такую книгу по почте?!

Потом… уже на другой год, мы узнали совершенно случайно, что наш дядя Яша умер в госпитале от дизентерии.

Оглядываясь вперед

Разве на войне умирают от дизентерии? Дядя Леня сомневался. Я тоже сомневаюсь. А куда делась его книга «Война моторов», я так и не знаю до сих пор.

От поручика царской армии, участника Первой мировой войны и Георгиевского кавалера, лихого кавалериста, который сражался за «красных» под командованием самого маршала Тухачевского, от милого дяди Яши, влюбленного в мою мамочку, который обещался в этой войне разбить Гитлера в два счета, жил у нас в доме по Советской улице и спал на столе в коридоре, укрываясь старой шинелью, пока не закончил свою книгу про танковые сражения, — не осталось ни одной фотокарточки.

Во время войны никто в Чкалове не фотографировался на память. А довоенные фотки, может, и пылятся сейчас в каком-нибудь военном архиве, да за семью печатями.

Но я хочу, чтобы все запомнили нашего дядю Яшу.

В сапогах на высоких каблуках…

В серой гимнастерке…

В синих галифе…

Крепкого и веселого.

Все-таки он был человек… существительный.

Книга третья

По свидетельству очевидца

Вылитый Мепистопель

Наступило и прошло лето. Вспомнить особенно нечего. Правда, я научился плавать по-собачьи. Вот так. И когда мы гуляли с ребятами в роще, переплывал старицу уже запросто. А старица Урала, знаете, метров десять, не меньше.

Потом опять подкралось первое сентября, и я пошел уже в четвертый класс. Но, по большому счету, жизнь не изменилась. Писали диктанты, решали задачки столбиком, проводили сборы и ходили в госпиталь.

Канешно, переживали за Сталинград. Но уже меньше, чем за Москву. Во-первых, потому что бабушка Лизаветниколавна и все наши оставались все-таки в Москве, а в Сталинграде у нас никаких родных не было. А во-вторых, потому, что после победы под Москвой уже точно знали, что мы фашиста повалим. Это как пить дать! Он летом хорохорится. А как морозы ударят — сразу лапки вверх.

Так мы, ребята, думали. И во дворе, и в школе. В общем, жизнь шла своим чередом, как говорили в нашей семье.

Дядя Яша испарился, зато осенью появился в нашем доме другой странный субчик — дядя Митя.

У взрослых, я заметил, есть особенность. Они появляются ниоткуда и исчезают никуда. И какая путаница получается от ихних слов в голове ребенка, им абсолютно начхать. Пошутил и смылся.

А ребенок, между прочим, это живой человек! Он потом, может, всю свою жизнь мучается, что сказала какая-то тетя или какой-нибудь дядя. Надо все-таки щитать про себя, когда разговариваете с ребенками!

Ну а если по-сурьезному, как только началась эта самая эвакуация, я перестал себя считать маленьким, но и взрослым почему-то не стал.

Когда я командую отрядом, я взрослый. Когда Таиска вызывает меня к доске и просит написать слово «бамбардировка», я веду себя как маленький. И боюсь опйсаться. Со мной это бывает даже в четвертом классе.

Мама говорит, что это не страшно, потому что дети во время войны испытывают «стресс», которого не было в мирное время. Может быть, это и верно, с одной стороны. Но с другой стороны. Ведь Левка не писается, и Герка не писается, хотя они попадали под настоящие бомбежки и у них прямо над головой летали пули. Так что со мной все не так просто, как думает мама.

Ладно. В конце концов это все ерундистика! Таиска, если поднять руку, запросто отпускает с урока и вполне можно успеть добежать до уборной. Канешно, если тебя не вызвали в этот момент к доске.

Дело не в этом, а в том, что у нас неожиданно появился дядя Митя, которого дядя Леня считал самым умным в нашем кругу.

И моя бабушка Адельсидоровна сразу стала его называть — «наш Мепистопель».

«Мепистопель» — это «не тенор, а бас» из какой-то там оперы. Забыл, как называется.

По правде говоря, я терпеть не могу оперу и ходил на нее всего один раз. Мне это дело сразу не понравилось. Потому что у них все понарошку. Кричат — «бежим, бежим, скорей бежим», а целый час стоят на одном месте. И что удивительно, никто не разговаривает по-человечески, а все поют под музыку. Нет, мне больше нравится в нашем Драмтеатре.

Там всё показывают как в жизни. И я смеюсь, если смешно, как в «Хозяйке гостиницы».

И глаза у меня на мокром месте, если убивают моего любимого дядю Олегова в «Парне из нашего города». Хоть и знаю точно, что дядя Олегов останется живой, когда его расстреливают в Испании проклятые фашисты. Дают занавес, он поднимается и идет к себе в гримерную покурить. А я ведь бываю иногда за кулисами.

Канешно, лучше смотреть спектакль из ложи директора, даже из последнего ряда, куда меня приводит дядя Павлуша после третьего звонка.

Вообще-то детей на вечерние спектакли не пускают. Меня проводят тайком, когда уже свет погашен. И я стою на цыпочках за креслами, чтобы никто в зале меня не заметил. Но не каждый день бывает такое счастье! Хотя я готов ходить на дядю Олегова тысячу раз и даже на тетю Машу смотрю на сцене другими глазами. Драмтеатр — это вещь! Хотя тетя Ира и говорит, что театр — «настоящий гадюшник».

Может быть, и опера тоже вещь. Все-таки в Чкалов приехал знаменитый ленинградский «Малегот» во главе с Хайкиным. Хайкин — такая фамилия у главного дирижера. И фиг бы он приехал в Чкалов, если бы не эвакуация. Но когда сказали, что приехал сам Хайкин, в нашем доме заволновались. Кроме меня. Лично мне до лампочки этот Хайкин. Но бабушка Адельсидоровна, которая успела побывать даже в итальянской опере до революции, считала, что Хайкин для Чкалова — это потрясающее культурное событие, и стала требовать у дяди Павлуши контрамарки на все спектакли.

Оказывается, Мепистопель — это обыкновенный немецкий черт, который обдурил одного чудака. За большие деньги выменял у него душу и натворил еще кучу безобразий. Ну а что можно ждать хорошего от этих немцев, которые сейчас прут на Сталинград? Я лично ничего хорошего от них не жду.

Но дядя Митя совсем не немец, а как раз наоборот.

И все знают, что он готов снять и отдать любому свою последнюю рубашку, хотя у него, по моим наблюдениям, она единственная. А кое-как приодели его уже здесь, в Чкалове, добрые знакомые.

Даже тетя Маша пожертвовала ему старые запонки, которые достались Павлуше после смерти Бориспалыча и уже давно валялись без дела.

Но все равно, хоть переодетый, дядя Митя по виду — «вылитый Мепистопель», потому что у него такая черная бородка клинышком и нос с горбинкой. В «Канцтоварах» статуэтка стоит — точь-в-точь!

Шут гороховый

Жил дядя Митя отдельно от нас, на другой улице, в частном секторе. Но иногда приходил, чтобы коротать время. Во время войны, в эвакуации, все знакомые ходили друг к другу, чтобы «коротать время».

В нашей семье к нему относились по-разному. Бабушка считала его опасным человеком.

— Просто «черт знает что».

— Осколок богемы времен революции, — назвал его дядя Павлуша.

— Шут гороховый, — сказала тетя Маша.

Тетя Ира и дядя Леня утверждали, что он «свой в доску».

До войны дядю Митю знала вся Москва. И когда какому-нибудь гению негде было заночевать, он шел «на Ордынку». У дяди Мити для каждого находился диван и рюмка водки.

Сам он писал какие-то фельетоны и «штучки» для эстрады. Тетя Ира смеялась, что он когда-то сразу покорил ее свежим анекдотом и поэтому она чуть было не вышла за него замуж. После революции можно было выходить замуж хоть каждый день.

— Так почему, Митенька, я не вышла за тебя замуж?

— Потому, что дурой была, — отбрил дядя Митя.

Тетя Ира много раз женилась и расходилась, но все ее бывшие мужья дружили между собой и с дядей Леней «всю жизнь». Моя мама не понимала таких отношений, но «принимала как факт».

А дядя Митя не стал классиком русской литературы, потому что ему было лень.

— Вся наша жизнь — это сплошной театр абсурда, — оправдывался дядя Митя.

В Чкалов он приехал написать какую-нибудь «пиеску» для театра.

Я не знал, кто такой этот «Абсурд», но тоже удивлялся, почему дядя Митя не пишет книжки.

Таиска диктовала бы нам теперь отрывки из его сочинений. А я бы рассказывал во дворе, что подружился с настоящим живым писателем.

Свой первый монолог в нашем доме он произнес так:

— Мадам, мосье! Имею честь представиться! Я не писатель, я член «групкома драматургов». А это, как говорят в Одессе, две большие разницы. В чем, вас интересует, прынципиальное различие? Писатель обязан писать романы и ходить на собрание, где тебя твои же собратья по перу порют по одному месту — за безыдейность. А член — не обязан. Он может купить билет и ехать на трамвае. А может не покупать билет по причине финансовых затруднений и идти пешком. Он человек свободный! Но его нельзя посадить в тюрьму как бродягу. Потому что однажды его может посетить вдохновение, и он напишет нетленное произведение для нашей эстрады. Он способен даже «пиеску» сочинить для какого-нибудь паршивого театрика и прожить безбедно на полученный гонорар месяцев пять-шесть. Выпивая и закусывая бутербродом с лососиной. Нет лососины? Тогда с паюсной икрой. Очень пользительно!

Про литературу и своих «собратьев по перу» он говорил так:

— Было время великих писателей. Они все, к большому сожалению, померли еще до моего рождения. Потом началось время очень хороших писателей. Я тоже хотел быть приличным писателем, но почему-то не получилось. Теперь хорошие писатели, в основном, тоже присоединились к большинству, то есть отправились на тот свет без остановки. Остались средненькие. А быть средненьким писателем в такое великое время как-то неловко. Дети и те засмеют! Так что — «вуаля»! Как опять же говорят в Одессе. Я простой советский литератор, действительный член групкома драматургов. Широко известный в узких кругах.

Дядя Митя приперся в эвакуацию даже неожиданно для себя.

— Просто в Москве не осталось знакомых, с кем можно было выпить и закусить, — объяснил он всем.

В армию его не взяли, потому что у него был «врожденный» порок сердца. И каждые два часа он должен был полежать на кровати. Но водку он все равно «хлестал» и говорил, что без водки он давно бы «окочурился».

— Она, милая, гонит кровь по жилам, чего не делает мой сосуд для кровообращения.

Когда он полеживал, с ним можно было разговаривать. А дяде Мите было скучно просто так лежать, и мы с ним разбирали разные примеры из истории.

Правда, у него были взгляды, которые прямо «тянули на пятьдесят восьмую статью».

— Контрреволюция чистейшей воды! Десять лет без права переписки. Как минимум!

Так, по крайней мере, утверждал дядя Павлуша. Но мирился с ним, потому что дядя Митя все-таки обещал написать для драмтеатра современную «пиеску», где будет хорошая роль для тети Маши.

Вот приходит дядя Митя с каким-нибудь свежим анекдотом. В нашей семье уверены, что все эти анекдоты он сам сочиняет. Хотя начинает всегда издалека:

— А вчерась был в одном доме, и мне подкинули свежачок…

Кто ему «подкинул свежачок» и где, он никогда не говорил. Потому что за анекдот «сажали».

Меня дядя Митя сразу обещал научить «свободно мыслить». Но сначала он уточнил, кем я хочу быть, когда вырасту?

Точно я пока не решил. Потому что до школы, я собирался стать пожарным и ходить на каланче в Сокольниках.

Потом взгляды у меня резко переменились, и я захотел стать композитором Бетховеном. Но учиться играть гаммы на рояле? Это уж извините!

Мне больше нравится играть во дворе в футбол или в расшибалку!

Когда случилась война, я твердо решил стать артиллеристом. Потому что артиллерия — «бог войны». Но мама все-таки меня определила в музыкалку, и я два раза в неделю топал к Софье Николаевне на другой конец Чкалова с нотной папкой.

Дяде Мите я соврал, что собираюсь стать писателем для детей. Как Пушкин. К этому моменту я все-таки одолел «Дубровского», и мне он, как ни странно, понравился. Потому что был благородным разбойником. Особенно это место, помните? Когда он распахивает дверцу кареты и говорит: «Сударыня, вы свободны…»

— Уж лучше, как Лев Толстой, — заявил дядя Митя. — И сразу пиши «Войну и мир».

Он говорил будто сурьезно, а глаза у него смеялись. Поэтому никогда нельзя было поручиться, когда он рассказывает чистую правду, а когда «порет чушь и высасывает всё из пальца». Я думаю, что именно этим он когда-то покорил сердце тети Иры, которая считалась в Москве в двадцатые годы первой красавицей. И сам поэт Маяковский за ней ухлестывал. Как рассказала мне по большому секрету Адельсидоровна.

У мамы почему-то не хватает юмора на дядю Митю.

— Посмотрите, как он разговаривает! Коверкает слова под простой народ. Делает вид, что он Максим Горький! И зачем он все выворачивает наизнанку?!

Мама боится, что дядя Митя испортит мне русский язык.

— Разве вы из-под Одессы? Вы ведь культурный человек!

— Моя прелесть Ниночка! Откровенненько говоря, я отнюдь «не из-под Одессы», как вы изволили выразиться. Скорей «из-под Таганрога». Кстати, всегда терпеть не мог Горького и влюблен с малолетства в Достоевского. А оченно испортить русский язык вашему мальчику могут только в школе. Если я выворачиваю, как вы изволили заметить, слова наизнанку, то это только потому, что вся наша жизнь — сплошная хохма. И если относиться к ней без юмора, легко отправиться на тот свет к самому Господу, даже не приходя в сознание.

Мама была не согласна, что наша жизнь сплошная «хохма». И к некоторым вещам надо относиться абсолютно серьезно. Особенно при ребенке. И нельзя богохульствовать.

— В наше время считалось, что верить в Бога — это большой моветон, — тяжело вздохнула Адельсидоровна. — Я завидую Лизаветниколавне. Верить в Бога — это такое счастье. Но в Европе…

— В Европе верит в Бога только папа римский. И тот ходит на цырлах перед Муссолини, — замечает дядя Митя.

— А кто такой Муссолини? — интересуюсь я.

— Муссолини в Италии — вроде как у нас товарищ Сталин, — хихикает дядя Митя.

— У вас всегда такие дурацкие сравнения, — возмутилась тетя Маша.

— Муссолини придумал фашизм раньше Гитлера, — вставил дядя Павлуша.

Однажды за столом дядя Митя стал читать какую-то «тройку», которую сочинил Гоголь еще до революции:

— …И какой же гюсский, не льюбит бистрой езды? Его ли душэ, стремящейся загуляться, закрюжиться, сказать иногда, черт побери всё, — не льюбить ее? Ее не льюбить? Когда в ней слышится, что-то висторженно-чудное? Кижись, неведомая сила пидхватила тебя к себе на крыло. И сам летишь, и все летит…

Взрослые попадали со стульев. Таки весело!

— Вы стопроцентный антисемит! — нахмурилась Адельсидоровна.

— Еврей не может быть стопроцентным антисемитом, — отбился дядя Митя.

— Самые большие антисемиты — это евреи. Посмотрите на Гитлера!

— Я хочу посмотреть на Гитлера только в гробу.

— Ну, вам придется немножко подождать, пока товарищ Сталин загонит туда этого Шикельгрубера.

— Между прочим, говорят, что товарищ Сталин тоже немножечко того, в этом же роде…

— Сталин — Джугашвили! — прошептал дядя Павлуша.

— Все «швили» — это, как правило, перекрашенные грузинские евреи.

— Не морочьте мне голову. Отец Сталина был сапожником. Это исторический факт. А настоящий еврей не может быть ни сапожником, ни пьяницей.

— У евреев нет середины — или ты гений, или совсем идиот.

Тетя Маша тоже уверена, что товарищ Сталин истинный грузин.

— Перестаньте сказать за столом такие вещи, и еще при ребенке, — заволновалась Адельсидоровна.

Дядя Павлуша тут же побежал к двери проверять, хорошо ли она закрыта. И разговор на эту скользкую тему прекратился.

Мне дядя Митя сразу понравился. Особенно когда он обещал маме сделать из меня человека и научить «свободно мыслить».

— Только не говорите ничего дурного про Христа, пожалуйста! Ребенок очень впечатлительный.

Про ребенка — это про меня.

— Что вы, прелесть моя! Какие могут быть разговоры? Тем более для меня Христос — абсолютная реальность. Если сказать по-маяковски — «живее всех живых». Может быть, даже самый лучший из рода человечьего. Я могу верить в Бога, а могу и не верить. Потому что оченно свободный человек… когда сплю. А вот когда я просыпаюсь, и тем более трезвый, — тут я дышу по Сталинской конституции, хотя и написал ее, между прочим, Бухарин! Но упоминать имя этого Иуды сейчас не принято.

Все переглядываются.

— Несмотря на то, что в конституции про Бога ничего не записано, я в него верую. Без сомнения. Только Бог — понятие растяжимое. Мой Бог — беспоповский. Так сказать, эманация Духа.

Я, канешно, ничего не понял, но мне очень захотелось узнать про Иуду и «беспоповского» Бога.

Во всяком случае, мы с дядей Митей скоро «оченно» подружились. И мама разрешила ходить к дяде Мите в гости, но не допоздна.

Уроки истории

При первом же моем посещении дядя Митя прочитал мне целую лекцию:

— Учтите, вьюнош, этот вопрос надо решать сразу, раз и навсегда: или быть Умником, или быть Простачком. Умник — это личность. Личностью быть опасно во все времена. Он знает истину и никогда не выдаст ее толпе. Простачком — проще и удобнее. Но… скучновато. Личность готова пострадать и даже умереть при случае за свои дурацкие идеалы.

Я сказал, что твердо решил стать Личностью. Дядя Митя похихикал:

— Ну, это мы еще посмотрим, пионир!

Дядя Митя почему-то хреново относился к пионерской организации.

А я хотел быть и пионером, и личностью.

У него была маленькая комнатка. Дядя Митя называл ее «своей берлогой». В берлоге стоял диван, небольшой столик и кресло — трон. Дядя Митя утверждал, что нашел его на помойке.

Лично я уверен, что трон приехал из театра. Где можно найти такую помойку в эвакуации? Когда сидячих мест не хватало, занимали табуретовки у соседей.

Пальто и прочие свои вещи он держал в коридоре. Вообще, мне кажется, он приехал в эвакуацию в одном халате и шлепанцах.

Дядя Митя называет свое «одеяло» — турецким халатом, хотя он «оченно» потрепался от времени и переживаний, кое-где даже надорвался.

Лежанка в его берлоге днем никогда не убирается. Во-первых, потому что дядя Митя быстро устает и переползает из кресла на диван, чтобы набраться сил. А во-вторых, зачем утром убирать постель, чтобы вечером потом ее разбирать снова?

— Надо соблюдать режим, чтобы не отправиться на тот свет раньше времени. Даже без всякого анекдота. А вот анекдоты следует рассказывать только в своем кругу, — наставлял он меня, — когда ты абсолютно уверен, что рядом нет Иуды. А иуды теперь на каждом шагу, — как говаривал товарищ Ленин в самый разгар революции.

Когда он говорит от имени товарища Ленина, он вскидывает руку, как памятник.

— «Оглянись, товарищ! Нас предают на каждом шагу враги пролетариата. Этот Иуда Троцкий наверняка торчит под дверью».

Я открываю дверь и смотрю. В коридоре нет никакого «пролетариата».

— Ну и чудненько. Тогда слушай сюда.

— Дядя Мить, а сколько вам лет?

— Это сосчитать довольно просто, если знать, когда родился Адам.

— А при чем тут дядя Адам?

— А при том, коллега, что каждый несет в себе память своих предков. Конечно, всем кажется, что он когда-то родился и когда-нибудь таки помрет. На самом деле человек живет столько, сколько живут клетки его рода. И самое антиресное, что эти клеточки помнят, что с ними было в той, предыдущей жизни. И при случае они напоминают о себе. Правда, не все понимают, что советуют ему его предки. Хотя от них-то и зависит судьба человека.

Рассказывал дядя Митя про историю долго. Целый месяц. Канешно, не каждый день, а когда получалось свободное время. И всегда помнил, на чем мы останавливались прошлый раз.

Жизнь шла своим чередом, а рассказ — своим. Получалось, как в детстве мне читала Аня «Тысячу и одну ночь».

Только эта история была в сто раз интереснее. Тем более что я верил — дядя Митя рассказывает мне «чистой воды правду».

А начал дядя Митя издалека.

— Сначала была Древняя Греция. Это, наверное, тебе известно.

— Нет, Древнюю Хрецию мы еще не проходили.

— Ну, значит, и о Древнем Риме у тебя пока смутные понятия?

Я признался, что и о Древнем Риме у меня пока ясности нет. Правда, в бабушкиной «Ниве», которую я рассматривал с Аней еще до войны, я запомнил картинку «Гладиатор».

И Аня мне объяснила, что в римском цирке дрались не так, как мы, мальчишки, понарошку, а убивали по-правдашному — насмерть. И в Древнем Риме на это только смотрели и радовались. Вот какое было тогда безобразие!

Дядя Митя удовлетворенно кивнул.

— Римляне были большие вояки и оттяпали тогда пол-мира. В том числе Иудею, где и проживали все евреи на тот момент.

Я только уточнил:

— Это было еще до революции?

— Это было за две тысячи лет до нашей Великой Октябрьской революции.

Я тут же прикинул в уме, сколько это будет две тысячи. Получилась солидная цифра — двойка с тремя нулями. Ну, это абсолютная ерунда, потому что в классе мы уже научились считать до миллиона.

— Так вот, римляне, когда захватили Иудею, повязали всех евреев. А евреи терпеть не могут, когда их насилуют.

И мечтают, чтобы пришел какой-нибудь дядя и всех освободил.

Если рассказывают про евреев, мне всегда становится особенно интересно. Не знаю почему.

— Америку тогда еще Колумб не открыл, коммунизм Маркс не придумал, поскольку и самого Маркса еще не было даже в проекте. Надо признаться, что и самой России тогда еще не намечалось. То есть Россия сама по себе, может, и была, но русских и в помине не было.

— А немцы были?

— И немцев не было.

— А кто же здесь жил?

— Гуляли разные кочевники туда-сюда. Скифы, сарматы.

— У моего дедушки фамилиё Сарматов.

— Не «фамилиё», а театральный псевдоним.

Поправил меня дядя Митя. Оказывается, он хорошо знал моего дедушку, который умер.

— Но твой дедушка никакого отношения к евреям не имел, хотя и был очень хорошим актером. Жили-были евреи в своей Иудее, а главный город был у них Ерусалим.

Для меня все равно осталось загадкой. Как это так? Русских еще не было, а евреи уже были. Но не мог же дядя Митя сказать мне неправду?

— Римляне оккупировали Ерусалим и вели себя жутко по-хамски.

— Как немцы? — спросил я.

— Ну, немцы хуже римлян в сто раз. Римляне тогда были культурной нацией, а нынешние немцы просто подонки и сволочи. Они собираются уничтожить всех евреев.

— Всех до одного?

— Всех до одного.

— И даже гибридов?

— И всех гибридов. Но ничего у них не получится, как не получилось ни у кого даже в Средние века. Евреев уничтожить нельзя.

— Почему?

— Почему что нельзя уничтожить народ, пока у него есть вера.

— А у пионеров Бога нет.

— Это вас в школе неправильно учат. Свой Бог есть у каждого. Только у одного — Бог похож на человека, а у другого — не похож.

Тут я его огорошил:

— Дядя Митя, а Сталин — Бог?

Дядя Митя вскочил и стал бегать по комнате, а потом собрался все-таки с мыслями и сказал мне на ушко:

— Сталин — не Бог, а Полубог. Это точно.

— А чем отличается Бог от Полубога?

— Бог подкидывает идею, а Полубог выворачивает ее наизнанку.

Дяде Мите самому понравилось такое объяснение, и он захихикал.

— А Гитлер тогда, получается, сам Дьявол?

— Ну, если и не Дьявол во плоти, то во всяком случае дьявольское отродье.

— А почему он хочет уничтожить всех евреев?

— Как раз по этому поводу в Библии сказано: один глупыш может задать такой вопрос, на который сто мудрецов не ответят. Нет, ты не обижайся. Для твоего возраста — ты вполне разумное растение. А евреи мешают всем придуркам, потому что сочиняют анекдоты и не любят стричься под одну гребенку.

Я не понял, но удовлетворился ответом и сказал:

— Мы, русские, евреев в обиду не дадим!

— Не дадим, — твердо ответил дядя Митя.

И мы пошли к нам отобедать.

Настоящий друг

«Настоящий друг познается в беде», — говорит Адельсидоровна.

Хорошенькое дело! А где ж ее взять, беду эту в нашем Чкалове?

Вот был бы я на войне, там все ясно. Если человек погибает за тебя, значит, он настоящий друг.

Ну а ты сам готов отдать свою жизнь за товарища? Без дураков — конкретно? Подумай своей головой! Только честно? Как? Не готов? Что же получается, елки зеленые? У настоящего друга может быть друг «ненастоящий»? Это как-то не очень. Даже совсем не очень!

Такие вот невеселые мысли приходят мне иногда перед сном.

И все-таки Левка Ноздрунов — мой самый настоящий друг.

Он приехал из Орла с отцом. А мама осталась у него дома, потому что служила в райкоме и до последнего занималась эвакуацией.

Орел после тяжелых боев все-таки сдали. По-тихому.

От мамы теперь — «ни слуху, ни духу». Левка уверен, что его боевая мама обязательно ушла к партизанам. И теперь бьет фашистского гада из леса. Мы все уверены, что так оно и есть на самом деле.

У меня еще есть друзья в классе. Вообще, трудно определить, кто твой первый друг, а кто второй. Я считаю, что первый — самый близкий. С ним — всегда хорошо. Можно по городу шататься, можно и в киношку сходить, если есть деньги. А деньги у нас с Левкой всегда общие.

У меня есть деньги — берем два стакана хлебного кваса в будке на углу. У него есть деньги — тоже берем два стакана. Квас кислый — глаз выколи! Когда летом жара, самое мировецкое дело.

С Левкой я могу обо всем советоваться. Он со мной тоже. Хотя живет он во дворе команды Секиля, а я в команде Котика — нашей дружбе это не мешает. Учимся же мы в одном классе. И летом вместе, с утра до вечера.

Левка, канешно, большой хвастун. Есть у него некоторый недостаток. Он говорит, что может переплыть Урал туда и обратно. Сажёнками!

Пока я не увижу это своими глазами, я ни за что не поверю. Урал речка быстрючая. Поплывешь в одном месте, а приплывешь на другой берег через километр. Даже лодки сносит. И притом, на этом берегу Европа, а на том — уже Азия. Ничего себе шуточки?

Может, врать понемножечку не так уж и плохо?

Я спросил у дяди Мити: а что если жить совсем без вранья?

Дядя Митя ответил сразу, без запинки:

— Совсем без вранья? Даже мухи от скуки дохнут. Учти, вьюнош! Человек стал человеком, когда научился врать.

Сначала устно, а потом и письменно. Но надо знать, где врать можно, а где — нельзя. По понедельникам — можно, а по субботам — нельзя. В этом весь фокус!

Через Урал — узенький мостик из досточек. Идешь, а он под тобой ходуном ходит. Того и гляди свалишься. Кошмар! Даже подумать страшно!

А весной даже этот мостик сносит ледоходом к чертовой бабушке. И попасть в рощу летом можно только на большой лодке за рупь.

Так что приходится идти на риск.

Для меня — смертельный номер, потому что плаваю пока только по-собачьи. Поэтому я стараюсь тренироваться на мелком месте. Проплыл десять шагов, встал, отдышался, и можно плыть еще десять.

Но если я начну тонуть, Левка меня обязательно спасет. Потому что он — настоящий друг.

На ту сторону можно еще по железнодорожному мосту. Вон он! Не так далеко. Но на мосту стоит часовой, потому что мост стратегицкий. Только по нему и можно фигачить в Ташкент.

Но туда ездит только дядя Леня, за резинкой для трусов.

В конце концов дяде Лене надоело ездить туда-сюда, и он перевез в Ташкент тетю Иру с Наташкой насовсем, пока война не закончится.

Канешно, в Ташкенте намного теплее. И фруктов завались. Но мне стало очень скучно. Я уже привык с ними жить. И очень жалел, когда они от нас почапали. Радовалась, наверное, только тетя Маша, потому что мы все ей мешаем жить «по-человецки».

Я хочу сказать, что в эвакуации жить можно, если у тебя есть настоящий друг и хороший знакомый дядя Митя.

Самый цимес

Электричество давали редко, свечей не напасешься. Поэтому я смастерил для дяди Мити коптилку собственной конструкции, с тремя фитилями.

Вот она, моя коптилочка. В баночку наливается керосин. В крышечке делаются три отверстия. Потом берешь суровые ниточки, завязываешь узелок — и фитиль готов. Сейчас он напьется керосином и можно поджигать.

Голь на выдумки хитра, как говорит бабушка Лизаветниколавна.

Спичек, между прочим, тоже нет. Тогда берем кусочек толстой веревки, вот этот камушек и чиркаем по нему железным бруском. Так! Искры летят на веревку и получается огниво, как в сказке.

От веревки можно даже прикуривать. Вот такая у нас фронтовая зажигалочка.

А уж при коптилке не только читать — писать можно! Если близко поставить.

Самая большая тайна дяди Мити в том, что он оказался дальним родственником того самого Иуды Искариота, которого обвинили в предательстве Учителя нашего Исуса Христа, и вот уже две тысячи лет гнобят несчастных евреев, не зная, как было все на самом деле.

А узнал об этом дядя Митя совершенно случайно, когда собрался совсем умереть и лучшие врачи из «Кремлевки» утверждали что он до утра не дотянет. А ночью, стало быть, во сне, к нему явился Призрак и приказал не отчаливать на тот свет, пока не реабилитирует в глазах общественности своего незадачливого предка. На следующий день дядя Митя проснулся совершенно здоровым, назло «кремлевским эскулапам». Но его стал мучить вопрос, как сообщить людям правду, которую они слушать не хотят. И он решил написать тогда «пиеску» для какого-нибудь театрика.

Всю «пиеску» он пока не написал, но кое-что у него уже в голове нарисовалось. Поскольку взрослые все были заняты во время войны, им было совсем не до истории с Иудой, а нужно было как-то выживать с грехом пополам, дядя Митя решил пересказать ее мне. На всякий случай.

Если дядя Митя все-таки умрет раньше времени, он взял с меня «честное пионерское», когда вырасту, обязательно рассказать всем людям, что Иуда, может быть, совсем не виноват в этой истории.

Я готов был слушать и запоминать. У меня даже дрожали коленки от нетерпения.

Хотя бабушка мне еще в Москве рассказала, что Иуда предал Христа за тридцать рублей, я все-таки поинтересовался, про это у дяди Мити.

— Вопрос вопросов, в этом самый «цимес»! Какого рожна, спрашивается, Иуда вдруг побежал продавать своего Учителя? Ну скажи, ты бы продал свою Таиску за тридцатку?

Я сказал, что «за тридцатку» ни за что бы не продал.

— Тут надо рыть глыбже! И я тебе расскажу, как было все на самом деле.

В эти минуты, при свете коптилки, дядя Митя показался мне настоящим «Мепистопелем».

Хотя он ничего не пел. И музыки не было…

Явление Иуды

А теперь я попытаюсь вспомнить дяди-Митину историю об Иуде Искариоте и его Учителе, которую рассказал дяде Мите его Призрак. Только запомните, пожалуйста, всю обстановочку.

Вот здесь полулежит дядя Митя в своем «турецком» халате. На «троне» восседаю я. Там на стене висит бумажный репродуктор, который дядя Митя включает, чтобы послушать последние известия. За окном темень — глаз выколи. На столике горит моя керосиновая коптилка с тремя фитилями. По потолку шастают тени.

Дядя Митя говорит, говорит, потом вдруг замолкает, уставится в темный угол и ждет. Это, значит, у него опять остановилось сердце. Оно может остановиться совсем, тогда он, наверное, умрет. А может заработать и помчаться вприпрыжку. Тогда он отхлебнет немного остывшего чаю из стакана и продолжит рассказ.

— …Иуда, в сущности, был оченно непростой малый. Это после его разрисовали дурачком. А был ли он злодеем на самом деле? Тут, как говорится, бабушка надвое сказала. Документиков нет. Придется пользоваться личным архивом. Невезуха с самого начала. Выскочил из земли, как гриб на полянке. Родни никакой — ни отца, ни матери. Тут бы ему и помереть в самый раз — жалеть некому. Но у Господа на него были, очевидно, другие виды. Две тысячи лет клянут Иудушку на всех перекрестках и на каждом еврее от него тень.

— Вот гад! — не удержался я.

— Нет, ты послушай!.. Помереть ему не дали. Подкинули ребеночка в дом Красилю. Вот откуда у него и прозвище такое антиресное — Искариот. Красиль по-нашенски. Ловишь аналогию?

Я аналогию поймать не мог.

— …Подкидыш рос без любви родительской, без ласки. Это, заметь себе, фактор решающий! Спал и ел со скотиной. За каждую промашку драли по-черному. Красили — народ грубый. И работал с малолетства от зари до зари. Ручонки мозолил до крови. Одно доброе дело, значится, этот Красиль для него все-таки сделал — обучил читать и писать. Уже специальность по тем временам! А считать — сам выучился. Да так вычитал и множил — не столбиком, а в уме! Всех «книжников» за пояс заткнул. Не башка, а синагога…

Я уже знаю, что синагога — это еврейская церковь, но при чем тут голова?

— Голова у него была — во! Как арбуз!

Я тут же вспомнил про своего папу. У него тоже «не башка, а синагога». Никакой записной книжки у него нет. Все адреса и телефоны держит в памяти.

Это ж надо? Целое ВГКО — Всесоюзное гастрольно-концертное объединение! А умножает в голове быстрее фокусника Куни. А фокусник Куни тоже папин приятель. Он в эстраде выступает.

Ему какие хочете цифры пишите на досках, а потом эти доски крутите, он все равно перемножит правильно и в один миг.

А когда они поспорили в ресторане, кто быстрее перемножит четырехзначное число на четырехзначное, папа выиграл целый ящик дорогущего коньяка. Но это было еще не при мне, но уже при маме. Все эстрадные артисты в Москве говорили: «Костя — это голова!» И папа устраивал им хорошие гастроли.

У меня пока устный счет не идет. Таиска на уроке говорит: «Пять прибавить семь, вычесть три, помножить на четыре — ответ?» «Лук-с-яйцами» сразу брякает, а пока я соображу, уже Таиска новую задачку выдумывает.

— …Вот ты — маменькин сыночек. И бабушка тебя добру учит. А Иуда сразу понял простую истину: никому ты в этой жизни не нужен. Кроме самого себя. И что бы там ни болтали, Бог заботится только о богатых и здоровых. А на бедных и больных Ему начхать с высокой горы. Никто тебя из дерьма не вытащит, пока сам себя не дернешь за хохолок. Ты мне веришь?

Я кивнул. Если бы дядя Митя заявил, что он все видел сам, своими глазами, я и тут не стал бы спорить.

— Ну и чудненько. Тогда слушай сюда. Папенька мечтал передать приемышу со временем свое дело. А Иуде захотелось во что бы то ни стало вырваться из этого вонючего местечка и стать Большим человеком в Большом городе. В результате он сбежал из дому, а папенька проклял своего сына. Иуда пошел сам по себе и никогда больше не вспоминал о своих приемных родителях. Может, это и к лучшему. Потому что теперь никто не помянет их худым словом. Они жили незаметно и умерли невзначай.

К великому сожалению, родители никогда не знают, что ждать им от своих детей. Хотя прозвище за Иудой так и осталось семейное — Искариот. Что значит — Красиль или Красильщик. По-разному говорят.

Знак судьбы

Через день дядя Митя продолжил свой рассказ.

— …Значится, сбежал Иуда от своего приемного папаши Красиля и подался в Большой город. Народу кругом — тьма тьмущая. Как в Москве. И каждый норовит у тебя изо рта кусок выхватить. А тут еще римляне — оккупанты проклятые. Половину им отдай. Чуть что не так — на крест! Царь Ирод пиры закатывает. Раввины — жируют. В синагогах мозги морочат. Народ живет — хуже некуда. Злоба кипит. В Бога только для блезира веруют. Так, для порядка поминают по субботам. Повсюду срам и сволота. В общем — на носу Большая драчка или как у вас в школе учат — «геволюция». Кажный день ждут своего Карла Маркса или Мессию — вождя по-нашему. Вот-вот с неба свалится и все наладит. Такая, брат ты мой, хитрая обстановочка! А Иуда своей башкой крутит-вертит — как бы ему это… в люди выскочить? В ситуацию, так сказать, влепиться. Устроился в торговую сеть. Сначала на подхвате, а чуть окреп, сам стал за барахлом мотаться. В одной стороне купит, в другой продаст. Спекуляция! Самое милое дело во все времена. Потекли денежки. А раз денежки завелись, можно и пошалить. Жить стало лучше, жить стало веселее…

Дядя Митя жмурится, наверное, крутит свое кино по памяти. Я сижу тихо, как мышь. Он открывает один глаз и подмигивает.

— Надо все-таки набросать тебе его портретик. Вижу так: лет двадцати пяти, крепенький, но какой-то несуразный. Как будто складывали его из деталей, по случаю. Левая рука короче правой. Вроде как в детстве сломал. Прыгал с дерева, да неудачно, значит, приземлился. Сухоруким обозвали его мальчишки…

Дядя Митя описывает Иуду так, как будто видел его вчера на Советской. А может быть, видит даже сейчас, на стенке. Я оглянулся. По стене мотались тени от моей коптилки.

— …Пальцев на одной ноге шесть, а не пять, как положено. Между прочим, знак дьявольский. От этого у него и походка вразвалочку. «Колченогий!» — кричат ему вслед ребятишки. Иуда молчит, но злоба в нем растет, как на дрожжах… Голова большая, а лобик низенький. Волос рыжий. Голосок тихий. Рябой, видать, оспой переболел. А глаз с искринкой. Словом, как грится, не красавец! Но и не полный урод. Без метрики и не догадаешься, какой он нации. А метрик тогда еще не писали. Обозвали просто — Иуда. А энтих «иуд» в Иудее, как грится, что у нас «иванов» — пруд пруди. Под этой кличкой он и прописался в истории… Амбиции у Иуды, как грится, выше крыши, а возможностев никаких. Все в этом мире покупается и продается. Вот только рожу себе другую не приделаешь. Кто такого полюбит? Один раз увидел девчоночку. Такая ладненькая, плясучая, семь бесов в ней! «Пойдешь ко мне?» — спросил танцовщицу. «Дашь деньги — пойду», — согласилась юная красавица… Пощупал карман. Кошель тугой. Взял он ее на всю ночь. Даже имени не спросил. Обезумел, как грится, от радости. А утром глядь — смылась красавица с его кошельком. Ищи ветра в поле! Во какая, значится, бывает на свете любовь! Да тебе, батенька, про такие вещи еще знать не положено. Ты у нас пока «маменькин сынок». В этих вопросах, как грится, несмышленыш…

Про это самое

Адельсидоровна говорит: «Азохенвей! Любви все возрасты покорны…»

Может быть, она и не преувеличивает на этот раз.

Еще в Москве, в первых классах, я влюбился. Точно, как в книжках написано. И мутило меня от страха. И краснел, и бледнел без причины. И на подвиги потянуло, только не знал, что бы такое выкинуть!

Само собой, про это дело я никому не рассказывал.

Вместе со мной в сокольнической школе учились сестры Асковы, Леночка и Белочка. Они были двойняшки. Их путала даже учительница. Потому что обе носили косички и одинаково одевались.

И по голосу, и по глазам они были одинаковые. Черноволосые и черноглазые. Учились только на отлично. Поэтому я долго не мог сразу решить, в кого лучше влюбиться — в Леночку или в Белочку. По-настоящему! Они даже сидели вместе, впереди меня на первой парте. Ну просто с ума можно сойти, как похожи! Только когда Белочка заболела и ее побрили наголо в больнице, я понял, что влюблен в Леночку.

Канешно, никто в классе и не догадывался, что у меня такая большая любовь.

Каждое утро я надевал свой лучший костюмчик, который мне перешила бабушка из дедушкиного добра, причесывался перед зеркалом, хотя раньше это со мной не случалось, и торопился побыстрей в школу. Вовсе не потому, что так уж хотелось учиться.

— Ленка-пенка, голая коленка! — дразнились ребята.

Но когда она пропускала школу, мне становилось так скучно, что можно было повеситься.

Настоящая радость пришла, когда мы вместе выступали в клубе Русакова и поздравляли участников районного собрания по случаю великого праздника. Нас долго тренировали. Мы заучивали стихи и на весь зал кричали друг за другом. Девочки и мальчики оделись по-нарядному, но Леночка вырядилась, просто как настоящая принцесса. Я посмотрел на нее и закашлялся. Руководительница сурово спросила:

— Ты что — простудился?

— Нет. Я просто поперхнулся.

— Пойди в туалет и напейся.

Я сходил. Но пить из под крана не стал, потому что знал точно, отчего поперхнулся.

На сцене во время выступления я глядел только на Леночку и путал слова. Мне захотелось читать стихи про нее, а не про партию большевиков. Но ни в первом, ни во втором классе я сочинять не умел. Честно говоря, я даже писал по-печатному, с ошибками.

Куда подевались в сорок первом сестры Асковы, я не знаю. Может, они остались в Москве, а может, их увезли в какую-нибудь тьмутаракань, подальше от войны. Но все-таки это была любовь игрушечная, а по-серьезному я влюбился только в эвакуации…

Крип

В четвертом классе у нас появилась новая девочка — Мила Коханова. Ее посадили на третью парту вместе с Левкой. Они сразу спелись и стали болтать на уроке. Таисия пригрозила их рассадить. Мне Мила Коханова понравилась сразу. Я даже не мог с ней разговаривать — коленки вздрагивали. Я, канешно, Левке завидовал страшно.

Но мой друг побожился, что Коханова ему совсем не нравится, а влюблен он в Рыбакову. Мы собрались как-то и решили организовать тайное общество.

У всякого тайного общества должен быть свой пароль. И мы придумали его из начальных букв наших возлюбленных. Герке нравилась Исаева, а Борьку уговорили, что его дама сердца — Полосина. Борька отчаянно сопротивлялся и утверждал, что ему вообще девчонки не нравятся. Но ради дружбы он все-таки согласился. Я, канешно, назвал Коханову.

Итак: Коханова, Рыбакова, Исаева, Полосина. Получился — КРИП.

Это наша самая большая тайна. Подходишь и говоришь на ухо: «КРИП». Это значит, от тебя требуется немедленная помощь и ты не можешь отказаться. Умри, а сделай то, что требует мужская дружба.

КРИП нам очень помог жить в эвакуации всю зиму. КРИП! И мы бежим за телегой, которая везет морковку или жмых. КРИП! И мы собираем металлом или идем кататься с ледяной горки на берег Урала. КРИП делил даже завтраки, которые нам собирали родители в школу.

Особенно тяжело было делиться Герке. Он всегда был голодный, и, кроме хлеба с подсолнечным маслом, ему ничего с собой не давали.

Они приехали с матерью всей семьей, Герка был старший, еще у него была уйма братьев и сестер, я всегда их путал и со счета сбивался. А Геркин отец ушел на фронт еще в Белоруссии и пропал пока без вести.

Зимой я ходил в музыкальную школу. Хотя учиться музыке во время войны для мужчины было как-то стыдно. Но мама сказала:

— Ты можешь не стать пианистом, но научиться играть — ты обязан. Еще неизвестно, когда война кончится, пока, будь добр, ходи в здешнюю музыкальную школу.

Я был не против играть там Моцарта или какого-нибудь Бетховена. Но разбирать этюды Кабалевского и учить ноты — мука мученическая.

И все-таки обижать маму я не стал и ходил в музыкалку с большой черной папкой, где, кстати сказать, и моя мама мучила других детей на «фортепьянах», но заниматься со мной отказалась наотрез, потому что учить своих ребенков — сплошная нервотрепка и никакого толку.

Софья Николаевна требовала, чтобы я попадал палец в палец и нота в ноту без ошибок. И для этого я еще должен был по часу заниматься дома, когда все приличные дети уже играли во дворе «в баночку», как в настоящий футбол.

Я даже сквозь двойную раму слышал, как орут: «Пасуй, пасуй! Мазила хренова! Есть! Гол!»

Зимой музыкальная школа не работала, потому что топить было нечем, и все учительницы разобрали своих учеников по домам.

И я таскался с большой папкой на другой конец города два раза в неделю в маленький домик на Зиминке. К маме тоже ходили ее ученики. Я в это время сидел на кухне и ждал, когда закончится урок.

Однажды я пришел домой, слышу, мама с кем-то в комнате занимается. Я себе устроился на кухне с глухой Машкой. Она готовила обед для Марипаловны.

Пахло вкусно.

Вообще, во время войны все научились делать вкуснятину из ничего. Например, баклажанную икру из зеленых помидор. Потрясающая вещь! Или варенье из огурцов. Пальчики оближешь!

Так вот сижу я и слышу, как в комнате у мамы заиграли «Турецкий марш». Я не выдержал и с криком «это моя любимая» открыл дверь. Смотрю — сидит мама, а играет на пианино, кто бы вы думали? Милка Коханова. Тут я буквально сгорел от стыда и провалился сквозь землю. Оказывается, у моей мамы появилась новая ученица. Но я же не знал! Я же не знал!..

И, представляете… такое совпадение!

Целый год Мила Коханова была для меня самой красивой девчонкой на свете. У нее были белые прямые волосы, как у мамы. Короткая такая стрижка. Вот до сих пор. Уши волосы закрывали, а шею не закрывали.

Она была высокая, даже выше мамы. У нее и пальцы были длинные, как у мамы. Только глаза зеленые-зеленые, а у моей мамы совсем голубые. Про фигуру ничего сказать не могу.

Мы тогда вообще никакого внимания на фигуру не обращали. Мы влюблялись только в лицо.

И почему мне понравилась именно Коханова — объяснить не могу до сих пор. Я потом слышал, как взрослые говорят: черт попутал! Но мне больше нравится — если Бог велел.

Похождения Иуды

Вскоре дядя Митя пошел дальше.

— Значится вот, опять же со слов Призрака… Кинулся Иуда искать эту девицу. А где найдешь человека без имени? Обозлился малый и еще пуще захотел разбогатеть. Не сразу, конечно, но когда-то удобный случай представился. Набрал денег взаймы, всю свою сумку вытряхнул, отправился за три моря. Приехал важный, довольный. Прямо светится, как яблочко наливное. Думает: «Сейчас товар загоню и в люди выйду». Только получилось не так. Не успел товар по лавкам разложить, как нагрянули «бравы ребятушки». Догола обчистили да еще и башку отвертеть хотели. Закружилась Иудина головушка — пропала жизнь, видать, пробил его последний час. Сжался на земле калачиком, вот так… и ждет. И тут, откуда ни возьмись над ним встал один Человек. Поднял руку — замерли обидчики. Иуда от боли и страха в провал ушел. А когда очнулся — никого вокруг. И товар на лавках, как лежал, так и лежит. Кинулся у людей расспрашивать, что за человек был. Никто толком ничего не знает. Только один старичок назвал. Это, грит, Ясус из Назарету. Ясновидящий. С этого часа что-то надломилось в Иудиной башке. К своему торговому делу потерял всякий интерес. Стал бродить по дорогам, искать встречи со своим Избавителем. Как будто какая-то сила гнала его в путь. Шлялся Иуда долго, жил жалким подаянием. Собирал разные слухи о Назарянине. А слухами, как известно, земля полнится. Будто бы Мария была поздним ребенком у своих родителей. Что-то там у них не заладилось. А когда все-таки уродили девочку, сами уже помирать собрались. И поэтому решили отдать свое дитё сразу в монастырь. На воспитание. Там она росла, росла и выросла. Небесной красоты девица! Ни в сказке сказать, ни пером описать. Как грится, хороша до ужаса, но скромна, благочестива и послушна. Это правда. Все свидетели — в один голос. И не ее вина, что к тринадцати годкам — мужи ерусалимские, которые в Храме подрабатывали, стали на нее пялиться. Что там случилось — одному Богу известно. Но с некоторых пор заметили в монастыре, что у Марии будет ребенок.

Я сделал большие глаза, потому что точно еще не знал, как делаются дети. Но мне уже объяснили во дворе. Чтобы получился ребенок, нужно спать мужчине с женщиной. Другого способа нет. Так что я понял дядю Митю с полуслова.

— Кто был будущий папаша? Болтали разное. Добрые люди всегда на стреме: «Можа муж какой, можа — Дух Святой». Где тут Европа, а где Азия? Намекивали на какого-то Бен Пандиру, который в то время в Ерусалиме ошивался. Чужестранец, богач, гуляка. Может, Господь велел, а может, и черт попутал. Только этот малый, сукин кот, проходимец, в одночасье откинул копыта и был похоронен без почестей. Впрочем, скорей всего, это враки. Чистой воды липа. История часто попахивает анекдотцем. Тем более что настоящие евреи даже слышать не хотели, будто отец мальчика — Дух Святой.

— Дядя Мить, — спросил я и покраснел до ушей, — а вы еврей настоящий?

— Я сам, безусловно, еврей, но крещеный еще до революции. А крещеный еврей до революции — это все равно что русский, без всяких разговоров.

Я понял наконец, что благодаря бабушке я уже русский — без всяких разговоров!

И рассказ продолжался.

— …Шухер поднимать не стали, а быстренько нашли плотника из Назарета. Прозывался этот плотник Иосиф.

— Виссарионович?

— Не знаю, кто он по батюшке. Но точно — к нашему Виссарионовичу никакого отношения не имеет. Он был хороший человек, богомольный, недавно овдовел и очень обрадовался, когда ему посватали Марию. Хотя был он, по правде сказать, уже староват для женитьбы на молоденькой. Четырнадцать лет — пионерский возраст! У Иосифа самого были уже взрослые дети. По-моему, двое или трое. Это можно в словаре уточнить, но суть не в энтом! А в том, что когда у Марии наметился ребеночек, у него уже и надежды не было продолжить род своими силами. Вот какая закавыка в истории! Короче говоря, в положенный срок родился Иисус, единородный сын Марии. Сам Иосиф, конечно, знал — сын не от него. Тут и к бабкам не ходи — дело ясное. Но он так полюбил жену и ее мальчика, что до конца своих дней благодарил Господа за то, что Всевышний послал ему на склоне лет утешение. Вот вкратце тебе история рождения Иисуса, как рассказал ее мой дальний родственничек. За что купил, за то продал, как грится.

Было это две тысячи лет назад, ровно седьмого января по нынешнему календарю. И сомневаться в том, что родился у Девы Марии такой человек Иисус и жил в семье плотника из Назарета, может только круглый дурак. А то, что иудеи не признали тогда в нем Посланца Господа и не признают, между прочим, до сих пор, исключительно потому, что Иисус полукровок. У евреев все Пророки должны быть чистенькие как стеклышко. Возьмем Библию. Хотя взять ее тебе сейчас негде.

Почему евреи за Маркса так схватились? Потому что дедушка его — известный раввин, и сам он без всяких примесей. Обрезанный, как положено.

— А что значит «обрезанный»?

— Это пусть тебе бабушка объяснит.

Дядя Митя икнул почему-то.

Ясновидящий

— …Но все это более или менее известно. Расписано в церковных книгах. Главное, заметь себе и намотай на ус, мальчика любили. И пока он рос, никаких врагов у него не было. Ни в доме, ни на улице. Обыкновенный пай-мальчик. Трудолюбивый, задумчивый. С малолетства отцу помогал плотничать. А необыкновенным он стал, когда ему стукнуло лет восемнадцать, может, и двадцать. Опять, значится, сказка без документа.

…Шел он как-то по полю, собирал цветочки, любовался окрестной природою и вдруг, откуда ни возьмись, среди ясного неба — гром и молния. Как шарахнет! А после смерч! Поднял ветер Иисуса на высоту дерева, и как бросит вниз. Упал на землю без чуйств. Себя не помня, пролежал до ночи. А очнулся уже другим человеком. Мой родственник считает, что именно в этот миг и назначил Бог Иисуса своим Посланником. Никак не раньше…

Слышал Иуда в деревне от стариков и по-другому эту историю, а дядя Митя перевел ее для меня так:

— Десять лет Ясуса, значится, здеся не було. По заграницам шлялся. Можа, за морями-океанами и выучился всем этим фокус-мокусам? Кто был евойный папаша — никто не знал. Но детьми поклянусь — творит прям-таки чудеса. Можа честный человек, а можа и артыст? Но сила в ем нечеловецкая… Деревенщина! Чего с него взять?

Как ни старались и после Иуды разные следопыты, но добиться толку от этой «деревенщины» ничего не смогли. Как на грех — все неграмотные. Недаром даже в Библии сказано, что ничего хорошего из Назарету не ожидается. Так или иначе дело было, но стал Иисус вдруг Ясновидящим. И знал то, что было до него за тысячу лет. И понимал то, что будет после, через тысячу лет. Заметь себе — нигде не учась! И в книжки не заглядывая. Теперь Иисус запросто читал мысли на расстоянии, разговаривал без всяких слов. И стал проповедовать Новый Завет, закон по-современному. Понимашь? Вот и ладненько! Древний Бог евреев был суров и беспощаден. Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Даже имя Его вслух называть боялись. А у Иисуса Бог милостив, особенно к нищим и слабеньким. Про ребятишек и говорить нечего. Мальчик али девочка — для него все ангелы. Такую вот байку подцепил Иуда в Назарете. Самого Иисуса в этот момент в деревне не было. Дом стоял пустой. Плотник Иосиф давно отдал душу Богу, а Мария, видимо, подхватилась куда-то в гости. И пошел Иуда Искариот дальше, искать по дорогам своего Избавителя.

Тут дядя Митя достал из тумбочки подсказку. И прочитал: «Когда полуденный зной, который вынимает из тебя всю душу, заставал его на жаркой площади, он садился на корточки куда-нибудь в уголок, прижимался в тень и дремал до вечера.

Иногда Иуде казалось, что кто-то наблюдает за ним исподтишка. Всегда ведь чувствуешь, даже затылком, чужой взгляд. Малый испуганно крутил головой. Но на площади в этот час не было никого. Палящее солнце загоняло людей в дома. А у Иуды никогда не было своего дома. Как не было у него ни соседей, ни товарищей…»

Встреча

Особенно разрисовал дядя Митя встречу Иуды с Иисусом:

— …Однажды, «ванс эпон э тайм», как говорят англичане, Иуда кемарил в жаркий полдень, прижимаясь к прохладной стене на углу перед самым базаром. И вдруг на площадь выкатился с криком раскаленный клубок. Орали хуже, чем на одесском рынке. Дикая орава волокла за волосы через площадь девицу. Платье на ней было разорвано в клочья, все срамные места наружу, лицо, руки расцарапаны в кровь. Иуда с трудом узнал в этом жалком существе свою красавицу, которая ограбила его и сбежала. «Поделом тебе, тварь поганая!» — выкрикнул он и прибавился к толпе. Сомневаться в намерениях не приходилось. В руках у каждого был увесистый булыжник. Иуда тоже подхватил камень. Девицу доволокли до оврага, куда сбрасывают городской мусор и собирались уже привести свой приговор в исполнение. Как вдруг все замолчали, и в тишине тихий голос прогремел, как колокол: «Пусть первый камень бросит тот, кто сам без греха…»

Толпа расступилась, и в круг вошел Он. Иуда сразу узнал своего Избавителя. На этот раз он хорошо рассмотрел его. Лицо светилось, а глаза сверкали. Толпа в миг обмякла и стушевалась. Потом камни, как горох посыпались на дорогу. «И ты, Иуда, брось свой камень», — он пристально посмотрел в глаза Искариоту. «Откуда он знает мое имя?» — пронеслось в Иудиной башке. Но вслух Иуда не сказал ни слова! Рука разжалась сама собой, и булыжник упал на землю. Народ стал тихо расходиться. Девица, плача, обняла ноги Иисуса.

«Успокойся, чадо мое. Никто тебя больше не тронет. Пойди умойся, приди в себя. Дайте… одежду. Срамно!» Все отвернулись разом. Тут же кто-то помог девице подняться с колен и протянул ей тугой узелок, как будто приготовленный заранее. «Не оставляй меня, Иисусе», — шептала она разбитыми губами, утирая слезы. «Иди с миром», — ласково сказал Иисус. И она быстро побежала к реке прибираться.

«К чему преследушь меня? — он произнес это как-то… грустно. — Сказано — не искушай Господа…»

Во рту пересохший язык едва ворочался, но Иуда все-таки выдавил из себя несколько слов. «Я хочу быть слугою тебе, Ясус». — «Сказано, одному Богу служи. А у меня прислуги нет. Мы живем как одна семья все братья». «Не прогоняй меня. Я буду как все». Иисус помолчал некоторое время, будто что-то обдумывая. «Ладно, если сам решил. Не соблазнись. А там… как решит Бог».

С этого момента Иуда вошел в число учеников Иисуса. И вскоре назвался двенадцатым апостолом. А девица отметилась как Мария из Магдалы. Теперь Иуда запомнил и это имя…

Дядя Митя говорил, как будто наизусть читал книжку.

Кассир-администратор

Я никак не могу построить мостик между тем, что рассказывает дядя Митя по вечерам, и тем, что происходит днем. Но сам дядя Митя считает, что он написал ультрасовременную вещь. И все, что случилось две тысячи лет назад, имеет прямое отношение к тому, что происходит сейчас. Надо только крепко подумать и найти аналогию.

Я стараюсь, но пока не получается. Где тут Азия, а где Европа?

— …Сначала Иуда жил «как у Христа за пазухой». Все ему нравилось. Проповеди слушал вполуха, а когда начинались Чудеса — тут просто писался от восторга. Еще бы! Приходит хромой, на костылях, буквально еле держится на ногах. Иисус смотрит на него пристально. Потом пошепчет, пошепчет чего-то. А теперь, грит, вставай и ходи. Тут малый костыль в сторону — и в пляс! Или вот слепой на оба глаза от рождения. Иисус ему руки накладывает и грит: зри божий мир! Человек смотрит и чумеет от радости. Народ кругом балдеет и славит Иисуса. Тут на одной свадьбе вина не хватило. Так Иисус велел принести кувшины с водою. Раз, два — и вода превратилась… в сладчайшее вино. «На хорошей идее можно делать неплохие денежки», — про себя подумал Иуда Искариот.

Чудеса привлекали публику и приносили доход. Иисус отдал кошелек общины в его руки. Хотя все, кроме самого Иисуса, относились к новобранцу с подозрением. «Учитель! Почему ты так ему доверяешь? Посмотри на его лицо! Это лицо лгуна. Однажды он может смыться со всеми деньгами…» — «Нет, — успокаивал Иисус, — он никуда не сбежит раньше срока. Оставьте его в покое. Он хорошо умеет считать».

Иуда считал. Тем временем слава Ясновидящего росла изо дня в день. Доходу было бы больше, если бы он шел туда, куда звал его Иуда. Иуда ведь предпочитал богатую публику.

Но Иисус всегда говорил: «Блаженны нищие, ибо перед ними настежь открыты Врата Небесные… Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому в рай попасть». Вот такими посылками Иисус постоянно кормил своих учеников. «Я пришел ради грешных, а не ради праведных…»

Афиш тогда не было. Поэтому Иуда, узнав маршрут, приходил к месту заранее и оповещал публику. Примерно так: «Досточтимые евреи! Я пришел сообщить вам важную новость. На днях к вам пожалует сам Учитель, который знает, как надо жить на этом свете. Что тут говорить? Каждому хочется иметь кусочек счастья и быть здоровым. Наш Учитель лечит юродивых и спасает ослабленных. Если повезет, вы увидите еще чудо из чудес — как из абсолютно мертвого можно сделать обратно живого. Приходите — не пожалеете. Наш Учитель разговаривает с Богом, как я говорю сейчас с вами. И строит рай на земле по Его наущению. Не забудьте свои кошельки. Пусть каждый не пожидится и даст, сколько может, за прощение грехов». Иуда брал слова от Иисуса и делал из них солянку.

А ты знаешь, пионир, что такое настоящая солянка? Это сказка. И отведать ее можно было до войны только в одном месте Москвы — в саду «Эрмитаж». Даже Борода из ВТО не мог добиться такого результата, хотя его ресторация гремела на всю Россию среди актерской публики. Когда-нибудь я тебе расскажу, как делать настоящую рыбную солянку с каперсами. Но теперь не время. Слюнки текут при одном воспоминании.

Итак, вернемся в древний мир.

…Иуда умел уговаривать. Язык у него без костей. Слухи ходуном ходили по всей окрестности: «Вы слышали? Какие дела делает этот Пророк из Назарета! Просто с ума можно сойти! Придет день, и вся жизнь переменится к лучшему. Еще немного терпения, и вы увидите небо в алмазах! Не верите? Ну, это ваше дело. Как хочете! Но ведь говорят знающие люди, которые читают Тору, а не бьют баклуши, как мы с вами. Бог обязательно прислушается к тому, что говорит ему на ухо этот Великий Праведник. Если устроить Большую драчку, народ за Ясусом побежит вприпрыжку», — радовался Иуда.

Дядя Митя подмигнул.

— Между прочим, один из его последышей таки устроил нам Большую драчку, но об этом мы говорить пока не будем.

Я не понял, кого дядя Митя имел в виду, но прерывать рассказ не стал.

— «Сначала возлюби Господа Бога нашего, потом весь божий свет и всех человеков, а уж после — подумай о себе», — так говорил Иисус в каждом собрании. «Мудрит наш Учитель, — жаловался Иуда. — Жизни не знает, ведет себя как младенец». Хоть вслух ничего не было сказано, Иисус прочитал мысли Иуды и ответил: «Устами младенца глаголет Истина». — «На-кось, выкуси, — про себя спорил Иуда. — Если сам о себе не подумаешь, кто тебя вспомнит? Научился бы я обращать воду в хорошее вино… Какой был бы славный „гешефт“!» Видит Иисус, насквозь видит своего ученика, но молчит. Почему, спрашивается? Мариам прилепилась к Учителю. Как собачонка за ним бегает. А Иуда злится. Он и так подкатывался, и эдак. Пустой номер. Для нее теперь один Царь, и один Бог! «Ничего! — скрипит зубами Иуда. — Будет время, ты еще пожалеешь…»

В большие города Иисус наведывался редко, в маленькие — пожалуйста. Тут Он чувствовал себя как рыба в воде. А еще лучше в пустыне. На земле тишина, небо рядышком. Хорошо! Правда, в пустыне, кроме Бога, и поговорить не с кем. Начальство смотрело на него косо. Не раз подсылали лазутчиков. Думали извести его по-тихому. Да и сам Иисус ихних грамотеев не жаловал: «Не Богу они служат, а своей мамоне».

Я тут же поинтересовался, кто такая эта «мамона»?

— А мамона, — засмеялся дядя Митя, — как бы это тебе попроще объяснить? Ну, живот это. Понимашь, пионир, — живот! Своему животу они служат, а не Господу.

Я тут же прикинул, почему живот женского рода? Ведь Таиска нам твердит с утра до вечера, что на «а» — существительные женского рода, а живот — мужского. Не складушки, не ладушки. В конце концов я решил, что у древних, может, было все наоборот. И «живот» оказался — женского рода.

— …Время шло, но шло слишком медленно. Да и не туда вовсе — по мнению Иуды. Иисус все больше говорил о душе, все реже устраивал чудеса. А народ, есессно, скучал. Ему фокусы подавай! Касса пустела. Пришел день, когда Иуде не удалось собрать ни одной паршивой монетки.

Случилось это как раз в Назарете, на родине Иисуса. Люди сказали, разве он не сын Марии и плотника Иосифа? Почему считает себя не от мира сего?

Вот тогда Иисус и сказал горькие слова: «Нет Пророка в своем отечестве».

Двусмыслица

Между тем дядя Митя, продолжая иногда по вечерам свою «пиеску» про Иуду, уже забывал шутить и рассказывал сурьезно. Как будто про себя, часто замолкая. Может, кто-то посылал ему слова по почте? Я привык. Сидел и ждал, когда придет новое письмо.

Дядя Митя тоже сидел молча. А может, он ждал, когда снова заработает его сердце?

Призрак нашептывал ему на ухо неслышно, а дядя Митя как будто переводил для меня вслух мысли Иуды:

— …Почему я должен думать о других, когда обо мне никто не думает? Каждый хочет оторвать свой кусок послаще. Здесь и сейчас. На хрен эти «райские кущи»? Иуда не хуже других. Иуда умный! Умный Иуда! Если человек думает одно, а говорит другое — получается двусмыслица, — уточняет дядя Митя.

Теперь он изображает Иуду, как на сцене.

— …Я ему говорю, в кассе нет денег. И Он отвечает мне, не глядя, таким же странным способом, без слов: «На мой век хватит». Я кидаюсь к ящику, где храню деньги, думаю, может быть, Он опять отчебучил какой-нибудь номер и там уже полным-полна коробочка! Открываю вот этим ключом. Я всегда ношу ключ на шее. Мало ли что! И потерять можно. И украдут — не заметишь. Ведь кругом одни жулики. Открываю… На дне лежат самые мелкие монетки. Просто смешно. На всю ораву буквально на три дня. Тут еще праздник на носу. А Он смеется. Смотрит мне в глаза и смеется. Хотя, может быть, и плачет… У него такое лицо. Такое лицо… Режьте меня на мелкие кусочки — но он не еврей. Ни капельки не похож. У еврея не может быть такого лица! Я никогда не знаю, что у него в голове творится. И никто не знает.

Дядя Митя ложится и продолжает:

— …Иисус уходит в горы и там разговаривает с Богом. Тоже без всяких слов. Иногда Бог ему отвечает. Иногда молчит. Чаще молчит. И тогда Иисус закрывает глаза и долго мучается: «За что, Господи? Да минует меня чаша сия. Но не как я хочу, а как Ты сам знаешь…» Тут же является Призрак: «Говорить с Богом по прямому проводу — великая штука!»

Иуда ворчит издали: «Если бы я умел делать такие чудеса, как Ясус, можете себе представить, какая бы на мне была сейчас рубаха? И какой бы я поставил дом в городе? И какая жена, и сколько детей! А если бы я умел лечить и оживлять мертвых? Я был бы царь, а не паршивый бродяга, — вот как думал Иуда, когда шел в город за провизией. — Кто он такой, чтобы мной командовать? Нет, я сделал большую ошибку. Поверил в Него и только потерял время. И что только нашла в нем Мариам? Разве я мало ей заплатил тогда? И за что, спрашивается? За сущий пустяк. Все жены одинаковы. Им нужны „башли“».

Откуда-то подваливает Призрак: «Но разве Иисус ей платит деньги?» От такого вопроса Иуда прямо опешил. Потом процедил: «Он запудрил ей мозги словами. Большой мастер заговаривать зубы! — Помолчал некоторое время, а потом опять завопил: — Человечество! Человечество! Мне плевать на твое человечество! Тоже мне Бог нашелся. Кругом одно вранье и показуха. — Отдышавшись, он сказал уже спокойным голосом: — Пущай Он устраивает свой рай на том свете. А мне и здесь лафа. Еще посмотрим, кто из нас проиграет, а кто выиграет!» При этом он как-то странно приплясывает.

…Вся наша жизнь — сплошная лотерея, — добавил дядя Митя. — Хотя точно не знаю, какие ставки были в древнем мире. Но играть — играли. Как пить дать! Какой базар без игры?

Тайное свидание

— …Иуда видел — дело пахнет керосином. Но бросить все к свиньям и бежать — он не мог. Какая-то сила все время держала его за шиворот. Тут есть своя тайна. И не нам с тобой ее разгадывать.

Однажды Иуде подсказали, что с ним желает встретиться сам Первосвященник. На самом верху, в Ерусалиме, значит. Иуда почесал затылок и пошел. Город он знал плохо. А позвали его не на Старую Площадь, где все ихнее начальство околачивалось, а в проулочек какой-то. Чтоб ни одна муха не заметила этого свидания. Блуждал Иуда долго. Тут и среди бела дня черт ногу сломит. А на дворе сумерки. Есессно, никаких тебе фонариков. А спросить нельзя. Конспирация! И все ж таки, будто кто-то его за руку тащил. Потому что наткнулся вдруг на высокий забор, как и было предсказано. Он и постучать не успел, тут же раскрылась калиточка. «По делу? — спросил привратник. — Ты ли Юда Искариот?» — «Он самый», — пробормотал вошедший. Документиков в те поры не спрашивали. «Ходи за мной». — И привратник проводил его в дом Главного Фарисея.

— А кто такой Фарисей?

— Как тебе ето все попросту объяснить? Ну, скажем так — большой начальник.

— А фарисеи в Бога вервали?

— Большие начальники в Бога никогда не веруют. Но вид делают. У них одна песня: чтобы сукиных детей в узде держать, нужен глаз да глаз. А то разнесут всё к чертовой бабушке и себя не пожалеют — ухандокают. Это как пить дать! Только плетка да божья кара заставляют хищную тварь под названьем человек жить в порядке. Если Бога нет — все позволено, как умно подметил потом наш собственный Пророк — Феденька Достоевский. Ты когда-нибудь слышал про Достоевского?

— Нет, — признался я, — в школе мы его еще не проходили. И Таиска не задавала.

Дядя Митя прыснул и продолжил рисовать картинку.

— …Начал Фарисей с подходцем: «А мы уж заждались тебя, голубок! Право слово — заждались…» Иуда оглянулся. В комнате, кроме человека с длинной рыжей бородой, никого не было. Обстановка богатая, но без излишеств. Окна прикрыты тяжелым занавесом. Чтобы ничто не мешало разговору. Полумрак раздвигали светильники. Древний мир жил, как и мы щас — без электричества. Фарисей проплыл на диван и усадил Иуду рядышком. Туда-сюда, мол, знает, какой хороший человек Иуда и какое у него было трудное детство. А он, Фарисей, хочет ему только добра и всяческого благополучия… Раз Иуда человек верующий и любящий свой народ, он не может не понимать, что всякие глупые разговоры наносят страшный вред. Особенно теперь, когда страна захвачена врагами. Эти оккупанты, чтобы их черт побрал, ведут себя, конечно, по-свински. Но сила пока на ихней стороне. И если, не дай бог, толпа рванет за лживыми речами, всем мало не покажется. Эти негодяи сожгут Храм и Город. Даже без сомнений! В этот трудный час мы должны сплотиться и не расшатывать устои. Фарисей говорил долго и убедительно. Иуда молча слушал и кивал головой.

«…Ходят слухи, что твой Учитель хочет устроить скандал и объявить себя чуть ли не Царем Иудейским?» Иуда сказал, что ничего подобного не слышал. «Ну какой нормальный человек будет утверждать, что он сын Бога Живаго? Ясное дело, плут и мошенник. А все его „чудеса“ — типичные фокусы, которыми он прельщает наивных людей. Цирк, одним словом! Ведь ты умный человек?» Иуда согласился, что он не дурак какой-нибудь. Умеет и читать, и писать. «Вот-вот! А теперь сам подумай! Он ведь не-гра-мот-ный! Откуда ему может быть известно, как надо жить и что делать? Смотри, сколько книг на моей полке. А ведь он не читал ни одной. Без мудрых наставлений наших великих предков — ты слепой. Твой „ясновидящий“ — обыкновенный властолюбец. На чужой беде хочет в рай попасть. И наплевать ему на страдания людей. Смутьян! Осколыш нашей Веры!»

Дядя Митя раскипятился по-правдашному, изображая своего Фарисея.

— …Иуда вдруг подумал, что Фарисей как будто читает его мысли. Но для блезиру стал защищать: «Ясус хороший человек, добрый. Немножко „мишиген“, но не против властей. Он прямо говорит: Богу богово, а кесарю кесарево…» — «Ладно, ладно, не горячись, голубок. В конце концов пусть треплет языком по окраинам. Народ скоро сам разберется в его брехне. Главное, чтобы твой „мишиген“ не пришел в Город двигать свою ахинею. Тут соблазнять народ мы не позволим… — Фарисей затих надолго. Потом продолжил: —…Болтают, он даже не исполняет Субботы? По праздникам у него работа, а не молитва». — «Это не совсем правда, господин. Он в Храм ходит». Фарисей хитро подмигивает: «Ты еще молодой человек. У тебя все впереди. Ты умный. Ты способный. Мы тебе поможем выйти в люди. Но и ты должен оказать нам маленькую услугу. — Иуда растерянно оглянулся на дверь. — „Помешанный“ совсем потерял чувство меры и уважение к Закону. Только мы охраняем многострадальный народ от всяких глупостей. Обещай, если твой малахольный вздумает явиться сюда на Пасху, ты известишь нас. А уж мы в долгу не останемся». — Фарисей поднялся. Иуда тут же вскочил.

«Мы никогда не обижаем тех, кто с нами сотрудничает. И хорошо платим. Никто пока не жаловался, — тут Фарисей захихикал. — Только не вздумай нас провести. Ты не единственный, кто нам помогает». Иуда заявил, что если что-то услышит нехорошее, тут же придет и расскажет. Но пока Иисус проповедует только веру и любовь. «Знаем мы, какую любовь он проповедует. Кстати, как поживает девица, как ее там обзывают? Мариам, что ли? Совсем недурна и пляшет здорово». Тут Иуда покраснел и запнулся. «Ладно, не горюй, мальчик мой! Сегодня она любит одного, завтра полюбит другого. Уж эти жены не раз сводили с ума и царей, и пророков. Почитай внимательно Великую Книгу!»

Тут бесшумно появился слуга с угощением. Фарисей пригласил Иуду к столу. Сам сел и продолжил: «Для начала — вот тебе нехитрое поручение. Пока за твоим „ясновидящим“ никто не записывает. Это хорошо. Кругом одни неучи. Но ты, говоришь, грамотный. Так вот запиши для памяти его речи. Все-таки и для нас документик может понадобиться». Иуда обещал подумать. Но от угощений отказался. «Я пойду, господин?» — «Иди, голубок, иди… И подумай хорошенько. Смотри не оступись по дороге. В темноте ведь и голову сломать можно…»

Иуда шел. Потом бежал. Потом сел на траву и обнял колени. Дрожит, как от холода. Как грится, зуб на зуб не попадает. Хотя на дворе — теплая весенняя ночь. И звезды спустились совсем низко к земле. Протяни руку — и достанешь.

Дядя Митя щурится:

— Вижу так: в комнате Фарисея накрытый стол. Тускло горит свеча. Фарисей потирает руки, потом поднимает бокал с вином: «Все в порядке. Этот ловкий малый — трусишка и негодяй… наш человек! — говорит он сам себе и радуется: — Да поможет нам Всемогущий!»

В ту же ночь Иуда передал Иисусу весь разговор с Фарисеем. «Что делать, Равви?» — «Поступай, как знаешь, — ответил ему Ясновидящий». — «Они убьют тебя, Учитель. Надо бежать». — «От себя не убежишь. И судьбу не обманешь. Каждый должен пройти свой путь до конца. — Иисус отходит, потом вдруг оглядывается и говорит, задумчиво: — Спасибо тебе, верный Иуда. И прости. Прости Бога ради…»

С этого момента Христос еще больше приблизил к себе Иуду. Другие ученики даже ревновали его. Однажды они шли вдвоем тропинкою в гору. По обыкновению, Иисус молчал, любуясь окрестностью. А Иуда, набравшись духу, заговорил: «Плохо живут аиды… Совсем обнищал народ». — «Знаю», — прозвучал ответ. «Что-то ведь надо делать, Учитель?» — «Скажи сам, если знаешь, умный Иуда». — «Устроим Большую драчку. У жирных отнимем и бедным дадим». — «На всех не хватит. Сказано: старайтесь не о радости телесной, а о пище духовной, дарующей жизнь вечную». — «Душа тоже есть просит». — «Сказано: не хлебом единым жив человек». — «Но и без хлеба ноги протянешь. Не родит земля без корма». — «Время придет. Нужен Новый Завет». — «Так откуда ему взяться? Народ сдурел, только шахер-махером занимается. — Ты подумай, умный Иуда, может, и рядом уже?»

Дядя Митя как будто меня допрашивал.

— …А через некоторое время, на собрании, Иисус опять говорил странные речи: «Рухнет Храм. И рассеется народ. Придет час — вскипят реки. Брат выйдет на брата, сын на отца. Слепые поведут слепых. И тьма скроет землю. Но милостив Господь. Через меня даст Он живое Слово. Слово победит Зверя. Истинно говорю вам, истинно. День станет как день, ночь как ночь. Соберет пастух свое стадо. И откроется снова Книга Бытия. Сколько времени до тех пор, знает один только Бог. А сколько боли претерпеть должно, один я знаю…»

Роль Иисуса, по-моему, дяде Мите не очень удавалась. Получалось как-то по-оперному. Ну вылитый Мепистопель! Вот Иуда и Фарисей — шли как по маслу. Мне жутко нравилось.

— …Иисус Назарей взял своих учеников и переправился на другой берег озера. По воде ходил, как посуху. Бурю — на раз успокаивал. Рыбку без сетей ловил. В общем, творил свои чудеса на радость публике. А Иуда уже стал прикидывать, как спасать свою головушку. На всякий случай, исключительно для памяти, он решил записывать слова и дела Иисуса. Блокнота у него, есессенно, не было. Но как-то выкрутился. Эти записи еще найдут, помяни мое слово. Вот когда кутерьма начнется!

Призрак, между прочим, пересказывал мне этот любопытнейший документик, — добавляет дядя Митя и подмигивает.

— Когда стану взрослым поэтом, я обязательно напишу про все, что вы мне рассказываете, — твердо говорю я дяде Мите.

— Взрослых поэтов — не бывает. Не бывает и взрослых пророков. — Это мне отвечает дядя Митя. — Взрослые бывают только «инженеры человеческих душ», как сказал наш любимый товарищ Сталин.

— А инженером я не буду. Вчера по арифметике заграбастал «посредственно».

— Посредственно — это плохо. Самое страшное — прожить жизнь «на троечку». Вот это запомни раз и навсегда, мой юный пионир.

Я быстро соглашаюсь жить только «на хорошо и отлично».

Пасха

Призрак продолжал сообщать дяде Мите новые подробности:

— …Весной, когда уже пробудилась природа, но еще не распушилась листвою, а дерева стояли молодые и зелененькие, Иисус вдруг исчез. И никто не знал, где он и что делает. А через сорок дней и сорок ночей он спустился в долину с горы. Был такой худой, высохший, прозрачный. Самые близкие его ученики стояли молча и не решались его расспрашивать. Он попросил головку лука, соль, черствый сухарь и немного теплой воды. Ученики поняли, что он все это время голодал. Петр подал ему кувшин с водой. Он умыл руки, лицо. И вдруг сказал: «Завтра мы пойдем в Город. Там встретим Пасху…»

У Иуды перехватило дыхалку. Остальные сразу же стали отговаривать Учителя. Понимали, какой компот их ждет в Ерусалиме. Когда все разошлись по делам, а Иуда остался подле него один, он спросил Учителя, помнит ли он об угрозе Фарисея. «Да будет исполнена Божья воля». Иудино лицо исказилось, и он прошептал: «Они разорвут тебя, Равви». — «Нет», — ответил Иисус. — «Но у нас нет совсем денег, чтобы праздновать Пасху». И тут случилось невероятное. Он улыбнулся: «Разве ты не знаешь, что не деньги делают праздник?» Ученик не знал, что ответить Учителю.

Дядя Митя продолжал играть Иуду:

«Что же будет, Равви?» — «Бог сотворил свой народ. Время пришло. Теперь народ должен сотворить нового Бога. И ты… поможешь мне». — «Но почему именно я?» — «Ты один сделаешь так, как надо…» Тут в голове у Иуды начинается свистопляска. Он слышит только отдельные слова.

«…Истинно, истинно говорю: если пшеничное зерно упадет в землю и не умрет, останется одно. А если умрет, принесет много плодов. Без жертвы не приходит Вера… Возлюби Господа больше, чем самого себя… Он все видит и спасет свое стадо». — «Но таких слов нет в святом Писании?» — «Не всякую мысль можно выложить словами». — «Учитель! Если ты упадешь, кто поверит в тебя? Труды насмарку… У каждого одна жизнь!» — лукавит кучерявый, еще надеется сбить ход часов. Но Иисус тут как тут: «…восстанет из мертвых, смертью смерть поправ». — «Башка кругом, Равви! Я не понимаю твоих слов». — «Прости, Господи, раба твоего…»

Иуда отходит в сторону и шипит: «Значит, прав проклятый Фарисей. Сто раз прав. Ненормальный! С огнем играет. Ба! Тут нас и загребут. Это уж как пить дать. С меня взятки гладки. Сам кашу заварил, пусть сам и расхлебывает…» Иисус посылает вдогонку: «Бог спасет свое стадо…»


На столе догорала моя коптилка. Пора было менять фитиль. По потолку прыгали какие-то тени.

Дядя Митя замолчал и уставился в угол. Он ждал, ударит следующий раз его сердце или не ударит.

Я тоже сидел и ждал.

Ужин

Через несколько дней дядя Митя начал с присказки:

— Был один гениальный художник в Италии — Леонардо. Что Художник, что Красиль, между прочим, один черт. Сечешь? Так вот этот великий Мазилка написал «Тайную вечерю», где пытался изобразить нам последний ужин Христа со своими учениками. Больших миллионов таперича эта картиночка стоит! Хотя из нее не разбери поймешь, как дело вышло. А по правде было так. Вошли они в город незамеченные среди прочих паломников, но слух бежал впереди. Ждали какого-нибудь нового Чуда. Может, дом богатого еврея на этот раз выбрал Иисус, чтобы не докучали ему любопытные прохожие. Высокий забор. Сад. На веранде поставили большой стол. Без скатерти, отмытый до блеска. Накрыт он был как по заказу дорогой посудой. Умылись с дороги прямо во дворе, и вдруг — новость! Иисус попросил принести таз с водой. Каждому сам омыл ноги и вытер их большим полотенцем. Все были смущены, один ученик спросил: «К чему этот знак, Равви?» Иисус ответил словами, как сказано во всех Писаниях: «Пусть первый станет последним, а последний первым. Все люди братья на этой земле».

Дядя Митя помолчал. Потом дополнил:

— Со слов Призрака, после всех он подошел к Иуде и тоже захотел омыть ему ноги. Иуда отвернулся. «Мне стыдно, Равви». Иисус посмотрел на него снизу вверх, и взгляд его был долгим. Но на этот раз Он сказал вслух: «Пусть все запомнят, что я уже простил тебя».

Дядя Митя изобразил своего Призрака: «Истинно так. Истинно так сказал Равви на той вечеринке».

Я давно хотел спросить, а что значит «Равви»? И дядя Митя мне объяснил:

— «Равви» для древнего еврея — это Большой Учитель, понимаешь, самый большой.

Я тут же подумал, что и у нас тоже есть самый большой Учитель. Но перебивать дядю Митю не стал.

— …Молча все сели за стол. Иисус указал каждому его место. И опять новость! Иуда обычно садился рядом с Иисусом. А тут по указке занял место с краю. Всем хотелось быть ближе к Учителю, чтобы расслышать каждое слово. Обычно ведь Иисус говорил очень тихо. Прочитали молитву: «Отче наш, иже еси…» Ну, и так далее. Иисус велел разлить вино. Сам разломил хлеб и дал каждому с присказкой: «Ядите! Это тело мое. Пейте! Это кровь моя».

— Прямо так и сказал? — дрожа спросил я.

— Прямо так и сказал, — ответил дядя Митя. — Потом он посмотрел на Иуду и прошептал одними губами: «Время. Иди, и делай свое дело…» Он сидел как вкопанный, — подхватил Призрак. — Дядя Митя снова уткнулся в свои листочки. — …И вдруг какая-то сила подняла его и выбросила во двор.

Солнце еще не зашло и багровым светом окрасило высокие деревья. Весь город Ерусалим шумно готовился к большому празднику. Но вдруг ударила по ушам какая-то странная тишина. Даже птички перестали чирикать. Но, может быть, это только показалось Иуде? И он просто оглох от волнения? Быстро темнело…

Предательство

Левка втюрился в Элку Баас. Из-за этого вышла страшная трагедия.

Элка хорошая девчонка, ничего не могу сказать — наш товарищ. Так бывает. Но редко. Она из Харькова. А из Харькова — это все равно что из-под Одессы. У Элки язык как бритва. Может быть, за этот «язычок» Левка в нее и втюрился?

Вожатая сказала:

— Теперь пионеры будут носить не только галстуки, но и красные звездочки из материи. На рукаве — полоски. Одна полоска — звеньевой. Две — командир отряда. А три — командир дружины всей школы.

У меня теперь на рукаве две полоски. Это уже не шутки! И, канешно, не скоро, но когда-нибудь у меня могут быть и три полоски.

Мы, канешно, хотим, чтобы наш отряд озвездился первым. Купили в магазине канцтоваров целых пять галстуков. И Элка позвала нас к себе домой, чтобы делать звездочки на весь отряд.

Сидим вчетвером, вырезываем из картона звездочки.

А Элка обшивает их материей. И вдруг она подмигивает мне так вот хитро и говорит: КРИП?

Я даже… обалдел на месте. Ведь это наш военный пароль! О нем никто не знает, кроме нас четверых. Смотрю, Левка покраснел как рак. Я промолчал, то есть ничего сразу не сказал. И просто ушел домой.

На следующий день мы собрались у меня, без Левки. Я только сказал ребятам «КРИП», и все тут же прибежали. Для порядка я спросил каждого:

— Алиевский! Это ты выдал Элке наш пароль?

— Ты что? Белены объелся? Да я бы лучше язык проглотил, — пропыхтел он.

— Борька, может, это ты?

— Ну, ты даешь! — обиделся Шифрин.

— Я тоже не выдавал. Значит… нас предал… Ноздрун.

Теперь вся школа будет над нами надсмехаться. Ах! Коханова?.. Ах! Рыбакова?.. Ах, Исаева?.. Ах, Полосина?.. Провалиться бы на этом месте!

Мне было горько до ужаса, ведь с Левкой ребята всегда не очень. Только для меня он был первым другом. А тут Герка меня еще огорошил. Оказывается, несколько дней назад Левка брал у меня разрешение начальника госпиталя.

В этом ничего такого необыкновенного не было. Бумага была бесфамильная. И мы давали ее друг другу.

КРИП! И — пожалыста! Когда я, например, не мог дежурить. Но тут Герка мне открыл глаза:

А знаю ли я, что Левка сделал точную копию этой замечательной бумаги для Элки. И теперь она может ходить в госпиталь сама, когда захочет, нас не спрашиваясь.

У меня сразу комок в горле и сердце прямо-таки остановилось. Да-а-а! Это уже был полный атас! Явное предательство. За такие штуки до революции, как я слышал от бабушки, честные гимназисты стрелялись. Причем — насмерть!

На большой перемене я подошел к Левке:

— Ты — Иуда, негодяй и подлец!

Левка ничего не ответил.

— Надо ему за это морду набить, — кипятился Борька.

— Будем стыкаться, — сказал я.

— А кто будет стыкаться? — выпучил глаза Герка.

— Стыкаться с ним буду я, — и решительно пресек споры на этот счет. Естественно, кому же если не мне надо было отстаивать честь нашего тайного общества.

Не буду скрывать — для меня это было самое тяжелое испытание в жизни.

Но я не мог, понимаете, не мог уступить право наказать предателя никому. Это был мой Долг. Я был готов даже убить. Так я его ненавидел. Открыть тайну друзей — какой-то девчонке!

И еще я понял, если уж говорить совсем не кривя душой. У меня есть единственный настоящий друг. Только не смейтесь, пожалуйста. Это, конечно — Ясус из Назарета. И пусть дядя Митя болтает, что его нет на земле уже две тысячи лет. Где-то же он есть?! И с ним можно посоветоваться обо всем на свете. Он никого не обидит, не продаст. И всегда придет на помощь мальчику.

Так что дяди-Митины рассказы даром не пропали.

Вызов

Я рассказал Котику честно о жутком предательстве моего бывшего друга.

Закавыка была в том, что я до этого момента не дрался ни разу, только боролся. Но Котик сказал:

— Не дрейфь, пацан. Правда на твоей стороне. Ты ему накостыляешь.

И он показал мне несколько приемчиков тут же во дворе.

— Сначала под ложечку, а потом прямой в нос.

Мы написали вызов на листочке из тетрадки в клетку по всей форме.

«Ты подлый предатель и негодяй. У тебя нет ни капли совести, ни капли чести. Так поступают только фашисты. Больше ты мне не друг. Я вызываю тебя на честный бой!

Число. Подпись».

Рука в этот момент сама собой подпрыгивала.

Левка жил на горке, в одном дворе с Секилем.

Котик пошел к Секилю и договорились по всем правилам. Драться будем на кулаках, до упаду. Без варюшек. Ножи и кастеты отпали сразу. Кто первый свалится с ног, тот и проиграл. А кровь — не считается.

Я думал, что Левке станет стыдно за свое предательство, и он откажется. Но Секиль сказал Котику, что Левка согласен стыкаться по правилам. Вопрос был решен окончательно и бесповоротно.

В классе, кроме Борьки и Герки, об этом никто не должен был знать. Котик взялся организовать поединок. Назначили место в нашем дворе. День и час. Вот тут в садике, за глухой стеной перед сараями.

Полночи я не спал, просто лежал с закрытыми глазами и… молился, как учила моя бабусенька:

— Господи Исусе Христе! Ты все видишь и все знаешь. Не оставляй меня, пожалыста…

А когда заснул, ко мне пришла Лизаветниколавна, погладила по голове и перекрестила.

И тут я увидел большое-большое поле. Из леса вывел свои войска Секиль. А навстречу им вывел свою дружину Котик.

Они встали друг против друга и стояли. Потом из ихнего войска вышел воин с лицом как у Левки Ноздрунова. С мечом, в латах, как в кино, которое мы недавно всем классом смотрели. Из нашего войска тоже вышел воин.

Тут мне почему-то почудилось, что это я. Тоже в латах и с мечом. Я все старался заглянуть Левке в глаза. А он отворачивался. Тогда я поднял меч и с криком «Умри, гад!» проснулся.

Наутро я никак не мог вспомнить, что мне наказывала во сне бабушка.

Поединок

Котик собрал человек пять ребят из нашего двора. И повел всех за угол, где была глухая стена и никто из окна дома за нами не мог подсматривать. Небо было хмурое. Или дождь пойдет, или снег.

Может, со страха, а может, от погоды — меня как-то трясло. Убежать я, канешно, не мог. Но сквозь землю провалиться — хотелось. Сосало вот тут, под ложечкой. И вся злость куда-то подевалась.

Но вот появился Секиль, с ним пятеро каких-то пацанов.

И Левка.

Секиль поздоровался с Котиком за руку, шиканул своим хронометром, мол пришли вовремя, как договаривались. Команда Секиля молча встала полукругом с той стороны, а Котик с нашими ребятами с этой. Получилось два полукруга. Секиль вывел Левку в центр, а Котик вывел меня.

Они еще раз сказали, что мы будем стыкаться «до упаду, а кровь не в щёт». И отошли в сторону.

На кирпичной стенке над ящиком с песком висел кусок рельса. В ящике всегда торчала лопата и железный прут.

В случае пожара по рельсе надо было бить беспрерывно. Пока не сбежится весь дом. Ведь «пожарка» могла и не приехать. Мало ли что бывает во время войны?

Мы встали друг против друга. Я немножко боком, как научил Котик и выставил два кулака. Левка тоже сжал кулаки и выгнул грудь вперед.

Один из наших ребят по команде Котика подошел к рельсе и лупанул по ней железным прутом изо всей силы.

Тю-ю… — запела рельса.

Левка начал скакать вокруг меня и бить по воздуху. Левой, левой, потом правой, правой.

Вот так! А я только поворачивался в его сторону, но руками не махал. И вдруг понял: ударить по лицу, как велел Котик, я не смогу. Как раз в этот момент Левка подскочил поближе и вдарил меня по зубам. Раз! Я пошатнулся, но остался на ногах.

Тут он еще раз размахнулся изо всех сил и двинул по носу. Из глаз полетели искры, а из носа полилось что-то теплое и соленое.

— Дай ему, дай! — кричали ребята, и я уже не понимал, свои это кричали или подручные Секиля.

Голова пошла кругом, но я уперся ногами в землю и опустил руки. А Левка лупил меня без остановки.

«Вдарь ему, вда-а-арь!» — гудело откуда-то издали. Но я стоял и даже перестал увертываться.

Левка крутился волчком и бил меня уже не по голове, а в грудь. Но удары его я почему-то перестал чувствовать. Лишь бы не свалиться, лишь бы устоять.

Я честно не знаю, сколько прошло времени. Но вдруг Левка упал на землю и заплакал. Наверное, он просто поскользнулся.

— Эх, ты! Слабак! — услышал я голос Секиля.

Голова кружилась, и я плохо соображал.

Левка так и не встал с земли, пока кто-то из наших опять не ударил в рельсу.

— Ничья, — объявил Секиль.

Котик не стал спорить. Меня отвели в подвал помыться. Из губы, из носа шла кровь. Платок был весь красный. И Котик протянул мне свой.

— Дал бы ему хорошенько. Растерялся… Эх, Москва! Ладно, плюнь. Нюни не распускай. Другой раз докажем.

Я сам не знаю, почему я так и не решился ударить Левку. Но Котик меня за это не презирал. Это я по голосу понял. И остальные ребята мне сочувствовали тоже.

В городе Секиль меня уже не ловил. Мы проходили мимо, как будто незнакомые. Но больше мы с Левкой не стыкались. Хотя в классе отворачивались друг от друга до самого лета.

Про КРИП уже не вспоминали. И Борька молчал, и Герка. А Коханова, Рыбакова, Исаева и Полосина — вообще были не в курсе.

В госпиталь ходили регулярно. А под Первое мая закатили целый концерт для раненых. Я опять читал стихотворение «Руки смуглые, в царапинах…».

Элка зазывала к себе чай пить с печеньем и обсуждать планы пионерского отряда. Но мне к ней ходить почему-то не хотелось.

Последняя ночь

Через парочку дней, когда чуть-чуть поуспокоился от всех этих школьных переживаний, я опять забрался на «трон» в дяди-Митиной комнате и приготовился слушать.

Дядя Митя сказал, что он будет говорить со мной как мужчина с мужчиной. У него нет другого выхода, потому что он вряд ли дотянет до того момента, когда я смогу его понять.

Пиеску он свою тоже вряд ли закончит, потому что дядя Павлуша скорей наделает в штаны, чем ее поставит.

Дядя Митя напялил очки, достал из тумбочки смятые листочки и начал читать «с выражением»:

— …Когда самый трудный день в жизни Искариота свалил за полночь, Иуда, не откладывая в долгий ящик, бросился к тому месту, где теперь бездыханный лежал его Учитель, дожидаясь погребения. В субботу ведь ни один еврей не мог притронуться к его телу. В совершеннейшей мгле полз он, и злые колючки в клочья рвали на нем рубаху и порты, а острые камни кровавили его тело. Он не обращал внимания на такие пустяки. Теперь он должен был закончить великое наказание. «Всего-то делов! Надо потихоньку выкрасть тело из той пещеры. И спрятать, чтобы ни одна собака не нашла».

Сторожей, поставленных римлянами по просьбе Фарисея, он не боялся. В тугом кошельке хватило бы серебра, чтобы купить любого солдата. Кажется, он подобрался уже к самой пещере. Слабый свет выглянувшей из-за туч луны убедил его, что это как раз то место. Вон и стражники на взгорке. «Кончилось время Ясуса, настал час Иуды», — непрерывно шептал он пересохшим ртом, подгоняя себя. Но каково же было его сокрушение, когда он обнаружил, что камень, величиной с целую гору, кто-то откатил в сторону. Вход в пещеру был открыт. Иуда сразу почуял неладное, и сердце прыгнуло в пятки. «А-а-а!..» — вырвался воздух от самого живота Иуды.

Один страж говорит другому: «Чего кричит там этот драный еврей? Пойди посмотри!» Второй сторож с пикой в руке возвращается и смеется: «Он кричит, что его обокрали. Смешной народ эти евреи! Ну что можно взять у грязного бродяги? Рваную рубаху, больше ничего».

Дядя Митя уперся глазами в стену и смотрит, будто видит, как в кино. У меня мурашки по телу.

— Подходит, шатаясь, Иуда. «Куда дели тело Господа моего? Признавайтесь, сукины дети! Я дам вам деньги, кучу денег!» — «Откуда у тебя деньги, голодранец? Или сам душегуб?» — «Мне заплатили, хорошо заплатили. Ведь это я… Я Его продал… — Он трогает на груди свой кошель. Проверяет — на месте ли деньги? На месте. — Вон сколько! Вон сколько! Целых тридцать серебренников!»

У сторожей жадно заблестели глазки. «А ну покажь, если не врешь». — «Признавайтесь, безбожники, куда спрятали Ясуса?» — «Странный вопрос! Куда девается покойник… А? Куда девается? Его закапывают… в землю. А если его положили на субботу, он должен лежать! И никуды, ни-ни…» Только тут Иуда понимает, что солдаты — пьяные в стельку. «Нет, ты ему расскажи, куда делся покойник? Давай деньги и уматывай отсюда, да поскорей, воровская морда! Пока тебя самого не отправили на тот свет. Уматывай! Видишь — мы на страже. И никто не смеет войти в эту пещеру. Никто, кроме нас. Мы запечатали ее камнем. Это гора, а не камень». — «Его… там… нет!» — кричит Иуда. «Как это нет? Как это нет? Что ты несешь, тварь паршивая, иудейская твоя рожа?»

Римляне спускаются к пещере и видят своими глазами, что камень величиной с гору валяется в стороне. «Ну-ка, посвети мне, дурак», — сердится один из сторожей. Они входят в пещеру и дивятся. На месте, где вечером спеленали мертвого Иисуса, одни мятые тряпки. «Караул!.. Ограбили!.. Действительно никого. А может, это ты украл покойничка? Негодяй! Сейчас мы тебя свяжем! Где веревка? Тащи веревку! И отведем куда надо. Там с тобой чикаться не будут! Сразу голову набекрень! Не брал, говоришь? Верно. Когда бы он успел? Ведь мы все время стояли настороже. Чудно даже. Ну, брат, и влетит же нам теперь, влетит по полной! Сказано было — не спускать глаз. А ты, дурак, куда смотрел? Хорошо, если не вздернут. Командир у нас — головорез! От него жди всякой пакости. А ты еще говорил: ничего не будет, ничего не будет! Видишь, какой народ, энти иуды! Сперли… Сперли своего Царя Иудейского! Клянусь богами — сперли!»

Другой подхватывает: «Сначала был гром, потом молния. Нет, сначала была молния Дзиг! Дзиг! А потом гром. Трах-тарарах! Потом дождь как из ведра, и мы спрятались от него вон туда. На полчасика. Клянусь всеми богами — буквально на полчасика. Ну дернули по чуть-чуть, это верно. А страшно-то как? Молния — дзиг! Дзиг! И гром — бабах! Чтоб не околеть, мы и выпили по чуть-чуть. Ну бутылочку, я не спорю. А когда это безобразие прекратилось, мы опять встали на страже. Смирно! К бою готовсь! И вот на тебе — сперли…»

Кто мог отвалить такой огромный камень? У Иуды раскалывалась голова. Все шло по преданию. Как положено случиться. Точь-в-точь. Схватили и судили в пятницу. Потом распяли принародно в тот же день. С Ним еще двух разбойников. Опять, так же сказал сам Иисус. Сняли с креста и положили в свежую гробницу. По просьбе одного богатого человека по имени Иосиф и с разрешения властей. В субботу — святой день для каждого еврея — никто не шелохнулся. Ученики разбежались и в страхе попрятались.

Теперь, на третий день, должно быть Воскресение. И вдруг — осечка! Ну кто мог опередить Иуду? Только тут до него дошло. Он завопил: «Горе мне, горе! Бедного Иуду обвели вокруг пальца. Берите эти поганые деньги. Вот они, вот они, на них кровь Праведника», — и швырнул кошелек.

Затем, с точки зрения сторожей, этот жалкий тип совсем спятил. Потому что упал на колени, поднял руки и стал грозить небу. «Ты обманул меня, Ясус! Ты ограбил меня, Господи! Разве я не сделал все так, как ты велел? Ну зачем тебе нужно было еще раз обсмеять жалкого Иуду. Кто я такой теперь? Я теперь — нищий. Последний бедняк будет плевать в мою сторону. Я подлый еврей, который продал своего Учителя за тридцать монет! И всё. Никто! Да будет проклят день, когда я встретил Тебя!» Так вопил Иуда, не соображая, куда несут его ноги. А ноги принесли скоро его к тому дереву, которое едва держалось на краю пропасти. И корни его, как черви уже торчали наружу. Иуда развязал свой кушак. Сделал петлю. Проверил на крепость. Отчаянно посмотрел еще раз в небо. И повесился.

Дядя Митя надолго замолчал. Потом добавил простуженным голосом:

— Так я думал до недавнего времени, и все так говорили. Взял и повесился. Еще бы! Такой компот получился. Ведь он считал, что только ему доверился Иисус. Он один должен обессмертить имя Его. Оказалось — накось выкуси!

Дядя Митя выставил кулак в сторону стены и показал фигу.

— Не повесился тогда Иуда Искариот. Враки всё. Вчерась Призрак мне всю чистую правду выложил: к утру ополоумел он совсем и еще долго скребся по свету. Тень предателя бежала впереди него. Стал он городским попрошайкой. Но люди боялись и гнали его от себя. «С нами Бог!» — клянутся лицемеры на Западе, — взревел дядя Митя. «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ», — поют у нас в церкви.

Дядя Митя попытался запеть. Но у него ничего не вышло. Он резко махнул рукой.

— Распустили слух, будто написал полоумный какие-то там воспоминания о жизни Иисуса. Евангелие от Иуды! Представляешь, пионир? Брехня, чистой воды брехня! Пасквили пишут. Доносы пишут. А Евангелие — кишка тонка… Учти! Мои сведения из первых рук. Верно, был он малый любвеобильный. Так что семя свое разбросал по всему свету. Это факт. Тут сомнений никаких. Сам Шекспир отметил: чем гаже человек, тем он для женщины слаще…

У меня возникло подозрение, что у дяди Мити под конец стал как-то язык заплетаться. Ни к селу ни к городу какого-то Шекспира присобачил. Хотя голову даю на отсечение — водки на столе не было.

— Теперь крепко подумай, умный мальчик, и скажи: есть ли кровь Спасителя на этом человечке, если он всего лишь исполнял волю своего Учителя? — Призрак на стене скрипнул. — Не будь Иуды, не было бы и Христа. И если на какой-то улице стоит Храм, у входа на ступеньках обязательно лежит стертый камень. Это камень Иуды. — Дядя Митя прислушался и сделал свое заключение: — Кто знает, что задумает еще Бог, когда захочет образумить человека? За одного Чудика страдают все евреи вот уже двадцать веков. Не много ли? Но обижаться нельзя. Любой народ всегда расплачивается и за своего Царя, и за своего Пророка…

После этого рассказа дядя Митя сполз на подушку и отвернулся к стене. По-моему, он даже заснул. Я тихо встал и убежал домой…

Вертушка

Нельзя сказать, что в нашей обыкновенной жизни не бывает происшествий. Еще какие бывают! Однажды в комнату к дяде Мите постучались какие-то военные и сказали, что им приказано установить телефон. От этого странного сообщения дядя Митя чуть не свалился со своего дивана. Но военные сказали, что от него ничего не потребуется, и они справятся мигом.

На вопрос, кто приказал, солдат ответил как положено:

— Не могу знать!

— Но ведь это… «вертушка»?

— Так точно — спецсвязь!

Я внимательно осмотрел это нововведение в комнате дяди Мити.

И сказал откровенно — никакая это не «вертушка». Самый обыкновенный телефон. Только почему-то без диска. И вертеть тут нечего.

— Мальчик, ты не прав, — растерянно мямлил дядя Митя. — По этой «штуке» можно позвонить даже Господу Богу. Я знаю, что говорю.

Если тебе ставят «вертушку», это может быть очень хорошо, а может… таки совсем плохо. Потому что когда «вертушку» снимают, значит, ты уже покойник.


Ничего себе шуточка в будний день!

Телефон теперь висел на стенке и молчал. Потому что дядя Митя не знал, кому можно позвонить в Чкалове. Он и сам себе позвонить не мог, потому что ему забыли сказать номер его телефона.

Жизнь катилась своим чередом, а телефон не фурыкал. Только шипел, если снять трубку. Мы иногда снимали, даже дули в нее, но телефон молчал.

Дядя Митя даже пошутил, что у него есть прямая связь на тот свет. Но никто не засмеялся среди наших. Дядю Павлушу эта шутка вообще чуть было не довела до обморока.

Он тут же побежал в свою комнату и накапал тридцать капель валерьянки. В нашем доме все считали, что валерьянка помогает в любых случаях.

Как-то раз, когда тетя Маша с дядей Павлушей уже пришли из театра, а мы уже почайпили и спать ложились, прибежал дядя Митя с выпученными глазами и сказал, что с ним такое приключилось, что без стакана водки и рассказать нельзя.

— Простите меня, но вы в неглиже, — заявила тетя Маша.

Действительно, дядя Митя примчался с улицы в своем турецком халате и даже без трусов.

Что человеку мог потребоваться среди ночи стакан водки — в это еще можно было поверить. Но в ту околесицу, какую он понес дальше, — совершенно невозможно. Он кричал что-то несусветное:

— Мамочка родная, прости меня, Господи. Светопреставление! Не обижайтесь на меня, дурака, ради Бога, но это абсолютная правда. Честное пионерское — ни капельки не вру.

Он сломал руку в пионерском салюте.

— Чистая правда — или век свободы не видать! Позвонил!

Ни с того ни с сего — Сам позвонил!..

Наконец ему влили полстакана разбавленного спирта, усадили за стол и даже дали закусить.

Дальше передаю рассказ слово в слово, хотя до сих пор сомневаюсь, что это правда и не приснилось дяде Мите спьяну.

— Дайте мне что-нибудь в руки! Ну хотя бы щетку!

Я принес из передней сапожную щетку.

— Лежу я себе на диванчике, отдыхаю. Ну выпил на ночь рюмочку, чтоб покрепче заснуть. Ну вот столечко! Больше не было — истинный крест!

И дядя Митя перекрестился левой рукой, потому что правая была занята щеткой.

— Звонок… Я сначала не пойму, в чем дело. Звонок гремит так, что всю улицу разбудить можно. Снимаю трубку. Шипение. А потом такой тихий, хрипловатый голос, как будто из соседней комнаты: «…Здравствуйте, дарагой! — Пауза. — Нэ разбудил? — Пауза. — Прошу прощения, раньше нэ мог. Занят был. — Пауза. Узнаёте, кто говорит?» Я, конечно, подумал, что меня какой-то черт разыгрывает! Но, понимаете, «вертушка» среди ночи. Кому в голову придет? Никите Богословскому? Так его же в Чкалове нет. Голова пошла кругом… «Товарищ Сталин говорит. Ха-ха-ха, он самый. Решил с вами, Дмитрий Аркадьевич, повечерять…» Какой черт повечерять? Ночь на дворе! Но я молчу как воды в рот набрал — задыхаюсь! «…Ви воды випэйте. Нам нэ к спеху. Я подожду». — Хватаю стакан с тумбочки. Там чаю на донышке. Делаю два глотка и говорю: «Слушаю вас, товарищ Сталин? Горло что-то пересохло». — «У меня тоже бивает с утра горло… Вот решил с вамы поговорить по одному важному делу… Почему вам звоню, а не в абком? Потому что увэрен, ви мне скажете правду, всу правду».

Дядя Митя манипулирует щеткой, как будто это в самом деле телефонная трубка. На его лице уже видны следы гуталина.

— Хочу назвать его «Иосиф Виссарионович», но не могу выговорить, понимаете?

Наши все молчат, и я молчу. Разве можно расспрашивать человека в таком состоянии?

«…Как устроились? Как снабжение? Нэ голодаете?» — «Все хорошо, товарищ Сталин. Выдали карточку, отовариваюсь». — «…Я понымаю — трудно. Сейчас всем трудно. Придется немножко еще потэрпеть. Скоро все наладится». — «Как на фронте, товарищ Сталин? Все переживают. Ведь по газетам не все можно понять!»

— Ну, это вы абсолютно зря про газеты, — встревает дядя Павлуша. Это вам еще боком выйдет…

— Ничего не выйдет! Не обиделся. А наоборот, поддержал: «…В газетах много вранья. Глупого вранья. Народу надо говорить правду. Трудные пока дела. Немец хочет отыграться, взять Сталинград. Но мы ему этого нэ позволим…» — «Абсолютно, товарищ Сталин. Мы стеной встанем…» — «…Нэ надо лозунгов. Надоели эти лозунги. Вам нэ нужно повторять всакие глупости. Кстати, что ви сейчас пишите? Что-то я давно нэ читал ваших фэльетонов?» — «Не до фельетонов сейчас». — «…Это ви напрасно так говорите. Народу нужен сейчас хороший фэльетон. А то совсем грустно получается. Ви напишите. А если в редакции не примут, пазваныте мне. Я паправлю таварищей. Думаю, что аны меня послушают. А в театре, что за репертуар в этам Чикалове?» Я сказал, что в театре идут пьесы патриотического характера. «Парень из нашего города» и другие на военные темы.

— Очень правильно сказали, — подхватилась тетя Маша.

«…А как насчет класыки?» — спрашивает вдруг товарищ Сталин. «Классика сейчас не в моде», — говорю я. «…Напрасно. Класыка всыгда в моде. Сейчас народу очен нужен Шейкспир. Передайте таварищам. Особенно комэдии. Если народ будет смеяться, мы скарее победим этого Гитлэра… У Гитлэра, по-моему, плохо с юмором. Совсэм плохо. Иначе бы он нэ сделал такой глупости и нэ пошел би на Россию. Тоже мне, Наполеон хренов! Я посовэтовал товарищу Ефимову нарысовать карикатуру, па басне Крылова „Слон и моська“. Пасмотрым, как у него палучится…»

Дядя Митя не только выговаривал слова товарища Сталина, но и делал паузы. Как будто бы он не только слышал, как говорил наш Вождь и Учитель, но и видел, как он говорил.

«…А что ви сами сэйчас пишете?» — «Я пишу пьесу на библейский сюжет: „Предатель“. Тема революционная. Иуда — как положительный герой». — «…Вот это нэ совсем вэрно. Даже совсем нэвэрно. Предатель ныкогда, ны при каких обстоятельствах нэ может бить палажительным героем. У Христа била вэликая идея. Всё испахабили церковники. Они пошли по стопам Иуды, и Христа потэряли. Я вам советую: Быблия может подождать. Ныкуда она нэ денется. А сейчас напишите лучше какую-нибудь веселую мюзикальную камедию. Народ очень любит камедии. Плохо, когда народ пэрэстает смеяться. Помните знаменитый анэкдот про испанцев и Наполеона? До свидания, дарагой. Работайте. Мы вам мешать нэ будем…» — и выключился. Представляете, я даже не успел сказать спасибо.

Тут все стали говорить разом. Дядя Митя выпил второй стакан водки и скоро захрапел. А дядя Павлуша сказал, что этот разговор тут же необходимо непременно напечатать в газете.

— Если бы Он хотел напечатать, он бы это сказал. Он хотел, чтобы никто не знал про этот разговор.

— Но ведь Он сказал про классику! И передайте товарищам…

Тетя Маша всегда мечтала сыграть про «Ромео и Джульетту». Но во время войны Репертком ни за что не разрешил бы Павлуше это поставить! А теперь, значит — можно!

— По крайней мере, теперь никто не посмеет снять «Хозяйку гостиницы»! — заключила она. И оказалась права.

Теперь классиков на афишах стали писать большими буквами.

А про испанцев был, оказывается, такой анекдот: «Наполеон завоевал испанцев и обложил их огромной данью. Приходит письмо: испанцы ругаются. „Ругаются? — говорит Наполеон. — Удвоить контрибуцию“. Приходит вторая депеша: испанцы — плачут! Наполеон говорит — утроить контрибуцию. Приходит третья депеша: испанцы смеются! „Все, — сказал Наполеон, — теперь хватит. Значит, мы перегнули палку“».

«Ну и что здесь смешного?» — думаю я. Взрослые иногда смеются неизвестно по какой причине.

Больше про Иуду мне дядя Митя ничего не рассказывал. «Вертушку» смотала через два дня та же молчаливая команда.

А скоро и сам дядя Митя испарился. Говорят, его вызвали в Москву и он опять пишет фельетоны для «Правды». Но пока их никто не читал.

Возвращение

Уже прошел сорок второй год. И даже половина сорок третьего. Война потихоньку катилась на запад, и мы наверняка скоро будем праздновать нашу победу в Берлине. Правда, пока даже товарищ Сталин точно не знал, сколько осталось дней до полной победы над фашистским ублюдком и когда мы будем пить пиво в его зверином логове.

После окончания четвертого класса наши родители скинулись и подарили Таисии набор: золотую ручку и золотой карандаш. Где уж раздобыла такую драгоценность бабушка Адельсидоровна, большой секрет.

Во всяком случае, наша училка даже расплакалась от неожиданности. И долго говорила, какие мы все замечательные дети и как хорошо мы научились писать диктанты.

Я боюсь, что она сильно преувеличивала на радостях. Без ошибок писала только «Лук-с-яйцами».

Папа мотался с бригадами артистов по всем фронтам и обещал как-нибудь добраться до Чкалова и увезти нас домой.

От Ани пришло еще письмо, и мы узнали, что Москву уже перестали бомбить, хотя эвакуированных еще не пускают без пропуска. От Шурки с фронта — никаких известий.

Тетя Надя страшно переживает и надеется, что он, может быть, попал в плен и остался живой. А сундук после дяди-Жоржиного погрома удалось починить. Бабушка взяла старую гимнастерку у военврача тети Капы и перешила ее для меня. Теперь она мерекует над моими галифе, а знакомый сапожник обещал при случае сшить сапоги — ведь голенища сохранились в сундуке еще с дореволюции. Так что у меня были все резоны скорей возвращаться в Москву.

Мама написала папе, что «загорать в Чкалове в гостях у тети Маши» больше нет сил и пускай он подумает о нашем возвращении.

И что вы думаете? Папа написал, что скоро за нами приедет, потому что тоже соскучился.

Однажды мы получили телеграмму, что он уже едет. Но забыл написать, каким поездом.

Оказывается, он ехал не на поезде, а на своем вагоне, в котором возил по фронтам артистов.

Еще за день мама сама сходила на базар и обменяла свои золотые часы с браслетом, которые ей подарила бабушка за окончание консерватории, на три килограмма русского масла. Чтобы было чем жить в Москве первое время!

А часы эти мама все равно никогда не носила, потому что боялась их потерять. Все-таки это была самая большая ценность в нашей семье.

На вокзал меня не взяли почему-то. И я увидел отца только уже дома. Он ввалился с какими-то авоськами и пакетами. Бросил всё на пол и подхватил меня на руки. И зацеловал насмерть.

— Сынище-парнище! Сынище-парнище…

Только это он и выдохнул. А я обхватил его большую голову обеими руками, как тогда на Красной площади, и зажмурился.

Я не плакал ничуточки. Плакала только Адельсидоровна. И все смеялись. Отец был в обыкновенном костюме, а мне так хотелось, чтобы он был в военной форме.

Ведь когда он ездит на фронт со своими артистами, он наверняка одевается по-военному? Впрочем, для меня это сейчас значения не имело.

Целый день мы сидели за столом, пили и ели всякую вкуснятину, которую привез с собой отец.

Папа говорил, какой потрясающий человек — генерал Рокоссовский и как он замечательно принимает всех артистов. А про Жукова папа ничего не говорил. Да мы и не спрашивали. Оказывается, у него свой вагон и он ездит теперь по разным городам и собирает артистов на фронт. А нас он решил попутно забросить домой, в Сокольники.

Почему-то счастливые часы пролетают как сумасшедшие. Даже вспомнить невозможно, что за чем было.

Вечером мама с папой уехали на вокзал ночевать, а меня опять не взяли. Вот тут я расплакался по-настоящему.

— Дурашка какой! Мы же вернемся рано утром. Ты еще спать будешь! — утешала мама.

— А давай, эт-самое, возьмем его с собой, — предложил отец.

— Ну что ты говоришь? Ни в коем случае. Пусть отдохнет и хорошо выспится. Ведь нам завтра надо целый день собираться.

И мама так посмотрела на папу, что тот сразу перестал настаивать. Я понимал, канешно, что первую ночь за два года войны они хотят наговориться одни. Слава Богу, уже не маленький! Но расстаться с папой хотя бы на ночь, мне было до чертиков обидно.

Я даже забыл, как еще недавно мечтал, чтобы отец перестал возить своих народных артистов и пошел воевать, как все.

— Ура-а-а! Смерть фашистским гадам! За Сталина вперед!..

Я ведь хотел, чтобы ему дали орден. Ведь еврей с орденом — это уже не еврей! Как говорили в нашем доме.

Я сам явно не успеваю получить даже медаль за войну. Если папа приехал за нами и отвозит в Москву, значит, она скоро кончится.

По радио, «в последних известиях» хрипели: «…наши войска освободили от немецко-фашистских захватчиков населенных пунктов…»

Ты смотри! А я и не знал, что мы сдали немцам столько «населенных пунктов»!

По дороге домой

Поезда ходят не по расписанию, а по «блату». Хотя у папы есть распоряжение самого наркома путей сообщения — прицеплять наш вагон без всякой очереди, — я сам видел, очень красивая бумага. Вот с такой с печатью!

— Это еще ни хрена не значит, — как выразился мой папа, — бумага, эт-самое, может подействовать, а можно на нее и наплевать с высокой горы. Все зависит только от начальника станции. А к начальнику, эт-самое, нужен особый подход…

Папа пошел с «подходом». Он набрал целый пакет водки, американских свинячьих консервов и отправился на вокзал.

Начальником станции оказался «хороший мужик и свой в доску», который все сделал лучшим образом. Вечером ожидается пассажирский поезд, к которому нас прицепят теперь без всяких разговоров.

Я пошел прощаться во двор с ребятами. Мама дала мне конфет, целый пакет, из тех, что привез папа от Рокоссовского. Ленке я решил подарить свой мячик, а Котику — марки. Но Котика нигде не было. Он не любил прощаться и куда-то умотал. Так что этот альбом возвращался со мной в Москву. И я подумал, что это хороший знак.

Может быть, Шурка Васин еще объявится живым и научит меня, как надо собирать марки.

В эвакуации я стал очень суеверным, хотя пионер должен верить только в товарища Сталина и родное Советское правительство, как утверждала наша Таисия. Но у меня есть все основания думать, что наша училка сама вдрызг такая. У меня мама не очень суеверная, а папа очень. Он ни за что не пойдет, если ему кошка перебежала дорогу. Пути не будет! И еще он терпеть не может «бабу с пустыми ведрами». К безденежью! А еще много чего…

Я думаю, что это после тюрьмы он стал таким суеверным. А я — после смерти дедушки Бориспалыча. В тот вечер я поднимался домой через две ступеньки, а за перила не держался. Надо было держаться… И дедушка, может быть, и не умер в тот вечер.

На вокзал пришли все мои друзья из класса. Герка, Борька и Левка. Алиевич без остановки смеялся, Шифер мрачно оглядывался, а Ноздрун все время шмыгал носом, как будто у него насморк.

Мне даже в голову не пришло напоминать ему о нашем «поединке». В такой исторический момент, все уже казалось такой пустяковиной! Мы попрощались как мужчина с мужчиной — крепко, за руку.

— Как только Орел возьмут, мы с отцом сразу туда смотаемся, мать искать, — сказал он, когда я уже стоял на ступеньках.

— Будешь проезжать Москву — заходи обязательно. Адрес у тебя в тетрадке по письму, помнишь?

Писать мы не договаривались. Это девчонки любят письма строчить. А мы, мужчины, — не очень.

— Сейчас будем отправляться, — заскрипела проводница.

Уж откуда она это узнала, непонятно. Паровоз не свистел. В колокол на станции не били…

Мы расцеловались с родственниками. Все ж таки они нас приютили на целых два года!

Адельсидоровна просила ухаживать за могилкой Бориспалыча.

Она, канешно, плакала и шептала свой «азохенвей».

Поезд дернулся без свистка.

Пока-пока, Чкалов! Больше мы с тобой уже не встретимся никогда. Да и на карте тебя больше нет. На твоем месте теперь город Оренбург! Ну и ладно. Спасибо тебе, старый! Все ж таки я здесь научился плавать по-собачьи, считать столбиком, меня приняли в пионеры и заставили подумать о смысле жизни! И вообще я вырос на полголовы.

Фью-ю-ю!.. — как от боли завыл паровоз.

Тра-та-та — закричали колеса… Я-от-ба-буш-ки-ушел… Я-от-де-душ-ки-ушел…

Наш вагон особенный. В нем два купе. В одном поселились папа с мамой. В другом — я и бабушка. Остальные места были плацкартные, как в общем вагоне, которым мы ехали в эвакуацию.

Но на них никто не ехал теперь, потому что в Чкалове папа артистов для фронта набрать не успел.

Целые полгода папа ездил на этом вагоне и поднимал дух Красной Армии. Всем артистам очень нравилось ездить на фронт. Помогать Красной Армии громить врага и отовариваться.

Папа собирал продукты для нас, и сам, «наверное, плохо питался». Как сказала Адельсидоровна.

Оба купе были завалены разными консервами из Америки, крупой, чаем, солью. Мама пошутила, что пора открывать магазин.

Она весь день смеялась. Такой счастливой я не видел ее никогда. Все сказали, что Ниночка помолодела сразу на десять лет.

А мне было очень жаль, что ей пришлось променять свои золотые часы на три килограмма «русского масла».

Если бы мы только знали, что папа привезет столько продуктов, на всю зиму! Но он приготовил для нас этот сюрприз, и мама про часы даже не вспомнила.

Основную часть продуктов — ящики с поросячьими консервами и другие вкусные вещи папа поставил в тамбуре. Тамбур не только закрыли на ключ, но и подперли двери ломом. Так что сохранность нашего богатства была полностью обеспечена.

И вдруг рано утром я услышал страшный папин крик. В тамбуре толпились какие-то люди. Никаких ящиков, канешно, не было.

Их и след простыл. Проводница плакала, а папа кричал, что он всех убьет. Когда поезд сделал короткую остановку, бесплатных пассажиров тут же выставили.

Пришел милиционер, который сказал, что папа сам дурак, если оставил продукты в тамбуре, когда вся Россия буквально голодает. Некоторые «артисты» ухитряются воровать продукты даже через форточку на пятом этаже. Следующий раз, посоветовал милиционер, надо быть умнее. Лично я не уверен, что будет следующий раз.

Я даже подумал про себя, что это, может быть, Бог так решил к лучшему. Как-то неловко перед людьми, когда у тебя все есть, а у других — ничего. Я думаю, что милиционер тоже так подумал. Потому что взял свою бутылку водки и ушел.

Мы все равно не пропадем, потому что в Москве у нас есть наша Лизаветниколавна. Папа сказал, что он очень уважает бабушку, особенно за тот случай с шубой в октябре сорок первого, но ему зверски обидно, что так получилось с поросячьими консервами от самого Рокоссовского.

Потом он выпил целую бутылку водки и уселся на ступеньках вагона. Мы очень боялись, что он вывалится на ходу.

Отец сидел на ступеньках и, кроме меня, никого не хотел видеть. А еще говорил, что он всех убьет, «эт-самое», если меня кто-нибудь пальцем тронет.

Мне было совсем не жалко этих поросячьих консервов от Рокоссовского, мне было жалко папу и тех «негодяев», которых папа выбросил из тамбура. Им тоже, наверное, хотелось побыстрей в Москву.

Послесловие

Я не знаю, успел ли дядя Митя закончить свою «пиеску» про Иуду. Несмотря на то что сам товарищ Сталин ему отсоветовал это делать. А если все-таки успел, показал ли он ее Палборисычу? Даже тайком от тети Маши? А если показал, тогда что же все-таки случилось с моим дядей?

В штаны накакать можно в любом возрасте. Лично со мной последний раз это случилось во втором классе, еще до войны. Бабушка Лизаветниколавна сшила мне новый костюм из старой дедушкиной «тройки», и я пошел в школу гордый. Потому что на мне был настоящий пиджак из «аглицкой шерсти» и «бриджи» ниже колен, которые держались на дедушкиных подтяжках, как у всех мужчин до революции. Пристегивались спереди на четыре пуговицы и сзади на две. Слишком много пуговиц это тоже опасное дело. Особенно, если нужно быстро снять штаны.

Первые три урока — прошли как по маслу. Когда меня вызывали отвечать и я вставал за партой, на меня смотрели все ребята. Аскова даже два раза улыбнулась. У нее в этот день была одна косичка с большим белым бантом. Ну очень красиво!

Я отвечал без запинки, что тоже бывает не каждый день. Все в этой жизни зависит, как я понял, от настроения.

Но вот на четвертом уроке мне вдруг приспичило. Отпрашиваться в туалет, да еще в новом костюме? Просто несолидно! Я бы сразу уронил себя в глазах моих одноклассников!

Решил терпеть. Тем более что в этот день у нас и было-то всего четыре урока. А расстегивать, а потом застегивать эти подтяжки, которые держали мои бриджи! Это с ума можно сойти.

Я дотерпел до конца. Но по дороге, когда я уже был в двух шагах от дома и нужно было только перейти на другую сторону Четвертой Сокольнической, со мной и приключился «нежданчик». Я наложил, как говорится, в свои «бриджи» по полной программе.

Бабушка Лизаветниколавна была у нас в этот злополучный день в Сокольниках и готовила торжественный обед по случаю обновки.

Она тут же поняла, в чем дело, ничуть не заругалась. А принесла с кухни большой таз для белья, быстро меня раздела догола и тут же смыла теплой водой весь позор. Я дрожал так, что зуб на зуб не попадал. Не только потому, что замерз, но еще и от страшной мысли, что все это могло произойти прямо на уроке, на глазах у всего класса, и особенно в присутствии Лены Асковой. Вот тогда бы я точно, без всяких разговоров, повесился.

Запах стоял в комнате невыносимый. Но бабушка меня тут же успокоила, сказав, что такое может случиться с каждым.

Трусики, бриджи и чулочки с лифчиком она тут же отстирала и повесила на кухне. А меня переодела во все чистое.

Слава Богу, в квартире никого не было. Даже Чилевичей.

И мы с бабушкой договорились, что никому никогда не расскажем про эту жуткую историю.

Скоро я перестал дрожать и съел целую половинку моей любимой жареной куропатки, которую Лизаветниколавна приготовила специально по случаю обновки. Все-таки у меня не железная, а самая золотая на свете бабушка.

Но бриджи с подтяжками я с тех пор старался не носить.

А Палборисычу очень сочувствую, если с ним случился «нежданчик», когда он прочитал «пиеску» про Иуду Искариота.

Теперь я часто думаю про свою жизнь. Особенно когда смотрю какое-нибудь кино. Ленин делал свою революцию без меня. Сталин воюет с Гитлером без меня. Там не успел и здесь опоздал. Если уж придется когда-нибудь еще родиться, надо оказаться в нужное время и в нужном месте.

Если ты не знаешь, как быть, — лучше всего спроси у своей бабушки. Даже если сейчас ее нет рядом. Она все равно услышит и придет на помощь. Бабушка своему внуку плохого не посоветует. И если сама не знает, спросит у своей бабушки. Ведь у каждого когда-то была бабушка. И так, по цепочке можно дойти до самого верха и узнать, как надо поступать на этом свете, а как не надо.

Не имеет значения, где странствуют сейчас души наших предков и кто они были при жизни. Богатые… или бедные… Даже когда твой дедушка поляк, а бабушка еврей, если уж здесь очутился, наверное, ты уже свой.

— Где родился, как его называется, там и пригодился, — любила говорить моя Лизаветниколавна.

Конечно, гибридом можно родиться, но прожить всю жизнь «серединкой на половинку», скорей всего, не получится. Никуда от этой правды не денешься.

Вот к таким выводам я невольно пришел, слушая, что болтают разные взрослые люди во время войны.

И на сцене, и в жизни.

Теперь в поезде, когда возвращался в Москву после четвертого класса с похвальной грамотой от старшего пионервожатого, я пытался разложить в голове все дни по полочкам. От первого — до последнего.

Тра-та-та, тра-та-та — стучали колеса.

Тук-тук-тук — прыгало под рубашкой сердце.

Война шла себе своим чередом, а моя жизнь — своим. Но что будет дальше, знал, вероятно, только Бог. И то, может быть, не наверняка.

Я старался изо всех сил стать взрослым. Но потом вдруг испугался. И остался ребенком. По крайней мере — до конца войны.

Взрослым я стал, когда разошлись родители. Но это было уже после, в другой жизни.

Расходились они мучительно долго, опустошив и себя, и меня.

После войны отец как с цепи сорвался. Стал гулять напропалую. То приходил среди ночи, то вообще не приходил.

Моя гордая бескомпромиссная мамочка переживала страшно, болела и старела на глазах. Но терпела, терпела и прощала, думаю, из-за меня.

Однажды среди ночи отец вернулся, а я, только заслышав, как открывается дверь, бросился в коридор.

В руках у меня было духовое ружье, которое он же мне и подарил на день рождения.

И здесь, теряя сознание от страха и бешенства, сказал тихо, почти шепотом, чтобы только она не услышала:

— Уходи совсем. Или я тебя убью…

Отец, ни слова не сказав, повернулся и ушел. Навсегда.

Мне кажется, что когда все это случилось, именно в тот час мальчик во мне умер и родился совсем другой человек.

Это еще при Сталине…

Когда мне нужно было уже в десятом классе получать паспорт, отец сам пошел в милицию. И за контрамарки в театр поменял мне свою фамилию на мамину. Чтобы я никогда не чувствовал себя «чужарем». И ничто не мешало мне идти своей дорогой. Во всяком случае, именно так он объяснил свой неожиданный поступок. Хотя отец очень меня любил. Свет в окошке — его единственный «сынище-парнище»…

А вот все-таки русский я или еврей — вопрос остался открытым.

В паспорте написали — русский…


Когда мы возвращались на поезде в Москву, мы были еще счастливой семьей, хотя в голове почему-то гудел голос дяди Мити Мепистопеля: «…Кончилось время Ясуса! Баммм! Настал час Иуды! Бамм-бам!»

Стоит ли, так уж доверять немецкому черту?

Тем более в эвакуации!

Может, наврал шут гороховый с три короба?

А теперь ищи-свищи ветра в поле…

Эпилог для театра

Заканчивается спектакль.

Предметы исчезают. Как воспоминания.

Убираются титры.

Последние страницы сыгранной роли.

Артист смертельно устал. Пора уходить… со сцены.

Но сначала он пристально вглядывается в зеркало.

— Неужели это был Я? Неужели? Да и зачем? Кто скажет?..

Тоже мне — Принц Датский.

Распалась Связь Времен.

Разорванная Нить.

И должен я собой

ее соединить…

Артист медленно идет за кулисы. И вдруг оборачивается:

— Сначала мальчик научился читать — по слогам. Потом писать — по косой линейке. А ко дню рождения бабушки сочинил свое первое стихотворение:

Пройдут года,

И наше детство пройдет.

И не останется следа.

Но и тогда,

С любовью и тревогой в сердце,

Мы будем вспоминать О нашем детстве,

Что есть всей нашей жизни

Изумруд…

Смешно? Наверное.

Когда я был мальчиком, совсем мальчиком, я играл Принца в «Снежной Королеве». Тогда все было ясно, где Добро, а где — Зло. Надо было только провести мелом черту через всю сцену. Потом мел куда-то запропастился. И я теперь не знаю, где кончается правда и начинается сказка.

Как оказалось, люди с удовольствием лгут друг другу и напропалую обманывают себя. Отчего и жизнь получается какая-то «несклепистая», — как говаривала моя бабушка Елизавета Николаевна. Но не стоит судить слишком строго.

Ведь в каждом из нас есть капелька Иуды.

А Спаситель приходит на землю крайне редко.

Да и кому сейчас нужна Правда? Кому? Кому?..

Вот видите — никому.

Даже говорить об этом как-то неловко!

Машина, загородный домик, морские путешествия и еще куча приятных вещей. Ну хорошая работа, приличная зарплата, власть какая-никакая… Вот это понятно!..

А без Истины даже как-то уютнее. И аппетит хороший, и спится лучше.

Как же быть? Надо что-то делать?

Впрочем, решать уже не мне, а вам, мои соплеменники.

До свидания, дорогие…

До свидания…

Привет всем, кого встретите.

Пока-пока.

Крибле… Крабле… Бумс… Как говорил в детстве Сказочник.

Он скажет это полушепотом. Не столько для публики, сколько для самого себя.


Гаснет в пространстве Музыка.

Люди уходят как тени.

Опускается занавес.

© Игорь Беляев, 2012

© «Время», 2012

1

М. Гартман. Белое покрывало. (Пер. М. Л. Михайлова.)


home | Гибрид: Для чтения вслух | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу