Book: Казна Херсонесского кургана



Казна Херсонесского кургана

Сергей Белан, Николай Киселев

КАЗНА ХЕРСОНЕССКОГО КУРГАНА

I

— Боренька, куда же ты, хоть чайку попей, я блинчиков напекла. Только встал и куда-то бежишь.

— Мамочка, некогда, — Боб на ходу проглотил теплый блинчик. — Джексон звонил, просит срочно зайти к нему, да и Мироныч, наверное, уже заждался на улице.

Мать тяжело вздохнула:

— Молодые, образованные люди, а все Боб, Мироныч… Что он, старик какой, что по отчеству?..

И, еще раз вздохнув, пошла на кухню. Боб на секунду задержался у зеркала, поправил прическу и выскользнул за дверь.

Константин Миронович Колесников — Мироныч, действительно уже поджидал его на улице у кафе «Сниедзиньш».

— Привет, Боб! — Мироныч протянул ему руку. — Что за экстренный сбор, ты не в курсе?

Боб недоуменно пожал плечами:

— Без понятия, но видать, у Джексона важное дело — по мелочам бы спозаранку тревожить не стал.

— Да чего гадать, пойдем, там и узнаем. И давай в булочную заскочим — у Джексона кроме заварки наверняка ничего нет, а я даже перекусить не успел, торопился…

И друзья, а их дружба была проверена и закалена годами (одна парта в школе, институтская скамья, совместная работа после вуза на одном заводе), свернули на улицу Кришьяна Барона и быстрым шагом направились к дому Джексона.

Дом, в котором проживал их приятель, добротный, пятиэтажный, был отстроен еще в царские времена, но до сих пор являлся украшением центра Риги. Над окнами фасада — лепные человеческие головы, небольшие, но массивные балконы подпирали каменные статуи. Неразлучные друзья нырнули в темный подъезд, который дыхнул на них плесенью и резким ароматцем мочи разной степени свежести. Тусклый лучик дневного света, пробивавшийся сквозь закопченное оконце над входной дверью, слабо высвечивал слизкие, источенные башмаками нескольких поколений жильцов, ступеньки, обильные россыпи флакончиков дешевых одеколонов и лосьонов, естественно пустых, грязные, обшарпанные стены, испещренные неприличными рисунками, выполненными карандашом или гвоздем со скабрезными комментариями сексуально-политического толка.

— Одного не могу понять, — сказал Боб, зажимая пальцами нос, — здесь пьют одеколон, а воняет-то мочой.

— Да ну тебя с твоим черным юмором, — поморщился Мироныч, последовав примеру приятеля. — Лучше быстрей рвем наверх, пока не задохнулись.

И он резво помчался по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек, Боб припустил за ним. Дверь открыла мать Джексона:

— Проходите, мальчики, подождите немного в комнате, Женечка сейчас освободится — никак соседа выловить не можем.

Друзья прошли в квартиру и остановились в нерешительности — Джексон стоял у туалета со сжатыми кулаками, чуть согнувшись, и напоминал кота, поджидающего в засаде смертельно досадившую ему мышь. Посредине кухни торчала патлатая, седая, тощая, как фанера, ведьма — соседка с огромным фонарем под глазом. Жутко воя, она пялилась уцелевшим глазом на Джексона, при этом казалось, что она прицеливается. С визгом и гамом на кухню залетела стайка детей и кинулась к своим мамкам, что-то стряпающим, пекущим к завтраку. На орущую кикимору никто не обращал внимания. Друзья попытались сосчитать молодую поросль, мельтешащую перед глазами, но постоянно сбивались со счета.

— И не пытайтесь, — произнес Джексон, читая их мысли, — я и сам не знаю, сколько их, соседей хлебом не корми — дай поплодиться.

— Кого это ты у сортира караулишь? — недоуменно спросил Боб.

— Да так, — как бы нехотя промолвил Джексон. — Считай, гражданская война в масштабах коммуналки, коммунальные войны, одним словом. Брюхатый козел, мужик этой бабы-яги (он указал взглядом на вопящую старуху) повадился молотить по нашей двери. Проходит мимо — ногой бах! Предупредил раз, предупредил два — видать не понимает, ущербный, сейчас снова бахнул. Опостылело вконец… Ну вот, он бахнул — я за ним… Закрылся, гад, в туалете!

Боб с Миронычем недоуменно переглянулись. Они собрались было отговорить приятеля от активных действий, но тот уже решительно направился к дверям кабинки общественного пользования.

— Пора брать штурмом, а то разговор у нас серьезный, да и Аркаша, наверное, нас заждался.

Старуха, услыхав эту угрозу, стала голосить пуще прежнего, и тут страшный удар ноги сорвал дверь клозета с крючка, и она хряснула, судя по всему, по пузу в грязной майке. Жирная туша не удержалась на коротких кривоватеньких ножках и с грохотом полетела на унитаз. И так славно там пристроилась, что могло показаться, что «брюхатый козел» не искал там политического убежища, а сел справить нужду, по причине прогрессирующего склероза забыв снять трусы. Поверженный шкодливый сосед грустно замычал, его тощая подруга жизни, наоборот, выть перестала. Джексон заканчивал операцию по обучению нерадивого товарища правилам советского общежития: последовавший мощный удар кулака заставил лязгнуть слегка отвисшую челюсть. Из глаз несчастного посыпались искры, которые едва не подожгли туалетную бумагу, и всем почудилось, что запахло гарью. Последний, не менее сокрушающий удар в живот, проник в дряблую плоть аж до позвоночника, раздался странный звук — казалось, позвоночник ссыпался в трусы. Но это был не позвоночник, в чем присутствовавшие при инциденте быстро убедились и недовольно заводили носами, — специфический запашок не оставлял сомнений в природе своего происхождения. Оппонент Джексона слегка подергался в конвульсиях и затих — он находился в тяжелом нокауте. Джексон, посчитав компенсацию за затянувшийся моральный террор вполне достаточной, повернулся к поддатой ведьме, которая в оцепенении наблюдала за скорой расправой:

— Когда очухается, передашь своему благоверному, что еще раз бахнет — поставлю на костыли. А теперь можешь обмывать тело.

Старуха вновь заскулила, но уже жалобно и тихо.

— А вы не стойте, — обратился Джексон к друзьям, — берите с плитки чайник и шагайте в комнату, готовьте чаек. Я мою руки и иду.

Поприветствовав Аркашу, друзья проворно исполнили несложное поручение хозяина, и все трое поджидали его на старом продавленном диване. Джексон, усевшись напротив, взял с журнального столика свою кружку со свежезаваренным чаем и с видимым наслаждением отхлебнул. Помолчал.

— Вот свяжешься с такой мразью, потом и с мыслями не собраться, — пожаловался он и, сделав еще глоток, продолжил: — Итак, я созвал вас в столь ранний час, чтобы предложить одно интересное, на мой взгляд, дело.

Троица молчаливо внимала ему.

— Так вот, как вы отнесетесь к тому, чтобы в скором времени под моим руководством отправиться в один из южных городов на поиски сокровищ. (Реакция у всех троих была идентичной — глаза медленно полезли на лоб.) Я понимаю ваше недоумение, яхонтовые мои, — предложение действительно из разряда необычных, но все на полном серьезе, поэтому закройте варежки, прикиньте свои возможности и дайте ответ. Не стану скрывать, первоначально реализация моего плана мыслилась в другом составе — с Ники и Сержем у нас было все обдумано и оговорено до последних мелочей. Увы, человек — существо слабое и бессилен изменить сценарий судьбы, человек только предполагает… В последний момент, так случилось, что оба моих напарника оказались вне игры. Сержу, как вы знаете, пришел долгожданный вызов от родни из Штатов и он теперь весь в хлопотах, оформляет бумаги, а у Ники тяжело заболела мать, паралич разбил, сейчас ему не до вояжей. В общем я сказал все, решайте…

— Женя, — после продолжительного молчания заговорил Мироныч. — Все-таки объясни сначала, куда ехать, когда ехать, и кто там положил для нас упомянутые тобой сокровища?

Джексон поднялся с кресла, несколько раз прошелся по комнате и снова сел на место.

— Вопрос правомерен, поясняю. Выезжать надо будет через две недели, точнее, семнадцатого числа, билеты уже заказаны, а куда и какие к этому есть основания — после принципиального согласия каждого из вас. Предполагаю закончить все дела за три-четыре недели, так что пейте чаек, думайте… Ответ мне нужно знать сегодня, а желательно сейчас…

От неожиданного удара в дверь все вздрогнули.

— Неужели этому козлу урок не впрок, и уж больно быстро очухался…

Джексон стрелой метнулся к двери и рывком распахнул ее, исполненный готовности наконец поставить последнюю точку в междуусобной заварухе. За дверями с четверенек поднимался все тот же неугомонный соседушка.

— Женечка, не бей, — жалобно попросил он. — Я нечаянно упал головой на твою дверь.

Словно в подтверждение сказанного, на лбу пострадавшего прямо на глазах стал расти большущий шишак. Джексон, как все великие, был краток:

— Верю!

Он плотно затворил дверь и, удовлетворенно потирая руки, объявил:

— Все, конфликт исчерпан — мы победили. Я только что принял акт о безоговорочной капитуляции, но пора вернуться к нашим баранам. Кто надумал — высказывайтесь. Аркаша, ты?..

— Я, может быть, и поехал бы с вами, — растягивая слова, лениво протянул тот, — но завтра я улетаю в Сочи…

— Что, бабы затрахали, решил на курорте здоровьичко поправить? Грязевые ванны, солярий…

Ироничный тон Джексона задел Аркашу.

— Я знаю, что ты меня считаешь министром лентяев Латвии, но тут ты промахнулся, я еду в Сочи не балдеть на пляжах, а работать.

Это заявление было несколько неожиданным. На лицах присутствующих запечатлелись вопросительные выражения.

— Да-да, представьте себе, работать, — вдохновенно продолжал Аркаша, наслаждаясь произведенным эффектом. — Одна моя знакомая, скажу больше, чем знакомая, крупный комсомольский работник, давно подыскивала мне местечко в этом славном городе и вот нашла, так что уже завтра, я получу место бармена в одном шикарном заведении. А там, кто знает, говорят, что Сочи меняется на Чикаго. Да и если откровенно — синица в руках лучше журавля в небе. А синица-то у меня будет жирная, а твой журавль, Джексон, мне кажется так, детская мечта, его и нету и не было никогда. Намаетесь, да злые ни с чем и вернетесь. — Аркаша ехидно ухмыльнулся и добавил: — А впрочем, будет очень грустно — милости прошу в мой бар — поставлю от щедрот своих…

— Так, с одним все ясно, — произнес Джексон, потирая подбородок. — Ты, Боб?

— А что, не догоню, как говорится, так хоть согреюсь, — Боб решительно кивнул. — По большому счету, что делать в Риге, дожди да скука, лето на исходе, а его как и не было. А там хоть позагораю и фруктов пожру. Я согласен.

— А я как Боб, — присоединился Мироныч. — Святое дело — отпуск вместе провести, мы ведь и в школе все время за одной партой, и на институтской скамье рядом…

— Для комплекта еще не хватает скамьи подсудимых, — вклинился Аркаша, но под жестким взглядом Джексона тут же прикусил язык.

— Юноша, ваши гнусные пророчества неуместны. Я, как говорил классик, чту уголовный кодекс. При всем его несовершенстве… Скажу больше, такие шуточки из уст бармена чреваты непредсказуемыми последствиями, иной клиент может выплеснуть коктейль вам на униформу, а то и побить… Я, кстати, нисколько не сомневался, что ты не поедешь. В принципе, ты мне там и не нужен.

— А зачем тогда предлагал? — недоверчиво хмыкнул Аркаша.

Джексон сложил руки на груди и голосом, преисполненным важности, произнес:

— А для того, дорогой, чтобы потом, когда стану миллионером, не слушать от тебя упреков, что втихаря капитал сделал, а дружка-приятеля в долю не взял.

— Упаси бог, дружок-приятель в претензии не будет, — съязвил Аркаша с лукавой гримасой на физиономии.

— Тогда пардон, но единомышленники должны остаться наедине, остальные свободны.

Аркаша с деланным равнодушием встал и направился к выходу.

— Напоследок, одна настоятельная просьба, — напутствовал его Джексон. — О том, что слышал, — помалкивай. Договорились?

Тот пробубнил что-то невнятное и удалился, хозяин комнаты тем временем раскинул на столе карту Крымского полуострова.

— Так вот, яхонтовые мои, срочно оформляйте отпуска, собирайте манатки и семнадцатого поездом выезжайте в Симферополь. Билеты передам накануне отъезда. Теперь внимательно слушайте и кое-что записывайте. — Джексон выдержал паузу и продолжил. — По прибытии в Симферополь не мешкая садитесь в троллейбус до Ялты, не вздумайте брать такси, обдерут как липку, без плавок останетесь. Троллейбус довезет вас до автовокзала, а оттуда на автобусе доберетесь до Симеиза. Это чуть больше часа, если на экспрессе — то быстрей. Итак…

Джексон взял линейку, карандаш и соединил жирной красной линией Симферополь с Ялтой, а Ялту с Симеизом, блаженно прищурился.

— Симеиз… Симеиз… дыра моих мечтаний, самый милый закуток Крыма. Когда заделаюсь миллионером, зиму буду проводить в Майами, лето — в Симеизе. По прибытии на место снимите жилье; квартиру ищите не у моря, а повыше, ближе к Севастопольскому шоссе. Во-первых, больше шансов на удачу, во-вторых, с этого базового лагеря удобней будет проводить дальнейшие действия, понятно?

— Ну, в общем… — неуверенно отозвался Мироныч.

— Как устроитесь с жильем, отстучите телеграммой точный адрес. Через неделю после этого я прибуду и мы производим десантирование на Севастополь…

У Боба удивленно поползли вверх брови.

— Я слышал, что Севастополь закрытый город и нам билетов даже туда не продадут без ихней прописки.

— Боб, все твои вопросы от того, что ты не знаешь четырех заповедей Джексона, а первая из них гласит: «Не торопись с выводами». — Джексон закурил сигарету и глубоко, с наслаждением затянулся. — Я же просил быть повнимательней, чуть выше упомянул о десантировании, а это в наших условиях означает полулегальное проникновение в закрытую зону. Естественно, я знаю, что Севастополь закрыт, и поэтому мной разработан детальный план решения этой проблемы.

Джексон снова склонился к карте, сделал на ней пометку.

— Смотрите, здесь в Симеизе мы садимся на попутку и доезжаем досюда. В двух километрах от этого места находится пост, проверяющий документы. Мы дожидаемся темноты и, как пишут в приключенческих романах, под ее покровом обходим это место по горам, по долам. Всего за ночь нам надо осилить километров двенадцать. Конечная цель — западный берег Карантинной бухты. Мы должны выйти к кургану, условно обозначенному на карте как высота 271, и на его юго-восточном склоне разбить свой лагерь. После этого короткий отдых и принимаемся за работу. Максимум через три недели дело должно быть закончено при любом, даже отрицательном результате.

Мироныч, как прилежный ученик в школе, поднял руку.

— Женя, у меня есть вопросы, можно?

— Конечно, можно. Это соответствует моей второй заповеди: «Все вопросы до свадьбы».

— Тогда вопрос первый. Что нам надлежит делать в Симеизе без тебя, и вопрос второй: с чего ты решил, что в том кургане что-то есть, а если есть, то почему не взяли до нас.

— Отвечаю по порядку. Неделю я вам даю на подготовку к десантированию. В Симеиз вы, естественно, поедете налегке, каждый возьмет по палатке, по этому вопросу всякие случайности надо исключить. Уже там, на месте вы должны раздобыть инвентарь для раскопок: лопаты; кирки, ломики, кисточки… Даю наводку: там уже лет надцать строится какая-то грандиозная точка общепита, этакая стройка века провинциального масштаба, вот на этом объекте и запасетесь всем необходимым. Я думаю, пару годков на этом долгострое орудий труда не хватятся. За недельку слегка акклиматизируетесь, позагораете, покупаетесь. Разомнитесь с девочками, только сюрприз Венеры на кончик не словите, заниматься вашим лечением не будет возможности, работать придется с протекающей сантехникой. Ну что еще, поглядите на местные достопримечательности, сходите на танцульки, можете ознакомиться с останками генуэзской крепости, хотя кроме сушеных фекалий, там ничего нет. Что еще брать с собой, не мне вас учить — в походы ходили, в армии служили. И последнее…

Джексон открыл старый комод и вытащил оттуда два прибора, смахивающих на настенные телефонные аппараты с маленькими хвостиками антенн.

— За это будете отвечать головой, взял на время и вернуть нужно их в полной исправности. Эти штуковины помогут нам поддерживать связь на расстоянии до десяти километров и, в принципе, выходить на любого абонента. Там не пользоваться, батареи впустую сажать нечего.

Далее Джексон достал из того же комода пухлую синюю папку и, раскрыв ее, стал раскладывать на столе перед собой какие-то бумаги, газетные вырезки, фотографии.

— Ну, с первым вопросом будем считать покончено, переходим ко второму. — Он поднял голову и, увидев на лицах приятелей предельную сосредоточенность, продолжил: — Чтобы проще было понять, я прочитаю выдержку из одного научно-исторического труда и это, надо сказать, солидный научный труд. Итак, в середине второго века до нашей эры, захватив Ольвию, там сейчас находится Одесса, скифы пытались захватить Херсонес, который заключает договор о дружбе и взаимопомощи с царем Понтийским. Царство Понт находилось на территории нынешней Турции. В сто десятом году до нашей эры скифы вновь напали на Херсонес. Армия царя Понтийского Митридата Эвпатора под командованием Диофанта разбила скифов. В сто восьмом году до нашей эры скифы вновь напали на Боспор и Херсонес, и вновь Диофант разбивает их. А за это Херсонес и Боспор признают власть Митридата, и он оставляет там наместником бывшего царя Перисада.



Джексон сделал паузу. Выпустив густой клуб дыма, он погасил окурок и заговорил снова:

— Это все предыстория, поехали дальше. В сто седьмом году, естественно, до нашей эры, в Херсонесе вспыхивает восстание рабов во главе с Савмаком. Кто он, свободный или раб, неизвестно, но ученые предполагают, что скорей всего, царский раб. На подавление восстания Митридат послал большую армию и флот во главе со все тем же Диофантом. Восстание было сурово подавлено. Савмак был взят в плен и отправлен в Понт, где, вероятно, повторяю, вероятно, был казнен. Пока все понятно?

Мироныч наморщил лоб:

— Понятно-то понятно, однако в толк не возьму: какое отношение к нашему делу имеет какой-то Херсонес и все эти страсти, что ты рассказал?

— Самое прямое. Даю справку: город Херсонес находился в черте нынешнего Севастополя на западном берегу Карантинной бухты. Основан в четыреста двадцать первом году до нашей эры, в тысяча триста девяносто девятом году разрушен и сожжен татарским набегом.

— Да, но кто нам там деньжат оставил? — не вытерпел Боб. — А если оставил, то когда тебе об этом сообщил?

Джексон уставился в потолок:

— Что ж, отвечу и на этот вопрос. Весь мой проект — это дитя трех родителей: интуиции, начного предвидения и математического анализа. То, что я поведал вам о восстании Савмака, это практически все, что об этом известно науке. Теперь пофантазируйте со мной. Вспыхивает восстание рабов, к нему присоединяется чернь. Восстание победоносное и, что важно, практически молниеносное, ведь бежать удалось только Диофанту. Из этого вытекает, что восстание было не стихийное, к нему готовились, значит, был план. Ну, а какие мы знаем планы из истории: захват правительства плюс почтамт, телефон, телеграф, вокзалы, банки… Начнем по порядку, Захват правительства — это случилось. В летописях сказано, что взят дворец наместника Митридата — Перисада, последний убит. Телефон, телеграф отсутствуют, так… Далее — вокзалы, вокзалов нет, есть порт, и он был взят. Документы утверждают, что Диофант успел бежать на последнем Херсонесском корабле. Что у нас там еще? Ах, да, банки. Про них нигде и ничего не сказано. Но если все шло по такому сценарию, в чем я не сомневаюсь, значит, в руки восставших попала и казна, которая, по всей видимости, хранилась во дворце. Пока все логично, не правда ли?

Боб и Мироныч молча кивнули.

— Тогда идем дальше. Итак, нам известно, что восстание было жестоко подавлено. Савмак взят в плен и отправлен в Понт, где, вероятно, его казнили. Так? Так! У меня напрашивается вопрос: «Зачем какого-то несчастного раба везти через Черное море из Крыма в Турцию, когда всех остальных бунтарей казнили на месте?» Даю мою версию: Диофант город взял, всех порезали, а казны-то не нашли. Вот потому и отправили Савмака к Митридату. Диофант его даже пытать там, в Херсонесе, не решился, побоялся ответственности, а вдруг самозванец помрет и ничего не скажет.

— Ну привезли его, куда ты сказал, и раскололи, — негромко вымолвил Боб, от волнения покусывавший собственный кулак. — Турки на это большие мастаки: на кол посадят, все что надо и не надо выложишь…

— Имею основания думать иначе, — перебил его Джексон. — В первоисточниках сказано, вероятно, его казнили. Если бы он сказал, где казна, ему б сохранили жизнь, в те времена, насколько мне известно, слово держать умели. Но это не главное, — Джексон жестом остановил готового возразить ему Мироныча, — главное, что нигде не сказано о том, что Диофант после этого вновь посетил Херсонес. Он там больше никогда не был. А если бы Савмак раскололся, то логично было бы направить Диофанта с Савмаком назад в Херсонес, отрыть казну и уже после этого бунтаря в расход или в кандалы, и на галеру.

— Предположим, ты убедил, что была казна, что ее не нашли и она где-то там, — Мироныч выразительно посмотрел на Боба, словно ища поддержки, — но как ты определил место, где она находится? Мы же не можем перерыть весь Севастополь…

Джексон встал и подошел к окну. В комнате стало так тихо, что было слышно, как жужжит невидимая муха.

— В Севастополе рыть и не придется. Высота 271 — вот та печка, от которой мы должны танцевать. — Джексон вынул из папки и развернул сложенный вчетверо ватманский лист бумаги, рядом с ним положил несколько фотографий. — Это план Херсонеса по данным археологических раскопок, это снимки окрестностей… Теперь давайте прикинем, поразмышляем вместе, куда могли спрятать казну. В самом городе, чтоб никто об этом не пронюхал, это сделать невозможно. Значит, за городом. Ну, а где за городом? По идее, это должен быть ближайший к городу курган. Объясняю почему. Во-первых, прятали наверняка ночью и, во-вторых, делали это безусловно в спешке. Нужно учесть, что кроме Диофанта, городу постоянно угрожали скифы, поэтому далеко от города отойти было опасно — казна могла попасть в руки скифов. Кроме того, казна должна быть спрятана на стороне, обращенной к городу, и не на самой вершине. Еще раз повторяю, скифы вели постоянное наблюдение за ненавистным им Херсонесом, и если казну спрятали без соблюдения условий, которые я вам назвал, они бы видели все работы, связанные с захоронением сокровищ и — исход ясен… И те, кто прятал, прекрасно это понимали. Я заканчиваю. Итак, на основании долгих расчетов и прикидок я вычислил только одно место, соответствующее всем условиям версии — высота 271. В прошлом году я был там, взгляните на фотографии… Видите вот здесь небольшой валун? От него метров через сорок начинается район поисков, тут я исходил из такого критерия, где бы зарыл сам, если бы пришлось прятать мне. Еще вопросы будут?

Боб и Мироныч переглянулись.

— Знаешь, убедил, — откликнулся Боб за двоих. — А не убедил бы, все равно поехали бы, — задолбали серые будни, давно хотелось чего-то такого…

— Типа острова сокровищ с россыпями пиастров, — подхватил Мироныч. — Кстати, сколько ты надеешься там взять и как потом делить?

Джексон рассмеялся:

— Все правильно, вы освоили мою вторую заповедь, но если бы вам была известна третья, этого вопроса не последовало бы. А третья заповедь гласит: «Не будь жадным!», из чего вытекает, что в случае успеха — всем поровну! Ну, а относительно сколько и чего, так, яхонтовые мои, ведь не банк брать идем, это там можно что-то прогнозировать, а нам и дырка от бублика достаться может. И все же, при удачном исходе, думаю, по лимону минимум… Теперь, надеюсь, все?

Друзья утвердительно кивнули.

— Тогда аудиенция закончена, вперед на баррикады. Идите готовьтесь, собирайте вещички. Каждый день буду звонить и держать вас на контроле. Билеты и последние инструкции — перед выездом…

Друзья встали и направились к выходу. У самой двери Мироныч остановился и повернулся к Джексону:

— Все хотел тебя спросить: а какая твоя четвертая заповедь?

— Четвертая? — роскошно улыбнулся Джексон, обнажив два ряда ровных крепких зубов. — Четвертая, она самая главная. Ну, слушайте и мотайте на ус, пока я жив: «Деньги должны даваться легко, если они даются тяжело, от них нужно отказываться». Вот потому-то я вас и беру, что надо кому-то землю копать, а земелька-то там тяжелая, я пробовал… Но вы уже не обессудьте — идея ведь должна чего-то стоить, а я над этой идеей потратил много здоровья и энергии. Чуть инвалидом умственного труда не стал… Верно рассуждаю?

— Вообще-то… — замялись новоявленные кладоискатели.

— Но-но, не вешать носа! — бодро потрепал их за плечи Джексон. — Побольше оптимизма, я уже вижу блеск наших бриллиантов, малахитовые мои…

II

Аркаша валялся в койке дешевого номера самой захудалой сочинской гостиницы. Вот уже два дня он пребывал в состоянии жуткого пессимизма, вызванного кошмарным крушением планов. Все складывалось как нельзя хуже: на работу не устроился, с Лидуней рассорился вдрызг, и наличие наличных приближалось к абсолютному нулю. Препаршивейшее настроение усугублялось полным отсутствием видимых перспектив изменить ситуацию к лучшему. Сюда, на курорт, он приехал практически без денег — они должны были его ждать здесь, здесь он должен был их скирдовать. Мечта его детства, казалось, вот-вот воплотится в сладостную реальность, когда Лидуня срочной телеграммой сообщила, что место бармена в лучшем ресторане города забронировано и ждет только его. Правда, для получения пропуска на эльдорадо нужно было пожертвовать личной свободой, точнее, жениться на Лидуне. Таково было условие. И, тщательно взвесив все за и против, Аркаша решил, что игра стоит свеч: главное — достичь желанной цели, а с Лидуней он как-нибудь потом разберется. Может быть, выкупит свободу дивидендами. Щедрыми дивидендами, чтоб ей мало не показалось. Любая женщина деньги любит, а большие деньги особенно, будь она хоть дворником, хоть комсомольским вождем. Такой любви ни ранг, ни чин — не помеха. И вот, заплатив тройную цену за авиабилет, он примчался на брег черноморский устраивать свое светлое будущее, а тут… За сутки до его прибытия заведение с чьей-то легкой руки сгорает дотла. Начато следствие, хотя и дураку понятно — заметали следы…

Ну вот он здесь, а теперь что? О другом баре не может быть и речи — Лидуня, сволочь, сказала, что даже погорельцев некуда пристроить, не то, что чужака. А потом эта дура на полном серьезе предложила место докера в порту — туда, куда и без прописки принимают, а через полгодика обещала чего-нибудь подыскать соответствующее его профилю и аппетитам. Совсем ополоумела от любви: будет он полгода ждать, как же! Плевал он на ее затею оформить отношения — такого уговора не было. Стал бы барменом — тогда пожалуйста, а то возомнила, что ради ее прыщавой рожи он согласится таскать в порту ящики и мешки, как какой-то биндюжник. Жаль, конечно, что он ей все это сгоряча высказал. Послать подальше и хлопнуть дверью много ума не надо, а вот деньжат немного одолжить не догадался. И из дому тоже уехал со скандалом — предкам лишнего наговорил. Конечно, старики стали просто невыносимы со своим бесконечным «бездельник, когда устроишься на работу?», задолбали вусмерть, но супа все-таки наливали. Прощание с ними получилось не в меру бурным, но называть их старыми ослами было совершенно необязательно. Как теперь домой заявиться, скоро и ни с чем? Блудного сына они примут, никуда не денутся, но придется по новой каждодневно выслушивать муторные нравоучения. Вернуться… вернуться?! А на какие шиши, денег — трояк в кармане. Не-е-е-т, домой хода нет. Замкнутый круг…

Грустные размышления Аркаши прервал непонятный шум в коридоре. Он сел на койке и стал прислушиваться. В это же время откуда-то из-за тумбочки вылез крупный таракан, зловеще поводил усами и припустил по своим делам в угол комнаты. Аркаша поднял с пола кроссовку и расчетливым ударом припечатал гоношистое насекомое на веки вечные к линялым обоям. Пусть не попадает под горячую руку, а то высунулся — просили…

Взбудораживший его шум не затихал, а, казалось, наоборот усиливался, Аркаша встал с койки и, как был в трусах, подошел к двери, внимательно прислушиваясь к тому, что происходило за ней. Судя по голосам, сыр-бор разгорелся из-за того, что женщина, по всей видимости, хотела сдать свой чемодан в камеру хранения, находившуюся как раз напротив дверей Аркашиного номера, но ввиду того, что она не проживала в гостинице, вещи не брали.

Аркаша осторожно приоткрыл дверь. Он не ошибся — в происходящем инциденте действительно была замешана женщина. Лица ее он разглядеть не мог, но со спины это была сказка, уж в этом-то Аркаша толк разумел. Ножки на высоких каблучках и фигурка, скрытая легким платьем, были такие, что их не могло бы испортить никакое лицо.

В коридоре было душно, но тем не менее чуткое обоняние Аркаши уловило изысканный аромат французских духов, исходивший от незнакомки. Он всегда дурел от запаха дорогих духов, а от сочетания этого запаха с запахом женского пота просто сходил с ума, шалел и становился сексуально дерзок. Это был как раз тот случай, и реакция Аркаши была мгновенной. «А не затащить ли ее в номер? — приходя в состояние трепетного возбуждения, подумал он. В этот миг он чувствовал себя охотником, вышедшим на отстрел обреченной на истребление дичи. — Начнет кричать или вырываться с ором — отпущу, риска никакого: ну обзовет, ну, влепит пощечину, мелочи, переживем…»

Тем временем перебранка завершилась, старый хрыч из камеры хранения что-то вякнул напоследок и зло захлопнул двери. Дама с чемоданом немного постояла в нерешительности, чертыхнулась и собралась уходить. Медлить уже было нельзя, Аркаша схватил красотку за запястье и мягко, но решительно потянул в номер. Та от неожиданности вздрогнула, но на удивление Аркаши, даже не глядя на него, попятилась за ним в его апартаменты. Последний рывок — и жертва у него в руках, дверь закрыта на ключ!

Наконец-то Аркаша увидел ее лицо, оно было под стать фигуре — безупречно. Удачливый налетчик даже невольно залюбовался этой строгой красотой, но его похотливый оскал мгновенно сошел на нет; взгляд умных серых глаз пронзил его, будто рентген. В нем не было ни испуга, ни смятения, ни даже чисто женского любопытства, его изучал взгляд холодного аналитика. Аркаша не любил таких женщин. Ему нравилось, когда жертва трепетала, смущенно дергалась, вырывалась не на самом деле, а так, оттягивала момент «сдачи», а он невзирая на все охи и ахи, неспеша расстегивал пуговицы на блузке, полуобнажая грудь. Причем ему особенно полюбилось не снимать лифчик, а задирать его кверху. Тут он получал первый эмоциональный заряд. Потом начиналась вторая стадия. Аркаша еще крепче стискивал жертву и властной рукой задирал юбку и запускал под трусики, умело и уверенно обрабатывая пальцами эрогенные зоны. Далее следовала третья стадия, самая увлекательная и сладостная. Аркаша валил даму на спину, попутно сбрасывая давно расстегнутые брюки, и прижимал ее сверху своим телом. Слова «нет», «не надо», «не сейчас», прерывистое дыхание обреченной ласкали ему слух, все больше распаляя его агрессивность и он овладевал ею, становясь полным хозяином положения. Входя в раж, он тем не менее всегда чутко улавливал момент, когда с «его женщиной» происходила разительная перемена: протестующие возгласы вдруг затихали, переходя в сладострастное посапывание, и она из жертвы превращалась в партнершу, сообщницу. Это был триумф опыта и напора, апофеоз всего действа! Ну, а завершалось все неизменно нудной четвертой стадией, которая всегда очень тяготила Аркашу. Партнерша превращалась в надоедливую телку, которая липла, хныкала и обычно уверяла, что после всего этого она уже не сможет жить без Аркаши. Он же думал лишь об одном — быстрее смыться. Выслушивай теперь клятвы верности до гроба и сказки, что он — второй и последний мужчина в ее судьбе, как же!.. И он со всем соглашался, кивал, сам убедительно говорил нечто похожее, прощался до завтра, чтобы исчезнуть навсегда.

Так было обычно, но сегодня у Аркаши складывался совсем другой пасьянс. Дама неспеша осмотрела комнату, цепким, придирчивым взглядом с ног до головы прощупала своего похитителя. В глазах ее светился неприкрытый цинизм.

— С кем имею честь? — спросила она так холодно и бесстрастно, что Аркаша тут же убрал руки и непроизвольно принял стойку «смирно».

— Аркадий Давидович, — ответил он намеренно развязным тоном.

— Ну, и что вы хотели, Аркадий Давидович? — тем же ледяным голосом поинтересовалась незнакомка.

— Вас.

Ощущая, что она подавляет его независимо-царственной манерой держаться, он, стараясь сохранить собственное реноме, все же продолжал гнуть свое.

— Значит, меня? — переспросила дама и, опустив чемодан, прошла вглубь комнаты. — А со здоровьичком как, не надорвешься?

Аркаше такой сценарий знаком не был; он не смог сразу достойно парировать этот выпад, а потом стушевался.

— Судя по койкам, кроме тебя здесь живут еще два человека? — полувопросительно полуутвердительно произнесла она.

— Да, есть тут еще дед с больным внуком, — стал поспешно разъяснять Аркаша, — так они ни свет ни заря сваливают и возвращаются поздно, часам к семи. Говорят, с Севера, нельзя пропустить ни одного луча солнца…

— А ты в это время здесь не пропускаешь ни одной гостиничной юбки, так?

— Не совсем… — уклончиво, ответил он.

— Тогда почему не на пляже? — она одним элегантным жестом сбросила с себя платье и открыла дверь в ванную комнату.

Аркаша переминался с ноги на ногу:

— Мадам, когда в кармане последняя трешка, на пляж не тянет.

— Ах, так? — иронично улыбнулась «мадам». — Поначалу я думала, ты матадор, но потом поняла, что ты — котик, и притом облезлый. Ладно, я пока приму душ, а ты достань чего-нибудь сухенького, да поживей, с жары жажда замучила.

Аркаша безропотно натянул потертые джинсы и отправился на поиски горячительного жаждоутолителя. Он безуспешно оббегал окрестности, однако винцо нашлось тут же в гостинице, у дежурной по этажу. Правда, удивил разлив — «Розовое столовое» содержалось в бутылке из-под «Пепси-колы», но зато стоило у доброй тети как раз трояк. Аркаша со вздохом расстался с последней купюрой и потопал обратно в номер.



Его ждали уже в койке:

— Мальчик, снимай штанишки и прыгай сюда. Ладно уж, утешу бедненького.

Аркаша чувствовал себя как на экзамене — близость с этой женщиной не приносила ему ни малейшей радости. Конечно, ее профессионализм в постельных делах был высочайший, но Аркаше стало не по себе, когда во время самой изысканной ласки он мельком взглянул на ее лицо и увидел открытые немигающие глаза, насмешливо наблюдавшие за его действиями. С грехом пополам Аркаша домучил этот каторжный акт и, абсолютно вымотанный, потянулся за бутылкой.

— Ну, что, мальчик, — сказала незнакомка, когда они глотнули вина, — взять бы с тебя бабки, да вижу, что тебе самому впору по миру с протянутой рукой идти.

Увы, это была сущая правда: ведь уже сегодня ему нечем заплатить за обед, не говоря о том, чтобы заплатить за номер в гостинице. А еще на что-то добираться домой… Уй!.. Он еще раз отчетливо осознал всю безнадегу своего положения и сник окончательно.

— Эх, котик, придется тебе помочь, — продолжала женщина и в голосе ее послышались заботливые нотки, — а так как благотворительностью я не занимаюсь, то немного поработаешь…

— А на кого работать? Как вас-то хоть звать?

— Это уж истинно в французском стиле, — негромко рассмеялась она, — сначала трахнуть, а потом спрашивать фио. Ладно, пиши, имя мое — Анжелика.

— Анька, то есть?..

— Анька у Чапая была, понял? — сказала она, сердясь. — А я, повторяю по слогам, Ан-же-ли-ка, если не контуженый — запомнишь.

— …Маркиза ангелов, да?

— Нет, таких балбесов как ты.

— Что ж, теперь буду звать тебя Маркизой. Так что за работу вы мне можете предложить, Маркиза?

— Работа, как работа, — после некоторого колебания ответила новоиспеченная Маркиза, — тут курорт, а на хорошем курорте всегда найдется свой промысел не только для красивой женщины, но и для слащавого мальчика. В таких местах полно молодящихся старух, готовых щедро заплатить за молодого жеребца. Слушай меня внимательно и не суетись. Помещение, как я поняла, свободно с утра и часов до семи вечера?

Аркаша согласно поддакнул.

— Значит так, завтра к десяти утра, чтобы был побрит, подмыт и свеж, как огурец на грядке, проще говоря, был готов к употреблению. К этому времени я с клиенткой буду прохаживаться под окном, выглянешь. Я обращу ее внимание на тебя, кивнете друг другу. После этого впустишь к себе и обслужишь тело, учтя пожелания трудового народа. Больше двух раз не надо. Далее не регламентирую, принимайте душ, резвитесь или еще чего, но к трем часам пройдешь вон в ту тенистую аллейку, я люблю в полуденный зной посидеть в холодке… Там и получишь у меня пятнадцать рубликов. Этого хватит пока платить за номер и на скромные харчи.

— Маркиза! — вскинулся Аркаша, разыгрывая благородное негодование. — Неужели ты думаешь, что я буду трахать каких-то дряхлых старух да всего-то за пятнадцать целковых!..

— Будешь, — спокойно промолвила та. — И не просто будешь трахать, а, как я сказала, с учетом пожеланий заказчика. А не хочешь — не неволю: завтра не выглянешь в окно — подыхай с голоду. Думаешь, очень мне надо тебя обхаживать — просто тебе дурачочку помочь хотела. Сочи только кажется бархатным городом, а ведь без денег тут сгниешь… Воровать, как мне кажется, ты не умеешь, до работы тоже смирный — пропадешь! Так что хочешь — не хочешь, а на панели все равно будешь, а там, глядишь, и голубые подберут: они-то дадут больше, только какать будет тяжело.

От такой невеселой перспективы Аркаша почувствовал жуткий дискомфорт в организме, внизу живота даже появились какие-то спазмы.

— Как видишь, выбор у тебя невелик, — продолжала Маркиза, произнося слова так, будто заколачивала гвозди. — Задергался: старухи, старухи… Знаешь, как говорят на Кавказе: «Десять тысяч не деньги, семьдесят лет не старуха». Прикинь своим умишком: занят будешь только до двух часов, а там пришел в аллейку, получил по тарифу и до следующего утра свободен. В Сочи ведь жизнь начинается с восьми вечера, вот и крутись, лови свою удачу, может, что получится. А теперь все, мальчик-котик, я исчезаю — дела не ждут.

Маркиза оделась по-солдатски быстро, привычным жестом поправила прическу и, бросив на Аркашину постель скомканный трояк, проговорила:

— Это тебе за угощение, поешь, рекомендую выпить сырое яичко…

С этими словами она подхватила свои вещички и была такова. Аркаша взял трояк, разгладил, положил в карман. Денежка была кстати — зверски хотелось жрать. Ну, пожрет, а как расплатиться за гостиницу?.. Неужели и впрямь придется за деньги ублажать всяких там бабушек-развалюшек, да и не за деньги, собственно говоря, считай, за пайку…

«А ведь никуда не деться, придется, — мысленно резюмировал он, — лишь бы не очень страшных приводила. А может, это и к лучшему, прочь сомнения, не хватало мне еще моральных терзаний… Будь, что будет, а теперь и похавать чего-нибудь пора, да не забыть бы про сырое яичко»…

И он, наскоро собравшись, успокоенный и приободренный, как человек, принявший в жизни важное решение, направился в ближайшую точку городского общепита.

…Утром следующего дня он проснулся в половине десятого, быстро принял душ, тщательно побрился. Вчерашний обед и сырое яичко пошли на пользу, так что возникшая потребность потешить свою плоть было вполне естественной, а не вынужденной необходимостью. Ровно в десять он вышел на лоджию. Маркиза уже прогуливалась под ручку с клиенткой. Его клиенткой. Сексуальное желание Аркаши мигом улетучилось, зато появилось другое — напялить по самые уши волшебную шапку-невидимку и стать прозрачным как мыльный пузырь. Однако было поздно, ему помахали ручкой, и он пошел открывать дверь.

Вошедшая женщина выглядела лет на пятьдесят. В ушах ее торчали огромные нелепые серьги, толстые сардельки пальцев не мог украсить даже ряд богатых перстней. Прямо с порога она одарила Аркашу золотой улыбкой в самом прямом смысле; у ней был не рот — сплошные залежи золота. Взгляд посетительницы был похотлив и нагл. И все бы ничего, если бы не ее непомерная полнота — при заурядном весьма росте она стабильно тянула за центнер.

«Да, послал же бог подарок, видать, работает продавцом в мясном отделе или поваром: вся в золоте и толстая, как хрюшка», — отметил про себя наемный ублажитель дамских телес.

Толстуха масляным взором обшарила приобретенного любовника и, по-видимому, осталась вполне довольна. Она повернула ключ в дверях и направилась к койке, проворно расстегивая на ходу пуговицы пляжного халата. Огромные белые мячи грудей пружинисто застучали по загорелому мерзкому пузу. Аркаша хотел было сказать, что раздеваться вовсе не обязательно, но не смог — ему стало тошно: «Эх, сейчас бы стакан водки!» — с тоской подумалось ему. А клиентка в одних трусах уже разлеглась на Аркашиной койке, отчего жалобно запищали все пружины, и бесстыже раскинула ноги, сплошь усеянные противными фиолетовыми узлами.

«И на эту поганую глыбу я должен лезть?!» — с омерзением подумал Аркаша, опасливо, как приговоренный смертник, приближаясь к собственной кровати. И тут ему в нос ударила смесь запахов лошадиного пота, который обычно исходит от тучных людей, и самой банальной менструации. У Аркаши закружилась голова, тошнотный ком застрял в горле, перехватив дыхание, колени подогнулись и уперлись в край койки.

— Вот это ты правильно, — похвалила его туша, — у меня, знаешь, сегодня как раз гости пришли, ко мне туда нельзя. Помассируешь пальчиком мой клиторок.

И она не церемонясь одну его руку положила себе на грудь, просунув между пальцами свой крупный пупырчатый сосок, вторую направила себе в трусы и подвела к нужному месту. Зажмурила глаза, как жирная сытая кошка, и проурчала:

— Начинай, лапка, но не быстро — я спешки не терплю.

Аркаша приступил к делу, «Хрюшка» блаженно запыхтела и, ловко стянув с него трусы, ухватила в кулак его член и стала водить им по второй своей дойке. Пыхтение ее перешло в стон, она повернула лицо к Аркаше и пухлыми напомаженными губами поглотила головку его члена, причмокивая, как грудной ребенок при кормлении. У Аркаши создалось впечатление, будто у него высасывают спинной мозг. К тому же от «массажа» начали уставать руки, а зубной мост клиентки больно царапал нежную плоть полового органа.

«Конец света! — подумал он, морщась от зудящей боли. — Впилась, сволочь, как в собственность, скоро в мочало превратит. Видела бы меня моя мама, вмиг бы в жмурик сыграла…»

К счастью, вскоре все закончилось: туша заерзала задом, мелко затряслась в экстазе и, вонзив когти в ягодицы Аркаши, затихла. Аркаша от резкой боли чуть не подпрыгнул до самого потолка, у него потек «спинной мозг». Сделав несколько глотательный движений ртом, «Хрюша», наконец, отпустила своего ублажителя. Аркаше было мерзко и пакостно, словно он прошелся босиком по свежему говну. Его аж передернула, и он сразу же бросился в ванную, смыть под струями воды все следы и позор сексуальной экзекуции. Он открыл только красный кран: поток горячей воды свинцово лупил по его телу, но он, казалось, не ощущал ничего, тело было будто чужим, бесчувственным, незнакомым…

Когда он вышел, его недавняя партнерша, придав себе облик добропорядочной матроны, уже стояла у дверей. На лице ее уже не было прежней истомы, а только сытая наглость и махровый цинизм.

— Ну, что ж, ты мне нравишься, так что я тебя фрахтую, — безапелляционно объявила она. — Сегодня, идем в ресторан, заеду за тобой к девяти. Будь готов.

И с этими словами хозяйка потрясающего бюста растворилась в дверном проеме с прытью, не свойственной ей комплекции.

«Всегда готов… — обреченно подумал Аркаша и, бухнувшись в койку, тупо уставился в потолок. — Вот тебе и Сочи, город-сказка, за пайку харят и фамилию не спрашивают, да какую там фамилию, именем даже не поинтересовались. Используют как биоробота — и все дела».

Да, зря он завидовал проституткам — чтобы заработать по-крупному на этом поприще, передок должен работать на износ, а если будут попадаться такие клиентки — через неделю импотентом стать можно. И вообще, после подобных контактов может развиться стойкая неприязнь к женщинам как таковым.

Он так и провалялся в койке, пока часовая стрелка наконец-то не подползла к цифре два. Поднявшись, он без всякого энтузиазма побрел в сквер на встречу с Маркизой. Та уже поджидала его в тенечке условленной аллеи. Аркаша плюхнулся рядом на ажурную скамейку. Маркиза открыла сумочку и протянула ему три пятерки:

— Получи, заслужил. Вами довольны.

Аркаша брезгливо сморщился и попросил:

— А вы не могли бы подыскать что-нибудь помоложе и поприятней. Наверняка в вашей картотеке есть варианты позаманчивей.

— Да что вы говорите?! — Маркиза пронзила его испепеляющим взглядом. — Ты, котик, совсем перегрелся: полагаешь, что восемнадцатилетние девочки с длинными ногами и осиными талиями будут барахтаться с тобой в койке и еще деньги тебе за это платить? На Украине по такому поводу говорят: «зовсим з глузду зъихав»! Я нашла тебе шикарный экземпляр: заведующая мясным магазином в приличном городе, тридцать лет замужем, муж — старый козел, импотент, но при чинах и портфеле. Дама голодна, сексапильна и к тому же жутко богата. Ей четыре дня отпуска осталось, только четыре, так что простаивать не будешь, покатаешься эти денечки как сыр в масле, а дальше что?

Аркаша неопределенно пожал плечами.

— А знаешь, есть хороший способ поправить свои дела, — вкрадчиво сказала Маркиза и, вынув из сумочки маленькую таблетку в прозрачной упаковке, протянула Аркаше. — Штучка импортная, срабатывает безотказно. Пока порезвитесь вволю, а за сутки до ее отъезда положишь своей возлюбленной в водку или шампанское, я уж не знаю, что вы там будете пить…

— Ты что, обалдела? — инстинктивно отпрянул от нее Аркаша. — Мне еще свобода не надоела…

— Струсил? Штанишки еще сухие? — язвительным тоном спросила Маркиза. — А делов-то на копейку, бросишь в бокальчик, выпьет и отключится до утра. Дальше совсем просто: впускаешь меня и я тебе помогу разобраться, что к чему. Получишь полтыщи и риску никакого.

— Это на словах все гладко, — продолжал сомневаться Аркаша, — а потом не успеешь очухаться, как звездочки в крупную клетку наблюдать придется.

— Чепуха! Никаких улик не будет, опьянела — и все! В милицию она не заявит, не дура, чтоб муж и дети узнали. Хоть она козла своего в грош не ставит, но развестись ни-ни… держится…

— Нет! — тяжело, со вздохом выдавил Аркаша. — Как хочешь Маркиза, но на такое не пойду.

— Я тебе за яйца не тащу, — она поглядела в зеркало, поправила губки. — Тряпка ты, все правильно… С тобой каши не сваришь. Да ладно. Я так понимаю, ты теперь из кабаков вылазить не будешь; задание несложное — попадется подходящий мужик, дай знать. Меня с двух до трех всегда здесь найдешь. И еще: ты у нас мальчик неопытный, чтоб никаких грузин, армян и прочих там… Лучше всего офицеры от майора до полковника…

— И чем это нам армяне с грузинами не угодили, — съехидничал Аркаша, — или у нас уже расовая дискриминация?

— Отнюдь, — Маркиза не приняла его шутливого тона. — Просто с кавказцами работать нужно тонко, тут нельзя ошибаться, так что этих я буду искать сама. Офицеры — совсем другое, у них можно забрать все, оставь лишь мундир и документы. Жаловаться не пойдут — пуще смерти боятся огласки. Не дай бог узнают жена, начальство — затеют служебное разбирательство на тему «моральный облик командира и о потере бдительности». Ну, а что старший офицер лучше просто лейтенанта, надеюсь, понимаешь сам. У лейтенанта взять нечего.

— Понятно, если что подвернется — услужу. — Аркаша встал со скамейки. — Схожу на море, искупнусь, потом похаваю. К вечеру надо быть в форме, а то эта фурия из меня быстро все соки выпьет.

— Ступай с богом, котик, и помни о моем предложении — передумаешь, дай знать…

III

Желтобрюхий «Икарус», сверх всяких пределов набитый народом, напоминал обожравшуюся гусеницу. Тяжело, но упорно он тащился в гору. Внизу, в огромном котле, в клейком, сгущенном воздухе томилась перегревшаяся, суетная Ялта, сверху простиралась горная гряда с плавным, будто кто-то прошелся ножницами, рельефом вершины, на которую полз, наступал цепкий, настырный лес. Но ни Боб, ни Мироныч видеть это, увы, не могли — сдавленные со всех сторон, безбожно спрессованные собратьями по несчастью — другими пассажирами, они смахивали на сиамских близнецов, запечатанных в консервную банку, — ни рукой, ни ногой не пошевелить! И это при удушающей жаре!

— Знаешь, Боб, сказать, что мы тут, как сельди в бочке — это значит ничего не сказать, — попытался невесело шутить Мироныч.

— Эт-точно. Нигде так не ощущаешь свою причастность к клану гомо сапиенс, как в очередях и общественном транспорте, — ответил приятель и добавил: — и все же селедкам полегче будет, они-то хоть в рассоле…

Впрочем Боб сетовал напрасно — рассол вскоре появился; автобус еще не взобрался на перевал, а их спины уже были липки и мокры, лбы покрылись испариной. Вдруг в монолитной массе пассажиров обозначилось некоторое волнение и дружные охи и вздохи перекрыл хриплый простуженный голос:

— Обилечиваемся, граждане!.. Приготовьте деньги!.. Ровные — на сдачу мелочи нет!

— Шо за деньги?! Какие деньги?! — возмущенно вопрошал кто-то рядом с явным одесским акцентом. — Да за такой комфорт нам должны доплачивать, за то шо мы согласились залезть в эту колымагу. Или я не прав?!

Послышались сдавленные возгласы одобрения.

— Они на эту душегубку кондуктора еще держут, — продолжал тот же голос. — Везут шо дрова… Дэ цэй кондуктор — я расскажу ему анекдот, як Шмуля в трамвае ездил…

— Да он замучится сюда лезть, дурак что ли, — предположил кто-то.

И все-таки, когда тучная женщина с кожаной сумкой возникла перед друзьями, они подивились ее фантастической проходимости.

— Докуда едете, хлопцы? — спросила она.

Мироныч ответил.

— По сорок копеек.

Они кое-как расплатились, думая о том, что отдали бы и в десять раз больше, лишь бы это злосчастное путешествие поскорей завершилось. Предлагали же на автовокзале на такси до места подбросить — отказались. Зато теперь дешево, но сердито.

Когда кондуктор скрылась из виду, Мироныч сказал:

— Вот кому героя соцтруда давать надо.

Боб промычал в ответ что-то невнятное, язык словно иссох, одеревенел и отказывался ворочаться.

— Хорошо хоть мы в Ялте на пивко не польстились, — пытался разговорить уже совсем скисшего друга Мироныч, — а то что б было…

— Что? — с выпученными, как у вареного рака глазами, спросил. Боб.

— У нас бы полопались мочевые пузыри и мы б ошпарили себе коленки.

— Сказанул, — выдавил из себя Боб, а затем тихо и доверительно шепнул на ушко другу: — Да я и без пивка сейчас тресну, как гондон бракованный, невмоготу уже…

— То-то я смотрю ты притих. Держись…

Тем временем автобус все-таки двигался вперед, кондукторша лениво выкрикивала название остановок: «Стройгородок!», «Гаспра!», «Кореиз!», название каких-то санаториев, народ потихоньку выходил, в салоне стало посвободней. Можно было размять затекшие конечности и вздохнуть полной грудью. Наконец после очередного спуска объявили конечную остановку маршрута, автобус заехал на небольшой пятачок и остановился напротив неказистого здания автостанции. Симеиз.

Уже вечерело. Потные и злющие, они выкатились на свежий воздух и первым делом бросились вниз по ступенькам в бункер туалета, который, к счастью, оказался рядом. Потом, поднявшись наверх, облегченно перевели дух, огляделись.

— Все, Боб, кажись, финита! — сказал Мироныч, вытирая лицо, влажным платком. — Я тоже думал, с ума сойду в этой адовой клоаке.

— Это еще не финита, — вяло отозвался Боб, — вот найдем крышу, тогда…

— А как тут ее искать, черт знает. Джексон, помнится, говорил, что здесь, на автостанции, бабульки кучкуются, предлагают, да что-то не видно никаких бабулек.

— И вон смотри, будка — «Бюро по найму жилья», — показал Боб, — так она вроде паутиной поросла.

— Видать, Боб, таких, как мы, пилигримов здесь пруд пруди — шампанского и ковровых дорожек не предвидится. Придется вести самостоятельный поиск методом слепого тыка.

— Тогда пошли — коротать ночь под кипарисами удовольствие небольшое, — безрадостно заключил Боб.

Они пересекли площадь и наткнулись на автоматы газводы. Два из трех работали.

— Выпьем по стаканчику? — предложил Мироныч. — Я в этом дурном автобусе истек, как медуза на солнцепеке. Медь есть?

Боб выгреб из кармана мелочь, и Мироныч опустил троячок в прорезь. Автомат натужно загудел, как самолет на старте, задрожал, затем благодарно хрюкнул и снова застенчиво замолчал, не выдав, однако, ни капли влаги. Мироныч с отчаянья ударил его пару раз по корпусу, но это ничего не изменило.

— Мироныч, я давно заметил, что невезуха — мать твоя крестная, — сказал Боб. — Из двух горящих автоматов один не работал и ты, как всегда, не угадал. Учись, студент…

Он достал еще один троячок и опустил в другой автомат. Тот молча проглотил монетку с таким же результатом, не удостоив жаждущего даже звуковым сопровождением.

— Вот она, сермяжная правда жизни, — сокрушенно промолвил Боб. — Нас здесь почему-то очень игнорируют, а это нехороший признак. Пойдем, что ли, искать ночлег, пока солнце не село.

Они двинулись по тихой извилистой улице, круто уходящей вверх. Стучась подряд в каждый дом и получая непременно отказ, они спустя час прошли всю улицу до конца. Дальше идти не было смысла. Дальше простиралось кладбище. Расположенное на каменистом пригорке и густо утыканное остроконечными памятниками и крестами, оно в закатных лучах солнца с виду напоминало большого ежа.

— Что ж, вот здесь и заночуем, — невесело произнес Боб, кивая в сторону погоста.

— Святое место, заночуем. Сегодня нам, видать, все равно ничего не светит. Сейчас стемнеет, на юге ночь в один мир приходит, хряпнем бутылочку с устатку, голову на гробик и бай-бай в компании с покойничками.

И Мироныч деловито потер руки.

— Ты что, серьезно? — с недоумением посмотрел на него Боб. — Нет, избави бог до поры до времени от такой компании. Лучше уж спуститься к морю и отсидеться на пляжике.

Он достал сигареты, протянул товарищу. Закурили, но не полегчало. И без того неважнецкое настроение стало и вовсе гнусным. Сидя на небольшом валуне, они молча затягивались дымом и, размышляя каждый о своем, поплевывали себе под ноги.

На темнеющем небе робко зажглась первая звезда, где-то поблизости застрекотали неугомонные цикады.

— И все-таки, Боб, хорошо, — сказал Мироныч, задумчиво глядя на погружающуюся в сизоватую дымку морскую даль. — Хрен с ним, Боб, хижину для себя мы завтра как-нибудь отыщем, зато красота какая, какой вечерок, а? У нас таких не бывает, дожди, наверно, льют и тоска дикая…

Вдруг со стороны кладбища из сумерек выплыла человеческая фигура; она приближалась к ним слегка пошатываясь. Поравнявшись с сидевшими на валуне, человек остановился.

— Мужики, привет! — хрипловато произнес он. — Закурить не угостите?

Это был мужчина лет пятидесяти, весьма неопрятного вида: длинные растрепанные волосы, пожамканная рубашка покроя пятидесятых годов кулем торчала из-под брюк с широченным клешем, никогда не видевших утюга. Правый карман оттопыривала початая бутылка вина. Мироныч протянул странному незнакомцу сигарету, полез за спичками.

— Не трать зря, пригодятся, — оставил ему мужик. — Спички здесь дефицит. Я от твоей прикурю.

— Как хочешь, — пожал плечами Мироныч, подставляя окурок.

Тот с явным блаженством затянулся и сказал:

— Спасибо, мужики, выручили. В Симеизе с куревом труба дело, к спекулянтам не подступись — семь шкур сдерут. Приходится у автостанции бычки сшибать, напотрошишь — чо-нибудь сварганишь, а так соси лапу… Вы откудова будете?

— Из Риги, — ответил Боб.

— Беженцы, что ли?

— Пока еще нет.

— Угу. А у вас там с этим делом, тоже херня творится?

— С каким делом?

— Ну, с куревом.

— А у нас со всеми делами херня творится, и с куревом тоже. По талонам…

— Да, дожились, бля, коммунизм на талоны разменяли. Заткнули килограммом дерьмовой колбасы в месяц нам глотки и сиди, чернь, не вякай. О жизнь пошла! А ведь было время, все уши народу прожужжали господа правители наши: за работу, товарищи, за работу во имя светлого будущего, и будет у нас жизнь, как в сказке — от каждого по способностям — каждому по потребностям. Ха-ха, как же… Получили… золупу конскую. От светлого будущего этого аж в глазах слепит, ослепли все вокруг, свихнулись, от счастья с ума посходили, — что творится, стена на стену идет, брат на брата, кровь льется…

Мужчина густо сплюнул. Его прямо-таки распирало от внезапно появившейся возможности прилюдно выговориться, излить душу.

— И живем мы теперь, как на Курской дуге, в завтрашний день заглянуть боимся. Да и живем ли? Существуем, точней будет… — продолжил мужчина, и затем, без всякого перехода, объявил:

— Меня зовут Гена.

Друзья в свою очередь назвали себя:

— Константин.

— Боря.

Новый знакомец извлек из кармана бутылку, вынул бумажную пробку.

— Наша правда любит плетку, наша правда хлещет водку, — сказал он, протягивая им бутылку. — Выпьем, ребята, раз познакомились. Не бойтесь, винцо доброе, самодельное. У меня, знаете, печаль на сердце — сегодня… в общем друга, вот, на кладбище поминал. Сорок дней… Пейте, я человек такой — к приятным людям всегда с открытой душой…

Те замялись.

— Да у нас и у самих выпить есть, — сказал Мироныч.

— Ваша выпивка — ваше дело, а сейчас угощаю я, Гена Гавриков, так уж, пожалуйста, если уважаете.

Друзья переглянулись и, взяв бутылку, сделали по изрядному глотку. Гена замкнул треугольник и, удовлетворенно чмокнув, засунул пустую тару обратно в карман, сгодится, двадцать копеек как-никак. Вино было действительно неплохим.

— Вы что здесь сидите, если не секрет? — спросил Гена.

— А что делать? Вот приехали, а жилья не снять, — ответил Боб.

— А-а, понятно, — протянул Гена и, пожевав губами, добавил:

— Да, сейчас с этим трудно. Сезон…

— А вы не сдаете? — спросил Боб.

— Вообще-то сдаем, но моя берет только девок.

— Почему?

— Хлопот меньше. Условие им, чтоб пацанов на ночь не водили, шум-гам не устраивали — хоть какой-то порядок соблюдается. А парней возьмешь, говори не говори, пустое, как устроят бордель — денег никаких не захочешь.

— Ну так, Гена, народ ведь сюда отдохнуть приезжает, расслабиться…

— Оно понятно, — вздохнул Гена. — А нам, местным, как быть? Для нас лето не праздник — будни, живем, работаем… Само собой, таким, как вы, порезвиться не мешает, дело молодое, дак по-человечески все решать надо. Снял, допустим, деваху, подстилку прихватил и тащи в кусты. Ночи, слава богу, теплые, лунные, комаров опять же нет.

— Да, интересная философия, — озадаченно вставил Мироныч. — Значит, по-человечески, это в кусты? Надо же, а я и не знал.

Повисло неопределенное молчание. Боб и Мироныч встали — нужно было что-то решать.

— А знаете, ребята, пойдем ко мне, — предложил вдруг Гена. — Моя в Гаспру к родне смоталась, вернется завтра. Перекантуетесь ночку у меня, а с утреца и дела обстряпывать сподручней.

Делать ничего не оставалось и они сразу согласились.

Гена Гавриков проживал недалеко. Придя к нему домой, побросав вещички и умывшись с дороги, друзья с удовольствием приняли предложение хозяина поужинать, — подкрепиться после неблизкого изнурительного пути в самом дело было не лишним.

Гена быстро спроворил овощной салатик из помидор, лука, красного перца и какой-то незнакомой зелени, сварил полдюжины яиц. Друзья выставили на стол мясные консервы и пару бутылок «Столичной», чем вызвали во взгляде гостеприимного хозяина особое поощрение.

После первых рюмок под аппетитную закуску снова завязался неторопливый разговор.

— Не, мужики, я вам так скажу, — Гена запустил пятерню в свои длинные патлы, — хоть нынче время и смутное пошло, напряженка во всем, а люди хорошие, с душой широкой не перевелись, нет. На таких людях сейчас все и держится, и мир какой-никакой в государстве, и экономика наша дохлая. Если б не совестливость их да терпение, уже б давно к черту все полетело. Такие люди, как Матросовы — первыми на амбразуры, первые и сгорают. Вот, взять, Паша, кореш мой, которому поминки сегодня… Во человек был, стоящий, редкой надежности! Когда не придешь к нему за помощью или там трешку до получки перехватить — нету отказу, всегда выручит, последнюю рубаху с себя сымет, а друга спасет. Да, спасет… В наше время, когда каждый норовит за себя, такое свойство цены не имеет. И вот такому мужику, ну, умнице, мастеру на все руки жена попалась — не приведи господь. Представляете, ну, кобра, нет, хуже — Горгона, от уж насмешка судьбы. Мужик старается, по дому все переделал, Все на мази, дворик, как картинка, зарабатывал прилично, а она все жрет его, все жрет поедом. Видишь, все мало ей грошей, все чего-то не так да не этак. Ну, сожрала… Конечно, Паша, земля ему пухом, бухал, что говорить, и сильно бухал, да разве при такой обстановке агрессивной не забухаешь, дуст жрать без перебору зачнешь. Правильно?

Друзья молча кивнули, продолжая нажимать на еду.

— Ну вот, Паша и допился, значит, моторишко спотыкач и дало. А мужик здоров был насчет этого дела, ух здоров! Здесь ему равных не было. Помню, лет десять обратно, в Ялте поспорил с компанией одной, что за два часа ящик пива выпьет не отливая. Выпил, выспорил ящик водки. Помню, мы с ним, Васькой Обориным и еще одним бичом потом всю ночь эту водку приходовали. Управились, правда, к утру. А бич потом утонул. Пошел прохмелиться, шторм был… И не нашли даже, да по правде, и не искали. А кого искать, и кто искать-то будет? Кому он нужен, бродяга, без роду, без племени, мы даже имени его не знали, что да откудова. Пристроился на халяву, да и ладно. Мы ему говорили: не лезь в море, неспокойное… Не послушался, бог ему судья…

— С морем шутить не стоит, — согласился с ним Мироныч.

— Правильно говоришь, парень, — сказал Гена, наполняя рюмки. — Да, так вот, насчет Паши. Я его и спрашиваю, как ты все же ящик за такой срок вдул? Он честно говорит: не знаю сам. Последнюю двадцатую вливал уже с горкой — жидкость в глотке как в аквариуме полоскалась. А как последнюю прикончил, тут же за будкой пивной и сблеванул. С тех пор на пиво смотреть не мог. Вот такой был Паша. Был и нету. Помянем еще раз покойничка, царство ему небесное, а душе счастливого полета.

Когда выпили и поставили рюмки, Гена продолжил:

— И думаю я, ребятки, что жизнь вся наша — миф, сплошной миф… Вот сидел я сейчас на кладбище, размышлял: вот лежит Паша в земле и ничего ему уже не надо, а мы скубемся на этом свете, лаемся, друг друга за глотку норовим, ищем смысл жизни, истину какую-то. А для чего? Как побудешь на кладбище, подумаешь хорошенько — вся шелуха мыслей и отпадает, и доходит, наконец, что кладбище и есть вся наша истина в последней инстанции, самая главная и окончательная. Сколько ни рыпайся и никуда от этой истины не уйти. Ну, прав я, Боря, скажи, — обратился к сидящему ближе к нему Бобу Гена.

— Ну, прав, — тыкая вилкой в салат, ответил разомлевший от водки Боб.

— Или еще насчет истины, — снова завелся Гена. — Я — поэт, хотя вообще-то кочегаром в санатории работаю. Написал я песню, «Караван» называется. Слыхали? Должны слыхать, ее по телевизору не раз передали.

— Так ты и музыку сочинил? — спросил Мироныч.

— Не-а, — мотнул головой Гена. — Я сочинил стихи, послал в Москву, в один журнал. Ждал, ждал ответа — ни фига. А потом один мой стих всплывает в песне, какие-то лохматики с гитарами поют, а мне с этого дуля с маслом. Один раз ее даже Тегеран по радио передавал, уже и туда дошла.

— Да, странно, — протянул Мироныч, не зная как отнестись к рассказу провинциального сочинителя.

В одном с ним подъезде жил поэт-профессионал, который как-то рассказал ему подобную историю. Он тоже посылал в солидный столичный журнал подборку своих стихов, его знакомый член редколлегии обещал посодействовать публикации, протолкнуть… Долгая это кухня и, как водится, поначалу ни слуху, ни духу. Вдруг поэт узнает — его приятель в Москве скоропостижно умер. Позвонил в редакцию о судьбе стихов, там никто ничего внятного ответить не смог, следы потерялись. Спустя же некоторое время, слышит, передают по радио песню на его слова «На дальней станции сойду, трава по пояс…», а автором стихов называют очень известного маститого поэта. А стихи, сосед клянется, божится — его, две строчки только и изменены. «Так поэт тот хоть член союза писателей, шесть книг выпустил, а тут какой-то абориген по имени Гена Гавриков, кочегар-стихотворец, — подумал Мироныч. — Впрочем, чего только в этом мире не случается…»

— Хотите, почитаю стихи свои? — спросил Гена, предварительно приложившись к рюмке, и, не дождавшись ответа, начал:

Моя жена пошла на пляж,

Забыла дома саквояж.

Пришла на пляж, я там лежал,

Свою жену совсем не ждал…

И далее в таком же стиле следовало длинное, занудное описание того, как они поссорились там, на пляже, и в конце концов жестоко передрались, а потом помирились. И все. Ни больше, ни меньше.

— Ну, как? — живо поинтересовался Гена, кончив декламировать свой поэтический опус.

Друзья промычали в ответ что-то невнятное. Даже не являясь большими знатоками и ценителями поэзии, они уже не заблуждались насчет масштаба даровитости автора бытовой мелодрамы.

— Или вот еще, слушайте…

— Ген, а, Ген, а что за публика здесь отдыхает? — остановил его Мироныч, почуяв опасность, что их застолье грозит превратиться в авторский вечер местного поэта-песенника.

— А всякая. Из Москвы есть, из Питера много. Отовсюду.

— Ну, а с женщинами как?

— О, этого добра, как мидий в море, навалом. Днем на пляже можете снять, вечером на танцульках.

Боб и Мироныч удовлетворенно переглянулись. Где-то в темноте послышался звон гитары, голоса, притворный женский смех.

— Танька гуляет, опять кобелей навела. Теперь до утра баламутить будут, — пояснил Гена. — Послал же бог соседку, покою нет. Как лето начинается, каждый вечер одно и то же, пьянка-гулянка. Кобели стаями ходят и не боится же, сука, СПИДа, тьфу! А ведь девкой-то была скромная, а как муж ее, Витька, голову в Афгане сложил, все подменили будто.

— А местные девчонки у вас ничего? — поинтересовался Боб.

— Да брось, — небрежно отмахнулся Гена, — лярвы, как одна, бутылку поставь и делай, что хошь. Толковая тут не задержится — выйдет замуж и умотает. Откуда тут на наших задворках принцессам взяться?

Тут он заметил, что его собеседники почти клюют носом и, быстро сообразив, что с остатками спиртного он успешно справится и в одиночку, сказал:

— Ладно, хватит, утомил я вас, кажись. Отдыхайте. Вон сарайчик, белье в тумбочке. Увидите на полу слизней отвратных — не пугайтесь, они безвредные, в койку не заползут.

Действительно, включив свет в своем ветхом пристанище, друзья обнаружили на полу несколько мерзкого вида тварей с рожками, напоминавших огромных улиток без раковин. Брезгуя прикасаться к ним голыми руками, Мироныч собрал эту гадость в клочок бумаги и выбросил вон.

IV

Четыре дня для Аркаши пролетели в диком загуле и были похожи друг на друга, как близнецы. Вечером ресторан, полумрак, стол, танцевальный пятачок. Таисия Львовна — мама Тая (так звали клиентку) — при своей комплекции еще любила и танцевать. При первых звуках музыки она выводила на середину еще пустого зала за руку Аркашу: смотрите, мол, я старая и безобразно толстая, а со мной такой молоденький смазливый мальчик, и он будет делать все, что я захочу. А почему — поломайте голову. Аркаше было неловко и стыдно, когда на него в недоумении поглядывали молоденькие женщины и с пренебрежительной усмешкой солидные мужчины. Он заливал шары коньяком и стыд постепенно угасал, а по мере накачки улетучивался и вовсе. И он с аппетитом уминал шашлыки, антрекоты и отбивные, небрежно курил дорогие западные сигареты, пара блоков которых оказались в шкафу у предусмотрительной Хрюши. С каждой рюмкой он смелей смотрел в зал, говорил своей подруге какие-то вольности, впрочем, та и не обижалась. Взгляд его, как у всех пьяных, становился пустым и лишенным мысли, резкость изображения исчезала, все расплывалось и все становились милыми и приятными. А «мама Тая» снова и снова тянула его танцевать, и он нелепо дрыгал заплетающимися ногами, отскакивая, словно мячик, от ее живота.

Заполночь мотор подкатывал к ее жилью. Там Аркаша принимал еще полстакана водки и пышные необъятные телеса поступали в его безраздельное распоряжение. Слава богу, месячные все еще продолжались, и это освобождало Аркашу от «радостей» полного обладания партнершей по развлечениям. Ласки обычно ограничивались интенсивным массажем, от которого у него уже болел «сексуальный» палец и неприятно ныла изгрызенная благородным металлом головка члена.

Просыпались поздно. «Любимая» женщина умывалась и тут же уходила на море. Аркаша с ее уходом испытывал несказанное облегчение, залазил в ванну и, отмокая телом от липких ночных объятий, лечил больную голову и горящие трубы холодным пивком. Физическое недомогание отступало, но от брезгливости избавиться не удавалось, саднило душу, и эту непреходящую пытку он заливал стопкой-другой водки. Душевные муки заглушались до вечера, а вечером все начиналось по новой, и так до утра по замкнутому циклу…

Все оборвалось так же неожиданно, как и началось. В то утро Аркаша проснулся, как обычно, поздно, и, как обычно, было отвратно во рту, гудела голова, но обстановка в комнате была иная. Его пассии не было рядом, впрочем, как и отсутствовали ее вещи — исчезла по-английски, не попрощавшись. В углу комнаты, оперевшись на холодильник, стоял какой-то мужик, судя по хозяйскому виду, владелец жилища, и опустошал из горлышка бутылку пива, которую Аркаша с вечера припас себе на опохмелку.

— А-а, глазки разлепил, эт-то хорошо, — оторвавшись от бутылки, скрипучим голосом махрового алкаша проговорил хозяин. — Ну, а теперь срочно выметайся, мне новых жильцов запускать надо, а после вас прибирать сколько…

И он бесцеремонно выпер Аркашу из квартиры, не дав ему даже умыться.

Стоял жаркий полдень. Солнце палило так нещадно, словно хотело досрочно выполнить месячный план по теплоотдаче. В желудке у Аркаши неприятно урчало; требовалось привести измученный организм в порядок, но выпить и закусить было абсолютно не на что. Он на всякий случай перетряс карманы джинсов, но там было пусто. «Хоть бы чирик оставила на память», — с неприязнью вспомнил любвеобильную клиентку Аркаша. Впрочем, обижаться на нее у него не было оснований — условиями контракта дополнительная оплата услуг наличными не предусматривалась. И старые проблемы снова воскресли перед ним угрожающей реальностью — жить не на что, к тому же и за номер не плачено… Поневоле пришла на ум поговорка: «мы гуляли, веселились, подсчитали — прослезились…»

В минорном настроении он брел по городу и вдруг вспомнил о Маркизе. Взглянул на часы, ага, в это время она должна быть в известном месте. Настроение сразу приподнялось, и он, окрыленный возрождающейся надеждой хоть как-то поправить свои дела, заспешил, заторопился в парк на рандеву со своей антрепренершей. Маркизу он заприметил еще издалека и искренне обрадовался этому. Он был готов чуть ли не побежать к ней, но сдержался и даже замедлил шаг, словно подчеркивал неспешной походкой чувство собственного достоинства. Маркиза обернулась в его сторону и, кажется, заметила приближающегося Дон Жуана — надомника, тот хотел было подать ей знак рукой, но не успел. И слава богу. Через мгновение произошло непредвиденное: двое из трех мужчин, шедших по той же аллее навстречу Аркаше, неожиданно сели на скамейку по обе стороны от Маркизы, перекинулись с ней несколькими фразами, а потом, резко поднявшись вместе, повели ее под руки в направлении желтого милицейского «бобика», затесавшегося среди других машин на ближайшей стоянке. За этой троицей семенил низкорослый толстячок в шортах и визгливо скулил:

— Это она, она, подлая… Авантюристка, а прикидывалась такой порядочной… Надо же, честных людей обкрадывать! Вот и попалась, все равно попалась!..

Маркизу запихнули в «бобик», туда же отправился толстячок, и машина укатила, скрывшись за ближайшим поворотом.

«Свят-свят, пронесло, — подумал Аркаша, вытирая со лба холодную испарину. — А ведь мог еще как влипнуть. Согласись тогда взять таблетку — неизвестно, где бы был сейчас. Упас бог от напасти, упас».

Его волнения понемногу улеглись, но легче не стало. Делать ничего не оставалось, и он с мыслями как-нибудь уладить вопрос с долгом за проживание, отправился в гостиницу.

Постучавшись, он зашел в кабинет с табличкой «Администратор». Миловидная женщина встретила Аркашу очень неприветливо:

— Нехорошо, молодой человек, пропадаете на неопределенное время, не платите… Мы уже в милицию хотели заявлять. К тому же номер с сегодняшнего дня на брони — надо освобождать.

С этими словами она стала оформлять квитанцию на расчет.

— Красавица, погоди! — елейным голоском протянул Аркаша. — У меня сейчас временные сложности с финансами, поиздержался — давай-ка отложим исполнение приговора на пару дней?.. Послезавтра я получу деньги и…

Аркаша многообещающе обласкал взглядом администраторшу и страстно сжал ее ладонь. Та не спеша освободила руку и внимательно оглядела Аркашу с ног до головы.

— Что ж, в данной ситуации компромисс вполне возможен…

«Клюнула! — сердце Аркаши сладостно защемило. — Силен я, однако, а мамзель, видать, одинокая, не устояла…»

Хозяйка кабинета откинулась на спинку кресла.

— Снимай-ка штанишки, приятель.

Аркаша расползся в бархатной улыбке:

— О, вы меня даже смущаете. — В его голосе появилась игривость. — Может быть, вечерком, в интимной обстановочке…

Грубый мужской голос с кавказским акцентом прервал его на концовке фразы:

— В интымной апстановки пусть тебя ищяк смущает.

В дверном проеме стоял здоровенный мужик с внешностью, соответствующей его произношению. Из-под синего халата выглядывала мощная волосатая грудная клетка, закатанные по локоть рукава обнажали крепкие, с пудовыми кулаками руки. Судя по несвежей спецодежде, это был «высокопоставленный» работник гостиницы уровня слесаря из котельной, и ко всему прочему, товарищ по производству, особа, в известном смысле, приближенная к администраторше.

— Тваи джины пайдут в уплату за номэр! — бесстрастно объявил амбал голосом, не допускающим возражений.

— Да вы что, побойтесь бога! — не на шутку струхнул Аркаша. — Джины-то новые, фирма, не жирно ли будет за три дня в паршивом номере?

— Насчет побойтесь бога, надо было думать, когда без денег в гостиницу вселялся, — вставила свое веское слово хозяйка уютного кабинета.

— А нэ снымэш сам, я тэбе салазки загну и мусоров вызову, — кратко обрисовал ему возможные последствия сопротивления земляк вождя всех народов.

— Ну, не в трусах же мне идти, — голосом, полным безысходности и отчаяния промямлил Аркаша, и на его глаза даже навернулись слезы.

— Зачэм в трусах, что тут звэри, что ли?! — с этими словами кавказец по-хозяйски залез в стол администраторши (что подтверждало версию об их теплых и дружеских отношениях) и, порывшись в ящике, протянул удрученному постояльцу латаные шорты в белых пятнах неизвестного происхождения. — Бэри, радной, одэвай, тэбэ к лицу будит.

Аркаша понял — брыкаться бесполезно. Он с отвращением взял обнову, снял кроссовки и зашел за шкаф переодеться. Когда он вышел из закутка, его ждал сюрприз: кроссовок не было, на их месте стояли рваные вьетнамки, чиненые изолентой.

Тут уж слезы у Аркаши выступили наяву.

— Кроссовки-то отдайте, — расхныкался он.

— Какие кроссовки? Ты что, травки накурился? — в голосе администраторши слышалась агрессивность. — Одевай свои лапти и проваливай, покуда цел.

— Астав сваи капрызы, — мягко попросил кавказец. — Паглядись в зэркало, нэ была у тэбя красовок, ты напутал, бивает. А тэпер иды, дарагой, иды — ти свабодэн, как горный орел.

И мужчина хлопнул Аркашу по щеке, не сильно, но язык несостоявшийся бармен прикусил. Раздираемый стыдом и обидой, поплелся он к выходу.

— Ладно, помни мою доброту, — администраторша, подобрев лицом, сунула ему в руку смятую купюру. — И можешь до завтра еще пожить, но в десять часов, чтоб и духу…

Выйдя за дверь, униженный и раздавленный гость всесоюзной здравницы, узнал, что его моральный и материальный урон компенсировали все тем же злополучным трояком. Вот так: ни больше и ни меньше! В оскорбленном его сознании пронеслась грустная мысль, что именно в достоинство этой купюры оцениваются его честь и достоинство в этом городе. Как оплеванный, он вышел на улицу и тихо побрел в тени кипарисов, пытаясь проанализировать сложившуюся ситуацию. Все было плохо, к тому же уважение к себе опустилось ниже уровня канализации. В этом дурацком прикиде, истерзанный и высосанный, он смахивал не больше, чем на бомжа субтропической зоны.

«А схожу-ка я на пляж, — пришла ему в голову незатейливая мысль, — а то уже неделю в Сочи, а толком не купался. Я теперь свободен, как птица, со всей вселенной в полном расчете, а значит, кум королю, только вот идти некуда — король на званый бал не приглашает…»

И, свободный от долгов и обязательств, он зашагал вперед, на шум морского прибоя.

V

— Привет!

— Привет!

Джексон и Верховцев почти столкнулись лоб в лоб в дверях молодежного магазина «Лаймдота», что на Кришьяна Барона.

— Как раз сегодня я хотел тебя увидеть, — радостно объявил Джексон, — и, как говорится, на ловца зверь…

— Серьезно? — безучастным голосом спросил Верховцев.

— А ты чего такой понурый? Жулики не ловятся?

— Если честно, устал, как собака, — признался Верховцев. — Ну, а перестройка приняла такие обороты, что жулье скоро нас самих ловить будет.

— Усталость — не СПИД, явление преходящее, — усмехнулся Джексон, — хорошая разрядка, и все, как рукой… Кстати, есть повод расслабиться: приглашаю на дружеский ужин.

— Когда?

— Да прямо сейчас.

— Знаешь, с деньгами туговато, — замялся Верховцев, — а на шару — не мой принцип.

— Хм, чтобы были деньги, молодой человек, принципы надо менять. Моральный кодекс строителя коммунизма безнадежно устарел, сейчас действуют другие правила типа «тащи все, что не привязано». Короче, взятки надо брать, сыщик ты мой, бриллиантовый, а то и в самом деле на нормальную отбивную наскрести не сможешь.

Верховцева покоробила такая прямота суждений приятеля.

— Ладно, хватит сантиментов, — решительно произнес Джексон. — Какие тут могут быть счеты между друзьями: сегодня у меня есть бабки и желание с тобой посидеть. Случится, разбогатеешь — выставишь мне кабак, хотя на такой службе, как у тебя, это вряд ли возможно, скорей в дурдом попадешь.

— А что за повод, если не секрет?

— Да, та-ак, — неохотно протянул Джексон. — Я сделал ставку на одно дело. Кривить не буду — мероприятие авантюрное. В общем завтра улетаю, и когда снова свидимся, один бог знает.

— Уж не за бугор собрался?

— Ну, так вопрос пока не стоит, — загадочно ухмыльнулся Джексон, — всего-навсего один южный город, а там все зависит от удачи, точнее, от ее масштабов…

— Не понимаю термина «масштаб удачи», — перебил его Верховцев, — по мне удача или есть, или ее нет…

— В моем деле удача может быть относительной, — туманно ответил Джексон. — Ну, пошли.

— И все же, куда?

— Да не волнуйся, в том месте фрак и бабочку не спрашивают — моя епархия с давних лет. Там и поболтаем обо всем за бутылочкой теплой водки.

— А почему теплой? — опять спросил Верховцев.

— Олег, ты, как всегда, задаешь много вопросов. Что, профессиональная необходимость становится чертой характера? Или природная любознательность. Теплую водку будем пить потому, что мы идем в «Росток», а там испорчен холодильник. И довольно дознаний, а то начнешь спрашивать, почему он испорчен и откуда я об этом знаю…

И они направились прямиком к питейному заведению, прозванному в обывательской среде «Германией».

— А вдруг мест не будет? — уже на подходе засомневался Верховцев. — Время самое-самое…

— Со мной мы попадем в любой ресторан Риги, даже если там якобы не будет мест, это во-первых. А во-вторых, с таким напарником, как ты, я вообще не вижу проблем — от тебя, не обижайся, сыскарем за версту разит.

Как и предполагалось, у дверей «Ростока» кучно толпились жаждущие «культурно» провести время. Небольшое окошечко на дверях закрывала табличка «Мест нет». Верховцев вопросительно поглядел на Джексона.

— Сейчас будут, — ответил тот на его немой вопрос.

Он, по-видимому, уже собрался что-то предпринять, как вдруг из подворотни напротив вынырнул какой-то странный тип в кожаном пиджаке и шустро направился к заведению, расталкивая на ходу встречных прохожих. Как нож масло, он рассек скопление желающих попасть в ресторан и стал энергично тарабанить в двери. Верховцев с интересом стал рассматривать невесть откуда появившегося возмутителя спокойствия. Тот был невысокого роста, даже, пожалуй, низкого, что-то под метр шестьдесят, на вид лет пятьдесят с хвостиком. На крупной голове самыми приметными были перебитый мясистый нос, слегка оттопыренные уши и огненно-рыжий ежик коротко стриженных волос. При всей видимой агрессивности действий, лицо у нетерпеливого клиента было совсем не злое и своим выражением и некоторыми чертами, кого-то очень напоминало Верховцеву, только он никак не мог вспомнить, кого.

Казалось, что Джексон читал его мысли:

— Не мучайся, когда я скажу, какая у него кличка, ты сразу все поймешь. А кликуха у него — Бельмондо.

И действительно, физиономия этого плотно сбитого крепыша имела весьма уловимое сходство с ликом знаменитого француза. Правда, если настоящий Бельмондо являл собой эталон элегантности, шарма и мужского достоинства, то этот субъект своими повадками и мимикой больше напоминал другого не менее известного француза актера-комика Луи де Фюнеса. Верховцев не мог сдержать улыбки.

Дверь по-прежнему не открывалась, местный Бельмондо уже разозлился не на шутку и стал лупить по ней ногами. Табличка за стеклом наконец отодвинулась, и в амбразуру выглянула заплывшая шайба швейцара.

— Ага, на воротах Кеша, — тихо сообщил Верховцеву Джексон.

Через секунду заветная дверь распахнулась, и Кеша, здоровенный жлоб с бычьей шеей борца, вытянулся почетным караулом, пропуская Бельмондо и протискивавшихся за ним Джексона с Верховцевым. Приветствие Бельмондо швейцару отличалось оригинальностью — проходя мимо, он с пренебрежением плюнул ему на ботинки и направился по винтообразной лестнице наверх, в зал. Страж безропотно снес наглую выходку — сделал вид, что не заметил. На лестнице Бельмондо грубо шлепнул по заднице проходившего мимо официанта с подносом, тот почтительно уступил ему дорогу и поспешил скрыться с глаз.

— Послушай, Женя, Бельмондо такой мелкий, плюгавенький, а хамит на каждом шагу. И его терпят, удивляюсь…

Джексон мельком глянул на Верховцева:

— Каждому из нас хамят настолько, насколько мы позволяем. Вот ты, позволил какому-нибудь обормоту хватать тебя за зад?

— Сразу же в морду! — вскипел Верховцев.

— Что ж, ответ мужчины, — удовлетворенно кивнул Джексон. — Ну, а тот половой стерпел и быстренько слинял, значит, с ним так и нужно себя вести. Вот Кеша, бывший гребец, мастер спорта, а харкнули на башмаки и ничего, лыбится, как Иванушка-дурачок. Значит, так надо! А ведь попробуй сюда зайти тихенько да культурненько, и увидишь их всех во всей красе. Холеные, алчные, беспардонные, и унизят, и оскорбят, а обсчитывать будут, драть, как липку, — даже не рыпнешься, сюртук заложишь, лишь бы отстали. А каких начальников корчить будут — минимум, министры! А Бельмондо ставит их на место. Ведь они, по большому счету, лакеи, холопы по своей сути… Кроме того, Семен Аронович много сидел, ему ли не можно так вести?

— Бельмондо — в миру Семен Аронович? — удивленно вскинул брови Верховцев. — Интересно…

— Именно так, — подтвердил Джексон. — Так вот, однажды Бельмондо что-то там разошелся, достал их вконец, лакеи возмутились — вызвали, извиняюсь, ментов. Ну, забрали, значит, Сенечку, штрафанули вроде бы и отпустили. На следующий день является, как ни в чем не бывало — ему отлуп, не пускают ни в какую — объявили персоной нон-грата. Уходит. Через пять минут какие-то синьки бьют витринное стекло и скрываются. Тут стонут, охают, милиция протоколы пишет, вставляют новое, на следующий день — снова вдребезги! Не успели вставить замену — опять бамсь! А такое стеклышко, между прочим, стоит больше штуки, за три дня урон не шутейный. Прикинули, во что им каждый месяц такой стеклобой обойдется — прослезились, арифметика-то простая… А Бельмондо через пару дней тут как тут. Приперся внахалку и хамит пуще прежнего. И что ж, его вежливо терпели, а когда он нажрался и демонстративно ушел, не заплатив ни копейки, все с улыбочкой сделали вид, что так и надо, дескать, фирма угощает. С тех пор Семен Аронович здесь дорогой гость во всех смыслах и почетный гражданин «Ростока», а заодно и «Германии».

— Он что, и сейчас не платит? — удивился Верховцев.

Джексон достал из кармана сигарету, прикурил.

— Ароныч — бывалый зек и за водку, кстати, ничего другого не пьет, платит исправно, за все остальное — принципиально нет!

Они поднялись в зал. Разгоряченная взмыленная толпа громыхала ногами по паркету в клубах сигаретного дыма под рвущий душу и перепонки вой оркестра. Кондиционеры не работали, и в зале было тускло и удушающе жарко, как в коптильной печи. Публика за столиками была уже в изрядном подпитии и, с вытаращенными от адовой обстановки глазами, очумело жевала фирменный харч. Джексон что-то сказал, но из-за страшного шума Верховцев его не расслышал. Тогда он, сделав знак рукой, следуй, мол, за мной, направился в сторону служебной двери, открыл ее и по-хозяйски вошел внутрь. Они очутились в маленькой проходной комнате, из которой в разные стороны шли двери в кухню и раздаточную, на склад. Одна дверь была завалена ящиками с пустыми бутылками. У стены стоял разделочный стол из нержавейки, на нем зеленый телефон с трещиной на корпусе. К колонне, торчащей посредине комнаты, был пристроен старый шкаф, который вместе со столом составлял уютный закуток. Три вращающихся стула, наверное, за ненадобностью вынесенных из бара, довершали нехитрую меблировку.

— Вот здесь и бросим кости, — сказал Джексон. — Тут не так смрадно, а главное, не грохочет по ушам, можно будет спокойно поговорить. Я на минутку…

Он исчез за одной из дверей и, как и обещал, точь-в-точь через шестьдесят секунд вернулся с бутылкой водки и парой минералок. Им тут же принесли и пару подсохших шницелей с пережаренной картошкой и большое блюдо салата.

Джексон удовлетворенно потер руки:

— Все, можно приступать. Водка, как и обещано, теплая, и все премудрости этой кухни на столе. Наливай!

Первую выпили молча, без тостов.

— Так что у тебя за дело такое срочное объявилось? — после некоторой паузы спросил Верховцев.

Джексон замялся, но, поколебавшись, ответил:

— Да вот вычислил одно местечко на югах, где, по моим расчетам, сокровища должны лежать. Вылетаю туда отрывать клад.

Говорил он вполне серьезным голосом, но таким тоном, будто ему предстояло копать не клад, а картошку.

— Ты не шутишь?

— Ничуть. Все правда, но где точно это место и как я на него вышел, пока сказать не могу, надеюсь, понимаешь. Лучше расскажи, как у тебя дела.

— Да что у меня за дела… — тяжело вздохнул Верховцев. — Помнишь то дело с квартирными кражами, что я раскручивал в прошлом месяце?

— Ну?.. — неопределенно протянул Джексон, думая о чем-то своем.

— Так его, считай, закрыли. Имел я там пару трупов, вроде бы относящихся к делу, одного беглеца во всесоюзном розыске, да в Москве гуся зацепили случайно с частью краденого, сейчас под следствием, но отпирается, а улик у нас небогато. Скорей всего, дело и до суда не дойдет. О, времена настали: часть вещей нашлась — уже успех! И вообще, людей не хватает, времени, как всегда, в обрез, на каждом дел висит, что виноградин в грозди. Шел, совсем дошел — в госпиталь слег. А меня снова в отпуск не отпускают, вот, в командировку гонят…

— Далеко? — автоматически спросил Джексон.

— Как ты говоришь, в один из южных городов. Утешили — поработаешь, мол, пару недель на солнышке, считай, что в отпуске побывал. Вот жду со дня на день команды «на взлет!».

Джексон аккуратно наполнил рюмки и сказал:

— Подробности не спрашиваю — дружба дружбой, а служба службой, но если не государственная тайна: что-то с наркотой связано?

— Контрабанда. Будто бы. Тамошние сотрудники засвечены и на раскрутку собирают нашего брата с миру по нитке. Это все, что могу сказать, сам понимаешь, я и так…

— Могила! — заверил Джексон. — Пьем!

— За взаимный успех наших предприятий!

— Не возражаю, — Джексон опустошил рюмку и лукаво посмотрел на Верховцева. — Олег, а вдруг окажется, что я выезжаю в тот же город, что и ты, и по тому же делу, только с другой стороны? Выражаясь языком шахматистов буду играть за другой цвет, а?

Верховцев отставил поднесенную ко рту рюмку и полушутя-полусерьезно ответил:

— Тогда операция провалится, а мне придется уйти из органов. За утечку информации разговор обычно короткий…

— Успокойся, к вашим делам я ничего не имею. К тому же, я стараюсь чтить уголовный кодекс, насколько это возможно в наше смутное время. И потом, мой принцип — друзей под удар не подставлять ни при каких обстоятельствах. А мы друзья, разве не так?

— Так.

— Тогда бери рюмку и выпьем за нашу дружбу. Настоящий друг — большая редкость и, на мой взгляд, у человека много их быть и не может. Причем это касается только мужчин, о женщинах я вообще не говорю.

— А у меня много друзей, — как бы между прочим сказал Верховцев.

— Ты глубоко заблуждаешься, — наставительным тоном возразил Джексон, — путаешь два разных понятия. У тебя много приятелей и тех, кто говорят, что они друзья, а настоящих друзей один-два, а больше вряд ли. Я старше тебя и поопытней, так что уж поверь…

— Хорошо, а как ты определяешь: кто друг, кто приятель?

— Однозначного ответа здесь нет, тема обширная, но если вкратце, то приятель — это тот, который будет с тобой, когда тебе хорошо, а друг — когда тебе будет плохо.

— Возможно, так и есть, — задумчиво согласился Верховцев, поднимая рюмку. — Значит, за дружбу?!

— Аминь! — подтвердил Джексон.

— Может, сходим в зал? — предложил Верховцев, когда они закусили.

— Что, на баб потянуло? — без излишней витиеватости спросил Джексон. — Что ж, сходи, посмотри, потом мне расскажешь.

— Да пошли вместе, — настаивал Верховцев.

— Знаешь, Олег, мое первое и основное правило: при посещении кабака никогда не оставлять без присмотра стол, пока на нем есть еще что пить и есть. Если, конечно, хочешь дойти до дома, а не очнуться голым, к примеру, в сортире. Такие случаи и раньше были не редкостью, а теперь… Отойдешь на секундочку, а тебе в рюмку колесико. Шаркнул — и готов, поплыл… Да что я гутарю — сам не хуже меня знаешь. Ну, а дальше по схеме: люди добрые тут как тут, под ручки — и повели, никто и внимания не обратит. То, что разденут — это мелочи по сравнению с тем, что уродом можешь стать — эти подонки ведь дозу не регулируют.

— Все, убедил. Но один не пойду. Кстати, ты рассказал о первом правиле, значит, по крайней мере, есть второе?

Джексон открыл было рот, чтобы продолжить лекцию о правилах личной безопасности при посещении кабаков, как дверь в подсобку с шумом распахнулась и туда ввалился Бельмондо собственной персоной. Он был мрачен и пьян. За ухом у него торчал пучок сельдерея, сочные листики подрагивали прямо против рта. В руке он держал граненый стакан с водкой.

— Рюмки не признает, — шепнул на ухо Верховцеву Джексон.

Бельмондо, не обращая на них ни малейшего внимания, со странным присвистом втянул носом воздух; листочки зелени затрепетали сильней и притянулись к ноздрям. С тем же присвистом он выпустил воздух и залпом осушил стакан. Листики отлипли от ноздрей, он откусил их и со смаком стал жевать.

— Эстет! — коротко и язвительно прокомментировал ситуацию Джексон. — Все свое ношу с собой.

Бельмондо очень нетвердой походкой профланировал в раздаточную, ухватил какой-то кусок мяса и лихо заработал челюстями. Оглядел обстановку безумным невидящим взором, подковылял к огромному баку с фруктовым напитком, стоявшему на двух табуретках. Недолго раздумывая, сунул туда голову и стал лакать из посудины, причмокивая и урча, как избалованный домашний кот.

— Чего это он там делает? — в недоумении спросил Верховцев.

— Не видишь? Они утоляют-с жажду, а заодно и харю полощут, — брезгливо пояснил Джексон.

Наконец Бельмондо отвалил от бачка, зацепив на ходу слегка подпитую раздатчицу, и вытер мокрую физиономию об ее некогда белоснежный халат. Почесал за ухом и заметно огорчился — закуси там не было — сельдерей, видимо, потонул в напитке. Тут его взгляд уперся в разбитый телефон, и в глазах окосевшего любителя свежей зелени отразились радость и просветление. Он поднял трубку и, подолгу целясь пальцем в цифры на диске, стал набирать номер. Чего-то там набрал.

— Борь, ты?! Бери мотор и в «Германию»!.. Я плачу… Да?! Ну, хрен с тобой!..

Кулаком на рычаг, и все по новой:

— Миш, ты?! Не узнал?! Сеня… Бери тачку и в «Германию»!.. Я плачу!.. Какой ты тупой: в «Германию» я сказал — в «Росток», значит! Не можешь?! Твои проблемы… Ну, хрен с тобой!.. (Удар по рычагу) Валька, ты, лярва?! Бери мотор и шуруй… Как это туфли потеряла, где?! Нажратая была!.. Я знаю… Ну, хрен с тобой!..

Бельмондо бросил трубку, забрал свой стакан и поперся в зал.

— Вернемся к разговору, — сказал Джексон, провожая взглядом кабацкого террориста. — Второе правило таково: никогда в ресторанах не заказывай напитка, в каждом из них найдется свой Бельмондо, который вымоет в нем свое мурло да еще харкнет. Всегда бери питье только в бутылках: лимонад, минералку, ну, и так далее…

Друзья опрокинули еще по рюмке и немного закусили.

— А знаешь, Жень, хорошо! — сказал Верховцев, разок обернувшись вокруг оси на стуле. — Когда в державе кризис, вокруг бардак и безнадега, такие дружеские посиделки, как бальзам на душу.

— Не спорю. Все наше нынешнее бытие — ни больше ни меньше — сумасшедший дом, а в сумасшедшей обстановке оставаться нормальным человеком оч-чень нелегко. Вот и ищет каждый отдушину, какую может, любую, лишь бы не свихнуться.

— А как ты думаешь: чем все это кончится?

— А никак я не думаю, — небрежно бросил Джексон. — Я не пророк и не астролог — прогнозами не занимаюсь и высокими материями голову стараюсь не забивать. Не то время, сейчас о самом простом мозговать надо — как выжить, как во всем этом дерьме не захлебнуться. Держава швырнула нас всех за борт, как шавок, — и плюхайтесь, барахтайтесь, кто как может. Кто выплывет, тот выплывет, а кто нет — изволь на дно, акулы сгрызут — им тоже чой-то жрать надо.

— Да, круто… — задумчиво произнес Верховцев.

— Круто, — согласно кивнул Джексон, — а что поделать — ведь с державой тоже сыграли злую шутку.

— Кто? — подался вперед Верховцев.

— Как тебе сказать… — Джексон сделал неопределенный жест руками. — История… Россия всегда дразнила остальных своими масштабами, мощью, а когда с кем-то не могут справиться физически, то подбрасывают идейку, можно сказать, гениальную, жутко похожую на святую правду. Ее вроде и претворить просто, а сделал — и вечный кайф тебе и твоим детям. Возьми идею построения коммунизма в отдельно взятой стране: как красиво все было на бумаге, а что вышло? А вышло, что мы имеем: полный развал всего и вся и вечная гражданская война. А в гражданские войны всегда гибнут лучшие с обеих сторон, а дерьмо, быдло по их трупам приходит к власти. Так и с нами случилось: заманчивая сказочка о райской жизни на поверку обернулась кровавой утопией. Но то, что случилось с Россией, это, так сказать, чепэ местного масштаба, бывают вещи и поглобальней…

— Что ты имеешь в виду?

— Не надо меня заводить, — предупредил Джексон, — а то я буду говорить долго и нудно.

— А-а, говори, — махнул Верховцев, — в кои веки встретились… Мне интересно.

— Тогда слушай. Аферой мирового масштаба мне видится возникновение христианства и превращение его в официальную идеологию мира.

— Ну и что в этом криминального? — не удержался Верховцев.

— Не перебивай, — недовольно поморщился Джексон. — Так вот, как известно, христианство зародилось в иудаизме, точнее, было отрыгнуто из него. А тебе не кажется странным, что новый завет Христа, основным постулатом которого является всеобщее равенство и братство всех людей и народов, базируется на ветхом завете, торе, главной идеей которого является богоизбранность, исключительность народа Израиля. Лично меня это настораживает. Тут мы и подходим к сути, которая нас интересует. Христианство осуждает и считает большим грехом ростовщичество, то есть дачу денег в долг под проценты. Есть такая библейская притча, когда Христос изгнал менял из храма. Ишь, как благородно! И настоящему христианину не позволялось этим заниматься, равно, как и красть. Ох, как заботился господь о нравственности христиан. Помнишь, какую брезгливость вызвала у нас старуха-процентщица Достоевского?

— А что ты имеешь против этого? — поспешно выпалил Верховцев. — Так устроен мир. Это способ жизни, на этом банки держатся…

— Правильно! — вскричал Джексон. — И я о том… Я бы еще понял эту хреновину, если бы смертным грехом было объявлено брать деньги под проценты, а не давать их. Ведь что получилось в христианском мире: христианам давать кому-то деньги под проценты нельзя, а брать можно. А не христианин мог давать взаймы, а кто в Европе был не христианин, а? Евреи! Их презирали, плевали в лицо, но брали, брали у них деньжата и постепенно вся финансовая система оказалась в их власти, а когда могущество Европы перекинулось в Америку, они взяли ее голыми руками. Ведь Америку сотворили немецкое трудолюбие, английская политэкономия и еврейский капитал. Вот истинные составные части марксизма, а вовсе не то, что потом написал об этом дедушка Ленин.

— Но ведь теперь христианство все это уже не запрещает, — вставил Верховцев. — Весь мир теперь этим занимается.

— Ну, во-первых, весь мир занимается тем, что берет, а дают только те, у кого есть, что дать. А есть деньги опять же у тех, кто занимается дачей в долг последние полторы тысячи лет, это во-вторых. И наследники тех, кто запустил христианам такую вот идейку, продолжают снимать пенки со всего мира по сей день.

— Жень, а ты не считаешь, что такие убеждения могут быть только у антисемита? — спросил Верховцев.

— Ни в коем разе, — возразил Джексон. — Более того, я хочу осветить тебе вторую сторону базирования христианства на иудаизме: она состоит в подсознательном признании евреев избранным народом. Обрати внимание, нет более страшного обвинения в области межнациональных отношений, чем обвинение в антисемитизме. Весь мир будет с равнодушием взирать, скажем, на то, как друг друга истребляют армяне и азербайджанцы, но какой подымется хай, если заденут евреев. Ну, а являюсь ли я антисемитом, то, скажу тебе прямо — нет. Любить их у меня больших оснований нет, но то же я могу высказать и в отношении к узбекам или киргизам, список может быть очень длинным. Ну, а работать с ними можно: у евреев есть ценное качество, которое мне импонирует — они не забывают делиться с теми, с кем работают — заработал сам, дай и другому. Я, можно сказать, поклонник их искусства, искусства жить: ведь чтобы человек сам себе на шею надевал хомут и при этом умиленно блеял что-то с благодарностью, для этого нужен настоящий талант.

Джексон отогнул манжет рубашки и посмотрел на часы:

— О, что-то я сегодня больно разговорчив, понесло в риторику…

— Все нормально, — сказал Верховцев. — А вещал ты действительно на уровне академических лекций, но это намного приятней, чем слушать пьяный бред Бельмондо.

— Только не надо оваций, — скромно ответил Джексон и, как бы оправдываясь, добавил: — видимо, внутренняя потребность высказаться присуща каждому смертному. Ты ведь знаешь, в каких кругах мне приходится вращаться: там говорят совсем на другом языке и на другие темы. И все же пора закругляться — мне рано утром на самолет.

Друзья встали и не спеша направились к выходу. В центре зала все тот же неугомонный Бельмондо пытался отбивать чечетку под задорную «славянскую» мелодию «Хава Нагила».

— Ну, Олег, давай прощаться, — Джексон протянул Верховцеву руку на улице. — Кто знает, когда теперь свидимся. Хороших тебе уловов!

— Ну, а тебе удачи в поисках сокровищ, — в свою очередь пожелал Верховцев.

Друзья улыбнулись и, пожав крепко, по-мужски, друг другу руки, направились каждый в свою сторону.

VI

Кто рано встает, тому и бог дает!.. Памятуя эту заповедь, друзья долго не отлеживались в Гениной хибарке, а спозаранку подтянулись к конторке по найму жилья. Явились задолго до открытия, но оказались далеко не первые — тут занимали очередь еще с ночи. Однако когда окошечко будки отворилось, толпа быстро рассосалась — желающим снять угол на текущий момент это убогое заведение решительно ничем помочь не могло.

— Ну, может, найдется хоть что-нибудь для двух невзыскательных мужчин? — голосом бедного родственника спросил Боб у работницы бюро. — Согласны на любую крышу, лишь бы не протекала…

— Ну, ничего нема, хлопчики, — ответила та. — Напряженка. Август — самый завал. В Сочи, Грузию никто не едет, боятся, все к нам… Потолкайтесь туточки на автостанции, хозяйки приходят, подбирают жильцов. Может, повезет.

— Слыхал, Боб, хозяйки подбирают жильцов, — уныло произнес Мироныч, когда они отошли. — Как тебе это нравится? А по моему разумению, должно быть как раз наоборот.

— В нормальной стране — да, а мы где живем, забыл?

— А Джексон, помнишь, уверял, бабки сами чуть ли не за руки курортников хватают, нарасхват разбирают. Раскатали губу…

— Устаревшая информация, — огорченно отмахнулся Боб. — Такое время — все меняется…

— И почему-то в одну сторону — худшую, — закончил его мысль Мироныч.

— Да-с, сударь, таковы паскудные реалии нашей жизни, и с ними хочешь — не хочешь, приходится считаться. А пока будем уповать на элементарное везение.

Они пересекли небольшую площадь и, усевшись на парапет в тени деревьев, решили перекурить. Невдалеке, метрах в десяти, в кружок стояла компания молоденьких девиц. Загорелые, раскованные, они что-то оживленно обсуждали и время от времени взрывались дружным хохотом, обращая на себя внимание прохожего люда. Одна из девушек, рослая, пышнотелая, накоротко стриженная блондинка, вдруг обернулась и, заприметив мирно дымящих друзей, задержала на них заинтересованный взгляд.

— Девушка, вас на минуточку можно? — совершенно неожиданно для Боба да и для себя самого вырвалось у Мироныча.

— А вы за минутку успеете? — насмешливым тоном поинтересовалась та.

Мироныч, поперхнулся дымом и невнятно проклокотал:

— Да я… да мы… собственно говоря…

— Что, рупор заклинило?

Она, покачивая бедрами, важно, будто пава, подплыла к ним и, чуть отставив ногу, подбоченясь, изваянием застыла в немом ожидании. Повисла затяжная пауза. Мироныч, подобно рыбе на льду, то открывал, то закрывал рот, не в состоянии выдавить, однако, ни звука. То ли не мог собраться с мыслями, то ли голосовые связки ни с того ни с сего отказали. Боб вертел головой, переводя взгляд с друга на незнакомку и обратно и наконец понял, что разряжать немую сцену в данной ситуации придется ему — у Мироныча, кажись, и в самом деле «заклинило рупор».

— Видите ли, мы хотели бы выяснить… В общем, не подскажете, как тут снять жилье?

— Ах, вот что! Понятно… — Она сделала шаг вперед. — Кстати о птичках, у нас в Симеизе принято так: когда даму приглашают к разговору, ей прежде предлагают сигарету.

— О, пардон, мадам, пардон, — засуетился Боб, протягивая ей пачку. — Плиз…

— Говорите по-русски — я понимаю… А ваше великолепное эсперанто оставьте для сопливых гимназисток, они на это клюют. — Она внимательно рассмотрела сигарету, слегка помяла ее длинными крупными пальцами. — «Элита», Рига… Прибалты, значит?

— Ваша эрудиция меня просто подавляет, — притворно вздохнул Боб.

— Приберегите комплименты для своей тещи, — она бесцеремонно взяла окурок из его пальцев, прикурила и присела рядышком. — Меня, между прочим, Ириша зовут. В своем кругу еще кличут Дюймовочкой. Похожа?

Ириша на пару секунд привстала, чтобы друзья могли явственней уловить взаимосвязь между ее кличкой и колоритным внешним обликом. Дюймовочка из нее была отменная: мощные крутые бедра, вызывающий бюст, полное отсутствие намека на талию, словом, матрена в стиле картин Рубенса…

— Ну, как из меня Дюймовочка, подходящая?

— Вашим друзьям видней, — дипломатично уклонился от ответа Мироныч.

— Ну, да. А вас, мужички, как звать-величать?

— Я — Боб…

— А ты Фасоль? — обратилась Ириша к Миронычу.

— Горох, — в духе вопроса отшутился Мироныч. — Только не царских кровей.

— А серьезно?

— А серьезно — Мироныч, но для вас можно и Константин.

— Вот и разобрались, — сказала Ириша-Дюймовочка и, помолчав, как бы размышляя вслух, протянула: — Значит, вам где-то приткнуться надо?.. Тяжелый случай. В это лето дикарей что саранчи налетело, такого еще не было.

— Что посоветуете? — спросил Мироныч. — Может, подскажете какой адресок?

— Да хватит ете — ете… Давай на ты — ведь познакомились. А посоветовать могу одно: вниз от брода, к морю не ходите — пустой номер. Там, в основном, санатории, а домов мало и наша местная знать обитает, они постояльцев не берут. Ищите повыше, ближе к шоссе, шансов больше.

— Да мы вчера уже облазили бог знает сколько, — сказал Мироныч.

— А вы как хотели, с корабля сразу на бал? Если конкретно с хозяевами не списывались — придется побегать.

Ириша пригасила сигарету и встала.

— Ну что ж, жельтмены, флаг вам в руки, дерзайте. Устроитесь — подгребайте вечерком на плац прописываться. Пару бутылок хватит. Я пью все — от самогона до «Наполеона». Там и продолжим теплое знакомство.

— Плац — это танцплощадка? — на всякий пожарный уточнил Боб.

— Так точно, моя радость, оно то и есть, — Ириша-Дюймовочка снисходительно-нежно, по-матерински, погладила Боба по голове. — Умца, твой дедушка, наверное, академиком был, а папа — капитан дальнего плавания. Плац у нас один и меня знают все. Обещаю — скучать не придется. Чао!

— Что ж, двинули, Боб, — промолвил Мироныч. — Здесь, под кипарисами, хорошо и приятно, но здесь мы ничего не высидим.

— Опять все по новой? Куда идти, ума не приложу. Тут так петляют улицы, что я уже запутался, где мы были, а где еще нет.

— Не паникуй, все равно победа будет за нами, — подбадривал его Мироныч. — Вон, видишь, люди с чемоданами к станции шагают, уезжают, значит. А раз уезжают, стало быть, места освобождаются.

— А, подожди!

Глаза Боба вдруг загорелись от какой-то неожиданной идеи. Он оставил друга и решительно направился навстречу молодой паре, спускавшейся по лестнице с баулами и сумками в руках.

— Простите, я так понимаю, вы уезжаете. А по какому адресу жилье снимали?

— На Звездной, дом три, — неохотно ответил мужчина.

— А где это?

— По лестнице подниметесь, упретесь в хозмаг, а там налево…

— Понято, спасибо, — он вернулся к Миронычу. — Пойдем один адресочек проверим. Улица Звездная, романтично, а? Авось что и выгорит.

На Звездной, три, металлическая калитка была распахнута, и они вошли внутрь. В глубине тенистого сада негромко играла музыка, заглушаемая отрывистым собачьим повизгиванием. Пройдя на звук по узкой бетонной дорожке, они увидели статную женщину примерно их возраста в легком ситцевом халатике, плотно облегавшем ее фигуру. Она, склонившись над железной бочкой с краником, выкрашенной в ядовито-зеленый цвет и служившей, видимо, резервуаром для воды, перемывала грязную посуду, которая внушительной горой возвышалась на самодельном столике из нержавейки. У ее ног резвились какая-то дворняга и толстая рыжая кошка с парочкой пушистых котят. Женщина мельком глянула на пришельцев и, не отрываясь от дела, спросила:

— С чем пожаловали, молодые-интересные?

— Вы хозяйка? — спросил Боб. — Жилье не сдаете?

— Надолго вам?

— Ну, так… — замялся Боб.

Дней на десять взять могу, не больше. Родню в конце месяца жду, устраивает?

— О, устраивает вполне! — сразу же ухватился Боб.

— Ну, идите посмотрите комнатку.

— Да что там смотреть, мы согласны, — в один голос ответили друзья.

— Нет, все же взгляните, — настаивала на своем хозяйка, — а вдруг не приглянется.

Они направились вслед за ней в небольшую беленую пристройку, заведомо предрешив, что всякие «вдруг» полностью исключаются — бесплодными поисками они уже насытились по горло.

Комнатка, которую показала им хозяйка, была, конечно, тесновата: две кровати, стоявшие почти впритык, журнальный стол, две тумбочки — ничего лишнего. Но главное — отдельный вход.

— Все в порядке, подходит, — бегло осмотрев обстановку, объявил Мироныч.

— По сравнению со вчерашней конурой интерьер просто царский, — добавил Боб.

— Тогда располагайтесь, — сказала хозяйка.

— Может, мы сразу и рассчитаемся, — предложил Боб.

— А-а, успеется…

Они по-шустрому сгоняли за вещами к местному рифмоплету и тут же вернулись обратно. Хозяйка все продолжала мыть посуду.

— Вчера вот погуляли неслабо, а мне теперь мой-разгребай, — посетовала она после знакомства с новыми жильцами.

— Да, сабантуй, видать, был на славу, — заметил Боб.

— Какой там сабантуй, — бросила хозяйка, — мужа на битву провожала.

— Куда, куда? — переспросил Мироныч.

— На битву за урожай. Куда-то в Казахстан на полгода военкомат загреб.

— Хреново, — протянул Боб. — Удовольствие невеликое.

— Идиотизм какой-то — мужика на полгода забирают, а ты тут плюхайся одна, как хочешь. Свой дом — не квартира, без мужских рук никак: то тут подлатать надо, то там что-то сломалось, да и вообще… Квасу хотите?

— Не откажемся.

Лена (так звали хозяйку) налила им по солидной кружке прохладного терпкого кваса и спросила:

— Ну что, теперь на пляж?

— Да, пора бы обмакнуть мощи в водицу, — ответил Мироныч. — Может, составите нам компанию?

— Тоже скажете, — сдерживая зевок, ответила Елена. — Для нас море, что для москвичей Третьяковка — и рядом, да не сходишь. Все дела, проблемы какие-то, хозяйство, как снежный ком с горы… На море ходим не когда хочется, а когда возможность выпадает. Вот сейчас с посудой разберусь, стирка, кур покормить надо, потом на работу…

— На работу? — переспросил Боб. — А где вы работаете?

— В санатории.

— Врачом?

— Да нет, послеоперационной сестрой.

— А что, в санаториях делают операции?

— Еще как. У нас ведь контингент — тубики, а туберкулез — дело нешутейное, от него, случается, и концы отдают.

— Да-а, — протянул Боб, — а я думал, в санаториях только шайбу наедают да балдеют от безделья.

— Теперь будешь знать.

— А что у вас еще интересного тут есть, кроме санаториев? — полюбопытствовал Мироныч.

— Симеиз — не Ялта, тут особо развлекаться негде: море, пляж, для романтиков горы, скалолазам раздолье… Да сами пройдитесь, увидите. Но на пляжах у нас посвободней, море почище. Ялта — муравейник, здесь поспокойней. Кто сюда приезжает в первый раз, в другие места потом в отпуск не ездит.

— Ладно, Мироныч, пойдем. Хватит смотреть на мир глазами Сенкевича и изучать по Лениным рассказам.

— Подстилку возьмите, вон на веревке; на голой гальке долго не поваляетесь, а лежаки у них там все разбитые, еще загоните занозу в одно место…

Друзья облачились в пляжную экипировку, захватили все необходимое и, попрощавшись с Еленой, по крутой дороге в бодром настрое не спеша пошагали вниз, к морю.

— Знаешь, нам, кажется, жутко повезло, — сказал Мироныч, — до сих пор не верится, что все так устроилось.

— А она ничего… — невпопад, рассеянно ответил Боб, думая о чем-то своем.

— Кто?

— Ну, кто-кто…

— Хозяйка, что ли? М-да…

— Я бы ей не прочь заняться. Мужика на полгода прибрали, думаешь, сидеть сложа руки будет?

— Да ничего я не думаю, жизнь покажет…

— Она ведь наших лет, а, Мироныч, как думаешь? — не унимался Боб.

— Не знаю.

— Ну, может, чуть постарше, не беда, — продолжал рассуждать Боб. — И потом, приводить никого не надо, я здесь, под боком, квартирант на законных основаниях…

— Ты всего расклада не знаешь, — остановил его Мироныч. — Умерь прыть, возможно, у нее; любовник уже есть, женщина ведь яркая, в соку. Другие нюансы могут быть, мало ли что… И потом не забывай: она — медик и к тому же сестра операционная.

— Послеоперационная, — поправил Боб, — но причем тут это?

— У таких женщин, насколько мне известно, специфическое отношение к нашему полу. Она наверняка мужских членов столько видела-перевидела, ей наши доблести во, до тошноты! А еще представь, когда при тебе изо дня в день полосуют тела человечьи и ты при сем хочешь — не хочешь: внутренности, кровь, капельницы… бр-р-р… Тут поневоле сдвиг в психике проклюнется.

— Страсти-мордасти, напужал, — озабоченно почесал Боб жиденькие волосенки на груди.

— И не думал. Просто обязан предостеречь по-дружески о возможных подводных рифах. Ты ж, как маньяк зациклился, глянь, сколько ласточек вокруг, стаями так и прут, только отстреливай, хочешь, очередями, хочешь — одиночными.

Они вышли на самую оживленную и, судя по всему, главную улицу поселка, по обе стороны которой в густой тени деревьев теснились бесчисленные магазинчики, лотки, киоски. Влившись в плотное шествие праздно гуляющих курортников, они стали частицей этого мира — мира безмятежных, пышущих здоровьем лиц, по-попугаячьи пестрых маек, широкополых сомбреро, разномастных очков от солнца, лениво жующих ртов, рельефных бицепсов и мужественных подбородков, эмансипированных дамских бюстов, вольно колышущихся в такт шагам их обладательниц, ветхих джинсов и изящных шортиков, укомплектованных стройными шоколадными ножками, возвышающимися над пьедесталами-каблуками босоножек.

По длинной бетонной лестнице с множеством разбитых ступенек они спустились к морю и оказались на небольшой площадке. Слева высилось облупленное здание спасалки, справа — билетная касса пристани, прямо — продолжением лестницы в море выступал причал, к которому как раз пришвартовывался белоснежный теплоходик. И в необозримую даль простиралась, играя живым бисером на солнце, морская гладь, которая кончалась, стало быть, там, где начинались берега сказочно-экзотической Турции. А здесь, на родной стороне, украшением побережья, безусловно, являлась громадная, причудливой формы, скала, величаво нависавшая над водой.

— Красотища! — воскликнул Мироныч, щурясь от ослепительного света. — Ты раньше бывал на Черном море?

— Один раз. Еще пионерчиком в Гудауты с предками ездил.

— А я, так впервые.

— Ну, пошли на пляж, жарит, окунуться пора.

— А что-то купающихся маловато, — заметил Мироныч. — Смотри, один, два… странно…

И в самом деле, несмотря на изнуряющую жару, народу в воде было, на удивление, немного. Отчего бы? Друзья прошли на территорию пляжа, заплатив по двугривенному сухонькому старичку в старомодной парусиновой кепке. Тот сложил мелочь в картонную коробку и, чопорно кивнув, протянул им входные билеты.

— Все правильно, — сказал Боб, — за удовольствие надо платить, иначе кайф не прочувствуешь. Все бесплатное мне кажется почему-то ненатуральным, эфемерным, как мыльный пузырь — ни в руки не взять, ни в карман положить. Вот в туалетах платных даже ссытся слаще, не замечал?

— Исходя из твоих рассуждений, профессиональные проститутки должны быть намного слаще бесплатных жен. Но знаешь, многие мужики, которые имели с ними дело, утверждают как раз обратное.

— А кто тебе сказал, что жены для своих мужей бесплатные? — усмехнулся Боб. — Это самые дорогие для них женщины, не знаю уж как в духовном, но в материальном смысле точно.

— Может, ты и прав, но хватит дискуссий, сейчас мозги потекут по затылку. Давай найдем свободное местечко и рухнем.

Не без труда в плотной массе тел они отыскали пятачок, расстелили подстилку и, сбросив одежды, поспешили в море.

Море таило сюрприз.

— О-хо-хо! — трубно взвыл Боб уже через секунду, чуть ли не на полкорпуса вынырнув из воды, словно его вытолкнула какая-то пружина. Своими движениями он напоминал человека, нечаянно угодившего в яму и пытающегося из нее выкарабкаться. — В-во-дичка однако… пробирает…

— Ледяная… зараза… — отфыркивался рядом Мироныч.

— А-а-га-га-а, — стучал зубами дробь Боб, решительно ничего не понимая. — Как у нас на взморье хо-холодрыга, пра-правда?

— Выл-лазим?

— По-погоди, к-кажется отпускает. Если к-как на взморье, то выдюжим. Вы-вы-все, я, кажется, привык. Ух, да-да-даже хорошо.

— И я вроде адаптировался. Что ж, чуток поплаваем, не посрамим честь Балтики.

— Не посрамим, только в толк не возьму: перед отъездом слушал «Маяк» — вода у берегов Крыма двадцать два — двадцать четыре.

— Хм, сказал… от силы десять будет, не больше. — Ну, может, четырнадцать…

Друзья немного еще подергались и вынуждены были ретироваться — стальной холод купели клещами ломал их бренные незакаленные тела. Зато на суше влага испарялась прямо на глазах, они моментально обсохли, а прокаленная галька приятно пожигала через подстилку. Согревшись, они стали присматриваться к окружающей обстановке — сечь, что называется, поляну.

— А ласточек-то навалом, на любой вкус, только снимай, — сделал заключение Мироныч.

— Так-то оно так, — вздохнул Боб, — только в этой каше не разберешь, сами они тут или при ком-то. Соваться наугад не стоит, а то и влипнуть недолго.

— Ищите и найдете! Видишь, вон тех двоих в одинаковых плавках? — спросил Мироныч. — Я уже давно за ними наблюдаю. Вольные стрелки… Наверняка шныряют по пляжу в поисках дичи: к одним, гляжу, подмахнули — отлуп получили, к другим — аналогично, сейчас вот в нашу сторону катят.

Боб тоже подметил уже этот дуэт пляжных шнырял, шарящих откровенными липучими взорами по незащищенным прелестям прекрасного пола. Оба они были энной молодости с сильно обредевшими шевелюрами, однако их подтянутость и спортивного вида фигуры несколько смягчали общее удручающее впечатление от потертого облика этих курортных ухарей. Оказавшись совсем рядом, те сделали вираж и подрулили к трем девчушкам, увлеченно листавшим какой-то журнал мод.

— Как ты думаешь, Вася, — начал токовать один из них, — в каком благословенном городе могут жить такие красивые девушки?

— Я не знаю, — ответил на это тот, которого назвали Васей, присаживаясь на корточки подле девчат. — Я не экстрасенс. А мы сейчас сами у них спросим. Девочки, а, девочки: какой город обязан счастьем иметь таких жительниц?

Ответа не последовало.

— Нет, Вася, девочки не хотят открывать тайн своей прописки. Может быть, они назовут нам свои прелестные имена?

— Девочки назовут свои имена? А? — снова обратился к ним с вопросом тот, кто был не Вася.

Лишь одна из троих на миг подняла голову, окинула коротким презрительным взглядом назойливых прилипал и снова уткнулась в журнал.

— Плохие дела, — сказал тот, кто был Вася, положив руку на плечо товарища. — Девочки, оказывается, глухие или у них от жары языки отнялись.

— Тогда я им могу посоветовать обратиться к лору, — подхватил напарник. — Обязательно сходите, а то свое счастье провороните. Пойдем, Вася…

И они двинули дальше, а одна из девушек довольно внятно бросила вдогонку:

— Гуляй, Вася, гуляй… Счастье мне, тоже, объявилось.

— Мотай на ус, Мироныч — лобовая атака тут не проходит, — прокомментировал Боб эпизод съема, — нужен другой маневр.

— Вижу. Ну, мы этот вопрос обкашляем после на парт-ячейке, а сейчас на дрему тянет, жуть.

— Что ж, давай подремлем, идея дельная, прошлую ночь, считай, не спали.

Они очнулись, когда солнце уже закатывалось за скалу и половину пляжа покрыла тень, а вокруг заметно опустело.

— Сколько натикало? — спросил Боб.

— Скоро шесть.

— Ни фига! — присвистнул Боб. — Почти четыре часа продрыхли.

Они пошли домой, прихватив по дороге по крупному арбузу в овощном ларьке. Подойдя к калитке, они удивились, услышав в саду музыку и чьи-то громкие голоса, переглянулись — хозяев ведь быть не должно, а других жильцов они не держали. Под навесом летней кухни, за столом, расположилась троица незнакомых парней — шла обыкновенная прозаическая пьянка. Не замечая вошедших, двое, что-то наперебой горланя, чокались стопками, третий, безнадежно отрубившись, мирно спал, сложив голову на скрещенные, разрисованные морскими якорями и бабами в неглиже, руки. Рядом с собачьей будкой, сотрясая расплавленный от дневной жарищи воздух, голосила акустическая колонка.

Наконец присутствие друзей было обнаружено; сидевший к ним лицом светлоглазый курчавый шатен поднял голову и спросил:

— Кого ищем, корешата? Рассказывайте, как на духу.

Взгляд у него был трезвый, голос спокойный, ровный.

— Да мы здесь вообще-то комнату снимаем, — помедлив, ответил Мироныч.

Шатен, видимо, ничего не расслышал, дернул за проводок — колонка чихнула и заткнулась. Он снова повторил вопрос, Мироныч повторил ответ.

— Все ясно, — протянул он, обращаясь к собутыльнику. — У Ленки жильцы сменились. А где сама, на работе?

— Да вроде бы.

— Ну, подсаживайтесь, что стоите? Будем знакомиться. Славик, возьми на кухне с полки родные-граненые.

Тот, кого назвали Славиком, попытался подняться, но пошатнулся и снова плюхнулся на скамью:

— Сашок, я вже готов, надо уползать.

— Ну, смотри.

— Смотрю. Еще заход, и я, как Коготь, — промычал Славик, показывая мутным взглядом на спящего, — а тада моя Зоя притащится, развякается, на хрена это надо? А? Лучше уж почапаю, хоть вензелями…

— Когтя заберешь? — спросил Сашок.

— Нехай лежит, за его пищать нихто не будет, Лариска свалила в Киев, в командировку.

— Добро.

— Усе, я отчалил по волнам навстречу хмурому рассвету, — сказал на прощанье Славик, нетвердой походкой покидая застолье. — Привет своей Зое.

Он умелся, а Сашок, проводив его взглядом, обратился к друзьям:

— Там, на кухне, посуда, притяните. Мне топтаться тяжело, инвалидом намедни заделался.

Он хлопнул ладонью по колену левой ноги и только тут они приметили, что она обута в массивный гипсовый валенок. Рядом за лавкой лежали костыли. Друзья обменялись вопросительными взглядами, Боб сходил за стаканами. Сашок наполнил их чуть ли не до краев густым красным вином из бутыля, себе плеснул остатки водки.

— Меня зовут Александр, в общем Саша, жену мою Ленка, ну да вы знаете…

Боб и Мироныч назвались. После обмена рукопожатиями Сашок поднял стакан:

— За знакомство!

— За знакомство!

— Хрупайте, не стесняйтесь, — сказал Сашок, когда все выпили, — вот салат нарубил, инжир, хлеб, сало берите домашнего копчения… Больше ничего не сварганил, не могу, нога болит, ломит зараза! Вот выпил немного — вроде отпустило.

— А жена говорила утром, что на сборы тебя проводила, — сразу переходя на «ты» сказал Мироныч, — а ты уже здесь, ну даешь!

— Да еще с признаками боевого ранения, — подхватил Боб, — никак, в переделке побывал, и когда только успел.

— Хм, в переделке, — Сашок загадочно улыбнулся каким-то своим мыслям. — Не говорите, парни, сам себе удивляюсь. Впрочем, что удивляться: нажрались, а по пьянке чего не случиться.

— А что, на сборах теперь наливают? — шутливым тоном осведомился Боб. — Вот не знал, что наша армия родная краснозвездная уже так перестроилась.

— Да какие там к черту сборы, балаган! Похватали, кто под руку попался… Из Ялты вчера должны были в Симферополь отправить, ждали транспорт — не пришел. Что делать, торчать в ихней казарме? Ни хрена! Вечером сквозь забор и компашкой в кабак просаживать деревянные. Вмазали, конечно, капитально, ну, и я снял там одну… Куда вести — хоть в парк тащи под пальму! Вдруг мысля прострелила: что я теряюсь — наш же «Проворный» в порту на приколе…

— Что за «Проворный»? — перебил его Мироныч.

— Судно. Я ж в море хожу, рыбачу, прибрежный лов.

— Большое судно? — поинтересовался Боб.

— Да какой там… Старый утюг, развалюга, арендуем у одного рыбколхоза.

— Значит, ты рыбак? — сделал удивленную мину Мироныч. — А я считал, шофер: жена как сказала — на уборочную забрали, сто процентов думаю: водила!

— Вообще-то я кок по специальности…

— Кто-кто? — не врубился Боб.

— Кок — судовой повар. Я семь лет в торгашах отходил, на банановозе. Меня и на сборы оприходовали котловым, харчи готовить. Понятно?

— Предельно, — отозвался Боб. — Ну, а что дальше: потащил ты ее на судно…

— Пришли мы с мочалкой в порт — «Проворный» на месте. Славик как раз на вахте. А там причал высокий, стена такая, можно по лестнице специальной спуститься, а можно и спрыгнуть, метра три с гаком будет. Ну, я поддатый прилично, перед бабой надо ж выпендриться; что-то не рассчитал, прыг-скок и вот двойной переломчик — распишитесь в получении. Вместо каюты оказался в больнице, вместо сеанса секса приобрел костяную ногу.

— Главное, член не сломал, и ладно, — философски изрек Боб, — а с остальным смириться можно.

— Исходя из принципа: «найди в плохом хорошее» — согласен. К тому же, и со сборами вопрос сам по себе закрылся, комиссовался подчистую. А что, плохо? Посижу пару месячишек на больничном, чем не отпуск? Все лучше, чем в ссылке батрачить, на х… оно мне упало?! Банкуй, Боб!

Боб налил из бутыля в стаканы:

— Вино — сказка, такого никогда не пивал.

— Из шелковицы, полезно для крови, — пояснил Сашок. — Я и сам его предпочитаю другим. Но сегодня у меня кайф мимо кассы, не берет. Пили вроде поровну — Коготь и Славик сломались… Видимо, шок не прошел. Когда на палубе хряснулся, сознание даже не потерял и боли вначале не было. Еще и сам поднялся, представляете? Чувствую, что-то случилось, что-то не так, а что — не пойму. А потом как скрутило под коленкой — слезы ручьем, небо в овчинку… Хорошо, деваха не курвой оказалась — скорую вызвала.

— Давай за тебя, — предложил Мироныч, — чтоб поскорей срослось.

— Не возражаю, — Сашок опорожнил стакан, вытер ладонью губы. — Ну как там, на море?

— Все нормально, пляж неплохой, — ответил Мироныч.

— Только водичка, мы не поняли… — добавил Боб.

— Холодная? Низовка пошалила.

— Что за низовка? — спросил Боб.

— Ветер такой хитрожопый: срывает верхние прогретые слои воды, слизывает, а нижние, холодные оказываются сверху. Через денек, два все будет о'кей. Подруг на вечер сняли?

— Да мы сегодня как-то не собирались, — замявшись, сказал Мироныч. — Пристреливались больше.

— Пристреливались… — Сашок обвел их взглядом и рассмеялся. — В таких делах снайперская точность не требуется. Существуют десятки способов съема и все проще пареной репы.

— Например? — с любопытством спросили друзья.

— К примеру, такой… С колодой картишек подчаливаете на пляже к девочкам. Оптимальный вариант — вас двое — их двое. Если их будет больше, скажем, три, одна остается не у дел и все может испортить: не захочет вечер коротать в одиночку и будет мутить остальных. А если увяжется с вами, наверняка окажется той паршивой овечкой, которая все стадо портит. Пусть уж лучше их будет четыре: две с вами, а две других орлов найдут. Ну вот, подходите, значит, две-три фразы ни о чем, а потом спрашиваете: так мол и так, не составите компанию в картишечки перекинуться, мол, знаем интересную игру, но вдвоем в нее не играют, нужно еще пару человек. Процентов девяносто сработает! Ну, а там картишки разбросали, слово за слово, дело само покажет, кто кому приглянулся. Назначаете на вечерок встречу, а дальше дело техники. Для страховки с таким же маневром подкатываете к другим и назначаете им свидание на минут двадцать позднее; если первые не пришли — придут вторые, а пришли, нормалек, в бой!.. У нас каждый год в июле ребята-москвичи отдыхают, так они по такой схеме только и действуют и, говорят, срабатывает безотказно.

— А куда их вести после, не подскажешь? — поинтересовался Боб.

— Конечно, можно и сюда приволочь без лишнего шума, но москвичи делали по-другому: надувные матрацы под мышку, пару бутылок, закусь, музычку, и в горы! У них там где-то экзотичное место облюбовано, «поляна любви» называется. Ребята — романтики, на природе, говорят, и кайф от секса другой.

— В горы пока дотащишься, вымотаешься вдрызг, забудешь, зачем пришел, — заметил Мироныч. — К тому же в темноте, да не зная броду, и шею свернуть недолго.

— Они ж не тащатся на верхотуру, на гребень, — Сашок сменил положение травмированной ноги, болезненно поморщился. — Надо просто перейти через шоссе, чуть подняться, а там плато, заросли… Минут двадцать ходьбы — и все дела. Без фонарика, конечно, не обойтись.

— Интересно, — хмыкнул Мироныч. — Возьмем этот вариант на вооружение.

— Только со спиртным порасчетливей, — предупредил Сашок. — Сейчас девки лихие пошли, пьют все и помногу. Им побольше заправляйте, себе поменьше. Увлечетесь, будете пить на равных — хана, третья стадия контакта вам обеспечена.

— Что за третья стадия? — беспокойно заерзал Боб.

— Когда наш брат пьет с женщиной, имея конкретные намерения, он, он… — Сашок замялся, подбирая подходящие слова. — В общем, здесь возможны три стадии этого процесса: первая — когда мужик выпил и трахаться еще в состоянии, вторая — когда выпил, но трахаться уже не может и третья — это когда он упился так, что его самого впору трахать. И грань между этими стадиями зыбкая, так что смотрите; москвичи мои однажды здорово влипли, нажрались — очнулись в одних плавках. Маг у них тогда унесли, часы, шмотки…

— Печальный факт, — сочувственно буркнул Боб.

— Вот и я говорю: никто от этого не застрахован. Русский мужик по натуре ужасно безалаберный — ни выпить, ни блядануть толком не умеет: пьет — так до синих соплей или до белой горячки, блядует — так до триппер-бара или до развода. Ну, вам развод не грозит, вы, видать, не женатые, а от заведения, тьфу-тьфу, упаси господь.

Сашок еще раз налил в стаканы:

— Ну, еще по одной и я пошел. Нога ноет, надо полежать, отдохнуть, пока Зоя на работе…

— Почему Зоя? — удивленно спросил Боб. — Жену твою ведь Лена зовут, а ты Зоей называешь, и Славик, что ушел, тоже Зоей звал…

— У него Зоя, у меня Зоя, и у Когтя тоже Зоя, — усмехнулся Сашок. — Вы женитесь, и у вас свои Зои заведутся. Все они Зои, хотя имена в паспортах у них разные. Зоя — это сокращенно змея-особо-ядовитая. Это только в сказке лягушка превращается в прекрасную женушку, а в жизни все происходит наоборот: лапушки-невесты превращаются, эх… выпьем!

— Бальзам! — блаженно закатив глаза, выдохнул Мироныч и поставил на стол пустой стакан.

— Воистину бальзам! — подтвердил Боб, отправляя в желудок порцию напитка. — Такого, наверно, и в раю не наливают.

— Вы пейте, сколько хотите, не стесняйтесь. Это добро в доме пока не дефицит, — напоследок сказал Сашок и отправился почивать.

— Да, Боб, обломилось тебе за хозяйкой приударить, — глядя ему вслед, промолвил Мироныч.

— Что делать, жизнь мудрее нас, — развел руками Боб, — и надо стойко принимать капризы ее раскладов. И потом, Сашок — клевый парень, субъект весьма неординарный…

— Увы, клевость и неординарность еще не гарантия от рогов, и умные головы их получают: академики, министры и просто рубаха-парни…

— Незавидный удел для женатиков, — покачал головой Боб. — Моя ситуация безнадежно осложнилась, а жаль…

— Чем бы утешиться? — стал размышлять вслух Мироныч. — Пойти побродить?.. Слушай, мы ж вроде как на танцы собирались?..

— Да ну их к черту, — отмахнулся Боб, — для первого дня впечатлений хватит. Пляски от нас и завтра не убегут.

— И в самом деле, — согласился Мироныч. — Давай лучше похаваем арбуза. Я сто лет мечтал о хорошем арбузяке.

VII

С моря повеяло утренней прохладой, стало знобко, и тело, закутанное в кусок рваной парусины от пляжного грибка, еще сильнее скрючилось на жестком лежаке, тщетно пытаясь хоть как-то согреться. Но снова забыться уже не удавалось — узкие планки невыносимо давили ребра, от неудобной позы ныли спина и суставы. Обманывать себя было бесполезно: Аркаша потянулся и, сбросив полосатую материю, служившую одеялом, уселся, тупо глядя в бескрайнюю морскую даль. Прошла еще одна гнусная ночь и наступал такой же безрадостный день, не суливший ему, по-видимому, ничего утешительного. Уже неделю он стабильно был первым посетителем пляжа, а поздно вечером опять-таки становился последним.

Позевывая, он сложил тент и вместе с лежаком отнес его в укромное местечко неподалеку от пляжного пункта проката. Затем, захватив пластиковый мешок с оторванными ручками, он отправился в традиционный обход по всем злачным закуткам пляжа, где, если повезет, можно найти что-нибудь полезное — «бычки» сносных размеров, остатки хлебных батонов, не успевших заплесневеть, пустые бутылки… Это помогало хоть как-то перебиться с утра, а потом, как говорится, будет день — будет пища. Через час-полтора на пляж подтянутся любители «чистой воды», а ближе к полудню, на узкой прибрежной полосе начнется сущее столпотворение, и плотность жарящихся на солнце тел достигнет плотности шпротов в консервной банке.

Аркаше не нравилось это время дня — в чумной сутолоке, в эпицентре праздного и беспечного времяпровождения его индивидуальность растворялась на нет и он ощущал себя никчемным, потерянным, забытым всеми и вся… Правда, в этом адском пекле имелся и свой плюсовой момент: мужики, снимавшие разомлевших женщин, эти вольные стрелки вечно юного Амура, были щедры и великодушны, как помещики на батрацкой свадьбе. Аркаша подходил к такому, воркующему без устали в дамское ушко брюхатому кабальеро и вежливым, вкрадчивым голосом вопрошал: «Молодой человек, сигареткой не угостите?» Польщенный ухажер с явными признаками не первой свежести расплывался в улыбке, начинал еще пуще выпячивать грудь, одновременно подтягивая непослушно-упругое брюшко и снисходительным широким жестом «угощал» куревом. И Аркаша наметанным оком безошибочно мог определить, сколько сигарет можно взять из пачки: одну, две, три, — это зависело от разницы в возрасте между потертым ловеласом и предметом съема. Потом, учтиво кивнув, он скромно удалялся. Весь день этот жуткий котел кипел, бурлил, был в движении, одни пляжники уходили, их сменяли другие и лишь к вечеру многолюдье рассасывалось, все стихало. Тогда появлялась уборщица, если ее так можно было назвать — ведь прибирала она преимущественно пустую стеклотару — и начинала неспешный обход своих владений. За ней хвостом плелся здоровенный лохматый кобелина непонятной породы, а скорей всего, беспородный, и подъедал остатки пира своих двуногих неряшливых братьев старших. С исчезновением санитарной команды наступали сумерки, темнело резко, будто кто-то просто выключал свет, зажигая взамен на небосводе мириады звездочек различной яркости.

Ближе к полуночи пляж оживал вновь. Сюда сбредались разношерстные компании, любители ночного купания, влюбленные парочки без крыши над головой и прочие безликие типы с набором порочных наклонностей. Здесь на свежем воздухе вдохновенно пили водку, курили «травку», матерились, а то и предавались возвышенному чувству плотской близости в весьма нетрадиционных формах.

Такие подгулявшие компашки были ему по нраву, после них всегда оставалась уйма пустых бутылок, иногда перепадало и выпить. Однажды ему даже за так предложили девочку, но Аркаша вежливо отбрыкался — принципиально не хотел быть пятым, к тому же в хронически голодном состоянии сексуальный его инстинкт неузнаваемо притупился.

Среди подлунных посетителей пляжа встречались и штатные действующие лица. Так, еженощно в окружении трех-четырех джигитов здесь появлялся высокий вертлявый мужик в женском парике с белокурыми локонами и неизменно следовал в кабинку для переодевания, от нетерпения сбрасывая свои причудливые одежды прямо на ходу, оставаясь в конечном итоге в бюстгальтере и ажурных колготках. Джигиты вваливались за ним в кабинку, и она начинала скрипеть и плавно покачиваться. Словно в трюках Кио, Аркаша не мог уразуметь, каким образом размещалась там вся капелла. Вертлявый, как правило, вначале игриво повизгивал, но очень скоро идиллия заканчивалась: его почему-то принимались бить, парик и бюстгальтер с рваными колготками летели из будки в разные стороны, а вслед за ними оттуда вылетал и хозяин вещичек. Гурьба, обступив распластанное тело, мочилась на него и молча уходила. Любитель острых ощущений кряхтя подымался, напяливал парик на лысину, подбирал гардеробчик и плелся за ними.

Лишь к двум-трем ночи пляж замирал, и Аркаша мог спокойно ложиться почивать, до самого рассвета ежась от прохлады на своем лежаке.

…Утро выдалось урожайным, и его торба быстро заполнилась бутылками. Оставалось снести их к тарнику и дождаться его открытия. Правда, приемщик посуды давал Аркаше только половину положенной суммы, но что делать… Как-то Аркаша было запротестовал и ему тут же ответили, что для его стекла нет ящиков и, вообще, недвусмысленно предложили исчезнуть и не возникать никогда. Перестройка, кажется, вошла в решающую стадию — грабеж шел средь бела дня и некому было пожаловаться. Борьба за выживание стала суровой реальностью, давно перехлестнув масштабы газетных страниц. Как бы то ни было, но скудные рублики, вырученные на этом поприще, позволяли Аркаше продержаться от рассвета до заката.

— Стой, сука, попался! — неожиданный грозный окрик остановил его на привычном маршруте. — Вот кто, оказывается, наши бутылки ворует!

Аркаша повернулся. Пред ним предстали уборщица пляжа со своим чудовищным мерзким барбосом, который при слове «сука» почему-то оскалился и недобро лязгнул зубами.

— Ишь ты, выискался охотничек до чужого, — тетка перешла на визг. — А ну поставь сумку на землю и проваливай…

— Но позвольте…

— Не позволю! Живо ставь, и чтобы я тебя здесь больше не видела, падла.

И чтобы придать решительности разоблаченному похитителю стеклотары, добавила:

— Сщас зверя пущу — разорвем на портянки.

Пес продолжал грозно скалиться и по его морде было видно, что он не прочь распотешиться хоть сейчас. Аркаше пришлось повиноваться, он освободился от груза и, облегченный, позорно ретировался с пляжа. Вслед ему неслись страшная ругань и победный лай цербера.

«Все, это финиш, дошел до ручки, — думал он, невесело передвигая ноги. — Лишился единственного источника к существованию, можно попробовать, конечно, и в другом месте собирать бутылки, но и на ту территорию найдется свой хозяин. Я здесь никто, я — чужак! Город мечты оказался ловушкой, миражом, и отсюда надо уносить ноги. И чем быстрее, тем лучше: хоть на крыше поезда, хоть на крыле самолета, хоть пешком, но только быстрее, быстрее… К родным пенатам… Предки хоть повякают, пожурят, но никуда не денутся, примут блудного сына, откормят, а там почистим перышки, оглядимся… Еще не вечер…»

С такими мыслями в черепке и наличностью в размере девятнадцати копеек в кармане он подошел к дверям ближайшей столовки с робкой надеждой еще раз обмануть судьбу. Тут на раздаче и посудомойке работали молоденькие девчушки, практикантки пищевого техникума из Краснодара. Пару дней назад Аркаша познакомился с ними, бисером рассыпая комплименты и рассказывая невероятно-жалостливые истории о своей несчастной любви в духе репертуара «Ласкового мая». Девчушки сочувственно качали головами, растрогались и накормили его обедом. На следующий день новоявленный правнук лейтенанта Шмидта приперся снова, но заведующая выставила его вон и настоятельно порекомендовала впредь здесь не показываться и не отвлекать девочек от работы. Но голод снова привел его сюда — сейчас у него просто не было иного выхода.

Столовая открылась недавно, но народу набилось в зал уже предостаточно. Аркаша взял поднос и встал в очередь.

Миловидная девчушка приветливо улыбнулась ему:

— Что-то давненько не заходили.

Аркаша страдальчески посмотрел ей в глаза, молча взял со стеллажа стакан сметаны, ватрушку и все это в два приема отправил в рот и также молча поставил пустой стакан на место. Юная раздатчица зарделась, как роза на клумбе, беспокойно огляделась по сторонам, не заметил ли кто, и с укоризной во взгляде печально спросила:

— Чего будете?

Аркаша уперся взглядом в пустой поднос:

— У меня только девятнадцать копеек.

Она, вздохнув, положила на тарелку пару маленьких биточков, засыпала их перловой кашей, а сверху полила это сооружение топленым жирком.

— Надежда Кузьминична, тут полторы порции гарнира без ничего, — крикнула она кассирше.

— Дзенькую, пане, — благодарно бросил Аркаша.

— Мы сегодня последний день работаем, практика кончается, завтра уезжаем, — на прощанье сообщила она и принялась обслуживать других посетителей.

«Всегда хорошие люди куда-то исчезают, а плохие сами появляются из ниоткуда», — с горечью подумалось Аркаше.

На кассе на Аркашу косо посмотрели и буркнули:

— Восемнадцать копеек.

Аркаша положил себе еще кусочек хлеба потолще и отправился в конец зала за самый дальний столик. Обильно посыпал свою скромную снедь молотым красным перцем: последнее время ему приходилось есть всякую дрянь типа абрикосовых косточек, порченого винограда и подгнивших слив, подобранных в ящиках у овощного магазина, так что дезинфекция жгучей приправой была не лишней. Проглотив пищу за несколько минут, Аркаша вышел на улицу и запил завтрак водичкой из крана. Теперь, когда желудок получил свое и успокоился, можно было подумать и о спасении души.

Он шел вперед без цели и определенных планов и оказался на набережной у причалов морского вокзала. На фоне всех стоявших на приколе больших и малых судов безусловно выделялся белоснежный красавец-теплоход «Грузия». Трап был сброшен на берег и у него дежурил вахтенный. Рекламный плакат, расположенный рядом, сообщал, что этот лайнер совершает круизный рейс Сочи — Ялта — Сочи, а прочие справки и билеты в такой-то кассе.

Жгучая волна желания стать пассажиром этого рейса с головой захлестнула Аркашу, но мгновенно отхлынула, расставив все на места: всякие желания бесплодны, если нет средств для их исполнения. У Аркаши их не было и в помине, а в Ялту так хотелось! Там жила тетя Соня, мамина сестра, с мужем. Недельку-другую у них бы погостил, они, наверное, были бы рады: своих-то детей у них нету, отдыхай, не хочу! А оттуда добраться до Риги и проблем нет — надоел бы, сами билет взяли б! Эх, докарабкаться бы до Ялты…

— Послушай, друг, — обратился он к вахтенному, — мне б к капитану…

— На хрена?

— Хотел бы наняться на корабль. На любых условиях, кем угодно, мне б только до Ялты, хоть кочегаром, хоть носильщиком…

Тот скептически оглядел Аркашу:

— Во-первых, это не к капитану, а во-вторых, никто не нужен, ни кочегары и ни плотники, так что иди…

Все, его отшили! Аркаша, как затравленный зверек, заметался по причалу. В отчаянии он был готов лезть как крыса по якорной цепи в трюм.

— Что, в пассажиры набиваешься?

Аркаша встрепенулся. Рядом стояла солидная женщина бальзаковского возраста и смотрела на него с прищуром человека, облеченного определенными полномочиями. На ней был опрятный халат, на лацкане которого был приколот значок пароходства с надписью «Грузия». Пышную прическу венчала кружевная «корона», подколотая к волосам заколками. Аркаша смотрел на нее с отчаянием гипнотизируемого кролика.

— Мне обязательно надо в Ялту, — жалобно проблеял он, преданно глядя в глаза вальяжной матроне. — Единственная любимая тетушка тяжело больна, а я вот оказался в чужом городе, один, без средств. Так получилось…

Женщина понимающе ухмыльнулась:

— Да, в этом городе частенько остаются без средств, да так, что к любимым тетушкам потом не добраться.

— Вы абсолютно правы, город жуткий — подметки на ходу отлетают, — подхалимским голоском произнес кандидат в пассажиры.

Она как бы ненароком оглядела Аркашу сверху донизу, пожевала губами и совершенно неожиданно для него сказала:

— Ладно, чего не сделаешь ради больной женщины, так и быть, помогу. Я сейчас пойду получать продукты, будешь за грузчика.

Аркаша был готов прыгать от неожиданной удачи.

— Мадам, у вас доброе сердце, спасительница вы моя, — затараторил он. — Я ваш глубокий должник, но я отработаю, буду делать все, что скажете…

— Отработаешь, отработаешь, будь спокоен, — снисходительно заверила та, — а сейчас бери тележку и пошли. Главное, протащить тебя на борт, а там уже будет проще, куда-нибудь определим.

И она, не оглядываясь, пошла вдоль причала, а Аркаша, прихватив тележку, вприпрыжку покатил за ней…

…Конура, куда «определили» Аркашу, была нежилой каютой, приспособленной под кладовку. В ней находились столбики ведер, швабры, какие-то мешки с тряпьем, ящик с лампочками, дюжина свернутых матрацев. Несказанно обрадовал его действующий умывальник на стене. Весь этот интерьер как-то скрашивал иллюминатор с мутноватыми стеклами. Плотно перекусив пайкой из белого хлеба с сыром и парой яиц вкрутую, выделенной благодетельницей-буфетчицей, он с величайшим удовольствием растянулся на матрацах. Жизнь снова приобретала какой-то смысл. Замкнутый круг был разорван, теплоход держал курс на Ялту. Подумаешь, после закрытия буфета или бара, чем там заправляла его резидентша, он толком не выяснил, придется немного поработать. Наверное, заставит мыть посуду или что-нибудь таскать. Ничего, управится… Все это такие мелочи, самое плохое уже позади, уже завтра вечером — Ялта, а там тетя Соня пропасть не даст. Там на добротных домашних харчах да на фруктах он быстро отойдет, оправится от потрясений вынужденных скитаний и забудет свои несчастья, как дурной навязчивый сон. Правда, и это не последняя глава его похождений, потом его снова ждет дождливая сырая Рига, надоедливо зудящие предки, которые до печенок достанут, заставляя устроиться на работу, но так далеко заглядывать не хотелось. Приятно урчало в животе, слипались глаза…

Сколько продлилось забытье, Аркаша не знал, но было уже поздно — прямо в иллюминатор глядела большая круглая луна.

«Вырубился, проспал все на свете, — подумалось ему, — работничек хренов. Наверное, за мной заходили, да не стали будить, пожалели. Ну, ничего, одолжу у тетки деньжат — сделаю морячке презент, цветочки, еще что-нибудь…»

Угрызения совести прервал скрежет ключа в замочной скважине.

«Нет, все-таки не проспал», — Аркаша встал и шагнул к двери. После некоторой заминки в каморку проскользнула буфетчица и тут же закрылась изнутри. На ней был светлый махровый халат с красивыми красными драконами.

— Что, надо поработать? — с готовностью произнес Аркаша.

— Да, уж потрудимся на славу, — горячо дыхнув на него перегаром, пообещала она и, обхватив его руками за спину, с силой притянула к себе. В мягком лунном свете глаза ее горели страстным неуемным желанием и Аркаша понял, что она хочет не просто отдаться, а жаждет быть распятой, растерзанной на мелкие клочки в жестокой сексуальной расправе.

«Ну, что ж имеет право, — подумал он, — кто платит, тот и музыку заказывает. Эх-е, ублажу родную, благо работенка знакомая…»

Аркаша прижал ее к стенке каюты, привычным движением, не распахивая халат до конца, обнажил ей грудь и стал покусывать сосок. Массируя одной рукой ее грудь, вторую руку он запустил ей между слегка раздвинутых ног. Мясистый лобок, немного поерзав, удобно лег в ладонь и она тут же стала влажной. «Быстро потекла, подруга», — с гордостью за свой профессионализм самодовольно подумал Аркаша. Она же, слегка засопев, запустила свой юркий язычок ему в ухо, рука ее, дрожа, поползла по его животу к шортам, дернула молнию. Одно движение — и шорты с плавками оказались на полу. Затем с жадностью ростовщика ухватила она Аркашину мошонку, мягко сдавила и перебирая пальцами добралась до члена. И тут энергичные алчные пальчики замерли. Их ждал сюрприз — член не стоял. «Этого только не хватало, — самодовольство сексуальных дел гроссмейстера как рукой сняло. — Всего лишь неделю пожрал объедки да повалялся на улице и вот… укатали сивку крутые горки… Что-то теперь будет?» И сам себе же ответил: «А ничего, за борт ведь не выбросят. Чушь все это, издержки бродяжьей жизни: в Ялточке за недельку оклемаюсь и для проверки дам кому-нибудь бой местного значения…»

Между тем работница общепита зарычала, как львица, и стала с остервенением мять, крутить и дергать в разные стороны, словно рычаг переключения скоростей в автомобиле, Аркашину красу и гордость. Изрядно взопревший Аркаша собирал всю свою волю в кулак, концентрировался и напрягался, добросовестно пытаясь выправить печальную ситуацию, но его красавец только пускал липкие тягучие сопли, а вставать категорически не желал.

— Поцелуй меня в губы, — в голосе женщины появились разочарование и злость.

Аркаша, не мудрствуя, намерился удовлетворить эту прихоть.

— Да не в эти, дубина, — с досадой выдохнула она и с силой надавила обеими руками ему на голову.

Аркаша послушно покорился судьбе и безвольно сполз по ее животу вниз, упав на колени, попутно припоминая наставление отца родного, о том, что, если хочешь в этой жизни работать языком, а не руками, надо много и хорошо учиться. Аркаша внял этому совету своего родителя, и схожему с ним по смыслу, известному каждому школьнику наставлению вождя мирового пролетариата, и учился, учился, учился… И вот снова, кажется, предстояла работа языком, хотя, честно говоря, аппетита не было. Но это совсем не трогало его корабельную подругу — вконец взведенная желанием, она больно ухватила его за уши и притянула в промежность с такой силой, что он буквально носом раздвинул ее половые губы и уперся в теплую слизь органа.

— Ласкай там… Язычком… — жарким шепотом: потребовала она с нетерпением.

Уже одуревший от духоты и специфических запахов женских секреций, Аркаша приступил к исполнению своей миссии без всякого энтузиазма. Партнерша застонала и еще плотнее прижала голову Аркаши.

— Так… так, малыш, теперь полижи!

Аркаша, как обреченный подрасстрельный, сам себе роющий яму, старательно исполнял приказ, она задышала часто, прерывисто, со всхлипами. Безудержный маховик экстаза набирал обороты, непрерывные указания сыпались уже в форме армейских команд:

— Сильней! Еще сильней! Резче!..

Затем она, чуть отстранив его голову, попросила:

— А теперь нежненько-нежненько, самым кончиком поводи, поиграйся…

«Гляди ты, гурманша, — с отвращением подумалось ему, — дорвалась, сучара, до бесплатного, измывается…»

И все же он поигрался. Как только мог нежно. И доигрался — сластолюбивая его мучительница вдруг с ревом, как самолет на взлете, затряслась и, тисками сжав ляжки, чуть не задушила Аркашу. Словно горячая струя воздуха ударила ему в лицо, потом что-то хлюпнуло и мерзкопахнущее выделение по подбородку и шее стекло на грудь. Железные объятья ее ног ослабли и он, будто выплюнутый окурок, плюхнулся на задницу. С минуту буфетчица безмолвно простояла с закрытыми глазами, упиваясь остаточным кайфом, смакуя блаженные секундочки бабского счастья, а Аркаша лишь обалдело пялился на капельки пота, росой выступившие на ее бритом лобке.

«Все, граф Калиостро, сеанс закончен. Прожора-дракон сыт, а вы свободны», — с явным облегчением подумал он.

Наконец и его подруга пришла в себя. Она вздохнула полной грудью, поправила халат и, не глядя в его сторону, направилась к выходу, бросив на ходу:

— Завтра к обеду будем на месте. Утром принесу пожрать.

Замок щелкнул, как пистолетный выстрел, и Аркаша снова остался в одиночестве. Не в состоянии чего-либо соображать, он сунул башку под умывальник.

«Фу, отрава, — он прополоскал рот и брезгливо сплюнул, — лучше б вагон посуды вымыть, чем так… Ладно, все, билет отработал, а завтра уж мой черед джокера вытянуть…»

И с этой радужной мыслью он распластался на матраце и, поворочавшись, уснул беспокойным сном.

…В пункте назначения их прощание было немногословным. Буфетчица проводила его по трапу на берег. Аркаша хотел было рассыпаться в благодарностях за доставку, но она остановила его:

— Речей не надо. Если снова понадобится в Сочи — подходи: спросишь Тамару, меня позовут.

— А меня зовут Аркадий, вот и познакомились, как в французском анекдоте.

Тамара улыбнулась и протянула стопку бутербродов, завернутых в салфетку.

— Возьми на дорожку. Кто знает, как оно сложится…

— Ой, да напрасные хлопоты, — пытался отказаться Аркаша, — сейчас у родни откормят.

— Бери, бери, груз не велик, не переломишься…

И она, так-таки всучив ему пайку, не оборачиваясь, ушла прочь.

Тетя Соня жила совсем близко: надо было только пройти мимо трех, расположенных один за другим ресторанов и свернуть в узкий проулочек. Аркаша вошел в подъезд, который встретил его старательно выведенном на стене белой краской объявлением: «Мочиться строго запрещено!»

«И здесь кооперативные сортиры в опале, — с ехидством подумал Аркаша, — простой люд предпочитает писать в подворотнях».

Он взбежал на четвертый этаж и нажал на кнопку звонка. Никто не открывал. Постоял, нажал еще, — результат тот же. Разнервничавшись, он даже потарабанил кулаком по двери. Видимо, на шум открылась соседняя дверь и оттуда выглянула сморщенная старушка в строгом темном платочке.

— Молодой человек, вам кого?

— Я к тете Соне. Вот приехал… племянник ее…

— Нету их. Вчера уехали…

— Куда?! — с отчаяньем вырвалось у Аркаши. У него подкосились ноги и он сел прямо на ступеньку.

— Не докладывали, милок, не докладывали, — прошамкала старушенция.

— А когда… когда будут? — едва сдерживаясь чтоб не заплакать, тоскливо поинтересовался он.

— А кто знает. Видать не скоро, чемоданы большие были…

Все, ку-ку, приехали! Шлагбаум закрылся! Мрак, тупик, опять помойки… Тамарка как в воду глядела — бутерброды, ой, как пригодятся. Опять влип! Боже праведный, за что?!

* * *

Уже давно наступила осень, но в южном городе Синопе это как-то не ощущалось; дни по-прежнему стояли солнечные, жара и не думала отступать. В уютном, ухоженном парке, разбитом прямо перед дворцом, было не так душно, в тени оливковых деревьев и кипарисов веяло спасительной прохладой. В центре парка, у самого края бассейна с изумрудной водой, стояло массивное резное кресло из сандалового дерева, в котором восседал молодой человек с крупной курчавой головой и правильными чертами лица. Чуть прикрыв глаза, он, не мигая, наблюдал за ленивыми перемещениями своего любимца — серебристого осетра — единственного обитателя роскошного водоема. Лицо сидящего могло показаться непроницаемо-безмятежным, но его длинные пальцы безостановочно перебирали на коленях складки легкого одеяния, что выдавало внутреннее волнение и тревогу. Сказать, что молодой человек был знатен, значило не сказать о нем ничего — молодой человек был ни кем иным, как властителем могущественного Понтийского царства. Звали его Митридат VI Эвпатор.

Необычайно острый слух позволил царю различить чуть слышные шаги за спиной.

— Ты, Неф? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да, мой царь, — ответил тот и замер на месте.

Митридат сделал нетерпеливый жест.

— Докладывай, я жду.

Прислуга — телохранитель, молодой ладный вифиниец, преклонил колени перед повелителем и опустил голову, не решаясь заговорить.

— Что ж ты, смелей! — ободрил его царь. — Какие вести из порта?

— Великий царь, — ровным тихим голосом промолвил Неф, — свежих новостей пока нет — корабли из Боспора до сих пор не пришли. Смею предположить, их задержал сильный шторм, что был накануне, и до заката они прибудут.

— А я их ждал еще вчера, — Митридат раздраженно постучал пальцами по подлокотнику. — Ладно, ступай, Неф. Пусть позовут Ксанта, мне он нужен.

— Слушаюсь, мой царь, — и слуга, отвесив глубокий поклон, бесшумно удалился.

Через четверть часа Ксант, главный советник Митридата, предстал перед правителем. Это был один из немногих людей его окружения, которому умный и осторожный вождь доверял безгранично. Бездетный, умудренный опытом, семидесятилетний старец, друг его отца, был еще крепок телом. Его светлые, живые глаза излучали необычайную доброту и преданность. Завидев его, Митридат поднялся, почтительно приветствовал советника и, взяв его под руку, зашагал по дорожке вокруг бассейна.

— Я бы не стал тебя тревожить, Ксант, но отсутствие вестей из Боспора меня чрезвычайно беспокоит.

— Не скрою, Митридат, я тоже этим встревожен, — ответил советник. — Нет ничего хуже неизвестности.

— И все же, я думаю, слухи, распространяемые на базарах колхидскими купцами, явно преувеличены. Да, Перисад слаб, но чтобы допустить у себя восстание — не хочется верить. У него достаточное войско, чтобы подавить любой стихийный бунт.

— Мой царь, жизнь научила меня всегда готовиться к худшему, тогда лучший исход будет казаться подарком, — мягко заметил советник.

Лицо Митридата помрачнело, на скулах обозначились желваки.

— Итак, если слухи подтвердятся, для Понта это означает одно — война! Новая война…

— Война — это вооруженное действие против другой державы, Боспор же, мой царь, теперь твоя земля. Соглашение о его подчинении Понту утверждено и обратной силы не имеет, и если на Боспоре что-то и случилось, мы просто наведем там порядок.

В молчании они сделали несколько кругов и подошли к столику с яствами под старым ливанским кедром. Митридат взял из золоченой чаши персик, надкусил и положил обратно.

— Послушай, Ксант, — с грустью в голосе проговорил Митридат, — я правлю Понтом уже пятый год и все эти годы только и делаю, что без передышки воюю. Три последние года мы бились со скифами, отстояли свободу Херсонесу, теперь бы перевести дух, залечить раны, укрепить войска — так нет…

— Мой царь, что поделать, такова уж судьба, — глядя на него по-отечески теплым взглядом, произнес почтенный старец. — Даже удел великих покоряться предначертаниям своей судьбы. Звезды пророчат тебе властвовать долгие лета, но путь этот вовсе не будет легким — многие войны, лишения, предательства близких ждут тебя впереди.

— А что будет потом, в самом конце? — спросил Митридат.

— Конец у всех один, — ответил Ксант, не отводя глаз от проницательного взора повелителя, — а потому, осмелюсь заметить, велика ли разница, каковым он будет? Важно, чтоб он не был бесславным.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Митридат.

…А до рождества Христова было еще ровно сто семь лет и сто семь дней…

VIII

Щедро залитая солнечным светом, Ялта беззаботно нежилась под куполом безупречной голубизны неба. Троллейбус благополучно доставил Джексона на автовокзал. Выйдя, он достал очки с затемненными стеклами, неторопливо протер их и водрузил на переносицу.

— Товарищу куда ехать?

Джексон с ног до головы оглядел проныристого вида мужичка, вертевшего на пальце брелок с ключами, и сухо заметил:

— Товарищи обитают в Кремле и с транспортом проблем не имеют.

— Но вам-то ехать надо? — настойчиво допытывался мужичок, ничуть не смутившись.

— Мне надо. В Симеиз.

— Понято, — блеснул золотом рта прилипчивый извозчик. — За пятнадцать отвезу.

— За пятнадцать чего?.. Минут?

— Да нет, рубчиков…

— А что, в этом благословенном городке деревянная капуста еще в ходу? — с притворным простодушием поинтересовался Джексон. — А я-то думал, ниже турецкой лиры здесь не спрашивают.

— Рубли тоже идут, — вполне серьезно ответил частник, не понимая, что его просто разыгрывают. — Так поедем?

— Спасибо, товарищ, я пешком, — сказал Джексон и, поправив, на плече импортную спортивную сумку с Британским флагом, пошагал вниз по улице, ведущей к набережной.

Время приближалось к полудню. Город, окончательно стряхнув томное мимолетное оцепенение короткой летней ночи, уже бурлил, разогнав на полную мощь карусель праздного курортного бытия.

На знаменитой ялтинской набережной было оживленно, а стало быть, нескучно. Джексон позволил купить себе порцию пломбира и, полизывая покрытый шоколадной глазурью брусок, на ходу любовался ласкающим взор приморским пейзажем. Да и сам он в своем белоснежном облачении на фоне не шибко колоритных пальм вполне вписывался в этот пейзаж, не нарушая его нестрогой гармонии. И сознание этого факта тешило его самолюбие.

Какой-то расторопный фотограф, из числа тех, что промышляют здесь все светлое время суток, зафиксировал его в движении и предложил заплатить за удовольствие, оставив домашний адрес. Джексон вежливо, но твердо отказался.

— Понимаешь, мастер, — сказал он, — мой адрес — Советский Союз и поэтому снимок будет искать меня до пенсии, а до нее я вряд ли доживу.

Тут же подскочил другой фотограф и предложил запечатлеться рядом с восковой фигурой советского президента, но и тут случился облом.

— Не могу поступиться принципом — предпочитаю все натуральное, — последовал ответ.

Пройдя еще немного, Джексон решил присесть на скамейку и покурить. Рядом с ним под сенью деревьев, расположившись на раскладных стульчиках, дарила свое искусство народу бригада вольных художников. Молодые, импозантного вида люди, торговали готовыми картинами, сюжеты большинства из которых тяготели почему-то к сюрреалистической порнографии. Попадались, правда, и наспех сляпанные пейзажи. Кроме того, художники тут же за треть часа и умеренную плату малевали портрет любого желающего в карандаше. Джексон с интересом рассматривал экспонаты импровизированной галереи, но вдруг его взгляд скользнул по соседней скамейке, да так и застыл. На скамейке, по-индусски поджав под себя ноги и рассеянно глядя перед собой, восседал не кто иной, как Аркаша. Подперев одной рукой голову, он уныло, без энтузиазма жевал дряблую и явно немытую морковку.

— Юноша! Кто-то из нас двоих явно не в ладах с географией, — произнес Джексон, незаметно подсев рядом.

— Джексон! — подскочил на месте Аркаша, словно ему проткнули шилом шорты, а также скрытую тканью неказенную плоть. — Вот дела! Ты откуда?

— Откуда и ты, из чрева матери.

— Ну надо же! — ошалело глазея на приятеля, продолжал вторить Аркаша. — Встреча! Как в кино…

— Кино, всего лишь производная от жизни, учтите, юноша, наперед. И все-таки давайте разберемся с географией. Тут одно из двух: или вы не в Сочи, или я не в Ялте — кто-то из нас явно ошибся адресом.

Аркаша поднял на него жалобный, словно у побитой собаки, взгляд.

— Женя, не издевайся, ради бога. И без того тошно.

— Это заметно, — бросил Джексон, закуривая сигарету. — Видок-с у тебя отнюдь не генеральский. Что, сочинский общепит передумал произвести ваше величество в сан бармена?

Аркаша отбросил остаток обгрызенной морковки в кусты.

— Джексон, я жрать хочу, как последняя сволочь. Третьи сутки только подножным кормом харчусь, крохами перебиваюсь, разве что по помойкам еще не лазил. Скоро осатанею…

— Ну этого мы не допустим, — Джексон решительно встал. — Я на чужбине земляков не бросаю, пойдем!

Жадно глотая плохо прожаренный шашлык и запивая его пивом, Аркаша обстоятельно поведал приятелю историю своих злоключений вплоть до высадки в Ялте, закончив ее словами:

— Я мужик, но краснею, вспоминая, что меня заставляла делать эта корабельная фурия с замашками Екатерины второй. Нет, она не женщина, — людоедка, лучше гадом буду, под танк лечь…

На что Джексон резонно заметил:

— Да, достала тебя мадам, такую секс-машину чуть не угробила. Хотя все по делу — харчи и льготный проезд надо отрабатывать. Задарма в наше время и в сортир не пустят, можно только воздуха глотнуть и то не всегда чистого. За все остальное извольте платить.

Аркаша грустно согласился. Он допил пиво и принялся надломленной спичкой ковыряться в зубах.

— Сэр, если не секрет, ваши дальнейшие планы? — осведомился Джексон.

— Планы… какие там планы, — отмахнулся Аркаша. — Есть здесь у меня родня, седьмая вода на киселе, рассчитывал у них пристроиться, пожить, а их не оказалось, куда-то смотались, даже соседи не знают.

— Правильно, нормальный человек из Ялты летом сбегает.

— Да, но мне бежать некуда — бабок ноль, но и в Ригу возвращаться не хочу.

— Как же, уязвленное честолюбие… — Джексон положил на стол перед Аркашей червонец. — Вот тебе, несостоявшийся Корейко, подъемные на память о нашей встрече в субтропиках. Дерзай! Говорят, какая-то модная нынче американская рок-певичка с тридцатью долларами завоевала весь мир. Здесь, правда, немного меньше, но здесь и не Америка — народ попроще, лопухов побольше, женщины посердобольней, так что крутись, а мне пора. Мои доблестные квартирьеры меня, наверно, заждались?

— Кто это, Боб и Мироныч?

— Они самые, — подтвердил Джексон. — Если хочешь, проводи до причала, прокачусь до Симеиза на катерке.

— Джексон, у вас что, серьезное дело? — спросил Аркаша, когда приятель стал в очередь за билетом на теплоход.

— Серьезное, не серьезное — будет видно, — уклончиво проронил тот. — Скажу одно: запланированными глупостями я никогда не занимался.

Аркаша переминался с ноги на ногу, с тоской глядя на играющее солнечными бликами Черное море.

— Джексон, возьми меня с собой, а? — произнес он с трогательной нежностью в голосе. — Может, пригожусь.

— Аркашенька, милок, ты, видно, перегрелся на солнце. Я ведь сюда не б…й тискать приехал, мое предприятие совсем иного толка. Мне пахари нужны, землекопы, а не бойцы подъюбочного фронта.

Аркаша прикусил губу, в его черепке со скрипом заработал персональный компьютер. На небритом исхудавшем лице отражалась целая гамма тяжелых внутренних переживаний.

— Возьми! На любых условиях! Я буду пахать, обещаю! Клянусь моей мамой…

— Не трогал бы маму, — укоризненно сказал Джексон. — Лучше бы поклялся своей потенцией.

— Женя, не бросай, я буду делать, что надо, не подведу, — не отставал Аркаша.

— Это оч-чень интересно, — Джексон озадаченно почесал за ухом. — Стахановские заверения человека, не имеющего трудовой книжки. Аркаша, ты ж в жизнь не поднимал ничего тяжелей шариковой ручки. Ты хоть знаешь, с какой стороны к лопате подходить?

— Не пожалеешь, возьми, — не слушая его, продолжал скулить Аркаша. — У меня такое положение, деваться некуда. Не на панель же идти.

— На панель идти скверно, — согласился Джексон. — Да и лавров тебе в таком виде там не снискать, тебя ж, как помойного кота, неделю отмывать надо.

И все же последний аргумент просителя, вероятно, сломил его сомнения.

— Ну ладно, беру с испытательным сроком, чуть что, и… А где ж твои пожитки?

Аркаша невесело развел руками и показал полупустую драную котомку:

— Все мое ношу с собой.

Джексон уже и сам понял, что вопрос был излишен.

— Два до Симеиза, — сказал он в окошко кассы, когда подошла его очередь.

* * *

— Ну, что там? — нетерпеливо полушепотом промолвил Перисад, испуганно вжимаясь в трон.

Один из тавров, охранник, осторожно подошел к окну:

— Царь, нашей страже удалось оттеснить рабов от ворот дворца. Бой сейчас идет в парке.

— А что творится в другом крыле дворца? — В голосе Перисада появилась слабая надежда. — Стратег Диофант, он еще держится?

Тавр, укрываясь щитом, насколько мог, высунулся в окно:

— Я вижу Диофанта, он сейчас бьется у колоннады. Позиции не сдает, его бравая дружина режет рабов, как свиней.

— Кажется, боги благосклонны к нам, — облегченно вздохнул Перисад. — Старый Диофант не знает страха, как будто Ника живет на острие его меча. Ничего, если так пойдет и дальше, мы удержим дворец до утра, а с рассветом бунтари потеряют все свои преимущества. Мы сможем собрать остатки гарнизонов, которые в руках Диофанта станут непобедимой силой. И через несколько дней наступит возмездие: рабы сами приведут нам своих зачинщиков и главарей.

Словно в подтверждение своих слов, царь чихнул, голова его дернулась вниз и в тот же миг все в оцепенении замерли — стрела со стоном вонзилась в спинку трона и запела оперением злясь, будто змея, которая хотела ужалить в прыжке да промахнулась. На сей раз фортуна пощадила Боспорского монарха; смертоносный наконечник торчал как раз в том месте, где секунду назад находилось царственное чело.

— Тавры, закройте все окна щитами! — в ужасе завопил Перисад.

Те гурьбой побежали выполнять приказ наместника великого Митридата. У трона осталась лишь двое из них и горстка самых преданных рабов, которые тоже были при оружии в этот тяжелый час.

— Савмак, послушай меня, — горячо прошептал на ухо молодому, статному, с утонченным лицом поэта, рабу, другой невольник, дряхлый старец, служивший при кухне, по имени Улифас. — Румейдор не может взять дворец. Он собирается отходить и начать новый штурм днем.

— Старик, — губы Савмака почти не шелохнулись, — выскользни из дворца ящерицей и передай Румейдору, что завтрашнего дня у нас не будет. Пусть соберет все силы и начнет решающий натиск быстро, как только сможет, мы же ударим изнутри. Мы готовы!..

Улифас молча кивнул и с прытью, свойственной юнцу, тут же незамеченным исчез из зала. Савмак сделал неуловимое движение назад и приблизился к одному из рабов.

— Зеттар, собери всех наших за дверями и будь наготове: как только услышите боевой клич и шум боя — врывайтесь!

Зеттар, высокий жилистый египтянин, со строгим, будто вытесанным из камня обличьем, не ответив ни слова, тоже бесшумно покинул тронный зал. В суете напряженной обстановки и это осталось без внимания.

— Ну что там, что там? — голос Перисада выражал бесконечное нетерпение.

— Скоты отбиты от дворца, — отозвался один из тавров, возглавлявший охрану. — Но, по-видимому, безумцы собираются кинуться вновь. Уже совсем темно, но я вижу их передвижения по парку.

— И вправду, безумцы, — мстительно ухмыльнулся Перисад. — Воистину, когда боги хотят наказать кого-то, они лишают его разума. Эти несчастные, видно, не хотят дожить до восхода солнца. Что ж, понятно, шакалы всегда боялись яркого света.

И вновь рой стрел градом забарабанил по щитам и один тавр, пораженный прямо в горло, замертво рухнул на пол.

— Слово царя, каждый павший мой воин будет отмщен! — заголосил, переходя на визг, Перисад. — Изменников ждет страшная кара, клянусь!.. Сгною всех! Изжарю живьем!..

Потрясая кулаками с пеной у рта, он так вошел в раж, что не сразу сообразил, что происходит вокруг него. А в его зале уже вспыхнула отчаянная схватка, заглушаемая стонами и криками снаружи дворца. В десяти шагах от него упал первый сраженный тавр, за ним еще один и тут двери в залу распахнулись и в помещение, бряцая оружием, ввалился отряд вооруженных дворцовых рабов во главе с Зеттаром.

Лицо Перисада исказилось бешенством:

— Кто звал вас сюда, дети шакалов! Вон за дверь!

Рабы в нерешительности замерли. Возникло замешательство; тавры, застигнутые было врасплох и прижатые к углам и окнам, воспряли и стали было заученно перемещаться, чтобы взять в плотное кольцо своего властителя, отсечь его от внезапно нагрянувшей опасности. И тут Савмак, любимый раб Перисада, с малолетства взятый во дворец и взращенный под попечительством царя, свершил непредвиденное; он, неотлучно пребывавший при правителе и обычно находившийся за троном, решительно выступил оттуда и коротким греческим мечом ударил Перисада в грудь. Клинок пронзил тело по самую рукоятку, Перисад прогнулся от невыносимой боли, сдавленный крик заклокотал в горле умирающего монарха. «Ты… ты…» — только и смог выдавить он. Левой рукой царь судорожно вцепился в диадему на своей груди, правой пытался вытащить меч. Савмак резким движением высвободил свой меч, при этом отрезав несколько пальцев своего господина и для верности нанес еще один глубокий удар в живот. Кровь пошла горлом, тело Перисада обмякло, мешком сползло на трон — все было кончено. Пораженные увиденным, тавры даже не шелохнулись, точно окаменевшие изваяния, они застыли на местах, не в силах издать и звука. Савмак свободной рукой схватил диадему и дернул со всей силы. Зловеще-красный от бликов свечей и зарева пожаров ее камень коротким отблеском полоснул по глазам воинов, массивная цепь впилась в шею мертвого царя и лопнула, как тетива лука. Савмак обратился лицом к таврам:

— Бросьте оружие, я сохраню вам жизнь.

Тавры все до единого, как подкошенные, пали на колени.

Савмак указал мечом на труп Перисада:

— Кладите тело на носилки, бегайте с ним по всему городу и кричите: «Вот тело мертвого царя Перисада» и утром я отпущу вас на первом же корабле.

Тавры беспрекословно повиновались и тут же бросились исполнять приказ Савмака, а он, все еще не остывший от возбуждения, подошел к египтянину. Обычная невозмутимость и на сей раз не покинула опытного воина, тот был хладнокровен и предельно собран.

— Зеттар, — сказал Савмак, — беги в ночь, найди Румейдора или старого Улифаса, поведай им все и еще скажи, что скоро взойдет солнце и оно озарит нашу победу. Мертвое тело Перисада сломает дух тех, кто не убоялся наших мечей. Но пусть не дадут уйти Диофанту, ему нельзя дать исчезнуть — так мне сказали звезды.

Зеттар бросился вслед за таврами. Савмак подошел к окну, дворцовые рабы свитой последовали за ним. Цареубийца с тревогой и надеждой вглядывался в звездно-смоляное небо, губы его что-то беззвучно шептали, а длинные сильные пальцы все крепче сжимали рукоять верного меча.

IX

После полуторачасового морского путешествия небольшой аккуратный теплоходик «Мухалатка» пришвартовался к причалу и голос в рубке объявил: «Конечная, Симеиз».

— Так-с, — сказал Джексон, сойдя на берег и стряхнув со своих великолепных джинсов несуществующую пылинку, — оркестр нас не встречает, а курортный агент, видимо, попал под сокращение штатов. Будем искать нужный адрес методом «язык до Киева». Впрочем, насколько мне известно, Симеиз не Рио-де-Жанейро, здесь всего шесть улиц, а посему вероятность заблудиться равна крепкому нулю.

— Джексон, а ребята знают, что ты заявишься сегодня? — заискивающе спросил Аркаша.

— Точную дату не сообщал, незачем. Хочу проверить боеготовность компаньонов внезапной ревизией.

— Я им не завидую, — усмехнулся неудавшийся бармен.

— Почему?

— А потому, что не знаю случая, чтоб после внезапной ревизии представляли к орденам, — ответил Аркаша и уточнил: — Ревизуемых.

— Пожалуй, — согласился Джексон. — И все же не будем гадать, двинули.

Они по ступенькам поднялись от пляжа наверх, пересекли маленький уютный парк и оказались на красивой аллее с рядом скульптур, изображающих античных атлетов. Судя по всему, эти произведения искусства не были обделены вниманием публики: у одной из фигур еще не успел увянуть букетик красных цветов, зажатый в ее кулаке, голову другой покрывала линялая матросская бескозырка, а у единственной в этом парковом ансамбле обнаженной женщины обе руки были обломаны на манер Венеры Милосской. Посередине аллеи находились два крохотных бассейника, на дне которых тускло поблескивали монетки.

— Ну вот, фонд нищих в этом поселке в полном ажуре, — констатировал Джексон, глядя на зеленоватую воду, — так что, Аркаша, при любом раскладе без куска хлеба не останешься.

Миновав аллею и свернув направо, они буквально наткнулись на цилиндрическую емкость о четырех колесах. Надпись на желтой облупившейся бочке гласила о том, что здесь продается пиво. На удивление, народа у этого оазиса блаженства было совсем немного, хотя солнце палило вовсю.

— Оказывается, в нашей тяжкой жизни еще могут случаться приятные сюрпризы, — оживился Джексон. — Я и не подозревал, Аркаша, что на одной шестой есть места, где с ячменным напитком проблем не бывает. Грех пройти мимо — в родной Риге это удовольствие стоит вдвое дороже.

Он спросил парочку кружек у улыбчивого продавца кавказской национальности.

— Пэй на здаровъе, дарагой, — елейно пропел тот, протягивая бокалы с щербатым верхом, словно их обгрыз какой-то стеклоед.

— Чувствуешь, какая забота о простом человеке, — пробормотал Джексон, обращаясь к своему спутнику. — Это надо приветствовать и поощрять.

И щедрым жестом отказался от сдачи.

— Дай бог тебе то, что пожелаешь, — благодарно кивнул продавец пива.

— Что я, лишь бы тебе, дарагой, хорошо жилось, — пожелал Джексон, переключаясь на процесс потребления.

Вкусовые качества напитка определились после первого глотка.

— Увы, революция в пивоварении этих краев не коснулась, — кисло заметил Аркаша отставляя кружку подальше.

— О чем ты глаголешь, отчизна для таких революций еще не созрела, других дел невпроворот, — произнес Джексон, глядя куда-то поверх его головы.

Внимание его приковал конец резинового шланга, вправленный в горловину цистерны. Джексон, проследив маршрут черной кишки, без труда определил, что он заканчивается у водопроводного крана. Слияние двух коммуникаций было надежным, что называется, взасос.

— Хозяин, а это что за штука? — полюбопытствовал Джексон, показывая взглядом на объект своего интереса. — Только не говори, что это громоотвод, не поверю.

— А эта, дарагой, бочку помить перед сдачей, — нимало не смутился вежливый торговец. — Санынспэкция придирается, панимаэш, замучила…

— Тебя за такие дела не мучить — кастрировать мало, — спокойно изрек Джексон, выливая мерзкое пойло под куст, а потом, наклонившись, неожиданно строго спросил:

— Какую марку порошка добавляешь? Ну, Менделеев, признавайся…

— Какова парашка? Нэ знаю, нэ знаю… — залопотал, опешив от такого напора, «улыбчивый». — Сюда бивает, да, — парашок нэту, нэту…

— Тебя как звать-то, красавец удалой? — недобро надвинулся на него Джексон.

— Рома, — учтиво и скромно ответил продавец.

— Так знай, Рома, — Джексон сунул ему под нос щербатый бокал. — Вот этот уродец давно плачет по твоей буйной головушке. Я с трудом уговорил его не трогать сейчас твою черепушку, но в следующий раз, клянусь, он вправит тебе мозги в нужную сторону. Пошли, Аркаша!

— О каком порошке ты вел речь? — поинтересовался Аркаша, когда они, покинув криминальную точку общепита, отправились дальше.

— О стиральном, — пояснил Джексон. — Некоторые скоты добавляют его в пиво вместе с водой, чтобы пену сделать и по балде било. Вообще, в стране нашей коктейли, заметь, в большом фаворе: бензин с водой идет, пиво с порошком и содой, в колбасу целлюлозу и всякую срань подмешивают. Этот сынок еще подмастерье, но способный, стервец, к ремеслу нестандартно подходит.

— От его нестандартного подхода у меня чего-то в животе похреновило, урчит, — вздохнул Аркаша.

— Моли бога, чтобы поносом все и закончилось…

Через десяток минут они добрели до автостанции, рядом с которой бок о бок пристроились несколько магазинов и маленький уютный базарчик. После пляжа это было, пожалуй, самое оживленное место. На небольшом пятачке здесь сконцентрировался самый разношерстный люд, несколько компаний — своеобразная поселковая тусовка. На барьере под киноафишами разместилась команда малопривлекательных типов с небритыми, обрюзгшими физиономиями, единственное хобби которых угадывалось без особого затруднения. В их одинаково грустных глазах прописалась усталость от однообразного течения жизни и отражалась неистребимая ностальгия по спиртному любой крепости и качества. Средний возраст этого коллектива не поддавался точному определению, но в его рядах явно присутствовали ветераны питейного дела, принявшие присягу на верность Бахусу еще во времена Великого Кукурузовода. Напротив, у автоматов газводы прямо на асфальте расселась в кружок компания длинноволосой молодежи, как один обряженной в штопанное-перештопанное джинсовое лохмотье. На штанах у многих были крестообразные надрезы, которые обнажали острые коленки. Из рук в руки передавалась огромных размеров «козья ножка», скрученная из газеты. В центре кружка сидела миловидная брюнетка, она единственная была одета более-менее прилично. На ней были непоношенные брюки цвета хаки и симпатичная голубая маечка с надписью на спине: «Кумир и бог мой — Виктор Цой». Девушка тренькала на гитаре и пела скучные песни. Песни были на злобу дня, что-то про рэкетиров и перестройку. По щекам певуньи тихо текли ручейки слез. Девушку было немного жаль, ее никто не слушал. В сторонке, сгрудившись в кучу у своих машин, о чем-то шептались таксисты. Вокруг челноками шныряли какие-то подозрительные личности, то ли что-то предлагавшие, то ли что-то выискивающие. Джексон подошел к одному из этих типов и спросил, как найти интересующий его адрес, но тот не ответил. Тогда он поманил Аркашу и они подошли к группе подростков, которые за пышным кустом жасмина резались в карты.

Игра шла, как оказалось, не на деньги, а всего-навсего на табачные окурки — «бычки». Немного понаблюдав за баталией, Джексон спросил у самого старшего на вид игрока с копной рыжих волос:

— Как дела, школяры, в высшую лигу готовимся?

Пацаны не обратили внимания, даже не подняли головы, продолжая игру. Только один что-то буркнул себе под нос.

— А что, и среди вас нет аборигена, кто знает, где находится улица Звездная? Я здесь раньше бывал, но о такой улице что-то не слыхал.

Рыжий оторвался от карт, заинтересованно посмотрел на заезжих дядь.

— А закурить дадите?

— Почему же не дать? — Джексон вынул из кармана пачку. — Можешь взять парочку.

— А мне? Мне… и мне… и мне закурить можно? — наперебой заголосили остальные.

— Можно, можно, — усмехнулся Джексон, подставляя «Космос» протянутым рукам. — Разрешено все, что не запрещено законом. Только не спрашивайте ключ от квартиры, где деньги лежат, я его утопил в Ледовитом океане.

— Балуешь молодежь, — заметил Аркаша. — Табачок нынче втридорога.

— Пошлину туземцам, запомни, нужно платить исправно, иначе удачи на этой земле нам не видать, как своих ушей, — то ли в шутку, то ли всерьез ответил Джексон.

Когда Джексон удовлетворил всю братию по минимуму, рыжий прилежно поведал, как добраться до нужного дома и даже как он выглядит.

Очередной подъем по крутым ступенькам в гору занял считанные минуты и там, за магазином «Культхозтовары», начиналась улица Звездная, и в самом начале этой улицы прятался в густой зелени временный приют, где обосновались Боб и Мироныч. У самого входа в подворье рос причудливо извившийся стволом раскидистый инжир, закрывавший весь обзор. Из глубины сада доносилась забойная музыка, громкие голоса.

— Здесь, кажется, не скучают, — заметно оживился Аркаша.

— Подозреваю, что ты прав, — Джексон для приличия постучал в металлическую калитку. — Тук-тук, кто в теремочке живет? Пошли!

Едва они зашли внутрь, как навстречу им откуда ни возьмись рванула свора разнокалиберных дворняг. Собаки, оскалившись уставились на вошедших, но ближе, чем на метр не подходили.

— Чак! Билли! Назад, ко мне! — послышался властный окрик. — Мужики, не бойтесь, идите сюда, они не тронут.

За небольшой дощатой постройкой между деревьями под навесом стоял длинный стол, за которым гуляла превеселая честная компания в составе трех девиц, Мироныча и молодого мужчины с загипсованной по колено левой ногой.

Мироныч, завидев Джексона, стряхнул с колен, словно наваждение, пьяненькую крашеную блондинку и подскочил, вскинув вверх обе руки.

— О, командор, наконец-то! — во все горло завопил он, порываясь обнять приятеля. — Аркашка, блудный сын, а ты откудова свалился?! Или это мираж?!

— Не мираж, — сказал Джексон, высвобождаясь из объятий восторженного Мироныча, — этот бойскаут упал мне на хвост на ялтинской набережной.

— За стол, мужики, за стол, — скомандовал мужчина с гипсовой ногой, — с дорожки надо хапнуть.

— А это наш хозяин, Сашок! Золотой человек! — представил мужчину Мироныч. — Бравый моряк и отважный Казанова. После очередной амурной авантюры на пару месяцев списался на берег для поправки здоровья. Так что нам не скучно.

— Да я уж вижу, — промолвил Джексон, бегло осматривая стол, заставленный водочными бутылками, бутылями с вином разной емкости и нехитрой снедью.

— Инночка, вытри здесь, ребят усадить надо, — обратился Мироныч к блондинке. — А это Наташа, Люда…

Девочки без особого энтузиазма принялись убирать рыбьи хвосты, огрызки, вытирать разлитое вино.

— А где ж мистер Боб? — поинтересовался Джексон, присаживаясь на скамейку.

— Он там, за дверью, сейчас выйдет, — ответил Сашок, показывая на зеленую дверь каменного строения у забора.

— А что там? — вмешался Аркаша.

— Ванна, душ, зеркала всякие, — пояснил Мироныч.

— Комната смеха, что ли? Любопытно взглянуть, кстати, и умыться бы не мешало, — сказал Джексон.

Зеленая дверь скрывала неприглядное зрелище. Там, в маленькой комнатке, под потолок обложенной кафелем, на четвереньках стоял Боб. Голова его и обе руки плетями свешивались в ванну. Боб отчаянно блевал, издавая при этом напоминающие рев орангутанга глухие гортанные звуки. Какая-то девица в заношенных шортах склонилась над ним и, поливая его, словно садовую клумбу, из душа, приговаривала:

— Блюй, Бобик, блюй, легче станет.

— А ты… ты… меня любишь? — запинаясь, вопрошал Боб, пуская длинные, как спагетти, слюни.

— Люблю-люблю, ты только пальчики в рот суй поглубже.

— Р-раз лю-у-бишь, тогда блю… блювану-у-у.

И он снова закряхтел в жутких потугах, мотая, как конь на привязи, головой из стороны в сторону.

Девица, продолжая поливать безвольное вздрагивающее тело, кокетливо уставилась на Джексона.

— Что, Боб, нокдаун? — с сочувствием спросил Джексон, не обращая на нее ни малейшего внимания.

Бедняга поднял на него мутные, налившиеся кровью глаза, и промычал что-то невразумительное.

— Вы кто? — спросила поливальщица.

— Для вас Евгений Роальдович.

— А я Света.

— Мадам Света, постарайтесь привести моего приятеля в чувство. Сегодня с него, кроме анализов, ничего не взять, а завтра он мне очень будет нужен. Свежий и бодрый.

— Дже… дже… — с трудом выдавил Боб.

— Ага, первые сдвиги уже есть, — с некоторым удовлетворением произнес Джексон. — Проблески сознания налицо, продолжайте, Света, за таких медицина еще борется.

Он вернулся к столу.

— Выпьем за знакомство! — бросил клич радушный хозяин дома, поднося Джексону и Аркаше по полному стакану светло-бурой жидкости. — Это первачок и не слабый.

Джексону пить что-то не хотелось, но проявить неуважение к хозяину, симпатичному вполне человеку, тоже было неудобно. Пришлось осушить посуду, а вскоре и повторить процедуру. Аркаша на глазах поплыл и тут же стал клеиться к сидевшей рядом девушке, что явно нравилось последней.

— Ну что, Мироныч, в таком духе и проходят ваши суровые будни? — наклонясь, спросил Джексон.

— Да нет, просто позавчера сняли новых подруг, ну, и завелись.

— Стало быть, в части подготовки экспедиции все в порядке?

— Все! — мотнул головой Мироныч, азартно вгрызаясь в соленый огурец. — Почти. Ну, там есть нюансы… кое-какие, но в общем…

Джексон боковым зрением увидел внушительную горку пустых бутылок у собачьей будки, почти заваливших вход в нее, и стал понимать, что «кое-какие нюансы» грозят обернуться к утру очень неприятными сюрпризами.

Из-за зеленой двери наконец выполз смертельно бледный Боб и дама, словно фронтовая санитарка, потащила его укладывать баиньки.

Веселье продолжалось. Подвешенная на стволе шелковицы, вовсю громыхала акустическая колонка. Аркаша уже танцевал со своей новой подругой и, плотно приклеившись к ней, жуликовато шарил бесстыжей рукой по ее аппетитному бюсту. Хозяин сидел, обняв за талию Люду, и что-то жарко нашептывал ей на ушко.

— А где ж хозяйка сей нескучной обители? — спросил Джексон, уставший созерцать этот разгул.

— Трудится, — беззаботно отмахнулся Мироныч. — Она дежурной медсестрой в санатории работает, сегодня на сутки ушла.

— Все ясно, — сказал Джексон, закуривая. — Хозяйка на работе, а здесь крутая оргия под патронажем шефа пансиона, так?

— Да здесь почти каждый вечер такое, — честно признался Мироныч. — Хозяйка тоже мировая баба, сама не промах кутнуть. Так что, ноу проблем.

— Насчет ноу проблем, это будет видно завтра, а пока тихенько спроваживай своих милашек и отбой! Утром на отходняк тяжелый не жалуйся — и слушать не стану. Учти, подыму рано, а там разбор полетов — погляжу, какой дуэт вы мне споете…

— Да ты что, шеф? — Мироныч с недоумением выпялился на Джексона. — Мы только раскрутились, забирай у Аркаши Наташку… ишь, сучонок, повис на ней, как на своей собственной… Она ведь для тебя, забирай и…

— Никаких «и»! — сердито зашипел ему на ухо шеф. — Дело прежде всего, а нет, так уволю — расчет на месте!

Дважды повторять не пришлось. Девочки, почувствовав что-то неладное, стали поспешно собираться. К явному огорчению Аркаши.

Через полчаса Джексон, пропустив стопку, заглянул в комнату, откуда доносился дружный храп. Оба его компаньона, утомленные ратными подвигами и обильным питием, крепко спали. Вдруг его внимание привлекла раскрытая общая тетрадь, лежавшая на тумбочке, поверх горки неиспользованных презервативов. Джексон узнал знакомый почерк Мироныча, машинально пробежался взглядом по строчкам. «Интересное досье, что ж посмотрим, чем они тут занимались. Это, по крайней мере, избавит меня от необходимости поутру выслушивать их похмельный бред…»

X

20 августа. Боб уже дрыхнет без задних ног. Мне не спится, я — сова. Да и вообще, как можно спать в такую ночь, как можно, господа демократы, я спрашиваю?! Это позор! позор! позор!.. История такого не простит. Впрочем, к кому я взываю? К Бобу?! Бесполезно… Ладно, пусть себе дрыхнет, ночью каждый волен заниматься своим делом. Кроме пограничника — пограничник человек казенный. Он должен строго бдить нерушимость границы, охранять покой державы.

А у меня проснулась жажда творчества! То ли Крым так подействовал, то ли перебрал. Кстати, мы с Бобом сегодня неплохо (зачеркнуто). А кто его знает, может из всего из этого потом получится какой-нибудь роман. Ну, не роман, повесть… Тоже хорошо.

Вон полетела звезда, упала черт знает где… (зачеркнуто). Это добрый знак — пора начинать творить. Начинаю… нет, сначала схожу в дабл зэро. Моча в избыточном количестве мешает процессу мышления. Сходил, фу, полегчало! А какая фраза-то предыдущая, а! Надо запатентовать — такие перлы — плод свободного полета мысли. И вообще не надо себя искусственно… (неразборчиво) может во мне сейчас просыпается Толстой или Чехов. Наверное, все-таки Чехов, Чехов много жил в этих местах.

Я даю себе установку: Я — Чехов, я — Чехов, Чехов, Антоша Чехонте… Его душа переместилась в меня. Я пишу, что вижу…

Небосвод черен, как смола, и так густо усеян звездами, что кажется, им там просто тесно. Не потому ли они (зачеркнуто) то и дело срываются вниз — «ага, кажется, получается» — срываются вниз и стремительно летят к земле, ярким штрихом отмечая свой последний путь? Воздух настолько чист и насыщен озоном, что буквально раздирает легкие. Вот где бросить курить!

Так, дальше… Я по пояс раздет. Нежный и едва ощутимый ветерок ласкает меня осторожными прикосновениями, приятно лижет спину, игриво щекочет под мышками. Ни звука. Только где-то в темноте, в поте лица добросовестно трудится невидимый оркестр из цикад и сверчков. Своеобразная, необыкновенная симфония этих ночных музыкантов услаждает слух и успокаивает сердце. Закроешь глаза и кажется, что тебя нет, ты невесом, бесплотен, ты — как музыка, которая тебя (зачеркнуто) чарует, растворился, растаял в объятиях этой ночи. И ты уже ничего…

Я — идиот! Возомнил себя Чеховым. Сейчас перекурил, перечитал предыдущий абзац. Какой там Чехов… разбежался! В поте лица трудятся сверчки в оркестре. Такое мог изрыгнуть только пьяный графоман. Чеховым тут и не пахнет. Все это сопли, такое могла написать только женщина, например Жорж Санд.

Мужик должен писать так: «Джон Паркер коротко размахнулся и стальным кулаком сокрушил челюсть своего соперника». Вот так! Это по-мужски! А то звезды, звездочки. Нормальный человек не смотрит на звезды, он смотрит под ноги. Хотя нет, астроном смотрит на звезды, но ему за это деньги платят.

В общем надо будет утречком этот опус показать Бобу. Если одобрит — буду продолжать, а пока пора спать. Для начала хватит.


21 августа. И все-таки я продолжаю. Показал свое художество Бобу, он в принципе одобрил, но с тем, что я идиот, согласился. И еще сказал, что такими вещами нужно заниматься только в свободное время. Правда, не уточнил, в свободное от чего? От отдыха? Но мы здесь только и делаем, что отдыхаем, по заданию Джексона еще палец о палец не ударили. И не знаю, когда ударим.

Короче говоря, эти строки пишу на пляже. Боб отправился в разведку по всем пляжам на предмет съема женщин на вечер и где-то застрял. Наверно, столько русалок затралил, что движок пробуксовывает.

Меня, кажется, опять уводит в сторону. Значит так, для начала пару слов о Симеизе. Джексон назвал его «дыра моих мечтаний». На первый взгляд словесная абракадабра, но суть моих впечатлений отражает точно. Этот экзотичный поселок — периферия Ялты. Разбросан на склоне горной гряды, утопает в зелени. В летний сезон курортников здесь, наверное, в три-четыре раза больше, чем аборигенов, но такой суеты, толкотни, как в Ялте не ощущается. Никаких особых достопримечательностей крупного масштаба. Это и к лучшему — нет повода неуемным туристам совать сюда свой нос. А так все в порядке, цены божеские, особенно на фрукты-овощи, шашлычок скушать, винчика выпить, пожалуйста, — нет проблем.

Погодка здесь — супер! Как представишь, что в Риге сейчас «кратковременные дожди» словно бальзам на душу, а тут… я на солнышке лежу и на солнышко гляжу… Море (зачеркнуто) первый день было ледяное из-за какого-то дурного ветра, который перебаламутил всю воду, зато сейчас водичка — вылазить на сушу неохота.

Устроились мы здесь — лучше не придумаешь. Сняли комнатку у молодой семьи, наши ровесники, может, чуть старше. Зовут их Сашок и Лена. Сашок — мореман отчаянный, этакий пират XX века, Джон Сильвестр, только что не одноглазый и без попугая на плече. А так, и хромает на костылях, и матерится, ну, академик этого дела! А рассказчик какой — поискать! Ленка тоже девчонка мировая, Боб даже поначалу губу раскатал и были обстоятельства на что-то рассчитывать, но, увы, обломилось. Пришлось в пожарном порядке закатывать, а процедура это неприятная (зачеркнуто), балалайку настроить, а потом (зачеркнуто). Не фига, полагаю, с женским вопросом здесь проблем не будет. Предложение явно превышает спрос. Поглядели мы тут на двух шнырял, работающих на бреющем полете, съем примитивный, на уровне каменного века. Му-мы-ме… ме-мы-му… ну, и так далее в такой же интерпретации. При нас их отшили, и все равно вечером однако каких-то сцыкух в кафешник они волокли. Если уж такие козлы здесь котируются, то нам с Бобом сам бог велел командовать секспарадом. Сегодня кровь из носу должна состояться первая боевая операция. Боеприпасы, пять бутылок сухача и пузырь «Столичной» в готовности номер раз. Кроме того, Сашок провел с нами исчерпывающий вводный инструктаж о нюансах съема (зачеркнуто) в данной местности. Десять против одного что…

Я, кажется, немного задремал. Разморило. Так о чем я там писал?.. Не, не могу вспомнить, хоть ты тресни. И вааще, перечитал предыдущий абзац, чуть не уснул снова. Казенный стиль, а язык-то какой: как будто отчет о научной конференции. Интерпретация, котируются, нюансы съема… да я такие слова в жизни никогда не произношу. Наверно, на солнце перегрелся, пойду скупнусь.

Только что попробовал мидию, никогда до этого не доводилось. Это такие ракушки. Они растут целыми колониями на подводных камнях, а еще крепятся к сваям причала. Я когда-то видел их в кино, а тут наяву. Некоторые их рвут, как грибы, и складывают в полиэтиленовые пакеты. А потом, самое интересное, жарят их прямо на пляже на листах жести. Когда лист накаляется, мидии начинают шипеть, выпускают пену и раскрываются. А в середине у них мясо, напоминающее по цвету грибы лисички. Вот его и едят. Тут одна компания жарила, я попросил, угостили. Вкус очень-очень… И еще они там между собой говорили, что оно дико положительно влияет на мужскую потенцию, похлеще креветок или кальмара. Я пока на это дело не жалуюсь, но на заметку взять надо. Да и потом вкусно, если просадим все деньги, будем переключаться на дары моря. Я думаю, что Бобу эта штуковина тоже понравится. Кстати, Боба уже нету третий час, видимо, где-то капитально пристрял.

Да, еще раз вернусь к местным достопримечательностям. На пляже это, безусловно, громадная скала, которая называется Скала Дива. Вечером, когда ее контуры четко очерчиваются, она напоминает профиль женщины — запрокинутая голова с длинными распущенными волосами. На ее вершину ведет лестница, а там смотровая площадка. Любопытные лазят, обозревают окрестности. А еще со скалы прыгают в воду любители острых ощущений, правда, все с разных высот, в зависимости от смелости и умения. Лично мой уровень — «солдатиком» метров с двенадцати, а «ласточкой», ну, метров с пяти бы, пожалуй, рискнул, если бы уж очень приспичило. Здесь в основном ныряют вниз головой метров с восьми — пятнадцати, но один прыгун — потрясный — с середины скалы, а это метров тридцать, показывает такие номера… Божественное зрелище! И в полете красив, и в воду входит почти без брызг. Здесь его зовут дядя Толя. Он вроде бы москвич, но из бывших местных. Я его видел вблизи, громила, почти под два метра, уже немолодой, лет пятьдесят, и весу в нем, наверняка, центнер с лишком. Когда-то был красив и строен, сейчас вывеска подлиняла, но кураж остался, да еще какой. Прыгает он пару раз в день, а перед этим в компании сосет винчик. Ему обычно выставляют, а потом в виде расчета — прыжок. К вечеру Толик уже не дядя Толик, а просто Толик — и в хламину.

Ага, вон, кажется, показался Боб. Здравствуй дедушка мороз, борода из ваты… Любопытно, с какими новостями он возвращается. Со щитом или на щите?..


22 августа. Погуляли! Да-с, вчера мы с Бобом по-гу-ля-ли! Отходняк длится до сих пор, хотя мы вроде и похмелились. Снова пишу на пляже, Боб торчит в море — отмокает. У него с утра раскалывалась башка, даже стошнило, да и мне не легче, всего ломит, крутит, будто асфальтовый каток по костям поездил.


Кот Прохор не ловит мышей, потому что он сам их боится… две электрички вечером бежали наперегонки по параллельным путям… А на Таити все дорого… во сне мне позвонил кто-то из детства, но я не расслышал фамилию… расплавленное стекло стекло с подоконника…


Это было свободное течение мысли, непредсказуемое, как полет НЛО, я не пытался применять логическую корректировку. И вот что получилось. Здесь я сделал паузу.

Только что мы с Бобом уговорили бутылочку сухенького, как любит выражаться Сашок, с толстым удовольствием. Закусили инжиром. Всем хорошо. У Боба из взгляда исчезла тоска и я чувствую, что он снова любит весь белый свет и снова готов на подвиги. Я спросил его об этом, он подтвердил и попросил, чтобы я с полчасика его не тревожил. Хорошо, не тревожу. Боб задремал на гальке, а я продолжаю.

Короче, Боб вчера снял двух киевлянок, договорились с ними вечерком состыковаться у тира. Хотели их повести на «поляну любви». Это миленькое такое местечко в ореховой роще на взгорье, выше Севастопольского шоссе. Сашок показал. Пришли к тиру нарядные, как женихи — шнурки наглажены, наодеколонились, запахи от нас французские, за плечами рюкзаки, в рюкзаках все, как надо — полный боекомплект спиртного, закусь, а у Боба еще и надувной матрас. Ждали, ждали, минут сорок, от винта, эти засранки не пришли, хотя Боб говорил (зачеркнуто), божились. Сашок после прокомментировал наш облом так: «Мое упущение, забыл предупредить, — на пляже надо так; подвалили к объекту: откуда, мол, девочки, если ответят Москва, Питер — можно продолжать, сибирячки в принципе тоже подойдут, а Киев, там, Харьков, Смоленск, многое остальное лучше и не трогать — динамо крутят, публика ненадежная». Отстояли мы впустую. Публика по местному Бродвею валом повалила на скачки, мы с Бобом тоже решили скинуть груз и туда же. А тут компашка девочек подвалила. Навеселе, закурить просят. Я, ба, знакомые все лица! Ириша-Дюймовочка — местная секс-бомба, в первый день с ней у автостанции познакомились. Занятная персона. Ириша в лоб: «А что у вас, ребята, в рюкзаках?» Ну, мы, мол, (зачеркнуто) есть кое-что интересное. Ириша: «Тогда мы с вами играем».

Стали играть. Для разминки раздавили четыре пузыря. Кажется, на шестерых. В парке, на скамейке. Потом поперлись на скачки. По дороге одна мадам куда-то смылась, на плац пришли впятером.

Пляски эти народные особо описывать нет нужды. Полупьяные танцоры, полупьяная поп-группа, крики, хлопанье, топанье — конюшня, загон для диких животных. Наши шустрые девочки помогли нам быстренько дойти до кондиции. Как мы уж там с Бобом дрыгались, шары залимши, хрен его знает, только мышцы ног болят до сих пор, значит дрыгались от души. Но одна там была в нашей компании, мы ей сразу прозвище прилепили — Трясучка. У нее такая цыганская юбка и вибрирует в танце как (зачеркнуто), еще похлеще. Боб, помнится, спросил Дюймовочку: «Она и в постели такая темпераментная?» Дюймовочка в ответ брезгливо скривилась: «А в постели она бревно бревном, мужики от нее после первой случки сбегают». Трясучка из круга нашего интереса автоматически выпала. На жарком юге и женщину хочется соответствующую. Трясучку кто-то снял и увел, но этому никто не огорчился.

Со скачек ушли вчетвером. Четвертой была Клара, которую все звали Кларнет. Подругой Дюймовочки назвать язык не поворачивается, у них у всех тут отношения весьма своеобразные: вместе пьют, курят, тут же друг друга посылают (зачеркнуто) на мужской член, обзываются так, что проститутка звучит как самое пристойное слово, а потом, обнявшись, хохочут, целуются. Ну, это их дела.

Дальше было так. Наши дамы раскрутили нас на оставшийся боеприпас, мы предлагали распить на Звездной, но они сказали, что пить на хате — это неромантично, лучше пойти на природу. На природу так на природу, забрали оставшиеся пузыри и двинули. Около Кошки (гора) спустились вниз к морю по крутому склону. Почти у самого моря на небольшой площадочке продолжили свою пьяную оргию, по-другому назвать это меропиятие — хотел написать мероприятие, а «р» выпало само собой, но если уж быть совсем точным, то это было невмерупиятие — итак, в общем попойка успешно продолжалась. С того момента уже многое из памяти выпало, нет, то, что голые купались в море, это помню точно, потому что когда бухнулись в воду, полегчало, наступило прояснение. Тогда бы и разойтись по-хорошему до лучших времен, так нет, Дюймовочка тоже завелась, сгоняла домой (как она уж гоняла в таком состоянии, не представляю) и приволокла банку самогона и яблок. Это был финиш!..

Очнулся я — темно, как в склепе, где — понять не могу. Первым делом ощупал себя, руки-ноги целы. Голова гудит, трещит, но на месте. Рядом на диване кто-то лежит. Глаза попривыкли к темноте, пригляделся — Кларнет, попробовал разбудить — без реакции, только мычит что-то. Как я к ней попал, что делал — без понятия. Она была без всего, вряд ли я что-то с ней изобразил — по классификации Сашка находился не менее чем в третьей стадии. Лежу и думаю: где Боб, что делать дальше? Решил встать, на полу наткнулся на источник света — ночник, рядом с ним полбутылки сухого. В один глоток оприходовал, стало чуть полегче. Стал различать предметы, разглядел свою одежонку, увидел за шторкой выход, хотя куда он ведет, не представлял. Кое-как напялил одежду, сказал сам себе «чао!», и в дверь. Открываю, а прямо в морду огромная луна, чуть шишак не набил, еле увернулся. Но луна и в самом деле была поразительная, и казалась так близко — протяни руку — достанешь. Потопал домой, но вначале даже потерял ориентировку, хотя в Симеизе потеряться совершенно невозможно, здесь всего шесть улиц, может, восемь. Немножко поблукал (зачеркнуто), в конце концов вышел на Звездную. Боба дома не оказалось, стал напрягаться, вспоминать, где мы с ним расстались — дохлый номер. Лег досыпать.

Боб подвалил утром. Глаза красные, навыкат, колени и локти подраны, измученный до безобразия. Я ему: «Боб, ты что, всю ночь сражался на баррикадах?». Боб слова не молвил, бух в койку, и отруб!

Когда очухались, попили чайку, устроили разбор полетов. Полную картину «подвигов» установить не удалось. Боб тоже не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах мы расстались. Помнит только, что Дюймовочка поволокла его куда-то на хату, но там что-то не получилось, было уже кем-то занято и пришлось снова спускаться к морю, туда, где пили. Потом вроде занялись сексом, хотя кто кого трахал, теперь неясно. И вообще, Боб не помнит, удалось ли дело довести до конца, но помнит, что звезды были очень яркие и камни острые. И все время было неудобно.

Резюме: дебют был отвратительный, мы проявили себя не как е..и, а как последние алкаши. Впрочем, с местной мафией облажаться не так страшно, симеизским русалкам, как я понял, пофиг, где, с кем и когда, лишь бы было что налить. Но выводы сделать необходимо и срочно реабилитироваться. Боб продолжает дремать, но я думаю, он меня поддержит. Буду его будить — он уже красный как рак. Сгорит. Потом мажь сметаной. А сметаны здесь нет. Не продают…


23 августа. 16:00. Только что пообедали. Я отдыхаю в гамаке и царапаю эти записи. Может, бросить, что-то лень. Тянет на сон, ладно, усну, так усну. Боб ушел на почту позвонить домой, мне повезло, дозвонился с утра. Конечно, маманя, что да как, засыпала вопросами, господи, что она так волнуется — я ведь уже квартович разменял (зачеркнуто).


Перистые облака великолепны при закате. А с Мадонной я бы в постель не лег, она меня абсолютно не возбуждает. Она — мыльный пузырь, который раздули импотенты и брюхатые сластолюбцы… В Симеизе все коты дохлые, хотя общепитовских точек тьма… Никогда не видел слепую черепаху… Кто сказал, что Черное море на грани катастрофы; оно еще переживет всех нас…


Снова свободный полет мысли. Процессу не препятствовал, механически фиксировал все, что порождали извилины. Обсасывать эти перлы буду после. И буду ли вообще?

Сегодня удачный день. На пляже познакомились с девочками. Очень приятные на внешность, такие симпатюли. Из Тюмени. Правда, их трое, но попробуем к этому делу подключить Сашика. Мы предварительно такой вариант оговаривали, он не против (зачеркнуто). Подцепили мы их на интересе к морской фауне. Они захотели отведать мидий, которых я так расхваливал, мы пообещали их накормить. Пришлось с Бобом заняться промыслом. Рвали их на сваях под причалом. Мешок полиэтиленовый набили, но какой ценой! Все пальцы поизрезали; они, оказывается, присасываются к сваям довольно крепко и нужно немалое усилие, чтоб их отодрать. Или сноровка. В общем, мы провозились почти час. Девочки предлагали пожарить мидий ночью у моря, мы отговорили. Ночами по побережью любят шастать наряды пограничников, а костер виден издалека — испортят служивые всю обедню. Порешили провести акцию на Поляне Любви. С Бобом уговорились — никаких крупных возлияний; девочки, если захотят, пусть пьют, а нам надо быть в боевой кондиции (зачеркнуто), если хотим (зачеркнуто)…

Мы уже завели здесь довольно много знакомств. В основном это происходит на пляже: то ли лежишь рядом, разговоришься, то ли прикурить у кого попросишь или у тебя сигаретку стрельнут. Самая элитарная публика кучкуется здесь за пляжем санатория «Красный маяк», на треугольничке под самой Дивой. Одиночек мало, в основном компании по восемь-десять человек. Интересная деталь: многие из них давно и хорошо знают друг друга, так как съезжаются в постоянных составах сюда из года в год в одно и то же время, не сговариваясь, просто по традиции. Компании самые разношерстные: тут и сборная фехтовальщиц из Питера, артисты Львовской филармонии, официанты какого-то московского кабака в полном составе…

Встречаются личности абсолютно неординарные, например, Боря Топтун. Он из Питера, кажется, в универе преподает на юрфаке. Топтун — это кличка, а фамилия у него Павлович-Валуа. Он называет себя отпрыском французской королевской династии, а шутит или нет, не поймешь. За него не зацепиться взглядом просто невозможно. Все смертные на пляже, когда на солнце под пятьдесят, потребляют винчик, преимущественно сухой, а Топтун исключительно беленькую, как в той присказке: «Водку?!! В такую жарищу?!! Да из граненого стакана?!! И без закуски?! Нет, не откажусь!!!» Вот и Боря не отказывается — ровно в полдень по-московскому извлекает из кошелочки «Столичную», наполняет граненый и аккурат грамм двести приходует посредством внутреннего употребления. Занюхает своим пудовым кулачищем, в лучшем случае загрызет яблоком, утрет пот со лба и хоть бы хны. Так за один пляжный день две «Столичных» и прикончит, не считая того, что ему на стороне наливают. Топтун — ветеран Симеиза, уже сезонов двадцать подряд сюда наезжает. И только в августе. Таких ветеранов (зачеркнуто) дюжину наберется…

А еще Боря Топтун знаменит тем, что радикулит, хондроз и еще уйму всяких болезней лечит. Прямо тут, на пляже, без отрыва от основного хобби. А метод его прост: предлагает желающим избавиться от хвори — разлечься на горячую гальку животами вниз, затем взбирается и начинает топтаться по телам, разминать кости, позвоночник и другие жизненно важные точки. Метод не нов — на Руси больного мужика в берлогу под медведя бросали, чтоб тот болячки выгнал. Но то было в прадедовские времена, однако и сейчас идиоты не перевелись. Всегда находились такие, кто соглашался лечь под стопы «народного целителя». На пляже их больше не видели, по крайней мере пару дней. У Топтуна ведь живого веса центнер с лишком. Сегодня сам видел, как два еврея из Бердянска на этот сеанс лечения подписались. Топтун, что говорить, сегодня был в ударе, от души постарался, потом добровольцев с полчаса на ноги не могли поставить. Я думаю, что эти любители нетрадиционной медицины завтра на пляж тоже не придут. Сейчас, наверное, лежат на койках пластом и проклинают все на свете, ну, да бог с ними.

Да, когда возвращались с пляжа, у магазина столкнулись с Иришей-Дюймовочкой. Она очень иронично нас оглядела, поинтересовалась отчего-то нашим здоровьем, хрен его знает, что она имела в виду. Спросила, почему я так огорчил Кларнет. Хотел бы я сам знать, почему? Впрочем, Кларнет, крадущий кораллы, мне абсолютно пофиг, не нравится. Это так, рак на безрыбье, тюменские девочки совсем другое дело…

По заданию Джексона мы еще ничего не сделали. Видели тот шедевр долгостроя, о котором он рассказывал. Непонятное сооружение, находится совсем рядом с нашим жильем. Впечатление такое, что там все поросло паутиной; сколько мы мимо не проходили, однажды лишь видели — мелькнул в проеме какой-то работяга с совковой лопатой, как привидение, и испарился. Но все равно на последний момент откладывать экипировку экспедиции не стоит — Джексон непредсказуем — имеет свойство возникать с внезапностью матерого ревизора. Надо будет подбить Боба и этой ночью сходить на стройку, по всем признакам, охраны там никогда не было.

Если откровенно, то чем больше мы здесь находимся, тем больше затея Джексона насчет сокровищ мне кажется жутким блефом. Возможно, здесь, в Крыму, еще что-то и не отрыто и какие-то древние захоронения лежат в земельке, но отыскать их, если мыслить, здраво, без нездорового оптимизма, все равно, что найти банальную иголку в банальном стоге сена. Конечно, Джексоном сделана немалая (зачеркнуто), но все это попахивает такой кустарщиной… выстроенную им версию можно принять на веру, как прогноз погоды на какой-то день следующего года. Это мое личное мнение, Бобу я ничего не говорю, зачем сеять лишнюю сумятицу? Ведь все о’кей! Отдыхается нам классно, лучше не придумаешь, и уже за это шеф экспедиции заслуживает похвальной грамоты с гербовой печатью, а сокровища найдем — не найдем, черт с ними, хотя, чего душой кривить, даже мифическая перспектива нечаянно разбогатеть ну уж очень заманчива для простого инженера времен перестройки. Надоело давиться слюной, наблюдая по телеку бесконечную агонию давно и успешно загнивающего капитализма. Почему-то хочется агонизировать вместе с ними, с буржуями…

Я тут частенько вспоминаю один из моих любимых фильмов — «Искатели приключений», эх, хотя бы долю их удачи. У калитки залаяли псы, кажется, вернулся Боб. Так и есть…


24 августа. Вот привязался ко мне этот Оренбург… больше всего слез душа проливает в ноябре… Последний орех всегда почему-то горький, и во рту надолго остается неприятный привкус… Крым по своей сути действительно остров, пуповина, связывающая его с материком, обязательно когда-нибудь отомрет… Просто отличная цифра — 32… Пулемет строчил в гражданскую, строчит и сейчас… почти все современные песни отличаются феноменально дерьмовыми стихами… В пятом подъезде с корнем выдрали входное переговорное устройство, страна воинствующих варваров, что еще скажешь…


Вот, начал с необузданных мыслей. Сегодня погодка испортилась, тучи, штормит, а у меня настроение, ну, прекрасное. Прошедшая ночь, ночь любви… да, это, я доложу, приятно впечатляет. Не то, что соло на кларнете, которое не состоялось. Да и в общем-то, я никакой не музыкант — семь нот от «до» до «си», вот и все мое познание в музыке, нет, еще могу изобразить на бумаге скрипичный ключ. Кларнет не мой инструмент, не люблю — пищит, если бы мне вздумалось научиться на чем-то играть, я, пожалуй, выбрал бы ксилофон. Ладно, хватит трепа…

Итак, ночное рандеву на Поляне Любви получилось восхитительным. Девочки оказались хозяйками слова и к назначенному времени пришли с королевской точностью. Аккуратность в таких вопросах всегда импонирует и служит добрым предзнаменованием. Кстати, девочки живут нашей же улице, только выше к шоссе. На место добрались быстро, минут за двадцать. Девчонки молодцы, не теряя времени расстелили подстилку, нарезали закусь, да еще и маг с собой захватили, все как надо. У Сашка была гитара, а как ему удалось вырваться, что он там наплел дражайшей — его секрет. Конечно, ему на костылях карабкаться было тяжеловато, были и другие неудобства, но он поддержал нашу тусовку на все сто! Проявил себя полноценным бойцом, морской волк, одним словом. Мы с Бобом долго мучились с костром и если б не он, процесс жарения мидий как раз бы занял всю ночь. Тогда бы другие удовольствия остались «до востребования». Когда мидии были готовы, по парам расселись за нашу скатерть-самобранку. Произвольный расклад выдался таким: Сашок+Люда, Боб+Света, Я+Инна. Начало было традиционным, как, наверное, бывает в таких случаях: тосты за прекрасную, волшебную ночь, за любовь с первого взгляда, за… ну и так далее. Потом Боб рассказал пару забавных историй из своей армейской службы, я их слышал не один раз, но девочки от восторга визжали. И опять пили, я почувствовал — начинаю плыть, а если так пойдет и дальше, это чревато повторением сценария прошлой ночи. Боб сообразил молниеносно, включил забойную музыку и вскричал голосом глашатая: «Танцуют все!» Сашок, естественно, мог танцевать только в горизонтальном положении, и Люда осталась из солидарности при нем, а мы четверо вскарабкались на огромный валун, у которого жарили мидии, и сбацали такой рок-н-ролл, что лишний кайф бесследно улетучился, от него осталась только самая малость, необходимая для поддержания соответствующего тонуса. Наконец наша бравая четверка распалась. Боб захватил надувной матрас и умотал со Светкой в одну сторону, я с Инной в другую.

Мы шли наугад, куда глаза глядят, и при свете полной луны наша парочка на этих диких склонах, наверное, выглядела довольно странно. Где-то вдали лаяли собаки, одиноко и жалобно блеял баран. Мы наткнулись на более-менее ровную площадочку под каким-то раскидистым кустом (кажется, это был шиповник) и решили там приземлиться. Описывать дальнейшее не имеет особого смысла, потому что каждый, кто пережил нечто подобное, прекрасно понимает (зачеркнуто), как трудно передать на бумаге ту гамму чувств, которая охватывает тебя в моменты душевной и физической близости с человеком, который тебе нравится и влечет. Правда, в самом начале у меня были определенные трудности — мы, наверное, все-таки скушали спиртного больше, чем следовало, что повлияло на потенцию, по крайней мере мою — и Инночка тонко почувствовала это. Она сказала: «Ты, зайка, мне только не мешай, и я сделаю все, что надо. Я ж ведь медик, хоть будущий, но уже кое-что знаю». Да, все наши подружки студентки медина. Не знаю уж, как там они преуспевают в учении, но в части секса большой толк понимают. Это и Боб с Сашиком подтвердили. Сашик потом сказал, что давно уже так не потел. А Боб вообще убил! Сказанул: «Я от Светки шалею и лучшей подруги мне не сыскать. Женюсь!» Во, оборотень, а еще вчера поддатенький ходил по тутошнему Бродвею и приставал к солидным дамам, гулявшим с дочками: «Мадам, вам хороший зять не требуется?» В основном от нас шарахались, но в одном случае отнеслись к предложению вполне серьезно, и Боб около получаса пробеседовал с весьма приятной дамой из Донецка и ее дочкой, по виду совсем еще подростком. О чем они говорили, я не в курсе, так как встал в очередь за хлебом, а Боб прокомментировать разговор отказался, туманно заметил, что выводы еще делать рано.

Я отклонился. Словом, все шло преотлично и, возможно, наша акция на природе продлилась бы до рассвета, но часа в четыре резко испортилась погода. Налетел ветер, вверху в горах загудело, загрохотало, словно кто-то ворочал, перекатывал там гигантские камни, и к тому же заморосил противный дождь. Пришлось спешно сматываться. А жаль, все было так бесподобно! Договорились с девочками сегодняшний вечер провести вместе и, если погода наладится, обязательно устроить ночное купание, разумеется, без одежд. Они сегодня ожидают приезд еще одной подружки и озабочены, что для нее не будет джигита. Мы успокоили — на днях приедет Джексон и проблема отпадет. Они заинтриговались: кто такой Джексон, не сам же штатовский Майкл? Мы ответили: нет, не тот, но в части мужских достоинств, полезных для женщины, ничем не уступает. Они так заинтригованы и остались. Интересно, что за подружка к ним подъедет, а вдруг еще похлеще, чем наши? Что ж, тогда нашему шефу, считай, повезло — не ждал, не гадал и принцессу оторвал… Хм, в рифму получилось. А по струменту для раскопок опять ни хрена, какой там струмент, какие подвиги, когда от мужской усталости нас мотало, как лист на ветру. Ничего, впереди еще вечер, соберемся: как говорится, не откладывай на послезавтра то, что можешь сделать уже завтра…


25 августа. В порядке разрядки перечитал дневник с первой странички: где-то с середины исчез выпендреж и просматривает солидность. Пишу после тяжелого похода, нет, на сей раз не на Поляну Любви. Провели акцию «Барбаросса» с фруктовым уклоном, короче, совершили набег на совхозные сады-виноградники на высоте тысяча метров над уровнем моря. А подбили нас на это новые знакомцы — москвичи. Впрочем, лучше все изложить по порядку.

На вчерашний вечер конкретных планов не было. Около семи подрулили девчонки и с ними новая подруга, та, которую ждали. Зовут Наташа. Яркая, редчайший бюст, темные оливковые глаза… В глазах бесенок — Джексон будет доволен. Спонтанно решили отметить это событие в «Конюшне» — так все называют здесь кафе «Симеиз» — очень заурядное заведение из стекла и железа, голубятней надстроенное поверх местной пельменной. «Конюшня» потому, что за день эта клетка прокаливается на солнце до неимоверности, несмотря на распахнутые окна. И даже к вечеру духота не спадает. А когда там, в зале, начинают танцевать, то от пота такое амбре, что… словом, понятно… Идти туда особого желания у нас не было, но девочки настояли — не хотелось спорить.

Вообще «Конюшня» скандальное заведение: другой раз там посидишь — и спокойно, а бывает, как заведется местная «мафия» из сосунков-подростков с кем-нибудь из близлежащих окрестностей выяснять, кто кого больше не уважает — считай, вечер испорчен. Все вокруг летит, свистит и кружится, ну, милиция, а результат… выдворяют всех, «Конюшню» — на запор.

Вот и у нас вчера так же получилось (зачеркнуто) Удалось посидеть чуть больше часа. Завели магнитофон, пошли танцы. Все шло нормально: пили «Мадеру», кофе, ели мороженое с орешками. Мы с Бобом поочередно приглашали наших дам, сначала одну пару, потом другую. Еще выручали ребята, сидевшие за соседним столиком. Их было четверо, перемолвились, оказалось, москвичи. Они тоже приглашали наших девочек, так что все были при деле. А потом они нам на стол еще выкатили пару бутылок вина, от нашего стола, как говорится, вашему. В конце концов столы мы сдвинули.

А потом в зале началась заваруха: местная шелупонь облепила одного из парней, который мирно танцевал со своей (а может, и не со своей) девушкой и стала теснить его, исподтишка тыкать локтями под ребра. Короче, золупаются — не унять. А парень-то из крутых оказался: он и на голову выше всех их, и в каждом кулаке по пуду, под формой-«афганкой» мышцы так и играют. Ну, достали они его, ну, и пошел он их месить. Как любил говаривать Озеров, «голы были на любой вкус» (зачеркнуто) Через пару минут посередине зала уже не дансинг, а Куликово поле. Один из орлов, бедненький, прямо на наш стол приземлился, три фужера башкой расколотил. Лежит — чуть дышит, кровавые сопли на скатерть. Подпархивает его подружка, такая же соплюшка лет пятнадцати, вздыхая, спрашивает: «Ну, что, козлик, допрыгался? Говорила же, больше не пей…» Подхватила, поволокла откачивать. Ну, а банкету, конечно, финита. Бармен вызвал милицию, закрыл бар, вырубил свет.

Пришлось забрать с собой, что не допили — не хватало дожидаться разборов.

Да, маленькое отступление: вчера в кафешке была одна девушка (зачеркнуто), сразу понравилась, с одного взгляда. Она пришла без спутника, хотя не исключено, что кого-то ждала. Я постоянно наблюдал за ней и пару раз мы встретились взглядом, и, мне показалось, что… впрочем, когда кажется — надо креститься. Инка засекла объект моего интереса, но сделала вид, что ей пофиг. Если б вечер так не скомкался, я бы наверняка пригласил незнакомку на танец, а там…

Из «Конюшни» вышли вместе с москвичами. Они предложили пойти на море и продолжить сабантуй там. У них с собой еще была гитара, пообещали квалифицированно поиграть и спеть. Возражений не возникло, и мы двинули. Уже по дороге познакомились подробней, мы назвали себя, они представились буквально так: Сережа Мамай, Вовчик Каратист, Миша Селиванов и просто Сережа. Спектр их жизненной деятельности оказался поразительно широк: Сережа Мамай работает в НИИ, Каратист — тренер одноименной секции, Миша поет в церковном хоре, а просто Сережа уже несколько лет находится в длительной командировке в непростой Голландии…

Время мы с ними провели чудесно. Просто Сережа и Миша действительно неплохо играли и уж совсем очаровательно пели. Особенно Миша, а песнь «По диким степям Забайкалья…» в его исполнении ну, просто шедевр — мороз по коже. Мне просто Сережа потом по секрету сказал, что Миша по вызову приезжал к нему в гости. В Амстердаме он занимался тем, что пел под гитару на улицах и из своей шляпы каждый день вынимал, в пересчете на зелененькие, не менее стольника. Вот так то! А мы за рабочий день и доллара не маем.

В самом конце, около трех ночи, устроили купание. Купались в адамоевиных костюмах, но все было прилично, никаких пошлостей. Уже на обратном пути они предложили составить им компанию в сборе урожая с совхозных плантаций. Сережа Мамай — любитель горных путешествий — как-то напоролся на эти сады в районе Понизовки (это в километрах шести от Симеиза) и убеждал, что они почти бесхозные, от персиков просто ломятся ветки, а за гроздьями винограда совсем не видно листьев. Мы соблазнились.

И вот сегодня с утра пошли. Да, операция не оказалась прогулкой. Туда, вверх, мы шли еще налегке, затаренные дюжиной бутылок с винчиком и легкой закусью. И еще у Миши была гитара, играл на привалах для поднятия духа. А дух стал иссякать довольно скоро. Особенно у девочек. С начала подъема не прошло и часу, а они уже скисли: «Ну, скоро там, ну, скоро придем?» Пришлось остановиться, передохнуть, ну и подкрепиться для бодрости. Подкрепились на свою голову. Захмелевшая враз Наташка стала капитально отставать, ее заносило. К тому же она, дура, пошла не по той тропке, что все, оступилась и, упав, подвернула ногу. Вовчик Каратист дергал, дергал ей кость, вроде и вправил ей вывих, но она все — не ходок. Пришлось ее волочь, по сути, на себе, ладно Сережа Мамай — гигант, мощен как Геракл, посадил ее на спину, и — вверх, как тяжелый танк.

Ну, все же добрались. Действительно сад, слов нет, от персиков в глазах рябит. И большие, с биллиардный шар! Хотели уже рвать, но кто-то заметил чуть поодаль шалаш-сторожку. Осторожно приблизились. У шалаша огромный пес лениво зевает, не залаял даже. Просто Сережа сказал, что это потому, что он его загипнотизировал, собаки, мол, обычно цапают тех, кто прячет от них взгляд и их боится. А когда смотришь им глаза в глаза, поджимают хвост. Кроме специально обученных. Не знаю, не пробовал, может и так. Еще к шалашу была прислонена берданка, а из него торчали кирзачи сорокагромадного размера. А перегаром несло! И храп до небес. Берданочку мы чуть припрятали, чтоб этот обалдуй сторож, если вдруг вскочит и нас заметит с похмелюги, по нам, халявщикам, палить не вздумал. А то от пьяной ретивости наделает делов.

Мы сначала девочек оставили в засаде и стали собирать урожай мужским составом, но процесс шел медленно. Посмотрели, посмотрели они, как мы мучаемся, и говорят: «Идите лучше вы на атас, а мы покажем, как это делается». И показали! Я засекал — восемь минут и кошелки доверху.

Поворачиваем затем к винограднику, а там на меже мужик молодой бородатый в тельняшке стоит, мнется. Он все видел, но настроен на удивление мирно.

«А что, ребята, выпить есть?» — спрашивает. «Ну есть, — отвечаем, — в чем дело?» «Да я сторож этого виноградника, вон сторожка (кивнул на пригорок), пойдемте маленько вмажем, и виноград хоть весь забирайте, ну, сколько унесете».

Ну, пошли мы к нему, оказалось, свой брат, студент-заочник, сезонно подрабатывает. Посидели мы с ним, выпили, попели песен, загрузились и назад собираться. А Славик — сторож нам на прощанье: «Наперед знайте — сюда, в сады Семирамиды, вход два пузыря с носа. Захотите витаминчиков, никаких вопросов — затаривайтесь и сюда! Здесь без градусов со скуки подохнуть можно»… Словом, если человек хороший, так он и есть хороший — ничего не скажешь…

Назад спускались, шутили: «Нам, сколько набрали, не съесть, пропадет зря. Пойдем на базар сдадим недорого — будет на мелкие расходы». А просто Серж урезонил: «Да вам бабки-торговки там вмиг все волосы повыдергивают, за то что цену сбиваете. У них свои понятия о рынке и такую конкуренцию они в гробу видали…» Ну, дошли нормально, но задрючились вдрызг.

Сейчас Боб с Сашком гоняют на кухне чаи, а я (зачеркнуто). Надоело писать, пойду к ним.

И еще одно отступление. Сегодня ходил на почту отправлять посылку старикам со сладким луком. Прихожу, а там ОНА, та, что была в кафе. Стояла впереди, тоже посылку сдавала. Я туда-сюда верчусь, стараюсь обратить на себя внимание; но, видно, был неоригинален, так как пристального внимания не удостоился. Не может быть, чтоб она меня не запомнила! Но кое-что выжать из ситуации все-таки удалось, сделать, так сказать, полшага вперед. Во-первых, я успел засечь адрес отправления и оказалось (надо же!) наш град Даугавпилс. И второе, когда она уже уходила, я успел вдогонку задать топорный вопрос: «Девушка, а как вас зовут?» В ответ взгляд зеленых глаз и: «Жанна, а что?»

Увы, «а что» я еще не придумал, а подошла очередь сдавать посылку. От Джексона никаких вестей, и мне уже кажется…

* * *

…Брезжил рассвет. Как ни в чем не бывало, в дымящем пожарищами городе заголосили петухи. Оживление во дворце не спадало, никто не сомкнул глаз. Савмак выглядел бодро и даже изредка шутил с приближенными; из отрывочных слухов он знал, что восстание в Пантикапее прошло успешно, но ждал более точных сведений. Ожидание тяготило его, но он с искусством актера скрывал свое нетерпение, хотя сердце, бившееся мощно и радостно, готово было вырваться из груди.

С шумом распахнулась дверь, и в зал вошли двое. Первым был Зеттар, за ним чуть живой ковылял старый Улифас. Вид его страшен: голова рассечена ударом вскользь, часть уха отрублена, а лицо и шея залиты спекшейся кровью. Руки тоже по локоть были в крови, но крови чужой. Даже видавший виды Савмак, идя навстречу вошедшим, невольно вздрогнул, остановился.

— Говорите… — коротко бросил он, сохраняя твердость в голосе.

— Наши обидчики… — начал старик и смолк. Было видно, что говорить ему стоит огромных усилий. — …Мы с ними рассчитались сполна… сегодня… а сейчас…

Старик криво осклабился и Савмак вдруг увидел, что у этого ходячего страшилища нет еще и одного глаза. А тот перевел дыхание и продолжал:

— А сейчас их трупы жрут голодные псы… на городских улицах, на свалках… Только что я сам порешил жену и детей своего бывшего хозяина. Жаль, что не прикончил самого… до меня кто-то…

— Зачем же детей? — спросил Савмак с неодобрением.

— Что? Добренький?! — единственное око старика готово было вылезти из глазницы. — А ты забыл, как он собаками затравил моего сына за кусок хлеба. За маленький кусочек хлеба. А?! Как я его молил о пощаде, а он только смеялся. Смеялся и науськивал зверей…

Савмак остановил его жестом:

— Ты прав, он твой. Но где же Румейдор, я жду, я хочу обнять его.

Улифас и египтянин понурили головы.

— Он погиб, преследуя Диофанта, — скорбно промолвил немногословный Зеттар.

— А где Диофант, где этот Митридатовский палач? — вскричал Савмак.

— Ушел с личной охраной на последнем херсонесском корабле, — в голосе египтянина звучали вина и досада. — Но больше не ушел никто.

— Да, да, — добавил старик, видя, что Савмак сильно огорчился, — остальные разбиты и схвачены.

— Лучше б ушли все остальные, но Диофант был бы здесь. Живой или мертвый… — Савмак по-сыновьи обнял старика. — От этого человека звезды предрекают нам неминуемую погибель.

— Пусть, — старик упрямо насупился. — Все, что будет, все потом, а сегодня они будут расплачиваться с нами своими жизнями.

Около дворца стала собираться возбужденная толпа победивших рабов, она гудела, как улей.

Старик отступил от Савмака и упал на колени:

— Царь, выйди к своему народу.

— Встань, Улифас. Что ты несешь, ты в своем ли уме? — Савмак попытался его поднять, но тот решительно воспротивился:

— Савмак! Ты знаешь всех, кто стоял во главе восстания, кто зажег факел нашей победы, посуди сам: Румейдор погиб, я стар, немощен и уже ни на что не гожусь, Зеттара мало кто знает. Остается тебе стать царем. Стань им ради них! — Старик показал рукой на толпу. — К тому же я уже распустил слухи о том, что ты внебрачный сын Перисада.

— Зачем эта нелепица? — изумился Савмак.

— Так надо, — последовал ответ. — Народ верит в это и не стоит его разубеждать для пользы дела.

Савмак осмотрелся вокруг, присутствовавшие в зале одобрительно закивали.

— Тяжелую ношу ты хочешь на меня взвалить, — вздохнул Савмак, поправляя волосы и одежду, — но выбора не остается. Что ж, пойдем к народу.

Усталые, но ликующие люди плотной стеной обступили ступени дворца, на которых еще не успела остыть кровь. Появление Савмака со свитой они встретили восторженным ревом.

— Царь! Царь! Это наш царь, царь рабов!

— Нет, не царь рабов, а царь свободных! — возвестил Савмак громовым голосом, когда народ чуть приутих. — В нашем царстве больше не будет рабов. Вы все свободны и я ваш царь Савмак Боспорский, царь вольного люда. Сегодня обмывайте раны, оплакивайте погибших и празднуйте победу, а завтра я созову вас и скажу, что делать. А теперь не теряйте времени и ступайте по домам.

Народ начал потихоньку расходиться.

— Царь! Пустите меня к царю! Пустите, он должен меня выслушать! — к ступеням дворца продиралась сквозь толпу тощая, косматая, вся в рваных отрепьях, старуха. Ее черные, как уголь, глаза на сморщенном безобразном лице горели решимостью. Толпа остановилась. Савмак повернулся к ней и спросил:

— Кто кричал меня? Ты, женщина? Что ты хочешь сказать, я слушаю тебя.

Старуха, наконец пробравшись к нему, упала в ноги, обхватив сандалии.

— О, царь, я уже не женщина, а живой прах, который еще носит земля. Помоги! Помоги не мне, а спаси моих трех сыновей. Их вчера продали в Херсонес работать в кузнице. Спаси их, а я умру за тебя!

Савмак оглядел толпу, тысячи глаз взирали на него с интересом и ожиданием. «Надо бы вскрыть казну и отсчитать ей монет на выкуп, — подумал он, — но толпа ждет решения сейчас и от того, какое это будет решение, зависит многое». И решение пришло само собой.

— Женщина, встань! — сказал он, и старуха приподнялась с колен. — Через два дня в Херсонес мы пошлем корабль с послами, ты поедешь с ними. Вот тебе камень, освободи своих детей.

Савмак разжал пальцы и протянул старухе диадему Перисада:

— Она стоит очень много, хватит выкупить и твоих сыновей, и еще два десятка молодых рабов. Привезешь всех сюда. А теперь иди, мне надо еще о многом подумать…

Толпа взорвалась бурей одобрения и хвалы. С этой минуты Савмак стал их подлинным царем.

XI

— Батальон, подъем! — прогрохотало в комнатке, где, несмотря на открытое окно, стоял тяжелый запах перегара, а на койках в скомканных простынях скрючились спящие Боб и Мироныч.

Реакция, как и следовало ожидать, была нулевая. Джексон попробовал растолкать, но тоже безуспешно. Гаркнув еще один раз для порядка, он решил действовать по-иному: приволок из сада акустическую колонку, установил ее на тумбочку и врубил проигрыватель на полную мощность. Эффект последовал незамедлительно. Мироныч, как ужаленный, вскочил с койки и, шальными очами таращась на Джексона, пытался что-то сказать, но лишь безмолвно, словно рыба, открывал рот. Боб чуть приподнял голову и, накрыв ее сверху подушкой, остался лежать. Джексон отсоединил проводок от колонки, и сигнал к побудке прекратился, Мироныч с облегчением снова завалился на прежнее место.

— Джексон, чтоб с тобой так на том свете шутили, — проговорил он. — От твоих заходов чокнуться можно.

— Чокнуться — полбеды, лишь бы не уписаться, — усмехнулся Джексон. — Тяжко?

— Спрашиваешь… Шарабан звенит, как колокол.

— Ну, ты еще молодцом, дергаешься, а вот Бобу в самом деле амбец, коматозное состояние, видишь — не шевелится.

Джексон поднял с пола газету, свернул в трубку и, просунув под подушку, прокричал в самодельный рупор:

— Боб, ты жив, откликнись.

— Отстаньте, — глухо раздалось из-под подушки. — Я умираю…

— Что я говорил, — обратился Джексон к Миронычу, — загибается, болезный.

— Вижу, — вздохнул Мироныч.

— Что, Боб, пох? — снова спросил в трубку Джексон.

— Жуткий, — жалобно послышалось в ответ.

— Вот уж действительно все относительно, — констатировал Мироныч, принимая сидячее положение. — Ему плохей, чем мне, надо спасать беднягу.

— Мой голубь сизокрылый все делает некстати, мой голубь сизокрылый не знает о расплате… — пропел Джексон голосом, каким отпевают покойников. — Боб, поднимайся и умри, как партизан, стоя и гордо.

— Я не могу, — донесся сдавленный стон. — Лучше добейте, чтоб не мучился.

— Э, нет, ты нам нужен живьем, — запротестовал Джексон.

— Но я не могу, не могу… голова… о, боже!

— Я знаю только один проверенный способ избавления от головной боли — гильотина, — с серьезным выражением лица промолвил Джексон. — Ампутация бестолковки снимает все проблемы. Процедура малоприятная, зато помогает моментально. Но, увы, ты не Робин Гуд и не Чапаев, и голова твоя никому не нужна; носи ее при себе и мучайся, пока не усвоишь, что неумеренное пьянство — это нехорошо. Все, что я могу для тебя сделать, — полить, как огурец на грядке из лейки. Правда, есть еще средство — крутой чаек — лично мне в таких случаях помогает капитально. Значит так: через десять минут сбор за столом!

Чаепитие проходило в полном молчании. Боб, сидевший с перевязанной мокрым полотенцем головой и тихо охавший, заикнулся было что-то насчет опохмелки, но Джексон решительно пресек его затею:

— Никаких! Сейчас опохмелка, а к вечеру — лазарет, а нам выходить…

Боб скис и, болезненно морщась, закатил глаза. Мироныча, несмотря на теплое утро, начало знобить, кожа его покрылась мелкими пупырышками.

— Хватит соплей! — обратился к ним Джексон, когда со скромным завтраком было покончено. — Лучше доложите, как прошел симеизский этап подготовки: инвентарь подобран, все упаковано?

— В общем… так сказать… кое-какие нюансы есть, но… — замямлил Мироныч, в то время как Боб, схватившись обеими руками за живот, бочком-бочком, словно краб, подался в сторону туалета.

— Ну, про кое-какие нюансы я слышал еще вчера. Короче, покажите-ка, что вы там успели заготовить.

Мироныч виновато пожал плечами, развел руки:

— Да показывать в общем нечего…

— Так я и думал: конь не валялся, — с досады сплюнул Джексон. — Вопрос был для проформы — в твоем вахтенном журнале отчет вполне исчерпывающий. Все в духе пошленького водевиля: как на бал идти, так жопу брить! Аппараты мои хоть целы, не пропили?

— Что ты, Женя, даже не дотрагивались…

— Не дотрагивались… Иногда у вещей проявляются странные свойства: у них вырастают ноги, и они бесследно исчезают.

Аркаша, наблюдая этот разбор, жевал недозрелый инжир с хозяйского дерева и тихонько похихикивал.

Джексон подождал, когда из туалета вернулся Боб, не без ехидства поздравил его с облегчением и сказал:

— Да, компаньончики, как я вижу, вы здесь не перетрудились. Заданье вам было пустяк — дак пальцем не пошевелили.

— Ну почему же, мочалок щупали исправно, — сострил Аркаша.

— Заткнись! — грубо оборвал его Джексон, выходя из себя. — Не забывайте, мы здесь не на светский раут съехались — график экспедиции из-за вашего головопьянства я ломать не намерен. Даю полдня: достать инвентарь, упаковаться, собрать рюкзаки. К шестнадцати ноль-ноль готовность номер один! Вопросы будут?

— Надеюсь, ко мне это не относится? — с улыбочкой осведомился Аркаша, срывая новую инжирину.

От такой вопиющей наглости Джексон даже позеленел.

— А ты кто, наследный принц княжества Бахрейн или кавалер ордена Почетного Легиона? Может, ты думаешь, что тебя, как фараона, на носилках через кордон понесут? Тогда ошибаешься. Между прочим, дорогуша, у тебя еще и с крышей вопрос не решен?

— С какой крышей? — Улыбочка сошла с уст Аркаши.

— А с такой: палатки у нас на тебя нет. Так что срочно пили в Алупку в пункт проката, а не достанешь, дальше Мисхор, Ливадия, хоть до самой Ялты без пересадки… И орудия труда за тобой — хронометражист в штате группы не предусмотрен.

Спустя полчаса после того, как нерадивые компаньоны были спроважены устранять огрехи подготовительного цикла, Джексон и сам вышел прошвырнуться по поселку. Солнце в небе ползло все выше и выше, жара становилась невыносимой и, вполне естественно, что в маршрут его была включена пивная точка чародея местного общепита Ромы. К тому же интересно было узнать, сделал ли для себя какие-нибудь выводы после вчерашнего инцидента торговец янтарным напитком.

На удивление, в хозяйстве у Ромы на сей раз было все пристойно: шланг куда-то исчез, пиво отпускалось свежее, со здоровым оттенком, и пенилось оно вполне правдоподобно. «Улыбчивый», встретившись взглядом с Джексоном, тотчас же признал его, стандартно осклабился в гримасе фальшивого восторга и обслужил вне очереди, жестом отказавшись от платы.

«Такой далеко пойдет, науку шустро схватывает, — мысленно заключил Джексон, отходя с бокалом в сторонку. — В грядущий век рыночных отношений это большой плюс».

Он уже было приложился к освежающей влаге, но вдруг разглядел невдалеке в парке за плотным рядком кустов туи мелькнувшую в зелени знакомую оранжевую майку. Подобное одеяние было у Мироныча, и Джексон решил проверить. Он не ошибся: за кустами на скамейке в самом благостном настроении пребывали все его подельнички, с вчерашними девочками плюс бравый моряк Сашок — хозяин их крова. Перед ними — длинная батарея кружек, сбоку скамейки сиротливо притулились два Сашиных костыля.

— О, благородное дворянское собрание в полном составе! «Боже царя храни» уже спели? — спросил он, как ни в чем не бывало, и тоже уселся рядом с одной из девиц, имени которой вспомнить, конечно же, не смог.

— Блестящий маневр! — продолжил он. — А я-то, наивный, полагал, что кое-кто совсем в другом месте делами усердно занимается…

— Место встречи изменить нельзя, — заметил Сашок. — Для Симеиза Ромина точка, как фонтан в ГУМе: если кто кого потерял — сюда!

— Я так и понял.

— А что, мальчики сегодня уезжают? — игриво спросила Джексона соседка по скамейке, притираясь к нему худеньким плечиком.

— Уезжают, — сурово подтвердил Джексон.

— А зачем?

— Так надо. Дела у нас серьезные, понятно…

— Наташа меня зовут.

— Вот я и говорю, Наташа, у мужчин первым делом самолеты…

— Жа-аль, — протянула Наташа, — у нас такая тусовка клевая сколотилась.

— Этого недостаточно, чтобы кардинально менять наши планы, — сухо возразил Джексон.

Разговор с этой егозливой девчонкой начал его вдруг даже забавлять.

— Да, но вот у Бобика со Светой, кстати, любовь. Вы это не учитываете?

— Большая? — обратился он к Бобу, не скрывая насмешки.

— А как в песне, — ответил за того Сашок. — Я любил шестнадцать раз, а гармонь, как новая…

Все дружно и непринужденно засмеялись.

— И все-таки нехорошо разбивать компанию, — сказала блондинка, благоволившая накануне к Миронычу. — Мы уже так сдружились, так здорово!..

— Ничто не вечно под луной, подыщите других партнеров, — ответил Джексон невозмутимо. — А вот когда эти джентльмены выполнят свою миссию, они сами прискачут к вам на белых конях или примчатся на роскошных лимузинах, там как уж получится. Вы только адреса не забудьте оставить.

— А что это за миссия? — спросила блондинка.

— Увы, госсекрет, подписку давали, — отшутился Джексон, удовлетворенный тем, что у приятелей хватило ума не проболтаться.

— Напрасно срываетесь, Евгений, — промолвила Наташа, с грустью глядя в глаза Джексона. — Какие-то странные миссии… утопия… А может рядом с вами ваша судьба, может, вы полюбите меня…

Во взгляде и голосе ее не было и тени насмешки, и Джексон на мгновение даже смутился.

— А что, тебе не хватает любви?

— А чего в наше время вообще хватает?

— Что правда, то правда, — согласился Джексон, — только, чтоб любить, моя прелесть, нужен талант. Талант надобно иметь, а я в этом плане бездарен, как Карабас-Барабас. За любовью нужно обращаться к Аркаше: у него широкая натура — любую неприкаянную душу утешит и приголубит.

Он допил пиво и встал со словами:

— Ладно, я на море. Сбор в шестнадцать часов при полной экипировке, а там смотрите сами…

Руководитель экспедиции удалился, оставив своих сподвижников в некотором смятении с альтернативой: либо продолжить праздное времяпровождение с подружками, либо безотлагательно браться за дела. Мироныч бросил взгляд на часы. Было около одиннадцати, время поджимало.

— Надо идти, — сказал он, с неохотой отрываясь от скамейки. — Ты как, Боб, очухался?

— Да вроде башка отходит.

— Ребятки, милые, лучше пойдем купаться, — предложила одна из девчонок. — Что вы заладили: дела, дела… Какие дела могут быть на курорте, кроме отдыха?

Но тут Мироныч проявил завидную твердость:

— Нет, девоньки, вы идите на пляж, а мы как освободимся — подтянемся. Вставай, Аркаша!

Обсуждая на ходу план действий, они дошли до поселкового базарчика. Отсюда вверх тянулась тропинка, ведущая прямо к знаменитому объекту долгостроя.

— Ты с нами? — спросил Боб Аркашу.

Аркаша почесал затылок:

— Да мне ж еще палатку раздобыть надо, лопатой на ночь не прикроешься. И паспорта при себе нет, на базе остался. Без паспорта и шнур от утюга не получишь. Может, захватите что-нибудь и для меня на стройке? Выручайте, а то не успею.

— Ладно, как говорится, не будем мелочными, — сказал Боб. — Жми за палаткой, а мы уж как-нибудь…

На стройке, первый камень которой был заложен лет двадцать назад, царили бесхозяйственность и запустение. Внутри забытого богом и людьми сооружения было промозгло и неуютно, как в заброшенном склепе. Друзья пошарили по закуткам в строительном хламе, но не нашли ничего подходящего и по лестнице поднялись на открытую площадку второго этажа. Там был тот же бедлам, что и внизу, с разницей, что при солнечном свете воспринимался не так мрачно. Зато здесь они нашли все, что искали: вокруг в достатке валялись лопаты, парочка ломов, кирка и даже отбойный молоток.

— Смотри, что это? — осторожно тронул плечо Боба Мироныч. — Вон, видишь?

Действительно, из-за бадьи с засохшим, потрескавшимся раствором виднелась кудлатая голова.

— Труп! — не раздумывая ляпнул Боб.

— Тю, дурак, скажешь… Пойдем глянем.

Как оказалось, за бадьей, в замызганной спецовке, размеренно посапывая, сладко дрых работяга. Рядом с ним валялись две пустые бутылки портвейна, а зеленые навозные мухи долизывали тоненькую струйку вина, вытекшую из горлышка одной из посудин.

— Крепко спит, — сказал Боб. — Пушкой не разбудишь.

— Последний боец на бастионе. Гарнизон пал, по Брестская крепость не сдается, — добавил Мироныч.

— А в это время, когда космические корабли бороздят просторы воздушных океанов… — подыграл ему Боб.

— Ладно, господь с ним, слава труду, но время не ждет.

И друзья стали ходить по площадке, присматривая инструмент полегче и понадежней.

— Стой! — услышал Боб за спиной хриплый окрик, когда нагнулся за лопатой, показавшейся ему поновей других.

От неожиданности он вздрогнул и, обернувшись, увидел, что работяга с испитой харей уставился на него из-за бадьи затуманенным взором.

— Зачем берешь?

— Клад копать! — как на духу выпалил Боб.

— А по мне хоть клад, хоть могилу — спрашивать надо, — хмуро бросил мужик, поскребывая небритую щеку.

— У кого ж спрашивать, когда вокруг все вымерло.

— У меня, — заявил тот. — Я ж живой, отвечаю здесь за все.

— Короче так, хозяин, нам нужны напрокат лопаты, ломы, кирки. Что мы за это будем должны? — дипломатично спросил подошедший Мироныч.

— Напрокат? — переспросил рабочий, явно польщенный, что его назвали хозяином. — Напрокат — это другой разговор. Закурить есть?

Мироныч вытащил пачку и протянул рабочему.

— Забирай всю.

— Всю?

— Всю, а что? Боб, отдай и ты свою, чтоб хозяину до конца смены хватило.

Мужик молча рассовал пачки по карманам, неторопливо достал сигарету.

— Огонь есть?

— Будем считать, что договорились? — спросил Мироныч, поднося зажигалку.

— Ну, почти… — ответил тот, переминаясь с ноги на ногу.

Мироныч немного подумал и присовокупил зажигалку к взятке со словами:

— Забирай огниво, не импортное, но надежное. Сейчас даже из-за спичек без штанов остаться можно, все дорого…

— Теперь в расчете, — буркнул мужик. — Забирайте, что надо. Можете хоть и отбойник взять.

— Отбойник нам ни к чему. А вот аппарат сварочный бы отдал? За бутылку? — спросил Мироныч, озорно подмигивая Бобу.

— За бутылку водяры я бы и всю стройку отдал, — вполне серьезно ответил «хозяин» объекта.

— А что здесь строят? — поинтересовался Боб.

— А кто его знает. Все и забыли: то ли столовку, то ли поликлинику.

— Так ты здесь один?

— Пока один, а вообще трое. Из начальства прораб последний раз где-то в июне появлялся…

…Как бы там ни было, но к назначенному Джексоном часу все было готово. Задерживался только Аркаша, но и он в конце концов появился, взмыленный, злой, но с палаткой.

— Вот, пол-Крыма облазил, пока нашел, — проворчал он, с облегчением сбрасывая с плеча громоздкий груз. — Правда, четырехместная, других не было.

— Что ж, сгодится и такая, — сказал шеф экспедиции. — Даю пару часов на отдых, заправляемся, и в путь-дорожку. Советую поспать, ночь будет тяжелой.

Однако его совету никто не внял. Боб с Миронычем поспешили на пляж попрощаться со своими подружками. Аркаша, познакомившись с хозяйкой дома, пустился с ней в длинные разговоры. Та, придя с ночной смены, передохнув, устроила большую стирку, и записной ловелас своим фирменным трепом как-то скрашивал унылость ее монотонного занятия. Джексон же, еще раз перепроверив все амуницию отряда, счел за благо воспользоваться собственной рекомендацией сам и со спокойным сердцем отправился почивать.

Экспедиция выходила из дома на Звездной, едва воспаленный диск солнца начал закатываться за зазубрины горного хребта. Тепло попрощались с хозяевами. Сашок на посошок и удачу наполнил стаканы легкой наливкой из шелковицы и пожелал:

— Ну что ж, ребята, попутного вам ветра и ярких звезд на небе. Если надумаете, приезжайте еще, всегда примем…

Через четверть часа они уже поднялись на шоссе, ведущее в Севастополь и стали голосовать, но, как назло, попутки мчали мимо, даже не сбавляя хода.

— Если так пойдет, мы тут до утра застрянем, — начал ныть Аркаша.

— Я бы тоже не стал останавливаться, — сказал Боб. — Сейчас столько криминала кругом, откудова знать, что за братия здесь на дороге торчит и что у нее на уме.

— Может, назад вернемся, а поутречку… — хотел было предложить Аркаша.

— Обратной дороги нет! — отрезал Джексон. — Только вперед! В крайнем случае, пойдем пешим маршем.

Однако вскоре им все-таки повезло: какой-то «газик» с крытым кузовом остановился на сигнал и Джексон за полсотни сторговался с шофером подбросить их до нужного места. Он сел в кабину, остальная команда забралась наверх.

— Зачем в Севастополь, дела? — спросил немногословный водитель после продолжительного молчания.

— Дела, — скупо обронил Джексон. — Сапун-гору штурмовать будем.

— Вроде бы как «Зарница», только для взрослых? — Тот, по-видимому, принял шутку за чистую монету.

— Вроде бы как… — ответил Джексон и замолчал — продолжать этот разговор не было никакого настроения. За несколько километров до пропускного пункта машина остановилась, и они выгрузились у обочины дороги.

— А дальше куда? — спросил Аркаша, тревожно оглядываясь по сторонам.

— Сейчас скажу, — ответил Джексон, всматриваясь в сумрак ночи и пытаясь сориентироваться на местности по контурам пейзажа и прибрежным огням. — Там капэпэ и село Гончарное, и еще озерцо, его слева обогнуть надо.

Несмотря на полную луну и безоблачное звездное небо, было довольно темно, чтобы четко определить маршрут передвижения. Джексон решил положиться на интуицию — колебания могли посеять сомнение и нервозность у его подопечных.

— Идем туда! — показал он жестом и группа тронулась в указанном направлении.

Какое-то время шли молча, осторожно ступая по незнакомой, еще дышащей теплом прошедшего дня земле. Потом, когда миновали виноградник, начался каменистый спуск, изрезанный рвами, поросшими буйной травой и диким непролазным кустарником. Аркаше, замыкавшему цепочку, в его шортах и вьетнамках доставалось больше всех: ветки хлестали и царапали голые ноги, больно, до слез, жалили колючки. Чертыхаясь и проклиная все на свете, он то и дело останавливался, отчаянно чесался, отплевывался и задерживал остальных.

— Давайте фонарик хоть включим, — заныл он, когда в очередной раз вьетнамка запуталась в зарослях и слетела с ноги. — Не видно, куда ступать.

— Не хватало еще засветиться, — закрыл вопрос Джексон. — Тут зона, погранцы враз сцапают. К стенке, конечно, не поставят, но как начнут мурыжить: кто, что, куда да зачем — не возрадуешься.

— Лучше уж пограничникам в лапы, чем в преисподнюю провалиться.

— Хватит скулить, а то накаркаешь себе на голову, — сказал Джексон, — скоро уж придем.

Они отправились дальше и едва сделали сотню шагов, как услышали страшный вопль. Идущий впереди Джексон замер, как вкопанный, оглянулся. Боб и Мироныч были рядом.

— Что это? — с испугом спросил Боб.

— Опять Аркаша… тьфу козел! — раздраженно бросил Джексон. — Пошли посмотрим.

Вернулись назад, но Аркаши нигде не было.

— Аркаша! Аркаша! — тихо позвал Мироныч. — Где ты?

Ответа не последовало.

— Действительно, как в преисподней сгинул, — озабоченно произнес Боб.

— Аркаша! Откликнись! Жив?! — не на шутку встревожась, уже громче крикнул Джексон.

— Да тут я, — слабо донеслось откуда-то сбоку, из-за кустов.

Джексон включил фонарик и, посветив им вокруг, обнаружил Аркашу в какой-то яме с кучей хвороста и непонятным хламом. Она была довольно глубокая, метра два — не меньше.

— Что тебя туда угораздило? — спросил Джексон.

— Е-мое… Сусанин… завел… — в ответ простонал Аркаша.

— Волчья яма, точняк! — убежденно заявил Боб, опасливо глядя вниз.

— Хорошо, хоть без капкана, — добавил Мироныч.

— Вылазь, — сказал попавшему в западню Джексон.

— Не могу… нога… кажется, вывихнул.

Не без труда вытащили пострадавшего из неожиданного плена.

— Идти можешь? — спросил его Джексон.

— Не знаю, попробую, но без фонаря не сдвинусь, как хотите, — ответил тот, страдальчески морщась.

Джексон нехотя согласился и протянул фонарик с наказом светить только под ноги. Через полчаса они-таки выбрались из треклятого буерака, и дорога пошла получше. Местность стала бугристой, зато без растительности и колдобин. Аркаша беспрерывно охал, причитал, скрипел зубами, но из последних сил тянулся за группой. Но вот, взобравшись на крутой холм, Джексон остановился и, напряженно глядя вперед, с облегчением произнес:

— Все, почти пришли. Узнаю знакомые места, считайте, мы в Севастополе. Перекур, а там минут сорок и в дамках.

— Слава богу! — театрально вознес к небу руки Аркаша. — Я уж думал, что этому не будет конца. И миллионов никаких не надо…

— А ты что, хотел в рай на карете въехать? Э, нет, дружок, путь к богатству, как правило, тернист и опасен, — философски изрек Джексон.

С величайшим наслаждением выкурив по сигарете, они без приключений одолели последний отрезок пути и оказались на пологом склоне кургана. Руководитель экспедиции быстро выбрал относительно ровную площадку и дал команду разбить на ней лагерь. Его спутники, вконец измотанные тяжелым марш-броском, дружно захныкали:

— Давай хоть чуток отдохнем, поспим так…

— Вы знаете одну из причин непобедимости римских легионов времен Цезаря? — в ответ на это неожиданно спросил Джексон. — А она в том, что как бы ни были они изнурены долгими переходами, не валились на землю, словно снопы, при остановке на отдых. Тут же ставили лагерь по всем правилам военного искусства, со рвом и частоколом. Но спешу вас обрадовать: рвы и частоколы нам не понадобятся, обойдемся.

Начинало светать, когда четверка, с грехом пополам расставив палатки, не раздеваясь, в чем была, завалилась в них, забывшись крепким, мертвецким сном.

* * *

Изрядно потрепанные затяжным штормом, два корабля с пшеницей из Боспора прибыли в столицу Понта Синопу ранним безветренным утром. В порту их ждали давно и с нетерпением, а посему оба капитана были незамедлительно доставлены в царский дворец.

К удивлению придворных, Митридат решил принять мореходов в главном мраморном зале; такие приемы обычно устраивались в исключительных случаях и только для особо важных гостей. В отличие от официальных церемоний, окружение царя было малочисленным: кое-кто из свиты и несколько военачальников. Капитаны, измученные штормом и бессонными ночами, буквально валились с ног, и Митридат, вопреки дворцовому этикету, позволил им сесть. Видя их небритые лица, воспаленные глаза, он не торопил события и терпеливо ожидал, когда те соберутся с мыслями и начнут говорить.

— Великий царь, — наконец произнес тот, кто был постарше, по имени Опс. — В Боспоре большая беда: рабы-скифы подняли восстание. Феодосия, Пантикапей, Киммерик, Тиритака уже в их руках, Фанагория и Гермонасса еще держатся, но вот-вот падут. Нам с капитаном Мелахеном едва удалось вывести суда свои из Акрской гавани. Теперь, видимо, все порты уже захвачены и Понту не следует более ждать транспорт с севера. Мы были последние, кто прорвался…

— А Перисад, где он, что с ним? — вырвалось у Митридата.

— Убит…

— Убит!! — вскричал властитель Понта, вскакивая с трона. — Убит… Он, наверное, просто струсил, испугался несчастных бунтарей. Он тля! Наверняка он и не пытался сопротивляться, а удирал, как трусливый шакал.

— Нет, великий царь, Перисад не бежал, говорят, он был заколот продажным тавром из личной охраны, — учтиво возразил Опс.

— Глупец Перисад, — с сожалением покачал головой Митридат. — Я столько раз внушал ему убрать всех тавров прочь из дворца. Они двуличны и всегда сочувствовали скифам. Не послушал…

Повисло тягостное молчание, которое никто не решался прервать. Митридат стал стремительно ходить по залу: ноздри его раздувались, на скулах привычно выступили желваки, пухлые, капризные губы сжались в тонкую полоску. Хождение было долгим, нервным; наконец он остановился против капитанов.

— Кто возглавил бунт? Кто тот безумец, взявший на себя грех свергнуть законного правителя?

На этот раз отозвался Мелахен:

— О царь, его зовут Савмак. Он скиф, молод, тщеславен и необычайно дерзок. Больше о нем мне ничего неизвестно.

— Савмак… Савмак, — задумчиво повторил Митридат, словно пытаясь запечатлеть это имя навеки в своей памяти. — Итак, вы полагаете, собственными силами Боспору с бунтарями не справится?

— Войско Перисада фактически разбито, — ответил Мелахен, — часть перешла на сторону восставших, часть разбежалась. Сопротивляются самые отчаянные и преданные, но их участь предрешена. К восставшим примыкают массы рабов, в основном скифы, городская беднота, их силы растут с каждым днем. Словом, положение безнадежное.

— Мы моряки — народ прямой, как есть, так и говорим, — добавил Опс.

— Довольно, — царь жестом остановил говорившего, — картина ясна. Вы можете идти. Свое дело вы сделали честно, ступайте отдыхать.

— Мы твои слуги, о, великий царь, — в один голос ответили капитаны, — наш долг служить тебе верой и правдой.

— Пока у меня есть такие люди, я спокоен, — произнес Митридат, глядя вслед удаляющимся Опсу и Мелахену. — Они не знатны, что им мешало добровольно сдаться Савмаку. Не сдались. Для истинного гражданина честь и долг превыше сиюминутной выгоды.

Он медленным тяжелым взглядом обвел стоящих рядом с ним слуг, пристально вглядываясь в лицо каждого. Те, не выдерживая взгляда правителя, в смятении склоняли головы, и только мудрый Ксант, держа голову прямо, смотрел на Митридата, не отводя глаз. Он единственный из всех понимал, что творится сейчас на душе молодого царя. И Митридат чувствовал это. Он распорядился всем покинуть зал, оставив при себе лишь главного советника и двух своих телохранителей, всегда бывших подле него.

— Ксант, — обратился он к своему старшему другу и наставнику, — меня очень волнует судьба Диофанта. Мой доблестный полководец в это время должен быть в Пантикапее и провести внезапный смотр боспорских войск и военного флота. Что сейчас с ним, где он? Я намеренно не спросил о нем капитанов, им вряд ли что известно, а давать лишний повод для пересудов не в моих правилах. И все же, не скрою, меня мучают дурные предчувствия…

— Да, потеря Диофанта была бы для Понта тяжелейшим ударом, — ответил Ксант. — Он великий воин, равного ему нет во всем царстве. Найти замену ему сейчас будет просто невозможно, а достойного преемника он еще не воспитал.

— Лучше его никто не знает этих нечестивцев скифов. Все их повадки и военные хитрости для Диофанта, что открытая рукопись. Впрочем, мы рано о нем печалимся, он слишком опытен и осторожен, чтобы его застали врасплох и учинили ему расправу.

И словно в подтверждение его слов, тотчас вбежал в зал запыхавшийся гонец и, едва переводя дыхание, выпалил:

— Мой царь, не изволь гневаться, важное известие. В порт прибыл корабль из Херсонеса, на том корабле полководец Диофант…

Митридат прижал руку к сердцу и поднял вверх глаза:

— Слава небесным силам, Диофант жив. Слышишь, Ксант, с ним ничего не случилось, значит, звезды от меня пока еще не отвернулись… Но промедление недопустимо, повелеваю ровно в полдень собрать военный совет!

XII

— Все… не могу… руки отваливаются, — устало пробурчал себе под нос Аркаша и, сделав заключительный удар в неподатливый грунт, отложил лом в сторону.

Затем он вылез из ямы, которая была ему уже по грудь, и окликнул Мироныча и Боба:

— Эй, кроты, выползайте из своих нор, давно перекурить пора.

Уговаривать напарничков долго не пришлось, оба кладоискателя тут же покинули свои окопы и, отряхнувшись от пыли, уселись рядом.

— Ох, надоела мне эта железяка ху..а, не знаю, что б с ней сделал, — пожаловался Аркаша, раздавая сигареты.

— А что тут поделаешь, — тяжело вздохнул Боб, вытирая со лба обильный пот, — лом он и есть лом, против него аргументы искать, что на Луну лаять.

— Вот, вы мне скажите, что мы здесь делаем? — Аркаша выпустил из ноздрей облачко дыма и обвел взглядом приятелей. — Ответьте, что мы здесь забыли? Третий день, как каторжные, землю колупаем, а толку…

— Если б землю, — сказал Мироныч, — тут же гранит настоящий, не пробить, искры летят.

— Вот именно, — подхватил Боб и, показав ладони с рядом кровавых мозолей, уныло добавил:

— Ну, много я еще наработаю, если так пойдет…

— Если б это была работа, а то так — артель напрасный труд, — все больше заводился Аркаша. — Кто вам сказал, что здесь что-то есть и что это вообще курган? Может, рыть совсем не тут надо…

— Джексон рассчитал, что тут, — неуверенно заявил Боб.

Аркаша ехидно захохотал:

— Джексон рассчитал… А я рассчитал, что если здесь долбить и долбить, то в конце концов в Америке вылупишься. Где-то в районе Сан-Франциско. Джексон — не гарант, он сегодня сказал так, завтра передумает — другое место укажет и иди жалуйся, кому хочешь. Ему-то что, он же сам не вкалывает — дал цэу и умотал по своим делам. Ему пофиг — а ты тут хоть умри. Я думаю так: если ты такой умный — докажи живым примером, возьми кайло и лопату и покажи неучам, как надо клады откапывать. А то у нас, как у Ильфа и Петрова про гири: «Пилите, пилите, Шура, они золотые…» Ну мы, придурки, и пилим, вернее долбим. Знаете, как нашу профессию нормальные люди бы обозвали?

— Ну?

— Долбо.б! И хотя такого ремесла в природе вроде бы не существует, оно имеет отношение к любой работе, когда работу эту без головы делают. Сколько мы уже ям нарыли, штук двадцать, а нашли что: пару ржавых гвоздей, гильзы с войны, кости какой-то бездомной собаки и еще муру всякую, так?

— Так, — подтвердил Боб. — А что ты предлагаешь?

— А то. Пора с этой херней кончать. Тут ведь до нового потопа можно промучиться, а я не собираюсь за чужую блажь костьми ложиться, а потом же и в дураках остаться. Хватит, опыт с юных лет имею. Однажды вляпался в историю — на всю жизнь урок.

Аркаша замолчал, ушел в себя. Взгляд его стал отрешенным, легкая усмешка коснулась кончиков губ при воспоминании о чем-то далеком и, вероятно, смешном.

— Расскажи, Аркаша, что за история, — попросил Боб.

— Да, расскажи, — поддержал его Мироныч.

Языком молоть — не бицепсами ворочать и, учитывая это обстоятельство, Аркаша шустро сообразил, что такое времяпровождение — не худший способ отлынивания от неблагодарной и тяжкой работы. Убивать, время, растянувшись на солнышке, как-никак предпочтительней, чем, скорчившись в три погибели, торчать в растреклятой яме. Да и Боба с Миронычем надо поскорей против пустой Джексоновской затеи поднастроить, здесь, в Крыму, и других дел, поинтересней, найти можно…

— Ну, слушайте, — не заставляя себя просить, дважды, начал он. — Дело это было в начале лета. Я тогда как раз только дембельнулся. Ну, предки отломили мне малехо деньжат, подъемные, так сказать, и укатили в Юрмалу, в санаторий, здоровье поправлять. Стал и я потихоньку от прелестей воинской службы отходить: на море езжу, загораю, купаюсь, с девочками в волейбольчик перекидываюсь, в общем, как белому человеку полагается. — Аркаша поудобней пристроился на куче прогретой солнцем земли и продолжал: — И вот выхожу я как-то поутру из дому, погода отличная, тепло, но не жарко и ветерок такой бархатный, так и ласкает, а навстречу Джексон: «Послушай, Аркаша, ты мне друг или нет?» Ну, друг, говорю, а что? «Если друг, дай на вечерок ключи от квартиры, твои ведь, я слышал, уехали». Ну, я замялся, ключи-то давать неохота, убирай потом за ними. Знаешь, отвечаю, не получается с ключом, еду на море, приеду поздненько, захочу отдохнуть, вдруг на пляже кого подцеплю, не один и приеду, а там ты… сам понимаешь. А Джексон мне: «Да ты не волнуйся, во сколько думаешь вернуться?» «Часам к десяти, одиннадцати». «Прекрасно, — говорит он. — Придешь к десяти, в квартире чистота и порядок, никого нет, а ключи под ковриком, за полчаса ничего не случится». И я, дурак, дал. — Аркаша сделал паузу, сплюнул. — Ну, вот. Прихожу домой в пол-одиннадцатого, слава богу один, шасть под коврик, а там хрен ночевал. Дергаю дверь, а она не заперта вовсе, у меня аж внутри все похолодело, ну, думаю, уже и мебель вынесли. Влетаю в квартиру, а там, глаза б мои не видели… У нас три дивана, так вот на каждом по девице с парнем, на самом большом Джексон с какой-то блондой, все вусмерть, никто даже не пошевелился! Интерьер как на парижских баррикадах: бутылки, окурки, ошметки жратвы, грязь… Ну, я по старой привычке ору: «Рота, подъем!» Эффект нулевой. Трясу Джексона, тот еле глаза разлепил. «Все, — говорю, — я сейчас иду принимать ванну, а ты за это время собирай мафию и с песнями помаленьку проваливайте. Убирать ничего не надо, все уберу сам, только поживее слиняйте». Джексон: «Угу», и снова брык в откат. Ладно, думаю, пока приму ванну, а он за это время прочухается. Наливаю себе водичку, пеночку пышную развел, разделся. Вдруг, что такое, слышу во входной двери с той стороны ключом кто-то звякает-брякает, а открыть не может. Я когда вошел, то ключ заприметил, он в двери торчал изнутри, я им дверь закрыл и в скважине оставил, потому-то оттуда, снаружи, открыть и не могли. Тут меня жуткая догадка пронзила. Влетаю в комнату и давай трясти Джексона: «Вставай, обормот, кажется, мои вернулись!» Джексон подскочил как ошпаренный, вмиг протрезвел, видать не очень хотелось с моими предками встречаться. Пинками подняли остальных гвардейцев. Как говорится, не долги были сборы: ребятки похватали одежду и с лоджии поскакали, как кузнечики, благо первый этаж, я только туфли за ними вслед покидал. И тут… сезам, двери открываются и заходят мать с батей, здрассте, приехали полночным визитом сыночка обрадовать. Ну, а теперь представьте картину: я в одних трусах стою посередине комнаты, а на трех диванах по девице, причем пьяные в стельку, сладенько так посапывают. Маманя глянула на них полуголых, на меня, только ручки развела, охнула и хрюсь на диван без чувств. Батя загоношился, на кухню за водой побежал, маманю отпаивать. Маманя хлебнет водицы, глядь на девицу и опять хлобысь! Батя видит, что это дело долгое, принялся девиц выпроваживать, а я, значит, ему помогать. Стаскиваем с дивана, напяливаем платье, отец вручает билетик на автобус и за дверь. Потом следующую… Те, наверное, так ничего и не поняли. Ну, сплавили с горем пополам, заходим в комнату, на диване сидит мать и причитает: «Боже мой, до чего мы дожили, чтоб в наше время три девушки пришли к одному парню…» Батя, не дожидаясь конца цитаты, набычился на меня, зовет на кухню на мужской разговор. Притащились туда, он сел, я стою напротив, как нашкодивший школяр. «Что, — говорит, — я хочу тебе сказать. Знаешь, по большому счету, как мужчина мужчину, я тебя где-то понимаю, сам молодым был, но даже в твои годы на троих у меня здоровья не хватало».

Этими словами, под хохот приятелей, Аркаша закончил свой рассказ. Затем он поднялся с земли и, потирая руки, сказал:

— Ну, что ж перекурили, побазлали, теперь и хавать черед пришел. Солнце в зените — в такую жарищу даже негры не пашут. Пошли в палатку подкрепимся, да даванем на каждое ухо по пару часов, а там и вечер. Можем дрыхнуть смело — Джексон раньше семи все равно не вернется.

— Откуда ты знаешь? — спросил Мироныч. — Когда он свои дела закончит, нам неизвестно.

— Да какие у него дела могут быть там, в закрытом городе? Подлодки, что ли, в гавани считать для албанской разведки? Для виду он линяет, чтоб здесь на глазах не торчать без пользы, своим бездельем нас не дразнить, неужто не ясно?

Пламенная агитация Аркаши своей цели достигла, его идея, не возобновляя работы сделать генеральный антракт, была молча поддержана. Едва расселись в палатке и приступили к еде, как настырной трелью зазвучал сигнал радиотелефона:

— Алло, бездельники, что, снова ваньку валяем? — Голос Джексона был такой четкий и сильный, словно его обладатель находился где-то совсем рядом. Все трое невольно вздрогнули, ложки с говяжьей тушенкой застыли на полпути ко ртам. — И не рассказывайте мне байки, что упластались от пахоты на трудовых рубежах, темпы у вас никудышные. Прием…

— Вот вечно у меня так: только соберусь пожрать, кому-то обязательно помешать надо, — недовольно заворчал Аркаша. — А между прочим, по правилам хорошего тона, когда люди принимают пищу, на телефонные разговоры они не отвлекаются. Если это люди из приличного общества.

— Эй, там, в лагере, вы что оглохли или вас чума покосила?! — наращивая децибелы, снова загремел голос шефа экспедиции.

— Да слышим, слышим, — без особого желания наконец отозвался Мироныч.

— А, проснулись… Ну, что нового, как успехи?

— По нулям, голяк. Шесть ям — и ничего интересного, — вяло протянул Мироныч.

— Что за тон?! Веселей, мальчики, не время справлять панихиду. И самое главное, копать поглубже — древние клады наверху никогда не лежат. Мы на верном пути, век воли не видать! Еще рывочек вглубь — и казна наша! Я ее уже вижу! Скоро буду и кое-чем подниму ваш боевой дух. Пока!

— Ха, дан приказ ему на запад… — ухмыльнулся Аркаша, возобновляя трапезу. — Поглубже, поглубже, я ее уже вижу… Еще один экстрасенс великий объявился. Ну, Джексон, совсем нас за идиотов считает. Сидит сейчас в каком-нибудь баре, шары залил, и он ее видит! Конечно, после шестой-седьмой рюмки и не то увидеть можно. Лучше бы увидел, что мы от жажды сдыхаем, харч запить нечем.

— В самом деле, — сказал Боб, — если он там все видит, то пусть придет и здесь покажет, а мы уж упремся, достанем. Лопаем, ребята, и на боковую — эти сказки не для нас.

— А может, после обеда все же пороем чуток? — неуверенно предложил Мироныч.

— Да ну его к хренам собачьим, — со стахановским энтузиазмом уплетая тушенку, отмахнулся Аркаша. — Хочешь рой, никто не запрещает и штрейкбрехером не обзовет. Дурное дело… Какую яму углублять — бог его знает. Боб прав, дождемся ясновидца тогда и продолжим, а так, что впустую силы тратить.

На том и порешили. Троица, закончив обедать, разбрелась по палаткам и благополучно легла почивать.

Спустя три часа спящих неожиданно разбудил Боб. Ему приснилась какая-то чертовщина, и он так страшно заорал во сне, что Мироныча точно пружиной подбросило на ноги. Мгновение спустя к ним на четвереньках вполз всклокоченный, перепуганный Аркаша.

— Ко-ко… кого з-з-здесь режут? — с трудом продирая глаза, заикаясь спросил он.

— Черт… черт… черт, — безумно лопотал Боб, озираясь вокруг. — Такая дрянь приснилась… Ужас! Представляете, нашел я клад, а на меня… а на меня… в общем с ножом, огромным таким тесаком жлоб, бугай квадратный. Я бежать, а клад, ну, он в сундуке… тяжелый, жуть! К земле тянет. Я бегу, значит, а ноги не несут, и я вроде как на месте топчусь, как примагниченный, а тот с тесаком догоняет меня, замахнулся. Я вижу: вдруг впереди будто в земле какая-то трещина и почему-то подумал — перепрыгну — спасусь. Прыгнул, а другой край трещины прямо на глазах отъезжает, отъезжает и я не допрыгнул, и в пропасть с казной свалился. Падаю, падаю, конца нет, словно в ад лечу… Бездна… Страшно…

— Ты уж больше так не падай, ладно, Боб, — сказал Мироныч, приподнимая полог палатки, — а то чокнуться можно невзначай от твоих полетов. Кстати, орлы, пока мы тут чухаемся, а Джексон-то вон, на подходе.

И точно, внизу по знакомой тропке в направлении лагеря медленно двигалась фигура в белом, и это был безусловно Джексон.

— Аврал! — истошно закричал Аркаша, снова вселив смятение в души едва успокоившихся приятелей. — Все за лопаты и в ямы! Рабочая поза номер три!

Старатели сверхоперативно отреагировали на этот боевой призыв и в лагере воцарилась обстановка производства непрерывного цикла.

— Побольше злости в глазах, побольше злости! И звериный оскал, — подсказывал Аркаша, высовываясь из своего укрытия. — Пусть он видит, как мы мурыжимся.

Джексон подошел к раскопкам, поставил наземь чем-то доверху набитую сумку.

— Бонжур ударникам комтруда! Какие новости на трудовом фронте?

— Никаких, — буркнул Боб.

— Все по-старому, — сказал Мироныч. — Пусто.

— Упахались, — поднял голову Аркаша и устало отер ладошкой не существующий на лбу пот.

— Ах, упахались! — воскликнул Джексон и вдруг, схватившись за живот, зашелся безудержным истеричным хохотом. — Упахались, значит, красавцы вы мои удалые, ой, не могу!.. Боб, да ты погляди на себя в зеркало: на твоей щеке будто каток для асфальта ночевал. Ставлю кварт против рваного, что ты разлепил свои дивные очи всего минуту назад. Конечно, крымский воздух целебен, но от пересыпа тоже можно опухнуть, как от голода или пьянки.

Остальные старатели, глянув на Боба, тоже не смогли сдержать улыбки. Стало ясно, что легенда о героических дерзаниях уже не пройдет. Тем временем благодушное настроение Джексона сняло, как рукой, лицо его помрачнело, взгляд сделался жестким.

— Нет, друзья-печенеги, так дело не пойдет. Работать, так работать, а нет — манатки в зубы и кто куда… Придуриваться лучше в другом месте: в цирке, на таможне, в военкомате…

Он взял рейку-глубиномер и стал нервно расхаживать с ней между ямами, что-то бубня под нос. Останавливался у некоторых, делал замеры, безмолвно шевелил губами, что-то подсчитывая в уме, недовольно морщился и снова возобновлял замысловатые хождения вокруг раскопок.

— Наш гениальный шеф, кажется, рассудком повредился, — тихо проговорил Боб.

— Мессинга из себя корчит, — поддакнул Аркаша. — Сейчас еще и пассы начнет выделывать, заклинания кричать…

Однако Джексон остановился у одной из ям и, указывая на нее, возбужденно произнес:

— Все, никаких вопросов! Значит так, эту яму надо углубить. Казна здесь, я ее вижу!

— Прошу уточнить, насколько углубить яму? — официальным тоном, не скрывая иронии, осведомился Аркаша.

— Копайте, лучше по очереди, полметра, не больше. Я вижу казну, она наша! Я чувствую ее близость своим нутром!

Аркаша собрался было что-то возразить, но лихорадочный блеск в глазах шефа и играющие на скулах желваки остановили его на полуслове. Не желая накалять обстановку, Аркаша сполз в яму, поплевал на ладони и принялся за дело. За ним спустился Боб, потом Мироныч. Затем снова настал черед Аркаши.

— Уже с полметра нарыли, — заныл тот, не имея не малейшего желания снова браться за лом.

Джексон опустил рейку и произвел новый замер.

— Тридцать семь сантиметров. Еще по заходу сделаете и хана.

Аркаша, чертыхаясь про себя, из последних сил отбыл свою вахту и со словами «из этой скважины скорей брызнет нефть, чем здесь отыщешь простой медяк», упустил место Бобу. Тот несколько раз ковырнул ломом, нагнулся и выпрямился. В руке его что-то блеснуло.

— Смотрите, монета! Да, монета, старинная…

— Дай-ка сюда! — Джексон взял монету и стал крутить ее в пальцах.

Небольшой металлический кружок, поврежденный ударом лома, желтовато сиял в лучах закатного солнца, возрождая угасающие надежды, будоража фантазию и суля блистательные перспективы…

— Клад! Нашли!.. — не веря своим глазам шептал потрясенный Мироныч.

— Золото! Золото! — во всю глотку заорал Аркаша.

У Боба от волнения на лбу выступили крупные горошины пота. Один Джексон, казалось, сохранял хладнокровие, но было заметно, что сдерживать эмоции ему стоит больших усилий.

— Увы, маэстро, это не золото. Это всего лишь бронза, как ни прискорбно, но пока только бронза… — задумчиво произнес он, продолжая внимательно исследовать находку. — Боспорское царство… Надо полагать, второй — третий век до нашей веры. Вот так. А наше золото, коллеги, еще впереди.

— А может, все-таки это золото? — недоверчиво переспросил Аркаша.

— Уймись, говорю! Я за свои слова отвечаю, — отрубил Джексон. — Потом кислотой проверим, сам увидишь. Впрочем, это ничего не меняет, очевидно главное: перелом наступил, мы на верном пути. А вы сомневались, не верили мне… Эх!

Джексон посмотрел на них с укоризной. Взгляд его был грустен, но таил торжество триумфатора.

— А ну, Боб, счастливая рука, поскреби еще чуток в ямке, только осторожно.

Боб сменил лом на саперную лопатку, немного повозился и тут же окрестность огласилась его восторженным воплем.

— Есть! Ага, тут есть еще!

На этот раз монеты было сразу две. Бегло разглядев и эту добычу, Джексон самолично влез в яму и аккуратными, расчетливыми движениями кисточки принялся расчищать ее дно. Вскоре он нашел еще монету, аналогичную первым трем, и выбрался наверх.

— Теперь все ясно. Завязываем, темнеет. — Джексон подхватил сумку и направился в свою палатку, пригласив жестом остальных следовать за ним.

Когда все расселись, он не спеша открыл молнию — сумка оказалась доверху набитой пивными бутылками.

Из нее же руководитель экспедиции извлек связку отменных вяленых бычков. У успевшей истосковаться по пиву и развлечениям братии, жадно загорелись глаза, языки нетерпеливо облизали пыльные пересохшие губы…

— Джексон, спас! — умиротворенно запыхтел Мироныч, единым глотком осушив первую бутылку. — Вот так фиеста! У меня от жажды кишки в жгут скрутились, а это синдром обезвоживания организма.

— Рекомендую деликатес, божественный закусон, — сказал Джексон, степенно очищая от шкурки аппетитную рыбешку, — азовские бычки, ребятки, нынче большая редкость, можно считать, экспонат из Красной книги.

Но ребяткам было не до его комментариев, они дружно присосались к горлышкам бутылок, блаженно закатив глаза, не в силах оторваться от источника вожделенной влаги.

— Я вам вот что скажу, — продолжал Джексон. — Найденные монеты подтверждают правильность моей версии, — это раз. Второе, факт их наличия не в единственном числе свидетельствует о том, что мы, наконец-то, добрались до исторического слоя, интересующего нас, или как он там по-научному называется, не знаю. Глубина его залегания от метра семьдесят до двух — это три. А из этого вытекает четвертое: получается, что мы все ямы недокапывали. Их надо довести до двухметровой глубины, тогда, уверен, нас ждет уйма интересных сюрпризов и самый главный это…

Джексон многозначительно замолчал.

— Казна! — поспешно подсказал Боб.

— Все правильно. Казна Боспорского царства. Она здесь, мы топчемся на ней, а сокровища лежат себе и дразнят: ну-ну, тепло, еще теплее, совсем тепло, горячо… возьмите же, возьмите же нас, черт подери, и станьте богатыми, как Крез…

Джексон, возбужденный, вскочил с места и с бутылкой в одной руке и рыбьим хвостом в другой, словно шаман языческого племени, стал кружить вокруг сидящих соратников. Те зачарованно пялились на него, исподволь заражаясь его экстазом.

— Надо ускорить темпы! Зарубите себе — темпы, темпы, темпы… — страстно вещал Джексон. — Только темпы, помноженные на производительность экскаватора и усердие кротов, приведут нас к желанной цели. А если мы здесь будем вошкаться, кончится тем, что придут конкуренты, пнут нас под зад и сами возьмут то, что должно принадлежать нам. И тогда иди, пиши жалобу в ближайшую аптеку на грузинском языке, что у тебя пурген кончился, понятно?

— Понятно, — вразнобой ответили те, к кому он обращался.

— Хреново вам, понятно, раз так работаете, — в сердцах сплюнул руководитель экспедиции.

— А как мы работаем? — состроил наивные глазки Аркаша.

— Как? Как… как мороженые верблюды, — ответил Джексон и замолчал, видимо и сам озадаченный таким необычным сравнением. — Так дальше не пойдет. Надо напрячься, озвереть. Озвереете?!

— Озвереем! — залпом выкрикнули друзья, изрядно взведенные фанатизмом Джексона.

— Отлично! Вот тогда каждому и воздастся. Все будет, и дачи, и круизы, и по «Мерседесу»…

— Мне больше нравится «Вольво» во сне снится, — мечтательно прикрыл глаза Боб.

— Тоже неплохо, — согласился Джексон. — Когда башлей прорва, будет и «Вольво», и «Рено» с «Пежом», и «Мерседес» с бенцом… Не скажу, что весь мир в кармане, но от нищеты отряхнемся…

* * *

Военный совет проходил в небольшом овальном зале дворца, в том же крыле здания, где размещалась царская спальня. Зал не изобиловал излишествами и присущей роскошью: посредине него на мозаичном полу находился длинный стол из мореного дуба, по обоим краям его — ряды кресел. В одном конце стола в массивном кресле восседал Митридат Эвпатор, почетное место напротив занимал главнокомандующий войсками Понтийского царства — стратег Диофант. Военный совет состоял из девяти военачальников, двух крупных землевладельцев и главного советника Ксанта. Кроме того, был приглашен и служитель культа — верховный храмовый жрец.

С величайшим вниманием все ждали, когда царь произнесет вступительную речь, но вместо обычного пространного выступления на сей раз Митридат был предельно лаконичен.

— Достойнейшие из граждан великого Понта! — промолвил он голосом, в котором сквозило волнение. — Я столь спешно созвал вас на совет ввиду неприятных известий. Чрезвычайные обстоятельства сложились в Боспоре. Не стану вас томить — там случилось восстание рабов! В Пантикапее убит наместник мой, царь Боспорский Перисад, захвачен его дворец, захвачена казна… Чернь расправилась со всей городской знатью, многие почтенные граждане, оказывавшие ревностное содействие мне и на благо великого Понта, повешены и обезглавлены. И Феодосия пала, и другие морские порты. Восстание приобрело опасный размах. Сегодня утром вернулся очевидец трагедии наш славный стратег Диофант. Пусть он продолжит мои слова, а потом мы должны принять декрет и исполнить его…

Диофант поднялся с места и повел речь:

— Досточтимый совет! На Боспоре пролилась кровь, много крови, и власть перешла в чужие руки. В руки рабов, людей подневольных и забитых. Я спрашиваю: есть ли вина наша в том, что стряслось за морем, и отвечаю: да, есть! Восстание зрело давно, а мы, как слепцы, не видели и не упредили. После удачных походов против Палака много рабов, особенно скифов, скопилось на земле Боспора, и было Перисаду велено оставлять рабов в разумных количествах, а прочих продавать в иные царства. А самонадеянный Перисад пренебрег, и это стало роковой ошибкой. К тому же многие крестьяне и городская беднота сочувствовали рабам. И все резко обострилось после передачи Перисадом власти нашему великому царю Митридату. Смута витала в воздухе, а мы не учуяли. Хворост был собран и сложен в снопы, не хватало только искры…

— А кто возглавил заговор? — воспользовавшись паузой, спросил один землевладелец.

— Ближайшее к царю окружение. Сейчас я не могу назвать имен зачинщиков, но одно, из верных источников, знаю точно. Того, кто заколол Перисада и позднее был выбран царем бунтарей.

— Назови же имя этого убийцы и самозванца, — сказал Митридат. — Пусть знают все.

— Савмак. Его зовут Савмак, — произнес Диофант и продолжил. — Я прибыл в Пантикапей накануне бунта провести смотр войск. Повстанцы прознали об этом и опередили нас на полдня. Войска без должного руководства остались разрознены и не организованы. И все же я с отрядом пробился уже к стенам дворца и спас бы несчастного Перисада, но его подло убили. Это стало переломом, сопротивление было подавлено. Мне и лишь немногим моим охранникам удалось освободиться из окружения. Верные обязательствам, граждане Херсонеса на своем корабле чудом вывезли нас из порта к себе на Гераклею. И вот теперь я здесь и жду приказа!

— Наш стратег Диофант сделал все, что мог, — подытожил царь, — он бился храбро, но слишком не равны были силы. Ладно, что случилось, того не изменить. Боспор в огне и крови, но теперь слово за нами, и я говорю его: война! Безжалостная война ворвалась, война до полного истребления. От Феодосии до Пантикапея я вымощу путь их костями, я выпущу из них кровь, наполню ею пруды и утоплю там их жен и выродков детей. Стратег, готовь войска, утром после ночи полной луны корабли должны выйти в поход. Я буду ждать тебя со скорой победой, а у своих ног я жажду увидеть две вещи: казну Боспора и голову Савмака.

— О царь, не горячись, отмени приказ, заклинаю! — энергично тряхнул сединами старый воин. — Выступать сейчас неосторожно и чревато большими осложнениями.

— Ответь, почему? — с удивлением спросил Митридат, нервно потирая щеку. — У тебя лучшая армия на побережье Понта Эвксинского. Неужели тебя способно устрашить стадо опьяненных кровью оборванцев?

— Нет, царь, я, Диофант, сын Асклапиодора, столько раз на своем веку видел лицо смерти, что я разучился ее бояться. Несомненно, восставших следует разбить и покарать сурово, но я прошу военный совет выслушать мои суждения.

Он обвел сидящих взглядом, и те закивали в знак согласия.

— Всенепременно, Диофант, говори, — сказал Митридат.

— В нашей победе я не сомневаюсь ни на миг, — твердо заявил Диофант. — Мы разобьем Савмака и вернем Боспор под свое влияние. Я прошу об одном: военные действия отложить до наступления весны.

При этих словах лицо Митридата нахмурилось, а Ксант, главный советник, сидевший по правую руку повелителя, спросил:

— Стратег, мы все знаем цену каждого слова твоего, и все же объясни нам: зачем откладывать кампанию на столь долгий срок?

— На то есть много серьезных причин, но я коснусь самых важных. Масштабы восстания гораздо шире, чем это можно представить здесь, в Понте. К бунтарям примкнули массы народа. Во многом это люд случайный и мало что смыслящий в военном искусстве, но сейчас, когда восстание на подъеме, они опасны своей дерзостью. Подождем, пусть все чуть уляжется. Эйфория проходит скоро, а с ней и конец единству в рядах победителей. Публика там самая разная и у каждого, стало быть, свои интересы. И минет совсем немного, и начнутся у них склоки и неудовольствия, и появятся обиженные и обидчики, а это приводит к краху любое общество. Тому примеры истории известны: вспомним восстание в Сицилии тридцать лет назад. Там в лагере рабов тоже начались распри, и кто продал их вождя Эвна консулу Рупилию? Свои же ближайшие соратники, рабы… Я назвал одну причину, теперь следующая. На пороге уже зима и непогода может сковать действия наших войск на переходах и измотать армию еще до начала решающего наступления. Ненастье — всегда лишний враг. В памятной войне со скифами прошлой зимой нам было особенно тяжело. Снега, вьюги, бездорожье… Сколько мы промучились при осаде Хавэи и Неаполя? Зато летом все их крепости мы брали с легкостью и быстротой. И еще: согласно разработанному мной плану, поход будет свершаться в горной местности, через земли Тавров — опытным, но пожилым воинам он будет не по силам, а молодое пополнение к серьезным испытаниям еще не готово. Это требует времени.

Диофант замолчал.

— Стратег приказал подготовить ему отряд из молодых фракийцев, — вставил слово полководец Фалион. — Обучение наемников займет несколько месяцев.

— Да, фракийцы отменные бойцы, — задумчиво произнес Митридат. — А что Херсонес? Не бурлит? Не перекинется ли восстание и туда?

— Не беспокойся, царь, Херсонес верен тебе, — ответил Диофант. — Они ведь провозгласили тебя простаком и отказываться от опеки Понта даже не помышляют. Слишком уж им досаждают скифы и Понт для них единственная защита. Они помогут нам и людьми, и техникой, и провизией… Туда же будут стекаться остатки Перисадовской армии. На использовании Херсонеса и построен мой план расправы с Савмаком.

— Каков все же этот план? — спросил до сего времени хранивший молчание жрец. — Поведай нам о нем, а ночью в храме я спрошу у звезд, будут ли они покровительствовать нам и ждет ли нас удача.

Диофант бросил беглый взгляд на царя, тот одобрительно кивнул.

— Весной, как только кончатся зимние шторма, мы на судах с морским и сухопутным войском отправимся в Херсонес. Херсонес укрепит войско своими добровольцами и судами. Оттуда одна часть армии отправится сушей через земли Тавров и с тыла обрушится на Феодосию, одновременно мы атакуем ее с моря и высадим десант. Из такой западни никому не ускользнуть. Вслед за этим нанесем сокрушительный удар по Пантикапею, предварительно перекрыв все пути к отступлению и с суши и с моря. Когда падут эти крепости — остальные сдадутся сами. Рабская психология примитивна: смел, пока не получил удар хлыстом…

— Диофант говорит дело, — шепнул на ухо Митридату главный советник.

План великого стратега общим одобрением совета был принят…

XIII

Солнце находилось почти в зените. Воздух был тепл и тягуч, как сироп — даже парочка назойливых мух, бесившаяся вокруг Джексона, притомилась, угомонившись в каком-то уголке.

Руководитель экспедиции лежал в своей палатке, заложив руки под голову, и, разомлевший от полуденной духоты, размышлял. Думы его были в основном невеселые: поиски казны Боспорского царства длились уже восьмой день, но ни к чему не привели и даже найденные за это время полсотни монет, среди которых дюжина серебряных и одна золотая, были слабым утешением для ударной бригады землекопов.

«Ну, тысяч десять без золотой у скупщика-нумизмата я за них возьму, но в расчете на четверых — это брызги, — думал Джексон. — Не ради такого улова все затевалось».

Надо было срочно что-то придумать, вдохнуть свежую струю в начинающее хиреть на корню предприятие. Джексон не мог не видеть, как улетучивается энтузиазм и желание продолжать раскопки у его сподвижников, а в нагловатых глазах Аркаши уже давно читался тривиальный вопрос, которым старик Паниковский допекал незабвенного Бендера: «Остап Ибрагимович, когда же мы будем делить наши деньги?»

Решив немного вздремнуть, Джексон сомкнул веки, но сон не шел. Поворочавшись с боку на бок, он поднялся и вышел из палатки. Резкий солнечный свет слепил до слез. Раскопки пустовали — ввиду изнуряющей жары, был объявлен затяжной перекур, и лишь одинокая чайка на земляном холмике крутила по сторонам головкой и недоверчиво качала загнутым клювом.

«Дура-птица, покажи, где рыть, — мысленно вопрошал Джексон, с хрустом потягиваясь. — Ведь не покажешь, не знаешь. А не знаешь — какого черта припорхала, лети себе на море тюльку ловить».

Из соседней палатки доносилась тихая музыка, и Джексон, отодвинув полог, нырнул вовнутрь. Боб и Мироныч не спали, полулежа на спальных мешках, они вяло перебрасывались в карты. Физиономии у них были скучные, как после поминок без спиртного.

— Ну, что, гвардейцы, приуныли? — спросил Джексон, подсаживаясь. — Дурачком тоску разгоняем?

— А что еще делать? — нехотя откликнулся Мироныч. — В нашем положении выбор невелик.

— А мы сюда не развлекаться приехали, — сухо заметил Джексон. — Спадет жара, надо работать.

— Толку-то, — после некоторой паузы сказал Боб, — работай — не работай… Вон уже сколько перелопатили…

— Ну, не скажи, что-то ведь и нашли.

— Знаешь, Джексон, — сказал Мироныч, — один мой знакомый любит говорить, что мужчина с годами теряет три вещи: волосы, зубы и иллюзии. Волосы и зубы у нас выпадут своим чередом, а с иллюзиями лучше расставаться сознательно и пораньше — не так горько потом будет.

— Так-так, интересно, продолжай…

— А что продолжать, уже все ясно — нет здесь никакой казны и нечего терять время впустую.

— Впустую говоришь? — задумчиво переспросил Джексон. — Да, быстро же вы забыли мою первую заповедь.

— Да пойми ты нас тоже, — сказал Боб, — отпуск скоро кончается, а мы тут вместо нормального отдыха земельку на-гора… В чертей превратились — грязные, небритые…

— Что ты предлагаешь? — напрямую спросил Джексон.

Боб неопределенно пожал плечами и промолчал.

— А давайте вернемся в Симеиз, — выдвинул идею Мироныч, отбиваясь трефовым валетом, — там так классно!

— Море, девочки, вино, — продолжил за него Джексон с нескрываемой иронией, — а что дальше? Что, я спрашиваю: спустя неделю снова на круги своя? Вернетесь в Ригу, на родной завод и будете протирать штаны на задницах и рукава на локтях за сто шестьдесят — сто восемьдесят? Да? И целый год потом сколачивать копейку на новый отпуск? Так? Ну, что молчите? Если так, не держу — собирайтесь и мотайте куда хотите… И Аркашу заодно прихватите — пользы от него, как от дырявого корыта.

Друзья замялись, в смятении переглядываясь между собой.

— Но ведь нет никакой гарантии, что дальнейший поиск что-то даст, — неуверенно произнес Боб.

— Да, никакой! — решительно отрубил Джексон. — Я еще там, дома предупреждал о дырке от бублика, разве не так? Казна может отыскаться сегодня, а может никогда, но продолжение поисков дает шанс, а прекращение — это смерть всем надеждам. Я понимаю: отпуск — раз в год и все прочее, но надо чем-то жертвовать, большая цель требует и соответствующих жертв. И не думайте, что я тут потехи ради торчу с вами, в Риге уйма важных дел, но я все-таки здесь — слишком высока ставка.

— Хорошо, — сказал Мироныч после некоторого молчания, — допустим, мы найдем сокровища. Допустим, на миллион, а может и больше. Зачем тебе такое богатство? Что ты с ним будешь делать?

— Да-с, не ожидал, — произнес Джексон, щелкнув языком и глядя на Мироныча с неподдельным изумлением. — Простите, вы кто, молодой человек, потомок графа Монте-Кристо? Вам не нужны деньги?

— Нужны, конечно, но…

— Что «но»? Но не так много? — язвительно поинтересовался Джексон. — Это в наше-то время, когда кругом разруха, развал… Человеку, который не знает, как распорядиться миллионом, надо думать не о месте в высшем свете, а о ливрее лакея.

— И все-таки? — поддержал друга Боб.

— Я вижу, вы так и не усвоили одну из моих заповедей. Да ладно, я отвечу: деньги, богатство — это прежде всего власть и свобода, независимость. Власть мне ни к чему, я не честолюбив и политическими амбициями не страдаю, дворцовые интриги и партийные платформы — не мой удел. Другое дело — независимость, возможность жить, как хочу, есть, что пожелаю, отдыхать, где вздумается и когда. Богатство, господа, как раз и обеспечило бы то, чего мне пока не хватает, да и вам, кстати, тоже.

Он выдержал многозначительную паузу и вдохновенно продолжил:

— Ну, что, карьера инженера — предел ваших мечтаний? Да и какая там, к чертям собачьим, карьера — все это блажь, мыльный пузырь: планерки, галерки, тупые начальники, нужда льстить, лицемерить. Впрочем, нет, времена меняются, сейчас на этом не проедешь. Необходимы деловая хватка, предприимчивость и солидное образование. А вы поокончали, извините, всего-навсего ликбезы, называемые вузами, в нормальной стране с вашими дипломами и в дворники не возьмут. Вы еще не отделались от ложных представлений о жизни, но, впрочем, это ваше горе. Пора понять: установки ваших пап и мам безнадежно устарели и никуда не годятся. Мне тоже маманя с детства долбила: живи, сынок, честно, работай честно, а выходило так, что мне от этой честной жизни и работы одни неприятности и ветер в кармане. А те, кто плевал на эти тухлые догмы, уже имеют все и плюют на остальных. Честный труд имеет смысл в обществе социальной справедливости, а Совдепии до этого, ух, как далеко. Нет, я вам поражаюсь: не знать, что делать с миллионом — какая убогость воображения! Да существует уйма вариантов…

— Например? — спросил Мироныч.

— Например, организовать кооператив или какую-нибудь фирмочку, — помедлив ответил Джексон. — Для этого необходим начальный капитал, а он как раз под рукой. Строй грамотно дело и отмывай деньги. Не мне вам подсказывать, вы же экономисты. Есть, правда, еще способ, как разделаться с состоянием.

— И какой же? — спросил Мироныч.

— Им уже как-то хотел воспользоваться сын одного турецко-подданного, да вовремя одумался.

— А-а… — понятливо протянули друзья.

— Да-да, вот найдем казну, разделим и можете тащить свою долю в какой-нибудь комитет по спасению перестройки или там в общество по борьбе со СПИДом, пусть на западе закупят одноразовых шприцев, презервативов и раздадут наркоманам и гомикам. Ладно, хватит, я вам не пастырь проповеди читать, так что вы надумали, остаетесь или…

— Остаемся, — ответил за двоих Боб.

— Только б баньку организовать не мешало бы, — добавил Мироныч, — а то тело уже зудит, будто на муравейнике ночевал.

— Как козлы провонялись, коростой скоро покроемся, — подхватил Боб.

— Принимаю к сведению, что-то придумаем, — сказал Джексон, не скрывая удовлетворения исходом переговоров, — хотя ваше состояние отнюдь не противоречит имиджу мужчины. Одна моя знакомая утверждает, что настоящий мужчина должен быть кривоног, волосат и вонюч. Ну, это так, к слову пришлось. Ладно, пока солнцепек — играйте, а там посмотрим.

Джексон, выйдя из палатки, заглянул и к Аркаше. Несостоявшийся бармен дрых без задних ног глубоким, здоровым сном махрового пофигиста, лицо его было прикрыто обрывком «Крымской правды». Одна рука вытянута вдоль тела, другая — согнута в локте с открытой ладонью и растопыренными пальцами, казалось, даже во сне Аркаша не изменял своему кредо принимать чаевые и оценивать наощупь достоинства дамских бюстов.

«Вот тот, кого не трогают вселенские печали. Счастливец!» — не без зависти думал Джексон, обозревая простирающийся перед ним плацдарм археологических изысканий. Там было все по-прежнему: расплавленный, колеблющийся воздух обволакивал холмики земли, три сиротливо торчащих черенка лопат навевали глухую тоску и лишь все та же одинокая чайка на бугорке оживляла неприглядную скудость пейзажа. Джексон не спеша приблизился к ней. Птица не испугалась, не улетела, а лишь с важным видом чуть отошла в сторону.

«Ну-ка, чайка, отвечай-ка, где сокровища лежат?» — мысленно спросил Джексон и птица, словно вняв его просьбе, приблизилась к одной из ям и заглянула в нее.

— А ну-ка, красавица, кыш! — Джексон схватил лопату, спрыгнул в эту яму и с возгласом «эх, раззудись плечо, разойдись рука» рьяно принялся за дело. Работал он увлеченно, не замечая времени, не чувствуя усталости, и какая-то неиссякаемая внутренняя сила, замешанная на фанатизме, все не давала ему остановиться, передохнуть…

«Я фаталист, а птица, кто знает, может, божий знак, — думал он, с упорством вгрызаясь в земную твердь. — Чтобы чего-то добиться, надо этого очень хотеть… очень хотеть… очень-очень… очень…»

И вдруг, будто в резонанс этим мыслям до его слуха донесся странный, необычный звук.

«Что это? — спросил себя шеф экспедиции, застыв от неожиданности. — Неужели…»

Оцепенение продолжалось недолго, он сменил основную лопату на саперную и стал копать дальше. Вскоре перед ним стала обозначаться ржавая плоскость какого-то металлического предмета.

«Неужели казна? — промелькнуло у него, и от этой мысли сладостно заныло в груди. — Эврика!.. Виктория!.. Авантюра со сказочным финалом, — калейдоскопом проносилось в его сознании, пока он, гонимый страстным желанием узнать истину, то лопаткой, а то и ногтями лихорадочно соскребал землю с поверхности находки. — Сбылось, сбылось! Вот я и стал бриллиантовым мальчиком, нет, уже не мальчиком, бриллиантовым меном. Хотя, может быть, там вовсе не бриллианты, да какая, к черту, разница — главное найден клад, сокровища, а в каком виде, не так уж и важно! Странно, однако, рыли ведь все, а жребий на удачу выпал мне. Да, там, на небесах, все видно, кто чего достоин. А впрочем, все нормалек, все как надо: в мудрой сказке тоже репку тянули скопом, до посинения тянули, а исход дела решила мышка. Главное в любом деле — суметь поставить точку. Победную…»

Хоровод радужных мыслей совершенно опьянил его, воображение рисовало картины одну отрадней другой. Пока не обнажилась еще одна любопытная деталь находки. От неожиданного отрезвляющего открытия у него на лбу мгновенно появилась испарина, лопатка выпала из разжавшихся пальцев.

«Недолго музыка играла, недолго фраер ликовал… — горько усмехнулся Джексон. — Возрадовался, раскатал губу, как пацан зеленый… А боженька, оказывается, шутник!..»

Не нужно было быть человеком военным, достаточно просто мужчиной, чтобы догадаться о существе откопанного: это был стабилизатор крупной авиабомбы!

Его оцепенение было непродолжительным. Решение пришло как-то само собой — ни в коем случае не афишировать опасную находку. Реакцию приятелей предугадать не составляло труда. Он скорехонько забросал непрошеный подарок судьбы землей, выбрался наверх и потянулся за сигаретой.

— Командор, какой расклад на вечер? — услышал он за спиной голос Аркаши. — Опять окопы рыть?

— Будет видно, — бросил Джексон и кликнул Боба с Миронычем.

Те, жмурясь от яркого солнца, с большой неохотой покинули свое лежбище.

— Наш уважаемый коллега интересуется, чем мы займемся, когда спадет жара? Ваше мнение?

Приятели в нерешительности переминались с ноги на ногу.

— Ну, надо бы еще покопать, — сказал Мироныч.

— Только пусть каждый сам выберет место по душе, — добавил Боб. — Поиск по твоей системе себя не оправдал.

— Пока не оправдал, — заметил шеф экспедиции, пристально вглядываясь куда-то в даль моря. — Рано хоронить идею, операция пока еще не закончилась. Впрочем, на сегодня все работы, видимо, откладываются…

— Почему? — спросил Боб.

— Видите, там, в бухте, караван военных кораблей?

— Он, кажется, называется эскадрой? Так вот, эскадра выходит в море, в боевой поход, а это значит, что не далее как завтра мы идем штурмовать Севастополь и, уверяю, мы возьмем его без единого выстрела.

— Что-то не понял: какой штурм, какие выстрелы? — беспокойно завертел головой Мироныч.

— Легендарный Севастополь — город русских моряков, а когда моряки покидают город, их с успехом можем заменить мы. С успехом и на ура! Поэтому, гренадеры, отдыхайте, набирайтесь силенок — завтра они вам очень даже сгодятся. А теперь — вольно!..

И хотя пояснение Джексона не вполне удовлетворило его команду, старатели предпочли от дальнейших расспросов воздержаться, а то, не дай бог, еще передумает, переиграет, тогда опять берись за лопаты, глаза б их не видели!..

* * *

Закат наступил почти мгновенно, словно кто-то зашторил небо плотным темным занавесом. Стало по-весеннему зябко, и Савмак отошел от открытого окна. Тяжелые думы одолевали его, и он не хотел оставаться с ними наедине.

— Я хочу видеть Улифаса, позовите его, — сказал он одному из охранников.

— Слушаюсь, царь…

Улифас явился незамедлительно; с начала восстания он неотступно был при царе и почти никогда надолго не покидал его. Правда, за последние месяцы старик сильно сдал: его и без того тощая фигура совсем иссохла и была похожа на корень поваленного дерева, вечно всклокоченная борода поредела, а единственный глаз уже не светился прежним молодеческим задором, а был тускл, как истлевший уголек. Призрачной тенью он проскользнул в зал и предстал перед Савмаком. Савмак подвел его к окну и хотел было заговорить, но проницательный старик опередил царя:

— Сын мой, тебя волнуют эти жалкие кораблики, которые загородили бухту Пантикапея и не дают ловить рыбу нашим людям? Так боги милостивы к нам и, может, уже этой ночью буря потопит их.

— Улифас, — резко оборвал его Савмак, — не тешь себя пустой надеждой. Это не кораблики, а флот стратега Диофанта, и он здесь не для того, чтобы мешать нам ловить рыбу, а для того, чтобы переловить и передушить нас и не позднее, как завтра на рассвете. Вчера пала Феодосия, последний рубеж, так что сухопутные части Диофанта окружат город как раз к утру. У него отборное грозное войско, нам не устоять…

— Так, может, пришло время уходить? — перешел на шепот старик.

— Куда? — грустно промолвил Савмак. — Ойкумена велика, но до некоторых пор я и представить не мог, что мне на ней не окажется свободного места. С моря нас запер Диофант, а со степей — скифы, которые выдадут меня ему раньше, чем он попросит. Они хорошо помнят меч Диофанта и будут лезть из кожи, чтоб ему угодить.

— Что ж, значит завтра мы умрем или победим, — твердо сказал старик.

— Ты верен мне, спасибо и на том, — сказал царь с теплотой в голосе и стиснул локоть Улифаса, — но победы нам не добыть. У Диофанта настоящие воины, закаленные, выученные, а у нас кто? Мало иметь только отважные сердца, чтоб всерьез рассчитывать на успех, нужны умение, военная техника… А у нас-то и отважных наперечет: свободный раб — все равно раб, душу-то не переделаешь. Многие боятся Диофанта, как лягушки голодную змею. Ты ведь не знаешь: в Феодосии одни дрались до последнего дыхания, но другие сдавались на милость победителя без боя, не взмахнув мечом. Это они привели с собой Диофанту связанного Зеттара. Шкуры свои спасали. А победитель приказал порубить всех до единого и скормить бездомным псам.

— Собакам — собачья смерть! — старик в бессильном гневе сжал кулаки. — Крепись, Савмак, мы завтра умрем в бою свободными. Я иду точить свой клинок.

— Не спеши, — остановил его царь. — Они пришли не только за нашими жизнями, они уже их. Вот что им нужно!

Савмак указал на кованый квадратный сундук высотой по колено, стоявший у трона.

— Им нужна казна! Но они ее не получат. Улифас, возьми четверых людей без оружия и идите спрячьте казну. Сам возьми меч — некоторые теряют разум при виде огромного богатства. Заройте казну за городом, но так, чтоб не заметили ни лазутчики Диофанта, ни скифы. Я знаю их, они, как воронье, уже слетелись на наши поминки, только и ждут, что бы умыкнуть, чем бы поживиться. Итак, в темноте вы должны уйти и с темнотой успеть вернуться. Ты все понял?

Тот кивнул в ответ и быстро отобрал четверку из дворцовой прислуги, которая отправится с ним.

— Поторопись, Улифас, — напутствовал его царь. — Когда исполнишь приказ — доложи. Я всех вас буду ждать здесь.

Савмак отвернулся и не стал смотреть, как уносят казну, казну Боспорского царства. Когда те скрылись, он велел подать большой кувшин старого крепкого хереса, что и было тут же исполнено. «Доброе вино, Перисад в этом-то разбирался. Старик Улифас и его подручные такого наверняка и в глаза не видели. Что ж, пусть попробуют — они его заслужили. — Савмак из потайного места вынул небольшую шкатулку, в ней лежал толстый сочный белый корень, очень напоминающий корень сельдерея. — Хорошая для тебя земля была в царском парке, а ты уродился в осоке, у пруда. Вот уж не ожидал найти тебя в этом месте. Ведь не сажала тебя рука садовника. Или сам знаешь, что нужен царям. — Савмак тяжело вздохнул. — Скифы зовут тебя вех ядовитый, а ведь ты источаешь сладкий аромат. Греки называют тебя цикута, рекомендуют с вином в неторопливой беседе. — На глаза царя навернулись слезы, но он сумел подавить мгновенную слабость. — Не раскисать! На смерть надо идти, как на праздник: в конце концов я лишь хочу облегчить их участь. С хорошим человеком Сократ тоже выпил яд…»

Царь мечом надрезал корень в нескольких местах, из надрезов прямо в кувшин с вином стал капать обильный сок. Он сдавил корень сильней и яд, стекая по руке, полился в херес. Затем он, бросив корень туда же, тщательно вымыл руки и в ожидании Улифаса занялся другими делами — перед штурмом нужно было много успеть и времени на это почти не оставалось.

Когда доложили о возвращении старика и его помощников, Савмак принял их незамедлительно. У него все было готово — пять наполненных вином кубков в ряд серебрились на низком столике подле трона.

— Вы исполнили, что я велел?

— Да, царь свободных людей, — за всех ответил Улифас. — Не видела ни одна живая душа. Сейчас я подробно объясню тебе все и начертаю точный план. Мы оставили там хорошую примету, камень, который похож на…

— Не спеши! Успеешь рассказать, — Савмак обнял его за плечи. — А сейчас выпейте славного вина, старый херес чудесно восстанавливает силы, а скоро бой.

Он подвел всех пятерых к столику у трона. Изнуренные тяжелой работой и бессонной ночью, люди с жадностью осушили кубки. Царь взял кувшин и снова наполнил их:

— Пейте, воины, вдоволь, а мы с Улифасом пройдем на балкон.

Старик последовал за ним держа кубок в руке:

— Да, царь, я иду за тобой и все поведаю подробно. Подумай хорошенько, время есть, может ты и сумеешь выкупить наши жизни — казна велика, сокровища несметны…

— Нет, Улифас, жизни наши уже ничего не стоят, а за золото можно купить теперь разве что легкую смерть. И я решил не отдавать им золото, поэтому и не желаю знать, где оно зарыто.

— Так зачем ты позвал меня с собой? — удивился старик.

Савмак повернулся к нему и с теплотой в голосе ответил:

— Я люблю тебя как отца и хочу проститься с тобой. Скоро мы встретимся в царстве мертвых и я не хочу, чтобы ты держал на меня зло. Поверь, у нас не будет больше возможности проститься и простить друг друга.

— Царь мой, Савмак, — язык у старика уже стал заметно заплетаться. — Могу ли я обижаться на тебя? Я прожил долгую тяжелую жизнь. У меня была одна: надежда — сынок — мой свет, моя отрада, эти звери… эти звери затравили его насмерть. За эти… за месяцы, что я с тобой, я отдал бы всю жизнь. Это счастливейшие мои дни. Дни… Я отомстил им всем… и отомщу… еще… Я… я очень счастлив… Савмак… — Он неожиданно уронил кубок и схватился за грудь. — Что это… я сла… слабею. Дышать не… не… нечем!

Савмак обхватил его руками и не дал упасть.

— Савмак… я… я умираю, — задыхаясь выдавил старик. Вдруг его искаженное мукой лицо осветилось догадкой — он все понял. — Зачем… зачем ты это сделал?

— Потому, что люблю вас. Мне же придется трудней. Прощай!..

Раздался тяжелый хрип, и тело Улифаса обмякло в его руках. Савмак поднял труп, и, держа на вытянутых руках, вошел в зал. Там на полу лежало три тела. Последний, четвертый воин, стоял на коленях и, пытаясь удержаться, судорожно хватался за столик. Но и он был обречен: из угла рта у него по щеке текла густая кровавая пена, угасающий взор был отмечен печатью смерти. Савмак вышел из зала, прикрыв за собой двери, к нему подбежали люди из его охраны.

— Старик умер, похороните его в саду. Выполняйте!

Охрана без лишних расспросов с привычной расторопностью поспешила выполнить приказ своего повелителя. Через миг к нему подбежал запыхавшийся гонец из отряда, охранявшего порт.

— Царь, корабли направились в бухту, на окраинах враги запалили костры. Кажется, начался штурм, что делать?

— Что делать? — дерзко рассмеялся Савмак. — В бой! На смерть, как на праздник! — Он обнажил свой меч и добавил: — Уже ничего изменить нельзя… Пошли, свободный человек!..

XIV

Лагерь, за исключением Джексона, проснулся поздно. Куранты в Москве пробили уже двенадцать, когда Мироныч и Боб, заспанные и зачуханные, вылезли из палатки. И двигало ими не что иное, как жгучее желание справить нужду — если бы не это, они б еще долго не показались на свет божий. В Аркашиной палатке стояла мирная гробовая тишина. С полузакрытыми глазами, сделав дело, друзья с чувством облегчения прошлепали мимо Джексона, который сидел к ним спиной и даже не обернулся.

А Джексон курил на камне и задумчиво смотрел на море. Настроение шефа экспедиции было на удивление лирически-благодушным и даже приподнятым. Чутье и еще какое-то чувство подсказывали ему, что сокровища вот-вот попадут ему в руки, нужен лишь серьезный последний рывок, пара-другая стахановских вахт и золотой ключик, считай, в кармане! Но как раз на последний рывок силенок уже не оставалось, гвардия основательно вымоталась, да и Аркаша своим нытьем подрывал моральный дух и жажду трудовых дерзаний. Удавить бы его за это, ну да сам виноват — пожалел пса поганого в Ялте. Джексон докурил сигарету и встал. Решение было принято.

— Флибустьеры, подъем! — От резкого окрика палатки зашевелились. — Стройся на утренний осмотр!

Палатки подергались и выплюнули из своего чрева трех черных от загара типов. Занюханное войско стояло перед полководцем.

— Ты еще забыл сказать: равняйсь — смирно, — с ехидцей подколол его Аркаша. — Подъем, осмотр, у нас что, чрезвычайное положение, тогда покажите ксиву…

— Значит, так, — оборвал его скулеж Джексон. — Час на завтрак и все остальное и выступаем в город, а я вас отвожу в баню, покупаю билеты и на три часа оставляю мыться-стираться, короче, три часа на личную гигиену. Я тем временем сдаю монеты одному типу, договоренность уже есть, после чего я вас выбираю из бани, часок-другой побалуемся пивком с сушеными бычками где-нибудь в тенечке. Ну, а затем сутки гулять. Отдаю вам город на разграбление, начнем с какого-нибудь приличного ресторана.

Мироныч с Бобом переглянулись и последний спросил:

— А город знает, что он наш на сутки? Ты бы, Джексон, оповестил население, а то нас в майках и подранных кедах не то что в ресторан, а еще, глядишь, и в баню не пустят.

Джексон весело рассмеялся:

— Ну, во-первых, со мной вас пустят в любой ресторан даже в трусах, а, во-вторых, когда я говорил о разграблении города, я не имел в виду погром в ресторане или нечто подобное…

— А что ты имел в виду? — не скрывая иронии, спросил Аркаша.

— Вчера, как вы видели, из порта в поход вышла военная эскадра. Я думаю, что это надолго, ну, что ж, как говорится, семь футов под килем. Так вот, голубчики, если грубо прикинуть, то половина Севастополя — моряки, а вторая — их жены. Из этого следует, что разведенки, холостячки и значительный процент верных жен поступает со всем имуществом во временное наше пользование, то бишь в аренду.

— С имуществом? — насторожившись переспросил Мироныч.

— Так точно, вплоть до костюма мужа, — цинично подтвердил Джексон.

— А что, мы здесь одни такие бравые дублеры, что нас ждут — не дождутся? — вклинился Боб.

— Не принимайте все так буквально, — но береговая служба с таким объемом работы обычно не справляется, — парировал Джексон, — а такие, как мы, здесь редкость, город-то закрытый. И потом, может, хватит вопросов, вы что, не хотите доблестно взять город, так и скажите…

— Хотим!!! — в три глотки завопили орлы и аж воспарили над камнями.

— То-то же, — подвел итог Джексон. — Тогда поторопитесь. И последнее, сторожить лагерь остается Аркаша. Отсюда не отлучаться ни на шаг!

Один из орлов тут же прекратил парить и возопил с отчаянием в голосе:

— А почему я?!

— А потому, ненаглядный мой, что в кутеже принимают участие только акционеры, — тоном, не допускающим возражений, ответил Джексон, — а ты здесь вроде как мой гость, даже без права совещательного голоса. Ясно? Не забывай, что ты взят в дело на особых условиях, а потому режим наибольшего благоприятствования на твою персону не распространяется. И потом, должна же быть от тебя хоть какая-то польза. Нужно иметь чувство ответственности за все выпитое и съеденное, юноша, так что располагайся поудобней и бди, на цепь сажать не буду.

— Я знаю, вы по бабам, — не сдаваясь, канючил Аркаша. — Я тоже хочу…

— Тебе мало приключений на «Грузии»? — насмешливо спросил Джексон. — Быстро же очухался… Ладно, вернемся, отпустим и тебя поблудить. Все, заступай на вахту!

… С коллекционером-нумизматом по кличке «Папаша» Джексон развязался быстрее, чем ожидал. Правда, старик, прохиндей, хотел его круто облапошить и поначалу за всю партию монет давал четыре тысячи деревянных и «ни цента больше», но Джексон в этих делах кое-что смыслил: по хищному, почти юношескому блеску глаз покупателя и легкому дрожанию пальцев, он определил, что тот очень не хотел бы упустить столь лакомый кусок мимо своих рук. По его прикидкам, «Папаша» платил только треть стоимости, но в этих кругах это было в порядке вещей, хитрить, щупать наугад, авось, фортуна подыграет и на «лоха» нарвешься, тогда навар тебе обеспечен, а особо повезет — то навар немалый. Короче, торг был недолгим, Джексону пришлось малость уступить, и он положил в карман круглую сумму — ровно десять тысяч. Конечно, он приехал сюда не за этими крохами, на вырученное можно было безоглядно погудеть в ресторане, снять дорогую даму и кое-что еще, но на решительный поворот в судьбе с таким капитальцем рассчитывать, естественно, не приходилось.

Джексон взглянул на часы. До конца времени, отпущенного им соратникам на личную гигиену, оставалось еще больше часа. В раздумье он бесцельно брел по теневой стороне улицы. Его рассеянный взгляд наткнулся на невзрачную табличку какого-то музея, и он безотчетно поднялся по ступенькам и открыл крепкую дубовую дверь.

В залах было тихо, пустынно и прохладно; почти идеальное место, чтобы остаться наедине со своими мыслями, сосредоточиться, подумать. А подумать было о чем: руководитель экспедиции отчетливо сознавал — как ни крути не верти, а в его распоряжении осталось три-четыре дня. Не больше! И никакие доводы и уговоры уже не помогут, а значит, все к чертям, все насмарку и жирный крест на мечтах и планах!.. А что есть горше, чем признание своего поражения? Нет, он не должен проиграть, на сей раз не должен. Слишком много поставлено на карту, чтобы отступить и сдаться вот так просто, без борьбы, без решающего усилия, не исчерпав всех аргументов и ресурсов.

Вынашивая свою идею, он угрохал бездну времени: днями напролет, как проклятый, просиживал в библиотеках, перелопатил горы научно-исторической и всякой там справочной литературы, выуживая по крупицам необходимые сведения. Занятие это было кропотливое, нудное — материалов на интересующую тему попадалось кот начхал, поэтому каждая, даже незначительная деталь, подробность имели особый вес. И все же со временем он наскреб кое-какую информацию, опираясь на нее, смог выстроить свою стройную гипотезу и предположительно вычислить местонахождение Боспорской казны. Венцом его изысканий был выезд в Херсонес, где он, побродив по окрестностям, определил район будущих раскопок. Там, где-то на небольшом пятачке, под слоем земли должны лежать несметные сокровища. И вот он почти у цели и желанный клад совсем рядом. Но где? Вправо? Влево? Вниз? Где рыть дальше?! Ему так нужна удача!..

Жизнь не гладила его по головке, все больше отвешивала подзатыльники, причем порой чувствительные. Конечно, знавал он и светлые времена, когда было, кажется, все — отменное здоровье, достаток, любимая женщина, веселые и надежные друзья… Но это был так, эпизод, период, все остальное — нелегкий путь, полный тягот, бед, разочарований, которых с лихвой хватило бы на троих.

Рос он без отца. Мать работала много и трудно, но лишней копейки в доме никогда не водилось. И хотя мама всегда внушала, что работать надо честно, он быстро осознал, что честным трудом кроме горба и мозолей ничего не наживешь, а из нищеты так и не выберешься. И еще маленький Женя с раннего детства усвоил истину — всего в этой жизни ему придется добиваться, полагаясь только на себя, на собственные руки и голову. Надеяться на чудо или доброго дядю было пустое. И он решил, чтобы жить хорошо — надо стать сильным и умным, надо обойти других. А природа его не обделила. Он был ловким, спортивным мальчиком; в первых классах школы занимался акробатикой, а став постарше, успешно проявил себя в самбо, поэтому проблема личной безопасности для него никогда не стояла, он мог постоять и за себя и за того, кто нуждался в его защите. Одноклассники к нему тянулись, авторитет во дворе был твердым и непререкаемым. Он, Джексон, был фигура!

Окончив школу, Джексон поступил в институт физкультуры. Учение давалось легко, играючи, и все было бы ничего, да вот «степухи» катастрофически не хватало. Мать выбивалась из сил, чтобы как-то помочь, но жизнь почему-то все дорожала и свести концы с концами, увы, никак не удавалось. А еще у него появилась Ольга. Он полюбил ее страстно, безумно, эта женщина была для него всем. Но красивая и знающая себе цену женщина требовала красивой жизни, а это деньги, деньги, деньги…

И тут выручил случай. Один хороший приятель предложил ему войти в дело — организовать выпуск фурнитуры для джинсов-самопалов, которые в те времена обширно строчились шустрыми подпольными фирмами и индивидами. Идея привлекла. Нашелся поставщик сырья. Подзаняв денег, наскребли на два простеньких станка, купили подержанный штамп, оборудовали мастерскую в подвальной комнатухе и дело закрутилось. Со сбытом проблем не возникало, товар шел нарасхват, и деньги потекли пусть и не бурным потоком, но тугим звонким ручейком. Приятель за неполный год смог купить подержанный «жигуленок», а он стал вполне обеспеченным студентом, который безоглядно тратился на свою любовницу и с завидным постоянством возил ее на лучшие черноморские курорты.

Все складывалось великолепно, но вдруг случилось несчастье — компаньон Джексона гибнет в автокатастрофе. Дело полностью переходит к Джексону, но тут его после окончания второго курса призывают в армию. Делать нечего, пришлось идти в рекруты, а производство временно законсервировать.

Немного прослужив, ему дико захотелось домой, тем более, что серьезно прихворала мать. Да и по своей красавице Ольге он тоже успел порядком соскучиться. Командир спортроты, где он числился, прозрачно намекнул, гони, мол, энную сумму и с отпуском хлопот не будет. Джексон срочно телеграфировал любимой женщине, чтобы та прислала часть денег, которые под расчет переданы ей за последнюю партию пуговиц и заклепок постоянными клиентами из Кавказа, но получил ответ, что никаких денег ей не передавали. Тогда он позвонил на Кавказ своим заказчикам — те поклялись самым святым на свете — родной мамой — деньги за товар были переданы из рук в руки. Джексон заказывает телефонный разговор и предупреждает свою милую подругу, что шутки ее неуместны и он ждет требуемую сумму немедленно. Дальше случилось что-то страшное, необъяснимое: его дама идет в милицию и сдает своего возлюбленного с потрохами, заявив все, что знала о его деятельности, впридачу указав местонахождение подпольного производства. Свою честь, а заодно и любимого, она скопом продала за семь тысяч рубликов. Что ж, по тем временам это была сумма, Иуда продал Христа гораздо дешевле…

Последующие события развивались стремительно: прямо в части его берут под арест, недолгое следствие, суд — три года… Три года за то, что уже в недалеком будущем станет всячески поощряться обществом — за предпринимательство.

Излишне рассуждать, что это были за годы — неволя есть неволя — подточит любой организм, сомнет любой характер, и после отсидки он вышел совершенно другим — не цветущим молодым человеком, а уставшим и надломленным мужиком. Возвращение на круги своя было тернистым, болезненным и состояться, конечно, не могло, он покатился под откос — запил крепко, по-черному. Непомерные возлияния так быстро разрушали уже подорванное здоровье и психику, что вскоре он встал перед выбором: либо резко притормозить, либо деградация личности примет необратимые последствия.

Совсем пить он не бросил, но усилием воли заставил себя ограничить принимаемые дозы. Завязать с «зеленым змием» напрочь он не мог, да и не хотел, водка хоть как-то скрашивала тусклость бытия. Но со временем он все же оправился, не утратив деловой хватки, сумел сколотить небольшой кооператив. Стряхнув с себя пепел хандры, он заодно разрешил финансовые проблемы и жил без опаски за завтрашний день.

А вот личная жизнь его так и не складывалась, разменяв четвертый десяток, он оставался закоренелым холостяком. Находясь в заключении, он страстно жаждал справедливого возмездия, но выйдя на волю, передумал. Почувствовав, что все прошло, перемололось, он не стал разыскивать Ольгу, устраивать разборы, а, махнув на все рукой, проклял и простил. Только однажды, спустя несколько лет, издали он увидел ее в центральном универмаге с каким-то мужчиной. Ни один мускул не дрогнул на его лице, сердце продолжало биться спокойно и ровно. Лишь тогда, в ту минуту, он окончательно убедился, что от былого чувства у него не осталось и следа, и ему стало легко и грустно. Да, женщины, разумеется, присутствовали в его жизни, но сердце его впредь было наглухо заковано в стальные латы, Ко всем к ним без исключения он относился с нескрываемым предубеждением — он им больше не доверял. Он верил только в себя да еще в идею, которая с некоторых пор всецело его поглотила. Идея эта стала смыслом его жизни, он вынашивал ее в голове с трепетной нежностью. Идея эта при успешной ее реализации помогла бы ему наверстать все упущенное за бездарно утраченные годы и сделала бы его бриллиантовым мальчиком. Да-да, бриллиантовым мальчиком! Он сам для себя придумал этот пышный титул, он желал так величаться в кругу друзей и знакомых и, собственно ради этого он здесь. Здесь… в этом зале…

Джексон словно очнулся от оцепенения и поймал себя на мысли, что он долгое время стоит у одного и того же стенда. Этот экспонат представлял схематический разрез земли, разные исторические слои которой были окрашены в разные цвета. Его рассеянный взгляд блуждал по этому слоеному пирогу сверху вниз и обратно, и вдруг смутная догадка зашевелилась в его мозгу. Он стал пристальней вглядываться в схему, внезапно возникшая мысль интенсивно шлифовалась в сознании и вот-вот должна была обратиться в законченный вывод. От напряжения у него даже застучало в висках, и тут чей-то громкий разговор за спиной совершенно сбил его с мысли. Пожилая женщина-экскурсовод привела в зал группу туристов и что-то увлеченно им поясняла. Досадуя на нарушенное одиночество, он еще раз скользнул взглядом по схеме, напоследок фиксируя в памяти какие-то детали, и пошел прочь. Выйдя из музея, он побрел по тенистой каштановой аллее, пытаясь сосредоточиться и вернуться к прерванным размышлениям. Из этого отрешенного состояния его вывело столкновение со спиной мужчины, одетого в рабочий комбинезон.

— У вас что, глаза на затылке? — возмущенно воскликнул тот, оборачиваясь.

— Очень извиняюсь, оч… — успел ответить Джексон и застыл с отвисшей челюстью.

Перед ним также с открытым ртом и вытаращенными от изумления глазами стоял не кто иной, как Верховцев.

— Вот так встреча, — каким-то не своим голосом выдавил он.

— Да уж… — озабоченно буркнул Джексон, приходя в себя. — А это что за маскарад? Или, может, в стиле перестройки: помощь милиции народному хозяйству? Читал я как-то в «Известиях» — КГБ на уборке картофеля, маразм полнейший, но все в духе времени.

Верховцев, наконец, вышел из состояния столбняка:

— Женя, как ты попал в этот город и что ты здесь делаешь?

— Ради бога, Олег, не пялься ты на меня оловянными глазами. Да, это я и от этого факта никуда не деться. А занимаюсь я здесь тем, о чем говорил тебе в «Ростоке», ни больше, ни меньше. Так что можешь успокоиться — к твоему пребыванию тут я никакого касательства не имею.

— Ну, здравствуй, что ли, — спохватился Верховцев и, смущенно улыбаясь, протянул ему руку. — Да, сюрприз, во сне такое не приснится.

— То-то, с этого надо было и начинать, — сказал Джексон, отвечая пожатием. — Я давно говорил, что Рига — город маленький, а выходит, и шарик наш невелик, тесен, если на нем даже два человека никак не разминутся.

— Не говори, — согласился Верховцев, — чтоб за тридевять земель, и вот так, лоб-в-лоб…

— Действительно, фантастика, но если честно — я не в восторге. И не потому, что я не рад тебя видеть, просто мне не нравятся такие тусовки милиции со всех концов Союза, да еще в такой амуниции. Или может, тебя обокрали?

— Понимаешь, — начал было Верховцев и замялся.

— Ладно, о делах лучше поговорить за кружкой пива. Не против?

— Нет, Жень, не могу, вот-вот за мной должны заехать. Я дам тебе телефончик, я живу в гостинице, ты звони, может, и выкроим время разрядиться. Но сегодня не смогу — буду занят допоздна.

Верховцев назвал номер.

— Запомнишь.

— Уже запомнил, позвоню. Это за тобой?

Он указал взглядом на подъезжавшую машину с желтым фургоном и красной полосой посередине. На полосе была надпись — «Аварийная».

— Ага, — подтвердил Верховцев. — А как ты догадался?

— Ну, это совсем просто, — рассмеялся Джексон. — Если б ты, к примеру, был в белом халате с акушерским саквояжем, то за тобой бы прикатила «скорая помощь».

— Понял. А теперь бегу, звони.

Верховцев в несколько прыжков перескочил через газон и взобрался через заднюю дверь в притормозивший фургон. Джексон, не оборачиваясь, пошел своей дорогой.

Своих компаньонов, распаренных до румяности, он нашел в парке напротив бани. Профессионалы-кладокопатели остывали. Рядом с ними на скамейке была початая трехлитровая банка с пивом. Судя по обглоданным рыбным костям, друзья давно заждались шефа и банка наполнялась уже не первый раз. Джексон возник перед ними неожиданно, точно Люцифер из преисподней.

— Что, мои ненаглядные, балдеем?

— Спрашиваешь. Нам здесь нравится, — блаженно закатывая глаза, ответил Боб.

Джексон присел рядом на корточки, взял банку и сделал пару больших глотков.

— Хотите, что ль, здесь попросить политического убежища? Советую это лучше делать в валютном магазине. И вообще, хорош тут рассиживаться, ноги в руки и ближе к морю!

— А что мы там потеряли? — лениво потянулся Мироныч.

— Да вы начисто лишены романтики; а белокрылые чайки, а легкий бриз в грудь? Кстати там, в районе Артбухты, находится очень приличный ресторан «Бригантина». Вместо того чтобы прогонять это мочегонное через организм, лучше под хороший кусок мяса опрокинуть водчонки. Между прочим, господа, я совершил удачную сделку, монеты проданы за десять штук.

— О! — разом оживились друзья.

— Не «о», а подъем, и вперед с победной песней. Сегодня мы можем позволить себе кутнуть на полную катушку.

…По приморскому бульвару они дошли до Артиллерийской бухты, над которой гордо возвышался объект их интереса, ресторан «Бригантина». У дверей заведения уныло дежурил пожилой швейцар в ливрее с золотыми галунами, по-видимому, морской волк в отставке.

— Привет, Прокопыч! — подойдя, приветствовал его Джексон. — Как служба?

Лицо Прокопыча разгладилось в улыбке.

— А, Евгений, здравствуй, заходи… А служба, какая служба, душно, штиль… Вот последнюю неделю служили так служили. «Бригантину» аж качало, как в шторм при боковой волне, да ты и сам видел…

— А шеф здесь свой человек, — прошептал Мироныч на ухо Бобу, — видать, бывал неоднократно.

— Ну и что, на то он и шеф, — невозмутимо ответил Боб. — Он нас взял в долю не для того, чтобы копать самому.

— А что сегодня за публика? — поинтересовался Джексон, аккуратно, с присущим ему изяществом, закладывая чаевые в нагрудный карман стража.

Тот, удовлетворенный, заученным жестом пригладил роскошные усы:

— Четыре десятка бесхозных баб, да десятка два завсегдатаев, в основном отставнички, вроде меня, кому в этой жизни и остались разве что воспоминания. Ты что, сегодня не один?

— Да, сегодня день особый — я с друзьями.

— С друзьями — значит с друзьями. Проходите сынки, отдыхайте, нечего вам время терять со стариком.

— С нас коньячок, — пообещал Джексон, пропуская подельников вперед.

В просторном полупустом зале было действительно скучновато. Публика без энтузиазма ковырялась в своих блюдах и, перебрасываясь редкими фразами, потягивала из бокалов напитки. Появление тройки осталось в общем-то незамеченным, но за несколькими столами, где обосновались исключительно женщины конвертируемого возраста, внимание на них обратили.

— Джексон, нас уже пеленгуют, — вполголоса произнес Мироныч, — а мы одеты, как босяки. Стыдуха!

— Здесь никого не волнует, как вы одеты, спать все равно голыми, — ответил Джексон, присматривая, куда бы бросить якорь. — Просто глядя на нас, стараются угадать, для чего мы сюда пришли: завести подруг или банально нажраться водки.

Наконец выбор был сделан, и они направились к свободному столику у окна, равноудаленному от входа и от эстрады. Отсюда отлично обозревался весь зал, интересующиеся могли видеть тебя, а ансамбль не заглушал спокойной беседы. В предвкушении хлеба и зрелищ они заняли удобную позицию и стали изучать обстановку.

— Не смотрите, что сейчас тускло, — сказал напарникам Джексон, сделал официанту заказ, озадачивший того размахом. — Весь апофеоз еще впереди, вот тогда шашки подвысь и руби с плеча!..

В самом деле, через пару часов гулянье подошло к своему пику. Полусонный ансамбль все-таки раздухарился не на шутку, видать по инерции, так как на барабан в этот вечер почти никто не кидал. Боб с Миронычем, отведав изрядное количество водочки и плотно заев мясцом, словно сорвались с цепи; пригласив, наверное, уже пятую парочку подруг они лихо дергались на пятачке для танцев. Остальные особи женского пола, не имея приглашений от кавалеров, высыпали туда же и отплясывали кружком, остервенело вихляя бедрами.

Джексон остался за столиком один и, покуривая, наблюдал за импозантной блондинкой, сидевшей через несколько столов наискосок. Его как-то не прельщали суетливые девчушки семнадцати-двадцати лет. Он любил дам в полном смысле этого слова: всегда со вкусом одетых, холеных, с манерами, чувством собственного достоинства и желательно не очень глупых. И предмет наблюдения вроде бы отвечал этим требованиям. Джексон уже несколько раз встретился с ней взглядом, и ее томные глаза непременно вопрошали: «Ну что ж ты сидишь, пригласи на танец». И он уже давно бы так и сделал, но ему не особенно нравились современные танцы. Нет, против них он ничего не имел, но когда ему хотелось понять, почувствовать и, наконец, покорить даму, современное дерганье друг перед другом ему претило. Танец для него был прежде всего интимным действом, не менее значимым, чем постель. И если постель, как правило, являлась венцом плотских утех, то танцу предстояло разбудить желание, превратить его в страсть, а для этого, по твердому убеждению Джексона, надо чувствовать тело партнера.

Музыка кончилась, но взмокшие танцоры не расходились. Тяжело дыша, они оставались на местах в ожидании новой встряски. Их как будто подключали к электросети и все повторялось. Но тут после паузы неожиданно зазвучало танго. Разгоряченные и недовольные, танцоры с ворчанием вернулись к своим столам, площадка опустела. Джексон встал, подошел к столику, где сидела «его» дама с подругами и кивком пригласил на танец.

Они танцевали одни. Джексон вел свою партнершу, обладавшую прекрасным чувством ритма, легко и непринужденно. Танец, который они исполняли под многочисленными взорами сидевшей в зале публики, был не совсем танго, а может, и совсем не танго, но опытный танцор Джексон смог превратить его воистину в настоящее зрелище. Он был во всем белом; рубашка с короткими рукавами, джинсы, кроссовки, и в полумраке, в бликах зеркального шара, выглядел чем-то похожим на ослепительный, искрящийся скол айсберга. Партнерша, напротив, была в вечернем воздушно-черном платье, расцвечивающемся в беспорядочных лучах лазера золотом и радугой самоцветов. Каждое ее движение обжигало пламенной страстью, и в их дуэте было нечто мистическое, казалось, лед айсберга объят легким дрожащим свечением. Зачарованный зал кто с грустью, кто с завистью глядел на них, а когда музыка кончилась, даже послышались аплодисменты. Они, забыв обо всем, еще какое-то время не уходили, глядя глаза в глаза, увлеченные друг другом, и продолжали говорить о чем-то своем. Наконец она взяла его под руку, он отвел ее на место и галантно откланялся.

— Ну, шеф, могуч! — с восторгом приветствовал его возвращение Мироныч. — Скажу так, король вечера…

— Придержите эмоции, юноша, — посоветовал Джексон, наливая всем водки. — Лесть — оружие подхалимов и голубых, а мы нормальные ребята и без рекламы везде за первый сорт идем. За это и выпьем!

И друзья резво опрокинули свои емкости.

— Итак, — Джексон обвел взглядом компаньонов, — вечер приближается к концу, пора подвести итоги. Что у тебя, Боб?

— Снял. Медсестра со спасалки. Сегодня не ее смена, но может взять ключи от ангара с катерами, а в них мягкие сиденья… — затараторил Боб.

— Понятно, — прервал его Джексон и повернулся к Миронычу. — А что у вас, мой милый ковбой?

— У нас все в порядке, мы тоже не пальцем деланные. Зацепил девочку, фигурка — я тащусь, одно плохо — предки дома, но есть огород с будкой, там можно перекантоваться.

— Это все? — спросил шеф, закуривая. — Что ж, информация исчерпывающая, но должен вас огорчить — нам это не подходит.

— Как не подходит? — в один голос завопили приятели.

— А так. Катер, сарай — пора уже отвыкать от пролетарских замашек, романтику Разливов и Шушенских оставим лучше вождям народа, а нам нужно отдохнуть как следует. Заслужили.

— И что ты предлагаешь? — спросил Боб.

— Я не предлагаю, я уже принял решение. Видели, с кем я танцевал? Вот мы и идем к ней и к ее подругам.

— Конечно, выбрал самую лучшую… — обиженно протянул Боб.

— Мне лучшая по штату положена, — парировал Джексон. — И вообще, простите за банальность, не бывает плохих женщин — бывает мало водки.

— И все же, чем твой вариант лучше, кроме того, что он твой? — не унимался Боб.

— А тем, что у них у всех не шалаши под звездами, а благоустроенные квартиры, причем в одном доме. У моей, кстати, трехкомнатная и сейчас свободная. Ко всему прочему, нас приглашают на жареного гуся. Это ж мечта Паниковского! Только Паниковского женщины не любили, а нам раскрывают объятия. Мы имеем все шансы получить сегодня от секса максимум удовольствия. Представляете, ванна, широкая, уютная постель: после близости пропускаете стопочку, загрызаете гусиной ножкой и снова в постель. Это не ваши кобелиные случки на поляне любви — совсем другой уровень.

— Ладно, Боб, пойдет, — ободряюще похлопал его по плечу Мироныч, — хотя и наши дамы были помоложе.

— Птенчики, что б вы в этом понимали, — ухмыльнулся Джексон. — Подумаешь, разница в шесть-семь лет, зато целая пропасть в психологии восприятия секса…

— Ты слишком туманно изъясняешься, — заметил Мироныч. — Мы и выпили-то вроде в меру.

Джексон посмотрел на часы:

— Через десять минут я вас представлю дамам и мы выступаем в свой боевой поход, а эти минуты я посвящу вашему воспитанию. Двадцатилетние соплюшки, вроде тех, что изволили снять вы, по своей сути являются избалованными дочками и продолжают ими быть и в отношениях с мужчинами. Что бы вас ждало, если бы я позволил вам провести ночь с ними? Не надо быть пророком, ответ на поверхности: с первыми лучами солнца вы бы драпали от них, проклиная все на свете, измученные, как бурлаки. А от женщины надо уходить без проблем, бодрым и одухотворенным. Пусть наши дамы в возрасте, близком к бальзаковскому, но это уже не женщины-дочки, а женщины-матери, и матери не только в прямом смысле, это нас абсолютно не интересует, а матери по отношению к любовнику. После близости, когда ты лежишь обессиленный и не хочешь пошевелить даже пальцем, она позаботится о том, чтобы твоя подушка хорошо лежала, чтобы тебе было тепло, но не жарко, свежо, но не холодно. И ты, уткнувшись в ее пышную грудь, заснешь беззаботно, как младенец. И проснешься свежий и сильный, и все тебе будет по плечу, а вечером ты захочешь снова придти туда, где тебе было хорошо и где тебя ждут. В этом самое существенное отличие девчонки от дамы и я, естественно, предпочту последнюю…

— И мы!!! — дружно рявкнули подопечные.

— Тогда на взлет! — Джексон погасил сигарету. — Нас уже ждут…

Ночь оправдала надежды искателей сокровищ, не менее великолепным и ласковым выдалось наступившее утро. Хозяйка квартиры, проводив подруг, приготовила им кофе и легкий завтрак, из своих запасов налила по рюмочке ликера. Покончив с трапезой, Джексон с сожалением сообщил ей, что бригаде пора на ответственную работу, да и вообще, мол, пора знать честь. Их расставание было трогательным, и он обещал непременно объявиться. Взволнованная хозяйка, вытирая увлажненные глаза, только молча кивала, может быть, и поверила, а может, сделала вид…

— Джексон, а, Джексон, вот это жизнь, — с восторгом рассыпался Боб, когда они вышли на улицу, — бабы — высший сорт, хата — блеск, жрачка классная…

— Продолжить бы, — мечтательно произнес Мироныч. — И чего сорвались, никто не гнал.

— Да, не гнал, — подтвердил Джексон, — но из отпуска я отозвал вас потому, что сегодня ночью я вычислил клад.

Мироныч даже поперхнулся:

— Ты что, ночью вычислениями занимался?

— Ночью я занимался тем же, чем и вы, но моя голова, в отличие от ваших, под нагрузкой постоянно, что бы я ни делал: копал или любил…

— Прямо Цезарь какой-то, — удивленно буркнул Боб.

— Да, мы чем-то похожи, — скромно согласился шеф. — А теперь, слушайте и не перебивайте. Во всех наших скважинах мы достигли нужного нам исторического слоя. Это видно по характеру грунта, к тому же глубина его залегания совпадает с научными данными. Что дальше? Мы нашли монеты, страшно обрадовались, но на этом наши успехи и закончились, и мы засуетились, занервничали, кое-кто засомневался в наличии сокровищ. А мы, ведь, на них топчемся! Топчемся, не докопав каких-то полметра!

— Так-так, кажется дошло… — потирая виски произнес Мироныч.

— Мы ведь как решили, — продолжал шеф, — раз докопались до нашего слоя, то здесь надо и искать. Ну, и пошли по пути наименьшего сопротивления — прорабатывали горизонталь. И не учли главного, сокровища во времена восстания ведь не оставили просто так лежать на поверхности, их спрятали, а точнее зарыли. Поэтому нужен еще один рывок, рывок вглубь и мы у цели!

— Твоими бы устами, — сказал Боб.

— Ничего, ничего, сегодня мы дружненько навалимся и к концу дня, вспомните потом мои слова, к концу дня, не позже, мы будем богаче, чем султан Брунея.

— Ну и загнул, — покачал головой Мироныч. — Перекрестись, шеф.

— Возможно и загнул, — промолвил Джексон серьезным тоном, — но не так уж сильно, как вам сейчас это кажется. А теперь хватит разговоров, жмем на курган!

XV

Аркаша одиноко сидел на камне у палатки и смотрел на море. Сегодня оно его раздражало. В лагере было затишье. Джексон со свитой умотал в город сдавать монеты какому-то хмырю.

«Ну и, конечно, загудят по-черному, — хмуро размышлял Аркаша, — а ты тут торчи за пса сторожевого. Ладно, хоть рыть не заставил, и на том спасибо. Хотя за что спасибо: они в кабак пойдут, а я здесь жарюсь в пылюге, как каштан на противне. Чтоб вы все провалились вместе с этим идиотским курганом, сволочуги. И на хрена я на эту авантюру подписался? Две недели только и знай, что лопатишь на-гора землицу без толку и всухомятку рыбными консервами давишься. Джексон каждый день в город спускается, ест, что пожелает, а нас на кильке и на сухарях держит. Наш сортир уже по ночам светится, как путеводная звезда. Ну, Боб с Миронычем, они глумые, им романтику подавай; ищут Джексону сокровища, которых нет и никогда не было. Скорее метро выроют, чем что-то дельное найдут, метростроевцы сраные! Джексону так что: с утра покрутился, дал задание и свалил „связи налаживать“, вечером работу принял, коррективы внес и молитесь на него… Прораб наш бесценный… А на фига мне такая романтика?.. Тетка небось уже вернулась. Лучше б я в Ялте ее дождался, протянул бы как-нибудь, не помер…»

Он закурил. Дым показался приторно-горьким и он, после затяжки, с отвращением отшвырнул сигарету. Хандра грызла душу, болезненно разъедала самолюбие.

«Нет, отсоспетрович я им здесь сидеть буду! — все больше распалялся вахтенный. — Не нанялся! Ничего с лагерем не случится. Пойду хоть на город погляжу, а то был в Севастополе и ничего не видел, Нахимов не простит… Хоть бы файфик оставили — пивком бы побаловался, в баньку сходил. Так нет, Джексон, благодетель, еще и издевается: „Ты у меня живешь почти что при коммунизме — работаешь по способности, а ее-то у тебя к работе, как я вижу, нет, а получаешь по потребности: кормлю сытно, вовремя, а что еще надо человеку, возмужавшему на задворках общепита. Какие-то копейки в твоем кармане — это баловство одно, ненужная роскошь — они плохо влияют на твою нравственность…“ Ишь, моралист выискался, плевать я хотел… Все, решено, собираюсь! Красть тут в лагере родимом пока что и нечего — миллионов не нарыли, разве что радиотелефоны получше припрятать. А, положу в тайник…»

Задумано — сделано! Замаскировав аппараты в тайнике, находившемся в палатке Джексона и плотно запахнув остальные, Аркаша не медля покинул пристанище и стал спускаться с кургана к городу…

С полдня он бесцельно прошатался по улицам, заглядывая в магазины и без особого интереса созерцая достопримечательности местной архитектуры. Честно говоря, делать здесь ему было совершенно нечего, город и город, и в нем живут люди со своими проблемами и болячками, бегает неуклюжий, неудобный и немыслимо переполненный общественный транспорт. Словом, город-трудяга, и Аркаша с его куцыми шортами, продранной майкой и вьетнамками не очень-то вписывался в канву его будничной, деловой жизни. Безалаберный внешний вид, пустой, поверхностно-скользящий взгляд шалопая, все выдавало в нем человека здесь абсолютно случайного…

Незаметно он оказался в районе порта. Это был огромный промышленный комплекс с множеством кранов, ремонтных доков, с причалами, где швартовались суда различных назначений, с производственными цехами и специальными подсобными помещениями. Все это могучее хозяйство было ограждено столь же мощным забором из железобетонных плит, сплошная стена которого была разорвана проходной и проемом открытых ворот, через который перекинулась пестрая зебра шлагбаума. Вдоль забора стояли десятки легковых автомобилей, среди них немало иностранных. По другую сторону улицы располагался жилой район, состоящий, в основном, из блеклых невзрачных пятиэтажек, густо разбросанных по близлежащим холмам.

На тротуаре из-под чугунного канализационного люка бил ключ прозрачной воды, ручейком растекаясь по асфальту. Рядом, тупо уставясь на него, руки-в-боки стояли два работяги в замызганных спецовках. Возле них образовалась уже приличная лужа, но они явно не спешили что-либо предпринимать. Чуть поодаль, напротив ворот проходной, перегородив тротуар, стоял «Зилок» с фургоном желтого цвета с продольной красной полосой и надписью «Аварийная».

Что-то заставило Аркашу замедлить шаг. Он остановился и присел на парапет в тени под каштаном, рядом с густыми кустами жасмина. В тени было приятно, да и зной к вечеру постепенно начинал спадать.

Те двое, борцы со стихийными бедствиями, по-прежнему продолжали топтаться около фонтанчика, не торопясь приступать к его ликвидации, и с полнейшей апатией ко всему окружающему покуривали.

«Работнички хреновы! — отметил про себя Аркаша и искренне удивился мысли, что эти бездельники его раздражают. — Джексона на вас нету; сейчас бы землю зубами рыли за моральное вознаграждение».

Он вынул из шорт пачку «Примы», потянулся пальцами за сигаретами, но, увы, на дне пачки лежала одна-единственная, закурить которую было невозможно — весь табак из нее практически высыпался. Аркаша смял пачку и от огорчения сплюнул.

«Это все Джексон, жмот, экономит на мне — на одной „Приме“ держит и та бракованная, — с раздражением думал он, — сам-то цигарку без фильтра в рот не сунет, а мне все что похуже, как бичу последнему. Хотя, если честно, я на бича и канаю: небрит, одет в лохмотья, грязен и без денег».

И тут Аркаша вновь поймал себя на мысли, что он удивляется собственным рассуждениям: раньше такие явления самокритики, самобичевания собственной персоны ему были незнакомы.

В двух шагах от него валялся привлекательных размеров чинарик и он, оглянувшись по сторонам, не видит ли кто, украдкой его подобрал. Отломил фильтр и, тщательно сдув невидимую пыль с бывшего в употреблении «Мальборо», прикурил и сладко затянулся.

«И курит же кто-то такой табачок! И не так, как я, подзаборным манером, а день в день и сколько вздумается. А кто курит, да все они — рыбачки-мореманы, набитые карманы… А надо бы здесь потолктись, пострелять фирмовых сигареток, я в таком прикиде, что у солидного дяди сердце дрогнет, не откажет. Потрясу богатеньких, вон их сколько туда-сюда шастает».

Действительно, оживление на проходной, несмотря на приближение вечерних сумерек, не прекращалось. Челноками сновали взад-вперед группы мужичков разных возрастов и комплекций, но все как один добротно одетых, небрежно-вальяжных, с подчеркнутым чувством собственного достоинства. К воротам подкатила «тачка» очень иностранной марки — охранник чуть ли не отдал под козырек и быстро поднял шлагбаум. «Тачка» медленно въехала на территорию, и у Аркаши вдруг возникло незнакомое чувство классовой ненависти к буржуазии, особенно характерное для истинного люмпен-пролетария. Он уже было собрался идти к проходной на промысел, но жуткий пронзительный крик: «Ноги!», остановил его, буквально пригвоздив на месте. Кричали за забором на территории порта. Крик был коротким, как выстрел, потом на какое-то мгновение воцарилась звенящая тишина, прервавшаяся дружным топотом невесть откуда возникшей команды дюжих молодцов, рванувшей в сторону проходной. Из-за забора снова послышались отрывистые возгласы, раздался звук милицейского свистка. Завороженный, Аркаша стоял не двигаясь, инстинктивно втянув голову в плечи, и, не понимая, что же происходит, не решался что-либо предпринять. Тем временем из аварийного фургона, как горох из стручка, резво высыпалась еще одна партия отборных ребят и кинулась в «пролом» вслед за первой. На территории натужно зарычал двигатель какой-то машины, в то же время «аварийка» сорвалась с места и с ходу влетела в ворота, стала поперек, полностью перегородив их. Два «работяги», только что равнодушно взиравшие на канализационный люк, мгновенно преобразились: тут же выхватили из ремонтного ящика короткоствольные автоматы без прикладов, напоминающие израильские «Узи», шустро подлетели к щелям между воротами и стенками фургона и застыли в напряженном ожидании. Мгновение ока проходная была полностью и надежно блокирована.

«Вот так номер! Облава! Засада!» — подумал Аркаша, совершенно обалдевший от неожиданного поворота событий, невольным свидетелем которых он оказался. Лихорадочно мозгуя, он пытался определить свое отношение к ситуации — то ли «делать ноги» самому, то ли забиться в кусты и посмотреть, чем все закончится.

Шум-гам на территории порта не стихал и вдруг на его фоне Аркаша уловил тяжелое дыхание трудно бегущего человека. Бежавший вдоль забора по ту его сторону, судя по всему, остановился как раз напротив Аркаши. И действительно, мгновение спустя, точно на представлении кукольного театра, из ничего на гребне ограды возник большой черный баул с множеством блестящих молний.

«Не хватало, чтоб на башку свалился», — мелькнуло у Аркаши, и, проявив незаурядную реакцию, он мигом отпрянул вбок.

На секунду зависнув над забором, баул покачнулся и под чьим-то усилием полетел вниз. Он тяжело шмякнулся на куст жасмина и скатился прямо под ноги Аркаши. Затем на заборе показались пальцы, послышалось прерывистое кряхтенье. Беглец пытался подтянуться и перебросить тело вслед за баулом, но, видимо, не смог, сорвался, над забором лишь блеснула потная лысина и тут же скрылась. Тело плюхнулось на землю и хозяин баула, засопев, побежал дальше.

Еще через мгновение снова послышался топот и чье-то учащенное дыхание. Потом раздался непонятный стук и сдавленный стон. Погоня, по всей вероятности, успешно завершилась — до Аркаши донесся отчаянный крик: «Не ломайте руки, сучары!», на что последовал глухой удар и другой голос сказал: «Обыщи его…»

«О, ехан бабай, что творится! — Мысли Аркаши с калейдоскопической быстротой сменяли одна другую. — Линять, линять по-срочному, а то заметут под шум прибоя, потом объясняй, кто ты и что, зачем в этом городе и что делал тут под забором! Еще пришьют мне этот баул, и пойду я у них за главного мафиози, сляпают дельце, и ничего не докажешь… Не-ет, фигушки, гуд бай!»

Мозг дал команду, осталось только ее выполнить, но ноги предательски не слушались, а руки, наоборот, почему-то сами по себе тянулись к загадочному баулу. Он неотвратимо притягивал их, словно мощный магнит.

«Кретин, смывайся! — строго приказывал мозг. — Что ты делаешь, безумец? Это твоя погибель… Пропадешь!..»

Но какой-то другой, невесть откуда явившийся внутренний голос, в диссонанс первому дьявольски завораживающе нашептывал: «Подожди, дурачок, не спеши. Оглянись по сторонам — тебя никто не видит. Тебе под ноги свалилось счастье — подбери его. Такое в жизни бывает только однажды, упустишь — век жалеть будешь. Ну, смелее, смелее!..»

И уже ничего не соображая, как бы против своей воли он нагнулся, ладони ощутили приятную теплоту великолепной мягкой кожи. А дьявольский голос, уже полностью подчинивший его сознание, подстегивал: «Ну, чего ж ты медлишь, хватай! Взял?! Молодец! А вот теперь, теперь смывайся, иначе будешь кретином…»

Уже подняв баул, Аркаша еще раз оглянулся, но ничего подозрительного не заметил. Лицо его покрыл холодный пот, по спине неприятными волнами бегали мурашки. Еще можно было все изменить, переиграть, избавиться от этого подарка судьбы, но выбор был сделан…

Все было как в тумане. Лишь метров через триста непрерывного хода он почувствовал, что его ноша чудовищно тяжела, но сделать передышку он не мог — ему было страшно даже остановиться. С четверть часа он пер вперед, не разбирая дороги, как стосильный трактор и лишь наткнувшись на навес троллейбусной остановки, застопорил ход и, вымотанный вдрызг, рухнул на скамейку. Только тут он, тяжко дыша, с опаской огляделся. Милицейских и аварийных машин в пределах видимости не наблюдалось, канализацию никто не чинил и вообще, никто ничего не чинил. Народу на остановке было немного и внимания на него не обращали, но спокойствие не приходило; он в любой момент готов был услышать лаконичную фразу: «Гражданин, пройдемте!» Он понимал, что надо уходить как можно дальше, но не смог даже оторваться от скамейки — сил совсем не осталось.

«Что в нем, что? — размышлял снедаемый любопытством Аркаша, искоса глядя на баул. — А вдруг наркотик? Нет, вряд ли, здесь веса килограммчиков тридцать. А может и наркотик; если наркотик, то тут на мильен потянет…»

Миллион! Миллион! Одна мысль о нем заставила Аркашу невольно вздрогнуть и поглубже втянуть голову в плечи. Оперировать в уме такими масштабными величинами он был морально не готов.

Подкатил троллейбус, на удивление полупустой. Аркаша буквально заполз в него с грузом и завалился на заднее сиденье.

«Миллион-то миллион, а как его отмыть?.. — необузданные Аркашины мысли продолжали вихрем носиться в его голове. — Самому мне наркотик не сбагрить, придется брать в долю Джексона — этот жучара чего хочешь может сдать, даже кратер на Луне. У него и с милицией связи есть, и в среде уголовничков прихваты имеются. Ничего, здесь и на двоих с лихвой хватит, ну, а землекопов в задницу, каждому — свое!..»

Аркаша облизнул пересохшие губы и покрепче прижал к себе загадочную поклажу.

«Господи, чего я гоношусь, может, там наркотиком и не пахнет, может, там пачки долларов? Нет, бумага столько не весит, даже пусть штатовская. Открыть, посмотреть что ль?.. Нет, только не здесь, вот приеду… А куда я приеду?.. Еду, еду… а еду-то я без билета… Вот зайдет контролер, а у меня ни билета, ни башлей на штраф. И потащат меня, как Шуру Балаганова под конвоем разбираться, почему я такой бедный, а заодно непременно поинтересуются: „А что у вас, ребята, в рюкзаках?..“»

Подумав так, Аркаша почувствовал, что волосы у него на голове встали дыбом. Троллейбус остановился и он пулей вылетел из него, баул больно ударил его по ногам. Ничего подозрительного вокруг не было, и чувство страха у Аркаши стало незаметно улетучиваться. Его оттесняло жгучее любопытство с примесью некоторого раздражения: «А вдруг я, как придурок, полдня таскаю в сумке куски расчлененного тела?» Пошарив глазами по стриженому газону, он заметил «барский» бычок, поднял его, закурил и окончательно успокоился: «Хорош комплексовать и дергаться — взялся за гуж… Как не крути, а спокойно порыться в вещичках можно только в лагере. Те гуляки скоро не вернутся — так что, закусив удила, на курган! Часа за два доберусь…»

Но за пару часов он не уложился. Лишь к полуночи, взмыленный и вконец разбитый, Аркаша на полусогнутых вполз в лагерь. К счастью, как он и рассчитывал, его напарнички еще не вернулись. Он присел у своей палатки, чтобы перевести дух. В отдалении россыпью огней сверкал Севастополь, огромная яркая луна разделила спокойное море на две части, прочертив посередине его искрящуюся серебряную дорожку. Не было ни ветринки и, хотя все вокруг дышало идиллической умиротворенностью, Аркашу почему-то не покидало чувство опасности — на последнем отрезке пути ему стало казаться, что за ним следят, и он, уже отдышавшись, все не мог отделаться от этого неприятного ощущения. Но, списав свой мандраж на утомление, темноту и нервы, он трижды сплюнул через плечо и, подхватив баул, полез в палатку. Наглухо прикрыл вход, включил фонарь и дрожащими руками расстегнул сначала пряжку, а за ней молнию. Сверху лежала черная фланелька, Аркаша осторожно приподнял ее. Перед ним открылось зрелище, от которого он замер — баул доверху был набит часами, запечатанными в герметичные прозрачные пакетики. Он взял несколько штук и приблизил фонарик. Все часы были одной марки — «Ориент». Он высыпал перед собой все, что было внутри — образовалась приличная горка из часов. Проверил остальные кармашки, но больше ничего не обнаружил.

«Так вот оно что — контрабанда! — смекнул Аркаша, осмысливая увиденное. — Дорогой товарчик, такие часики за штучку тянут, а сколько их тут, у-у-ууу… считать замучаешься»…

Битый час Аркаша любовно перебирал, перекладывал и пересчитывал содержимое баула; несколько раз в полумраке он путался, сбивался и начинал все сначала. Наконец-то, закончив ревизию, он аккуратно уложил товар на место и задернул молнию.

Часов оказалось тютелька в тютельку пятьсот штук. Свершив в уме несложное математическое действие, и, получив результат, Аркаша от восторженного волнения начал даже икать — его находка тянула ни много ни мало за полмиллиона рублей.

«Пусть деревянных, — с ликованием думал он, — но зато какая цифирь, подумать страшно. Все, господа присяжные заседатели, финита ля комедия — представление закончилось, занавес опустился, я ухожу со сцены. Больше я на этом мудреном кургане ничего не забыл: пусть они здесь роются хоть до посинения, а я говорю: „Чао!“ — мне с этой шантрапой не по пути. Завтра же мы культурненько откланяемся и прощай, любимый город…»

Мурлыкая на радостях какую-то песню, Аркаша обмотал драгоценный баул подвернувшейся тряпкой, запихнул в уголок палатки и замаскировал другим нехитрым скарбом. Затем он вылез наружу и, усевшись на валун, закурил элементарную «Приму» с таким наслаждением, будто она была изготовлена из лучших яванских табаков. Все так же светила луна, внизу по-прежнему простиралось сонное море, на берегу которого раскинулся очень хороший город. Над ним божественным светом звездило небо. Зад согревал теплый, не успевший остыть валун. В этом удивительном мире все было просто прекрасно!..

И все же, несмотря на все тревоги минувшего дня и праздничное возбуждение, дикая усталость брала свое — веки свинцово тяжелели и смыкались, расслабленное тело требовало горизонтального положения. Бороться со сном было невмоготу; он забрался в палатку, растянулся на надувном матрасе и тут же отключился. Уже под утро ему приснилась белоснежная океанская яхта невдалеке от берега с пальмами, на ней суетились матросы, а он, Аркаша, небрежно развалившись, сидел в шезлонге, накинув халат на загорелые плечи. На голове у него почему-то была шикарная морская фуражка с большим золотым крабом. Яхта называлась «Муамар Каддафи»…

* * *

… И пошел прославленный стратег Диофант на штурм Пантикапея ранним весенним утром. А перед тем покорил он Феодосию. Немногие из воинов Савмака спаслись в той сече, ибо ждали они основной удар с моря, откуда пришли корабли понтийцев, а коварный Диофант в порту высадил лишь небольшой десант. Десант тот оттеснили опять в море и порубили, но тут с тыла, с суши обрушились на восставших страшные силы, и не выдержали городские укрепления, а расправа была ужасной.

И видел Савмак, что Диофант теперь будет брать Пантикапей, и ничего изменить уже был не в силах. И оставалось ему лишь принять бой, последний и решающий. Зная уже, как пала Феодосия, он отряды свои лучшие расставил не со стороны моря, а укрепил защиту города с трех сторон суши, а в порту оставил лишь незначительный дозор. Но полководец Митридатов и на сей раз перехитрил противника, ибо воевал он на своем веку премного и удачно и был в военном ремесле человеком искушенным, а среди людей Савмака такие находились, что и оружие раньше в руках не держали.

А Пантикапей был захвачен так: сначала Диофант направил в бухту два своих самых маленьких корабля с десантом, а остальные суда с отборными войсками Понта и вооруженными гражданами Херсонеса находилась далеко на рейде, за мысом, и береговая охрана их не заметила. Первый десант был разбит, и подумал тогда Савмак, что затеял Диофант повторить то, что учинил в Феодосии, и еще пуще укрепил оборону с суши, полагая, что главная атака будет оттуда. А воины Диофанта вдоль городских бастионов распалили огромные костры и за дымом не было видно, сколько там собрано войска. Да еще военные машины метали за укрепления горящие снаряды и весь город занялся пожарами. А потом отдельные отряды эллинов ввязались с бунтарями в схватку, но скорее для виду, чтобы, отвлекая на себя их основные силы, все смешалось и возник переполох, в котором трудно было что-либо разобрать.

И тогда Диофант, улучив момент, двинул корабли с главным войском на решающий приступ, и к этому ни Савмак, ни обороняющиеся готовы не были. И порт был захвачен быстро, а потом бои продолжались на улицах пылающего города. Велико было упорство восставших, но силы их были недостаточны и не столь умелы, чтоб сдержать натиск Диофанта. Горы трупов усеяли улицы, площади и скверы, и кровь текла сплошным потоком, заливая все вокруг, и стало ясно, что Савмаку не устоять и тогда многие воины его дрогнули, побросав оружие, упали на колени и стали умолять вождя сдаться на милость врага. И женщины, видя гибель их мужей и сыновей, тоже падали на колени, проклиная Савмака и взывая о пощаде. А сам Савмак с горсткой лихих и отчаянных рубак был окружен, но и не думал сдаваться, продолжая биться насмерть, и плечом к плечу с ним сражались сыновья Румейдора и Зеттара. Но кто-то из врагов незаметно бросил обширную сеть и накрыл смельчаков вместе с вождем, и они не смогли выпутаться и были все пленены.

И был связанный Савмак доставлен на допрос Диофанту. Оглядев его с ног до головы, грозный полководец спросил:

— Как посмел ты, раб, сын рабыни, лишить жизни царя своего законного, а себя провозгласить оным преемником?

— Не царь он был — тиран и мучитель, — глухо ответил Савмак, облизывая запекшуюся на губах кровь, — и к тому же ума недалекого. Такой правитель для простого народа не благо, а нищета и горе.

— А ты, варвар, возомнил, что ты достойней Перисада и прикончил его, чтобы править самому по своему разумению?

— Да, я убил его, но не для того, чтобы занять трон — царем меня выбрал…

— У рабов не может быть царя, — раздраженно перебил его Диофант. — У них бывает только хозяин. Хозяин над ними.

— Ты ошибаешься, Диофант, я стал царем свободного народа, — гордо сказал Савмак.

— Каждому свойственно иметь свои заблуждения, а уж рабу и подавно, — язвительно обронил Диофант. — Но хватит об этом. Теперь я хочу спросить тебя о главном: где казна Боспора, куда она подевалась?

— Не знаю, — равнодушно ответил Савмак после долгого молчания и, не отводя прямого взгляда от полководца, добавил: — Я не знаю, и не знает никто.

— Достойна ли такая наглая ложь того, кто величал себя царем? Не будь наивным, Савмак, еще не родился на земле тот простак, который бы тебе поверил. Нет, я не стану тебя пытать и нарезать ремни с твоей кожи. Я воин, а не экзекутор. Я свое дело сделал, а о том, где спрятана казна, ты скажешь в другом месте, Там, где умеют развязывать языки лучше меня…

И отправил он Савмака в Понт к Митридату на одном корабле с красивыми женщинами-пленницами.

И сложились у них разные судьбы: Диофанта ждали триумф и всяческие почести от царя Митридата Эвпатора и вольного города Херсонеса, Савмака же — холодный тюремный подвал в Синопе.

XVI

Автобуса долго не было и Джексон, заметно нервничая, то и дело поглядывал на часы. Никогда он еще так не торопился на курган, в лагерь, и никогда так остро не ощущал ценность каждой потерянной в ожидании минуты.

— А ты закури, — видя жуткое нетерпение шефа, посоветовал Боб. — По себе знаю: бывало ждешь, ждешь транспорт, хоть умри — не идет, достанешь сигарету, только затяжку сделаешь, смотришь — ползет сволота…

Джексон внял совету компаньона, вынул пачку, но потом передумал и убрал обратно.

— Знаешь, Боб, жизнь все-таки штука загадочная, в ней столько явлений необъяснимых с точки зрения нормальной логики. Вот, скажем, у меня бывают дни, встанешь с утра и весь день как бы в одну масть идет, все вяжется, все получается без натуги, само собой, а другой день упираешься, мечешься, как заводной, и сплошь непруха, результатов — нуль…

— Эт-точно, — поддакнул Боб. — О, автобус! Мироныч, едем!

Мироныч отлип от газетного киоска, где он что-то покупал, и вслед за приятелями заскочил в заднюю дверь.

— Чем отоварился? — поинтересовался у него Джексон.

— Да, две газетенки, книжицу…

Джексон взял у него покупку. Газеты были областные, книжка тоже на местную тему, она называлась «Исторические места и достопримечательности Крыма».

— На кой бес тебе это сдалось?

— Мы уж почти месяц в Крыму, а ничего не видели, — помявшись, ответил Мироныч, — так хоть почитаю, просвещусь.

— Ну почитай, почитай, — с ухмылкой произнес Джексон и добавил: — Твоя жажда к познанию меня просто растрогала, вот найдем то, что ищем, со своей доли найму тебе персональный автобус, посмотришь все, что вздумается, от Евпатории до Керчи.

На следующей остановке вышло много пассажиров, и старатели уселись на задние сиденья. Мироныч стал с интересом листать книжицу, Боб с Джексоном, думая каждый о своем, какое-то время ехали молча.

— Послушай, Жень, — прервал молчание Боб, — если я тебя правильно понял, наши ямы нужно углубить сантиметров на тридцать-сорок?

— Ну, максимум на полметра…

— Это не так существенно, но ям-то больше тридцати, все углублять — уйдет неделя.

— Над этим я думал, — медленно выговорил Джексон. — Представь себя на месте тех, кто прятал клад: времени в обрез, только темная часть суток, а еще надо подумать о спасении собственной шкуры, ведь с кладом расставались наверняка только в самый последний момент, когда исход сражений уже не вызывал сомнений и у восставших умерла всякая надежда на перелом… Ну, был у них час-полтора, а сколько можно накопать за этот мизер в таком грунте?

— Полметра, не больше.

— То-то же, — удовлетворенно подтвердил Джексон. — Но это не очень-то надежно, и тогда клад сверху накрывают камешком, посолидней, и лишь потом забрасывают землей. Камней вокруг полно…

— Постой, постой, — перебил его Боб. — Значит, ты хочешь сказать, что в первую очередь надо углублять те ямы, где мы упирались в камень?

— А что, таких ям было много? — слегка удивился Джексон.

— В трех местах мы натыкались на камни как раз на той глубине, до которой ты велел рыть.

В глазах Джексона вспыхнула искорка:

— Ну вот и разгадка! Только роль холста в каморке папы Карло здесь принадлежит обыкновенной каменюге. Значит, один день каторжного труда и подайте мне защитные очки — я слепну от блеска богатства…

Боб внимательно посмотрел на руководителя экспедиции:

— Ты действительно веришь в успех, веришь, что все так и будет?

— А что мне еще остается? — ответил тот вполне серьезно. — Знаешь, соседский мальчишка, ему три годика, часто по утрам на кухне мне говорит: «Дядь Женя, что мне делать: я был маленький и стал маленький». Ему почему-то кажется, что за одну ночь он должен непременно вырасти. Так не бывает. Но и всю жизнь маленьким оставаться нельзя, надо когда-то становиться большим, а с учетом того, что не боги горшки обжигают, неплохо обучиться еще и гончарному искусству. И последнее, надо жить, постоянно задавая себе вопрос: «А почему не я?», и тебе многое станет по плечу.

На нужной остановке они вышли и Джексон, увлекая за собой команду, без промедления энергично двинулся по дорожке, ведущей в сторону кургана.

— Не отставать! — подгонял он друзей. — Вечером будем держать судьбу за талию, а может, и за вымя…

В лагере было тихо. Судя по вьетнамкам, проветривающимся на газете перед палаткой, Аркаша еще дрых. Едва отдышавшись, Джексон оглядел обстановку, закурил:

— Что-то мне все здесь не нравится. Не пойму в чем дело, но я вдруг почувствовал себя, как голый на корриде.

— Да вроде все как было, — пожал плечами Мироныч.

— Нет, мальчики, не то, что-то не то, — подозрительно понизив голос, произнес Джексон и не сильно пнул ногой в полог палатки. — Сокол ты наш сторожевой, ну-ка, очнись и выползай.

Палатка охнула, зашевелилась, и из нее показалась взъерошенная голова Аркаши. Ничего еще не соображая, спросонья он испуганно вытаращился на пришедших.

— Какие выразительные глаза, — с издевкой сказал Джексон, — ну, как у умной собаки, которая что-то хочет сказать и не может. Послушай Аркаша, ты случайно срать не хочешь?

— Отцепитесь от меня! — вскинулся вдруг Аркаша, когда до него дошел весь смысл услышанного. — Хоре за фраера меня держать, гробокопатели несчастные, видал я вас на болту!

— У-у, как мы заговорили, — Джексон даже посерел лицом. — У пролетария советского сервиса вновь проснулось классовое сознание? Или ты тут без нас кладик отрыл и приобрел курган в личную собственность?

— Ничего я не отрыл, и оставьте меня в покое. Я спать хочу!

И он снова скрылся в палатку, как улитка в раковину.

— Ладно, ребята, за дело, — сказав Джексон бросив окурок. — Беритесь вдвоем за первую яму, если что, я подключусь. А с этим засранцем разберемся после.

Боб и Мироныч быстро разделись до плавок и уже через несколько минут стали копаться в яме. Джексон же решил подняться на самую вершину кургана и осмотреть окрестности — непонятное, незнакомое чувство беспокойства никак не оставляло его, а, скорее наоборот, усиливалось.

Время в этот день неслось стремительно. До обеда удалось расковырять только одну яму. Пообедав и немного отдохнув, совместными усилиями взялись за вторую. Джексон тоже трудился, наравне с компаньонами, но это ничего не изменило — там ничего не было.

— Ладно, черт с ней, этой, — сказал он, когда они уселись на очередной перекур. — Осталась последняя, третья, наши шансы растут…

— А настроение падает, — устало вздохнул Мироныч, многозначительно глядя в сторону Аркашиной палатки.

— Я понимаю, понимаю… — хмуро вымолвил Джексон. Он и в самом деле уже отчетливо понимал, что все его аргументы окончательно исчерпаны и сегодняшний день становится лебединой песней в его археологической эпопее.

Он поднялся, отряхнулся. Поднялись и оба компаньона.

— Все, гвардейцы, остался последний бой, тот, который трудный самый, и нашу эпохальную битву за драгметаллы можно будет считать завершенной. — Джексон по-отечески обнял их за плечи и слегка подтолкнул к последней, намеченной к углублению яме. — Ну, вперед, с богом…

Приятели пошли копать, Джексон же остался на месте, все пристальней всматриваясь в одну и ту же точку у подножия кургана. То, что он заметил там, его крайне заинтересовало и взволновало, даже подошедший к нему Аркаша не мог оторвать его внимания.

— Джексон, у меня к тебе разговор, — пытаясь придать решительность голосу, начал было Аркаша.

— Подожди! — резко оборвал его шеф экспедиции.

От этого окрика, в котором было море злобы, неприязни и нервного напряжения, обладатель баула вздрогнул, как от удара хлыстом. Так и замерев с полуоткрытым ртом, он, следя за взглядом Джексона, попытался распознать объект его интереса.

— Что топчешься, как в штаны наложил, — бросил Джексон, — хочешь что-то сказать — говори.

— Я… я…

У Аркаши вдруг перехватило горло, он как будто лишился дара речи. Джексон чутко уловил перемену в его настроении.

— Что ж ты заткнулся, кирпич проглотил?

— Я… это… домой хочу, — жалобно прогундосил Аркаша. — Я, кажется, заболел. Мне надо на автобус. Я в Ялту… в Ялту…

Он собирался сказать Джексону совсем другое, но наконец поняв, что того так заинтриговало в придорожных кустах, вмиг передумал. Бедняге стало нехорошо, он окончательно растерялся.

— В Ялту, говоришь, — зло процедил Джексон. — Скатертью дорога, вон и карета подана, извольте. Я думал тот «Мерседес» там случайно пристрял, теперь вижу — не случайно. И ребята там крутятся не зря: что-то их привлекает на нашем кургане, или кто-то. Вон, видишь, на нас в бинокль пялятся, стеклышко блестит, не подскажешь, с какой стати?

— Где, что, какие ребята? — заикаясь, залопотал Аркаша, пытаясь унять дрожь в коленях.

Джексон грубо схватил Аркашу за руку и притянул к себе:

— Ослеп с перепугу? Туда, гнида, смотри: вон «мерсик», налево, в кустах.

— Ну, увидел, и что? — из последних сил пытался сохранить присутствие духа Аркаша.

— А то, что пасут нас, спецом пасут, уже который час. Ты что, натворил, гаденыш, признавайся!

Ничего не ответив, Аркаша стоял, виновато понурив голову.

— А я все считаю, высчитываю, где ж я прокололся, — распалялся Джексон. — Ныряй в свою палатку, поговорим.

Аркаша послушно выполнил команду, Джексон последовал за ним.

— Ну, выкладывай, по твою душу тут торчат? Что все это значит? А может, это извращенцы и они ждут, когда ты помочишься, не отходя от палатки?

— Откуда я знаю, — заскулил Аркаша, прижимаясь в угол палатки поближе к своему драгоценному тайнику.

— Вижу, знаешь, колись, удавлю, падла.

И Джексон двумя пальцами больно схватил свою жертву за горло.

— Не бей только. Все расскажу.

Аркаше удалось высвободиться и он, ни секунды не мешкая, выволок баул из укрытия и раскрыл молнию.

— Вот, Женя, смотри, побожиться могу — не украл, с неба упало. Давай поделим и никаких кладов не надо…

— С неба упало, говоришь, а ну, поподробней…

Торопясь и сбиваясь, Аркаша поведал о своей находке в порту.

— Так-так, значит, тут господа за своим скарбом пожаловали, — вслух размышлял Джексон, дослушав до конца и что-то прикидывая в уме. — Скверная история, препоганенькая.

— Может, выкрутимся, помоги, — взмолился Аркаша, глядя в глаза Джексона взглядом побитой собаки.

— Помочь? — переспросил тот, почесывая правый кулак. — Я ж тебе запрещал отлучаться, даже на миг. Ты всегда любил слизать сливки с чужого дерьма. А ведь теперь, кроме часов, им еще нужен и ты, козлина — часики это не только имущество, это вещественное доказательство контрабанды в крупных размерах, а ты единственный свидетель. Что ж, может, попробовать договориться с ребятами и отдать все, что им нужно…

— Джексон, друг, только не сдавай меня этим… убьют ведь, — отчаянно взвыл похититель баула и заползал на четвереньках вокруг шефа. — Что я наделал… я не хотел… боже, прости…

Но отпущения грехов не последовало, а увесистая оплеуха опрокинула кающегося навзничь.

— Затрясся, жить захотелось? А наши шкуры ты во сколько оценил? Любимец женщин, нарцисс говенный, всех под нож поставил из-за своей тупой жадности. Или под пулю… Вот что: забирай свой сраный чемодан и вон отсюда, куда хочешь. Свободен — пять минут на сборы — иначе спущу с горки!

— Не хочу! — затрясся до пят Аркаша и закричал, как резаный: — Я не могу! Я боюсь!..

Неожиданно в палатку просунулась голова Мироныча:

— О, тут разбираловка, пардон.

— Что надо? — стараясь сохранить спокойствие, спросил Джексон.

— Поговорить.

По виду Мироныча Джексон понял, что у того что-то серьезное. Он не мешкая вылез из палатки:

— Что, нашли что-то?

— Нет, немного застопорились, но камень вот-вот подымем. Там известняк, мягкий, крошится. Но все напрасно, там ничего не будет и вообще здесь ничего нет.

— Откуда такая уверенность? — насмешливо осведомился Джексон.

— Отсюда.

И Мироныч протянул ему купленную в газетном киоске книжонку об исторических местах Крыма. Джексон механически взял книгу и тупо уставился на обложку.

— Не морочь голову, в чем дело?

— Ты ошибся, Джексон. Тут написано, что восстание Савмака было не в Херсонесе, а в Пантикапее, а это Керчь. А все остальное примерно так, как ты рассказывал. Прочти там, где закладка.

Джексон раскрыл книгу и стал лихорадочно пробегать страницы. Уже через пару минут его взор потух, в глазах отразилась страшная тоска и скорбь, и он напоминал человека, который только что похоронил кого-то из близких людей.

— Ты ошибся в самом главном, — снова повторил Мироныч, — да, Херсонес имел некоторое отношение к тем событиям, но не более. — Увы, Мироныч был прав. Джексон и сам уже все понял, не мог понять лишь одного: как он умудрился допустить такую грубейшую оплошность. Черт побери, он обязательно потом во всем разберется, но это уже не будет иметь никакого значения. Все кончено, игра проиграна, его козыри биты, и надо найти силы стойко перенести очередной удар судьбы. Ничего, его не так легко выбить из седла, но первым делом нужно как-то выпутаться из переделки, в которую они влипли из-за идиота Аркаши…

— На-шо-о-ол!!! На-шо-о-ол!!! Бляха-муха, на-шо-о-ол!!!

Дикий, почти нечеловеческий крик, казалось, потряс все окрестности. Все обернулись, через мгновение из ямы показался перемазанный Боб, держа в вытянутых, руках приличных размеров металлический кувшин. Горло кувшина кверху сужалось, но не настолько, чтобы нельзя было разглядеть, что он доверху набит бледно-желтоватыми монетами. Предзакатное солнце отражалось в них и рассыпало на искателей свои веселые лучики. Удачливый копатель с визгом пустился в неистовый пляс. Джексон хотел что-то крикнуть, но от волнения не смог издать и звука. Он в три прыжка подскочил к Бобу, за ним Мироныч и Аркаша. Все зачарованно уставились на находку не в силах оторвать взгляд.

— Мироныч, если я и ошибся, то что же мы нашли в указанном мной месте? — наконец спросил Джексон.

— Сдай свою книгу в макулатуру, — с ехидцей посоветовал Аркаша.

— Сгинь, у..ище! — оборвал его Джексон и, нагнувшись, приподнял сосуд с земли. — А канистра, кажись, из серебра, все хозяйство пуд потянет.

Он слегка потряс кувшин, осторожно наклонил его, и ручеек монет шуршащим перезвоном полился к ногам стоящих.

— Это золото? — спросил Мироныч.

— Утверждать не берусь, — сказал Джексон, рассмотрев несколько монет на ладони. — Возможно, электра — сплав золота с серебром где-то пополам, в Греции встречался в естественном виде. Монетки, по всему видать, древнегреческие. Короче, если здесь шесть долей золота из десяти, то это — можно считать золото.

Руководитель раскопок снова взялся за кувшин и опять наземь посыпались так ласкающие взор кружочки металла, а когда ручеек иссяк, сверху на горку монет упал какой-то предмет. Это был прозрачно-розовый шлифованный камень размером с лесной орех, обрамленный в ажурную золотую оправу со сломанными дужками для цепи.

— Какой кулон сломали, — зачарованно протянул Боб.

— Ничего себе кулон, это — диадема — символ царской власти, — сказал Джексон и, вздохнув добавил: — Эх, беда, беда, доля наша тяжкая.

Боб и Мироныч с недоумением уставились на шефа.

— Да, Боб, теперь совсем хреново: если б ты эту посудину отковырял хотя бы через часок…

— Почему? — вырвалось у Боба.

— Я б успел сдать кандидата в покойники, — Джексон кивнул на Аркашу, — заинтересованной стороне. А теперь о находке знаем не только мы. Мы здесь не одни, за нами внимательно следят очень крутые дяди. Вон там внизу за кустиками тусуются, выжидают, не очень то и прячутся.

И Джексон, продолжая наблюдать за обстановкой, вкратце поведал им о злоключении несостоявшегося бармена, закончив словами:

— Изначально их интересовали только часы и Аркаша, теперь ситуация в корне изменилась. Они наверняка увидели золото, а оно перетянет всех их побрякушки. Теперь им станет нужен и наш клад, а мы, как жалкое препятствие на пути к нему, не в счет.

— Так что теперь будет? — бледнея спросил Мироныч.

— Скажу правду: теперь и мы кандидаты в покойники. И дай бог нам протянуть до темноты, а там придется петь «Варяга» — за нашу жизнь никто и ломаного гроша не поставит. — Джексон взглянул на часы. — У нас в запасе примерно час, надеюсь, до заката они не двинутся.

— А потом? — Аркаша съежился как от удара хлыстом.

— А потом они начнут подъем со всех сторон и пристрелят нас, как куропаток, с последними лучами солнца. Могилки, кстати, готовы, — Джексон показал на ямы, — можете выбирать любую.

Услышав эти слова, близкий к обмороку Аркаша юркнул в свою палатку и принялся там скулить и причитать.

— Надеюсь, ты пошутил? — кусая губы, спросил Боб.

— Хотел бы я ошибиться…

— Шеф, надо что-то делать, не ждать же, когда нас порешат, как скотину, — сказал Боб.

— Что прикажете делать, — раздраженно отреагировал Джексон и снова посмотрел на часы. — Скоро восемь, минут через сорок они здесь появятся. Когда доберутся, у нас будет возможность покидать в них камни, так, от скуки, чтоб не сидеть сложа руки. Хотя… можно, конечно, послать Аркашу позвонить в милицию по ноль-два… позвонить… А что?..

Спасительная идея! Она была внезапной, как землетрясение в райский денек. Джексон пулей влетел в палатку и мигом расчехлил телефон. Торопливо набрал номер, который ему дал Верховцев; даже в минуты сильного волнения уникальная память его никогда не подводила. Пока шли гудки, он мысленно трижды успел прочитать «Отче наш» — трубку никто не брал. Тут же, забыв бога и выматерившись, он набрал ноль два. Мироныч и Боб сидели рядом и смотрели на него, как на икону, не дыша и не мигая. По ноль-два не было даже гудков.

— Неужели здец, — чуть слышно прошептал он и от отчаяния стиснул аппарат так, что, казалось, он будет смят, как пустая сигаретная пачка. Лоб его покрылся испариной, по скулам тек пот, на виске проступила синеватая жилка.

— Набери еще, — сказал Боб.

— А-а, глухо, — обреченно произнес Джексон, — набирай сам, ты у нас штатный везунчик.

И он стал называть цифры.

— Алло! Я слушаю… — раздалось в трубке так громко и отчетливо, как будто говоривший сидел в соседней палатке. Джексон аж подскочил — он узнал знакомый голос Верховцева. С возгласом: «Ну, Боб, клянусь мамой, будешь ты у меня купаться в ванне с шампанским», он схватил аппарат и закричал:

— Олег, это я, Джексон!

— Ну, узнал…

— Где тебя носит, звоню, звоню…

— Да вот только вернулся с ужина. Как ты там жив-здоров, как успехи?

— Об успехах чуть позже, а здоровья у меня осталось минут на сорок, не больше. А теперь слушай и не перебивай — есть у меня к твоему ужину пикантный закусон. Срочно, беги, кричи ментов, собирай сколько сможешь, десять, двадцать и жмите сюда…

Джексон сжато изложил суть дела, описал свое местонахождение и в заключение бросил:

— Здесь птички непростые, голову на отсечение, они твои клиенты, с контрабандой повязаны. Жми, родной, а то приедешь к трупам!

— Какие шутки, бегу!..

Джексон вытащил сигарету и закурил, руки его дрожали.

— Все, остается только ждать, — вымолвил он, глубоко затянувшись дымом, — лишь бы не поздно.

Они вылезли из палатки и уставились на дорогу — оттуда должно было прийти спасение. Минуты таяли, как воск на огне.

— Они пошли, — Боб показал рукой вниз.

— Да, — подтвердил Джексон, — штурм валун-горы начался.

Четыре фигурки шустро потянулись по тропке вверх, к лагерю, одна маячила у машины.

— Быстро идут, — заметил Мироныч с кислой миной.

— Очевидно, их не мучит похмель, — дал заключение Джексон. — Этак минут через двенадцать мы познакомимся, Аркаша, иди полюбоваться на приятелей, Они спешат к тебе с приветом рассказать, что солнце село.

Он крикнул в сторону палатки, но Аркаша был рядом, он, как по волшебству, вырос за спиной.

— Джексон, — выдавил он, пряча глаза, — знаешь, я попробую прорваться. Отдай им баул, там все цело, поторгуйся, может отвяжутся.

Все подумали, что сейчас разразится буря, но Джексон отреагировал спокойной усмешкой:

— Беги, ренегат. Крысы всегда бежали с корабля первыми. Только зря дергаешься, у них наверняка все прихвачено, не прошмыгнешь.

И словно в подтверждение его слов тут же вскричал Мироныч:

— А вон, наверху, где столбы, еще машина!

Все так и было — со стороны, противоположной направлению штурма, откуда-то взялась еще одна легковушка. Рядом с ней в наступающих сумерках можно было различить три фигуры. Люди стояли открыто, не маскируясь, и с удобной позиции наблюдали за происходящими событиями.

— Что и требовалось доказать, — сказал Джексон. — Контрнаблюдение. Классическая западня. Эта мафия поджарит нас живьем и сожрет без соли. Что ж застрял, Аркаша, руки в ноги и шустри, тебя встретят с теплыми объятиями.

Но Аркашин порыв бежать испарился, как эфир. Он словно прирос к месту.

— Ах, мусье, вы передумали, тогда берите боевую лопату и приготовьтесь к личной обороне. И вы, нахимовцы, разбирайте инструмент, будем сражаться. Одно обещаю точно — живыми мы не дадимся.

Мироныч и Боб продолжали стоять, не двигаясь, и переглядывались между собой, не зная, как понимать команды шефа, всерьез или в шутку. Судя по всему, они оба до конца не осознали трагизм своего положения, либо не хотели в это верить.

— Боб! Мироныч! — снова крикнул им Джексон. — Очнитесь! Хватайте ломы, лопаты, другого оружия у нас нет.

— Зато у них есть, — сказал Боб, показывая в сторону приближающейся четверки. — Вон видите, у одного в руке, кажись, пистолет.

Те, кто взбирался на курган, приблизились уже настолько, что их можно было уже хорошо разглядеть. Все рослые, крупные, в темных пиджаках. Трое держали руки в карманах, у четвертого в правой руке был предмет, похожий на пистолет. Подходившие слегка замедлили шаг, и все равно до развязки оставались считанные минуты.

Джексон, нервно покусывая потухший окурок, краем глаза следил за дорогой, откуда ожидалось спасение, и лихорадочно, как шахматист, угодивший в жестокий цейтнот, перебирал возможные варианты защиты от смертельной угрозы. Мозг его работал со скоростью первоклассного компьютера, но ничего толкового в голову не приходило, а надеяться на авось не позволял здравый смысл. «Эх, — думалось ему, — сейчас бы хотя бы один акаэмчик или еще что-нибудь посерьезней… Посерьезней…»

И вдруг шефа экспедиции осенило. Нет, то, что он придумал, конечно, проблемы не решало, и все же… Можно будет потянуть время, поторговаться, выиграть несколько драгоценных минут, а там, глядишь, и Верховцев поспеет. Олежик обязательно выручит, черт возьми, надо только продержаться!

— Господин бармен, есть шанс отличиться, — обратился к Аркаше Джексон с дерзкой веселостью в голосе. — Лопата отменяется, бери лом и прыгай вон в ту яму. И замри там, не дергайся, для пользы дела изобразишь Мальчиша-Кибальчиша, только подвиг его повторять ни к чему, а то медаль не на что будет вешать. Жди моей команды!

Растерявшийся Аркаша с недоумением выслушал этот приказ, ничего не понял, но в такой критический момент спорить не осмелился. Он сполз в указанную яму и выжидающе смотрел на Джексона.

А замысел того был гениально прост. «Ничего, — мысленно рассчитывал Джексон, — сразу они палить не будут, а я поблефую. В яме бомба, а у взрывателя объект их интереса — чуть что — и все на воздух! У нас другого выхода нет, а они пусть думают».

— Милиция! Милиция! Две машины! — истошный крик обычно сдержанного Мироныча потряс всю окрестность.

Через мгновение это увидели все: и те, кто был в лагере, и те, кто к нему поднимался. Два «Уазика» на жуткой скорости с включенными мигалками приближались к подножию кургана. Четверка штурмовиков остановилась в замешательстве и бросилась вниз к «Мерседесу», у которого метался пятый, видимо, шофер. Они что-то кричали ему, но тот, спасая шкуру, нырнул в машину и дал газ. Ему вслед понеслись проклятия четверки, которая очутилась на месте чуть позже, чем там остановилась милиция. Из «Уазиков» высыпали с десяток человек с автоматами наперевес и быстро повязали всех, сбежавших прямо в руки молодцев, которые, впрочем, были уже без оружия. Верховцев (Джексон узнал его) с тройкой автоматчиков бросился наверх.

— Все… спасены… жить будем, — Джексон бросил лопату и сел на камень.

Он опустил голову, обхватил ее руками, и уже ничего не видел и не слышал. В эту минуту ему хотелось отгородиться от всего мира плотной невидимой стеной…

…Спустя четыре часа Джексон и Верховцев вышли на крыльцо городского управления милиции. Джексон вытащил сигареты, и они закурили.

— Ну, и каков у нас расклад? — спросил командир закончившейся экспедиции, рассеянно глядя в звездное небо.

— Знаешь, Жень, твой Аркаша с часами явился для нас просто находкой. Наш шеф подпрыгнул до потолка, когда стало известно, что часы нашлись. А то ведь полный провал, клиентов вычислили, взяли, а вещдока нет. У тех шакалов заступники высокие были, мы их и так и сяк трясли, чувствуем, они и сами не знают, куда котлы подевались. В общем, паршивенько складывалось. Да, Аркашу нам придется задержать на какое-то время — главный свидетель.

— Бог с ним, с Аркашей, — прервал его Джексон, — что с нами, с нашими бабками?

— Тут сложнее, — Верховцев глубоко затянулся, выпустил струйку дыма. — Незаконный промысел и попытка сокрытия клада, хотя это еще надо доказать. Словом, могло бы и высветить от шести месяцев до трех лет с конфискацией находки. Но за часы вам все прощается, золото описывается и изымается, а здесь найдут статью, как все обстряпать. О двадцати пяти процентах, естественно, придется забыть. Поверь, я очень сожалею и сочувствую, но помочь тебе ничем не могу.

— О чем спич, старина, ты спас нам жизнь и это стоит любых денег.

— Может, ты и прав, — сдержанно улыбнулся Верховцев, — а пока мне велено вам сообщить, что вы свободны, как остров Куба. И мой совет: не убивайся сильно — мужчина и без золота остается мужчиной.

Джексон деланно засмеялся:

— А я, Олежик, и не переживаю, хотя горький осадок у меня есть. Но должен поправить тебя в одном: мужчина без денег не мужчина, а самец. А теперь прощай! Друзья, за мной!

— Куда? — в один голос спросили Боб и Мироныч, поджидавшие Джексона чуть поодаль.

— И вы еще спрашиваете? — совсем бодро воскликнул Джексон. — Конечно, в Пантикапей… Там для нас кое-что осталось.

— Надеюсь, ты шутишь? — удивленно спросил его Верховцев.

— Как сказать, — лукаво подмигнул Джексон, — в каждой шутке есть доля чего-то.

— И все же до встречи в Риге.

Верховцев протянул ему руку.

— До встречи!

Джексон ответил ему крепким пожатием и, сбежав по ступенькам, растворился со своими компаньонами в темноте улицы.

* * *

По крутым ступеням, слегка придерживаясь рукой за стену, Митридат спустился в подвал башни. После уличного зноя здесь было по-зимнему прохладно. Десяток факелов, развешанных по стенам, уютно потрескивая, освещали довольно просторную комнату, размером этак локтей сорок на тридцать. Понтийский правитель на минуту остановился, привыкая к полумраку после яркого дневного света; три телохранителя, сопровождавшие царя, как вкопанные замерли за его спиной. Освоившись в тусклой обстановке, Митридат оглядел помещение: у одной из стен стоял прикованный, а точнее, повис на цепях совершенно голый истерзанный человек. От другой стены отделилась тень: невысокий крупноголовый крепыш с кучерявой седой бородой упал ниц перед царем и застыл в вопросительном ожидании. Митридат переступил через него и прошел на середину комнаты, стражи последовали за ним. Из угла тут же было выдвинуто деревянное кресло с высокой спинкой и поставлено за спиной повелителя. Митридат сел.

— Встань, палач! — приказал он.

Тот немедленно вскочил и угодливо согнулся в нижайшем поклоне.

— Выведи его из царства Морфея.

Палач аккуратно протер виски невольника тряпицей, смоченной в остропахнущем уксусе. Тот глухо застонал, замотал головой и открыл глаза. Увидав, кто перед ним, он звеня цепями, с величайшим усилием поднялся и распрямился во весь рост. Какое-то время они смотрели друг другу в глаза, не отводя взгляда.

Митридат прервал молчание:

— Ты ничего не хочешь сказать мне, бешеный пес, укусивший своего хозяина?

Тот с трудом перевел дыхание и, едва ворочая языком, вымолвил:

— Я Савмак, царь свободных людей, хочу просить тебя, Митридата Эвпатора…

— Ты не царь, ты — порождение тьмы, сын подлой гиены и вонючего шакала, — в голосе Митридата слышался закипающий гнев. — И все же, о чем ты просишь?

Савмак открыл было рот, но смог издать только невнятный звук: сотрясаясь всем телом, он зашелся неудержимым надрывным кашлем. Наконец мучительный приступ оставил его.

— Послушай, Митридат, как только наступает ночь, твой палач начинает истязать меня, медленно убивает, но не дает умереть. Страшная боль акульими зубами рвет меня на части, но не может разорвать до конца. Я так страдаю, у меня уже нет сил, чтобы кричать, и слез, чтобы плакать. — В груди несчастного что-то заклокотало, и он с трудом заставил себя продолжить. — Утром палач уходит, оставляя меня с горящими ранами, а к вечеру, когда боль чуть затихает, он появляется опять… И так уже много дней, я потерял им счет… Я больше не могу… Не пощады жду, ибо знаю, что пощады не будет… Смерти прошу, как милости, ибо нельзя так мучить себе подобных, ведь всех нас родила женщина…

— Смерть зовешь? Не-е-т! — Митридат откинулся на кресле и злобно рассмеялся. — В этом подвале смерть приходит только в награду, ее еще надобно заслужить. Но я дарую тебе то, что ты просишь, как только ты откроешь мне, где находится казна Боспора. Говори же, а я немедленно пошлю верных слуг проверить твои слова, и если все подтвердится, так и быть я избавлю тебя от мук: ты сразу же получишь удар меча прямо в сердце.

Савмак покачал головой:

— Я не ведаю, где казна… ее зарывали… впрочем, я тебе уже все рассказывал…

— Эту сказку ты можешь рассказывать тюремным крысам. Палач, что ты приготовил на сегодня? Приступай!

Раб-палач крюком вытащил из какого-то закутка, где лежали орудия пыток: ножи, иглы, щипцы и прочие замысловатые предметы, железную клетку, в которой копошились несколько огромных серых крыс. Их длинные, противные хвосты свисали из ячеек клетки и тащились по полу. Палач установил клетку у правой ноги Савмака, ухватил сильными руками его ступню и с силой воткнул большой палец ноги в ячейку клетки. Послышался треск раздираемой человеческой плоти, скрежет зубов и почти одновременно жуткий, леденящий кровь крик заглушил все остальные звуки. Палач, чуть помедлив, ударом ноги отпихнул клетку в сторону. От пальца на ноге пленника почти ничего не осталось: из живой раны фонтаном хлестала кровь, белела обглоданная кость. Палач проворно обмотал это место тряпицей, смоченной в какое-то масло. Это был большой мастер своего дела — через пару минут кровь была остановлена. Савмак теперь уже беззвучно рыдал, и по его щекам катились обжигающие слезы.

Митридат довольно потер руки.

— А ты говорил, что твои слезы уже иссякли. Вот видишь, нашлись. И представь себе, сколько ты их еще прольешь, пока эти твари сожрут твою ногу по колено. Обещаю, скучно тебе не будет — этот палач знает много изысканных пыток. Очень много…

— Митридат, избавь меня от этого, молю! Я не знаю, где казна, я клянусь богами!..

— Ну что ж, — мрачно произнес Митридат, нахмурив брови. — Я уважаю твою стойкость и хочу заключить с тобой сделку. Возможно, я недооценил тебя, и твоя жизнь стоит спрятанной казны. Сделаем так: ты скажешь, где золото, а за это тебе выколют один глаз, вырвут язык, отрубят правую руку, разрежут сухожилие на голени левой ноги, посадят на корабль и отвезут в Александрию, где ты сможешь жить, лазя по помойкам и прося милостыню. Уверяю, никто не узнает, что ты остался жив.

— И все же я не знаю, где казна, поверь…

— Неблагодарная собака! — сверкнул глазами вконец рассвирепевший царь Понта. — Палач!..

Седобородый кудесник подземелья бухнулся перед ним на колени, взирая на него преданно и со страхом.

— Откуда ты родом? — Митридат больно схватил его пятерней за волосы.

— Из Армении, мой господин, из Тигранакерта.

— Ты хочешь свободным вернуться на родину?

— Я не смею об этом и мечтать.

— Так вот, — продолжил Митридат, разжимая пальцы. — Как только он скажет, где золото, ты — свободный человек. Приступай!

В ответ палач обхватил ноги Митридата и принялся осыпать поцелуями его сандалии.

— Ну же, не мешкай, — царь брезгливо пнул в лицо растроганного нежданно свалившимся счастьем раба.

Тот проворно вскочил с пола и снова потащил к Савмаку клетку с прожорливыми крысами. И вдруг в подвале пыток раздался гомерический смех, он так резко вспорол зловещую тишину, что все, как один, от неожиданности вздрогнули.

— Ты — насильник своей матери, — закончив смеяться, бросил Савмак в лицо своему мучителю. — Наивный глупец, тебе никогда не быть свободным!

Лицо палача исказила гримаса негодования, он вплотную приблизился к строптивому узнику и, сверля его взглядом, процедил:

— Клянусь вершиной Арарата, я заставлю тебя быть ласковым. Ты скажешь все!

Савмак снова засмеялся и на этот раз еще громче, голые стены подвала отражали звук, умножали его и делали подобным гулу мощного камнепада. Митридат даже схватился за уши.

— Палач! Останови безумца! Он потерял рассудок…

Тот потянулся к Савмаку, но Савмак, резко прекратив смех, голосом, полным уверенного спокойствия, произнес:

— Палач?! Какой же ты палач, ты — потрошитель дохлых кур и на большее ты не годишься. А заставить быть ласковым ты можешь только своего ишака, ты ведь сам сын осла.

И он плюнул в лицо армянина. Еще через миг страшный удар железного крюка, который в неописуемой ярости нанес палач, пополам раскроил череп Савмака. Тот дернулся в последней конвульсии, зазвенели цепи и все затихло. Выражение блаженства застыло на изможденном бесчисленными муками лице. Митридат вскочил с кресла. Бледный, как мел, палач выронил крюк и упал к ногам грозного царя.

— Он обманул тебя, — Митридат подал рукой знак одному из стражников. — Палач, ты и впрямь безнадежно глуп, придется поискать другого.

— Пощади, пощади, господин! Я…

Но он не успел договорить: стражник нанес короткий умелый удар мечом, и голова несчастного раскололась с треском зрелого арбуза.

Митридат Эвпатор поправил одежды и направился к выходу. Уже поднимаясь по лестнице, он остановился и, повернувшись, жестко бросил напоследок:

— Выпустите крыс. Пусть сожрут обоих!

Один из воинов мечом поддел задвижку и раскрыл дверцу клетки. Серые бестии, шевеля усами, стали осторожно высовывать наружу свои безобразные морды и дробно щелкать белыми остренькими зубками. Потом, почуяв, что им ничего не угрожает, они дружно высыпали на волю. Им еще предстоял роскошный пир, но этого уже никто не видел.

XVII

— …И все-таки объясни мне толком: почему ты решил поиск казны устроить в Херсонесе? — спросил Верховцев. — Ведь восстание на Боспоре, в общем-то, Херсонеса не коснулось.

В комнате Джексона было жутко накурено. Уже давно стемнело. За окном который час моросил зарядивший с утра мелкий нудный дождик. Постылая осень то и дело царапала стекло ветками облетевшего клена. Коньяк был допит, и Джексон заваривал любимый крутой чаек. Он обожал такой чаек на грани чифира. Его ответ последовал не сразу:

— Знаешь, Олег, спроси что-нибудь полегче. Какая-то необъяснимая, нелепая ошибка! Я облажался, как жюль-верновский Паганель. Помнишь, что он наделал? Он отправил корабль, искавший капитана Гранта, совсем в другую часть света. Умнейший мужик, но рассеянный, зациклился… Вот так и я зациклился. И на чем: на той фразе исторического труда, что Диофант, полководец Митридата, когда вспыхнуло восстание, смылся на последнем Херсонесском корабле. Я почему-то понял это буквально и исходил из того, что восстание произошло в Херсонесе. Подробности восстания толком выяснить не удалось, а из той скудной информации, что я располагал, предвзято извлек лишь факт пленения Савмака. И сразу задал себе вопрос: почему Савмака оставили в живых, а не казнили на месте и почему его повезли на другой берег моря в Понт. И тут меня осенила догадка, что все дело в казне, в казне Боспора, которую наверняка захватили восставшие. Как говорится: жизнь или кошелек? И тут сохранили жизнь, чтоб вытряхнуть кошелек, понимаешь? И по моим расчетам, не вытряхнули, по крайней мере, нигде об этом не упоминалось. А раз казну до сих пор не нашли, за это дело решил взяться я. Ну, а поиск я строил, конечно, исходя из своих субъективных соображений.

— И нашел ценнейший клад, — закончил за него Верховцев.

— Все так, но теперь мне не дает покоя другой вопрос: на чьи же сокровища напоролись мы и кому принадлежала диа… — Джексон осекся на полуслове. — Ведь и козе понятно, что это не казна Боспора.

— Да ладно, замнем, может быть, когда-нибудь история и приоткроет эту тайну. Одно могу сказать, что спецы затрудняются дать стоимостную оценку клада. Там обнаружены монеты, которых нет ни в одном каталоге мира.

— Да, Олег, все забываю тебя спросить: а тех троих, что были с другой стороны кургана, ваши ребята повязали?

— Которых троих? — пытаясь сосредоточиться, наморщил лоб Верховцев.

— Ну вспомни, те, что на «Ниве» отрезали нам отступление. Я ж тебе их сразу тогда показал…

— А-а, эти, — протянул Верховцев и тихо рассмеялся. — Нет, их мы брать не стали.

— Почему?

— Так то же киношники были. Ваши страсти-мордасти их тогда не колыхали, они натуру для съемок приезжали выбирать. Что-то снимать будут, кажется, детектив.

— Такого детектива, что был в тот раз на кургане, им уже никогда не снять, — с сожалением заметил Джексон, разливая ароматный напиток по чашкам.

— Пожалуй, — согласился Верховцев. — Жаль, конечно, что с кладом так получилось, хотя с другой стороны, все могло кончиться и печальней. Ладно, хоть без жертв обошлось.

— Зато колбаса была такая вкуснющая! — загадочно произнес Джексон и поцокал языком.

— Какая колбаса? — удивленно захлопал ресницами Верховцев.

— А ты не знаешь эту латышскую сказку? — спросил Джексон. — Ну, послушай. На одном отдаленном хуторе жили себе старик со старухой. Однажды в ненастную дождливую ночь кто-то постучался в их дверь. Открыли. На пороге стоит молодая девушка, промокла вся. Она и говорит: «Я заблудилась в лесу, пустите меня, добрые хозяева, переночевать да обогреться». Старики пожалели бедняжку, приютили, обогрели, накормили и положили спать. Наутро девушка собралась в дорогу. Поклонилась она им в пояс и молвит: «Спасибо вам за кров и хлеб. Я — Лайма, фея, приносящая счастье. Я хочу отблагодарить вас за вашу доброту и заботу: загадайте три самых заветных ваших желания, и они тут же исполнятся». Дед едва услышал такое и говорит: «Хочу, чтоб сейчас на сковороде жарилась моя любимая кровяная колбаса»! «Да будет так», — ответила Лайма, и в тот же миг на печи в огромной сковороде заскворчала вожделенная колбаса. Тут бабка смекнула, что к чему, да как вскинется: «Ах ты, старый дурень, загубил зазря одно желание. Нашел что просить, колбасу! Чтоб тебе эта колбаса к носу прилипла!» Что ж, сказано — сделано. «Да будет так», — молвила Лайма, и тут же колбаса приросла к дедову носу, да так намертво — не отдерешь! Зажурились тогда старики: как же деду с приросшей к носу колбасой жить — и неудобно, и на люди вовек не покажешься. Стали Лайму просить, чтобы она ту колбасу от носа отделила. И это было как раз третье желание. Лайма исполнила его и тут же исчезла, а старикам на память осталась лишь жареная колбаса. Они ее и оприходовали с большим аппетитом. Зато какой вкусной она оказалась, такой они никогда не едали.

Джексон сделал паузу и добавил:

— Вот, собственно, и вся сказка.

— Ну и что ты хотел этим сказать? — без особого энтузиазма спросил Верховцев.

Джексон молча вынул из ящика письменного стола какую-то деревянную шкатулку, положил перед Верховцевым и открыл крышку. На дне шкатулки, на красной бархотке лежала великолепная золотая диадема с чудесным камнем размером с лесной орех. Верховцев долго не мог оторвать взгляд от этого зрелища и наконец произнес:

— Я не спрашиваю, откуда эта находка, и могу только догадываться о ее истинной ценности. Не могу понять одного, как тебе удалось это…

Он замялся подбирая нужное слово.

— Не мучайся догадками, это просто сувенир. На память от Лаймы.

— А твои компаньоны, они остались ни с чем?

— Боб и Мироныч? Не беспокойся, Лайма их тоже не обделила; по полдюжины золотых перепало каждому. Конечно, по сравнению с диадемой это ничто, семечки, но для рядовых инженеров по нынешним временам все же, можно сказать, настоящее состояние.

— Итак, как я понимаю, ты не огорчен результатами своего вояжа? — поинтересовался Верховцев.

— Ничуть. Больше того, скажу, что дело это весьма перспективное и, возможно, что я еще вернусь к этой теме. Думаю, и мои компаньоны в стороне не будут. Они настоящие пахари, на них можно положиться.

— И где ты думаешь копать?

— А хотя бы в том же Херсонесе. — Джексон отхлебнул стынущий чай. — По самым точным данным он пролопачен только на одну треть. А что еще скрыто под землей, остается только гадать, но я абсолютно уверен: человек ищущий всегда что-нибудь да найдет. Сейчас темпы раскопок черепашьи, государству не до жиру, нет средств. И все держится на энтузиазме энтузиастов. А если дело поставить на научно-коммерческую основу, все пойдет по-другому. Проект у меня уже зреет. Сколько белых пятен истории можно будет заполнить, представляешь? Взять то же восстание Савмака, что мы о нем знаем? Сущие крохи! Уверен, что самое интересное в этом событии осталось пока за кадром.

В дверь сильно затарабанили. Джексон вскочил, как подброшенный невидимой пружиной:

— От сволочь! Опять у соседушки-придурка блажь в лоб получить.

Но тут дверь распахнулась; на пороге стояли пьяненькие Боб и Мироныч. Боб держал в руках две бутылки водки, Мироныч — палку копченой колбасы и прозрачный мешок с квашеной капустой.

— Шеф! С сегодняшнего дня мы свободны! — шумно провозгласил Боб. — Уволены по сокращению штатов. Бери нас в новый поход! Хоть в Каракумы, хоть на Таймыр!

— Мы созрели, — добавил Мироныч, выкладывая закусь на стол. — И вообще; все это чушь и блеф: можно сократить штат, но нельзя сократить человека! У меня как есть метр восемьдесят два, так и останется, если только я не лягу в прокрустово ложе. Но дудки, я в него никогда не сунусь!

— Мироныч, ты феноменально прав, — сказал Боб и похлопал друга по плечу. — Шеф, не томи, доставай стаканы!

— Ну, что ж, Олежик, бал продолжается, — Джексон отставил чай и полез за посудой. — Что я говорил, компаньоны рвутся в бой. Нет русской душе угомону…

Он разлил водку по стаканам и спросил:

— Ну, честная братия, за что пьем?

В ответ Боб и Мироныч подняли стаканы и, со звоном сдвинув их на середине стола, нестройными голосами затянули:

— Ты помнишь, как все начиналось,

Все было впервые и вновь.

Мы строили лодки, и лодки звались

«Вера», «Надежда», «Любовь»…


home | Казна Херсонесского кургана | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу