Book: Невероятные приключения Шарлотты Бронте



Невероятные приключения Шарлотты Бронте

Лора Джо Роулэнд

«Невероятные приключения Шарлотты Бронте»

Посвящается Джулиет Греймз, моему редактору. Спасибо, что рискнули и дали мне шанс.

Пролог

«Утром, не успела я встать с постели, как прибежала малышка Адель и сообщила, что в большой каштан, что рос в дальнем конце сада, ночью ударила молния и расколола его пополам».

Читатель, эта фраза — из написанного мною романа. Ею заканчивается сцена, в которой мистер Рочестер делает предложение Джейн Эйр, она его принимает, и над усадьбой Торнфилд разражается гроза. Сверкание молний символизирует предстоящий в жизни Джейн драматический поворот, расколотое дерево — вынужденную разлуку горячо любящих друг друга героев. Когда писала эту сцену, я и помыслить не могла, что пророчу собственное будущее.

Летом 1848 года «молния» поразила меня самое — я была ввергнута в приключение, подобного которому и представить себе не могла. Я оказалась причастна к событиям исключительной важности, превосходившим мое самое буйное воображение и теперь скрытых под покровом строжайшей секретности. Если я скажу, что мои тогдашние действия повлияли на судьбу государства, это — прошу меня простить — может показаться нескромным, но будет чистейшей правдой.

В разгар этих приключений я нашла мужчину своей мечты. Его зовут Джон Слейд, и он — шпион на службе британской короны. Мы полюбили друг друга той любовью, какую я ждала всю свою жизнь и уже было отчаялась познать. Но вскоре мы оказались разлучены. Мое сердце было жестоко разорвано надвое, как то несчастное каштановое дерево. Сходство обстоятельств моей жизни и жизни Джейн не укрылось от меня, равно как и тот факт, что граница между вымыслом и жизнью порой бывает сродни черте, проведенной на песке и стертой налетевшим ветром. Я горько скорбела об окончании приключения и утрате любви, и у меня не было предчувствия, что случившееся один раз может случиться снова.

Но в 1851 году новое приключение позвало меня. Обстоятельства были другими, однако между первым и вторым приключениями имелось и существенное сходство: в оба был вовлечен Джон Слейд. Первое привело меня к нему, затем отняло его у меня. Второе вернуло его обратно.

Минуло почти три года, множество происшествий, случившихся за это время, изменило мою жизнь. Но я никогда не забывала о 1848 годе и не переставала тосковать по счастью, которое ушло вместе с моим возлюбленным. И мне в голову не могло прийти, что далеко-далеко, в стране, куда он отправился, развивались события, стекавшиеся в опасный поток, которому предстояло подхватить и меня.

Я не присутствовала при этих событиях, но писательское воображение способно переносить автора в места, где самому ему не дано побывать. Это воображение замещает реальный опыт. Вымысел, основанный на фактах, создает подобие правды. Вот я и постараюсь теперь в меру своих возможностей реконструировать события, о которых упомянула.

* * *

Январь 1851 года. Москва стояла укутанная тяжелым снежным покровом. В свете луны и звезд, сверкавших на обсидианово-черном небе, искрились белизной крыши домов. Неподалеку от городских ворот мрачно темнела Бутырка — наводящая ужас тюрьма, построенная в восемнадцатом веке, в царствование Екатерины Великой. Ее башни с амбразурами покрылись инеем, снежное одеяло легло на гребни высоких каменных стен и всю огороженную ими территорию тюрьмы. Снег делал картину светлой, как день, однако лишенной красок, словно она была выполнена исключительно в черно-белых тонах.

Чугунные ворота открылись, и из них, ковыляя, вышли трое мужчин с повязками на глазах и связанными за спиной руками. На них были лишь брюки и рубашки — и никакой обуви. Подталкиваемые тремя конвоирами, вооруженными винтовками, они прихрамывали и спотыкались. Их лица и тела были покрыты глубокими резаными ранами и кровоподтеками. Мужчины дрожали от холода, между тем как конвоиры, перебрасываясь шутками, строили их перед стеной. Пар от дыхания мгновенно превращался в ледяные кристаллики. Мужчины дрожали так сильно, что едва удерживались на ногах, и были слишком слабы, чтобы протестовать, когда конвоиры взяли их на прицел, а потом безо всяких церемоний выстрелили.

Трое несчастных издали последний предсмертный крик, их тела дернулись, кровь — темная, почти черная — обрызгала стену и потекла на снег, окутываясь паром. Не успел стихнуть ружейный грохот, как три тела упали на землю. Жестокое правосудие свершилось.

Эхо выстрелов заглохло, не достигнув городских улиц, где по берегам замерзшей Москвы-реки горели костры. По льду под веселую музыку оркестра скользили конькобежцы. Над рекой возвышался Кремль. Башни, купола и шпили его дворцов и соборов возносились к небу. Большой Кремлевский дворец представлял собой великолепное белокаменное сооружение в византийском стиле, обильно украшенное позолотой. Ярусы арочных окон сияли, освещенные изнутри множеством свечей в хрустальных канделябрах. Из одного окна на конькобежцев взирал мужчина. Высокий, свидетельствовавший о недюжинном уме лоб венчал его чело, наружные уголки глаз были слегка опущены. Кончики усов закручивались кверху, но линия рта оставалась строгой, осанка гордой, и выражение лица было расчетливым и лишенным какой бы то ни было веселости.

Это был Николай Павлович, император России.[1]

Высокий потолок комнаты, в которой он стоял, изгибался куполом, начинаясь от резных колонн, инкрустированных золотом. Солдаты, придворные и слуги застыли в ожидании его приказов. Раздался стук шагов по мозаичному полу, и к царю подошел мужчина. Это был пруссак с типично германской лепкой лица: бесцветно-тусклые глаза полуприкрыты тяжело нависающими веками, кончик длинного носа едва не касался верхней губы жестокого чувственного рта. Коротко подстриженные седые волосы мерцали серебром. Взмахом руки император велел присутствующим удалиться, и те вмиг бесшумно исчезли.

Единственным, кто не последовал за ними, был мужчина, прятавшийся за колонной, откуда он мог слышать любое, даже произнесенное шепотом слово.

— Что вы имеете мне доложить? — спросил царь.

— Английские агенты расстреляны.

— Все?

— …Да, Ваше Величество.

Царь не заметил легкой заминки длиной всего лишь в один сердечный удар, случившейся перед тем, как пруссак произнес свой ответ. Императора Николая явно тяготили какие-то заботы.

— Англичане пришлют других, они решительно настроены расширять свое господство в мире за счет сокращения моего. В союз с Францией, Испанией и Португалией они вступили исключительно ради того, чтобы держать меня под контролем. Но только на политических маневрах они не остановятся. Не зря же они засылают своих агентов шпионить за моим двором, сеять смуту в народе и ослаблять мою империю изнутри. — В его глазах отражались сполохи костров, горевших вдоль реки. — То, что наша вражда выльется в войну, — лишь вопрос времени. Если бы только был способ гарантировать победу в ней России.

— Такой способ, вероятно, существует.

Царь обернулся к собеседнику:

— Вот как? — Он прищурился. Его двор кишел людьми, которые успокаивали его фальшивыми заверениями. — У вас есть новая идея?

— Есть. Она возникла в связи с донесением, которое я только что получил от наших агентов в Лондоне. — Пруссак изложил содержание донесения и объяснил, как можно использовать эту информацию в интересах России.

Прятавшийся за колонной соглядатай все слышал. Он понимал, что должен улизнуть прежде, чем его обнаружат, но медлил, охваченный ужасом. Подробности, содержавшиеся в донесении, были изложены коротко и схематично, но пруссак построил на них сценарий битвы, поле которой простиралось на восток до самого Китая, на западе охватывало всю Европу и перешагивало через Ла-Манш, суля многим странам кровавую бойню с невиданным еще в истории количеством жертв. Тем не менее у этого соглядатая были и более насущные, личные тревоги: его собственные дни могли оказаться сочтены.

* * *

Все это я узнала гораздо позже. К тому времени я уже была вовлечена в рискованную авантюру, и давать задний ход оказалось поздно. И к тому времени я уже усвоила урок.

Вопреки принятому мнению молния может дважды ударить в одно и то же место.

Читатель, я — тому доказательство.

И вот моя история.

Шарлотта Бронте, Гаворт, Англия, июнь 1852 г.

Глава первая

В юности я мечтала о приключениях и любовных романах, о путешествиях в увлекательные места, далекие от Гаворта — крохотной деревушки, где я прожила большую часть своей жизни. Мечтала о писательском успехе, о славе и популярности, о том, чтобы оставить свой след на земле. Для дочери йоркширского приходского священника то были дерзко честолюбивые мечты! И едва ли я сознавала, что, воплотись мои амбиции в жизнь, реальность будет очень мало походить на них. Столь же слабо сознавала я и то, что следует быть осторожней с мечтами, ибо они могут осуществиться.

Обо всем этом я размышляла вечером в четверг 29 мая 1851 года.

Под руку со своим издателем Джорджем Смитом я направлялась в лондонский танцевальный зал «Олмэк». Мы вошли в салон, где непринужденно болтающее собрание представителей светского общества уже расположилось на выстроенных рядами скамьях, обтянутых камчатной тканью. Свет, лившийся из газовых светильников, играл на шелковых платьях дам, на их высоких прическах, лилейно-белых плечах и сверкающих драгоценностях. Эта сцена, увиденная мною сквозь очки, ослепила мои близорукие глаза. Как всегда безнадежно лишенная уверенности в себе, я заколебалась.

— Смелее, моя дорогая Шарлотта, — сказал Джордж Смит. Высокий, моложавый, энергичный, с карими глазами и гладкими темными волосами, он был очень элегантен в официальном вечернем костюме. Проницательный столь же, сколь и красивый, он знал о моей робости. — Все умирают от желания познакомиться с вами.

— Вот это-то меня и пугает.

То был мой четвертый визит в Лондон, но страх появления на публике ничуть не уменьшился. Перед выходом из дома я так перенервничала, что у меня случился очередной приступ разлития желчи, и, все еще не оправившись от него, я испытывала слабость и тошноту.

Джордж Смит рассмеялся и похлопал меня по руке:

— Не бойтесь. Я вас в обиду не дам.

Четырьмя годами ранее я послала ему рукопись своего романа. Издательство «Смит, Элдер и Компания» опубликовало «Джейн Эйр», и книга стала знаменитым бестселлером. Сразу после нашего знакомства в 1848 году я недолгое время была без ума от Джорджа. Потом мы стали друзьями — очень близкими друзьями. Наши письма и разговоры были пронизаны флиртом. Но три года тому назад я и представить себе не могла и не поверила бы, скажи мне кто-нибудь, что если одному из нас предстоит серьезно полюбить другого, то это буду не я.

По мере того как мы двигались через зал, все лица оборачивались в мою сторону. Я чувствовала себя нелепой и немодной в своем черном шелковом платье. Даже теперь, будучи автором популярнейшего романа, я не избавилась от вечно преследовавшего меня страха перед тем, что скажут люди о моем внешнем виде. Когда дерзала представить себя знаменитой, я всегда видела себя превратившейся в красавицу. Ах, если бы все эти мечты могли осуществиться! Впрочем, хоть я и оставалась маленькой и бледной как всегда, вокруг меня неизменно поднимался взволнованный шепот. До публикации «Джейн Эйр» никто слыхом не слыхивал о Шарлотте Бронте. Теперь ее, казалось, знали все. Когда-то я могла пройти сквозь эту толпу, оставшись незамеченной, словно невидимка, но не теперь. Теперь я стала объектом любопытства и пересудов. Такого я никогда не ожидала.

Мать Джорджа, которая шла с другой стороны от меня, сказала:

— Мисс Бронте, если вы чувствуете себя неуютно, мы будем рады отправить вас домой.

Миссис Смит была дородной черноволосой дамой, все еще привлекательной, несмотря на возраст, и любила она меня не больше, чем я ее. Меня не мог обмануть ее заботливый тон, я знала, что ей очень хочется сплавить меня в их дом, где я остановилась, чтобы наслаждаться вечером вдвоем с сыном. Это было еще одним побочным эффектом славы, для меня совершенно неожиданным — у меня начали появляться враги.

Знакомя нас тремя годами раньше, Джордж не сказал матери, что я — автор «Джейн Эйр»; по причинам, вдаваться в которые я здесь не стану, роман был опубликован под псевдонимом Каррер Белл, и я хотела, чтобы мое настоящее имя сохранялось в тайне. Но когда тайна в конце концов все же открылась, миссис Смит пришла в ярость от того, что ее обманули. Невыносимым для нее было и то, что именно благодаря мне — с кем она всегда обращалась как с несчастным и унылым ничтожеством — издательство ее сына заработало немалое состояние. И она страшно боялась, что я имею на Джорджа виды матримониального свойства.

Миссис Смит не знала, что мое сердце принадлежит другому человеку, которого мне, быть может, больше никогда не суждено увидеть на этом свете.

— Благодарю вас, но я не хочу домой, — сказала я, маскируя свою неприязнь вежливостью. — Было бы непростительно упустить шанс послушать мистера Теккерея.

Знаменитый писатель Уильям Мейкпис Теккерей незадолго до того начал цикл лекций об английских юмористах восемнадцатого века; в литературном бомонде эти лекции производили фурор, они были из того ряда событий, на которых я некогда мечтала присутствовать.

— Смотрите, не затмите его успех, — игриво сказал Джордж.

— Я не смогла бы этого сделать даже при желании, — ответила я, ошеломленная подобным предположением.

В передней части зала, окруженный заискивающими дамами и господами, стоял автор знаменитой «Ярмарки тщеславия». Выше шести футов ростом, с пышной копной седых волос, он отнюдь не был хорош собой, и выражение лица у него было одновременно суровым и насмешливым. Его острый взгляд из-за сидевших на кончике носа очков остановился на мне, и он улыбнулся, я улыбнулась в ответ. Мне льстило числить его среди друзей, появившихся у меня после публикации «Джейн Эйр», и я была рада, что он заметил меня, хотя лукавый блеск, вспыхнувший в его глазах, должен был бы меня насторожить.

Оставив своих поклонников и подхватив под руку некую элегантную старушку со снежно-белыми волосами, он приблизился ко мне и громко сказал своей спутнице:

— Матушка, позвольте представить вам Джейн Эйр.

В зале наступила мертвая тишина. Все уставились на меня. Мистер Теккерей улыбался так, словно оказал мне большую любезность, отождествив меня с героиней моего романа и сделав центром всеобщего внимания. Но я почувствовала себя оскорбленной. Густо покраснев, я возжелала, чтобы пол разверзся у меня под ногами и я провалилась сквозь землю. Мистер Теккерей ждал моего ответа, но я была настолько подавлена и сердита на него, что не смогла ничего придумать.

Миссис Смит сказала:

— Пойдемте, мисс Бронте, — и увела меня к свободной скамье у стены. Я знала, что ей просто ненавистно какое бы то ни было оказываемое мне внимание, однако в тот момент была благодарна ей за то, что она оторвала меня от мистера Теккерея прежде, чем я успела сделать что-нибудь достойное сожаления. Пока они с Джорджем усаживались по обе стороны от меня, я слышала перешептывания среди собравшихся:

— Мисс Бронте посвятила второе издание «Джейн Эйр» мистеру Теккерею, не так ли?

— А вы знаете, что его жена безумна и ее пришлось поместить в дом умалишенных?

— Говорят, его жена послужила прототипом сумасшедшей из «Джейн Эйр».

— Да, и еще я слышала, что мисс Бронте когда-то служила гувернанткой в доме мистера Теккерея. Ничуть бы не удивилась, если бы узнала, что между ними существовала недозволенная связь. Вспомните: и Бекки Шарп, и Джейн Эйр были гувернантками, вышедшими замуж за своих нанимателей.

Кто бы мог подумать, что мой невинный знак восхищения вызовет такой скандал! Увы, я слишком поздно узнала о безумии жены мистера Теккерея, и многие читатели сочли мой роман автобиографическим, а нас с мистером Теккереем его героями, несмотря на то что это было заведомой ложью: хоть я действительно некоторое время работала гувернанткой, но в доме мистера Теккерея — никогда. Мы с ним вообще не были знакомы до опубликования моего романа. Мистер Теккерей отнесся к моему невольному промаху великодушно, и если его нынешняя выходка была единственным наказанием мне с его стороны, то я должна была бы лишь радоваться.

Перешептывания между тем продолжались.

— Похоже, мисс Бронте и ее издатель весьма близки между собой.

— Да, несмотря на то что она старше его. — Джордж Смит в свои двадцать девять был весьма завидным женихом, я же в свои тридцать пять — старой девой, чьи лучшие годы остались далеко позади. — Интересно, скоро ли мы услышим свадебные колокола?

Джордж улыбался, притворяясь, будто ничего не происходит. Зато его мать кипела от злости. К тому времени мне бы уже следовало привыкнуть, что я являюсь объектом сплетен, но я так и не смогла.



В конце концов аудитория расселась, в зале воцарилась тишина, и мистер Теккерей занял место за кафедрой. Говорил он просто и легко, и все, что он говорил, было убедительно и оживлялось юмором. Слушатели отвечали ему смехом и возгласами одобрения. Все это доставило бы мне большое удовольствие, не ощущай я на себе взглядов, не менее назойливых, чем нежелательные прикосновения. Но вечер еще только начинался, и худшее ждало меня впереди.

По окончании лекции присутствующие выстроились в две шеренги, образовав посередине проход, по которому, пожимая руки, принимая комплименты и обмениваясь язвительными шутками, следовал мистер Теккерей. Но когда он дошел до двери, собравшиеся не последовали за ним, а остались в зале.

— Они ждут вас, — тихо сообщил мне Джордж.

Съежившись между ним и его матерью, я двинулась сквозь строй. То был нескончаемый тоннель слишком близко придвинувшихся улыбчивых лиц, теплых влажных ладоней, пожимавших мне руку, и интеллигентных голосов, рассыпавшихся в восторгах. Я улыбалась, бормотала вежливые ответы и изо всех сил старалась не упасть в обморок от смущения. Когда мы перешли в другой зал, где были сервированы освежающие напитки, огромная толпа поклонников отрезала меня от Смитов и оттеснила в угол.

— Я просто обожаю «Джейн Эйр», — воскликнула герцогиня Сазерлендская. — Когда же выйдет ваша следующая книга?

— Боюсь, я не могу этого сказать, — сокрушенно призналась я.

Со времени публикации «Джейн Эйр» прошло почти четыре года, и шел второй год после появления моего второго романа, «Ширли», который не был встречен с таким же энтузиазмом, как первый. Поэтому надо мной нависала настоятельная потребность написать что-то новое, что могло бы стать вровень с «Джейн Эйр».

— По крайней мере скажите нам, о чем будет ваш новый роман, — выкрикнул кто-то.

Если бы я знала! Я никак не могла выбрать сюжет для своей следующей книги. Пока что мой издатель проявлял понимание и терпение, но я не могла рассчитывать, что он и читатели будут ждать вечно.

— Мне очень жаль, — только и могла я ответить.

Улизнув от этой толпы, я тут же попала в плен к другой, забросавшей меня теми же вопросами. Когда-то я готова была жизнь отдать за такой жадный интерес к моим книгам. Теперь мне хотелось спрятаться от него как можно дальше. Когда-то мне доставило бы удовольствие воображать, как, вернувшись домой, я буду описывать этот вечер тем, кого любила больше всех на свете. Теперь они покинули этот мир.

Первым, в сентябре 1848 года, от чахотки умер мой брат Бренуэлл, а вскоре после него, в декабре, — и моя сестра Эмилия, от той же болезни. Я молила Господа, чтобы Он пощадил мою младшую сестру Анну, но на следующий год и она заболела туберкулезом и скончалась в мае 1849-го.

В юности мы с моими родными поддерживали друг друга в наших творческих начинаниях, и я верила, что всех нас ждет блестящее будущее. Отчасти мои ожидания сбылись, когда Эмилия, Анна и я опубликовали свои романы. Однако ни «Грозовой перевал» Эмилии, ни «Агнесс Грей» и «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» Анны не получили признания критики и читателей. Мне и в голову никогда не могло прийти, что я окажусь единственной из нас троих, на чью долю выпадут слава и финансовый успех, и что дожить до этого доведется мне одной. Их смерть все еще мучает меня, и горе мое не утихает. Благодарение Богу, у меня еще есть отец, но другой человек, который тоже мог бы утишить мою боль, находится далеко.

Это, разумеется, Джон Слейд, шпион, в которого я влюбилась во время своих приключений 1848 года. Он попросил меня выйти за него замуж, но я отказалась, потому что ему предстояло отправиться с новым заданием в Россию, и мы не могли рассчитывать, что увидимся когда-нибудь снова. Я по-прежнему люблю его, несмотря на то что за все эти годы не получила от него ни единой весточки и не знаю, любит ли он еще меня — и даже жив ли он.

Как называть его, мысленно и в этом повествовании, — вопрос, требующий размышления. Говорить «мистер Слейд» было бы правильно, но, учитывая наши отношения, слишком официально. «Джон» — пожалуй, чересчур фамильярно, поскольку мы были знакомы недостаточно долго, чтобы перейти на имена. Поэтому, думая о нем, я склоняюсь к компромиссу и называю его «Слейдом». Но независимо от того, как я к нему обращаюсь, он всегда остается в моем сердце. Я горюю о нем остро и ежечасно.

Тоска по утраченным любимым людям накатывает на меня непредсказуемо, в самое неподходящее время. Вот и теперь, посреди этого веселого сборища, я почувствовала, что слезы застилают мне глаза. На ощупь пробираясь к выходу, я воткнулась в какого-то джентльмена.

— Мисс Бронте, — сказал он. — Позвольте вам помочь.

Его голос звучал успокаивающе, он подействовал на мои нервы так благотворно, что я, вместо того чтобы продолжить свой путь, подняла глаза и посмотрела на джентльмена. Это был мужчина не выше среднего роста и не слишком привлекательный. Седеющие волосы начинали редеть над его высоким лбом, а хмурый взгляд придавал ему вид менее легкомысленный, чем у остальных присутствовавших. Карие глаза смотрели с неподдельной заботой. Взяв с ближайшего стола бокал вина, он протянул его мне.

— Выпейте, — сказал он со спокойной уверенностью, которой трудно было противиться.

Я выпила, и настроение у меня немного улучшилось. Странным образом я почувствовала себя в большей безопасности, словно в присутствии этого мужчины окружавшая меня толпа не могла доставить мне неприятностей.

— Благодарю вас, мистер?..

— Доктор Джон Форбз, — представился он. — Мы с вами не встречались, но состояли в переписке. Вероятно, вы помните.

— Да, конечно. Я писала вам в связи с болезнью моей сестры. — Доктор Форбз был одним из лучших британских экспертов по туберкулезу, а также другом Джорджа Смита, который и предложил мне проконсультироваться с ним, когда заболела Анна. — Позвольте мне лично поблагодарить вас за столь быстрый ответ.

— Что вы, не за что. — Доктор Форбз еще больше нахмурился. — Мне было печально услышать, что ваша сестра не поправилась. Пожалуйста, примите мои соболезнования.

Я приняла их с сердечной благодарностью. Обычно, если кто-нибудь упоминал о моих сестрах, я моментально переводила разговор на другую тему, но от этого человека веяло таким надежным спокойствием, что я сохранила самообладание.

— Как поживаете? — спросил он. — Надеюсь, сочинительство является для вас большим утешением?

Я призналась, что не могу писать.

— Все не удается найти сюжет, который показался бы достаточно увлекательным, — сказала я и поинтересовалась его работой.

— Я уже давно лечу пациентов Бедлама, страдающих чахоткой, — сказал доктор Форбз.

Бедлам. При упоминании просторечного названия Вифлеемской королевской больницы меня охватила дрожь нездорового любопытства: эта лондонская психиатрическая клиника снискала себе печальную известность. Но мой интерес к душевным расстройствам не был исключительно праздным. Мне не понаслышке пришлось иметь с ними дело, и я принялась энергично расспрашивать доктора Форбза о его пациентах.

— Наряду с другими заболеваниями они страдают галлюцинациями, паранойей, разного рода маниями и слабоумием, — сказал он и описал несколько случаев.

Я узнала симптомы, проявлявшиеся у моего брата Бренуэлла и у кровавого злодея, с которым мне довелось столкнуться во время своих приключений в 1848 году.

— Что может привести к таким состояниям? — поинтересовалась я.

— Большинство специалистов считают, что они являются следствиями физических дефектов или душевных потрясений, — ответил доктор Форбз. — Но существует новая научная теория, согласно которой причины безумия коренятся в событиях раннего детства.

Я выразила такой горячий интерес, что он предложил:

— Хотите посетить Бедлам? Я был бы рад сопроводить вас. Возможно, там вы найдете подсказку для сюжета своей новой книги.

— Да, очень хочу, — воскликнула я, загоревшись настолько, что даже забыла о своей робости.

Между тем к нам уже спешил Джордж Смит со своей матерью.

— А, Шарлотта, — сказал он, — вижу, вы познакомились с моим другом Форбзом. — Они с доктором поприветствовали друг друга.

— Мы как раз собирались уезжать, — сказала миссис Смит, уставшая от суеты, которую устроила вокруг меня публика, и, повернувшись ко мне, добавила: — Пора домой.

— Я только что пригласил мисс Бронте посетить Бедлам в моем сопровождении, — сказал доктор Форбз, — и она согласилась.

— Посетить Бедлам? — Джордж перевел удивленный взгляд с доктора Форбза на меня, и по его безмятежным чертам пробежала тревога. — Но там вы можете увидеть много такого, что выведет вас из душевного равновесия.

— У мисс Бронте есть вкус к вещам, выводящим из душевного равновесия, — съязвила миссис Смит. — Ее романы изобилуют ими. — И она мило улыбнулась мне.

Я вскипела, но не могла ответить: я была ее гостьей, и это налагало на меня обязанность соблюдать приличия, даже если она того не заслуживала.

— Смею надеяться, что я справлюсь.

— Я не буду показывать мисс Бронте те отделения, которые посторонним видеть не следует, — пообещал доктор Форбз.

— И все же я думаю, что это неразумно, — нахмурившись, заявил Джордж.

— Согласна, — поддержала его мать. — Мисс Бронте, посещение дамой такого места может быть сочтено неподобающим. — Ее улыбка оставалась сияющей и любезной, но в тоне слышался намек на то, что я не дама.

— Дамы бывают в Бедламе каждый день, — возразил доктор Форбз. — Мы всегда рады посетителям.

Миссис Смит сделала вид, что не услышала его замечания.

— Если вы не заботитесь о себе, подумайте по крайней мере о моем бедном сыне. Что, если это расстроит вас настолько, что вы не сможете написать следующую книгу?

Ей хотелось внушить мне, что Джорджа заботит только моя следующая книга, а отнюдь не я сама.

— Бог с ней, с книгой, Шарлотта, — воскликнул Джордж. Его мать передернуло: ей было неприятно, что мы с Джорджем называем друг друга по имени. — Я опасаюсь того, что на вас может напасть какой-нибудь безумец.

— Кое-кто этому бы только порадовался, — не сдержалась я.

Но прежде чем его мать нашлась, что ответить на мой намек, доктор Форбз заверил Джорджа:

— Пациенты, представляющие опасность для окружающих, содержатся в изоляции от посетителей. И в любом случае я обещаю защитить мисс Бронте. Но, разумеется… — обратился он ко мне, — если вы передумаете…

Прежде я покорилась бы воле людей, которым чувствовала себя обязанной. Но по природе своей я упряма, а еще одним неожиданным эффектом моей славы стало то, что я обрела стержень, позволявший противостоять принуждению.

— Я решительно настроена посетить Бедлам, — сказала я. — Завтра в десять утра вас устроит?

— Прекрасно, — ответил доктор Форбз.

Джордж Смит выглядел смирившимся, его мать — явно взбешенной. В тот момент никто из нас не подозревал, что мой невинный визит в психиатрическую больницу в конце концов обернется бедствием для всех нас.

Глава вторая

Жизнь бывает полна случайных встреч. Большинство из них не оставляют никакого следа, но некоторые имеют последствия серьезные и далеко идущие. Такой была моя встреча с женщиной по имени Изабел Уайт, с которой я познакомилась летом 1848 года. Такой оказалась и встреча с доктором Форбзом. Случайные встречи, подобные этой, неожиданно направляют нас по какой-то иной дороге, и мы только гораздо позже сознаем, что они изменили весь ход нашей жизни.

Однако у меня не было никакого предчувствия тем утром, когда я собиралась посетить Бедлам. Сидя в маленькой гостиной Смитов в доме 76 по Глостер-террас, Гайд-парк Гарденз, в ожидании экипажа, я думала только об интересном сюжете для моей книги, которой давно пора было появиться.

Заслышав снаружи грохот колес и цоканье копыт, я заспешила к выходу и открыла дверь. На пронизанной солнцем улице, пролегавшей между рядами элегантных домов, показалась и остановилась перед домом карета, но не та, которую наняли для меня. По ее ступенькам спустился мистер Теккерей.

— Доброе утро, мисс Бронте, — сказал он с насмешливой улыбкой. — Я к вам со светским визитом.

Как бы ни была я сердита на него за выходку, которую он учинил по отношению ко мне накануне вечером, не оставалось ничего иного как пригласить его в дом.

— Как поживает Джейн Эйр сегодня? — Его глаза за стеклами очков озорно сверкнули.

Мои застлала красная пелена.

— Как вы смеете! После того как вчера представили меня как «Джейн Эйр» и сделали посмешищем для публики, вы снова издеваетесь надо мной!

Мистер Теккерей невольно попятился. От удивления его кустистые брови поползли вверх.

— Да что вы, мисс Бронте! Неужели вас оскорбило то, что я сказал вчера?

— Да, меня оскорбило это вчера и оскорбляет сегодня.

— Но я не имел в виду ничего дурного, — сказал мистер Теккерей, уязвленный моими словами, и принял покровительственный тон. — Вы слишком чувствительны. Если хотите выжить в жестоком литературном мире, вам придется нарастить толстую кожу.

— Люди, считающие других излишне чувствительными, сами обычно бесчувственны, как носороги, — парировала я.

Мистер Теккерей обжег меня негодующим взглядом, но тут же вспомнил о хороших манерах.

— Ладно. Если я задел ваши чувства, прошу меня извинить.

— Вы называете это извинением? С таким же успехом я могла бы назвать вас невежей, а потом сказать: мне жаль, что вы такой, какой есть.

— Вы уже назвали меня носорогом, — напомнил мистер Теккерей, рассерженный, но веселый.

— Только потому, что вы это заслужили.

Теперь, сбитый с толку, мистер Теккерей сказал:

— Не понимаю, из-за чего весь этот сыр-бор? То, что я сказал, было всего лишь пустой безобидной шуткой.

— Нет, сэр! — горячо воскликнула я. — В лучшем случае это была шутка дурного тона, а в худшем — жестокая!

Мы стояли лицом к лицу: я — воплощение ярости, мистер Теккерей — надменного негодования. Мои ладони невольно сжались в кулаки, и я не знаю, что сделала бы, если бы Джордж Смит, услышав нашу ссору, не поспешил к нам, оставив свой завтрак.

— Шарлотта, у вас есть все основания обижаться, — сказал он, — но я уверен, что мистер Теккерей действительно не хотел причинить вам страдание. Пожалуйста, позвольте ему принести извинения как положено.

Эти благоразумные слова произвели эффект ушата холодной воды, вылитого на сцепившихся противников.

— Я прошу прошения за то, что оскорбил вас, — с искренним раскаянием произнес мистер Теккерей. — Можете ли вы простить меня?

— Да, конечно. — Я не слишком-то поверила ему, но обрадовалась, что выход найден.

— Я хотел бы загладить свою вину, — сказал мистер Теккерей. — Пожалуйста, позвольте мне пригласить вас вместе с моими друзьями в театр. Пьесу выбирайте сами.

От перспективы очередного светского мероприятия мои нервы завибрировали, но я предпочла согласиться, чтобы он не думал, что я все еще сержусь. Мы назначили встречу на следующий вечер. Тут прибыл мой экипаж, и я отправилась в Бедлам.

* * *

По мере того как экипаж увозил меня все дальше от живописных улиц Гайд-парк Гарденз, меня начинали одолевать дурные предчувствия. Сент-Джордж-филдз, где расположен Бедлам, был знаменит трущобами, из худших в Лондоне. Разрушающиеся доходные дома стояли вдоль грязных узких улиц, квартиры в них снимали самые бедные и униженные представители человечества. От мусорных баков и выгребных ям исходила тошнотворная вонь. Но, разумеется, власти не могли предоставить психиатрической больнице место в более престижном районе.

Бедлам представлял собой внушительное сооружение в три этажа, увенчанное гигантским куполом, с классическим портиком и колоннами, окруженное каменной стеной. Величественное, словно храм, оно доминировало над широким бульваром. Доктор Форбз ждал у ворот. Мы обменялись любезностями, и он повел меня внутрь. Лужайка, окаймленная цветущими кустами и затененная высокими деревьями, выглядела неуместной среди убогих трущоб, как и люди, вместе с нами поднимавшиеся по широкой лестнице взволнованной гомонящей компанией. Многие из них были модно одетыми дамами и господами, каких можно встретить на Пэлл-Мэлл.[2]

— Кто эти люди? — спросила я.

— Посетители, — ответил доктор Форбз. — Некоторые пришли проведать родственников, являющихся нашими пациентами, а большинство — совершить экскурсию по больнице.

Поглазеть на больных, как на зверей в зоопарке, подумала я и почувствовала себя пристыженной из-за собственного любопытства, пока доктор Форбз не указал мне на будку при входе, где служитель собирал входную плату, и не сказал:

— Деньги, которые вносят посетители, помогают оплачивать уход за пациентами.

Шаги и болтовня визитеров раздавались гулким эхом в просторном, с высоким потолком холле, залитом солнечным светом, проникавшим сквозь многочисленные окна. Пока Бедлам выглядел вполне респектабельным учреждением, а не угрюмой темницей, какой я его себе представляла. Даже запах стоял в нем ничуть не худший, чем в других лондонских зданиях, канализационные системы которых отравляли воздух повсюду. Доктор Форбз провел меня через часовню и цокольный этаж, где располагались кухни, кладовые и прачечная. Там работали люди, которых я попервоначалу приняла за слуг.



— Пациенты, чье состояние это позволяет, работают здесь и тем окупают свое содержание, — объяснил доктор Форбз.

Я другими глазами взглянула на мужчин, острыми ножами резавших овощи, на женщин, гладивших простыни горячими утюгами, и порадовалась, что делают они это под присмотром санитаров, ибо не забыла замечание Джорджа Смита насчет опасных безумцев. Мы осмотрели огород, где пациенты поливали аккуратные грядки, и прогулочные площадки, где они совершали моцион. Доктор Форбз сопровождал показ рассуждениями о лечебных свойствах свежего воздуха и физических упражнений. Группа посетителей придавала месту отчасти воскресно-прогулочный вид. Я почти могла представить себя совершающей экскурсию по некоему большому загородному поместью, если бы не вой и пронзительные крики, периодически доносившиеся из здания больницы.

— Теперь пройдем в отделения? — спросил доктор Форбз.

Я с радостью согласилась. Мы поднялись по широкой лестнице. В женском отделении были застланные коврами, залитые солнечным светом коридоры, обставленные удобными креслами, повсюду — мраморные бюсты, корзины с цветами, на стенах — картины маслом. Медсестры — почтенные матроны в белоснежных капорах и передниках — присматривали за пациентками, среди которых были и молодые, и пожилые женщины, скромно одетые, но безупречно опрятные. Некоторые бесцельно слонялись. Одна, проходя мимо нас, что-то пробормотала себе под нос; другая увязалась за нами, дергая меня за рукав. Несколько больных приглашали посетителей подойти к столу, на котором были разложены вязаные перчатки, кружевные воротники, игольницы, маленькие коробочки и прочие поделки.

— Им разрешено продавать свое рукоделие, — сказал доктор Форбз.

Я купила кружевной воротник для своей подруги Эллен и шерстяной шарф для Джона Слейда. Понимаю, что странно покупать нечто для человека, которого можешь никогда не увидеть, но я упорно продолжала собирать коллекцию мелочей на случай, если он вернется.

Похоже, пока эти подарки были единственным, что я могла унести с собой из Бедлама, — никаких драматических сцен, могущих вдохновить меня на новый роман, не встречалось. Миссис Смит сказала, будто у меня есть вкус к вещам, выводящим из душевного равновесия, и я думаю, она права. Увы, здесь не было ничего, что могло бы потрафить этому вкусу.

Но тут доктор Форбз сказал:

— Могу показать вам кое-что, что обычным посетителям видеть не полагается, но это не для слабонервных.

В моей жизни было много событий, закаливших мое сердце и, как я считала, надежно упрятавших его в защитный кожаный мешок, поэтому я заверила доктора Форбза, что готова совершить путешествие по «закулисью» Бедлама. Я увидела, как врачи ставят пиявки больным, страдающим не только душевными, но и физическими недугами, накладывают горячие едкие лечебные компрессы на бритые головы стонущих и сопротивляющихся пациентов.

— Это снимает острые душевные состояния, которые, как считается, разрушают психику, — пояснил доктор Форбз.

Мне показали больных, сидевших в ледяных ваннах, наглухо закрытых крышками, так что только головы торчали сверху. Доктор Форбз сказал, что это успокаивает их, и действительно, выглядели они спокойными до бесчувствия. В одной палате человек с кляпом во рту лежал в смирительной рубашке — одеянии с длиннющими рукавами, туго связанными за спиной и не позволявшими пошевелить скрещенными на груди руками.

— Смирительная рубашка оберегает его от нанесения травм себе самому или кому-нибудь другому, — рассказывал доктор Форбз.

А я вспоминала Бренуэлла, из-за алкоголизма и наркотиков страдавшего приступами буйства. Ему бы очень пригодилась такая смирительная рубашка. Воспоминание о брате опечалило меня. Вообще зрелище, представшее передо мной, было скорее угнетающим, нежели вдохновляющим, едва ли я могла найти здесь подходящий сюжет для романа. Критики называли «Джейн Эйр» грубой, шокирующей и вульгарной книгой. Представляю себе, что бы они сказали, если бы местом действия следующего романа я избрала Бедлам!

Выходя из очередного процедурного кабинета, мы встретились с двумя врачами, которые попросили у доктора Форбза совета относительно одного пациента. Пока он разговаривал с ними, я заглянула за угол и увидела в дальнем конце коридора слегка приоткрытую дверь, за которой царила непроглядная темнота, вызвавшая отклик у той тьмы, которая гнездилась внутри меня. Я приблизилась к двери, она была сделана из железа, в замочной скважине торчал огромный ключ. Меня удивило, что дверь, столь явно предназначенная для того, чтобы быть на запоре, оказалась открытой. Что там, за ней?

Подойдя вплотную, я заглянула внутрь. На меня пахнуло холодным воздухом, пропитанным запахами мочи и щелочного мыла. Я увидела темный зловещий коридор с арочным сводом, куда свет проникал лишь из зарешеченного окна, находившегося в дальнем конце, и услышала вой и нечленораздельное бормотание. От страха по спине пробежала не скажу чтобы исключительно неприятная дрожь: меня охватило предчувствие, что этот коридор приведет к чему-то, чего мне видеть не следует, но что я увидеть должна. В предвкушении сердце забилось быстрее; я оглянулась — никого поблизости не было, и никто не заметил, как я шагнула за эту дверь.

На цыпочках продвигалась я по коридору сквозь эхом отдававшиеся от стен вопли и бормотанье — наверное, именно такие звуки оглашают преисподнюю. С обеих сторон тянулись двери, на каждой имелось забранное металлической решеткой окошко, расположенное на уровне глаз. Двигаясь по лабиринту коридоров, я заглядывала в эти окошки и в каждой каморке видела запертых в ней мужчину или женщину. Кое-кто из них корчился в углу, словно зверь в клетке, большинство были по рукам и ногам скованы кандалами и цепью прикреплены к кроватям. Как же они боролись и стенали! Это напоминало картины средневековых пыточных камер. Знать, набрела я на темное сердце Бедлама.

Я стремительно шагала обратно по тому же пути, по которому пришла сюда, когда кто-то тронул меня за плечо. Сердце у меня подскочило и очутилось в горле. Вскрикнув, я резко обернулась. Передо мной стояла молодая женщина, невысокого роста, худенькая и бледная. На ней было простое серое платье с белой пелериной. Из-под белого чепчика выбивались вьющиеся каштановые волосы. Черты лица были тонкими и нежными. Серые с фиолетовым оттенком глаза, слишком большие для такого маленького лица, спокойно встретили мой взгляд. Испуг парализовал меня — и не только потому, что женщина подкралась ко мне столь неожиданно.

Меня преследуют образы тех, кого я любила, но потеряла. Понимая, что они давно превратились в прах в своих могилах, я, тем не менее, снова и снова вижу их в людях, с которыми встречаюсь. Эта женщина каждой своей чертой напоминала мою сестру Анну.

— Простите меня, мадам, — сказала она тихим и ласковым голосом моей сестры.

Меня накрыла черная волна страшных воспоминаний о том, как умирала Анна. Сестра покорно принимала все, чем мы ее пичкали; мерзкие на вкус лекарства и болезненные волдыри усугубляли ее страдания, но она кротко терпела. Я повезла ее к морю, чтобы сменить воздух — такова была последняя отчаянная рекомендация врачей. Увы, и это не помогло. Анна умерла в возрасте двадцати восьми лет в Скарборо. Там же и похоронена, на высоком мысу над морем, которое она так любила. И вот здесь, рядом со мной, стоял ее призрак.

— Кто вы? — только и смогла я спросить.

— Я Джулия Гаррс, — ответила она, сделав книксен. — А ваше имя?

— Шарлотта Бронте. — Теперь разум обуздал мою фантазию, и я увидела, что эта женщина — не реинкарнация моей сестры. Она была лет на десять моложе, чем была бы сейчас Анна, и красивее: полногрудая, с купидоновым бантиком губ и густыми черными ресницами. Она была мне незнакома.

Испытав облегчение, я спросила:

— Чем могу вам помочь?

— Я заблудилась, — ответила она. — Не поспособствуете ли вы мне добраться домой? У меня там грудной ребенок, я ему нужна.

Решив, что она — одна из посетительниц, случайно, как и я, забредших сюда, я сказала:

— Конечно.

Она улыбнулась, я повела ее по коридору, и она взяла меня за руку. Ее пальцы оказались холодными и хрупкими, я вздрогнула: мне показалось, что это Анна из могилы коснулась меня. Я потеряла ориентацию и не могла найти дверь. Мы поворачивали за один, другой, третий угол, пока не наткнулись на медсестру. Это была грузная женщина с простым, грубым красным лицом.

— Джулия! — воскликнула она. — Что это ты здесь делаешь?

Джулия, съежившись, спряталась за меня. Я удивилась: откуда медсестра знает ее имя и почему Джулия испугалась?

— Мы совершали экскурсию по больнице и заблудились, — объяснила я.

Медсестра ухмыльнулась:

— Вы, мэм, может, и совершали экскурсию, но она — нет. Это Джулия Гаррс, она здесь живет.

Я была ошеломлена.

— Но… Но она выглядит совершенно нормальной.

Сестра рассмеялась:

— Я знаю. Все посетители так думают. Вы не первая, кого она пытается одурачить, чтобы ей помогли сбежать отсюда. Сначала очаровывает кого-нибудь, чтобы ее выпустили из камеры, — в интонации медсестры послышался намек на сомнительные ухищрения, к которым прибегает Джулия, — а потом бродит по коридорам в поисках следующей жертвы.

— Это правда? — спросила я у Джулии.

Продолжая цепляться за мою руку, она отвела глаза.

— Да правда, правда, не сомневайтесь, — сказала медсестра. — Она здесь потому, что убила собственного ребенка. Незаконнорожденного. Утопила в ванне. После чего и сошла с ума. Все считает, что ее ребенок жив.

Я в ужасе уставилась на Джулию. Медсестра оттащила ее от меня и сказала:

— Ну, пошли, девочка. Пора тебе обратно в твою камеру. — И уже ведя неохотно, но покорно следовавшую за ней Джулию по коридору, добавила, обернувшись ко мне: — Вам не положено здесь находиться, мэм. Это крыло закрыто для публики. Здесь содержатся умалишенные преступники.

Потрясенная очередной неожиданностью, я спросила:

— А как отсюда выбраться?

— Дверь там, — сестра махнула рукой.

Я поспешно пошла в указанном ею направлении. Но спустя некоторое время услышала скрип колес и увидела вдали четверых санитаров, толкавших каталку, на которой лежал больной в смирительной рубашке. Он брыкался, извивался и рычал сквозь кляп, затыкавший ему рот. От этих звуков у меня самой отвисла челюсть, и сердце начало гулко колотиться в ребра.

Нечленораздельные звуки, издаваемые человеком, так же индивидуальны и узнаваемы, как его речь. По вздоху, кашлю или стону можно распознать личность. В тот миг я всеми фибрами своего организма почувствовала, кто этот мужчина на каталке, несмотря на то что здравый смысл подсказывал: этого не может быть.

Санитары втолкнули каталку в комнату, и дверь за ними с грохотом захлопнулась. Разрываясь между невозможностью поверить и исполненной страха надеждой, я поспешно подошла к двери и, заглянув в зарешеченное окошко, увидела, как санитары борются с безумцем, снимая с него смирительную рубашку. Мужчина в разорванной белой сорочке и черных брюках был высок, худ, мускулист. Я старалась рассмотреть лицо, но его скрывали растрепанные черные волосы и огромный кляп. Доктор в белом халате, с обрамленной седыми волосами тонзурой на макушке и бесстрастным лицом в очках пытался настроить какой-то замысловатый прибор, состоявший из набора толстых коротких цилиндров, присоединенных к некоему механизму. От металлических стержней, расположенных на его краях, тянулись длинные провода. Рядом стоял деревянный стол с кожаными, заканчивавшимися скобами и пряжками прочными ремнями. Я увидела, как санитары подняли мужчину, переложили на этот стол и попытались пристегнуть его этими ремнями. В тот момент, когда он дернулся, стараясь вырваться, его лицо повернулось ко мне.

Оно было худым, смуглым, с носом, напоминавшим ястребиный клюв, с него градом лился пот. Губы вокруг кляпа изогнулись в гримасе боли. Глаза редкостного серого цвета сверкали, как кристаллы на солнце. Они снились мне каждую ночь. Мужчина меня не видел. Я закрыла рот ладонями, чтобы сдержать крик ужаса, смешанного с радостью узнавания.

Мое первое впечатление оказалось верным: безумец был Джоном Слейдом.

Глава третья

Как Слейд, мужчина, которого я любила, мог оказаться здесь, в Бедламе?

Почти три года тому назад он сказал мне, что отправляется в Россию, и я полагала, что он все еще там. У меня не было никаких причин думать иначе.

Что же с ним случилось и почему?

В глубине комнаты открылась дверь. Из нее вышел худой мужчина, одетый в костюм явно иностранного покроя. Тип лица выдавал в нем немца: бледная кожа, набрякшие полуопущенные веки за очками в золотой оправе, длинный нос, жестокий рот. Посеребренные сединой волосы коротко острижены. Вид властный.

Читатель, вы, разумеется, узнали пруссака, который планировал заговор против Англии с русским императором. Но я в тот момент еще ничего не знала об этом человеке.

Он направился к Слейду. В его руке что-то поблескивало. Оказалось, что это стеклянный цилиндр с поршнем, присоединенный к длинной острой игле. Пока санитары боролись со Слейдом, пытаясь его утихомирить, мужчина воткнул иглу в его руку и стал давить на поршень. Как только жидкость из цилиндра начала перетекать в тело Слейда, оно задергалось, сопротивление ослабло и глаза закрылись. Санитары зафиксировали его голову скобой. Врач взял в руку провода, соединенные со странным прибором. На конце каждого имелся маленький металлический диск. Он закрепил их на висках и лбу Слейда, после чего повернул рычаг включения аппарата.

Огоньки на панели замигали, послышалось потрескивание. Слейд оцепенел, словно в последней предсмертной конвульсии. Иностранец наклонился и что-то прошептал ему в ухо. Я не знала, что эти двое делают со Слейдом, но было очевидно, что ничего хорошего. Попыталась открыть дверь — она была заперта. Я заколотила в нее кулаками и закричала: «Прекратите!»

Врач, санитары и иностранец обернулись в мою сторону. И в тот же миг я услышала, как кто-то зовет меня по имени. Ко мне спешил доктор Форбз.

— Вот вы где. Слава богу! — воскликнул он, схватил меня за руку и потащил к выходу из этой тюрьмы. Вскоре мы снова очутились в отделении, где я его покинула, — среди персонала, посетителей и благословенной нормальности.

— Это было отделение для умалишенных преступников, — сказал доктор Форбз. — Я бы ни за что не позволил вам бродить по нему.

— Там, внутри… я видела… они… — С огромным трудом мне удалось взять себя в руки, и я, заикаясь, рассказала ему о том, чему оказалась свидетельницей.

— Это метод лечения, который называется гальванотерапия, — объяснил доктор Форбз. — Электрический разряд пропускают через голову больного. Им лечат от депрессии, ипохондрии, маниакального синдрома и слабоумия. Он абсолютно безвреден. Не волнуйтесь.

— Больной… Я его знаю… Это…

Доктор Форбз нахмурился. Он повел меня вниз по лестнице к главному входу.

— Вам следует вернуться домой. То, что вы увидели, так расстроило вас, что вы пребываете в смятении. Вы никак не можете знать этого пациента. Он — сумасшедший, которого арестовала и доставила в Бедлам полиция. Он подозревается в преступлении.

* * *

Я была уверена, что произошла ошибка. Джон Слейд — сумасшедший и преступник? Это невозможно!

Он был выпускником Кембриджа, бывшим священнослужителем. Он говорил как минимум на четырех языках, не считая английского. Он служил в вооруженных силах Ост-Индской компании и на Ближнем Востоке, а позднее поступил на секретную службу. Более того, он был героем, рисковавшим жизнью при исполнении служебного долга.

Я сказала доктору Форбзу, что обязана спасти Слейда, и умоляла его остановить пытки. Быть может, поведи я себя спокойней и разумней, мне бы удалось его убедить, но я была так возбуждена, что говорила бессвязно, словно сама была не в своем уме.

— Мисс Бронте, вам нужно немедленно уехать, — сказал доктор Форбз. — На вас обращают внимание.

Это привело меня в чувство. Если об этой сцене начнут судачить, можно представить себе, какое посмешище из меня сделают. «Знаменитая писательница Каррер Белл сошла с ума в Бедламе» — такими примерно будут газетные заголовки. Мне пришлось позволить доктору Форбзу проводить меня на выход.

— Моя вина. Не следовало позволять вам сюда приезжать, — сказал он, сажая меня в экипаж. — Я должен принести вам свои извинения. — И добавил: — Через два дня я уезжаю в отпуск, в Эмблсайд, что в Озерном крае, но если вам понадобится моя помощь, только дайте знать.

На обратном пути в экипаже я, поразмыслив, пришла к выводу, что, вероятно, Слейд попал в какую-то пертурбацию, которая и привела к его аресту и заключению. Но что это была за пертурбация? Интересно, почему доктор Форбз так поспешно выпроводил меня из Бедлама — не потому ли, что сам участвует в пытках Слейда и не желает, чтобы я это узнала? Но в это я поверить не могла. Должно быть, он искренне верит, что Слейд — сумасшедший преступник, а я просто обозналась.

Вернувшись в дом Смитов, я больше всего хотела остаться одна в своей комнате и решить, что делать, но Джордж встретил меня на пороге и сказал:

— Я рад, что вы вернулись пораньше. Мы едем на Великую выставку.[3]

На Великой выставке была представлена грандиозная экспозиция — около ста тысяч механических устройств и произведений искусства из множества разных стран. Она была задумана принцем Альбертом, и идея ее состояла в том, чтобы пропагандировать принципы гуманности и демонстрировать технический прогресс, достигнутый человечеством в текущем веке. Хотя Великая выставка была событием номер один в Англии, я не хотела туда ехать, потому что была слишком расстроена. Но в то ж время я не могла отказать Джорджу. Поэтому после легкого полдника я уже сидела с ним, его матерью и двумя младшими сестрами в экипаже. Они оживленно обсуждали то, что предстояло увидеть, и никто не обратил внимания, что я в своей задумчивости не произнесла ни слова.

Почему Слейд вернулся в Англию? Почему не дал мне знать о своем возвращении? Я вспоминала три одиноких года, проведенные без него. Во мне боролись оскорбленные чувства, страх за Слейда и первые признаки сомнения относительно того, что я увидела в Бедламе. Действительно ли тот заключенный был Слейдом? Как мог Слейд стать сумасшедшим преступником? Мой разум отказывался поверить в это, потому что я знала Слейда как абсолютно здравомыслящего и благородного человека. Но как тогда объяснить его заключение в сумасшедшем доме, если, конечно, это и впрямь был Слейд?

Популярность Великой выставки стала очевидна задолго до того, как мы подъехали к ней. Движение на подступах к выставке замедлилось из-за огромного скопления экипажей и омнибусов. Пешеходы толпились на тротуарах. Наконец мы достигли длинной, тянувшейся через Гайд-парк аллеи, по бокам которой на затененных деревьями лужайках слонялись гуляки. Картина была настолько яркой и веселой, что мои бедламские впечатления показались нереальными. Вероятно, доктор Форбз был прав: человек, которого я видела, — не Слейд. Приняла же я в первый момент Джулию Гаррс за свою сестру Анну, почему я не могла ошибиться и еще раз?

— Смотрите! — миссис Смит показала рукой из окна экипажа: — Хрустальный дворец!

Хрустальным дворцом в обиходе называли здание, в котором расположилась Великая выставка. Это был гигантский стеклянный шатер высотой более сотни футов, опиравшийся на железный «скелет» подобно огромной оранжерее. Газеты окрестили его десятым чудом света. Мы вышли из экипажа и встали в очередь, тянувшуюся ко входу. Какое пестрое людское собрание представляла собой эта очередь! Сельские священники опекали стайки своих прихожан; учителя возглавляли группы шумных школьников; богатые дамы и господа стояли вперемешку с солдатами в мундирах. В толпе слышалась иностранная речь — это были посетители, приехавшие из-за границы.

Воспользовавшись тем, что его мать и сестры болтали между собой, Джордж Смит склонился ко мне и сказал:

— Вы страшно молчаливы. Что-нибудь случилось?

— Нет, все в порядке. — Мне не хотелось говорить о том, что произошло в Бедламе, я не желала тревожить его, тем более что все это могло еще оказаться ошибкой с моей стороны. Вероятно, я так жаждала увидеть Слейда, что подсознательно наложила его образ на лицо незнакомца.

Мы вошли в Хрустальный дворец. Изнутри он напоминал просторный собор. Преисполненные благоговения, подхваченные людским потоком, мы со Смитами двигались вдоль длинного трансепта,[4] осененного бочкообразным стеклянным сводом. Железные опоры, отлитые на манер классических колонн, поддерживали верхние галереи по обеим сторонам широкого главного прохода.

— Его длина более тысячи восьмисот, а ширина — четыреста пятьдесят футов, — сказал Джордж. — Площадь — девятнадцать квадратных акров.

— Тут даже деревья внутри растут, — восторженно подхватила его сестра Элиза.

Меня тоже восхитили живые взрослые вязы, стоявшие внутри трансепта.

— Здесь высоту крыши специально увеличили, чтобы под ней поместились росшие на этом месте деревья, — объяснил Джордж. — Поэтому здание не вполне симметрично.

Хрустальный дворец произвел на меня такое сильное впечатление, что я почти забыла о Слейде. Солнечный свет сквозь стеклянные крышу и стены лился на кусты, цветы и карликовые пальмы в кадках, выставленных вдоль прохода. Мерцали беломраморные скульптуры. Голоса посетителей и шуршание их шагов по деревянному полу сливались в сплошной низкий гул, похожий на шум морского прибоя. Поверх него я вдруг услышала чистый звук льющейся воды, и мы присоединились к толпе, окружившей гигантский хрустальный фонтан.

— Двадцать семь футов в высоту и четыре тонны весом, — снова просветил нас Джордж.

В центре радужным светом переливалась колонна в форме осколка айсберга. Вода каскадами стекала с нее в необъятный хрустальный бассейн. Когда мы двинулись дальше, Джордж сказал мне:

— Королева Виктория и принц Альберт устроили грандиозное торжественное открытие Великой выставки. Жаль, что вы не присутствовали. Но, возможно, вы увидите их в другой день. Я слышал, они планируют часто здесь появляться.

Я не стала говорить ему, что знакома с королевской четой. В 1848 году они сыграли свою роль в моих секретных приключениях.

Мы со Смитами осмотрели экспозиции, устроенные на площадках под верхними галереями. Каждая из них была посвящена одной стране или одной теме. В индийском павильоне мы полюбовались шелковыми коврами, шалями и композицией «Заклинатель змей». В павильоне Соединенных Штатов была выставлена фигура обнаженного греческого раба, которая произвела большой фурор. В павильоне Средневековья экспонировались алтарь, напрестольная пелена, канделябры и потиры. Мы побродили между железнодорожными локомотивами, гидравлическими прессами, фермерским и мельничным оборудованием и оцинкованной амазонкой верхом на коне. Мы видели вазы, изготовленные из человеческих волос и бараньего жира.

Грандиозность Великой выставки заключалась не в каком-то одном экспонате, а в уникальном собрании предметов, размещенных восхитительно красочно, что производило мощное впечатление.

— Ну, что вы об этом думаете? — спросил меня Джордж, пока мы слушали «Боже, храни королеву» в исполнении колокольного перезвона.

— Прекрасно, грандиозно, живо и ошеломляюще, — ответила я.

Он согласно улыбнулся.

— Говорят, ее каждый день посещает тридцать тысяч человек. Некоторые возвращаются не один раз.

Чтобы посмотреть все, одного раза действительно было недостаточно. Проведя там три часа, мы лишь поверхностно ознакомились с экспозицией. Притом все начинало путаться в голове. Единственное, что четко отпечаталось у меня в памяти, это модель парового воздушного корабля — баллон с горячим воздухом, соединенный с бойлером, двигателем и пропеллером. Огорошенная и утомленная таким изобилием оригинальных изобретений, я с удовольствием посидела в буфете и съела клубничное мороженое. А еще большее удовольствие мне доставило посещение того, что показалось мне тогда самым замечательным, — «комнаты уединения», первого в Англии заведения «общественных удобств», где за пенни я получила чистое сиденье для ватерклозета, полотенце, расческу и щетку для обуви.

Рада была я также и тому, что удалось несколько минут побыть в одиночестве и подумать. Наверное, это слишком для совпадения: чтобы Слейд оказался в Бедламе именно в тот день, когда очутилась там и я. Вероятно, мужчина, которого я видела, им не был. Но я твердо уверена, что совпадения случаются. Можно назвать это судьбой. Судьбой было то, что Джейн Эйр после ее побега от мистера Рочестера приютили давно потерянные кузен и кузины. Судьба свела нас со Слейдом в первый раз. Поэтому-то вопреки всему я продолжала верить, что безумец из Бедлама был Слейдом и что судьба опять нас соединяет.

Возвращаясь к Смитам через парк, я услышала, как кто-то окликнул меня: «Мисс Бронте!» Это был мужчина лет двадцати восьми с каштановыми волосами, одетый в коричневое пальто и коричневые брюки. Лучезарно улыбаясь, он спешил ко мне.

— Вы ведь мисс Шарлотта Бронте, писательница, не так ли? — спросил он.

— Да, вы не ошиблись, — рассеянно ответила я. Незнакомцы, читавшие «Джейн Эйр», часто узнавали меня, но обычно это случалось на литературных вечерах или в Йоркшире, где все всех знают. В публичном месте, в Лондоне, такого еще никогда не бывало. — Мы знакомы?

— Вчера вечером после лекции мистера Теккерея мы обменялись рукопожатием.

Я посмотрела на него внимательней. У него было розовощекое мальчишеское лицо, хрупкое телосложение и привычка склонять голову набок. Его большие, чуть навыкате карие глаза светились искренностью. Одежда была чистой, опрятной, но потертой на воротнике и обшлагах, туфли поношены, но начищены до блеска. Он не показался мне знакомым, впрочем, там, в салоне, было столько народу, что я могла и запамятовать.

— Что ж, рада видеть вас снова, мистер…

— Оливер Хелд, — схватив мою ладонь обеими руками, он энергично потряс ее. — Я так рад, что мы встретились! Я мечтал поговорить с вами. Обожаю «Джейн Эйр». Я прочел ее десять раз. Это моя любимая книга.

Он слишком долго держал мою руку, стоял слишком близко, склонившись ко мне, и его серьезные глаза смотрели мне прямо в лицо. Пробормотав слова благодарности, я попятилась, но он последовал за мной.

— Не могу дождаться, чтобы рассказать всем в школе, что я встретился с вами. Я преподаю географию, — пояснил мистер Хелд.

Меня не удивило, что он учитель: его речь была речью образованного человека, и я вполне могла представить себе, как мальчишки в классе передразнивают его.

— Я слышал, что вы тоже были учительницей. Это так?

— Да.

— Но потом вы стали знаменитой писательницей. Я тоже немного пописываю, — признался он. — Кажется, вы были и гувернанткой? — Когда я подтвердила и этот факт, он, похоже, обрадовался. — Надеюсь, вы извините меня, если я скажу, что именно такой представлял себе Джейн Эйр?

Слишком многие сравнивали меня с моей героиней, и хоть я отдавала себе отчет в подобном сходстве, это вызывало у меня чувство неловкости. Вежливо бормоча что-то о случайности каких бы то ни было совпадений, я искала повод ретироваться.

— Вы не замужем? — поинтересовался мистер Хелд.

Я ответила утвердительно, хотя мое стародевичество было деликатной темой, которую я не имела желания обсуждать. Люди считали, что причина крылась в моей невзрачной внешности, они не знали, что я отклонила четыре предложения руки и сердца, в том числе и предложение Слейда. Мистер Хелд начинал меня раздражать.

Он же воспринял мой ответ с восторгом:

— Я тоже свободен.

Беседа начинала приобретать оборот, который мне совсем не нравился.

— Сэр, мне было приятно поговорить с вами, но меня ждут друзья. Мне надо идти.

Присоединившись к Смитам возле экипажа, я тут же забыла о мистере Хелде — ведь это была всего лишь случайная встреча, не имевшая никакого значения, по крайней мере так мне казалось в тот момент. Мои мысли вернулись к Джону Слейду.

Я знала, что должна вернуться в Бедлам и еще раз взглянуть на того безумца.

Глава четвертая

В процессе сочинения я все больше осознавала, что рассказываемая мной история содержит гораздо больше того, что испытала лично я. Будучи некой целостностью, она включает важнейшие аспекты, с которыми я никогда не соприкасалась так близко, как те лица, которые вызвали их к жизни. Я могла лишь строить догадки по поводу связанных с ними обстановки, ощущений и переживаний. В этом, видимо, состоит ограниченность способа изложения от первого лица, что я почувствовала, уже когда писала «Джейн Эйр». Другие персонажи могли были быть нарисованы лишь такими, какими видела их она. Только от нее зависело, как будут представлены их действия и чувства. С той же проблемой я столкнулась, когда писала историю своих приключений 1848 года. Многое, что очень важно для понимания общей картины, происходило не со мной, тем не менее, я была единственным рассказчиком. И тогда я решила воссоздавать находящиеся вне моего опыта аспекты повествования, используя свое воображение, знание фактов и писательское умение. Так же я буду поступать и теперь.

Читатель, простите, если я допущу вольности в деталях. И будьте уверены, что по сути мое сочинение полностью соответствует правде. Итак, я начинаю рассказ о человеке, вокруг которого и вращается моя история.

Тайные приключения Джона Слейда

1848 год, декабрь. В Москве бушует метель. Крыши, купола, башни и шпили исчезают в вихрящейся белизне низкого неба. Ранее выпавший снег насыпью подпирает стены домов, тянется сплошными сугробами вдоль всех улиц. Сани с шумом носятся по городу, скрипя полозьями и звеня упряжью, из заиндевелых лошадиных ноздрей клубами вырывается пар.

Джон Слейд шел по Тверской, наклоняясь вперед, чтобы защититься от холодного ветра, вонзавшего в лицо колючие снежинки. За первые два месяца, проведенные в Москве, он идеально адаптировался и теперь ничем не выделялся из среды русских, а казался лишь одним из сотен кутающихся в подбитые мехом пальто мужчин в зимних шапках и ботинках. Никто бы не распознал в нем англичанина. Днями напролет изучая город и вступая в разговоры с незнакомцами, он научился находить тех людей, с которыми хотел познакомиться.

Вдоль улицы тянулись рестораны и кабаки. За окнами, затуманенными паром, горел свет. Слейд вошел в Филипповскую булочную. Его обдало жаром от ярко пылающего камина и обволокло по-восточному сладковатым дымом русских папирос. За столиками кафе, расположенного внутри булочной, собрались молодые мужчины, увлеченные громкой, возбужденной беседой. Официанты разливали чай из самоваров. Слейд уселся за свободным столиком в углу. Он скинул на спинку стула пальто, снял шапку, закурил папиросу и заказал чай. Прислушавшись к разговору расположившихся неподалеку мужчин, узнал их имена и род занятий.

— Черт бы побрал этих цензоров! — воскликнул неопрятный, с растрепанными волосами парень по имени Федор — журналист некоего прогрессивного издания. — Они запрещают все мои статьи!

— Царь не хочет, чтобы западные идеи свободы распространялись в нашем народе, — сказал Александр, державшийся с достоинством человек в очках, преподававший философию в Московском университете.

Их третьим товарищем был дородный бородатый поэт по имени Петр. Стукнув кулаком по столу, он заявил:

— Революция грядет, хочет того Его Величество или нет! — Слейд придвинул свой стул к их столу. — Революция уже приходила в большую часть Европы и зачастую терпела крах благодаря нашему царю. Он посылал войска куда мог, чтобы расправиться с восставшими. И он решительно настроен не пустить ее сюда. Не зря его называют жандармом Европы. Если мы хотим что-то изменить, нельзя ограничиваться разговорами.

Мужчины повернулись к Слейду.

— Вы кто? — спросил Федор.

— Иван Зубов, — ответил Слейд. — Я журналист из Санкт-Петербурга.

По-русски он говорил безупречно — результат врожденных лингвистических способностей и усиленных занятий с носителями языка. Прежде чем приехать в Москву, он несколько месяцев жил в Петербурге, где специалисты натаскивали, тренировали и тщательно готовили его. Практика продолжалась до тех пор, пока он полностью не удостоверился, что готов к той роли, которую выбрал себе в качестве прикрытия. Однако мужчины за столом смотрели на него с подозрением: они не могли позволить себе довериться незнакомцу, случайно забредшему в обычное место их встреч. Слейд как раз собирался начать убеждать их, что он — их единомышленник-радикал, когда дверь распахнулась и в зал ворвалась дюжина здоровенных мужчин со свирепыми лицами, в серых шинелях с капюшонами, вооруженных дубинками и пистолетами. Кто-то закричал: «Жандармы!»

Слейд знал, что жандармы были воинской силой третьего отделения — секретной службы, призванной осуществлять политический надзор за гражданами и цензуру всех публикаций с целью выявления заговоров против царя и его режима. Оно располагало огромными людскими ресурсами — полицейскими, шпионами, осведомителями, агентами-провокаторами — и сотнями арестовывало интеллектуалов, разделявших западные идеи государственного реформирования. Очевидно, им стало известно, что такого рода интеллектуалы избрали филипповское кафе местом своих встреч.

Повскакав с мест, посетители бросились к черному ходу. Слейд, так же как его новые знакомые, не желал быть арестованным и последовал за ними. Жандармы устремились за убегающей толпой. Их первыми жертвами стали те, кто был либо слишком пьян, либо недостаточно проворен. Слейд слышал, как хрустят кости под ударами дубинок и кричат от боли пострадавшие. Ему самому удалось вырваться от жандарма, который уже было схватил его, но Александр, профессор, оказался не столь ловким. Жандарм сгреб его, и он закричал: «На помощь!» Петр и Федор уже готовы были бежать ему на подмогу, но Слейд крикнул им: «Уходите! Я спасу вашего друга!»

Он сзади набросился на жандарма, избивавшего Александра, жандарм повернулся и замахнулся на него дубинкой, но Слейд увернулся и с силой впечатал кулак ему в живот. Жандарм зарычал от боли и сложился пополам. Вырвав дубинку у него из рук, Слейд обрушил ее ему на голову. Жандарм рухнул без сознания. Пока Слейд тащил Александра к выходу, другие жандармы открыли огонь из пистолетов. Выстрелы грохотали за спиной Слейда, пули вонзались в стены, крушили оконные стекла. Наконец Слейд с Александром выбрались наружу, где бушевала метель.

Петр и Федор ждали их.

— Быстрей! — закричали они. Поддерживая Александра, у которого была повреждена нога, они повели Слейда через лабиринт переулков. Позади они слышали скрип снега под сапогами бежавших жандармов и крики преследуемых ими людей. Продолжали трещать выстрелы. Слейд и его спутники, скатившись по обледенелым ступенькам, очутились в подвале какого-то кабачка. Раздетые, скорчившись и дрожа от холода, они сидели там, пока не наступила ночь и не стихли все звуки.

— Спасибо, — сказал Слейду Александр. — Если бы не вы, я был бы уже мертв.

Остальные согласно кивнули. Подозрительность в их взглядах сменилась уважением.

— Возможно, вы и новичок в нашем городе, но вы — наш товарищ, — добавил Петр.

Пожимая руки своим новым друзьям, Слейд испытывал смешанное чувство удовлетворения и печали. Ему нравились эти люди, он сочувствовал их делу, но долг повелевал ему использовать их в своих целях. Он всегда сожалел, что дружеские отношения, которые он завязывал в процессе работы, зачастую плохо заканчивались для обеих сторон.

Глава пятая

Приняв решение вернуться в Бедлам, я почувствовала себя лучше, но не могла пойти туда одна, а доктор Форбз наверняка больше не захотел бы сопровождать меня. На следующее утро за завтраком я рассказала Джорджу Смиту о том, что произошло накануне, и попыталась склонить его быть моим провожатым. Но он ответил:

— Мне очень жаль, Шарлотта, но, полагаю, доктор Форбз прав: вы ошиблись. Лучше вам поскорей забыть обо всем этом.

— Уверена, мисс Бронте, что вы не станете втягивать в это Джорджа, — поспешно вклинилась в разговор его мать. — Тем более в субботу. — В ее голосе можно было различить как огорчение тем, что я посмела нарушить его священный выходной, так и возмущение тем, что я оказалась замешанной в сомнительных делах.

— Боюсь, пока не выясню, кто этот безумец, я не смогу сосредоточиться на работе, — ответила я.

Это был чистой воды шантаж. Миссис Смит проглотила уже готовое было сорваться с языка язвительное замечание: она знала, насколько благополучие «Смита, Элдера и Компании» зависит от меня. Джордж возразил, что еще одно посещение Бедлама лишь ухудшит мое душевное состояние, но в конце концов сдался.

Пока мы ехали по Лондону, начался дождь. Мы быстро поднялись по ступенькам Бедлама, успев, однако, промокнуть до нитки, и заплатили за вход. Когда тащила Джорджа через лечебные отделения, я заметила, что медсестры и санитары, сбившись в кучки, что-то обсуждают низкими взволнованными голосами. Пациенты все так же слонялись без дела, но выглядели более возбужденными, чем накануне. Возле отделения, где содержались невменяемые преступники, мы увидели полицейского констебля в форме, охранявшего вход.

— Что происходит? — спросил Джордж.

Констебль был молод, свеж лицом, как мальчик с фермы, но явно удручен:

— Произошло убийство.

Слово пронзило меня насквозь, всколыхнув чудовищную тревогу. Страх за Слейда нахлынул с еще большей силой.

— Кто убит? — спросил Джордж.

— Я не имею права это разглашать, — ответил констебль. Когда я бросилась к двери, он загородил мне дорогу. — Прошу прощения, мэм, вам туда нельзя.

Прочтя имя на бляхе констебля, Джордж сказал:

— Послушайте, констебль Райан, я Джордж Смит из издательства «Смит, Элдер и Компания», комиссар полиции — мой друг. — Это было правдой, Джордж имел много друзей в самых разных кругах. — Пропустите меня или при следующей встрече с комиссаром я скажу ему, что вы чинили мне препятствия.

Констебль Райан заколебался, разрываемый между чувством долга и страхом, что Джордж может представить его в невыгодном свете перед высшим начальством. В конце концов он открыл дверь и отступил в сторону.

— Я посмотрю, что там случилось, — сказал мне Джордж. — Вы оставайтесь здесь.

— Нет! Я иду с вами!

Я говорила с такой решимостью, что его воля уступила моей. Мы вместе вошли в отделение для невменяемых преступников, встреченные вонью и воплями больных.

— Боже праведный! — пробормотал Джордж.

Повинуясь исключительно интуиции, я вела его через коридоры темницы. Перейдя почти на бег, я мысленно кляла себя за то, что накануне позволила доктору Форбзу выпроводить меня из Бедлама, и за сомнения относительно того, что тот сумасшедший был Слейдом. Неужели он мертв? Могла ли я спасти его? Взвинченная и запыхавшаяся, я домчалась до камеры, в которой видела Слейда. Сквозь открытую дверь доносились голоса. По камере расхаживали два констебля, осматривая стол с кожаными ремнями и странный аппарат. Еще двое и человек в черном плаще стояли, глядя вниз, на что-то, распростертое у их ног. Я почувствовала резкий запах — сладкий и соленый одновременно, с металлическим привкусом.

Запах крови.

Казалось, он ворвался в меня через ноздри и, словно когтями, сжал какое-то чувствительное место внутри. Кровь была свежей и шокирующе красной. У меня невольно вырвался крик:

— Слейд! Нет!

Мужчины обернулись, уставившись на меня и при этом немного сдвинувшись со своих мест, так что я смогла увидеть то, на что они смотрели. На полу лежали двое мужчин, одетых в простые хлопчатобумажные брюки и больничные робы. Один — скорчившись на боку; кровавый нимб окружал его голову. Другой — на спине, раскинув руки в стороны. Из его левой глазницы торчал тонкий стеклянный цилиндр с поршнем, такой же, каким накануне орудовал иностранец. Его игла глубоко проникла в мозг мужчины.

Я испытала целую бурю чувств: облегчение, смятение и изумление.

Ни один из убитых не был Слейдом.

Чуть не лишившись чувств, я повалилась в объятия Джорджа. Обозрев открывшуюся перед ним картину, он воскликнул: «Боже милостивый!» — и развернул меня лицом к своей груди, чтобы я не видела всего этого.

* * *

Мне удалось не потерять сознания; приключения 1848 года закалили меня и снабдили запасом стойкости. Но я была так слаба, что не могла идти. Джордж на руках понес меня из отделения, взывая о помощи. Меня посадили в инвалидную коляску и отвезли в комнату, использовавшуюся для консилиумов. Врач принес нюхательную соль, медсестра — чашку горячего чая. Выпив его, я немного ожила. Джордж сидел за столом рядом со мной и платком вытирал пот со лба.

— В жизни не видел ничего ужасней, — сказал он. — Но я рад, что убит не ваш друг. — Потом помолчал и добавил: — А кто такой этот Джон Слейд?

Я не сказала ему, что Слейд — шпион на службе короны. Предполагалось, что это известно лишь нескольким посвященным.

— Он священник из Кентербери, — такова была легенда, которой когда-то пользовался Слейд, я решила: пусть так и будет.

— Как вы с ним познакомились?

Я была связана клятвой о неразглашении обстоятельств нашего знакомства, поэтому ответила:

— Через общих знакомых.

«Общей знакомой» была Изабел Уайт, из-за убийства которой я и оказалась втянутой в события 1848 года.

Джордж почесал подбородок; казалось, он не может решить, уместно ли продолжать эту тему.

— Могу ли я поинтересоваться, насколько хорошо вы знаете мистера Слейда?

Я не сомневалась: ему не хотелось услышать, что Слейд — мой поклонник. И уж, конечно, он не желал, чтобы знаменитая писательница, автор его издательства, оказалась связанной романтическими отношениями с пациентом психиатрической клиники. Можно было представить себе, какой шум подняли бы газеты вокруг этого факта! Да мне и самой не хотелось рассказывать ему о том, что было между мной и Слейдом.

— Мистер Слейд — мой добрый друг, не более того, — решила я ответить.

Джордж пристально посмотрел на меня, и я отвела глаза, заметив подозрение, затаившееся в его взгляде. К счастью, наш разговор прервало появление мужчины в черном плаще и женщины средних лет в сером платье с белым передником и в белом чепце. У нее были чопорно поджатые губы, острый нос и острый взгляд и румяные, покрытые крапинками щеки, наливные, словно яблоко.

— Я — Генриетта Хантер, старшая сестра Вифлеемской больницы, — сказала она. — Вам уже лучше?

Я ответила утвердительно. Человек в черном плаще сказал:

— Хорошо, потому что у меня к вам несколько вопросов. — Высоко поднятые сутулые плечи, черное облачение и худое удлиненное лицо делали его похожим на грифа. Он сверкнул на меня зеленоватыми глазами, будто я была падалью, над которой он размышлял: есть или не есть. — Я инспектор-детектив Харт из столичной полиции.

Джордж встал и спросил:

— Что здесь происходит? Кто те убитые люди? Кто их убил и как это случилось?

— Мистер Смит, если не ошибаюсь? — спросил инспектор-детектив с бесстрастной улыбкой. — Вы путем запугивания заставили моего констебля пропустить вас на место преступления. Вам не следовало этого делать. Теперь у него будут неприятности, как и у вас, если вы не сядете и не будете вести себя тихо.

Джордж нехотя повиновался.

— Так-то лучше, — сказал инспектор, взял стоявший рядом со мной стул, поставил его напротив, чтобы смотреть мне в лицо, и сел. Сестра Хантер осталась стоять возле меня, как конвоир. Спросив, как мое имя, и получив ответ, Харт задал следующий вопрос:

— Что вам обо всем этом известно, мисс Бронте?

Положение знаменитой писательницы придавало мне уверенности и позволяло, не робея, достойно противостоять ему.

— Я отказываюсь говорить что бы то ни было, пока вы не ответите на вопрос мистера Смита, — сказала я.

Инспектор-детектив Харт был удивлен и раздражен. Я сложила руки на груди. Изобразив на лице снисходительность, он сказал:

— Жертвы были санитарами. Их убил заключенный.

Несмотря на облегчение, испытанное мной после того, как я узнала, что Слейд не является жертвой убийства, теперь я почувствовала холодное, зловещее прикосновение страха.

— Насколько можно судить, они снимали его с процедурного стола, — продолжил Харт. — Они считали, что он без сознания, но он притворялся и, когда они расстегнули ремни, напал на них. Одного он ударил по голове дубинкой, в процессе борьбы со вторым схватил шприц и всадил ему в глаз.

Джордж Смит с изумлением и осуждением покачал головой. Мне было невыносимо спрашивать, является ли убийцей Слейд, но я должна была знать:

— Этот больной был высоким худым мужчиной лет сорока с густыми черными волосами и серыми глазами?

Во взгляде Харта промелькнул интерес, вид у него стал еще более плотоядным, чем прежде.

— Так мне сказали. А откуда вам это известно?

Значит, случилось то, чего я боялась: полиция считала Слейда убийцей.

— Одна медсестра сообщила, что вчера какая-то дама из числа посетителей проникла в отделение невменяемых преступников, — сестра Хантер вперила в меня испытующий взгляд. — Это были вы, мисс Бронте? Тогда-то вы и видели больного?

— Ответ на оба вопроса — да. Но он не убивал этих людей!

— Почему вы так уверены? — спросил инспектор. — Вы с ним знакомы?

— Да, — ответила я с горячностью. — И уверена, что Джон Слейд невиновен.

— Похоже, вы совсем не знаете этого человека, — заметил детектив Харт с неприятной самодовольной ухмылкой. — Его зовут не Джон Слейд. Он — Джозеф Типинский. И крайне сомнительно, чтобы вы когда-нибудь с ним встречались. Он — беженец из Польши.

* * *

В первый момент я была огорошена этой новостью, и моя уверенность в том, что человек, которого я видела, действительно Слейд, поколебалась.

— Так я и думал, — мягко сказал Джордж. — Вы ошиблись.

Но потом я вспомнила, что в силу своей профессии Слейд часто пользовался вымышленными именами. Мастерски умея имитировать разные акценты, он с легкостью мог изобразить из себя польского беженца. Однако ничего этого я не могла сказать детективу, поскольку была связана клятвой хранить тайну.

— Я хочу его повидать, — сказала я. — Где он?

— Я тоже хотел бы повидать его, но в настоящий момент это невозможно, — ответил инспектор Харт. — Он сбежал.

Чувство облегчения боролось во мне с новым страхом: Слейд больше не в заключении, но стал беглецом, его разыскивают.

— А вообще-то за что этот Джозеф Типинский был препровожден в Бедлам? — спросил Джордж.

— Я не имею права говорить об этом, — заявила сестра Хантер. — Информация о пациентах конфиденциальна.

Я должна была разыскать Слейда. Мне было необходимо услышать от него самого правду об этих убийствах.

— Куда он мог направиться?

Глаза инспектора Харта сузились:

— Вы ведь не собираетесь предпринять самостоятельные поиски, не так ли? — Он встал и отошел от меня, словно уже обглодал мою тушку до костей. — Всякая информация, связанная с полицейским расследованием, является закрытой. Ради вашей собственной безопасности будет лучше, если вы отправитесь домой и станете держаться подальше от всего этого.

Ведя меня через больницу на выход, Джордж сказал:

— Мне плевать на инспектора-детектива, но он прав. Я отвезу вас домой. Вам нужно отдохнуть и обо всем забыть.

— Нет! Я не могу! — Сопротивляясь Джорджу, тащившему меня за руку, я заметила, что несколько человек из числа больничного персонала праздно стоят в сторонке, наблюдая за мной. Один из них был иностранцем. Указав на него, я сказала: — Это человек, о котором я вам говорила, тот самый, которого я видела с мистером Слейдом!

Иностранец встретился со мной взглядом, глаза его были белесыми, словно обесцвеченными щелоком, взгляд зловещим. Холодок пробежал у меня по спине, как будто на меня пахнуло сквозняком из чужедальней страны с холодным климатом. Интуиция подсказывала, что следует избегать внимания со стороны этого человека, но было слишком поздно, к тому же он знал то, что необходимо было узнать мне.

— Я должна спросить его, что он делал вчера с мистером Слейдом, — заявила я. — Вероятно, ему известно, что сталось с мистером Слейдом и кто убил санитаров.

Иностранец развернулся и тут же исчез за углом.

— Какой человек? — спросил Джордж, вывернув шею назад и никого не увидев. Потом сокрушенно покачал головой: — Шарлотта, нам надо идти.

Следуя по коридору через женское отделение, я услышала окликнувший меня тихий голос: «Шарлотта!» — и увидела Джулию Гаррс, выглядывавшую из дверного проема. Она кивком подозвала меня. Сегодня она была не так похожа на мою сестру Анну, как показалось мне вчера; сегодня я знала, что она — детоубийца. Но мне было жаль ее, потому что она была так молода и, очевидно, обречена провести остаток своих дней заточенной в Бедламе в бесконечных поисках несуществующего младенца.

— Пожалуйста, подождите меня минутку, — попросила я Джорджа и, поспешно подойдя к Джулии, сказала: — Не лучше ли вам войти в палату, пока вы не накликали на себя неприятностей?

Приложив палец к губам, Джулия втащила меня в кладовку, где стояли тазы, швабры, метлы и ведра. Закрыв дверь, она улыбнулась своей милой улыбкой:

— Вчера вы были так добры ко мне, я хотела вас поблагодарить, — сказала она и с тоской добавила: — Вы мне нравитесь. Как бы я хотела с вами подружиться. Меня здесь никто не навещает.

Вероятно, друзья и родственники отказались от нее. Как дочь священника я чувствовала себя обязанной утешить несчастную, но пребывание наедине с Джулией нервировало меня.

— Как вам удалось выйти из палаты? — спросила я.

— Один сумасшедший сбежал. Поднялся такой переполох, что кто-то впопыхах оставил дверь незапертой. — Джулия с откровенным любопытством разглядывала меня. — Вас интересует этот сумасшедший, Шарлотта, ведь правда?

— Да. Но как вы узнали?

Ее улыбка сделалась хитроватой.

— Люди говорят, я слушаю.

Должно быть, в Бедламе слухи распространялись быстрее, чем в литературном сообществе.

— Что вам о нем известно? — нетерпеливо спросила я.

— Я видела, как полицейские привезли его. Они сказали, что он совершил нечто ужасное.

— Что именно? — Я боялась услышать, но должна была знать.

— Этого они не сказали. Зато сказали, где он был арестован.

Сердце у меня екнуло — это был пусть хилый, но все же ключик.

— И где же?

— В доме восемнадцать на Трол-стрит, — сказала Джулия. — В Уайтчепеле.

Глава шестая

Суббота в Уайтчепеле — базарный день, и, несмотря на дождь, лондонский Ист-Энд был забит повозками и омнибусами. Из-за запрудивших главную улицу толп экипаж, в котором ехали мы с Джорджем Смитом, вынужденно замедлил ход. Груды фруктов и овощей были вывалены перед витринами магазинов, располагавшихся на первых этажах высоких зданий с черепичными крышами и дымящими трубами. Домохозяйки торговались с продавцами у прилавков с игрушками, коврами, рыбой, глиняной посудой, щетками для волос, цветами и всевозможными прочими товарами, включая мебель. На мясном рынке с крюков свисали сотни туш. Я ощутила запах выгребных ям и гниющего мусора, увидела шныряющих торговцев наркотиками, безногих нищих, шарманщиков в сопровождении своих дрессированных обезьян и женщин, продающих счастливые билетики. Здесь был не элегантный Лондон модных литературных салонов, здесь царила грубая, бодрящая витальность.

Джордж не хотел ехать. Он считал, что лучше предоставить моего безумца заботам полиции. Однако я энергично настаивала, что не обрету покоя, пока не сделаю все, что в моих силах, чтобы больше разузнать о сумасшедшем, которым, как я по-прежнему верила, был Слейд. И Джордж в конце концов сдался.

Наш экипаж свернул с главной улицы, и базарное бурление осталось позади. Улицы, располагавшиеся в глубине Уайтчепела, были узкими, серость дня усугублялась здесь тенями, падавшими от нависающих над ними высоких домов. Концентрация запахов становилась настолько высокой, что превращалась в острую вонь. Это был Лондон в своей убогости и нищете. Промозглые переулки, дорожки, ведущие к домам, и лестницы кишели ребятней. Женщины перекрикивались из окон на языках, которые я не могла распознать. В витринах лавок, под вывесками, написанными буквами семитского алфавита, были выставлены колбасы и какие-то другие специфические продукты. Возле кабаков слонялись, куря трубки, иммигранты с континента. На нас с Джорджем, когда мы выходили из экипажа на Трол-стрит, они поглядывали с подозрением.

— Мне это не нравится, — сказал Джордж.

Трол-стрит была особенно вонючей и тусклой улицей. Дом под номером восемнадцать оказался одним из ряда закопченных доходных домов. Над входом висела табличка «Комнаты внаем». Людская очередь тянулась вдоль тротуара и поднималась по лестнице. В ней были женщины с грудными детьми на руках, вездесущая молодежь и смуглый мускулистый мужчина в перепачканном кровью мясницком фартуке. Когда мы с Джорджем попытались пройти к лестнице, мясник загородил нам дорогу.

— В очередь! — Он говорил с сильным иностранным акцентом.

— В очередь — за чем? — спросил Джордж.

— Чтобы посмотреть комнату убийцы.

В мое сердце закралось дурное предчувствие:

— Какого убийцы?

— Поляка, — пояснила одна из мамаш, лондонская кокни. — Джозефа Типинского. Того, который укокошил трех женщин — Мэри Чэндлер, Кэтрин Медоуз и Джейн Андерсон.

— Он их заколол и вырезал у них внутренности, — с энтузиазмом добавил какой-то молодой человек.

Этих людей расспрашивал Джордж, я была слишком расстроена, чтобы говорить. Мы узнали, что жертвами были три уличные женщины. Их убивали в переулках поздно ночью и находили утром лежащими в лужах крови, с вырезанными женскими органами. По Уайтчепелу поползли слухи о разгуливающем на свободе монстре. Свидетель — никто не знал, кто это, — заметил Джозефа Типинского возле места последнего преступления, совершенного минувшим летом. А женщина с маленьким мальчиком сообщила, что видела, как полицейские выволакивали Типинского из его жилища в доме восемнадцать.

— Он был в наручниках, — доложила она. — Они бросили его в свой фургон и увезли.

— Что ж, — сказал мне Джордж, — это объясняет, почему он оказался в Бедламе, в отделении для преступников. Он не просто серийный убийца — нужно быть психически больным, чтобы делать такие чудовищные вещи.

— Хозяйка квартиры разрешает посмотреть его комнату за один пенни, — сообщил какой-то юнец.

Я подумала: должно быть, лондонцы — самые алчные в мире искатели любопытных зрелищ. Они толпами стекаются на Великую выставку, в Бедлам и даже в жилище убийцы.

— Но, может быть, он этого не делал, — запротестовала я. — Свидетель лишь заметил его рядом с местом преступления. Никто ведь не видел, как он убивал этих женщин, правда?

В толпе дружно закачали головами, но один старик с палкой возразил:

— Наверняка он это сделал. Иначе его бы не арестовали.

Его заявление было встречено общим одобрением. Джордж сказал:

— Шарлотта, мы узнали достаточно.

— Нет. — Хоть мне было дурно уже и от того, что я услышала, я встала в конец очереди и сказала: — Я хочу увидеть.

Джордж обреченно вздохнул и присоединился ко мне.

— Вы должны учесть вероятность того, что, даже если этот Джозеф Типинский — ваш друг Джон Слейд, это уже не тот человек, которого вы знали.

Я задумалась: что же такое могло случиться со Слейдом, чтобы превратить его из здравомыслящего и благородного человека в безумного убийцу? Если что-то и случилось, то я не в состоянии была даже вообразить, что именно. Так или иначе, мне нужно было знать правду, и жилище Джозефа Типинского, похоже, было единственным местом, способным дать ключ к разгадке.

Мы простояли в очереди целый час, дюйм за дюймом продвигаясь по грязной лестнице, такой узкой, что люди, спускавшиеся вниз, вынуждены были с трудом протискиваться мимо нас. Наконец мы достигли последнего пункта: площадки перед дверью на третьем этаже. Там, словно Цербер, охраняющий врата ада, стояла хозяйка дома. Она и впрямь напоминала маленького, но свирепого бульдога. Опрятное черное платье и белый чепчик придавали ей видимость респектабельности, которую, однако, компрометировала трубка, зажатая между острыми желтыми зубами.

— С вас два пенса, — сказала она. Джордж заплатил. — У вас пять минут.

Мы вошли в комнату. Хозяйка заняла позицию в дверном проеме — следить, чтобы мы ничего не украли. Комната представляла собой крохотную каморку с таким закопченным окном, что свет едва проникал в нее; из мебели здесь имелись только железная кровать и умывальный столик. В углу стоял видавший виды черный чемодан. Я ощутила запах, который обрушил на меня поток воспоминаний.

Запахи — все равно что машина времени, они мгновенно переносят человека в давно забытые места, к давно потерянным людям. Мое реальное окружение померкло. Я лежала в лесу со Слейдом, он обнимал меня, наши губы смыкались в поцелуе. Это был запах Слейда — мужской, солоноватый от пота, но свежий, несмотря на убогость условий, в которых он теперь, очевидно, жил. На меня нахлынули такая нестерпимая тоска и такое страстное желание, что на глаза навернулись слезы.

— Тут ничего особенного нет, — голос Джорджа Смита мгновенно вернул меня к действительности.

Он осматривал одежду, разбросанную по неубранной постели. Я украдкой вытерла глаза и присоединилась к нему. Одежда была именно такой, какую носят бедные иммигранты из Европы: потертые брюки, рубашка, белье, куртка, пара носков. Мне не верилось, что Слейд мог оставить вещи в таком беспорядке. Однажды он несколько дней прожил в моем доме и показал себя аккуратным и необременительным гостем.

Джордж открыл чемодан.

— Пусто.

Я взглянула на хозяйку. Должно быть, это она выложила вещи Слейда, чтобы любопытствующим было на что поглазеть. Мне хотелось схватить его рубашку, зарыться в нее лицом и вдыхать остатки его присутствия, но не хотелось выдавать свои чувства. На умывальном столике лежали полотенце, расческа, мыло, помазок, стояла чашка. Я увидела запутавшиеся между зубцов расчески черные волосы. Моя рука невольно потянулась к ним, но хозяйка рявкнула:

— Не трогать! — Я отдернула руку, а она добавила: — Бритву забрали полицейские. Они думают, что ею он полосовал тех женщин.

Я невольно вздрогнула.

— Даже если он не убийца, — сказал Джордж Смит, — будем надеяться, что ваш друг Джон Слейд это не Джозеф Типинский. Очень сомнительно, чтобы он пользовался вымышленным именем.

Однако я вполне могла допустить, что у Слейда была уважительная причина представиться польским иммигрантом. Вероятно, он выполнял секретное задание Министерства иностранных дел, того подразделения британского правительства, на которое работал. Возможно, он не связался со мной потому, что не мог рисковать разоблачением. Но этого я Джорджу сказать не могла. Не только из-за клятвы хранить тайну — просто он никогда бы мне не поверил.

— Время вышло, — сказала хозяйка.

— Еще нет! — Мне была невыносима мысль, что я уйду отсюда, не получив ответов на свои вопросы, к тому же здесь я чувствовала близость к Слейду. Я окинула комнату лихорадочным взглядом и заметила сложенный листок бумаги, выглядывавший из-под ножки умывального столика. Должно быть, его засунули туда, чтобы столик не качался. Я наклонилась и вытащила его. Хозяйка тут же оказалась рядом.

— Это что? — спросила она.

Я развернула листок. Это оказалась театральная программка, напечатанная на дешевой бумаге: «Театр „Королевский павильон“ представляет Катерину Великую в спектакле „Происшествие в Уайлдвуде“». Аляповатый рисунок изображал темноволосую женщину с безумными глазами.

— Отдайте это мне. — Хозяйка выхватила у меня программку и положила ее на кровать к остальным пожиткам, чтобы следующий посетитель мог ее увидеть.

Джордж стрельнул в меня взглядом, говорившим: я догадался, что вы задумали.

— Нет, Шарлотта. Я готов сделать для вас все, но на «Происшествие в Уайлдвуде» я вас не повезу.

— Не беспокойтесь, — ответила я, — вам и не придется.

У меня была идея получше.

Глава седьмая

Тем вечером в своей комнате в доме Смитов я надела свое лучшее платье. Руки у меня дрожали, когда я разглаживала складки на сером шелке, отливавшем янтарным сиянием. Полагаю, многие женщины в Лондоне в тот момент готовились к вечерним развлечениям, но я ни на гран не ощущала того легкомысленного веселья, какое, должно быть, ощущали они. Я облачалась в это платье, как в доспехи перед битвой.

Волосы я уложила простым узлом. В зеркале отражалось невзрачное, как всегда, лицо. Некогда эта невзрачность доставляла мне большое огорчение, но теперь собственное лицо нравилось мне больше: оно принадлежало Каррер Белл, писательнице, воплотившей в жизнь мои детские мечты. А платье вызвало счастливое воспоминание о том дне, когда я надела его впервые: это было три года тому назад, тогда мы с Джоном Слейдом танцевали в первый и последний раз. Под его восхищенным взглядом я чувствовала себя красавицей. В моих глазах заблестели слезы. Потеряла ли я его навсегда? Или найду сегодня вечером?

Спустившись в холл, я застала там мистера Теккерея в компании двух дам: одной — полногрудой, стройной и светловолосой, другой — худощавой и темноволосой; обе были в шелковых платьях и сверкали драгоценностями.

— Добрый вечер, Джейн… кхе-кхе… мисс Бронте, — сказал мистер Теккерей. — Позвольте представить вам моих дорогих друзей. Это миссис Кроу — он поклонился в сторону темноволосой дамы, — ваша коллега-писательница.

У миссис Кроу были огромные, глубокие немигающие глаза. Ее можно было бы счесть хорошенькой, если бы не излишняя худоба.

— Для меня честь познакомиться с вами, — сказала она журчащим голосом. — Я восхищаюсь вашими книгами. Быть может, и вы слышали о моих?

— Да, слышала. — Я знала, что она пишет о медиумах, спиритических сеансах, духах, обитающих на Другой Стороне, и считала это сущим вздором, но добавила: — С нетерпением жду возможности их прочесть.

— А это миссис Брукфилд, — сказал мистер Теккерей, обменявшись со светловолосой дамой — хозяйкой модного и шикарного литературного салона — улыбками и заговорщическими взглядами. Не будучи молодой, она была красива и слыла любовницей мистера Теккерея.

— Рада познакомиться с вами, — дружелюбно сказала она, но я с первого взгляда испытала к ней неприязнь: мистер Теккерей был женатым человеком, а я не одобряла адюльтеров. Впрочем, тут мистер Теккерей сказал:

— Вы выглядите сегодня восхитительно! — И я мгновенно простила ему все грехи. — Готовы ли вы к походу в театр?

* * *

Здесь я должна описать другие события, произошедшие вне поля моего зрения. Подробности, основанные на фактах, ставших известными мне позднее, воспроизведены с максимальной точностью. Читатель, вы увидите, что в то время как я отправлялась тем вечером в театр с мистером Теккереем и его друзьями, надо мной нависала смертельная опасность.

Улица, по которой с грохотом ехал наш экипаж, казалась безлюдной; лужицы огня под фонарями освещали пустоту. Теплая тишина окутывала Гайд-парк Гарденз. Я не заметила фигуры, стоявшей в тени дерева неподалеку от дома, из которого только что вышла. Это был иностранец, которого я видела в Бедламе, — пруссак-заговорщик на службе русского царя. Он проследил наш с Джорджем путь из сумасшедшего дома в Уайтчепел и оттуда — к дому Смитов. Теперь он наблюдал за домом, пока служанка, закончившая работу, не вышла на порог.

— Простите меня, — обратился он к ней.

Служанка вскрикнула и остановилась:

— Господи, как вы меня напугали.

— Кто хозяин этого дома?

— Мистер Джордж Смит, — сболтнула служанка.

— А кто та дама, которая только что отъехала в экипаже?

— Какая дама? — Служанка, вообще опасавшаяся незнакомцев, попятилась, чувствуя, что этот — опасней, чем большинство из них.

— Та, невысокая, простушка.

— Уверена, что это не ваше дело. — Оскорбленная его наглостью, она сделалась высокомерной, оставаясь при этом испуганной.

Мужчина достал из кармана соверен и протянул ей. В глазах девушки вспыхнул алчный огонек. Она взяла монету.

— Эта дама — Шарлотта Бронте, известная еще как Каррер Белл. Знаменитая писательница.

— Она живет в этом доме?

— Нет. Только гостит.

— А где она живет?

— В Гаворте. В Йоркшире. — Служанка нервно оглянулась на дом. — Я не могу больше с вами говорить. Хозяйка не любит сплетен. — И заспешила прочь.

Пруссак завернул за угол дома, где его ждал экипаж, и залез внутрь; там уже находилось двое мужчин. Их звали Фридрих и Вагнер. Они сидели напротив него неподвижно, выпрямив спины, — иностранные солдаты в британской цивильной одежде. Фридрих представлял собой великолепную особь сильного мужчины; Вагнер был тощим верзилой с одутловатым деформированным лицом.

— Вы выяснили то, что хотели, сэр? — спросил Фридрих.

— Да. — Пруссак пересказал сведения, полученные от служанки.

— Сэр, эта Шарлотта Бронте представляет собой проблему? — спросил Вагнер.

— Очевидно. Она была свидетельницей операции в Бедламе. Если она расскажет полиции о том, что видела, они могут начать расследование, потому что она занимает высокое положение в обществе. А нам ни к чему, чтобы полиция совала нос в наши дела.

Вагнер нахмурился:

— Она может доставить нам неприятности в Бедламе.

— А также в более важных сферах, — мрачно сказал пруссак. — Она знакома с Джоном Слейдом. Вероятно, они встречались до того, как мы его схватили. Может, он что-то ей рассказал.

— Что мы должны делать, сэр? — спросил Фридрих.

— Пока — наблюдать за ней, — ответил пруссак. — Если же окажется, что она слишком много знает… — Он достал из кармана длинный изящный кинжал в кожаных ножнах. Когда он вынул его, в остром лезвии отразились его белесые глаза, их взгляд был напрочь лишен милосердия. — Прибегнем к обычной процедуре.

* * *

Пока экипаж ехал по Гайд-парк Гарденз, мистер Теккерей спросил:

— Какую пьесу вы выбрали для нашего развлечения, мисс Бронте?

— «Происшествие в Уайлдвуде», — ответила я.

— Ничего о ней не слышала, — сказала миссис Брукфилд.

— В каком театре ее играют? — поинтересовалась миссис Кроу.

— В «Королевском павильоне», — сообщила я.

— Где это, прости господи? — воскликнула миссис Брукфилд.

— В Уайтчепеле.

Было очевидно, что ни миссис Брукфилд, ни миссис Кроу не имели ни малейшего желания смотреть спектакль, не рекомендованный критиками, к тому же в беднейшей части Лондона. Должна признаться, что их смятение меня немного позабавило. Они обратили умоляющие взоры на мистера Теккерея, но тот сказал:

— Я обещал мисс Бронте, что она может выбрать пьесу по своему усмотрению, а мужчина должен выполнять свои обещания.

Дамы милостиво уступили и вежливо болтали со мной до самого Уайтчепела. Красочная дневная круговерть закончилась. Теперь под мерцающими газовыми фонарями вдоль главной улицы стояли проститутки, зазывая мужчин. Кабаки наполнились пьяницами, оттуда доносились взрывы грубого хохота и резкая, диссонирующая музыка. Вокруг прилавков все еще толпились люди, но повсюду, словно растения, расцветающие только по ночам, возникли новые приманки. В матерчатых балаганах расположились паноптикумы, их афиши обещали зрелища вроде волосатых мужчин и голых собак, горилл и великанов, ацтеков и бородатых женщин. Возбуждение и опасность витали в нечистом задымленном воздухе. Боковые улицы являли собой темные угрожающие тоннели.

Было совсем нетрудно поверить, что убийца резал и увечил своих жертв именно здесь.

— Господь милосердный, — пробормотала миссис Брукфилд, а у миссис Кроу глаза сделались еще огромней от страха. Даже мистер Теккерей выглядел смущенным.

Экипаж остановился у входа в «Королевский павильон». Со своими греческими колоннами и грязным оштукатуренным фасадом он напоминал руины классического храма. Публика, втекавшая внутрь, состояла из представителей низших общественных классов: мужчины в рабочей одежде, женщины в дешевых украшениях. Когда мы выходили из экипажа, поглазеть на нас собралась толпа. Мы были не к месту разодеты. Мальчишки свистели и выкрикивали насмешливые замечания в наш адрес. Мы проследовали ко входу сквозь строй уставившихся на нас грубых лиц, подталкиваемые в спину местными завсегдатаями. Мистер Теккерей кивал, улыбался и раскланивался, словно явился на прием в Букингемский дворец. Миссис Брукфилд и миссис Кроу ежились от страха. Я прочесывала взглядом толпу в поисках Слейда, но тщетно.

Подойдя к кассовой кабинке, мистер Теккерей купил четыре билета в переднюю ложу. Обветшалый убогий зал был тускло освещен лишь расположенными вдоль рампы огнями. Когда мы шли по проходу, подошвы прилипали к полу. Большинство мест уже было занято. Громкие разговоры и смех сливались в общий рокот, поднимавшийся до самой галерки. В воздухе пахло газом, табачным дымом, мочой, пивной и луковой отрыжкой и гнилыми зубами. Когда мы занимали свои места, зрители указывали пальцами и таращились на нас. Пока не начался спектакль, мы оставались центром всеобщего внимания.

В первой сцене участвовал скаредный старик — владелец мельницы в выдуманном городке под названием Уайлдвуд. Щеголяя черными усами и шляпой, он урезал жалованье своим рабочим, ходил с самодовольным видом, ухмылялся и считал пачки денег. Это был нелепо карикатурный персонаж, которого зрители освистывали с большим энтузиазмом. Мистер Теккерей терпеливо посмеивался. Миссис Брукфилд и миссис Кроу не скрывали скуки.

Но когда мельник позвал жену, в зале воцарилась выжидательная тишина. На сцену вышла молодая женщина. Она была худа, как призрак, и одета в белое прозрачное платье, облегавшее ее полную грудь. По спине рассыпались черные локоны. Черты лица у нее были определенно славянскими, глубоко посаженные глаза горели страстью. Портрет на афишке ни в коей мере не передавал ее красоты. Все взоры устремились на нее. По залу пробежала волна шепота: «Катерина Великая». Кто-то прошептал: «Еврейка из России». Я никогда прежде ее не видела, но была так ошеломлена узнаванием, что не удержалась и вскрикнула. Второй раз с момента моего приезда в Лондон происходило воскрешение мертвого. Катерина Великая была моей сестрой Эмилией.

Она напоминала Эмилию не внешне, а, скорее, внутренне — горела тем же внутренним огнем и выглядела именно так, как, по моим представлениям, выглядела бы Эмилия, совершившая путешествие в рай и в ад и вернувшаяся обратно.

Катерина произнесла свою первую реплику:

— Я здесь, мой муж.

Это была простая фраза, отнюдь не принадлежавшая перу великого драматурга, но своим трепетным духом актриса вдохнула в нее жизнь. Ее глубокий, совершенно лишенный какого бы то ни было иностранного акцента голос заполонил все пространство зала. Такой же силой обладал голос Эмилии. Эмилия говорила редко, но когда говорила, не слушать ее было невозможно. Сейчас зал во все уши слушал Катерину. Мы с восторгом и ужасом следили за тем, как мельник заставлял жену прислуживать ему за обедом, словно рабыню, а когда она нечаянно расплескала суп, запустил в нее миской. За пережаренное мясо он отхлестал ее по щекам, а потом набросился на нее с грубой бесстыжей похотью. Катерина терпела все унижения, сохраняя достоинство, словно святая. Ночью в одиночестве она пела похожую на плач песню, от которой дрогнуло бы даже самое жестокое сердце. Я ощущала, как сочувствует ей зал и как ненавидит он ее мужа. Но я была взволнована по другой причине.

Вот так же терпела жизненные невзгоды Эмилия. Она чувствовала себя счастливой только дома, когда оставалась одна, любая необходимость покинуть Гаворт была для нее мучительна. Но когда она сопровождала меня в Бельгию, где мы учились в школе, и когда в 1848 году отважно покинула дом, чтобы помочь мне в моих приключениях, она демонстрировала такую же храбрость и стойкость, какую демонстрировала сейчас Катерина. Видеть это и вспоминать было почти невыносимо.

Сюжет совершил драматический поворот, когда после войны с Наполеоном вернулся домой сын мельника, красивый молодой человек по имени Ричард. Ричард и Катерина полюбили друг друга и мечтали пожениться, но, разумеется, не могли этого сделать, пока был жив мельник. И тогда они замыслили убийство. История отдаленно перекликалась с греческим мифом о Федре, а еще больше — с репортажами, которые нередко печатались в грошовых газетенках. Актер, игравший Ричарда, был заурядным любителем, но игра Катерины возносила дешевую убогую пьеску до шекспировских высот. Актриса то была чиста и бескорыстна, как монахиня, борющаяся с искушением, то превращалась в бесстыжую соблазнительницу. Она завораживала зрителя.

— Весьма недурно, — пробормотал мистер Теккерей.

— А я нахожу ее излишне вульгарной, — фыркнула миссис Брукфилд.

Миссис Кроу отнеслась к Катерине с благоговейным ужасом.

— Я чувствую в ней дух, злой дух, — прошептала она. — Эта женщина — сам дьявол!

Когда Ричард стрелял в мельника, я от волнения сдвинулась на краешек стула. Прихватив деньги мертвеца, любовники сбежали. Но полиция нашла их, прятавшихся в маленькой гостинице. Ричард был убит при попытке к бегству. Катерину арестовали и судили за убийство мужа. Когда шла сцена суда, зал освистывал каждого свидетеля, дававшего показания против нее; когда присяжные огласили обвинительный вердикт, поднялся жуткий шум; а когда судья вынес ей смертный приговор, в него полетели пивные бутылки. Стоя на эшафоте, Катерина произнесла свое последнее слово:

— Я признаю, что убила мужа, — теперь в ее голосе звучала нечеловеческая мука. — Я виновна в обыденном, но не в высшем смысле. За зло и платить надо злом: око за око — так сказано в Библии. — Лицо Катерины исказила демоническая гримаса. — И аз воздам! — От этих слов меня пробрала дрожь: в тот миг актриса была воплощением ненависти и безумия. — Лишь Бог мне судия, — воскликнула она, и выражение ее лица резко переменилось, вмиг она стала похожа на ангела небесного. — Я предстану перед Ним с отвагой невиновного.

Палач накинул петлю ей на шею, и звук тяжелого удара эхом разнесся по залу. При помощи какого-то волшебного театрального трюка Катерина повисла на веревке, казалось, что ее обмякшее тело ничем не поддерживается снизу. Занавес. Зрители повскакали с мест и бешено зааплодировали. Я тоже стояла, слезы катились по моим щекам, и я аплодировала так страстно, что у меня болели ладони. Магнетизм, который излучала Катерина, был потрясающим, и он произвел эффект почти невыносимого катарсиса. Занавес поднялся, актеры вышли на поклон. Когда появилась Катерина, зал словно взбесился. Даже мистер Теккерей закричал:

— Браво! Браво!

Миссис Кроу воскликнула:

— Я чую дух! — и без чувств повалилась на руки миссис Брукфилд.

Миссис Брукфилд помимо своей воли казалась потрясенной.

— Увезите нас отсюда, Уильям, — с мольбой обратилась она к мистеру Теккерею.

В зале зажегся свет, толпа устремилась на выход. Я протискивалась к сцене против течения: мне необходимо было поговорить с Катериной. Пройдя через дверь, ведущую за кулисы, я очутилась в темном коридоре, но заметила свет, лившийся из комнаты в самом его конце, подошла к дверному проему и заглянула внутрь. Катерина сидела за туалетным столиком спиной ко мне, но я видела ее отражение в зеркале. Она снимала грим. Актриса оказалась старше, чем я думала, — вероятно, моего возраста.

Ее глубокие черные глаза сверкнули, когда она заметила меня.

— Никому не позволено тревожить меня после спектакля. Уходите. — В ее речи слышался русский акцент, с которым она успешно справлялась на сцене. Поскольку я не двинулась с места, она спросила: — Вы кто?

Я все еще видела в ней призрак Эмилии.

— Меня зовут Шарлотта Бронте, — промямлила я.

— И чего вы хотите?

— Я кое-кого ищу. Думаю, это наш общий друг, — ответила я.

Катерина обернулась и посмотрела на меня в изумлении, словно считала, что у таких, как я, не может быть общих знакомых с такой, как она.

— И кто же это?

— Его зовут Джон Слейд. Но он может называть себя и Джозефом Типинским.

— Ни одно из этих имен мне не знакомо, — безразлично проговорила Катерина, но я только что убедилась, какой талантливой актрисой она была. — Почему вы решили, что я знаю вашего друга?

— У него в комнате была афишка с вашим портретом.

— Эти афишки разбросаны по всему Лондону. Многие мужчины хранят их, потому что обожают меня. Это вовсе не значит, что я с ними знакома.

— Но вы из России, — не сдавалась я. — А Джон Слейд отправился в Россию три года тому назад. Может, вы там с ним встретились?

При упоминании родины глаза у нее потемнели.

— Я приехала в Англию десять лет тому назад, спасаясь от еврейских погромов, — холодно ответила она. — Поначалу зарабатывала на жизнь тем, что пела на улицах, пока меня не увидел режиссер «Королевского павильона». За эти десять лет я ни разу не была в России, я отряхнула ее прах со своих ног. И я не знаю никакого Джона Слейда. Если вы сейчас же не уйдете, я велю вышвырнуть вас.

Оставаться здесь далее не имело смысла. Я извинилась за беспокойство и покинула театр через служебную дверь, потом, пройдя по боковой аллее, вышла на главную улицу и нашла там мистера Теккерея и его подруг.

— О, мисс Бронте! — воскликнул он. — А я уж думал, мы вас потеряли.

Миссис Брукфилд поддерживала под руку бледную, едва стоящую на ногах миссис Кроу.

— Ах, как бы нам раздобыть экипаж, — сказала она.

Это и впрямь оказалось трудно. Наемные экипажи выхватывали у нас из-под носа расходившиеся из театра зрители. Нам пришлось прождать полчаса; мои спутницы демонстрировали нетерпение, я была подавлена, потому что поиски Слейда зашли в тупик. И тут я услышала, как кто-то выкрикнул:

— Вот идет Катерина Великая!

Из боковой аллеи появилась Катерина под руку с мужчиной. На ней был темно-красный плащ с капюшоном. Она шествовала сквозь строй зевак с такой царственной осанкой, словно и впрямь была королевой. Но ее я почти не замечала. Все мое внимание было поглощено мужчиной.

Это был Слейд.

В элегантном черном вечернем костюме, ослепительно белой рубашке и черном цилиндре, он являл собой чудотворное исцеление от недуга невменяемости. Лицо его было гладко выбрито, волосы аккуратно подстрижены и причесаны; серые глаза смотрели так же ясно, как тогда, три года назад, когда мы с ним прощались. Глядя на своего давно потерянного возлюбленного, я почувствовала, как тяжело мне стало дышать и как бешено забилось сердце, протестуя против очевидного. Чувства мои метались от горестного страдания к невыразимой радости.

— Джон Слейд! — окликнула я его.

Он и ухом не повел. Я поспешно выбежала вперед и остановилась прямо перед ним и Катериной, преградив им путь. Оба смотрели на меня: она — с раздражением, он — с недоумением.

— Прошу прощения, мадам? — вежливо сказал Слейд.

У него был такой же русский акцент, как у Катерины. Это меня не удивило: чтобы вести шпионскую работу в России, он должен был выучить язык. Что удивило, так это отсутствие малейшего намека на узнавание по отношению ко мне.

— Я — Шарлотта Бронте.

Он окинул меня взглядом, в котором не было даже тени воспоминания обо мне и о том, что три года назад он просил меня выйти за него замуж. Я стояла, онемев от потрясения, а он сказал:

— Мадам, боюсь, вы приняли меня за кого-то другого, — и повел Катерину к экипажу. Он помог ей взобраться в него и сел рядом. Когда экипаж проезжал мимо нас, я успела мельком разглядеть их в окошке. Слейд сидел ко мне спиной, повернувшись к Катерине, обнимая и страстно целуя ее.

Экипаж скрылся из виду, а я осталась стоять на тротуаре одна, хоть и в компании своих спутников.

— Что это было? — с удивлением спросил мистер Теккерей.

Глава восьмая

Тайные приключения Джона Слейда

Март 1849 года. Московская зима постепенно ослабляла свою морозную хватку. Грязный снег, смешанный с землей и навозом, постепенно таял. Люди высыпали на улицы, нежась на потеплевшем солнце. Они наслаждались прогревающимся воздухом и мечтали о долгожданной весне.

На Пресне груженные углем повозки грохотали мимо фабрик, чье оборудование беспрерывно лязгало, гремело и ревело. Дым и пар вырывались из бани, расположенной неподалеку от рабочих бараков. Войдя, Джон Слейд снял одежду в предбаннике, прошел в кабинет и лег на мраморную скамью. Банщик окатил его горячей водой, намылил и стал скрести, мять и растирать. Слейд выдержал этот энергичный массаж и хлестание веником, способствовавшие стимуляции кровообращения. Потом окунулся в ледяной бассейн и проследовал в парилку. Там он сел на скамью, обернув одним полотенцем бедра, другим — голову и плечи, чтобы защититься от клубов горячего пара, и стал ждать.

Трое интеллектуалов-русских поочередно присоединились к нему. В те дни они тщательно старались не появляться на публике вместе, поэтому встречались в разных местах, где их никто не знал. Когда все расселись, Петр, поэт, сказал:

— Плохие новости, товарищи. Вчера вечером во время собрания устроили облаву. Саша, Илья и Борис арестованы.

Федор, журналист, выругался. Аресты становились все более частыми: третье отделение усилило слежку за инакомыслящими. За Слейдом с января, когда он опубликовал в некоем журнале статью в поддержку революции, тоже ходил полицейский в штатском. Слейд легко засек его и так же легко избавлялся от слежки, когда хотел. Остальное время он водил своего «хвоста» по городу, притворяясь, будто не видит его, и держа на воображаемом поводке с целью использования в дальнейшем.

— На прошлой неделе ко мне приходили из третьего отделения, — сказал Федор, бледный, несмотря на жар в парилке. — Явились домой втроем. Предлагали сотрудничать — писать пропагандистские тексты во славу самодержавия. Сказали: если откажусь, меня сошлют в Сибирь.

Ссылка в этот холодный далекий пустынный край была обычным наказанием для тех, кто выступал против царского режима. Обозы, набитые ссыльными, ежедневно отправлялись туда из Москвы.

— У меня тоже плохие новости, — сообщил Александр. — Сегодня меня выгнали из университета. Третье отделение убедило администрацию, что я оказываю дурное влияние на своих студентов. — Сняв очки, он вытер не то пот, не то слезы. — Они устраняют нас одного за другим. Надо что-то делать!

— Давайте соберем экстренное собрание, — предложил Федор, — и обсудим эту проблему.

— Разговоры нас никуда не приведут, — вскинулся Петр.

— Он прав. — Слейд маскировал свои истинные цели страстной мечтой о восстании, которая была частью его легенды. — Пора действовать.

Петр с готовностью заглотил наживку.

— Да! Мы должны нанести ответный удар! — Он впечатал кулак в ладонь. — С огнем надо бороться с помощью огня!

— Но мы же поклялись никогда не прибегать к насилию, — возразил Федор. — Если мы так поступим, то станем ничем не лучше своих врагов.

Но Слейд видел, что он готов дать себя уговорить.

— Они не оставили нам выбора! — не сдавался Петр.

— Это война, — подхватил Слейд. — А на войне все средства допустимы.

Федор согласно кивнул, но даже после этого Александр сказал:

— Как мы сможем вести войну против царского режима? Он слишком силен. А нас мало, мы слабы и неорганизованны. Кроме того, у нас недостаточно оружия.

Вот он, шанс, для которого Слейд готовил почву с тех самых пор, как познакомился с Петром, Федором и Александром. Русские стояли у того края, к которому Слейд подспудно и тщательно их подводил. Близость победы будоражила его, но в то же время ему было стыдно от того, сколь легко он ее достиг. Манипулирование людьми было одним из главных его шпионских талантов и одной из причин, по которым ему поручили это задание. Но никогда еще ему так не претило пользоваться им против доверившихся ему, ничего не подозревавших людей.

Слейд заговорил быстро, чтобы не дать своим собеседникам, да и себе самому, опомниться:

— Существуют военные операции, которые можно проводить силами нескольких человек. У меня есть пистолет, а больше нам и не понадобится.

По лицам русских было ясно, что они все поняли.

— Ты имеешь в виду убийство? — уточнил Федор.

Слейд развел руками, словно говоря: «А что еще остается?»

— Я — за, — объявил Петр.

Шокированный таким поворотом в разговоре, Александр сказал:

— Если вы думаете об убийстве царя, то это невозможно. Для этого надо было бы пробраться в Кремль.

— Не царя, — ответил Слейд. — Кое-кого, кто не так хорошо охраняем, но в не меньшей степени является нашим врагом. Кое-кого, чье убийство вселит ужас в самое сердце самодержавия и вдохновит интеллигенцию, рабочих и крестьян объединиться и восстать против царя.

— Князь Алексей Орлов, — догадался Федор. — Шеф третьего отделения.

Орлова повсюду боялись и ненавидели. Он был именно той мишенью, которую Слейд имел в виду.

Федор и Петр, возбужденные собственной дерзостью, принялись убеждать Александра, что князя необходимо убить. После долгих споров тот сдался.

— Но как мы это сделаем? У нас ведь нет опыта в подобных делах.

Трое русских посмотрели на Слейда. Сердце у него упало словно под тяжестью всего того снега, который покрывает Москву всю зиму. Он был вынужден напомнить себе, что должен хранить верность не русским друзьям, его долг состоит в другом.

— У меня есть план, — сказал Слейд. — Слушайте.

Глава девятая

Один и тот же ночной кошмар часто тревожил мой сон. В нем я встречалась с людьми, дорогими моему сердцу, но те глядели на меня с полным безразличием. Нередко это были две мои старшие сестры, Мария и Элизабет, умершие четверть века тому назад. В этой версии сна я — ученица школы-интерната, в которой обе они смертельно заболели туберкулезом. Школьная наставница сообщает мне, что ко мне приехали посетители. Я вхожу в гостиную и вижу Марию и Элизабет. Меня охватывает несказанная радость оттого, что они живы! Но сестры сильно изменились по сравнению с тем, какими я их помнила. Они элегантны и надменны. Они забыли все, что некогда имело для нас значение. Я раздавлена и просыпаюсь с чувством облегчения, что это был лишь сон.

Увы, моя встреча со Слейдом не была ночным кошмаром, она была абсолютно реальна. Когда-то он любил меня, но там, возле театра, холодно от меня отвернулся.

На всем пути от «Королевского павильона» до Глостер-террас я едва сдерживала слезы и по возвращении домой провела ужасную бессонную ночь. Одинокая и опустошенная, я рыдала до утра. Но надежда упряма, и разум склонен интерпретировать факты скорее в соответствии с нашими желаниями, чем с логикой. Заря нового дня вливает силу даже в самое разбитое сердце. Когда первые лучи солнца заглянули в мое окно, я села в кровати и по-новому взглянула на события минувшего вечера.

Человек, которого я видела, — Слейд, это несомненно. Вероятно, он лишь притворился, что не узнал меня, по соображениям, связанным с его службой секретного агента. Вероятно, он работает под прикрытием и не может рисковать раскрыть кому бы то ни было свою подлинную личность. Но как быть с Катериной Великой? Не имея возможности игнорировать ее, я предположила, что она — часть выполняемой им миссии, в чем бы та ни заключалась. Слейд не мог быть таким непостоянным, таким бесчувственным.

Или мог?

Прошло три года, в течение которых я стала старше и изменилась. Жизнь Слейда на протяжении этих лет наверняка была куда более богата событиями, чем моя; он мог измениться еще больше. К тому же нельзя было сбрасывать со счетов тот факт, что он был пациентом отделения для преступников в Бедламе и обвинялся во множественных жестоких убийствах. Неужели с ним случилось нечто ужасное, что превратило его из благородного человека в монстра?

Я не могла прийти ни к какому определенному заключению и не видела для себя иного способа действий, кроме как узнать правду о Слейде, и утро принесло подсказку, как это можно сделать. Я встала, умылась и оделась. Еще несколько лет тому назад я бы, возможно, не решилась отправиться в Лондоне куда бы то ни было одна, но приключения, о которых я уже упоминала, придали мне определенную независимость духа. Я уехала так рано, что Смиты еще спали, остановила экипаж и отправилась в город, выглядевший таким же пустым и одиноким, как я. Было воскресенье, семь часов утра, в городе царила тишина; на улицах я заметила лишь несколько человек. Желтоватый дым, изрыгаемый фабричными трубами, висел в воздухе, уже прогревшемся и душном. К моменту, когда мы выехали на Даунинг-стрит, уныло, словно свинцовые, начали бить церковные колокола. Я вышла из экипажа, расплатилась с извозчиком и несколько минут в нерешительности стояла перед шеренгой суровых серых домов.

В них располагалось Министерство иностранных дел, в чьем ведении находились все зарубежные дела Британии, и здесь сидели начальники Слейда. Если кто-то и знал, что с ним случилось, так это, безусловно, они. Я, конечно, не могла быть уверена, что застану кого-нибудь на месте воскресным утром, но в некоторых окнах горел свет. Сделав глубокий вдох, я вошла. Франтоватый служащий занимал свой пост за стойкой в вестибюле.

— Чем могу служить, мадам? — спросил он.

— Я хотела бы видеть лорда Истбурна.

Этот господин был непосредственным начальником Слейда. Все эти три года я просматривала газеты в поисках каких-либо материалов, имеющих отношение к Слейду, и как-то прочла, что лорд Истбурн занял пост, освобожденный предыдущим начальником Слейда, лордом Ануином. Хитрый, эгоистичный и некомпетентный, лорд Ануин в свое время саботировал усилия Слейда и мои по спасению королевской семьи от безумца. Министр иностранных дел в наказание сослал лорда Ануина в Индию, на какую-то малозначительную должность. Там он полгода тому назад умер от холеры, я видела некролог. Как же я надеялась, что лорд Истбурн окажется на месте и сможет пролить свет на нынешнюю ситуацию, связанную со Слейдом.

— Лорд Истбурн сейчас занят, его нельзя беспокоить, — ответил служащий. — Приходите в другое время.

— Доложите ему, что пришла Шарлотта Бронте и что ей необходимо поговорить с ним о Джоне Слейде.

Не знаю, чье имя подействовало, но служащий сказал:

— Подождите минуточку, — и ушел.

Вскоре он вернулся, пригласил меня следовать за ним, провел через несколько плохо освещенных коридоров и впустил в кабинет. Лорд Истбурн поднялся мне навстречу. Это был высокий коренастый человек с грубоватыми крупными чертами лица и красной кожей, напоминавший деревенского поверенного. Наверное, он также вольготно чувствовал себя, гуляя по какой-нибудь вересковой пустоши, как и за этим массивным письменным столом, заваленным письмами и документами, написанными уверенным мужским почерком с сильным наклоном. На первый взгляд это был большой шаг вперед по сравнению с лордом Ануином, но я напомнила себе, что внешность бывает обманчива.

— Мисс Бронте, — сказал он, выходя из-за стола и пожимая мне руку. — Ваш визит — честь для меня. Меня ознакомили с тем, какую великолепную работу вы для нас проделали.

Я была рада, что он знает, кто я. Это избавляло от необходимости убеждать его в том, что я помогла Слейду спасти Британскую империю.

Лорд Истбурн усадил меня на диван, а сам уселся напротив в кресле.

— Если я что-то могу для вас сделать, только скажите.

Взгляд его карих глаз был проницателен, умен, но не лишен доброты. Я выложила ему историю о том, как увидела Слейда в Бедламе, и обо всем, что случилось после. Лорд Истбурн слушал с пристальным вниманием. Закончив, я сказала:

— Мне необходимо знать, что случилось со Слейдом. Я пришла к вам, потому что мне не к кому больше обратиться.

Выражение лица у него сделалось озабоченным.

— Вы ставите меня в несколько затруднительное положение. Информация о наших агентах строго конфиденциальна. — У меня упало сердце. — Но некоторая свобода действий у меня есть, и, учитывая тот факт, что вы рисковали жизнью ради нашей страны, я считаю себя обязанным кое-что вам объяснить.

Надежда возродилась во мне, я нетерпеливо наклонилась вперед:

— Где Слейд?

— Прежде чем мы обратимся к Слейду, я немного расскажу вам о задании, которое он получил от нас три года назад, — ответил лорд Истбурн.

Я постаралась подавить страх того, что он оттягивает момент, чтобы сообщить мне дурные вести.

— Слейд был послан в Россию, — начал лорд Истбурн.

— Это я знаю, он сказал мне перед отъездом.

— Что вы знаете о России?

— Я знаю, что Россия — это страна, где Европа встречается с Азией. — Поскольку Слейд отправился в Россию, я много читала о ней. — Она занимает площадь в миллионы квадратных миль, и ее население включает в себя монголов, славян, турок и татар. Они пишут кириллицей. Государственная религия — православие, в котором, насколько я понимаю, католицизм смешан с языческими обрядами.

— Это, так сказать, базовая информация, — сказал лорд Истбурн снисходительным тоном учителя, разговаривающего с умной маленькой девочкой. — Позвольте рассказать вам немного больше. В девятом веке Россия начиналась на территории современной Украины с горстки княжеств, возглавлявшихся местными князьями. В тринадцатом веке на них напали монголы. Россия объединилась под началом Ивана Грозного, который в пятнадцатом веке изгнал монголов. По его приказу хватали, бросали в темницы, пытали и казнили любого, кто противостоял его правлению. После его смерти наступил период смуты и гражданских войн, продолжавшийся до семнадцатого века, пока власть не перешла к династии Романовых, которая правит страной и поныне.

— Знаю, я изучала новейшую историю России. — Моя привычка гордиться своей образованностью взяла верх и заставила меня продемонстрировать лорду Истбурну свои знания, к тому же я надеялась придать динамику его уроку русской истории, чтобы поскорее перейти к Джону Слейду. — На протяжении последних двух веков Россия одержала множество побед в войнах с Турцией и Персией. В результате она захватила Крым и другие территории вдоль побережья Черного моря, Босфор и устье Дуная. Она включила в свой состав Грузию и Финляндию, часть Армении и распространилась на запад, в Польшу и Литву. Когда Наполеон вторгся в Россию в 1812 году, она оказала такое ожесточенное сопротивление, что он вынужден был отступить. Россия стала великой мировой державой, империей, простирающейся от Польши до Тихого океана и от Северного Ледовитого океана до Персидского залива. Сегодня Россия является соперницей Британии за контроль над Ближним Востоком. Ее влияние в этой части мира представляет собой угрозу для британских колониальных владений в Индии.

— Вы хорошо осведомлены, — сказал лорд Истбурн с уважительным удивлением. — Но позвольте мне расширить ваше понимание. Россия — отсталая, примитивная страна, которой правит сейчас царь Николай Павлович. Это тиран, обладающий неограниченной властью над своими подданными. У них нет никаких прав и нет свободы, которая делает нашу страну великой.

Он раздулся от патриотической гордости, потом помрачнел.

— У нас сложные отношения с императором Николаем. С одной стороны, мы благодарны ему за то, что он поддерживает порядок в Европе. Он очень решительно действовал, чтобы подавить революции и сохранить ныне существующие монархии. В 1849 году, например, в Австро-Венгерской империи поляки поддержали венгерских повстанцев, и он послал войска на помощь императору Францу-Иосифу, чтобы подавить мятеж. С другой стороны, мы рассматриваем Россию как угрозу, потому что император стремится к расширению своих территорий. У него почти миллионная армия, и Индия с ее богатствами для него — желанная и легкая добыча. Британия должна предотвратить вторжение России в Индию и сохранить свое влияние на Ближнем Востоке.

Все это было мне известно, но я заставляла себя вежливо слушать его.

— К счастью для нас, у царя есть внутренние проблемы, которые сдерживают его амбиции. В стране происходят гражданские беспорядки. Российская верхушка опасается, что подрывные идеи с Запада могут породить сокрушительную революцию в их стране. Чтобы держать в узде собственный народ, она создала тайную полицию, известную под названием третье отделение. Третье отделение ведет слежку за гражданами, подозреваемыми в революционной деятельности. Его сотрудники цензурируют все печатные материалы, расследуют преступления против государства, такие как саботаж и политические убийства. Зачастую они сами провоцируют революционеров на подобные преступления, а потом бросают их в тюрьму или ссылают без суда и следствия.

— Все это очень интересно, — перебила я его, — но какое отношение это имеет к Слейду?

— Миссия Слейда в России была двоякой, — ответил лорд Истбурн. — Он отправился туда установить контакты с русскими революционерами, снабжать их деньгами и делать все возможное для успеха их дела, чтобы ослабить царский режим. Что он и делал, представляясь русским ученым и журналистом. Второй его задачей было добиться такого положения в обществе, чтобы иметь возможность быть в курсе планов царя, касающихся его действий против Британии. С обеими задачами он справился, хотя подробности того, как это ему удалось, неясны.

Три года я гадала, чем занимается Слейд в России; теперь я это знала, но мне все еще было необходимо узнать что-нибудь, что имело отношение к сегодняшнему дню.

— Слейду удалось проникнуть в Кремль — в сам царский дворец, — продолжал лорд Истбурн. — Он был нашим лучшим агентом в Москве. Он тайно переправлял нам донесения, раскрывая секреты высших эшелонов российских правящих кругов. Но в январе нынешнего года его донесения перестали приходить, а вместе с этим и вообще прекратилось поступление секретной информации из Москвы. Мы ничего не знали вплоть до февраля, пока один из наших русских информаторов не объявился в Лондоне. Он сообщил, что Слейд оказался предателем.

У меня отвисла челюсть. После стольких перенесенных мною в последнее время ударов этот доконал меня окончательно и лишил дара речи.

— Судя по всему, Слейд выдал третьему отделению имена трех своих британских коллег-агентов, — сказал лорд Истбурн. — Третье отделение арестовало и расстреляло их всех. Наш информатор сообщил, что Слейд начал работать на царя в качестве эксперта по британскому шпионажу, международной политике и военной стратегии.

Дар речи вернулся ко мне наконец.

— Этого не может быть! Слейд никогда бы не предал свою страну или своих товарищей!

— Наш источник вполне надежен, — возразил лорд Истбурн. — К тому же его сведения были перепроверены целой группой агентов, которых мы специально посылали в Россию.

— Я отказываюсь в это верить! — От волнения я дрожала всем телом. — Где сейчас находится Слейд? Я должна выслушать его версию этой истории.

Лорд Истбурн взглянул на меня с сочувствием, которое показалось мне скорее зловещим, чем ободряющим. Потом сжал мою руку в ладонях, которые оказались теплыми, сухими и сильными. Этот задушевный жест наполнил меня ужасом, потому что я слишком часто видела, как священник подобным образом утешает тех, кто только что потерял близкого человека.

— Мисс Бронте, я знаю, какого высокого мнения придерживаетесь вы о Джоне Слейде. И мне горестно сообщать вам, что Слейд был казнен за предательство. Наши агенты выследили его в Москве и застрелили.

Даже несмотря на то, что я едва не лишилась чувств, ужас, гнев и решительный отказ поверить в услышанное захлестнули меня. Я вырвала руку из ладоней лорда Истбурна и закричала:

— Слейд жив! Я видела его вчера! Я ведь только что сказала вам об этом!

Сочувствие во взгляде лорда Истбурна сменилось жалостью.

— Кого бы вы ни видели, этот человек не мог быть Слейдом. Верите вы или нет в его предательство, вам придется смириться с фактом: Джон Слейд вот уже четыре месяца как мертв.

Глава десятая

Когда я вернулась на Глостер-террас, единственное, чего мне хотелось, это уединиться, закрыться в своей комнате, подумать о том, что я узнала в Министерстве иностранных дел, и попытаться справиться с шоком. Но Джордж Смит ждал меня у подножия лестницы.

— Где вы были? — Он явно испытывал облегчение, увидев меня, но был раздосадован моим утренним отсутствием.

Миссис Смит присоединилась к нам, откровенно радуясь тому, что Джордж мною недоволен.

— Мисс Бронте могла бы поставить нас в известность о своем отсутствии. Но она скрытна, таинственная гостья.

— В девять часов у нас встреча с доктором Брауни, френологом, — напомнил Джордж. — Я боялся, что вы опоздаете. Вы забыли о ней?

— О, боже. Простите меня.

Я действительно забыла, что доктор Брауни, который на основании осмотра черепов своих клиентов составлял их характеристики, назначил нам встречу. Френология была в большой моде, а доктор Брауни так популярен, что это воскресное утро оказалось единственным за весь период моего пребывания в Лондоне временем, когда он мог нас принять.

— Боюсь, вы не цените тех усилий, которые прилагает мой сын, чтобы развлекать вас. — Миссис Смит обращалась ко мне, но при этом ловила взгляд сына.

— Ладно, Шарлотта, не важно, — сказал тот, почувствовав неловкость. Я видела: он начинал догадываться, что его мать не любит меня. — Вы здесь — и хорошо. Поехали? Я подумал, что потом можно сходить в зоопарк.

— Да, но прежде мне нужно подняться в свою комнату. — Мне было отчаянно необходимо побыть одной, прежде чем начать новый день.

Взбегая по лестнице, я услышала, как миссис Смит сказала:

— Мисс Бронте выглядит нездоровой. У нее слишком хрупкая конституция. — Подразумевалось: слишком хрупкая, чтобы она могла быть тебе хорошей женой. — Может быть, ей лучше вернуться к себе домой?

Я не собиралась доставлять миссис Смит такого удовольствия и покидать Лондон сейчас, когда события происходили одно за другим и пока не было видно никакого просвета в конце тоннеля. Очутившись у себя в комнате, я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, потом освежила лицо холодной водой. Вскоре я уже сидела в следовавшем по Бейсуотер-роуд экипаже рядом с Джорджем.

— Как вчерашний спектакль? — поинтересовался он.

— Неплох, — ответила я тоном, призванным пресечь дальнейшие расспросы.

— Понятно. — Он почувствовал себя обиженным, я это видела. Но Джордж так добродушен, что никогда не обижается долго. Спустя некоторое время он уже показывал интересные виды, открывавшиеся из окна, и рассказывал о них, хотя я его едва слышала. Моя голова была занята обдумыванием того, что я узнала от лорда Истбурна. Он любезно, но твердо заявил, что я должна смириться с реальностью и забыть о Джоне Слейде ради собственного блага. Я покидала министерство в расстроенных чувствах, поскольку поняла, что власти не будут помогать мне искать Слейда. Они считали его мертвым и не собирались отступаться от своей убежденности всего лишь из-за слов какой-то истеричной женщины. Может, оно и к лучшему, раз они больше не были его друзьями. Но теперь меня начали мучить собственные сомнения. Что, если мужчина, которого я видела, и впрямь не был Слейдом? Вероятно, моя близорукость усугубилась.

Практика доктора Брауни находилась в ряду особняков неподалеку от Стрэнда — знаменитой магистрали, тянущейся вдоль берега Темзы от Уэст-Энда до самого сердца города. Когда Джордж позвонил в дверной звонок, вышел дворецкий и сказал:

— Мистер и миссис Фрейзер, полагаю?

Это была фамилия, под которой Джордж записал нас на прием. Мы решили представиться братом и сестрой и не называть своих настоящих имен на тот случай, если они были известны мистеру Брауни, — это могло внести предвзятость в его анализ. Дворецкий усадил Джорджа в приемной, а меня проводил в кабинет доктора.

Стройный мужчина лет пятидесяти, доктор Брауни имел продолговатое лицо с высокими косыми скулами и румяными щеками. От него пахло хорошим мылом, он, казалось, сиял чистотой, и все вокруг него тоже сияло — очки без оправы, длинный белый халат, седые волосы, зачесанные на лысую макушку, и располагающая белозубая улыбка. На стене висела френологическая таблица — рисунки головы во фронтальной проекции, с затылка, сверху и с боков были разделены пунктирными линиями на сегменты, снабженные подписями. Он усадил меня у окна в кресло с мягким сиденьем и пологой спинкой. Я обратила внимание на галерею портретов знаменитостей.

— Это все мои клиенты, — с гордостью пояснил доктор Брауни.

Я еще раз порадовалась тому, что пришла сюда под вымышленным именем. Мне бы не хотелось, чтобы мой портрет висел у него в кабинете, а результаты обследования Каррер Белл были опубликованы в печати.

— Позвольте мне объяснить вам суть френологической теории, — сказал доктор Брауни. — Мозг обладает различными функциями, за каждую из которых отвечает определенный его участок. Выпуклости на черепе отражают размер находящихся под ними участков. Таким образом, измерив эти выпуклости, я могу определить те или иные ментально-психические особенности человека.

Он придвинул к себе набор инструментов, похожих на кронциркули.

— Прежде всего я произведу некие общие замеры вашего черепа. Пожалуйста, не двигайтесь. — Я послушно и смирно сидела, пока он прикладывал инструменты к моей голове — ото лба к затылку, от виска к виску — и произносил вслух цифры. — О, у вас весьма крупная голова.

Интересно, подумала я, может, люди, которые считают френологию шарлатанством, правы? Едва ли я нуждалась в консультации доктора Брауни, чтобы узнать то, что было видно каждому: у меня слишком большая для моего туловища голова.

— В самом деле? — сказала я, всегда немного стыдившаяся таких необычных пропорций своего тела.

— В самом деле, — подтвердил он. — Это характерно для людей с высоким интеллектуальным потенциалом. У вас большой лоб, что означает склонность к глубоким раздумьям и способность к постижению.

Это меня немного утешило. Доктор Брауни отложил свои инструменты и стал кончиками пальцев осторожно, но твердо ощупывать выпуклости и вогнутости у меня на голове.

— У вас прекрасный речевой центр. Думаю, вы выражаете свои мысли и чувства с ясностью, точностью и красочностью.

Пожалуй, у френологии были свои достоинства.

— Вы очень чувствительны, у вас нервический темперамент, высокие представления о прекрасном и идеальном и мрачный взгляд на мир. Несмотря на стремление добиться успеха в своих начинаниях, вы не слишком оптимистично смотрите на перспективы такого успеха.

Я вздрогнула, потому что он поразил цель прямо в яблочко.

Его пальцы продолжали умело ощупывать мой череп.

— Вы склонны к сильным и длительным привязанностям.

Я вспомнила месье Константина Эгера, бельгийского профессора, которого безответно любила три года, и мне пришло в голову, что столько же я люблю Слейда. Я сморгнула слезу.

— У вас также обостренное чувство справедливости, — сказал доктор Брауни.

Даже при том, что Слейд отрекся от меня, я не желала, чтобы его заклеймили как убийцу и предателя, если он таковым не являлся.

— Вижу я также одержимость поисками истины, — продолжил доктор Брауни.

Да, я по-прежнему желала знать, был ли Слейд виновен в том, в чем его обвиняли.

— Таковы мои выводы, — доктор Брауни отступил назад, сложил руки на груди и улыбнулся. — Есть ли у вас вопросы?

— Да, — ответила я. — Существует ли вероятность того, что участки головного мозга мужчины претерпевают изменения? И если да, то могут ли они превратить человека в кого-то другого, даже в преступника?

— Это вполне вероятно и не является редкостью. Я обследовал многих преступников, у некоторого количества из них наблюдались травмы головы. Помню один случай — с боксером. Он много раз побывал в нокауте и из милого парня превратился в жестокого негодяя.

Не произошло ли нечто подобное и со Слейдом в России? Может, участок его мозга, ведающий памятью, так поврежден, что он забыл меня? Но тут мне в голову пришла другая, еще более тревожная мысль: что, если умственная деятельность нарушена не у Слейда?

— Доктор, могу я спросить?.. — Я запнулась, стараясь справиться со страхом. — Не обнаружили ли вы повреждений в моем мозгу?

Мой брат Бренуэлл был сумасшедшим. Симптомом его недуга было то, что он видел вещи, которых не существовало. Быть может, подобное безумие — наследственная болезнь нашей семьи?

— Ни малейших, — уверенно ответил доктор Брауни. — По моему мнению, вы абсолютно здоровы.

Я поблагодарила доктора Брауни и, продолжая размышлять о Слейде, вышла в приемную ожидать, пока доктор проконсультирует Джорджа Смита.

Джордж вышел из кабинета необычно задумчивым. Когда мы уже ехали в экипаже, я спросила:

— Что случилось?

— Доктор Брауни сказал, что у меня ласковый дружелюбный характер, что я сильно привязан к дому и семье и являюсь поклонником прекрасного пола. Что я активен и практичен, но не склонен к решительным действиям и спорам.

Я рассмеялась, несмотря на свое озабоченное настроение:

— Но это же весьма лестная характеристика. И она точно соответствует вашему характеру. Почему она вам не нравится?

Моя веселость и насмешливость вызвали у него досаду, потому что я была согласна с доктором Брауни.

— Если верить его характеристике, я выгляжу весьма поверхностным и пустым человеком, — объяснил он. — А что он сказал о вас?

Когда я пересказала ему соображения доктора Брауни, настала его очередь посмеяться: он нашел эти соображения абсолютно верными. Недовольные друг другом, мы молча доехали до зоопарка.

Зоосад был расположен на севере Риджент-парка и занимал обширную зеленую территорию. Животные помещались в вольерах, напоминавших сказочные готические замки. Среди публики преобладали посетители с детьми. Вышедшее из-за облаков солнце освещало яркую многоцветную картину. Рычание львов, пронзительные крики обезьян и экзотических птиц превращали зоопарк в тропический форпост Британской империи. Мы с Джорджем ходили по нему молча. Он все еще был расстроен, постреливал в меня взглядами, и я боялась, что он начнет задавать вопросы, на которые мне отвечать не хотелось. Поэтому, когда мы дошли до пруда, на котором собрались утки, гуси, аисты и фламинго, я сказала:

— Мне хотелось бы немного побродить одной. Давайте встретимся через час.

— Очень хорошо, — ответил Джордж, хотя мое предложение его явно не обрадовало.

Я устремилась через зоопарк, едва ли сознавая, куда лечу. Голова моя так устала от размышлений о Слейде, что я решила дать ей отдых. Я смотрела на жирафов, верблюдов и зебр, чьи комичные морды заставляли меня улыбаться. Запахи скотного двора напоминали о Гаворте; они скорее успокаивали меня, чем были неприятны. Гиппопотам, погрузившийся в свой бассейн так, что над водой торчали только глаза, вызвал в памяти валяющегося в луже толстого черного борова с фермы. В небольшом стаде слонов имелся детеныш — очаровательное существо. Я зашла в павильон, где по своим клеткам рыскали львы и тигры. От их рычания дети вскрикивали в испуге. К тому времени, когда добралась до птичьего павильона, я была спокойней, чем когда бы то ни было с момента первого посещения Бедлама, хотя и не знала по-прежнему, какими будут мои дальнейшие действия.

Птицы с ярким оперением порхали между пальмами под высокой стеклянной крышей. Слушая гортанные крики попугаев и наблюдая, как, самодовольно расправив крылья, важно ходят журавли, я вдруг ощутила покалывание во всем теле. Это ощущение было знакомо мне еще с тех лет, когда я служила учительницей. Я чувствовала такое покалывание каждый раз, когда приходилось поворачиваться спиной к ученикам: его вызывали направленные на меня недружелюбные взгляды. Обернувшись, я увидела мужчину, поднявшего на руки маленького сына, чтобы тот мог покормить сидевшего на ветке попугая ара. Группа ребят любовалась павлином, расправившим свой многоцветный хвост. Две женщины заливисто хохотали, стирая птичий помет с лысины своего спутника. Никто, казалось, не наблюдал за мной, но пульс у меня участился. Я знала запах опасности и чуяла его теперь.

Выскользнув из птичьего павильона, я смешалась с толпой, собравшейся вокруг прилавка, где торговали лимонадом. Здесь, среди людей, я была в безопасности, но не могла избавиться от ощущения, что кто-то следует за мной, кто-то, затаивший зло. Кто это мог быть, я не знала. Что же касается причины, могла лишь догадываться, что это связано со Слейдом и нашими прошлыми отношениями.

— Мисс Бронте, — произнес голос в пугающей близости от меня.

Я резко обернулась и чуть не подскочила от испуга, увидев молодого человека, обратившегося ко мне. Он улыбался искренней улыбкой, глаза чуть навыкате сияли. Его румяное мальчишеское лицо казалось знакомым, однако я не могла вспомнить, кто это.

— Я Оливер Хелд, — подсказал он.

Это был мужчина, который заставил меня испытать крайнюю неловкость на Великой выставке своим вопросом о моем матримониальном статусе.

— Вы напугали меня до полусмерти, — упрекнула его я.

Улыбка погасла, он склонил голову набок — я сразу узнала это движение — и сказал:

— Простите ради бога.

— Что вы здесь делаете? — спросила я, забыв, что у него было такое же право посетить зоопарк, как и у меня.

— Я… Я надеялся, что вы подпишете мне книгу, — ответил он, смущенный моей резкостью, и протянул томик «Джейн Эйр».

Я посмотрела на книгу, потом на его нервно покрасневшее лицо. Как странно, что у мистера Хелда оказалась с собой книга в тот самый момент, когда мы случайно встретились. Это было чересчур для совпадения.

— Вы что, следили за мной? — возмущенно воскликнула я.

— Вообще-то да, — робко признался он. — Я вас увидел, вспомнил, как любезны вы были во время нашей последней встречи, и подумал: вот он, шанс, выпадающий раз в жизни, получить автограф любимой писательницы.

Я пропустила комплимент мимо ушей. Нервное напряжение, в котором я пребывала из-за событий последних двух дней, нашло в нем подходящую мишень для разрядки.

— Как вы смеете вторгаться в мою частную жизнь?

— Простите, — пробормотал мистер Хелд, огорченный тем, что нарушил правила хорошего тона, но и обиженный моей реакцией. — Пожалуйста, извините меня, — повторил он.

— Уходите. — Я отмахнулась от него так, словно он был назойливой мухой. — Оставьте меня в покое!

— Да, мисс Бронте. Мне очень жаль. — Мистер Хелд повернулся и побежал, прижимая к сердцу «Джейн Эйр».

С запозданием я почувствовала облегчение оттого, что моим преследователем оказался безобидный мистер Хелд, и успокоилась настолько, что даже испытала угрызения совести из-за того, что грубо обошлась с ним.

— Постойте, мистер Хелд, — крикнула я. — Я почту за честь подписать вам книгу.

Но он уже скрылся в лесной полосе, окружавшей зоопарк. Меня так мучило чувство вины перед ним и так хотелось загладить ее, что я даже не задумалась о том, как опасна может быть погоня за едва знакомым человеком в безлюдном лесу, и сделала то, что сделала бы на моем месте безмозглая героиня какого-нибудь второсортного любовного романа: поспешила за мистером Хелдом по тропинке, которая вилась под густой сенью деревьев. Их листва не пропускала солнечный свет, и здесь царила прохладная тень. Голоса, детский смех и крики животных доносились теперь издалека. Я никого не видела. Остановившись, позвала: «Мистер Хелд?»

Ответа не последовало. Позади зашуршала листва. Я обернулась и заметила какое-то движение среди деревьев. Мистер Хелд не появлялся. Снова зашуршали листья, и послышались шаги. Я почувствовала приступ раздражения. Он что, дразнит меня?

— Выходите. Нечего играть в эти игры, — приказала я.

Из-за лиственного покрова материализовалась фигура. Единственное, что я могла разглядеть, это то, что фигура была мужская, но сам силуэт определенно излучал угрозу. Меня пронизал страх. Я побежала, пытаясь найти дорогу к открытому, людному пространству, но куда бы ни поворачивала, неизменно видела перед собой тень мужчины, двигавшегося вдоль деревьев между мной и зоной безопасности.

— Помогите! — закричала я.

Если это мистер Хелд, неужели он причинит мне вред? Если нет, то кто это? Преступник, который нападает на встречных женщин? Вспомнились женщины, убитые в Уайтчепеле. Продираясь сквозь нижние ветви, я чувствовала себя ланью, преследуемой тигром в джунглях. Услышав, что его шаги убыстрились и зазвучали ближе, я запаниковала. Теперь я была уверена, что это не случайная встреча.

Каким-то образом я снова влипла в беду из-за Слейда. Я с ужасом подумала, что это мог быть он сам — сумасшедший, предатель и убийца. Если поймает, что он со мной сделает?

Внезапно я наткнулась на кирпичную стену. По ту сторону ее были слышны грохот колес и цоканье лошадиных копыт. Это была стена, отделявшая территорию зоопарка от улицы, и она была слишком высокой, чтобы я могла через нее перелезть. Ворот же нигде видно не было. Прислонившись к стене спиной, я с ужасом наблюдала, как качающиеся ветки и шуршащая листва оповещают о приближении моего неумолимого преследователя.

Глава одиннадцатая

И тут внезапно я услышала громкий треск. За ним последовал шум ожесточенной мужской борьбы. Драка происходила за кустами. Глухие звуки тяжелых ударов сопровождались кряхтеньем и хрипами. Я могла бы воспользоваться случаем и убежать, но мне нужно было увидеть, кто эти мужчины. Я подкралась поближе, однако прежде чем смогла их разглядеть, один вскочил с земли и исчез. Другой не без труда поднялся на ноги. Продравшись сквозь низко свисавшие ветви, я бросилась к нему. Это был Слейд.

Встав, он отряхнул грязь с брюк и сюртука и посмотрел на меня. Я вдруг сообразила, что не знаю, кто из двух мужчин гнался за мной, а кто меня спас. Сердце мое выстукивало бешеную каденцию страха и надежды.

Выражение лица Слейда было таким же отстраненным, как тогда, у «Королевского павильона».

— Мадам, ступайте домой, — сказал он с тем же русским акцентом. — И впредь не бродите в одиночестве. Это опасно.

Он повернулся, собираясь уйти, и тут меня обуяла ярость. Помнил он меня или нет, но я претерпела слишком много, чтобы помочь ему, независимо от того, заслуживал ли он этого. Я знала, что это Слейд, что бы ни говорили он сам и другие. Это были его глаза, некогда смотревшие на меня с любовью; его губы, которые я целовала; его руки, ласкавшие меня так, как я не позволила бы ни одному другому мужчине. Как минимум я заслуживала объяснений.

— Не смейте уходить! — крикнула я и схватила его за руку.

Он воззрился на меня, изумленный моей дерзостью, потом перевел взгляд на мою руку, вцепившуюся в него, и я почувствовала сквозь рукав, как напряглись его сильные мускулы. От такой бури эмоций на меня накатила слабость. Три года я мечтала коснуться Слейда, и вот я держала его за руку, но это было вовсе не то, о чем я мечтала. Мне безумно хотелось, чтобы его руки обняли меня и наши тела слились в любовном экстазе. Однако он освободился от моей хватки и сделал это грубо, словно стряхивал с себя руку нищего, выпрашивавшего у него подаяния. Гнев захлестнул меня, сметая чувство обиды, и вернул силы.

— Что вы здесь делаете? — гневно спросила я.

— Я увидел, как вы вошли в лес и за вами последовал мужчина, — выражение лица Слейда было бесстрастным и таким же чужим, как его акцент. — Мне показалось, что он собирается причинить вам зло. Поэтому я догнал его и заставил уйти.

— Прекратите притворяться! — Я распалилась настолько, что мне было все равно, правду ли он говорит. — Вы никакой не русский! — Я почти кричала. — Вы такой же британец, как и я, мистер Джон Слейд!

То, что я произнесла вслух его настоящее имя, испугало его.

— Ради бога, не так громко! — произнес он сердитым шепотом. Русский акцент исчез.

— Ага! — сказала я. — Значит, признаете, что вы — Джон Слейд. Где же вы так долго были?

Озираясь по сторонам — не слышит ли кто, — он приложил палец к губам.

— Тише! Вы сами не понимаете, во что ввязались!

— Вы правы, Джон Слейд, не понимаю. Но пока не пойму, не успокоюсь. А теперь объясните мне, почему вы оказались в Бедламе? Это вы убили санитаров? И тех женщин в Уайтчепеле? Почему вы вернулись в Англию? Вы помните, кто я?

Поскольку он лишь хмурился, но ничего не отвечал, я завопила что есть мочи:

— Отвечайте, Джон Слейд!

Произносимое вслух его имя было для меня магическим заклинанием, дававшим власть над ним. Его лицо приняло выражение раздраженного подчинения. Такое выражение я видела у него и прежде, когда принимала решение сделать нечто, с чем он был не согласен.

— Ладно, — сказал он, но так холодно, что мне показалось, будто в сердце вонзилась льдинка. — Да, я помню вас, мисс Шарлотта Бронте. — Мое имя он произнес сугубо официально, словно мы были едва знакомы. — Я расскажу вам все, но при одном условии — вы никогда никому не скажете об этом ни слова.

Я молча уставилась на него, позволив ему считать, что согласна на такой обмен. Сама же подумала, что решу позже, следует ли нарушить обещание. Глядя на меня в упор, он начал свой рассказ:

— Министерство иностранных дел направило меня в Россию. Моя миссия состояла в том, чтобы помогать революционно настроенным русским интеллигентам, подстрекать их к действию и одновременно разведывать, что замышляет против Британии российский император.

Это соответствовало тому, что поведал мне лорд Истбурн.

— Продолжайте. — Хоть меня немного и отпустило, поскольку я видела, что пока могу верить рассказу Слейда, я напомнила себе, что не следует принимать все его слова на веру: обман был его профессией, а я имела основания для сомнений.

— Во время своего пребывания в России я сумел втереться в высшее придворное общество. Царь предвидел войну с Британией в ближайшем будущем, искал способ обеспечить себе победу и в конце концов решил, что нашел его.

Здесь версия Слейда расходилась с версией лорда Истбурна. Я начала слушать с недоверием.

— Его шпионы, работавшие за рубежом, прознали об ученом по имени Найал Кавана, британском подданном ирландского происхождения. Предполагалось, что доктор Кавана изобрел устройство, способное дать своему обладателю решающее преимущество в случае войны, и что в настоящее время он изготовляет модель устройства для британского правительства, которое хранит это в строжайшей тайне. Царь вознамерился завладеть этим устройством.

— Как вы это узнали? — спросила я.

— Подслушал частный разговор царя в Кремле, — ответил Слейд. — Царь отправил своего главного доверенного шпиона привезти доктора Кавана в Москву. Этот шпион — человек по имени Вильгельм Штайбер. — Кристально-ясные серые глаза Слейда потемнели. — Вильгельм Штайбер является также главным шпионом прусского короля. Он — мастер шпионажа и располагает своими агентами по всей Европе. — В его тоне слышались острая личная неприязнь к Штайберу и, похоже, намек на соперничество двух супершпионов, сведенных судьбой друг против друга в смертельной игре. — Я вернулся в Англию, чтобы разыскать Кавана прежде, чем до него доберется Штайбер, и предотвратить его передачу в руки царя.

Мне всем сердцем хотелось верить Слейду. О, как мне этого хотелось! Но его история об ученом и его тайном изобретении казалась фантастичной, а способа проверить ее у меня не было.

— И как это объясняет тот факт, что вы были арестованы за убийство и заключены в Бедлам?

— У Штайбера среди персонала Бедлама есть свои люди. Он приспособил сумасшедший дом для собственных нужд: похищал политических беженцев, тайно доставлял их в Бедлам и пытал, чтобы вырвать у них информацию о заговорах против царского режима, зреющих в иммигрантской среде. А потом он начал использовать ту же тактику и против британских должностных лиц, чтобы узнать, где находится Кавана.

В такое дерзкое поведение иностранного тайного деятеля я вполне могла поверить. С одним таким деятелем я лично столкнулась в 1848 году. Но от этого мое недоверие к Слейду только усилилось: быть может, он придумал эту историю как раз в расчете на то, что она перекликалась с нашим прошлым опытом?

— Вы не ответили на мой вопрос.

Слейд прищурился; он понимал, что я подозреваю его во лжи.

— Я к этому подхожу. Приехав в Англию, я начал искать Кавана, задействовав все свои источники, но создавалось впечатление, будто он провалился сквозь землю. Я даже подумывал, не увез ли уже его из страны Штайбер, и, представившись Джозефом Типинским, польским иммигрантом, отправился в Уайтчепел, чтобы разузнать о нем от беженцев из Европы. Они всегда в курсе новостей о своих странах и их правителях, которым они обязаны своим изгнанничеством. Там я узнал, что Штайбера видели в Бедламе. Я нанялся туда уборщиком, начал искать Штайбера и, когда он объявился, засек его.

— Когда я вас увидела, вы не работали уборщиком и ни за кем не шпионили, — заметила я. — Вы были заключенным отделения для преступников. Как вы это объясните?

При воспоминании об этом эпизоде гнев захлестнул Слейда, тем не менее он следил за мной, пытаясь предугадать, что я сделаю дальше.

— Штайбер разоблачил меня. Как — не знаю. И, должно быть, подкупил полицию, чтобы меня схватили. Все произошло молниеносно: вот я сплю у себя в постели — а вот я уже заперт в Бедламе за якобы убийство трех женщин, о которых никогда в жизни слыхом не слыхивал и которых тем более не убивал. Два санитара в отделении для преступников состояли у Штайбера на платной службе. Доктор тоже. Вместе они пытали меня, стараясь выведать, что я задумал и что успел узнать о Найале Кавана.

Свидетельницей именно этой сцены я была. Значит, тот зловещий иностранец, который руководил пыткой Слейда, и есть Вильгельм Штайбер. По крайней мере, так говорит Слейд.

— Это вы убили санитаров?

— Пришлось, — ответил Слейд, тоном одновременно виноватым и оправдывающимся. — Штайбер собирался убить меня. Это была единственная возможность спастись.

Он все объяснял логично, но я все же не была удовлетворена.

— Я вам не верю. — Я по-прежнему сердилась, считая, что он хочет меня провести.

— Почему же? Это правда. — Он приковывал меня к себе взглядом.

И я выпустила снаряд, который должен был пробить брешь в сплетенной им лжи.

— Потому что вы вовсе не выполняете задание Министерства иностранных дел. Вы больше не являетесь их агентом. Вы — предатель!

Он моргнул.

— Откуда вы это взяли?

— От лорда Истбурна.

— Вы говорили с лордом Истбурном? — в его голосе зазвенела тревога.

— Только сегодня утром. Он считает вас мертвым.

— Ну, это, как видите, неправда. — Слейд вытянул вперед руки. — Вот он я.

— Так ли? — Мое сердце наполнилось мучительной болью, которую выдавал дрожащий голос. — Тот ли вы Джон Слейд, которого я когда-то знала?

Он отмахнулся от моих слов нетерпеливым жестом:

— Я не предатель. Тот факт, что я не мертв, должен был бы убедить вас, что лорд Истбурн ошибается. — Он принялся расхаживать взад-вперед, и мне казалось, что я ощущаю, как мысли проносятся у него в голове. — Вы сказали лорду Истбурну, что видели меня?

— Да, — призналась я.

Слейд недовольно поморщился и запустил пальцы в свою лохматую черную шевелюру. Мои пальцы вспомнили ощущение этих шелковистых прядей, сердце болезненно сжалось.

— Что сказал на это лорд Истбурн? — спросил Слейд.

— Он мне не поверил. Сказал, что я обозналась. Посоветовал забыть о вас.

— Еще кому-нибудь вы обо мне говорили?

— Доктору Форбзу, моему знакомому, который накануне водил меня по Бедламу. И Джорджу Смиту, моему издателю. Он сопровождал меня в Уайтчепел, куда я ездила вас искать. Хозяйка дома показала нам вашу комнату, где я нашла афишку театра «Королевский павильон». Вот так я и очутилась там вчера вечером.

— Проклятье! — воскликнул Слейд. — Вы всегда были упрямой и излишне любопытной женщиной, совавшейся не в свои дела!

Это было первым проявлением личных чувств со стороны Слейда. И первыми словами, свидетельствовавшими о том, что он знал меня лучше, чем хотел показать. И хотя они были отнюдь не лестными, сердце у меня радостно подпрыгнуло.

— Так, значит, вы меня помните! Не забыли!

Гордость не позволяла мне попросить его сказать, что он помнит, как просил меня выйти за него замуж, но я хотела, чтобы он вспомнил, чем были мы некогда друг для друга, поэтому протянула к нему руки в немой мольбе.

Слейд отшатнулся от меня, как от прокаженной, и в знак отрицания вскинул руки вверх — будто в самозащите.

— Лорд Истбурн прав. Вы должны забыть о том, что когда-либо видели меня или даже слышали обо мне. Никогда больше обо мне не вспоминайте.

Выпалив это, он мгновенно развернулся и исчез среди деревьев.

Глава двенадцатая

— Где вы были? — спросил Джордж Смит, когда мы снова встретились возле пруда. Его лицо покраснело от загара и злости. — Я жду уже полчаса.

Меня качало, будто я вот-вот потеряю сознание. Яркая картина, включающая детей, уток и бликующую воду, мерцала и плыла у меня перед глазами. Раздражение Джорджа переросло в тревогу:

— Что случилось?

Я расплакалась так горько, что не могла говорить.

— Пойдемте, — сказал Джордж. — Я отвезу вас домой.

Выведя из зоопарка, он посадил меня в экипаж. Я старалась успокоиться, но не могла. Наконец-то я встретилась со Слейдом, но, даже если бы я могла поверить в его историю, счастливого воссоединения, о каком я мечтала, не состоялось. Какой же разочарованной, сломленной и несчастной я была в тот момент!

— Прошу вас, расскажите мне, в чем дело! — взволнованно сказал Джордж. — Я хочу вам помочь.

Но ничто не могло облегчить мое горе; даже Богу было неподвластно изменить то, что случилось. Я выдала Джорджу первое пришедшее в голову объяснение:

— У меня чудовищно болит голова.

Объяснение тут же воплотилось в реальность. Невыносимая боль тисками сжала мою голову. Недуг, который неизменно и неотвратимо обостряется при любом эмоциональном стрессе, обрушился на меня со всей своей силой. Почти теряя сознание от боли и мучаясь тошнотой, я закрыла глаза, моля бога, чтобы меня не вырвало.

Джордж робко погладил меня по волосам.

— Как бы я хотел, чтобы вы мне доверились. Мне больно видеть, как вы страдаете, — сказал он и гораздо менее уверенно, чем всегда, добавил: — Вы стали мне очень дороги, Шарлотта.

Это был намек на то, что я давно боялась услышать от него. Когда-то, в период моей увлеченности Джорджем, я надеялась, что мы станем больше, чем друзьями, но теперь только заплакала еще горше и почувствовала себя еще хуже. Ах, если бы он был Слейдом!

К счастью, Джордж понял, что я слишком расстроена, чтобы разговаривать, и больше ничего не сказал. Вернувшись на Глостер-террас, я легла в постель, мучимая как физической, так и душевной болью, и совсем забыла, что в тот день Джордж устраивал званый ужин, чтобы познакомить меня со знаменитыми литературными критиками. Когда зазвонил дверной звонок, было слишком поздно отменять вечер, и ко всем моим страданиям добавилось новое испытание — слышать доносившиеся снизу разговоры (не исключено, что обо мне) и смех гостей. Несколько часов спустя головная боль и тошнота отступили достаточно, чтобы я могла предстать перед собравшимися. Я встала и привела себя в порядок, но разговаривать сейчас с кучей критиков было выше моих сил.

Несмотря на все случившееся, единственное, чего мне действительно хотелось, это вновь увидеть Слейда. Если он больше меня не любит, пусть так и скажет. Может, тогда я сумею забыть его, собрать по кусочкам свое разбитое сердце и жить дальше.

Я сбежала вниз по черной лестнице. Ни Джордж, ни его гости меня не заметили. Когда я выскальзывала за дверь, часы били десять. Вечер был теплым; в поднимавшемся от городских огней зареве дым и облака в небе фосфоресцировали, словно сера. Выйдя на Бейсуотер-роуд, я взяла экипаж и велела отвезти себя в «Королевский павильон», но театр, как и вся главная улица, оказался темным и безлюдным. Единственной человеческой фигурой, которую я заметила, был нищий, сидевший возле входа в театр.

Его тело казалось странно обрубленным. Глаза, блестящие и немигающие, как у филина, светились на бородатом смуглом лице.

— Что-то ищете, мэм?

— Я хотела повидать Катерину Великую. — Только тут я, шокированная, заметила, что у него нет ног. Брючины на штанах, подколотые булавками, скрывали культи. — Вы не знаете, где она живет?

— Может, и знаю. — Нищий протянул свою жестяную кружку. Я бросила в нее монету. — Пошли, покажу.

Мы являли собой странную пару: он быстро передвигался по тротуару, перебирая руками, я трусила рядом, чтобы не отставать. На улицах, по которым он меня вел, газовых фонарей не было. Контуры доходных домов вырисовывались на фоне едко-желтого отсвета городских огней. Большинство из них были темными, если не считать подвальных окон, — за ними сидели люди, которые что-то шили, плели корзины или выполняли какую-нибудь иную сдельную работу. Нищий так часто и так быстро поворачивал за углы, что я совершенно утратила ориентацию. Я чувствовала себя заблудшей душой, которую ведет через чистилище не совсем человеческое существо.

Мы остановились перед анклавом высоких узких террасных домов, построенных из кирпича и увенчанных острыми черепичными крышами. Мой провожатый подбородком указал на фасад одного из них:

— Здесь.

Направляясь к дому, я окинула взглядом улицу в обоих направлениях. Ни малейшего признака жизни. Мертвую тишину нарушал лишь отдаленный грохот работающих круглосуточно фабрик. От такого запустения у меня по спине пробежал холодок страха. Я посмотрела на дом, который нищий указал мне как дом Катерины. Я-то думала, что она обитает в такой же шикарной резиденции, как она сама, но потом вспомнила, что она — всего лишь иностранка, артистка захолустного театра. Из окон через шторы едва просачивался тусклый свет. Интересно, Слейд сегодня там, у своей любовницы?

Я чуть не струсила перед лицом вероятной встречи с ним в ее присутствии, но, пересилив страх, поднялась по ступенькам крыльца. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. Дверь была приоткрыта. Странный красный свет горел за ней. Желая очной ставки, но испытывая страх перед нею, я шире распахнула дверь и заглянула внутрь. Справа от меня была небольшая гостиная, стены которой украшали темно-красные с золотом обои и ковры. Пол покрывал красный ковер с турецким рисунком, в котором утопали ножки бордовых бархатных диванов и кресел. На резном столе стоял медный самовар. На каминной доске горели красные свечи. Избыток красного цвета вызывал впечатление изливающейся откуда-то и захлестывающей меня крови. Я ощутила запах кофе и экзотических духов. Робеющая, но обуреваемая любопытством, я вошла в дом.

Слева марш покрытых ковром ступенек вел наверх. Я услышала женские стоны и мужской голос, негромкий, но требовательный. Хоть и не являюсь экспертом в подобных делах, я догадалась, что там предаются любви. Слейд был с Катериной. Боль чуть не разорвала мне сердце. Я надеялась найти Слейда здесь, но не хотела думать о том, что могу застать его в столь интимной обстановке. Тем не менее я начала украдкой, словно вор, подниматься по лестнице, как никогда жаждая встретиться со Слейдом, пусть даже для этого мне пришлось бы стать свидетельницей того, что причинило бы мне еще более горькое страдание.

Стоны Катерины перешли в крик; голос мужчины стал настойчивей. Видимо, они приближались к кульминации. Я знала, какой это восторг. Однажды я пережила его со Слейдом и, должна признаться, впоследствии много раз, одна, лежа в постели; тем не менее я до сих пор была девственна. Мне никогда не довелось в полной мере испытать наслаждение, которое испытывала сейчас Катерина. Задыхаясь от гнева и ревности, захлебываясь слезами, я поднялась уже до середины лестницы, когда Катерина начала пронзительно визжать.

Ее визг был настолько громким и резким, что стало больно ушам. Я поняла, что мое восприятие было искажено ревностью, что эти крики означали не восторг, а ужас и боль. Они были звуками не любовного наслаждения, а, скорее, смертной муки. От испуга я споткнулась и упала на колени — раздался глухой отозвавшийся эхом удар. Не сдержавшись, я вскрикнула и тут же услышала быстрые шаги, удалявшиеся по другой, видимо, черной лестнице. Хлопнула дверь. Должно быть, мужчина убежал, его голоса больше не было слышно. Между пронзительными воплями Катерина выкрикивала что-то по-русски — наверное, звала на помощь.

Что мне было делать: откликнуться на ее призыв и обнаружить свое нелегальное вторжение в чужой дом или улизнуть, чтобы избежать неприятностей?

Дочь священника не может повернуться спиной к человеку, попавшему в беду. Я бросилась вверх по лестнице и чуть не упала снова, споткнувшись о порожек комнаты. Невероятная картина, похожая на средневековое изображение сцены распятия, предстала моему взору: обнаженная фигура с раскинутыми в стороны руками и вытянутыми ногами лежала на золотом фоне, напоминая Иисуса на кресте. Лишь тонкая белая простыня прикрывала низ ее живота. Торс и бедра были покрыты глубокими кровоточившими ранами.

Я сквозь очки щурила свои близорукие глаза, пытаясь понять, что это передо мной, когда фигура на кровати со стоном зашевелилась. Я различила женскую грудь и поняла, что это Катерина, лежащая на парчовом покрывале. Ее запястья и щиколотки были веревками привязаны к кованой чугунной кровати, голова откинута назад, черные глаза от ужаса сделались и вовсе неправдоподобно огромными.

Увидев меня, она произнесла какую-то нечленораздельную для меня мольбу. Я бросилась к ней и попыталась развязать веревки, удерживавшие ее руки, но она так отчаянно сопротивлялась, что узлы затягивались еще туже.

— Лежите смирно, — сказала я.

Однако она боролась, как загнанный дикий зверь. Я осмотрелась в поисках чего-нибудь, чем можно было бы разрезать ее путы, и заметила на ковре кинжал. Его черная рукоять и длинное стальное лезвие были перепачканы кровью. Он явно был тем орудием, которым терзали Катерину. Мне стало дурно при одной мысли о том, что придется прикоснуться к нему, но выхода не было: я схватила кинжал и разрезала веревки. Катерина застонала и ладонями зажала самую глубокую рану — разрез, шедший вдоль всего низа ее живота.

— Я побегу за помощью, — сказала я.

Она схватила меня за запястье:

— Нет! Не оставляйте меня!

У нее была стальная хватка — моя рука словно попала в медвежий капкан. Я попыталась освободиться, но не смогла. Тогда я попробовала убедить ее в том, что ей необходим врач.

— Бесполезно, — сказала Катерина. — Я умираю. — Ее дыхание было частым и прерывистым. — Пожалуйста, побудьте со мной. Я не хочу умереть в одиночестве.

Схватив белую шаль, висевшую на спинке стула, я прижала ее к ране на животе Катерины и, отчаянно пытаясь остановить кровотечение, заметила, что кровь уже пропитала всю постель. А еще я заметила, что кровь течет между ног Катерины. Хоть лицо ее и было искажено нечеловеческой болью, она старалась сохранять самообладание. Потрясенная, я неотрывно смотрела на нее. Там, на сцене, она напомнила мне мою сестру Эмилию, сейчас это сходство еще усилилось. За все то время, что Эмилия болела чахоткой, она ни разу не пожаловалась. Не поддаваясь ни на какие уговоры, она ходила по делам, игнорируя боль в груди, бешеные приступы кашля и неимоверную слабость из-за трудностей с дыханием. Она боролась за жизнь до конца, а когда телесная немощь взяла верх над твердостью ее духа, встретила смерть с достоинством.

Стоя у постели Катерины и держа женщину за руку, я видела Эмилию, лежащую на диване в доме приходского священника, и вспоминала, с какой беспомощностью я наблюдала ее угасание. Катерина закашлялась; кровь хлынула у нее изо рта. Так же было и у Эмилии с ее разрушенными болезнью легкими. Я плакала — снова плакала об умершей сестре. Однако воспоминания и горе не поглотили меня настолько, чтобы я забыла, зачем пришла. Я не имела права упустить возможность получить информацию, которую могла предоставить мне только Катерина.

— Кто сделал это с вами? — спросила я.

Ее губы задвигались, но беззвучно.

Я подумала о женщинах, изувеченных и убитых в Уайтчепеле:

— Это был Джон Слейд?

Вместе с приступом кашля из груди Катерины вырвалось одно слово:

— Штайбер…

Фамилия, упомянутая Слейдом.

— Вильгельм Штайбер? Царский шпион? — Катерина слабо кивнула. — Почему он это сделал?

Катерина забормотала что-то по-русски, словно вмиг забыла английский язык. Я попробовала задать ей другой вопрос:

— Откуда вы знаете Штайбера?

Она застонала, глаза ее закатились. Мне вспомнилась лошадь, которую я видела когда-то на ферме близ Гаворта. Она упала и сломала ногу. За миг до того, как фермер пристрелил ее, у нее точно так же закатились глаза.

— Я работала на него.

— Каким образом?

— Знакомилась с мужчинами… и… — Катерина снова перешла на русский, но слова, которые она произносила, даже непонятные, отдавали вульгарностью. — И они раскрывали мне секреты.

Я сложила эту информацию с тем, что поведал мне Слейд.

— С русскими мужчинами? Вы их соблазняли? И они рассказывали вам о заговорах против царского режима?

Ее голова метнулась из стороны в сторону.

— Не только русские. Англичане. Штайбер искал человека… — В предсмертной агонии ее английский утратил стройность.

От волнения у меня участился пульс.

— Он искал Найала Кавана?

Катерина еще сильней — так, что я даже поморщилась, — сжала мое запястье и невнятно произнесла:

— Мужчина… у него оружие. Штайбер хочет.

Значит, изобретение ученого — это оружие. Оно должно быть уникально по конструкции и столь мощно, что способно гарантировать России победу в войне с Англией. Цель Вильгельма Штайбера — завладеть им, чтобы передать царю, и он приказал Катерине, пользуясь своими женскими чарами, заманивать англичан, которые могли знать, где находится Кавана. Слейд же, насколько можно ему верить, стремился остановить Штайбера и не позволить оружию перейти в руки русских.

— Штайбер нашел Найала Кавана? — спросила я. — Что с оружием?

Казалось, Катерина не слышит меня. Ее лицо стало бледным, как воск; она судорожно сглатывала кровавую слюну. Не добившись от нее ответа, я повторила предыдущий вопрос:

— Почему он сделал это с вами?

Она зашептала так тихо, что мне пришлось наклониться к ней, чтобы услышать:

— Потому что я предала его.

— Вы предали его? Как?

— Я сказала…

Медлить было нельзя, силы покидали ее.

— Сказали — кому?

Она выдохнула, я ухом ощутила ее влажное горячее дыхание.

— Джозефу.

Это было имя того поляка, которым представлялся Слейд. Видимо, Катерина была информатором не только Вильгельма Штайбера, но и Слейда. Должно быть, именно она сообщила ему, что Штайбер бывает в Бедламе. Однако это объяснение не давало мне представления о том, каковы были их отношения. То, что между ними существовала любовная связь, было не единственной моей страшной догадкой. Если Катерина выдала Штайбера Слейду, она с таким же успехом могла выдать и его Штайберу, а Слейд мог истязать ее в отместку. Возможно, я неправильно истолковала путаную речь смертельно раненной женщины. Столько людей в последнее время выражали сомнения в моей разумности, что я сама начала в ней сомневаться.

Катерина пробормотала что-то, в чем мне хотелось услышать:

— Штайбер сказал, что я должна умереть.

— Но зачем он вас пытал? — Почему было просто не убить Катерину, вместо того чтобы заставлять ее испытывать нечеловеческие муки? Я не могла поверить, что даже жестокий царский шпион способен на такое злодейство. Может, истязателем все-таки был Слейд — согласно мнению полиции, сумасшедший убийца?

— …хотел узнать…

— Узнать — что? — поторопила я, жаждая получить информацию, которая оправдала бы Слейда.

— Где Джозеф, — прошелестела она.

Меня пронзила догадка: Штайбер охотится за Слейдом, чтобы сделать с ним то же, что он сделал с Катериной.

— Вы сказали ему?! — закричала я. — Где он?!

Ее тело начала сотрясать дрожь; рука на моем запястье ослабла. С губ срывались лишь хрипы и бульканье. Длинные ресницы затрепетали.

— Катерина!

Дрожь и хрипы становились все слабее, пока она не затихла с полузакрытыми глазами. Больше она ничего не могла мне сообщить. Спасти ее было не в моих силах. Она умерла.

Ошеломленная ужасом, потрясенная тем, что узнала, не в состоянии во все это поверить и не зная, что делать дальше, я услышала шорох внизу: кто-то осторожно поднимался на крыльцо по лестнице.

Глава тринадцатая

У меня замерло сердце и перехватило дыхание: кто-то все выше поднимался по лестнице. Возвращался убийца Катерины? Кто бы то ни был, он шел удостовериться, что она мертва или прикончить ее. Если он найдет меня здесь, то тоже убьет.

Скрипнула ступенька. Из нижней гостиной в спальню просочился свет. Я оказалась в ловушке, запаниковала и сделала первое, что пришло в голову: наклонилась, подняла с полу кинжал и, обхватив рукоять обеими руками, приготовилась защищать свою жизнь.

В дверях показался фонарь. Я увидела человека, который держал его, подняв над головой, и другого, стоявшего рядом. На обоих были высокие шлемы с металлическими кокардами — это были констебли.

— Что за черт?!

— Матерь пресвятая Богородица! — воскликнули они почти одновременно.

Тот, что с фонарем, был светловолосым молодым человеком с почти белыми ресницами; его напарник — пожилым и морщинистым. Насмотревшись на окровавленный труп Катерины, они двинулись ко мне; на лицах обоих читалось потрясение.

— Положите нож, — приказал мне констебль постарше. — Вы арестованы по подозрению в убийстве.

Я задохнулась от возмущения: они решили, что это я убила Катерину!

— Но я не…

Он осторожно вошел в комнату с поднятой рукой, готовый отразить нападение, и обратился ко мне:

— Положите нож и спокойно подойдите ко мне, мисс.

Молодой полицейский смотрел на меня с нескрываемым ужасом:

— Так это она — наш уайтчепелский Джек-потрошитель?

— Похоже на то, — ответил ему напарник.

— Женщина! Чтоб мне провалиться! А мы-то думали — просто еще одна домашняя разборка.

Я начинала понимать, что произошло: соседи, услышав крики Катерины, вызвали полицию. И теперь полицейские считают меня повинной в тех убийствах, в которых раньше обвинялся Слейд!

— Нет! — воскликнула я, невзирая на то что видела то же, что видели они: мои руки были красными от крови и сжимали окровавленное орудие убийства. В их глазах я безоговорочно была убийцей. — Ее порезали до того, как я сюда попала. Я нашла ее уже в таком состоянии. А убийца убежал. Я пыталась спасти ее.

Пожилой констебль сделал быстрый выпад в мою сторону, вырвал у меня кинжал и заломил мне руку за спину. Я закричала от боли и негодования.

— Это ошибка! — вопила я, пока меня волокли вниз по лестнице. — Я невиновна!

Полицейский рассмеялся:

— Все вы так говорите.

* * *

Констебли отвезли меня в грязный местный участок и заперли в маленькой комнате. В течение всей показавшейся мне нескончаемой ночи полицейские начальники допрашивали меня, стращали, увещевали и требовали признаться в совершенных преступлениях. Я чувствовала себя такой измученной и опустошенной, что готова была подписать любое признание, лишь бы все это кончилось, однако раз за разом находила в себе силы настаивать на своей невиновности. Наконец они оставили меня в покое. Я возблагодарила Бога за удачу: когда я назвала им свое имя, оно им ничего не сказало, они не знали, что Шарлотта Бронте — это Каррер Белл, знаменитая писательница. Я содрогнулась при мысли, что было бы, если бы знали. «Каррер Белл арестована за убийство! — вопили бы заголовки с первых страниц всех газет. — Не она ли и есть уайтчепелский Джек-потрошитель?»

Ближе к рассвету ко мне явился католический священник. Он принес одеяло, чтобы я могла прикрыть свои окровавленные одежды, и предложил поговорить. Хотя в силу воспитания я не доверяла католикам и подозревала, что его послала полиция выудить из меня признание вины, я была благодарна ему за визит. Это было единственное доброе лицо, которое я увидела с момента ареста, и когда я поведала ему, что произошло в доме Катерины, он сказал, что верит мне.

— У вас есть друг, который может вам помочь? — спросил он.

— Да. Его зовут Джордж Смит. Он живет в доме семьдесят шесть на Глостер-террас.

— Я съезжу к нему и расскажу, что случилось, — пообещал священник.

Утром полицейские посадили меня в тюремный фургон — длинную крытую повозку, запряженную черными лошадьми. Моими спутницами оказались семеро уличных женщин. Ноги у нас были скованы цепями, чтобы мы не могли убежать. Пока фургон тащился через Лондон, они распевали похабные песни и выкрикивали непристойности в адрес проходивших мимо мужчин. Я испытывала такое унижение, что хотела умереть.

Как я жалела теперь о том, что поехала к Катерине! Конечно, я была рада, что получила от нее информацию, но какой ценой! В своем потрясенном состоянии я не могла сообразить, способна ли эта информация снять подозрения со Слейда и поможет ли это теперь чем-нибудь мне самой.

Мы подъехали к Ньюгейтской тюрьме — массивному кирпичному сооружению, располагавшемуся неподалеку от Олд-Бейли. Меня тошнило от страха, потому что я была наслышана о том, какой дурной славой пользуется это место, набитое растленными опасными преступниками. Его репутация привлекала зевак, и теперь толпившихся снаружи. Они глумились над нами, когда нас выводили из фургона, и я опустила голову, мне было стыдно так, словно я и впрямь была виновна.

Двое охранников провели нас через ворота во внутренний двор, окруженный высокими стенами с зарешеченными окнами. Они сняли с нас цепи и передали трем женщинам-надзирательницам, приказавшим нам раздеться догола. Обнажение перед незнакомыми людьми даже моего пола уже само по себе было тяжелым испытанием для моей скромности, но я видела еще и мужчин, подглядывавших за нами из окон, и, хоть была рада избавиться от своей окровавленной одежды, заплакала от унижения.

Надзирательницы отобрали у меня книгу, а у моих спутниц — несколько ножей, выстроили в шеренгу перед водяными шлангами и заставили мыться. У меня по коже побежали мурашки при мысли о том, какую заразу я могу подхватить от других женщин-заключенных. Потом надзирательницы выдали нам тюремную форму — синие платья, передники в сине-белую клетку и белые муслиновые капоры. После того как мы оделись, нас повели в здание тюрьмы.

Галереи с выходящими на них камерами тянулись на три этажа вверх, до самой стеклянной крыши. В воздухе стоял специфический запах женских выделений. У меня перехватило горло и свело желудок, я старалась не дышать. Все пространство заполняло эхо приглушенных голосов и шарканье ног — по обширной площадке, находившейся под галереями, по кругу ходили сотни женщин. Когда нас завели в гущу этого коловращения, они уставились на нас. Среди них были как совсем еще девочки, так и матерые старые преступницы. Многие из них стали выкрикивать непристойные приветствия или оскорбления. Выстроив всех в затылок, нас повели завтракать. Подойдя к стойке, я получила кусок хлеба и миску жидкой овсяной каши. Еда была скудной по количеству, серой на вид и кислой на вкус. Сквозь унижение во мне прорастала ярость. Я была законопослушной гражданкой, автором бестселлера. Я не заслуживала такого обращения!

Но в жалобах на судьбу мало проку; надо было терпеть, пока не придет избавление. Двигаясь вдоль столов, за которыми завтракали осужденные, я заметила свободное место и хотела было поставить на него свою миску, но одна из женщин сказала:

— Сюда нельзя.

Я попыталась сесть где-нибудь еще, но мне везде говорили: «Сюда нельзя». Со мной проделывали то же самое, что в школах проделывают с девочками-новичками. Вскоре я оказалась единственным человеком без места и стояла посреди зала с миской в руках, под направленными на меня со всех сторон взглядами.

— Садись сюда. — Женщина, которая произнесла это, похлопала по скамейке рядом с собой. У нее была кряжистая фигура и лицо профессионального боксера, потерпевшего слишком много поражений. Ее нос, похоже, был сломан и сросся кое-как. Проницательный взгляд на широком лице с усиками над верхней губой дополнял портрет.

Я боялась ее, но села и вежливо поблагодарила:

— Спасибо.

Женщина ухмыльнулась и передразнила мое произношение. С первого же слова я обнаружила свою принадлежность к другому классу общества и поставила себя в положение чужачки.

— Меня зовут Полл, — сказала боксерша. — А тебя?

— Шарлотта, — ответила я.

— Если ты не собираешься есть свою порцию, Шарлотта, я возьму ее себе, — вмешалась юная блондинка, сидевшая по другую сторону от Полл. Ее можно было бы назвать хорошенькой, если бы не постоянная ухмылка, кривившая губы. Она быстро протянула руку мимо Полл и ухватила мой кусок хлеба.

Полл ударила ее по руке и сказала:

— А ну, поостынь, Мейзи. — Похоже, она была здесь за главную. Обращаясь ко мне, она спросила: — Ты здесь за что?

— Я не сделала ничего предосудительного, — ответила я. — Я не должна была бы здесь находиться.

Все сидевшие вокруг разразились хохотом.

— Мы тоже, — сказала Полл. — Но мы здесь. И ты тоже. Так за что же ты сюда попала?

— За убийство, — нехотя призналась я.

— Нет, правда?! — переспросила Мейзи и, так же как все остальные, уставилась на меня с благоговейным уважением.

Злобный взгляд сделал лицо Полл еще более грозным.

— Никакая ты не убийца! Это я — убийца! — выкрикнула она, ударив себя кулаком по обвисшей груди. — Я зарезала того сукина сына — надсмотрщика, который побил меня, когда я работала в богадельне. После суда и приговора меня повесят. — Она явно гордилась своим особым статусом, который имела среди товарок, поскольку совершила самое серьезное и жестокое преступление, и не желала, чтобы кто-то потеснил ее с почетного места. — А ты брешешь.

— Кого ты убила? — поинтересовалась Мейзи.

— Заколола русскую актрису по имени Катерина, — ответила я, — но я не…

— Кончай пудрить нам мозги! — взорвалась Полл, лицо у нее побагровело от гнева. — Никого ты никогда не убивала.

Хотела бы я, чтобы полиция была так же уверена в моей невиновности, как она!

— Как раз это я и пытаюсь вам сказать.

— Я тебе покажу, как шутки со мной шутить! — завопила Полл и замахнулась на меня кулаком.

Я отклонилась в сторону, увертываясь от удара, и свалилась с лавки. Полл ринулась за мной и наткнулась на другую заключенную, женщину с огненно-рыжими волосами и конституцией портового грузчика, которая как раз в тот момент проходила мимо.

— Эй, смотри куда прешь! — закричала та и оттолкнула Полл.

Между ними завязалась драка. Вмиг вся скопившаяся в тюрьме энергия вырвалась наружу. Я с удивлением наблюдала, как женщины повскакали со своих мест и стали натравливать друг на друга Полл и ее противницу, а потом начали драться между собой. Они молотили, лягали ногами и царапали друг друга, визжа и швыряясь мисками. Каша забрызгала меня, пока я ползла по полу в поисках убежища. Мужчины-надзиратели вклинились в этот хаос, разбрасывая дерущихся в стороны. Вскоре порядок был восстановлен. Когда они оттаскивали Полл, она, указывая на меня, закричала:

— Это она все начала!

Надзиратель схватил меня.

— Я не виновата, — запротестовала я.

— В карцер обеих! — распорядился надзиратель.

— Только не в карцер! — заскулила Полл, вся ее бравада вмиг сменилась страхом. Пока нас с ней волокли по коридору, она отчаянно боролась, умоляя: — Нет! Пожалуйста, не надо!

Я шла, не сопротивляясь. Мне трудно было представить себе место хуже того, которое я только что покинула. Мой надзиратель открыл дверь и втолкнул меня внутрь. Я увидела крохотную коморку без окна, с единственной деревянной скамьей и жестяным горшком. Дверь захлопнулась, оставив меня в кромешной тьме и мертвой тишине. Камера была звукоизолирована, ни единого шороха не доносилось сюда снаружи. Я на ощупь пробралась к скамье и села. Если это ненадолго, то такое наказание показалось мне не слишком суровым. Я была рада оказаться вдали от женщин, которые насмехались надо мной и оскорбляли меня, и иметь возможность побыть в одиночестве и подумать. К тому времени священник должен был уже сообщить обо мне на Глостер-террас. Джордж Смит наймет мне адвоката, который убедит суд снять с меня обвинение. Скоро Джордж приедет и заберет меня домой. Все, что от меня требуется, это терпеливо ждать.

Но время шло, и я начала замечать неудобства своей камеры. Она была сырой, слишком жаркой и смердела застоявшейся мочой. Мне самой приходилось пользоваться горшком, что лишь усугубляло мерзость атмосферы. Лавка была жесткой, а внушающая ужас тишина вселяла странное ощущение, будто мир за пределами камеры перестал существовать. По мере того как час проходил за часом — сколько их миновало, я не знала, — моя надежда на избавление угасала. Я чувствовала, будто тьма пожирает меня, растворяя в себе мое тело. Я ощупывала руки, ноги, голову, пытаясь удостовериться, что они еще на месте. Не видя себя, я чувствовала себя привидением. Мне начинало казаться, что здесь я и умру.

Одолеваемая страхом, я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от тьмы. Но тьма под веками была такой же, как тьма в этой черной могиле. Я старалась представить себе вересковые пустоши, окружавшие Гаворт, расшитый лиловым цветением вереска ковер из трав, колыхавшихся под свежим ветерком, широкое голубое небо, а вместо этого видела просторную величественную комнату со стенами, окрашенными в мягкие бежевые тона. На темно-красном ковре стояла кровать с несколькими положенными друг на друга матрасами под белоснежным покрывалом и массивными столбцами красного дерева, с которых свисали густо-красные занавеси. Жалюзи на окнах, задрапированных красными камчатными шторами, были спущены. Это была «красная комната» в Гейтсхед-холле, где миссис Рид заперла Джейн Эйр в наказание за непослушание.

Я открывала глаза, но видение не исчезало. Оно казалось абсолютно реальным до малейших деталей, несмотря на то что Джейн Эйр, Гейтсхед-холл и миссис Рид были чистыми плодами моей фантазии. Темнота, тишина и страх перевели меня через магический порог, отделяющий реальность от вымысла. Я превратилась в десятилетнюю Джейн Эйр, сидящую на оттоманке у камина в «красной комнате». Я видела ее — свою — миниатюрную одинокую фигурку, отражающуюся в огромном зеркале, и кипела от гнева из-за несправедливости, которую над ней — надо мной — учинили.

В каком оцепенении от страха пребывала моя душа! Как смятен был мой разум, как бунтовало мое сердце!

Тот же самый иррациональный ужас, который обуревал Джейн, поразил теперь меня, потому что я видела блик света, скользящий по стене к потолку и дрожащий над моей головой. Это был призрак мистера Рида, умершего в «красной комнате». Охваченная паникой, я бы, как Джейн, вскочила, бросилась к двери и начала колотить в нее, пока не окровавила бы себе руки, если бы не была парализована страхом. Я дрожала так, что скамья подо мной ходила ходуном. Я не могла дышать. Я умирала. Спрятав голову в колени, я молилась об избавлении.

Долгое время спустя в замке заскрежетал ключ. Когда дверь открылась и благословенный свет упал на меня, я села и заплакала от облегчения. На пороге стоял надзиратель.

— Выходите, — сказал он. — К вам посетитель.

Глава четырнадцатая

Надзирательница вывела меня из здания. Солнечный свет ослепил меня, и шум внутреннего двора, где заключенные совершали свой ежедневный моцион, едва не сбил с ног. Женщины группами прогуливались и болтали между собой. Хоть мне казалось, что я провела в темнице целую вечность, солнце стояло еще высоко; было немного после полудня. Надзирательница завела меня в длинную узкую клеть, опоясывавшую двор. По другую сторону решетки стоял поджидавший меня человек. Эта клеть была местом, где обитатели тюрьмы встречались с посетителями; решетка защищала визитеров и исключала возможность побега для заключенных. Джордж Смит! Наконец-то! Я подбежала к нему, но резко остановилась.

Этот человек не был моим издателем. Это был лорд Истбурн.

Его вид, излучавший благополучие, и элегантный костюм являли собой послание из здорового, уютного, нормального мира, существовавшего за стенами тюрьмы. На свету его грубоватое властное лицо казалось еще более красным, чем в министерстве. Похоже, эта клеть была ему не в новинку, потому что он вел себя так же свободно, как у себя в кабинете.

— Добрый день, мисс Бронте, — сказал он.

Я была так удивлена, что забыла о хороших манерах:

— Что вы здесь делаете?

— Просто я узнал, что вы арестованы, и пришел вам помочь. — Его проницательные карие глаза смотрели на меня с озабоченностью и сочувствием.

— Благодарю вас, милорд, — воскликнула я, распираемая чувством благодарности.

Лорд Истбурн кивнул и добавил:

— Вы должны подробно рассказать мне о том, что случилось.

Я поведала ему, как отправилась к Катерине и нашла ее связанной, израненной и умирающей.

— Я не убивала ее! — закончила я свой рассказ, отчаянно надеясь, что он мне поверит.

— Разумеется, не убивали, — сказал он с такой горячностью, что я заплакала от облегчения. — Но, к сожалению, полиция придерживается иного мнения. Я говорил с ними. Они сомневаются, что вы могли случайно оказаться на месте преступления как раз в тот момент, когда кто-то другой истязал Катерину.

— Но это правда!

— Вероятно, ваша история покажется полиции более убедительной, если вы объясните, зачем поехали к Катерине. — Он явно разделял мнение, что поездка дамы моего круга, без сопровождения, в столь поздний час, в подобное место не может не казаться в высшей степени подозрительной.

Я знала, что мое объяснение ему не понравится, к тому же интуиция подсказывала мне проявлять осмотрительность и не вываливать все подряд, поскольку я не знала, можно ли доверять лорду Истбурну. Но если я что-нибудь от него скрою, он может это заметить и передумает мне помогать.

— Позавчера вечером, возле театра «Королевский павильон» я видела Джона Слейда вместе с Катериной и поехала к ней домой, чтобы спросить, где можно найти мистера Слейда.

Лорд Истбурн нахмурился:

— Но я ведь сказал вам вчера, что Джон Слейд мертв.

— Да, но мне не хотелось в это верить. Я не могла оставить попыток найти его. — И моя охота за Слейдом зашла в тупик, а моя свобода и жизнь оказались на кону, добавила я мысленно. Злость на Слейда вспыхнула во мне. Хоть и любила его по-прежнему, я понимала в тот момент, что, если бы не он, я бы никогда не оказалась в подобной неприятной ситуации.

Лорд Истбурн не двинулся с места, лишь почесал подбородок, но мне показалось, что он отступил от меня подальше. Он разглядывал новых, только что пришедших посетителей и заключенных, приведенных для встречи с родственниками и друзьями. Те протягивали друг другу руки и целовались через решетку. Я испугалась, что мое упрямство разозлило лорда Истбурна и настроило против меня. Теплый день вдруг показался холодным.

— Вы рассказали в полиции, зачем поехали к Катерине? — Хоть теперь лорд Истбурн и смотрел на меня, дистанция между нами сохранялась.

— Да, — ответила я.

— Это плохо. Скорее всего, они думают, что вы любите Слейда, а потому нашли Катерину, бывшую его любовницей, надругались над ней и убили в припадке ревности.

— Все было совсем не так! — Застань я Слейда в постели с Катериной, я, наверное, могла бы от ярости убить его, но ее я убивать бы не стала. Или в припадке гнева могла убить обоих? С ужасом я осознала, что это было не исключено. Я всегда проявляла сдержанность и уравновешенность в своих физических действиях, но не принимать во внимание тех чувств, которые захлестнули меня, когда я вошла в дом Катерины, тоже было невозможно. Склонность к насилию сидит во всех нас, и мною она тоже могла овладеть, приведя к фатальным последствиям.

Лорд Истбурн печально покачал головой.

— Видимость часто значит больше, чем факты. В суде обвинитель представит вас женщиной уязвленной и готовой мстить. Присяжные вполне могут счесть вас виновной.

Представив себя на эшафоте, окруженном толпой народа, явившегося поглазеть, как повесят Каррер Белл, я почувствовала, что у меня подкашиваются ноги. Чтобы не упасть, я ухватилась за прутья решетки. Мое будущее в тот момент казалось печальным как никогда.

Лорд Истбурн снова впал в молчаливую задумчивость, наблюдая за ссорой, разгоревшейся между несколькими заключенными и их гостем. Надзиратели ходили вдоль клети, следя за порядком.

— Вы сообщили полиции, кто такой Джон Слейд и откуда вы его знаете?

— Нет, — ответила я, оскорбленная предположением, что я могла нарушить клятву секретности и разгласить сведения о событиях 1848 года. — Я не нарушаю своих обещаний.

— Хорошо, — сказал лорд Истбурн. — Если полицейские станут расспрашивать вас о Слейде, говорите, что вы никогда о нем ничего не слышали. Притворитесь, будто забыли, что упоминали его прежде. Скажите, что поехали к Катерине, потому что были потрясены ее игрой.

Меня охватил испуг:

— Я не умею врать. Они поймут.

— А вы постарайтесь. Изменив свою историю, вы окажете себе большую услугу, чем придерживаясь правды.

Изменив свою историю, я окажу услугу не столько себе, сколько кое-кому другому, подумала я. У нас с лордом Истбурном разные цели: я хочу снять с себя подозрения, он — сохранить в тайне государственные секреты. Даже при том, что он обязан мне за мою службу на благо правительства, могла ли я ему доверять? Увы, нет.

— Вы также сможете себе помочь, если предоставите какие-нибудь доказательства того, что Катерину убил кто-то другой, — продолжал лорд Истбурн. — У вас они есть?

— Я слышала мужской голос. Он разговаривал с Катериной.

— Вы видели этого мужчину?

— Нет. Он убежал через черный ход.

— Жаль, — сказал лорд Истбурн. — Полиция опрашивала соседей. Никто, судя по всему, не заметил никакого мужчины, входящего в дом Катерины или выходящего из него. А вот свидетели, видевшие вас, имеются. Вы — самый очевидный подозреваемый.

Настроение у меня еще больше ухудшилось.

— Но перед смертью Катерина сказала то, что доказывает обратное.

Вмиг насторожившись, лорд Истбурн приблизился к решетке.

— Она что-то сказала перед смертью?

Мы вступили на опасную территорию — я поняла это прежде, чем успела мысленно объяснить себе почему, и почувствовала себя так, словно передо мной открылось поле, утыканное капканами и ямами-ловушками. Что можно говорить лорду Истбурну, а чего говорить не следует?

— Она сказала, что человек, надругавшийся над ней и оставивший ее умирать, — Вильгельм Штайбер. — Я передавала слова Катерины как смогла их разобрать, а не излагала собственное суждение. Мне было необходимо назвать другого подозреваемого, и я не хотела указывать пальцем на Слейда, несмотря ни на что.

— Вильгельм Штайбер, — лорд Истбурн повторил имя так, словно никогда прежде его не слышал и хотел запомнить.

Но я привыкла различать малейшие проявления чувств, даже у тех, кто отлично натренирован их скрывать. Это умение я приобрела, когда училась в благотворительной школе, и развила позднее, когда служила гувернанткой в богатом доме. Это искусство слабых и униженных, чье выживание зависит от способности читать по лицам хозяев, чтобы избежать наказания. При упоминании имени Вильгельма Штайбера я уловила мимолетную, но явную вспышку узнавания в глазах лорда Истбурна.

— Катерина сказала, кто это? — поинтересовался он.

Но можно было сказать наверняка, что он знал это сам, а это добавляло достоверности истории Слейда и подтверждало безошибочность моей веры в то, что он говорил правду.

— Она сказала, что он — шпион на службе русского императора.

— В самом деле? — лорд Истбурн дал понять, что эта интересная информация произвела на него впечатление. — А сказала ли она, какие отношения связывали ее со Штайбером?

— Она была его осведомителем. — Хоть теперь я доверяла лорду Истбурну еще меньше, чем прежде, и не хотела выдавать ему эту информацию, но вся моя надежда на освобождение зависела от него. Я не могла позволить себе уклоняться от его вопросов, чтобы не разозлить. — Она общалась с русскими иммигрантами, выуживала у них информацию о заговорах против царя и передавала ее Штайберу.

Скептическое выражение появилось на лице лорда Истбурна:

— Тогда почему он мучил ее?

— Она сказала, что поссорилась с ним.

— Как это?

— Не знаю, — ответила я, интуитивно догадавшись, что эту информацию следует скрыть, чтобы обезопасить Слейда. Если лорд Истбурн узнает, что Катерина назвала Слейда, это может убедить его в том, что Слейд жив, пусть он мне и не верил раньше. Лорд Истбурн и так уже считает Слейда предателем, он без колебаний повесит на него и убийство. Я представила себе, как он развязывает охоту на Слейда, вынуждая и меня в ней участвовать, и не желала, чтобы Слейда обвинили в еще одном преступлении — по крайней мере, до тех пор, пока сама не удостоверюсь, что он виновен.

— Катерина умирала, ее речь становилась нечленораздельной, она начала бормотать по-русски… — Тут я решила проверить историю Слейда: — Но она сказала, что Штайбер кого-то ищет. Какого-то ученого по фамилии Кавана. Он якобы изобрел некое устройство, которое хочет заполучить царь.

Лорд Истбурн слушал, внешне оставаясь невозмутимым, однако я чувствовала, как нарастает его волнение:

— Какого рода устройство?

— Новая разновидность оружия. Она сказала, что царь хочет использовать его против Англии. — Здесь я соединила то, что узнала от Катерины, с тем, что поведал мне Слейд. — Штайбер думал, будто она знает, где находится этот ученый. И это было еще одной причиной, по которой он ее пытал.

— Что ж, — лорд Истбурн немного поразмыслил и небрежно добавил: — все, что связано с Россией, представляет интерес для Министерства иностранных дел. Катерина сказала вам, где обретается этот Найал Кавана?

У меня быстрее забилось сердце: я не упоминала имени Кавана, только фамилию, но лорд Истбурн знал его и проговорился.

— Нет, — ответила я. — После этого она умерла.

Значит, Кавана действительно существует и, предположительно, сделал свое изобретение. Слейд сказал правду, но, вероятно, лишь отчасти. Я по-прежнему не знала, на чьей он стороне — Англии или России и виновен ли он в убийстве. Вероятно, он смешал правду с ложью. Тем не менее я радовалась, что не выдала лорду Истбурну всего. Он обманул меня, скрыв тот факт, что знает и о Вильгельме Штайбере, и о Найале Кавана, и о секретном изобретении. Возможно, он сделал это, чтобы сохранить государственную тайну, но, вероятно, у него были и другие, более глубинные мотивы. Если опыт лета 1848 года и научил меня чему-то, так это тому, что люди во власти не всегда бывают честны.

И еще одна мысль пришла мне в голову. Слейд сказал, что британское правительство прячет Кавана, но лорд Истбурн спросил меня, не знаю ли я, где он. Означает ли это, что правительство не располагает сведениями о его местонахождении? И если его прячет не Штайбер, то кто?

— У вас были еще контакты с человеком, которого вы считаете Джоном Слейдом? — спросил лорд Истбурн.

Я ощутила неприятный холодок тревоги, поскольку поняла, что лорд Истбурн изменил свое мнение относительно Слейда: он больше не уверен, что тот мертв. Я так упорно пыталась убедить его в том, что Слейд жив, что слишком преуспела в этом. Не исключено, теперь он снова пошлет своих агентов охотиться за ним, убить его и на сей раз постарается лично убедиться, что его приказ выполнен. А я не могла отказаться от своей преданности Слейду даже под пыткой.

— Нет, — сказала я. — Не было.

Хоть и дрожала от нервного напряжения, я смотрела лорду Истбурну прямо в глаза и видела, как он пытается понять, не лгу ли я. К определенному мнению он явно не пришел, но можно было с определенностью сказать: в том, что кое-какую информацию я утаила, он не сомневается.

— Мне надо идти, мисс Бронте, — сказал он.

Я снова ударилась в панику:

— Не оставляйте меня здесь! — Я протянула руку через решетку, желая его удержать.

Лорд Истбурн едва прикоснулся к моим пальцам и улыбнулся:

— Не волнуйтесь. Я подергаю за кое-какие ниточки и скоро вас освобожу.

* * *

— Ну что, теперь будете вести себя хорошо? — спросила меня надзирательница.

Желая избежать нового заключения в темнице, я ответила утвердительно. Тогда она отвела меня в помещение, где произошла моя ссора с Полл. Женщины сделали вид, что не заметили меня, — кроме Мейзи. Та подсела ко мне во время обеда, состоявшего из жирной бараньей похлебки, и зашептала:

— Когда Полл выпустят из карцера, тебе придется прятаться.

Я молила бога, чтобы к тому времени меня здесь уже не было. Вечером надзирательницы развели нас по камерам. Каждая была размером не более чем футов тринадцать на семь, с каменным полом; передняя стена представляла собой решетку с железной дверью, в противоположной — такое же зарешеченное окно. Удобства состояли из стола и нескольких табуреток, медной раковины с краном, полок для постельных принадлежностей и ватерклозета. К стене крепилась тускло горевшая газовая лампа с жестяным абажурчиком. Моими сокамерницами оказались три уличные женщины, две пьянчужки, от которых разило перегаром, и две карманницы. Наши постели представляли собой матрасы, расстеленные на полу. Мне хотелось лечь и провалиться в благословенное забытье, но спать здесь оказалось невозможно.

Женщины развлекали друг друга рассказами о преступлениях, за которые их арестовали, о мужчинах, дурно с ними поступавших, и вообще о своей тяжелой жизни. Болтовня и смех гуляли по галереям. Шум продолжался даже после того, как выключили свет. Наконец мои соседки потребовали:

— Теперь твоя очередь рассказывать свою историю!

Опасаясь того, что они могут со мной сделать, если я откажусь, я начала пересказывать им краткую версию «Джейн Эйр». Никто из них слыхом не слыхивал об этой книге, не говоря уж о том, чтобы читать ее. Им страшно понравился рассказ о страданиях Джейн в доме Ридов, о ее заточении в «красной комнате» и о том, что пришлось ей пережить в жуткой лоувудской школе. Они ловили каждое слово. Женщины из соседних камер притихли и тоже стали слушать. Те, кто обитал в дальних, кричали, чтобы я говорила громче.

Все рыдали, когда умерла Хелен Бернз, подруга Джейн.

Я вспомнила детство: ученицы школы для дочерей священников считали меня лучшей среди них рассказчицей. А теперь вот иная аудитория, состоявшая из преступниц, не давала мне остановиться, даже когда я уже охрипла. Я рассказывала свою историю, судя по всему, до полуночи, пока перед решеткой моей камеры не появилась надзирательница. С ней были двое мужчин в белых халатах, их лица прятались в тени.

— Шарлотта Бронте, — выкрикнула надзирательница, отпирая дверь, — на выход!

Женщины заголосили:

— Ее нельзя забирать! Мы желаем знать, чем закончилась история Джейн Эйр!

Радость переполняла меня, когда я вскакивала со своего матраса. Я не подозревала, что меня ждет нечто куда худшее, чем Ньюгейтская тюрьма.

Глава пятнадцатая

Тайные приключения Джона Слейда

Пасха 1849 года. После всенощной огромная толпа народа заполонила Красную площадь — обширное пространство, замкнутое стенами Кремля.[5] Купола сверкали во влажном весеннем воздухе. Собор Василия Блаженного, с его многокрасочными узорчатыми маковками похожий на рождественский леденец, возвышался на краю площади. Тысячи лиц, озаренных дрожащими фитильками свечей, которые люди держали в руках, сияли, словно лики на средневековых иконах. Двери всех кремлевских храмов открылись. Свет изнутри излился наружу, и процессия священников в золототканых облачениях — некоторые размахивали кадилами — выступила на площадь в сопровождении верующих, которые несли хоругви и тонкие восковые свечи. Хор мощных голосов взмыл к небесам.

Джон Смит, стоя в толпе, видел знакомую фигуру агента третьего отделения, который следил за ним вот уже четыре месяца. У агента, щуплого меланхоличного человека с темными усами, было типично русское лицо. Но сегодня Слейд заметил в его внешности нечто особенное. Человек подошел к нему ближе, чем обычно, Слейд впервые встретился с ним взглядом и почувствовал, что шанс, которого он долго ждал, у него в руках. Он медленно выбрался из толпы, позволив своей «тени» следовать за ним, не отставая, и остановился на берегу реки. Здесь, под сенью деревьев, было темно и тихо. Отсвет огней, горевших на Красной площади, виднелся вдали. Ждать пришлось недолго. «Тень» подошла к нему и сказала:

— С Пасхой вас, господин Иван Зубов.

— Вас также, господин Андрей Плеханов. И ваших коллег по третьему отделению.

Темные глаза мужчины расширились.

— Откуда вы знаете, кто я?

Слейд немного пошпионил за своим шпионом. Он проследил его путь до дома и расспросил соседей — арендаторов других квартир. Плеханов не заметил, как Слейд обернул слежку против него.

— Я позаимствовал страничку из вашего блокнота.

Плеханов деланно улыбнулся:

— Вы не обычный инакомыслящий, господин Зубов. Ваши товарищи — Петр, Александр и Федор — никогда бы меня не обнаружили, не говоря уж о том, чтобы узнать мое имя. Но они слишком заняты организацией заговора против правительства, не правда ли?

Предполагалось, что Слейда должно огорчить сообщение о том, что третьему отделению известно, кем являются он и его товарищи, и он с готовностью изобразил на лице соответствующее выражение тревоги и испуга. Плеханов облегченно улыбнулся:

— Как видите, мы знаем, что вы замышляете.

— Я ничего не замышляю, — ответил Слейд намеренно дрожащим голосом, избегая смотреть в глаза собеседнику и всячески давая понять, что он лжет. — Я вообще никакой не инакомыслящий.

— Неужели? А как же статьи, которые вы пишете для радикальных изданий?

— Я пишу по заказу всех, кто мне платит. Я всего лишь бедный журналист, который таким образом зарабатывает на жизнь.

Плеханов рассмеялся.

— Вы бедны, это правда. Ваш хозяин сообщил, что вы просрочили арендную плату за квартиру. Вы также задолжали во всех магазинах и кабаках в округе. — Слейд сознательно создавал себе репутацию закоренелого должника, и Плеханов заглотал эту наживку. — Но не бойтесь. У меня к вам предложение. Если вы его примете, все ваши финансовые проблемы будут решены.

Слейд изобразил надежду во взгляде, смешанную с настороженностью:

— Что за предложение?

— Вы станете моим осведомителем, будете доносить на своих товарищей, а я буду платить вам за это столько, что вы не только покроете свои долги, но останется еще и на чарку водки.

— Я не могу предать своих товарищей, — возмутился Слейд.

Меланхолическое выражение на лице Плеханова сменилось жестким:

— Откажетесь — вышлем вас обратно в Санкт-Петербург. А мне случайно стало известно, что там вас разыскивает полиция. — Слейд сам распространил слух о том, что он якобы совершил ряд мелких правонарушений в Санкт-Петербурге и скрывается в Москве от закона. Это, как и хотел Слейд, заставило Плеханова поверить, что у него есть рычаг давления на своего подопечного. Тот обреченно опустил плечи и согласно кивнул.

— Вы разумный человек. — Плеханов снисходительно похлопал Слейда по спине. — А теперь, когда мы заключили сделку, скажите: замышляют ли ваши товарищи что-то, о чем третьему отделению следует знать?

Ответ на этот вопрос у Слейда был заготовлен: заговор убить шефа третьего отделения. Он с товарищами тщательно следил за князем Орловым, и план операции был уже почти готов. Чувство вины обрушилось на Слейда подобно ножу гильотины. Но долг повелевал ему отдать товарищей в руки врага.

— Да, — сказал он с искренним отчаянием, — есть.

Глава шестнадцатая

Я вышла из камеры с ощущением свободной женщины, хоть и была еще в тюремной одежде. Едва веря в свое счастье, обуреваемая радостью, я горячо благодарила мужчин в белых халатах как своих спасителей. Они не отвечали. Ведя меня вдоль галереи, они смотрели прямо перед собой и шли в ногу, печатая шаг, как на военном параде. Оба были высокими, обоим было лет по тридцать; но тот, что шел справа от меня, имел сильно развитую мускулатуру и точеный профиль греческого атлета, тот же, что шел слева, был долговязым и тощим, с пухлыми губами и взглядом, выдававшим чувственность и порочность.

— Вас послал лорд Истбурн? — спросила я.

Они, похоже, даже не заметили, что я что-то сказала. Но кто кроме лорда Истбурна мог послать их, чтобы вызволить меня из тюрьмы? Ни один из двоих не обращал на меня ни малейшего внимания, но я была слишком благодарна им, чтобы сетовать на их поведение. Вдоль всей Ньюгейт-стрит тускло горели газовые фонари. Было, скорей всего, часа два-три ночи. По небу, подсвеченному оранжевым заревом литейного стана, плыла пелена дыма. Нигде не было видно ни души. Как же я доберусь домой? Сомнительно, чтобы здесь удалось поймать экипаж, а пешком я идти боялась: Лондон кишел головорезами.

К моему облегчению из тени между двумя фонарными столбами появился экипаж, запряженный парой лошадей. Один из моих сопровождающих, тот, что напоминал греческого атлета, вскарабкался на козлы и сел рядом с извозчиком. Другой открыл дверцу для меня.

— Пожалуйста, отвезите меня на Глостер-террас, дом семьдесят шесть, — попросила я.

Трясясь в экипаже, я предвкушала горячую ванну, хорошую еду и встречу с друзьями. Чтобы понять, далеко ли еще ехать, я выглянула в окно и увидела незнакомую улицу.

— Простите, — обратилась я к своему провожатому, — разве это дорога к Глостер-террас? — Тот промолчал. У меня появилось отчетливое и неприятное чувство, что меня намеренно везут куда-то не туда. — Я выйду здесь, если не возражаете, — сказала я.

Экипаж не остановился. Я попыталась открыть дверь. Она оказалась запертой снаружи. Ледяная волна страха окатила меня.

— Выпустите меня! — я заколотила в дверь и, высунувшись в окно, закричала: — Помогите!

Но помочь мне было некому. Окно оказалось слишком маленьким, чтобы выбраться через него. Экипаж поехал быстрее, тарахтя по пустынным улицам и накреняясь на поворотах. Когда он наконец замедлил ход, я увидела пункт нашего назначения, и ужас обуял меня. Бедлам, словно призрак демона, черной громадой нависал над нами, вырисовываясь на фоне огненного сияния неба. По обе стороны от входной двери горели газовые фонари. Охранник открыл задние ворота, и экипаж въехал в них.

— Нет! — закричала я. Экипаж остановился, дверь открылась, и мои провожатые стали вытаскивать меня наружу. Я сопротивлялась, но они были сильнее.

Два санитара привезли металлическую каталку с прикрепленными к ней кожаными ремнями. Меня положили на нее и, поскольку я отбивалась руками и ногами, пристегнули ремни, опоясав ими мое тело, и повезли внутрь психиатрической больницы. Мои провожатые следовали за нами по тускло освещенному отделению.

— Помогите мне! — кричала я, завидев проходивших мимо медсестер. — Меня похитили! Пожалуйста, помогите!

Никто не обращал на меня ни малейшего внимания. Сумасшедшая женщина, сопротивляющаяся водворению в палату, конечно же, была обычным для Бедлама явлением. Подняв каталку, санитары понесли меня вверх по лестнице. Еще до того, как увидела тяжелую металлическую дверь, я поняла, куда они направляются.

— Нет! — взмолилась я.

Мы проследовали в отделение для преступников. Когда меня везли по коридору, я заметила Джулию Гаррс, выглядывавшую из окошка в двери своей камеры. Каталку ввезли в палату, где стояли стол с ремнями и аппарат с электродами, ту самую, где пытали Слейда и где были убиты два санитара.

Я напрягала все мышцы, пытаясь освободиться от ремней, кричала, мотала головой. Надо мной склонился какой-то мужчина. Это был врач в белом халате, в очках, с тонзурой, окруженной седыми волосами. Я забилась еще отчаянней и еще пронзительней закричала. Он безразлично посмотрел на меня своими холодными, как ледышки, серыми глазами, словно я была насекомым на предметном стекле его микроскопа.

— Поднимите ей голову, — приказал он санитарам.

Те выполнили приказ. Он приставил к моим губам мензурку. Я попыталась отвернуться, но санитары крепко держали мою голову. Я плотно сжала губы, но врач зажал мне нос. Не имея другой возможности дышать, я открыла рот, и он влил в него какую-то горькую жидкость, от чего я закашлялась; выплюнуть жидкость тоже не получилось — большая ее часть уже попала в горло. Мои похитители собрались вокруг меня, внимательно наблюдая за тем, как я извивалась, кричала и умоляла отпустить меня. Препарат обжег внутренности и теплыми волнами разлился по всему телу, напрочь лишив меня физических сил и воли. Я больше не сопротивлялась — слишком отяжелели мои руки и ноги — и не кричала. Лица мужчин поплыли перед моими глазами, газовые лампы у них за спинами увеличились в размерах и обволоклись сияющими ореолами. Хоть мозг пылал от ужаса, тело погрузилось в неестественное спокойствие.

— Не бойтесь, — сказал врач тихим монотонным голосом. — Расслабьтесь.

Я безвольно повиновалась ему, меня парализовало ощущение отстраненности — словно я смотрела на себя со стороны. Голова оставалась ясной, и способности наблюдать я не утратила, но чувствовала себя так, будто находилась под невидимым стеклянным колпаком, герметично отделявшим меня от моих же собственных эмоций. Ужас мой ничуть не умерился, но существовал отдельно от меня. Сердцебиение унялось.

— Она без сознания? — спросил голос, исходивший от человека, мне не видимого. Я различила акцент, который слышала прежде, в Бельгии, где познакомилась с несколькими пруссаками, говорившими по-немецки. У этого мужчины был точно такой же.

— Нет, — ответил врач. — Она прекрасно все сознает.

— Хорошо, — сказал пруссак. — Пожалуйста, приготовьте гальванометр.

— Я бы не советовал, — возразил врач. — Она слишком слаба и субтильна. Гальванометр может разрушить ее мозг прежде, чем вы узнаете от нее то, что хотите.

Я вспомнила Слейда, подсоединенного к аппарату, который посылал электрические разряды в его мозг. Интеллект я ценю больше, чем что-либо другое в себе, поэтому испытала бы облегчение, услышав, что ему не будет нанесен ущерб, если бы в тот момент мне не было все равно. Мне следовало беспокоиться о том, что эти люди собирались со мной сделать, но стеклянный колпак не пропускал никаких эмоций.

— Лучше воспользоваться методом, который называется месмеризмом, — продолжил врач, кладя плоские тяжелые металлические пластины мне на грудь и живот.

— Это что? — спросил пруссак.

— Магниты. Согласно теории великого доктора Месмера, они усиливают магнитные потоки в организме и делают мозг податливым для манипулирования.

Холодная тяжесть пластин расплющивала мне грудь и ребра. Лекарство не избавляло от боли, но позволяло спокойно ее переносить. Склонившись надо мной, врач сказал:

— Не двигайтесь и не разговаривайте, пока я не велю. Вы под полным моим контролем.

Мятежная искорка вспыхнула во мне, ибо я ненавидела, когда мне диктовали, что делать, но тут же и потухла, как будто под стеклянным колпаком, накрывавшим меня, не хватало кислорода, чтобы она могла разгореться.

— Она в состоянии говорить? — спросил пруссак.

— Назовите свое имя, — велел мне врач.

— Шарлотта Бронте, — вырвалось у меня помимо воли.

Он расстегнул ремни, которыми я была пристегнута к каталке. Это был шанс убежать, но тело оставалось инертным, оно меня не слушалось.

— Поднимите правую руку, мисс Бронте, — приказал врач.

Моя рука странным образом поднялась сама собой.

— Опустите.

Рука упала, ударившись о каталку.

— Она готова, — сказал врач.

Пруссак появился в поле моего зрения и встал рядом с доктором. Я узнала в нем иностранца, которого видела во время первого своего визита в Бедлам. На его лице с плотной блестящей кожей выделялись старые шрамы. Таких бледно-голубых глаз, как у него, я не видела никогда в жизни. Они напоминали окна, на которые лучи падают под таким косым углом, что почти весь свет отражается. Создавалось впечатление, что эти глаза видят, но никого не допускают заглянуть в душу их владельца.

— Мой коллега задаст вам несколько вопросов, — сообщил мне врач. — И вы будете отвечать ему только правду.

Я догадалась, что пруссак — это Вильгельм Штайбер, царский шпион. Значит, он и впрямь с преступными намерениями превратил Бедлам в свою вотчину. Все, что говорил Слейд, оказалось правдой. Мне нужно было не сомневаться в нем, а последовать его совету: забыть о нем и перестать ходить за ним по пятам. Я думала, что он отверг меня, а он защищал меня от Штайбера. И вот я во власти злодея.

— Зачем вы поехали к Катерине Ивановой? — спросил Штайбер.

Я догадалась, что он имел в виду Катерину Великую. Каким-то образом он прознал, что я была арестована на месте ее убийства.

— Я искала Джона Слейда, — произнесла я, хотя прекрасно сознавала, что не должна говорить этого, если хочу защитить и Слейда, и себя. — Я думала, Катерина может знать, где он.

Штайбер смотрел на меня с интересом охотника, изучающего животное, пойманное в расставленную им ловушку. Похоже, он был напрочь лишен таких важных человеческих качеств, как доброта и сострадание. Он казался человеком, состоящим из интеллекта, дисциплины и целеустремленности.

— Почему вы искали Джона Слейда?

— Потому что я люблю его. — Слова, которых я никогда бы не произнесла ни перед одной живой душой, непроизвольно слетали с моих губ.

— Откуда вы знаете Слейда?

Я не собиралась ему этого говорить, но лекарство и магнитные силы лишили меня самоконтроля. История нашего знакомства сама собой излилась из меня. Я рассказала Штайберу о своих приключениях в 1848 году и описала, как мы со Слейдом отвели угрозу от Британской империи. Я не только нарушила клятву хранить тайну, я выдала собственные сокровенные секреты: несмотря на то что стыд и чувство вины молотили по моему стеклянному колпаку тяжелыми кулаками, я поведала, как мы со Слейдом полюбили друг друга.

Закончив, я увидела на лице Штайбера то выражение, какое часто замечала на лицах людей, которым была только что представлена: невозможность поверить, что это маленькое невзрачное существо и есть знаменитая Каррер Белл. Теперь вот и Штайбер не мог поверить, что я сотрудничала с королевским тайным агентом и что мы вместе спасли августейшую семью.

— То, что она говорит, непременно должно быть правдой? — спросил он у врача.

— Либо это правда, либо она думает, что это правда. В теперешнем своем состоянии она не способна лгать.

Штайбер покачал головой, озадаченный не меньше, чем модная литературная публика при первой встрече с Каррер Белл.

— Вы нашли Слейда?

Как ни молила я Бога дать мне силы защитить Слейда от его врага, губы мои все равно произнесли:

— Да.

— Где?

— В зоопарке.

— Когда?

— В воскресенье днем.

В бледных глазах Штайбера замерцало удовлетворение. Унижение от беспомощности дополнило смесь чувств, которые я тщетно пыталась скрыть от своих мучителей. Я открыла Штайберу, что Слейд еще два дня назад находился в Лондоне.

— Что рассказал вам Слейд? — спросил Штайбер.

Из меня излилось все, что Слейд поведал мне в зоопарке, плюс то, что я узнала от лорда Истбурна. Я рассказала, что Министерство иностранных дел послало Слейда помогать русским революционерам готовить восстание против царя, а также разведать, что тот замышляет против Британии. Не забыла я упомянуть и то, зачем Слейд вернулся в Англию.

— Вы пытаетесь найти Найала Кавана и его изобретение, — бубнила я, — а Слейд идет за вами по пятам, чтобы остановить вас. — В эти минуты сдержать поток моих слов было так же невозможно, как сдержать потоп, хлынувший из разрушенной плотины.

Шок погасил удовлетворенный блеск в глазах Штайбера. Видимо, Слейду удалось не выдать своих тайных намерений даже под пыткой. Теперь благодаря мне Штайбер знал все. Но до конца я не осознавала, под какую угрозу поставила Слейда и себя, пока Штайбер не заговорил:

— Вы сказали, что я пытаюсь найти Найала Кавана и его изобретение. — Он ниже склонился ко мне, буравя меня взглядом. Я могла даже разглядеть теперь более мелкие шрамы, между другими, обезобразившими его лицо. Вдохнув воздух, окружавший его, я сделала тревожное открытие: Штайбер не имел запаха. — Значит, вы знаете, кто я?

— Да. — Здравый смысл мерцал где-то вдали, предупреждая, что следует остерегаться.

— Как меня зовут?

— Вильгельм Штайбер, — ответила я. — Вы — доверенный царский шпион.

Он отпрянул — естественная реакция человека, живущего под вымышленным именем, когда он слышит, как вслух произносят настоящее.

— Что еще вам обо мне известно?

Я увидела, как передо мной разверзается пропасть. Препарат и магниты напрочь лишили меня инстинкта самосохранения. Я ступила за край обрыва:

— Вы убили Катерину.

— Откуда вы знаете? — Штайбер говорил ровным, но угрожающим тоном.

— Катерина мне сказала перед смертью.

Штайбер отвернулся. Я догадывалась, о чем он думает: моя история показалась бы почти всем нелепой, будь я обычной женщиной, но я таковой не была. Моя служба короне снискала мне доверие высших должностных лиц, и если я расскажу им о Штайбере, они могут мне поверить. Штайбер не знал, что большую часть информации я уже передала лорду Истбурну и получила резкий отпор. Он лишь понимал, что я знаю гораздо больше.

Врач приставил стетоскоп к моей груди и прослушал сердце.

— Она больше не выдержит действия магнитов. Вы закончили?

— О, да, — ответил Штайбер.

— Ваши люди могут везти ее обратно в Ньюгейт. — Доктор снял с меня магнитные пластины. Я почти не ощутила физического облегчения, ибо предчувствие гибели, словно гром, загрохотало снаружи по стеклянному колпаку.

— Нет, — сказал Штайбер.

Гладкий лоб врача покрылся морщинами недоумения:

— И что я, по-вашему, должен с ней сделать?

— Избавиться от нее, — ответил Штайбер. Это был смертный приговор, произнесенный отрывистым тоном хозяина, приказывающего слуге убрать за собакой.

— Вы имеете в виду?.. — По мере того как врач поворачивался к Штайберу, испуг все больше нарушал монотонность его речи; голос звучал все выше: — Нет! Я не могу!

— Сможете, — ровно, но властно сказал Штайбер.

— Но прежде мы никогда никого не убивали, — трусливо заблеял врач. Ах, если бы страх лишить меня жизни пересилил его страх разозлить Штайбера! — Это противоречит моим принципам.

— Ваши принципы не помешали вам брать деньги за пытки пациентов, — напомнил Штайбер.

— Это были не пытки, это были научные исследования!

Штайбер состроил презрительную гримасу и сказал:

— Нельзя допустить, чтобы она осталась в живых.

— Но как я избавлюсь от тела? — Значит, врач сдался; речь шла лишь о том, как практически ликвидировать меня. Надежда на отсрочку приведения приговора в исполнение угасла. — Что, если меня поймают? — Мой последний шанс зиждился на том, что врач испугается последствий. — Даже если мне удастся убедить начальство в том, что эта смерть была случайной, они приостановят мои эксперименты. Я лишусь практики!

— Вы лишитесь куда большего, если не сделаете того, что я велю.

Врач пальцем стер пот с верхней губы.

— Что ж, хорошо.

На несколько секунд он исчез из поля моего зрения, а когда появился снова, в одной руке у него был шприц, в другой — длинная игла. Это был тот же инструмент, которым он делал инъекцию Слейду и которым Слейд проткнул глаз санитара. Врач закатал рукав у меня на руке и ощупал локтевой сгиб. Мне надо было рвануться к двери, но я не могла преодолеть свою летаргию. Мои глаза неотступно следили за инструментом. Внутри цилиндра колыхался бесцветный яд — у врача дрожали руки. Штайбер бесстрастно наблюдал за происходившим. Я знала, что столь важное дело он не оставит без присмотра. Катерину он и вовсе убил лично, невзирая на риск и на то, что такая грязная работа не к лицу главному царскому шпиону.

Как странно, что в последний миг на земле я анализировала личность своего убийцы. Но я была неутомимым исследователем человеческой натуры и даже в тот короткий срок, пока врач готовился сделать мне смертоносную инъекцию, оказалась способна отвлечься от факта своей неминуемой гибели.

Врач нащупал вену у меня на руке и пристроил к ней иглу. Я ждала фатального укола.

И тут распахнулась дверь.

Врач выронил свой инструмент. Шприц упал на пол и разбился. Меня окружили трое мужчин в форме британской армии — в красных кителях с золотыми эполетами и пуговицами, в черных фуражках, брюках и ботинках — и с ружьями.

— Что это значит? — надменно спросил Штайбер, изображая удивление и гнев.

— У нас приказ взять под стражу эту женщину, — сказал офицер — обычный бесстрастный человек, из тех, однако, благодаря кому Британия победила в стольких войнах.

— Я не позволю, — запротестовал Штайбер. — Эта женщина серьезно больна психически. Она нуждается в лечении, которое может получить только здесь.

Офицер взглянул на врача, съежившегося у стены, потом посмотрел на Штайбера с недоверием и подозрительностью, которые каждый добропорядочный англичанин испытывает к иностранцу, и спросил:

— А кто вы, собственно, такой?

— Доктор Ричард Альберт, главный врач отделения для преступников, — не моргнув глазом, соврал Штайбер. — Я несу ответственность за ее лечение.

— Больше не несете, — ответил офицер. — Она едет с нами.

Его подчиненные повезли каталку, на которой я лежала, к выходу. Штайбер стоял, вытянув руки по швам и едва сдерживая ярость, — он не мог позволить себе быть арестованным. Когда мы проезжали по коридору мимо палаты Джулии Гаррс, она помахала мне рукой и улыбнулась. Я поняла, что, независимо от того, как военные узнали, что я в Бедламе, именно она указала им, где меня искать, когда они сюда прибыли. Она явно считала, что оказала мне добрую услугу.

Хотела бы и я быть в этом уверена.

Глава семнадцатая

Тайные приключения Джона Слейда

Июнь 1849 года. Лето в Москве цветет буйно, словно в лихорадочном страхе перед возвращением зимних холодов. В переулках вокруг Трубной площади над дверьми убогих борделей горят красные фонари. Дешевые проститутки, обвешанные кричащими украшениями, зазывают проходящих мимо мужчин. Некоторые мужчины останавливаются, перебрасываются с ними шутками и торгуются, прежде чем предаться удовольствию. Но Петр, Федор, Александр и Слейд не обращают на них никакого внимания. Крадучись, они быстро продвигаются вперед. Русские потеют в пальто, надетых несмотря на жару. У Петра под пальто спрятан пистолет Слейда. Он вызвался быть стрелком. Хотя, когда они строили планы убийства, он был уверен в себе и полон решимости. Слейд видел, что теперь его кураж иссякает. К тому времени, когда они достигают Цветного бульвара, Петр нервно дрожит.

— Успокойся, — говорит ему Федор. — Скоро все будет позади, и мы сможем выпить.

Петр отвечает ему кислой улыбкой. Слейд чувствует себя не лучше: ему-то известно, что этим русским уже никогда не суждено выпить вместе.

Вдоль бульвара располагаются элегантные особняки, в которых живут дорогие куртизанки. За бархатными шторами мерцают канделябры со множеством свечей. Из окон доносятся звуки фортепьяно и смех, но на улице — никого. Слейд и его друзья сквозь ворота проскальзывают в сад небольшого, но фешенебельного здания и прячутся за кустами. Воздух перенасыщен запахами цветов, духов и мусора. Мужчины ждут князя Орлова. В результате наблюдений за ним удалось установить, что каждую среду он проводит вечер в этом доме у своей любимой куртизанки.

Веселье стихает. Теперь дамы ублажают клиентов в своих будуарах, и улица погружается в дремотную тишину. Проходят часы. Слейд видит, что русские нервничают все сильней. Около двух часов ночи напряжение достигает предела: в этот час князь обычно покидает бордель. Слейд и остальные не сводят глаз с двери. Петр дрожащими руками достает пистолет и начинает целиться.

И тут слышится громыхание экипажа. Плеханов с шестью жандармами третьего отделения выскакивают из него, устремляются в сад и с криками набрасываются на Слейда и русских, молотя их дубинками и ногами. Те отбиваются и кричат, жандармы выкручивают руку Петру, отнимают у него пистолет и всех укладывают на землю лицом вниз. Слейд бешено сопротивляется. Жандармы отделяют его от остальных и избивают с особой жестокостью, пока им не удается его скрутить. Всем четверым связывают руки.

— Вы арестованы по обвинению в заговоре с целью убийства, — говорит Плеханов.

— Как они нас вычислили? — спрашивает Петр, когда их волокут к экипажу.

— Наверное, кто-то донес, — отвечает Федор, подозрительно переводя взгляд с одного своего товарища на другого. — Должно быть, среди нас предатель.

— Это не я, — поспешно отвечают Петр и Александр.

— И не я, — распухшими губами говорит Слейд, из носа у него течет кровь. — Просто мы были недостаточно осторожны. Вероятно, какой-то шпион нас подслушал.

— Прекратить разговоры! — приказывает Плеханов.

Когда Слейда и его друзей заталкивают в экипаж, Слейд оборачивается и смотрит на входную дверь. На пороге стоит князь Орлов — ожиревшая фигура, стального блеска лысина, формой напоминающая головку пули, голова, сидящая на толстой шее. Он разглядывает своих несостоявшихся убийц в монокль, поблескивающий в правом глазу. Его недобрый взгляд задерживается на Слейде.

* * *

Москва задыхалась в утренней жаре. Слейд, в перепачканной кровью рубашке, с синяками и ссадинами на лице, стоял в кремлевском кабинете князя Орлова. Князь разглядывал его, сидя за резным письменным столом красного дерева размером с Красную площадь.

— Считаю своим долгом поблагодарить вас. — В его грубом голосе нельзя было не уловить презрения. Он не любил крыс, хотя нанимал их на службу сотнями. Однако его презрение было ничем по сравнению с тем презрением, какое испытывал к себе сам Слейд. Он только что послал на смерть трех несчастных мужчин.

Князь задержал взгляд на ранах Слейда.

— Мне очень жаль, что с вашим лицом так обошлись. — На самом деле он ничуточки ни о чем не жалел. — Это было необходимо, вы же понимаете.

Слейд кивнул. В драке жандармы не делали ему скидки, чтобы не разоблачить его как предателя. Трем русским суждено было «исчезнуть», а Слейда предполагалось освободить, чтобы он продолжил работать на третье отделение. Синяки и ссадины, полученные от жандармов, должны были придать еще больше правдоподобия его легенде в глазах членов других тайных обществ, куда он уже проник. Слейд ощущал вкус крови во рту, но не испытывал к себе ни малейшей жалости. Избиение было куда меньшим наказанием, чем он заслуживал.

— Вы доказали, что как осведомитель один стоите десятерых, — признал Орлов со сдержанным уважением. — Мне нужны люди с вашими талантами. Отныне вы будете подчиняться только мне лично.

У Слейда не было победного ощущения, несмотря на то что он достиг своей цели — проник в высшие придворные круги. Он чувствовал себя не счастливее человека, стоящего перед вратами ада и наблюдающего, как они медленно отворяются.

Глава восемнадцатая

Когда бы ни отправлялась я в путешествие, меня одолевали смешанные чувства. Волнение от предвкушения встречи с неведомыми интересными местами и новыми людьми борется во мне с тревогой по поводу условий, в которых будет проходить путешествие, неизбежной нагрузки на мое слабое здоровье и неуверенностью в том, что ждет меня в конце пути. Но даже в тех случаях, когда поездка бывает вынужденной, я не теряю надежды, что все неудобства и трудности удастся преодолеть. Однако поездка из Бедлама была совсем другой: я испытывала неподдельный ужас.

День только начинался, когда солдаты подсадили меня в карету, стоявшую возле сумасшедшего дома. Солнце всходило за пеленой смога и уже разогретого дрожащего воздуха унылым оранжевым шаром. Действие лекарства и магнитов начинало ослабевать, ко мне возвращалось самообладание.

— Отпустите меня, — сказала я. Но летаргия все же еще сказывалась — я плюхнулась на сиденье обмякшая и отяжелевшая, как тряпичная кукла, набитая песком. — Куда вы меня везете?

Солдаты тоже взобрались в экипаж и сели по обе стороны от меня.

— Вам нечего бояться, — сказал их командир. — Просто расслабьтесь.

Улицы, по которым мы ехали, постепенно оживали: люди спешили на работу, хозяева магазинов открывали свои заведения, разносчики катили свои тележки. Я поняла, что звать на помощь бессмысленно. Кто посмеет мериться силами с британской армией? Мы остановились у вокзала Кингз-Кросс. Живительное покалывание пробежало по моим мышцам, они вновь обрели способность сокращаться, но когда я попыталась выпрыгнуть из экипажа и убежать, оказалось, что я еще слишком слаба: я упала на колени. Подхватив под руки, солдаты повели меня через вокзал к поезду и усадили в купе спального вагона.

— Если вам что-нибудь понадобится, просто позовите меня, — сказал офицер. — Я буду за дверью.

Значит, мне предстояло пребывать под стражей все время этого путешествия бог знает куда.

Раздался свисток. Поезд стал медленно отъезжать от вокзала. Наблюдая, как Лондон проплывает мимо окна, я впервые в полной мере осознала роковые последствия того испытания, которому меня подвергли в Бедламе. Стеклянный колпак, отделявший меня от собственных эмоций, растворился. Стыд, чувство вины и ужас накинулись на меня, словно всадники Апокалипсиса. Они терзали меня все более жестоко по мере того, как я отдавала себе отчет в том, что случилось. Я выдала все секреты, предала Слейда, свою страну, себя самое и тем самым поставила всех под страшную угрозу. Теперь, когда Вильгельм Штайбер знает, что Слейду известно о Найале Кавана и его оружии, он будет гнаться за ним на край света. И мне оповестить мир о том, что я знаю, он не позволит. За мной он тоже будет охотиться. Британская армия не сможет вечно защищать меня. Более того, мое признание передало существенную информацию о государственных секретах Британии в руки человека, служившего ее врагам. Какие опасные идеи могут вывести Штайбер и царь из моей истории? Если повторятся события 1848 года, виновата буду именно я.

Мне свойственно сурово судить чужие проступки, но не менее сурово — и свои собственные. Я всегда больше, чем хотелось бы, бичевала себя за недостаток красоты, ума, компетентности, моральной и физической стойкости. Но никогда до сегодняшнего дня у меня не было столько оснований для откровенной ненависти к себе. Я проклинала себя за то, что не смогла противостоять Вильгельму Штайберу, и мне казалось, что не существует никакой возможности исправить то зло, которое я вызвала к жизни.

Минуло много часов и миль. Меня настолько поглотили горькие размышления о собственной ничтожности, что я не замечала, в каком направлении мы едем, да мне это было и безразлично: если предстояло умереть по прибытии в конечный пункт, я это заслужила. В конце концов я настолько извела себя, что незаметно уснула. Проснулась я оттого, что за мной пришли солдаты. Со все еще скованными мышцами и в сумеречном состоянии ума я очутилась на маленькой станции. Солнце светило так ярко, что было больно глазам. Вывеска над перроном гласила: «Саутгемптон».

Саутгемптон — очаровательный приморский городок, расположенный в ста милях от Лондона, но, пока мы ехали по его улицам в карете, меня не трогали его красоты. Грязная, растрепанная, все еще в мятой тюремной одежде, под стражей, я чувствовала себя солдатом побежденной армии, которого везут в лагерь для военнопленных. Жизнь Каррер Белл, знаменитой писательницы, представлялась далеким смутным сном. Мы приехали в порт в тот момент, когда капитан объявлял в рупор: «Последний паром до Ист-Каус. Прошу всех на борт!»

Солдаты сопроводили меня на паром. Мы поплыли по широкой реке мимо рыбацких деревень и пирсов навстречу синему искрящемуся простору Английского канала.[6] Я обожаю море, и обычно его вид воодушевляет и возвышает меня, но сейчас даже оно не могло облегчить мне сердце. Я не спрашивала солдат, зачем мы едем в Ист-Каус. От отчаяния я онемела.

Паром вошел в пролив, солнце начало садиться, небо на западе сделалось ослепительно красным и отбрасывало розовый отсвет на поверхность океана. Впереди, в каких-нибудь пяти милях, виднелся остров Уайт, чьи поросшие лесами утесы пиками поднимались из воды, их верхушки утопали в сгущающихся сумерках. К берегу мы подплывали сквозь флотилию прогулочных яхт. С их палуб доносились смех, пение и музыка — там веселились хозяева с гостями. Пока паром швартовался у пирса деревушки Ист-Каус, медное солнце постепенно растворялось в океане. Мы сошли на берег и сели в экипаж, который повез нас в гору, через луга и поля, мимо очаровательных летних домов. Прохладный вечерний бриз немного взбодрил меня, но я была физически очень слаба от голода, поскольку ничего не ела весь день. У меня болела и кружилась голова, меня знобило. Сердце стало колотиться, ибо, судя по всему, мы приближались к конечной цели путешествия, где мне предстояло свести счеты с судьбой.

На обращенном к морю склоне стояло огромное поместье, которое напоминало дворец, перенесенный сюда из Италии времен Ренессанса. В последних лучах заката его белые стены, квадратные башни и черепичные крыши озарялись розовым сиянием. Меня вдруг осенило: я видела эту усадьбу прежде, несколько лет тому назад, на снимке в газете. Мои губы беззвучно произнесли: «Боже милосердный». Теперь я знала, где нахожусь. И знала, кто потребовал доставить меня сюда.

Экипаж остановился перед воротами, которые открыли два стражника, поприветствовавшие моих провожатых и сделавшие нам знак въезжать внутрь. Экипаж покатился по широкой подъездной аллее. Величественный портик освещали газовые фонари. Пока солдаты помогали мне спуститься на землю, двери дома открылись, и на крыльцо вышла невысокая женщина в светлом летнем платье. Она оказалась более пухлой, чем была, когда я видела ее в последний раз: годом раньше она родила седьмого ребенка. Лицо у нее округлилось и щеки загорели на летнем солнце, но это была та же царственная, властная особа, с которой я имела честь познакомиться в 1848 году.

Королева Виктория плавно приблизилась к краю лестницы и взирала на меня, стоявшую внизу, поверх своего длинного носа.

— Добро пожаловать в Осборн, мисс Бронте, — сказала она саркастическим голосом, исполненным неприязни. — Какие беды вы навлекли на нас в этот раз?

Глава девятнадцатая

Читатель, королева Англии меня не любила.

Несмотря на то что я спасла ее детей, она затаила неприязнь, поскольку не могла забыть, что они были похищены, когда находились под моим попечением, и, хотя понимала, что ужасные события 1848 года все равно случились бы, независимо от моего участия, в ее памяти они оказались неотделимы от моей персоны. И не важно, что она сама провозгласила тогда — мол, она вечная моя должница, простить меня она так и не смогла. А может, королева не могла простить меня именно потому, что оказалась мне обязанной. Ее Величество не любила быть в долгу у кого бы то ни было, не говоря уж о женщине, которую считала заурядной выскочкой.

Она велела солдатам проводить меня на заднюю террасу, после чего вернулась в дом. Терраса ограничивалась каменными балюстрадами и была украшена величественными растениями в кадках. Днем с нее наверняка открывался чудесный вид на океан. Белые металлические стулья окружали стол, на котором горела лампа. Сидя в одиночестве, я смотрела то вверх, на звезды, зажигавшиеся в небе, то вниз, на сад, благоухавший цветами. Я пребывала в шоковом состоянии, поскольку за какие-то двадцать четыре часа совершила ряд головокружительных перемещений: с места убийства в тюрьму, оттуда — в сумасшедший дом и вот теперь — в удаленную королевскую резиденцию.

В саду послышался детский гомон. Светловолосая девочка в розовом платьице вбежала на террасу, за ней мчался мальчик, издавая воинственные индейские кличи. По пятам следовали четверо младших детей. Увидев меня, все остановились как вкопанные.

— Вы кто? — спросил старший мальчик.

Он и девочка в розовом выросли по сравнению с тем временем, когда я спасла их от похитителя: мальчику должно было быть десять, девочке одиннадцать лет. Девочка была принцессой Вики. Мальчик — Альбертом Эдвардом, по-домашнему Берти, принцем Уэльским и наследником трона. Я не слишком люблю детей, но к этим двоим успела привязаться. Вставая, как предписывают правила общения с августейшими особами, я едва удержалась, чтобы не обнять Берти и Вики.

— Привет, — сказала я. — Вы меня не помните?

— Это же мисс Бронте! — воскликнула Вики. — Как приятно вас видеть. — Она была настоящей маленькой принцессой с галантными манерами. — А это Эллис, Альфред, Хелена и Луиза, — представила она мне младших братьев и сестер.

— Мы с мисс Бронте победили злодея-китайца и его армию, — подхватил Берти. — Вот так! — Он сгреб маленького Альфреда в охапку, и они принялись тузить друг друга, громко вопя.

— Прекратите, пока кто-нибудь из вас не пострадал! — приказала Вики. Характеры ни у нее, ни у Берти не изменились: он был по-прежнему шаловлив и беспечен, она как старшая сестра старалась блюсти порядок.

— Все, довольно, дети, — ласково, но твердо сказала им мать, появившись в дверях. Рядом с ней стоял ее муж Альберт, принц-консорт. — Идите в дом. Уже поздно, — повелела она и одарила меня взглядом, откровенно свидетельствовавшим о том, что она не желает, чтобы ее драгоценное потомство находилось рядом со мной. Когда дети направлялись к дому, Вики, обернувшись, вежливо сказала:

— Доброй ночи, мисс Бронте.

Выйдя на террасу, королева ответила на мой реверанс небрежным кивком и шлепнулась на стул.

— Присаживайтесь, пожалуйста, мисс Бронте, — сказал принц Альберт. Я повиновалась. — Я так рад снова видеть вас. Мне очень жаль, что наша встреча происходит при подобных обстоятельствах. — Он говорил в памятной мне официальной, тяжеловесной манере, но руку пожал с искренним дружелюбием. Лицо у него было бледным, влажным от испарины и усталым, брюшко отвисло, и он казался старше своих тридцати двух лет. Уже тогда, когда мы познакомились, он не отличался крепким здоровьем, и, видимо, три лишних года, проведенные рядом с королевой, нанесли его здоровью дальнейший урон. — Сожалею, что вам пришлось так долго пробыть в Ньюгейтской тюрьме и Вифлеемской клинике.

— Не так уж долго, — королеве явно казалось, что муж слишком уж суетится вокруг меня.

— Мы послали за вами, как только узнали о том, что с вами произошло, — продолжал принц Альберт.

То, что они пришли мне на помощь, казалось чудом.

— Могу ли я поинтересоваться, как вы об этом узнали?

— У нас везде есть уши, — ответил человек, выходивший в тот момент на террасу.

Сюрприз следовал за сюрпризом.

— Лорд Пальмерстон, — проблеяла я.

— И никто иной. — Генри Темпл, или лорд Пальмерстон, министр иностранных дел, церемонно поклонился мне. — Добрый вечер, мисс Бронте. — Приподняв мою руку, он поцеловал ее, глядя мне прямо в глаза, улыбнулся и сказал: — Вы выглядите очаровательно, как всегда.

Мы оба знали, что это не так, но он по-прежнему был щеголеватым красавцем и дамским угодником, чем снискал кличку Купидон. И глаза его по-прежнему светились умом, благодаря которому он сумел подвигнуть королеву к участию в осуществлении нашего со Слейдом плана захвата злодея, пытавшегося вызвать крах Британской империи. Но теперь он был худее, и его кудрявые волосы поседели еще больше — шестьдесят семь лет как-никак.

Эти три высшие государственные персоны живо интересовали меня с тех пор, как в 1848 году наши пути ненадолго пересеклись. Я читала о них все, что могла найти в газетах, и поэтому знала, что карьере лорда Пальмерстона недавно было нанесено несколько чувствительных ударов. Один из них был связан с делом Дона Пасифико. В 1850 году повстанцы в Афинах сожгли дом купца по фамилии Пасифико. Он являлся британским подданным и обратился к Лондону за помощью. Лорд Пальмерстон послал флот захватить греческие корабли, стоимость которых была достаточной, чтобы возместить убытки Дону Пасифико. Это вызвало международный скандал, приведший Англию на грань войны с Францией и Россией, осудившими действия лорда Пальмерстона, а правительство Британии — на грань роспуска. Тогда лорд Пальмерстон выступил в парламенте с речью, в которой заявил, что подданные Британии, в каком бы уголке мира они ни находились, подлежат защите со стороны британского правительства. Он спас правительство и собственную карьеру, но вызвал большое недовольство в самых разных кругах общества.

Королева не могла простить Пальмерстону того, что он проделал все без ее благословения, и пригрозила уволить его. Он пообещал больше никогда не действовать столь своевольно и получил отсрочку, но я ощутила напряженность между ними. Усевшись рядом со мной, он объяснил:

— Целая сеть осведомителей осуществляет наблюдение за лицами, представляющими для нас интерес. Это позволяет поддерживать мощь Британской империи. А вы, мисс Бронте, представляете для нас интерес после событий 1848 года. Вы также заслуживаете внимания как выдающаяся фигура в литературном мире, — галантно добавил он. — Кстати, я прочел «Джейн Эйр» и нашел роман весьма занимательным.

— Я тоже, — призналась королева. — Не могла оторваться.

От нее это было высшей похвалой.

— Большое спасибо, Ваше Величество.

— Известие о вашем аресте дошло до меня из полицейского департамента, — продолжил лорд Пальмерстон. — Будь я в городе, я бы послал за вами скорее. Но, к сожалению, я был здесь, на острове Уайт, мы с Ее Величеством обсуждали кое-какие дела. А к тому времени, когда новость нашла меня, вас уже перевезли в Бедлам. Приношу вам свои искренние извинения за задержку.

— А я искренне благодарю вас за спасение, — ответила я.

Лорд Пальмерстон улыбнулся.

— Это самое малое, что я мог сделать. После той службы, какую вы сослужили нашему государству, мы были у вас в долгу.

— Будем считать, что долг выплачен, — раздраженно заметила королева. — Однако не считайте себя свободной женщиной, мисс Бронте. Над вами все еще нависает обвинение в убийстве. Это вы убили ту актрису?

— Разумеется, нет, — опередил меня лорд Пальмерстон.

— Мисс Бронте не способна на такое деяние, — подхватил принц Альберт.

— Не вмешивайтесь, — одернула их королева. — Пусть отвечает сама мисс Бронте, а уж делать выводы буду я.

— Конечно, дорогая, — сказал принц Альберт.

— Прошу прощения, Ваше Величество, — сказал лорд Пальмерстон.

Круглые, навыкате глаза королевы подозрительно вперились в меня:

— Я желаю знать, что, черт возьми, происходит. Вы убили ту женщину или нет?

— Я не убивала Катерину, — ответила я со всей доступной мне силой убеждения.

Ее взгляд сделался еще более недоверчивым:

— Насколько я знаю, вас застали над мертвым телом с орудием убийства в руке. Как вы это объясните?

— Катерину пытали и резали еще до моего прихода, — сказала я. — Обнаружив ее, я вскоре услышала, что кто-то идет, подумала, что возвращается убийца, и подняла валявшийся на полу нож, чтобы защитить себя.

Мужчин, судя по всему, мое объяснение удовлетворило, однако королева фыркнула:

— Если вы ее не убивали, то кто же это сделал?

— Вильгельм Штайбер, — ответила я.

— Это царский шпион, — пояснил лорд Пальмерстон.

— Я знаю, кто он, — раздраженно перебила королева. Именно лорд Пальмерстон натаскивал ее в международной политике, и она нервно относилась к собственной роли его ученицы.

Обхватив рукой подбородок, лорд Пальмерстон склонился ко мне:

— Мне докладывали, что Штайбера видели в Лондоне. Это чрезвычайно интересное развитие событий.

— Откуда вы знаете, что Катерину убил Вильгельм Штайбер? — продолжила допрашивать меня королева.

— Она сама сказала мне это перед смертью.

Ее Величество окинула меня скептическим взглядом:

— Какое везение! Но зачем, скажите на милость, царскому шпиону пытать и убивать дешевую заштатную актрису? Как он вообще мог с ней познакомиться?

— Она была его осведомительницей. — Я объяснила, что Катерина, судя по всему, выбирала среди русских иммигрантов мужчин, с которыми сходилась, чтобы выведывать у них секреты относительно готовящихся против царя заговоров, а также она сходилась с англичанами, которые могли дать ключ к местонахождению Найала Кавана и изобретенного им оружия. Упомянула я и о том, что это оружие могло решить исход войны между Россией и Англией и что Вильгельм Штайбер намеревался добыть его для царя. — Но Катерина начала работать на английского агента, что стало известно Штайберу. Он пытал ее, чтобы узнать, где находится этот агент, а убил за предательство.

Королева насмешливо хмыкнула:

— Бьюсь об заклад, что женщина на смертном одре не могла столь связно и полно изложить такую фантастическую историю.

— Она и не излагала, — признала я. — Мне удалось восстановить ход событий, соединив последние слова Катерины с тем, что рассказал мне ранее тот самый британский агент. Этот агент — Джон Слейд.

— Слейд! — Впервые за весь вечер королева улыбнулась с искренним добросердечием. Хотя Слейд был не менее моего причастен к делу о похищении ее детей, на него она не сердилась. — Тот удивительно привлекательный шпион, который предотвратил удар, направленный против моего королевства!

При упоминании имени Слейда лорд Пальмерстон помрачнел.

— Этого «удивительно привлекательного» шпиона более не существует, Ваше Величество. Джон Слейд был направлен в Россию осенью 1848 года и там совершил предательство, выдав русской тайной полиции имена своих коллег-агентов, за что был казнен.

— Боже милостивый! — Королева несколько мгновений смотрела на лорда Пальмерстона с открытым ртом. — Когда это случилось?

— Четыре месяца тому назад.

— И я только сейчас впервые слышу об этом?! Почему вы до сих пор ничего мне не сказали?

— Я не хотел расстраивать Ваше Величество, — ровным голосом ответил лорд Пальмерстон.

От гнева щеки королевы еще больше зарделись; она уперлась кулаками в бедра.

— Я не раз говорила вам, что хочу знать все, что происходит, а вы постоянно держите меня в неведении! Так же ясно я дала вам понять, что все важные решения буду принимать сама, но вы продолжаете действовать без моего ведома. И вот теперь вы позволили себе за моей спиной казнить человека, которого я считаю своим другом! Вы несносны!

— Против Слейда были неопровержимые улики, — возразил лорд Пальмерстон. — Пришлось признать доказанным, что он совершил предательство. А в таких случаях казнь является стандартной процедурой.

Меня привело в ужас то, что лорд Пальмерстон оказался причастным к бедам Слейда, пусть он сам и не отдавал приказа о его устранении. Мне хотелось вклиниться в их разговор, сказать, что Слейд невиновен, но я сама не знала этого наверняка.

— Успокойтесь, дорогая, — вмешался принц Альберт. — Чрезмерное волнение повредит вашему здоровью.

Королева посмотрела на него, прищурившись:

— Значит, и вы знали про Слейда, не так ли? — Виноватый вид мужа был ей ответом. — Так-так! — воскликнула она, вскинув руки. — Вы не лучше лорда Пальмерстона! — Она погрузилась в мрачные, зловещие размышления.

— Вы имели контакты со Слейдом, когда он был в России? — спросил у меня тем временем лорд Пальмерстон.

— Нет, — ответила я.

— Тогда как он мог рассказать вам о Вильгельме Штайбере и Найале Кавана?

Я пыталась по выражению лица лорда Пальмерстона понять, слышал ли он о Кавана прежде, но его гладкое лицо было непроницаемым. Я не знала, можно ли ему доверять, но другого выхода у меня не было.

— Я видела Слейда в Лондоне. Он жив. По крайней мере, был жив в воскресенье.

Лорд Пальмерстон молчал, явно встревоженный. Королева смотрела на меня взглядом, исполненным недоверия. Принц Альберт взволнованно наблюдал за женой. Тишину террасы нарушали лишь стрекот сверчков, шуршание листвы под свежим вечерним бризом и отдаленный шум океанского прибоя. Наконец, склонившись ко мне, лорд Пальмерстон обхватил мои ладони.

— Моя дорогая мисс Бронте… — умиротворяюще начал он.

— Только не говорите мне, что это невозможно, — я выдернула ладони из его теплых, обволакивавших рук. — Лорд Истбурн уже пытался убедить меня, что Слейд мертв. Не убедил. И вы не убедите. Выходит, то, что я видела собственными глазами и слышала собственными ушами, неправда? Я отказываюсь в это верить.

Лорд Пальмерстон и королева откинулись на спинки стульев, удивленные моей неожиданной пылкостью.

— Боюсь, ваше воображение подвело вас, — сочувственно сказал лорд Пальмерстон.

— А я считаю мисс Бронте человеком в высшей степени уравновешенным и рассудительным, — возразил принц Альберт, — и не верю, что она могла придумать такую историю.

— В своей книге она много чего напридумывала, — съязвила королева.

— Полагаю, мисс Бронте прекрасно знает разницу между фантазией и реальностью, — не сдавался принц Альберт. — Если она говорит, что мистер Слейд жив, мы должны как минимум усомниться в его смерти.

Как бы ни хотелось королеве возразить мужу, она понимала, что тем самым она присоединится к стану лорда Пальмерстона. А кроме того, похоже, ей слишком нравился Слейд, и она предпочитала считать, что он жив.

— Вы правы, дорогой. Будем исходить из предположения, что мистер Слейд жив, пока не получим доказательств обратного. — Она победно взглянула на своего министра.

Грудь лорда Пальмерстона поднялась и опустилась в неслышном вздохе смирения. Встретившись взглядом с принцем Альбертом, я молча поблагодарила его за поддержку. Он ответил мне мрачным кивком.

— Предположим, что Джон Слейд жив, мисс Бронте, — сказал лорд Пальмерстон. — В таком случае — что он делает в Англии?

Я ответила, что он вернулся, чтобы найти Найала Кавана с его изобретением раньше, чем это сделает Штайбер.

— А как вам удалось встретиться со Слейдом?

Увы, мой ответ представлял Слейда в дурном свете, но выхода не было: я изложила историю своего первого посещения Бедлама, рассказала о том, как увидела там Слейда, о втором своем визите и об убийстве санитаров. Открыла я и то, что Слейд является беглецом, известным полиции под именем Джозефа Типинского, польского беженца. К тому времени, когда я дошла до инцидента в зоопарке, королевская чета смотрела на меня с недоверием, а лорд Пальмерстон мрачно.

— Слейду придется многое объяснить, — сказал он. — Хотел бы я знать, как ему удалось избежать смерти. Он что-нибудь рассказывал вам об этом?

— Нет. Но он поклялся, что не является предателем и никогда не переставал работать на Британию. — Мне хотелось верить в это самой и убедить в этом лорда Пальмерстона. — Сейчас он в опасности, потому что Штайбер знает, что он — вражеский агент, действующий против царя, и что он охотится за Найалом Кавана и его изобретением.

Лорд Пальмерстон задумчиво постучал пальцем по щеке.

— А откуда это известно Штайберу?

Стыд и чувство вины накатили на меня с новой силой.

— Я сказала ему об этом. — Мне пришлось описать, как врач в Бедламе одурманил меня каким-то лекарством и подверг месмерическому воздействию магнитов, как Штайбер допрашивал меня и как я выдала ему всю информацию.

— Какая шокирующая и прискорбная история! — Королева была готова поверить мне хотя бы назло лорду Пальмерстону.

— Умоляю вас помочь мистеру Слейду, — сказала я со всей горячностью, на какую была способна. — Пожалуйста, скажите своим коллегам в правительстве, что он не убийца и не предатель. Прошу вас, спасите его от Вильгельма Штайбера! Вы должны спасти Англию от царя и оружия, изобретенного Найалом Кавана, — решила я воззвать к собственным интересам лорда Пальмерстона.

Он, казалось, сочувствовал, но все еще сомневался.

— Давайте уточним, правильно ли я вас понял. Об ученом, его изобретении и планах царя вы узнали от Слейда. Вы считаете, что человек, допрашивавший вас в Бедламе, это Вильгельм Штайбер, который использует сумасшедший дом в качестве приватной тюрьмы со своей камерой пыток, потому что это тоже поведал вам Слейд. Он же сказал вам, что не виновен во всех тех преступлениях, в которых его обвиняют, и что они были сфабрикованы. Правильно?

Тревога начала закрадываться мне в душу, потому что я видела, куда он клонит.

— Да…

— В сущности, вся ваша информация получена от Слейда, — заключил лорд Пальмерстон.

— И от Катерины, — напомнила ему королева.

— То есть из бессвязной речи умирающей женщины, как вы сами изволили заметить ранее, Ваше Величество, — изящно осадил ее лорд Пальмерстон. Королева смутилась, он загнал ее в угол ее же собственными словами. — Таким образом, в качестве подтверждения истории мисс Бронте мы имеем только заявления Слейда, а он официально дискредитирован. — И обращаясь ко мне, он добавил с сожалением: — Правительство не может начинать масштабные поиски секретного оружия, которого, быть может, вовсе и не существует. Равным образом оно не может предпринимать никаких действий в защиту Слейда.

Меня обуяло отчаяние. Отвергнутая высшими лицами государства, почти исчерпавшая все свои силы и возможности, я хотела лишь опустить голову на стол и заплакать.

— Правительство может предпринять такие действия, если я скажу, — заявила вдруг королева. — А я говорю, что это будет отвечать не только просьбе мисс Бронте о помощи и спасению Джона Слейда, но и предотвращению нападения России на Англию!

Я удивилась, но надежда снова затеплилась во мне. Даже при том что королева действовала из чувства противоречия, я не ожидала, что она станет моей союзницей, — слишком уж, как я полагала, она меня ненавидела.

— Это было бы в высшей степени неразумно, Ваше Величество, — заметил лорд Пальмерстон.

— Почему же? — вспыхнула королева, исполненная готовности к новой стычке с ним. Ее муж положил руку ей на плечо, стараясь успокоить, но она стряхнула ее. — Что уж такого неразумного в желании помочь другу, который некогда сослужил мне героическую службу?

— Если вы встанете на защиту предателя, в глазах общественности пострадает ваша репутация, — объяснил лорд Пальмерстон.

— Это существенное соображение, — согласился принц Альберт.

Встретив противодействие со стороны теперь уже двух оппонентов, королева преисполнилась еще большей решимости.

— Тогда от моего имени будете действовать вы, — она сделала драматический жест в сторону лорда Пальмерстона.

— Я?! — Он отшатнулся. — И каких действий вы от меня ждете?

— Вы же так умны, придумайте что-нибудь сами.

— Но в парламенте я получу единогласный отпор.

— Так окажите на них силовое воздействие, как оказываете на меня, — беспечно сказала королева.

Пальмерстону не удалось скрыть своего испуга:

— Я уже не пользуюсь тем влиянием на парламент, каким пользовался прежде. — В результате своих политических эскапад он нажил себе немало врагов.

— Так вы отказываетесь мне повиноваться? — Ее Величество злобно сверкнула на него очами.

— Нет, но…

— Что ж, похоже, отказываетесь. Знаете, я начинаю сомневаться в вашей лояльности.

— Я всегда был вашим преданным слугой, — заверил ее Пальмерстон, но его заверения не достигли цели.

— Неужели? — Королева вперила в него обвиняющий взгляд. — Когда речь идет о международной политике, вы всегда действуете наперекор моим желаниям. Вы поставляли оружие в Италию Гарибальди и его повстанцам, чтобы они обратили его против короля Фердинанда. Вы поддерживали венгерских революционеров против австрийского императора. Мне начинает казаться, что это было намеренной провокацией, имевшей цель подорвать позиции моих родственников. — Королева состояла в кровном родстве практически со всеми европейскими монархами. — Уж не замахиваетесь ли вы на мировое господство?

Пальмерстон рассмеялся:

— Но это же абсурд!

Хотя, вероятно, подобные амбиции были ему и не совсем чужды. Я бы не поручилась, что это не так. Вечерний воздух вдруг стал перенасыщен не только цветочными ароматами, но и опасностью. Со стороны королевы подозрение в предательстве было не шуткой. Я почти физически ощутила страх лорда Пальмерстона.

— Дорогая, прошу вас, не говорите того, о чем потом пожалеете, — поспешил вставить принц Альберт, явно стараясь предотвратить скандал, который неминуемо разразился бы, отправь королева на виселицу своего министра иностранных дел.

Королева встала во всем своем августейшем гневе:

— Не диктуйте мне, что говорить и как вести себя! Вы понятия не имеете, что мне приходится претерпевать, правя страной и стараясь сохранить династию. Мужчины! — Она произнесла это слово с тем горьким презрением, какое я не раз слышала от женщин повсюду, и, наставив указующий перст на мужа, добавила: — Вы живете в свое удовольствие, между тем как я страдаю!

Лорд Пальмерстон поморщился: спор между королевской четой приобретал слишком интимный оборот. Похоже, и министр, и принц-консорт начинали понимать, что разговор перетекает на опасную территорию.

— Мне очень жаль, дорогая, — кающимся тоном сказал принц. — Прошу простить меня.

— Ваше желание — для меня закон, — подхватил лорд Пальмерстон. Королева наградила обоих победным взглядом. — Тем не менее должен предупредить: когда дело Слейда получит огласку, неприятные последствия неизбежны.

— Так сделайте так, чтобы оно не получило огласки. Вам это не составит труда: вы же мастер тайных интриг. Детали обсудите с мисс Бронте и мне о них не сообщайте. Вы согласны, что меня лучше держать в неведении? — Намекнув на то, что его действия не должны быть заметны для нее, королева мило улыбнулась.

— Да, Ваше Величество, — сказал лорд Пальмерстон.

— Дорогой, пора пожелать детям спокойной ночи, — обратилась королева к мужу и, когда они с ним, рука в руке, уже следовали в дом, бросила через плечо: — Прощайте, мисс Бронте. Надеюсь, нам не будет нужды снова встречаться в близком будущем.

Мы с лордом Пальмерстоном переглянулись в изумленном молчании. Казалось, свет лампы стал более тусклым — словно королева унесла часть его с собой. На террасе сгустились тени. Вечерний ветерок сделался холодным. Спустя какое-то время лорд Пальмерстон пожал плечами и улыбнулся:

— Что ж, так тому и быть, раз Ее Величество в этом убеждена. Тем не менее одна проблема остается. Кем бы ни был тот, кто вывез вас из Ньюгейтской тюрьмы — Вильгельмом Штайбером или кем-то другим, — сделал он это, воспользовавшись неофициальными каналами. Таким образом, вы покинули тюрьму незаконно, что делает вас беглянкой.

— Но я невиновна, — сказала я, злясь на него за то, что он, судя по всему, не намеревался решать мои проблемы с законом. — Я не должна сидеть в тюрьме.

— Знаю, — ответил он, как я изо всех сил надеялась, уверенно, — но у меня мало возможностей влиять на полицию. А также, несмотря на то что я сделаю все от меня зависящее, чтобы помочь Джону Слейду, этого может оказаться недостаточно. — Его улыбка была печальной. — Мы со Слейдом оба можем потерпеть поражение.

У меня опустились плечи, словно меня поражение уже настигло. Если даже он не в состоянии помочь Слейду, то кто в состоянии?

— Тем не менее одна возможность, вероятно, существует, — добавил лорд Пальмерстон.

— Какая? — мне не нравилась двусмысленность его тона.

— Есть некий судья, который мне кое-чем обязан. Я постараюсь уговорить его внести путаницу в документацию, связанную с вашим арестом. И пока полиция будет разбираться с вашим исчезновением из Ньюгейта, вы окажетесь на свободе, вольны помогать Слейду и, если повезет, найти факты, свидетельствующие о том, что ваша история правдива, то есть что вы оба невиновны. И если упомянутое оружие действительно существует, вам, разумеется, очень помогло бы, коли бы вы нашли его и передали правительству Британии.

Устрашающий груз ответственности вмиг придавил меня.

— А если я не успею к нужному сроку?

— Тогда, полагаю, вам придется вернуться в тюрьму, предстать перед судом по обвинению в убийстве Катерины и уповать на его милосердие.

Я кивнула, ибо, хоть и знала, что милосердием суд не слишком обременен и что, признай он меня виновной, я буду осуждена на тюремное заключение, принудительное лечение в Бедламе или вовсе на повешение, другого выхода у меня не было.

— Сегодня уже поздно что-либо предпринимать, — сказал лорд Пальмерстон. — Переночуйте здесь и наберитесь сил. А завтра вам дадут новую одежду, деньги и все, что потребуется. Мои люди отвезут вас куда вы пожелаете.

Пока служанка вела меня в мою комнату, я обдумывала услышанное на террасе. Я была слишком слаба, чтобы восстановить разговор полностью или разгадать все его подспудные мотивы, но у меня сложилось отчетливое ощущение, что лорд Пальмерстон манипулировал ситуацией, чтобы добиться именно того результата, который был нужен ему.

Глава двадцатая

Тайные приключения Джона Слейда

1850 год, июль. Над Москвой зависло лихорадочно раскаленное оранжевое солнце. Дымное марево окутывает красную готическую башню, возвышающуюся над Спасскими воротами Кремля. Джон Слейд и князь Орлов поднимаются по винтовой лестнице башни к смотровой площадке наверху — маленькому восьмиугольному пространству с арками, через которые открывается вид на город во всех направлениях. Император Николай стоит, глядя на район Пресни, где радикалы спровоцировали беспорядки, подстрекая к насилию рабочих, обозленных отвратительными условиями труда на фабриках, и крестьян, удушаемых высокими ценами на продовольствие. Бунт разгорался, а бунты неизбежно ведут к пожарам. Царь отвернулся от созерцания отдаленных оранжевых всполохов огня и оказался лицом к лицу со Слейдом и князем Орловым. Те почтительно поклонились ему.

— Ваше Величество, — сказал Орлов, — это Иван Зубов, человек, о котором я вам говорил.

— А! Осведомитель, предупредивший нас о беспорядках, — сказал царь.

Пока они внимательно разглядывали друг друга, Слейд убедился, что перед ним умный человек, обремененный тяжелой ответственностью, но решительно настроенный вести свою империю к мировому господству. Он понимал, что царь видит в нем предателя, однако предателя, полезного для его режима. И это было именно то, что хотел внушить ему Слейд. Для Слейда это был момент профессионального торжества: наконец ему удалось пробить брешь в плотной системе безопасности, выстроенной вокруг царя.

— Господин Зубов следил за радикалами, планировавшими бунт, — льстиво сказал князь Орлов, жаждая снискать одобрение государя. — Благодаря ему моим людям удалось сдержать беспорядки, не дав им распространиться на весь город.

— Очень хорошо, — похвалил царь.

— Возможно, мистер Зубов действительно слишком хорош. А возможно — хорош недостаточно. — Хриплый голос принадлежал мужчине, прятавшемуся в тени.

Слейда встревожило то, что он не заметил его сразу. Как мог он, опытный шпион, не увидеть человека, находившегося всего в шести футах от него? От этого мужчины не исходило никаких флюидов, которые обычно позволяют обнаружить присутствие живого существа. Его дыхание было беззвучным, а тело не имело запаха, даже в такой жаркий день. Пока не изменил позы, он оставался совершенно неподвижен. Теперь, в отблеске городских огней, обозначился контур его лица с изрытой рябинками кожей и холодно, словно ртуть, мерцающими глазами.

— Господин Вильгельм Штайбер? — удивился Орлов. — Не знал, что вы здесь. Что означает ваше высказывание по поводу мистера Зубова? — Замечание в адрес Слейда — его «подарка» царю — разозлило князя.

Слейд припомнил информацию, которую извлек из досье Штайбера: родился в Прусской Саксонии, изучал право в Берлине, в Университете Фридриха Вильгельма, работал в берлинской полиции, где дослужился до инспектора департамента уголовного розыска. После революции 1848 года был назначен шефом полиции. Совершал вылазки за границу, появляясь то при одном, то при другом королевском дворе Европы. Согласно досье, ему было тридцать три года, однако седые волосы, уверенная манера держаться и умудренный взгляд делали его лет на двадцать старше, не лишая, впрочем, юношеской энергии. Сведения, которые удалось собрать Министерству иностранных дел, были весьма скудны: Штайбер оставался фигурой загадочной.

Сейчас он обращался к князю Орлову, глядя при этом на Слейда:

— Господин Зубов предупредил нас о многих проблемах: например, о бунте, назревающем на Пресне, об антиправительственной пропаганде, расползающейся по городу, о тайных обществах, рекрутирующих в свои ряды рабочих и крестьян.

— Это говорит только в его пользу, — заметил князь Орлов.

— Но свои наблюдения он никогда не доводил до нас вовремя, чтобы мы имели возможность предотвратить беспорядки, — возразил Штайбер. — Они все равно случались.

Слушая его, царь становился все угрюмей. Он не принадлежал к числу опрометчивых владык, с ходу пресекающих дискуссию и навязывающих свое мнение, он предпочитал сначала выслушать все стороны. Слейд ничем не выдал своего испуга: похоже, Штайбер подозревал, что он намеренно запаздывал со своими докладами. Интуиция подсказала ему промолчать: он слышал, что Штайбер — большой мастер по части разоблачения, малейшая ошибка в русском произношении могла дорого стоить Слейду. Если существовал человек, способный распознать, что он — не тот, кем представляется, так это был Штайбер.

— Даже лучшие осведомители не всегда могут добыть нужную информацию на такой ранней стадии, на какой нам хотелось бы ее получить, — возразил князь Орлов. — А если вы подразумеваете, что виновато третье отделение, то должен вам сказать: мои люди, даже слишком поздно получив предупреждение, действовали наилучшим образом. — Его лысина и мясистое лицо лоснились от пота.

— Прекрасное оправдание, — сказал Штайбер. — Будь оправдания лошадьми, все люди умели бы ездить верхом.

— С тех пор как господин Зубов работает на нас, мы арестовали много наших политических противников. — Князь украдкой взглянул на царя и увидел, что тот еще больше помрачнел.

— А вы не обратили внимания, что большей частью эти «политические противники» в конечном итоге оказались ворами, уличными хулиганами, мошенниками, убийцами и прочей уголовной шушерой? Едва ли их можно отнести к кругу инакомыслящей интеллигенции, которую мы должны сокрушить в первую очередь, — отмел его замечание Штайбер.

— Тех троих, которые покушались на мою жизнь, можно, — уел его князь.

— Ну, это пожалуй. А не заметили ли вы, что с тех пор, как господин Зубов начал на вас работать, возросла активность тайных обществ и усилились гражданские беспорядки?

— Что вы хотите этим сказать? — взвился князь Орлов.

«Интересно, Штайбер имеет какие-то конкретные подозрения на мой счет или автоматически не доверяет никаким новичкам, попадающим в ближний круг царя? — подумал Слейд. — А может, в нем говорит ревность, поскольку он видит во мне соперника, способного ослабить его влияние на государя?»

Слейд ждал, внешне спокойный, внутренне напряженный до предела.

— Только то, что за господином Зубовым следует еще понаблюдать, — ровным голосом ответил Штайбер.

Их со Слейдом взгляды скрестились, и в обоих мужчинах вспыхнула враждебность, горячая и ослепляющая, как те пожары, что полыхали в городе. Фигуры князя Орлова и царя поплыли назад, колышась, словно бесплотные призраки. На какое-то мгновение и Штайбер, и Слейд почувствовали, будто остались одни во всем мире. Слейд понял, что встретил равного противника. Из троих присутствовавших могущественных людей именно Штайбер был тем, кого Слейду — да и миру в целом — следовало бояться больше всего.

Глава двадцать первая

Что касается еды, одежды, приюта и обслуживания, в Осборн-хаусе я ни в чем не испытывала недостатка, однако мне не хотелось обременять королеву своим присутствием после того ужасного случая в 1848 году, когда я вынужденно провела некоторое время под ее кровом. Ночью я почти не спала и на следующее же утро отправилась в Лондон, куда прибыла к вечеру. С трудом преодолев ступеньки крыльца дома семьдесят шесть на Глостер-террас, я застала семейство Смитов за ужином. Встретили меня с удивлением.

— Шарлотта, — сказал Джордж, вставая из-за стола. — Я не ожидал, что вы вернетесь так скоро.

Так скоро? Меня не было целых три дня! Поразительно, но он вовсе не казался встревоженным.

— Простите, что ушла, ничего вам не сказав.

— Не страшно, — успокоил меня Джордж. — Вам здесь всегда рады.

— Конечно, — подтвердила миссис Смит, хотя улыбка ее была фальшивой. — Прошу, присоединяйтесь к нам.

Джордж отодвинул для меня стул и велел служанке принести еще один прибор.

— Какое милое платье, — заметила его сестра Элиза. — Новое?

— Да. — Его купили для меня королевские слуги. Это было летнее платье в сине-белую полосу, гораздо более модное, чем те вещи, которые я носила обычно. Они же снабдили меня новым бельем, туфлями, чулками, пальто и зонтиком. Во всем этом я чувствовала себя немного не в своей тарелке.

— Мне жаль, что вам пришлось прервать свой лондонский визит, поскольку вас вызвали домой, — сказал Джордж. — Надеюсь, у вас в семье все в порядке?

Я посмотрела на него с недоумением:

— Меня не вызывали домой. Кто вам это сказал?

Он взглянул на мать. Избегая встречаться со мной глазами, та ответила:

— Я просто предположила, что это так. — И добавила: — Поэтому велела упаковать ваши вещи и отправить их в Гаворт.

— Как любезно с вашей стороны. — Я догадалась, что миссис Смит, обрадовавшись моему исчезновению, убедила Джорджа, будто меня вызвали домой. Что случилось со мной на самом деле, было ей совершенно безразлично.

— Тогда что же произошло? — встревожился Джордж. — Куда вы ездили?

— Меня арестовали и заключили в Ньюгейтскую тюрьму, — объяснила я.

У всех сидевших за столом вырвался испуганный вздох.

— За что, прости господи?! — воскликнул Джордж.

Я объяснила, что поехала повидаться с Катериной, и описала ситуацию, в которой застала ее.

— Я ее не убивала. Меня арестовали по ошибке.

Что случилось потом, я докладывать Смитам не стала. Если бы я и поведала им, где провела прошлую ночь, они бы все равно не поверили. Но, судя по всему, мне удалось убедить их, что мой рассказ об аресте — правда.

— Какой ужас, — произнесла миссис Смит с жалостью и презрением, не сумев, однако, скрыть и удовольствия.

Наверное, мне следовало испытывать смущение по поводу случившегося и страх за то, что подумают обо мне Смиты, но у меня были иные, куда более серьезные заботы.

Джордж был потрясен:

— Почему вы не дали мне знать?

— Я пыталась, — ответила я и поведала ему о навестившем меня в полицейском участке священнике. — Но, похоже, священник не потрудился передать вам мое послание.

— Какая жалость, — сокрушенно сказал Джордж. — Если бы я его получил, я бы немедленно бросился вам на помощь.

Я непроизвольно взглянула на миссис Смит. Лукаво-довольное выражение играло на ее лице. От Джорджа не укрылся мой взгляд, он тоже посмотрел на мать и, увидев это ее выражение, пришел к тому же выводу, что и я.

— Священник приходил? — догадался он. — Меня не было дома, и он оставил сообщение вам, матушка?

После явной заминки она призналась:

— Ну да.

— Почему вы мне об этом не сказали? — потребовал ответа Джордж.

Ее щеки залились виноватым румянцем.

— Когда священник сообщил, что мисс Бронте арестована, я ему не поверила, подумала, что это розыгрыш. — Мне было очевидно, что она лжет. По выражениям лиц присутствовавших можно было сказать, что это очевидно и им. Все казались потрясенными. — И я решила тебя не тревожить, — запинаясь, закончила миссис Смит.

До того я закрывала глаза на ее поведение, но эту злонамеренную выходку не могла стерпеть.

— Вы знали, что я в беде, и умышленно повернулись ко мне спиной! Мадам, вы — эгоистичная, ревнивая, безнравственная женщина!

Ее реакцией была лишь досада, какую испытывает мучающий кошку человек, которого та внезапно оцарапала. Я чуть не захлебнулась от гнева, но, заметив, с каким ужасом смотрят на нас члены ее семьи, вспомнила, что Джордж — мой издатель, и удержалась от того, чтобы высказать о его матери все, что я о ней думала.

— Не хочу причинять вам дальнейших неудобств, — сказала я, обращаясь к миссис Смит с ледяной вежливостью, и вышла из комнаты.

Я успела услышать, как миссис Смит что-то быстро залопотала, но Джордж перебил ее:

— Мы с вами поговорим позднее, — и заспешил вслед за мной. — Шарлотта, подождите! — Он догнал меня уже на выходе из дома. — Простите. Я не знаю, что нашло на мою мать. Мне казалось, вы ей нравитесь.

Как бестолковы мужчины, подумала я, но вслух сказала:

— Ничего, все в порядке.

— Нет, не в порядке, — воскликнул Джордж. — Чтобы моя мать совершила такое по отношению к моему автору!.. А я-то надеялся, что вы подружитесь, потому что… — Он посмотрел мне прямо в глаза, и меня привела в смятение нежность, которую я увидела в его взгляде. — Я надеялся, что мы с вами… что, возможно, нас могло бы связать нечто большее, чем отношения автора с издателем.

Некогда, услышав эти слова, я испытала бы глубокое волнение. Сейчас мне было некогда даже позаботиться о том, чтобы ответ прозвучал деликатно. У меня оставалось всего несколько дней свободы — я даже точно не знала, сколько именно.

— Джордж, простите меня, но то, о чем вы говорите, невозможно. Я не та женщина, которая может сделать вас счастливым. Пожалуйста, не говорите больше ничего. Давайте, как и прежде, будем друзьями.

Джордж совершенно очевидно был разочарован и удивлен.

— Что ж, если вы так хотите… — Мало кто из известных ему женщин отверг бы его. Но тут я заметила блеск в его глазах: Джордж был мужчиной, любившим отвечать на вызовы жизни. — Тогда будем друзьями. Пока.

Я порадовалась тому, что не слишком задела его чувства, но то, что мои слова его не обескуражили, огорчило меня. Завидев приближающийся экипаж, я сделала извозчику знак остановиться и забралась внутрь.

— До свидания, — сказала я.

— Вы возвращаетесь в Гаворт? — прокричал Джордж вслед затарахтевшему по брусчатке экипажу.

— Да, — крикнула я в ответ и велела извозчику: — На Юстонский вокзал.

Несмотря на острый недостаток времени, мне нужно было вернуться домой. Только там я могла оправиться после своих испытаний. Только там я могла обрести душевный покой, необходимый, чтобы придумать, как восстановить честное имя Слейда и свое собственное.

Глава двадцать вторая

Условия любого путешествия из Гаворта зависят от того, куда именно вы направляетесь. Поездка в Лондон занимает всю ночь и включает в себя либо пеший, либо в крытой повозке четырехмильный отрезок пути до вокзала в Кили и дальнейшее следование на поезде с пересадкой в Лидсе. Такая поездка всегда пагубно сказывается на моем физическом здоровье и состоянии нервов. Несмотря на то что дорога в обратном направлении чревата теми же неудобствами, чем ближе я подъезжаю к Гаворту, тем больший прилив сил неизменно ощущаю. Словно родной дом посылает мне навстречу жизненную силу, которая врачует тело и душу. И хоть мне трудно в течение долгого времени выносить крайнюю уединенность Гаворта и я раз за разом сбегаю из него, меня всегда влечет обратно.

Пока я ехала в повозке, дождь хлестал как из ведра, а ветхий тент мало защищал от него. Вересковые пустоши тонули в воде, утреннее небо было беспросветно серым. Добравшись до деревни, состоявшей из грязно-коричневых каменных домов, я чувствовала себя матросом, чей корабль, заблудившись в море, вдруг каким-то чудом оказался выброшен на родной берег. Хоть Гаворт оставался таким же, каким был испокон веков, мое положение в нем за последние годы изменилось.

Фермеры, владельцы лавок и домохозяйки при встрече приветствовали меня с обычным почтением, но стоило мне пройти мимо, как за спиной поднимался гул пересудов: «Кто бы мог подумать, что наша мисс Бронте окажется знаменитой писательницей!»

Я больше не была всего лишь старой девой — дочерью их приходского священника, потому что слава обо мне распространилась на весь Йоркшир. В сущности, мои земляки первыми и догадались, что Каррер Белл — это я. Начальница местной почты заметила, что я стала получать много писем и бандеролей из Лондона, подозреваю, заглянула в мою переписку с издателем, а потом пустила слух. Для нас это стало очевидным, когда брат моей школьной подруги не удержался и похвастал: он, мол, знает, что Шарлотта Бронте — это Каррер Белл. Но виновата в том, что стала объектом сплетен, критики и косых взглядов, я сама. Место действия и персонажи моих романов были вымышленными, но носили слишком близкое сходство с реальными местами и людьми, послужившими для меня прототипами. Слишком много народу узнало в них себя и решило, что только кто-нибудь из местных мог написать «Джейн Эйр» и «Ширли». Вот так следы и привели Каррер Белл к порогу моего дома.

Извозчик высадил меня в начале дороги, ведущей на вершину холма, где стоял серо-кирпичный дом приходского священника — мой дом. Хотя я отвратительно себя чувствовала и валилась с ног от усталости, на сердце стало легко, как не было ни разу с того момента, когда я увидела Слейда в Бедламе. Душевный подъем охватил меня, и я вдруг поняла, каким должен быть мой следующий шаг.

Чтобы найти Слейда, я должна сначала найти Кавана, а чтобы найти Кавана, мне следует вернуться к отправной точке, откуда началась вся эта история.

К сожалению, не обошлось без осложнений.

Пока тащилась вверх по склону, я повстречала Артура Белла Николса, викария моего отца. Он заковылял рядом со мной. Это был высокий, плотного телосложения мужчина с тяжеловесными чертами квадратного лица, украшенного густыми черными бровями и бакенбардами.

— Вернулись из Лондона, да? — спросил он со своим сильным ирландским акцентом.

Он не упускал ни малейшей возможности поговорить со мной, особенно в последнее время. Не знаю почему, ибо между нами было мало общего. Мистер Николс был флегматичным консервативным человеком, строго соблюдавшим правила поведения духовного лица, мою же жизнь трудно было назвать консервативной. Я недолюбливала его, а сегодня была особенно не в духе отвечать на его навязчивое внимание.

— Если бы я не вернулась, вы вряд ли видели бы меня сейчас перед собой, не так ли? — огрызнулась я.

Он добродушно рассмеялся, словно я весело пошутила. Мне хватило такта почувствовать себя пристыженной, потому что он был в сущности хорошим человеком: усердным в исполнении своих обязанностей и надежным помощником моего отца, добрым со всеми и всеми любимым. Мои ужасные приключения в Лондоне едва ли могли служить оправданием плохого обращения с ним.

Я заставила себя улыбнуться и вежливо продолжить разговор.

— Хорошо снова оказаться дома. Случилось ли здесь что-нибудь интересное за время моего отсутствия?

— Я ездил в Хебден Бридж навестить друзей, — охотно отвечал мистер Николс. — Они все читают книгу под названием «Ширли» некоей Каррер Белл. — Его глаза сверкнули. Ему нравилось делать вид, будто личность Каррер Белл по-прежнему остается секретом, потому что это был единственный наш якобы общий секрет. Произнося это имя, он всегда акцентировал слово «Белл». Видимо, ему казалось, что я не просто так выбрала для своего псевдонима его второе имя. Я никогда ему не говорила, что это шутка, которую мы с сестрами сыграли с ним. — Они много говорили об эпизодах, связанных с викариями.

Об этих эпизодах много говорили все, поскольку викарии в книге имели много общего с местным духовенством. Я вывела их дураками. Одним казалось, что созданные мной портреты были весьма точны. Другие осуждали меня за окарикатуривание Божиих слуг. Мистер Николс находил эти эпизоды смешными. Он зачитывал их вслух всем, кто соглашался его слушать.

— Особенно им понравился мистер Маккарти. — Это был персонаж, списанный с мистера Николса. — «Будучи человеком, он, разумеется, имел и свои недостатки; впрочем, это были недостатки, кои многие назвали бы скорее достоинствами. Во всем остальном он был здравомыслящим и рациональным, прилежным и отзывчивым существом», — процитировал он и горделиво улыбнулся. Я пожалела, что обошлась с ним в романе мягче, чем с другими священниками: он решил, будто это означает, что он мне нравится. Когда мы дошли до дома, мистер Николс последовал за мной вверх по ступенькам.

— Я на минутку — мне надо поговорить с вашим отцом, — объяснил он и игриво добавил: — Внутри вас ждет сюрприз.

Поскольку за последние дни сюрпризов у меня было столько, что хватило бы до конца жизни, я открыла дверь с опаской. Мне навстречу в холл выбежала моя лучшая подруга Эллен Насси в отделанном кружевами зеленом платье, оттенявшем ее светлые волосы:

— Шарлотта! — Светясь улыбкой, она крепко обняла меня.

— Эллен! — Я была рада видеть ее, хотя время для визита она могла выбрать и получше. — Что ты здесь делаешь?

— Я узнала, что ты возвращаешься из Лондона, и решила заскочить. — Она засмеялась, и ее светло-голубые глаза заискрились от возбуждения. Хоть Эллен было уже тридцать четыре года, она часто вела себя как та школьница, какой была, когда мы с ней познакомились. — Мне не терпится услышать рассказ о твоей поездке!

С тех пор как Эллен узнала, что я — Каррер Белл, она жадно интересовалась моей литературной карьерой. Сначала, правда, обиделась на меня за то, что я не рассказала ей об этом сразу, но, добродушная по натуре, долго сердиться не могла. Она получала косвенное удовольствие от причастности к моей жизни, поскольку ее собственная была весьма уныла. Ей, родившейся в состоятельной семье, никогда не приходилось зарабатывать себе на жизнь. А поскольку замуж она не вышла, то убивала время тем, что навещала друзей и занималась художественной вышивкой, и еще она заботилась о престарелой матери. Когда-то я завидовала ее достатку; теперь — сочувствовала ее зависимости и скуке и старалась, сколько могла, делиться с нею своими радостями.

Эллен заметила наконец стоявшего в дверях Артура Николса.

— Ах, это вы! — воскликнула она. — Чему обязаны удовольствием вас лицезреть?

Эллен не любила мистера Николса, и не только потому, что находила его ханжой. Она всегда была собственницей, а моя слава еще усилила в ней неприязнь ко всем моим знакомым, ибо она боялась, что кто-то из них может потеснить ее с позиции моей лучшей подруги. Я всегда пыталась разубедить ее в этом, но опасалась ранить ее чувства. Эллен была такой преданной, такой всегда готовой отдать себя в полное мое распоряжение, когда бы ни возникла у меня нужда, так помогала мне ухаживать за Анной во время ее роковой болезни и так поддерживала в тяжелые времена после ее смерти, что заслуживала всего, что бы ни захотела получить взамен. Если она пыталась изолировать меня от кого-то, я не смела ей перечить, к тому же мне и самой общество мистера Николса было не так уж приятно.

— Я случайно встретил мисс Бронте и сопроводил ее домой, — ответил мистер Николс, явно недоумевая, почему это Эллен его недолюбливает. — А уж оказавшись здесь, подумал, что могу перекинуться несколькими словами с ее отцом.

— Вот и перекидывайтесь. — Эллен махнула рукой в сторону папиного кабинета. — А Шарлотту больше не беспокойте. Она наверняка устала с дороги. Оставьте ее в покое! — Она обняла меня за плечи. — Ты поспела как раз к завтраку. И пока мы будем есть, ты сможешь все мне рассказать.

Она внимательней посмотрела на меня, и брови у нее поползли вверх.

— Слушай, Шарлотта, да у тебя же новое платье. Очень симпатичное. — Вдруг тень легла на ее лицо. Это не означало, что Эллен не приветствовала обновление моего гардероба, скорее, она боялась, что я могу стать более элегантной, чем она. — Ты вообще поменяла всю экипировку. Тебе это не кажется чуточку экстравагантным?

Я не могла сказать ей, что ни копейки не заплатила за все эти вещи, так как это повлекло бы за собой вопрос, откуда же они тогда взялись. Эллен не была в курсе моего знакомства с королевой. Она сыграла определенную роль в моих приключениях 1848 года, но всей истории не знала. На счастье из кабинета вышел папа и прервал наш разговор.

— О, Шарлотта! Добро пожаловать домой, — радостно приветствовал он меня.

— Здравствуй, папа, — сказала я, радуясь нашей встрече не меньше, чем он. — Как ты?

Мой отец — высокий, с прямой осанкой, с густой седой шевелюрой, широкими плечами и благородными чертами лица — являл собой весьма импозантную фигуру. В свои семьдесят четыре года он по-прежнему каждый день пешком ходил через пустошь навещать своих прихожан.

— Бронхит немного донимает, — ответил он, указывая на белый шелковый шарф, который носил даже летом, чтобы защитить горло от сквозняков. Прищурившись сквозь очки, он пристально посмотрел на меня и спросил: — А ты-то как, Шарлотта? У тебя очень бледный вид. Ты нездорова?

С тех пор как умерли Анна, Эмилия и Бренуэлл, его преследовал страх потерять и меня. Он постоянно с ужасом выискивал во мне признаки чахотки.

— Нет, я в полном порядке, — успокоила его я.

Если меня будут судить за убийство, он в конце концов это узнает, но я не хотела огорчать его преждевременно и подвергать опасности его здоровье. Я тоже боялась потерять его; мы были друг для друга единственным, что осталось от нашей семьи.

— Эллен о тебе позаботится, — сказал отец, с любовью глядя на мою подругу, и тут заметил топтавшегося в дверях мистера Николса. — А, привет, Артур. Не позавтракаете ли с нами?

— Да, спасибо.

Следуя за нами в столовую, викарий бросил победный взгляд на Эллен, которая надула губы и поспешно плюхнулась на стул рядом с моим, чтобы он не смог занять его. Наша служанка Марта Браун принесла овсянку, яйца, хлеб и чай. Все с аппетитом принялись за еду, но мой желудок не желал принимать пищу, да и напряжение между Эллен и мистером Николсом не добавляло мне аппетита. Несмотря на это, я была рада, что они здесь. Они сидели за столом на тех местах, которые когда-то занимали Анна и Эмилия, а видеть эти два стула пустыми мне было по-прежнему тяжело.

— Познакомилась ли ты в Лондоне с какими-нибудь знаменитостями? — нетерпеливо спросила Эллен.

Я рассказала о мистере Теккерее и его лекции. Этот сюжет казался вполне безопасным, однако вскоре Эллен продолжила расспросы:

— А как поживает твой галантный мистер Джордж Смит?

— Он не мой мистер Смит, — сказала я недовольно, потому что Эллен всегда дразнила меня им. Она утверждала, будто он испытывает ко мне романтические чувства, на что я всегда отвечала: не говори глупостей, зная, впрочем, что она недалека от истины.

— Но он — твой особый друг. Вы так интенсивно переписываетесь. — Эллен подняла бровь, посмотрев на меня, потом с улыбкой на мистера Николса.

Я поняла ее игру. Она не хотела, чтобы я вышла замуж за Джорджа или за кого бы то ни было еще, потому что, будучи замужней женщиной, я не могла бы уделять ей столько времени, сколько прежде, но она желала дать понять мистеру Николсу, что я не свободна. Ей казалось, что я его интересую, и снова была права — не зря ведь он оказывал мне такое внимание!

Мистер Николс насторожился, сконфузился, а потом сник, увидев выражение моего лица. Его лицо сделалось красным, мы старались не смотреть друг на друга.

— Мистер Смит сделал тебе предложение, Шарлотта? — забеспокоился папа. Он тоже не хотел, чтобы я выходила замуж, и часто повторял, что для замужества у меня слишком слабое здоровье, к тому же он не желал, чтобы я уехала и оставила его одного.

— Да нет же, — успокоила его я, мысленно добавив: «Во всяком случае, пока».

— Что ж, я рад, что он не имеет на тебя видов, — облегченно сказал папа.

— Может быть, и имеет, — заметила Эллен, — а может, их имеет некто, более приближенный к дому. — Она бросила обвиняющий взгляд на мистера Николса.

Папа замер, не донеся чашки до рта:

— Это вы, Артур?

Он вперил взгляд в своего викария, который съежился на стуле. Мне хотелось отругать Эллен за то, что она сеет раздоры. И еще мне хотелось положить голову на стол и застонать.

— Я… ну… я… — мистер Николс сделался пунцовым до самого своего пасторского воротника.

Папа поставил чашку на стол и встал, исполненный такого гнева, что навел меня на мысль о Боге, изгоняющем Адама и Еву из рая. Эллен была в восторге, однако и испугана. Я лихорадочно искала способ предотвратить катастрофу. Заметив какое-то движение за окном, я указала туда рукой и спросила:

— Что это там?

Папа сделал долгий выдох. Мы так и не услышали его обвинений в адрес своего викария в том, что тот тайно замыслил украсть у него дочь. Они с Эллен и мистером Николсом посмотрели в направлении окна — за ним виднелась голова мужчины, который нам весело улыбался.

— Эй, — воскликнул мистер Николс, — вы кто?

Я предотвратила взрыв, который потряс бы весь приход, но меня охватило негодование:

— Оливер Хелд!

— К вашим услугам, — мистер Хелд приподнял шляпу. — Доброе утро, мисс Бронте.

— Ты знаешь этого человека? — спросила Эллен.

— Мы познакомились в Лондоне, — поспешил объяснить мистер Хелд. — Я — один из самых пылких поклонников мисс Бронте.

— Что вы здесь делаете? — возмутилась я.

— Мне хотелось увидеть, где вы живете.

Эллен выдохнула в отчаянии:

— Опять!

Мистер Хелд был не первым любопытствующим поклонником, предпринявшим риск настичь меня в моем логове. Однажды здесь объявился приходский священник из Бэтли, желавший увидеть меня. Он запугал Марту настолько, что та впустила его в прихожую, и его целый час не могли выпроводить. В другой раз заявились какие-то дамы и господа, среди которых было два члена парламента с претензиями на знание литературы — они желали познакомиться с Каррер Белл. Их наглость разозлила меня, но не так, как появление Оливера Хелда.

— Мистер Хелд, в третий раз вы навязываете мне свое общество, — сказала я. — Среди всех невоспитанных людей, каких мне доводилось встречать, вы заслуживаете первой премии! Пожалуйста, уходите.

Не успела я закончить свою речь, как голова мистера Хелда исчезла, а через мгновение дверь открылась, и мистер Хелд собственной персоной вошел прямо в столовую.

Эллен задохнулась от гнева:

— Да как вы посмели?!

Мистер Николс поднялся и встал между мистером Хелдом и мной.

— Разве вы не слышали, что сказала мисс Бронте? Она не желает вас видеть.

— Сэр, вы переходите все границы, — вступил папа.

Но мистер Хелд лишь с восторгом озирался по сторонам.

— Значит, вот он какой, ваш дом. — Он сделал несколько шагов в сторону прихожей, притрагиваясь к мебели. — О, как здесь прекрасно!

Мы все бросились за ним. Эллен пригрозила:

— Я сейчас вызову полицию!

Папа поспешил наверх и вернулся с пистолетом, который носил с собой для самозащиты, когда приходилось ходить через пустошь. Он нацелил его на мистера Хелда:

— Если вы сейчас же не уйдете, я выстрелю!

— О, боже! — Мистер Хелд поначалу опешил, но потом улыбнулся: — А вы, должно быть, преподобный отец Бронте. Для меня большая честь познакомиться с вами. — Он протянул папе руку, и тот был настолько этим ошарашен, что пожал ее. — Не окажете ли вы мне честь представить меня вашим друзьям? — Хелд указал на Эллен и мистера Николса.

— Нет, не окажет! — решительно заявила я, но неожиданная мысль заставила меня сменить возмущение на тревогу. — Как вам удалось явиться в Гаворт одновременно со мной? Вы ехали на том же поезде?

— Ну да, — признался мистер Хелд.

— А как вы меня нашли? Вы следили за мной в самом Лондоне?

— После лекции мистера Теккерея я проехал за вами до дома вашего издателя; с тех пор, когда только мог, я слонялся вокруг него в надежде увидеть вас. И когда вчера вечером вы вышли из дома… Ну, вот я и здесь.

Это объясняло и то, как он нашел меня в зоопарке. Я считала себя мастерицей засекать тех, кто за мной следит, но мистер Хелд доказал, что я была слишком самонадеянна. Мне со страхом начинало казаться, что он — не тот, за кого себя выдает, и намерения у него совсем иные. Он приставал ко мне за несколько минут до начала той ужасной погони. Теперь объявился снова вскоре после событий, воспоследовавших после моего ареста. Откуда Вильгельм Штайбер узнал, что я в Ньюгейтской тюрьме? Наверняка он следил за мной с помощью своих осведомителей. Не является ли Оливер Хелд одним из них? Внезапно этот надоедливый человечек перестал казаться мне таким уж безобидным. Я потребовала объяснений:

— Кто вас послал? Вильгельм Штайбер?

— Что? — На его лице отразилось глубочайшее недоумение. — Кто?

От волнения я забыла о предосторожности.

— Вы работаете на Россию? Это вы преследовали меня в зоопарке? Вы помогаете Вильгельму Штайберу найти Найала Кавана и его изобретение?

— Боюсь, я не понимаю, о чем вы говорите, — сказал мистер Хелд.

Мистер Николс и Эллен смотрели так, словно на меня внезапно напало помешательство.

— Шарлотта, дорогая, о чем ты толкуешь? — спросила Эллен.

На папином лице стали проявляться первые признаки неприязненного понимания.

— Отвечайте! — закричала я.

В испуге пятясь от меня, мистер Хелд сказал:

— Меня никто не посылал. Я сам пришел. Мне просто хотелось вас увидеть. — Он вскинул руки и протянул их ко мне: — Клянусь!

— Ну, хватит докучать мисс Бронте, — сказал мистер Николс, схватил мистера Хелда за руку, потащил к двери, открыл ее и вытолкнул его наружу. Оливер Хелд покатился по ступенькам. Мистер Николс захлопнул дверь и с удовлетворением произнес: — Скатертью дорога!

Подойдя к окну прихожей, я увидела, как мистер Хелд, хромая, спускается с холма. Оглянувшись, он бросил на меня тоскливо-обиженный взгляд. Я повернулась лицом к папе, Эллен и мистеру Николсу.

Мистера Николса распирало от гордости — ведь это он избавил нас от непрошеного гостя.

— А теперь, мисс Бронте, не будете ли вы любезны рассказать нам, о чем это вы только что говорили? — потребовал он.

Возможно, он и имел право узнать это, но я не могла им всего рассказать.

— Это ровным счетом ничего не значит. Пожалуйста, забудьте. Я так устала, что несу ерунду. — Вероятно, я действительно переутомилась настолько, что мои подозрения насчет Оливера Хелда были всего лишь игрой воспаленного воображения.

— Не пытайся нас обмануть, — нетерпеливо сказала Эллен. — Совершенно очевидно, что в Лондоне с тобой что-то случилось. — Ее глаза горели от возбуждения. — Ты что, опять вляпалась в историю с убийством?

Ей было известно об убийстве, в результате которого я оказалась вовлечена в события 1848 года, потому что я сама ей о нем рассказала и сама позволила участвовать в некоторых моих расследованиях.

— У тебя опять неприятности вроде тех, что случились три года назад? — встревоженно спросил папа.

Он знал всю ту историю. Единственным, кто не знал ничего, был мистер Николс.

— Убийство?! — Потрясенный викарий обвел взглядом нас троих. — Какие неприятности?

Мы с папой и Эллен переглянулись, и они дали мне понять, что помнят: мистер Николс не в курсе тех событий. Я, в свою очередь, безмолвно напомнила им, что они поклялись хранить тайну.

— Не будем больше говорить об этом, — решительно заявил папа.

Мистер Николс не посмел оспорить его авторитет.

— Очень хорошо, — сказал он обиженно: ведь таким образом он оказался исключенным из нашего круга. — Но если мисс Бронте в беде, я хочу быть ей полезным.

Поскольку в последнее время слишком много людей отказались оказать мне помощь, о которой я их просила, готовность мистера Николса заставила меня проникнуться к нему чуть большей симпатией.

— Благодарю вас, — сказала я, — но вы ничего не можете сделать.

— Это правда — она в вас не нуждается. — Эллен подошла и взяла меня под руку. — Шарлотта, дорогая, пойдем наверх. Мне ты можешь рассказать все, и мы вместе решим, что нам делать.

— Нам ничего делать не надо. — Я отошла от Эллен. — Для тебя это слишком опасно.

Она беспечно рассмеялась:

— То же самое ты говорила и в прошлый раз. А потом мы чудесно повеселились. — Она сердито посмотрела на мистера Николса. — У вас разве нет никаких обязанностей в другом месте?

Он вспыхнул:

— Пока мисс Бронте в опасности, я никуда не уйду.

— Ну, оставайтесь, если хотите, — сказала я, — а мне нужно ехать.

Как я сожалела теперь о своем импульсивном решении вернуться в Гаворт! Никакого душевного покоя я не обрела, а Вильгельм Штайбер наверняка уже объявил охоту и найдет меня здесь — скорее, рано, чем поздно, если Оливер Хелд действительно его шпион. Я совершила ужасную ошибку: проложила ему след до моего дома и тем самым навлекла угрозу на своих близких. Единственный способ обезопасить их — это немедленно убраться отсюда.

— Ехать? Куда? — воскликнула Эллен, явно огорченная, поскольку видела, что ее я с собой брать не собираюсь.

— Пройди ко мне в кабинет, Шарлотта, — кивком указал мне отец и, обращаясь к Эллен и мистеру Николсу, добавил: — Мне нужно поговорить с дочерью наедине.

Мы прошли в его кабинет. Он закрыл дверь, сел за стол и жестом велел мне сесть в кресло напротив. Я приготовилась к новым вопросам. Папа с минуту помолчал в задумчивости и задал тот, которого я совсем не ожидала:

— Помнишь маску, которая была у нас в твоем детстве?

— Да, папа. — В моей памяти всплыла комичная физиономия гоблина из папье-маше.

— Как-то я попросил тебя надеть ее и спросил: «Как ты думаешь, какая книга — лучшая в мире?» И ты ответила…

— Библия, — поспешно вставила я.

— Я спрашивал тебя и о других важных вещах. Ты отвечала охотно и искренне. Маска помогала тебе чувствовать себя свободной и говорить начистоту.

Не такой свободной, как он думал, — мелькнуло у меня в голове. Я всегда помнила: он знает, что за маской — я, и, ответь я не так, как ему хочется, меня ждет нотация.

— Я хочу, чтобы сейчас ты тоже говорила начистоту, Шарлотта. — Вытянув на свет эту историю, папа связал меня дочерним обязательством прочнее, чем связывали в Бедламе смирительной рубашкой. — Что, скажи ради Бога, происходит? Это снова связано с Джоном Слейдом?

Ему я солгать не могла, к тому же мне было необходимо, чтобы хоть один человек, который любил меня и верил мне, знал все.

— Да, папа, — ответила я и поведала ему всю историю.

Он, как я и ожидала, не стал скрывать своей тревоги, даже ужаса, и огорчения, но не пытался и отговаривать меня следовать тому плану, которым я с ним поделилась.

— Ты должна сделать то, что должна, чтобы спасти мистера Слейда, себя и страну. — Он печально усмехнулся. — Из моих детей ты больше всех похожа на меня. Вы все были умны, все унаследовали мою любовь к чтению и сочинительству, но только ты хотела взять на себя ответственность за судьбу мира, как когда-то хотел я. У отца не должно быть любимцев среди собственных детей, но у меня был: больше всех я всегда любил тебя, Шарлотта.

У меня защипало глаза от слез. Я всегда считала, что больше всех он любил Бренуэлла и сожалел, что его единственным оставшимся в живых ребенком оказалась я, наименее удачная.

— Потерять тебя было бы для меня подобно смерти, — продолжал папа. — Но я отпущу тебя на выполнение этой твоей миссии с моим благословением, однако только в том случае, если ты дашь мне одно обещание.

Посул благословения, ограниченный некими условиями, насторожил меня:

— Какое обещание, папа?

Он воздел руку:

— Сначала поклянись.

Связанная дочерними долгом и любовью, я сказала:

— Клянусь.

Папа встал, открыл дверь и позвал Эллен и мистера Николса.

— Пакуйте чемоданы, — сказал он им. — Вы едете с Шарлоттой. Она согласилась взять вас с собой.

Я никогда еще не видела этих двоих такими ошеломленными.

— Будет весьма неуместно, если мистер Николс отправится путешествовать вместе с нами, — не удержалась Эллен.

Сам мистер Николс, казалось, был в восторге от такого везения и рассыпался в благодарностях. А я была в ужасе оттого, что папа обременил меня двумя непрошеными телохранителями, за безопасность которых я к тому же должна буду тревожиться. Я попробовала было протестовать, но папа пресек мои возражения тем строгим взглядом, каким смотрел на прихожан, разговаривавших во время службы.

— Ты пообещала, Шарлотта, — напомнил он и, обернувшись к Эллен и мистеру Николсу, повелел: — Защищайте мою дочь. — Взгляд, которым он одарил мистера Николса, говорил о том, что он не забыл намерений своего викария увести у него дочь, но оставляет этот разговор на будущее. — Если с ней что-нибудь случится, я буду считать ответственными за это вас обоих.

Глава двадцать третья

Тайные приключения Джона Слейда

1851 год. Январь. Слейду едва удалось унести ноги из Кремля.

Его крови возжаждали уже через несколько минут после того, как он ускользнул из своего схрона в царской приемной, где, прячась и подслушивая, узнал новость о казни британских агентов. Мчась через дворец, он слышал за собой грохот сапог гнавшихся за ним жандармов. Слейд впал в немилость столь стремительно, что у него не было времени подумать. Теперь оставалось только бежать.

Оказавшись на воздухе посреди морозной ночи, Слейд увидел огни факелов — это поисковые отряды обшаривали кремлевские дворцы и храмы. Он дрожал от холода, не успев прихватить пальто, и прислушивался к собачьему лаю: за ним охотились с волкодавами. От пространства безопасности его отделяла кремлевская стена. Единственной надеждой на спасение был путь отхода, заранее подготовленный им на экстренный случай.

Он направился к парковой дорожке, изнутри тянувшейся вдоль стены от Спасских ворот до башни в восточном углу Кремля. Приближаясь к нему, он услышал крик:

— Вот он!

По заледеневшей дорожке у него за спиной загрохотали сапоги. Собачий лай раздавался уже совсем близко. Слейд прыгнул через сугроб между деревьями и залег, прижавшись к стене и в темноте шаря по ней руками в поисках железных костылей, которые ночь за ночью, по одному, вгонял в цемент, соединявший кирпичи, так, что эти костыли образовали что-то вроде лестницы. Подгоняемый целой армией неумолимо приближавшихся преследователей, он начал карабкаться по стене, снабженной бойницами. Его голова показалась над деревьями, и кто-то закричал:

— Вон он, наверху!

Поднялась пальба. Пули ударялись о стену вокруг него, но он успел перевалить через нее и рухнул в деревья по ту сторону. Ветви расцарапали ему лицо, но сугроб смягчил удар. Он с трудом поднялся и ринулся к аллее, проложенной вдоль реки. Слейд петлял, увертываясь от пуль: по нему стреляли теперь с других башен. Праздничные костры, горевшие на берегу, освещали скользивших по льду конькобежцев. Играл оркестр, но музыку заглушал бешеный цокот лошадиных копыт. Из-за угла кремлевской стены вырвался и бросился за ним отряд верховых жандармов. Он резко обернулся. С противоположной стороны к нему галопом скакал другой такой же отряд. Слейд ринулся вниз по прибрежному склону и затерялся среди плотной толпы людей, собравшихся вокруг костра. Судя по роскошным соболиным шубам, это были представители аристократии. Жандармы остановились на береговой аллее, подняв факелы и сверху вглядываясь в толпу, но не рискуя стрелять, чтобы не попасть в какую-нибудь важную персону. Слейд ждал, задыхаясь от бега и дрожа от холода.

Группа гуляк направилась к тройке, ждавшей здесь же, на льду реки. Слейд поспешил спрятаться в их гуще. Они заняли свои места, и никто из них, в том числе и кучер, не заметил, как он скользнул под дно саней и уцепился за него. Лошади рванули вперед, и Слейд почувствовал некоторое облегчение. Впрочем, ненадолго.

Для человека, разыскиваемого третьим отделением, в Москве не было безопасных мест.

Утром, крадучись по дальним узким переулкам, Слейд пробрался к своему дому, но увидел, что перед входом дежурит полицейский. Он развернулся и заспешил прочь. Даже если полиция еще не конфисковала деньги, которые он держал у себя в комнате, проникнуть в нее незамеченным было невозможно. Он смешался с толпами, бродившими по магазинам и уличным базарам. Благодаря ловкости рук ему удалось украсть пальто, ботинки и меховую шапку. Под полой пальто исчезли также буханка хлеба и круг колбасы. Теперь, тепло одетый и сытый, он мог подумать о том, как выбраться из города.

Солдаты патрулировали все дороги. Вильгельм Штайбер организовал массированные поиски. Слейд не знал, как Штайберу удалось разоблачить его: вероятно, за ним велось постоянное наблюдение, которого он, увы, не замечал. И теперь все городские ворота, к каким бы он ни приблизился, надежно охранялись. Слейд видел, что часовые останавливали, обыскивали и допрашивали всех мужчин, отвечавших описанию его внешности. Он был загнан в ловушку.

Глава двадцать четвертая

Городок Эмблсайд расположен в Озерном крае, на дальнем северо-западе Англии, милях в пятидесяти от Гаворта. Путешествие было долгим и трудным, нам пришлось трижды менять лошадей. Поначалу я обрадовалась тому, что со мной будут Эллен и мистер Николс. Если Вильгельм Штайбер и его приспешники намерены преследовать меня, вероятно, они не рискнут напасть сразу на троих и привлечь к себе внимание. Но Эллен беспрерывно делала оскорбительные замечания в адрес мистера Николса, а тот стал терять терпение и огрызаться. Пока мы два часа ждали поезда на вокзале в Ланкастере, они без конца пикировались. В поезде я притворилась, что сплю, но они продолжали ссориться шепотом, пока мы не сошли в Уиндермиере.

Минуло семь вечера. Воздух в этой горной местности оказался разреженным, холодным и влажным, однако он прочистил мои легкие, забитые паровозной копотью и сажей. Сквозь сине-фиолетовые облака, плывшие над высокими зелеными холмами, поднимавшимися к окутанным туманом горным плато, пробивались серебристые лучи света.

— Мистер Николс, сходите за нашим багажом, — распорядилась Эллен.

Он посмотрел на нее сердито, потому что она командовала им, как собакой, но повиновался, а заодно нанял для нас экипаж. На пути в поле нашего зрения появилось озеро Уиндермиер — длинная серебряная лента, прорезающая густой лес. Это был пейзаж, вдохновлявший великих поэтов — Роберта Саути и Вильгельма Вордсворта. В городках, расположенных на берегу, золотистыми ожерельями зажигались огни. В небе, тревожно и жалобно крича, летели гуси.

— Остановимся в гостинице на берегу, — сказала Эллен. — Шарлотта любит воду.

— Предпочтительней было бы какое-нибудь уединенное место в горах, — возразил мистер Николс.

— А ты как думаешь? — обратилась ко мне Эллен.

Я чувствовала себя тем самым канатом из детской игры в перетягивание каната.

— У озера, — ответила я и добавила, чтобы ни Эллен, ни мистер Николс не подумали, что я принимаю сторону одного из них: — Скорее всего, он будет именно там.

— Кто будет именно там? — недоуменно поинтересовалась Эллен.

На протяжении всего путешествия я отказывалась объяснить им, почему решила отправиться в Озерный край.

— Человек, с которым я приехала сюда повидаться. Доктор Джон Форбз. Если помните, я консультировалась с ним по поводу болезни Анны.

На лицах моих спутников отразился ужас.

— Шарлотта, ты больна?

— Вы приехали сюда, чтобы доктор Форбз назначил вам лечение? — спросил мистер Николс.

— Нет, я абсолютно здорова. Единственное, что мне нужно от доктора Форбза, это информация.

Наша случайная встреча с доктором Форбзом роковым образом привела меня в Бедлам, где я увидела Джона Слейда. Тогда-то доктор и сказал мне, что собирается провести отпуск в Эмблсайде. Теперь я надеялась, что он сумеет подтолкнуть мой поиск истины в нужном направлении.

— Информация о чем? — поинтересовалась Эллен.

— По одному частному вопросу, — уклончиво ответила я, и мои спутники, сдавшись, прекратили дальнейшие расспросы.

В полном молчании мы поехали в Эмблсайд, вдоль узких улиц которого тянулись симпатичные каменные особняки и магазины. Туристы с рюкзаками и посохами заполняли все таверны. Мы выбрали скромную гостиничку на самом берегу и, сняв номера на одну ночь, вышли на улицу.

— Эмблсайд — маленький городок, — сказала я. — Найти доктора Форбза будет нетрудно.

И мы действительно быстро — в третьей по счету гостинице — нашли его. Хозяин сообщил, что доктор отправился кататься на лодке и скоро будет. Мы спустились к озеру, на глади которого солнечный закат отражался колеблющейся мозаикой из серебра, кобальта и бронзы. По воде грациозными белыми призраками скользили лебеди. Вдали, таинственные, словно Авалон,[7] тонули в тумане острова. К берегу, покачиваясь на волнах, приближалась лодка, в ней сидел один гребец, он правил к пристани, на которой ждали его Эллен, мистер Николс и я.

— Доктор Форбз! — крикнула я.

Он причалил, выбрался из лодки и улыбнулся:

— А, мисс Бронте, здравствуйте.

Я представила ему своих спутников. После обмена рукопожатиями и любезностями доктор Форбз сказал:

— Какое совпадение, что мы оказались здесь одновременно. Вы тоже приехали на отдых?

— Как бы мне этого хотелось! Но, боюсь, наша встреча — не совпадение. Вы как-то сказали, что, если мне понадобится ваша помощь, я могу обратиться к вам. Поэтому я здесь.

Тревога стерла улыбку с лица доктора:

— Это связано с тем, что случилось в Бедламе?

Я догадалась, что кто-то написал ему о моем втором визите, об убийствах и о том, что полиция подозревает в них больного, которого я назвала своим другом. Было очевидно, что доктор Форбз предпочел бы не иметь никакого отношения к этому ужасному преступлению, к сбежавшему безумцу и моим иллюзиям.

— Нет. — Мне становилось все легче лгать. Встретившись с ним взглядом, я сказала недрогнувшим голосом: — Мне нужна информация об ученом по имени Найал Кавана.

Доктор удивленно поднял брови:

— Найал Кавана? — В его голосе послышалось облегчение от того, что мне нужно было лишь это. — Давным-давно не слышал этого имени.

— Но оно вам знакомо?

— Да, знакомо. А что бы вы хотели узнать?

Я сделала ставку на то, что сообщество ученых так же узко и так же полнится слухами, как писательское, и была рада, что не ошиблась.

— Я хочу знать о нем все.

— Рассказ займет некоторое время, — улыбнулся доктор Форбз. — Не соблаговолите ли вы и ваши друзья поужинать со мной?

Мы ужинали в его гостинице. В ресторане было светло от фонарей, тепло от полыхавшего в камине огня, и он был полон других гостей, которые развлекали друг друга громкими рассказами о своих дневных приключениях. Все большие столы оказались занятыми, поэтому мы с доктором Форбзом сели за угловой столик на двоих, а мои спутники — за такой же в другом конце зала. Мне это идеально подходило: сколько ни вытягивали шеи Эллен и мистер Николс, их попытки услышать наш разговор были тщетны.

— Когда-то я весьма неплохо знал Найала Кавана, — начал рассказ доктор Форбз, когда мы приступили к простому, но вкусному ужину, состоявшему из хлеба, сыра, мясного пирога и пикулей. — Мы оба были членами Королевского общества,[8] пока Кавана не исключили из него.

— Исключили? За что? — спросила я.

— За поведение, не достойное звания ученого. Он был очень талантливым ученым, но одновременно обладал непревзойденной способностью оскорблять людей. — Заметив мое недоумение, доктор сказал: — Лучше я начну с самого начала, то есть с основных фактов его биографии. Найал Кавана по рождению — ирландец. Его отец, сэр Уильям Кавана, владеет хозяйством, где производят виски; это хозяйство уже более двух столетий находится в собственности его семьи. Их фамильное поместье называется Клер-хаус и расположено в графстве Уиклоу. Найалу сейчас должно быть около сорока лет. Он приехал в Англию еще молодым человеком, чтобы изучать химию и биологию в Оксфорде. Он был первым на своем курсе и отличался весьма красивой внешностью, но остальные студенты смотрели на него свысока, поскольку он был ирландцем, и насмехались над ним, поскольку он был католиком.

Мой отец тоже пережил немало унижений, когда приехал учиться в Кембридж из родной Ирландии. Видимо, антиирландские и антикатолические настроения в университетских кругах оказались живучи, во всяком случае сохранялись до недавних времен.

— Он отомстил однокурсникам, изготовив в лаборатории какой-то омерзительно вонючий химикалий и залив его под двери комнат своих обидчиков, — продолжал доктор Форбз. — Колледжу пришлось на целую неделю эвакуировать все общежитие.

Собравшиеся за соседним столом мужчины поднимали бокалы, декламировали шутливые стихи, пели и произносили тосты.

— Кавана предстал перед администрацией колледжа и был обвинен в недостойном поведении. Он легко признался в содеянном и, в свою очередь, обрушил гневную филиппику на Англию, обвиняя ее в несправедливостях, которые та творила в отношении Ирландии. Его чуть было не выгнали из колледжа, но один из преподавателей вступился за него, взял под свое крыло и пообещал удерживать его в рамках приличий. Кавана стал его ассистентом. Работа, которую они сделали по исследованию заразных заболеваний, снискала Кавана членство в Королевском научном обществе и должность преподавателя в Оксфорде. Ему прочили блестящее будущее до тех пор, пока он не опубликовал статью о своих новых экспериментах. Все заслуги он приписал себе, полностью исключив причастность к ним своего наставника, к тому же стал сурово критиковать его предыдущие работы. Между ними произошел разрыв. Затем он восстановил против себя Королевское общество, выдвинув дикую, якобы научную теорию: он заявил, что причиной заболеваний являются какие-то крохотные невидимые организмы. Вы можете себе такое представить?

Мы с доктором Форбзом рассмеялись — всем известно, что причиной заболеваний является дурной воздух.

— Еще больше его репутация пострадала из-за интимных связей с женами университетских преподавателей, — продолжал доктор Форбз. — В результате Кавана лишился членства в Королевском обществе, и Оксфорд поспешно выпроводил его в Африку, в некую исследовательскую экспедицию. Там он подхватил менингит. Вернувшись в Англию два года спустя, он оказался неузнаваем: худой, изможденный и опустившийся. Он не мылся, не брился, не причесывался, глаза его горели лихорадочным огнем, словно в него вселился какой-то африканский дьявол. Он закрылся в своей лаборатории и работал круглыми сутками. Чем он там занимался, он не говорил никому, но хвастался, будто находится на пороге колоссального открытия, которое изменит весь мир.

Может быть, оно и привело его к созданию оружия, за которым охотится Штайбер? Я была в этом почти уверена.

— А потом начали болеть его студенты. Они жаловались, что Кавана использует их в качестве подопытных кроликов в своих экспериментах и чем-то травит. Колледж провел расследование, но не нашел доказательств того, что именно Кавана спровоцировал их заболевание. Симптомы колебались в широком диапазоне: от жара и кашля до желудочных расстройств и глазных болезней. Но в конце концов один из студентов умер, а у Кавана уже была такая плохая репутация, что его решили уволить. Это случилось пять лет тому назад. Кавана покинул Оксфорд и совершенно выпал из публичной жизни.

Похоже, Найал Кавана был блестящим ученым, но смутьяном. В свете того, что поведал мне доктор Форбз, я по-новому взглянула на то, что рассказывал о Кавана Слейд. Найал Кавана был мстителен по отношению к своим обидчикам, лелеял в себе злобу против Англии в целом, понятия не имел о преданности учителям и коллегам, был исключительно эгоцентричен и делал все, что ему заблагорассудится, не признавая никаких запретов. Менингит, который он подхватил в Африке, судя по всему, усугубил его врожденные дурные наклонности. Если он действительно ставил эксперименты на своих студентах, значит, у него нет ни малейшего уважения к человеческой жизни, которую он не задумываясь подвергнет любой опасности ради своих научных опытов. И таким был человек, который, по словам Слейда, изобрел оружие, безоговорочно способное обеспечить его обладателю победу в любой войне.

Если такой человек, как Найал Кавана, сговорился с Вильгельмом Штайбером, горе тебе, Англия!

— Я вас расстроил, мисс Бронте? — заволновался доктор Форбз. — Мне искренне жаль.

— Вам нет нужды извиняться. Я спросила вас о Найале Кавана, вы ответили, и я вам благодарна. — Некоторое время мы ели молча, потом я поинтересовалась: — Вы видели Кавана в последнее время?

— Ни разу за все эти пять лет. Но я слышал, что он опубликовал памфлет в защиту прав католиков и присоединился к радикальной группе «Молодая Ирландия», которая устраивала демонстрации в Лондоне во время революции 1848 года.

— Вам известно, где он может сейчас находиться?

Доктор Форбз заколебался:

— Могу я спросить, чем вызван ваш интерес к нему?

— Боюсь, я не могу вам ответить — это сугубо личное дело.

— Если вы собираетесь разыскивать Кавана, то я решительно советовал бы вам этого не делать. Он в лучшем случае неприятный, а в худшем — опасный человек.

— Я буду помнить об этом. Но если я его не найду, будет хуже, чем если все же найду.

Доктор Форбз внимательно посмотрел на меня, стараясь расшифровать смысл моей загадочной фразы, потом неохотно сказал: «Ну что ж», положил вилку, смял салфетку и продолжил:

— В ноябре прошлого года я встретился с коллегой по Королевскому научному обществу. Его фамилия Меткаф, он врач. Так вот он рассказал мне, что предыдущим летом, будучи членом комиссии по обследованию санитарных условий в лондонских трущобах и обходя тамошние дома, он как-то постучал в дверь старого обветшалого строения, и человеком, открывшим ему дверь, был Найал Кавана. Его вид шокировал доктора Меткафа: Кавана был одет в грязные отрепья и выглядел так, словно не спал несколько недель, а разило от него так, словно он беспробудно пил. Доктор Меткаф пытался поговорить с ним, предложить помощь, но Кавана закричал, чтобы он убирался, и захлопнул дверь у него перед носом. Это последнее, что я слышал о Найале Кавана.

Информация, конечно, была годичной давности, но она представляла собой единственный ключ к поискам Кавана.

— Доктор Меткаф не сказал, где именно располагался тот дом? — спросила я.

— Точно — нет, — ответил доктор Форбз, — но он упомянул, что это был белый террасный дом где-то между Флауэр и Дин-стрит. В Уайтчепеле.

* * *

Итак, встреча с доктором Форбзом вернула меня туда, откуда начались мои беды. Мне предстояло вступить на знакомую территорию. Найала Кавана видели в Уайтчепеле, в том самом пригороде Лондона, где я стала свидетельницей убийства Катерины. Именно в Уайтчепел я должна была отправиться снова.

Распрощавшись с доктором Форбзом, я присоединилась к Эллен и мистеру Николсу. Когда в промозглом холодном воздухе мы шли к себе в гостиницу, Эллен спросила:

— О чем вы разговаривали с доктором Форбзом?

— Об одном общем знакомом, — ответила я.

— Ты узнала то, за чем приезжала сюда?

— Более или менее.

Эллен замолчала. Я чувствовала неловкость, понимая, что мои уклончивые ответы обижают ее.

— Что мы будем делать теперь? — поинтересовался мистер Николс.

— Нам нужно хорошенько отдохнуть этой ночью. — Я действительно чувствовала себя совершенно разбитой.

— Меня это устраивает. — Мистер Николс зевнул; после долгого дня и сытного ужина взгляд у него был затуманенным. — А что завтра? Вернемся в Гаворт?

— В Гаворт?! Да мы же только-только приехали сюда! — свое недовольство мной Эллен обратила против мистера Николса. — Как вы можете даже думать о возвращении?

Надо отдать должное мистеру Николсу, он не поддался на провокацию:

— Если мисс Бронте решит вернуться, мы вернемся. Если нет — значит, останемся.

— Мы задержимся еще на день, — сказала я. — Завтра наймем лодку и покатаемся по озеру.

— Вот это разумно, — одобрил мистер Николс.

— Да, вполне. — Эллен тоже явно обрадовалась. Позднее ночью, когда Эллен спала крепким сном в номере, который мы с нею делили, я зажгла свечу и написала две записки. Одну — папе:

«Прости меня за то, что нарушаю обещание. Я не могу позволить Эллен и мистеру Николсу сопровождать меня, чтобы не подвергать их страшной опасности. Пожалуйста, не вини их. Что бы ни случилось со мной, это будет только моя вина. Все объясню позже».

Только бы выжить, чтобы можно было объяснить ему все. Ведь я собиралась вернуться туда, где какой-то дьявол убивал и уродовал женщин, в город, где меня разыскивали по обвинению в убийстве. Увижу ли я еще когда-нибудь папу?

Вторая записка предназначалась Эллен и мистеру Николсу:

«Простите, что покидаю вас. Делаю это ради вашего блага. Там, куда я направляюсь теперь, я должна быть одна».

Я оставила обе записки на столе, чтобы Эллен утром нашла их, затем быстро собрала вещи и тихо вышла.

Глава двадцать пятая

Тайные приключения Джона Слейда

Февраль 1851 года. Та зима в Москве была самой долгой и холодной из всех, что Слейд пережил в России. Днем он обчищал карманы прохожих и опустошал церковные ящики для пожертвований, а к ночи отправлялся на Хитровку — прибежище разбойников, пьяниц, бродяг, несостоявшихся актеров и беглецов, скрывающихся от закона.

Над Хитровым рынком постоянно висела мглистая пелена. Уличные торговцы предлагали колбасу и селедку, разложенные на прилавках, врытых прямо в снег; беззубые женщины грели горшочки с супом у себя под юбками. Грязный, небритый и измученный, Слейд ничем не отличался от местного народца. Он прятался в хитровских ночлежках — приземистых домах с темными закопченными комнатами, провонявшими грязной мокрой обувью, мочой и дешевым табаком. Мужчины, похожие на покойников в лохмотьях, спали здесь на дощатых нарах и под ними, от тесноты вынужденные прижиматься друг к другу. Все кишело вшами, блохами, клопами и крысами. Свет гасили рано. Слейд никогда не ночевал дважды в одном и том же месте, потому что полиция устраивала облавы в поисках беглецов. Он подхватил тяжелую простуду, сопровождавшуюся душераздирающим кашлем, и, тем не менее, был благодарен бушевавшим в Москве метелям: в такую погоду полицейские не любили выходить на улицу, и спустя несколько недель охота за ним была прекращена. К тому времени Слейд накопил достаточно денег для дальнего путешествия.

Однажды серым морозным утром он остановил сани на Яузском бульваре и спросил извозчика, отвезет ли тот его в Сергиев Посад — городок милях в сорока к северо-востоку от Москвы. Там у Слейда жил друг, который мог тайно вывезти его из России.

Извозчик, коренастый красноносый мужик с льдинками в лохматой бороде, окинул Слейда подозрительным взглядом и усмехнулся:

— Я не вожу нищих за просто так.

— Я заплачу, — успокоил его Слейд. — Я дам тебе пятьдесят рублей сейчас и еще пятьдесят, когда приедем в Сергиев Посад.

Подозрительность во взгляде извозчика сменилась алчным блеском.

— Тебя наверняка полиция ищет, — догадался он. — Двести — тогда повезу. — Он протянул руку, и Слейд вложил в нее сто рублей. — Но сейчас ехать нельзя. В темноте будет безопасней.

У Слейда не было выбора.

— Где встречаемся?

— За базарными рядами. В одиннадцать.

* * *

Ночь была тиха и недвижна, город стоял парализованный, словно на него внезапно опустился ледниковый период. Дым из тысяч дымоходов поднимался к небу вертикальными столбами. Слейд избегал больших улиц, где горели фонари, поэтому брел по заваленным сугробами переулкам, но укутавший весь город снег отражал свет от полной луны и мириад горевших на небе звезд, отчего делалось светло. Посреди этого студеного пейзажа Слейд чувствовал себя бросающимся в глаза и уязвимым. Дважды ему слышались шаги за спиной. Он останавливался, прислушивался, оглядывался, но никого не заметил. Больной и измученный, отчаянно мечтающий выбраться из Москвы, он недооценил собственную интуицию.

Четверо мужчин окружили его с разных сторон. Они загнали его в узкий проход между глухой стеной и стеной с запертыми дверями магазинных черных ходов, двое контролировали выход из него с одной, двое — с другой стороны. Слейд сделал полный оборот, оглядывая своих преследователей. Один из них был нищим, укутанным в несколько слоев лохмотьев, его ноги тоже были обмотаны тряпками. Второй — кем-то вроде охотника в вонючем одеянии из необработанной кожи и меха. Третьей была кряжистая женщина в длинной юбке и головном платке. Четвертым — худой мужчина в дешевом черном пальто и шапке, какие носили многие мужчины в Москве, в том числе и сам Слейд. Слейд сообразил, что порознь видел этих людей и прежде. Может, они были грабителями, которые работали одной шайкой? Может, они давно наметили его в жертву и следовали за ним, чтобы ограбить? Но в глубине души он знал, что дело обстоит гораздо хуже.

— Знаменитый Джон Слейд, — произнес «охотник». Лицо у него было вымазано сажей, глаза злобно блестели. — Это наша первая и последняя встреча. — Он говорил по-английски с таким же безошибочно узнаваемым, неотъемлемым от истинного британца произношением, как неотъемлема от Виндзорского замка традиция раннего ужина с чаем. Слейд был потрясен, поняв, кто эти люди и что они собираются сделать.

Женщина сунула руку во внутренний карман пальто. Слейд сделал резкий выпад как раз в тот момент, когда она занесла над ним извлеченный оттуда нож, и успел схватить ее за запястье. Женщина оказалась более сильной, чем он ожидал, при ближайшем рассмотрении стало ясно, что это мужчина в женском платье. Ослабленный болезнью и голодом, Слейд едва отвел нож от своего горла. «Ее» сообщники тоже вытащили кинжалы и бросились к Слейду сзади. Обхватив «женщину», Слейд молниеносно развернулся. «Нищий», не успев остановиться, всадил нож в спину «женщины», которая, взвыв, зашаталась. Слейд швырнул обмякшее тело на своих преследователей, сбив их с ног, и побежал по направлению к базарным рядам. Улицы, на которых стояли их похожие на пещеры строения, сейчас были пусты. На бегу Слейд слышал, как скрипят по утоптанному снегу шаги догоняющих его убийц. Сани стояли за базарными рядами, до них оставалось всего шагов десять, когда трое мужчин выскочили из них, направили на него пистолеты и начали стрелять.

Слейд плашмя растянулся на снегу. Пули свистели над ним. Позади послышались предсмертные крики его преследователей. Слейд пополз в отчаянной попытке скрыться, но трое из саней ринулись к нему. Одним из них оказался Плеханов, человек, «завербовавший» Слейда в третье отделение. И он, и остальные жандармы палили не переставая. Одновременно кто-то попытался схватить Слейда сзади. Обернувшись, он увидел, что только трое из его несостоявшихся убийц мертвы; тощий в пальто норовил тащить его за ноги. Слейд лягнул его изо всех сил, тот упал и, сцепившись, они покатились по снегу; Слейд старался отвести от себя нож, зажатый в руке убийцы. Полицейские что-то кричали. Щелкнул кнут. Слейд услышал хруст снега под лошадиными копытами, звяканье упряжи и скрип полозьев. Он неимоверным усилием сбросил с себя убийцу, помчался к саням, уже ехавшим по улице, и с ходу запрыгнул в них.

Полицейские, окружив убийцу, палили в него, полагая, что это Слейд. Извозчик, замахнувшись на Слейда кнутом, завопил:

— А ну слезай!

— Ты продал меня! — в ярости закричал Слейд, вырвал у извозчика кнут, огрел его деревянной рукояткой и скинул с облучка, после чего подхватил поводья и хлестнул лошадей. Когда полицейские поняли свою ошибку и бросились следом, лошади уже мчались галопом, набирая скорость. Полицейские постепенно отставали и наконец вовсе скрылись из виду. Слейд вздохнул с облегчением. Это была победа.

Теперь он свободен и сможет вернуться в Англию. А там пойдет по следу Вильгельма Штайбера, который наверняка уже отправился туда, чтобы осуществить свой план помочь России обрести невиданное могущество в мире. Когда Слейд найдет Штайбера, тот заплатит ему за все!

Глава двадцать шестая

Описывая недавние события, я не раз возвращалась к мысли о том, что реальность и вымысел взаимно влияют друг на друга. И в самом деле: теперь, задним числом, история Джейн Эйр кажется на удивление провидческой. Сбежав из Озерного края, я чувствовала то же, что чувствовала она, убегая из Торнфилд-холла. Мы обе оставляли позади все, что было нам знакомо, мило и дорого, и очертя голову бросались навстречу неведомому будущему.

«Ничто не связывало меня в тот момент с человеческим обществом. Любезный читатель, не дай тебе Бог никогда испытать то, что испытывала тогда я!»

Однако было и одно существенное различие между ее и моей ситуациями. Джейн бежала от мистера Рочестера, чтобы уберечь от греха и его, и себя. Я бежала к Джону Слейду, чтобы доказать, что ни он, ни я не виновны в чудовищных преступлениях. Джейн нашла утешение в природе — в чудесном летнем дне, солнце, пастбищах и ручьях. Я же, прибыв в Уайтчепел пасмурным хмурым утром, увидела там лишь трущобы, грязь и немытые человеческие существа. Она легла у дороги, чтобы умереть; я упорно шла по следу за Найалом Кавана. Но ни одна из нас ни секунды не сомневалась в том, разумно ли она поступает.

«Теперь нельзя было позволять себе никаких сомнений, ни единого взгляда назад и даже вперед. Бремя следовало вынести, страдания перестрадать, долг исполнить».

Я наделила Джейн силой, позволившей ей выжить. Теперь я черпала силы у нее. Если она сумела добиться своего, значит, я тоже смогу. Более того, у меня были преимущества, коих я Джейн не даровала. Лорд Пальмерстон, отправляя из Осборн-хауса, снабдил меня бумажником, набитым деньгами. Я смогла купить билет до Лондона в вагон первого класса, а по приезде снять номер в первоклассном отеле. Потом пошла по магазинам и разорилась на три дорогих платья с соответствующими аксессуарами. Купила я и обручальное кольцо из фальшивого золота. Теперь, стоя перед зеркалом у себя в номере, я на сто процентов выглядела светской лондонской матроной. Если Вильгельм Штайбер и полиция будут искать растрепанную беглянку в тюремной форме, они никогда не обратят внимания на меня.

Район, где знакомый доктора Форбза видел Найала Кавана, некогда был богатым и респектабельным. Белое оштукатуренное здание на углу Флауэр и Дин-стрит являлось звеном в «террасе», сохранившейся с эпохи Регентства и состоявшей из трех стоящих в ряд домов с коваными чугунными балконами и эркерными окнами. На первом этаже одного из них располагалась таверна, где сидели и выпивали какие-то иностранцы. На противоположной стороне улицы располагались мрачные доходные дома более новой постройки. Сама «терраса» пришла в упадок. Штукатурка посерела от копоти, кованые решетки балконов заржавели. Когда я поднималась по растрескавшимся каменным ступеням, из таверны вышел и направился ко мне мужчина.

— Желаете снять комнату? — Он был коренаст и одет так, как обычно одеваются в Лондоне банковские служащие. Волосы у него лоснились, как норковый мех, на макушке сидела черная ермолка. — Я — хозяин.

Я остановилась, оробев от его статей, его иностранного вида и подозрительного взгляда.

— Нет, я не ищу комнату.

— Тогда что вам нужно?

— Я ищу доктора Найала Кавана. Он здесь живет?

— Он уехал.

Я почувствовала разочарование, даже несмотря на то, что и раньше понимала: было бы слишком большой удачей, если бы я с первого раза нашла доктора Кавана.

— Когда?

Домовладелец пожал плечами.

— А вы знаете, куда он поехал?

— Нет. — Лицо хозяина омрачилось раздражением. — И почему это столько народу интересуется доктором Кавана?

Меня не удивило, что я была не первой.

— А кто еще искал его?

— Какой-то русский. Он не назвал своего имени.

Меня охватило волнение.

— Как он выглядел?

— Зачем мне запоминать?

Я не сомневалась, что «русским» был Джон Слейд. Он наверняка узнал про этот дом из своих секретных источников. Значит, я напала-таки на его след!

— Когда он сюда приходил?

— Месяца два-три тому назад.

У меня упало сердце: след давно простыл. И еще одна тревожная мысль мелькнула в голове:

— А еще кто-нибудь спрашивал доктора Кавана?

— Два английских полисмена. Они были не в форме и не представлялись полицейскими, но я полицейских чую на расстоянии. Они во всех странах одинаковы.

Я ожидала услышать, что приходили трое пруссаков — Штайбер с двумя своими подручными, — и была рада, что это не так.

— Они сказали, зачем ищут его?

— Нет, а я не спрашивал. Я не доверяю полиции и не сую нос в их дела. Я сказал им то же, что и вам: я не знаю, где Кавана. Ну все, мне надоело о нем говорить. Уходите.

Он решительно махнул рукой в сторону улицы. Его враждебность, мое разочарование и усталость — все это оказалось для меня чересчур, на глаза навернулись слезы.

— Простите, что отняла у вас время, — покорно сказала я и на цыпочках стала отступать, но в этот момент с хозяином произошла внезапная перемена. Его гнев растаял, взгляд потеплел.

— Пожалуйста, не плачьте. Я не хотел вас обидеть. Простите, — сказал он.

Похоже, есть вещи, одинаковые для любой культуры: некоторые мужчины не выносят женских слез. Многие женщины пользуются этим, но я всегда считала выше своего достоинства прибегать к эксплуатации женской слабости, чтобы добиться чего-то от сильного пола. Однако в данном случае подобная тактика сработала невольно и сослужила мне добрую службу.

— Вам я скажу. Когда Кавана уехал, здесь остались кое-какие его вещи. Хотите посмотреть? — предложил хозяин.

Мои слезы мгновенно высохли. Если в вещах Кавана я найду какое-нибудь указание на его нынешнее местопребывание, это будет для меня бесценным подарком.

— А полиции и тому русскому вы их показывали?

— Нет. Стал бы я изменять своим привычкам, чтобы помочь им. Но для вас, мадам… — Хозяин кивком показал мне на лестничный марш, который вел в подвал. — Идемте.

Следовало хорошенько подумать, прежде чем отправиться в подвал с незнакомым мужчиной, но я отбросила осторожность. Мы спустились в темную пещеру, где пахло сыростью и гнильем. Хозяин зажег лампу и обвел ею помещение. Подвал напоминал хранилище никому не нужных вещей, накопившихся там с момента строительства дома. Рамы от картин, стиральные доски, катки для отжима белья, поломанная мебель и детали каких-то механизмов валялись на земляном полу. Высоко на полках, приделанных к кирпичной стене, стояли картонные коробки. Хозяин снял две из них, которые выглядели новей остальных, поставил их и лампу на письменный стол без выдвижных ящиков и сказал:

— Я подожду снаружи.

Когда я открывала первую коробку, сердце мое бешено колотилось. Внутри оказались стеклянные сосуды странной формы: цилиндры с мерными черточками, плоские круглые мисочки с крышками, связки тонких трубочек, шар с длинным, согнутым под углом носиком. Если бы я хоть что-то понимала в науке, быть может, эти предметы что-нибудь сказали мне о характере работы Найала Кавана, но, увы, у меня не было ни малейших научных познаний.

В другой коробке лежала грязная одежда. Я невольно морщила нос, разглядывая ее. Кавана ничего не оставил в карманах. На дне ящика лежала толстая тетрадь в кожаном переплете. Я открыла ее. Страницы оказались покоробленными, некоторые склеились. На первой стояли, судя по всему, инициалы «Н» и «К». Последующие были исписаны почерком, изобиловавшим замысловатыми завитушками. Во многих местах чернила выцвели, но даже там, где они оставались яркими, прочесть что-либо не представлялось возможным — это были сплошные научные термины, символы и уравнения. И только пролистав тетрадь почти до конца, я нашла кое-какие записи на общеупотребительном английском языке.

В глаза бросилось имя — Мэри Чэндлер. Так звали одну из женщин, убитых в Уайтчепеле! Когда я увидела еще два знакомых имени, сердце у меня глухо забилось о ребра. Запись гласила:

«Мэри Чэндлер. Возраст: 28, уличная проститутка. Рост: 5 футов 1 дюйм. Вес: 120 фунтов.

21 октября 1849 года: первичный контакт, Сент-Джордж-ярд. 23 октября 1849 г.: первичный осмотр; обнажение. 25 ноября 1849 г.: вторичный осмотр; пожертвована».

«Кэтрин Медоуз. Возраст: 19, уличная проститутка. Рост: 4 фута 11 дюймов. Вес: 100 фунтов.

2 января 1850 г.: первичный контакт, Оулд-Монтаг-стрит. 3 февраля 1850 г.: первичный осмотр; обнажение. 7 апреля 1850 г.: вторичный осмотр; пожертвована».


«Джейн Андерсон. Возраст: 29 лет, уличная проститутка. Рост: 5 футов 4 дюйма. Вес: 131 фунт.

13 апреля 1850 г.: первичный контакт, Коммершиал-роуд. 17 мая 1850 г.: первичный осмотр, обнажение. 20 июня 1850 г.: вторичный осмотр; пожертвована».

Эта криптограмма меня озадачила. Похоже, Найал Кавана был знаком со всеми тремя жертвами. Судя по записям, интерес к ним у него был скорее научным, нежели сексуальным. Я вспомнила рассказ доктора Форбза о том, что Кавана, по утверждению его студентов, чем-то травил их, то есть использовал вслепую в качестве подопытных кроликов для своих экспериментов. Не проделал ли он то же самое и с Мэри Чэндлер, Кэтрин Медоуз и Джейн Андерсон?

Эти три женщины принадлежали к самым бедным и бесправным слоям общества; их судьба полностью зависела от милости мужчин, с которыми они имели дело. Тошнотворный холодок спазмом сковал мне кишки, когда я представила себе то, что, вероятно, происходило в дни, когда Найал Кавана имел «первичные контакты» с этими женщинами:

«На одной из темных пустынных улиц Уайтчепела она стоит под газовым фонарем. Из тумана к ней приближается похожая на тень фигура мужчины. Она зазывает его; он останавливается; они торгуются. Она берет его под руку и уходит вместе с ним, не ведая о том, какой дьявольский план зреет у него в голове».

Я пробежала глазами последнее слово каждой из трех записей: пожертвована. Не нужно быть ученым, чтобы понять, что оно значило. Дочери священника были известны все его смыслы. Пожертвовать означало уничтожить или отдать что-то ради чего-то другого — как Иисус пожертвовал своей жизнью на кресте. Сделать жертвоприношение значит принести дар божеству в виде пищи, напитка или иной ценной субстанции, в виде жизни животного, а то и человеческой жизни, как готов был сделать Авраам, заколов собственного сына Исаака по велению Бога. Слово жертва испокон веков вызывало ассоциацию с насилием и убийством. Когда мои губы беззвучно произносили его, мне даже показалось, что я ощущаю во рту привкус крови. От ужасной догадки по всему телу пробежала судорога страха.

Найал Кавана убил этих женщин. Я пришла сюда в поисках ученого, который изобрел оружие, способное изменить весь мир, а нашла уайтчепелского Потрошителя.

Глава двадцать седьмая

Джон Слейд невиновен в уайтчепелских убийствах — теперь я знала это наверняка.

Бурную радость, которую вызвало во мне это открытие, гасил, придавливая к земле, груз понимания. Записи в тетради не являлись признанием вины Найала Кавана. Я перечла их несколько раз, надеясь найти свидетельства, пропущенные при первом чтении. Что именно произошло между ним и этими женщинами? Отравил ли он их так же, как своих студентов? И что означало это «обнажение»? Я предположила, что он проводил осмотр этих женщин наподобие врачебного. Но что он искал?

В записях не было ничего, что могло навести меня на ответы. Я перевернула страницу. На следующей был чернильный рисунок женского тела, схематичный, но умелый. Женщина представала обнаженной, контуры полного тела, грудь и гениталии были тщательно выписаны, тем не менее, рисунок отнюдь не выглядел эротичным. Он напомнил мне иллюстрации из некогда виденной медицинской книги. Под рисунком стояла подпись: «К. Медоуз». Черты лица в обрамлении курчавых волос были едва набросаны. Самой жирной линией был изображен знак в виде буквы Y, развилка которого заканчивалась на грудных железах, а вертикальная черта спускалась к низу живота. Меня охватил ужас. Когда же я перевернула еще одну страницу, у меня задрожали руки.

Там был еще один рисунок той же женщины, но на нем ее торс выглядел так, как если бы кожа, мышцы и находившиеся под ними ребра были рассечены и откинуты в стороны. Я знала, что ученые проводят показательные вскрытия перед аудиторией, но никогда на них не присутствовала и понятия не имела, как выглядит человеческое тело изнутри. Вдоль горла женщины тянулась трубка, которая раздваивалась на две ветви, каждая из которых заканчивалась в мешочке — видимо, в легком. Кровеносные сосуды питали сердце, имевшее форму кулака. Другая трубка, спускавшаяся вдоль горла, расширяясь, превращалась в животе в изогнутый мешок, соединенный другой стороной с массой закрученных кольцами и переплетенных, похожих на колбасы кишок. Это изображение одновременно и заворожило меня, и заставило испытать стыд, словно я разглядывала непристойные картинки. Я вспомнила, что уйатчепелский Потрошитель увечил свои жертвы, и, поняв, на что смотрю, была шокирована.

Найал Кавана препарировал убитых им женщин — это было частью его научных экспериментов. Полицейские не могли этого знать и считали, что убийства и издевательства над трупами были просто бессмысленной жестокостью. Тошнота подступила к горлу. Я поспешно перевернула последнюю страницу, хоть и боялась найти там что-нибудь еще более ужасное.

Здесь я увидела увеличенное изображение женского тела от талии до низа живота. Кишки были раздвинуты, и под ними находился имевший форму груши орган, соединенный с двумя тонкими трубками, каждая из которых заканчивалась клубком волокон и маленькой круглой сумкой. Поначалу я не сообразила, что это за органы. Даме в силу воспитания не положено думать о том, что находится у нее внутри такого, о чем нельзя говорить вслух. На отдельном рисунке, сделанном на полях, грушевидный орган был изображен отдельно, в разрезе; внутри находилось какое-то существо, похожее на саламандру, с черным пятном на месте глаза. Догадка потрясла меня.

Это были женские органы. Грушевидный представлял собой матку, а существо внутри — человеческий зародыш. У жертв уайтчепелского Потрошителя женские органы отсутствовали. Прежде чем выбросить трупы на улицу, Найал Кавана извлекал их. Значит, Кэтрин Медоуз была беременна. Откуда бы Кавана мог это знать, если бы не разрезал ее матку и не заглянул внутрь?

Воображение у меня как у писательницы было развито хорошо, и сейчас это обернулось для меня бедствием. Я воочию представила себе обнаженную женщину, лежавшую на столе, и нож, рассекавший ее плоть. Руки погружались в разрез, раздвигая красные блестящие кишки. Потом они вырезали женские органы и вытаскивали их, окровавленные, наружу. Я увидела все это так отчетливо, что у меня закружилась голова. Темные пятна поплыли перед глазами, соединяясь в общую черноту. Почти теряя сознание, я ухватилась за край стола, выпрямилась и заставила себя глубоко дышать, пока чернота не рассеялась. Тогда я поспешно захлопнула тетрадь и тут услышала голоса снаружи.

— Кавана здесь больше не живет, — говорил хозяин дома.

Другой мужчина задал ему вопрос, но так тихо, что слов я разобрать не смогла, однако голос был слишком знаком, и это был последний голос, какой я хотела бы услышать.

— Не знаю, — нетерпеливо ответил хозяин.

Мужчина заговорил снова. Это был Вильгельм Штайбер. Он все еще искал Кавана и каким-то образом вышел на этот дом.

— Нет, я не разрешу вам здесь осматриваться, — сказал хозяин.

Я съежилась, парализованная страхом, что Штайбер оставит без внимания его отказ.

— Это частное владение, — продолжал хозяин. — И вы нарушаете его неприкосновенность.

Я прокралась под лестницу и посмотрела вверх через щели между ступеньками. Сквозь открытую дверь падал прямоугольник дневного света, в котором мне были видны ноги четырех мужчин. Трое из них стали наступать на хозяина, и тот ретировался в направлении дома. Значит, Штайбер привел с собой своих приспешников. Сказал ли им хозяин, что я здесь?

Оглядевшись, я заметила в задней стене подвала дверь, побежала к ней, но потом вернулась, схватила тетрадь и бумаги Найала Кавана, проскользнула в дверь, когда шаги уже слышались на лестнице, и устремилась вверх по скользким ступенькам, которые вели в огороженный забором задний двор. Мчась к воротам, я не смела оглянуться: я бы умерла от страха, если бы увидела Штайбера. Выскочив наружу, я побежала через задние дворы соседних домов, не останавливаясь, пока не очутилась на главной улице Уайтчепела. И там, задыхаясь от бега, смешалась с толпой.

В конце квартала стоял омнибус — длинный вагон, запряженный лошадьми. Пропустив выходивших из него пассажиров, я поспешно забралась внутрь, купила билет, села рядом со старухой, державшей на коленях корзину, резко пахнувшую рыбой, и стала смотреть в окно, чтобы убедиться, что за мной никто не гонится. Смазанные лондонские пейзажи смутно проплывали мимо. И только проехав около мили, я немного успокоилась, почувствовала себя в относительной безопасности, ослабила бдительность и смогла вернуться к своему трофею: стала рассматривать украденные бумаги. Предвкушение сменилось разочарованием: страницу за страницей покрывали уравнения и научные выкладки. Среди бумаг попадались копии статей из научных журналов, непостижимые для меня диаграммы, какие-то чертежи со стрелками, цифрами и геометрическими фигурами. Две страницы, которые я только и сумела прочесть, оказались списком бакалейных продуктов и счетом от портного.

Я не могла поверить, что среди материалов, которыми я завладела с риском для жизни, не было никакого указания на местопребывание Найала Кавана, снова стала перелистывать их и на обороте какой-то диаграммы нашла запись, сделанную четким, решительным мужским почерком:

«Подтверждаю нашу договоренность от 20 июля 1850 года. Вам предоставлена лаборатория для проведения исследований. Она расположена в старом работном доме в Тонбридже. Все запрошенные Вами материалы и оборудование будут доставлены 18 августа. Напоминаю о необходимости хранить в строжайшей тайне все, что связано с Вашей работой и нашим соглашением».

Подписи не было, однако где-то я видела этот почерк прежде. Мне явно были знакомы этот сильный наклон вправо, эти высоко выступающие над строкой выносные элементы букв и энергичные знаки препинания. Но где я могла его видеть? Всматриваясь в запись, я постепенно начала припоминать: письменный стол, заваленный бумагами, исписанными тем же почерком. Из-за стола встает мужчина. Это лорд Истбурн.

В моей голове пронеслось столько разных мыслей, что я не сразу смогла в них разобраться. Запись доказывала: между лордом Истбурном и Найалом Кавана существовало соглашение, согласно которому Кавана получил лабораторию, оборудованную для него лордом Истбурном. Я вспомнила рассказ Слейда о том, что Кавана создает образец своего изобретения для британского правительства, которое где-то прячет его. Должно быть, лорд Истбурн был официально уполномочен организовать для Кавана потайное убежище.

Это объясняло очень многое из того, что я пыталась понять. Лорд Истбурн притворялся, будто понятия не имеет о Кавана и его изобретении, потому что это государственная тайна, которую он не имеет права раскрывать. Он оставил меня томиться в Ньюгейтской тюрьме, потому что не мог позволить мне выйти на свободу, поведать о том, что мне было известно, и таким образом помешать работе Министерства иностранных дел.

Однако много вопросов по-прежнему оставалось без ответа. Если лорд Истбурн патронировал работу Кавана по созданию секретного оружия, почему об этом ничего не знал лорд Пальмерстон? В конце концов, именно он был непосредственным начальником лорда Истбурна. Но я могла поклясться на Библии, что лорд Пальмерстон действительно ничего не знал. Там, в Осборн-хаусе, я не заметила ни малейшего признака того, что он лишь притворялся, будто не верит моему рассказу о Найале Кавана. Это позволяло сделать вывод, что его неведение было подлинным, равно как и неведение королевы.

И почему лорд Истбурн спросил меня, не сообщила ли мне Катерина, где находится Найал Кавана? Уж кто-кто, а он в первую очередь должен был знать это.

Были еще вопросы, связанные с Джоном Слейдом. Почему лорд Истбурн не желал воспользоваться его усилиями, чтобы защитить Найала Кавана и исследования, которые тот проводил в интересах Британской империи? Почему он так упорно настаивал, что Слейд — предатель? Почему отказывался провести новое расследование дела Слейда, выявить истину и помочь мне спасти его?

На эти вопросы я ответить не могла, а сейчас передо мной стоял еще один, самый насущный из всех: что делать с тетрадью и запиской?

Первым моим побуждением было бежать в полицию и предоставить им доказательства того, что уайтчепелским Потрошителем являлся Найал Кавана и что я невиновна. Но победила осторожность. Ничто в тетради напрямую не свидетельствовало о том, что Найал Кавана убил Мэри Чэндлер, Джейн Андерсон и Кэтрин Медоуз. Полицейские, да и присяжные, могли решить, что я просто хватаюсь за соломинку. А тот факт, что я покинула тюрьму, не будучи отпущена из нее официально, доверия ко мне не прибавит. Более того, ни тетрадь, ни записка не доказывали, что Слейд не является предателем. Если я приду в полицию сейчас, меня отправят обратно в тюрьму и я лишусь всех шансов обелить имя Слейда.

По мере того как переполненный душный омнибус нес меня через грязно-коричневый уайтчепелский пейзаж, я начинала сознавать, что быстрого окончания моих осложнений с законом не предвидится. Для меня при сложившихся обстоятельствах существовал лишь один возможный образ действий: еще на какое-то время остаться беглянкой.

Глава двадцать восьмая

Забрав вещи из отеля и расплатившись, я села в поезд до Тонбриджа — торгового городка в двадцати пяти милях к юго-востоку от Лондона — и прибыла туда за несколько минут до пяти часов. Норманнский замок, возвышающийся над рекой Медуэй, как и множество других средневековых строений, являлся свидетельством древней истории города. Я сняла комнату в «Розе и короне» — тюдоровском постоялом дворе шестнадцатого столетия. В наш век железных дорог мало кто путешествовал в конных экипажах, но постоялый двор, а точнее, гостиница, по-прежнему являл собой величественное трехэтажное здание из кирпича, которое доминировало над всей главной улицей. Надев фальшивое обручальное кольцо, я зарегистрировалась под именем «миссис Шарлотта Белл». Когда я спросила хозяина, где находится старый работный дом, он сказал:

— Старый работный дом закрыт, мадам. Вам, наверное, нужен новый. — При этом он посмотрел на меня с любопытством: в своем элегантном платье я не была похожа на человека, которому нужен какой бы то ни было работный дом. Работные дома были заведениями, где находили прибежище бедные люди, трудившиеся там же за ночлег и еду. В связи с упадком сельского хозяйства и массовой безработицей доля бедноты в составе населения сильно разрослась. Сотни новых работных домов, иные из них обширные, как целые деревни, строились по всей Англии. Старые, небольшие заведения сносили или приспосабливали под другие нужды.

— Нет, — ответила я, — мне нужен старый. — Указание в записке лорда Истбурна было недвусмысленным.

— Как вам будет угодно, мадам, — сказал хозяин и указал мне направление.

Как только носильщик доставил чемодан ко мне в комнату, я, освежив лицо умыванием, отправилась в путь. Вечер был теплым и золотисто-прозрачным, но я прихватила зонт на тот случай, если собиравшиеся на горизонте облака принесут дождь. Я не знала, что сделаю, если найду Кавана, и как, найдя Кавана, можно будет найти Слейда. Мои поиски напоминали писание романа, когда я придумывала следующий поворот сюжета, отталкиваясь от предыдущего.

Старый работный дом находился на улице, незамысловато называвшейся улицей Дома для бедных. Это было двухэтажное сооружение в тюдоровском стиле, с наполовину деревянными стенами, с крытой шифером крышей, утыканной дымоходами, с фронтонами и слуховыми окошками, отделенное от других домов в округе обширным участком земли. Последний был обнесен кирпичной стеной, сплошь увитой диким виноградом. По бокам от чугунных ворот, висевших на крошащихся каменных столбах, росли два гигантских древних каштана. Другие деревья скрывали надворные постройки, располагавшиеся вокруг главного здания. Ничто в облике усадьбы не показалось мне необычным, однако инстинкты зачастую подсказывают то, чего не видит глаз. Организм реагирует прежде, чем разум успеет сформулировать то, что еще только брезжит в уме. Вот и я внезапно ощутила такое интуитивное отторжение, что остановилась в десяти шагах от ворот. Дом с его разделенными на множество мелких панелей окнами, отражавшими золотистый закат, был весьма живописным. Что же вызвало у меня столь острое желание бежать?

Я верю, что дома способны впитывать то зло, которое люди творили или от которого страдали в них. Работные дома были средоточием нищеты и безысходности, где мужчины, женщины и дети жили в убогих условиях, много трудились на таких тяжелых работах, как, например, обтесывание камней, и подвергались унижениям со стороны жестоких надсмотрщиков. Может, их призраки населяли и этот дом? Или я почуяла безумие Найала Кавана?

Любопытство победило инстинкт. Я двинулась к воротам. Легкий ветерок донес исходивший от дома слабый запах гниения. Его уловил мой нос, прежде разума предостерегший меня. Я остановилась у самых ворот, висевших на ржавых петлях полураскрытыми. Дорожка, вымощенная разбитыми плитами, пролегала вглубь между разросшимися рядами кустов. Я тряхнула головой, рассердившись на себя. Пора было уже на что-то решиться! Чего я ждала? Что Слейд объявится здесь магическим образом, словно горшок с монетами на конце радуги? Увы, да, ждала. Но поскольку его нигде не было видно, что оставалось делать?

Я решила, что надо убедиться, здесь ли Найал Кавана, а уж потом думать, что делать дальше. Но мне было страшно один на один встретиться с душевнобольным ученым. Я огляделась в поисках чего-нибудь, что могло бы поддержать, указать способ действия или добавить мужества, но не увидела ничего, кроме пустой тихой улицы. Последние лучи заходящего солнца окрасили окна работного дома в кроваво-красный цвет.

Внезапно тишину разорвал громкий звон разбитого стекла.

Не имей я за плечами опыта 1848 года, он заставил бы меня вмиг обратиться в трусливое бегство. Но, смотревшей некогда в глаза смерти и выжившей, чтобы рассказать об этом, мне было уже ничего не страшно. Я пошире распахнула ворота и шагнула внутрь. Выставив вперед зонт, чтобы защититься от врагов, реальных или мнимых, я двинулась по дорожке.

Ко входу вели ступеньки под портиком. Слева послышался шум, и я направилась туда по другой дорожке, тоже обсаженной кустами выше моего роста. Завернув за угол дома, я услышала шуршание листьев и треск ломающихся ветвей. На дереве напротив окна сидел человек. Он снял куртку, обмотал ею кулак и начал сбивать края с дыры, которую, видимо, проделал в окне ранее, бросив в него камень. Стекло падало на землю и со звоном разлеталось на мелкие осколки. Подойдя поближе, я поняла, что взломщиком, которого я застала на месте преступления, был Джон Слейд.

Любопытство и чувство удовлетворения захлестнули меня. Поиск Найала Кавана прямиком привел меня к Слейду. Позабыв об опасности, я направилась к нему в предвкушении схватки, о которой давно мечтала.

— Эй! — громко крикнул хриплый мужской голос. — Что это вы там делаете?

Я замерла. Из кущи деревьев показался человек. В затухающем свете сумерек я могла разглядеть лишь, что это был коренастый мужчина в шляпе с полями. Он стоял от меня самое большее футах в двадцати, но смотрел не на меня: он целился из ружья в Слейда.

— Спускайтесь, — приказал он, — а то выстрелю.

По всей видимости, он не собирался убивать Слейда, пока не получит от него ответов на свои вопросы. Сойдя с тропы, я прокралась за кустами и очутилась за спиной у вооруженного человека. Оттуда мне было видно Слейда, вцепившегося в дерево и неотрывно глядевшего на оружие, нацеленное ему в сердце. Его окаменевшее лицо не выдавало никаких эмоций, но я прочла его мысли: неужели ему, человеку, благополучно спасавшемуся от могущественных злодеев по всему миру, суждено погибнуть от рук какого-то сторожа в английской деревне? Идиотизм такого исхода был невыносим и для него, и для меня.

Я перехватила зонт поближе к его заостренному концу, подкралась вплотную к сторожу и тяжелой деревянной ручкой со всей силы нанесла удар ему по затылку. Он вскрикнул, резко дернулся и выронил ружье. Не мешкая, я ударила его под коленки. Он рухнул плашмя лицом вниз, и, пока он с трудом старался встать на ноги, во мне сработал какой-то спусковой крючок. Страсти и инстинкты, которые я до той поры контролировала, теперь захлестнули меня, словно вода, хлынувшая из прорванной плотины. Утратив здравый смысл и самообладание, я била и била кричавшего человека. Слейд спрыгнул с дерева и поспешил к нам.

— Шарлотта, остановитесь! Вы убьете его!

Но мне было все равно. Торжествуя в своем неправедном гневе, я молотила сторожа до тех пор, пока он не перестал шевелиться. Слейд вырвал у меня зонт и отбросил его в сторону.

— Вы что, с ума сошли?

Клокочущий смех вырвался у меня из груди, хоть я была глубоко потрясена и напугана тем, что напала на человека, который не причинил мне никакого вреда.

— Нечего валить с больной головы на здоровую! Это вы сумасшедший преступник, сбежавший из Бедлама! — Теперь я была по-настоящему разъярена. — Вы думали, что сможете сбежать и от меня, но вы ошиблись!

Он покачал головой, изумленный и раздосадованный.

— Вы никогда не отступитесь, да? Предполагаю, что вы искали Найала Кавана, чтобы потом выследить меня, и нашли его лабораторию. Я вас недооценил. — В его голосе послышались нотки сердитого уважения, однако, спохватившись, он строго сказал: — Вы должны уйти.

— Никуда я не уйду! — Подобрав ружье, я прицелилась в Слейда. — И вы не уйдете, пока не представите мне объяснений, которые меня удовлетворят.

Он поднял руки.

— Положите ружье. Вы же не собираетесь стрелять в меня. Вы ведь даже не знаете, как это делается.

— Вы так думаете? — Я упражнялась в стрельбе на вересковых пустошах, хотя, признаться, в цель ни разу не попала. Но как же разозлил меня покровительственный тон Слейда! И это после того, как я только что спасла его презренную жизнь! Я нажала на курок.

Ружье выстрелило с оглушительным треском. Приклад дернулся в отдаче. Слейд упал на землю. Я в ужасе закричала, думая, что убила его, чего делать не собиралась. Однако пуля прошла высоко через крону дерева. Щепки и листья посыпались на Слейда. Он осторожно поднял голову. Мы уставились друг на друга в одинаковом шоке.

Вот до чего дошло! Я едва не убила человека, которого люблю!

Я опустила ружье и не сопротивлялась, когда Слейд, вскочив на ноги, забрал его у меня и отбросил в кусты.

— Простите, — сказала я.

— И вы меня. — Тон его, однако, был скорее нетерпеливым, нежели извиняющимся. — Я не могу сказать вам больше того, что уже сказал, потому что к вам это не имеет никакого отношения.

Гнев вспыхнул во мне с новой силой.

— После всего, что мне пришлось пережить по вашей милости, это, конечно же, не имеет ко мне никакого отношения. — Тут я пустила в ход карту, о существовании которой он наверняка не догадывался. — Катерину убили.

— Что?! — Шокированный еще больше, чем тогда, когда я чуть не убила его, Слейд требовательно спросил: — Как?

Я рассказала, что пошла в дом Катерины, надеясь найти его, но нашла там лишь ее, привязанную к кровати, с многочисленными резаными ранами, истекающую кровью.

— Боже милостивый! — Было видно, что Слейд потрясен.

Не потому ли, что он любил Катерину и ее смерть погрузила его в отчаяние? Эта мысль еще больше разожгла во мне злость. Перейдя к моменту, когда полиция застала меня в спальне убитой, я сказала:

— Они решили, что это я убила ее, и отвезли меня в Ньюгейтскую тюрьму. — Далее я поведала об унижениях и ужасах, которые мне пришлось там перенести, и закончила: — Так что не говорите мне, что это не имеет ко мне никакого отношения!

Первый раз на его лице отразилось смятение:

— Я никогда не желал вам зла.

— У вас странная манера показывать это. — Я была близка к тому, чтобы расплакаться. — Но это еще не самое страшное из случившегося. — Я описала ему, как Вильгельм Штайбер перевез меня в Бедлам и подверг пытке. — Он бы убил меня, если бы не лорд Пальмерстон и королева. — Последовал рассказ о том, как они спасли меня и дали немного времени, чтобы доказать мою и его, Слейда, невиновность. — Пальмерстон верил, что вы — предатель, но я попыталась разубедить его и, похоже, как минимум заронила в его душу сомнение. Не кажется ли вам, что после всего этого я имею право узнать, что происходит?

Слейд сделал глубокий вдох, потом медленно выдохнул.

— Полагаю, я обязан вам объяснением. — Он огляделся, не идет ли кто-нибудь на звук выстрела, потом направился в тень простреленного мною дерева, жестом пригласив меня следовать за ним: там нас не было видно с дороги. — Что вы хотите узнать? Спрашивайте.

Наконец я получила шанс узнать правду. Быть может, последний, потому что я больше никогда не увижу Слейда. Не время было ходить вокруг да около, скромничать, вспоминать о гордости или бояться, что правда ранит меня.

— Помните ли вы, что когда-то любили меня? — спросила я. — Помните ли вы, что просили меня выйти за вас замуж?

Быстрота, с какой Слейд отвернулся, свидетельствовала о том, что он предпочел бы обсуждать любую другую тему, только не эту.

— Помню, — сказал он едва слышно.

— Тогда почему вы вели себя так, словно забыли об этом? Почему притворялись, будто мы не знакомы?

Слейд покачал головой, сделавшись беспомощным и пристыженным, какими часто выглядят мужчины, когда речь заходит о делах сердечных.

Шепотом я произнесла вопрос, который боялась задавать больше всего и ответ на который больше всего боялась услышать:

— Ваши чувства по отношению ко мне переменились?

Он резко повернулся и, глядя мне прямо в глаза, заговорил с пылкой страстностью:

— Мои чувства к вам остаются точно такими же, какими были, когда я сделал вам предложение в той далекой унылой деревне, где вы жили. Я любил вас тогда, любил все эти три года, люблю сейчас. Если вы думаете, что я настолько вероломен, что мог передумать, то идите вы ко всем чертям, Шарлотта Бронте!

Глава двадцать девятая

Я онемела, потрясенная и возмущенная его манерой выражаться и одновременно сверх всякой меры обрадованная тем, что Слейд все еще меня любит.

— Три года я тосковал о вас и стремился к вам, хоть и пытался выкинуть вас из сердца, — сказал он. — Для шпиона малейшее отвлечение внимания — смерть. Тем не менее я не переставал думать, не переменились ли ваши чувства по отношению ко мне. Написать и спросить вас об этом я не мог — тайно провозить письма из России или в Россию опасно. Я решил: выполню эту свою последнюю миссию, покончу со шпионской работой, вернусь в Англию и снова попрошу вас выйти за меня.

Это было более пылкое подтверждение его любви, чем я когда-либо мечтала услышать.

— Но когда это время пришло, я не мог просто так, легко, вальсирующим шагом вернуться в вашу жизнь. Ведь я уже не тот человек, которого вы любили три года назад. — На лице Слейда застыла стоическая маска. — За минувшее время мне, увы, пришлось делать ужасные вещи.

Ледяная тень ужаса стала обволакивать меня. Я не хотела знать то, что собирался рассказать Слейд, но ведь я сама вынудила его на признание, поэтому должна была выслушать до конца.

— В Москве я подружился с тремя русскими интеллигентами. — Слейд поведал мне историю Петра, Федора и Александра, которую я уже описала в этой книге. — Я предал их. Ценой их жизней я купил себе доступ к царскому двору.

Я была так шокирована, что невольно попятилась. Во взгляде Слейда читались отвращение к себе и жалость ко мне.

— Я пытался предостеречь вас. Теперь вы видите, что лучше было бы вам держаться от меня подальше?

Что было бы лучше, с моей точки зрения, так это чтобы Слейд никогда не ездил в Россию. Я поспешила ободрить его, хотя глубоко сожалела о том, что он использовал в своих целях трех безобидных мужчин, которые, если бы не он, так бы и разговаривали о революции, никогда не прибегнув к действию:

— Вы выполняли свой долг.

Слейд горько улыбнулся, двойственность моих чувств не укрылась от него.

— Но кровь этих людей на моих руках. И они — не единственные, кого я предал.

Дурное предчувствие охватило меня.

— Британских агентов тоже? Но вы сказали, что вы не предатель.

— Я не называл их имен тайной полиции, но с таким же успехом я мог подписать им смертный приговор. — Слейд рассказал, как он, чтобы вести разведывательную работу в интересах Британской империи, якобы стал осведомителем третьего отделения, и поведал о расстреле в Бутырской тюрьме. — Я встречался с ними время от времени, передавал через них информацию. Вильгельм Штайбер, видимо, следил за мной во время наших встреч, хотя я ни разу не заметил слежки, клянусь — у этого мерзавца словно бы есть плащ-невидимка. Судя по всему, он поймал одного из наших агентов и под пытками заставил признаться, что тот английский шпион, и выдать остальных. Я ничего не подозревал, пока не стало слишком поздно — вытащить их было уже нереально. Единственное, что мне оставалось, это бежать, спасая собственную жизнь.

Надеюсь, мой пересказ хоть в малой степени дает понять, что пришлось пережить Слейду. Когда он описывал свой побег из Кремля и жизнь в Москве беглецом, я испытывала такие терзания, словно прошла через все это сама.

— Как вам удалось скрыться?

— Случайный подарок судьбы. — Он рассказал, как на него напали, когда он пытался выбраться из Москвы, и как четверо мужчин, хотевших убить его, оказались сами убиты жандармами. — Они были британскими агентами, моими коллегами, приехавшими в Россию под видом русских. Поэтому я догадывался, что мое начальство знает о поимке моих товарищей-шпионов, что в их провале оно винит меня и послало этих людей свершить правосудие. Но наверняка я этого не знал до тех пор, пока вы не сообщили мне, что сказал лорд Истбурн.

— Зачем вы позволили своим начальникам думать, что вы мертвы? — спросила я. — Почему не рассказали им свою истинную историю?

— Я рассказал, — ответил Слейд. — Сразу по возвращении в Англию. Один друг в России провез меня через границу в Польшу. Поляки не любят Россию, которая захватила их страну, поэтому некоторые из них с радостью предоставляли мне убежище, кормили, снабжали деньгами, учили польскому языку. Оттуда я направился в Амстердам, где сел на корабль и в апреле приплыл в Англию. Я написал лорду Пальмерстону в Министерство иностранных дел письмо, в котором подробно изложил все, что со мной случилось, предупредил его о Штайбере, Кавана и его изобретении. Но я не доверял лорду Пальмерстону настолько, чтобы встретиться с ним лично или сообщить, куда направить ответ на мое письмо. Так что я даже не знаю, получил ли он его.

— Уверена, что не получил, — сказала я, вспомнив разговор в Осборн-хаусе.

— Так или иначе, я сомневался, что могу открыто явиться в министерство и рассчитывать, что там уладят мои проблемы. Единственное, что мне оставалось, это самостоятельно продолжить поиски Найала Кавана. И еще я жаждал отомстить Вильгельму Штайберу.

Я знала, что Слейд — человек сильных страстей, но какого накала может достигать его ненависть, до той минуты не догадывалась. Штайберу следовало молиться, чтобы их встреча со Слейдом никогда не состоялась.

— Поиск привел меня к Катерине, — продолжил Слейд так горестно, что я испытала укол ревности. — Поселившись в Уайтчепеле, чтобы найти Штайбера, я узнал, что она является его осведомителем. Я свел знакомство с нею и уговорил ее работать на меня.

Я представила себе, как он пускает в ход свои чары, чтобы завоевать ее расположение, и это оказалось невыносимо.

— Я знал, что подвергаю ее опасности, знал, что сделает с ней Штайбер, если разоблачит. Но я был словно скорый поезд, который способен мчаться в единственном направлении — туда, куда проложены рельсы. То, что это я убил ее, — факт неоспоримый, как если бы я сам вонзил нож ей в сердце. — Сжав ладонь в кулак, Слейд изобразил кинжальный удар. Клокотавшая в его голосе ярость усилила жестокость слов. — Гибель Катерины — еще одна смерть на моей совести. А еще мои действия навлекли на вас неприятности с законом.

Я испытывала невероятное смятение чувств. Ужас от кровавой бойни, которую он оставлял позади себя, сменился гневом на Слейда. Если он хотел прибавить меня к списку людей, которым причинил зло, то ему придется принять на себя ответственность и за самое вопиющее преступление.

— Вы говорите, что любите меня; вы заявляете, будто вам жаль, что меня обвинили в убийстве. Но если я вам действительно небезразлична, зачем вы сделали Катерину своей любовницей?

— Она не была моей любовницей, — горячо воскликнул Слейд.

— Неужели вы не могли заставить ее сотрудничать с вами без того, чтобы спать с нею? — Я была так разгневана, что слов не выбирала, мне было не до вежливости.

— Я никогда не спал с нею, — сказал Слейд.

— Вы забываете, что я встретила вас с Катериной в тот вечер возле театра и видела, как вы целовали ее. — При воспоминании мой голос задрожал. — И вам было даже наплевать на то, что я это вижу.

— Я поцеловал Катерину именно затем, чтобы вы это увидели.

— Что? — опешила я. Это было уж слишком жестоко. — Зачем?

— Чтобы защитить вас. — Слейд поспешно пустился в объяснения: — Когда мы с Катериной вышли из театра и неожиданно появились вы, мне хотелось броситься к вам, обнять и никогда больше не отпускать. Но я не мог. — Невыносимая мука омрачила его взгляд. — Вы были так прекрасны и так невинны. Я не смел притронуться к вам, чтобы не осквернить. — Слейд воздел руки и посмотрел на них так, словно они были запятнаны грязью его грехов. — Мне было необходимо отстранить вас от себя, поэтому я сел в карету вместе с Катериной и, хоть мы отнюдь не состояли в интимных отношениях, поцеловал ее. — Угрюмо улыбнувшись, он потер щеку. — Этого вы уже не видели, но она дала мне пощечину. Я сдерживался, чтобы не обернуться и не посмотреть на вас. Мне было бы нестерпимо увидеть выражение вашего лица. Я покидал вас с болью в сердце, но так было лучше. — Он наклонился ко мне, его глаза яростно сверкали в последних отблесках дневного света. — Теперь, когда я рассказал вам все и вы знаете худшее, любите ли вы меня еще? Хотите ли по-прежнему быть со мной?

Сердце требовало немедленно крикнуть: «Да!» Я любила Слейда так же пылко, как прежде, была смущена тем, что он считал себя теперь недостойным меня, и тронута его самоотверженным желанием меня защитить. Но как бы слепа ни была любовь и сколько бы я ни верила в то, что в душе Слейд добрый и порядочный человек, я не могла игнорировать тот факт, что по крайней мере отчасти ответственность за смерть восьми человек лежала на нем, пусть даже все, что он сделал, он сделал по велению долга, служа своей стране.

— Вижу, вы колеблетесь, — сказал Слейд. — Рискуя заполучить еще один гвоздь в собственный гроб, должен вам все же напомнить, что я — беглец и не могу венчаться с вами в церкви под страхом поимки и ареста. Если вы решите остаться со мной, нам придется вести тайную жизнь без церковного благословения.

И снова я очутилась на той же тропе, по которой провела свою Джейн Эйр. Она стояла перед выбором: жить с мистером Рочестером в грехе или бежать и спасти свою честь. Теперь на том же распутье оказалась я сама. В глазах закона Слейд был преступником, и, хоть я вступила в конфликт с законом именно для того, чтобы найти его, условности тяготели надо мной. Любовь не могла выстоять против впитанной мною с молоком матери веры в святость брачных уз. Решив остаться со Слейдом, я отторгала себя ото всех других, кто был мне дорог. Я обязана была либо отказаться от него, либо потерять семью, друзей и свое доброе имя. Мой выбор должен был быть таким же, какой сделала Джейн.

Лицо Слейда приняло выражение триумфа, смешанного с отчаянным страданием.

— Вижу, что успешно разрушил последние остатки вашего расположения. Вы оскорблены моим непристойным предложением и презираете меня.

Конечно же, это было не так! Тем не менее я была настолько расстроена, что не могла найти слов, чтобы объяснить ему свое решение и смягчить его чувство вины и безысходности. Я не могла поверить, что мы поменялись местами: теперь я была предметом его неразделенной — по крайней мере, так он думал — любви.

— Вам лучше уйти, — сказал Слейд. Он не был похож на мистера Рочестера, который умолял Джейн остаться, даже несмотря на то, что это ее скомпрометирует. Слейд был более сильным человеком, человеком более высоких нравственных принципов.

И тут я поняла, что мой путь должен отклониться от пути Джейн: бегство не спасет меня от бесчестья.

— Я не уйду. — Слейд посмотрел на меня так, словно ему показалось, что он ослышался. — Во всяком случае, до тех пор, пока не докажу, что вы невиновны, и не верну вам честное имя, — уточнила я, не признавая открыто, что не готова расстаться с ним, несмотря на веление долга. Теперь, вновь обретя Слейда, я не могла сразу же отказаться от него, и для отсрочки у меня имелось сколько угодно оправданий. — Я не могу вернуться домой, пока у меня не меньше неприятностей с законом, чем у вас.

— Черт бы побрал ваше упрямство! — вспылил Слейд, облекая все обуревавшие его чувства в форму гнева. — И как это, интересно, вы собираетесь обелить наши имена?

Я молчала. У меня не было никакой идеи. Я спланировала свои действия только до этого момента, не дальше. Увы, я напоминала себе в тот миг героиню романа, автор которого не знает, как довести свое произведение до благополучного завершения.

— Не надеетесь же вы, что Найал Кавана сам явится в полицию и признается, что он и есть уайтчепелский Потрошитель? — издевательски сказал Слейд. Он намеренно старался обидеть меня, чтобы заставить уйти. — А после этого вы, вероятно, собираетесь выследить Вильгельма Штайбера, притащить его к лорду Пальмерстону и заставить сознаться, что это он, а не я несет ответственность за смерть британских агентов?

Я понимала, как упрощенно-глупо это звучит, но в голове у меня бродило что-то именно в этом роде.

— Было бы неплохо, — сказала я.

— Неужели вы так наивны? — Слейд посмотрел на меня с жалостью.

— Да, я наивна, — огрызнулась я. — В конце концов, определенная наивность необходима, чтобы поверить, что ты можешь написать роман, который люди станут покупать. И еще большая наивность требуется, чтобы поверить, что кто-то может составить заговор против Британской империи. То, что я сумела и то, и другое, свидетельствует: Бог вознаграждает за наивность.

Слейд застонал:

— Нет, вы поглядите: она призывает Бога себе в сообщники!

— Почему бы и нет? Я — дочь священника.

На землю опустилась ночь, взошла луна. Работный дом выглядел теперь еще более зловеще, чем прежде. Но, собрав все свое мужество, я двинулась по тропе в обход здания.

Слейд пошел за мной.

— Что вы собираетесь делать?

— Хочу осмотреться.

— Лучше бы вы застрелили меня и избавили от необходимости защищать вас от вас самой!

Теперь окна дома были темными, поскольку солнце в них больше не отражалось.

— Найал Кавана здесь? — спросила я.

— Нет, — ответил Слейд. — Я наблюдаю за этим местом уже два дня. Он уехал. Похоже, никто в городе не знает куда. Вот почему я и решился вторгнуться — чтобы посмотреть, не оставил ли он каких-нибудь зацепок и нет ли там свидетельств его изобретения.

Я думала, он будет заставлять меня уйти, но он не стал этого делать; быть может, ему так же, как и мне, была невыносима мысль о нашем расставании. Казалось, мы оба негласно приняли решение оставить тему наших взаимоотношений и притвориться, будто никаких признаний Слейд не делал. Мы чувствовали себя друг с другом вроде бы непринужденно, однако тот разговор отложился в душе, словно толстый слой льда на поверхности бурлящего океана.

— Как вы узнали о секретной лаборатории Найала Кавана? — спросила я.

— Поехал в его дом в Уйатчепеле. Расспрашивая людей, наткнулся на мужчину, который раньше работал у Кавана слугой. Он сказал мне, что его бывший хозяин переехал. — Слейд внезапно замолчал и спросил подозрительно: — А вы как о ней узнали?

Я уклонилась от ответа, сохранив его в качестве козырной карты, которая могла понадобиться позже. Тропинка отклонилась от главного здания.

— А что находится в том строении, вон там, впереди? — спросила я.

По мере приближения к нему все отчетливей становился запах разложения. Слейд поспешно обогнал меня и отрезал от дома.

— Туда вам входить не стоит.

— Почему? — Я обошла его сбоку. Строение представляло собой сарай. Когда-то здесь содержали животных, которых насельники работного дома выращивали себе для еды. Деревянная дверь была открыта; висячий замок болтался на отломанной скобе. Я вошла внутрь прежде, чем Слейд успел остановить меня. Здесь стояла такая мерзкая вонь, что пришлось прикрыть нос рукой. В загоне справа лежали мертвые овцы. На разлагающихся тушках роились мухи и трупные черви. На противоположной стороне стояли клетки, заваленные крохотными трупиками с взлохмаченной шерстью, загнутыми когтями и длинными хвостами — крысы.

Меня чуть не вырвало. Закрыв рот ладонями, я выскочила из сарая и, судорожно глотая свежий воздух, сказала:

— Что Найал Кавана делал с этими животными?

— Понятия не имею.

— Он их убивал?

— На тушках есть участки, где выбрита шерсть. В этих местах я заметил надрезы, но они недостаточно глубокие, чтобы убить животное. Может, они умерли от голода после того, как Кавана уехал?

Мой желудок выворачивало наизнанку, я все еще боялась, что меня вырвет, поэтому пошла по дорожке прочь от сарая, предположив:

— Возможно, ответ находится в доме.

Мы остановились под окном, которое разбил Слейд. Сторожа нигде не было: видимо, он пришел в себя и убежал.

— Вы туда не войдете, — сказал Слейд.

— Нет, войду.

— Вы должны уйти отсюда, пока сторож не вернулся с подмогой. Так что, если придется тащить вас силой, я это сделаю. — Слейд шагнул ко мне.

Я остановилась, но решения своего не изменила. Мой взгляд говорил: «Только попробуйте!» Атмосфера между нами накалилась. Ах, если бы Слейд тогда ко мне прикоснулся! Но он этого не сделал — счел, что любой физический контакт с ним будет мне отвратителен. Его губы изогнулись в немом отчаянии.

— Вы хотели знать, как я нашла эту лабораторию. — Голос у меня дрожал, сердце бешено колотилось. — Я поговорила с одним своим другом, который был знаком с доктором Кавана, и он сообщил мне о доме в Уайтчепеле. Я отправилась туда. Хозяин позволил мне покопаться в вещах, оставшихся от Кавана. Среди них я нашла тетрадь и кое-какие бумаги, в которых было указано место расположения этой лаборатории.

Слейд уставился на меня в изумлении и явно встревожился еще больше.

— Что еще вы там нашли?

— Я расскажу, если вы позволите мне войти в дом вместе с вами.

— Это шантаж, — запротестовал Слейд.

— Пусть так.

— Вам, дочери священника, должно быть стыдно, — с неприязнью сказал Слейд. — Ладно. Вы победили. Говорите.

— Только после того, как мы осмотрим дом.

— Я могу мериться силами с русским царем и его главным шпионом, но избави меня Бог от коварных женщин!

Обхватив дерево, стоявшее напротив окна, я начала было карабкаться, но Слейд сказал:

— Стойте, я вам помогу. — Он сплел руки и подставил их мне. — Но после того, как мы осмотрим дом, вы отправитесь домой.

— Посмотрим, — ответила я и наступила на его сплетенные руки. Он поднял меня и протолкнул в окно.

Глава тридцатая

Я очутилась в каком-то темном пространстве. Пока я стряхивала с себя пыль, Слейд тоже влез в окно, достал из кармана спички и зажег одну. Высветилась пустая комната с облупившейся штукатуркой на стенах и каменным очагом. Мы прошли через другие комнаты, пребывавшие в таком же запустении, пока не добрались до кухни. Слейд зажег очередную спичку, и мы стали озираться в изумлении.

Кухня была оборудована как ни одна другая, какие мне доводилось видеть. Вдоль всех стен тянулись встроенные в них столешницы, сделанные из черных каменных плит. Под ними располагались металлические шкафы и полки, над ними — целая сеть медных трубок. На поверхности черных столов стояли стеклянные сосуды — такие же, какие я видела в уайтчепелском подвале. Слейд повозился с лампами, прикрепленными к стенам, послышалось шипение, и запахло газом.

— Да будет свет! — провозгласил он и зажег лампы. — Удивительно, что в таком старом доме есть газ. Должно быть, его провели сюда недавно.

Мы начали осматривать кухню-лабораторию. В шкафах обнаружились резиновые перчатки, матерчатые маски и шапочки, стальные ножи, какие-то неизвестные нам приспособления и стеклянная лабораторная посуда, а также увеличительные стекла, шприцы наподобие тех, которыми пользовался врач в Бедламе, круглые плоские мисочки с крышками и длинные конусообразные сосуды, соединенные с резиновыми грушами. На полках стояли банки с какими-то порошкообразными субстанциями, пронумерованные на ярлычках. Медные трубки заканчивались кранами. Когда Слейд стал поворачивать рычажки, из некоторых потекла вода, которая сливалась в раковину, из других пошел газ, подведенный к горелкам, похожим на металлические свечи. На подставках над горелками стояли стеклянные колбы. Были здесь и весы, и ванны со встроенными термометрами, и пустой ледник, и странный стеклянный ящик. Он был герметично закрыт крышкой с резиновым уплотнителем и имел два отверстия, в которые были вставлены резиновые перчатки. Рядом находилось небольшое устройство, состоявшее из двух медных тарелочек, склепанных вместе, со стеклянным окошком посередине; зажимом к этому устройству крепился длинный нарезной болт с металлической крестовиной и разнообразными крошечными винтиками.

— Это микроскоп, — пояснил Слейд.

Я осмотрела печь — чудовище из кованого железа с восемью газовыми конфорками. На ней стояла огромная кастрюля. Я подняла крышку. Мерзкий смрад от гниющей массы мяса и костей вырвался наружу. Я поспешно опустила крышку обратно. Обследуя кладовку, мы зажимали носы, чтобы не вдыхать запах испорченных продуктов. Настенные стеллажи здесь были забиты такой же лабораторной посудой, какую мы нашли в шкафах. На донышках скопился коричневый заплесневелый осадок. Под стеклянными колпаками стояли такие же склянки плюс огарки свечей. Отдельные полки были заставлены штативами со стеклянными трубками, заткнутыми пробками и наполненными мутной жидкостью. Некоторые пробки вылетели, и жидкость забрызгала стены. На полу стояло несколько жаровен, словно Кавана поддерживал в кладовке не холод, а тепло.

— Если это еда, то у доктора Кавана очень странная диета, — заметила я.

— Должно быть, это часть его экспериментов, — предположил Слейд, — хотя их цель мне неясна. Не вижу никаких свидетельств того, что он работал над созданием какого-то оружия.

В столовой мы нашли механические приспособления — похожие на детские вертушки вентиляторы, приводимые в действие с помощью кривошипов, и кузнечные мехи, соединенные с велосипедом. Когда Слейд объезжал комнату на велосипеде, мехи качали воздух.

— Мне начинает казаться, что Кавана — мошенник, — сказала я. — Вероятно, он пытался заставить британское правительство поверить в то, что он создает новое оружие, а на самом деле ничего подобного не делал. Может, он и Вильгельма Штайбера водит за нос?

— У меня такое же ощущение, — согласился Слейд, — но я не готов поверить, что гонялся за оружием, которого не существует.

Он вышел из комнаты. Хоть следовало испытать облегчение, узнав, что Британии не грозит новое неведомое оружие, я не могла не думать о том, что Катерину из-за него убили. Штайбер верил, что оружие существует, и, вероятно, не ошибался. Поиски необходимо было продолжать.

Кухня оказалась единственным помещением, куда был подведен газ. Слейд зажег масляную лампу, которую нашел там же, а я тем временем погасила газовые фонари. Освещая себе путь этой лампой, мы стали подниматься по широкой лестнице. Все комнаты на втором этаже были пусты, за исключением одной, находившейся в круглой башне. Здесь-то и жил Найал Кавана. Неубранная кровать с грязными простынями стояла посреди разбросанной по полу испачканной одежды и пустых винных бутылок, здесь же находился ночной горшок с застоявшейся мочой и засохшими фекалиями. На столике рядом с кроватью в грязных тарелках лежали огрызки окаменевшего сыра и зачерствевшие хлебные корки.

Думаю, излишне описывать наполнявшую комнату вонь.

Слейд распахнул окно. Мы осмотрели книжный шкаф, забитый научными текстами, потом письменный стол, на котором были навалены ручки, чернильницы, тетради и бумаги. Бумаги были испещрены рисунками и записями Найала Кавана. Я перебирала их, пока Слейд листал тетрадь, однако никак не могла избавиться от ощущения его близости. Взглянув на него, я увидела, что и он смотрит на меня, но он быстро отвел взгляд. Несмотря на тот факт, что мы просто работали вместе и ничего более, нас связывали невидимые узы любви, в которой он мне признался. Моя же любовь оставалась необъявленной и запретной.

Слейд передал мне тетрадь.

— Я не могу читать это вслух. Такие слова в присутствии дамы не произносят, — сказал он.

Пришлось мне прочесть самой:

«Я нашел шлюху, которая больна гонореей. Заплатил ей за то, чтобы она позволила взять у нее соскобы из влагалища. Приготовил питательную субстанцию, смешав овечью кровь и бараний бульон и прокипятив эту смесь вместе с лошадиными копытами; разлил полученную жидкость в плоские склянки и дал отстояться. Затем нанес на поверхность этой питательной субстанции слизь из влагалища, поместил склянки под стеклянные колпаки и зажег под ними свечи, которые выжгли воздух. Выращивание продолжалось три дня, и я получил культуру, состоящую из бурно разросшейся плесени, слизи и пены. Разделив составные этой культуры, я повторил процедуру и получил относительно чистый биологический материал. Теперь мне нужно найти здоровых женщин, чтобы испытать его на них».

— Это объясняет склянки в кладовой и овец в амбаре, но что все-таки задумал Кавана? — Слейд с отвращением покачал головой. — Я не дока в науках, но знаю: то, что он описал, не является общепринятой практикой.

Я едва слушала Слейда, потому что была потрясена, вспомнив тетрадь из уайтчепелского подвала.

— Он их нашел, — сказала я.

— Что?

— Здоровых женщин. — Я поведала Слейду о тетради, пересказала записи из нее и поделилась своими соображениями: — Кавана последовательно подцепил на уайтчепелских улицах Мэри Чэндлер, Кэтрин Медоуз и Джейн Андерсен, осмотрел их, чтобы убедиться, что они здоровы, а затем заразил своей «культурой». — Я представила себе, как он наносит плесень на интимные органы этих женщин, и желчь подступила у меня к горлу. — Через несколько недель он снова осмотрел их, убедился, что они заразились, и убил, чтобы провести вскрытие. — От ужаса мой голос звучал сдавленно. — Он даже сделал соответствующие рисунки.

Слейд неотрывно смотрел на меня.

— Так вы это нашли в уайтчепелском доме?

— Да, — подтвердила я. — Найал Кавана — уайтчепелский Потрошитель. Жертвы были объектами его экспериментов.

— Боже милостивый! — Слейд был потрясен правдой о Кавана, которую мне удалось разузнать. — Кавана не изобретает оружие, он выращивает возбудителей болезней, биологическую культуру, которую можно получить от больного человека, вырастить в лаборатории и распространить на других людей!

Слейд пролистал тетрадь; хмурясь, прочел неразборчивые и неопрятные записи.

— Наверное, он был пьян, когда писал это. Посмотрите: на бумаге остались винные пятна.

«Голландские ученые изучили образцы воды, почвы, овощей и тканей животных под микроскопом и обнаружили крошечные организмы, копошащиеся внутри. Я повторил их опыты и сам увидел эти микроорганизмы. — Он оставил в тетради их изображения, имевшие сферическую, яйцевидную или червеобразную форму. — Согласно моей теории, именно отдельные разновидности таких простейших организмов и являются возбудителями всех заразных заболеваний».

— Мой друг доктор Форбз упоминал о теории Кавана, — припомнила я. — Он сказал, что ее подвергли осмеянию и она явилась одной из причин его исключения из Королевского общества.

— Кавана это заслужил, — сказал Слейд. — Его теория противоречит веками накопленному научному опыту, мнению лучших в мире умов и просто здравому смыслу. Если Кавана в это верит, то он не только мошенник, но и просто сумасшедший!

— Сумасшедший или нет, но он очень опасен. Даже если он не способен действительно помочь России победить в войне против Англии, он — убийца. — Меня вдруг осенило: — А может, мы неправильно поняли смысл работы Кавана? Может, он и впрямь изобрел оружие?

— О чем это вы?

Пока я говорила, идея окончательно оформилась у меня в голове:

— Мы считали, что оружие — это какое-то устройство. Но что, если это совершенно новое средство истребления людей? — Слейд выглядел озадаченным, и я поспешно продолжила: — Не важно, что его теорию осмеяли. Найал Кавана доказал, что может выращивать биологическую культуру, способную возбуждать болезни, и с ее помощью заражать людей. Вероятно, он изобрел и средство, позволяющее делать это в крупных масштабах, то есть одновременно заражать многих людей.

— В ходе войны невозможно применять эти организмы выборочно, пострадают обе стороны. К тому же болезнь, которой он заразил тех женщин, не смертельна.

— Но есть ведь и другие болезни, — возразила я, не сомневаясь в собственной логике. — Разные лихорадки, холера, тиф, туберкулез — они унесли тысячи жизней. Что, если Кавана изобрел какой-то особый способ распылять биокультуры, порождающие такие болезни?

— Это абсурдно. Вы слишком долго имели дело с художественным вымыслом, сочиняя свои произведения, и в конце концов начали сами в него верить… — Слейд вдруг запнулся, видимо, что-то припомнив, и его осенило: — Вентиляторы. Велосипед, соединенный с кузнечными мехами. Вот для чего они — чтобы распространять болезни воздушным путем. Проклятие! Вы правы. — Его глаза наполнились ужасом. — Если Найалу Кавана удалось создать подобное средство массового уничтожения, он может вызвать эпидемию чумы!

Это было страшно даже себе представить.

— Что же нам делать? — воскликнула я.

— Нам ничего делать не надо. Вы отправитесь домой, а я… — Слейд неожиданно замолчал.

— Что?

Он приложил палец к губам. Теперь и я услышала звук шагов, приближавшихся к дому. Заскрипели ворота. Слейд погасил лампу. Мы подбежали к окну и увидели далеко внизу трех мужчин, направлявшихся ко входу.

— Кто это, черт возьми? — пробормотал Слейд.

Мужчины несли фонари, но их лиц мы не видели. Они поднялись по ступенькам и скрылись под крышей портика. Спустя мгновение раздался громкий стук в дверь.

— Кавана! — закричал один из мужчин. — Если вы здесь, открывайте!

— Это лорд Истбурн, — прошептала я. — Я узнаю его голос.

— Лорд Истбурн?! — На лице Слейда, освещенном луной, отразилось недоумение. — Что он здесь делает?

Настала пора поделиться со Слейдом последней информацией, добытой мною в Уайтчепеле. Я рассказала ему о письме, написанном рукой лорда Истбурна.

— Это он оснастил лабораторию для Кавана. Доктор Кавана работает на него.

— Боже, боже, да вы полны сюрпризов. — Слейд посмотрел на меня с изумлением.

— Но я по-прежнему не понимаю, почему, если Кавана работает на английское правительство, о нем и его изобретении ничего не известно лорду Пальмерстону?

— Лорд Истбурн чрезвычайно амбициозен, — сказал Слейд. — Вероятно, узнав об изобретении, он решил нанять Кавана в обход лорда Пальмерстона.

— Но почему?

Было слышно, как лорд Истбурн тихо переговаривается со своими людьми на крыльце.

— Быть может, он не знал, будет ли работать изобретение, хотел подождать, пока Кавана представит успешный результат и только потом рассказать обо всем лорду Пальмерстону и королеве. Это принесло бы ему невиданное продвижение в карьере. — Слейд с минуту подумал. — Вероятно, он даже планировал ускорить начало войны между Британией и Россией. Она дала бы ему шанс продемонстрировать оружие Кавана, а победа Британии сделала бы его героем.

— Теперь я понимаю, почему он оставил меня в Ньюгейтской тюрьме: не хотел, чтобы я кому-нибудь проговорилась насчет изобретения и чтобы стало известно, что Кавана ангажирован без официальной санкции.

— А я теперь понимаю, что сталось с письмом, которое я направил лорду Пальмерстону, — мрачно подхватил Слейд. — Лорд Истбурн наверняка перехватил его, прочел и оказался перед выбором: показать его Пальмерстону, предупредить того о происках Вильгельма Штайбера и встать на мою защиту — или сохранить свой секрет.

Снаружи лорд Истбурн снова крикнул:

— Кавана! — и замолотил по двери. Затем я услышала, как кто-то ковыряется в замке ключом и открывает дверь.

— Они входят! — прошептала я.

Послышались шаги в передней и голос лорда Истбурна:

— Обыщите дом.

Он и его люди начали подниматься по лестнице.

— Они не должны нас найти, — так же шепотом ответил мне Слейд.

Подтолкнув меня к кровати Кавана, он сделал знак залезть под нее и последовал за мной. Пока люди Истбурна расхаживали по дому, мы лежали там лицом вниз. Несмотря на страх, я остро ощущала близость Слейда — его дыхание, запах, тепло его тела — и почти непреодолимое желание коснуться его руки. Он лежал напряженный и неподвижный. Полоса света упала на пол комнаты, когда в нее вошел один из приспешников Истбурна. Мы со Слейдом затаили дыхание.

— Грязная свинья, — буркнул человек и вышел. Было слышно, что он поспешно сбежал по лестнице и крикнул: — Кавана там нет. Дом пуст.

Мы наконец сделали выдох.

— Ну, тогда продолжим, — отозвался лорд Истбурн откуда-то со стороны кухни.

Там слышались звук шагов и плеск жидкости, потом лорд Истбурн и его люди вышли из дома. Слейд вылез из-под кровати, я — за ним. Выглянув из окна, мы услышали треск ломающихся веток в кустах, росших вдоль дома, снова какой-то плеск и почувствовали едкий запах.

— Это керосин, — прошептала я.

Слейд тоже принюхивался, но повернувшись к двери.

— А я чувствую газ — видимо, они открыли газовые краны.

Мы посмотрели друг на друга, внезапно осознав, что это значит. Снаружи донесся хлопок, за ним — рев и треск. Оранжевое пламя осветило ночь. Слейд схватил меня за руку, и мы побежали к лестнице, но она была уже перекрыта огнем, который змеился по полу, как дракон, и бросался на стены, облитые керосином.

— Придется выбираться через окно, — крикнул Слейд.

— Зачем лорду Истбурну понадобилось сжигать дом? — успела спросить я, пока мы перебегали из комнаты в комнату. Пламя лизало окна, снаружи дом уже полыхал вовсю.

— Чтобы уничтожить доказательства работы Найала Кавана и все, что свидетельствует о его связи с ним, — ответил Слейд.

— Может, он знает, что Кавана убил тех женщин в Уайтчепеле? Если его связь с Кавана станет достоянием общественности, разразится грандиозный скандал!

— Это еще один вероятный мотив, — согласился Слейд, подталкивая меня по лестнице. — Лорд Истбурн также мог осознать, что оружие Кавана слишком опасно для использования, и не захотел, чтобы его имя хоть как-то было связано с ним.

— Если бы он знал, что ему удалось загнать в огненную ловушку двух свидетелей, он был бы в восторге.

— Вот чего вы добились, отказавшись уйти, когда это еще было возможно!

Дым наполнил весь дом; мы давились и кашляли. Добежав до чердака, Слейд распахнул окно, в него ворвался раскаленный дымный воздух, рев пламени стал громче. Слейд выбрался наружу и спрыгнул на крышу купола, находившуюся футах в десяти внизу.

— Прыгайте! — крикнул он, подняв руки.

Я беззвучно прочла короткую молитву и прыгнула. На миг, пока я летела в надувшемся, словно шар, платье, сердце мое подскочило к самому горлу. Потом руки Слейда крепко сомкнулись вокруг меня, и он поставил меня на крышу. Мы в смятении взглянули вниз. Земля виднелась не менее чем в тридцати футах под нами — и ни одного дерева достаточно близко, чтобы можно было слезть по нему. Вся долгая история этого дома сгорала в огне. Вдали послышался звон колоколов, призывающий пожарную команду, но она, разумеется, не могла прибыть достаточно быстро. Мы были обречены.

— Мисс Бронте! — позвал голос снизу.

Что-то в последнее время приходилось слышать этот голос куда чаще, чем хотелось бы. В изумлении я взглянула вниз:

— Мистер Хелд?

— Да, это я!

— Кто? — удивился Слейд.

— Оливер Хелд, — ответила я. — Мой знакомый.

Из окутанных дымом деревьев показался мистер Хелд.

— К вашим услугам, мисс Бронте. — Запрокинув голову, он тащил к дому лестницу, глядя на меня с обычной радушной улыбкой.

— Что он здесь делает?

— Должно быть, следовал за мной. Опять. — И снова я его не заметила, хотя он наверняка ехал за мной от самого Гаворта в Озерный край, потом в Лондон и Тонбридж, каким бы невероятным это ни казалось. А Слейд был слишком сосредоточен на другом, чтобы засечь мистера Хелда, прятавшегося где-то поблизости. Я рассмеялась: однажды мне пришлось дать мистеру Хелду пощечину за его нахальство, теперь я готова была расцеловать его за то же самое.

— Есть ли еще что-нибудь, что вы забыли мне рассказать? — съязвил Слейд.

Мистер Хелд пристроил лестницу к куполу. Слейд велел мне идти первой. Пока я спускалась, мистер Хелд держал лестницу. Ее основание находилось так близко к горящей стене, что мои юбки покрылись сажей. Но я благополучно приземлилась, как и Слейд через несколько секунд после меня.

— Благодарю вас, — сказала я мистеру Хелду.

— Ради моей любимой писательницы — все, что угодно, — ответил он с легким поклоном.

— Бежим! — крикнул Слейд и потащил нас от полыхающего дома.

Когда мы мчались по заросшей сорняками лужайке, газ в доме взорвался, и стены внутри обрушились с оглушительным грохотом, превосходившим самый сильный гром. Взрывной волной меня подкинуло в воздух и плашмя швырнуло на землю. Мы все трое оказались распростертыми на земле. Я взглянула через плечо. Дом являл собой сплошную массу огня, который ревел, выстреливая снопами искр и окрашивая ночное небо в оранжевый цвет. Черный дым клубился вокруг дымоходов, все еще торчавших из уже проваливавшейся крыши. Трещали оконные стекла, разбрызгивая осколки, сыпавшиеся на нас.

Слейд первым вскочил на ноги и стал подгонять нас:

— Давайте, давайте!

Мы устремились к границе участка. Падая, я сильно ушибла правое колено и теперь хромала, поддерживаемая с двух сторон Слейдом и мистером Хелдом. Между нами и стеной, окружавшей территорию работного дома, темнели деревья. Я услышала очередь более тихих хлопков и поначалу приняла их за взрывы, продолжающиеся внутри дома, но тут что-то воткнулось в землю прямо передо мной, взметнув фонтанчик грязи.

— Стреляют! — крикнул Слейд. — Прячьтесь!

— Кто стреляет? — задыхаясь, спросил мистер Хелд, пока мы мчались к деревьям. Он выглядел испуганным. Мне стало жаль его: ведь он всего лишь хотел быть поближе ко мне и не рассчитывал на такое ужасное приключение.

— Лорд Истбурн и его люди, — ответила я. — Должно быть, они задержались, чтобы убедиться, что дом сгорел дотла, увидели нас и решили, что нас нельзя оставлять в живых.

— Кто такой лорд Истбурн? — недоумевал мистер Хелд.

— Потом объясню.

Казалось, что до этих деревьев — не меньше мили. Я ковыляла быстро, как могла. Раздалось еще несколько выстрелов, взрыхливших землю вокруг нас. Теперь стреляли слева. Я повернула голову в том направлении, Слейд тоже.

— Это не лорд Истбурн, — сказал он.

К нам бежал человек с пистолетом в поднятой руке. Его белокурые волосы тускло светились в отблесках огня. Это был приспешник Вильгельма Штайбера, атлет. В тот миг, когда мы поравнялись с деревьями, он выстрелил снова. Слейд свалил меня с ног и прижал к земле. Пуля просвистела над нами. Еще один выстрел раздался справа. Мистер Хелд дернулся, обернулся и зашатался.

— Его убили! — закричала я.

— Прячьтесь за деревьями, быстро! — приказал Слейд и подхватил мистера Хелда, не дав ему упасть. — Давайте же!

Ползком пробираясь среди деревьев, я заметила мужчину возле амбара. Он стоял в темноте, поскольку амбар заслонял его от огня. Лунный свет серебрил рукоятку его пистолета и отражался в белесых глазах. Это был Вильгельм Штайбер.

Видение длилось всего лишь миг, но я точно знала, что и Штайбер заметил и узнал меня. Я нырнула в гущу деревьев, как кролик, спасающийся от ястреба. Слейд, волоча на себе мистера Хелда, — за мной. Остановились мы лишь возле стены. Слейд положил мистера Хелда на землю.

Я склонилась над ним и окликнула по имени:

— Оливер, куда вы ранены?

Он застонал. В пробивавшемся сквозь листву лунном свете я увидела, что его лицо мертвенно серо, глаза и рот широко открыты, словно он тщетно пытался заглотнуть воздух. Рубашка на его груди насквозь пропиталась кровью.

— Не двигайтесь, — поспешно сказала я. — Мы вам поможем.

Слейд разорвал рубашку мистера Хелда. Его грудь оказалась залита кровью, которая продолжала струиться из раны в ее правой части. При каждом вздохе раневое отверстие издавало чавкающий и булькающий звук.

— Пуля вошла в легкое, — сказал Слейд. — Мы ничего не можем сделать.

— Тогда надо отвезти его к врачу!

Дыхание мистера Хелда слабело. Я схватила его за руку. Он судорожно сжал мою ладонь и умоляюще посмотрел на меня. Его губы беззвучно произнесли мое имя. Затем дыхание замерло, рука безвольно обмякла, взгляд сделался пустым.

— Он мертв, — сказал Слейд.

— Нет! — закричала я. От горя мое чувство благодарности и вины перед мистером Хелдом усилилось многократно. Он спас мне жизнь, а я даже так и не подписала ему его любимую книгу.

В отдалении продолжал бушевать пожар, дом начал с грохотом рушиться. Сквозь деревья к нам приближались шаги. Слейд оторвал меня от мистера Хелда.

— Это Штайбер со своими людьми. Бежим!

Глава тридцать первая

В город мы добирались кружным путем. Было, наверное, около девяти часов, когда мы достигли главной улицы; никого поблизости видно не было. Дома стояли темными, хотя небо светилось оранжевым сиянием от горящего работного дома. Неподалеку от «Розы и короны» Слейд остановился:

— Здесь мы распрощаемся.

Меня охватила паника, такая же, как тогда, когда мы оказались в огне.

— И куда вы направляетесь?

— Обратно в лабораторию, — ответил Слейд, — чтобы найти Штайбера. Я нужен ему больше, чем вы. Выманю его и его людей из Тонбриджа и отдам в руки правосудия. Вам ничто не будет угрожать.

— А что должна делать я?

— Оставаться здесь, — сказал Слейд. — Я сам справлюсь со Штайбером и сниму подозрения с нас обоих. Вам незачем больше об этом беспокоиться.

Это было вполне в его духе: единолично брать на себя решение всех мировых проблем. За отвагу я его и любила. Но он поставил меня на какой-то недосягаемый пьедестал, потому что думал, будто я слишком хороша для него, и от этого я чувствовала себя очень неловко. Меня злило, что я буду сидеть сложа руки, пока он будет сражаться за меня, к тому же события прошлых лет показали, что вместе мы можем достичь большего, чем по отдельности.

Я искала предлог, чтобы задержать Слейда.

— У вас на рубашке кровь, вы ранены?

Слейд бросил взгляд на свое плечо:

— Это просто царапина.

Я обошла его вокруг, пристально осматривая, и воскликнула:

— Да у вас вся спина в крови!

Его рубашка и впрямь выглядела так, словно ее покрасили в алый цвет и порвали на лоскуты. Он обернулся, чтобы посмотреть.

— Должно быть, поранился осколками от взрыва и даже не заметил этого.

— Вам следует показаться врачу, — сказала я.

— Нет времени. Ничего со мной не случится.

— Позвольте мне, по крайней мере, осмотреть ваши раны.

— Не стоит. — По выражению его лица можно было догадаться, что ему претит сама мысль о том, что я увижу его раздетым, раненым, уязвимым и слабым.

— Но вы не можете ходить с кровоточащими ранами, — сказала я. — Они могут воспалиться. К тому же вы будете привлекать внимание.

С последним доводом не мог не согласиться даже он, поэтому позволил мне завести его в гостиницу. Я была рада, что зарегистрировалась под вымышленным именем как замужняя дама: теперь любой, видя нас, принял бы Слейда за моего мужа, и никто не заподозрил бы, на что в действительности способна знаменитая писательница, старая дева Каррер Белл. Мы со Слейдом незаметно проскользнули в мой номер с роскошной кроватью под балдахином. Неприличие ситуации смущало, ее интимный характер одновременно и волновал, и беспокоил меня. Но по-другому я поступить не могла: Слейд нуждался в помощи.

Пока он стягивал с себя рубашку, я отправилась искать управительницу, которая снабдила меня махровой мочалкой, бинтами и бутылочкой спирта. Я сказала ей, что мой муж попал в небольшую аварию, ранен и его рубашка безнадежно испорчена. Она выдала мне чистую рубашку, забытую кем-то из прежних постояльцев. Когда я вернулась, Слейд сидел на стуле, обнаженный по пояс. Несмотря на стыд, испытанный при виде его наготы, я не удержалась и вздрогнула: его спина представляла собой кровавое месиво с торчавшими из него осколками стекла. Пока я наливала в таз воду из кувшина, ни один из нас не проронил ни слова. Мы не смотрели друг на друга. Я осторожно вынула осколки из ран. К счастью, кое-какой медицинский опыт у меня сохранился с тех пор, как я ухаживала за своими сестрами и братом, а раны оказались неглубокими. Промывая их, я заставляла себя не обращать внимания ни на его эластичные сильные мускулы, ни на жар, исходивший от его тела, старалась не смотреть поверх плеча на его обнаженную грудь, но не могла избавиться от желания приласкать его, от разливавшегося по всему телу острого чувства. Промокая раны спиртовым тампоном, я тщилась представить себя медсестрой, а Слейда — своим пациентом.

Что мне позорно не удавалось.

— Ну вот, кровотечение прекратилось, — сказала я, накладывая повязку. — Скоро все заживет.

Он надел чистую рубашку. Выражение его лица оставалось холодным и тяжелым; он запечатал от меня свою душу. Мне хорошо было известно чувство, которое испытываешь в присутствии того, кто тебя отверг. Придется отпустить Слейда. Но внезапно эмоции захлестнули меня. Его признание, лорд Истбурн, пожар, Вильгельм Штайбер, смерть Оливера Хелда и то, как мы едва унесли ноги, да еще после убийства Катерины, моего ареста и испытания, через которое пришлось пройти в Бедламе, — все это оказалось слишком для меня. Я разрыдалась.

Слейд вел себя отстраненно, словно находился за миллион миль от меня.

— Вы почувствуете себя лучше, когда окажетесь дома, в кругу семьи, — сказал он.

— Моей семьи больше нет, — выдавила я между всхлипами. — Пока вы находились в России, Эмилия, Анна и Бренуэлл умерли от чахотки.

— Боже милостивый! — Слейд был потрясен и смущен. — Простите. Я не знал.

Он обнял меня, но я заплакала еще пуще: хотя Слейд пока был со мной, я чувствовала, что потеряла и его.

Поколебавшись, он произнес:

— Вижу, вы расстроены из-за Оливера Хелда. Он был вашим близким другом?

Я догадалась, что хочет знать Слейд: были ли у нас с мистером Оливером Хелдом романтические отношения. Мне было интересно, ревнует ли он меня, но даже если так, какое это имело значение? У меня было достаточно других доказательств его любви, а я его отвергла. На миг я даже испытала мимолетное искушение сказать, что любила мистера Хелда, чтобы отомстить Слейду за его выходку с Катериной, но это было бы проявлением неуважения к покойному и неправдой, а я не имела склонности к подобным лукавым играм, поэтому ответила:

— Нет. Он просто был поклонником моего романа. Мы встречались всего несколько раз. — Я сбивчиво рассказала, как мистер Хелд ходил за мной по пятам. — Но он был хорошим человеком, а я вела себя по отношению к нему злобно. Как бы мне хотелось исправить это, но увы… Он спас мне жизнь и умер из-за меня.

Я рыдала, зарывшись лицом в грудь Слейда, а он стоял, напрягшись, будто я была осиротевшей незнакомкой, искавшей у него утешения. Моя взаимная любовь к нему была столь же безнадежна, сколь безнадежной бывает любовь безответная. Но порой тело не приемлет того, что понимает разум. Я невольно подняла лицо, наши глаза встретились. Из моих текли слезы, в его застыла тревога. Я чувствовала, что он хочет отстраниться от меня, но не может. Меня охватила эйфория, какую испытывает человек, переживший катастрофу, и с ней пришла инстинктивная жажда наслаждаться жизнью. Я знала, что Слейд чувствует то же самое. Его тело расслабилось, он склонил голову и впился губами в мои губы с силой, не уступавшей силе пожара в работном доме. Он целовал меня с жаждой и страстью, равными моим собственным.

Я всегда презирала романы, в которых героиня видит звезды или слышит музыку, когда целуется с героем, но теперь поняла, насколько правдиво это клише. Я не видела звезд и не слышала музыки, но под моими закрытыми веками полыхали молнии, и обоих нас сотрясало, словно громом. Желание одержало верх над моими скромностью и понятием о приличиях, я пила Слейда, как женщина, умирающая от жажды, пьет долгожданную воду, и ощущала привкус крови, дыма и огня. Тело мое таяло в его объятиях. Отвердевшая сердцевина его чресел властно прижалась ко мне, и я поняла: если бывшие любовники вновь обретают любовь, они не могут начинать с самого начала — с невинных поцелуев в щеку. Они вмиг погружаются в самую глубину отношений, когда-то существовавших между ними. Мне хотелось большего, нежели то, что случилось между нами три года назад в лесу, в Шотландии. Прочь стыд и мысли о грехе — я хотела полного и безоговорочного слияния, какого никогда еще не испытывала, но о каком всегда мечтала.

Мы начали медленно двигаться к кровати, но вдруг Слейд отпрянул от меня. Тяжело дыша, с лицом, искаженным желанием и ужасом, он сказал:

— Я не должен был этого делать. — То ли он не сознавал, что я сама спровоцировала его на поцелуй, то ли решил взять всю вину на себя. — Простите.

Я ужаснулась собственному опрометчивому поведению и мысли о том, какие последствия оно могло иметь, будь Слейд более слабым и менее благородным человеком. Пока он шел к двери, я стояла, мучительно страдая от безнадежной страсти.

— Прошу вас, не покидайте меня! — крикнула я.

— Мне пришлось бы уйти, даже если бы мы… — Слейд тряхнул головой. — Мне нужно разобраться со Штайбером, а потом — с Кавана. А когда я покончу с ними, настанет черед лорда Истбурна.

— Вы не уйдете без меня, — я подбежала к двери и загородила ее спиной.

Рассерженный от неудовлетворенного желания, Слейд нетерпеливо сказал:

— Мы же договорились, что осмотр работного дома будет последним действием, в котором вы участвуете.

— Это было тогда. Теперь все изменилось. — Я старалась забыть о том, как на меня нахлынуло желание, успокоиться и рассуждать здраво. — Я тоже хочу отомстить Штайберу. Он не только пытал меня в Бедламе, он убил моего самого преданного поклонника, человека, спасшего мне жизнь. Я в моральном долгу перед мистером Хелдом. Кроме того, у меня свои счеты с лордом Истбурном, и я должна заставить обоих негодяев заплатить за все.

— И как, господи прости, вы намерены это сделать? — взмолился Слейд, заслоняясь от меня раздражением и гневом.

— Что-нибудь придумаю. А как вы собираетесь найти Найала Кавана?

— Что-нибудь придумаю.

— Я могу сберечь вам время и силы.

Слейд подозрительно прищурился.

— О чем вы говорите?

— Когда мистер Хелд появился, чтобы спасти нас, вы спросили, есть ли еще что-нибудь, что я должна вам рассказать. Тогда у меня не было возможности ответить.

— И что же это?

— Я знаю, куда мог отправиться Найал Кавана, — сказала я.

— Куда? — требовательно спросил Слейд.

Я сложила руки на груди.

— Не скажу, если вы не пообещаете взять меня с собой.

Слейд застонал:

— Опять шантаж! Почему, скажите на милость, меня это уже не удивляет? Ладно, говорите, куда, по вашему мнению, отправился Кавана. Я только схожу к себе за вещами — и встретимся на вокзале через час.

Я представила себе, как приезжаю на вокзал и обнаруживаю, что он давным-давно уехал.

— Нет. Я не скажу вам, куда мы направляемся, до тех пор, пока мы не будем в пути.

Выражение лица Слейда сделалось зловещим, но он понимал, что я не отступлю.

— Прекрасно. Но это будет наша последняя совместная вылазка. И еще… — Он запнулся в поисках подходящих слов, потом закончил: — Насчет того, что здесь случилось. Обещаю, что это больше никогда не повторится.

* * *

Я почти ждала, что Слейд не появится на вокзале, но он уже ждал меня с чемоданом в руке.

— А теперь рассказывайте, куда мы едем, — потребовал он, когда мы подошли к кассе.

— Два билета до Лондона, — сказала я кассиру.

— Зачем? — удивился Слейд. — Разве мы не обшарили город вдоль и поперек и не знаем наверняка, что Кавана там нет?

— Лондон — лишь первая наша остановка.

— Могу ли я поинтересоваться, какой будет конечная?

Если это стало бы ему известно, он мог сбежать от меня по дороге.

— Поинтересоваться можете, но скажу я вам лишь то, что готовиться надо к долгому путешествию.

Слейд продемонстрировал свои дедуктивные способности:

— Мы едем в Ирландию, не так ли? Чтобы охотиться на Кавана на его территории?

Это мне пришлось в конце концов признать.

— Но нельзя же рассчитывать, что мы наткнемся на него, просто слоняясь по Ирландии, — сказал Слейд. — Полагаю, у вас есть соображения относительно того, где именно искать?

— Есть.

Прибыв в Лондон, мы пересели на поезд, шедший в северном направлении, и ехали на нем всю ночь. Перевал через горный хребет Сноудонии[9] я проспала и проснулась, лишь когда поезд с грохотом переезжал через залив Менай по мосту Британия.[10] Восход солнца превратил поверхность воды в рябь расплавленного золота. Вскоре мы были уже на Англси — большом острове у побережья Уэльса. Мы плавно скользили мимо зеленеющих кукурузных полей к Хилхеду, порту, откуда отправлялись паромы через Ирландское море. Сойдя с поезда и позавтракав в вокзальном буфете, мы направились к причалу, где пароходы брали на борт пассажиров. На протяжении всего путешествия мы почти не разговаривали друг с другом, молчали мы и теперь. Ни мне, ни Слейду не хотелось пока возвращаться к неприятным темам, к которым в конце концов все же предстояло вернуться. Мы купили билеты на пароход до Дублина. Я расплатилась за них из фонда, субсидированного лордом Пальмерстоном; у Слейда не осталось почти ничего из тех денег, которые он припрятал где-то в Англии, прежде чем отправиться в Россию, и забрал по возвращении.

Во время нашего плавания разыгрался шторм, и вместо положенных четырех часов оно продлилось восемь. Будучи предрасположена к морской болезни, я не решалась спуститься в помещение под палубой, где качка чувствовалась сильнее всего и где было полно страдавших от нее пассажиров. Сдерживать тошноту я могла, лишь сидя с закрытыми глазами в шезлонге на палубе, невзирая на дождь. На мое счастье при подходе корабля к суше море успокоилось. Почувствовав себя лучше, я стояла у палубных перил, глядя на приближавшиеся зеленые холмы Ирландии, окутанные туманом.

Это было место, где сходились два разных мира. Один — земля мифов и фантазий, воздушных призраков, играющих на скрипках, арфах и свирелях; гномов, подмененных эльфами детей и магических заклинаний; кельтских воинов, бродячих бардов и крепкого виски. Другой — родина моих предков. Мой отец, один из десяти детей в семье, вырос на скромной ферме в графстве Даун. Его братья так там и остались, а папа уехал из Ирландии в 1802 году в Кембридж, в Сент-Джонз колледж, учиться. Уже будучи посвященным в духовный сан, он предпринял поездку в Ирландию, чтобы встретиться с родными, и больше никогда туда не ездил.

Я же вообще не бывала в Ирландии и считала себя до мозга костей англичанкой. Но когда корабль причалил в Кингстоне, невольно почувствовала родство с этой землей, хотя на первый взгляд она показалась, мягко выражаясь, непривлекательной. День был серым, пирсы заброшенными, увеселительный парк уныло скучал в грязно-серой пелене дождя. Единственными ирландцами, которых я увидела, были докеры, разгружавшие суда. Но когда они перекрикивались, в модуляциях их голосов я улавливала знакомые папины интонации — папа так никогда полностью и не избавился от ирландского акцента. На станции, куда мы наконец добрались, я попросила в кассе два билета до Дублина, и Слейд с удивлением посмотрел на меня:

— Не верю своим ушам: у вас прорезался ирландский акцент. — Его собственное произношение было безупречным; полиглот и мастер перевоплощений, он казался сейчас стопроцентным ирландцем.

— В детстве я разговаривала с ирландским акцентом: у папы переняла, — припомнила я. — Наверное, сейчас он вернулся.

Пять миль пути на север, до Дублина, мы ехали в дилижансе мимо затянутых сеткой дождя пригородных доходных домов, и я размышляла о том, что существует еще и третья Ирландия — мир, сотворенный англичанами. В 1541 году Генрих Восьмой провозгласил себя королем Ирландии и отнял земли у ирландских феодалов. Елизавета Первая и Иаков Первый завершили завоевание. Протестанты-англичане колонизовали Ирландию и составили ее новый правящий класс. В 1641 году ирландские католики восстали, и католическое мелкопоместное дворянство ненадолго вернуло себе контроль над страной, пока Оливер Кромвель снова не завоевал Ирландию в 1653 году. Последовал самый кровавый период ирландской истории. Треть ирландцев-католиков была истреблена. Большая часть их земель перешла к британским колонистам. Согласно законам против папистов и нонконформистов, католикам было запрещено служить в государственных учреждениях и приобретать определенные профессии, они были лишены права собственности и права голоса, а также была ограничена деятельность католической церкви.

Французская революция снова воспламенила бунтарский дух в Ирландии. В 1791 году «Союз объединенных ирландцев» восстал против английского господства. На стороне бунтарей сражался брат тогдашнего папы римского. Но восстание было подавлено ценой кровавой резни, которая унесла жизни многих его участников, а также мирных жителей; уцелевших подвергли пыткам и казнили — через сожжение на костре или повешение. В результате ирландского восстания 1798 года погибло около пятидесяти тысяч человек. Его результатом стал принятый в 1801 году «Акт об унии», упразднивший ирландский парламент и сделавший Ирландию частью Соединенного королевства. В июле 1848 года — года, когда революция пронеслась по всей Европе, — организация националистов под названием «Молодая Ирландия» сделала попытку поднять восстание в Типперэри, но оно без труда было подавлено силами полиции. Англия по-прежнему твердо держала Ирландию под своим каблуком.

Я — непоколебимая патриотка Англии, но, наполовину происходя из дождливой туманной страны, которую видела сейчас из окна, не могла не сочувствовать побежденной стороне, Ирландии. Здесь, на ирландской земле, во мне боролись две крови.

На станции в Дублине я сказала:

— Сегодня уже поздно ехать в родовое поместье Найала Кавана. Нужно найти ночлег.

— У меня здесь есть друзья, — сказал Слейд. Он имел друзей во всех уголках мира, это были люди, с которыми он знакомился, колеся по свету в силу своей шпионской службы. — Они выделят мне постель. А для вас у меня есть идеальное место.

Хотя мне не хотелось разлучаться с ним, я не возразила, полагая, что теперь, когда мы заехали так далеко, он меня не бросит. К тому же я не сомневалась, что Вильгельм Штайбер уже выследил, куда мы направились. Более того, ночевать в одном месте было для нас более опасно, чем провести ночь врозь.

Слейд нанял кэб, и мы поехали через старый город. Вечерний воздух был наполнен торфяным дымом, который окутывал серые каменные дома и поднимался до самых соборных шпилей. Запустение, тишина и безысходность — таково было мое первое впечатление о Дублине. Вдоль главных артерий города, в общественных местах и элегантных особняках на фешенебельных площадях горели газовые фонари, но чуть подальше в глубину царила кромешная тьма. Когда я поделилась своим наблюдением со Слейдом, он сказал:

— Это последствие голода.

Великий Голод начался в 1845 году, когда погибли все картофельные посадки в Ирландии. Болезнь, сводившая на нет урожай картофеля в течение нескольких лет подряд, превращала сотни акров картофельных полей в гниющее черное месиво. Между тем именно картофель был основной пищевой культурой Ирландии, поэтому страдало население всей страны. В прессе я ничего об этом не читала, но из писем своих ирландских корреспондентов-священников папа по крупицам собрал ужасающую картину: ослабев от голода, люди ползали вдоль обочин, моля подать им хоть какой-нибудь еды, их губы были зелеными от травы, которую они ели. Тут же, в придорожных канавах, несчастные умирали. Матери поедали плоть своих мертвых детей. Города наполнились ходячими скелетами. По всей стране поднялся гневный протест, потому что зерно и живой скот в огромных количествах кораблями вывозили из страны к выгоде ирландских землевладельцев и английских потребителей, в то время как население самой Ирландии вымирало от голода, а английское правительство не оказывало ему необходимой помощи. Теперь, шесть лет спустя, мор, напавший на картошку, прошел, и она снова стала давать хорошие урожаи, но для миллионов людей, умерших от голода и болезней, было слишком поздно. Еще миллион ирландцев эмигрировали, оставив полупустыми города и деревни. В тени деревьев вповалку лежали темные фигуры — это были бездомные, вынужденные спать на улицах. Нищие в лохмотьях облепляли наш кэб при каждой остановке. Я услышала звон стекла и увидела, как трое мужчин ворвались в магазин через разбитую витрину. Раздались пронзительные свистки, и полицейские ринулись к магазину, чтобы предотвратить мародерство.

Мы остановились у небольшого дома с белеными стенами. Посреди маленького мощенного булыжником дворика стояла статуя Непорочной Девы Марии. Слейд помог мне выйти, взял мой дорожный саквояж, велел извозчику подождать, подвел меня к двери и постучал. Шторка на дверном окошке сдвинулась в сторону, открыв железную решетку, за которой показалось лицо старой женщины, обрамленное накрахмаленным белым апостольником.

— Добрый вечер, мать Агнесса, — сказал Слейд, с поклоном улыбаясь.

— О, да это Джон Слейд, не сойти мне с этого места! — Ее суровое лицо озарилось радостным удивлением. — Что привело вас сюда, скажите ради бога?

— Я привел вам гостью. — Слейд представил меня. — Не приютите ли вы ее на одну ночь?

— С удовольствием. — Монахиня открыла дверь, улыбнулась мне и кивком пригласила внутрь.

Значит, Слейд пристроил меня в католический монастырь!

— Я заеду за вами утром, — сказал он.

Глава тридцать вторая

Мать Агнесса поместила меня в свободную келью, где над узкой железной кроватью висело распятие. У меня было такое ощущение, будто я ступила на запретную территорию. Тем не менее спала я хорошо и утром позавтракала с монахинями. Они были добры и не задавали никаких вопросов. Хлеб из пресного теста, кровяная колбаса и крепкий кофе восстановили мои силы. Когда Слейд заехал за мной, я чувствовала себя достаточно окрепшей, чтобы встретить новый день.

— Доброе утро, мисс Бронте. — Он был гладко выбрит, и цвет лица у него стал здоровей. — Вы готовы сообщить мне, куда мы направляемся?

Он не сказал мне, где провел ночь, и я не спрашивала.

— В Клер-хаус, что в графстве Уиклоу. Поместье принадлежит сэру Уильяму Кавана, отцу Найала, главе фамильного предприятия по производству виски.

— А! Будем надеяться, что наш парень осел именно там.

Мы наняли очередной кэб, и, когда он вез нас из города, Слейд, откашлявшись, сказал:

— Есть вопрос, который мы должны обсудить.

От тревожного предчувствия я вцепилась руками в колени.

— Полагаю, что так.

— Мы не можем вот так просто разъезжать повсюду вдвоем.

От смущения у меня зарделись щеки. Я понимала, сколь неприлично одинокой женщине путешествовать с одиноким мужчиной, никакими официальными узами с ней не связанным. То, что мне и прежде доводилось таким образом путешествовать со Слейдом, не оправдывало моего поведения. Тогда он представлялся моим кузеном. И тогда он был уверен, что ничего предосудительного не случится, но теперь ситуация опасно изменилась. Более того, теперь я была обязана защищать репутацию не только Шарлотты Бронте, но и Каррер Белл.

Тем не менее я ответила:

— Я не могу позволить себе думать сейчас о том, что скажут люди. Чтобы спасти Британию от Найала Кавана, Вильгельма Штайбера и России, я должна рискнуть своей репутацией.

Хотя и кивнул в знак согласия, Слейд нахмурился:

— Кто-то рано или поздно поинтересуется, какие отношения нас связывают. Например, семья Кавана. Как мы будем представляться?

Это был хороший вопрос. Я знала лишь один ответ на него:

— Мы должны говорить, что я — ваша жена.

— Моя жена. — Голос Слейда прозвучал сурово и укоризненно. Я догадывалась, что он думает: если бы обстоятельства сложились по-иному, я бы теперь действительно была его женой. Это же соображение печалило и меня. Ему не нравилась идея притворяться, поскольку это было бы насмешкой над нашим прошлым. Мне она тоже не нравилась. — Что ж, видно, другого выхода нет.

Я достала из кармана свое дешевое обручальное кольцо из фальшивого золота, купленное в Лондоне, и надела на безымянный палец.

— Вот. Это придаст достоверности нашей лжи.

Мы оба взглянули на кольцо у меня на руке и, отвернувшись друг от друга, принялись молча смотреть каждый в свое окно на проплывающий мимо Дублин. Город кишел экипажами и омнибусами. Я изучала людей на улицах. Богатые и бедные, много рыжих и веснушчатых; встречались и белокурые, скандинавского типа, и темноволосые с бледной кожей и светлыми глазами. Кто-то болтал и смеялся, направляясь по своим делам; кто-то на ходу уныло размышлял о чем-то. И тем не менее всех, казалось, объединяла способность стойко переживать несчастья и страдания.

По загородному шоссе мы направились на юг, к графству Уиклоу. Воздух был свежим, мягким, весенним, небо — ярко-синим, покрытым белыми перистыми облаками, проплывавшими над пейзажем, расцвеченным всеми оттенками зеленого — изумрудным, нефритовым, болотно-мшистым, желтоватым и голубоватым. Поля, разделенные стенами, живыми изгородями и лесными полосами, изобиловали древними каменными башнями и колоннами. Повсюду паслись овцы и коровы. На подоконниках крытых соломой домов стояли цветы в горшках. Мимо проезжали запряженные маленькими лошадками с косматыми гривами телеги, которыми правили фермеры в длиннополых сюртуках и высоких шапках, курившие трубки. Вдали, в небесной лазури, растворялись горы Уиклоу. Но даже красота природы была обезображена Великим Голодом. Деревни стояли в развалинах, покинутые крестьянами, бежавшими из Ирландии в поисках работы и пропитания. Многие поля стали бесплодными, покрывшись камнями; вокруг церквей выросли обширные кладбища. Мы обгоняли фургоны, перегруженные мрачными, бедно одетыми людьми — это целые семьи направлялись к побережью, чтобы сесть на корабли, уносившие их в Новый Свет. Мне было бесконечно жалко этих людей, вынужденных покидать свои дома, и жгучий гнев по отношению к тем, кто не только не помог им, но еще и усугубил их бедствие, поднимался во мне.

Первый же взгляд на Клер-хаус вызвал во мне предубеждение против семейства Кавана.

Усадьба была окружена необозримым парком с лужайками и лесистыми участками, садами и террасами. Мы въезжали в нее по ровной аллее, обрамленной березами и ведущей к огромному классическому зданию восемнадцатого века, построенному из серебристо-серого гранита. За сотнями его окон, без сомнения, трудилась целая армия слуг.

— Возмутительно! Чтобы одна семья жила в такой роскоши посреди такой нищеты! — воскликнула я. — Неужели у этих Кавана нет чувства стыда?

— Вероятно, нет, — ответил Слейд. — Но постарайтесь не показать им, что вы о них думаете. Нам необходимо их сотрудничество.

Мы спустились из экипажа на дорожку, окружавшую фонтан, который располагался у подножия широкой лестницы, охранявшейся двумя львами, державшими щиты с родовым гербом. Лестница вела к парадной двери, которая как раз в тот момент открылась, и из нее вышли трое мужчин. Тот, что стоял посередине, седовласый, величественный, был одет во все черное. На его сопровождающих были деревенские твидовые костюмы, и оба держали в руках ружья. Главный надменно взглянул на нас сверху и произнес:

— Доброе утро. Чем могу служить?

Я решила, что он — дворецкий, а его спутники — егеря, охраняющие усадьбу от мародеров, которые расплодились повсюду из-за голода. Слейд представился:

— Я — уполномоченный лондонской столичной полиции. — Он предъявил жетон, удостоверявший его статус. — Мы с женой приехали поговорить с сэром Уильямом Кавана.

Дворецкий внимательно разглядывал Слейда; я видела, как недоверие побеждает в нем страх разгневать представителя английских властей:

— Боюсь, сэр Уильям занят.

— Скажите ему, что это касается его сына Найала, — попросил Слейд.

— А! Одну минуту. — Дворецкий зашел в дом, а егеря остались держать нас под наблюдением. Вскоре дворецкий вернулся.

— Сэр Уильям в бальном зале. Следуйте за мной, пожалуйста.

Хозяин поместья развлекается, в то время как простые люди страдают! Вслед за дворецким мы вошли в необъятное помещение, высокий белый потолок которого был украшен лепными розетками и бордюрами цвета слоновой кости; зеркала в золоченых рамах отражали гигантские хрустальные канделябры. Французские окна-двери вели на террасу, далее к фонтану, в котором резвились каменные дельфины, и еще дальше — на лужайку, сбегавшую по склону холма к саду. Однако во всем остальном бальный зал имел отнюдь не тот вид, какой я ожидала.

На выставленных рядами походных кроватях лежали бледные, изможденные, обессилевшие люди. За ними ухаживал врач. Три женщины в белых фартуках раскладывали еду. Две более молодые везли вдоль кроватей тележки с супницами и, наливая суп в миски, раздавали больным. Пожилая женщина, маленькая и хрупкая, с выбивавшимися из-под капора темными волосами, тронутыми сединой, сидела у постели ребенка и кормила его с ложки. Мужчина выгружал из тележки стопки чистого постельного белья. Увидев нас со Слейдом, он прекратил работу и приблизился.

— Простите, что принимаю вас не по форме, комиссар. — Он протянул Слейду руку. — Уильям Кавана, к вашим услугам.

Ему было за шестьдесят, широк в плечах, крепкие кривоватые ноги и седеющие непокорные рыжие волосы. Его добродушное лицо было раскрасневшимся и покрытым испариной от физической работы. В рубашке с закатанными рукавами, он мало соответствовал элегантному виду своего поместья, однако явно обладал уверенностью, основанной на богатстве и статусе. Указав на пожилую женщину, он сказал:

— Это моя жена Кэтлин.

Та подошла, стала рядом и вежливо-робко поклонилась. Густые черные ресницы обрамляли ее бездонные ясные синие глаза. Должно быть, в молодости она была красавицей и даже теперь оставалась очаровательной.

— С тех пор как начался голод, в графстве свирепствуют чахотка, холера и тиф, — сказал сэр Уильям. — Вот мы и устроили здесь госпиталь.

— Я вижу, — сказал Слейд. По тону его голоса я поняла, что и он изменил свое предвзятое мнение о чете Кавана.

Сэр Уильям заметил наше смущение и улыбнулся:

— Жизнь была милостива к нам. Помочь другим, менее удачливым людям — самое малое, что мы можем сделать. Но вы приехали поговорить о Найале. Что он натворил на этот раз?

По тому, как он это сказал, легко было догадаться, что дурные вести о сыне для него давно не в новинку. О том же свидетельствовала тревога, отразившаяся на челе леди Кэтлин глубокими морщинами.

— Он здесь? — спросил Слейд.

— Нет, — ответил сэр Уильям.

Я не заметила в его ответе ни колебаний, ни фальши.

— Когда вы видели его в последний раз? — спросил Слейд.

— Три-четыре года тому назад, — сказал сэр Уильям. — Он — черная овца в нашем стаде.

Леди Кэтлин издала тихий вздох и, когда я взглянула на нее, отвела глаза.

— Что он сделал? — повторил сэр Уильям. — Должно быть, что-то серьезное, раз вы приехали сюда из самого Лондона.

Слейд окинул взглядом больных на койках; те, кто не находился в забытьи, внимательно прислушивались.

— Лучше обсудить это в каком-нибудь другом месте, — предложил он.

Кровь есть кровь: хоть сэр Уильям явно отдавал себе полный отчет в дурных наклонностях сына, было ясно, что он видел в Слейде угрозу для своей семьи. Тем не менее сказал:

— Хорошо, — и направился к французскому окну, кивком пригласив Слейда идти за ним. Я тоже направилась следом. Леди Кэтлин двинулась за нами, но сэр Уильям остановил ее: — Оставайся здесь, я сам с этим разберусь.

Снаружи, на террасе, сэр Уильям жестом предложил нам сесть на кованые железные стулья, стоявшие вокруг стола под зонтом, но сам остался стоять и недружелюбным взглядом велел Слейду приступать к делу.

Слейд начал мягко, и я вспомнила, что, прежде чем стать шпионом, он был посвящен в сан, так что его учили сообщать неприятные новости, однако никакие ухищрения не могли уменьшить ужаса того, что он имел сообщить: Найал Кавана сформулировал теорию о том, что возбудителями болезней являются микроорганизмы, и испытал ее на уличных женщинах, которых потом убил и анатомировал; лорд Истбурн нанял его, чтобы создать оружие, основанное на этой теории; работа привлекла внимание Вильгельма Штайбера, главного шпиона русского царя. Когда Слейд сообщил, что Найал скрылся, а Штайбер охотится за ним, сэр Уильям решительно тряхнул головой.

— Я больше не желаю этого слушать! — Кровь отхлынула от его лица. — По правде сказать, Найал всегда доставлял массу неприятностей, но он не такой монстр, каким вы пытаетесь его представить!

Я услышала сдавленный вскрик, который исходил от леди Кэтлин. Наполовину скрытая кустом в кадке, она прикрывала рот ладонью, потрясенная подслушанным.

— Будьте вы прокляты за то, что явились сюда рассказывать чудовищную ложь о моем сыне в присутствии его матери! — вспылил сэр Кавана, обращаясь к Слейду.

Леди Кэтлин, ничего не видя перед собой, заковыляла по ступенькам вниз, на лужайку. Я последовала за ней. Лужайка была давно не стрижена и заросла сорняками — вероятно, слуги тоже бежали от голода. Розарий, куда поспешно направилась леди Кэтлин, оказался таким же неухоженным: кусты разрослись, среди новых бутонов висели, поникнув головками, отцветшие розы, которые испускали погребальный запах. Леди Кэтлин бесцельно брела, заламывая руки. Мне было жаль ее, но я не могла упустить шанс продолжить наше расследование.

— Простите, бога ради, — сказала я, покраснев оттого, что собиралась воспользоваться ее положением. — Лучше бы вам было этого не слышать.

— Не беспокойтесь. — Голос леди Кэтлин звучал на удивление спокойно, по-ирландски напевно. — Я с ужасом ждала, что этот день когда-нибудь наступит. И вот он наступил. В этом есть даже какое-то облегчение.

— Вы знали, чем занимается Найал?

— Я не знала подробностей и не знала, насколько это ужасно, но Найал — мой сын. — Леди Кэтлин остановилась и повернулась ко мне. — У вас есть дети, миссис Слейд?

Впервые меня назвали моим фальшивым именем. Смущенная, я ответила:

— Нет.

— Вероятно, когда-нибудь будут, — по-доброму сказала леди Кэтлин. — Тогда вы поймете. Я выносила Найала в своем чреве, дала ему жизнь, я знаю его лучше, чем кто бы то ни было. И я знала, знала с самого начала, что он… другой.

Я с трудом удерживалась, чтобы не спросить, где может быть Найал сейчас. Вместо этого спросила:

— В каком смысле — другой?

— У меня пятеро детей. Никто из остальных четырех не проявлял такого любопытства к мироустройству, как Найал. Едва научившись ходить, он забредал в поля, рыл ямки, чтобы увидеть, что там, под землей, выдергивал растения с корнями, чтобы рассмотреть их. Однажды распотрошил все бутоны в этом розарии, чтобы узнать, как выглядит цветок до того, как он распустится. Он лазал на деревья, доставал птенцов из гнезд, мял и ощупывал их, пока они не умирали. — При воспоминании о бессердечном равнодушии сына к красоте и самой жизни ее лицо омрачилось. — Когда ему исполнилось семь лет, он убил беременную кошку и разрезал ей живот, чтобы посмотреть, что у нее внутри!

Я ощущала такой же ужас, какой звучал в ее голосе, и начинала понимать, как бездушное любопытство довело Найала Кавана до тех чудовищных поступков, которые он совершал теперь.

— Так же пренебрежительно он относился и к людям, — продолжала леди Кэтлин. — Он утопил маленькую дочку пастуха, потому что хотел узнать, как долго она сможет оставаться под водой. — Леди Кэтлин замотала головой, не в силах и теперь постичь, как ее дитя могло вести себя столь жестоко. — Он не давал ей высунуться из воды, пока она не перестала шевелиться.

Любопытство должно лежать в основе характера ученого, но Найал Кавана был наделен им явно в переизбытке при полном отсутствии совести и сострадания.

— Сэр Уильям сказал родителям девочки, что это был несчастный случай, дал им денег, поговорил с властями, и те простили Найала, поскольку он был совсем еще ребенком.

Значит, сэр Уильям воспользовался своим богатством и влиянием, чтобы защитить убийцу.

— И что же, Найала никогда не наказывали? — спросила я. — Его никогда не учили тому, что нельзя причинять зло людям?

— Разумеется, учили. — Мое предположение, будто виной всему стали недостатки в воспитании Найала, рассердили леди Кэтлин, ее голос зазвучал резче. — Я говорила с ним бесконечно. Но, судя по всему, он никогда не мог понять, что делает нечто дурное. Я запирала его в комнате, оставляла без ужина, прятала все игрушки, отшлепывала его. Но его это только злило, потому что он считал, что это я не понимаю его. Он приходил в страшное возбуждение, когда открывал нечто новое, — озадаченно сказала она. — И думал, что его должны за это хвалить.

Интересно, считал ли он себя впоследствии заслуживающим похвалы за то, что украл работу своего учителя, что соблазнял жен своих коллег, щеголял своими спорными взглядами, и оскорбляло ли его то, что за все это его критиковали и устраивали ему обструкцию?

— Так же вел он себя и в школе, — продолжала леди Кэтлин. — Вместо того чтобы выполнять домашние задания, читал книги и писал доклады на темы, которые выбирал сам. А когда его наказывали, впадал в ярость. Его выгнали из нескольких школ за то, что он с кулаками набрасывался на учителей. Мы вынуждены были забрать его домой и нанять гувернера. Но Найал повадился ходить в деревню, где пил и устраивал дебоши. Несколько девушек забеременели от него.

— Сэр Уильям все это знал?

— Я пыталась внедрить это в его сознание, — ответила леди Кэтлин. — Но он не хотел это слышать.

До меня доносился голос Слейда, тихо рассказывавшего сэру Уильяму об уликах против Найала. Сэр Уильям отвечал громко и сердито:

— Записи в тетрадях. Научные атрибуты. Все это не доказывает, что мой сын — убийца. Вы все извращаете, чтобы сделать из него преступника!

Нежные черты лица леди Кэтлин свело судорогой боли.

— Он никогда не хотел верить, что с Найалом что-то не так.

— Значит, он ничего не предпринимал?

— Ничего. Пока Найалу не исполнилось шестнадцать. Тогда в Дублине вспыхнул мятеж: студенты-католики восстали против английского владычества. Найал присоединился к ним, хотя не был католиком.

— Вы не католики? — Меня это удивило, я считала, что все Кавана католики, как большинство ирландцев.

— Нет. Мы протестанты.

Теперь я вспомнила, что среди ирландского дворянства многие действительно приняли протестантство.

— Но, насколько я понимаю, в Англии Найал был пламенным католиком. Он агитировал за права католиков и даже присоединился к местному отделению «Молодой Ирландии» во время революции 1848 года.

— Да, он принял католицизм, — сказала леди Кэтлин. — Отец был в ярости.

Вероятно, он сделал это именно для того, чтобы разозлить отца. Возможно, у него была врожденная потребность противостоять любой власти; а может, таким образом он реализовал свое извращенное стремление к наказанию, которое всегда так гневило его. Позиционируя себя ирландским католиком в Англии, он, безусловно, навлекал на себя осуждение.

— И что случилось с ним во время того восстания?

— Он заколол констебля, — ответила леди Кэтлин. — Полиция арестовала его и отправила в тюрьму. Сэр Уильям винил во всем друзей Найала, беспорядки в Ирландии — словом, кого и что угодно, кроме самого Найала.

Позади по-прежнему слышался ровный, неумолимый голос Слейда.

— Кто-то подбросил эти улики, — перебил его сэр Уильям.

— Кто? — спросил Слейд.

— Может, ваше правительство, — предположил сэр Уильям. — В нем полно тех, кто готов заткнуть рот любому выступающему за права ирландцев.

— Сэр Уильям полагал, будто единственное, что требуется Найалу, это смена обстановки, — продолжала леди Кэтлин. — Он использовал свое влияние, добился, чтобы с Найала сняли все обвинения и приняли в Оксфорд. Мы надеялись, что, получив достойное образование, он найдет лучшее применение своим способностям. Но когда он был там…

— Я знаю, — перебила я, чтобы избавить мать от мучительной необходимости описывать неприглядные события жизни сына в Англии.

— Я молилась, чтобы он осознал свои ошибки и исправил их, — печально сказала леди Кэтлин. — Но в глубине души знала, что чего-то недоставало в нем с самого начала. Понятия нравственности, способности принимать в расчет других людей. Когда я увидела его в последний раз, все мои надежды рухнули.

— Когда это было? — спокойно спросила я, стараясь не выдать своего нетерпения.

— В начале мая. До того он не был дома три года и так изменился, что я с трудом узнала его. Он был невероятно тощ — кожа да кости. Длинные волосы, неопрятная борода. Вид и запах у него были такие, словно он не мылся и не спал много дней. И взгляд дикий, как у безумца. Он сказал, что попал в беду. Когда мы спросили его, в какую беду, объяснить не пожелал. Только умолял защитить его. Сэр Уильям сказал, что он может остаться здесь, мы считали, что именно этого он хочет, ведь он привез с собой чемоданы и какие-то баулы.

Внутренняя дрожь сотрясла весь мой организм. Видимо, при бегстве Найал не все оставил в своем уайтчепелском доме и в лаборатории. Прихватил ли он с собой компоненты своего оружия?

— Но Найал сказал, что за ним по пятам идут люди, очень опасные люди, и остаться он не может, потому что здесь они его найдут. — Леди Кэтлин была так же сбита с толку и напугана, как, видимо, и в тот день. — Поэтому сэр Уильям отослал его…

— Куда? — поспешно выпалила я.

Леди Кэтлин сжала губы. Мы услышали, как Слейд говорил:

— Ваш сын представляет опасность не только для других, но и для себя самого. Спрашиваю вас еще раз: где он?

— Если он представляет собой проблему, я разберусь с ним сам, — отвечал сэр Уильям.

Лицо леди Кэтлин исказилось, отразив борьбу, которая происходила внутри нее.

— Сэр Уильям не хочет, чтобы я вам это сообщила.

— За Найалом действительно гонятся, — сказала я. — Если вы хотите спасти его, ваша единственная надежда — на то, чтобы мистер Слейд нашел его первым.

— Я никогда не действовала против воли сэра Уильяма.

Я видела, что она очень хочет переложить тяжкий груз неприятностей сына на другие плечи.

— На сей раз вы должны это сделать, — сказала я. — Ради блага самого Найала.

Она издала долгий судорожный вздох.

— Не могу.

— Тогда вы должны помочь мистеру Слейду убедить сэра Уильяма изменить свое мнение. Идемте.

Приведя ее на террасу, я была потрясена той переменой, которая произошла в сэре Уильяме. Казалось, он постарел, скукожился и существенно утратил уверенность в себе. В глубине души он знал о Найале все самое страшное, хотя всю жизнь отказывался верить в это, но, замахнувшись на Слейда кулаком, крикнул:

— Убирайтесь из моего дома или я убью вас!

Леди Кэтлин поспешила урезонить его:

— Мистер и миссис Слейд правы. Ты должен сказать им, где Найал.

В гневе он повернулся к ней:

— Не смей указывать мне, что делать!

Однако она отважно продолжила:

— Мы больше не сможем защищать Найала. Нам нужна помощь.

— С Вильгельмом Штайбером вы не справитесь, — с готовностью подхватил Слейд. Силой своей личности он укрощал сэра Уильяма, словно держал его за горло. — Позвольте мне спасти Найала. — Сочувствие смягчило его тяжелый взгляд, когда он перевел его на леди Кэтлин: — Сделайте это ради его матери.

Несколько секунд сэр Уильям смотрел на нас разъяренным раненым зверем, будто мы вступили в заговор против него и загнали в угол. Потом опустился на стул и дрожащим голосом обратился к жене:

— Наш сын — преступник. Он сошел с ума. Убил тех женщин. Это я виноват, потому что не помог ему тогда, когда еще мог.

Вид недавно еще сильного и гордого, а теперь сломленного человека был ужасен. Я не могла на это смотреть.

Леди Кэтлин накрыла ладонью ладонь мужа.

— Так помоги ему теперь, — мягко сказала она.

Сэр Уильям повернулся к Слейду.

— Я солгал, сказав, что не видел Найала три или четыре года. Он приезжал сюда несколько недель тому назад.

— В начале мая, — повторила леди Кэтлин то, что уже сказала мне чуть ранее.

— Я отправил его во Францию на следующий же день. У моего дальнего родственника шато в Нормандии. Найал там, насколько мне известно.

Глава тридцать третья

Я заметила интересный литературный феномен: когда бы автор ни сообщал читателям, что собираются делать его герои, происходит нечто, что срывает и делает их продуманные планы бесполезными, что обманывает их надежды и ожидания читателей. Не знаю, справедливо ли мое наблюдение для всех книг, но для истории, которую я сейчас рассказываю, оно оказалось безусловно справедливым.

До отъезда из Ирландии мы со Слейдом составили план: ехать в Лондон, где я останусь у его сестры, пока он продолжит путешествие до Парижа. Там у него есть друзья, которые сопроводят его в Нормандию и помогут схватить Найала Кавана. А уж потом он решит, что делать с пленником и его оружием и как отомстить Вильгельму Штайберу. Мне план не нравился. Не только потому, что был расплывчатым, но и потому, что, согласно этому плану, я должна была сидеть сложа руки и только ждать новостей.

Убьет ли Вильгельм Штайбер Слейда? Или верх одержит Слейд, но все равно не отступится от своего упрямого намерения расстаться со мной, потому что не хочет запятнать меня своими грехами?

Так или иначе, ехать за Слейдом туда, куда он теперь направлялся, я не могла. Не говоря уж о неприличии такой поездки, я бы только путалась у него под ногами — слишком велика была опасность. Поэтому я нехотя согласилась на такой план. Нам и в голову не могло прийти, что неожиданное осложнение заставит нас полностью его изменить.

В Лондон мы прибыли на следующий день рано утром. От того, что в последнее время мне пришлось пересечь все королевство столько раз, что я уже и счет потеряла, чувствовала я себя измученной и дезориентированной. Поезда с грохотом подъезжали и отъезжали от перронов Юстонского вокзала, дым и жара слепили меня. Я ничего не замечала вокруг, пока Слейд не сказал:

— Что-то полицейских больше, чем обычно.

Поморгав, я тоже увидела, что платформу патрулируют констебли.

— А что они ищут?

— Я, так же как и вы, могу лишь гадать об этом, — ответил Слейд. — Но у меня дурное предчувствие.

Когда мы вошли в здание вокзала, выяснилось, что интуиция его не подвела. На стенах висели два огромных плаката. На одном в черно-белом изображении был воспроизведен мой портрет кисти Джорджа Ричмонда, которому я позировала годом раньше. Под портретом крупными буквами было написано: «Видели ли вы эту женщину?» Еще ниже буквами помельче следовали мое имя и описание, а также сообщалось, что меня разыскивает полиция. На другом плакате весьма грубо и приблизительно воспроизводилось лицо Слейда и содержались те же сведения о нем.

Слейд выругался себе под нос и сказал:

— Это, конечно, дело рук лорда Истбурна.

Стало быть, милостиво пожалованные мне лордом Пальмерстоном несколько дней истекли. Теперь мы со Слейдом стали объектами массовой охоты.

— Лучше нам не попадаться никому на глаза, — сказал Слейд и, взяв меня за руку, быстро, но не так, чтобы привлечь внимание, потащил к выходу. Остановив кэб, он забросил наши вещи на крышу, втолкнул меня внутрь и, уже заскакивая следом, выкрикнул извозчику адрес. К счастью, извозчик нас не опознал. Слейд опустил шторки на окнах, чтобы никто не увидел нас, пока мы будем ехать по Лондону, и заверил: — У моей сестры вы будете в безопасности.

— Когда вы отправитесь во Францию?

— Сегодня. Чем быстрее я выберусь из Англии, тем лучше.

Наконец кэб свернул на фешенебельную улицу в районе Мейфэр, где жила вдовствующая сестра Слейда, миссис Кэтрин Эббот. Слейд глубоко надвинул на глаза шляпу и, выглянув в окно, крикнул извозчику:

— Не останавливайтесь, заверните за угол.

— Что случилось? — спросила я.

— На площади стоит констебль. Он наблюдает за домом Кейт. Должно быть, лорд Истбурн приказал следить за всеми моими родственниками и знакомыми.

Я задрожала от страха. Когда кэб с грохотом проезжал по аллее за домом, Слейд снова выглянул в окно и сказал:

— Отлично. Здесь они не догадались поставить наблюдателя. Пошли.

Мы выпрыгнули из экипажа, Слейд мгновенно стащил с крыши наши вещи и расплатился с извозчиком. Аллея была огорожена кирпичной стеной, за которой находились задние дворы элегантных георгианских домов. Когда мы поспешно нырнули в ворота, я узнала этот прелестный дворик — мне доводилось останавливаться здесь прежде, во время наших приключений 1848 года. Мы проскользнули внутрь через черный ход. В доме было тихо. Никто не встретился нам, пока мы не дошли до маленькой столовой, примыкавшей к кухне. Там за письменным столом сидела и писала письмо женщина в бледно-зеленом шелковом платье.

— Кейт, — окликнул ее Слейд.

Она вздрогнула, вскрикнула от неожиданности, обернулась и тут же схватилась руками за горло.

— Джон! И Шарлотта! Боже милостивый, как вы меня напугали! — Кэтрин Эббот была очень похожа на брата: черные волосы, поразительные серые глаза, но, в отличие от брата, она была невысока ростом, худа и изящна, и черты лица у нее были милее. — Если бы я была из тех женщин, которые верят в химеры, я бы упала в обморок!

— Прости, — сказал Слейд. — Мы не хотели тебя напугать.

— Тогда незачем было проникать в мой дом, словно воры. — Однако, испытав облегчение, Кейт уже не сердилась. Она обняла Слейда, потом меня. — Слава богу, с вами все в порядке. Вы знаете, что вас разыскивает полиция? И знаете ли вы, в чем вас подозревают?

— Да, — ответила я.

— А ты откуда это знаешь, Кейт? — спросил Слейд.

— Они были здесь, — объяснила она, — меньше часа тому назад. Двое самых бесцеремонных и злобных нахалов, каких я только имела несчастье видеть в своей жизни. Джон, они заявили, что ты сошел с ума и убил двух санитаров в Бедламе. А что касается вас, Шарлотта, они сказали, что вы убили какую-то русскую актрису и трех уличных женщин в Уайтчепеле. Разумеется, я не поверила ни единому их слову. Это беспардонный вздор.

Я была так благодарна ей за преданность, что слезы мгновенно застлали мне глаза.

— Что, черт возьми, происходит? — потребовала ответа Кейт.

— Давайте присядем, — предложил Слейд.

Мы уселись в гостиной, и Слейд рассказал Кейт о своем пребывании в России, о Вильгельме Штайбере, Найале Кавана и его изобретении, о своем аресте, препровождении в Бедлам и пытках.

— Я действительно убил санитаров, но только в порядке самозащиты. Если бы я этого не сделал, мы бы сейчас здесь не сидели. Мне очень жаль, Кейт.

— А мне вовсе нет, — решительно сказала она. — Я отнюдь не желаю, чтобы прусский наемный шпион убил моего брата.

Подхватив рассказ Слейда, я поведала Кейт о том, как увидела Слейда в Бедламе, о событиях, приведших меня к Катерине, о том, как меня арестовали за якобы многочисленные убийства и бросили в Ньюгейтскую тюрьму.

— Ох, бедняжка, — воскликнула она, обнимая меня. — Если бы я знала! Я бы вызволила вас.

Ее сочувствие было бальзамом на раны моей души, которая страдала от избытка жестокости, доставшейся на ее долю в последнее время.

— К счастью, в дело вмешалась королева. — Я подробно рассказала о своих поисках Найала Кавана. Мы со Слейдом, дополняя друг друга, описали секретную лабораторию в Тонбридже, то, что мы там обнаружили и что случилось потом, — все, за исключением наших личных отношений.

Слейд завершил повествование отчетом о том, что мы узнали в Ирландии.

— Я еду во Францию, — сказал он, — и привел к тебе Шарлотту, чтобы она пожила у тебя в мое отсутствие, пока все не прояснится.

Я ожидала, что Кейт с готовностью согласится, ведь она помогла мне и прежде, во время нашего со Слейдом сотрудничества в 1848 году. Я нравилась ей, и она поощряла наши отношения со Слейдом. Но вместо этого она напряглась и сказала:

— Джон, боюсь, это невозможно.

— Почему? — удивился Слейд.

— Ты знаешь, что полиция следит за моим домом?

— Да. Поэтому-то мы и проскользнули в него с черного хода.

Кейт покачала головой и отмахнулась:

— Ты не сможешь выехать из страны.

— Конечно, смогу! — возразил Слейд. — Полицейский, дежурящий у дома, не видел, как мы вошли, не увидит, и как я выйду.

— Да нет же, ты не понимаешь! Ты — наиболее разыскиваемый преступник во всем королевстве, — объяснила она. — Все порты находятся под контролем военных, которым приказано взять тебя живым или мертвым.

— Что?! — Слейд задохнулся от возмущения. — Откуда ты знаешь?

— Твой прежний начальник сообщил мне, — ответила Кейт.

— Лорд Истбурн? Он был здесь?

— Да, вместе с полицейскими. Он допрашивает всех, кто хоть как-то связан с тобой. И он знает, что ты попытаешься покинуть Англию. Он велел мне, если я тебя увижу и если я хочу, чтобы ты остался жив, убедить тебя сдаться.

Мы со Слейдом обменялись испуганными взглядами. Лорд Истбурн просчитывал каждый наш шаг.

— Шарлотту он тоже ищет, — продолжала Кейт. — Он догадывается, что вы вместе.

— Не волнуйся, — сказал Слейд. — Мне уже доводилось ускользать из Англии незамеченным, я сделаю это и теперь. А Шарлотта будет здесь в безопасности, поскольку никто ее не увидит.

— Нет, не будет, — возразила Кейт. — Люди лорда Истбурна обыскали весь дом, и, хоть ничего не нашли, он уверен, что рано или поздно вы здесь объявитесь, поэтому сказал, что обыски будут повторяться. — Кейт посмотрела на меня с сожалением: — Больше всего на свете я хотела бы вам помочь, но вас не должно быть здесь, когда он вернется.

— Она права, — признал Слейд.

То, что наш план провалился, привело меня в смятение, к тому же встревожила интонация Слейда — в ней слышалось отчаяние. Усталость и боль навалились на него, он ссутулился, безвольно уронив руки на колени. Я испугалась, потому что рассчитывала, что именно он решит, что делать дальше, но он молчал. Однако длилось это недолго. Собравшись с духом, он встал.

— Должен быть какой-нибудь надежный друг, которому я смогу вас препоручить, — сказал он, шагая по комнате. — Дайте подумать.

— Нет, — возразила я, поскольку видела теперь только одно решение: — Я должна ехать во Францию с вами.

Кейт вскрикнула от удивления. Слейд остановился, выражение его лица было скорее хмурым, чем удивленным — он ожидал такого решения с моей стороны.

— Женщине в таких делах не место, — сказала Кейт. — Подумайте об опасности!

— Мне будет труднее выполнять свою работу, если я буду вынужден тревожиться о вас, — резко заметил Слейд.

— Вне Англии опасность грозит мне меньше, вам не придется беспокоиться о том, что лорд Истбурн нашел меня. До сих пор я была вам полезна, могу оказаться полезной и впредь.

— Что ж, ладно. — Слейд повернулся к Кейт, которая отважно приняла наше решение. — Первой задачей будет незамеченными выбраться из дома. Сестрица, дорогая, нам понадобится твоя помощь.

* * *

Кейт настояла, чтобы, прежде чем уехать, мы со Слейдом поели. После завтрака я быстро помылась, потом она помогла мне переодеться в свое не привлекающее внимания темно-бурое шелковое платье и шляпку с рюшами. Когда я отъезжала от дома в ее карете с ее кучером, полицейский констебль отдал честь, приняв меня за Кейт. Слейда, скорчившегося на полу кареты среди чемоданов, он не заметил. Мы поехали через Темзу в Саутуорк.

Саутуорк населяют докеры, лодочники и люди других профессий, живущие за счет моря. Их обшарпанные жилища и таверны расположены вперемешку с магазинами, торгующими канатами, парусами, угломерами, медными секстантами, хронометрами, компасами, а также вяленым мясом и сухим печеньем, годными для долгого хранения. Мы направились к верфям, существовавшим задолго до того, как на другой стороне реки были выстроены новые крытые доки, способные обслуживать современные крупнотоннажные суда. Верфи обслуживали лондонский каботажный торговый флот и небольшие пароходы, осуществлявшие международную торговлю товарами, не требующими усиленной охраны. Река здесь была запружена пассажирскими судами, лихтерами и баржами. Портовые грузчики переносили зерно, уголь, чай, шерсть, продукты питания и лесоматериалы на почерневшие от шедшего из их же труб дыма корабли, которые казались полуразвалившимися и жалкими. Другие грузчики в ручных тележках подвозили к верфям бочки с вином. Аромат кофе и специй смешивался с резким запахом шкур. Всю эту картину Слейд стал сразу же, как только мы вышли из кэба, внимательно обследовать.

— Что вы ищете? — спросила я.

— Друга, который мне кое-чем обязан.

Мы потащились вдоль верфей. Когда мы проходили мимо одного особенно жалкого на вид суденышка — вылинявшие паруса, тряпками висящие вдоль мачт, корпус ободран, заляпан грязью и опутан водорослями, — я услышала громкую ругань. На пирсе стоял капитан и, сопровождая крепкими выражениями, отдавал приказы команде, состоявшей из ласкаров — индийских матросов в тюрбанах и ямайцев с черной, как эбеновое дерево, кожей, которые чинили гребное колесо.

— Фрэнсис Арнольд! — окликнул его Слейд. — Почему бы тебе не сдать в утиль эту рухлядь?

Капитан сердито нахмурился и обернулся. У него были длинный торс и короткие ноги; одет он был в потрепанный военный китель и фуражку, из-под которой выбивались взъерошенные, выгоревшие на солнце желтые волосы. Острые голубые глаза сверкали из-под кустистых бровей.

— «Цыганка» ничуть не уступает по своим мореходным качествам ни одному кораблю на свете! — ответил он.

Речь у него была на удивление культурной, несмотря на обветренное, покрытое морщинами и пятнами красно-коричневое лицо с узором из застарелых белых шрамов на левой щеке.

— Кто ты такой, чтобы указывать мне… — Тут он запнулся, с удивлением узнав Слейда. — Не может быть! Не верю своим глазам! — Его лицо расплылось в широкой белозубой улыбке. — Да это же Джон Слейд!

— Собственной персоной, — подхватил Слейд.

Они бросились приветствовать друг друга, толкаясь, похлопывая по спине и обмениваясь шутками на разных языках.

— Чем ты занимался все эти годы? — поинтересовался капитан Арнольд.

— Работал на Министерство иностранных дел. Помимо прочего.

— А-а-а! — Капитан поднял кустистую бровь, давая понять, что он в курсе занятий Слейда.

Слейд сделал вид, что не заметил намека.

— А ты что поделывал? — спросил он.

— Возил грузы в Америку, Вест-Индию и обратно.

Позднее Слейд рассказал мне, что Арнольд принадлежал к тому разряду капитанов, которые не выполняют постоянных рейсов и не приписаны ни к какому определенному порту. Они берут на борт груз там, где его находят, и доставляют туда, куда требуется. Их корабли зачастую бывают построены из хлама, найденного на портовых складах; в некоторых из них имеются помещения для пассажиров.

— Только что вернулся с Антигуа, — продолжал Арнольд. Это объясняло, почему он не знал, что Слейд — самый разыскиваемый человек в Англии. Теперь он заметил и меня, смущенно топтавшуюся позади Слейда.

Слейд потянул меня за руку.

— Позволь представить тебе капитана Фрэнсиса Арнольда, — сказал он. — Мы вместе служили в вооруженных силах Ост-Индской компании.

— И он спас мне жизнь во время поножовщины в лиссабонской таверне. — Капитан Арнольд коснулся пальцами шрамов на левой щеке, поклонился мне и галантно произнес: — Большая честь для меня познакомиться с… — и вопросительно посмотрел на Слейда.

Слейд сглотнул комок в горле и сказал:

— Это моя жена Шарлотта. — Казалось, он был смущен не меньше моего. Представиться супругами незнакомым людям — одно, солгать другу — другое. Но правда о том, что нас не связывают официальные отношения, опозорила бы меня еще больше.

— Твоя жена? Эге! — капитан Арнольд ткнул Слейда в плечо. — Молодец! Мои поздравления. Я думал, ты никогда не остепенишься. Правильно сделал, что выждал: нашел себе очаровательную супругу. — Он улыбнулся мне.

Я зарделась.

— А что привело тебя сюда, Слейд? — спросил капитан. — Возишь жену по местам, где куролесил со старыми товарищами?

— Мне нужна твоя помощь.

— Только скажи.

— Нам нужно добраться до Шербурга. Можешь нас туда отвезти?

— Буду рад, но почему бы вам не сесть на пассажирский пакетбот? Для твоей жены там больше удобств.

— Мы попали в беду и не можем выехать из Англии обычным способом, — признался Слейд.

Капитан Арнольд не задал никаких вопросов, лишь сказал:

— Я отвезу вас в Шербург. — Позднее Слейд рассказал мне, что у капитана Арнольда был побочный бизнес: он тайно вывозил людей из страны, в которой за ними охотились враги или где они разыскивались полицией. — Есть только одна проблема. В последнее время дела шли не слишком хорошо. Большие суда подорвали бизнес мелких дельцов вроде меня. Я не могу выйти в море, не оплатив все расходы наперед, а денег нет.

Усевшись рядом, они со Слейдом подсчитали стоимость путешествия. Сумма, которую они определили, съедала почти все деньги, выделенные мне лордом Пальмерстоном. Как мы со Слейдом будем обходиться потом, было неизвестно, но мы с радостью заплатили. Нас отвезут во Францию — остальное не важно.

Глава тридцать четвертая

Капитан Арнольд повел нас по сходням на «Цыганку». Один из ямайцев внес на борт наши вещи. Он, как и ласкары, носил на поясе острый нож. Матросы вели себя отчужденно и производили угрожающее впечатление. Когда мы спустились под палубу, капитан сказал:

— Вам придется прятаться здесь, пока мы не покинем пределы Англии. Прошу прощения за условия — они не слишком комфортные.

И это было еще мягко сказано. Каюта представляла собой крошечную выгородку в пустом отсеке трюма, со сдвижной дверью, хитро замаскированной под часть капитальной стены. Площадью не более шкафа, она пропахла чаем, специями, кофе и овечьей шерстью. Здесь имелся умывальный столик с тазом и кувшином, ночной горшок и одинарный матрас, покрытый старым одеялом. Я постаралась скрыть смущение.

— Мне доводилось спать и в худших условиях, — сказал Слейд, стараясь звучать бодро. — Моя жена тоже может ненадолго смириться с неудобствами.

— Тогда я покидаю вас. Пойду готовить судно к отплытию. А вы устраивайтесь, — сказал капитан Арнольд.

Оставшись наедине, мы в неловком молчании стояли по разные стороны матраса, занимавшего почти всю поверхность пола.

— Будем спать по очереди, — предложил Слейд. — Вы — первая. А я пойду помогу капитану Арнольду.

Спрятанная за сдвижной панелью, я чувствовала себя заколоченной в гробу. Матрас пах так, словно на нем спали никогда не мывшиеся люди. Я расстелила шаль, которую дала мне Кейт, легла и моментально провалилась в сон.

Мне снилось, будто я бегу через отделение для преступников в Бедламе, неся на руках умирающего Оливера Хелда. Он поднимает ко мне свое обескровленное лицо, улыбается призрачной улыбкой и говорит:

— Все, что угодно, для моей любимой писательницы.

Эллен Насси и Артур Николс следуют за нами, споря: сошла ли я с ума или нет и не следует ли принудительно поместить меня в отделение. Джулия Гаррс стоит возле открытых дверей своей палаты и кивком приглашает меня войти. Внутри я обнаруживаю секретную лабораторию Найала Кавана. Изувеченные трупы трех женщин свисают с крюков, словно коровьи туши, и поджариваются на огне, который развел лорд Истбурн. Я лежу, привязанная к столу. Надо мной склоняется Вильгельм Штайбер, слышится шипение газа, Штайбер прикладывает к моей голове клеммы и включает свою пыточную машину. Мой мозг пронзает ослепительно-белая вспышка, газ взрывается с оглушительным грохотом.

Крик ужаса застрял у меня в горле. Я проснулась и села, кошмар отступил, но грохот продолжался. Дверная панель сдвинулась, в каюту вошел Слейд с подносом, на котором лежали хлеб, холодное мясо, сыр и стояли чайник и чашка.

— Я принес вам обед, — сказал он.

— Что это за шум? — спросила я.

— Поднимают якорь. — Слейд поставил поднос рядом со мной и, скорчившись, сел на край матраса. — Что с вами?

— Просто дурной сон. Который час?

— Около десяти вечера.

Я проспала весь день. Заработали двигатели «Цыганки», корабль пришел в движение, он плыл по реке. Несмотря на страшный сон, я чувствовала себя бодрой и готовой к действию; сон зачастую обостряет восприятие. Теперь я осознала более ясно, чем прежде, что произошло.

Я больше не была ни Шарлоттой Бронте, уважаемой старой девой, дочерью священника из Гаворта, ни Каррер Белл, знаменитостью лондонских литературных салонов. Я была беглянкой, преступницей в глазах закона. Отлученная от общества, от своих друзей и родных, я покидала родину — быть может, к лучшему. Разумеется, я больше никогда не напишу ни одной книги. Имя мое будет покрыто позором, а потом канет в забытье. Тем не менее я не ударилась в слезы и отчаяние, не заболела, не почувствовала себя беспомощной, как случалось прежде, когда на меня обрушивались несчастья. У меня было такое ощущение, будто гроза пронеслась через мою жизнь, смыла все, что тревожило, и принесла покой. Если худшее уже случилось, чего еще бояться?

Тогда мне было еще невдомек, какие опасности ждут нас впереди. Я испытывала легкость и огромное облегчение, несмотря на печаль. Сейчас я чувствовала себя живой как никогда прежде и вдруг ощутила голод. Я вмиг проглотила все, что принес Слейд, и мне показалось, что ничего более вкусного я в жизни не ела. Но как же я встревожилась, когда, лишь я покончила с едой, появился Слейд! Небритый, одежда грязная от корабельной работы, под глазами — темные круги. Он выглядел до смерти уставшим.

— Когда мы будем в открытом море? — спросила я.

— Завтра рано утром.

— Присядьте. Так вам будет удобней.

Слейд нехотя пристроился на краю матраса рядом со мной, привалившись к стене. Мы не разговаривали, слышался лишь шум гребного колеса — корабль шел вниз по Темзе. Спустя некоторое время я почувствовала, что он немного расслабился, а потом и заснул.

Когда любишь, всякое новое открытие в любимом кажется чудом. Я никогда не видела Слейда спящим и смотрела на него теперь с умилением. Сон стер с его лица обычное настороженное выражение, расслабил мышцы. Он казался молодым, невинным и ранимым. Мое желание притронуться к его лицу не имело ничего общего с вожделением. Это было новое чувство глубокой и чистой привязанности. Тем не менее негоже было лежать в постели с мужчиной, который не был мне мужем.

Это омрачило мое счастливое состояние, но ненадолго. Мысли, которые никогда прежде не приходили мне в голову, боролись во мне с понятием о приличии. Кто скажет, что я поступаю неправильно? Общество? Но общество уже отвернулось от меня, потому что поверило, будто я нарушила его правила. Почему я теперь должна ему подчиняться? Зачем придерживаться принятых в нем понятий о чести? Я испытала окрыляющее ощущение беззаботности. Быть может, я стала наконец свободной и смогу жить так, как хочу?

В какой-то момент, еще на Темзе, солдаты остановили «Цыганку» и взошли на борт. Пока они топали по всему судну, я сидела, затаив дыхание. Слейд продолжал спать, и я не стала его будить, даже когда услышала шаги непосредственно возле нашей каюты. Я представляла себя его защитницей. Когда солдаты ушли, я поздравила себя с вновь обретенной храбростью. Как же мало знала я тогда о том, каким суровым испытаниям ей предстояло подвергнуться вскоре.

Прошло несколько часов. Моторы заработали в полную силу. Стук в дверь разбудил Слейда. Капитан Арнольд крикнул:

— Теперь можете выходить.

Когда мы поднялись на палубу, меня ослепил свет солнца — сверкающий маяк, только что вспыхнувший на горизонте, там, где небо смыкалось с океаном. Море было спокойным, фиолетово-темным, покрытым гладкой, словно струящийся шелк, рябью. Английский берег представлялся теперь лишь дымкой, оставшейся позади. Другие корабли тоже бороздили воду, но в отдалении. «Цыганка» ровно шла по курсу, из-под гребного колеса слышался монотонный плеск, дым вырывался из корабельной трубы. Воздух казался странно живым: он мерцал и плясал, и на что бы он ни падал, от предмета начинало исходить сияние. Мои легкие остро воспринимали каждый вдох соленого свежего воздуха, я чувствовала каждый удар ритмично бившегося сердца и быстрый ток крови по венам, а кожей ощущала присутствие Слейда, стоявшего рядом со мной на носу корабля.

— Мы дожили до нового дня, и я искренне благодарна за это судьбе, — воскликнула я.

— Я тоже, — согласился Слейд. — Лучше быть живым, чем мертвым, — это всегда было моим философским принципом.

Сон благотворно сказался на его физическом состоянии, вернув ему отличный цвет лица. Однако взор, который он обратил ко мне, был затуманен тяжкой думой.

— Теперь, когда мы получили небольшую передышку, я должен сказать вам, как огорчен тем, что втянул вас в такие опасные приключения.

Я не могла позволить ему взвалить на себя весь груз вины.

— Я втянулась в них по собственной воле, — напомнила я. И впрямь: ведь я могла спокойно оставить его тогда, в Бедламе, но не сделала этого. То, что я отправилась за ним по пятам, было полностью моей виной.

— Я имею в виду не то, что произошло за последние две недели, — возразил Слейд. — Я имею в виду нашу первую встречу, три года тому назад, когда я инициировал наше знакомство, чтобы продвинуть расследование, которым тогда занимался. Это было эгоистично с моей стороны. Мне следовало оставить вас в покое.

— Вы сожалеете о знакомстве со мной? — спросила я, уязвленная такой мыслью.

Слейд воскликнул со страстью:

— Ни в коем случае! Я сожалею лишь о том, что для вас знакомство со мной оказалось достойным сожаления, что я погубил вашу любовь ко мне и разрушил вашу жизнь. Но я обещаю все исправить и при первой возможности освободить вас от своего присутствия в вашей жизни.

— Но я этого не хочу! — сказала я со страстью, превосходившей его страсть. — Ничего вы не разрушили! Освободиться от вас — вовсе не то, чего я желаю!

Непонимание отразилось на его лице.

— Но там, в лаборатории, вы ясно дали понять, что не хотите иметь со мной ничего общего, кроме того, чтобы найти Найала Кавана и снять с нас обоих всякие подозрения.

— Я не то имела в виду. — Настала пора вывести его из заблуждения, в которое я сама ввела его, потому что не могла рассказать все честно. — Я по-прежнему люблю вас. Только поэтому я здесь. — Остаться со Слейдом было для меня не менее важно, чем найти Найала Кавана и спасти Англию. — Я хотела быть с вами тогда, хочу и сейчас.

Слейд покачал головой. От радости его губы невольно растянулись в улыбке, хотя брови недоверчиво хмурились.

— Неужели это правда? Наверное, я вас неправильно понял.

Я поспешила развеять его убеждение, будто он — пария и будто я считаю, что слишком хороша для него.

— Я не открывала вам своих чувств лишь потому, что они казались абсолютно безнадежными. Но теперь ситуация изменилась.

— Не настолько решительно. На моих руках по-прежнему кровь. И я — беглец.

— Я тоже беглянка. — Мне хотелось поделиться с ним чувствами, которые я испытала, пока он спал. — Мы преступили границы ординарного права и общепринятой морали. С прошлым покончено; нам осталось только двигаться вперед. И если мне суждено остаться на этом свете одной, лишившись всех, кроме единственного спутника жизни, я вознесу хвалу небесам за то, что этим спутником будете вы. — Это была самая пламенная, неосторожная, даже отчаянная речь, с какой я когда-либо обращалась к мужчине; и тем не менее я не испытывала ни колебаний, ни стыда. Какая-то сила, поднявшаяся во мне, превозмогла робость приверженной условностям женщины, какой я была прежде. Я широко раскинула руки: — Я буду с вами на любых условиях.

Слейд ошарашенно отпрянул от меня.

— Вы слишком великодушны.

— Это не великодушие, а чистый эгоизм. Я хочу вас. То есть если вы все еще хотите меня. — И хоть собственное бесстыдство потрясло меня самое, я добавила: — Сколько бы ни было суждено мне еще оставаться на этой земле, я хочу, чтобы мы прожили это время вместе и в полную силу, а если вы откажете мне в этом, то прокляни вас Бог, Джон Слейд!

Я была шокирована своим богохульством, а еще больше тем, что Слейд, откинув назад голову, громко расхохотался; его безудержный смех далеко разнесся по воде.

— Сказано недурно для дочери священника, Шарлотта Бронте! Вы только что сделали меня самым счастливым человеком на свете!

Он оторвал меня от палубы и неистово закружил. Я хохотала так же радостно и беззаботно, забыв обо всем. Море и небо в бешеном вихре неслись мимо меня, голова кружилась, я ликовала. Но лицо Слейда внезапно посерьезнело. Он остановился и поставил меня обратно на палубу. Я почувствовала, как улыбка сходит и с моего лица. Сейчас солнце освещало Слейда под острым углом, и казалось, будто весь дневной свет излучают только его глаза. Никогда еще мне так не хотелось, чтобы он поцеловал меня; но он этого не сделал. Мы смотрели друг на друга в благоговейном страхе, полностью осознав, какой союз только что заключили. Я словно бы со стороны услышала, как произношу слова, о которых прежде не могла бы и помыслить, не говоря уж о том, чтобы высказать вслух:

— Мне безразлично, сможем ли мы пожениться. Я стану вашей женой, если не перед законом, то по существу.

Я была в смятении от ожидания интимной близости, которую подразумевали мои собственные слова. И Слейд совершенно очевидно испытывал потрясение оттого, что вспыхнуло между нами. Потом в его глазах появился хитрый прищур:

— Рад сообщить вам, что принесения в жертву вашей добродетели не потребуется.

* * *

Вопреки распространенному ошибочному мнению, капитаны кораблей не имеют права совершать официальный акт бракосочетания в море. Заключенные подобным образом браки не признаются законными. Но обстоятельства благоволили нам со Слейдом. Капитан Арнольд имел священнический сан — он служил капелланом в вооруженных силах Ост-Индской компании и проводил воскресные службы на своем корабле во время плавания. Нелишне отметить, что всех своих матросов он обратил в христианство. Не знаю, как Слейд, ранее заявивший, что мы женаты, собирался объяснить капитану, почему он хочет, чтобы тот поженил нас. Вероятно, как-то объяснил, а может быть, капитан из преданности старому товарищу решил совершить обряд, не требуя никаких объяснений, важно лишь то, что он согласился.

Мы со Слейдом по очереди вымылись под холодной морской водой в душевой кабинке, которую матросы соорудили для нас на палубе. Я надела сиреневое платье, купленное в Лондоне, Слейд достал из чемодана чистый костюм, и тем же утром капитан Арнольд совершил таинство бракосочетания. Мы со Слейдом стояли рядышком на носу; матросы являли собой свидетелей. У меня не было ни фаты, ни цветов. Музыкой для нас служили рев корабельных двигателей да скрежет гребного колеса. Не о такой свадьбе я мечтала. В сущности, я была настолько уверена, что вообще никогда не выйду замуж, что даже не пыталась представить себе невозможное. Да и теперь никак не могла поверить, что это не сон.

— Если кто-нибудь из присутствующих знает причину, по которой эти двое не могут соединиться в законном браке, — говорил капитан Арнольд, — он должен либо сказать это сейчас, либо вечно хранить тайну.

Я вспоминала Джейн Эйр и ее первое, несчастливо закончившееся бракосочетание с мистером Рочестером и почти ждала, что какой-нибудь незнакомец вот-вот материализуется из ниоткуда и объявит о существовании непреодолимого препятствия. Но ничего подобного не случилось.

Капитан Арнольд сказал:

— Берешь ли ты, Джон Слейд, в законные жены эту женщину, чтобы жить с ней в горе и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, любить ее и заботиться о ней, пока смерть не разлучит вас?

Слейд повернулся ко мне. Не думаю, что какой бы то ни было другой жених когда бы то ни было смотрел на свою невесту так серьезно и так пылко.

— Беру, — тихо, но твердо ответил он.

Я посмотрела ему в глаза и задрожала; меня бросило в жар, потом в холод, когда до меня дошло, что происходит: я получила мужчину, которого люблю, но каковы будут последствия? Теперь, когда наши судьбы переплелись, мое счастье будет зависеть от Слейда. Я чувствовала, как растворяется и исчезает моя собственная индивидуальность. Еще миг — и Шарлотта Бронте, и Каррер Белл должны будут уступить место миссис Джон Слейд. Какое странное, торжественное и рискованное деяние — замужество! Однако моя преданность Слейду всегда будет непоколебима. Когда капитан Арнольд с тем же ритуальным вопросом обратился ко мне, я ответила «Беру» без колебаний. Ощущение торжества росло во мне. Слейд улыбнулся, как будто прочел по моему лицу сомнения, охватившие меня в последнюю минуту, но не поверил, что они могут помешать нашему союзу. Он был предопределен, и к нему мы шли шаг за шагом по пути, от которого нам не дано было уклониться.

— У вас есть кольцо? — спросил капитан Арнольд.

Слейд достал из кармана кольцо, купленное мною самой. Я протянула руку, она уже не дрожала. И он надел мне на палец золоченый ободок. Слезы навернулись мне на глаза, сквозь них колечко сверкало так ярко, как если бы было усеяно бриллиантами.

— Объявляю вас мужем и женой, — сказал капитан Арнольд и, обращаясь к Слейду, добавил: — Можете поцеловать жену.

Когда Слейд обнял меня, матросы дружно ухмыльнулись. Наш поцелуй был кратким, но горячим и властным. Капитан поздравил нас, команда прокричала «Ура!». Нам устроили импровизированный свадебный завтрак, состоявший из хлеба и сыра, сдобренных ромом. После еды матросы исполняли свою дикую, экзотическую музыку на барабанах и неизвестных нам струнных инструментах. Представляю себе, что сказали бы папа, Эллен и другие мои друзья, если бы увидели меня в этот момент. При мысли о том, что их нет со мной, у меня горестно сжалось сердце. Но я не хотела омрачать этот день размышлениями о том, что я потеряла взамен того, что приобрела. Мы со Слейдом танцевали, беспечно смеясь.

По окончании церемонии капитан и его команда вернулись к своим обязанностям, а мы продолжали слоняться по палубе. Нам обоим не терпелось перейти к тому, что неизбежно следует за свадьбой, но мы оба тревожились: оправдаются ли наши ожидания. Наконец Слейд сказал:

— Ты можешь идти первой.

— Хорошо.

Трепеща, я спустилась в каюту, где капитан разрешил нам остаться, хотя прятаться уже не было нужды. Матрас оказался застелен чистыми простынями. Через иллюминатор проникали солнечный свет и морской ветерок. Я сняла платье и надела простую белую ночную сорочку. Посмотрев на себя в зеркало над умывальным столиком, грустно подумала, что больше похожа на монашку, чем на невесту, потом села на постель и до подбородка натянула простыню.

Вскоре в каюту вошел Слейд и закрыл за собою дверь. Похоже, он нервничал не меньше моего. Глядя, как он раздевается, я краснела, но не отворачивалась. Мы были теперь женаты, и я имела право знать о нем все. Слейд снял туфли, носки, рубашку и брюки, его движения были неловкими, он явно смущался. Восторженное любопытство охватило меня, когда я увидела его обнаженным: его мышцы были упругими и сильными, гладкая кожа на груди покрыта черным пушком блестящих волос. Единственными нагими мужчинами, каких я видела до того, были греческие статуи, но их облик ничуть не подготовил меня к первой встрече с обнаженным мужем. Вид возбужденного мужского естества глубоко взволновал меня. Во мне вспыхнуло желание. Позабыв о скромности, я расстегнула ночную сорочку, она соскользнула с моих плеч.

Какой восторг услышала я в учащенном дыхании Слейда, какое упоение желанием светилось в его глазах!

Он нырнул ко мне под простыню. Прикосновение его тела к моему, когда он обнял меня, было шокирующее интимным. Никакое другое тепло не может сравниться с теплом обнаженной плоти, касающейся другой обнаженной плоти. Оно поглотило меня так, как огонь поглощает сухие щепки. Физическая сторона брака сходна с испытанием огнем. Поначалу мы оба были страшно неловки. Его пальцы запутывались в моих волосах, когда он гладил их; мы сталкивались носами, целуясь; колени и локти мешали, когда мы пытались ближе прижаться друг к другу. Меня эта неловкость ничуть не смущала, от нее наши ласки казались более реальными, не похожими на те, что я вызывала в своем воображении одинокими ночами. И я не боялась того, что должно было последовать, хотя и слышала, как замужние женщины шепотом рассказывали друг другу, как это больно. Я боялась скорее того, что разочарую Слейда, что он сочтет меня слишком неопытной или, наоборот, развязной.

Но страсть, с которой он целовал меня, вскоре не оставила сомнений в том, что он находит меня именно такой желанной, как я мечтала. А мое собственное желание освободило меня от всех запретов. Когда он ласкал мою грудь, я бесстыдно стонала от восторга. И сама охотно ласкала его, жадно стремясь узнать его тело, требовательно заявляя свое супружеское право упиваться им. Я торжествовала, слыша его восторженные стоны, на которые сама же его провоцировала. Мы творили древнюю магию, как это делают все любовники. Мы, словно в танце, двигались в грациозном ритме, поворачиваясь, сплетаясь и выгибаясь вместе. Я слышала гул океана, с которым мы стали едины. Ощущала запах моря на коже Слейда, слизывала с нее соль. Когда я коснулась его отвердевшей плоти, рука почувствовала, как быстрый ток крови пульсирует в ней. От острого прилива желания мое лоно тоже возбудилось, повлажнело и стало податливо.

— Я готова, — выдохнула я.

Слейд колебался.

— Я боюсь сделать тебе больно.

— Не бойся! — ответила я, лежа на спине и открывшись навстречу ему.

Он приподнял меня. На миг его твердая плоть прижалась к моим чреслам, и я задохнулась от возбуждения. Я не могла больше ждать. Крик невольно вырвался из моей груди, когда я взлетела на вершину экстаза, который впервые испытала с ним три года назад в шотландском лесу. На этой волне наслаждения он вошел в меня. Я почувствовала внутри сопротивление, потом словно что-то прорвалось. Восторг затмил боль. Слейд начал двигаться, его дыхание участилось, глаза были закрыты, все мускулы напряжены. Я держала его крепко, наслаждаясь сама и давая наслаждение ему. Наконец он выгнул спину и закричал. Я почувствовала, как твердь внутри меня сломалась и хлынул высвободившийся теплый поток. Когда он лежал потом рядом со мной, задыхающийся и обессиленный, я обнимала его крепко, словно спасала тонущего в море человека.

* * *

Большую часть двух последующих дней мы провели в каюте. Команда деликатно не тревожила нас. Матрос оставлял еду и питье под дверью. Мы со Слейдом были потеряны для мира, занятые взаимным узнаванием друг друга. Наша первая брачная ночь смела все преграды между нами. Моя внутренняя сдержанность растворилась без остатка. Брак отменил тот факт, что мы со Слейдом познали друг друга совсем недавно. Не было такой интимной тайны, в которую мы побоялись бы окунуться. Я изучила тело Слейда так же, как он мое. Однако наши взаимные открытия не ограничивались физической близостью. Мы разговаривали часами напролет, рассказывая друг другу малейшие подробности своих жизней. Я узнала о семье Слейда и его детстве, о годах его службы в вооруженных силах Ост-Индской компании, о самых секретных его шпионских похождениях. Он с удивлением узнал о моей недавно приобретенной писательской славе и о друзьях, появившихся у меня в литературных кругах. Все, что мы говорили и делали, имело важное и насущное значение, словно мы старались втиснуть в эти несколько коротких часов весь свой жизненный опыт.

Быть может, эти часы были единственными, которые нам отмерены.

Спустя два дня после отплытия из Лондона корабль приблизился к высоким утесам, широким пляжам и рваным горным хребтам нормандского берега. Мы со Слейдом стояли на палубе, готовые возобновить поиски Найала Кавана.

Глава тридцать пятая

Капитан Арнольд высадил нас в доке шербургского порта. День выдался холодным, с сырым пронизывающим ветром, который раскачивал корабли в бухте и пробирал нас до костей. Шербург оказался средневековым городком, ничуть не более примечательным, чем любая английская портовая деревня. Мы со Слейдом шли по грязным, насквозь провонявшим улочкам, таким узким, что, раскинув руки, почти можно было достать ими до серых домов по обе стороны. Люди разговаривали по-французски, но на диалекте, который я понимала с большим трудом. Это была не та Франция, которую я всегда мечтала посетить. Если в Шербурге и были музеи изящных искусств и памятники, то я их не видела. Мы находились в ста семидесяти милях от Парижа, великой столицы мировой моды, искусства и литературы, но для меня это сейчас было не важно. Я сама переживала чудо.

На борт корабля я взошла старой девой, а сошла — замужней дамой. Я смотрела на Слейда и думала: «Вот мой муж». И не было на свете мужчины красивей, сильней и отважней, чем он. Светясь от гордости, я желала, чтобы весь мир видел нас вместе. В будущем я была уверена как никогда прежде, будто бы брак сделал нас неуязвимыми.

Это было иллюзией, как очень скоро предстояло мне убедиться.

Слейд внимательно смотрел по сторонам, чтобы вовремя заметить опасность.

— Кажется, во Франции все спокойно. Никакая революция нам на этот раз не помешает.

Во время революции 1848 года население Франции восстало против коррупции и репрессий правительства, высоких цен на продукты питания и безработицы. Радикальные сообщества устроили в Париже многолюдную демонстрацию. Правительство послало войска, расстрелявшие толпу. Тогда ожесточенные мятежи прокатились по всей стране. Король Луи-Филипп отрекся от власти. Радикалы сформировали новое правительство, но их непродуманные реформы вызывали недовольство рабочих по всей Франции. В течение трех дней продолжались их вооруженные выступления против армии. Парижские улицы обагрились кровью. Было убито около полутора тысяч человек. В конце концов революция была подавлена взявшей власть в свои руки военной диктатурой. Из этих беспорядков выросла фигура Луи Наполеона Бонапарта, выдававшего себя за племянника Наполеона Первого. Она символизировала революцию и власть, традиции и социальные реформы; Луи Наполеон обещал все всем. Избранный президентом Франции в декабре 1848 года, он инициировал учреждение новой республики. Это был жестокий деспотический режим, но он действительно утихомирил страну.

— Надо найти ночлег, — сказал Слейд.

Его французский язык был лучше моего; меня восхитило, как легко и быстро, пользуясь иностранным языком, он нашел комнату в скромной гостинице. Чтобы подкрепиться в преддверии решительной встречи с Найалом Кавана, мы плотно позавтракали, съев цыпленка в соусе из сидра и сметаны, рыбу, тушенную с креветками и мидиями, и рисовый пудинг с корицей и сопроводив все это крепким яблочным бренди, после чего отправились в шато.

Следуя указаниям, полученным от сэра Уильяма, мы поехали на восток от города. Шато представлял собой миниатюрный замок шестнадцатого века, построенный из серого камня в гибридном готико-ренессансном стиле; две его круглые башни с островерхими крышами возвышались над окрестным лесом, окруженным фруктовыми садами. В этот пасмурный день шато выглядел зловеще, вызывая дурное предчувствие, но мне, пребывавшей в эйфории, он показался романтичным.

— Какой у нас план? — спросила я Слейда.

— К черту планы, — ответил он. — Ни к чему хорошему они нас не привели. На сей раз будем действовать по обстоятельствам.

Он позвонил в звонок, приделанный к запертым чугунным воротам. Никто не ответил. Начался сильный холодный дождь.

— Ты сможешь протиснуться в щель между стеной и воротами, — сказал мне Слейд. — А я перелезу через забор.

Так мы и сделали. Оказавшись внутри, мы прошли по короткой аллее, осененной густой листвой. Сэр Уильям предупредил, что хозяин любит уединение. Он был богатым человеком и занимался охотой на диких зверей, которых отлавливал для зоопарков и поставлял ученым. В настоящий момент он находился в Индии, в охотничьей экспедиции. Мощенная булыжником аллея огибала шато, отделяя его от леса. Мы подошли к парадной двери — скрепленному железными скобами массивному сооружению, утопленному в глубокой арке. Слейд постучал медным молоточком и позвал:

— Найал Кавана?

Кроме громко шелестевшего в листве дождя, никаких звуков не последовало. Я отошла назад, посмотрела вверх и за одним из окон верхнего этажа заметила движение: занавеска поднялась и тут же опустилась.

— Он здесь, — сказала я.

Повторный стук и призывы не дали никаких результатов. Слейд дернул дверь, она оказалась заперта. Мы обошли дом, безуспешно пытаясь найти другой вход. Позади дома наткнулись на клетки для зверей и сараи. У самой стены Слейд обнаружил квадратное скошенное сооружение с каменным основанием, высокая часть которого, примыкавшая к стене, отстояла от земли фута на два. На наклонной поверхности имелась двустворчатая железная дверь.

— Должно быть, это вход в подвал, — предположил Слейд и поднял одну, потом другую створку. Внутри виднелась деревянная лестница, конец которой терялся в темноте.

Я испытываю инстинктивный страх перед темными подземными помещениями, поэтому с надеждой спросила:

— Мы же не собираемся туда спускаться?

— Мы — нет, — ответил Слейд. — Ты останешься здесь.

Женитьба не изменила его властной манеры командовать мною. Раздраженная этим, я сказала:

— Я и тебе не позволю идти туда. Это может оказаться небезопасным.

— Мы прошли весь этот путь не для того, чтобы заботиться о безопасности. А это, похоже, — единственный способ добраться до Найала Кавана. Не беспокойся, я буду осторожен.

Замужество не дало мне никакой власти над ним. Я могла лишь нервничая наблюдать, как Слейд достал из кармана свечу и спички и, держа перед собой зажженную свечу, начал осторожно спускаться по лестнице, которая была расположена в земляной шахте, укрепленной камнями и деревянными столбами. Лестница была крутой, и основание ее находилось глубоко под землей, так что сверху его не было видно. Вдруг Слейд вскрикнул, рухнул вниз и исчез. Я услышала несколько глухих ударов, потом наступила тишина.

— Джон! — позвала я, в ужасе склонившись над входным отверстием и пытаясь хоть что-нибудь разглядеть. Может быть, Слейд лежал без чувств у подножия лестницы? О том, что он мог быть мертв, я не хотела и думать. Мне ничего не было видно. Что делать?

Я прочла достаточно романов, чтобы знать, что героиня, рискующая спуститься в темный подвал, неизбежно попадает в страшную беду, но не могла бросить Слейда. Кроме меня, помочь ему было некому. Повернувшись спиной, я медленно поползла по лестнице, цепляясь руками за каждую верхнюю ступеньку и при этом ощупывая ногами нижнюю. Свет, обозначавший квадрат открытой двери у меня над головой, ничуть не освещал мне дорогу. Вскоре я оказалась в полной темноте и не видела уже ничего. Добравшись до места, где исчез Слейд, я позвала его, но не получила ответа. Я потрогала ногой нижнюю ступеньку. Она казалась такой же целой и прочной, как остальные. Подумав, что Слейд, вероятно, просто поскользнулся и поэтому упал, я перенесла на нее весь свой вес.

Как только я отняла руки от верхней ступени, за которую держалась, нижняя ушла у меня из-под ног, я с криком полетела вниз, и полет этот, как мне показалось, продолжался бесконечно. Наконец мои ноги ударились о твердую поверхность, и я кубарем покатилась по какому-то скользкому уклону. Мои крики эхом отдавались в кромешной темноте, которая меня окружала. Наконец земля подо мной выровнялась, и я остановилась, уткнувшись во что-то ногами. «Что-то» пробормотало: «Черт побери!»

— Джон? — воскликнула я, обрадовавшись тому, что слышу его голос, но испугавшись, что невольно поранила его. — Ты в порядке?

— Был, пока ты не лягнула меня. А ты?

Я села и подвигала руками и ногами. У меня все болело, но, кажется, ничего не было сломано.

— Я тоже.

— Что ты делаешь здесь внизу? Я же велел тебе оставаться наверху.

— Я полезла за тобой, потому что испугалась за тебя.

— Поздравляю: теперь мы оба в западне, — хмуро сказал Слейд.

Я нащупала его рукой; несколько мгновений мы сидели, держась друг за друга.

— Ну, по крайней мере, мы вместе, — сказала я.

— Не знаю, хорошо ли это, — хмыкнул Слейд. Он убрал от меня руки. — Куда подевалась эта чертова свеча? — Я услышала, как он шарил по земле. — Ага, вот она.

Чиркнула спичка — и загорелся фитилек. Мы встали, Слейд поднял свечу повыше. Я увидела старинные каменные стены, скользкие от сырости, и почувствовала влажный, пропахший землей и зверями запах в холодном воздухе. Мощеный пол был завален грязью, соломой и экскрементами грызунов. Света не хватало, чтобы осветить дальние углы изобиловавшего нишами помещения. Мы едва различали стропила футах в двадцати у себя над головой.

Слейд посветил на скат, по которому мы свалились.

— Ну все, я готов покинуть эту яму, а ты?

Мы поползли вверх по скату. Добравшись до его конца, встали и, задрав головы, увидели люк, через который и провалились сюда. Слейд поднял руки, но концы его пальцев не дотягивались до него минимум фута на три.

— Заберись мне на плечи, — сказал он.

Я повиновалась и стала карабкаться, впиваясь в него ногтями, он раскачивался подо мной. Неловко встав коленями ему на плечи, я попыталась поднять дверцу люка.

— Не могу сдвинуть.

Слейд опустил меня на землю.

— Здесь должен быть какой-то другой выход, — сказал он.

Мы снова съехали по уклону вниз и стали осматривать подвал. Фитилек свечи удлинился.

— Тянет сквозняком. Наверное, от двери, — предположила я.

По мере того как мы продвигались вперед, перед глазами начал вырисовываться прямоугольный объект. Он оказался клеткой из толстых железных прутьев, достаточно большой, чтобы в ней поместился Минотавр.

— Наверное, хозяин держит в ней диких зверей, которых привозит из экспедиций, — сказал Слейд.

Откуда-то сверху донесся скрипучий звук. Мы подняли головы и увидели квадрат света в потолке. Луч падал прямо на нас. И в тот же миг вниз полетел какой-то предмет, который ударился об пол со звоном разбивающегося стекла. Это оказалась бутылка, разлетевшаяся на мелкие осколки. Содержавшаяся в ней жидкость разлилась по полу, от нее шло испарение, которое имело тревожно-знакомый запах, острый и тошнотворно-сладкий.

— Эфир! — С этим химическим веществом у меня уже был несчастливый и незабываемый опыт знакомства в 1848 году.

Мы со Слейдом попытались поймать еще несколько бутылок, брошенных следом за первой, вполне безуспешно, поэтому, закрыв носы и рты рукавами, бросились в дальний конец подвала. Но эфирные пары настигли нас и там.

— Нужно задуть свечу, иначе огонь воспламенит пары, — сказал Слейд и дунул на фитилек. Люк в потолке с грохотом захлопнулся. Мы снова погрузились во тьму. Пары эфира продолжали заполнять подвал. Помимо воли я вдыхала их, постепенно становилась сонной, у меня начала кружиться голова, и в конце концов я провалилась в глубокое беспросветное забытье.

* * *

Меня разбудила пульсирующая головная боль. Я открыла глаза и увидела тусклый, словно затянутый желтоватой дымкой свет. Окружающий мир медленно начинал вновь обретать свои очертания. В нескольких футах у себя над головой я различила потолок, сделанный из ржавого железа, а повернув голову влево — смазанные, расплывающиеся перед глазами вертикальные линии, пересеченные горизонтальными, расположенными с более широкими интервалами. Когда я проморгалась, линии превратились в железные прутья. В приступе леденящего ужаса память вернула меня назад, я вспомнила подвал, клетку, разбивающиеся бутылки и эфирные пары, запаха которых, кстати, больше не чувствовалось. Но где Слейд?

Я повернула голову вправо. Он лежал рядом, распластавшись на спине. Глаза были закрыты, но грудь вздымалась и опускалась, он ровно дышал: был в забытьи, но живой. Вздох облегчения застрял у меня в горле, когда я поняла, что мы… заперты в клетке и что кроме нас в подвале находится кто-то еще. Я слышала неровное хриплое дыхание человека с больными легкими. Шуршала бумага, скрипело перо. В нос бил запах алкоголя, гнилых зубов и немытого тела. Шагах в десяти от клетки на табурете сидел мужчина; на полу у его ног горела лампа. Мужчина, ссутулившись над пристроенной на коленях тетрадью, что-то бешено строчил в ней. Белая рубашка и темные брюки висели на его тощей фигуре, как на вешалке. Косматые тусклые рыжие волосы частично скрывали лицо; я видела лишь горбатый, похожий на клюв нос да блестящую золотую оправу очков. Мужчина поднял с полу бутылку, дрожащей рукой поднес ко рту и жадно глотнул. При виде его лица меня пронзил такой ужас узнавания, что сердце подпрыгнуло в груди. Я мгновенно села и уставилась на него.

В более ранних главах этого повествования я уже рассказывала о встречах с призраками дорогих мне, но покойных ныне людей. Сейчас это случилось снова. Сколько раз приходилось мне видеть сидевшего передо мной человека в такой же ситуации — по ночам, когда алкоголь и наркотики терзали его мозг и он строчил стихи до тех пор, пока не падал в полном изнеможении. Сколько раз слышала я это затрудненное дыхание терзаемых чахоткой легких. Три года тому назад я стояла у его смертного одра. И вот он снова передо мной, воскресший.

— Бренуэлл, — надтреснутым от потрясения и сиплым от эфирных паров голосом позвала я.

Мужчина вздрогнул, уронил перо и повернулся ко мне. Теперь я поняла, что это видение — не мой брат. У этого нос был не таким длинным и острым, как у Бренуэлла, и лицо не таким изможденным. Бренуэлл умер в возрасте тридцати одного года, этот человек был минимум на десять лет старше. Тем не менее сходство казалось разительным: та же масть, тот же алкогольный румянец на щеках. Он тоже когда-то был красив: безвольный чувственный рот, карие глаза, теперь провалившиеся, испещренные лопнувшими сосудами и горевшие безумным огнем. Мужчина встал, нетвердой походкой Бренуэлла направился к клетке и, остановившись возле нее, уставился на меня.

— Кто вы? — Хоть голос его звучал ниже, чем у Бренуэлла, выговор был похожим — тот же ирландский акцент, не полностью вытравленный английским образованием.

Все еще одурманенная эфиром и пораженная видом этого человека, я молчала.

— А он кто? — человек указал на Слейда.

Тот пошевелился, заворчал и приподнялся на локтях.

— Шарлотта? — со сна голос Слейда звучал глухо. Затуманенным недоуменным взором он посмотрел на стоявшего перед клеткой человека.

— Кто?..

Тут только я догадалась наконец, кто этот мужчина.

— Это Найал Кавана, — ответила я.

Слейд протер глаза.

— Что ж, — произнес он, озадаченный и довольный одновременно. — Доктор Кавана. Наконец-то.

— Откуда вы знаете, кто я? — выражение лица Кавана выдавало страх, смешанный с подозрением. — Вы кто такие?

— Меня зовут Джон Слейд, а это — Шарлотта Бронте. Моя жена, — добавил он после паузы, словно на время забыл, что мы женаты. Он подполз ближе к Кавана. — Рад познакомиться, — и протянул руку сквозь решетку.

Кавана отпрянул. Тут только Слейд заметил клетку и осознал тот факт, что мы в ней заперты. Его взгляд упал на тяжелый висячий замок. Он нахмурился.

— Это вы нас здесь закрыли?

— Да, — ухмыльнулся Кавана.

— И бутылки с эфиром бросали тоже вы?

— Я.

— Зачем?

— Потому что вы вторглись. — Кавана издал смешок с явным оттенком истерии. У меня по спине поползли мурашки: я часто слышала такой смеху Бренуэлла. Казалось, что мой покойный брат и впрямь живет внутри Найала Кавана, чье настроение внезапно сменилось злобной воинственностью. — Зачем вы сюда явились?

— Выпустите нас из клетки, — сказал Слейд, — тогда мы все объясним.

— Нет! — Кавана попятился. — Если я вас выпущу, для меня все будет кончено. — И снова я услышала в его голосе эхо голоса Бренуэлла. Скоро для меня все будет кончено. Брат часто повторял эту фразу во время приступов черной меланхолии. — Вы — как и все остальные — хотите уничтожить меня и украсть мою работу!

Я припомнила, как Бренуэлл утверждал, будто весь мир настроен против него и все объединились, чтобы украсть его стихи, лишить его плодов его художественного таланта, а его самого выбросить на помойку, как пустую скорлупу.

— Мы не хотим причинить вам вреда, — заверила я Найала Кавана умиротворяющим голосом, который выработала, ухаживая за братом. — Мы пришли помочь вам.

— С чего бы это вам мне помогать? Я вас не знаю. А вы откуда меня знаете? Кто вы?!

Я открыла было рот, чтобы ответить, но Слейд упредил меня:

— Шарлотта!

Он хотел дать мне понять, что наш захватчик может плохо отреагировать на наши правдивые объяснения. Я повернулась к Слейду и сказала:

— Но мы должны объяснить ему. — И потом, обращаясь уже к Кавана, добавила: — Я — писательница. Мой муж — бывший агент британской разведки. Мы узнали, что лорд Истбурн из Министерства иностранных дел нанял вас для создания некоего устройства, основанного на ваших исследованиях в области биологии микроорганизмов.

Кавана отреагировал на это сообщение бурно, как и предполагал Слейд:

— Лорд Истбурн сказал, что мое изобретение бесполезно. Он приказал мне прекратить работу над ним. Он нарушил наше соглашение, мерзавец! — Вдруг выражение лица Кавана сделалось хитрым: — Но меня не проведешь. Он просто хочет украсть мое изобретение и выдать его за свое. — Кажется, он даже не рассматривал вероятности того, что лорд Истбурн счел его изобретение слишком успешным и потому слишком опасным, чтобы довести его до ума и пустить в дело. Теперь Кавана смотрел на нас с еще большей подозрительностью: — Вы работаете на лорда Истбурна?

— Ничего подобного! — воскликнул Слейд. — Мне он тоже доставил много неприятностей.

— Враг лорда Истбурна — мой друг, — сказал Кавана, хотя тон его был далек от дружелюбного. — Но я не нуждаюсь в помощи. Сам прекрасно справлюсь.

— Нет, не справитесь, — возразил Слейд. — Вы попали в большую беду.

— Вам-то откуда известно?

— Вы так спешили покинуть Англию, что оставили там свидетельства своих опытов, — пояснил Слейд. — Не говоря уж о том, что выглядите вы как настоящая развалина.

Недоверие Кавана усилилось.

— Как вы меня нашли?

— Мы поговорили с вашими родителями, — ответил Слейд. — Они сказали нам, где вас искать.

Кавана задохнулся от гнева и вцепился руками в свою шевелюру.

— Они же обещали хранить тайну! Предатели!

— Они тревожатся о вас, — поспешила я успокоить его. — Вы ведь сами сказали им, что кто-то преследует вас и что вы страшно напуганы.

— Больше — нет. — Трясущиеся руки и затравленный взгляд Кавана свидетельствовали о том, что он лжет. — Да, я бежал от лорда Истбурна, но он наверняка уже прекратил преследование.

— Отнюдь, — сказал Слейд. — Несколько дней тому назад он явился в вашу лабораторию в Тонбридже и спалил ее дотла. Как вы думаете, что он сделает с вами, когда поймает?

Кавана задрожал. От страха его щеки сделались вовсе бескровными.

— Он никогда меня здесь не найдет.

— Не рассчитывайте на это, — сказал Слейд. — Лорд Истбурн пойдет по тому же пути, по которому прошли мы с женой. Но он — не единственная ваша проблема.

— О чем это вы?

Я перехватила инициативу:

— За вами гонится не только лорд Истбурн. Есть еще человек по имени Вильгельм Штайбер. Он — главный шпион русского царя. С ним — два прусских солдата…

Я запнулась, потому что лицо Кавана стало белым, как у привидения, и мне показалось, что он сейчас упадет в обморок. Опустившись на стул, он прошептал:

— Значит, это правда. Значит, они — не плод моего воображения. Они ошивались вокруг моего дома в Уайтчепеле. Я видел их, когда возвращался туда за кое-какими вещами, которые там остались. Я надеялся, что это — лишь галлюцинация. — Обуянный страхом, он спросил: — Что им от меня нужно?

— Штайбер знает о вашем изобретении, — ответил Слейд. — Он хочет заполучить его для царя.

Кавана уставился на него в изумлении, у него даже челюсть отвисла:

— Так он верит, что мое изобретение работает?!

— Да. Вот почему он и проделал долгий путь из России, чтобы найти вас.

— Ну, наконец-то! — Настроение Кавана снова резко изменилось; на лице заиграла радостная улыбка. — Наконец кто-то влиятельный поверил мне и не считает меня обманщиком. Наконец мой гений получил признание! — Кавана упал на колени и молитвенно сложил руки: — Слава тебе, Господи!

Мы со Слейдом обменялись тревожными взглядами. Кавана не понимал, что заинтересованность в нем России — отнюдь не та заинтересованность, какой он жаждал.

— Штайбер настолько верит в ваше изобретение, что прибег даже к пыткам, чтобы выведать информацию о вашем местонахождении. Ему так остро необходимо найти вас, что он убил двух людей, пытаясь узнать у них, где вы.

Я заметила, что беспокойство стерло улыбку с лица Кавана.

— Штайбер и царь заслуживают еще меньшего доверия, чем лорд Истбурн, и они гораздо более опасны, — продолжал Слейд. — Они намерены использовать ваше оружие в войне против Англии. Умрут тысячи людей.

— Ну и пусть, — дерзко ответил потрясенный Кавана. — За то, как Англия поступила со мной и моим народом, она заслуживает наказания.

— Если эпидемия начнется в Англии, она перекинется и на Ирландию. Ваш собственный народ будет уничтожен, — попробовал образумить его Слейд.

Кавана лишь фыркнул.

Читатель, я не хочу, чтобы у вас создалось впечатление, будто Бренуэлл был таким же невменяемым, эгоистичным и склонным к деструкции, как Найал Кавана. Изначально мой брат был великодушным, отзывчивым и любящим человеком. Несмотря на слабости и страсти, коим он был подвержен, у него не было пагубных врожденных пороков, свойственных Кавана. Но и Бренуэлл, и Кавана представляли собой две точки одного спектра дурного характера. И хотя мой опыт общения с Бренуэллом оказался несчастливым, он позволил мне лучше понять суть Найала Кавана. Быть может, все же существовала возможность как-то повлиять на этого человека.

— Я понимаю, что вы чувствуете, — сказала я. — Вы хотите, чтобы ваш талант оценили. Чтобы вы остались в памяти людей. Вы хотите, чтобы имя ваше было вписано в историю.

Таковым было и сокровенное желание Бренуэлла. Найал Кавана тоже горячо откликнулся на мои слова:

— Да! Правильно! Именно на это я работал всю свою жизнь!

— Но этого не случится, если вы свяжетесь с Вильгельмом Штайбером.

— Вот как? — Кавана выпятил губу и сложил руки на груди, как мальчишка, которому не дали конфету. — Это почему же?

Слейд моментально подхватил мою игру.

— Штайбер украдет ваше изобретение, убьет вас и сбросит труп в яму.

— И никто не узнает, что с вами произошло, — продолжила я. — Словно вас никогда и не существовало.

Самодовольство Кавана моментально улетучилось, он стал похож на шар, из которого выпустили воздух. Осознав наконец, какая беда грозит ему, он задрожал от страха, горя и отчаяния. Выглядел он сейчас хуже, чем выглядел Бренуэлл, когда испытывал самые тяжелые последствия воздействия алкоголя и опиума. Подползя к клетке, он умоляюще спросил:

— Так что же мне делать? Помогите мне! Пожалуйста!

Слейд издал вздох облегчения. Я тоже обрадовалась тому, что Найал Кавана изъявил готовность сотрудничать с нами; но мне было жалко его так же, как бывало жалко Бренуэлла. Еще один прискорбный пример впустую растраченного таланта!

— Все будет хорошо, — заверил его Слейд. — Мы отвезем вас обратно в Англию и защитим.

— Вы будете в безопасности, — подтвердила я. — Сможете мирно работать и будете вознаграждены по заслугам.

В процессе разговора мы со Слейдом избегали смотреть друг на друга, прекрасно отдавая себе отчет в том, что обманываем больного, уязвимого человека. Кавана не догадывался, что мы собираемся отдать его в руки британского правительства, которое наверняка сделает все, чтобы он оставил свои опасные исследования и не смог больше никогда создать никакого разрушительного оружия.

— О, да! — Кавана всхлипнул с облегчением, восторг засиял сквозь слезы в его глазах, мысленным взором он уже видел свое будущее в розовом свете. — Благодарю вас!

— Единственное, что вам нужно сделать, это выпустить нас из клетки и поехать с нами, — сказал Слейд.

— Очень хорошо, — ответил Кавана, вскакивая. — Только куда же я подевал ключ? — Мы затаили дыхание, испугавшись, что он потерял его. Кавана принялся обшаривать карманы. — Нигде нет!

— Может, вы обронили его? — Сколько раз я разыгрывала эту сцену с Бренуэллом, когда он забывал, куда положил какие-то важные для него принадлежности. Я знала, что надо сохранять спокойствие. — Посмотрите везде, где вы были после того, как заперли замок. Идите по собственным следам.

Кавана опустился на колени и пополз по полу, шаря руками в грязи и внимательно всматриваясь сквозь очки.

— Ага, вот! — он победно поднял ключ над головой, бросился к клетке, но вдруг остановился. — А почему я должен верить, что вы сделаете то, что обещаете? — На него снова нахлынули сомнения.

— Потому что мы действуем, исходя из ваших насущных интересов, — сказала я.

— Потому что мы — единственные, кто может вам помочь, — добавил Слейд. — Отоприте клетку, и мы докажем, что мы — на вашей стороне.

Кавана нахмурился, раздираемый противоречием между желанием поверить нам и страхом, усугублявшимся алкоголем, болезнью, врожденными наклонностями и обманным поведением по отношению к нему других людей.

— Откуда мне знать даже то, что вы именно те, за кого себя выдаете? У вас есть доказательства?

— В моей сумочке, — сказала я. Сумка лежала на полу футах в пятнадцати от клетки, там, где я упала, потеряв сознание. — Вон она, — указала я.

Кавана положил ключ на табуретку и отправился за моей сумкой. Порывшись в ней, он извлек из нее записку, которую я всегда носила с собой и которая являлась единственным имевшимся у меня сейчас удостоверением личности, и прочел:

— «Я — Шарлотта Бронте. Если со мной что-нибудь случится, пожалуйста, сообщите моему отцу, преподобному Патрику Бронте, настоятелю прихода в Гаворте, Йоркшир». — Кавана вопросительно посмотрел на меня, бросил бумажку и сумку на пол и повернулся к Слейду. — А как насчет вас?

Слейд сунул руку в карман и достал визитную карточку. Когда он протягивал ее Кавана, я заметила, что на ней не написано ничего, кроме «Джон Слейд». Кавана взял карточку, взглянул на нее, хмыкнул и бросил на мою сумку.

— Здесь ничего не сказано о том, что вы когда-либо работали на Министерство иностранных дел.

— Агенты не носят при себе документов, удостоверяющих это, — ответил Слейд. — Это весьма опасно, когда попадаешь в руки врагов.

— Удобное объяснение, — презрительно сказал Кавана. — Кто вы на самом деле?

Как ни пытались убедить его в том, что говорим правду, мы не смогли развеять его подозрения. Наставив на нас указательный палец, он заявил:

— Я знаю, кто вы. Вы — царские агенты. Вы пытаетесь обманом заставить меня отдать вам мое изобретение и выведать у меня все технические секреты его создания!

Нам оставалось лишь отрицать это, доказательств обратного у нас, увы, не было. Кавана возбуждался все более, он метался по кругу, бормоча себе под нос:

— Если они нашли меня здесь, то найдут и их подручные, и лорд Истбурн тоже. Меня убьют. И украдут мое изобретение и мои секреты. И мне никогда не видать славы, о которой я мечтал. Что мне делать? — Мы со Слейдом пытались урезонить его, но он не слушал — лишь глотал вино из бутылки. — Нужно уходить отсюда. Я должен найти другое убежище.

Я была в отчаянии, так как знала, что алкоголь постепенно будет делать его все менее вменяемым. Он уже впал в ярость, стал рвать на себе волосы и одежду.

— Какая несправедливость: я вынужден стать беглецом, в то время как я — величайший из когда-либо живших на земле ученых! — бормотал он сквозь слезы. — Как ужасно, что я должен прятать самое выдающееся изобретение всех времен, чтобы не умереть! — Он подбежал к нам, разъяренный: — Будьте вы прокляты! Это вы довели меня до такого состояния! — Так же, как Бренуэлл, он винил в своих бедах других. — Если мне суждено умереть, так умрите же и вы!

Но Бренуэлл никогда никому, кроме себя, не причинил физических травм. Кавана же ринулся куда-то в угол, схватил что-то, лежавшее за лампой, и вернулся, размахивая топором.

— Нет! — Я метнулась в дальний угол клетки и съежилась.

— Эй, приятель, возьмите себя в руки, — требовательно произнес Слейд, но за властностью интонации я уловила нотки отчаяния. — Попробуйте размышлять здраво. Вы знаете, что лорд Истбурн обошелся с вами дурно. Вы видели штайберовских шпионов, шнырявших вокруг вашего дома и имеющих задание похитить ваше изобретение. Но какой вред причинили вам мы? Никакого! Нельзя же наказывать нас за чужие грехи.

— Если вы нас убьете, то только усугубите свое положение, — вставила я. — Вас уже разыскивают в связи со смертью Мэри Чэндлер, Кэтрин Медоуз и Джейн Андерсон. Еще два убийства — и вас наверняка повесят.

Кавана зашелся от возмущения:

— Вы знаете о моих экспериментах?! — Потом захихикал: — Впрочем, вы все равно не успеете никому рассказать о них перед смертью.

Он замахнулся топором. Слейд увернулся, я закричала. Лезвие со звуком, от которого лопались барабанные перепонки, ударилось в прут. От лязга пошло эхо. Кавана потерял равновесие и закачался. Потом рванулся вперед, чтобы нанести следующий удар.

— Не делайте этого, ради себя самого! — крикнул Слейд. — Сотрудничество с нами — ваш единственный шанс выжить, не говоря уж о том, чтобы добиться признания, о котором вы мечтаете.

Настроение Кавана снова изменилось, как всегда молниеносно. В красных глазах появился хитровато-злобный блеск.

— Может, вы и правы: может, живыми вы принесете мне больше пользы, чем мертвыми.

Глава тридцать шестая

Кавана внезапно развернулся и ушел. Его фигура растворилась во тьме подземелья. Шаркающие шаги звучали где-то в коридоре все тише и тише, потом хлопнула дверь. Мы со Слейдом посмотрели друг на друга в немом недоумении.

— Что у него на уме? — спросила я.

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил Слейд. — Однако лучше бы нам поскорее выбраться из этой клетки.

Он рванул замок, но тот оказался слишком крепким. Я подергала прутья — безуспешно: они были прочными, не отогнуть. Слейд просунул руку между ними, но она не дотягивалась до табуретки. Ключ, словно фальшивое золото, издевательски поблескивал на ней. Мы попробовали сдвинуть с места саму клетку — выяснилось, что она привинчена к полу болтами. Сняв куртку, Слейд взял ее за кончик рукава и, размахнувшись, попытался подтянуть ключ. Единственное, чего он добился, это то, что ключ упал на пол и, ударившись об него, отскочил еще дальше.

— Проклятие! — выругался Слейд.

— Может, удастся отпереть замок? — Я поднесла руки к волосам, чтобы вынуть шпильку, и тут мы услышали грохот катящихся колес. Слейд сделал мне знак остановиться и быстро надел куртку. Приняв невинный вид, мы стояли и ждали, надеясь, что Кавана не заметит упавшего на пол ключа.

Он появился, толкая перед собой тележку, груженную ящиками, бочонками и всевозможными инструментами.

— Вот оно, мое изобретение. Я решил, что люди должны узнать о моих достижениях, прежде чем я умру. Вам оказана честь быть первыми. — Кавана склонился над одним из ящиков и открыл его. Внутри на соломе лежала дюжина склянок с металлическими крышками. — Взгляните! — Поставив на ладонь, он поднял одну склянку над головой и, сияя от гордости, продемонстрировал ее порошкообразное коричневатое содержимое. — Квинтэссенция моих научных изысканий.

— Это болезнетворный материал, которым вы заразили тех женщин в Уайтчепеле? — догадался Слейд. Мы с отвращением смотрели на склянку.

Кавана расхохотался:

— Нет-нет! Те опыты представляли собой лишь начальную стадию моей работы. — Он встряхнул склянку; порошок внутри завихрился. — Это культура куда более грозной болезни. Вы когда-нибудь слыхали о «болезни сортировщиков шерсти»?[11]

Я кивнула. «Болезнь сортировщиков шерсти» была бичом коров, овец и коз, а также фермеров, производящих различную продукцию животноводства, — отсюда и название. Городские жители называли ее «болезнью тряпичников», имея в виду людей, которые изготовляли пуговицы из рогов животных, щетки из щетины, обрабатывали кожу или имели дело с одеждой, касавшейся тел людей, страдавших этой болезнью. Симптомами ее служили кашель, боль в горле, слабость и острая затрудненность дыхания. Обычно болезнь сводила человека в могилу за несколько дней. Ни лекарств, ни профилактических средств против нее не существовало — разве что следовало кипятить вещи и постельные принадлежности жертв, мыть со щелоком помещения, в которых они находились, и кремировать тела умерших. Это была одна из самых древних и грозных болезней в истории человечества; многие полагали, что она и есть тот шестой мор, который упомянут в Библии. Ее вспышки в прошлом часто обрушивались на Европу. Ужас поразил нас со Слейдом, когда мы поняли, в чем суть изобретения Кавана.

— В этой склянке достаточно микроорганизмов, чтобы заразить целый город. — Кавана подкинул склянку в воздух и едва не уронил, когда ловил ее. Увидев панику, отразившуюся на наших лицах, он захихикал. — Хотите знать, как я их вырастил?

— Прежде всего мы хотим, чтобы вы поставили эту склянку на место, — ответил Слейд. — А потом мы хотим выйти из этой клетки.

— Какая разница, чего хотите вы? — сказал Кавана, хотя банку все же в ящик вернул. — Важно, что я хочу, чтобы вы узнали подробности моего исследования, поэтому я буду рассказывать, а вы — слушать.

С педантичностью читающего лекцию профессора он начал:

— Я ездил по деревням, разговаривал с фермерами и таким образом узнал, в каких хозяйствах недавно случался падеж скота и где находятся захоронения. Потом выкопал трупы животных.

Я слышала, что этой болезнью можно заразиться даже спустя десятилетия, если потревожить такие могильники. Считалось, что болезнь возникает от проклятия, насланного на пастбище. Найал Кавана доказал, что это ложная теория.

— При этом я надевал защитный костюм, вот такой. — Кавана порылся в другом ящике и извлек оттуда прорезиненный комбинезон с наглухо приделанными к нему капюшоном, сапогами и перчатками, а также матерчатую маску. — Вот как мне удалось избежать контакта с возбудителями болезни. Затем я взял образцы тканей из останков животных, привез их к себе в лабораторию и подложил в хлев с живыми овцами. Когда овцы заболели, я взял у них кровь, рассмотрел ее под микроскопом и обнаружил в ней микроорганизмы — крохотные червеобразные существа. Такие же микроорганизмы я нашел в плевральной жидкости овец после их смерти. После этого я приступил к культивированию этих микроорганизмов. Сначала я выращивал их в плоских склянках со смесью крови, мясного бульона и желатина. Потом обнаружил, что лучшей средой для них является слезная влага из коровьих глаз, которую я добывал на бойне. Выращивал я их при температуре человеческого тела. Когда же мне удалось получить максимально чистый продукт, я внедрил его через ноздри в организмы здоровых овец. Все они заразились. — Голос Кавана звенел от возбуждения, которое он, должно быть, испытывал теперь так же, как тогда. — Таким образом я открыл истинную причину болезни!

Теперь стало понятно, чему служили овцы, склянки и оборудование, которое мы нашли в лаборатории. Стеклянный ящик с перчатками Кавана использовал, чтобы не заразиться во время работы с возбудителями болезней.

— Я обнаружил, что микроорганизмы можно нагревать, сушить и толочь в порошок — они все равно сохраняют свое болезнетворное качество. Я совершил величайший прорыв в истории научных открытий!

Кавана пылал величием. Я с грустью вспомнила Бренуэлла в моменты триумфа, когда ему удавалось опубликовать стихотворение.

— Поначалу я намеревался сделать доклад о своем открытии в Королевском обществе, — продолжал между тем Кавана. — Я надеялся, что это вернет мне почет, которого меня лишили дураки, смеющие называть себя учеными, когда изгнали из него. Но они были так настроены против меня, что ни за что не поверили бы, будто я достиг таких головокружительных результатов. К тому же мое открытие противоречило всем общепринятым теориям происхождения болезней. Нет, сказал я себе, глупо представлять мое достижение обществу, которое отвергнет, да еще и высмеет его. И зачем? Я больше не нуждаюсь в их признании.

Раскинув руки и истерически смеясь, он забегал по подвалу.

— Я превзошел их. Теперь я возвышался над ними, словно Бог над смертными. Мне больше не нужно было искать покровительства ничтожных, не достойных меня людишек. — Кавана остановился и начал раскачиваться из стороны в сторону. — Но я не мог пережить, что мое открытие останется известным только мне, что я один буду сознавать его грандиозность. Что же мне было делать с моим открытием? Как воспользоваться им, чтобы получить признание, которого я жаждал всю жизнь? — То, что его планы представляли собой угрозу всему человечеству, похоже, даже не приходило ему в голову. — Однажды я сидел у себя в лаборатории, думая, что делать дальше, как вдруг мысль моя совершила умопомрачительный скачок на совершенно новый уровень интуиции. Я понял, что мое открытие еще более велико, чем я думал сначала. Тот, кто владеет этим, — он махнул рукой в сторону склянок со смертоносной биологической культурой, — держит в руках власть над жизнью и смертью!

В какой бы ужас ни приводила меня мысль о том, что такая власть находится в безответственных руках Кавана, я была заворожена услышанным. Слейд тоже онемел.

— Я представлял себе мор, распространяющийся по Земле, как в библейские времена, — вещал Кавана, — но ниспосланный не Богом, а человеком. Мор столь смертельный и неотвратимый, что никакие объединенные усилия всех народов мира не смогут остановить его. Вот тогда-то меня и осенила идея создать оружие, основанное на моем открытии.

Использовать свое знание на благо человечества ему, видимо, и в голову не приходило. Благополучие других людей для него никогда ничего не значило, как справедливо заметила его собственная мать.

— От склянки с порошком — к власти над миром. Действительно, большой скачок, — усмехнулся Слейд.

Похоже, Кавана даже не заметил сарказма в его интонации.

— Слишком большой для ничтожных умов, — самодовольно сказал он. — Я понял это, когда попытался заинтересовать своим изобретением британское правительство. Я истратил все свои средства на его создание и полагал, что правительство будет радо субсидировать меня. — От злобы его лицо потемнело. — Но ни одно официальное лицо, к которому я обращался, не заинтересовалось. Все считали меня чокнутым.

— Не все, — тихо шепнул мне Слейд. — Думаю, у Вильгельма Штайбера есть свои шпионы в правительстве, которые прослышали об оружии. Вероятно, именно от них он узнал о Кавана.

— Все, кроме лорда Истбурна, — продолжал Кавана. — Он выделил мне средства и хотел использовать меня как собственный шанс. Но он оказался лживым, бесчестным негодяем.

— А как вы собираетесь распространять свои биокультуры для заражения широких масс населения? — спросил Слейд. — Разъезжая на велосипеде с кузнечными мехами, как цирковой клоун? Так вы далеко не уедете, вас остановят.

Кавана махнул рукой, словно говоря, что приспособления, которые мы видели в его лаборатории, — ерунда.

— То была лишь первая, примитивная идея. Я разработал куда более эффективную систему. Вот я вам покажу.

Он присел на корточки возле своей тележки, вставил воронку в металлическую канистру цилиндрической формы, с узким горлышком, имевшую около десяти дюймов в высоту и около шести в диаметре, затем вытащил затычку из маленького деревянного бочонка. Запах, которым потянуло из него, был едко-сернистым.

— Порох, — сообразил Слейд, пока Кавана сыпал через воронку черный порошок, разлетавшийся в воздухе. — Ради бога, держите это подальше от лампы!

— Не беспокойтесь, — ответил Кавана, — я знаю, что делаю.

Страшная догадка огорошила меня:

— Он делает бомбу!

Кавана черным от пороха пальцем указал на меня и ухмыльнулся; зубы у него были в пятнах от вина и гнили.

— Дама абсолютно права. — Он вынул воронку и вытер руки о штаны. — Все, что теперь нужно, это взрыватель и запал.

Он взял короткую медную трубку, сжал клещами один конец и насыпал в нее какое-то вещество, похожее на соль, из стеклянной банки. Немного вещества просыпалось на пол.

— Будьте осторожны, — предупредил его Слейд, — эти химикаты очень опасны.

— Они не взорвутся, пока я не сделаю все, что нужно. — Кавана добавил в трубку щепотку пороха и плотно забил ее в отверстие канистры. Потом смешал порох с водой и этой смесью пропитал длинный хлопчатобумажный жгут. Засунув его в свободный конец трубки, он достал четыре склянки, содержавшие болезнетворную культуру, расположил их вокруг получившегося контейнера и привязал к нему кожаным ремешком, после чего с гордостью оглядел плод рук своих. — Ну вот, готово!

Мы смотрели на все это с ужасом.

— Когда бомба сдетонирует, склянки разобьются, — объяснил он, — и взрывной волной их содержимое разнесет очень далеко. А ветер завершит дело, развеяв порошок повсюду, даже за границей.

— Это не сработает, — сказал Слейд, который, тем не менее, выглядел не менее потрясенным, чем я.

— Сработает! — ответил Кавана, излучая непоколебимую уверенность. — И мир это скоро увидит.

— О чем вы говорите? — голос Слейда окрашивался все большим страхом. — Как он это увидит?

— Во время демонстрации, которую я устрою, — объяснил Кавана.

— Вы собираетесь взорвать бомбу? — Я была в шоке.

— Да, в каком-нибудь публичном месте, где собирается много людей и где сразу многие собственными глазами смогут увидеть эффект. — Кавана потер руки и улыбнулся в радостном предвкушении. — Это будет величайший эксперимент, когда-либо проводившийся в истории науки!

— Но бомба убьет сотни невинных людей, — сказала я, хоть и понимала, что Кавана это совершенно безразлично. — И еще многие сотни будут заражены и умрут впоследствии.

— Скорее, тысячи, — беспечно поправил меня Кавана. — Таковы неизбежные последствия научных исследований — приходится жертвовать опытным материалом.

Снова это леденящее сердце слово — жертвовать, — которое я прочла в его тетради.

— Но вы ведь тоже умрете, — напомнил ему Слейд. — Если бомба не разорвет вас на куски, то убьет болезнь. У вас ведь нет против нее иммунитета, хоть вы и считаете себя богом.

— Это ничего. Я охотно принесу себя в жертву. — И вдруг все высокомерие слетело с Кавана, он стал печальным и смиренным. — Мне в любом случае недолго осталось. Сегодня я проснулся в гораздо худшем состоянии, чем обычно. — Он сделал глубокий свистящий вдох и закашлялся так сильно, что лицо его стало красным и он схватился за ребра. — Должно быть, я вдохнул все же немного этого болезнетворного порошка. — Он пожал плечами. — Я — на грани жизни и смерти.

Мы со Слейдом переглянулись с еще большим, если это было возможно, ужасом. Ведь Кавана мог и нас заразить!

— Не беспокойтесь. — Кавана словно прочел наши мысли. — Непосредственного контакта с порошком вы не имели, а от человека к человеку болезнь не передается. Вы будете жить, чтобы, когда меня не будет, поведать всему миру то, что я вам рассказал.

Так вот, значит, какую роль он уготовил нам со Слейдом: ему нужно, чтобы его гений не канул в безвестность, чтобы его историю узнали все, и мы должны стать ее летописцами.

Кавана осторожно поставил бомбу на тележку.

— Ну, теперь я с вами распрощаюсь. — Его горящий взгляд напоминал прозорливый взгляд солдата, отправляющегося на поле смертельной битвы. Он взялся за ручки тележки.

— Постойте, — закричал Слейд. — Вы не можете оставить нас в этой клетке. Как мы сможем что-то кому-то рассказать, если мы здесь заперты? Вам придется выпустить нас!

— О, чуть не забыл. Вот. — Кавана бросил к нашим ногам длинный узкий предмет. Это был металлический напильник. — Воспользуйтесь этим, чтобы перепилить прутья. К тому времени, когда вам это удастся, моя демонстрация уже завершится.

— Когда? — отчаянно крикнул Слейд. — Где?

— Не позже чем в ближайшие два-три дня, — ответил Кавана. — Столько у меня осталось, прежде чем болезнь окончательно лишит меня сил. А что касается места… — Его прощальный взгляд был зловещим, леденящим душу. — Скоро узнаете.

Засим он зашаркал прочь, толкая перед собой тележку, груженную смертью.

Глава тридцать седьмая

— Доктор Кавана! — закричала я. — Пожалуйста, вернитесь!

— Вернитесь, черт бы вас побрал! — подхватил Слейд, колотя по прутьям решетки.

Кавана оставил эти мольбы без внимания. Когда эхо наших собственных голосов стихло, единственным, что мы услышали, было дуновение сквозняка, пронизывавшего подземелье.

Мы посмотрели друг на друга, и, несмотря на смятение, душа моя воспарила. Пусть мы со Слейдом находились в чудовищном положении, в ловушке, из которой не видели выхода, но мы были вместе! Наш брак умножил силы каждого из нас. Если кто-нибудь и мог освободиться из этой тюрьмы, так это мы.

Слейд улыбнулся: он угадал мои мысли.

— Для Найала Кавана, может, все и кончено, но для нас — нет.

— Во всяком случае, пока нет, — я дала Слейду свою шпильку.

Он принялся колдовать над замком, но механизм не отвечал на его усилия. В конце концов шпилька сломалась. Сломались и все остальные, которые я ему давала. Слейд взялся за напильник, оставленный Найалом Кавана, несколько раз провел им по пруту, потом по дужке замка.

— Похоже, замок сделан из более мягкого сплава. К тому же если пилить замок, то достаточно сделать только один разрез.

Он процарапал дужку замка с двух противоположных сторон, чтобы видеть, где должен проходить разрез, и мы начали пилить по очереди. Работа была утомительной и шла медленно. За три часа нам удалось сделать лишь едва заметный надрез. На пальцах появились болезненные ссадины. Масло в лампе выгорело, и она погасла. Мы продолжали трудиться в полной темноте, на ощупь, передавая напильник друг другу. У меня от скрежета металла о металл звенело в ушах, а дужка замка, казалось, становится лишь толще. Мы пилили весь день или всю ночь — представление о времени суток у нас смешалось, — проголодались, хотели пить и ужасно устали. Спустя вечность мы решили наконец передохнуть.

— Если у тебя есть свежие идеи насчет того, как отсюда выбраться, поделись, — сказал Слейд.

Я хотела уже было признаться, что идей нет, как вдруг меня остановил какой-то слабый шум.

— Ты слышал?

Затаив дыхание, мы прислушались: где-то наверху, скрипнув, открылась дверь, потом раздались тихие крадущиеся шаги на лестнице.

— Доктор Кавана возвращается! — прошептала я.

— Это не он, — возразил Слейд. — Не его поступь. К тому же там несколько человек.

Я так устала и была так дезориентирована темнотой, что мне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, кто это может быть.

— Лорд Истбурн со своими людьми?

Но тут я услышала низкие мужские голоса, говорившие с иностранным акцентом. Мы со Слейдом прижались друг к другу, волна ужаса окатила нас обоих.

— Я бы предпочел, чтобы это был лорд Истбурн, — признался Слейд.

Поднявшись на ноги, мы застыли в беспомощном ожидании. Желтый фонарь вспыхнул, как солнце в темноте. Ничего, кроме этого яркого, излучающего свет пятна, мы видеть не могли и инстинктивно заслонили глаза руками. Свет приближался. Скосившись, я различила три фигуры. Один мужчина держал фонарь, второй шел рядом. У обоих в руках было по пистолету, направленному на нас со Слейдом. Третий человек шел следом. Когда двое, выступавшие впереди, остановились возле клетки, мои глаза уже немного привыкли к темноте и я узнала светлые волосы, военную выправку, холодную классическую красоту одного и болезненную одутловатость лица другого. Они расступились, и третий пришелец встал между ними. Весь в черном, он, казалось, состоял из той же тьмы, какая заполняла подземелье. Его серебристые волосы, белесые, с набрякшими веками глаза и золотая оправа очков словно бы светились особым, исходившим изнутри светом.

Это был Вильгельм Штайбер со своей неизменной парой прусских воинов.

Мое сердце пронзил ужас, в ушах оглушительно застучала кровь, легкие стиснуло, не давая дышать, а кишки в животе словно бы связало узлом; от ледяного, тошнотворного отчаяния я почувствовала парализующую слабость. Все наши усилия, предпринятые для того, чтобы на шаг опережать Штайбера в погоне за Кавана, пошли прахом. Он догнал нас, причем в самый неподходящий момент. Довольная улыбка кривила его жестокий чувственный рот.

— Иван Зубов, — сказал он, обращаясь к Слейду. — Но, разумеется, это не ваше настоящее имя. Время притворства давно миновало, Джон Слейд. Очень рад видеть вас снова.

Я почти физически ощущала враждебность, которая исходила от Штайбера, и висевшую в атмосфере злобу, отравлявшую воздух и пугавшую не меньше, чем направленные на нас пистолеты. Слейд стоял, расправив плечи и высоко подняв голову. Его собственная ненависть горячей мощной волной устремлялась на врага. Воздух вокруг двух мужчин трещал от скопившейся энергии, как от множественных разрядов молнии.

— Вильгельм Штайбер, — ответил Слейд. — Я мог бы сказать, что тоже рад видеть вас, но это было бы ложью.

Штайбер пристально посмотрел на меня.

— А, и мисс Шарлотта Бронте! Как удобно, что вы оказались вместе с мистером Слейдом. Это избавляет меня от необходимости выслеживать вас отдельно. — Когда он заметил напильник, валявшийся на полу клетки, и замок с двумя малюсенькими надрезами на дужке, которые нам только и удалось пропилить за долгое время, его гладкая кожа сморщилась в зловеще-радостной гримасе: — Это доктор Кавана посадил вас в клетку?

— Да, — ответил Слейд.

Штайбер хмыкнул.

— Он оказал мне услугу.

— Это точно. Как вы нашли это место? Вы не могли разыскать никаких зацепок в лаборатории доктора Кавана: когда вы туда прибыли, она уже сгорела дотла.

Поначалу я не поняла, зачем Слейд столь терпимо разговаривает со Штайбером, когда на самом деле ему явно хочется вцепиться ему в глотку. Потом сообразила: он заставляет его говорить, чтобы оттянуть момент, когда тот начнет осуществлять свое безусловное намерение покончить с нами, и таким образом пытается выиграть время, чтобы придумать какой-нибудь способ избегнуть смерти.

— Я проконсультировался с некоторыми членами Королевского научного общества в Лондоне. — Штайбер улыбнулся самодовольно и снисходительно: он разгадал уловку Слейда, но не мог отказать себе в удовольствии похвастать своей находчивостью. — У доктора Кавана среди них немало врагов. Когда я назвался представителем австрийской полиции, которая разыскивает Кавана в связи с убийством, совершенным им в Вене, они охотно предоставили мне информацию о его семье. Я поехал в Ирландию. Представьте себе мое огорчение, когда его родители сообщили мне, что вы — и ваша жена — уже были у них. — Штайбера распирало от сарказма. — Поздравляю с законным браком.

— Благодарю, — ровным голосом ответил Слейд.

— У сэра Уильяма и леди Кавана создалось впечатление, будто вы работаете на английское правительство, — продолжил Штайбер. — Я вывел их из заблуждения, сообщив, что вы — убийца, нанятый русскими, чтобы расправиться с их сыном, и пообещав спасти его, если они сообщат мне место его пребывания. Они более чем охотно сделали это.

Я ужаснулась тому, как бессовестно он обвел вокруг пальца родителей Кавана, и метнула злой взгляд на Слейда, но тот лишь сказал:

— Вы опоздали. Кавана уехал.

— Знаю. — Штайбер враждебно прищурился, словно в отъезде Кавана винил нас со Слейдом. — Где его изобретение?

— Он взял его с собой, — ответил Слейд.

Я уже знала, что Штайбер — человек незаурядных ума и проницательности; теперь я видела, как он сопоставляет последнюю информацию о докторе Кавана с тем, что ему уже было известно, и молниеносно оценивает ситуацию.

— Кавана намерен пустить в ход свое изобретение?

— Прямо в яблочко, — похвалил Слейд, указывая пальцем на Штайбера.

Впервые я видела, как Штайбер смешался. Стараясь скрыть, что получил сокрушительный удар, он отвернулся от нас, и на миг в нем появилось что-то человеческое.

Слейд поспешил воспользоваться моментом его слабости.

— Кавана собирается публично продемонстрировать свое оружие. Эффект увидят сотни людей, и его изобретение перестанет быть тайной. А его самого, несомненно, поймают. Неприятный поворот событий для России.

До того я не догадывалась, как действия Кавана могут сказаться на Штайбере, теперь поняла: Кавана окажется вне досягаемости для него и царя. Но это было слабым утешением.

Штайбер повернулся к нам. Выражение лица было у него снова самым что ни на есть твердым и непроницаемым, но сквозь бледность щек просвечивал лихорадочный румянец. Было видно, как на виске пульсирует вена, жилы на шее напряглись, словно стальные тросы. Гнев его был страшен, а козлами отпущения оставались только мы со Слейдом.

— Куда отправился доктор Кавана? — требовательно спросил Штайбер.

— Он отказался нам это сообщить, — ответил Слейд, — но отбыл он недавно. Вероятно, вы еще сможете его догнать, если не будете терять время.

Я молила Бога, чтобы его попытка отослать Штайбера подальше отсюда сработала, но гнев Штайбера лишь возрос.

— Вы считаете меня настолько глупым, что я мирно оставлю вас в покое после того, как гонялся за вами так долго? После того как вы и эта женщина доставили мне столько неприятностей? — От смеха ноздри у него затрепетали. — Доктор Кавана наверняка оставил вас в живых, чтобы вы рассказали миру его историю, если сам он не сможет этого сделать. — Я снова поразилась его догадливости. — Но я не повторю его ошибки.

Он сделал знак своим солдатам. Уродец подошел ближе к клетке и прицелился в грудь Слейда. Другой направил пистолет на меня.

— Говорите: куда отправился Кавана, — потребовал Штайбер.

— Я уже сказал вам, что мы не знаем, — голос Слейда звучал спокойно, но я не сомневалась: мысли неслись у него в голове с той же бешеной скоростью, что и в моей. Уставившись на пистолет, нацеленный в меня, я думала: неужели все мои труды, все мое стремление опубликоваться, стать знаменитой и любимой — все это сейчас оборвет один-единственный выстрел? Неужели никто никогда не найдет моих останков? Неужели никто никогда не узнает, что со мной случилось?

— Я вам не верю! — закричал Штайбер. — Говорите немедленно!

— Ладно, я действительно знаю это, — сказал Слейд, внезапно совершив разворот на сто восемьдесят градусов. — Но вам придется вырвать у меня эту информацию под пыткой. Желаете закончить то, что начали в Бедламе?

Он хочет, чтобы Штайбер открыл клетку, сообразила я, и оказался в пределах его досягаемости.

— Я бы с удовольствием, — сказал Штайбер. — У вас есть шестьдесят секунд, чтобы сказать мне, куда поехал Кавана. Не скажете — мои люди начнут стрелять в вашу жену, а вы будете наблюдать, как она медленно умирает в страшных мучениях. Потом мы проделаем то же самое с вами.

Он начал размеренно-зловеще считать. Я онемела от страха. То, что мы со Слейдом умрем вместе, сейчас утешало слабо.

— Ну, давайте, убейте нас, если хотите. — Наглость тона не могла скрыть отчаяния Слейда. — Но вы сделаете фатальную ошибку. Мы нужны вам, чтобы найти Кавана.

Штайбер прекратил считать и посмотрел на Слейда с неожиданно огорченным пониманием:

— На самом деле вы не знаете, где Кавана, и попусту тратите мое время. Вы с вашей женой давно уже не представляете для меня интереса.

— Ошибаетесь, — поспешил разуверить его Слейд. — Разве вы не заметили, что мы все время на шаг опережали вас и оказывались чуточку ближе к Кавана, чем вы? Выпустите нас, и мы поможем вам поймать его прежде, чем он устроит демонстрацию своего изобретения.

Штайбер коротко рассмеялся — словно выплеснул наружу гнев и ненависть.

— Как вы это сделаете, если знаете о его местопребывании не больше моего? — И приказал: — Стреляйте в женщину.

Солдат взвел курок. Слейд, одним прыжком оказавшись между мной и ним, закричал:

— Нет!

Я оглянулась и увидела, что другой приспешник Штайбера целится мне в спину. Слейд обхватил меня руками и, прижав к себе, закружил по клетке; мы напоминали в тот момент танцоров, исполняющих смертельный танец на стрельбище. Теперь, когда все уловки моего мужа потерпели крах, я сама лихорадочно пыталась найти лазейку к спасению.

Нынешняя ситуация напоминала ту, с которой я сталкивалась во время сочинения романов. Бывало, я загоняла себя в ловушку, закрутив сюжет в такой клубок, что сама не могла его распутать, и тогда единственным спасением было отказаться от всякой логики и разумных размышлений и отпустить воображение на волю. Научилась я достигать подобного состояния и в реальных обстоятельствах, не поддающихся рациональному осмыслению. «Джейн Эйр» я начала писать на съемной квартире, когда мой отец лежал, выздоравливая после сложной и болезненной операции на глазах, а у меня самой чудовищно болел зуб. Заканчивала я роман в отцовском доме под бессвязный пьяный бред Бренуэлла. Но эти отвлекающие обстоятельства почти не мешали мне. Вот и теперь я закрыла глаза. Угрозы Штайбера и протесты Слейда стихли в моей голове, и мысли потекли вспять, минуя дом в Уайтчепеле и лабораторию в Тонбридже. Они вертелись вокруг образа Найала Кавана. Время словно бы остановилось, хотя судьба моя висела на волоске.

Иногда решение настигает меня мгновенно, как гарпун — кита. Так случилось и на этот раз, причем с такой скоростью, что я не могла бы даже восстановить цепочку своих размышлений; глаза мои мгновенно открылись, я вернулась к действительности и выпалила:

— Мистер Штайбер! Как выглядит Найал Кавана?

Штайбер посмотрел на меня удивленно. Я почувствовала, как Слейд, судорожно вдохнув, затаил дыхание. Во взгляде Штайбера мелькнуло смущение. Слейд облегченно выдохнул и рассмеялся, он уже понял, что я нашла монету, которая выкупит нам жизнь.

— Опишите внешность доктора Кавана, — подхватил он.

Штайбер молча глазел на нас.

— Не можете, не так ли? — продолжил Слейд. — Потому что не знаете, как он выглядит. Вы никогда его в глаза не видели. Ни его самого, ни его изобретения.

Это было правдой: я поняла это по бессильной ярости в глазах Штайбера и его плотно сжатым губам. Напуганному, подозрительному, неуравновешенному Кавана всегда удавалось избегать встреч со Штайбером.

— Вы не опознаете его в толпе, — издевался над Штайбером Слейд.

— Не важно, — сказал Штайбер. — Вы видели Кавана и опишете мне его и его изобретение, прежде чем умрете.

— Ну разумеется. Найалу Кавана около сорока лет, он не очень высок ростом, в очках. А его изобретение — бомба, — сказал Слейд. — Под это описание внешности подойдет очень много мужчин. А бомба достаточно мала, чтобы спрятать ее в обычную коробку.

Штайбер молчал. Он вновь превратился в бесстрастную счетную машину. Его люди стояли, не двигаясь и не снимая пальцев со спусковых крючков, пока сам он размышлял, что перевесит: необходимость найти Кавана или описание, подкинутое ему нами. Я знала, что ему очень хочется немедленно убить нас в наказание за обман и предательство царя со стороны Слейда. Казалось, из подземелья выкачали весь воздух, оставив нас в вакууме, искрящем от нервного напряжения. Наши со Слейдом сердца словно бы бились друг о друга, мучительное ожидание достигло апогея — судьба наша теперь полностью зависела от решения Штайбера.

Наконец он сделал знак своим людям опустить оружие и сказал:

— Чтобы опознать Кавана, мне нужен лишь один из вас. Мистер Слейд, вы пойдете со мной, а ваша жена останется здесь. Если вы будете вести себя хорошо, она не умрет.

Я в ужасе начала что-то блеять, протестуя, но Слейд перебил меня:

— Две пары глаз лучше, чем одна. Если что-то случится с одним из нас, у вас останется второй. Либо мы идем оба, либо убивайте нас прямо сейчас.

То ли Штайбер не хотел тратить время на споры, то ли увидел резон в словах Слейда, но он сказал:

— Ладно. Пойдете со мной оба.

Я стала судорожно, как едва не утонувший человек, хватать ртом воздух. Слейд прижал меня к себе, но чувствовалось, что и у него от облегчения подкашиваются колени.

— Только имейте в виду, — продолжил Штайбер, — если вы позволите себе какие-нибудь фокусы, я убью вас. Если мы не найдем Найала Кавана, я убью вас.

Он не сказал, что убьет нас, даже если мы найдем Кавана, и так было ясно: после того как мы выполним свою задачу, он не оставит нас в живых — зачем ему новый виток азартного противостояния со Слейдом? Но ни я, ни Слейд не возражали. Нам выпал шанс спастись, поймать Найала Кавана и изъять у него бомбу прежде, чем он нашлет на мир чуму, которая убьет миллионы невинных людей.

— Что ж, это честно, — сказал Слейд. Я согласно кивнула.

Наше приключение сделало крутой вираж, коего я не могла предвидеть: теперь мы действовали в одной связке с дьяволом.

Глава тридцать восьмая

— Ключ — там, — сказал Слейд, махнув рукой туда, куда тот упал.

Штайбер повернулся к солдату-красавцу:

— Принеси его, Фридрих.

Фридрих поднял с пола ключ. Штайбер приказал нам со Слейдом отойти от двери.

— Вагнер, держи их на мушке, — велел он уродцу.

Пока Фридрих отпирал замок, Вагнер целился в нас.

— Миссис Слейд, выходите первой, — скомандовал Штайбер. — Встаньте вон там. — Он указал место футах в десяти от клетки. Я повиновалась. — Вагнер, присматривай за миссис Слейд. Фридрих, контролируй мистера Слейда.

Вагнер, шаркая, подошел ко мне и встал вплотную, его пистолет почти упирался мне в грудь.

— Ведите себя благоразумно, иначе ваша жена умрет, — сказал Слейду Штайбер. — Поднимите руки и выходите из клетки. Медленно.

Подняв руки, Слейд двинулся к дверце. Когда он перешагнул порог, Штайбер приказал:

— Стоять! — Слейд опасливо повиновался. — Фридрих, обыщи его.

Фридрих обшарил Слейда и нашел напильник, который тот умудрился засунуть в рукав.

— Нужно обыскать и миссис Слейд на предмет спрятанного оружия. Вагнер, эта честь предоставляется тебе.

Вагнер принялся ощупывать мое тело, включая самые интимные его части. Я съежилась. Непристойная улыбочка искривила его губы. Слейд вспыхнул, но сделать ничего не мог. Когда Вагнер закончил, я чувствовала себя так, словно меня обмазали экскрементами.

— Теперь мы готовы. — Штайбер поднял фонарь. — Фридрих, ты сопровождаешь мистера Слейда. Не опускайте руки, мистер Слейд. Вагнер, ты с миссис Слейд идешь за мной. — Он глянул на меня и добавил: — Делаю вам то же предупреждение, какое сделал вашему мужу: ведите себя смирно, иначе я убью его.

Фридрих повел Слейда через подземелье. Штайбер шагал за ним, освещая дорогу. Вагнер, пока мы шли в хвосте процессии по коридору с каменными стенами и низким арочным потолком, упирался дулом пистолета мне в спину. Когда мы поднимались по щербатым каменным ступеням, я чувствовала себя Эвридикой, выбирающейся из глубин ада, но, оказавшись наверху при свете дня, испытала огромное облегчение и благодарность. Идя по верхнему коридору с выложенным кафельной плиткой полом и коврами на стенах, я ликовала так, словно воскресла из мертвых после пребывания в настоящей преисподней. Штайбер направился к двери в конце коридора, но Слейд остановил его:

— Постойте.

— В чем дело? — нетерпеливо сказал Штайбер. — Мы должны торопиться, чтобы догнать мистера Кавана.

— Это будет трудно сделать, не зная пункта его назначения, — возразил Слейд. — Он покинул это место более двадцати четырех часов назад и ушел уже довольно далеко.

— Вы сказали, что он ушел только что.

— Я солгал, — пожал плечами Слейд.

— Больше не лгите мне, — предупредил Штайбер. — Говорите, куда мог отправиться доктор Кавана.

Несмотря на мою безграничную веру в таланты Слейда, он не был волшебником, способным вытащить кролика из шляпы, в которой никакого кролика не было. Как он мог догадаться, куда отправился Кавана, ни словом не выдавший нам своих намерений?

— Думаю, я смогу это сказать, если вы позволите нам с Шарлоттой обыскать дом.

— Мы его уже обыскали, — подал голос Фридрих. Это был первый раз, когда он заговорил. Его английский был ходульным, а тембр голоса слишком писклявым для человека столь мужественной наружности.

— И ничего не нашли, — подхватил Вагнер, у этого голос оказался утробно рычащим.

— Мы можем догадаться о чем-то по зацепке, которая вам ничего не сказала, — ответил Слейд.

— Ладно, — согласился Штайбер, — только очень быстро.

Под присмотром солдат мы обследовали шато. Мебель на первом этаже была покрыта толстым слоем пыли, а старинная кухня завалена грязной посудой, она насквозь провоняла сгнившими продуктами. Я боялась, как бы здесь не оказалось следов биокультуры, выращенной Кавана, — тогда был бы риск заразиться, но мы не обнаружили ничего, в том числе никакого научного оборудования, и поднялись на второй этаж.

— Единственная комната, которой он здесь пользовался, — вон та, — указал Штайбер.

Мы со Слейдом вошли в крысиное гнездо, точно такое же, как в Тонбридже. Здесь тоже стояли неубранная постель и грязный ночной горшок, валялись бутылки из-под спиртного и одежда, разбросанная по всей комнате: видимо, он счел, что, поскольку ему оставалось жить всего несколько дней, она ему больше не понадобится. Оставил он также и канистры разных форм и размеров, мотки веревки, медные трубки и банки со следами химических порошков.

— Вы сказали, что изобретение доктора Кавана представляет собой бомбу, — вспомнил Штайбер, пока Слейд выдвигал ящики в платяном шкафу, а я искала бумаги в секретере. — Что же это за новая бомба, которая способна убить гораздо больше народа, чем уже существующие?

У Слейда не было выбора — пришлось поделиться со Штайбером опасным секретом Кавана. Секретер оказался пуст. Я перешла к письменному столу. От спешки и волнения у меня дрожали пальцы; мы не могли позволить себе разозлить Штайбера медлительностью и должны были поймать Кавана прежде, чем он устроит свою демонстрацию. Я отчаянно надеялась найти что-нибудь, что даст нам преимущество перед Штайбером, подскажет идею, как не позволить ему подобраться к Кавана и его изобретению первым.

— Ach, mein Gott![12] — воскликнул Штайбер, когда Слейд рассказал ему о «болезни сортировщиков шерсти», микроорганизмах и болезнетворных культурах. — Кавана прав: кто будет владеть этим знанием и этими биологическими культурами, тот будет править миром! — Казалось, его, в отличие от нас со Слейдом, новость скорее обрадовала, чем ужаснула. — Царь будет чрезвычайно доволен.

Ящики стола были набиты скомканными обрывками бумаги, исписанными характерным неразборчивым почерком Найала Кавана. Среди них я наткнулась на аккуратный чернильный рисунок массивного продолговатого кособокого креста: один конец перекладины у него был толще другого. Пространство внутри контура было испещрено линиями и прямоугольниками с не поддающимися расшифровке надписями. Некоторые из них были отмечены стрелками и крестиками. В центре креста Кавана нарисовал небольшую картинку: клиновидная колонна поднималась из какого-то овала, с ее вершины, словно волосы с макушки, струились волнистые линии. У меня возникло странное ощущение чего-то знакомого. Этот рисунок представлял собой отнюдь не плод воспаленного воображения Кавана, а что-то реальное, место, которое я видела. Но где?

Тень упала на листок: Штайбер смотрел на него через мое плечо.

— Что это?

— Думаю, карта, — предположила я.

— Карта чего? — Слейд подошел к нам.

— Не знаю. — Но вдруг меня осенило: задолго до того, как поведать нам о своей идее, Кавана размышлял о том, где ее осуществить. Эта схема была тому доказательством и указанием на выбранное им место.

Посмотрев мне в лицо, Слейд догадался, о чем я думаю. Его взгляд сделался сосредоточенным.

— Ты знаешь. — Он постучал пальцем по рисунку. — Что это?

Шок от встречи с Найалом Кавана, усталость после испытаний в подземелье и ужас перед Вильгельмом Штайбером дурно сказались на моих мыслительных способностях.

— Не могу вспомнить, — призналась я огорченно.

— Думай! — взмолился Слейд.

Перед моим мысленным взором поплыла затуманенная картина; карта стала расплываться перед глазами. Откуда-то из глубин памяти послышались гул голосов, плеск льющейся воды и голос Джорджа Смита: «Здесь высоту крыши специально увеличили, чтобы под ней поместились росшие на этом месте деревья. Поэтому здание не вполне симметрично». Я сфокусировала взгляд на несимметричном кресте, нарисованном на бумаге, и в линиях увидела коридоры, в прямоугольниках — фантастические экспозиции современного искусства и механизмов посреди галдящей толпы, а в колонне посреди овала — стеклянный фонтан, весящий четыре тонны.

— Это Хрустальный дворец! — воскликнула я. — На Великой выставке. В Лондоне. Вот где Найал Кавана задумал продемонстрировать свое оружие!

Глава тридцать девятая

— Великая выставка — идеальное место, чтобы устроить задуманную Кавана демонстрацию, — согласился Слейд.

— Ее каждый день посещают тысячи людей, — подхватила я, — в том числе знаменитостей.

— Да, политиков, придворных, зарубежных сановных лиц и даже особ королевского происхождения. Ни в каком другом месте Кавана не смог бы найти более многочисленную и знатную аудиторию.

Мне стало дурно, когда я представила себе надвиг