Book: Река надежды



Река надежды

Соня Мармен

Река надежды

Купить книгу "Река надежды" Мармен Соня

© Les éditions JCL inc., Chicoutimi (Québec, Canada), 2005

© DepositРhotos.com/muha04, обложка, 2015

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2015

Слова признательности

Традиционно выражаю признательность семье и друзьям за поддержку и слова одобрения; мистеру Ангусу Маклеоду – за неоценимую помощь в написании диалогов на гэльском; мсье Мишелю Гро-Луи – за консультации по языку индейцев-гуронов. Мсье Жан-Клода Ларуша, моего издателя, и всю издательскую команду благодарю за их прекрасную работу. Огромное спасибо мадам Беренжер Рудиль за конструктивные комментарии и старательную корректуру.

От всей души,

С. М.

Моим родителям, которые сумели научить меня выбирать эффективные инструменты для построения собственной жизни

Путь к счастью чаще всего проходит через страдания

Река надежды

Река надежды

Краткое содержание книги «Ветер разлуки»

Череда трагических событий заставляет Александера Макдональда, сына Дункана Колла и внука Лиама и Кейтлин, покинуть родную долину. После долгих странствий и многочисленных столкновений с законом он решает поступить в хайлендский полк Фрейзера. Англия, которая активно участвует в Семилетней войне, отправляет шотландцев завоевывать Новую Францию.


Александер с товарищами оказывается на американской земле. Ему предстоит сражаться с французами и их союзниками-индейцами сначала в Луисбурге, потом в Квебеке, на равнинах Авраама, где он получает ранение. В больнице он встречает Изабель Лакруа, дочь квебекского богача, которая ухаживает за ранеными солдатами.


Квебек не выдерживает осады, и британская армия захватывает столицу французской колонии. Александер и Изабель время от времени встречаются на улицах города. Взаимная симпатия постепенно сближает их и перерастает в страстную любовь, которая готова бросить вызов всему, что их разобщает.


Но война не закончена, и вместе со своим полком Александер уходит, чтобы принять участие в своей последней кампании. Мать принуждает беременную от Александера Изабель выйти замуж за Пьера Ларю, нотариуса из Монреаля. Вернувшись через много месяцев, Александер узнает, что любимая предала его. Он пытается заглушить свое отчаяние спиртным и азартными играми, что приводит его на виселицу.


А в это время, по мере того как растет и округляется ее живот, в Изабель зреют злость и ненависть. Она в муках производит на свет мальчика, Габриеля. Чувствуя себя покинутой отцом ребенка, безразличная к знакам внимания со стороны супруга, она обращает всю свою любовь к сыну, который и становится центром ее жизни.


Несмотря ни на что, пламя не угасло в сердцах двух влюбленных. Конец войны уже близок…

Часть первая. 1764–1767. Пути забвения

Как вы сказали, мсье Вольтер? «Несколько жалких арпанов[1] снега»?[2]

Автор

Ненависть – это зима сердца.

Виктор Гюго

Глава 1. И снова расставание…

Кристина Гордон зажгла свечу, поставила ее на середину столешницы и улыбнулась своему мужу Финли, который как раз зачерпывал кувшином пиво из бочонка, стоявшего на маленьком треногом столике. Дождь кончился, но небо так и осталось серым, отчего в комнате, служившей им жилищем, было сумрачно. Мэри, их старшая девочка, окликнула мать и, вставая, случайно толкнула младшую сестренку Джейн, которая тут же заплакала. Кристина к этому времени уже успела сесть возле стопки прохудившейся одежды и взяться за иголку с ниткой. Она вздохнула, закрыла глаза и погладила свой круглый животик.

– Не надо, Кристина! – ласково сказал ей Финли, опуская на стол перед приятелями кувшин с пивом. – Ты и так целый день на ногах! Я их уложу.

Александер с замиранием сердца наблюдал за этой спокойной сценой. Ему семейного счастья познать было не дано, увы… А Финли с Кристиной были счастливы. Бедны, но счастливы. Две чудесные девочки, третий ребенок на подходе, в доме царят мир и взаимная любовь… Чего еще желать? Он отвернулся и стал смотреть через окно на изгородь. В комнате снова стало тихо. Успокоив дочерей, Финли присел к столу, хлопнул в ладоши и прищелкнул языком.

– Ну, за что будем пить теперь? – спросил он звонким голосом, наливая каждому пива.

– За свободу! – воскликнул Мунро и поднял кружку.

– Slàinte! – дружно поддержали его мужчины.

Кружки столкнулись, и на стол пролилась пивная пена. Финли вытер ее рукавом и наполнил опустевшие кружки.

– За будущее и за удачу!

– За удачу! – подхватили все хором.

– А я еще добавлю: за дружбу! – сказал Мунро.

– И за дружбу!

– Пусть она будет долгой, хоть вы и…

Финли не договорил. От волнения у него в горле встал комок и он закашлялся.

– Хоть мы и разъезжаемся кто куда! – закончил за него Александер и похлопал друга по спине.

Последовало долгое молчание, только из глубины комнаты доносился детский лепет. Краешком шали Кристина смахнула слезу, всхлипнула и вернулась к своей штопке.

– Страна большая… Давайте выпьем за то, чтобы каждый завоевал себе в ней место! – провозгласил Александер, надеясь, что голос его звучит уверенно.

– Вот только Колл этого не хочет, – не без горечи заметил Мунро. – Старик, ну зачем возвращаться в Шотландию, когда и здесь найдется чем себя занять?

– И правда, Колл! – подхватил Финли, снова наливая другу в кружку пиво. – Чем ты рискуешь? Через пару лет поднакопишь денег и купишь хороший участок, а потом, кто знает, может, и жену-красавицу найдешь себе!

– Я обещал Пегги вернуться, вы же знаете, – пробормотал Колл, заглядывая в кружку.

– Fuich! Знаем мы эти обещания… – хмыкнул Александер. – Пустые слова, если хочешь знать мое мнение!

Он отхлебнул пива и со стуком опустил кружку на стол, потом посмотрел старшему брату в глаза и спросил:

– А и правда, почему ты так стремишься вернуться? Думаешь, там, в Шотландии, невеста до сих пор тебя ждет? Поедем лучше с нами! Ты, я и Мунро!

– Не надо так говорить, Алас. Не все женщины одинаковые. Она пишет, что ждет меня, как и прежде.

– Да ты ее не узнаешь, когда увидишь!

– Я пообещал. И вообще… Не хочу больше связывать себя никакими обязательствами, ни с кем! Хочу свободы, хочу делать то, что пожелаю! Чтобы можно было спать два дня подряд, пойти на охоту, когда вздумается, или просто сидеть и смотреть, как течет время… Алас, мы семь долгих лет жили по военному распорядку! Осточертело все! Не хочу больше никому служить. Ни на каких условиях!

– Перестань, Колл! Ты забываешь, что брак – это тоже обязательства, причем на всю жизнь! Леса – вот где настоящая свобода! Я слышал, что рассказывают парни о своих приключениях. Поверь, в этих диких краях много интересного! Говорят, например… – Александер с многозначительным видом подмигнул, – что у женщин-индианок горячая кровь! Ты же не упустишь шанс проверить, а?

– Алас…

– Ты упрямей осла, честное слово! Послушай, я прошу только, чтобы ты встретился с этим торговцем. Он организует экспедицию весной, и ему нужно восемьдесят человек. Пока набралось только шестьдесят три…

Попыхивая трубкой, Колл откинулся на спинку стула и, вполуха слушая брата, который еще надеялся его уговорить, стал рассматривать комнату. Освободившись от тягот солдатской службы, они вот уже два месяца перебивались мелкими подработками и часто не имели на обед ничего, кроме черствого хлеба и протухшей воды. Только Финли посчастливилось найти постоянную работу. Он устроился подмастерьем у одного сапожника в Верхнем городе, потому что успел освоить это ремесло еще до поступления в армию. Александер с Мунро решили отправиться на поиски приключений, но ему эта идея не улыбалась. После многолетней войны Коллу хотелось мира и покоя. Брат его между тем пустился в описания свободных нравов аборигенок. Колл резко оборвал его вопросом:

– Почему ты не соглашаешься пойти работать к мастеру Дюмулену? Мог бы обосноваться в Квебеке вместе с Эмили… Она только и ждет, когда ты позовешь ее замуж!

Александер умолк, уставившись на пенную жидкость, покачивавшуюся у него в кружке. Мастер Дюмулен, плотник, с которым он работал на восстановлении центрального собора столицы, узнал о талантах молодого резчика от урсулинок и предложил Александеру украсить резьбой церковные скамьи. Платить он пообещал хорошо, да и возможность состоять при мастере учеником открывала отличные перспективы на будущее. Но душа Александера стремилась к иному. Ведь торговля пушниной обещает намного больше…

Что же касается Эмили… Молодая женщина еще не успела полностью оправиться после выкидыша, и, вне всяких сомнений, отцом утраченного малыша был он, Александер. Однако он испытал странное облегчение, когда выяснилось, что брать на себя ответственность за семью не придется. Они с Эмили жили как муж и жена, но он не находил в себе сил узаконить этот союз. Он не любил ее по-настоящему, а потому и не мог заставить себя на ней жениться. Глубоко в душе Александер сомневался, что когда-нибудь сможет полюбить другую женщину так, как когда-то любил Изабель…

Пришла пора покинуть Квебек. По примеру многих однополчан Колл собирался отплыть к берегам Шотландии на первом же попутном судне. Напрасно он пытался уговорить брата поехать вместе! Его было не переубедить. Александер решил остаться тут навсегда. К тому же он страстно желал встретиться с братом-близнецом Джоном, а поскольку тот стал траппером, то появилось больше шансов осуществить задуманное, работая на местного торговца, который часто путешествовал по стране. И, что хорошо, преодоление трудностей и приключения не оставят ему времени для горьких размышлений…

С торговцем пушниной его познакомил Мунро недели две назад, и они втроем зашли в трактир в Нижнем городе, чтобы поговорить и выпить по чарке. Это было на следующий день после того, как у Эмили случились преждевременные роды. Что-что, а рассказывать этот торговец умел! По его словам, если ты не робкого десятка, «коричневое золото»[3] вполне могло сделать тебя богатым.

Александер не устоял перед соблазном, хотя и испытывал стыд при мысли, что придется покинуть Эмили в такое трудное для нее время. Но, с другой стороны, желание заработать – благовидный предлог, который позволит ему исчезнуть из ее жизни…

– Кто он, этот торговец пушниной? – спросил Колл, выпуская изо рта кольцо дыма.

Лицо Мунро осветилось улыбкой.

– Ван дер как-то там дальше! По-моему, он из Монреаля.

– Он сам себе хозяин и организует экспедиции за свой счет, – уточнил Александер. – Ничего общего с «Компанией Гудзонова залива», которой заправляют англичане! Он предпочитает иметь дело с американцами, а те понемногу стараются разведать тропы, которыми раньше ходили трапперы-французы, и проложить новые к западу от Великих озер. Он уже вернулся в Монреаль. Но если тебя заинтересовало это дело…

– Нет, – тихо сказал Колл.

В дверь постучали. Кристина отложила штопку и пошла открывать. С порога ей улыбнулась молодая женщина. Она поздоровалась и протянула сверток.

– Здравствуйте, мадам Гордон! Я принесла платье моей Жюли́, про которое мы говорили.

Она увидела мужчин, молча смотревших на нее, и смутилась.

– Это наши друзья, – пояснила Кристина, открывая дверь шире. – Может быть, посидите с нами?

– О нет, благодарю вас! Очень мило с вашей стороны, но мне пора возвращаться к невестке. Может, в другой раз!

– Договорились, в другой раз! И спасибо за платье! Подошью его немного, и будет у Мэри обновка!

Взгляд молодой круглолицей женщины задержался на Колле. Она улыбнулась, кивком попрощалась с гостями и хозяевами дома и вышла.

С минуту Колл не сводил глаз с захлопнувшейся двери. Белокурая гостья напомнила ему прекрасную Мадлен, которую он время от времени встречал на рынке, где она торговала вареньем собственного приготовления. Молодая женщина здоровалась и тут же спешила отвернуться. Не то что заговорить – даже подойти к ней он так и не осмелился. Он понимал, почему она так себя ведет. Но, несмотря ни на что, одной ее улыбки оказалось бы достаточно, чтобы он остался в этой стране навсегда. Наверное, просто не судьба…

Александер, в душе которого блеск золотистых волос незнакомки тоже пробудил болезненные воспоминания, понурил голову. Посмотрев на Колла, он сказал со вздохом:

– Я знаю, о чем ты думаешь.

Колл хмуро покосился на брата.

– Что ты имеешь в виду?

– Я знаю, что ты думаешь о кузине Изабель. Ты до сих пор по ней сохнешь, ведь так?

Колл передернул плечами и поднес кружку к губам. Александер грустно усмехнулся. Значит, это правда – Колл тайно влюблен в эту стройную белокурую злючку!

Дважды за четыре года, которые прошли с того дня, как он получил помилование и сошел с помоста для висельников, Александер предпринимал попытки поговорить с кузиной Изабель. В первый раз ему пришлось собрать все свое мужество, чтобы просто к ней подойти. Он засы́пал молодую женщину вопросами. Прежде он часто давал себе обещание, что не станет интересоваться судьбой своей неверной возлюбленной, но жить в неведении было невыносимо. Однако в тот раз Мадлен не стала с ним разговаривать. Сказала, что ее ждут, и ушла. Почувствовав, что она смущена не меньше, чем он сам, Александер не стал ее удерживать.

Во второй раз, терзаемый неизвестностью, он проявил бо́льшую настойчивость, и молодая женщина согласилась уделить ему пару минут. Это случилось вскоре после демобилизации. На вопросы Мадлен отвечала уклончиво, и он узнал мало: Изабель жива и здорова, живет счастливо в Монреале, а ее супруг – преуспевающий нотариус. Все это было известно ему и раньше.

– Обе кузины Лакруа хороши… – печально пробормотал Колл и, чувствуя себя не в своей тарелке, заерзал на стуле. Потом посмотрел на брата и спросил: – Почему ты не женишься на Эмили? Может, смог бы…

Александер поднял голову.

– Больше никаких женщин! Никогда!

– Это глупо. Годами упиваться жалостью к себе – не мужское дело!

Раскат саркастического смеха заставил Финли и Мунро вздрогнуть.

– Я не упиваюсь жалостью к себе, Колл! Но то, что произошло… Тебе не понять.

Волнение мешало Александеру говорить. Конечно, время притупило душевную боль, но она осталась. Временами воспоминания возвращались, и хотя он видел их словно бы сквозь туман и в виде разрозненных обрывков, ему то чудился запах, то вспоминались улыбка и отблеск золотых волос… Неизменным оставалось лишь ощущение бесконечной пустоты. Оно сопровождало его с того ужасного дня, когда ему сказали, что Изабель вышла замуж. И ему приходилось жить с этой пустотой, заглушая свое горе повседневными заботами. Он выжил в крушении любви так же, как выжил в войне. И то, и другое оставило на сердце шрамы. Но урок Александер усвоил: никогда больше ни воевать, ни любить он не станет!

Над столом, за которым сидела четверка друзей, повисла тяжелая тишина. Мунро допил пиво, громко рыгнул, потянулся на стуле и стал смотреть на детей, которые играли тряпичной куклой, сшитой для них Кристиной.

– Когда уезжаете? – спросил Колл, чтобы хоть немного разрядить обстановку.

– Отряд трапперов отплывает с пристани Лашин в начале мая, а с его предводителем мы условились встретиться за пару недель до этого срока. Думаю, дней через десять, не позже, мы с Мунро отправимся в Монреаль.

– Ясно!

Уставившись на руку брата, на которой недоставало пальца, Колл покачал головой. Им с Александером оставалось провести вместе всего лишь две короткие недели! Двенадцать лет они провели в разлуке, а потом по счастливой случайности снова встретились, и Колл успел хорошо узнать и полюбить его. Поэтому мысль о том, что они с братом, возможно, больше не увидятся, переворачивала ему душу. Чтобы скрыть волнение, он кашлянул и уставился на кружку с пивом. Не передать словами, как ему хотелось увезти Александера с собой на родину, чтобы он повидался с отцом! Но брат решил остаться, чтобы здесь, на канадской земле, воплотить свои мечты о славе и богатстве.

Если Колл и чувствовал легкую зависть, то касалась она свободы выбора, которая была у Александера. Смелостью и упорством брата он искренне восхищался. Жизнь заставила его пройти через тяжкие испытания, она отняла у него даже те немногие крупицы счастья, которые ему удалось познать. Но после того дня, когда жизнь его чуть было не закончилась в петле, Александер сильно переменился. Поразительно, но он открыл в себе новый вкус к жизни. Пил он теперь очень умеренно, играл мало, берег каждую монету. Душевные силы старался тратить только на добрые мысли и дела. Это был его собственный путь, его символические поиски Святого Грааля… В стране, которая возрождалась параллельно с ним, он создаст для себя новую жизнь, сотворит себе в тишине лесов новую душу… Что ж, если бы не Пегги, он, Колл, тоже остался бы!

Прикосновение Александера отвлекло Колла от его мыслей, а когда он увидел, как искренне улыбается ему брат, на душе стало легче. Он тоже улыбнулся.

– Я пришлю отцу бобровую накидку, а твоей нареченной – лисью шкурку на воротник.

– Договорились, Алас! Будем ждать от тебя подарков! Волосы у Пегги золотисто-каштановые, так что лисий мех будет ей к лицу.



* * *

Остров Орлеан

Понедельник, 20 февраля 1764 года от Рождества Христова


Милая кузина!

На улице идет снег, и из-за метели мне снова пришлось остаться дома. Поэтому я решила написать эти несколько строк, которые, надеюсь, ты сможешь прочесть еще до конца зимы. Последнее время погода стоит плохая, и ремонт в доме пришлось отложить. Но устроилась я отлично. Не то чтобы в доме гостеприимной мадам Пулио мне было плохо, но оказаться снова в своих стенах – это так замечательно!

Будущей весной ты сама все увидишь, но спешу рассказать, что мой новый дом очень похож на прежний. Строители, которыми, как мы и договаривались, руководил добрейший мсье Мовид, поработали на славу. Правда, комнаты второго этажа пока нежилые – из-за первых снегопадов крышу закончить мастера не успели. Работы в наших краях много, особенно осенью, когда приходит пора собирать урожай, поэтому я и не думаю жаловаться. Гостиную я сейчас использую в качестве спальни, и это меня вполне устраивает.

Это и есть моя первая хорошая новость. Вторая – аббат Мартель подыскал мне место служанки в доме мсье Одэ, который живет на берегу речушки Маё. В октябре мсье Одэ похоронил супругу и остался с четырьмя детьми на руках. Сейчас о них заботится его сестра. От меня до дома семьи Одэ – одно лье, поэтому, накормив детей ужином и уложив их спать, я могу каждый вечер возвращаться к себе. Так что, если получится и впредь варить кленовый сироп и варенье из земляники, малины и слив, бедствовать я не буду. Уверена, окажись ты рядом, первое, что ты сказала бы, это: «Мадлен, тебе нужно замуж!» Но я, моя дорогая кузина, никуда не спешу. Память о Жюльене еще жива в моем сердце. Думаю, ты меня поймешь. И, честно говоря, никто из женихов, которые до сих пор пытались за мной ухаживать, мне не нравится. Хотя бедной вдове двадцати шести лет от роду, наверное, на лучшее нечего и рассчитывать.

Но хватит обо мне! Как поживает наш малыш Габи? Он все такой же шалун, каким был, когда я гостила у вас прошлым летом? Мне очень жаль, что я не смогла приехать на его третий день рождения. Ох уж эта работа! Но я посылаю ему море поцелуев и обещаю приятный сюрприз, когда в мае будущего года вы приедете на остров Орлеан навестить меня. А как поживаешь ты, моя прекрасная Иза? Не стану скрывать, я очень обрадовалась, увидев, как хорошо вы с Пьером ладите. Единственное, что меня огорчает, это то, что ты до сих пор не родила второго малыша. Иногда я думаю, что, возможно, в этом есть доля моей вины. Что, если это я навлекла на тебя несчастье? Ты, наверное, помнишь, как в день твоего венчания я в шутку завязала узелок на шнурке[4]. Я думала, что это глупый предрассудок, и хотела позабавиться, но кто знает…

Теперь расскажу, какие тут у нас, в Квебеке, новости. Ты, скорее всего, уже слышала жуткую историю о Мари Кориво[5]. Слушание ее дела началось, когда я только-только вернулась домой из Монреаля. Мадам Кориво приговорили к повешению, а после казни поместили ее мертвое тело в клетку и оставили болтаться на перекрестке четырех дорог в Пуант-де-Леви. Через время от трупа остался один белый скелет. Люди подали властям прошение убрать этот ужас с дороги. Детям стали сниться страшные сны, а женщинам надоело слышать, как клетка скрипит на ветру. Можешь сама представить, сколько разговоров в округе было об этом убийстве и о казни.

В декабре я навестила нескольких знакомых в Квебеке, заодно зашла и в Центральную больницу. По сравнению с летними месяцами состояние здоровья Гийома улучшилось, доктор говорит, что галлюцинации у него бывают реже и в целом он стал намного спокойнее. Надеюсь, придет день, когда он сможет покинуть больницу. Не стану огорчать тебя описанием условий, в которых ему приходится существовать. Думаю, ты и сама можешь себе их представить. Ты ведь помогала августинкам ухаживать за ранеными после сражения на Полях Авраама… К слову, самого Гийома, похоже, это ничуть не беспокоит.

Во время моего краткого пребывания в столице я жила на улице Сен-Жан. Знаешь, мне до сих пор странно проходить мимо вашего дома без того, чтобы не постучать в дверь. Для тебя, конечно, не секрет, что некий мистер Смит купил особняк еще в июне, когда умер старик Клеман Виньо, которому его продала твоя мать. Счастье еще, что новый хозяин оставил дом как он есть.

Заглянула я и в булочную к твоему брату. Луи, Франсуаза и дети здоровы и передают тебе сердечный привет. Франсуаза пообещала, что испечет для тебя самую вкусную сдобную булку, когда ты приедешь к ним в гости.

С февраля прошлого года, когда был подписан договор в Париже, в Квебек съезжаются торговцы-англичане и скупают все по смешным ценам. Большинство наших соотечественников сейчас живет в бедности, если не сказать отчаянно нуждается, и это, моя милая Иза, очень тревожит меня. Горстка выскочек захватила в свои руки власть в стране, оставив ни с чем тех, кто так долго трудился ради ее благополучия! Это отвратительно! Губернатор Мюррей, может, и проявил некоторое снисхождение к завоеванному народу, но остальные англичане блюдут только свои интересы.

Ну и напоследок я приберегла новость, которой ты наверняка еще не слышала: хайлендский полк Фрейзера распущен в декабре прошлого года и многие офицеры, насколько мне известно, решили остаться в Канаде и приобрести земельные наделы. Говорят, что некий Александер Фрейзер купил в июле этого года поместье «ла Мартиньер» в сеньории[6] Бомон. Теперь господский дом и окружающие его земли называются «Бошам». В этом регионе с распростертыми объятиями принимают и простых солдат-шотландцев из этого полка, которые в свое время великодушно отдали свою недельную плату здешним обездоленным крестьянам. Многим офицерам также были пожалованы земли в Новой Шотландии.

Приближается сезон сахароварения, и дел у меня прибавится. Надеюсь, скоро почтальон принесет мне твой ответ и у меня появится повод немного отдохнуть за приятным чтением. А сейчас мне пора возвращаться к тесту для печенья, которое я оставила на столе. Помнишь, как мы вместе забавлялись на кухне у мамы Донни, вылепливая из теста замысловатые фигурки? Поцелуй от меня крестника и своего супруга и передай последнему мою благодарность за его внимание и доброту. Обнимаю тебя, милая моя кузина, и желаю тебе в новом 1764 году огромного счастья! Ты его заслужила!

Твоя кузина и сестра

Мадлен Госселен.


Изабель положила письмо на туалетный столик, освещенный пламенем свечи в серебряном подсвечнике, и провела рукой по светло-зеленой камчатной ткани платья, украшенной золотой вышивкой. Взгляд ее, обращенный в зеркало, казался до странности пустым.

– Ничего, опять ничего…

Хотя, конечно, так ей будет проще забыть. Она подозревала, что у Мадлен есть новости об Александере, которыми та не спешит с нею делиться. Разумеется, цель у кузины благая, но…

– Хватит! – тихо сказала она своему отражению в зеркале. – Он даже не попытался меня найти! Не написал ни слова! Словно меня уже и нет на свете… Почему тогда я должна о нем думать?

Привычным жестом выдвинув ящичек, она положила письмо на стопку других посланий Мадлен, столь же бережно хранимых ею. Потом пробежала взглядом по многочисленным баночкам и бутылочкам на туалетном столике. Среди них был и флакон с золотистой жидкостью, подаренный ей в свое время Николя де Мелуазом. В гостиной одной дамы, супруг которой занимал видное положение в монреальском высшем свете, она услышала, что ее бывший возлюбленный живет теперь во Франции и что он получил орден Святого Людовика за отвагу, проявленную в битве при Сент-Фуа. С тех пор Изабель не раз пыталась представить, какой была бы ее жизнь, согласись она в свое время выйти за де Мелуаза замуж. Была бы она счастлива? Родились бы у них дети?

Ее пальцы судорожно смяли ткань платья на талии, которая оставалась безукоризненно стройной. Что, если у нее больше не будет детей? При родах она потеряла много крови, но ведь доктор Лартиг говорит, что беспокоиться не из-за чего, что она полностью поправилась… Пьер очень привязался к Габриелю, но она догадывалась, что ему хочется иметь своего ребенка. Будь ее воля, она бы не стала торопиться, хотя, по правде говоря, если бы в доме появилось еще несколько детских мордашек, которые не напоминали бы об Александере, ей было бы проще привыкнуть к своей новой жизни.

Мускусный аромат или же духи с нотками туберозы? После секундного колебания Изабель выбрала менее резкий цветочный запах. Она терпеть не могла все эти косметические средства, о которых без устали болтали дамы высшего света, – скоропортящиеся жирные кремы, приобретавшие неприятный запах, несмотря на наличие в их составе эфирных масел, притирки, содержащие окиси металлов. Их названия постоянно вылетали у нее из головы, к тому же эффективность этих средств оставалась сомнительной. Так, недавно мадам Эртель продемонстрировала своим гостьям новый крем, обещавший «изумительный цвет лица». После недели использования разница и впрямь была заметна: лицо несчастной покрылось красными пятнами и прыщами, и ей пришлось две недели сидеть дома, приводя кожу в порядок.

Изабель не нравилось ощущение, возникавшее у нее, когда она наносила на лицо какой-нибудь крем. Ее кожа, от природы бледная, не нуждалась в отбеливании свинцовыми белилами. Еще Изабель терпеть не могла парики – кожа под ними потела, а на плечи постоянно осыпалась пудра. Немного румян на основе киновари, чтобы оживить цвет лица и губ, – вот и все косметические уловки, к которым она прибегала в повседневной жизни. Правда, сегодня вечером эти чудо-средства оказались весьма кстати…

Послышался скрип паркета, и Изабель почувствовала чье-то пока еще незримое присутствие.

– Вы готовы, дорогая? – шепотом спросил Пьер, почти задевая губами ее ушко.

Кружевные манжеты его сорочки мимолетно коснулись щеки Изабель, и он провел пальцами по ее шее – от затылка с несколькими кокетливыми завитками, которые служанка Элиза не стала убирать в прическу, вниз, к вороту платья.

– Вы сегодня просто ослепительны! Элиза отлично потрудилась. Этой весной вы будете самой красивой дамой города. Жаль только, что на улице снова снег…

Изабель повернулась так и эдак, рассматривая в зеркале свою прическу.

– И правда хорошо…

Приходилось признать, что глупышка Элиза прекрасно справлялась со своими обязанностями. В прислуги девушку пристроил отец. Подразумевалось, что мсье Пьер Ларю даст своей горничной крышу над головой, будет одевать ее «во все новое» и кормить до тех пор, пока она не выйдет замуж.

Элизе недавно исполнилось девятнадцать, и она охотно принимала ухаживания сына трактирщика по фамилии Бернье. Изабель не без удовольствия думала, что скоро девушка покинет их дом и она сможет нанять кого-то, с кем приятно будет поговорить. Ей надоело каждый день выслушивать последние городские сплетни.

Пьер расстегнул украшавшее шею жены ожерелье из нескольких ниток жемчуга.

– Что вы делаете? – воскликнула она, глядя на его улыбающееся в зеркале лицо.

– Думаю, это подойдет вам лучше!

Прохладный металл коснулся кожи, и глаза Изабель расширились от изумления. Колье было изумительно красивым: три крупных каплевидных изумруда в окружении бриллиантов в золотой оправе! Довольный эффектом, который произвел на супругу его подарок, Пьер поцеловал ее за ушком и представил, как она отблагодарит его вечером, когда они вернутся домой.

– Вам нравится?

– Конечно, но так ли это необходимо? Пьер, колье наверняка очень дорогое, и вам не следовало…

– Вы должны быть прекрасней всех, дорогая! Впрочем, о чем это я? Вы и так прекраснее всех, не правда ли?

– О Пьер!

Испытывая глубокую признательность, Изабель повернулась к мужу и улыбнулась. Он наклонился и нежно поцеловал ее в губы. Она научилась любить Пьера и временами ловила себя на мысли, что с нетерпением ждет, когда они окажутся наедине, чтобы побеседовать о том о сем за бокалом хорошего вина. Ее супруг оказался человеком умным и образованным и к тому же был искренне в нее влюблен. Не желая причинять ему боль, Изабель ни разу не упрекнула его в том, что он женился на ней, зная, что его чувства безответны. Но все эти подарки и знаки внимания наводили на мысль, что он надеется пробудить в ее сердце любовь… совсем как ее отец, который всю жизнь тщетно пытался заслужить любовь своей жены Жюстины. Что ж, быть может, если у него хватит терпения, она научится любить его так, как он того заслуживает?

– Мама! Ма-а-амочка! – донесся до нее детский голос, и из коридора послышался топот маленьких ног.

В дверном проеме появился маленький Габриель. Щеки у него пылали, глаза были мокрые от слез. Секунда – и его догнала нянька Мари. Изабель поспешила навстречу сыну.

– Что случилось, моя радость? Ушибся? Покажи, где у тебя бо-бо?

– У меня нет бо-бо! Ма’и не аз’ешает! – пожаловался мальчик и испуганно оглянулся на девушку-индианку, которая в смущении теребила пальцами свою косу.

Изабель нахмурилась и, шурша платьем, присела, чтобы оказаться на одном уровне с сыном.

– Что не разрешает тебе Мари?

– Не аз’ешает взять мышку!

– «Не р-р-разр-р-решает взять мышку!» – поправила его Изабель с ноткой нетерпения в голосе. – Но о какой мышке ты говоришь? У нас в доме нет мышей!

– Вот мышка!

Мальчик показал матери мышеловку, в которой лежала окровавленная мышиная голова.

– Фу, гадость какая!

– Я пыталась отнять у него мышь, мадам, и тогда он меня укусил!

– Габриель Ларю! Я запрещаю тебе кусаться! И где ты только этому научился?

С этими словами Изабель взяла сына за руку, который не желал расставаться с ужасной игрушкой. Мышиная голова беззвучно упала на паркет, и Габриель посмотрел на мать своими голубыми, полными слез глазами. С трудом сдерживая смех, Пьер подобрал с пола останки грызуна.

– Думаю, нам пора завести кошку! Она станет охотиться на мышей, и все игрушки-мышки будут доставаться ей, а не тебе!

Свободной рукой он погладил Габриеля по ярко-рыжим волосам и, все еще улыбаясь, вышел из комнаты. Видя, что инцидент исчерпан, Мари попросила разрешения уйти. Изабель кивнула в знак согласия. Она обняла сына за плечи и подвела к креслу, в котором раньше ей часто случалось кормить его грудью по ночам, а когда он подрос, успокаивать и баюкать, если мальчику снились страшные сны.

– Иди ко мне на колени! – позвала она ласково.

Мальчик понял, что ругать его не будут, и с готовностью послушался. Юбки Изабель были теперь основательно измяты. Окинув подол беглым взглядом, она вздохнула и с улыбкой посмотрела на сына.

– А теперь, Габриель, объясни, зачем тебе понадобилась эта мышь! Ты прекрасно знаешь, что мыши – зверьки грязные, они могут укусить…

– Я знаю, мамочка! Но та мышка была ме’твая, и я хотел с ней поиг’ать!

– «Мер-р-ртвая!» Повтори, Габи! «Мер-р-ртвая!»

– Мей-й-йтвая!

– Думаю, в тебе говорит твоя шотландская кровь!

Она осеклась и закрыла рот рукой. Слова вырвались сами собой.

– Какая к’овь?

– Это я глупость сказала, мой Габи! Уже поздно, тебе пора спать!

Она сняла мальчика с колен, встала, взяла его за руку и повела к двери.

– Мам, а что такое «шотландская к’овь»?

В этот момент в коридор вышел улыбающийся Пьер. Лицо Изабель в тот же миг залилось румянцем, но она подумала, что супруг, скорее всего, ничего не успел услышать, и с бьющимся сердцем вернула ему улыбку.

– Я объясню тебе потом, Габи! – шепнула она мальчику на ушко.

– Пьер, могу я попросить вас уложить его? Мне нужно привести в порядок платье.

– Только поторопитесь, экипаж уже ждет у крыльца.

Наклонившись к Габриелю, молодая женщина проговорила:

– Радость моя, прошу, будь послушным мальчиком! Я зайду поцеловать тебя на ночь через минутку, хорошо?

* * *

Весну в светских кругах Монреаля в этом году решили встретить буйством цвета в нарядах кавалеров и дам, разнообразием угощений и звучной музыкой. Исповедующая гедонистическое отношение к жизни молодая канадская буржуазия постепенно забирала в свои руки власть в стране, которую покинула прежняя, старая французская аристократия. Замок де Водрей, резиденция нового губернатора Монреаля сэра Ральфа Бартона, находился на улице Сен-Поль, по соседству с особняком нотариуса Ларю, но Пьер все равно приказал запрячь лошадей, чтобы Изабель не запачкала подол на грязном тротуаре.

Бальный зал блистал тысячами огней, музыканты играли чакону. Платья дам напоминали яркие венчики цветков, манивших к себе целые рои кавалеров-пчел. Изабель предпочла сосредоточиться на этом эффектном зрелище. Разговор о статусе Католической церкви на территории британской провинции Квебек успел ее утомить.

– Это возмутительно! Англичане не выполняют условия договора!

– Я так не думаю! – заявила мадам Бертело, размахивая огромным веером из окрашенных в розовый цвет перьев в перламутровой оправе. Ее густо набеленное лицо блестело от жары. – Губернатор Мюррей скоро подыщет нам нового епископа! Он так добр и снисходителен!



Своими маленькими глазками под насурьмленными бровями она стреляла по сторонам, разглядывая, оценивая, сравнивая, осуждая… Изабель потягивала свой пунш и подсчитывала в уме, сколько еще минут продержится бархатная мушка над верхней губой этой словоохотливой мадам.

– Статья четвертая договора обязывает нас отправлять церковные обряды по их обычаям, презрев наши собственные, мадам Бертело! Вот какова их снисходительность! – не удержалась от язвительного замечания Изабель. Ограниченность мышления некоторых соотечественников просто-таки поражала ее. – И я полагаю, что ваш дорогой Мюррей, даже если захочет, ничего не сможет с этим поделать!

Оп! Искусственная родинка упала в бокал дамы. Не сводя глаз с крошечного кусочка бархата, плавающего в янтарном вине, Изабель прикрыла веером лицо, чтобы никто не увидел ее ироничной улыбки.

После смерти монсеньора Понбриана в 1760 году канадское духовенство осталось без пастыря. Британские власти, которые, как известно, не признавали власть Папы Римского, ссылаясь на свои законы, отказали Церкви Квебека в праве избрать нового главу. Ситуация вызвала волнения в канадском обществе. В довершение всего некоторые католические священники стали переходить в протестантизм, да и число канадок, вступавших в брачный союз с англичанами-протестантами, тоже постоянно увеличивалось. Что касается монахинь, то на территории захваченных земель остались одни лишь канадки. Француженки предпочли вернуться на родину. Члены конгрегации Святого Сульпиция тоже были все до одного французы, и власть имущие протестанты относились к ним без особого доверия. Поговаривали, что у них, а также у францисканцев и иезуитов, новые власти намереваются отнять все имущество. Побежденному народу предстояло создать modus vivendi[7], который позволил бы ему спасти свою религию.

– А известно ли вам, моя дорогая, – продолжала Изабель, со щелчком захлопнув веер, – что после подписания этого достославного договора ряды нашего духовенства поредели ровно на треть? А кто, скажите мне, станет обучать будущих священников, если семинарии и коллеж закрыты? Британское правительство не позволит французским служителям культа приехать и обосноваться в колонии!

В ответ на это мадам Бертело упрямо вздернула подбородок. Жюльетта Эмио, дама с остреньким лисьим личиком, осмелилась высказать свое мнение:

– Говорят, что аббат де ла Корн отправился в Лондон просить аудиенции у короля! Он питает надежду стать епископом и получить на это августейшее согласие.

– Его Величество король Великобритании вряд ли удовлетворит его ходатайство! Я полагаю, уже одного факта, что аббат де ла Корн живет теперь во Франции, достаточно, чтобы навлечь на него подозрения. Король Георг может решить, что он шпион или что у него в планах поднять восстание. Стремление во что бы то ни стало получить епископскую митру, а также англофобские настроения его семьи только усилят подозрения короля. Георг не поверит в бескорыстность намерений аббата.

Придя к справедливому заключению, что британские власти пытаются искоренить католицизм на территории бывших французских колоний, канадское духовенство в конце октября отправило к королю в Лондон своего посланника Этьена Шареста с особым ходатайством. Изабель пришлось в конце концов признать правоту своей кузины Мадлен, уже давно опасавшейся такого исхода и порицавшей чрезмерную терпимость канадского населения, которое в своем стремлении привлечь симпатии новых правителей было готово забыть о собственных традициях.

Смерив Изабель сердитым взглядом, мадам Бертело сделала глоток пунша и сказала:

– Нас, католиков, на этих землях больше десяти тысяч, в то время как протестантов всего лишь…

– Пара сотен? Может, и так! Но только именно они, эти нечестивцы, управляют нами, а потому и позаботятся о том, чтобы все осталось как есть! Вы слышали о законе «Акт о присяге»[8]?

– Да, но мсье Мунье – француз, и он сумел завоевать расположение новых властей…

– Я бы тоже радовалась, что мсье Франсуа Мунье[9] стал единственным франкоговорящим членом губернаторского совета, если бы он не был гугенотом! Или вы этого не знали? – Изабель даже не попыталась скрыть свое раздражение. – Ой! Похоже, вы проглотили свою мушку, мадам Бертело!

– О!

У себя за спиной Изабель услышала чье-то шипение:

– Ей легко говорить! Ее муженек сумел завоевать себе место в обществе!

– Он гугенот?

– Нет, в семье Ларю все католики. По крайней мере пока. Но я не удивлюсь, узнав, что он тайно перешел в протестантизм. По-английски он объясняется вполне сносно.

Обернувшись, Изабель вперила сердитый взгляд в сплетницу – вдову Бродер.

– Хочу вас заверить, мадам, что место в обществе, которое мой супруг завоевал своим трудом, не слишком завидно! Он служит, но никакой властью не обладает. Что до вероисповедания, то он католик и останется таковым. А свой английский мой муж вынужден совершенствовать, чтобы его самого и клиентов никто не смог обмануть!

Вдова поджала губы и часто-часто заморгала. Красные от румян и гнева щеки ее составляли резкий контраст с набеленным лицом и ярко-фиолетовым платьем. Не дожидаясь ответной реплики, Изабель вежливым кивком попрощалась с собеседниками и направилась туда, где еще недавно видела Пьера. Ей вдруг захотелось отвлечься и потанцевать.

Оркестр как раз заиграл менуэт. Изабель поискала глазами мужа, но так и не нашла. А ведь десять минут назад он был тут! Она снова скользнула взглядом по толпе, пытаясь увидеть его белокурые волосы, которые он припудривал лишь слегка, зная, что ей это не нравится: пудра вызывала у Изабель желание чихать.

В другом конце зала она заметила своего брата Этьена, который по-прежнему торговал пушниной. Интересно, как это он, пламенный патриот, умудрился оказаться в кругу торговцев с такими фамилиями, как Данн, Уолкер и Ливинстоун? Тем не менее это действительно был Этьен. Он разговаривал с двумя господами, о которых Изабель была наслышана. Высокий, изысканно одетый и надменный с виду мсье Люк де ла Корн приходился родственником аббату де ла Корну. Он был военным и, как и Этьен, торговал пушниной. Изабель познакомилась с ним на обеде, куда была приглашена вместе со своим прежним поклонником Николя де Мелуазом. Люк де ла Корн служил под командованием Монкальма и отличился в битве за форт Уильям-Генри и при осаде Карийона. За свою доблесть в 1759 году он был награжден орденом Святого Людовика. Правда, ходили слухи, будто англичане подозревают де ла Корна, прекрасно знающего языки и нравы индейцев, отрядом которых он руководил в битве при Сент-Фуа, в намерении организовать восстание в регионе Великих озер.

Яркий представитель колониальной элиты, которая стараниями новых властей постепенно возвращалась во Францию, он был одним из немногих, кто выжил при крушении судна «Auguste» у острова Кейп-Бретон в ноябре 1761 года, в то время как двое его детей и брат погибли. Возвращение в Монреаль через занесенные снегом леса и замерзшие реки было долгим и мучительным. Но по прибытии ла Корн окончательно отказался от идеи уехать на родину и стал обустраивать свою жизнь в Канаде.

Другой собеседник брата, господин Морис Блондо, тоже был хорошо известен среди торговцев пушниной. В последнюю экспедицию они с Этьеном ходили вместе и вернулись из Микиллимакинака[10] в начале октября со страшным рассказом о восстании племени оджибве, свидетелями которого стали. Индейцы с боем захватили форт Микиллимакинак и вырезали весь гарнизон, а влиятельный вождь индейского племени оттава по имени Понтиак стал настоящей угрозой миру в регионе. Летом 1763 года произошло множество стычек с индейцами, и встревоженные власти издали закон, запрещающий трапперам продавать туземцам, проживающим у Великих озер, продукты, оружие и боеприпасы. Коммерсанты Монреаля моментально возмутились: новый закон существенно ограничивал свободу торговли.

Брат увидел ее, улыбнулся, а потом снова переключил внимание на собеседников. Изабель улыбнулась в ответ и отвернулась. В последнее время они с Этьеном виделись очень редко. Разумеется, брат навестил ее в доме на улице Сен-Габриель, и у них с Пьером завязались дружеские взаимоотношения. Она знала, что время от времени Этьен пользуется профессиональными услугами своего зятя. Поэтому чаще всего они встречались в рабочем кабинете последнего, и она приносила им чай с пирожными. Этьен вежливо интересовался здоровьем племянника, но не стремился с ним общаться. Не стоило ждать, что Этьен изменится. Повзрослев, Изабель поняла, почему они с Жюстиной терпеть не могли друг друга: двух змей в одну банку не садят…

В шумной толпе бального зала она узнала несколько знакомых лиц. Генеральный прокурор провинции Квебек Фрэнсис Мейзерс беседовал с маркизом Алленом Шартье де Лотбиньером и супругой последнего – Мари-Жозеттой. Чуть поодаль собралась компания законников, в числе которых были господа Уильям Хей, Чарльз Йорк и Джеймс Мэрриот. Рядом с ними громко дискутировали и смеялись, собравшись в кружок, торговцы, в числе которых был и Томас Уокер.

Общество разбилось на группки согласно принадлежности к тому или иному социальному кругу: капитаны внутренних канадских войск – отдельно от остальных офицеров, дамы благородного происхождения – отдельно от супруг господ, которые дворянами не являлись… Немало в зале было и прибывших из Квебека британских военных. В окружении этой толпы Изабель чувствовала себя цветком в зарослях колючек. Откровенно говоря, все эти балы и званые обеды давно перестали быть для нее развлечением.

Наконец она увидела Пьера. Трое из пяти его собеседников были ей незнакомы. Один был высок и строен, хотя и не очень молод. Он казался излишне суровым, и Изабель решила, что это наверняка англичанин, один из тех негоциантов-новичков, которые полагали, что они знают заклинание, превращавшее все вокруг в золото. Двое других, помоложе, с разрумянившимися от выпитого алкоголя лицами, были очень похожи внешне – вероятно, братья.

Что касается остальных, то она знала их: местный коммерсант мистер Эдвард Грей, занимавшийся в основном организацией аукционов, и мсье Пьер Форетье, торговец недвижимостью, с которым Пьера связывала давняя дружба и супруга которого, Тереза, стала для Изабель приятной собеседницей.

Дела шли отлично, и эти торговцы явились вслед за британской армией, чтобы выпустить последнюю кровь из канадской экономики. С их обществом приходилось мириться, поскольку они часто обращались к Пьеру за консультациями и, соответственно, пополняли его кошелек. Сопровождаемая чувственным шуршанием шелка и кружев, Изабель приблизилась к мужу. Некоторые из его собеседников тут же обернулись.

– Ах, это вы, дорогая! – воскликнул Пьер, широко улыбнувшись. – Спешу вам представить трех новых гостей нашей прекрасной провинции Квебек[11]! Это – Джон Маккорд, а это – Джозеф и Бенджамин Фробишеры! Господа, позвольте вам представить мою прелестную супругу Изабель!

Мужчины поклонились. Изабель вежливо кивнула, успев прикрыть веером лицо, на котором вопреки ее воле появилась гримаска. Ей не нравилось, когда Пьер использовал в разговоре английские слова, словно бы заискивая перед приезжими. Джозеф Фробишер тем временем поцеловал ей руку, которую молодая женщина неохотно ему протянула. Когда же он улыбнулся, Изабель показалось, что мужчина стал похож на щуку, изготовившуюся заглотнуть соблазнительную приманку.

– Очарован! – прошептал он по-французски.

– Господа Джозеф и Бенджамин Фробишеры приехали в Монреаль, чтобы торговать мехами. Как и господин Маккорд, они намерены добиться значительных успехов!

– Разве не все коммерсанты стремятся к этому? – спросила Изабель с медоточивой улыбкой.

Форетье наклонил голову, пряча усмешку, а Пьер взял жену за локоть и нетерпеливо пожал. Ему не хотелось обострять отношения с возможными клиентами. Изабель, в свою очередь, прекрасно понимала это и не собиралась портить себе и ему вечер.

– Вы давно в Квебеке, мсье Маккорд?

– Нет, но я уже заметить, что зима здесь очень холодный! – заговорил Маккорд на ломаном французском. – Мой жена Марджори это не очень нравится.

– Но ведь зима только начинается! Боюсь, вам еще предстоит узнать, что такое настоящие квебекские морозы! Вы, случайно, не из Шотландии родом?

– Нет, я родился на север Ирландия.

– На родине у мистера Маккорда была своя пивоварня, – пояснил Пьер.

– О да! Я варил пиво!

– У вас есть дети?

– Yes!

– Им здесь понравилось? – Увидев озадаченный взгляд собеседника, Изабель задала тот же вопрос по-английски: – Do your children like to live in Canada?

– Oh yes! Do you speak English, madam?[12]

– Aye, a wee bit![13] – ответила Изабель, едва заметно краснея.

– Oh! I see. Вы учить английский с шотландцем, я полагать, – заметил ирландский коммерсант без всякой задней мысли. – Может, вы знакомы с лейтенантом Александером Фрейзером из Fraser’s Highlanders Regiment[14]? Моя дочь Джейн и лейтенант Фрейзер недавно стать жених и невеста! Мистер Фрейзер купил усадьба «Ла Мартиньер» в Бомоне.

– Да, я об этом слышала, – тихо ответила Изабель, глядя на кружок дискутирующих в отдалении мужчин.

Сердце вдруг забилось с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Пьер, который все еще держал молодую жену под локоть, не дал ей упасть.

– Изабель, вам дурно?

– Не тревожьтесь, это легкое недомогание, и оно скоро пройдет!

Оркестр заиграл джигу. Корсет стеснял Изабель грудь, нижняя сорочка была мокрой от пота. Пьер посмотрел на нее. На его красивом лице читалось искреннее беспокойство.

– Моя дорогая, вы так бледны… Вам уже лучше? Может, вам стоит присесть?

– Нет! – ответила Изабель резче, чем ей хотелось бы. – Я… Пьер, окажите мне любезность! Давайте потанцуем!

Молодой Джозеф Фробишер выступил вперед и, прижимая руку к сердцу, галантно поклонился мадам Ларю, не упустив, однако, возможности заглянуть в ее соблазнительное декольте.

– Если мадам удостоит меня… the honour of this dance[15]?

Дерзость молодого англичанина на мгновение обескуражила Изабель. Не зная, что ответить, она вопросительно посмотрела на Пьера. Губы ее супруга недовольно сжались.

– Дорогая, прошу вас, подарите юноше этот танец! – прошептал он, опустив глаза. – Дело в том, что наша беседа еще не окончена. Мистер Маккорд хочет основать в Квебеке новую пивоварню, полагая, что военные местного гарнизона составят ему отличную клиентуру. Попытаюсь его переубедить, хотя не знаю, удастся ли: на следующей неделе он намерен ехать в столицу. Надеюсь, моя просьба не очень вас огорчит?

«Ну конечно, пока муж говорит о делах, святая обязанность жены – очаровывать его компаньонов!» – с горечью подумала Изабель. Она улыбнулась мужу, а потом и молодому мистеру Фробишеру, который ожидал ее ответа, все так же прижимая руку к груди. Гордо подняв голову, молодая женщина позволила этой руке сжать в ладони ее пальцы и только тогда с отвращением почувствовала, что она мокрая. Согласовав свои движения с движениями кавалера, она стала рассматривать лица в поисках смутившего ее виде́ния. Эта шевелюра с бронзовым отливом, нос с горбинкой… Мужчина, одетый во все черное, стоял теперь к ней спиной, но Изабель успела увидеть его профиль, узнала его манеру держаться. «Это не может быть он! Он никогда бы не явился на этот бал!» – взволнованно размышляла она.


Проницательным взглядом мужчина окинул пары, которые, казалось, покачивались на волнах радости. Сомнений не осталось: Килиана ван дер Меера в зале не было.

– Теперь можно уходить! – объявил он, повернувшись к своему спутнику.

Габриель Коттэ, прищурившись, рассматривал мелькавшие перед ним лица. Это он обещал познакомить американца с торговцем по прозвищу Голландец.

– Я вижу Блондо, но ван дер Меера нет. Прости, друг! Меня заверили, что сегодня он обязательно будет здесь.

Третий мужчина, который до сих пор стоял и молча отбивал ритм ногой, посмотрел на товарищей. Его худощавое лицо с выпуклым лбом и выступающим подбородком, в профиль напоминавшее серп молодого месяца, светилось улыбкой.

– Думаю, Голландец пожалеет, что не пришел, когда узнает, сколько здесь было прелестниц! I say![16] Они божественно хороши!

Коттэ громко засмеялся. Смех привлек внимание некоторых гостей, расположившихся неподалеку. Первого мужчину это не обрадовало.

– Ван дер Меер умеет отыскивать самых прелестных женщин в любом городе, Джейкоб! За него не беспокойтесь. Не удивлюсь, если он как раз и задержался у дамы…

– Посмотрите туда! – Коттэ кивнул в сторону одной из танцующих пар. – Уж не один ли это из вновь прибывших торговцев-англичан? Бенджамин Фробишер, если не ошибаюсь?

– Это Джозеф, а не Бенджамин, – поправил приятеля Джейкоб Соломон, чей взор задержался на женщине в роскошном светло-зеленом платье.

– Джозеф? Так вот кто решил приударить за женушкой нашего драгоценного нотариуса Ларю! Ловкий малый, этот нотариус… Глядя на его жену, никто не удивится, что ему удалось переманить у де Мезьера всю его клиентуру.

– Кто она? – спросил первый из заговоривших, которого друзья называли Шотландцем. Красота дамы произвела на него впечатление.

– Мадам Изабель Ларю, в девичестве Лакруа. И горе тому, кто осмелится на нее покуситься! Нотариус стережет жену как зеницу ока. Если Фробишеру было позволено пригласить ее на танец, значит, Ларю учуял выгодное дело. Он не гнушается общаться с торговцами из Англии – составляет для них контракты и завещания. Как говорится, деньги не пахнут!

На самом деле Шотландец уже довольно долго наблюдал за дамой в зеленом. Едва войдя в зал, он приметил ее в компании супруг высокопоставленных монреальских чиновников. Не спускал он с нее глаз и тогда, когда она вместе с кавалером кружилась в танце. В ее грациозности ощущалось то сокровенное, что дама благородного происхождения никогда не позволит себе выразить словами. Эта сводящая с ума чувственность в каждом жесте, в каждом движении… Все мужчины невольно оборачивались, чтобы посмотреть, когда она проходила мимо.

– Скажите-ка, Коттэ, а не тот ли это нотариус, который составлял контракт для Голландца?

Его собеседник придвинулся ближе.

– Именно он. Пьер Ларю.

– Муж этой дамы? Какая жалость!

– Хорошенькая, правда? По городу ходят слухи, что ее трехлетний сын появился на свет стараниями другого, – продолжал он едва слышно. – Волосы у мальчика рыжие, как огонь. Она родом из Квебека, а там, если я не ошибаюсь, после капитуляции зимовал шотландский полк Фрейзера.

Сзади кто-то кашлянул, отвлекая Шотландца от размышлений. Оказалось, что это Игнасий Морис Кадотт. Щеки у него были красные от холода, волосы припорошило снегом.

– Я разыскал Голландца! – объявил он, переводя дух. – Он в кабаке Дюлонга.

– Что он там забыл, черт подери? – сердито спросил Коттэ.

– Празднует!

– Damn Van der Meer![17] – воскликнул Соломон, ударяя в ладоши. – Это же надо – предпочесть компанию трапперов обществу самых красивых женщин провинции! Странный парень!

Шотландец усмехнулся. Они с Джейкобом Соломоном познакомились три месяца назад, но он успел полюбить его за открытость натуры и жизнелюбие. Джейкоб родился в Нью-Йорке в еврейской семье и несколько лет прослужил наемником в американской колониальной армии, сражаясь за интересы Британии. После окончания военных действий наемников распустили, и он с женой и дочкой перебрался в Монреаль, где стал торговать мехами. Его брат, банкир, умер меньше года назад и оставил ему небольшое состояние, но предрасположенности к банковскому делу у Джейкоба не было, поэтому дело решилось в пользу переезда в Канаду и поиска приключений.

Их с Соломоном познакомил Филипп Дюран, брат Мари-Анн, женщины, с которой Шотландец сейчас жил. Она была вдовой торговца по имени Андре Мишо, на которого он когда-то работал. Соломон, богатый торговец пушниной, как раз подыскивал себе партнера, хорошо знающего эти края. Он приобрел горький опыт общения с британцами в армии и не скрывал своего к ним отвращения, поэтому решил заключить сделку с торговцем канадского происхождения, отлично знающим проложенные колонизаторами-французами тропы и готовым проложить новые.

Голландец путешествовал по региону в поисках меха уже многие годы. Филипп давно его знал и сразу же предложил Соломону свести их друг с другом. Обязанностью Шотландца теперь было лишь наладить между ними контакт. В случае, если ван дер Меер согласится взять Джейкоба Соломона в партнеры, этот последний имел все шансы в недалеком будущем выкупить пай своего компаньона: ван дер Меер был мужчина в летах и долгие экспедиции теперь утомляли его настолько, что он выразил желание в ближайшее время отойти от дел.

Шотландец подозревал, что Филипп Дюран, помогая наладить партнерские отношения между этими двумя людьми, преследует какую-то свою цель. О Голландце шурин рассказал ему не так уж много. Во время последнего путешествия группа торговцев, в которую входил и сам рассказчик, дала Голландцу тайное задание, связанное с ограничениями, которые наложило на торговлю с индейцами британское правительство. Судя по разговорам, старик сделал лишь часть того, что обещал, и заявил, что отчитается перед нанимателями уже после своего возвращения из Гран-Портажа[18] в конце будущего лета. Всю зиму местные торговцы пушниной скрипели зубами от злости. Любой ценой нужно было заставить ван дер Меера рассказать наконец, что он предпринял и на что ушли деньги! Ситуация сложилась катастрофическая.

Оживление торговли в регионе Великих озер подтолкнуло упомянутую выше группу негоциантов к созданию Лиги, целью которой было помогать индейским племенам, недовольным новыми порядками. Разумеется, каждый участник этой лиги преследовал свои интересы: кто-то – политические, а кто-то – чисто коммерческие.

Но главная цель была одна: изгнать из страны британские гарнизоны и получить власть над канадскими территориями.

Для реализации этих планов организаторы Лиги обратились за помощью к французским властям, все еще пребывающим в Луизиане[19], но особых успехов не добились. В надежде получить поддержку Понтиак вступил в переговоры с капитаном Нейоном де Вильером, комендантом форта Шартр[20]. Де Вильер, однако, посоветовал вождю «закопать томагавк войны». Вероятнее всего, тем самым он рассчитывал заслужить расположение со стороны новых властей. О том, чтобы поддержать восстание, не могло быть и речи. Но группа торговцев французского происхождения из Иллинойса и территорий, на которых проживали индейцы-делавары, присоединилась к повстанцам. Вероятнее всего, восстание Понтиака поддерживали также некоторые американские негоцианты, желавшие заполучить под свой контроль многообещающие земли к западу от Иллинойса, но из страха перед возможными репрессиями они не заявили о себе открыто.

Летом 1763 года, пока индейцы сжигали и заливали кровью аванпосты долин Огайо и региона Великих озер, по Миссисипи к озеру Верхнее был доставлен сундук, полный золотых луидоров и испанских пиастров. Получить его должен был Голландец. Деньги предназначались мятежникам для покупки оружия и боеприпасов. Однако Голландца никак не могли найти, хотя было известно, что в конце сентября он вернулся из фактории Гран-Портаж. Из тени он вышел несколько месяцев спустя и стал набирать людей для следующей своей экспедиции. Когда же его спросили о деньгах, которые он, как предполагалось, получил, старик ответил, что спрятал их в надежном месте. Чернила на Парижском договоре еще не просохли, и представлялось правильным выждать какое-то время и узнать, как правительство распорядится территориями, на которых промышляли трапперы, тем более что Понтиак прекратил активные действия.

Мятеж индейцев затих с окончанием осады форта Детройт[21]. Члены Лиги скрепя сердце согласились с аргументами Голландца, однако вскоре начались распри, и мнения снова разделились. Филипп Дюран, который вел дело своего погибшего зятя Андре Мишо, оказался среди тех, кто настаивал на возвращении сундука, причем любой ценой. Знакомство с Джейкобом Соломоном пришлось как нельзя кстати: ненависть, которую тот испытывал к английским властям, делала его идеальным соратником. С его помощью Дюран рассчитывал добиться цели.

Вдоволь насмотревшись на танцующие пары, Шотландец перевел взгляд на Соломона, который, прихлопывая в ладоши, наблюдал за красивой дамой в зеленом платье.

– Что ж, нам пора! – сказал Шотландец, поворачиваясь к выходу. – Габриель отведет вас к ван дер Мееру завтра. Сейчас уже слишком поздно для визитов, и, я полагаю, Голландец не в том состоянии, чтобы толково ответить на наши вопросы. К тому же я обещал сегодня вернуться в Батискан, к Мари-Анн.

Когда он обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на красивую супругу нотариуса, произошло невероятное: она застыла посреди зала, в упор глядя на него, – бледная, с расширенными от изумления глазами…


– Madam? Madam? Are you…[22] Вам плохо?

Сердце готово было выскочить из груди. Он здесь, в нескольких шагах от нее, и смотрит с невозмутимым видом! Горячая волна накрыла ее, и Изабель пошатнулась. Алекс! Мужчина едва заметно кивнул и отвернулся, оставив ее во власти внезапной слабости посреди танцующих, которые старательно ее обходили. Изабель же неотрывно смотрела на его темные, с бронзовым отливом волосы, пока они не исчезли в море париков. Мгновение – и все поплыло у нее перед глазами.

– Madam!

Кто-то сжал ей запястье, и Изабель подняла голову. Мистер Фробишер смотрел на нее с тревогой и участием.

– Мне стало дурно, мсье! – проговорила Изабель, с трудом сдерживая душившие ее рыдания. – Простите, я… я немного устала. Думаю, мне лучше присесть. Прошу вас, принесите бокал пунша, и мне сразу станет лучше!

– Punch, yes, yes! With great pleasure, madame![23]

Его голос растворился в вихре музыки, в то время как на Изабель нахлынули воспоминания.


– Черт побери! Канадцы еще не успели оправиться после ужасов войны, а генерал Томас Гейдж уже требует от них собирать ополчение и идти сражаться с индейцами, своими недавними союзниками! Это возмутительно! – с раздражением выразил свое мнение Блондо.

– Пока набирают только добровольцев, – вмешался ла Корн. – Никого не загоняют в армию насильно, и вам это отлично известно. Бартон, кстати, против. Он опасается, как бы монахи-сульпицианцы не подбили вновь сформированные отряды ополченцев к мятежу. И он близок к истине! По этой же причине многие трапперы-англичане недовольны действиями Мюррея, который привлек католических монахов к набору ополченцев. Местное духовенство возмущено существующими порядками, а все мы знаем, насколько велико его влияние на простой люд… Думаю, ничего хорошего из этого не выйдет.

– В Квебеке мятежные настроения не столь сильны, – вступил в разговор Этьен Лакруа. – И записываться в ополчение местные жители не спешат. Здесь, в Монреале, все по-другому. Канадские торговцы опасаются конкуренции со стороны англичан, и не без оснований! Территория, на которой разрешена охота на пушного зверя, почти не дает заработка. Трапперам нужно одно – чтобы правительство позволило им разведать новые тропы на западе!

– Однако же быстро вы заразились нашими монреальскими настроениями, мсье Лакруа! – с язвительной усмешкой заметил ла Корн.

Этьен уже вознамерился ответить колкостью на колкость, когда его взгляд, скользивший по фигурам танцующих, вдруг остановился на мужчине, который стоял рядом с Габриелем Коттэ. Он прищурился, чтобы рассмотреть его получше.

– Что с вами, друг мой? – с ухмылкой спросил Блондо, неверно истолковав реакцию Этьена. – Господа, мсье Лакруа, должно быть, попал под чары какой-то сильфиды!

Мужчина, привлекший внимание Этьена, уже направлялся к выходу. Наскоро извинившись, Этьен решительным шагом пересек зал, вызвав недовольство со стороны танцующих. Тут он увидел Изабель. Она стояла и смотрела туда, где только что находился тот самый незнакомец. Этьен успел настигнуть Коттэ у порога. Схватив приятеля за локоть, он увлек его в тихий уголок.

– Этьен Лакруа! Какими судьбами? У тебя дела в Монреале? Это правда, что ты в мае отправляешься в Верхние земли[24]?

– Здравствуй, Габриель! Скажи, кто тот человек, с которым ты говорил минуты две назад?

От волнения у Этьена охрип голос. Коттэ удивленно вскинул брови.

– Иудей? Его зовут Джейкоб Соломон. Он…

– Нет, другой! Думаю, он шотландец.

– Верно, его так и зовут – Жан Шотландец. Он работает на Филиппа Дюрана. А почему ты спрашиваешь? Тебе нужны люди?

«Жан Шотландец… – задумчиво повторил про себя Этьен. – Неужели я ошибся? Хотя этот тип вполне мог придумать себе новое имя. Скорее всего, так оно и есть!» Он обернулся, поискал глазами Изабель, но на том месте, где он видел ее в последний раз, молодой женщины не оказалось. Нет, ошибки быть не может! Это он, бывший возлюбленный его сестры! Этьен, крайне раздраженный, кашлянул и тряхнул головой, словно желая освободиться от наваждения.

– Нет, люди мне не нужны. Хотя… Говоришь, он работает с Дюраном?

– Шотландец – доверенное лицо Дюрана. Он живет с его сестрой, милашкой Мари-Анн, вдовой Мишо. Помнишь такого?

– Помню. Спасибо, Габриель!

– Я собираюсь заглянуть в трактир Дюлона и пропустить чарку с Голландцем. Не хочешь составить нам компанию?

– Голландец – это ван дер Меер?

– Да, и мне нужно с ним повидаться. Один мой знакомый ищет компаньона. Это Соломон, о котором я только что говорил.

– Спасибо за приглашение, но как-нибудь в другой раз. До встречи!

Через пару минут Этьен был уже на темной улице. Свежий снег засыпал грязь на дороге и тротуарах, и улица Сен-Поль сияла ярким серебром. Чтобы рассмотреть следы, ему понадобились считаные мгновения. Слой снега был еще тонок, и на нем легко читались темные грязные отпечатки сапог. Они вели в сторону пригорода Квебек.

Возле ворот Сен-Мартен Этьен увидел экипаж, рядом с которым разговаривали трое мужчин. Спрятавшись в тени ограды, он стал наблюдать за ними. Фигуру Шотландца он узнал сразу. Затем Шотландец сел в коляску, собеседник последовал за ним, а третий сел на козлы и взял в руки поводья. Ударив хлыстом по заснеженным крупам лошадей, возница крикнул «Но!», и громоздкая упряжка повернула на восток, на улицу Сент-Мари. Все еще стискивая рукоять ножа, Этьен провожал экипаж взглядом, пока он окончательно не растворился в метели и ночном мраке.

– Мы с тобой еще встретимся, Шотландец! Я не забыл о Марселине!

* * *

– Дорогая, вы готовы?

Изабель едва стояла на ногах, поэтому Пьер придерживал ее под локоть.

– П-п-пожалуй…

Ответ прозвучал неуверенно. Молодая женщина закрыла глаза в надежде, что головокружение прекратится, и прислонилась к стене, чтобы не упасть. Ее отчаянно тошнило. Встревоженно вглядевшись в бледное лицо жены, Пьер ускорил шаг. У подъезда их уже ждал экипаж. Изабель поскользнулась и едва не съехала вниз по ступенькам самым неприличным образом, но муж успел подхватить ее.

– Ой! – Она вцепилась в него. – Я совсем…

– Ну, если и пьяны, то самую малость, – пошутил Пьер, улыбнувшись. – Молодой Фробишер полвечера бегал между фонтаном с пуншем и вами! Боюсь, он тоже пал жертвой ваших чар. Но я не сержусь на вас за это. Нет на свете мужчины, который смог бы устоять перед вами, мадам Ларю! И сегодня, признаться, вы были изумительно хороши! Прекраснейшая из фей весны! В такую женщину невозможно не влюбиться. Сама Психея, окажись она рядом с вами, позеленела бы от зависти!

Изабель скептически усмехнулась.

– Н-неужели? Впрочем, я готова… п-поверить вам на слово!

Она снова невесело улыбнулась. Единственный мужчина на свете, которому она по-настоящему хотела нравиться и от которого ждала поклонения и любви, исчез, едва увидев ее. И все же во взгляде, который она успела перехватить, не было и тени враждебности. Он показался ей… безмятежным. Это было странно и даже внушало тревогу. Если он ее любил, то сейчас, после столь постыдного предательства, должен был бы злиться на нее. И холодно смотреть на нее, даже с отвращением… Она бы это поняла. А он стоял как ни в чем не бывало и даже улыбался, глядя на нее! Неужели она настолько заблуждалась относительно искренности его чувств?

Изабель поскользнулась на мокром булыжнике и вскрикнула от неожиданности. Прекраснейшая из фей? Как бы не так! Сейчас у нее был самый жалкий вид, и если бы супруг не поддерживал ее под руку, она бы растянулась на снегу во весь рост. Еще мгновение – и Изабель опустилась на мягкое сиденье кареты.

– Базиль!

– Что, мсье?

– Отвезите нас на холм Сен-Луи!

– Хорошо, мсье!

Изабель остановила взгляд затуманенных слезами глаз на лице супруга, который как раз закрывал дверцу.

– Мы едем на холм Сен-Луи? В такое время? Я бы предпочла вернуться домой и сразу лечь, – проговорила она, зевнув.

– Свежий воздух пойдет вам на пользу, дорогая! Скоро рассвет, и, уверяю вас, это будет великолепное зрелище!

– Великолепное… – повторила Изабель едва слышным шепотом, сопротивляясь сонливости и силясь справиться с тошнотой.

На прохладном воздухе ей и вправду стало легче, а вид города, раскинувшегося под бледнеющим небом красивых пастельных оттенков, успокоил ее чувства. «Виде́ние… Это всего лишь виде́ние! – повторяла она про себя, глядя на голубое, с сиреневыми полосками небо. – Александер не мог быть на балу! Тот человек просто очень на него похож, вот и все!» Но эти ярко-голубые глаза, эта незабываемая улыбка… Черты незнакомца снова и снова возникали перед ее мысленным взором, сея сомнения в воспаленном сознании.

Пьер подошел сзади, обнял жену и положил подбородок ей на плечо. Его дыхание согрело ей щеку. Изабель закрыла глаза и позволила щебету птиц, просыпавшихся после холодной ночи, убаюкать себя. Что за ночь! Что за бал! Мадам Ларю повеселилась на славу – она танцевала и даже перебрала пунша… На самом же деле на сердце у Изабель было тяжело.

– У вас болит голова?

Пьер, всегда такой внимательный и заботливый… Но разве могла она рассказать ему о причине своего смятения?

– Немного болит.

– Хотите, прогуляемся?

– Базиль, наверное, волнуется… Может, лучше вернуться?

– Базиль делает то, что ему приказано, Изабель. Он и так проспал целый вечер, – мягко произнес Пьер, поворачивая ее к себе лицом. – Мне не хочется возвращаться, по крайней мере пока. Хотя, если вы замерзли…

– Я не замерзла.

Рядом с ними с ветки сорвалась и упала на снег мокрая сосулька. С приходом тепла ели начали освобождаться от своего белоснежного зимнего наряда. С холма открывался прекрасный вид на город и его окрестности. Пригород Сен-Жозеф, раскинувшийся к юго-западу от городских стен, лежал у них под ногами. С холма к нему вела извилистая, местами даже опасная дорога, а из города туда можно было пройти через ворота Реколле. На северо-востоке поднимался холм Сен-Жан, засаженный фруктовыми деревьями, которые в скором времени должны были зацвести и напоить воздух волшебными ароматами. Изабель подумала, что можно будет отправиться туда с Габриелем на пикник. Мальчику очень нравилось играть на природе, и он с упоением бегал за бабочками.

Следуя по течению реки Святого Петра, которую местные жители называли «Пти ривьер», или «Маленькая речка», взгляд Изабель остановился на пригороде Квебек, окруженном болотистыми участками и еще дремлющими под снегом полями. Название его напомнило ей о родном городе, по которому она так сильно скучала, с его морскими пляжами, пахнущим йодом воздухом и островом Орлеан. Еще несколько недель – и она увидит все это своими глазами после трехлетней разлуки! Габриель подрос, и его можно взять с собой даже в такую дальнюю поездку…

Пьер провел по ее шее и плечам затянутой в перчатку рукой, и она почувствовала, как он прижимается к ней своим крепким телом. В гостиных Монреаля дамы не раз вздыхали, удивляясь, как это мадам Ларю удается удерживать супруга в сетях брака. Она знала, что в прошлом красавец нотариус слыл дамским угодником и разбил немало сердец. Мысль о том, что некоторые из дам их круга знакомы с ее мужем столь же интимно, как и она сама, не доставляла Изабель удовольствия. Не то чтобы она ревновала, но ей неприятно было думать, что они наверняка насмехаются над нею.

Она зевнула, давая понять, что хочет спать. Прохладный, пахнущий смолой воздух наполнил легкие. Она посмотрела на Пьера. Супруг ответил страстным пронизывающим взглядом. Лицо его казалось расслабленным и спокойным. Он поцеловал ее в лоб и крепко прижал к себе.

– Мадам Ларю, я вас обожаю! Вы – мое счастье, Изабель… Вам это известно? Я вам об этом уже говорил?

По его голосу было понятно, что он говорит искренне.

– Нет… Хотя, может, и говорили… – прошептала она, закрывая усталые глаза.

О, как ей хотелось ответить ему такими же нежными словами! Но они не шли с губ, как она ни старалась.

– Я люблю вас, моя радость, мой ангел! Люблю так же сильно, как рассвет нового дня, как ночь под звездным небом… Вы – моя путеводная звезда, Изабель…

С бесконечной нежностью он прижался губами к ее губам. Сперва поцелуи были нежными, потом – жадными, страстными… Изабель пошатнулась и отдалась во власть рук, крепко сжимавших ее талию. Несмотря ни на что, ласки Пьера доставляли ей массу удовольствия. Она не любила своего мужа, но, тем не менее, испытываемое к нему чувство было весьма далеким от ненависти. Изабель нравились его прикосновения, поцелуи; он умел пробудить в ней желание. И все же испытывать наслаждение от плотской любви с кем-либо, кроме Александера, казалось ей чем-то неправильным, постыдным.

Невзирая на все свои усилия, Изабель никак не удавалось забыть отца своего ребенка. Но любит ли она его до сих пор? Что, если она лелеет воспоминания о нем, только чтобы не дать себе забыть о том, что ее принудили отказаться от него? Она ждала весточки от Александера на протяжении многих недель, последовавших за их с Пьером бракосочетанием. Но Александер не подавал признаков жизни. Бросил ее на произвол судьбы… Она не понимала, почему он так поступил, и сильно горевала. Разве он не должен был искать с ней встреч, пытаться вернуть свою любимую? Она стала убеждать себя, что нечего тогда о нем жалеть, что встреча с Пьером – это настоящее благословение Неба, тем более в такой неоднозначной ситуации. Она думала, что Александер, конечно же, узнал, что она вышла замуж, и теперь радуется, что ему не приходится кормить жену и ребенка. Но ведь она так его любила! Что, если даже по прошествии лет ее чувства к нему не переменятся?

Пьер отстранился и посмотрел на нее влюбленными глазами.

– Пора возвращаться… Идемте, мой ангел, и насладимся теплом объятий, пока совсем не рассвело! Надеюсь, наш Габриель спит спокойно в своей кроватке…

Как сильно он любит ее и сына! Разве такое проявление преданности может оставить женщину равнодушной?


В доме было тихо. Первые рассветные лучи проникали в окно и подсвечивали волосы Изабель, рассыпавшиеся по ее оголенным, чуть дрожащим плечам. Закрыв глаза, она позволила рукам Пьера заняться лентами и застежками, которые развязывались и расстегивались одна за другой. Обычно скучная обязанность раздевать госпожу выпадала на долю горничной Элизы, но и Пьер неплохо справлялся с этим. Пальцы его с поразительной ловкостью и деликатностью скользили по шелковистой материи. Создавалось впечатление, что они обрывают лепестки с самого хрупкого цветка, сорванного в садах Любви.

– Моя прелестница, вы сводите меня с ума!

Ласки и нежные слова заставили Изабель забыть о сдержанности. Стоя у нее за спиной, он наконец освободил ее от корсета. На молодой женщине осталось только подаренное им накануне великолепное ожерелье с изумрудами. Теплые руки Пьера поднялись от ее талии к грудям и обхватили, окружили их своим теплом. Она откинула назад голову и застонала. В комнате было прохладно, поэтому прикасаться спиной к горячему телу Пьера было особенно приятно.

– Моя богиня! Даже Боттичелли не довелось увидеть такой красоты! Вы такая…

Он стал целовать ее плечи – неторопливо и с наслаждением, словно это был плод, который хотелось вкусить. Потом, обхватив ее за бедра, он развернул Изабель к себе лицом и присел на корточки. В голове все еще стоял алкогольный туман, и она, чтобы не потерять равновесия, запустила пальцы ему в волосы.

– Какая же?

– Такая…

Он так спешил вкусить сладости любовного плода, что не стал тратить время на пустые разговоры. У Изабель подогнулись колени, но он удержал ее и еще крепче прижался к ней губами. Пока ее тело соскальзывало в пучину экстаза, перед глазами мелькали обрывки воспоминаний. Внезапно она почувствовала, что падает и вместе с телом переворачивается и ее сознание. Мгновение – и Изабель уже лежала на кровати. Мужские губы касались ее тела, исследуя его, порождая в ней трепет. Она – Психея, возлюбленная Амура, которого ей не дозволено видеть, дабы не навлечь на себя ужаснейшее из несчастий! Решив не открывать глаз, она сосредоточилась на ласках, расточаемых ей безликим возлюбленным – повелителем ее воли, тела и ощущений.

– Ангел мой, я люблю вас!

Он осыпа́л ее поцелуями, и Изабель представилось, что она изнемогает, тает от наслаждения…

– Любовь моя, мой ангел! – повторял голос, в то время как тело возлюбленного сливалось с ее телом.

Нет, нельзя открывать глаза, нельзя видеть его лицо, иначе чары развеются! Сладострастные картины проносились у нее перед глазами, усиливая удовольствие. Амур овладевает ею, уносит ее к небесам, к вершинам счастья, где уже в следующее мгновение ей предстоит испытать величайшую из услад… И возлюбленный упивается ею так же, как и она сама! «Александер, я люблю тебя!»

– Алекс… – едва слышно прошептали ее губы.

Она приоткрыла глаза, еще не осознав, что именно сказала. Психея, которая увидела лицо своего любимого…

Ей показалось, что Земля сбилась с курса, светила замерли в небе, а под ногами разверзлась страшная бездна. Несчастная Психея! Невинная жертва, которой в наказание за красоту предстояло обручиться со страшным чудовищем. «Свадебный наряд станет твоим саваном!» – сказал ей оракул. Сколько испытаний ей пришлось потом преодолеть! Ни на мгновение не теряла она надежды встретиться однажды с любимым, и это помогало ей совершать невозможное, идти по самому краю пропасти. И в конце трудного пути Психея получила награду – вечную безмятежную жизнь с тем, кого она так любила! Может, это случится и с ней, Изабель? Но когда? В загробном мире? Может, такова ее судьба – снова обрести Александера в вечности? Пусть мысленно, но идти и искать свою утраченную любовь? Но ведь это всего лишь сказка, миф…

Пьер, чье дыхание только что щекотало ей шею, отодвинулся и убрал от нее руки. Скрипнула кровать. Изабель не решалась посмотреть на мужа из опасения, что увидит в его глазах муку, которую причинило ему это нечаянно произнесенное ею слово. Но и позволить ему уйти вот так, без объяснений, она не могла. Изабель медленно открыла глаза и повернулась к нему. Он сидел к ней спиной на краю постели в бледном свете зарождающегося дня.

– Пьер! – с трудом вымолвила она.

Одно плечо легонько дернулось.

– Прости меня!

Изабель прикрыла рот ладошкой, чтобы не заплакать в голос.

Разве можно объяснить это словами? Свернувшись в клубок, она позволила своему горю выплеснуться наружу.

– Прости меня! Прости, прости, прости! – повторяла она, уткнувшись лицом в одеяла.

Хлопнула дверь. Она осталась одна, и это было ужасно.

* * *

Потянулись дни отчуждения. Пьер не присутствовал за семейным столом, а в те немногие часы, которые проводил дома, не покидал своего кабинета. Изабель отнеслась к этому с пониманием. Часы вынужденного одиночества она посвятила сбору вещей для будущей поездки в Квебек. Перспектива отъезда облегчала ее душевные муки. Временное расставание, несомненно, пойдет на пользу их супружеским отношениям – Пьер соскучится, время окажет свое целительное воздействие… Предполагалось, что они с Габриелем отправятся в путешествие через три недели, накануне дня рождения самой Изабель. Скоро ей исполнится двадцать пять… Подумав об этом, она вдруг почувствовала себя старой.

Тревога, испытанная ею в тот вечер на балу, когда ее взгляд встретился с сапфирово-синим взглядом того мужчины, не покидала ее ни на минуту, а с ней вернулись и воспоминания, которые больше не удавалось прогнать. Как ни пыталась Изабель заставить себя возненавидеть его, приходилось признать: она все еще любит Александера! Стоило молодой женщине вспомнить его поцелуи, как ее кожа начинала гореть огнем; каждое воспоминание о его ласках заставляло быстрее биться сердце. На ее собственную беду и… на беду Пьера.

Но ведь она вышла замуж за Пьера, а значит, с ним будет делить все радости и беды, пока смерть их не разлучит! Правда, жизнь с мужем представлялась ей ужасно тоскливой. Беременность – вот что может сблизить их снова! Но для того чтобы забеременеть, им с Пьером как минимум надо оказаться в одной постели…

Какое-то время Изабель, погрузившись в размышления, сидела на табурете перед туалетным столиком и медленно расчесывала волосы. Наконец, положив щетку на поднос, она смахнула со щеки слезинку. Нужно взять себя в руки хотя бы ради малыша Габриеля, который недоумевал, почему папа теперь с ними не ужинает.


– Он се’дится? Се’дится на меня?

«Не на тебя, любовь моя, не на тебя!»

– Конечно нет, моя радость! Папочка просто занят, у него много клиентов.

– Тех, что гово’ят по-английски?

– Говор-р-рят, Габриель!

Мальчик огорченно вздохнул.

– Ничего, у тебя обязательно получится, я в этом уверена!


Ничто не нарушало тишину в доме. Заснуть не получалось, и Изабель решила немного почитать. Мысли ее переключились на Пьера. Может, им пора поговорить? Мысль об этом была Изабель неприятна, но им необходимо найти компромисс, который вернет хотя бы подобие покоя в жизнь их ребенка. Она решительно встала, надела пеньюар и выскользнула во мрак коридора. Стараясь не наступить на скрипучую планку паркета, она осторожно открыла дверь в спальню мужа. Там было пусто. Может, засиделся в кабинете?

Кутаясь в пеньюар, Изабель спустилась на первый этаж и неслышным шагом направилась в гостиную. Освещенный лунным светом, в центре роскошно обставленной комнаты стоял клавесин. Она подошла к инструменту и провела пальцами по резному орнаменту в виде переплетенных роз. Вспомнилась одна из любимых мелодий. Музыка всегда была для Изабель утешением. Как же давно она не прибегала к этому целительному средству!

Перед отъездом во Францию Жюстина прислала ей клавесин – единственный предмет мебели, который остался в наследство от отца и не был продан вместе с домом. Пьер отвел для него в гостиной почетное место. Но пальцы Изабель очень редко касались костяных клавиш с того ужасного дня, когда Жюстина объявила об их с нотариусом Ларю помолвке.

В памяти всплыло воспоминание: Жюстина сидит за клавесином, ее пальцы порхают над клавишами, в комнате звучит чудесная музыка… Выходит, ее мать тоже играла когда-то на этом вот инструменте? Но когда? Наверняка очень давно. Воспоминание было таким расплывчатым…

Заставив себя вернуться к реальности, Изабель направилась в кабинет. Там горел свет. Она осторожно приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Никого… Где же Пьер? И вдруг услышала чей-то приглушенный шепот, глухой стон… Она посмотрела в сторону кладовой, которую ее супруг использовал в качестве хранилища для документов и библиотеки. Изабель никогда не была в кладовой. Для этого она слишком мало интересовалась делами мужа. Может, лучше отложить разговор до завтра? Может, сегодня он очень занят? Нет, завтра у нее не хватит духа! Закрыв глаза и набрав в грудь побольше воздуха, Изабель подошла к кладовой и осторожно открыла дверь.

Пьер действительно оказался там, только вот… Зажав рот рукой, чтобы не закричать, Изабель вцепилась в наличник. Расширенными от ужаса и изумления глазами она какое-то время стояла и смотрела, как Пьер на полу, у ее ног, ритмично обрабатывает тело Элизы, и та постанывает от каждого толчка. Заметив тень, девушка повернула голову и вскрикнула. Ее возглас утонул в хриплом крике Пьера, который как раз в этот миг достиг пика наслаждения.

Не сводя с Изабель испуганных глаз, горничная вырвалась из объятий господина, натянула на ноги ночную рубашку и забилась в темный угол. Пьеру, одурманенному запретным удовольствием, понадобилось больше времени, чтобы сориентироваться в ситуации. Несколько секунд он стоял на коленях – тяжело дыша и запрокинув голову, даже не пытаясь прикрыть вопиющее доказательство своей супружеской неверности. Наконец он увидел испуганное выражение Элизы, медленно обернулся, и перед ним предстало шокированное лицо жены. Казалось, время ненадолго замедлило свой бег, но и этого мгновения было вполне достаточно, чтобы Изабель осознала: хрупкие узы, их соединявшие, разорваны навсегда. Еще один удар сердца – и Пьер со стоном повалился на пол.

– Боже, что я наделал! Простите меня!

Изабель, которая уже пришла в себя, смерила его холодным взглядом и, презрительно посмотрев напоследок на служанку, молча покинула кладовую.


Она сидела на кровати, обхватив руками колени, и ждала. Она знала, что он придет и постучит в ее дверь. Правда, для этого ему понадобился час, не меньше. Она подняла голову. Силуэт мужчины замер на пороге, готовый в любую секунду спастись бегством. В комнате горел камин, и она не стала зажигать свечи. Текли секунды, а они все искали в глазах друг друга отблеск ярости или угрызений совести. Пьер отвернулся первым.

– Изабель, вы должны понять…

– Понять что? Что вы не можете управлять своими низменными инстинктами?

– Речь не об этом, и вам это прекрасно известно…

– О чем тогда, скажите мне, мой дорогой супруг! То, что я видела… Боже, какая мерзость! Элиза покинет этот дом завтра же! Не может быть и речи о том, чтобы вы обрюхатили всю прислугу, в то время как я…

– Обрюхатил? Так вот что вас оскорбляет и тревожит? Что я сделаю ребенка служанке?

Какое-то время он пристально смотрел на нее, словно не верил своим глазам, потом рассмеялся так зло, что по спине у Изабель пробежал холодок.

– Можете не волноваться! Ха! Ха! Ха! Этого не случится! Это невозможно! Я не способен…

Он умолк, увидев, что Изабель внезапно нахмурилась.

– Откуда у вас такая уверенность? Вы что-то знаете об Элизе? А может…

Она смотрела на него в упор, и Пьер не выдержал, отвел глаза и, опустив голову, уставился на огонь.

– Пьер, я не понимаю… Прошу, объяснитесь! Что вы этим хотите сказать?

– Я… Я не способен… – пробормотал он, схватившись за каминную полку, как если бы ноги вдруг отказались его держать. – Я бесплоден! Бесплоден!

Тяжелая тишина повисла в комнате после этого признания. Изабель обдумывала услышанное. И вдруг сердце ее словно бы оборвалось. Она тихонько вскрикнула.

«Я бесплоден! Бесплоден!» Голос Пьера все еще звучал у нее в голове. Он обманул ее! Нет, не обманул, потому что они никогда не касались этой темы. Но ведь он никогда и словом не обмолвился об этом, что в ее глазах тоже было ложью. В душе поднялась волна гнева. Она с трудом сдержала желание завопить.

– И давно вам это известно?

– В тринадцать лет я перенес паротит, в просторечии – свинку, – начал Пьер, не сводя взгляда с крошечной фаянсовой шкатулки для мушек, которая стояла на каминной полке. – Доктор… В общем, вы понимаете, к чему я веду. Когда мальчик заболевает паротитом в таком возрасте…

– Вам было тринадцать… Вы знали об этом давно… и ничего не сказали мне, – прошептала она с горечью и повторила: – Вы ничего не сказали мне!

Она вспомнила, с какой враждебностью отнеслись к ней родственники Пьера. Они знали, что она носит чужого ребенка! Потому что от Пьера не могла забеременеть ни одна женщина!

– Изабель, простите меня! Знаю, я должен был вам рассказать.

Она промолчала. И застыла, предчувствуя пустоту, которую уготовило ей будущее. Не зная, что ей обо всем этом думать, Изабель инстинктивно прижала руку к своему плоскому животу, которому было суждено таким и остаться. Неужели, кроме Габриеля, у нее не будет больше детей? Но Габриель – сын Александера, а от Пьера у нее ни сыновей, ни дочерей не будет. И вдруг в ее возбужденном сознании родилось новое ужасающее предположение: вероятно, Пьер взял ее в жены только потому, что знал, что она беременна. Разрушил ее жизнь, чтобы построить свою? Жалобный протяжный стон вырвался из ее груди, и она упала на измятые простыни.

Пьер подошел, взял ее руки в свои, стал целовать пальцы. Она ощутила его отдающее спиртным дыхание и прикосновение мокрых щек к своей коже. Но все это оставило ее равнодушной.

– Изабель, я люблю вас. Поверьте, никогда я не хотел причинить вам боль…

– Вы мне лгали!

Она отняла руки, но он придвинулся ближе, схватил ее за плечи и стал трясти.

– Изабель, я люблю вас и люблю Габриеля, как родного сына, вы понимаете? Я полюбил вас в тот день, когда впервые увидел вас! И я не знал, что вы беременны, клянусь! Ваша матушка сообщила мне об этом позднее. Сперва известие, что у вас был возлюбленный, меня шокировало, но потом… потом я понял, что вы преподнесете мне прекраснейший подарок – счастье, которого иначе я бы никогда не узнал. И это случилось, Изабель! Вы сделали меня отцом!

– Я сделала вас отцом… – повторила она шепотом. – Но ради этого я лишила Габриеля его настоящего отца. Я предала этого человека! Предала… И это вы меня заставили!

– Я ни к чему вас не принуждал. Вы сами дали согласие, Изабель!

– Нет! – вскричала она, вырываясь. – Нет! Я никогда не давала своего согласия! Это все моя мать… Это из-за матери! Она… Она мне угрожала, но я не хотела…

– Изабель, ваша матушка заверила меня, что тот человек вас бросил, – проговорил Пьер тоном человека, совершенно сбитого с толку. – Я думал…

– Нет! Нет! Нет! – повторяла она, раскачиваясь с закрытыми глазами и теребя дрожащими пальцами ткань своей ночной сорочки.

Пьер обнял ее и нежно привлек к себе. Она еще долго оплакивала все то, что у нее украли…

– Изабель, я люблю вас, – прошептал Пьер, зарываясь лицом в ее спутанные волосы. – Вы его забудете, я сделаю все, чтобы вы забыли…

Он поцеловал ее в лоб, потом попытался поцеловать в губы. Руки его стали гладить тонкий батист рубашки. Тело Изабель напряглось, от поцелуя она уклонилась.

– Нет, я не хочу! Не хочу забывать!

– Вам придется, мой ангел! Вы – моя жена перед Богом. Вы принадлежите мне.

– Принадлежу вам? – спросила она, холодно глядя на него. – Принадлежу вам? Я никогда вам не принадлежала, Пьер Ларю! Мое сердце отдано другому. Я не смогла бы скрыть это от вас, даже если бы захотела, и вам это прекрасно известно. Этого не изменить, потому что я поклялась любить его перед Господом!

– Чушь! Вы – моя жена! – Голос Пьера стал жестче, равно как и его жесты, когда он крепко прижал ее к себе.

В горле у Изабель пересохло, живот свело болью. Какой абсурд! Рыдая в голос, она стала отбиваться, но Пьер не желал ее отпускать. В своей избыточной любви он упорно хотел убедить ее, а если не выйдет – то и заставить себя полюбить. Какое-то время они сражались на кровати среди измятых простыней, пока он не прижал ее спиной к матрасу, удерживая в таком положении весом своего тела. Глядя в зеленые с золотыми искорками глаза молодой женщины, обжигавшие его своим гневом, он произнес тихим, но твердым голосом:

– Вы – моя жена, Изабель, что бы вы об этом ни думали! Ясно? Нравится вам это или нет, но мы связаны брачными узами по обычаю Римско-католической церкви. Вы обязаны повиноваться мне и хранить верность до тех пор, пока смерть не разлучит нас. И поверьте, я позабочусь о том, чтобы все так и было!

Он медленно наклонился и прижался губами к груди Изабель, которая виднелась в открытом вороте сорочки, а потом запустил туда и руку. Когда же дрожащая от ярости женщина попыталась вырваться, он грубо толкнул ее обратно на постель и начал все заново, преисполненный решимости доказать, что, будучи супругом, может делать с нею все, что захочет.

– Вам мало того, что вы уже получили? – с ненавистью прошипела Изабель. – Вы не наигрались с Элизой?

Его движения замедлились, а потом он и вовсе замер. Но уже через мгновение Пьер быстро встал на колени, задрал подол ее ночной сорочки и расстегнул ширинку. Он взял ее грубо, не давая высвободиться из своих объятий-тисков, заглушая протесты поцелуями. Когда все кончилось, он упал на нее сверху. Боль в душе была так сильна, что Изабель даже не попыталась шевельнуться. Он привстал на локте, а потом, не глядя на нее, перекатился на постель. Теперь в комнате слышались только потрескивание огня и их прерывистое от утомления и гнева дыхание. Он протянул было к ней дрожащую руку, но она мгновенно ее оттолкнула. С губ ее сорвалось рыдание.

– Я… Я прошу вас простить меня.

– Надеюсь, вы получили большое удовольствие, мой супруг, – произнесла Изабель хлестко. – И запомните, это был последний раз, когда вы смогли надругаться надо мной.

Он молчал. Но дыхание его участилось. Она продолжала:

– Элиза уйдет из этого дома завтра же. Вы выплатите ей все, что положено, и отправите обратно к отцу. Причину придумайте сами. Мы будем жить согласно условиям брачного контракта, который мне навязали, но дверь моей спальни для вас отныне закрыта. Извольте быть осмотрительным в выборе любовниц и не вздумайте с ними откровенничать. И еще: я не желаю больше видеть таких картин, как сегодня, под своей крышей! Никогда! Габриель не должен страдать из-за перемены в наших отношениях, вы меня поняли? Что касается Мари… Если я узнаю, что вы к ней прикоснулись… я клянусь вам, Пьер, я попрошу развод, и Габриель…

– Нет! Нет… – едва слышно воскликнул он, приподнимаясь. – Вы не отнимете у меня сына…

– Он – мой сын!

– Изабель, для Габриеля я – единственный отец, которого он знает, и я его люблю. Так же, как и вас. Господи, ну почему, почему?..

Отчаявшись, Пьер умолк и обхватил голову руками. Зная, что он говорит от сердца, Изабель не стала возражать. Он прав. Для Габриеля он – единственный отец, тот, кто искренне любит его и оберегает.

– Все зависит от вас, Пьер!

Он вышел из комнаты, волоча ноги, и аккуратно закрыл за собой дверь. Изабель наконец осталась одна. В комнате еще витал смешанный запах дорогого одеколона и выпитого накануне алкоголя. Изабель уставилась в потолок. Ей хотелось плакать. Она закрыла глаза и прикусила губу, чтобы сдержаться. Нет, она не заплачет! Она будет сильной ради Габриеля, ведь сын – единственное, что у нее осталось…

Глава 2. Контракт

День был погожим, небо – ясным. Теплый воздух проникал в дом сквозь распахнутые настежь окна. Мари разложила печенье на блюде и поставила его на поднос. Элиза, как и было условлено, покинула особняк семейства Ларю на следующий же день после прискорбного события. При этом она горько плакала. Юной индианке приходилось теперь работать больше обычного, но она не жаловалась.

– Не надо! – сказала Изабель, вставая. – Побудь лучше с Габриелем и помоги ему умыться перед полдником. Я сама отнесу поднос в кабинет. Сколько у нас сегодня посетителей?

– Трое, а если считать и мсье Ларю, то четверо, мадам!

– Отлично! – отозвалась Изабель, доставая из буфета четыре чайные чашки.

Мари улыбнулась в знак признательности и вышла через дверь, которая вела во двор. Изабель стояла и смотрела ей вслед. «Странное дитя!» – подумала она. Девочка родилась и воспитывалась в племени могавков до пятилетнего возраста. Ее отец-алкоголик жестоко избивал не только жену, но и старших дочерей и, как поговаривали, неоднократно их насиловал. Мари увезли из родного поселка миссионеры, чтобы защитить ее. Девочку поручили заботам монахинь, опекавших Центральную больницу в Монреале.

Когда ей исполнилось девять, коммерсант по фамилии Мерсье взял ее в свой дом прислугой, потому что его жена заболела после рождения девятого ребенка. Мари разговаривала мало, но она любила детей и умела за ними ухаживать. Супруга хозяина через некоторое время скончалась. Вконец разоренный и больной вдовец оказался не в состоянии заботиться о своем потомстве. Детей разобрали родственники, и юная служанка лишилась места. По счастливой случайности опись имущества семьи Мерсье составлял Пьер. Так Мари оказалась в доме нотариуса в качестве няньки маленького Габриеля.

За те несколько дней, которые прошли после расчета Элизы, все успели привыкнуть к новым порядкам в доме. Появление новой прислуги отвлекло внимание Габриеля, который поначалу часто спрашивал, почему ушла Элиза. Пьер, как и обещал, принес в дом красивую кошку, и сейчас она, как обычно, лежала на подоконнике, подставив солнышку свой пушистый белый живот. Габриель назвал новую любимицу Арлекина из-за ее яркой бело-рыжей с черными пятнами шерстки.

К удивлению Изабель, Пьер не выказывал по отношению к ней и тени неприязни. Он присутствовал на всех трапезах, если был в это время дома, и, как обычно, участвовал в разговоре. Поэтому Габриель не заметил охлаждения в отношениях родителей. Мальчик радовался, что у него появился новый друг и что папа снова обедает и ужинает дома.

Голоса, доносившиеся из рабочего кабинета супруга, вернули Изабель к реальности. Поставив на поднос чайничек с кипятком, она вышла из ярко освещенной кухни в коридор и направилась к кабинету.


Взгляд Александера скользил по элегантным стеллажам с книгами и папками, в которых нотариус хранил документы. Он вполуха слушал разговор своих спутников и хозяина дома, время от времени забываясь и прислушиваясь к птичьему щебету, доносившемуся из приоткрытого окна. Блестящая кожа, фаянсовые статуэтки, ценные безделушки – все в этой комнате свидетельствовало о богатстве и хорошем вкусе его владельца. Стиснув зубы, Александер дал себе слово, что когда-нибудь у него будет такое же уютное и роскошное жилище. Знакомство с канадским торговцем ван дер Меером открыло для него двери в многообещающее будущее.

Голландец как раз закончил чтение контракта, согласно которому они с Джейкобом Соломоном становились компаньонами. Не обнаружив в тексте документа ни одного изъяна, он положил его на широкую дубовую столешницу и взял любезно протянутое нотариусом перо.

– Мсье, я признателен вам за то, что вы составили новый контракт в столь сжатые сроки.

– Не стоит благодарности, мсье ван дер Меер. Для такого, как вы, клиента…

Поправив на носу пенсне, Голландец придвинулся поближе к столу, обмакнул перо в чернила, стряхнул обратно излишек и старательно вывел под росчерком Соломона свою подпись. Опершись о книжную полку, Александер наблюдал за происходящим. Почти сразу же по прибытии в Монреаль он подписал с «буржуа»[25] ван дер Меером контракт «новичка»[26], составленный и заверенный нотариусом по фамилии Мартель. В документе говорилось, что он в течение трех лет будет работать в качестве «милье»[27] и что в первый год службы ему не придется оставаться в фактории на зимовку.

Не вдаваясь в объяснения, ван дер Меер настоял, чтобы был подписан еще один документ, согласно которому Александер становился его доверенным слугой. На тот момент они были знакомы всего месяц, но с первых же дней общения ван дер Меер отнесся к шотландцу с особым интересом и вниманием. Во многом причиной тому было умение Александера читать и писать по-английски. Новый компаньон ван дер Меера был американцем по рождению и не говорил по-французски, поэтому нуждался в человеке, который мог бы переводить с английского. Сам он с трудом читал на этом языке, а благодаря Александеру имел бы гарантии, что Соломон не обманет его ни на словах, ни тем более при составлении деловых документов. Разумеется, Александер не стал отказываться от столь выгодного предложения.

– Готово! – воскликнул Голландец, откладывая перо. – Можно переходить ко второму контракту, между мной и мистером Макдональдом.

– Прекрасно! Вот он. – Нотариус указал на документ, который лежал рядом с тем, что только что был подписан, взял его в руки и начал читать: – «Я, мэтр Пьер Ларю, нотариус провинции Квебек, временно проживающий в Монреале, свидетельствую, что…» Подпишите здесь, мсье Макдональд! – Он указал место для подписи подошедшему к столу Александеру и продолжил чтение: – «…согласно условиям настоящего контракта я добровольно поступаю на службу к господину Килиану ван дер Мееру, проживающему в Монреале…»

Александер прослушал условия контракта, определявшие его жалованье, срок службы, обмундирование, которое он получит, и перечень обязанностей, которые ему придется исполнять. Всего пару строк оставались недочитанными, когда из коридора донеслись шаги и дверь приоткрылась. Нотариус поднял голову и посмотрел на дверь, однако никто так и не вошел. Подписав контракт, он протянул перо ван дер Мееру. Потом настал черед Александера.

На этот раз из-за двери отчетливо донеслись голоса: вероятнее всего, хозяйка дома разговаривала с прислугой. Склонясь над документом, Александер с любопытством посмотрел на дверь. От неожиданности его пальцы сжали перо вдвое сильней обычного. Решив, что это галлюцинация, он моргнул. Но нет, он не мог так обознаться…

– Вы можете поставить крестик, мсье! Так поступают многие.

Стиснув зубы, Александер сделал глубокий вдох, чтобы совладать с волнением. Пальцы его дрожали, и в комнате вдруг стало нестерпимо жарко. Изабель – жена нотариуса Ларю? Теперь он понял, почему лицо этого человека показалось ему знакомым. Конечно, это он, тот самый воздыхатель, с которым они однажды столкнулись у дома на улице Сен-Жан в Квебеке! Стоило ему прийти к этому заключению, как свободная рука сама потянулась к поясу, на котором он обычно носил кинжал.

– Мсье, я умею читать и писать, – произнес он с нажимом. – Читать по-французски мне, правда, труднее, но, если это вас не затруднит, я все же предпочитаю ознакомиться с документом, который собираюсь подписать.

– Разумеется! – пробормотал Пьер Ларю. – Конечно, читайте! Вас никто не торопит. Пока моя супруга будет угощать вас чаем, я на минутку отлучусь!

Быстро прочитав текст, Александер поставил свою подпись, отложил перо и отошел к окну. Чтобы скрыть волнение, он повернулся к своим собеседникам спиной, скрестил руки на груди и закрыл глаза. Встретиться с Изабель в этом доме – последнее, чего он мог ожидать и… желать.

Фаянсовые чашки мелодично звякнули, когда молодая женщина поставила на стол поднос с чайным прибором. А затем зазвучал ее мягкий голос. Знать, что Изабель замужем за другим, было уже больно, но увидеть их с мужем вместе – это было больше, чем он мог вынести. Александер мысленно попросил небеса, чтобы она сразу же ушла из комнаты.

– Добрый день, мсье ван дер Меер! Собираетесь в новую экспедицию? – послышался веселый женский голос.

– Мадам Ларю, как приятно снова вас видеть! Полагаю, это будет мое последнее путешествие. Возраст дает о себе знать!

– Глядя на вас, в это невозможно поверить! Благодарение Господу, болезни обходят вас стороной!

– Изабель, позвольте представить вам нового компаньона мсье ван дер Меера! Это мистер Джейкоб Соломон, американец из… Нью-Йорка, я не ошибся?

– Yes, New York, sir! Очарован, мадам Лару!

– Приятно познакомиться, мсье!

Александер с легкостью представил, как Изабель улыбается. Ей всегда забавно было слышать, как англичане коверкают ее имя или фамилию.

– А это… мистер Макдональд! – продолжал Пьер. – Он поступает к этим двум господам на службу.

У Александера не было выбора. Он повернулся лицом к реальности – опустил руки, вздернул подбородок и выпрямился, стараясь придать себе достойный и… равнодушный вид. Между тем сердце его стучало так, словно хотело вырваться из груди, а легкая слабость в коленях заставила схватиться за спинку стоявшего слева от него кресла.

Улыбка моментально сошла с лица молодой женщины, и она побледнела, покачнулась и отступила на шаг, натолкнувшись на стоящий позади письменный стол. Чашки звякнули на блюдцах, когда она зацепила рукой поднос.

– К вашим услугам, мадам Ларю! – И Александер порывисто поклонился.

Изабель охватила паника. Ей вдруг захотелось исчезнуть, убежать отсюда со всех ног, только бы не видеть эти синие глаза, смотревшие на нее так холодно и пронзительно!

Сдерживая слезы, она подала руку, как того требовали правила хорошего тона. Александер застыл в нерешительности на долю секунды, но эта заминка не укрылась от внимания Пьера. Соприкосновение пальцев породил в телах обоих нечто подобное электрическому разряду, который прошел по всему телу. Дрожащими губами Александер коснулся руки молодой женщины и вдохнул ее запах, а потом отпустил так быстро, словно это была не рука, а кусок раскаленного металла.

– Мистер… э-э-э… Макдональд только что подписал контракт вояжера сроком на три года! – медленно и отчетливо проговорил Пьер, делая ударение на последних трех словах.

– На три года… – пробормотала Изабель.

– Но ведь контракт – это всего лишь клочок бумаги, не так ли, мадам? – проговорил вдруг Александер, и его обращенный к молодой женщине взгляд стал настойчивым. – Я подписал его, потому что таковы требования закона. Но обещание, данное мной мистеру ван дер Мееру, стоит больше, чем один чернильный росчерк. Что вы об этом скажете?

Изабель в растерянности посмотрела на Пьера, который нахмурился и стиснул зубы, а потом на Александера.

– Я полагаю, мсье, что в некоторых случаях чернильный росчерк гарантирует наши обязательства надежнее, чем слова, по крайней мере перед лицом закона. Это единственное, что принуждает стороны соблюдать условия договора, если случится что-то… непредвиденное.

– Непредвиденное? Да, я вас понимаю.

Александер перевел взгляд на корсаж ее платья из голубого, как цветок незабудки, ситца, что выгодно оттеняло цвет волос молодой женщины, потом позволил себе полюбоваться талией, изящно подчеркнутой посредством небольшого панье[28]. Невольно его внимание обратилось к очаровательному декольте. Ткань ритмично натягивалась, и в вырезе то и дело мелькали округлости грудей… которые он ласкал столько раз! Он усилием воли заставил себя посмотреть ей в лицо, бледность которого постепенно сменилась легким румянцем, и задержался взглядом на дрожащих губах.

– Когда вы уезжаете? – нервно спросила молодая женщина.

– В первый день мая, мадам Ларю, – ответил ей Голландец, который почувствовал, что обстановка в комнате становится несколько напряженной.

– В первый день мая… Это скоро.

– Через пять дней, мадам, – уточнил Александер с любезной улыбкой.

– Три года – это долгий срок, тем более в незнакомой стране, с незнакомыми людьми…

– Уверяю вас, я сталкивался и с бо́льшими трудностями, мадам, – ответил Александер, пристально глядя в лицо Изабель, чтобы уловить малейшее отражение ее чувств.

Пьер обнял супругу за талию и притянул к себе. Изабель чуть напряглась под этой властной рукой, напомнившей ей, что она навсегда принадлежит ему, своему мужу. Вздернув подбородок, она снова посмотрела на Александера. Взгляд его был внимателен и глубок, но такого холода она в нем никогда не замечала. Эта мысль заставила Изабель содрогнуться. Пьер кашлянул, и она опустила глаза. Супруг убрал руку, взял со стола оба документа и положил их в папку. С глухим стуком папка упала обратно на столешницу.

– Прекрасно! Полагаю, теперь все в порядке, – заключил нотариус и сделал шаг навстречу Голландцу. – Разрешите предложить вам чаю с печеньем?

– Благодарю вас, но не могу! – вежливо отказался ван дер Меер, беря с вешалки у двери свой головной убор. – Перед отъездом мне нужно уладить еще массу дел. Но если у вас возникнет необходимость встретиться со мной, пошлите мне записку в трактир Дюлона, мы там остановились.

– Трактир Дюлона, я запомнил. Что ж, остается только пожелать вам удачи, мсье ван дер Меер! Да хранит вас Господь! Был рад с вами познакомиться, мистер Соломон!

– Благодарю, сэр Лару!

– Мистер Макдональд… – проговорил Пьер, протягивая Александеру руку. – Мне было приятно…

Александер посмотрел на руку, которая прикасалась к телу Изабель. Когда он поднял голову, оказалось, что нотариус, прищурившись, выжидающе смотрит на него. После недолгого колебания он ответил на рукопожатие.

– В добрый путь!

По поведению Пьера Ларю, по медовым интонациям его голоса и многозначительной усмешке Александер понял, что нотариус что-то заподозрил. Но что именно он знает?

Изабель, которая до этой минуты не могла пошевелиться от изумления, почувствовала новый прилив паники, когда Александер вышел из кабинета. Неужели она позволит ему вот так уйти? Но что она может еще сказать или сделать? Пьер наблюдал за ней краем глаза, в чем она готова была поклясться. Он никогда не встречал отца Габриеля, но в общих чертах знал, кто он и откуда, и вполне мог прийти к правильным выводам относительно того, какие узы связывали его жену с одним из его новых клиентов, особенно если учесть их недавний, полный недосказанностей диалог.

Холодный и равнодушный, Александер прошел мимо молодой женщины, едва не коснувшись ее рукой. Его рука… Изабель вскрикнула, заметив, что на ней не хватает пальца. Все повернулись к ней. Александер, увидев, куда направлен ее взгляд, поднял руку и стиснул пальцы в кулак.

– Вы… вас ранили, мсье Макдональд?

– Я отморозил этот палец, мадам, такое случается. Но есть вещи и похуже, ведь правда?

Она смотрела на него своими блестящими от слез глазами, моля понять невообразимое. Ну как ему объяснить? Как попросить прощения? Да и сможет он хоть когда-нибудь ее простить?

– Д-да, вы правы, мсье!

Прикрыв рот ладошкой, она отвернулась. Трое мужчин вышли из комнаты, и какое-то время их голоса еще звучали в прихожей. Изабель ужаснулась при мысли, что Габриель может в любой момент выскочить в коридор. Но входная дверь открылась, впуская в дом какофонию уличной суеты, и снова закрылась. Александер ушел. В доме повисла тяжелая тишина. С трудом сдерживая слезы, Изабель хотела было покинуть кабинет, но Пьер преградил ей путь.

– Вы так бледны, жена моя, – заметил он с ноткой цинизма в голосе. – Неужели это из-за отмороженного пальца? Когда нашему доброму другу Франшеру отрезали ногу, вас это совершенно не взволновало!

Нотариус подошел к столу, где до сих пор лежала папка с документами. Он вынул контракт шотландца и прочел его. Взгляд его ненадолго задержался на подписях.

– Так-так… Александер Макдональд… Я слышал раньше это имя.

Они помолчали. Изабель стояла не двигаясь и ждала. Ей хотелось одного – убежать к себе в спальню и там запереться. Пьер подошел к жене.

– Контракт – это документ, условия которого стороны обязаны соблюдать, несмотря ни на что, мадам Ларю, – проговорил нотариус, демонстрируя жене бумагу, которую он вынул из папки. – Как вы сами объяснили господину Макдональду, стороны не обязаны исполнять те обязательства, которые не были закреплены подписями, черным по белому. Но это не наш с вами случай, не так ли, дражайшая моя супруга?

Полными тоски и слез глазами она смотрела на него на протяжении нескольких мгновений, потом повернулась и выбежала из комнаты. Еще через минуту хлопнула дверь ее спальни. Пьер вздрогнул. Бросив контракт на стол, он какое-то время вглядывался в одно из имен, в нем запечатленное, затем положил его в папку и резким движением захлопнул ее.

– Мне нужно повидать Этьена, и как можно скорее! – пробормотал он.

* * *

Несколько дней Изабель бродила по дому подобно привидению. У нее пропал аппетит, к ней не шел сон, и это не замедлило отразиться на ее лице. Под предлогом недомогания она большую часть дня проводила у себя в комнате, разве что иногда выходила повидаться с Габриелем. Но мальчик напоминал ей снова и снова о том, кого она когда-то любила. По вечерам, замкнувшись в своем отчаянии и одиночестве, молодая женщина долгими часами оплакивала то, чему не суждено было сбыться.

Как странно играет судьба нашими чувствами! Вся ее ненависть куда-то пропала. Да и ненавидела ли она когда-нибудь? Да, это правда – она пыталась заставить себя ненавидеть. Но теперь стало ясно, что она никогда не переставала любить Александера, даже теперь, после того как выяснилось, что он ее больше не любит. Хуже того – он ее ненавидит! Это уязвляло еще сильнее, чем осознание, что им нельзя больше видеться.

– Два дня! – шептала она, поглаживая лакированную шкатулку, которую только что поставила себе на колени. – Еще два дня – и он уедет!

Изабель замерла в нерешительности. Открывать ли крышку, под которой она однажды спрятала часть своей жизни? Наконец дрожащими пальцами Изабель открыла замочек. Взгляд ее долго оставался прикованным к тайному сокровищу. Потом она надела кольцо на палец и залюбовалась его тонкой работой. Каким прекрасным оно было бы, если бы его сделали из золота или серебра! Творение мастера… Поцеловав колечко, она сняла его и, плача, положила на темно-синюю бархатную подушечку, на которой лежал еще медальон и потрепанная игральная карта – туз червей. «Love you» в спешке набросал на ней Александер в день, когда его полк отправляли в Монреаль.

– Александер, я тоже тебя люблю! – прошептала она. – Ты должен мне верить! Должен знать, что я не хотела так гадко тебя предавать! Ты должен понять! Да, должен понять!

Она заперла шкатулку, убрала ее на место и взяла письменный прибор. Через несколько минут она позвала Мари. Впустив девушку в спальню, Изабель плотно закрыла за ней дверь.

– Мари, я хочу поручить тебе кое-что, но должна быть уверена, что ты будешь осмотрительна и не выдашь меня! Можешь поклясться, что никому не расскажешь?

Большие глаза Мари расширились от изумления.

– Вы хотите дать мне поручение? Мадам, клянусь жизнью, я вас не выдам! И если вы не хотите, чтобы об этом узнал мсье, я не скажу!

Необычная словоохотливость юной индианки настолько удивила Изабель, что она на мгновение утратила дар речи. Потом, вспомнив про записку, которую держала в руке, сказала:

– Ладно! Думаю, я могу тебе довериться. Я хочу, чтобы ты отнесла это одному господину. Его зовут Александер Макдональд, он остановился в трактире Дюлона. Ты знаешь этот трактир?

– Да, это на улице Сен-Габриель.

– Хорошо! Если этого господина там не окажется, спроси, когда он вернется, и дождись его. Ты должна отдать ему письмо в собственные руки, поняла?

Мари понимающе кивнула.

– Если выяснится, что мсье оплатил счет и съехал, ты сразу же сообщишь мне об этом!

– Не беспокойтесь, мадам, я отдам это письмо только мсье Александеру Макдональду. Можете мне его описать?

– Описать? Да, конечно! Помните господ, которые приходили к моему мужу по делам несколько дней назад? Он был среди тех троих – такой высокий и с волосами, которые кажутся черными, но на самом деле отливают бронзой.

– Как перья гракла[29]?

– Гракла? Да, пожалуй. И глаза у него голубые, как… у Габриеля.

Изабель сказала это и покраснела. Сравнение пришло на ум само собой. По взгляду девушки она поняла, что та догадалась, кем приходится мальчику человек, которого ей предстояло разыскать. Что ж, ну и пусть! Ведь Мари уже согласилась ей помогать, а в ее верности она не сомневалась.


Этьен встретил юную индианку возле входной двери.

– Здравствуйте, мсье Лакруа! – проговорила служанка, сбегая вниз по ступенькам крыльца.

– Здравствуй, Мари! – ответил Этьен.

Но девушка уже скрылась за повозкой, которая направлялась к улице Нотр-Дам. Пожав плечами, брат Изабель закрыл за собой дверь и направился в кабинет нотариуса. Когда он вошел, Пьер, который как раз просматривал стопку документов, даже не поднял головы и жестом пригласил его присесть. Но Этьен предпочел остаться на ногах. Наконец после недолгой паузы нотариус посмотрел на него.

– Он приехал.

– Вы уверены, что это точно этот…

– Уверен ли я? – живо переспросил Пьер и, понизив голос, продолжал: – Ваша сестра с того дня превратилась в тень, Этьен! Это он, сомнений быть не может! И он бросал на нее такие взгляды…

– Изабель очень красива, все мужчины так на нее смотрят!

– Вы меня неправильно поняли. Этот Макдональд смотрел на нее с нарочитым равнодушием.

Этьен кивнул, и пальцы его нервно забарабанили по бедру.

– Пусть так! Но чего вы ждете от меня?

– Я хочу, чтобы Макдональд никогда больше не появлялся возле моего дома! Если не ошибаюсь, после весеннего бала вы дали мне понять, что желаете свести с ним какие-то старые счеты. Так вот, я знаю, где он остановился. У Дюлона!

Этьен запомнил название трактира и стал ждать продолжения.

– Он подписал контракт с ван дер Меером на три года. Это было третьего дня, и еще он оставил мне свое завещание и некоторые личные вещи, которые надлежит отправить его брату в Шотландию, если с ним… случится несчастье.

– Если с ним случится несчастье… Да, в экспедициях такое бывает, особенно если отряд идет к Великим озерам. Он уезжает с ван дер Меером, я правильно понял?

– Да! – подтвердил Пьер, усаживаясь поудобнее в кресле. – Вы уже что-то придумали?

– Пока лишь наметки… У меня есть претензии и к Голландцу тоже!

Выражение лица у Этьена было такое, что Пьер заволновался.

– Не хочу вмешиваться, Этьен, но…

– Если вы даете мне это поручение, Пьер, то вы уже вмешались, нравится вам или нет! К тому же у вас в этом деле свой интерес. Значит, так… Сегодня я встречусь с кем нужно, а завтра снова зайду к вам.

Губы Пьера сжались в нитку. Он прекрасно знал, какие счеты у Этьена с Голландцем. Его задумчивый взгляд остановился на аккуратной стопке папок на столе: в самой верхней лежали контракты двух упомянутых им только что персон. Он не одобрял методы своего шурина и догадывался о его намерениях. Но… Пьер закрыл глаза, глубоко вздохнул и откинулся на спинку кресла.

Эта история стоила ему бессонной ночи. Ван дер Меер решил свою судьбу, отказавшись отдать мятежникам деньги. Что же касается Макдональда, бывшего любовника его жены и родного отца их сына… Проклятье! Изабель не должна узнать, что они с Этьеном задумали! В противном случае она отнимет у него Габриеля, единственного ребенка, которого ему суждено иметь!

С другой стороны, перепоручая дело Этьену, он обеспечивал себе душевное спокойствие. Можно было не сомневаться – Макдональда он никогда больше не увидит, а ничего другого ему и не надо! Изабель до сих пор была влюблена в своего шотландца, даже ван дер Меер об этом догадался. И если его супруга станет ждать возвращения этого человека – а так оно и будет, – разве сможет он надеяться на то, чтобы завоевать однажды ее сердце? Но именно этого он и желал – быть любимым той, кого он любил. Никогда он и помыслить не мог, что совершит нечто подобное ради женщины…

Пьер медленно выпрямился, встал и одернул сюртук. Этьен смотрел на него своими темными, глубоко посаженными глазами. Ему было около сорока, но, глядя на его загорелое, изборожденное морщинами лицо, можно было запросто дать и пятьдесят. Может, это из-за постоянного общения с нечестивыми индейцами душа Этьена стала такой черной, словно он явился в этот мир прямиком из ада?

– Изабель не должна ничего знать, – прошептал нотариус, опираясь на спинку кресла.

Странный, почти демонический смех прозвучал в комнате, заставив его содрогнуться. Черные глаза Этьена блеснули ненавистью. Да, из ада он и явился…

– Привезти вам сувенир на память?

– В этом нет необходимости. Просто я не хочу, чтобы Изабель страдала больше, чем это необходимо.

– Разумеется! Избавиться от любовника жены – это так, мелочи жизни, тем более что это служит вашим интересам, да, Ларю? Но если Изабель не получит доказательств его гибели, то к чему тогда все это затевать?

– Мне не нужны скальпы, отрезанные уши или другие ужасы в том же роде!

– Любовь сводит нас с ума, разве не так? Или вы не согласны со мной, мой дорогой зять?

Пьер молча провел по волосам влажной от пота ладонью.

* * *

Солнце медленно садилось за городские стены. Повернувшись к ним спиной, Изабель смотрела на реку. Шелестела о прибрежную гальку вода, издалека доносился смех моряков, выгружавших из шхуны груз на ближайший к рынку причал. Струйки дыма вились над крышей опекаемой сестрами-францисканками Центральной больницы, которая располагалась на мысе Кайер, и хижинами индейцев, выстроившихся вдоль реки Святого Петра.

Городской шум заглушали каменные стены, чего нельзя было сказать о предместьях Квебека, раскинувшегося слева от молодой женщины. Где-то яростно залаяла собака, потом послышался детский плач. Скрипя колесами, проехала повозка…

Изабель всего этого не слышала – так громко стучало в ее груди сердце. Она провела в ожидании не меньше часа.


– Ты отдала ему записку в собственные руки, Мари? Ты уверена, что это был он?

– Да, мадам. Глаза, как у Габриеля…

– Да, глаза, как у Габриеля… И он прочитал записку?

– Сразу же прочитал, мадам! И сказал, что ничего не мешает ему прийти.

– Он не сказал точно, придет или нет?

– Нет, – ответила служанка, опустив глаза. – Он не сказал, придет ли…

– А как он при этом вел себя? Я хотела бы… Мари, как вы думаете, могу я надеяться, что он…

– Вид у него был очень грустный, мадам. Очень грустный…


Окрашенное в яркие закатные тона небо отражалось в водах реки. На горизонте показалась рыбацкая плоскодонка. Она медленно плыла к берегу. От островка Норман[30] отчалили несколько лодок. Все вокруг казалось таким спокойным… в то время как ее душа пребывала в крайнем смятении. Ей хотелось кричать, выплеснуть свою боль и огорчение. «Еще десять минут, и я уйду!» – пообещала она себе уже в третий раз. Но Александер все не шел…

Спрятавшись за выступом стены, за ней наблюдал мужчина. Сколько раз он стоял вот так же, укрывшись в тени, и наблюдал за Изабель, которая ждала его во время их тайных встреч там, в Квебеке! Смотрел на нее и недоумевал, зачем он ей понадобился, ведь он ничего не мог ей подарить, кроме своего сердца. Она приняла подарок, а потом отшвырнула его прочь… Что еще ей может быть нужно?

Он не спускал глаз с молодой женщины, борясь с желанием выйти на берег и заговорить с ней. Но не лучше ли оставить все как есть? Четыре года понадобилось, чтобы душевные раны зажили. И вот, когда, казалось бы, самое страшное позади, они с ней снова встретились! Со дня подписания контракта его терзали воспоминания. Он мог думать только о ней, Изабель, и ни о чем больше. Ненависть и отвращение поначалу были так сильны, что он поминутно стискивал кулаки, представляя ее в объятиях этого Пьера Ларю, который, приходилось признать, был весьма хорош собой.

Он ненавидел себя за то, что до сих пор ее любит, а ее – за то, что она осквернила эту любовь и надругалась над его чувствами. Она не могла не догадываться, какое впечатление произведет на него ее платье, подчеркивавшее тонкую талию, и прическа с каскадом золотистых локонов, деликатно спадавших ей на шею…

У нее было время подготовиться к встрече, после того как она отправила к нему свою служанку-индианку с посланием, которое он с утра не выпускал из рук. «Будь ты проклята, Изабель Лакруа!»

Молодая женщина расправила плечи и посмотрела по сторонам. Было ясно, что ожидание утомило ее. Сердце Александера застучало быстрее. Да или нет? Выйдя из тени, он нерешительно шагнул к реке. Изабель как раз бросила камешек, разбивший зеркальную гладь воды. Он набрал в грудь побольше воздуха, собрался с духом и на мгновение закрыл глаза, чтобы запечатлеть в памяти эту картину. Изабель наклонилась и подобрала еще один камешек, на этот раз плоский. Гибко выпрямившись, она вдруг застыла. Несколько шагов отделяли их друг от друга, но неизвестно откуда взявшийся страх будто пригвоздил его к месту.

Клочок бумаги хрустнул у него в пальцах. Вспомнилась подпись Изабель и нарисованный под ней маленький цветок лилии – знак, что это письмо не является уловкой ревнивого супруга. По крайней мере ему хотелось так думать…


Совсем рядом зашуршал песок, потом стало тихо. И снова шорох… Изабель повернулась с такой живостью, что ее юбки взметнулись. Прерывисто дыша, какое-то время они с Александером молча смотрели друг на друга. Камешек, который она держала в руке, упал на песок. Александер стоял прямо перед ней, одетый в штаны из грубого коричневого полотна с потертостями на уровне коленей и темную, в каких-то пятнах рубашку. Поверх рубашки был надет серый шерстяной жилет и черная куртка, на голове – примятая фетровая треуголка. Он только что побрился – об этом можно было догадаться по приятному запаху мыла.

Она едва сдержалась, чтобы не кинуться к нему в объятия, о чем так часто мечтала. Ей хотелось прижаться щекой к его груди, обхватить его лицо руками, сказать, какой пустой была ее жизнь без него… Однако она не стала этого делать из страха, что он вдруг исчезнет снова, и… Совладать с порывом оказалось очень трудно, тем более что в душе разразилась настоящая буря эмоций! Но Изабель сумела взять себя в руки.

– Ты пришел, – произнесла она шепотом.

– Добрый день, мадам Ларю!

Он отвесил легкий поклон, не спуская, однако, с нее глаз.

– Алекс… нам нужно поговорить! Думаю… нет, я знаю, что ты на меня злишься…

Он – злится? Это еще легко сказано!

– Что вы можете знать о моих чувствах, мадам!

Тон был так резок, что она невольно вздрогнула.

– Прошу, Алекс, не надо так!

Он молча смотрел на нее. На мгновение ей показалось, что губы его изогнулись в усмешке. Но это была иллюзия. Лицо его оставалось бесстрастным, и это ранило больнее, чем удар кинжала. Разве можно быть такой наивной? Надеяться, что он ее выслушает, поймет, что она не могла в тот момент распоряжаться своей судьбой… Участь женщины – подчиняться и терпеть, разве он этого не знает? Вздернув подбородок, она выдержала его взгляд. Что ж, пусть будет так, как желает он. На войне как на войне!

Внезапная перемена в настроении молодой женщины лишила Александера остатков уверенности, и, чтобы совладать с внезапной слабостью, он решил размять ноги. Вот так, кружась вокруг нее, словно волк вокруг добычи, он ходил какое-то время, неотрывно наблюдая за ней, ища в ее «броне» слабинку, место для удара. Господи, но какая же это мука – просто смотреть на нее! Годами он принуждал себя принять случившееся, боролся с душевной болью, как вдруг несколько секунд – и рана открылась снова! Гнев постепенно вскипал в душе, и направлен он был против женщины, которая навлекла на него эту страшную муку.

Изабель казалась ему еще более прелестной, чем раньше, и более желанной. Она сохранила свою свежесть, а красота ее расцвела, словно цветок. Этот округлый рот, эта грудь, поднимающаяся и опускающаяся в ритме учащенного дыхания, эта бархатистая кожа… В ней было столько волнующей чувственности! Может, причина этого расцвета – счастливая супружеская жизнь?

Ее локоны трепетали на ветру, отсвечивая красным золотом в лучах заходящего солнца, к нежному и сладковатому аромату духов примешивалась нотка речной свежести. Он закрыл глаза, чтобы получше запомнить этот запах.

Картины из прошлого, казалось бы навсегда погребенные в недрах памяти, снова возникли перед глазами. Он поморщился, выдав тем самым свои истинные переживания, но тут же овладел собой. Нельзя открывать перед ней свои чувства! Она предала, и ему плевать, что стало тому причиной… Она позвала его только для того, чтобы пробудить страдание, которое он так долго убаюкивал. Разве может быть другая причина? Но нет, он не даст ее расчетам сбыться. Сказанного слова, поступка – ничего этого нам не дано изменить. Ничего! Перед ним мадам Ларю, в то время как Изабель Лакруа умерла и он до сих пор оплакивает ее…

– Что вам угодно? Не представляю, какое дело может требовать такой спешки и… такой секретности? Неужели ваш супруг желает, чтобы мы внесли какие-либо изменения в контракт?

– Я хотела… хотела объяснить тебе причины, чтобы ты понял, почему я…

– Причины чего?

Он остановился напротив молодой женщины.

– Почему я вышла за него замуж. Алекс, поверь, они не оставили мне выбора! Я не хотела, клянусь тебе!

Дрожащим пальцем она прикоснулась к украшению у себя на шее – жемчужине, оплетенной тончайшей золотой нитью и закрепленной на изящной ленте. Он бросил взгляд на подвеску, оценивая ее стоимость и мастерство ювелира, и расхохотался, чтобы скрыть свое волнение.

– Ну конечно! Деньги для вас ничего не значат! Какое кощунство – заподозрить вас в алчности! И, несмотря ни на что, ваш супруг, мадам Ларю, видный мужчина, и он знает… как подчеркнуть вашу красоту. Она ни одного мужчину не может оставить равнодушным…

– Украшения и наряды мне не нужны, Алекс, и ты это знаешь.

– Конечно, если это украшения из бронзы или слоновой кости!

– Алекс, к чему этот сарказм! Ты говоришь сейчас совсем не то, что думаешь, я в этом уверена. Я понимаю, ты хочешь меня уязвить, но это несправедливо!

Бледная как мел, Изабель смотрела на него с изумлением и… страхом.

– Несправедливо? Ха! Ха! Ха! Тогда что есть справедливость? Может, вы мне расскажете еще, что такое верность?

Одно упоминание слова «верность» выводило его из себя. Протянув руку, он с такой силой сжал запястье молодой женщины, что она вскрикнула и попыталась высвободиться. Но он не спешил отпускать и придвинулся к ней так близко, что ощутил ее дыхание у себя на шее. Он вдохнул запах ее волос, выбившихся из-под кружевного чепца и надетой поверх него соломенной шляпки, скользнул взглядом по шее и груди, перламутровую белизну которых подчеркивало розовое платье. Мысленно провел по ним пальцами… А потом, пытаясь вернуть самообладание, закрыл глаза.

Источавшие аромат духов завитки скользнули по лицу, и его губы прильнули к гладкому девичьему лбу. Прикосновение потрясло его, словно удар молнии, и он почувствовал, как волнение заполняет душу, отнимает силу у тела. Она всхлипнула и опустила голову. Обхватив пальцами ее талию, он ощутил, как она дрожит. Вот же дрянь! Она его провоцирует! Но у нее нет права навязывать ему эти муки! Его взгляд внезапно снова стал ледяным, в нем появилось гордое презрение.

– Что вам нужно от меня? – спросил он едва слышно. – Чего вы хотите теперь, после всего, что вы сделали? Неужели не наигрались? Вы сделали все, чтобы я потерял голову от любви, а потом отшвырнули, как собачонку! Но время лечит даже такие раны… Теперь моя жизнь течет по иному руслу, и вспоминать прошлое я не хочу. Или, быть может, вы думаете, что вы – единственная женщина, с которой я делил свои удовольствия?

– Алекс, перестань, прошу! Я не хочу верить, что ты никогда не любил меня по-настоящему! Мои чувства к тебе до сих пор так глубоки…

Абсурд! Но что же все-таки эта предательница задумала? Люди часто путают любовь с вожделением, однако по сути это совершенно разные чувства. Любовь – это когда даришь себя, это самоотрицание, нежелание видеть в любимом недостатки, всепрощение, приятие. А вожделение – это страсть, плотская потребность, желание обладать, страдание.

Он прижался к ней, пробежал пальцами вдоль ее позвоночника. Изабель запрокинула голову и со вздохом вцепилась в его куртку. Сладострастие, желание плоти… Вот оно что! Может, ей не хватает супруга? Может, поэтому маленькая хитрюга решила побаловать себя интрижкой с представителем низшего класса? Оттолкнуть ее, бежать со всех ног – вот что ему надо сделать! Но, потерявшись в вихре эмоций, он не мог пошевелить и пальцем.

– Алекс, я люблю тебя… Я до сих пор тебя люблю!

Хитрость? Или правда? Он не знал, что и думать. Она предала. Она вышла за другого, хотя они поклялись друг другу в верности. Конечно же, только ради богатства, которого он никогда бы не смог ей дать! Цветочный аромат ее духов пьянил его, затмевая запах влажной земли и протухшей рыбы. Господи, может, она и правда до сих пор его любит?

Он желал ее, как в самый первый день, как желал бы и через три года, и через десять… Поцеловав ее в веки, он позволил губам спуститься по ее нежной шее к груди. С коротким стоном она обмякла в его объятиях. Он мог бы взять ее прямо сейчас, у этой вот стены. В том, что она отдастся, не было и тени сомнения. Вот только… Зачем она устроила эту встречу? Что ей нужно, ведь у него по-прежнему нет ни громкого имени, ни денег? Подозрение, что она просто решила с ним развлечься, не покидало его с того самого момента, как он получил ее записку. Но если не считать радостей плоти, что это могло ему дать?

Изабель обняла его, прижалась всем телом. Он увлек ее в темное местечко, где только что прятался, и прижал спиной к поросшей мхом каменной стене. Просунув колено ей между ног, он приподнял юбку и стал жадно гладить обнажившиеся бедра молодой женщины. Она изогнулась, впилась пальцами ему в плечи. Когда же рука Александера устремилась к ее интимному месту, по ее телу прошла дрожь желания, а низ живота словно бы обдало пламенем. Боже, как она соскучилась…

– Алекс! О Алекс…

Она отыскала его губы, страстно прикусила нижнюю, еще сильнее обхватила его руками. Разомлев от жары и его ласк, она совсем забыла о благоразумии. Александер рядом, он обнимает и целует ее, а остальное не имеет значения! Как и прежде, она дрожит от наслаждения, и руки возлюбленного ласкают ее, сводят с ума…

Внезапно Александер схватил ее руку и прижал к своему сердцу, которое громко стучало в груди.

– Скажите, это ли вам нужно или что-то другое?

Он даже не попытался скрыть сарказм. После недолгой паузы он снова стал ее целовать, но теперь уже грубо, стал ласкать, но – порывисто, будто бы в спешке.

– А так вам нравится, мадам?

Дернув за корсаж, он высвободил одну грудь и осторожно прикусил сосок. Она вскрикнула от сладкой, смешанной с удовольствием боли. Губы и пальцы снова заскользили по ее коже – ревнивые, властные.

– Вам нравится то, что я с вами делаю? Вам это по вкусу?

Грубость и холодный оскорбительный тон не оставили Изабель равнодушной. Нет! Он просто не понял! Им нужно поговорить, объясниться… К несчастью, она не могла пока еще рассказать ему о Габриеле. Что, если он потребует встреч с мальчиком – из искренних побуждений или чтобы манипулировать ею? Ради душевного спокойствия сына она не могла этого допустить. Пока еще слишком рано… Да, слишком рано! Сперва надо убедиться в его чувствах к мальчику…

Она попыталась его оттолкнуть. Проклятье! Она чуть было не отдалась человеку, который, возможно, ее уже не любит и, скорее всего, просто решил над ней надругаться! Надо же быть такой дурой! Но Александера так просто было не остановить. Он крепко удерживал ее у стены, а сам уже начал расстегивать ширинку.

– Нет, Алекс, не надо! Только не так! Ты не понимаешь! Нам нужно поговорить!

– Ах, ну конечно, вы боитесь зачать бастарда! Но эту неприятность можно уладить: позовите сегодня мужа к себе в спальню, и он ничего не заподозрит!

Пощечина застала его врасплох. Ощутив острую боль, он отпустил молодую женщину, отодвинулся и поднес руку к щеке.

– Александер Макдональд! – прошипела Изабель сквозь зубы. – Я думала, ты выслушаешь меня, но теперь вижу, что ты – варвар, грязная скотина, которая только и ждет, как бы воспользоваться моей слабостью! Может, только это и было тебе нужно? Может, я попросту показалась тебе чище тех вшивых продажных девок, которых ты мог купить себе в Квебеке? Я ошиблась в тебе, Александер! Если кто-то из нас и воспользовался другим, то это ты! Я отдала тебе самое дорогое, что у меня было, а теперь я вижу, что… Неужели это все, что тебе было от меня нужно? Значит, мой отец был прав, когда говорил, что для победителя отнять честь у дочери побежденного – это еще один способ закрепить свою победу!

Резкие слова Изабель и ее искаженное злостью лицо заставили Александера задуматься. А что, если она и вправду до сих пор его любит? А он взял и все испортил? Но нет, так даже лучше. Будущего у них все равно нет. И пусть все остается как есть.

Изабель задыхалась от ярости. Сдерживая слезы, стиснув кулачки, она продолжала:

– Я не узнаю́ тебя, Александер Макдональд! Ты стал циничным, вульгарным! Эти твои «мадам» и обращение на «вы»! Жалкий фарс! Я понимаю, ты чувствуешь себя обиженным, но это не дает тебе права так со мной обращаться. Меня принудили к этому браку, слышишь? Я не хотела, клянусь тебе в этом!

– Принудили? Да неужели? – вскричал он, чувствуя, как в душе снова закипает гнев. – Но ведь ты могла сбежать, God damn![31] Я бы вернулся, нашел тебя и…

– И куда бы я пошла, скажи на милость? Я была одна и без средств… В стране все еще была война, и я… я просто не могла! Алекс, моя мать… Она знала о нас с тобой и пригрозила, что упечет меня в монастырь и… Господи, да она нашла бы меня всюду, где бы я ни спряталась! А еще она сказала, что выставит тебя насильником!

– Насильником? Mo chreach![32] – вскричал он в изумлении, а потом захохотал. – И какие бы она предоставила доказательства? Неужели ты бы согласилась против меня свидетельствовать?

– Перестань говорить глупости! Она бы обошлась и без моего свидетельства. Алекс, дело могло кончиться виселицей…

– Виселицей?

При упоминании о виселице к нему вернулась серьезность. Он грустно посмотрел на молодую женщину и кивнул. Он все еще прекрасно помнил, как это – чувствовать, что веревка перетянула шею и тебе нечем дышать… Он сглотнул. Да, он знает, каково это – болтаться в петле! Но ей об этом знать не следует…

– Алекс, мать организовала все у меня за спиной: встречи с Пьером, брачный контракт, который мне оставалось только подписать…

– У тебя за спиной? Ты надо мной издеваешься? Я видел, как твой «суженый» выходил из вашего дома. Тогда ты сказала, что это «друг, который пришел разобрать бумаги отца». Что ж, у тебя странные представления о дружбе… Ты солгала мне, Изабель!

– Нет, это была правда! Пьер был для меня знакомым, не более! Он меня совсем не интересовал, но потом выяснилось, что… Алекс, пойми, я не предполагала, что мать пойдет на такое! Они все устроили, не спросив моего согласия, причем за несколько дней! Я ничего не могла поделать: по закону у меня даже не было права воспротивиться этому браку.

– Значит, желание твоей матери оказалось для тебя важнее, чем твои чувства? Но почему ты не попыталась увидеться со мной потом и все мне объяснить? Если бы ты нарушила молчание, которое для меня было доказательством вины, я бы получил представление о случившемся. Мы бы убежали с тобой подальше – в английские колонии или даже в Шотландию!

По правде говоря, эта идея приходила Изабель в голову, но ради сына от нее пришлось отказаться. К тому же в то время ненависть к Александеру возобладала над другими чувствами… Изабель с грустью посмотрела на своего шотландца.

– А зачем мне было его нарушать? Алекс, ты ведь тоже молчал! Я надеялась, что ты придешь… особенно когда увидела тебя на том балу…

– На балу?

– Да, на весеннем балу у губернатора! Я знаю, что ты был там, Алекс, я тебя видела!

Александер нахмурился. Как могла она увидеть его на балу, если он там не присутствовал? Хотя… Может, это был Джон? Может, его брат-близнец до сих пор в Монреале?

– Алекс, ну почему ты не дал о себе знать? Ты мог бы узнать, где я живу, и…

– Зачем мне было искать встречи с тобой, Изабель? Ведь это не я нарушил обет… Хотя ты права: что это за клятва, если она не закреплена подписями на бумаге?

– Что бы ты ни думал, Александер, я свою клятву не нарушила! Я до сих пор верю в то, что тогда сказала!

Александер иронически усмехнулся.

– Правда? Но как можно было ее не нарушить, когда ты ложилась к другому в постель? – спросил он зло. – Объясни мне, я не понимаю!

– Я всегда любила только тебя! Ты один живешь в моем сердце! И это навсегда!

– О, звучит утешительно! Но скажи мне, Изабель, что мне делать с такой любовью?

– Я…

По правде говоря, она не знала, что ответить, и только пожала плечами. Наверное, все это глупо и им не нужно было встречаться. К чему все эти объяснения? Она уже собралась уйти, когда он схватил ее за руку и резко притянул к себе.

– Изабель, ты не ответила на мой вопрос! – громыхнул Александер. – Ты так и не сказала, чего от меня хочешь, зачем позвала сюда!

С трудом переводя дыхание, она прижалась спиной к стене и закрыла глаза.

– Я не знаю, что ответить, Александер. Правда, не знаю… Ты, конечно, прав. Мне не надо было искать с тобою встреч…

Его пальцы нежно коснулись ее щеки, очертили контур губ, по шее опустились к груди, и уже в следующее мгновение она почувствовала там же деликатное прикосновение его губ. Прижав руку к бешено бьющемуся сердцу, она погладила то, что осталось от ампутированного пальца.

Недалеко от них проехала повозка, послышались детские голоса. Заметив их, дети стали смеяться, потом убежали. Александер вздохнул и подумал с грустью: «Вот к чему приводят высокие чувства! Вот чем заканчиваются все мои попытки переломить судьбу! Колл ведь предупреждал, что эта маленькая богачка никогда не будет моей! Но, ослепленный любовью, я не стал его слушать!» Он не заметил тогда, из какого тонкого шелка на ней платье; не заметил сияния золота и серебра у нее в ушах и на шее; не обратил внимания на аромат дорогих духов… Глухой и слепой ко всему, он очертя голову кинулся в бездну.

– Изабель, у нас все равно ничего не получилось бы… – шепотом произнес он. – Все против нас, неужели ты не видишь? Мы из разных миров, у нас все разное! Ты привыкла жить в достатке, а мне приходится довольствоваться малым. Знаешь ли ты по-настоящему, что такое голод? Вряд ли! А я знаю это с детства. Ты и представить не можешь, что мне пришлось пережить… И сейчас мы живем по-разному. О Изабель! Что осталось сегодня от нас, от нашей любви? Одни воспоминания! Но со временем они померкнут…

«Нет, Алекс! Осталось намного больше, чем воспоминания! – пронеслось в голове у Изабель. – У нас есть наш сын!» Но вслух она это произнести не решилась. Нет, пока еще слишком рано… Она схватила Александера за лацкан.

– Если так, то будь моим любовником! Люби меня! Мне нужно… Ты мне нужен! Останься в Монреале, мы сможем встречаться! Ты расскажешь мне о своей жизни, потому что я хочу лучше узнать тебя, хочу любить тебя еще крепче!

Она прижалась к сильному мужскому телу, о котором мечтала столько ночей напролет. Александеру же вдруг почудилось, что этих четырех лет разлуки никогда и не было. Смежив веки, он представил себя на берегу реки Сен-Шарль. Мягко плещет о песчаный берег вода, сердце Изабель бьется у него под рукой… Огонь желания снова вспыхнул и ожег его изнутри. «Будь моим любовником!»

Любовником? Ему – стать любовником мадам Ларю? У него сжалось сердце. Разумеется, он мог бы… Но доставило ли бы это ему удовольствие? Смог бы он встречаться с ней, когда позволяют обстоятельства и когда у нее появится желание? Удовольствовалась бы его душа страстными, но короткими объятиями? Нет! Он не сможет вдыхать запах ее кожи, ласкать ее и не думать при этом, что другой мужчина несколько часов назад делал то же самое. С другой женщиной – возможно, но не с Изабель. Осторожно взяв руку молодой женщины, он отвел ее от своей куртки. Когда он заговорил, голос его звучал спокойно, пожалуй, даже слишком спокойно:

– Нет, Изабель, никогда! Я не привык ни с кем делить свою женщину. Все или ничего – вот мой принцип. И в душе я понимаю, что лучшее, что ты можешь сделать, – это меня забыть!

Взгляд его сапфирово-синих глаз, казалось, проник в самую глубину ее истерзанной души. Нет, она не хочет терять его снова! Она не переживет это новое расставание! Ноги Изабель подкосились, и она ухватилась за него, прижалась щекой к его рубашке. В складках материи мелькнуло что-то блестящее. Она расстегнула пуговицу и ощупью нашла предмет, который привлек ее внимание. «Мой нательный серебряный крестик! Он до сих пор носит его!» Она разрыдалась.

– Скажи, что больше не любишь меня, Алекс! Скажи, иначе я никогда не смогу тебя забыть!

– Я…

– Нет! – вскричала она, зажимая ему ладошкой рот. – Ничего не говори…

Он закрыл глаза, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.

– Ты – жена другого, Изабель! Это факт, и с этим ничего не поделаешь. Я… я любил тебя всей душой. Но теперь…

– Теперь ты меня уже не любишь, да?

Она почти кричала. Ужас охватил Изабель при мысли, что она может потерять любимого навсегда, а ведь она так мечтала об этом дне, об этой встрече!

– Будь моей любовью, моим возлюбленным, умоляю!

– Ты предлагаешь мне легкую интрижку? Нет, Изабель, мне нужно больше. Я хочу тебя всю, чтобы ты была только моя! Впрочем, нет… я хотел тебя всю…

– Пьер ничего не узнает! Он не сможет помешать…

– Изабель, ты пытаешься убедить меня, что твой супруг благословит нашу связь? Это смешно!

Она открыла было рот, чтобы рассказать об унижении, которое пережила недавно по вине мужа, и о соглашении, которое они заключили, но передумала. Тогда пришлось бы рассказать и о Габриеле, ведь сохранение семьи ради ребенка стало главным условием этого соглашения. Имеет ли она право жертвовать благополучием сына ради любовной интрижки? Александер прав – это будет любовная интрижка, не более. Но этого ли она хочет? Не заставит ли ее адюльтер чувствовать себя еще более несчастной? И согласится ли Александер видеть, как его сын растет, окруженный заботами другого мужчины?

Он отодвинулся и одернул на себе рубашку и куртку.

– Мне еще нужно собрать вещи. Я уезжаю… завтра!

– Но ведь осенью ты вернешься? Алекс, может…

– Нет! Я не вернусь, Изабель. И не надо меня ждать. Желаю тебе… огромного счастья.

– Алекс! – позвала она, протягивая к нему руки.

Александер посмотрел на молодую женщину. Господи, как она красива! Но их связь ни к чему хорошему все равно не привела бы. Со временем они с Изабель либо возненавидели бы друг друга, либо стали бы друг другу безразличны. Так что лучше позволить каждому и дальше жить своей жизнью… Лучше сохранить прекрасные воспоминания о любви, даже если сейчас это представляется трудным. Их любовная сказка – в прошлом…

Он осторожно взял ее руку, поднес к губам, потом поклонился, чиркнув треуголкой о траву, повернулся и пошел прочь. Когда она позвала его, Александер подумал: «Боже, зачем я согласился с ней увидеться?» Эта встреча принесла ему одни лишь страдания. К тому же она могла подумать, что он нарочно разыграл эту карту с отъездом, чтобы уязвить ее побольнее… Отдавшись во власть эмоций, на этот раз он не смог сдержать слез – они потекли по щекам, закапали на рубашку. Влажная галька скрипела под ногами, словно плохо смазанные петли двери, которую он закрыл, оставив позади часть своей жизни.

– Beannachd leibh, mo chridh’ àghmhor…[33]

Он снова оказался один в настигшей его тишине блужданий.

* * *

В ушах шумело. Изабель сжала руками голову, чтобы унять боль, но от этого она только усилилась. С губ молодой женщины сорвался стон. Чья-то ласковая рука коснулась ее лба, потом отвела ее руки и уложила поверх одеяла на уровне груди. Изабель с трудом открыла глаза. Пьер стоял, склонившись у ее изголовья, и грустно смотрел на нее.

– Что?..

– Тише! Ангел мой, отдыхайте…

Нотариус прижал палец к бледным губам жены, призывая ее к молчанию. Она устремила на него растерянный взгляд своих золотисто-зеленых глаз. До несчастья оставался шаг, один только шаг…

Накануне Изабель вернулась домой в состоянии крайнего возбуждения и сразу же заперлась у себя в спальне. Она не захотела открыть даже маленькому Габриелю, и мальчик целый вечер проплакал, потому что мама не пожелала ему доброй ночи. Уложив наконец сына, Пьер подошел к двери и потребовал, чтобы Изабель открыла ему. Супруга ответила отказом и попросила оставить ее в покое. Он услышал звон стекла и звук открываемой дверцы шкафа. Тогда он позвал Мари и спросил, что так взволновало ее госпожу. Но служанка лишь пожала плечами и не проронила ни слова. Что ж, оставалось только ждать, когда Изабель успокоится… Встревоженный, он удалился в кабинет, чтобы закончить срочный документ.

В дом незаметно прокралась ночь. Нотариусу стоило большого труда сосредоточиться на работе. Тишина, казавшаяся ему чересчур тяжелой, пугала его. Составляя опись имущества семьи Лефрансуа, он параллельно строил предположения относительно необычного, даже странного поведения жены. Изабель ненадолго уходила из дома, и за это время что-то произошло… Внезапно его осенило: что, если она назначила свидание своему бывшему возлюбленному?

Обезумев от тревоги, он бросился к спальне Изабель. Дверь была заперта на ключ. Пьер прислушался. Тишина… Желая убедиться, что она все еще там и с ней все в порядке, он решил воспользоваться отмычкой.


– Изабель!

В комнате пахло алкоголем и еще чем-то назойливо-приторным. Он осмотрелся. Где же Изабель? Одежда разбросана, туалетный столик перевернут, баночки с кремами и румянами и прочие женские безделушки рассыпаны по полу… В носу защипало от крепкого запаха разлившихся духов. «Все это так не похоже на Изабель…» Пьеру стало страшно.

Жену он нашел в комнатушке, смежной со спальней. Растрепанная, в одной ночной сорочке, она сидела, прислонившись спиной к медной ванне. Рядом валялась пустая бутылка из-под виноградной водки. Сорочка ее была испачкана кровью. В ужасе подхватив жену на руки, он понес ее к постели.

Мокрая ткань прилипла к телу, и ему стоило немалых усилий, чтобы ощупать ее с головы до ног в поисках раны, которую Изабель сама себе нанесла. Оказалось, что кровь течет из пореза на ладони. Судя по всему, стакан, из которого молодая женщина пила, разбился у нее в руке. С трудом сдерживая слезы, Пьер перевязал рану. Когда с этим было покончено, он крепко обнял Изабель и заплакал от облегчения. «Изабель, ненаглядная моя!»

На мгновение ему в голову закралась мысль, что она пыталась совершить непростительное. Совершить поступок, обрекавший ее на вечные муки ада… Этого он не смог бы пережить. Проклятый шотландец! Это он, этот Макдональд, во всем виноват! Сначала бросил Изабель, а теперь вернулся, чтобы ее мучить! Ну ничего, он за все заплатит!


– Спите, ангел мой! – прошептал Пьер, целуя жену в щеку.

Изабель вдруг открыла глаза и, вскрикнув, села на постели. Он поспешно обнял ее, чтобы успокоить. Прошло несколько томительных минут, прежде чем напряжение спало и она снова смогла нормально дышать.

Вцепившись в рубашку мужа, Изабель поморщилась от боли и уронила левую руку на одеяло. Во рту стоял противный привкус желчи. Женщина посмотрела на перевязанную руку и закусила губу, потому что вспомнила: она потеряла равновесие, упала и стакан, который в это время был в ее руке, разбился. Осколки глубоко врезались в плоть… И тогда к ней пришла ужасная мысль.

Она взяла осколок и долго водила им по нежной коже запястья, собираясь с силами. «Лучшее, что ты можешь сделать, – это меня забыть…» Но как ей забыть Александера, если каждый день она видит его черты в своем сыне? Как забыть? Как?.. Единственный способ – это…

И вдруг она услышала, как Габриель плачет и стучит в ее дверь. Это сын помешал ей, впавшей в безумие, отчаявшейся, осуществить свой мрачный замысел. Господи, что она наделала! Какой ужас!

– Все будет хорошо, любовь моя! – нашептывал своим тихим бархатным голосом Пьер. – Я вам помогу! Вы справитесь, рана заживет, и никто больше не причинит вам вреда! Я люблю вас, Изабель, поверьте! Зачем же отталкивать меня и мою любовь?

Слушая мужа, она прижалась к его груди и тихонько заплакала. Он говорит, что любит ее, а она? Она едва не взяла на душу грех! Она прогнала его из своей постели… Мужчина, которого она любит по-настоящему, вычеркнул ее из своей жизни, а тот, который не мил ей самой, утешает, раскрывает ей свои объятия! Александер больше не любит ее, а она не любит Пьера… Но ведь у нее есть Габриель, ее сын, ее единственная любовь! Он один удерживает ее на этой земле… И ради него она будет жить.

– Простите меня! – едва слышно прошептала Изабель.

Глава 3. Путешествие

Выпятив грудь под пышным кружевным жабо и положив руку на подвешенный к поясу пистолет, Килиан ван дер Меер стоял на причале Лашин и наблюдал за последними приготовлениями к отплытию.

Флотилия Голландца производила сильное впечатление: четыре головных каноэ длиной в тридцать пять и шириной в пять футов, каждое из которых могло перевозить груз весом в три тонны и десять-двенадцать человек экипажа, и шесть каноэ размером поменьше (их еще называли «северными»), в которых помещалось по шесть человек.

Эти на удивление маневренные и в то же время очень хрупкие суда из коры желтой березы, без которых водные пути страны были бы для белых торговцев пушниной недоступны, изготовили индейцы-алгонкины[34]. Столкновение с подводным камнем или другим препятствием было чревато течью, поэтому кормчим приходилось быть особенно внимательными.

На носу каждой лодки был нарисован красной краской орел – эмблема отряда ван дер Меера. Многочисленные тюки весом по восемьдесят фунтов каждый были уже погружены и уложены на паллеты из древесины кедра – необходимая предосторожность, позволявшая сохранить груз от влаги и предотвратить повреждение тонкой обшивки лодки. В тюках находились не только товары, предназначенные для обмена, но и запасы провизии для самих вояжеров[35]. Предполагалось, что в пути они проведут пять недель, причем грести придется по двенадцать-четырнадцать часов в сутки.

По традиции в день отплытия на причале собралась разношерстная толпа. Для супруг, детей, сестер, невест и друзей, пришедших проводить вояжеров, «буржуа» обычно устраивали пикник. Так было и сегодня: родственники отплывающих толпились на берегу, обнимая и благословляя своих любимых, которым пришло время отправиться в путь. Доедая кусок копченой лососины и прихлебывая бордо, ван дер Меер прохаживался вдоль своей флотилии, указывая пальцем то на плохо закрепленный тюк, то на слабо затянутую веревку. Его распоряжения исполнялись молниеносно, хотя все уже успели как следует утомиться, – загружать лодки вояжеры начали задолго до рассвета.

Стоя возле лодки, в которой ему предстояло плыть, Александер вслушивался в гул голосов и смотрел по сторонам. Впечатление было такое, словно все происходило во сне. Запах жареного мяса, которым угощали пришедших на праздник именитых горожан, щекотал нос и пробуждал аппетит. Мунро, уже сидевший на узкой банке[36], улыбнулся ему.

– По местам! – послышалась команда.

– Сегодня – великий день! – звонко выкрикнул Мунро и взялся за весло из красного кедра, которое он разрисовал яркими красками.

– Н-да… – буркнул Александер, возвращаясь к реальности и осторожно ступая в лодку, чей планшир[37] возвышался над водой всего на каких-то шесть дюймов.

Рулевой устроился на корме и крепко сжал руль своей обветренной рукой. Его прозвали Лягушкой, и Александер понял почему, как только увидел его выпуклые глаза. Проводник уже сидел в носовой части лодки, звали его Себастьян Лемье. На нем была синяя шляпа с отделкой из гусиных перьев, окрашенных в яркие цвета. Человек он был молчаливый, но, если верить слухам, мог слушать три разговора одновременно и ни из одного не упустить и слова.

Большое каноэ Александера и Мунро называлось «Кано де Монреаль». Остальные шесть гребцов тоже заняли свои места. Все были в хорошем расположении духа и, взяв в руки весла, ожидали сигнала к отплытию, который должен был подать «буржуа». Проходя мимо, Джейкоб Соломон кивнул Александеру и сел на сиденье прямо перед ним. Шотландец ответил ему улыбкой.

– Ready?[38] – спросил Соломон у экипажа.

– О, еще один из Бостона на нашу голову! – буркнул гребец у Александера за спиной. – По-французски небось не знает ни слова!

Матюрин Жоли терпеть не мог «этих англоязычных буржуа», поэтому один вид нового партнера ван дер Меера привел его в уныние. Соломон, который за время пребывания в Монреале успел подучить французский, повернулся и сказал, широко улыбаясь:

– Я не из Бостона, дружище, я – New-Yorker[39]!

– Хрен редьки не слаще! Ньюйоркцы – они еще хуже, чем бостонцы… – сердито буркнул Жоли себе в бороду.

Мунро улыбнулся и подмигнул Александеру. Их весла отражались в холодных водах озера Сен-Луи. Они оба, как и все другие члены экипажа, напряженно ждали, когда впередсмотрящий[40] поднимет руку. Повернутые носом к северо-западу, их лодки стояли в нескольких футах от берега. И вот наконец в это прохладное туманное утро первого майского дня над рекой повисла звенящая тишина. Александер закрыл глаза. Он не слышал больше ничего, кроме тихого плеска воды о лодку. При желании можно было представить, что он тут совсем один…

– Вперед! – раздался громкий голос впередсмотрящего.

Вояжеры синхронно взмахнули ярко раскрашенными веслами. Радостные крики звучали теперь не только на берегу, но и в самих лодках, скользивших по глади озера. Александер старался не выбиться из общего ритма, который составлял порядка сорока пяти взмахов в минуту, и думал о своем. Впечатление, что все это ему уже довелось пережить – и горькое ощущение разлуки, и нарастающее возбуждение, и жажду новизны, – усиливалось по мере того, как берег удалялся все дальше. Обрамлявшие озеро густые леса напомнили ему зеленые берега Ирландии, исчезающие на границе неба и воды, в то время как «Martello» вспарывал носом серые волны… Потом вспомнилась Гленко – родная, величественная в своей красоте долина, ее словно бы нарисованный в технике гризайль[41] пейзаж… и зелень глаз Изабель, которые ему больше не суждено увидеть… Все это осталось позади. В воспоминаниях. Сделав глубокий вдох, Александер приналег на весла и через некоторое время смотрел уже только вперед – в неизвестность, в будущее.

Утро выдалось солнечным. Гребцы завели песню, и она долетала до берега, привлекая внимание местных жителей, которые отрывались от своих дел и махали проплывающим кто рукой, кто шапкой. Во время коротких двухминутных передышек Александер успевал сделать несколько затяжек из курительной трубки и рассмотреть как следует дома, над которыми вились струйки дыма. Вдали промелькнул шпиль колокольни церкви Сретения Господня[42], потом они проплыли мимо деревень Гранд-Анс и Пуант-Клер. В Пуант-Клер с реки прекрасно просматривалась колокольня местной церкви и мельница, которая, казалось, махала им на прощание своими скрипучими крыльями. Пятнадцатью милями ниже местечка Сент-Женевьев их ожидала встреча с первым серьезным препятствием – порогами Сент-Анн. Здесь ван дер Меер и намеревался заночевать.

Вытащив свою часть груза на берег, Александер без сил повалился на песок. Он больше не чувствовал рук, от многочасового сидения мучительно болели ноги. Что до поясницы, то ощущение было такое, будто по ней пробежало стадо коров. Выбрав положение, доставлявшее наименьшую боль, он рассеянно наблюдал за товарищами. Неподалеку от него юноша по фамилии Шабо носил ведром воду из реки. Бывалые же вояжеры, раздевшись до пояса, с хохотом обливались водой. Самый пожилой из них, Дюмэ, выглядел весьма внушительно. Его крепкое коренастое тело было покрыто татуировками темных тонов в виде фигурок зверей, грудь и плечи густо поросли волосами. Подождав, когда Шабо вернется к берегу с ведром, он плеснул на него водой. Юнец с ругательством на устах отпрыгнул в сторону. Ему было всего восемнадцать, и слабаком он не выглядел, но риск, что из-за юного возраста и наивной мальчишеской задиристости он станет в команде козлом отпущения, был очень велик. Что-то подсказывало Александеру, что первая стычка близка. И он не ошибся.

– Чертов дохлый пес! – выругался вслух Шабо.

– Что ты сказал? – взвился старший. – Повтори, и я тебе все зубы повыбиваю!

– Я сказал… Ай! Ай! Я плавать не умею!

Конец фразы утонул в бульканье. Александер усмехнулся. Зажав голову Шабо под мышкой, Дюмэ рухнул в воду, увлекая юношу за собой. Почувствовав, что рядом кто-то стоит, Александер оглянулся. На него, улыбаясь, смотрел невысокий рыжеволосый мужчина в круглой помятой фетровой шапке и с металлическим клювом на месте носа. В руке у него была фляга с ромом[43], и он то и дело из нее отхлебывал. Александер узнал Эбера Шамара по прозвищу Призрак.

– Нашего Дюмэ лучше не злить! – заметил рыжеволосый Шамар с кривой усмешкой. – Ты его плечо видел?

Полустертый рисунок у Дюмэ на плече – геральдическую лилию – Александер и вправду успел заметить.

– И что?

– Клеймо он получил за то, что подделал «карточные деньги». Ему тогда было всего пятнадцать. Хвалится, что вырос в тюрьме. Крепкий орешек! С таким лучше не ссориться, и уж тем более не поносить последними словами!

– Постараюсь этого не делать.

Пунцовый от злости и мокрый Шабо, что-то бормоча себе под нос, выбрался на берег, схватил ведро и под общий хохот убежал. Свой сегодняшний урок он усвоил.

– Малыш прошел обряд посвящения! Все новички через это проходят, каждый по-своему, – пояснил Призрак, с мечтательным выражением глядя на озеро.

После недолгой паузы он продолжал:

– Настоящий поход начнется завтра, а сегодня – это так себе, увеселительная прогулка… Вечером старина Жомэ устроит для нас пирушку, а потом мы пойдем в часовню за благословением. Думаю, тебе понравится, – заключил он все с той же лукавой усмешкой.

– Жомэ?

– Жозеф-Эмэ Баби, наш повар! Для краткости мы переименовали его в Жомэ. Здесь у каждого есть прозвище. Меня кличут Призраком, тебя… – Он задумался. – Что ж, Дикарь подошло бы тебе больше всего. Или, может, Великан? Для вояжера ты, приятель, высоковат. В лодке с такими длинными жердями, как твои, сидеть ох как непросто… Но, сказал я себе, если уж Голландец его нанял, значит, у него есть на то причины. Парень ты, похоже, крепкий. Может, и доживешь до конца контракта…

Александер хмыкнул. От него не укрылось, что почти все вояжеры были ниже среднего роста. Самый высокий из товарищей едва доставал макушкой до его уха. По причине высокого роста колени Александера все время упирались в переднюю банку, что затрудняло движения. Мунро, который был ростом поменьше, приходилось не так туго. «Что ж, один день прожит, осталось прожить еще тысячу девятьсот девяносто четыре… Успею приноровиться», – вздохнув, подумал Александер.

– Скажу тебе честно, дружище, – продолжал Призрак, – новички, которые бьют баклуши, долго в отряде не удерживаются, если ты понимаешь, к чему я веду. И еще – ни в коем разе не называй своего товарища «дохлым псом». Для вояжера худшего оскорбления не сыскать!

Попрощавшись кивком, Эбер Шамар побрел к костру, где компания его товарищей сушила у огня мокасины. Неподалеку от них повар Жомэ хлопотал возле огромного котла. Даниэль Шабо ему помогал. Мокрую рубашку юноша снял и повесил на крючок прямо над дымящим варевом. Только сейчас Александер заметил, что его собственные мокасины из кожи виргинского оленя тоже мокрые. Он снял обувь, а потом и митассы[44] из хлопчатобумажной ткани. Вздохнув от удовольствия, он пошевелил пальцами ног, потом зарылся ими в песок. Он чувствовал себя совершенно разбитым. Оказывается, армейские марш-броски – прогулки в сравнении с этой поездкой! Массируя себе плечи, он окинул взглядом берег. Разгруженные лодки стояли перевернутыми на берегу, между ними были натянуты полотнища навощенной парусины, под которыми путешественникам предстояло спать.

Недалеко от костра Мунро разговаривал с Матюрином Жоли. Тот объяснял шотландцу, как залатать лодку, если появится течь. Кузен до сих пор плохо изъяснялся по-французски, но это не мешало ему общаться с теми, кто не говорил по-английски, – добродушный весельчак, он легко завоевывал симпатии окружающих. Куда бы ни занесла его судьба, Мунро находил чем себя занять…

В тени навеса, устроенного под раскидистым деревом, ван дер Меер беседовал с Соломоном. Перед ним на земле была расстелена карта. Отпив глоток из своей фляжки, Александер стал смотреть на протянувшееся к западу озеро Дё-Монтань.

Прищурившись, он пытался рассмотреть вдали устье реки Ла-Гранд, которую индейцы именовали Уатауэ или Оттава. По рассказам бывалых вояжеров, нрав у этой речки был крутой, но и красот на ее берегах можно было увидеть немало. Устье Уатауэ для любого вояжера было прежде всего дверью в свободу, в дикие Северные края. Деревянные кресты, высившиеся тут и там на берегах реки, напоминали отчаянным искателям приключений, насколько хрупка жизнь. Во время застолий, предшествовавших отплытию, Александер успел наслушаться историй о вояжерах, которые утонули во время переправы через пороги. Те, кого не поглотили пенные воды, разбивались насмерть о камни. Новичкам такие истории рассказывали с большой охотой – в основном для того, чтобы отвадить тех, кто гнался только за наживой и не был готов к трудностям. На Александера они не произвели особого впечатления, даже наоборот: предстоящее путешествие он воспринимал как вызов. Самым главным же для него было то, что перед ним открывается новая жизнь. Если понадобится, он оседлает и укротит эту дарящую надежды реку! И вернется назад живым.

Оглушительный звон напомнил ему о реальности. Жомэ поварешкой стучал по крышке котла, оповещая, что ужин готов. Мужчины похватали свои миски и ложки и выстроились в очередь. Им не терпелось получить кусок сала и порцию вареного гороха (перед началом готовки каждый брал из своих припасов горсть крупы и ссыпал ее в общий котел).

– Подходите, не стесняйтесь, мсье кюре! – воскликнул юный Шабо, накладывая густое пюре в миску Реми Онэ. – Приятного аппетита!

– Спасибо, малыш!

– Помолитесь сегодня за меня?

Человек, которого по неизвестной Александеру причине товарищи называли «мсье кюре», прищурился и окинул Даниэля Шабо внимательным взглядом. Сзади, в очереди, кто-то прыснул со смеху.

– Что ж, если ты настаиваешь…

– Не только хорошенькие девицы заслуживают божественного покровительства, верно ведь, Онэ? – хохотнул Мишель Перро. – Симпатичные парнишки тоже на что-нибудь сгодятся! Эй, Шабо, тебе, случайно, не пора исповедаться?

Юный помощник повара пожал плечами.

– Не повезло вам, монсеньор Онэ!

– Перро, если ты сейчас не заткнешься, клянусь, придет день, когда ты на коленях станешь умолять меня за тебя помолиться, – пробормотал Онэ, удаляясь.

– На коленях? Ну нет! – Перро захохотал еще громче. – Вы уж простите меня, мсье кюре, но на колени перед вами я не стану!

В толпе снова засмеялись, а Александер тем временем протянул помощнику повара свою миску. Юный Шабо со смущенным видом положил в нее порцию пюре.

– Эй, Дикарь!

Александер обернулся, чтобы посмотреть, кто его зовет. Новые товарищи выжидающе уставились на него, но ни один не заговорил. Рядом кто-то крикнул, и шотландец, снова повернувшись к котлу, увидел, как Шабо посасывает обожженные пальцы. Бросив на помощника суровый взгляд, повар сунул ему ведро и отправил за водой.

– Но я не…

– Молчи, Желторотик, и делай то, что тебе велено! Или я лишу тебя ужина и заставлю в одиночку перемыть всю посуду! Уразумел?

Шабо не заставил просить себя дважды. С тревогой глянув на Александера, который так и не понял, что произошло, парень побежал к реке.

– Скажете потом, как вам понравилось угощение! – Улыбаясь, повар протянул Александеру ломоть хлеба и кивком дал понять, что другие тоже ждут своей очереди.

Александер передернул плечами и присел на ствол поваленного дерева, где, как ему показалось, было поменьше комаров. Зачерпнув ложкой пюре, он вдруг замер и поднял голову. Все смотрели на него с открытыми ртами, забыв о еде, словно ожидая чего-то.

– Что-то не так? – спросил он, начиная сердиться.

Жоли помотал головой, и многие последовали его примеру. Потом все занялись едой, не сводя, однако, глаз с Александера.

– Ешь, дружище, ешь! – Слова присевшего с ним рядом Призрака прозвучали как приказ.

– Я что-то не так сделал?

– Нет! Ты новичок, в этом все дело! Не обращай на них внимания. Пусть себе пялятся, если охота!

Гороховое пюре – еда безвкусная, но сытная… После пятой ложки во рту у Александера что-то хрустнуло. Он посмотрел по сторонам. И снова увидел, как несколько десятков пар глаз неотрывно следят за ним. Он выплюнул то, что захрустело, на ладонь.

– Что за черт?..

И только теперь он понял. На ладони, в лужице пюре, копошился крупный майский жук. Пару мгновений Александер смотрел на него и размышлял, как ему поступить, потом поднес жука поближе к глазам. Зрители застыли в ожидании развязки.

– Hey! Munro! What do ye think?[45] Ro bheag?[46]

Кузен, который успел подойти поближе, наклонился, чтобы посмотреть на насекомое, пытавшееся выбраться из лужицы.

– Hum… Dinna know, Alas…[47] Glè bheag…[48] Пожалуй, все-таки маловат. Наши намного крупнее.

Александер улыбнулся.

– Дома, в Шотландии, мы заправляем такими жуками кашу. Получается и сытнее, и для кишок полезнее!

– Aye! Намного полезнее, это правда! – прыснул Мунро.

– Иди-ка сюда!

Александер схватил жука двумя пальцами и на глазах у ошарашенных зрителей вернул его в рот.

Жевал он долго. Правда, пришлось закрыть глаза, чтобы подавить подкатившую к горлу тошноту. Сглотнув, он щелкнул языком и с довольным видом обвел зрителей взглядом.

– Неплохо! – заявил он. – Маленький, но вкусный!

Юный Шабо, который как раз притащил воду, зажал ладошкой рот и снова побежал к реке, где его и вырвало. Это маленькое происшествие дало начало всеобщему веселью. Отсмеявшись, вояжеры принялись за еду. Призрак, улыбаясь во весь рот, наклонился к Александеру и сказал:

– Что ж, похоже, у тебя хватит духу дойти до Гран-Портажа, Дикарь! Теперь ты – настоящий «едок сала». Так у нас называют новичков, тех, кто идет на Север в первый раз!


Колокольня церкви Сент-Анн-дю-Бу-де-л’Иль все еще виднелась на фоне стремительно темнеющего неба. Покончив с ужином, люди ван дер Меера отправились в храм, чтобы принести дары святой Анне, благожелательной покровительнице всех вояжеров. Все без исключения, и католики и протестанты, придерживались этой традиции. По возвращении в лагерь «буржуа» провел обряд «крещения новобранцев», который состоял в следующем: веточку кедра смачивали холодной речной водой и плескали ею новичку в лицо.

Сидя в сторонке, Александер слушал разговоры товарищей. Попыхивая трубками, бывалые вояжеры рассказывали друг другу анекдоты о прошлых походах, и новичку они казались весьма занимательными. Особый интерес вызывали у Александера повествования о прекрасных индианках оджибве и чиппева, которые, если верить рассказчикам, были так же хороши собой и обворожительны, как дамы Монреаля, хотя, разумеется, на свой манер.

– Что-то вы притихли, мой друг, – прозвучал голос за спиной у Александера. – Или ужин не пошел вам впрок?

Живо обернувшись, молодой шотландец встретился взглядом с самим ван дер Меером. Интересно, как давно Голландец за ним наблюдает?

– Ужин был отличный. А сижу я в одиночестве, потому что мне так хорошо и привычно.

– Дикарь… Понимаю, почему они выбрали для вас это прозвище. Позволите составить вам компанию?

– Конечно, мсье!

– Килиан… или Кили, как вам больше нравится. Так меня называют друзья.

Голландец присел на землю и улыбнулся, потом взгляд его переместился в сторону костра, у которого грелись его люди.

– Вы блестяще прошли инициацию, Александер. Но не думайте, что они так быстро оставят вас в покое. Не то чтобы они злые, для бывалых вояжеров это своего рода развлечение. Так что не теряйте бдительности. К слову, после первого перехода все тело, наверное, ломит?

– Пока можно терпеть, – ответил Александер, поводя плечами и невольно морщась от боли.

– Так бывает со всеми. Первая неделя всем кажется адом. На второй кожа на руках и ногах покрывается волдырями и шелушится. На третьей солнце поджаривает уже до самых косточек, как хороший бифштекс, а на четвертой тебя перестают носить ноги. И только к концу пятой, если, конечно, не загрызут комары, начинаешь снова оживать. А когда приходит время отправляться в обратный путь, все начинается сызнова. Я живу так уже тридцать лет и, знаете ли, уже начал к этому привыкать. Зато нет лучшей закалки для души и тела, чем наше ремесло! – заключил он, хлопнув ладонью по своему мускулистому бедру.

Александер с улыбкой кивнул. Торговец же вздохнул и более серьезным тоном продолжил:

– Я уже не молод, и вы, наверное, знаете, что это мое последнее путешествие. Я буду очень скучать по этой жизни, несмотря на все ее трудности. Но пришло время позаботиться о супруге. Салли и так была ко мне слишком снисходительна. Вы с ней знакомы?

– Нет, – тихо ответил Александер, вспомнив, что видел жену Голландца сегодня утром на причале Лашин в толпе родственников, пришедших пожелать вояжерам счастливого пути.

– Славная моя Салли… она, как звезда, ведет меня всю мою жизнь! Детей у нас нет, и я знаю, как сильно это ее огорчает. Иногда я утешаю себя, что раз Господь так решил, у него были на то причины. Я все равно не видел бы, как они растут, потому что бо́льшую часть года проводил вне дома. А у вас есть супруга и дети?

Торговец с таким живым интересом смотрел на Александера, что тот отвернулся, чтобы скрыть замешательство.

– Нет.

– Что ж, если у мужчины нет жены, то это просто потому, что вокруг слишком много хорошеньких женщин!

Он помолчал немного, потом продолжил:

– Моя Салли из племени ирокезов, а точнее могавков. В первый раз я увидел ее, когда пришел с отрядом вояжеров в индейскую деревушку на озере Дё-Монтань, там, на противоположном от нас берегу. – Поглаживая себя по густой белой бородке, он кивнул в сторону озера. – Ей тогда было тринадцать, мне – девятнадцать. Она была совсем еще девочка, но какая красивая! Особенно хороши были глаза – черные, бездонные… То был мой первый поход к «Пресному морю»[49]. Это было, если мне не изменяет память, в 1723 году. Тогда я еще носил фамилию своей приемной матери – Дюпюи.

Александер посмотрел на Голландца с любопытством, и тот усмехнулся.

– Да, я приемный ребенок. Или, сказать точнее, украденный.

– Украденный?

– Родился я в Массачусетсе. Когда началась война за Австрийское наследство, французы разорили в Новой Англии немало деревень. Вооруженные столкновения на американском континенте начались задолго до того, как был подписан Парижский договор. Американцы в ответ стали захватывать наши охотничьи угодья, и с прибытием новых колонистов наши границы отодвигались все дальше к западу. Цели у воюющих здесь были не такие, как у европейцев. Американцы хотели заграбастать хотя бы кусок наших земель, особенно в долине реки Огайо. Но французы отчаянно защищались и даже провели несколько карательных рейдов, чтобы показать, что их так просто не возьмешь. Ситуация повторялась несколько раз: сто́ит в Старом Свете разразиться войне, как здесь, в Северной Америке, колонисты разных наций начинают вспоминать друг другу старые обиды… В общем, отношения между французами и американцами снова обострились в 1709, но я тогда был ребенком и мало что запомнил. Правда, временами память подбрасывает мне картинки из прошлого. Так, отец умер от удара томагавком в грудь, это я помню совершенно точно. Он встал между нами – моей матерью с маленьким братом на руках, который тогда был младенцем, сестрами, мной и тремя индейцами и французом, которые ворвались к нам в дом. Была зима, на дворе бушевала метель. Снег и ветер врывались в оставшуюся открытой дверь. Помню, как сестра завернула меня в свою шаль… у меня их было три – Ребекка, Кэтрин и Джоанна.

Торговец нахмурился, словно пытаясь яснее вспомнить события той жуткой ночи. Его рассказ растрогал Александера до глубины души.

– Это покажется странным, но я не могу вспомнить, как звали мою мать. Как и остальные дети, я называл ее просто «мама»… И вот, когда отец уже был убит, нас вместе с уцелевшими жителями деревни, в основном это были женщины и дети, потому что почти всех мужчин нападавшие вырезали, повели прочь. Много дней, замерзшие и голодные, мы шли по заснеженным горным тропам. Самых слабых и тех, кто задерживал отряд, убивали на месте. Это было ужасно, мой друг, поверьте! У меня на глазах индеец из племени абенаки увел в кусты мою сестру Ребекку, которая уже много часов жаловалась на свои обмороженные ноги. Он вернулся через несколько минут, но уже один. Такие вот воспоминания у меня о детстве… Помню испуганное лицо матери и расширенные от ужаса глаза сестер, когда стало ясно, что мой маленький брат Карел, которого мать несла на руках, уже не дышит. Наконец нас привели в индейскую деревню на берегу реки Сен-Франсуа, в нескольких милях к югу от Труа-Ривьер. Меня взяли приемышем в семью аборигенов, сестер продали соседнему племени. А мать… она умерла через несколько месяцев в той же деревне, где я жил.

– И вы с сестрами так никогда и не увиделись?

– Нет, никогда. Думаю, их взяли в жены аборигены, как это обычно делалось, если, конечно, они к тому времени еще были живы. Через год в деревню пришли французы и забрали меня с собой. Меня отдали на воспитание Маргарите Дюпюи, вдове торговца мехами. У нее было четыре дочки, все старше меня, и не было сына. Ее муж был среди тех, кто отнял меня у приемных родителей-индейцев, но погиб в пути. – Голландец умолк и закрыл глаза.

В это самое мгновение Александер понял, что им суждено стать друзьями. Старому «буржуа», как и ему самому, довелось пережить немало страданий и разлук…

– Ван дер Меер – это фамилия ваших настоящих родителей?

– Да. Я – голландец по рождению, протестант. Мне пришлось отречься от веры предков, но это, если хотите узнать мое мнение, ничего не изменило в моей судьбе. Мой отец родился в голландской деревушке возле города Хельдер, на берегу Северного моря. По профессии он был плотник. Это все, что я о нем помню. Отцовскую фамилию я взял после смерти приемной матери. Мне тогда было двадцать. Маргарита любила меня, как родного сына, но я не хотел терять то единственное, что напоминало мне о моих корнях. Александер, чтобы знать, куда идешь, надо помнить, где твои истоки. Не забывайте об этом! Вы – шотландец, но из какого региона?

– С запада. Я родился в долине Гленко, в графстве Аргайл.

– Я знал одного шотландца по фамилии Смит. По-моему, он был из Эршира.

– Лоулендер… – пробормотал Александер.

– Тогда вы – точно хайлендер! – беззлобно усмехнулся Голландец. – Но все вы, шотландцы, гордецы и стремитесь к независимости, чем так злите англичан! Мне очень нравится ваша прямота, и вы легко поддаетесь порыву… правда, за исключением случаев, когда все-таки внимаете голосу мудрости. Этот голос сегодня подсказал вам, что лучше проглотить жука, верно?

– Мсье, мне доводилось глотать вещи и похуже!

– Прошу, Александер, зовите меня Килли! Вещи и похуже, говорите?

Торговец окинул Александера внимательным взглядом.

– Да, думаю, это правда. Вы прибыли в Новый Свет с британской армией?

– Да. Я служил в хайлендском полку Фрейзера.

– Позволю себе спросить, что заставило вас поступить в этот полк?

Александер хотел было соврать, приукрасить свою печальную историю. Но что-то в прозрачных голубых глазах Голландца подсказывало, что лучше этого не делать. К тому же ему не хотелось строить свою новую жизнь на лжи.

– Власти разыскивали меня за убийство женщины и трех мужчин, за кражу скота и еще несколько краж помельче, – ответил он без обиняков.

Голландец даже не моргнул. На его тонких губах снова промелькнула улыбка.

– Я ценю вашу откровенность. И вы действительно все это совершили?

– Нет. Я любил эту женщину, а те трое были мои товарищи. Так вышло, что я оказался не в том месте и не в то время…

– Иногда так бывает. А ваша семья? Все ваши родственники остались в Шотландии?

– Да, – ответил Александер с ноткой сомнения в голосе и перевел взгляд на пламя костра.

– Значит, тут у вас никого нет, кроме кузена Мунро?

Молодой шотландец с трудом проглотил комок в горле. Ван дер Меер не сводил с него глаз, смотрел так, будто он, Александер, – редкий образчик вида, пребывающего на грани исчезновения.

– У меня есть еще брат.

– Правда? И где же он сейчас?

Ноздри Александера затрепетали от гнева. К чему все эти расспросы?

– Не знаю. Последний раз я видел его три года назад.

– Грустно, когда братья-близнецы не ладят между собой…

– Что вы сказали? – живо переспросил Александер. – Но… откуда?

– Мне кое-что известно о вас, Александер…

Что именно? Вспышка гнева заставила напрячься усталые мышцы шотландца. Голландец между тем положил руку ему на колено, призывая к спокойствию.

– Соломон встречался с вашим братом.

– С Джоном?

– Теперь он называет себя Жан Шотландец и работает на торговца, которого я хорошо знаю. Соломон находит это забавным – вы нанялись ко мне, а ваш брат теперь – подручный Дюрана, с которым у меня старые счеты. Поэтому я был вынужден провести маленькое расследование.

– Вы…

Александеру пришлось сделать над собой усилие, чтобы не ударить Голландца по лицу.

– Зная, что вы служили в шотландском полку, я обратился за сведениями к капитану Хью Кэмерону, и он подтвердил, что вы тот, за кого себя выдаете. Также он сообщил, что у вас был брат-близнец, который пропал вскоре после прибытия британской армии в Квебек, в 1759 году. Он до сих пор жив, значит, напрашивается вывод, что тогда он дезертировал. Проверить было необходимо, поэтому прошу не сердиться на меня. Поймите, мне приходится быть осмотрительным. Если ваш брат знал о намерениях своего хозяина, он не рискнул бы поступать ко мне на службу. Это ведь он предложил Соломону вступить со мной в сделку, и Соломон легко узнал бы его и выдал.

– Выдал? Но почему? О чем идет речь?

– Это, Александер, долгая история, – устало проговорил торговец. – И прежде чем поведать ее вам, я хотел убедиться, что вы – это вы, а не кто-нибудь другой. С вашим братом я не знаком. Как бы он ни звался, Джон или Жан Шотландец, я в любом случае не стал бы ему доверять. Он служит у человека, который пытается мне навредить, понимаете? Но в вас я нуждаюсь. Конечно, при условии, что вы будете верно служить мне.

– Я? Но вы же меня не знаете! Я для вас совершенно чужой человек!

– Разрешите мне договорить. Да, вы чужак. При этом вы не француз, не англичанин и не торговец, вы ни в коей мере не замешаны в конфликте, который до сих пор тлеет на землях, где идет торговля пушниной! Для меня это важно, поскольку вы нейтральны и можете объективно оценивать происходящее. Еще вы производите впечатление человека умного и хладнокровного, и это мне нравится. Я наблюдал за вами – и в Квебеке, и в Монреале. И то, что я видел, убедило меня – вы справитесь с ролью доверенного слуги, которую я хочу вам поручить.

– Не думаю, что я гожусь для этой роли, мсье, – ответил Александер, в душе которого гнев понемногу уступал место любопытству.

– В случае с вами это назначение не более чем обманный маневр. Нужно же как-то объяснить ваше постоянное присутствие рядом со мной! Насколько мне известно, вы пережили восстание, репрессии. Я слышал о битве при Каллодене, Александер. Скажите, сколько вам тогда было?

– Четырнадцать.

– Значит, вы знаете, на что готовы пойти люди, которые желают подчинить себе целый народ, верно?

Глядя на помрачневшее лицо Голландца, на его скорбно поджатые губы, Александер вдруг вспомнил страшные картины резни, устроенной герцогом Камберлендским и его войском. Он медленно кивнул.

– Я имею представление о том, что вам пришлось пережить. Так вы поможете мне? – спросил Голландец. – Речь идет о спасении народа.

– Но разве вы можете доверять мне? Какие у вас гарантии, что я не предам? Что, если я заодно с Джоном? Вы посвятите меня в свои секреты, а я потом пойду и все ему расскажу?

Прищурившись, торговец долго смотрел на собеседника, прежде чем заговорить снова:

– Вы с братом не виделись три года, вы сами только что это подтвердили.

Он помолчал немного.

– Когда речь зашла о вашем брате Джоне, я прочел по вашим глазам, что вы с ним – соперники. Я, конечно, не Бог, но до сегодняшнего дня ни разу не ошибался в людях. Когда речь идет о таком важном деле, как то, о чем мы говорим, у меня нет права на ошибку. Поэтому после подписания нашего первого контракта я навел о вас справки. От капитана Хью Кэмерона я узнал, что ваш родной дядя служил в полку Фрейзера офицером. Я разыскал его, и, если все, что рассказал мне капитан Арчибальд Кэмпбелл, правда, вам вполне можно доверять. Ну а если я все-таки заблуждаюсь, что ж, да поможет мне Бог! Завтра, при благоприятном стечении обстоятельств, мы остановимся возле порогов Лонг-Солт. Вы дадите мне урок английского, а потом я расскажу вам о своем деле подробнее.

Они какое-то время сидели молча, прислушиваясь к болтовне готовившихся к ночлегу вояжеров, потом Голландец встал, дружески потрепал Александера по плечу, пожелал ему доброй ночи и ушел.

Проследив за ним взглядом до самого навеса, где для Голландца уже была готова постель, Александер задумался. Буря в его душе до сих пор не улеглась. Разумеется, он понимал, что заставило его патрона наводить о нем справки, но все равно думать об этом было неприятно. Подумать только, ван дер Меер опасается Джона! Что же задумал этот Дюран, чтобы внушить старику такие опасения? Голландец между тем скрылся под навесом. «Странно… Он столько обо мне узнал, но все равно мне доверяет…» Александер не мог отрицать, что между ним и ван дер Меером с первых минут знакомства установилось прекрасное взаимопонимание. Как если бы они понимали, какие тайны хранит в своей памяти и сердце каждый из них…

* * *

Пороги Лонг-Солт располагались в одном лье к западу от устья Северной реки[50], на реке Ла-Гранд. Вояжеры в три ходки перенесли свои лодки и груз по берегу в разбитый загодя лагерь и, уставшие, стали готовиться к ужину. Перед едой Александер осторожно перемешал свое пюре, но на этот раз все обошлось. Насытившись, он лег возле перевернутого каноэ и раскурил трубку, как поступал уже много лет после каждого приема пищи. На небе сверкали звезды; ночь выдалась ясной, так что в навесе надобности не было. Сомкнув веки, он вдохнул витавший в воздухе островатый запах расплавленной сосновой смолы. Не полежав с закрытыми глазами и минуты, он услышал, как рядом зашуршала трава. Пришлось снова возвращаться к бодрствованию. На фоне звездного неба вырисовывался мужской силуэт с фонарем в руке. Присмотревшись, он увидел, что поздний посетитель позаботился водрузить себе на нос пенсне.

– Надеюсь, мой друг, вы не собирались так рано ложиться? – дружелюбно спросил ван дер Меер.

Александер быстро сел, извинился, что не сразу признал его, и предложил торговцу присесть. Ван дер Меер поставил фонарь на землю, сел рядом с Александером и с улыбкой протянул ему книгу.

– Это единственная книга на английском, которая у меня есть. Подарок от сестры Джоанны.

Это была детская книжечка с рифмованными считалками, сильно потрепанная. Открыв первую страницу, Александер прочел написанные от руки строки: «To my beloved brother, Kiliaen. Love, Joanna»[51].

– Она была при мне в ту страшную ночь, когда убили отца, и я берег ее, куда бы ни забрасывала меня жизнь. Это единственное, что у меня осталось от прошлого. Сестра подарила ее мне, чтобы я учился читать, – прошептал Голландец с волнением в голосе. – На следующий день Джоанна собиралась дать мне первый урок… Мне так не терпелось, что я взял книгу с собой в постель. А ждать пришлось не ночь, а целых пятьдесят лет… Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда, верно?

– Да, это так, – пробормотал Александер.

– Тогда начнем?

В течение часа Александер изображал из себя школьного учителя. Правда, ученик оказался очень понятливым. В семье родители общались по-английски, поэтому кое-что он еще помнил и это облегчало процесс обучения. Они прочитали историю о корове, которая перепрыгнула луну, и о трех поварятах, сидевших в чашке, а затем Голландец закрыл книгу и сунул ее в карман.

– На сегодня достаточно! – сказал он, доставая красивую расписную фаянсовую трубку.

Ночь, влажная и прохладная, опустила свой покров на лес, что темнел у них за спиной. Отовсюду доносились звуки, до недавнего времени казавшиеся Александеру странными, но теперь он успел к ним привыкнуть. Вояжеры собрались у костра, который тихо потрескивал и выплевывал пучки искр, похожих на взлетающих светлячков. Сегодня они смеялись реже и беседовали тише, поэтому до Александера долетали только обрывки разговора. Ван дер Меер достал огниво, но высечь искру с первого раза не получилось, и он тихо выругался. Наконец огонек осветил его лицо, отчего борода и брови вдруг стали казаться золотыми. Раскурив трубку, он затянулся и медленно выдохнул дым.

– Времена меняются, люди же остаются такими, как были. Человек – прекраснейшее из творений Бога, вы не находите?

– Нет, мсье, я так не думаю.

– Александер, зовите меня Килли.

– Я предпочел бы пока более официальное обращение, если вы не против.

Голландец внимательно посмотрел на него. Его борода дрогнула, губы сложились в улыбку.

– Договорились! Значит, вы так не считаете? Что ж, вы правы. Человек – самое ужасное, что есть на этой земле. Конечно, есть еще бенгальские тигры, аллигаторы, гремучие змеи и волки, которыми пугают детей. Но зверей ведет инстинкт, они убивают ради пропитания и когда защищают свое потомство. Для них убийство – вопрос выживания, ничего больше. Зверь накинется на тебя, только если вы столкнулись с ним в неподходящий момент. У людей же все по-другому. Когда у человека есть крыша над головой и достаточно пищи, у него появляется потребность чем-нибудь занять свой ум. Некоторые в поиске острых ощущений вступают на путь порока, тяготеют к разврату и жестокости и в конце концов привыкают получать удовольствие от страданий других. А вас, мой друг, что делает счастливым?

Вопрос озадачил Александера. И правда, что делает его счастливым? Знает ли он ответ на этот вопрос? Он стал вспоминать радостные моменты своей жизни. Перед мысленным взором появилось лицо Изабель, но он сразу же прогнал это виде́ние. Вспомнилось звездное небо с белесой полосой Млечного Пути, потом поле колышущегося на ветру овса с тропинкой, по которой идет женщина. На руке у нее висит корзинка, рядом весело бежит собака… Это была его мать и их домашний пес Браннадад. Потом возник образ Джона, который, смеясь, плещется в озере и ныряет в холодную воду…

– То, что делает меня счастливым, мне недоступно, – тихо проговорил он, опустив глаза.

– Мы все привыкли думать, что недостижимое сделало бы нас счастливым… Но должно же быть что-то более близкое, доступное?

Взгляд Александера упал на истертую узорчатую рукоять кинжала на поясе. Это напомнило ему старого священника О’Ши и его мудрые, но давно забытые слова: «Занимаясь делом, которое нам по душе, мы приближаемся к совершенству». Занятие, которое занимает ум и гонит прочь все заботы, благодаря которому в мире становится больше красоты, делает тебя счастливым, пусть даже на мгновение! Кончиками пальцев молодой шотландец провел по кружевной вязи узора, который когда-то сам вы́резал на куске дерева. Боже, как давно он не занимался резьбой!

– Я люблю резать по дереву, когда есть время.

– Что ж, это отличное занятие. А что вы скажете о деньгах и о власти? Неужели это вас не привлекает?

– Если говорить о деньгах, то их у меня нет. К власти я никогда не стремился.

– Но что бы вы стали делать, если бы я дал вам и то, и другое?

Вновь озадачившись вопросом, Александер нахмурился. Ловушка? Может, в этих словах Голландца есть скрытый смысл?

– Честно говоря, мсье, я не знаю. Наверное, купил бы участок земли.

– И построили бы на нем прекрасный дом. Приобрели бы породистых лошадей, удобные экипажи, наняли бы прислугу?

Александер спросил себя, к чему ван дер Меер ведет.

– Мсье, единственное достояние, какое у меня до сих пор было, – это моя жизнь. И только храбрость, гордость и… не сочтите за нескромность, мой ум помогли мне ее сохранить. У Господа я прошу лишь одного – чтобы в стране был мир, чтобы мне не приходилось размахивать мечом и стрелять… Чтобы я увидел завтрашний рассвет. Я принимаю то, что мне дают, и не пытаюсь получить больше того, что посылает мне судьба. Это урок, который я извлек из пережитого.

– Подчиняться судьбе означает признавать ее конечность[52]. Мудрый выбор. Если бы все рассуждали так, как вы, жизнь была бы проще и в понятии правосудия было бы больше смысла… но, как мы видим, в жизни все по-другому. Слишком многим из нас по душе насилие, а все благое внушает отвращение. Александер, жизненный опыт научил меня сознательно отказываться от власти, богатства, роскоши и других крайностей, которые в итоге не гарантируют человеку счастья. Со временем я понял, что некоторые удовольствия совсем не обязательно ведут к блаженству и что пути, которые нужно пройти, дабы их достигнуть, часто уводят нас от доброго и приближают к душевным мукам. С тех пор как я от всего этого отрекся, мне стало намного спокойнее. Можете мне не верить, но сейчас я пытаюсь сделать все, чтобы на Высшем суде заслужить божественное прощение. Но для того, чтобы очистить совесть и почувствовать себя окончательно свободным, мне остается завершить еще одно дело. Вот тут-то мне и понадобится ваша помощь. Помощь честного и чистого душой человека.

– Что же я должен сделать, мсье?

– Мой друг, я хочу доверить вам сокровище. Для многих, как и для меня в свое время, оно ассоциируется лишь с властью и богатством. Я же вижу в нем сейчас только средство спасения многих невинных жизней. Речь идет о выживании народа. Вам наверняка доводилось слышать о восстании племен Великих озер?

– Когда Понтиак вырезал английский гарнизон? Да, я слышал.

– А вы знаете, что заставило Понтиака прибегнуть к убийству?

– Англичане с презрением относились к его народу, и по их вине индейцы сильно голодали.

– Можно объяснить и так. Генерал Амхерст не слишком снисходительно отнесся к туземцам, это правда. Он желал, чтобы все они поскорее вымерли. Солдаты форта получили приказ не обменивать больше оружие на шкурки. Томаса Гейджа, который пришел на смену Амхерсту, гуманным человеком тоже не назовешь. К несчастью, семя ненависти в душах индейцев уже было посеяно. Я не пытаюсь обвинить во всем только британские власти, хотя они сделали много, чтобы усилить эту ненависть. Они лишь продолжили дело своих предшественников-французов, правда, другими методами, но результат все равно получается тот же. Мы не были нужны индейцам для выживания. Они прекрасно существовали на этих землях, пока на них не ступила нога белого человека. Но, к сожалению, назад пути нет… Я жил с туземцами достаточно долго, чтобы выучить несколько наречий и узнать обычаи, а еще – чтобы понять, как они воспринимают мир. Эти люди понимают то, что нам, бледнолицым, никогда не понять: ничто в этом мире нам не принадлежит и не будет принадлежать. Земля, звери, растения и даже жизнь даны нам, как бы это сказать… во временное пользование. И единственное, что даровано нам Всевышним, – это возможность сообща всем этим пользоваться. То есть делиться друг с другом. Но проблема в том, что белый человек никогда и ни с кем не делится, он забирает все. Желание обладать всем сущим лишает его разума. Естественно, в конце концов два таких разных народа научились сосуществовать, но туземцы не избежали заражения «болезнью» бледнолицых. Они уже не могут охотиться без ружей и пороха, не представляют жизни без шерстяных и хлопчатобумажных тканей. Они прислушиваются не к голосу предков, а к тому, что говорят люди, от которых зависит, получат ли они то, что хотят. Они утратили душу, друг мой! А народ, который лишился души, перестает быть народом.

Голландец умолк, и Александер вдруг услышал внутри себя далекий голос: «Не позволяй украсть у тебя душу!» Так когда-то говорила бабушка Кейтлин. Смерть народа, его традиций, языка… Сдержал ли он сам данное бабке обещание? Ритмичное постукивание вернуло Александера к действительности. Оказалось, его собеседник решил вытряхнуть содержимое трубки. Когда с делом было покончено, ван дер Меер спрятал ее в особый мешочек, в котором хранил также и огниво.

– И что вы намереваетесь делать? Хотите спасти этих людей? – спросил Александер с ноткой сарказма в голосе.

Голландец вздохнул и пожал плечами.

– Нет, такое мне не по силам. Но я не желаю участвовать в их истреблении. Прошлым летом я был в регионе Великих озер, когда начался мятеж. Я своими глазами видел, что случилось в форте Майами[53]. Незадолго до начала конфликта я передал местным индейцам пятьдесят ружей с боеприпасами. Слеп я был или слишком наивен… Я полагал, что моя миссия – помочь автохтонам, которых англичане лишили оружия и активно теснили к западу, желая занять их земли. Буквально на следующий день индейцы выманили коменданта Роберта Холмса за пределы форта: его вызвала возлюбленная-индианка. И вот человек, которому я дал в руки ружье, хладнокровно застрелил его. Услышав выстрел, младший офицер всполошился, бросился командиру на помощь и… разделил его участь. Индейцы отрезали Холмсу голову и перебросили ее через стену форта. Потом они попросили меня пойти к солдатам парламентером. Они обещали, что пощадят всех, если англичане согласятся уйти. Я, глупец, изложил гарнизону условия сделки. Перепуганные солдаты сразу согласились и открыли ворота. В итоге только шестеро из них смогли убежать. Правда, свободой они наслаждались недолго: через несколько часов англичан поймали и сожгли живьем.

Старик торговец посмотрел на Александера. Лицо его выражало душевную муку, в глазах стояли слезы.

– Я был настолько наивен, что поверил в то, что мое оружие поможет этим людям добывать себе пропитание, а они пошли охотиться на другую дичь! Александер, на мне лежит ответственность за гибель целого гарнизона! Конечно, обе стороны были вооружены и все могло сложиться по-другому, но… Тогда я спросил себя, когда же это кончится. Спустя немного времени мне довелось увидеть такое, что потом я целый год не мог спокойно спать по ночам. Деревни, опустевшие после эпидемий… Полковник Буке, который был в то время комендантом форта Питт, объявил, что желает перемирия, и преподнес индейцам подарки – металлические коробочки с «лекарствами». Туземцам было сказано, что открыть их можно только по прибытии в деревню. На самом же деле в коробках оказались кусочки одеял, зараженные оспой. Эпидемия свирепствует и поныне… После того как индейцы племен сенека, одава и чиппева неожиданно напали на армейский конвой возле Ниагарского во́лока[54], англичане делают все возможное, чтобы покончить с туземцами. Отдан приказ убивать всех без разбора. За голову Понтиака обещано вознаграждение. Отдельно надо рассказать и об отряде, именующем себя «парнями из Пакстона». Это колонисты из Пенсильвании, которые взяли на себя карательную миссию и в декабре минувшего года уничтожили группу мирных жителей народности канестога. Союзники британцев могавки вырезали делаварскую деревню Канангтон по наущению суперинтенданта по связям с индейцами Уильяма Джонса. Со своей стороны, мятежные индейцы взялись за поселенцев, которые хотели жить с ними мирно. Погибло много женщин и детей… Эта война – война отчаяния. Для коренных народов Великих озер она фатальна. Они уже страдают от голода и болезней, у них чаще умирают дети и начались раздоры между родичами. Всех источников пропитания на востоке они лишились, а западные племена, нам враждебные, не желают во все это вмешиваться. В итоге этим бедолагам приходится жить в страшной нужде. Они стали жертвами алчности тех, кто не думает ни о ком, кроме себя, кто стремится завладеть их землей, чтобы использовать ее для собственного обогащения. Àuri sàcra famès![55] «Проклятая жажда золота!» И я тоже когда-то был таким же хищником, мой друг, но теперь не могу смотреть на это спокойно! Сейчас речь уже не идет ни о войне, ни о торговле. Истребляют целый народ! И чем активнее индейцы восстают, тем больше англичанам хочется полностью от них избавиться. Они должны это понять, иначе им не выжить!

– Иначе не выжить… – задумчиво повторил Александер. – Но надо ли подчиняться без боя – даже ради спасения? Не заявляя никаких прав?

Ван дер Меер снял пенсне и потер двумя пальцами свои усталые глаза. По его улыбке было понятно: он рад, что Александер принял его рассказ близко к сердцу.

– А вы, Александер, сражались в битве при Каллодене? Даже если и нет, вы все равно видели, как сражаются ваши соплеменники. И чем все кончилось? Каков результат? Вы потерпели поражение. Мыши не победить слона, но если она умна, то всегда сможет проскочить у него между ног! У вашей армии не было шанса против хорошо экипированных и организованных сил Британии. Нет его и у индейцев. Для них было бы лучше подождать и запастись оружием. Если этого не сделать, последствия будут… Да вы и сами знаете. Преследования, репрессии ослабят их еще сильнее.

Обожженные руины хайлендской церкви с десятками трупов местных жителей снова возникли перед глазами Александера. Ему пришлось поморгать, чтобы прогнать эту страшную картину.

– Вы видели и пережили эти репрессии, мой друг, так ведь?

– Да.

– Значит, вы понимаете, что я хочу до вас донести?

– Думаю, да, – ответил взволнованный Александер. – Но я не пойму, чем я могу вам помочь.

– Скоро вы это узнаете, если, конечно, захотите что-то сделать… для меня и для людей, которые, так же как вы, оказались в роли отверженных.

– Но нас нельзя сравнивать! Мы, шотландцы, хотели посадить на трон своего короля и…

– А они хотят получить назад свои земли, – вставил ван дер Меер, глядя молодому человеку в глаза. – Во многих отношениях ваши ситуации похожи. Вы ведь тоже хотите сохранить свою национальную идентичность… Так каков будет ваш ответ?

– Не знаю, мсье! Я не могу обещать помощь, если не знаю, что именно от меня требуется.

– Разумеется, не можете…

Старик замолчал.

– Мне доверен на сохранение сундук золота, – проговорил он после довольно продолжительной паузы.

Александер моргнул. Глаза его расширились от удивления. Голландец внимательно следил за тем, как менялось выражение его лица, словно молодой шотландец был зверем, угрожавшим его жизни.

– Это золото получено в Европе в обмен на партию шкурок, собранных несколькими торговцами, которые хотят зону меновой торговли. Изначально оно предназначалось для закупки оружия для мятежных индейцев. Испанцы, которым принадлежит часть Луизианы, согласились продать это оружие нам.

– Я думал, испанцы решили не ввязываться в конфликт!

– Многие ли могут сохранить нейтралитет в ситуации, которая сулит обогащение? Золото всегда склоняет чашу весов в пользу того, кто им владеет… Александер, я не хочу возвращать золото этим торговцам, хотя они и наняли меня с тем, чтобы я доставил его по назначению. Я не желаю способствовать осуществлению их плана. К сожалению, я уверен, мне не удастся убедить их забрать свою долю, которая была бы равна сумме, которую они вложили в дело, а прибыль использовать на лечение и пропитание племен, пострадавших в этом конфликте. Они ни за что не захотят отказаться от своих планов. У них свои цели, свои интересы. Благополучие целого народа этих господ совершенно не интересует. А в сундуке, между прочим, порядка десяти тысяч фунтов в луидорах, испанских пиастрах и других денежных единицах.

Александер даже присвистнул. Сердце быстрее забилось у него в груди. Десять тысяч фунтов! Да с такими деньгами… Голландец, похоже, прочитал его мысли и горько усмехнулся.

– Большая сумма, правда? Больше, чем мог надеяться когда-нибудь получить человек, у которого нет ничего, кроме собственной жизни!

Александер быстро отвернулся.

– Вы правы, – пришлось признать молодому шотландцу. Ему вдруг почему-то стало стыдно.

– Теперь вы знаете мой секрет. Что скажете, друг мой?

– Но как быть с моим братом? Он работает на Дюрана и…

– Да, я тоже об этом думал. Но ведь вы обязались работать на меня только до осени! Вернувшись в Монреаль, я смогу заняться этим делом сам, и вы будете свободны. К тому же шансов в ближайшее время встретиться с братом у вас мало. Дюран торгует в форте Микиллимакинак, в нескольких сотнях лье отсюда.

Александер никак не мог решиться. Он понимал, что, дав слово чести ван дер Мееру, он поставит себя в двусмысленное положение. Но обещание утратит свою силу по истечении контракта, ведь так?

– Хорошо, – тихо ответил он, все еще сомневаясь, что принял правильное решение.

– Славно, славно… Я знаю, что слово чести шотландца, который себя уважает, не имеет цены! Александер, пообещайте, что сделаете все необходимое, чтобы помочь этим людям!

– Обещаю, мсье! Даю вам свое слово. Но только до нашего возвращения в Монреаль.

– Надеюсь всем сердцем, что я в вас не ошибся! Нельзя допустить новой войны, потому что она приведет к исчезновению целого народа. Я не могу вернуть племенам туземцев то, что они утратили, но сделать что-то, чтобы они не лишились последнего, в моих силах. Это золото должно обеспечить им пропитание, лечение и одежду. Вам ясны мои намерения?

– Но почему вы решили взять в помощники меня? – спросил Александер, который все больше сомневался, что вообще сможет хоть чем-то помочь ван дер Мееру. – Не лучше ли было вам самому разделить между племенами золото так, как вы считаете нужным?

– Я не могу полагаться только на себя. С тех пор как я вернулся из региона Великих озер, торговцы, которые в свое время вступили в Лигу, пытаются вызнать, где я спрятал золото. Когда в Париже был подписан мирный договор между Британией и Францией, я убедил их, что лучше подождать: близилась зима, и отложить задуманное на весну было бы разумнее… И вот пришла весна, и я уверен, что они придут за мной, где бы я ни был. Понтиак теряет спокойствие. Несмотря на то что французы в Луизиане ведут себя тише, он не скрывает своих намерений снова собрать воинов и привлечь на свою сторону племена Иллинойса. Он знает, что торговцам не терпится расширить торговлю и что они недовольны указом, запретившим им заниматься коммерцией с местными индейцами. Ни для кого не секрет, что с начала последней войны дела у них идут все хуже, а с тех пор как Англия стала полновластной хозяйкой страны, английские коммерсанты готовы на все, чтобы прибрать к рукам хорошо отлаженные и прибыльные каналы торговли, которыми, как и прежде, заправляют французы. У французских торговцев, к числу которых отношусь и я, возникла серьезная проблема: мы больше не можем рассчитывать на поставки товаров с нашей исторической родины. Теперь нам приходится покупать их у англичан и американцев из Олбани или Нью-Йорка. Из этих соображений я и согласился вступить в сделку с Соломоном, прекрасно зная, что он поддерживает связь с Филиппом Дюраном. Мне кажется, Соломон – порядочный человек, но я не могу исключить возможность, что его подослали торговцы, чтобы следить за мной. Это значит, что я должен быть с ним очень осторожен. Если все пойдет, как я планирую, это будет мой последний поход. У меня достаточно денег, чтобы прожить с Салли безбедно до конца наших дней. На обратном пути я заберу золото и сделаю то, что до́лжно сделать. Потом предложу Соломону выкупить мою долю в компании, если он захочет. Если же он откажется, я продам ее мистеру Александеру Хенри, который уже поставил меня в известность о том, что он заинтересован в этом. Вы наверняка задумывались, почему я счел необходимым прописать в контракте, что вы возвращаетесь со мной в Монреаль?

– Да, я задавался этим вопросом. Мой кузен Мунро должен провести в Гран-Портаже зиму, а я…

– Как и большинство вояжеров, он останется зимовать на фактории, это верно. Сопровождать меня в Монреаль в сентябре будут всего пять-шесть человек. Вас я включил в отряд по той простой причине, что вы будете знать, где спрятано золото. Если со мной что-то случится, кому-то нужно будет его забрать и разделить так, как я говорил. Эту миссию я хочу поручить вам.

– Но как я смогу это сделать?

– Имена участвующих в сделке и их взносы записаны в тетради, которую вы найдете в сундуке вместе с деньгами. Каждый должен получить то, что ему причитается. Что касается оставшегося золота, моя жена Салли в курсе, как им следует распорядиться.

– Мсье, не знаю, что и сказать… Десять тысяч фунтов!

Голландец посмотрел молодому человеку в глаза.

– Представьте, что эти индейцы – ваши соплеменники. Александер, что бы вы сделали для своих, если бы у вас на руках были такие деньги? Ну же, подумайте!

Порывшись во внутреннем кармане накидки, торговец протянул Александеру измятый клочок бумаги. На нем было начертано несколько строк, перемежавшихся цифрами.

– Что это?

– Здесь указано место, где спрятан сундук.

Сердце молодого шотландца стучало как сумасшедшее, пальцы дрожали. Он медленно поднял голову и увидел, что патрон смотрит на него внимательно и выжидающе.

– У нас за спиной, чуть правее, березовая роща, а в ней, среди зарослей папоротника, можно разглядеть узкую тропинку. Она приведет вас в маленькую бухту на берегу Северной реки. Путь короткий, порядка пяти минут. На реке вы увидите остров. Если вы хороший пловец, то без труда доберетесь туда. Расстояние между островком и рекой небольшое. В северной части острова стоит заброшенная деревянная хижина. По знакам на этом клочке бумаги вы найдете тайник. Цифры укажут вам количество шагов (всего нужно будет пройти фута три) и направление. А вот эти буквы, – продолжал он, приближая фонарь и указывая на надпись пальцем, – «8 Ш-С» означают «восемь шагов на север». Незамысловатый шифр, правда? Но только если точно знаешь место, откуда надо начинать отсчет.

– И что же это за место? – простодушно спросил Александер, не сводя глаз с клочка бумаги.

– За хижиной, отдельно от других деревьев, стоит высокий клен. Вы его сразу увидите. Нужно встать к нему спиной так, чтобы прямо перед вами оказался второй остров. Он называется Кошачьим.

– Кошачий остров… Все просто!

– У меня есть копия координат, – тихо сказал Голландец, – так что этот листок будете хранить при себе. Если со мной случится несчастье…

Александер тряхнул головой, словно желая прогнать одолевающие его мысли, и посмотрел в лицо торговцу. «Десять тысяч фунтов! Если с ван дер Меером что-то случится, они станут моими!» Ослепительная перспектива! Да и кто бы не захотел прибрать к рукам такую сумму? Он вздохнул, проклиная в душе Голландца, навязавшего ему эти душевные муки.


Лежа на спине, Александер смотрел на созвездие Кассиопеи, находящееся в полосе Млечного Пути. У него никак не получалось заснуть, и причиной тому был секрет, который доверил ему ван дер Меер. «Десять тысяч фунтов! Десять тысяч фунтов!» – твердил он про себя. Зная координаты, их так легко украсть! Но сможет ли он потом жить с этим бременем? И, укради он золото, Голландец наверняка разыщет его и прикончит. Значит, его нужно убить… Господи! Александеру не верилось, что он может хладнокровно размышлять об убийстве ради наживы. Да, ему приходилось воровать и убивать, но только в том случае, если выбора не было. Сегодня ночью он впервые мог выбирать. И уже то, что он сомневается, его пугало.

Он повернулся на своем скромном ложе, прихлопнул у себя на шее комара и стал смотреть в спину кузена Мунро. Стоит ли рассказать обо всем ему? Что скажет Мунро на этот счет? Добычу можно будет разделить поровну… Стискивая кулаки и скрежеща зубами, Александер перевернулся на спину. Сон упорно не шел к нему. Десять тысяч фунтов! С такими деньгами можно было бы вернуться в Шотландию, к отцу. Вернуться богатым! Но ради этого придется забыть о гордости, а ведь это – единственное, что у него осталось. Неужели он утратит и ее, совершив гнусную кражу?

Дрожащими пальцами Александер достал из узла с одеждой листок, на котором были указаны координаты, и пару минут вертел его в пальцах, прислушиваясь к хрусту бумаги и вспоминая, что там было написано, а потом резко сел.

Ночные звуки заглушались громким пением лягушек и писком комаров. Временами слышался тихий плеск волны о берег, легкий шелест листвы на ветру. Сладко пахло кашей из очищенных зерен маиса, которая томилась в котелке на углях и предназначалась вояжерам на завтрак. Вокруг царил покой, и только в душе Александера неистовствовала буря. Неподалеку разместились его товарищи по путешествию; некоторые спали под перевернутыми лодками, но больше оказалось тех, кто, как и Александер, предпочел лечь под открытым небом. В нескольких футах от воды стояли два каноэ. При желании он мог бы сесть в лодку и поплыть вниз по течению…

По-прежнему сжимая в руке листок, Александер посмотрел в ту сторону, где разместился на ночлег ван дер Меер. Его белая палатка, казалось, сияла в лунном свете. Это было бы легко, так легко… Голос пожилого торговца в очередной раз прозвучал у него в ушах: «Слово чести шотландца, который себя уважает, не имеет цены! Александер, пообещайте, что сделаете все необходимое, чтобы помочь этим людям!» Что ж, он, Александер, дал ему слово. Но много ли оно стоит? Может, десять тысяч фунтов? Нет, оно стоит много больше… А честь – она и вовсе бесценна.

Он сунул листок в спорран, который по привычке носил на поясе. В этот момент ему показалось, что в палатке происходит какое-то движение. Может, ван дер Меер следит за ним? Он выждал полминуты, потом лег и смежил тяжелые веки.


На следующее утро, как и во все другие дни, которые предшествовали их прибытию в Гран-Портаж, они за час до рассвета собрались в путь. Александер как раз придерживал каноэ за нос, а товарищи укладывали груз, когда к реке спустился Голландец. Он долго смотрел на молодого шотландца, потом спросил:

– Хорошо спалось, мой друг?

– Не жалуюсь, мсье!

– Славно, славно…

С многозначительной улыбкой на губах ван дер Меер приподнял шляпу, повернулся и пошел к палатке. Александер почувствовал, как забилось сердце в груди. Сомнений быть не могло: Голландец прекрасно знал, какого рода размышления мешали ему уснуть.

* * *

Дни текли в такт песням, которые пели гребцы, облегчая себе работу. Они плыли среди величественных пейзажей, напоминавших Александеру о ничтожности человека. Подчинить себе этот дикий безжалостный край будет трудно, ох как трудно… Впрочем, до водопада Гранд-Шодьер они добрались без неприятностей. Здешний волок составлял шестьсот сорок пять шагов, и идти приходилось вдоль быстро текущей воды, то и дело обдававшей их брызгами. Затем пришла очередь волока Гран-Калюмэ. Здесь, чтобы обойти пороги, вояжерам довелось пройти с грузом на плечах порядка двух тысяч шагов.

Миновав остров О-Алюметт и пороги Иоаким, они в сумасшедшем ритме работали веслами, пока не доплыли до места слияния рек Оттава и Маттава. Отсюда речной путь вел к региону Великих озер. После преодоления множества препятствий на реке Маттава им оставалось лишь переправиться через озеро Ниписсинг и спуститься по течению Френч-ривер[56].

Временами спокойная, временами бурная вода, вспененная веслами, увлекала их в анфиладу песчаных бухточек и заливов. Из прибрежных зарослей вылетали, хлопая крыльями и покрикивая, утки-мандаринки, иногда целым семейством. Часто на берегах, у самой воды, встречались деревянные кресты. Вояжеры словно по команде обнажали головы и читали короткую молитву. Однажды таких крестов оказалась целая дюжина.

Во многих местах берега поросли густым ивняком, среди которого поблескивали черные глазки мускусных крыс. Порой берега становились каменистыми: несколько тысяч лет назад здесь прошел ледник, оставив по себе память в форме гигантских, по человеческим меркам, каменных глыб. Иногда пейзаж напоминал Александеру его родную Шотландию и в сердце просыпалась щемящая тоска.

Тридцать шесть волоков, иные из которых были короткими, а иные – длинными и изматывающе трудными, отделяли побережье Лашин от Гран-Портажа. Как только путь вояжерам преграждали пороги, приходилось останавливаться и осторожно выгружать из лодок всю поклажу. Идти часто приходилось по воде, поэтому люди снимали митассы и мокасины и оставались в рубашках и коротких набедренных повязках-брайе, представлявших собой полотнище из холста или выделанной кожи, которым обматывали ноги и закрепляли поясом на талии. Глядя на полураздетых товарищей, Александер не раз вспоминал о килте. Сейчас эта часть традиционного костюма горцев ему очень пригодилась бы, да и вид у килта намного приличнее…

Переносить груз по реке или вдоль нее в повязках было удобнее, но при этом больше возможностей добраться до живого тела было и у комаров. В перерыве между двумя атаками кровожадных насекомых Александер взваливал себе на плечи один или два тюка весом по девяносто фунтов каждый и накидывал на лоб кожаный ремешок под названием томлан, который помогал удерживать груз в правильном положении. Согнувшись под тяжестью тюка, словно бы волоча на плечах все невзгоды этого мира, он шел по узкой тропинке через участки, кое-где каменистые, а кое-где болотистые, к тому месту, где можно было сбросить поклажу и спустить лодки на воду. Иногда кто-нибудь из вояжеров на спор или просто, чтобы показать свою удаль, переносил за один раз еще больший вес. Шелдон Килпретин по прозвищу Ирландец превзошел всех, когда пронес груз весом в двести пятьдесят фунтов через волок Гран-Калюмэ!

Невероятные усилия, которых требовало перетаскивание груза, не давали Александеру замерзнуть. Прежде чем снова сесть в лодку, он обливался ледяной водой, и это придавало сил. Вояжеры рассаживались по местам, и их весла вспенивали воду в ритме народных песенок «A la claire fontaine»[57] и «C’est l’aviron qui nous mène»[58].

Был еще один способ преодоления речных порогов, менее трудоемкий: к носу лодки привязывали веревку и вели ее вверх по течению. Разумеется, ударов о подводные камни было не избежать, как бы «ведущий» ни старался. Приходилось делать остановку и латать пробоины с помощью ватапа[59] и сосновой смолы, которую плавили на огне факелов.

Если же пороги казались не слишком страшными, вояжеры делали судьбе вызов: прочитав короткую молитву, они решительно бросались в бой. Разъяренная река ворчала в своем ложе, заглушая все звуки окружающего мира, но каждый из гребцов отчетливо слышал биение собственного сердца, почти такое же громкое, как пульс потока.

Река в своем гневе плевалась, насмехалась над неудачным ударом весла, издевалась, слепя белой пеной, жестоко сотрясала каноэ и грозила в любой миг проглотить их. Промокшим до нитки вояжерам приходилось удваивать усилия и грести еще осторожнее, чтобы не натолкнуться на подводный камень и не пропороть дно. Невзирая на все это, вояжеры упрямо вели свои суденышки по беснующимся водам, и в конце концов побеждали, какой бы неукротимой река себя ни воображала.

Выдержка, которую они демонстрировали, и их старания как можно скорее добраться к цели, вознаграждались с наступлением ночи, когда они устраивались на ночлег. На берегу наскоро разбивали лагерь, зажигались факелы. Несколько человек осматривали и при необходимости чинили тонкие берестяные бока лодок. Вскоре над берегом, заглушая запах пота, разносился аромат гороховой или маисовой каши, сдобренной свининой или же топленым свиным салом.

Почти не чувствуя натруженной спины, шеи и рук, Александер садился возле дерева выкурить трубку или глотнуть рома. Иногда Голландец приходил получить очередной урок чтения по-английски, однако занятия становились все короче: больше времени уходило на беседы. О спрятанном золоте в них ни разу не упоминалось. Александеру казалось, что это к лучшему. Позже вечером он с удовольствием слушал товарищей, которые по очереди описывали свои приключения или рассказывали легенды, от которых кровь стыла в жилах.

– …его черные как уголь глаза вспыхнули, когда он впился в мясо зубами!

В тишине звучал голос Призрака, к которому члены отряда относились с почти религиозным почтением.

– Да, это было страшно! Крики индейцев в ночи были похожи на вой стаи волков. Их обуяло безумие. Они танцевали, извивались, пели и развратничали! Настоящая оргия! Дьявольское видение!

– О!

Призрак оправдывал свое прозвище. Александер узнал, что Эбер Шамар пятнадцать лет путешествует по здешнему краю вояжером и как-то даже попал в плен к «хранителям огня» – индейцам онондага. Все тело у него было в шрамах от пыток.

– Настоящие демоны! Они питаются человеческой плотью! Вот, смотрите! – И он продемонстрировал слушателям правую руку, на которой недоставало двух пальцев. – Они по очереди отрубили мне пальцы, а перед этим сорвали с них ногти. Потом у меня на глазах поджарили их и отдали съесть своим детишкам. Эти дикари и детей своих кормят человеческим мясом!

Театральным жестом он снял свой железный «клюв». Мужчины охнули от ужаса. На месте носа темнела жуткого вида дыра. Чтобы закрепить успех, Призрак снял и потрепанный головной убор. Александер содрогнулся от отвращения, увидев его скальпированную макушку. В то же время нельзя было не восхититься человеком, которому удалось пережить мучения, ужаснее которых, казалось бы, и быть не могло.

Наклонившись, чтобы всем было видно, Призрак обошел сидящих. Некоторые даже нашли в себе силы прикоснуться к тонкой коже, под которой просвечивала сеточка кровеносных сосудов. Юный Шабо, у которого лицо и тело к этому времени распухло от комариных укусов, побелел как смерть и покачнулся. Жомэ заставил его пригнуться, надеясь, что недомогание пройдет. Не помогло… Юнец выдал обратно все, что съел, и у костра неприятно запахло желчью.

– Как же ты спасся?

– Одна скво избавила меня от пыток, – ухмыляясь, пояснил Призрак. – Наверное, влюбилась в меня, когда увидела мои причиндалы, – их как раз собирались отрезать и бросить в суп! – и потребовала, чтобы меня оставили в живых.

– Скво может решать, убивать пленника или нет? – удивился Джозия Корбен.

Взгляд серых глаз Призрака остановился на лице священника-гугенота.

– Плоховато вы знаете обычаи индейцев, святой отец! Ирокезы прислушиваются к слову женщины, если оно мудро. Женщина может решать участь убийцы своего мужа или сына… А получилось все так. Это было летом 1756 года. Вечером я с двумя приятелями-вояжерами как раз вышел из форта Прескиль[60]. В общем, индейцы на нас напали, одного моего приятеля убили и скальпировали сразу, другому удалось скрыться. Я получил удар ножом в пах, упал и притворился мертвым. Думал, что они уйдут и я уберусь восвояси. Напрасные надежды! Один схватил меня за волосы, и я заорал. Они поняли, что я живой, привязали к палке и потащили в свою деревню. Я успел убить в бою их соплеменника, а их закон требует мстить кровью за кровь. Мне предстояло пережить ужасные пытки и спеть песню смерти, чтобы моя душа могла улететь на небеса. И я пел, друзья мои! Как я пел! Попробуйте представить, как бы вы кричали, если бы к подошвам ног вам прикладывали раскаленные прутья и вгоняли в ляжку раскаленные добела клинки! Представьте запах собственного мяса, который бьет в нос так, что все нутро выворачивает наизнанку! А полуголые кровожадные бесы в это время танцуют от радости вокруг тебя, словно ты – жирная свиная туша на вертеле! Но для них, друзья, я и был такой свиньей, – мрачным голосом закончил Призрак. – Я был для них ужином…

– Но благодаря своим великолепным… э-э-э… чреслам ты стал ужином для одной-единственной скво! – хохотнул Онэ, ударив себя по ляжке. – Прекрасный конец истории!

Все засмеялись, и атмосфера у костра снова стала приподнятой.

– Тут ты прав!

Призрак с улыбкой кивнул, спрятал макушку с единственной рыжей прядью под шапку, завязал шнурок, который удерживал на месте железный нос, и поклоном поблагодарил слушателей за внимание.

С этого вечера Александер стал относиться к нему с бо́льшим уважением. Рассказ Призрака не только усилил его страх перед индейцами, но и распалил любопытство. В пути им уже довелось повстречать нескольких алгонкинов, но они не проявили и тени агрессии. Даже наоборот. Индейцы входили в воду, подплывали к лодкам и здесь же, на воде, заводили дружеский разговор, а иногда и выменивали на шкурки какую-нибудь мелочь. Оружие, порох и более крупный товар тоже предназначался для обмена, но его надо было доставить в Гран-Портаж. Туда придут индейцы оджибве, потаватоми и представители еще нескольких местных племен, которые охотились всю зиму, чтобы обеспечить себя всем необходимым. В фактории торговцы-европейцы переберут шкурки, взвесят их и обменяют, чтобы получить максимум выгоды… Все это будет, но Александеру уже стало казаться, что до Гран-Портажа добраться не проще, чем до края света.

Глава 4. Одиночество

Утром 27 мая, обогнув гряду гранитных островков и миновав пороги Дедаль в устье Френч-ривер, флотилия ван дер Меера вошла в Георгианский залив красивейшего озера Гурон. Ветер был кормовым, и по озеру шла легкая волна. «Попутный ветер!» – радостно вскричали усталые путешественники. Лучшей погоды не приходилось и желать. В каждой лодке тут же соорудили «мачту»: в специальное отверстие в поперечине судна вставили лопатообразное весло с привязанным к нему небольшим парусом. Это позволило ускорить передвижение.

Окружающий пейзаж преобразился. На смену полным пены узким ущельям пришли большие пространства. Впереди раскинулось озеро Гурон – расположенное в центре континента пресноводное море. «Значит, все, что я слышал об этих местах, правда…» – подумалось Александеру. Лодки тем временем уже скользили меж островков, прилежащих к огромному острову Манитулин. Растительности на них было немного, и те острова, на которых высилось несколько хвойных деревьев, своим видом напоминали горшки с цветами. Проплыв вдоль северного берега озера до реки Сент-Мэри, берущей начало в озере Верхнее и впадающей в Гурон, они преодолели последний волок – Сол-Сент-Мэри. В свое время в этом месте, недалеко от порогов, находилась миссия иезуитов. На ночлег остановились на берегу озера Пен, откуда отчалили, по обыкновению, еще до восхода солнца. Озеро Верхнее открылось их взорам в рамке из окутанных туманом скалистых мысов Гро-Кап и Пуан-Ирокуа. А дальше, сколько хватало глаз, была только искрящаяся на солнце водная гладь…

– Раскуривайте трубки! – распорядился впередсмотрящий.

Отработанным движением гребцы переместились поближе к центру лодок, продолжавших плыть через сады водяных лилий, и вынули трубки. Через несколько секунд над флотилией поплыл пахучий дым. Под впечатлением такой красоты притихли даже самые разговорчивые.

– И это вы называете озером? – пробормотал Александер себе под нос.

– Дух захватывает, правда? – отозвался Призрак, щурясь от яркого света. – Думаю, это самое большое озеро на свете. Разрази меня гром, если это не так!

Глядя на небо, он раскинул руки ладонями вверх и, подождав немного, засмеялся.

– Я говорю это, наверное, раз в десятый, и небо до сих пор не рухнуло мне на голову! Значит, я прав!

Мунро то и дело тряс головой в надежде отогнать надоедливых комаров.

– Mac an diabhail! – ругался он, хлопая себя по щекам. – Damn midgets![61]

– Комары тоже любят ром, братишка! – пошутил Александер, раздавив насекомое у себя на ноге.

Пейзаж казался фантастическим, незыблемым, суровым и, как ни странно, приветливым. Голубизна воды смягчала строгие очертания каменистого берега. Скалы, величественные мысы… Складывалось впечатление, что здешняя природа спит с момента сотворения мира и время над ней не властно…

Пара цапель снялась с места и полетела на восток. На берегу, у самой воды, медленно жевал свой завтрак лось, время от времени поглядывая на лодки. Снова стало тихо. Александер прикрыл глаза и прислушался к своему сердцу, которое билось в ритме волн. Отдавшись безмятежной магии момента, он почувствовал себя в полной гармонии с природой. Но прошло несколько минут, и последовал приказ взяться за весла. Десятки гребцов, только что любовавшихся высокими скалистыми берегами, опустили весла в спокойную воду.

– M’en revenant de la jolie Rochelle…[62] – веселым зычным голосом завел один из вояжеров знакомую всем песню.

– J’ai rencontrè trois jolies demoiselles… C’est l’aviron qui nous mène qui nous mène, c’est l’aviron qui nous mène en haut![63] – подхватили гребцы хором, и лодки понеслись через озеро к острову Руаяль, откуда было рукой подать до цели путешествия – фактории Гран-Портаж.

* * *

Несколько дней флотилия двигалась вдоль побережья. Чтобы не терять времени, плыли и по ночам, если погода стояла тихая и не было волн. В заливе Нипигон проливной дождь вынудил вояжеров провести на берегу целый день. Укрывшись под промасленными навесами, они курили и роптали на судьбу. Но даже дыму от костров не под силу было прогнать тучи назойливых комаров и кусачей мошкары.

Из всех испытаний, выпадавших на долю вояжера, комарье, без преувеличений, было самым страшным. Призрак рассказывал даже, что один из его компаньонов однажды до такой степени ошалел от укусов, что кинулся головой в воду возле самых порогов и утонул.


Проплыв через бухту Грома и миновав остров Руаяль, отряд ван дер Меера наконец прибыл к месту назначения. В ясный день 13 июня толпа бородатых мужчин в засаленной одежде высадилась на мыс Пуан-о-Шапо, чтобы хоть немного привести себя в порядок. Зная, какое отвращение вызывают у индианок густые усы и бороды, они тщательно побрились и нарядились в лучшую одежду, а некоторые даже надели яркие цветные пояса. По-армейски, строем вояжеры быстро преодолели последние несколько миль. И, надо сказать, их прибытие в Гран-Портаж не осталось незамеченным.

Фактория, которую называли еще и «воротами на Север», представляла собой небольшую деревню. Несколько десятков человек проживали внутри ограды из кедрового дерева, где помимо жилищ находились склады для мехов, оружия и других товаров, а также «трактир» – домик с единственной просторной комнатой, где вояжеры собирались, чтобы поесть, а иногда устроить пирушку. Внутри ограды жили «буржуа», переводчики и приказчики. Простые вояжеры и немногочисленные индейцы довольствовались местом в бараках за ее пределами, по соседству с загородками для домашней скотины. Белые мужчины, у которых были постоянные подруги-индианки, сооружали для своего «семейства» отдельные домики, которые их супруги содержали в порядке и населяли множеством ребятишек.

Пока «буржуа» покупали у индейцев шкурки, вновь прибывшие вояжеры в ожидании обратного пути вели праздную жизнь: что ни день кутили в «трактире», объедались ветчиной, солониной, сливочным маслом, хлебом и сахаром – едой, вкус которой они успели забыть за несколько недель изматывающего путешествия.

Чтобы разнообразить меню, особенно во время долгих зимовок, вояжеры покупали у индейцев, в основном у племен, проживавших в регионе Больших прерий, пеммикан – сухие полоски измельченного сушеного мяса бизонов, смешанного для лучшей сохранности с медвежьим или лосиным жиром. У индейцев поселенцы переняли и рецепт густого супа рабабу, который готовился из растертого пеммикана, маисовой муки и воды. Туземцы охотно обменивали пеммикан на водку, которую боготворили.

Каждый вечер в фактории проходил по привычному сценарию: вояжеры пили и заигрывали с проститутками, которые готовы были разделить с ними и выпивку, и ложе. Обычно это были женщины из племен, населявших север региона Великих озер, которых вояжеры между собой ласково называли «курочками».

Здесь, вдалеке от цивилизации, путешественники легко забывали о манерах и решали все споры посредством жестокой драки, которая часто завершалась поножовщиной. Поэтому тут никто не удивлялся, если у собутыльника недоставало уха или глаза.

Однако свои правила на фактории все же были, и работа находилась для всех. Кто-то поддерживал порядок в жилище, кто-то ходил за дровами или на охоту. Иные ухаживали за ездовыми собаками или строили из бревен новые дома. Те, кому не хотелось сидеть взаперти, выполняли обязанности связных, курсируя между несколькими соседствующими факториями. Были и такие, кто отваживался идти за шкурками прямиком в индейские поселения, а не ждать, когда они сами придут торговать.

Александера поселили в бараке вместе с двумя десятками товарищей. В нем была одна-единственная комната с двухъярусными кроватями, в центре которой стояла металлическая печка. Из мебели тут имелся стол и несколько грубо сколоченных лавок. Голландец достаточно хорошо успел изучить своего молодого помощника, поэтому поручил ему ходить на охоту. Александер справлялся с делом отлично, к тому же у него появилась возможность побыть наедине с собой, вырваться из шумной, наполненной суетой фактории. В ожидании дичи он отпускал свои мысли поблуждать в далеких краях. Иногда они переносили его даже в долину Гленко. В один из таких моментов он вдруг осознал, что ностальгия по родным краям гаснет. Шотландия стала казаться воспоминанием, далеким-далеким…

К сожалению, одиночество не только успокаивало душу, но и пробуждало в памяти образы, приносившие боль. Черты Изабель то и дело возникали у него перед глазами. Ради того, чтобы удовлетворить мужские потребности и ослабить власть, которую давняя возлюбленная до сих пор над ним имела, Александер уединялся с какой-нибудь покладистой дикаркой. После, протрезвев, он снова отправлялся выслеживать диких зверей – спасался бегством от своих демонов. Так и текла его жизнь в Гран-Портаже летом 1764 года…

* * *

К зимовке фактория начала готовиться с первых дней сентября. Зимы здесь были холодные и длинные, особенно для тех, кто не припас достаточного количества дров и пищи. К тому же предстояло еще отремонтировать и утеплить жилища.

В начале осени из долгой и трудной многомесячной экспедиции вернулись вояжеры, именующие себя «людьми Севера». Их каноэ были лучше приспособлены к передвижению в северных регионах страны, чем лодки их собратьев по ремеслу, которые плавали по восточным речным путям.

Гран-Портаж служил отправной точкой пути, который вел на северо-запад. Он проходил по Голубиной реке, затем следовал трудный волок длиной в девять миль до озера Дождевого, а оттуда – к озеру Виннипег и Красной реке через места, изобилующие хвойными лесами и маленькими озерами и речками, которые выточили себе ложе в гранитной или базальтовой породе.

Здесь вояжеры прокладывали пути, на которых обустраивали фактории. То было начало новой эры в прибыльной торговле мехом. На земли, чьими богатствами ранее монопольно пользовалась Компания Гудзонова залива, пришло новое поколение торговцев, готовых на все, только бы присвоить хотя бы частичку этого прибыльного рынка. Зарождалась жестокая конкуренция, скорее даже война, которая впоследствии растянулась на десятилетия.


Осень играючи добавляла новые краски к осеннему лесному наряду. Через несколько недель ему, правда, суждено было скрыться под белым холодным саваном снега, и только хвойные деревья сохраняли свои изумрудные одежки… Александер сидел на камне и любовался захватывающе красивым пейзажем. Взгляд его скользил по складкам гор и голубым водам озера. Время от времени с губ его срывался вздох. Ну почему каждую осень его так мучит ностальгия?

Он думал о Колле, который в это время, скорее всего, был уже на полпути к Шотландии – посреди океана, между небом и водой, между серыми тучами и глубокой синевой… Как и его старший брат, большая часть британских солдат предпочла вернуться домой, к семьям. В Канаде намного чаще оставались офицеры, которые имели возможность купить за небольшие деньги участок плодородной земли или даже целое поместье.

Александер невольно завидовал Коллу, которому предстояло в скором времени ступить на родную землю. Там он укоренится, у него родятся похожие на него дети, и они тоже, в свое время, пустят глубокие корни в каменистую землю Шотландии… Имея крепкую опору на земле предков, они смогут противостоять атакам времени и людей, их будет баюкать теплый ветерок с озера Лох-Ливен, напоенный запахами водорослей, вереска и торфа – запахами его детства.

Они будут знать, откуда они родом, а потому никогда не утратят свою исконность. «Чтобы знать, куда идешь, надо помнить, где твои истоки…» Так, кажется, сказал ван дер Меер? Но почему тогда он ощущает внутри такую пустоту? Да знает ли он вообще, где его корни? Почему ему все чаще кажется, что он явился из ниоткуда?

Впрочем, у Александера не было желания блуждать в лабиринте извечных вопросов мироздания, на которые никогда не найти ответа, поэтому он снова сосредоточился на созерцании пейзажа. Волны озера Верхнее накатывали на песчаный берег, который сразу отталкивал их. Пенистая вода тут же бросалась в новую атаку, загребая своими длинными руками белесый песок и поглощая его. Но суша сопротивлялась, упорно защищала свои хрупкие границы, отдавая по горсти ракушек и голышей. Так, в вечной борьбе природных сил, и формировался окружающий пейзаж… Александеру нравился этот край, суровость и прелесть этих мест, отражавших настроение его собственной души. Жизни не хватит, чтобы познать все тайны этих огромных просторов!

Где-то далеко, в бухте, закричала гагара. Сквозь шорох волн послышался хрустальный смех. Несколько женщин-оджибве забавлялись на мелководье – бросались песком, брызгали друг на дружку, ныряли в прохладную воду. Лучи заходящего солнца золотили их обнаженные тела, обрисовывали мускулы и округлости, заставляли еще ярче блестеть длинные эбеново-черные косы… Александер отвернулся и закрыл глаза.


Невзирая на удушливую жару, он ускорил шаг, чтобы хотя бы в этот раз избежать нагоняя. На этой неделе ему уже трижды приходилось складывать в штабеля брикеты торфа, и это при том, что место пониже спины еще горело от ударов отцовского ремня. Ни за что нельзя опаздывать к ужину! Чтобы укоротить себе путь, он решил пройти вдоль озера. Стаю белых лебедей, резвящихся на воде, он увидел издалека. И конечно же, ему захотелось рассмотреть их получше. Чем ближе он подбирался, тем отчетливее становилась картинка и тем быстрее билось его сердце. В какой-то момент он засомневался, сбавил шаг. Ему не хотелось спугнуть этих великолепных лебедей, красивее которых он никогда не видел…

Женщины смеялись, махали обнаженными руками, плескались в воде. Сердце Александера готово было вот-вот выпрыгнуть из груди, однако он решил подобраться еще ближе. Он петлял между деревьями и спотыкался о корни, пока не оказался в нескольких футах от прелестных созданий. Какое-то время он, забыв обо всем на свете, наблюдал за ними из своего укрытия. Красивая белая кожа словно бы притягивала к себе солнечный свет… Это напомнило ему белизну изящной статуэтки из кабинета дедушки Кэмпбелла. Длинные нательные рубашки танцевали на воде, то скрывая округлости, то нескромно их облегая. Это было чудесно…


Неожиданно Александер испытал острую потребность в женщине. Но не только чувственную, эротическую, но и эмоциональную, как это свойственно любому человеческому существу. Он желал Изабель – пылко, отчаянно…

Момент отъезда приближался, и он все чаще вспоминал о ней. Ему уже не раз снилось, что она рядом и что он ее обнимает… Он ощущал ее близость всем телом, а оно вибрировало, захлебывалось счастьем! Но вместе с серой мглой рассвета действительность возвращалась к нему в виде одеяла, а иногда – непривлекательной девицы, которую он, по всей вероятности, подцепил в трактире или на улице.

Скоро он снова будет в Монреале… Сможет ли он устоять перед мучительным соблазном увидеться с Изабель? Он мог бы значительно облегчить себе жизнь, оставшись в Гран-Портаже с остальными. Жил бы, как медведь в своей берлоге, целыми днями сидел бы у печки и резал по дереву… Ему не хотелось возвращаться, но таковы были условия контракта. И он не вправе выбирать. К тому же был еще секрет, хранителем которого он стал, и сокровище, которое ему предстояло сберечь, если с Голландцем случится беда.

За спиной захрустела галька, но Александер не стал отрываться от великолепной картины, раскинувшейся у него перед глазами.

– Эй, Макдональд! – раздался высокий голос.

Это был Шабо, которого товарищи звали Желторотиком. Обернувшись, Александер вопросительно посмотрел на юношу.

– Голландец просит, чтобы ты немедленно пришел! Он в комнате за лавкой.


В меновой лавке царило оживление. Каждый день сюда приходило по нескольку десятков индейцев со шкурками – бренными оболочками всех видов пушных животных, обитавших в регионе. Александеру не раз доводилось присутствовать при бесконечном торге, в ходе которого коварство белого человека могло сравниться только с мелочностью туземца. Индейцы приносили драгоценные шкурки бобра, черного медведя и лис всех оттенков, а также волчьи, рысьи и соболиные и обменивали их на товары, от которых ломились полки магазина: рубашки, саржевые и полотняные ткани, шерстяные одеяла, ножи, ружья и заряды к ним, трубки и табак, спиртные напитки, капканы, топорики, посуда, котелки, ложки, варганы. Пользовались спросом и более экзотические товары вроде стеклянных бусин, страусиных перьев, фетровых шляп и одежды красного цвета.

Участники сделки хотели извлечь максимум выгоды, поэтому цена каждой шкурки обсуждалась долго и упорно. Если двое индейцев хотели получить товар, представленный в единственном экземпляре, побеждал тот, кто готов был дать шкурку или две сверх обещанного, к превеликому удовольствию приказчика.

Войдя в прокуренное помещение, Александер увидел трех индейцев, беседовавших с приказчиком по имени Уильям Лонг, американцем из Олбани. Одного из автохтонов ему не раз доводилось встречать. Разговор шел на алгонкинском наречии, поэтому он не мог понять, что происходит. Но по тому, как индейцы указывали на молодую соотечественницу, скромно стоявшую в сторонке, он догадался, что предметом сделки была она. Лонг отрицательно мотал головой, отказываясь уступить собеседникам. Голоса становились все громче, и скоро в лавке собрались зеваки. Еще через какое-то время на шум вышел раздраженный ван дер Меер.

– Bezaan! Bezaan![64]

Голландец повернулся к приказчику, ожидая объяснений.

– Они хотят отдать нам эту женщину в счет прошлогоднего долга, мсье!

Ван дер Меер окинул индианку внимательным взглядом, словно речь шла о банальной шкурке, хмыкнул и посмотрел на Лонга.

– О каком долге идет речь?

Приказчик нашел в старой, заляпанной чернилами счетной книге нужную строчку.

– Бочонок водки, фунт пороха, два фунта свинца и нож!

Голландец вздохнул.

– Пресвятая Богородица! Вемикванит, ты хочешь продать женщину?

Слова были обращены к самому низенькому из троих, одетому почти по-европейски – в рубашку из красной хлопчатобумажной ткани с шерстяным полосатым поясом[65] и коричневые шерстяные гетры поверх штанов, затейливо украшенные на индейский манер. Он пожал плечами, и губы его, и без того тонкие, сжались в выражающую презрение нитку.

– Нет. Это Каишпа предлагает ее. У него перед вами долг, diba’amaage[66].

– Это его жена?

Молчание. Уголки губ Голландца слегка приподнялись.

– Oshkiniigikwe! Gigishkaajige![67] – проговорил Каишпа, указывая на женщину. – Обмен хороший! Очень хороший!

Ван дер Меер обошел вокруг молодой женщины, которая стояла, гордо вздернув подбородок и глядя в стену.

– Каишпа должен знать, что я не торгую рабами.

– Каишпа знает, я ему говорил, – ответил Вемикванит, по-прежнему хмуря брови. – Он говорит, что, если вы откажетесь, он продаст ее другому и вернется с монетами. Но он думает, что здесь ей будет лучше.

– Вот как? Он так думает?

– Да! – ответил Вемикванит, глядя Голландцу в глаза. – Я сказал, что Wemitigoozhi[68] всегда держит слово.

– Это правда, я всегда держу слово. Но не припоминаю, чтобы я обещал тебе, что женщину тут никто не обидит…

– Wemitigoozhi говорит, что хочет защитить нас от дурного обращения Zhaaganaash[69]! Эта женщина – wiisaakodewikwe[70]. Ее отец был французский солдат из гарнизона Микиллимакинак, а мать умерла от оспы прошлым летом. Zhaaganaash хочет владеть ею только для своего удовольствия! У нее уже есть от него ребенок, и она ждет второго! Микваникве хорошо работает. Хорошо обрабатывает кожу и делает очень красивые makizins[71]!

– Микваникве – это твое имя? – спросил Голландец у молодой женщины, которая до сих пор ни разу не шевельнулась. – Ты говоришь по-французски?

– Gaawiin[72].

– Значит, ты понимаешь этот язык?

– Miinange[73].

– Хорошо! И ты согласна, чтобы тебя продали, Микваникве?

Молодая женщина несколько раз быстро кивнула. Она была достаточно высока, чтобы смотреть Голландцу в лицо, не поднимая головы. Ее собеседник тем временем нахмурился и потер подбородок.

– Что ж, хорошо! – сказал он и повернулся к Вемикваниту. – Я согласен списать бочонок водки, но и только! Он остается должен мне за порох, олово и нож.

Вемикванит перевел его слова Каишпе. Индеец сердито хмыкнул.

– Торговаться я не стану! – предупредил ван дер Меер, скрестив руки на груди. – Если я проявлю щедрость, он к этому привыкнет!

– Odaapinige[74].

– Вот и славно! Вемикванит, запомни, это последняя сделка такого рода, которую я с вами заключаю! Следующий раз приносите шкурки! И тогда Wemitigoozhi тоже сдержит слово.

– Они поняли.

Голландец хотел что-то добавить, но тут увидел держащегося в тени Александера.

– Вот и вы, мой друг! – воскликнул он, широко улыбнувшись. – Идемте, перед отъездом я хочу поговорить с вами с глазу на глаз!

Трое индейцев, повернувшись, уставились на молодого человека. Тот, что был похож на метиса, Вемикванит, смерил шотландца взглядом и толкнул локтем Каишпу, который прищурился, чтобы получше его рассмотреть. Не понимая, чем обязан такому вниманию, Александер передернул плечами и последовал за Голландцем. Когда он проходил мимо, индианка вдруг подняла голову, отчего ее сережки с подвесками из стеклянных бусин и перьев мелодично зазвенели. Робкая улыбка молодой женщины привела Александера в волнение. Он знал, что в здешних краях женщины – такой же товар, как и все остальное, но даже думать об этом ему было противно. Что ж, спиртное лишило автохтонов остатков человечности.

Нервным кивком ван дер Меер указал Александеру на стул. Стол с рассыпанными по нему деловыми бумагами и два потрепанных стула составляли обстановку его рабочего кабинета. На дальней стене висела красивая медвежья шкура, а над ней – охотничьи трофеи: голова лося и две головы косули.

– Вемикваниту нельзя доверять, – начал разговор Голландец. – Он большой притворщик. Равно как стоит опасаться и индианок, которые развращают белых мужчин. Поясню: они отвлекают их от работы. Женщины-индианки свободно выражают свои чувства и желания, и такие понятия, как стыдливость и целомудрие, у них не в ходу. С такой женщиной мужчина часто забывает о долге. Поэтому нужно подходить к выбору спутницы с умом. Вот Микваникве кажется мне разумной. Она не боится смотреть тебе в глаза… Индианка, которая уважает себя, никогда не сделает того, чего не хочет. Сомневаюсь, что Каишпа хотел ее продать, потому что ее «осквернил» англичанин. Вероятнее всего, он решил избавиться от жены, многие из них так делают. А может, Микваникве влюбилась в солдата из гарнизона Микиллимакинак, а ее мужу это не понравилось. Ну ничего, она хороша собой и быстро найдет в фактории того, кто захочет о ней заботиться. Зима длится долго, а присутствие женщины в доме согревает не только тело, но и душу… Индианки учат белых людей выживать в этом суровом краю: показывают, как ставить ловушки, обрабатывают шкурки и шьют теплую одежду. К тому же кровные узы облегчают сношения с племенами, откуда эти женщины родом, и торговля идет лучше. Словом, они делают нашу жизнь намного приятнее, но при условии, что соблюдается некоторая дисциплина. Если ее не будет, буйным цветом расцветут незаконная торговля, принудительная проституция и насилие, и тогда все мы окажемся в опасности. Грань между цивилизацией и дикостью и без того слишком тонка… Я знаю, о чем говорю, в жизни я много повидал. Пьянство и неведение до добра не доводят. Но вы, Александер, думаю, это тоже знаете. Вы получили неплохое образование и, если бы захотели, могли бы исполнять на этой фактории или на любой другой более важные обязанности. Для человека, который умеет читать и писать, всегда найдется место помощника приказчика. Надо будет переговорить об этом с Соломоном… Да, а вы не забыли, что мы через два дня отправляемся? – спросил он, резко меняя тему разговора. – Приготовления идут полным ходом.

Он налил своему собеседнику шотландского виски. Здесь этот напиток был редкостью, и Александеру пришлось отведать его всего один раз. Голландец между тем нашел среди документов какой-то измятый листок.

– Это имена тех, кто возвращается с нами в Монреаль. Я наблюдал за ними все лето и полагаю, что им можно доверять. Но если вы знаете за кем-либо из этих людей дурное…

Александер взял у него листок и пробежал глазами имена: Призрак, Шабо, Дюмэ, Лягушка… Ни один из будущих компаньонов не казался ему подозрительным.

– Я не знаю ни за кем ничего дурного, мсье!

– Мы пойдем на двух каноэ, так будет разумнее. И обязательно заберем с собой самого молодого, Шабо. Он – славный парень, но, боюсь, здешней зимы не переживет.

Александер кивнул в знак согласия и вернул торговцу листок. Голландец с задумчивым видом пригубил стакан. Молчание затянулось на нескольких минут.

– Все это, конечно же, мелочи… – наконец продолжил старик. – Вы наверняка догадались, что я хочу обсудить с вами нечто более важное.

– Ваше поручение, – тихо проговорил Александер, поднимая глаза на своего патрона.

– Да, мое поручение. Координаты тайника у вас при себе?

– Да.

– Славно, славно…

Ван дер Меер поставил стакан на стопку пожелтевших и разбухших от сырости бумаг, извлек из своей бороды крошечное насекомое и раздавил его о столешницу.

– Кровопийцы проклятые! Стоит побыть здесь пару дней, и они в волосах кишмя кишат! Бедняжка Салли, ей придется две недели вычесывать гребешком эту живность! Так о чем это я?

– О вашем поручении, – напомнил Александер, у которого возникло ощущение, что по всему телу скачут маленькие кровососы.

– Да.

Голландец взялся за ручку ящичка в столе, потом задумался. Наконец, бросив на Александера быстрый взгляд, он резко потянул, и ящик выехал вперед. Оттуда он извлек футляр из мягкой кожи, а из него – лист бумаги.

– Вы заслужили мое полнейшее доверие, Александер. Но, хочу вам заметить, то же самое я могу сказать лишь о немногих. В ночь, когда я поведал вам о тайнике, вы дали слово чести. Но ведь сокровище было так близко! И я не поверю, если вы скажете, что мысль пойти и забрать его не приходила вам в голову.

Под пронизывающим взглядом ясных голубых глаз Александер почувствовал себя неловко. Он переменил позу, и стул под ним скрипнул.

– Я бы солгал, если бы сказал, что не задумывался об этом, – проговорил он негромко и опустил голову.

– Этого не стоит стыдиться! Алчность свойственна нам всем. Не стану скрывать, я и сам подумывал о том, чтобы оставить эти богатства себе. Что ж… Совесть – хороший советчик для человека, который себя уважает. Вы устояли перед искушением. Мне нужно было в этом удостовериться. Поэтому сегодня я пригласил вас, чтобы сообщить истинное расположение тайника!

Прохладный ветер проникал сквозь окно и приподнимал кусок желтого полотна, служившего занавеской. Снаружи доносились мужские голоса: там готовились к пирушке в честь нескольких счастливчиков, которые возвращались в мир цивилизации. Стрекот кузнечиков и крики гагар вплетались в радостный гул. Александер поежился, хотя спина его была потной от жары. Сердце его билось чаще обычного. Так, значит, Голландец подверг его испытанию?

– Согласитесь, дружище, у меня не было выбора! Это дело требует особой осторожности… Я сожалею, что мне пришлось проверять вас, Александер, но это было необходимо, и, надеюсь, вы меня простите.

Старик достал из кармана носовой платок и вытер лоб. Он явно волновался. Подумав немного, Александер пришел к выводу, что совсем на него не сердится, и, кивнув, взял стакан, который ван дер Меер снова наполнил виски.

– Вот и славно! – пробормотал Голландец.

Освободив край стола, он расправил документ, положил на стол и прижал один конец своим пистолетом, а другой – оловянной табакеркой.

– Указания, которыми вы располагаете, те же самые, – начал он. – А вот место – другое. Подойдите, пожалуйста, ближе! Смотрите, вот тут, на расстоянии чуть меньше одного лье от устья Северной реки, протекает небольшая река Красная. Она течет с северо-востока и впадает в озеро Виннипег. Так вот, если проплыть по этой реке пол-лье, на южном берегу увидишь тропинку, которая ведет вверх, на холм. По тропинке нужно пройти еще одно лье, и взгляду откроется поляна. На ней я построил деревянный домик. Место очень красивое, легкодоступное и, насколько мне известно, пока еще не обжитое. Никому, кроме вас, я о нем не рассказывал. Будущим летом я намереваюсь поселиться там вместе с Салли. Моей супруге никогда не нравилось жить в городе, там для нее слишком шумно и суетно. Что до меня, то, надо признать, долгие годы, проведенные в лесах, не лучшим образом сказались на моих манерах. В общем, возле дома я посадил пять яблонь.

– Пять яблонь… – повторил Александер, отыскивая место на плане.

– Отправная точка – это пятая яблоня, та, что находится дальше других к востоку от дома. Нужно стать лицом к тропе, которая опускается в восточном направлении, пройти несколько туазов[75], и покажется родник.

– Все просто, – сказал Александер, стараясь запечатлеть в памяти четко нарисованный план.

– Вы сможете запомнить? – спросил Голландец, сунув свернутый план в кожаный футляр.

– Координаты, которые вы сообщили мне раньше, я знаю на память.

– Вот и отлично!

Торговец положил футляр обратно в ящик, запер его на ключ, снова стер пот со лба и повернулся к Александеру:

– Надеюсь, что беспокою вас напрасно, друг мой! Искренне надеюсь…

– Я тоже, мсье!


Прокуренный, пропахший потом зал был переполнен. Недалеко от входа несколько парней танцевали джигу под музыку незадачливого скрипача, успевшего выучить пару-тройку основных аккордов. Они с таким азартом отбивали каблуками ритм, что дощатый настил прогибался и подпрыгивал. Со всех сторон доносились голоса, иногда общий гул прорезался криком, смехом или детским плачем. Малыши сидели по углам и расширенными от испуга глазенками смотрели, как веселятся родители. Собаки тоже участвовали в празднестве – подхватывали с пола куски мяса, ныряли женщинам под юбки и терлись о ноги танцующих. Сжимая в руках кувшин с пивом, Александер думал только о том, чтобы не споткнуться: пьяные валялись прямо на полу, и никто даже не пытался отодвинуть их в сторону.

В какой-то момент он заметил Мунро в компании трех приятелей, в числе которых были Призрак и Матье Пикар, больше известный по прозвищу Пикет[76]. Судя по поведению, кузен принял на грудь не больше, но и не меньше остальных. Подружившись с Пикетом, который в местной артели исполнял обязанности пивовара, Мунро постиг все секреты приготовления пива из еловых иголок, в том числе и такой, как выстрел в затычку бочки из ружья, чтобы напиток начал бродить. Похоже, последняя партия особенно удалась…

Александер присел рядом с кузеном и стал смотреть на разудалых танцоров. Мунро взял со стола кувшин и наполнил пустые стаканы.

– Из моих личных запасов, Алас! – гордо сообщил Мунро, чокаясь с двоюродным братом. – Нет ничего лучше пива, если хочешь позабыть свои печали!

– Ты прав, – ответил Александер, оглядывая комнату. – И оно заставляет забыть не только про печаль, как я посмотрю…

Мунро покачнулся, вытер рот рукавом и громко расхохотался.

– Ха! Ха! Ха! Это правда! Дьявол всегда начеку! Ха! Ха! Ха!

Многие обитатели фактории привыкли называть сумасбродство и разврат свободой… Алкоголь быстро проникал в кровь мужчин и женщин, превращая их в животных, которые повиновались лишь своим инстинктам. Полуодетые меднокожие создания, хрупкие и чувственные, танцевали, прижимаясь то к одному зрителю, то к другому.

Созерцание аппетитных молодых тел вскоре оказало свой возбуждающий эффект. Александеру почему-то вспомнилась та женщина-оджибве, которую он видел в меновой лавке. Как же ее звали? Миква… Полностью имени он не вспомнил, но начиналось оно как-то так. Интересно, она все еще в фактории? Одна из танцовщиц подошла к их столу и стала перескакивать с ноги на ногу, тряся животиком. На ней была расшитая бусинами кожаная юбка с бахромой на уровне колен, а на груди – не меньше дюжины бус из речного жемчуга и ракушек.

Улыбнувшись Александеру и задев его по пути своими блестящими от пота грудями, она наклонилась к Мунро и взяла у него стакан с пивом. Он с хохотом обнял ее и усадил к себе на колени. Она захихикала и стала быстро пить, проливая пиво на грудь. Струйка пива медленно стекала по ее животу. Чувствуя, что зов плоти становится нестерпимым, Александер уткнулся в свой стакан. Мунро, который тоже не сводил глаз с резвого создания, ерзающего у него на коленях, не удержался и, рыча от удовольствия, обхватил ее груди руками.

У Александера же перед глазами стояло лицо той индианки, ее улыбка. Пока индейцы торговались, он успел как следует рассмотреть ее красивую, довольно пропорциональную фигурку. Он огляделся по сторонам, но ее не увидел. Разумеется, он получит свое и с любой другой женщиной, но, как ни странно, желал он сейчас только ее. И этот взгляд! При воспоминании о нем у шотландца пересохло во рту.

Сутолока в центре зала привлекла его внимание. Он допил свое пиво и привстал, чтобы лучше видеть, что происходит. Одного он узнал сразу. Каишпа! Интересно, что он тут делает? Что, если та женщина до сих пор с ним? Александер решил подойти поближе.

Скрипач заиграл новую мелодию, и к нему тут же присоединилась свирель. Девчонка, которой едва ли исполнилось двенадцать, с огромными звенящими сережками в ушах, повисла у него на руке и стала тащить к танцующим.

– Ambe! Ambe![77]

– Нет!

– Daga! Daga![78]

От нее пахло водкой и рвотой. Александер попытался высвободиться, когда громыхнул ружейный выстрел. Девочка немедленно разжала пальцы и метнулась под стол, где уже похрапывал какой-то пьяница. Поздравительные возгласы и смех доносились от группы, окружавшей Каишпу. Сгорая от любопытства, Александер пробрался к самому центру. На стуле сидел мужчина, вокруг валялись осколки стекла. Волосы у него были мокрые и липкие, и он улыбался до ушей.

– Кто следующий? Кто хочет посоревноваться с великим Каишпой? – крикнул Вемикванит, показывая толпе бутылку с водкой. – Ты, Дюбэ? Или, может, ты, Синклер?

– Я!

– Это Луи Бариль, – зашептали в толпе.

Все повернулись, глядя на расталкивающего толпу краснолицего коротышку.

– Что я получу, если выиграю? – спросил он заносчиво.

– Уйдешь отсюда живым, брат мой! – оскалился Вемикванит, протягивая ему стакан. Он был полон до краев, так что водка стекала метису на пальцы.

– Чертов оборотень! Ты издеваешься надо мной? – живо возразил коротышка, делая неприличный жест. – Я не собираюсь соревноваться с твоей обезьяной за бесценок! Что я получу?

– Половину нашего выигрыша, если ты не свалишься со стула раньше, чем Каишпа выстрелит! В противном случае все достанется нам.

– Готовь деньги! Я выдержу! – самонадеянно заявил коротышка, принимая от него стакан.

Пока возле стола делали ставки, Каишпа заряжал пистолет, а Бариль, который сел на стул, устанавливал у себя на голове стакан. В заведении стало тихо, но через минуту снова взвизгнула скрипка. Исполнив короткий воинственный танец, чтобы еще сильнее раззадорить зрителей, Каишпа выбросил вперед руку с пистолетом и прицелился.

– Что, не боишься?

– Да он сейчас нагадит себе в мокасины!

– Эй, Луи, он сейчас разнесет тебе башку, как яйцо!

Александер с возрастающим интересом следил за отвратительным представлением. Вот до чего доводят скука и праздность, если нет закона, который сдерживает самые низкие людские порывы! Пистолет выстрелил, стакан разлетелся, и Бариль, белый как полотно, облизнул губы. Его мокрое от водки лицо расплылось в улыбке.

– Кто следующий? – спросил Вемикванит. Он наполнил стакан водкой, выпил ее и налил снова.

В толпе зрителей началась толкотня. Мужчины подзадоривали друг друга пинками и бранными словами.

– А ты не хочешь попробовать? – спросил метис, указывая пальцем на парня лет восемнадцати.

– Ну, Жан-Батист, давай!

– Покажи ему, Лебеф! Покажи, что ты не трус!

– Да! Покажи нам всем, какое у тебя нутро! Только не навали в штаны! Ха! Ха! Ха!

В несколько рук юношу вытолкали на середину комнаты. Молодой Лебеф, чтобы не потерять лицо, что в этих краях было много хуже, чем потерять жизнь, подошел и взял стакан. Несколько капель пролилось ему на пальцы. Как и другие, он сел на стул. В лице у него не осталось и кровинки. Александер подумал, что малец наверняка читает про себя молитву. Он сидел с закрытыми глазами, сжимая руками колени и дрожа всем телом. Стакан покачнулся, и по лбу, и без того мокрому от пота, потекла струйка водки.

– Я не могу! Не могу! Господи, я не хочу умирать!

Он схватился за стакан, который грозил вот-вот свалиться, когда прогремел выстрел. Жуткий вопль заставил музыкантов замолчать. Кто-то еще продолжал хохотать, но скоро все звуки перекрыли стоны юноши. Он катался по полу, корчась от боли, а под ним расплывалась лужа крови.

– Нужен доктор! Позовите доктора! – крикнул кто-то.

– И за священником! – сказал Призрак, становясь рядом с Александером. – Сходи за Онэ, Макдональд, а я найду Килпретина. Он похвалялся, что умеет оперировать.

– Но ведь он лечил овец!

– Ба! Вылечит и человека! Повадки у нашего кюре тоже не монашеские, но от этого еще никто не умирал! Вот пусть вместе и поставят на ноги этого идиота! Это же надо – хвататься за стакан, когда в него целятся!

Александер осмотрелся. Распорядитель аттракциона исчез из виду, его стрелок тоже. Мунро так и остался сидеть на своем месте в обнимку с дикаркой. Александер вышел из павильона. Несколько секунд – и его глаза привыкли к темноте. Он шел от постройки, то и дело натыкаясь на храпящих пьяниц.

Неподалеку в лунном свете двигалась какая-то странная темная масса. Присмотревшись, Александер увидел лихого «наездника», усмирявшего свою «лошадку» ударами хлыста. На мгновение он замер, но потом услышал призывы о помощи, доносившиеся из павильона. Они напомнили ему о цели похода. Оставив любовников наедине друг с другом, Александер направился к хижине кюре Рэми Онэ. На лавке у входа спал мертвецки пьяный Жоли.

Из окна и приоткрытой двери лился свет и слышались голоса. Александер решил заглянуть и убедиться, что кюре точно дома. Две юные девушки стояли на коленях в смиренных позах перед мужчиной в длинной сутане, которого Александер видел со спины. «Значит, Онэ и вправду священник? – подумал он. – Может, надо подождать, пока он исповедует этих девиц?»

– …и в знак покаяния, мои курочки, я прошу вас постараться на славу!

«Курочки?» Александер снова заглянул в хижину. Кюре как раз поднял подол сутаны, чтобы одна из «курочек» могла под нее нырнуть. Ошарашенный, шотландец отшатнулся в тень. Его разбирал смех. Теперь он понял, на что намекали товарищи, когда речь заходила об Онэ.

Он вернулся в павильон, где проходила пирушка. Следом за ним вошли Призрак и Килпретин. Последний ворчал, потому что его подняли с постели.

– Ты не нашел кюре?

– Он занят – исповедует пару птичек…

– А! – Призрак усмехнулся. – Что ж, придется малышу довольствоваться одним мясником!

– Боюсь, что так.

Но оказалось, что праздник в зале идет полным ходом. Жан-Батист Лебеф сидел на стуле, одна рука у него была перевязана, а другой он как раз подносил к губам стакан с водкой. Когда он опустошил его залпом, одна из женщин склонилась над ним и что-то спросила. Все еще очень бледный, он кивнул и протянул ей стакан. Она вновь налила в него водку. На женщине была юбка с глубоким разрезом, приоткрывавшим гладкое мускулистое бедро.

– Похоже, храбрость нашего юного друга тронула сердце одной из принцесс-оджибве! – засмеялся Призрак. – Он, конечно, поправится, но будь я проклят, если до весны сможет взять в руку весло!

Килпретин только теперь понял, что его разбудили зря, и, бранясь на чем свет стоит, пошел обратно. Казалось, от злости его ирландский акцент только усилился. Стоявшая рядом с юным Лебефом индианка посмотрела в их сторону. Она! Взгляд ее черных, как обсидиан, глаз задержался на лице Александера, успев разжечь в нем страсть, которая высвободила тысячи маленьких ненасытных зверушек. Молодая женщина, бесспорно, уже поняла, какую власть над ним имеет. Лукаво улыбнувшись, она томной походкой направилась к нему. Словно загипнотизированный, не способный сделать и шагу, он стоял и смотрел, как она приближается. Грациозным жестом она откинула длинную косу за спину. Янтарная сирена, явившаяся из марева тошнотворной, прокуренной комнаты…

– Boozhoo[79], – прошептала она, поравнявшись с Александером, потом провела рукой по его плечу и руке и пошла дальше.

– Спокойной ночи! – пробормотал он, глядя ей вслед.

В горле пересохло, и он сглотнул. Прекрасное видение исчезло… Словно парализованный, Александер стоял и смотрел в пустоту.

– Ты в своем уме? – спросил у него Призрак.

– Что?

В этом Александер не был уверен. Все его мысли, казалось, сбились в комок пониже пояса, там, где топорщились сейчас его штаны.

– Ты разве не знаешь, что дикарки обижаются, когда мужчина отвергает их заигрывания?

– Заигрывания? – повторил Александер. Рука, к которой прикоснулась индианка, до сих пор горела огнем.

– Очнись, парень! – засмеялся Призрак и дружески похлопал Александера по плечу. – Или ты не умеешь читать у женщины по глазам?

Только теперь Александер понял. Выскочив на улицу, он, будто потерпевший кораблекрушение моряк, огляделся в поисках своей сирены. Она станет для него спасением… по крайней мере в эту ночь.

Сирена дожидалась его под сенью сосен, но, едва завидев, растворилась в чернильном мраке ночи. В крови у Александера бушевал алкоголь, низ живота пожирало пламя. Одуряющий запах сосновой смолы стал последней каплей – голова у молодого шотландца пошла кругом.

– Миква! Иди сюда! – Как он ни старался, имя индианки так и не вспомнил.

Раздвинув ветви, он оказался в том месте, где она стояла минуту назад. Тихий гортанный смех, звук торопливых шагов… Воздух рассекла сосновая ветка. Она убегает! Александер улыбнулся и побежал следом.

– Хочешь поиграть со мной, маленькая сирена?

Игра только подхлестывала вожделение. Ноги утопали в густом ковре из иголок и гумуса. Меж ветвей кустарника мелькнула черная коса, однако он успел увидеть лукавую улыбку и призывный взгляд. Женщина сделала знак подойти. Ее черные как смоль волосы блестели в лунном свете. Он остановился на расстоянии шага, опасаясь, как бы она снова не убежала. Не сводя с нее глаз и прерывисто дыша, он протянул руку. Она увернулась, засмеялась тихим воркующим смехом и увлекла его за собой. На освещенной луной поляне он увидел несколько берестяных вигвамов. Из-под приподнятых полотнищ выбивались тонкие лучи света. Молодая женщина проскользнула в тот, что был ближе к лесу, и он последовал за ней.

В вигваме крепко пахло копченой рыбой. Задыхаясь и обливаясь по́том, он осмотрелся. Посередине горел небольшой костер. Тонкая нитка дыма тянулась от него к отверстию наверху. На циновках спали люди. Некоторые – под одеялами, некоторые – без. По большей части это были женщины и дети. Наконец он увидел ее. Женщина сидела на циновке в глубине жилища, поджав под себя длинные обнаженные ноги. Ее черные глаза смотрели на него приглашающе, здесь ошибки быть не могло. Он медленно приблизился.

– Ambe omaa, – проговорила она, похлопав по циновке ладошкой. – Abin!

Александер не понял слов, но подчинился красноречивому жесту и присел туда, куда она указала.

– Aaniin ezhinikaazoyan? – тихо спросила женщина.

– Не понимаю!

Она приложила ладошку к груди.

– Mikwanikwe nidijinikàz. Aaniin ezhinikaazoyan?

– Микваникве… Это ведь твое имя? Может, ты хочешь знать, как меня зовут?

Молодая женщина кивнула, одарив его ослепительной улыбкой.

– Александер.

– Александер… – повторила она протяжно, не сводя с него своих полных тайны глаз.

Потом она указала на берестяную корзину с сушеным мясом и лепешками-баннок.

– Ginoondezgade na?

Александер помотал головой, отклоняя предложение. Он сейчас нуждался в совсем другой пище, и она это прекрасно знала.

– Ginoodeyaabaagwe na? – спросила она, протягивая ему флягу с остро пахнущим напитком. – Ishgodewaaboo!

Это он понял. Познания в алгонкинском у Александера были весьма скромные, но значения некоторых слов он успел запомнить.

– Miigwech[80], – ответил он, принимая флягу.

Водка обожгла горло. «Скверное пойло! – подумал он. – Только б не отравиться!» Горделиво расправив плечи, молодая индианка тряхнула волосами, положила руки на колени и стала ждать, когда он утолит жажду. Александер пил маленькими глоточками, поэтому успел как следует разглядеть свою сирену. Ее черты выдавали в ней потомка межрасового брака: прямой, чуть удлиненный нос, узкий выпуклый лоб, деликатное, совсем как у Изабель, сложение…

Он положил флягу на циновку и улыбнулся. Он наконец понял, что в ней привлекло его внимание – горделивая грация, которая свойственна и его прежней возлюбленной! Испытав внезапное желание овладеть ею здесь и сейчас, Александер провел пальцами по ее руке до самой шеи, потом обнял и поцеловал. Сходя с ума от вожделения, он стал гладить волнующие округлости ее тела. Молодая женщина податливо прильнула к нему, позволяя утолить желание снова и снова прикасаться к ней, пробовать ее на вкус. Прошло много минут, прежде чем они смогли оторваться друг от друга. Александеру не хотелось, чтобы все произошло слишком быстро.

– Ты тут живешь?

– Miinange.

– Ты понимаешь, что я говорю?

– Miinange, – подтвердила она, кивнув.

Совсем рядом тихонько всхлипнул спящий ребенок. Александер повернулся. Из-под одеяла виднелись длинные растрепанные волосенки и украшенная затейливой вышивкой рубашка из мягкой лосиной кожи. Это была девочка лет четырех, не старше.

– Otemin, nindaanis.

– Отемин? Это ее имя? Это твоя дочка?

– Miinange, – ответила молодая женщина, прижимая ладонь к сердцу.

Нежным жестом она убрала волосики, и Александер увидел лицо ребенка. Девочка нахмурилась во сне и перевернулась на спину. Она была очень хорошенькая.

– Она похожа на тебя, – задумчиво проговорил он.

«Если Каишпа и правда муж Микваникве, то он идиот! Как можно было отказаться от нее и от дочки? Хуже того – продать их обеих за бочонок водки!»

– Amba omaa

Едва слышно бормоча, Микваникве села к нему на колени и стала гладить его по плечам. Александеру же вдруг пришло на ум, что у него самого ребенка нет. Не то чтобы ему очень хотелось иметь его в данный период своей жизни, но все же…

Губы женщины рисовали теплые тропы у него на шее. В затухающем свете костра их с Микваникве тени томно двигались на стене вигвама. Посапывание спящих напоминало Александеру, что они не одни. Он знал, что для индейцев таинство продолжения рода – не табу, а самая естественная вещь на свете, но ему стало неловко при мысли, что они будут делать это тут, рядом с несколькими десятками соплеменников молодой женщины.

Микваникве помассировала ему бицепсы, и пальцы ее скользнули ниже, на грудь. Александер поспешно снял рубашку, она – свое кожаное платье, украшенное вышивкой тех же ярких цветов, что и одежда ее ребенка. Руки у Микваникве и вправду золотые… Ласки молодой индианки между тем становились все смелее: погладив его по животу, она запустила руку ему в штаны. Отыскав желаемое, она улыбнулась и что-то тихо проговорила нежным голосом. Он вздохнул от удовольствия. Бархатный взгляд ее раскосых глаз заставил его забыть о стыдливости. Смежив веки, он отдался ощущениям. Что, если с Микваникве он наконец осуществит свою мечту?..

Вояжеры часто брали в жены индианок, и эти союзы представителей разных культур зачастую длились так же долго, как и браки между белыми. Сейчас, держа в объятиях незнакомку, Александер как никогда остро ощутил бремя своего одиночества, потребность во взаимной любви. Изабель суждено было стать воспоминанием. Ему же нужно жить, думать о себе и своем будущем. Внезапно он ощутил новую вспышку надежды, желание иметь семью и детей. Может, Микваникве дождется его возвращения следующим летом?

Молодая женщина легонько толкнула его в грудь, и он лег спиной на циновку.

– Omaa zhingishinin

Он снова ничего не понял. Алгонкинский, как и другие индейские наречия, европейцу освоить было нелегко – уж слишком он отличался от их родного языка. Александер в этом пока не преуспел, но сейчас это было неважно. Изобретательный рот, теплый и влажный, казалось, решил подарить ему все мыслимые удовольствия, возбуждая уже одним лишь прикосновением. Александер стиснул зубы, чтобы не застонать. Запустив пальцы в шелковистые черные волосы женщины, он взмолился Kije-Manito[81]. Микваникве разговаривала с ним на вечном языке, понять который было божественно легко…

* * *

Туман сна рассеялся, и Александера буквально оглушил поток звуков. Больше всего это было похоже на кудахтанье кур на заднем дворе. Шум болью отозвался в голове. Он обхватил голову руками и перевернулся на спину. Мало-помалу вспомнились события вечера: плохая водка, Микваникве, ее глаза и руки, ее губы… Они занимались любовью всю ночь. Вспомнилось, как проснулась маленькая Отемин и мать стала ее укачивать, напевая колыбельную. Потом они тихонько вышли из вигвама, выпили остатки водки и там же, под соснами, возобновили свои забавы.

– Господи! An donas ort, Alasdar!

Он уронил отяжелевшие руки на циновку. Неизвестно почему, но он чувствовал себя виноватым. Так было каждый раз, когда он просыпался после бурной ночи… И каждый раз его первая мысль была об Изабель. Подаренный ею нательный крестик, который он никогда не снимал, вдавился в кожу, напоминая о той, кого он поклялся любить всю жизнь. Изабель была и всегда будет его единственной женой. Остальные – не более чем случайные возлюбленные, мимолетное увлечение… Напрасно он убеждал себя, что думать так – глупость, что Изабель никогда к нему не вернется, что нужно окончательно изгнать ее из своего сердца. Тщетные усилия…

Ища у женщин любви, Александер ловил себя на ощущении, что он берет больше, чем отдает. Его потребность в любви была ненасытной, и он жадно и эгоистично принимал нежность и ласки, которые ему дарили. Когда же в его жизни не было женщины, Александер бросал себе вызов, намечал цель, чтобы ощутить, что он живет на самом деле и что ему есть ради чего жить, хотя больше хотелось, чтобы было ради кого… С Изабель все было по-другому. Жаль, что судьба не дала ему времени полностью осознать свою новую потребность…

Он с трудом открыл глаза. Занимался блеклый пасмурный день. Он терпеть не мог утро – первые несколько часов в начале дня, когда особенно остро чувствовал себя одиноким. Но дождливая погода, даже самая промозглая, ему, наоборот, нравилась. В такие дни пелена дождя отделяла его от остального мира и жизнь, казалось, начинала течь со скоростью улитки. Этим утром он улиткой себя и чувствовал – скользкой, вялой и противной. Он снова закрыл глаза и решил вообще ни о чем не думать.

Через некоторое время надоедливая мушка села ему на лицо. Когда не осталось сил терпеть, Александер резко сел и замахал руками. Он окончательно проснулся и ощутил сильную головную боль. Обхватив голову руками, он успел увидеть два маленьких черных глаза, светившихся лукавством, и белозубую улыбку.

– Boozhoo!

– Boozhoo! Ты – Отемин?

Девочка протянула ручку и снова пощекотала его гусиным пером.

– Отемин! – подтвердила она и засмеялась.

Снова послышалось квохтанье кур. Полотнище приоткрылось, и в вигвам вошли женщины с корзинами. Микваникве поставила свою рядом с Александером и встала перед ним на колени. Длинная, гладко заплетенная коса лежала у нее на груди, которую она прикрыла многочисленными ожерельями. От нее едва слышно пахло папоротником. Этот запах напомнил Александеру их безумную ночь. Микваникве дала дочке кусок лепешки, а другой протянула Александеру вместе с миской смешанного с черникой вареного дикого риса.

– Pakwejigan?

– Нет, спасибо, – проговорил Александер, морщась. Есть ему совсем не хотелось.

Микваникве улыбнулась, поцеловала его в щеку и сняла с подпорки, одной из многих, на которых держалось хрупкое сооружение, большую флягу и протянула ему.

– Nibiiwe![82]

– Nibi – это вода?

– Да, вода!

Она снова ему улыбнулась, и это согрело Александеру сердце.

Присущая Микваникве простота пришлась ему по сердцу. Шотландец подумал даже, что жить с ней будет приятно и он сможет забыть о прошлом… Он принял флягу, положил ее на пол, приподнялся на коленях и своими большими ладонями обхватил лицо молодой женщины.

– Микваникве, завтра я ухожу! Вернусь весной, когда прилетят гуси.

Она прижала ладошки к его рукам и закрыла глаза. Лицо ее светилось радостью.

– Я ничего не могу тебе обещать. Но если ты хочешь, то по возвращении я научу тебя своему языку и мы сможем смотреть вместе, как луны и солнца рождаются в Waban Aki[83], чтобы властвовать над землями Anishnabek[84].

– Miinange… Miinange… Да!

* * *

Дождь быстро кончился, и еще до полудня сквозь тучи выглянуло солнце. Чтобы укрепить свой союз с Микваникве, Александер на закате положил у ее ног тушу молодого оленя. Молодая женщина разделила с ним вечернюю трапезу, а потом и циновку. То была их последняя ночь.

Едва стало рассветать, Голландец приказал собираться. Вещи погрузили в каноэ, и гребцы разобрали весла, приготовившись к отплытию. Те, кто успел подружиться, обнимались и желали уезжавшим удачи и счастливого пути. Мунро с Александером тоже обнялись и обменялись парой слов. Обоих переполняли эмоции. Правда, утешительно было думать, что расстаются они ненадолго – всего-то на несколько месяцев.

Струйки белого дыма поднимались к небу, по которому плыли облака-барашки. В деревне, притулившейся к ограде фактории, было тихо. Из-за бревенчатых крыш виднелись верхушки вигвамов. Александер обвел взглядом индианок, собравшихся на берегу перед оградой. Микваникве тоже была здесь. Она стояла, прижимая к себе Отемин. Он улыбнулся и направился к молодой женщине. Глаза у нее были красные, однако она вернула ему улыбку. Он взял ее руки и поцеловал.

– Заботься о себе и о дочке, Микваникве! И о ребенке, который родится, – добавил он, вспомнив, что она беременна.

Индианка кивнула, медленно высвободила руки и достала из корзины, которая стояла у ее ног, пару мокасин. Не поднимая глаз, она протянула их Александеру.

– Makizin.

Они были великолепны – очень мягкие, отделанные иглами дикобраза. Александера подарок очень обрадовал.

– Miigwech!

– Александер, gizaagi’in. Badwadjigan.

Ее тихий дрожащий голос выдавал волнение. Поцеловав его, молодая индианка побежала к лесу. Отемин потянула шотландца за рукав, привлекая его внимание. С тоской в сердце он заглянул в маленькое личико девочки. Она протянула ему свое гусиное перышко. Александер присел на корточки, взял подарок и погладил малышку по щеке.

– Miigwech, Отемин! А что значит «gizaagi’in»?

– Gizaagi’in! – проговорила девочка, обнимая его крепко-крепко за шею.

– Теперь я понял, – прошептал Александер. – А «Badwadjigan»?

Отемин наставила на него свой маленький пальчик.

– Это я? Badwadjigan – это я?

Она закивала так часто, что затряслись ее черные косички, и улыбнулась. Александер погладил ее по голове.

– Спасибо, Отемин! А теперь возвращайся к маме и будь послушной девочкой!

Малышка убежала вслед за матерью. Вернувшись на берег, где его спутники уже занимали места в каноэ, Александер встретился взглядом с Вемикванитом. Метис укладывал последний тюк.

– Она обещала хранить тебе верность, а, дружище? – спросил он с многозначительной усмешкой. – Как я вижу, сестра Каишпы по-прежнему любит белых.

– Сестра Каишпы?

Вемикванит пропустил вопрос мимо ушей. Подхватив весло, он сел во второе каноэ. Призрак, который присутствовал при этом коротком диалоге, подошел к Александеру.

– Его наняли вместо раненого Лебефа. Парнишке придется остаться на зимовку, тут уж ничего не поделаешь. Ну что, принцесса была щедра с тобой?

– Можешь мне сказать, что означает «badwadjigan»?

– «Badwadjigan»? Дай подумать… Можно истолковать это так: «Тот, кто явился из грез».

– «Тот, кто явился из грез»… «Тот, кто явился из грез»… – задумчиво повторил Александер, глядя на густую зелень обступивших факторию сосен. Там была сейчас Микваникве…

* * *

Леса окрасились в золотые и кроваво-красные тона, чистая синева спокойной реки сменилась бурной пеной водопадов Сол-де-ла-Шодьер. До набережной Лашин оставалась всего неделя пути. Обратная дорога заняла меньше времени, но ее никак нельзя было назвать менее изматывающей.

Теперь каноэ шли по течению и путешественники часто бросали вызов порогам. Бравада стоила им нескольких купаний в ледяной воде, после которых у многих болело в груди и ощущался озноб. Но гордость не позволяла мужчинам жаловаться и тем более просить о передышке. Однако на этот раз судьба распорядилась по-своему, и сделать остановку все-таки пришлось. Во время перевала грузов через Сол-де-ла-Шодьер у одного каноэ едва ли не на треть длины пропороло днище. Если бы команда вовремя не сориентировалась и если бы река в этом месте была глубокой, часть груза наверняка бы утонула. Как бы то ни было, вояжерам пришлось сделать остановку и целый день заниматься починкой судна.

Несколько человек отправились на охоту и за дровами для костра. Обе группки вернулись не с пустыми руками, и вскоре Ноэль Поль, повар, уже жарил на костре мясо косули и маисовые лепешки. По случаю такого пиршества мужчинам полагалась и двойная порция рома.

Солнце стало клониться к закату. Александер присел на берегу, раскурил трубку и стал смотреть на спокойно текущую реку. Краем уха он слушал разговор Вемикванита и пары вояжеров. Общение с метисом оставляло двойственное впечатление, да и ван дер Меер не спускал с него глаз. Уже из этого следовало, что Вемикванита стоит опасаться, хотя до сих пор он не доставил отряду никаких хлопот.

– Будь я ирокез, ты бы остался без скальпа! – шепнул вдруг кто-то ему на ухо.

В следующее мгновение Вемикванит схватил его за волосы и приставил ко лбу нож. От неожиданности Александер уронил трубку и замер. Метис отпустил его волосы, подобрал трубку, отдал ее владельцу и присел с ним рядом.

– Ты должен все время быть начеку! Глаза и уши – твои главные союзники, где бы ты ни был! Помни, от этого зависит твоя жизнь!

– Особенно когда не знаешь того, кто подрядился составить тебе компанию, верно?

Вемикванит улыбнулся, бросил на Александера взгляд и уклончиво произнес:

– Пожалуй…

Они помолчали. Остальные путешественники между тем собрались у костра и с упоением делились воспоминаниями. Были тут и рассказы об ожесточенных схватках один на один с медведем, и о выловленной рыбе длиной в человеческий рост, и о покорении женщин столь прекрасных, что сама Венера, увидев их, побледнела бы от зависти… Такое времяпрепровождение им никогда не надоедало.

– Зачем ты возвращаешься в Монреаль? – спросил Вемикванит, раскуривая фаянсовую со щербиной трубку. – Или Микваникве тебе не по душе?

– По душе, но я должен соблюдать контракт. То, что я в первый год не останусь на зимовку, было решено заранее.

Метис нахмурился.

– Вот как? А ведь такой хороший охотник, как ты, на фактории не помешал бы. Еще, как мне сказали, ты умеешь читать и писать.

– А тебе-то какая разница? – без обиняков спросил Александер.

– Никакой. Просто мне стало интересно. Микваникве очень огорчил твой отъезд.

– Чувства этой женщины тебя так заботят?

– Она – сестра Каишпы по матери…

– О да, конечно! И братец обменял ее на бочонок водки!

– Это ради ее же блага! Тебе этого не понять, Макдональд!

– Нет, мне не понять человека, который способен продать сестру!

– Она продавала свое тело проклятым «красным псам»! Она тебе не сказала? Конечно нет! Женщина не рассказывает о таких вещах мужчине, когда он ее… имеет!

Прошептав последнее слово, он всадил кинжал в землю между своими ступнями. С минуту Александер смотрел на подрагивающую рукоять, вырезанную из оленьего рога.

– Может, она просто влюбилась в белого? Это никто не назовет торговлей своим телом!

– Когда в обмен на свою благосклонность женщина получает муку, одеяла, а иногда и порох с патронами – как это называется? Если это не проституция, скажи, что тогда? Ладно, она жила с одним белым, приказчиком из лавки в форте, и была ему верна. Он, со своей стороны, развлекался с кем хотел, мерзавец! Все «красные псы» – мерзавцы! Когда англичанин смеется, он скалит свои волчьи зубы! Когда говорит, показывает свой гадючий язык! А когда смотрит на тебя, то его глаза похожи на глаза ястреба!

Топнув, метис какое-то время помолчал, потом продолжил уже спокойнее:

– Пока их грязные лапы не ступили на наши земли, мы жили мирно. Французы были нашими братьями, они брали в жены наших женщин и смешивали свою кровь с нашей. Охотились с нами, давали нам ружья и припасы. Но англичане, «красные псы», не хотят так поступать! А наши славные охотники разучились охотиться с луками… Дети узнали, что такое голод. С французами мы делили нашу страну. Англичане прогоняют нас с земли, которую дал нам Kije-Manito! Нас делают рабами, насилуют наших женщин!

Слова сыпались градом, и Александер едва успевал осмыслить услышанное. Не желая высказывать свое мнение, он ждал, когда метис объяснит, чего, собственно, от него хочет.

– А ты на чьей стороне, шотландец? – спросил Вемикванит, раскуривая погасшую трубку. – Я знаю, ты предпочел поступить на службу к канадцу, но ведь когда-то ты был британским солдатом…

– Какая разница, кем я был? Я делаю то, что приказано, и не собираюсь вмешиваться в вашу войну.

– Делаешь то, что приказано? И что же тебе приказал сделать Голландец? Он к тебе благоволит, а ведь ни один торговец не возьмет в доверенные помощники незнакомца!

Александер повернулся, чтобы увидеть лицо своего собеседника. В мягком закатном свете черты Вемикванита казались более грубыми, а само лицо – жестоким и внушающим страх.

– Я читаю и пишу.

Вемикванит усмехнулся и прикрыл свои раскосые глаза. Александер понял, что метис догадывается о подоплеке их с ван дер Меером уговора. «Голландец волнуется не напрасно… Но что именно знает Вемикванит?»

– А что ты сам делаешь для своего народа, который, как ты говоришь, притесняют «красные псы»? Сейчас ты среди вояжеров, а они тоже пользуются вашими богатствами в своих целях, как и англичане! Почему ты не охотишься вместе с соплеменниками, чтобы вашим детям хватило еды зимой?

Вемикванит поднял руки ладонями кверху и вызывающе посмотрел на Александера.

– Вемикванит – из тех, кто носит перья! Он воин, а не охотник. Другие заботятся о пропитании племени. А я помогаю моему народу другим способом.

– Участвуя в войне? Ты уже видел, к чему она ведет, летом 1763! Или это тебя не убедило? И тебе нужно еще больше крови, больше смертей?

– Теперь я вижу, что Wemitigoozhi хорошо тебя обработал! Но в его жилах течет английская кровь, и она мешает ему размышлять здраво. Он говорит, что признает справедливость требований великого вождя Понтиака, который говорил с духами. Но разум у него такой же плутовской, как и у «красных псов», и слова его лживы! Вот ты говоришь по-французски, но ты не француз, да и Голландец тоже. Но твоя кровь – не английская кровь! Я знаю, твое племя живет в туманных горах на краю страны и англичане многие годы вас притесняют. Неужели ты не жаждешь мести?

– Месть влечет за собой смерть.

– Это смерть влечет за собой месть! Скажи, чего ты хочешь для Микваникве? Или ты как тот Томпсон, которому она нужна была только для удовольствия? Он осквернил нашу кровь, смешав ее со своей! Его ребенок растет в чреве у Микваникве, а этому мерзавцу и дела нет! Он отравил кровь многих наших женщин, и теперь они носят в себе семена зла!

– Ты говоришь об этом англичанине так, словно он – сам Сатана! Но разве не французы первыми дали вам попробовать ром, продали ружья и патроны? Разве не французы первыми принесли зло и смерть Anishnabek?

Метис горестно усмехнулся, прищурился и потянул носом воздух. Поглощая все вокруг, на землю медленно опускалась ночь.

– Да, это так, – согласился Вемикванит после паузы. – Но теперь зло пустило крепкие корни, их из нашей земли не выдернуть… Оно неотвратимо, и мы не можем его остановить. В одно время наши отцы были свободны и жили как хотели на земле, которая была нам матерью – Aki. Kije-Manito сотворил Aki для нас. Создал бизонов, косуль и оленей-карибу, чтобы мы могли кормиться. Он создал бобра и медведя, чтобы мы смогли одеться и чтобы нам было тепло. Aki дает нам маис, чтобы мы делали хлеб. И вот однажды чужаки переплыли через соленое озеро и ступили на землю, которая им не принадлежала. Они назвались нашими друзьями, и наши отцы им поверили, отвели им место среди нас и стали их кормить. В благодарность они дали нам воду, от которой мутится рассудок. Они назвали нас братьями и стали рассказывать о своем боге. Наши отцы начали пить их огненную воду, стрелять из ружей и слушать, как они рассказывают о своем боге. Они перестали слышать голос Kije-Manito, хотя тот по-прежнему взывал к ним. Глаза их ослепли, и они не видели, что чужаки раздирают лоно нашей матери Aki своими железными заступами. Их уши перестали слышать, и они не услышали, как она жалуется, когда ее перекапывают, чтобы вырвать из нее золото и деревья. Рты их были закрыты, поэтому они промолчали, когда чужаки стали убивать зверей, чтобы отнять у них их шубки, оставляя мясо гнить на земле… Aki содрогнулась от гнева, но наши отцы, отравленные винными парами, этого не почувствовали. Правда в том, что этот яд до сих пор отравляет нас. Но Понтиак услышал голос Kije-Manito и голос делаварского пророка Неолина. Его глаза открылись, когда еще не было слишком поздно. Англичане желают нашей погибели, они не такие, как наши братья-французы. Они отказываются говорить на нашем языке, не хотят делить с нами забавы и отмечать наши праздники. Они высокомерные и холодные. Они прогоняют нас с наших земель и при этом насмехаются над нами. Вместо того чтобы дать нам лекарства для нашего исцеления, они дают нам свои болезни, чтобы нас прикончить. Даже племя сенека больше не хочет союза с теми, с кем воюет бок о бок вот уже сто лет! Раньше они были нужны англичанам, чтобы вместе воевать с французами, но теперь они и сами рады избавиться от союзников. Мы должны изгнать «красных псов» из нашей страны, из края Anishnabek! Эта земля не принадлежит французам, что бы они там ни думали! Мы делили ее с ними, потому что Onontio[85] были к нам добры. Но теперь они нас покинули. Теперь нам надо избавиться от англичан, пока они не избавились от нас. А потом мы решим, как поступить с французами.

– И ты веришь, что у вас получится это сделать с помощью войны?

Лицо Вемикванита посуровело, в глазах блеснул огонек. Он погладил рукоять своего ножа.

– Когда я уходил из Сагино, где живет моя семья, мне сказали, что Васон, наш вождь, а также виандоты из Сандуски, миссиссога и многие одава намереваются подписать с англичанами мирный договор. Делавары и шавни уже заключили такой договор с полковником Бу́кетом. Несмотря на это, генерал Гейдж направил карательные отряды в земли Огайо, и они дошли до самого Детройта. Англичане не хотят мира! И Понтиак это понимает. Он готовится дать отпор. Вампумы[86] войны уже разошлись по нашим землям!

– Я не француз и говорю по-английски! Зачем же ты мне все это рассказываешь?

Вемикванит неспешно вынул нож из земли и вытер его о свои митассы. Клинок блеснул в последних лучах солнца, и Александер вспомнил, что грядущая ночь будет безлунной.

– Потому что ты можешь нам помочь, Макдональд!

– Я не возьму в руки оружие, чтобы…

– Кто говорит, что ты должен брать в руки оружие? Но ты можешь помочь нам его купить.

– Не понимаю!

Вемикванит едва слышно засмеялся, но смех получился каким-то свистящим, злым. Он посмотрел в глаза Александеру и сказал:

– Хорошо подумай, Макдональд! Меня, признаться, удивляет, что человек, который в свое время пострадал от «красных псов» и видел, как страдает от них его народ, не хочет воспользоваться шансом и наступить на горло своим мучителям! Или ты мало мерз и голодал в тюрьмах своей страны?

Александер почувствовал, как по спине пробежал мороз.

– Кто тебе сказал?

– Страна велика, но те, кто сражается за правое дело, рано или поздно находят друг друга!

«Джон! Он видел Джона! Значит, брат и вправду работает на торговца, который хочет завладеть золотом!» Внезапно Александер задался вопросом, а не знает ли его брат-близнец, что он, Александер, ушел в поход с Голландцем?

Вемикванит встал и отряхнул митассы. Взгляд его остановился на ван дер Меере, который сидел в своей палатке и при свете лампы читал какие-то бумаги. Наклонившись к Александеру, он проговорил:

– Может, к утру ты и передумаешь, дружище! Желаю тебе доброй ночи!

И он удалился, оставив Александера удивляться его осведомленности.

* * *

Всю ночь Александеру снились старые кошмары, и проснулся он все в том же состоянии полнейшей растерянности. По словам ван дер Меера, Джон работал на человека, который принял в этой бесперспективной войне сторону индейцев. Изабель сказала, что видела Джона на балу у губернатора этой весной. Если Джон шпионил за Голландцем по приказу своего патрона, то ему должно быть известно, что он, Александер, вместе с группой вояжеров отправился в Гран-Портаж. И это усложняло ситуацию. В таком случае им с Джоном ни в коем случае нельзя встречаться, пока люди ван дер Меера не придут в Монреаль. «Разве только я передумаю и перейду на сторону Джона…» – подумал Александер. Они с ван дер Меером условились, что пересмотрят условия контракта по прибытии в город, и это означало, что ждать осталось совсем недолго.

Как поступить? Слова Вемикванита достигли своей цели. Индейцы видели ситуацию по-другому, не так, как ван дер Меер, и в логике им не откажешь…

Александер почувствовал, как что-то холодное и жесткое ткнулось ему в плечо. Дернувшись от испуга, он перекатился на бок и стукнулся головой о камень. Когда же он открыл глаза, то застыл от ужаса: прямо на него смотрело черное ружейное дуло. Глаза Голландца были холодны как лед, но во взгляде его читались также горечь и печаль.

– Что вы ему рассказали, Александер? – спросил старый торговец после паузы. – Что вы рассказали Вемикваниту? Я вам доверился…

– Ничего! Зачем бы я стал что-то ему рассказывать?

– Ночью он ушел. Я видел, что вчера вечером вы долго беседовали. Я был готов к тому, что он попытается узнать у меня, где спрятано золото, но никак не мог предвидеть, что он обратится к вам!

Дуло уперлось Александеру в грудь, заставляя снова лечь на землю.

– Говорю же, я ничего не сказал! Я ведь дал вам слово!

– Я мог бы убить вас на месте, Александер, и никто ни о чем меня не спросил бы. Но, к несчастью, а может, и наоборот, я уже лишился одного гребца и не могу позволить себе потерять второго.

– Вемикванит заодно с теми, кто хочет купить на эти деньги оружие, и он действительно догадался, что я тоже замешан в эту историю. Он дал мне это понять. Но я не думаю, что ему в голову могло прийти, что я знаю, где именно спрятано золото. Он стремится им завладеть, но…

– Все они стремятся им завладеть! Вот уже год они выслеживают меня, как дикого зверя! Проклятое золото может стоить мне жизни, и я прекрасно это понимаю, но все равно не пойду против своих убеждений! Вемикванит – фанатик, который, не задумываясь, перережет горло своей матери, если от этого будет зависеть победа над англичанами. Мы познакомились, когда он был ребенком. Его отец ходил обменивать шкурки в форт Микиллимакинак, мы с ним дружили. Он воевал с племенем чиппева[87], и в сражении возле речки Парент[88] на глазах у сына пал от руки сержанта-англичанина. С тех пор Вемикванитом руководит слепая жажда мести. Он жестоко убил не одного английского солдата, но я избавлю вас от подробностей. Он сражается ради своей цели, но не ради своего народа, и уже не понимает, что для индейцев хорошо, а что – плохо. На какой из струн вашей души он пытался сыграть?

Давление дула усилилось.

– На жажде мести. Говорил, что у меня появится возможность отомстить за своих, – прошептал Александер, сделав выбор в пользу откровенности.

– Понятно… И ему удалось вас убедить?

Сердце в груди Александера стучало как безумное, но он все равно приподнялся на локтях. Голландец не сводил с него глаз, пытаясь заранее угадать, насколько правдивым будет ответ на его вопрос.

– По-своему он прав, но я решил сдержать данное вам слово.

– Надеюсь, что вы говорите правду! Если же нет, то это будет на вашей совести всю жизнь, Александер! Помните о Микваникве и ее маленькой дочке! Таких, как они, тысячи! Тысячи женщин и детей, невинных жертв этой войны, оказавшихся меж двух огней! Помните о них!

Взволнованный до глубины души, Голландец отвернулся. У берега полным ходом шли приготовления к отплытию. То, с какой силой он стиснул зубы, выдавало силу бушевавших в нем эмоций.

– Собирайтесь! – распорядился он и направился к своей палатке, которую как раз начали разбирать.

Александер, который, затаив дыхание, ждал этой минуты, вздохнул с облегчением. Взгляд его упал на Призрака, стоявшего неподалеку. Тот смотрел на него, хмуря свои кустистые брови…


Погода испортилась, где-то вдалеке гремел гром. Если разразится гроза, им придется искать укрытия на берегу, а это означает еще один день задержки… Гребцы пели, задавая себе ритм. Александер греб молча и смотрел, как плывущие по воде листья исчезают в водовороте вспененной веслами воды.

В душе у него происходило настоящее сражение. Подумать только, ему представилась возможность сделать то, о чем мечтал и отец, и их клан, и целый народ – нанести sassannachs смертельный удар! Отрубить руку, которая столько раз поднимала меч против него самого и его родичей! Ван дер Меер не стал упоминать об этой стороне дела, когда доверил ему свою тягостную тайну, верно? Он взывал к чувству сопереживания, потрясал знаменем чести и мудрости, желая убедить его в своей правоте. И в одном он был неоспоримо прав: разрешить этот конфликт невозможно. После подписания Парижского договора бо́льшая часть французов, проживавших на левом берегу Миссисипи, укрылась в испанской Луизиане, откуда многие впоследствии уехали на родину, во Францию. Сколько бы усилий ни прикладывали Понтиак и его воины, им самим не одолеть англичан. Франция разорена и не станет помогать оружием. Александер не сомневался, что их встреча с Вемикванитом была не последней. «Мне все равно придется сделать выбор!»

– Разрази меня гром! Кабанчик! Смотрите, там кабанчик! Эй, Голландец, можно ненадолго пристать к берегу?

Александер посмотрел на берег. В зарослях папоротника и вправду копошился дикий кабан. У молодого шотландца, как и у остальных, сразу потекли слюнки при мысли, какое отличное жаркое могло бы получиться. Ван дер Мееру ничто человеческое было не чуждо, поэтому он приказал грести к берегу. Шестерых вояжеров отправили на охоту с условием, что на все про все у них полчаса, не больше. До Монреаля было еще пять-шесть дней пути, ночи становились заметно холоднее, и задерживаться никому не хотелось.

Охотники смеялись и переругивались. Александер присел на камень у черной воды и развлекался, выпуская изо рта колечки табачного дыма. Матюрин Жоли по своему обыкновению проверял, целы ли днища. «Желторотик» Шабо и Лягушка, сидя на тюках, играли в индейскую игру. Правила ее были просты: каждый игрок опрокидывал на землю миску с горстью бобов, которые с одной стороны были окрашены в белый цвет. Тот, у кого оказывалось больше пяти бобов одного цвета, получал очко. Чуть поодаль, у самой воды, стоял Призрак. Отрывая от своей табачной связки по листику, он бросал их в реку, бормоча какие-то слова. Александер знал, что этот обычай, как, впрочем, и многие другие, вояжеры переняли у индейцев. Живя по многу лет бок о бок с автохтонами, белые заимствовали и их верования. Так, считалось, что можно отвести беду, обменяв щепоть табачных листьев на щепотку соли…

Значит, Призрак решил принести табак в жертву Великому Духу, чтобы заручиться его защитой? Почувствовав на себе взгляд Александера, он повернулся и посмотрел на молодого шотландца с каким-то новым любопытством, как и каждый раз с того самого утра, когда они отчалили от Сол-де-ла-Шодьер. Интересно, что он понял из их с ван дер Меером разговора? Может быть, считает, что в уходе Вемикванита виноват Александер?

Александер догадывался, что приятеля одолевают вопросы. Вдруг совсем рядом под чьими-то мокасинами захрустел песок. Наверное, это Призрак решил подойти поговорить. Но почему он так странно волочит ноги? Звук был необычный. Что бы это значило? Александер поднял голову. Интересно, почему замолчали охотники? Он поискал глазами ван дер Меера и вдруг услышал за спиной сдавленный крик. В том месте, где секунду назад сидел, склонившись к земле, молодой Шабо, блеснула на солнце черная как смоль шевелюра. «Но ведь у малыша волосы не такие черные…» – мелькнула мысль в голове Александера. Потом он увидел неподвижное тело, а рядом с ним, на земле, – Лягушку. Тот смотрел в небо выпученными, ничего не видящими глазами. Из распоротого горла вытекала на рубашку струйка крови.

Индеец с крашенным красной краской лицом посмотрел в его сторону, и тут Александер понял, что происходит. Призрак схватил его за руку и потянул в ледяную воду.

– Ждешь своей очереди, болван? Это же ирокезы! Они перережут нас, как зайцев!

Дикарь, потрясая ножом, уже рванулся в погоню. Ужас исказил черты Призрака. Уж он-то знал, как обходятся ирокезы с белыми пленниками, и не хотел повторить собственный опыт. Александер тоже испугался, а потому без лишних слов последовал за товарищем, предоставив остальных их участи.

Они с Призраком укрылись в густом ивняке. Ирокез пробежал совсем рядом, но их не заметил. В следующее мгновение он скрылся в лесу, откуда донеслись леденящие кровь крики. Правда, вскоре они стихли. Это означало, что все их товарищи мертвы. Ружья остались там, на берегу, поэтому Александер с Призраком держали руки на рукоятях ножей. Пробираться им пришлось через колючий кустарник, поэтому оба основательно исцарапались. Над рекой по-прежнему было тихо. Александер попытался рассмотреть хоть что-нибудь сквозь густую растительность. Он думал о ван дер Меере и о том, что, если торговца убили, теперь только он знает, где спрятано столь желанное для многих сокровище. Сердцебиение невольно участилось. Десять тысяч фунтов! Да за такие деньги любой убьет не моргнув глазом!

– Там! – Призрак кончиком ножа указал на троих мужчин. Двое вели третьего, подталкивая его в спину ружьями. Александер узнал пленника.

– Это Дюмэ!

Жермен Дюмэ был из тех, кто ушел охотиться на кабана.

– Надо его выручить! – нервно пробормотал Призрак и стал пробираться сквозь заросли.

Александеру пришлось идти следом. Прячась за ивняком, они пошли вдоль берега. По пути к месту резни они увидели несколько распростертых на траве тел своих товарищей. Александер быстро подсчитал в уме: не хватало еще двоих. Но кого? И тут его осенило: седой шевелюры Голландца он как раз таки и не увидел! Конечно, вполне могло статься, что он лежит мертвый где-то в лесу, но что, если и ему удалось спастись? Ответ на этот вопрос он получил буквально через секунду: в поле зрения появились ван дер Меер и Джером Баррисон, за которыми шел мужчина в фетровой шляпе с круглыми полями. У старика на лбу зияла кровоточащая рана.

– Проклятье! Не можем же мы их бросить! – прошептал Призрак. – Но как помочь им, я не знаю. Чтоб этим индейцам провалиться!

Мужчина в шляпе обернулся, и Александеру показалось, что когда-то они уже встречались. Мороз продрал у него по коже. Он присмотрелся повнимательнее. Мужчина был похож на траппера и был одет на индейский манер. «Да где же я мог его видеть? В Гран-Портаже? Нет, не там…»

– Ты знаешь того, в шляпе? – спросил он у Призрака.

– Нет, в первый раз вижу. Наверняка наемник, работает на Компанию Гудзонского залива. Эти проклятые англичане проходу нам не дают. Мы, мол, посягаем на их территории! А я бы сказал – все наоборот!

Пока незнакомец говорил с ван дер Меером, Александер пытался вспомнить, где они встречались и кто он такой. Из леса вышла группа индейцев. Среди них был и Вемикванит.

– Грязный предатель! – буркнул Призрак при виде их недавнего спутника.

Вдруг он посмотрел на Александера, и его изуродованное лицо исказилось в гримасе. Александер выдержал испытующий взгляд его серых глаз.

– Только не говори, что вы с этим типом заодно!

– Нет, честное слово! Я все тебе позже объясню. Подумай сам: если бы я был с ними заодно, я бы сейчас тут не сидел!

Призрак подумал немного, инстинктивно развернув нож острием в сторону товарища.

– Голландец утром чуть не прикончил тебя… О чем вы там с Вемикванитом вчера вечером говорили?

Незнакомец в шляпе, за которым Александер наблюдал неотрывно, стал прохаживаться возле трупов. Он переворачивал каждое тело ногой и нагибался, чтобы как следует рассмотреть. Похоже, он искал что-то. Или, может быть, кого-то?

– Призрак, послушай, если ты мне не веришь, иди и попробуй добраться до Монреаля, я обижаться не стану. Но если ты хочешь помочь Голландцу, нам надо действовать сообща.

– Макдональд!

Окрик заставил молодого шотландца вздрогнуть.

Незнакомец обращался к нему, в этом не могло быть сомнений. Этот голос… Александер в волнении закрыл глаза. И вдруг в памяти всколыхнулась череда воспоминаний: холодная ночь, ветер треплет голые ветви деревьев; мальчик танцует в темноте, оповещая о появлении Дьявола; силуэт во мраке кладовой; его, Александера, рубашка белеет в темноте; Изабель вскрикивает от испуга…

Кровь застыла у него в жилах. Изабель! И он вспомнил.

– God damn! Лакруа!

– Кто?

– Этьен Лакруа! Тот тип в шляпе – это Этьен Лакруа!

– Я его не знаю.

– А я – знаю!

– Макдональд! – снова позвал своим хриплым голосом Этьен. Теперь он держал Баррисона за волосы. – Я знаю, что вы меня слышите! Если не хотите, чтобы ваши товарищи умерли собачьей смертью, выходите!

– Вот гад!

Призрак дернулся на помощь товарищу, которому Этьен приставил к горлу длинный охотничий нож, но Александер его удержал.

– Нет! Ему нужен я. Если дорожишь жизнью, останься тут!

– Но что ему от тебя надо? Что тут вообще происходит?

– Нет времени объяснять, дружище! Если коротко, то он хочет отомстить мне, причем уже давно.

Не успел Призрак вымолвить слово, как Александер подобрался к месту, где кусты кончались. Ван дер Меер увидел его. Губы старого торговца шевельнулись, но Александер не уловил сути этого немого послания. Тогда старик помотал головой, давая понять, чтобы он не подходил ближе.

– Сюда, мерзкий англичанишка! Идите сюда, иначе я перережу вашему дружку горло! А потом придет черед Голландца.

Этьен все так же держал Баррисона на лезвии своего ножа. Александер задумался. Что изменится, если он не станет спешить? С десятком индейцев, собравшихся к этому времени на поляне, ему все равно не справиться. И все его товарищи мертвы. Ну или почти все… У Этьена Лакруа личные причины для ненависти, в этом Александер не сомневался. Но был здесь и Вемикванит, которому нужно иное – золото Голландца!

Во рту вдруг пересохло. Господи! Неужели Джон заодно с этими людьми? Ему не хотелось в это верить. Но если брат желал ему смерти, то почему не прикончил в их последнюю встречу, зимой 1761? Он мог бы оставить Александера замерзать в снегу, однако вместо этого спас его. И все же теперь Джон оказался во враждебном лагере…

– Макдональд, это последнее предупреждение! Выходите, или я вскрою ему глотку!

Взгляд ван дер Меера приказывал ему оставаться на месте, и Александер все никак не мог решиться.

– Что ты собираешься делать? – раздался сзади голос Призрака. – Нельзя позволять ему убить Баррисона, Макдональд! Если ты не пойдешь, пойду я!

– Нет! Они и тебя убьют! Не надо давать им в руки еще одного пленника! Этьену нужен я!

– Тогда иди!

– Ладно, я иду! А ты сиди и не высовывайся!

Александер вышел на прогалину. Голландец в отчаянии понурил голову. Этьен повернулся на хруст веток, крепко держа свою жертву за волосы. С минуту он как завороженный смотрел на Александера, который приближался с раскрытыми перед собой ладонями. Индейцы окружили их, но держались на расстоянии. Двое подошли к шотландцу, чтобы проверить, нет ли при нем оружия. Александер знал, что он в ловушке.

На поляне лежали трупы – юный Шабо, Лягушка… Не хотелось верить, что Этьен приказал вырезать весь отряд только затем, чтобы потом убить и его. Александер встретился взглядом с Вемикванитом, черные глаза которого смотрели холодно и оценивающе, а потом и с ван дер Меером, удерживаемым двумя индейцами. Выражение голубых глаз старика было непроницаемым. Презрительный хохот нарушил тишину.

– Наконец-то мы встретились!

– Отпустите их!

– Я, Макдональд, никуда не спешу! У меня и с вами, и с Голландцем старые счеты!

– Что вам от меня нужно?

– Вы еще смеете спрашивать, Шотландец? Так вас сейчас называют, верно? Марселина! Это имя вам о чем-то говорит?

Марселина? Молодая метиска, которую он несколько раз видел в монастыре урсулинок, подруга Изабель? Кажется, ее изнасиловал английский солдат из полка, в то время стоявшего в Квебеке. Но ведь его же за это повесили? И при чем тут он, Александер?

– Мне очень жаль эту девушку, но…

– Девушку? Подонок, это была МОЯ ДОЧЬ!!!

В темных глазах Этьена полыхнул огонек безумия. Отпустив Баррисона, который мешком рухнул на землю, он двинулся навстречу Александеру. Тот стоял на месте и смотрел на клинок, который теперь был направлен ему в грудь.

– Вы изнасиловали и убили мою дочь!

Александер понял, что не стоит и пытаться его образумить, поэтому молчал. Жажда ненависти ослепила Этьена, и он не услышит ни слова из того, что он ему скажет. Оставалось одно – быть начеку.

Клинок между тем уткнулся Александеру в грудь. Этьен прищурился, его губы сложились в приторную улыбку. Он взял в руку нательный крестик, висевший у шотландца на шее, и поднес его к глазам.

– Надо же! Уж не моей ли сестры этот крестик? Говори, это крест Изабель?!

Ответом ему было молчание. Этьен, осклабившись, смотрел на противника. Как же ему хотелось побыстрее всадить нож в живот Александеру!

– Тебе нравилось иметь мою сестренку, а, Шотландец? Нравилось задирать ей юбку? А теперь это делает другой! И как вам такой поворот?

Александер невольно поморщился. На лице Этьена отразилось удовлетворение. Напряжение нарастало. Наконец резким движением он сорвал крестик.

– Думаю, она обрадуется, когда получит его обратно!

Сунув безделушку в карман, Этьен подошел к торговцу и схватил его за грудки.

– Теперь ваша очередь! Вам прекрасно известно, что мне от вас нужно! Голландец, вы украли то, что принадлежит нам!

– Я заключал сделку не с вами.

– Они отказываются от этой сделки! Мы хотим получить золото, которое вы спрятали. Придется его отдать!

– Вы его не получите, Лакруа! Клянусь вам в этом!

– Тсакуки!

Индеец, чье имя было названо, направился к Баррисону, который, парализованный страхом, все еще лежал на земле. Схватив его за волосы так, что запрокинулась голова, он стремительным движением перерезал бедняге горло. Из раны хлынула кровь. Взбешенный Дюмэ попытался вырваться, чтобы броситься на Тсакуки, но другой индеец быстро опрокинул его на землю. Голландец с тихим стоном упал на колени и закрыл лицо руками.

– Я получу это золото! Если вы сами не скажете, где оно спрятано, Макдональд скажет!

– Он не знает! Никто не знает!

– А Вемикванит думает иначе! Он говорит, что вы поделились секретом с Макдональдом.

Александер, у которого от волнения вспотели ладони, зло посмотрел на Вемикванита, но лицо метиса по-прежнему оставалось бесстрастным.

– Я… Да, я рассказал ему про золото, – сказал Голландец, сурово глядя на шотландца. Александер догадался, что он не столько хотел обвинить его, сколько призвать к молчанию. – Я даже дал ему план, на котором указано место. И этот болван тогда же, ночью, пошел его выкапывать! Разумеется, он ничего не нашел. Не думаете же вы, что я настолько наивен, чтобы сказать, где настоящий тайник? Да он тут же всадил бы нож мне между лопаток и скрылся с деньгами! Я не такой дурак, как вы думаете, Лакруа!

Этьен посмотрел на Александера с сомнением. В словах торговца был свой резон, и все же он не мог отделаться от впечатления, что тот лжет. Нечто большее связывало этих двоих, нежели контракт между «буржуа» и простым вояжером, он был готов в этом поклясться. Раньше ван дер Меер обходился без помощника. Зачем бы ему было нанимать Шотландца для этого похода? По рассказам Вемикванита, который наблюдал за ними в Гран-Портаже, между хозяином и слугой отношения были скорее дружеские. Шотландец наверняка что-то знает, но что? Был только один способ узнать правду…

– Ладно! Спрошу теперь у Макдональда!

С этими словами Этьен зашел за спину торговца, велел ему подняться и приставил к его шее нож. Ван дер Меер не шелохнулся. Чтобы совладать с волнением, он старался дышать медленно и глубоко.

– Он говорит, что ты ничего не знаешь. Это правда, Шотландец?

Ужас от мысли, что одно его слово может обернуться приговором для Голландца, заставил сердце Александера сжаться. Он не знал, что ответить, чтобы не выдать себя. В ясных глазах старика он попытался прочесть подсказку, но увидел только непреклонную решимость. Он готов был пожертвовать жизнью, лишь бы золото не попало в лапы этим злодеям. «Я дал ему слово, обещал, что выполню все, что он скажет!» Трагедия представлялась неизбежной. Александер попытался изобразить безразличие.

– Он говорит правду. Устроил мне ловушку…

Лезвие надрезало морщинистую кожу, оставляя после себя красную нить крови. Но Голландец только сильнее стиснул зубы. «Неправильный ответ!» Сердце Александера забилось еще быстрее. Да, он дал клятву! Но сможет ли он потом посмотреть на себя в зеркало без того, чтобы не вспомнить, как убивали ван дер Меера?

Этьен отдал приказ. Александера схватили за руки, и теперь нож впился в его горло. Молодой шотландец замер. Этьен отпустил ван дер Меера и стоял в двух шагах от него. Очевидно, он решил поменять тактику.

– Ладно, Голландец! Посмотрим, что ты запоешь, когда мы вскроем глотку этому бастарду!

Напряженная тишина… Александеру стало страшно. «Неужели меня, как и остальных, принесут в жертву этому проклятому золоту, до которого мне нет никакого дела?» Проникающие сквозь голые кроны деревьев золотые лучи освещали лицо торговца. Внешне он был совершенно спокоен. Волнение выдавали только побелевшие, плотно сжатые губы. Казалось, время остановилось.

– Понятно! Значит, мне остается только…

Этьен не успел договорить. Едва лезвие вонзилось ему в шею, Александер с яростным воплем ударил своего цербера локтем в бок.

Вырвавшись на свободу, он ощутил жуткую боль и со стоном повалился на землю. Потрогав рукой шею, он понял, что счастливо отделался: порез был длинный, от уха до подбородка, но неглубокий, нож не задел артерию. Из кустов донесся яростный вопль. Лежа на земле, Александер увидел лишь, как мимо промчалась пара ног в мокрых поношенных мокасинах, потом рядом с ним с глухим стуком упал его собственный кинжал.

– Думал справиться с ними в одиночку? – бросил на ходу Призрак.

Александер не успел произнести ни звука, как его товарищ уже схватился врукопашную с индейцем. Второй дикарь накинулся на Александера, но шотландец увернулся и всадил ему нож в живот. Индеец захрипел, и по руке Александера потекла кровь. Отбросив в сторону труп, он перекатился по ковру из мертвых листьев и посмотрел по сторонам. Призрак оказался в окружении орущей толпы – ни дать ни взять ягненок посреди волчьей стаи. А что ему самому-то теперь делать? Дикарей слишком много, и его наверняка снова поймают и обезоружат…

Уловив движение справа, Александер успел развернуться, и томагавк вонзился в дерево у него за спиной. Индеец вскрикнул от злости. «Это не алгонкин!» – подумал Александер и уже в следующее мгновение получил удар по голове такой силы, что у него едва не треснул череп.

Все поплыло перед глазами, в ушах зашумело. Он успел увидеть, как Этьен колотит распластанного на земле ван дер Меера. Призрака тоже повалили на землю. Ирокез уперся ему в грудь коленом и приставил нож к горлу. Чуть поодаль Дюмэ отбивался как мог от трех индейцев с раскрашенными лицами. В общем, ситуация была безнадежная.

Боль усилилась, запах крови ударил в нос. Крики становились все тише. Александер провел ладонью по своим окровавленным волосам. Он вспомнил Микваникве, которая напрасно будет ждать его возвращения будущей весной, и о маленькой Отемин, которой придется утешать свою мать. Удивительно, однако мысль, что кто-то будет сожалеть о его кончине, заставила Александера улыбнуться. Он представил, как Этьен сообщит Изабель, что наконец-то отомстил за Марселину. Изабель… Смог бы он устоять перед искушением увидеть ее снова, если бы вернулся в Монреаль?

Обрывки разговора, голоса доносились словно бы издалека. На мгновение ему почудился голос Призрака. Тот в неистовстве продолжал выкрикивать ругательства. Этьен оставил в покое неподвижное тело ван дер Меера и направился к нему. У него стало двоиться перед глазами. Среди многочисленных ожерелий из ярких бусин и перьев его внимание привлек маленький, отделанный драгоценными камнями золотой крестик. Он прищурился, чтобы получше рассмотреть изящную безделушку. Еще мгновение – и все заволокла черная пелена. По телу разлилась приятная тяжесть. В конечном счете умирать оказалось не так уж и страшно…

Глава 5. Сердечные порывы

Габриель, весело хохоча, ловил кузнечиков, и его ярко-рыжие, как язычки пламени, волосы блестели на солнце. Непоседа, он едва ли не каждую минуту придумывал себе новую игру.

Изабель улыбнулась и вернулась к чтению:

…Может, ты уже знаешь, что с прошлого июня в Квебеке издается городская газета. Выходит она раз в неделю на двух языках, по крайней мере пока. Мсье Одэ, прочитав свежий номер, любезно уступает его мне.

Раз уж речь зашла о моем хозяине… Твои прошлогодние предсказания осуществились. Он наконец-то решился и предложил мне стать его супругой. Иза, я в растерянности. Он добрый и порядочный человек, но я его не люблю. Знаю, ты скажешь, что вышла замуж за человека, которого не любила, но сегодня жизнь улыбается тебе, когда он рядом! Мсье Одэ очень внимателен ко мне, это правда, его дети меня обожают, и я их тоже. Но мне так уютно в моем домике одной, когда никто не указывает мне, что и как я должна делать, понимаешь? Наверное, я превратилась в закоснелую старую деву. Я еще не дала ему ответа, сказала, что мне нужно подумать.


– Полагаю, ты давно все для себя решила, верно, Мадо? – вслух проговорила Изабель, снова улыбнулась и взяла следующую страницу письма.


Я получила приглашение на бал, он состоится на будущей неделе. Самый настоящий бал, где все дамы в прекрасных платьях и кавалеры, раскланиваясь перед ними, говорят комплименты! Не знаю, стоит ли рассказывать тебе эту историю… Но ведь ты успеешь забыть ее до своего следующего приезда и не станешь бранить меня, правда?

Я уже рассказывала, что раз в неделю продаю на рынке в Нижнем городе свое варенье. Покупатели довольны, поэтому довольна и я. Так вот, однажды я уже упоминала об одном английском офицере, мсье Генри, который постоянно покупает по два-три горшочка. Он очень любезен и разговаривает со мной, как с благородной дамой. И он очень хорош собой. Не говори ничего, я знаю, какого ты мнения об английских солдатах! Так вот, он обхаживал меня целое лето, а в последние наши встречи, прощаясь, даже стал целовать мне руку. А недавно пригласил меня прогуляться по берегу реки. У него не было дурных намерений, уверяю тебя, он вел себя в высшей степени благопристойно. Вот тогда-то он и пригласил меня на бал к губернатору Мюррею. Изабель, я была так ошеломлена, что мне пришлось присесть. Я согласилась, не раздумывая ни секунды, дорогая моя кузина! Разумеется, у меня нет ни нарядного платья, ни драгоценностей, в которых можно было бы показаться в губернаторском дворце. И все же я не устояла перед соблазном. Если мсье Одэ узнает, что я отправилась на бал с английским офицером, в то время как он ожидает моего решения, я уверена, он выставит меня за дверь, и назавтра об этом будет судачить весь город. Поэтому, поразмыслив, я придумала повод и отказалась от приглашения, но мсье Генри, по-моему, не поверил мне.

Через день после нашего разговора я увидела в окно всадника. Он спешился возле моего крыльца и постучал. Он привез записку и большую картонную коробку. Послание было от мсье Генри, а в коробке оказалось великолепное платье из серо-голубого шелка. Иза, такого красивого платья у меня еще в жизни не было! И вот, зная, что это – безумие, я намереваюсь послезавтра побывать на этом балу! Мне не терпелось рассказать тебе об этом. Зато теперь ты понимаешь, почему я не спешу отвечать мсье Одэ. Намерения мсье Генри мне не известны, но он мне нравится, и, думаю, я даже готова примириться с тем, что он носит красный мундир.

Прошу, Изабель, не суди меня слишком строго! Наверное, мое поведение недостаточно целомудренно, вот только… Мне двадцать семь, и я до сих пор тоскую по Жюльену, но призрак любимого супруга не может согреть меня ночью… Я решила воспользоваться шансом и, думаю, сумею отличить хорошее от дурного. Пожелай мне удачи!


– Прощайте, мсье Одэ!


Напоследок – новости о твоих родственниках. Твой брат Луи поправляется после падения. Нога у него почти срослась, и он ходит с палочкой. Его преданная Франсуаза занимается магазином, а Пьер ей во всем помогает. Готова поспорить, лет через пять наш юный подмастерье получит лицензию мэтра-булочника и выкупит у отца его лавку! Анн, которой исполнилось четырнадцать, по-прежнему учится в пансионе при монастыре урсулинок. Думаю, Луи приятно сознавать, что его дочь под надежным присмотром, тем более что она расцветает и день ото дня становится все краше. Маленький Луи учится в школе при монастыре францисканцев, у него хорошие способности к математике. Словом, дела у семейства идут отлично.

Два дня назад я ходила с сестрой Клотильдой на могилу твоего брата Гийома. Я принесла ему от твоего имени букет хризантем и прочитала молитву. Вот уже год, как он обрел вечный покой. Да пребудет с ним милость Господа! Он этого заслуживает.


– Целый год прошел! – прошептала Изабель.

Гийом погиб трагически – утонул в реке Сен-Шарль. Однажды на прогулке он ускользнул из-под присмотра монахинь, и никто не видел, как все произошло. Многие предполагали, что он сам положил конец своим страданиям, однако прилюдно это мнение так никто и не высказал. Поэтому Гийома похоронили по церковному обряду, и он наконец освободился от недуга, который мучил его с начала военных действий.


На сегодня довольно! Светает, и мне пора отправляться в дом мсье Одэ готовить детишкам завтрак. Я напишу тебе снова, как только появится свободная минутка. Не забывай и ты, дорогая кузина, что я всегда рада твоим письмам!

С любовью, Мадлен


Изабель снова посмотрела на сына. Он и его няня Мари что-то искали под кустом кизила. Она думала о Мадлен. Поведение кузины беспокоило ее. Мадлен уже ответила отказом на два предложения руки и сердца, и Изабель недоумевала почему. Одиночество тяготило кузину, в этом не было сомнений, и все же… Конечно, если этот мсье Генри, которого она дважды встречала во время своего визита в Квебек, наденет на пальчик Мадлен обручальное кольцо, это будет прекрасно! В таком случае она готова закрыть глаза на то, что он – английский офицер. Интересно, что же сообщит о нем кузина в своем следующем письме?

Аккуратно свернув письмо, она положила его в карман юбки и стала наблюдать за сыном. Пока другие мальчишки забавлялись с деревянными игрушками, Габриель исследовал окружающий мир. Особенно его интересовали насекомые. Ей часто случалось находить то слизня в стакане с водой на кухонном столе, то мертвых пауков с оторванными лапками, выложенных в ряд на комоде в ее комнате, то приколотых булавками к стене бабочек с обтрепанными крыльями. Приходилось признать, эти находки несколько оживляли ее серые будни…

К примеру, вчера ей пришлось ловить в гостиной сверчков, выбравшихся из коробки. Кошка по кличке Арлекина тоже захотела поучаствовать в охоте и съела трех насекомых, а Габриель потом плакал с досады. Чтобы утешить малыша, Мари пообещала, что поможет ему наловить новых. Изабель тоже пришлось помогать: сейчас она как раз держала на коленях горшок с крышкой, пока Габриель с няней ловили этих противных насекомых, которые своим пронзительным стрекотом не будут давать спать целую ночь! Но если Габриель счастлив, она тоже счастлива…

– Поймала!

Мари с победным видом вскинула зажатый кулачок.

– Покажи! Хочу посмот’еть! Он большой, скажи! Майи, я хочу большого!

– «Мар-р-ри»! – поправила служанка, улыбнувшись, а потом быстро разжала и снова стиснула пальцы, показав насекомое. – Ну, годится?

– Да! Да! Да! Он большой! Дай его маме, она посадит в гойшок!

Изабель, морщась, приподняла крышку, и блестящее черное насекомое упало рядом с несколькими ему подобными на пучок травы, предназначавшийся им для пропитания.

– Думаю, ты собрал достаточно, Габриель! – сказала она, встряхнув горшочек. – Пора поспать!

– Мам, я не хочу спать днем! – моментально надул губы мальчик.

– Никаких возражений! Ты наигрался вдоволь, пора отдохнуть!

– Хочу сначала полдник! Не хочу в к’овать!

– «Кр-р-ровать», Габриель! – поправила Изабель с нотками нетерпения в голосе.

У сына по-прежнему были проблемы с выговором, и она стала подумывать, не пригласить ли им зимой учителя. Габриелю скоро четыре, а он так и не научился правильно выговаривать звук «р». Пьера это тоже беспокоило, и он уже подыскал преподавателя, мсье Лабонтэ.

– Ангел мой, иди помой ручки, сполосни личико и сними курточку, она испачкана землей! – Она ласково погладила мальчика по макушке. – Если поторопишься, Мари угостит тебя печеньем!

– Ладно! – согласился наконец мальчик, капризно выпятив губку.

У него вошло в привычку выражать этой гримаской свое неудовольствие, и это удручало Изабель. И не столько потому, что благонравным детям так себя вести не пристало, а потому что мальчик становился еще сильнее похожим на своего отца. Со вздохом она вручила горшок со сверчками Мари, и та повела Габриеля в кухню. Изабель пошла за ними следом, чтобы заварить чай.

Луизетта, ее новая горничная, как раз готовила в большой фаянсовой миске пасту для удаления волос на теле – смесь из молотого горького миндаля, меда и свежих яичных желтков. Изабель предпочитала этот рецепт всем другим, потому что в нем не было ни растертых сушеных мокриц, ни раздавленных муравьиных яиц, от одной мысли о которых ее начинало тошнить. На краю стола стояла миска с настоем цветов василька и ромашки, предназначавшаяся для осветления волос.

Запах настоя напомнил Изабель, что ей еще нужно забрать у аптекаря Мелоша туалетную воду с маслами бергамота и жасмина. Она позвала Базиля, велев ему запрячь в карету черную кобылу, а потом постучала в дверь кабинета своего супруга. Через несколько секунд послышались шаги и дверь отворилась.

– Это вы, мадам Ларю! Входите!

Жак Гийо, новый помощник Пьера, отступил, пропуская хозяйку дома.

– Не хотела вам мешать, мсье Гийо. – Изабель едва заметно покраснела. – Я зашла предупредить супруга, что ненадолго отлучусь из дома. Мне нужно сделать кое-какие покупки. Он здесь?

– Нет, он ушел несколько минут назад. Сказал, по срочному делу.

– Ничего не случилось?

– Не думаю, мадам.

Юноша выглядел смущенным. Он то и дело поглядывал по сторонам.

– Вы что-то ищете?

– Да! Не могу найти контракт торговца-вояжера, ушедшего к Великим озерам весной этого года. Я хотел найти его перед уходом, чтобы мсье Ларю мог пораньше закончить работу.

– Очень любезно с вашей стороны, мсье Гийо! А в картотеке вы смотрели? Пьер содержит документы в идеальном порядке, поэтому…

– Это было первое, что я сделал! Но того документа, что мне нужен, нет на месте.

– И что это за торговец?

– Килиан ван дер Меер.

– Ван дер Меер? – повторила Изабель, испытывая некоторое волнение. – И его контракта не оказалось на месте?

– Нет, мадам.

Изабель вошла в кладовую, где в коробках хранились сотни папок с документами. Перебрав папки под литерой «В», она убедилась, что контракта мсье ван дер Меера там и правда нет. Это было не похоже на аккуратного в делах Пьера…

– Может быть, он лежит вместе с контрактом мсье, чья фамилия начинается на…

Изабель не закончила фразу и потянулась к папкам под литерой «М». Что, если контракт ван дер Меера хранится вместе с контрактом Александера? Но и этого документа в папках не оказалось.

– Странно…

Изабель выпрямилась и отступила на шаг. В ту же секунду она почувствовала, что наступила на что-то мягкое. Мсье Гийо охнул, машинально схватил ее за талию и отодвинул в сторону.

– Простите! – воскликнула молодая женщина, краснея от смущения. – Я не хотела! Простите!

– Ничего страшного! – поспешно произнес мсье Гийо. – Мне не больно! Вы легкая, как птичка!

Жак Гийо поступил на службу к Пьеру в начале июня, через неделю после ее отъезда в Квебек, поэтому они познакомились только в июле, когда Изабель с сыном вернулись домой. Юноша состоял при ее супруге в качестве ученика и помощника. Улыбчивый, скромный, хорошо воспитанный и образованный, несмотря на низкое происхождение, он произвел на Изабель благоприятное впечатление.

Позже она заметила, что молодой человек поглядывает на нее чаще, чем того требуют приличия. Рассудив, что все это невинно и в какой-то мере даже лестно для нее, Изабель не стала сообщать об этом мужу. Несколько раз, когда они сталкивались в дверном проеме или в тесном коридоре, он кончиками пальцев касался ее руки. Изабель не поощряла такого поведения, но и не пресекала его, а однажды, когда это случилось снова, даже поймала себя на том, что улыбается.

К слову, Жак Гийо был очень красив. Блестящие волнистые черные волосы обрамляли его лицо с энергичными чертами, которые еще не начали расплываться, как это часто бывает с возрастом. Если не считать Александера, он был первым мужчиной, который показался ей по-настоящему привлекательным. Пьер тоже был по-своему красив, но их отношения не улучшились ни на йоту…

– Извините, но я не смогу вам помочь, мсье Гийо, – смущенно пробормотала Изабель.

– Я оставлю мсье Ларю записку. Я не смогу дождаться его возвращения, мне нужно идти через несколько минут.

– Возвращаетесь домой?

– Нет. Я должен зайти к портному Суару, чтобы забрать заказ, который я сделал в прошлом месяце, а потом я поеду ужинать к матери.

– Я буду проезжать мимо мастерской Суара и, если хотите, могу вас подвезти.

– Буду счастлив составить вам компанию, мадам! Но мне понадобится несколько минут, чтобы навести порядок на столе!

При виде его улыбки Изабель усомнилась, что поступила правильно. Предложив его подвезти, она поддалась порыву, но что, если юноша истолкует ситуацию превратно? Сказав, что подождет его в карете, она удалилась к себе, чтобы собраться.


Карету то и дело потряхивало на выщербленной мостовой, и в такие моменты колени пассажиров невольно соприкасались. Жак Гийо всю дорогу молчал и не сводил глаз с Изабель. От него едва ощутимо пахло анисом и мятой, и молодой женщине запах показался очень приятным. Такая настойчивость выходила за рамки приличий, и все же она не нашла в себе сил сделать ему замечание.

Стояло индейское лето. Сквозь окошко в карету проникал теплый ветер. Он ерошил молодому ученику нотариуса волосы, и Изабель с трудом сдерживалась, чтобы не убрать ему за ухо одну особенно непослушную прядку. Наконец она отвернулась и стала смотреть в окно.

Они как раз проезжали по улице Сен-Поль. На Рыночной площади детвора играла в мяч и прыгала на скакалках, к которым липла черная пыль. Женщины с преждевременно увядшими лицами протягивали прохожим корзины и соломенные шляпы собственного изготовления. Тут же ссорились два соседа: коза, принадлежавшая одному, съела кочан капусты на огороде у другого. На крик собралась толпа зевак, и на несколько минут дорога оказалась перегороженной. Вот радость для всех окрестных сплетниц!

Наконец карета свернула на улицу Сен-Франсуа, поднялась по ней на холм, поехала по Сен-Сакремени и остановилась перед свежепобеленным домом. Над красной лакированной дверью поскрипывала на ветру вывеска.

– Благодарю! – сказал Жак Гийо. – Надеюсь, мы еще увидимся сегодня вечером!

– Сегодня вечером? Вы еще вернетесь? – удивилась Изабель и поскорее отвела в сторону колени, чтобы избежать соприкосновения с молодым человеком.

– А разве вы с супругом не едете сегодня к Саразанам?

– К Саразанам? Ах да, конечно! Но я не знала, что вы тоже…

Он улыбнулся, взял ее руку, которую Изабель безуспешно пыталась спрятать в юбках, нежно поцеловал и легко спрыгнул с подножки на мостовую. Потом снял шляпу и поклонился.

– До вечера, мадам!

– До вечера, мсье Гийо!

Нахмурившись, Изабель проследила за ним взглядом, пока молодой человек не скрылся за дверью мастерской. Карета между тем двинулась дальше. «Господи, что со мной происходит? Я люблю Александера, замужем за Пьером и заглядываюсь на юного Жака?» Невзирая на неутоленное желание любить и дарить любовь, которое выливалось в беспросветное уныние, Изабель не желала заводить любовника. Но чем дальше, тем более одинокой и неудовлетворенной она себя чувствовала. Ей отчаянно хотелось, чтобы рядом был алчущий ее мужчина. У Пьера любовница была, Изабель об этом прекрасно знала. Супруг часто задерживался на «деловых встречах» и не осмеливался по возвращении домой смотреть ей в глаза. Однако это ее не огорчало. Главное, что он не показывался с этой женщиной публично, такого унижения Изабель не перенесла бы.

Вдруг карету качнуло с такой силой, что Изабель ударилась о дверцу. Базиль что-то крикнул, вокруг зашумели люди. По-прежнему занятая своими мыслями, Изабель уселась поудобнее и стала ждать, когда они снова поедут. Но карета стояла на месте, крики становились все громче.

– Что случилось? – спросила она, выглядывая в окно.

Вокруг экипажа толпились люди.

– Это нищенка! Нищенка угодила под колеса! – крикнул кто-то.

– Одной оборванкой меньше! – с облегчением отозвался другой голос.

Базиль, лицо которого стало белым как мел, говорил с каким-то мужчиной. Одна женщина стала звать на помощь, вторая заплакала. Встревожившись, Изабель вышла из кареты узнать, что же случилось.

– О господи! – вскричала она при виде распростершегося на брусчатке неподвижного тела.

– Мадам! Мадам! Я не виноват! Я бы никак не успел остановить, клянусь вам! – со слезами на глазах забормотал несчастный Базиль. – Девчонка выбежала на середину улицы, и я не смог ее объехать!

Девушка тихо застонала. Голова ее дернулась, из уголка рта на подрумяненную щеку вытекла струйка крови. Изабель наклонилась и приподняла ее шаль из грубой шерсти.

– Лошадь! Ее затоптала лошадь! – плача, пояснила стоящая рядом женщина. – Бедняжка!

– Мадам, вы ее знаете?

– Д-да, это малышка Шарлотта! Шарлотта Сильвен ее зовут, мадам!

– Шарлотта! Шарлотта, ты меня слышишь?

Девушка шевельнулась, потом ее подведенные углем брови нахмурились, и она приоткрыла глаза.

– Базиль, едем в больницу! Нужно отвезти ее в больницу!

– Центральная ближе всего, мадам! Туда мы все и ходим.

– Мадам! – позвала женщина, которая назвала имя пострадавшей. – Это ее, Шарлотты…

На руках она держала черного котенка, громко мяукавшего от страха.

– Он выскочил на дорогу, а Шарлотта побежала следом, – пояснила женщина, всхлипнув.

Кусая губы, Изабель поблагодарила ее и пообещала, что присмотрит за котенком, пока его юная хозяйка не поправится.

– Вы знакомы с ее матерью? Вы скажете ей, что…

– У нее нет матери, мадам. Шарлотта – сирота, она живет подаянием. У нее есть старший брат, Поль, но его вот уже полгода никто не видел. Неизвестно, что с ним случилось.

– Понятно. Спасибо вам!

Двое мужчин помогли Базилю уложить девушку на сиденье экипажа. Нужно было отвезти ее в больницу «серых сестер», которые оказывали помощь неимущим. Карета проехала по улице Сен-Пьер, спустилась к воротам Лашин, переехала через мост и остановилась перед старинным домом, известным как Дом призрения братьев Шаррон. В 1747 году здесь обосновались монахини ордена сестер милосердия и его основательница Маргарита Ювиль. В народе их называли «серыми сестрами». Раньше Изабель здесь не бывала, но она много слышала о матери настоятельнице и ее добрых делах.

Шарлотту отнесли в общую палату, где на многих десятках кроватей лежали больные.

– Это был несчастный случай! – пробормотала Изабель, глотая слезы. – Она спасала своего котенка!

– Идемте, мадам Ларю! – тихим голосом позвала ее монахиня. – Вы больше ничем не можете помочь ей. Сестры сделают все необходимое.

В последний раз посмотрев на девушку, к которой уже подошли две монахини, Изабель по темному коридору проследовала за монахиней к выходу. Серое платье божьей невесты, казалось, летело над полом, и только поскрипывание половиц напоминало, что она – создание из плоти и крови.

– Благодарю вас за доброту, мадам! – проговорила монахиня, оборачиваясь и беря Изабель за руку. – Да благословит Господь всех милосердных горожан, которые нам помогают!

Изабель прижала котенка к груди. Монахиня вздохнула и поправила черный платок, надетый поверх простого батистового чепца. Она не носила классического монашеского головного убора – наверное, потому что в простом платке ей было проще исполнять свои повседневные обязанности. На шее у нее висело серебряное распятие, украшенное изображением сердца и геральдической лилии.

– Боюсь, девушка не доживет до утра, мадам. Рана очень серьезная, а внутри наверняка есть и другие повреждения.

– Она… не выживет?

– Надежды на это мало. Мне очень жаль, мадам. Но Господь позаботится о ее душе, раз уж он решил призвать ее к себе!

– Если ей станет лучше, вы мне сообщите? А если… Если случится худшее, я возмещу расходы на похороны.

Монахиня кивнула, мимолетно улыбнулась и удалилась. Котенок мяукал и царапался, пытаясь пробраться повыше, к теплой шее Изабель. Заняв свое место в экипаже, она укутала его в шерстяную шаль.

– Ты осиротел, малыш, – прошептала она, роняя на мягкую черную шерстку слезу. – Шарлотта… Хочешь поселиться у нас? Думаю, вы с Арлекиной быстро поладите!

Словно отвечая, маленькое создание лизнуло ее палец.

Ужасное происшествие потрясло Изабель. Выйдя из больницы, она приказала расстроенному Базилю возвращаться домой на улицу Сен-Габриель. Туалетной воде, благоухающей бергамотом и жасмином, не под силу заглушить запахи больничного покоя, поэтому она может подождать…

В доме было тихо. Изабель опустила котенка на выложенный блестящей плиткой пол в кухне. Приятный аромат супа, как это часто бывало, напомнил ей детство. Ах, как же она любила наблюдать за Сидонией, когда та варила обед или возилась с тестом для сладких бриошей! Младший брат Ти-Поль часто составлял ей компанию, и, стоило кухарке отвернуться, отщипывал кусочек. Дети прекрасно знали, что сколько бы мама Донни ни ворчала, она всегда нарочно оставит в миске немного крема или сладкой медовой помадки…

Время от времени от Ти-Поля приходили письма. Он рассказывал сестре о своей жизни в Париже, который со временем полюбил. Изабель улыбалась при мысли, что, встретив брата на улице, наверняка не узнала бы его. Ти-Поль вырос, ему восемнадцать… Она очень по нему скучала. Котенок потерся о щиколотку молодой женщины, потом приблизился было к столу, но сразу же замер, вздыбив на спине шерстку.

– Арлекина! – сердито окликнула кошку Изабель и подхватила испуганного малыша на руки. – Разве можно так пугать нашего нового жильца! Мышей в доме хватит и на двоих!

Кошка с обиженным видом спрыгнула с подоконника и убежала в коридор. Изабель после недолгого колебания опустила котенка на пол.

– Добро пожаловать, Шарлотта! Это – твой новый дом. Кушать хочешь?

Молодая женщина налила в блюдце молока, поставила перед котенком и погладила его по головке.

– Какой хорошенький! – воскликнула Луизетта, входя в кухню. – Где вы его нашли?

– На улице.

Из глубины дома послышался голос Пьера.

– Мой муж вернулся?

– У него в кабинете мсье Этьен, мадам, – сообщила горничная, и глаза ее лукаво блеснули. – Ваша паста готова. Отнести ее наверх? Прикажете подогреть воду для ванны?

– Да, пожалуй… Я иду наверх.

На самом деле Изабель хотелось рассказать Пьеру о своем несчастливом приключении, а вот видеться с Этьеном желания не было. Когда она проходила по коридору, дверь кабинета открылась. Этьен, судя по всему, не ожидал ее увидеть. Он поздоровался и, пребывая в некотором замешательстве, повернулся к Пьеру, который тоже выглядел смущенным.

– Вы давно вернулись? – спросил нотариус, так внимательно вглядываясь в лицо жены, словно хотел прочесть ее мысли.

– Я иду наверх, чтобы привести себя в порядок перед балом, Пьер. У вас все хорошо?

– Да.

Взгляд черных глаз Этьена перебегал с лица мужа на лицо жены.

– Желаю вам приятно провести вечер!

– Ты не останешься на ужин, Этьен? – спросила Изабель скорее из вежливости, чем из каких-то иных соображений.

– Нет, меня ждут. Может, в другой раз. Спасибо, Иза.

Спрятав пыльную шевелюру под шляпой, он ушел. Совсем рядом послышался тихий вздох: Лизетта украдкой посмотрела вслед удалившемуся гостю и побежала вверх по лестнице со стопкой полотенец.

С усталым видом потирая глаза, Пьер хотел было вернуться в кабинет, когда Изабель обратилась к нему со словами:

– Если вы устали, мы можем никуда не ехать.

Нотариусу и вправду сегодня не хотелось никаких разговоров и развлечений. Только что Этьен рассказал ему, чем закончилась его последняя экспедиция.

– Я в порядке, дорогая, – проговорил он мягко. – Сытный ужин – и силы ко мне вернутся! Я не ел с самого утра!

– Ужин подадут ровно в пять.

– Прекрасно! Сейчас приведу бумаги в порядок и присоединюсь к вам за бокалом вина, договорились?

Изабель почувствовала, что краснеет. Она отвернулась, чтобы не смотреть мужу в глаза. Пьер же и не думал скрывать своего вожделения.

– Пойду переоденусь. Спущусь, когда приведу себя в порядок.

Пьер кивнул и проводил взглядом ее грациозную фигурку. Пока жена поднималась по лестнице, он спрашивал себя, как преподнести ей известие, которое он только что получил.

* * *

Весь вечер Изабель не могла думать ни о чем, кроме бедняжки Шарлотты. В свои тринадцать она была сиротой, и некому было ее оплакивать, не считая тощего черного котенка. И сколько еще таких девчонок, не знавших в жизни ничего, кроме нужды, живет на улицах Монреаля? Квебека? Для Изабель это было не первое соприкосновение с миром бедноты: во время долгой осады 1759 года ей довелось помогать неимущим и голодным. Но, встречая на улицах детей в лохмотьях, она всегда думала, что о них есть кому позаботиться, что мать или тетка опекают их… Надо же быть такой наивной! Александер прав – она не знает, что такое голод и холод. Не знает, что такое страх перед смертью и безразличие окружающих. Такие вещи понимаешь сполна, только когда они касаются тебя непосредственно. Что ей, Изабель, известно о настоящей жизни, которой живет подавляющее большинство людей?

«Нищенка угодила под колеса!» «Одной оборванкой меньше!» Так говорили люди на месте происшествия. И грубость этих слов резала слух. Неведение порождает глупость, а глупость, в свою очередь, – злобу. Наверное, люди нуждаются в том, чтобы, глядя на бедноту, презирать и сравнивать, ибо тогда они чувствуют себя богачами… Изабель была уверена: тот факт, что она живет в изобилии, не дело случая. На все воля Господа… Значит, надо это принять и истолковать так, чтобы это имело смысл.

Но какой смысл имеет смерть Шарлотты? Как объяснить ее, чтобы снять бремя со своей совести? Шарлотта воровала, чтобы выжить? Но какие у нее были шансы вырваться из этого кошмара и жить нормальной жизнью? Изабель не могла ответить на эти вопросы. Она представила Шарлотту среди десятка таких же грубо накрашенных девиц, прогуливающихся мимо питейных заведений и вдоль городской стены. Они предлагают всем желающим свое единственное достояние – тело, чтобы потом купить себе поесть. Она, Изабель, обычно проезжала мимо, стараясь не смотреть на них, а если ей и доводилось с кем-то встретиться взглядом, то она принимала надменный и заносчивый вид, словно они – отбросы общества. Тем самым она добавляла унижение ко всем бедам, с которыми несчастным приходилось справляться, чтобы вопреки всему продолжать жить.


Взгляд Изабель упал на молодую женщину, у которой на лице был такой густой слой свинцовых белил, что они растрескивались, когда она улыбалась. Ее щеки лоснились от румян, а в уголке обильно накрашенного рта сидела черная бархатная мушка. Они с Шарлоттой были чем-то похожи. Вот только эта дама была дочкой богатого господина из Труа-Ривьер, имя которого Изабель позабыла. Благородная кровь текла в ее жилах и просвечивала сквозь кожу, которую она тщательно берегла от солнца, дабы сохранить ее молочную белизну – главный признак высокого положения в обществе.

Декольте ее было столь откровенным, что ни один мужчина не мог пройти мимо, чтобы не оглянуться: красивые и аппетитные груди весело подрагивали при каждом движении. Бриллиантовые булавки в напудренных волосах, два ряда жемчугов на шее и еще один – на запястье, гранатовые серьги в ушах… Что ж, этой даме не приходилось побираться, чтобы выжить. Она была любовницей богатого монреальского торговца. Но разве женщина, которую содержат ради ее прелестей, не продает себя за деньги так же, как и те, возле городских ворот?

Испокон веков женщинам приходится пользоваться своими чарами, чтобы чего-то добиться в этом мире! Разве это справедливо? Если Господь сотворил ее, чтобы она во всем подчинялась мужчине, зачем тогда, не ограничившись одной красотой, он дал ей разум? Но нет, женщина тоже наделена способностью мыслить здраво, чем, кстати, может похвастать не каждый мужчина. И если Церковь унизила ее до роли только продолжательницы рода, обвинив в пособничестве дьяволу, то лишь затем, чтобы оправдать повадки мужчины, который стремится к удовлетворению плотских желаний и забывает о любви в пользу страсти! И женщине приходится добиваться своего хитростью…

Богачка ли, нищенка ли, женщина могла облегчить свою жизнь, только используя свои женские чары, Изабель была в этом уверена. Примером тому была и маркиза де Помпадур, возлюбленная их обожаемого короля Людовика, которая, как говорили, была теперь смертельно больна, и красавица Анжелика Пеан, которую осыпал знаками внимания бывший интендант Квебека мсье Биго. Чем отличаются эти дамы в конечном счете от таких, как Шарлотта? И те, и другие пользуются всем арсеналом соблазнения, дабы получить от мужчин то, в чем нуждаются. Их аппетиты – вот единственное различие!

Изабель подумала о Пьере, которому она вот уже в течение семи месяцев отказывала в исполнении супружеского долга. Одного взгляда, многозначительной улыбки хватило бы… «Ты можешь получить все, что захочешь, от любого мужчины, если пожелаешь. Это ты понимаешь? Взмах ресниц, улыбка – и он падет перед тобой ниц. Какое всепобеждающее оружие дано вам, женщинам, чтобы завоевывать и властвовать мужскими сердцами!» Только сейчас она в полной мере осознала смысл сказанных Александером слов.

Изабель заставила себя вернуться к действительности. Пришло время принять участие в беседе, которую вела хозяйка дома Сесиль Саразан с несколькими знакомыми дамами. До сих пор Изабель молча сидела на диванчике, обтянутом бледно-голубой в зеленую полоску парчой, между Франсуазой Руврэ и юной Перреной-Шарль Шеррье, дочкой нотариуса Шеррье из Сен-Дени. Сесиль Саразан как раз выражала свое недовольство портнихой, которая просила все больше за каждое новое платье. Приходилось признать, что пройдоха обладает отличным вкусом и умеет с помощью кроя подчеркнуть все достоинства своей заказчицы, но…

– Какой ужас! – воскликнула своим высоким пронзительным голосом Перрена-Шарль. – Вы только посмотрите на эту Мьюриел Джонстон!

– Эти англичанки ничего не смыслят в моде!

Франсуаза кивнула, и облако белой пудры упало на ее полные плечи. Окинув молодую англичанку придирчивым взглядом, она поморщилась.

– Она выглядит настоящей простушкой! Это вульгарно!

– А ее прическа? Это перо похоже на беличий хвост!

– Скорее уж на хвост дикобраза! – хихикнула Перрена-Шарль, прикрывая рот ладошкой.

Дамы спрятали свои улыбки за веерами.

– По-моему, она очень мила, – заявила Сесиль, разглядывая молодую женщину. – Жаль только, что выглядит такой несчастной.

– Мила? Ну, может, когда улыбается… – согласилась Ариэль, прищуриваясь и поднося к губам бокал. – Но она улыбается так редко! Может, у нее некрасивые зубы? Я права?

– Нет, я полагаю, это супруг не позволяет ей улыбаться и флиртовать. Протестанты строги со своими женами! Сам он при этом не стесняется таращиться на…

– Сесиль! – укоризненно проговорила Франсуаза, хотя слова подруги вызвали у нее улыбку.

Сесиль покрутилась вокруг собственной оси, отчего ее юбки и прелести в декольте соблазнительно закачались.

– Хотите продемонстрировать нам свои чары?

– С такой блеклой супругой, как Мьюриел, дорогая моя Сесиль, мсье Джонстону только и остается, что любоваться… сами знаете чем, тем более что вы так любезно подставляете это ему под нос!

«Пираньи в своей стихии!» – подумала Изабель, глядя на бледную молодую женщину, которая стала объектом насмешек для этого отряда амазонок, чьи стрелы – язвительность и ирония, а щит – притворная христианская добродетель. Эти дамы часто бывали друг у друга в гостях – занимались вместе рукоделием, показывали свои новые наряды, вызывая зависть и ревность. Изабель не раз приходилось видеть, как они с сочувствующим видом выслушивают откровения друг друга, чтобы в подходящий момент воспользоваться ими в своих целях. Она с отвращением смотрела на их медоточивые улыбки, за которыми скрывались острые зубы, готовые вцепиться и разорвать.

В обществе женщин она отчаянно скучала. Она общалась с ними исключительно ради Пьера, для которого было важно, чтобы его жена пребывала в добрых отношениях с супругами богачей, дела которых он вел. При этом она терпеть не могла все это, ненавидела «высшее общество» за его претенциозность. Сегодня острее, чем когда-либо, Изабель чувствовала себя чужой в этом мире, который вдруг показался ей таким поверхностным, бессмысленным. Неужели все это – отражение ее жизни, ее собственная сущность?

– Что ж, если леди Джонстон предпочитает появляться в свете только в дурном расположении духа, тем лучше для нас! Жаль, что этого нельзя сказать о вертихвостке Каролине де Рувиль! – проговорила Франсуаза. – Ее уже успели прозвать пожирательницей мужей!

«Что ж, вашего она действительно успела надкусить! – подумала Изабель. – Или вы об этом еще не догадываетесь?» Однако для виду она изобразила удивление. Женщины в унисон вздохнули: одни – от зависти, другие – от досады. Но отказать мадемуазель де Рувиль в том, что она – настоящая красавица, не могли даже они.

– Говорят, она водит дружбу с господином де ла Корном!

– И еще со многими другими, дорогая моя Ариэль! На прошлой неделе я видела ее в экипаже мсье Крамаэ! А в другой раз она прогуливалась под ручку с мсье Колдуэлом! Говорят, он нечист на руку и вместе с Уильямом Грантом использовал государственные деньги в своих личных целях! Какой скандал! Этим англичанам уже мало жениться на наших девушках ради приданого и влияния в обществе, которое они приобретают вместе с деньгами! Они хотят пустить нас по миру и отнять у нас последнее – чувство собственного достоинства!

– Не только англичане хотят этого, дорогая! Эти неотесанные шотландцы пытаются забрать в свои руки всю морскую торговлю!

– А разве шотландцы – не англичане?

– Нет! Они – подданные Британии, но не англичане, – раздраженным тоном пояснила Изабель.

– Вот как? – Ариэль посмотрела на нее своими широко раскрытыми глазами – даже в дамском обществе она предпочитала играть роль наивной инженю. – Я и подумать не могла, что вы так сведущи в этом вопросе, дорогая!

Изабель не стала слушать дальше. Язвительные речи и хихиканье дам растворились в общем шуме зала. В другом его конце Пьер и Жак как раз присоединились к кружку, который собрала вокруг себя прекрасная мадемуазель де Рувиль. Она невольно поморщилась с досады. Неужели они оба тоже успели стать «интимными друзьями» этой «пожирательницы мужей»? Когда же Пьер поклонился юной прелестнице и коснулся ее руки, Изабель ощутила укол ревности. Дамы внезапно замолчали.

– А наш милейший Пьер тем временем завязывает новые деловые контакты! – саркастическим тоном заметила Франсуаза, нарушая молчание.

Задетая за живое, Изабель обернулась к даме и бросила ей в ответ отточенную реплику:

– По крайней мере я знаю, с кем сейчас мой супруг! А вам, Франсуаза, я бы посоветовала пойти прогуляться в сад. Погода отличная, луна светит ярко, так что вы прекрасно разглядите, с кем ваш супруг поддерживает «деловые контакты»!

Вежливо, но не без самодовольства улыбнувшись, Изабель встала и кивком попрощалась со своими собеседницами. Извинившись перед Сесиль, которая тут же сделала серьезное лицо, она направилась к Пьеру. Ей не хотелось, чтобы своим поведением он дал этой банде мегер новый повод для злословия.

В его кругу как раз обсуждалась тема войны, которую вели английские и французские торговцы посредством подачи разнообразных жалоб. Ее встретили восторженными возгласами, и Пьер поспешил убрать руку, которая все еще соприкасалась с запястьем Каролины. Бросив на мужа холодный взгляд, Изабель подошла к Жаку Гийо и Мари-Шарлотте Троттье Деривьер. Эта юная дама была беременна первенцем и даже не думала скрывать свое состояние, чем вызывала многочисленные нарекания со стороны представительниц высшего света.

Изабель считала ее самой приятной дамой из всех, с кем ей приходилось поддерживать отношения. Мари-Шарлотта была умна и проницательна, и в ее гостиной обсуждались темы, весьма далекие от обычных женских глупостей. Во время званых вечеров ее гости охотно говорили о политике и военных делах, то есть о том, что живо интересовало Изабель. Она разделяла вкусы Мари-Шарлотты, восхищалась ее любезностью, которая распространялась на всех и каждого, вне зависимости от занимаемого положения, – словом, искренне была к ней расположена и никогда не отказывалась от приглашения на чашку чая.

– Этот Уолкер – отъявленный интриган! – как раз в эту минуту воскликнула ее подруга. – Он родом из Бостона, протестант, ненавидит католиков. Так вот, он во всеуслышание заявляет, что его король сражался и восторжествовал в этой стране не для того, чтобы идолопоклонники получили места в парламенте! Он считает, что, если это случится, в стране станет править дьявол, ни больше ни меньше!

Упоминание об отвратительном Томасе Уолкере заставило Изабель поморщиться от отвращения. Она знала, что Пьер иногда с ним общается. Но если этот человек, недавно получивший должность верховного судьи по гражданским делам, так ненавидит канадцев, как об этом рассказывают, зачем Пьер терпит его в своем окружении? Супруг время от времени рассказывал ей о своих знакомых и деловых партнерах, но никогда – непосредственно о делах, которые вел. Изабель же, в свою очередь, не задавала лишних вопросов, но вот об Уолкере ей хотелось узнать побольше.

– Мюррей поставит его на место! – заявил Пьер и взял два бокала с токайским с подноса, с которым подошел к нему лакей в темно-красной ливрее.

Изабель натянуто улыбнулась, принимая у него бокал.

– Мюррей? – Жак Гийо нахмурился. – Боюсь, на это надежды мало. Английские коммерсанты осаждают его требованиями изгнать из страны всех коммерсантов-канадцев! Даже бывший губернатор Бартон и тот не признает авторитета Мюррея! Он полагается только на Гейджа, а тот сейчас – в американских колониях. Англичанам не по вкусу, что он по-прежнему признает Квебек французской колонией, а канадцев – отдельным народом. Им не нравится, что он осознает пагубность навязывания нам тоталитарной власти англичан, которая никому не пойдет на пользу, так же как и его попытки смягчить юридическую систему, чтобы мы могли по-прежнему применять «Coutume de Paris»[89].

– И его усилия тщетны! – воскликнула Мари-Шарлотта. – Нашим мужьям придется приносить присягу, как того требует «Test Act»[90], чтобы получить высокие посты в городской администрации!

– Забудьте о Cour du banc du roi[91], господа! – проговорил мсье Дэни Виже. – Если только ты не гугенот, да еще и говоришь по-французски, единственное, на что ты можешь рассчитывать, – это обратиться в La Cour des plaids-communs[92]. Лакеи, конюхи – вот в кого хотят превратить нас англичане! Так не может продолжаться!

– Дорогой друг, как можно жаловаться? Вам милостиво даровали право предстать перед судом, а вам мало? – насмешливо отозвалась Мари-Шарлотта. – Мы должны благодарить господ англичан и за это!

– Их не за что благодарить, если хотите знать мое мнение! Только представьте: горстка протестантов провозгласила себя судьями над восьмьюдесятью тысячами канадцев! При этом они не говорят по-французски и не понимают этого языка. Эти люди не знают наших обычаев! Это неприемлемо! А в Труа-Ривьер они не стали открывать суд только потому, что там не нашлось достаточного количества протестантов, и все дела теперь делят между судами Квебека и Монреаля. Это позор!

– И, невзирая на это, Уолкер все еще недоволен, – подхватил Жак Гийо. – Он со своей кликой не желает постоянно заседать в суде, особенно если под следствием оказываются протестанты. И после этого они смеют утверждать, что мы представляем угрозу для их веры и действующей власти!

Каролина де Рувиль залилась серебристым смехом, а потом сказала, лукаво глядя на Жака Гийо:

– Вы представляетесь мне весьма опасным человеком, мсье Гийо! Иных при одном взгляде на вас бросает в дрожь… Я говорю о нас, женщинах!

Эта реплика озадачила Жака Гийо, но он заставил себя улыбнуться.

– Полагаю, что в ваших прекрасных устах это звучит как комплимент.

– Разумеется! Вы очень милы, но, зная вас, я вынуждена разделить мнение английских судей на ваш счет! Вы слишком громко говорите, и это пугает. Безмолвные змеи – враги куда более коварные…

На этот раз насмешка уязвила молодого человека, он поджал губы и поспешно отвернулся. Мадемуазель де Рувиль тем временем украдкой посмотрела на Пьера, и это не укрылось от Изабель.

– Уолкер добивается, чтобы Мюррея сместили с должности. Скорее всего, это его способ отомстить за проблемы, с которыми он столкнулся в военном праве. Он планирует подать соответствующую петицию королю. Отношения между англичанами-гражданскими и англичанами-военными ухудшаются, поэтому самый незначительный конфликт приобретает устрашающие масштабы. Обстановка накаляется, друзья!

– Жаль, если у нас заберут Мюррея! Он единственный, кто толерантно относится, если не сказать защищает, нашу религию и наш язык, – вздохнула Каролина.

– Надолго ли? Руки у него уже связаны, а теперь к его ногам привязывают камень, чтобы он вернее пошел на дно! Уверяю вас, мы должны бросить вызов этим деспотам, противостоять английским торговцам, которые хотят стереть нас с лица земли! Они подталкивают английское правительство к тому, чтобы оно в корне уничтожило наше католическое сообщество!

– Ирония судьбы, но во Франции сейчас атеизм приобретает популярность, и уже поговаривают о том, чтобы запретить деятельность иезуитов, – сказал Виже. – Что мы будем делать, если это случится?

Жак Гийо кивнул в знак согласия.

– Это правда. И все эти философы, стремящиеся расшатать устои абсолютной монархии, дабы народ получил те же права и свободы, которыми сейчас обладает знать, только ухудшают ситуацию. А что вы скажете насчет того, что монахам-сульпицианцам запретили даже письменные сношения с руководством их ордена в Париже из опасения, что они шпионят в пользу Франции? Более того, священникам запретили приезжать из Франции в Канаду, а у местных отняли все имущество. В итоге конгрегация близка к исчезновению. Свой коллеж они закрыли, и кто, скажите, теперь будет обучать наших сыновей? Они останутся невеждами, а свободными профессиями будут заниматься только англичане!

– Мы можем открыть современные школы, – возразил Пьер. – Необязательно полагаться лишь на монахов, когда речь заходит об обучении наших сыновей. Я согласен, Церковь должна прививать им христианскую мораль, но в остальном… Скажите, поможет ли это молодому человеку в деловой жизни, если его научат смиренно подставлять левую щеку, когда его ударили по правой, и ни в коем случае не снимать рубашку, когда моешься?

Каролина снова залилась смехом, посматривая время от времени на Пьера. Похоже, ей многое было известно о его ритуалах омовения.

– У вас кусочек петрушки застрял между зубами, – словно бы мимоходом заметила Изабель.

Девушка тут же перестала смеяться и прикрыла рот ладошкой. Те, кто услышал эту реплику, улыбнулись, а Пьер откашлялся и продолжил:

– Урсулинки по-прежнему обучают наших девочек. Словом, разве нам запрещают исполнять обряды нашей религии?

– Разумеется! Ведь в таком случае, по их законам, мы сами лишаем себя права голоса! – воскликнул Жак Гийо. – Католики не имеют права голосовать! Весьма либерально с их стороны! Мсье, откройте глаза, пока не стало слишком поздно! Уолкер манипулирует вами, держит вас под своим контролем!

Пьер обернулся к своему помощнику и угрожающе прищурился. Казалось, язвительная реплика готова была сорваться с его губ, но он сдержался и ответил только после довольно продолжительной паузы:

– Управление для народа и осуществляемое народом – вот что предлагают нам англичане.

– Но о каком народе вы говорите? О канадцах или об англичанах?

– Отныне мы – единое целое. Неужели вы не понимаете, Жак? Речь не идет о том, чтобы во всем уподобиться англичанам, а о том, что у нас появился шанс образовать настоящее правительство.

– В ущерб нашим интересам! – перебила мужа Изабель, которая больше не могла сдерживаться. – Чтобы участвовать в управлении страной, нам придется стать такими же, как они! Этого они и хотят! Неужели, чтобы понять это, вам надо дождаться, когда ваш внук, здороваясь, скажет: «Hello, grandpa!»[93]? Вы уже отравлены их ядом, Пьер.

Бледный от ярости, Пьер бросил на жену испепеляющий взгляд. Разумеется, ему часто случалось интересоваться ее мнением по вопросам политики и общественной жизни, и он спокойно внимал ей, даже если суждения Изабель расходились с его собственными, но выставлять его на посмешище перед знакомыми и противоречить ему в открытую? Нет, сегодня она зашла слишком далеко!

Над кружком повисла удручающая тишина. Изабель прочла мысли мужа по его переменившемуся лицу и подумала, что правильнее было бы промолчать. Отвернувшись, она перехватила взгляд янтарных глаз Жака Гийо. Один из мужчин откашлялся, и разговор потек по другому руслу. Несмотря на это, через пару минут Изабель тихонько ускользнула к двери, ведущей в прекрасный сад Саразанов. Она спустилась по каменной лестнице из шести ступеней, когда кто-то крепко схватил ее за руку и заставил повернуться.

– Что вы себе позволяете? Как вы смеете меня унижать?

– Простите, Пьер! Я не хотела обидеть вас, поверьте!

– Неужели?

Может, ее слова и были отчасти продиктованы местью, но намерения унизить супруга у нее не было. Да, он слишком откровенно оказывал внимание Каролине, пусть и не сделал ничего такого, что могло поставить в затруднительное положение законную супругу. Но разве она имеет право возражать? Разве не из-за нее он оказался в столь удручающей ситуации?

– Мне не следовало так говорить, простите меня!

Он отпустил ее руку. Изабель отвернулась и потерла больное место. Небо в этот час было прекрасно. Закат окрасил его в великолепные оттенки лилового, и тень того же цвета падала на платье из кремово-белой тафты. Глядя на красивое лицо жены, Пьер почувствовал, как гнев гаснет и на смену ему приходит огорчение. Господи, как же он ее хочет! В сравнении с ней Каролина – всего лишь тень…

– Женщинам не следует вмешиваться в разговоры о политике. Это тема, которая…

– Не помещается в маленькой головке фарфоровой куклы? Я ведь для вас кукла, Пьер? Красивая пастушка из мейсенского фарфора, которая так украшает комод? Прелестная, но бесполезная!

Вот во что она превратилась! И так будет всю жизнь? Смотреть, замечать и молча слушать супруга? Она не раз видела, как Пьер расшаркивается перед англичанами, потряхивающими своими тяжелыми кошельками, однако не предполагала, что он настолько алчный, что не станет ничего предпринимать, чтобы отвести угрозу узурпации британцами власти в стране. Со стороны аллеи донесся смех, отвлекая ее от грустных размышлений. К дому приближались дама и ее кавалер – к шелесту шелков примешивался приглушенный шепот. Пьер подождал, пока влюбленные пройдут мимо.

– Я не это хотел сказать…

Пьеру меньше всего хотелось, чтобы их с Изабель отношения, и без того непростые, ухудшились. Он попытался было погладить ее по щеке, но молодая женщина увернулась.

– Изабель, прошу вас…

– Пьер! Вы, канадец, заодно с английскими торговцами, которые мечтают только о наживе, ведут себя как кровопийцы! Почему? Они хотят учредить у нас Законодательное собрание на выборной основе и при этом запрещают католикам голосовать! Разве такого правительства вы для себя хотите? И что вы будете делать, когда это произойдет? С каким народом тогда будете себя соотносить? Перейдете в их веру? Вы знаете, что мсье Гийо прав!

– У нас нет выбора, Изабель! Нам приходится иметь с ними дело, а им – с нами, вы должны это понимать.

– Полагаю, вы от меня требуете слишком многого.

– Изабель!

Пьер вздохнул. Ну что еще он мог сказать? Сложно было отрицать правдивость слов жены, и в то же время он понимал: если плыть против течения, рискуешь утонуть. Несколько секунд они стояли и смотрели друг другу в глаза. Потом он пробежал пальцами по обнаженному плечу Изабель, пробрался под кружевной воротничок и привлек ее к себе. Она закрыла глаза.

– Дорогая, чтобы приручить волка, надо как можно лучше узнать его повадки…

– Что вы этим хотите сказать?

– Конечно же, Жак прав. Но я веду сражение на свой собственный манер. Открыто выражать презрение, кричать на каждом углу о своей ненависти – все это ничего нам не даст. Фундамент нашей страны крепок, Изабель, и нужно дать им это почувствовать. Они должны понять, что им не удастся уничтожить его. Мы должны сделать так, чтобы на нем они построили новую нацию, новую страну. Без нашего содействия это невозможно, понимаете? Они не смогут управлять этой страной без нас.

– О! – сконфуженно выдохнула Изабель. Она была взволнована до глубины души. – Пьер, простите меня, мою недальновидность! Значит, вы заводите с ними связи, в том числе и дружеские, чтобы получить доступ в кулуары власти?

– Вы рассуждаете совсем не как фарфоровая кукла, дорогая!

Эти слова он прошептал сладким голосом ей на ушко. Несмотря на то что разум ее был слегка затуманен алкоголем, Изабель не спешила снимать осаду. Она чуть отстранилась от мужа.

– Изабель, ангел мой, любовь моя…

Пьер умолял, прижимаясь к ней всем телом, ища губами ее губы… Она довольно резко его оттолкнула, и он не стал настаивать, вспомнив, какое известие ему предстоит сообщить ей по возвращении домой. Она, несомненно, испытает потребность в утешении… Их взгляды встретились, и то, что он прочел в глазах Изабель, внушило Пьеру уверенность: огонь уже пылает в ней, и скоро он сумеет его погасить… Не говоря больше ни слова, он предложил ей руку, чтобы проводить в бальный зал, но она отклонила приглашение под предлогом, что хочет еще немного полюбоваться небом.

– Вы простудитесь!

– Всего лишь пару минут!

Едва заметное движение в увитой розовым виноградом беседке привлекло внимание Пьера. Блеск бриллиантов… Он совсем позабыл о Каролине и уж точно не ожидал, что она станет за ними подсматривать. Но, не получив желаемого от Изабель, он решил присоединиться к юной сердцеедке.

– Пару минут, говорите вы? Ну что ж… Я потрачу это время с пользой. Мне нужно кое с кем срочно поговорить. Подождите меня в зале, хорошо?

Пьер хотел было поцеловать ее в щеку, но устыдился и передумал. Поцелуй руки, более формальный, в данной ситуации показался ему предпочтительнее. Он поклонился и ушел. Изабель какое-то время смотрела ему вслед, а потом перевела взгляд на небо, даже не заметив, что в дом муж не пошел.

Еще немного, и она позволила бы губам Пьера целовать свою шею, а рукам – скользить по краю шелкового корсажа. Ей так хотелось разрешить ему себя ласкать, целовать…

Она сделала несколько шагов вглубь сада и только тогда почувствовала, что становится прохладно. Остановившись, Изабель потерла руки, чтобы согреться. Возвращаться в дом ей не хотелось – она задыхалась на балах, где воздух был насыщен запахами человеческого тела. К тому же своим язвительным выпадом против мужа она дала пищу для сплетен и ей не хотелось лишать знакомых удовольствия позлословить.

Воздух в саду был влажный. Ближе к центру, там, где сходились аллеи, по иронии судьбы спланированные как раз в форме креста на британском флаге, поблескивал пруд. Направляясь к нему, Изабель обдумывала слова Пьера. Значит, он не собирается отказываться от своих корней, вовсе нет! Она испытала прилив гордости. Ее супруг решил прибегнуть к лицемерию, чтобы добиться своих целей! Прежде она не замечала этой черты в его характере. «Безмолвные змеи – враги куда более коварные…» – сказала Каролина де Рувиль. Изабель поморщилась. Похоже, эта милая дама знает о Пьере намного больше, чей она, его законная жена. Наклонившись, Изабель полюбовалась своим неясным отражением в ореоле синеватых оттенков неба. Между двумя водяными лилиями ей улыбался молодой месяц.

– Мадам, позволите провести несколько минут в вашем приятном обществе?

Вздрогнув от испуга, Изабель повернулась на каблучках и оказалась лицом к лицу с Жаком Гийо. Молодой человек улыбнулся, но, заметив ее испуг, быстро спросил:

– Я вам не помешал?

– Нет, мсье Гийо. Я любовалась луной… отражением месяца в пруду!

– Ах, луна, которой мы поверяем наши мечты, под которой вздыхаем от любви! Она лучше, чем кто-либо, знает темную сторону нашей души. Она видела столько страшных преступлений, задуманных при желтом сиянии свечей, столько слез, столько страстных объятий! Но, быть может, мои речи вас утомляют?

– Вовсе нет, мсье Гийо, вовсе нет! Продолжайте! Это очаровательно!

– Дама луна, лесная нимфа в серебряной кирасе, скачущая сквозь безумную человеческую ночь! Верховная повелительница в своем сверкающем королевстве! Она внушает худшие страхи и сладчайшие желания. Она освещает своим сиянием совершенство этого мира или бросает тень на его ужаснейшую гнусность. Знаете ли вы, мадам, что в этот самый момент вы окружены лунной пылью?

– Вы хорошо говорите, мсье Гийо! – весело воскликнула Изабель, желая скрыть свое волнение. – Впредь я буду называть это платье «лунной пылью»! Очаровательно! Но вы правы, этой ночью небо великолепно, да и погода для октября стоит очень теплая.

– Но воздух становится прохладным, и вам лучше вернуться.

– Нет, я хочу насладиться сполна последними теплыми днями! Зима приходит так быстро…

Мсье Гийо помрачнел. Он опасался, что они могут увидеть Пьера, и предпочел бы поскорее препроводить Изабель в помещение. Впрочем, стоит ли беспокоиться? Сад достаточно велик, и они смогут пройти мимо интимных уголков, обустроенных тут и там…

– Тогда давайте прогуляемся по саду. Надеюсь, что волков здесь нет!

Он предложил ей руку, и она, улыбнувшись, оперлась о нее своей ручкой. Какое-то время они молча шли меж зарослей лаванды, лука-резанца и красиво подстриженных кустарников, прислушиваясь к хрусту камешков под ногами и радостным отголоскам бала. С легким шорохом играли на ветру ветви прекрасных лип. Жак, нагнувшись, сорвал листик мяты и вдохнул его пряный аромат.

– Вы пишете, мсье Гийо?

– Пишу?

– Я имела в виду стихи, сонеты?

– О нет! Упаси бог! Я ни за что не решусь увековечить на бумаге слова, которые иногда нашептывает мне вдохновение. Возможно, у меня душа поэта, но талантом я обделен!

– Жаль! А я привыкла думать, что через перо поэта проистекает его душа…

Замедлив шаг, Жак внимательно посмотрел на Изабель и улыбнулся.

– Может, и так, но только в том случае, если муза освободит эту душу от условностей ханжеского и двуличного общества, которое всегда препятствует свободному выражению чувств.

– Муза?

Изабель замерла на месте.

– Конечно! Любой поэт нуждается в музе, разве вы не знаете? Благодаря ей его слова источают аромат.

– Вот как? Значит, вы еще не нашли свою, мсье Гийо?

Молодой человек не спешил нарушать молчание.

– Нет, почему же, я ее нашел, – шепотом произнес он. – Но я жду, когда она снизойдет ко мне.

Рука Изабель, высвобождаясь из его руки, скользнула вниз, но Жак Гийо тут же поймал ее.

– Мадам, вы дрожите! Вы по-прежнему желаете продолжить прогулку?

– Да, – ответила Изабель после недолгого колебания.

Повисла тяжелая тишина. Изабель предпочла переменить тему разговора.

– Осень для меня – любимое время года. Цвета природы так прекрасны, так ярки! Солнечный свет кажется золотым, теплым, а земля, деревья и трава так благоухают… словно природа предлагает нам насладиться своими последними прелестями!

– Вы правы, – согласился Жак Гийо, оглядывая кусты и вдыхая осенний воздух. – Но у каждого времени года – свое очарование. Увядание одного сезона заставляет нас ожидать, желать скорого прихода следующего.

– Да, – прошептала Изабель, которая уже мечтала о зиме.

Скоро густой снежный покров упадет на крыши Монреаля и заточит горожан в четырех стенах их жилищ до самой весны. Прощайте, пикники в садах и на берегу реки Сен-Пьер! Впрочем, великосветская жизнь не станет беднее событиями. Балы и обеды будут сменять друг друга до самого поста, они закружат ее в своем вихре так, что некогда будет вздохнуть…

Молодая женщина вспомнила последние наставления кюре: «Эти нечестивые празднества, распутство и дебоши опошляют чистые души девиц, которых приводят туда их безнравственные матери!» И слуга божий, не стесняясь, указал пальцем на мадам Дютелье, которую, кстати сказать, даже прилюдное порицание не заставило склонить голову. Потом кюре сделал несколько танцевальных па, довольно грациозных, чтобы уже в следующую минуту назвать эти жесты и движения происками дьявола, ибо они влекут к постыдным удовольствиям, а значит, являются гнусностью и несут с собой бесчестие и болезни. Изабель же, глядя на него, задалась вопросом, где он научился так хорошо танцевать.

Она с нетерпением ждала зимы, потому что знала – в это время вояжеры возвращаются из Северного края. Это означало, что вернется и ван дер Меер со своими людьми, вернется Александер. И хотя он ясно выразил свое намерение больше никогда ее не видеть, для себя Изабель решила, что все будет по-другому. Они снова встретятся.

Низкий голос Жака Гийо вернул ее к действительности.

– Я узнал о… о несчастном случае, мадам! Полагаю, для вас это стало тяжелым испытанием.

– О несчастном случае? Ах да… Я до сих пор не пришла в себя.

– Как себя чувствует девочка?

– Она в тяжелом состоянии. Монахиня говорит, что надежды мало.

– Это печально.

– Да, очень печально.

– Осторожно!

Молодой человек схватил Изабель за талию и переставил на другое место, помешав вступить в кучку, оставленную на дорожке болонкой мадам де Варен. Пышнотелые фигуры этой дамы и ее невестки еще виднелись в конце аллеи. Изабель содрогнулась. Галантность и шарм Жака Гийо привели ее в не меньшее волнение, чем его сладкие речи. Она прекрасно понимала, что он старается произвести на нее впечатление, завоевать ее сердце. Она быстро отняла руки от его новенького бархатного камзола и кашлянула, чтобы скрыть замешательство.

Юноша улыбнулся и предложил продолжить прогулку. Он влюбился в Изабель в тот день, когда впервые увидел ее под руку с Пьером Ларю в этом саду. Все в ней до самого последнего жеста дышало природной, искренней чувственностью. Она была воплощением грации, которой не нужны никакие прикрасы. В то время он работал на нотариуса Мезьера. Очарованная стрела Купидона пронзила его сердце. В течение следующих недель он не раз видел молодую женщину, но мимолетно. А потом удача ему улыбнулась: выяснилось, что Пьер Ларю подыскивает себе помощника.

Сын каменотеса, Жак Гийо не желал всю жизнь формовать кирпичи и камни. Ремесло это было почетное, однако его не привлекало. Одаренный от природы мальчик, он научился читать и писать очень рано, в чем ему помог его дядя. И вот, возводя из камней свои первые стены, он уже начал прокладывать себе путь в высшее общество – предлагал знакомым свои услуги в качестве счетовода и писца. Позднее, после смерти отца и до капитуляции Монреаля, он уже знал, что хочет стать нотариусом.

Месье Мезьер был душеприказчиком отца, и молодой Жак провел с ним много часов в дискуссиях о положении канадцев под уздой новой британской администрации, которая пришла на смену администрации Водрея, и о ситуации, в которой оказались католические суды, при новой власти утратившие свои полномочия. Тогда-то он и ощутил в себе пламенный патриотизм, подталкивавший его к борьбе с англичанами, которые хотели лишить его всех гражданских прав.

Позже он понял, что тот же огонь, хоть и приглушенный скукой, пылает в сердце Изабель, и ему захотелось его пробудить. Этот простофиля Ларю готов пресмыкаться перед британской элитой, которая только и ждет момента, чтобы переступить через него и забыть о нем. Изабель должна привести его в чувство, пока не поздно! Иначе канадцам придется довольствоваться должностями второго плана и они лишатся возможности по-настоящему принимать решения относительно судеб собственной страны!

– Мой супруг нашел контракт этого торговца, ван дер Меера? – спросила Изабель, делая ударение на слове «супруг».

– Контракт ван дер Меера? Хм… Да. Оказывается, он тогда унес этот документ с собой.

Они снова пошли по дорожке, теперь на некотором расстоянии друг от друга.

– Я полагаю, мсье ван дер Меер уже вернулся в Монреаль и решил внести в текст изменения? – спросила Изабель с надеждой.

Жак Гийо остановился и посмотрел на нее с некоторой неуверенностью.

– Ваш супруг не сообщил вам грустную новость?

– Грустную новость? Ван дер Меер не вернется в Монреаль этой зимой?

У Изабель оборвалось сердце. Она не хотела верить, что Александер остался в Северном краю на зимовку. Заметив ее волнение, Жак усомнился, стоит ли ему продолжать.

– Жак, говорите! – Изабель в нетерпении схватила его за руки.

Она назвала его по имени! Это добрый знак!

– Мсье ван дер Меер не вернется. Это ужасная история, мадам! Его самого и людей, которые его сопровождали, уже нет в живых. Говорят, их убили индейцы.

Какое-то время Изабель вообще ничего не ощущала, потом грудь ее стеснилась до такой степени, что ей стало не хватать воздуха. Она пошатнулась, но, к счастью, Жак успел подхватить ее и усадить на каменную скамейку.

– Убили? Убили индейцы? Всех до единого?

– Я не знал, что вы испытываете к нему дружеские чувства, мадам, – пробормотал Жак, которому вдруг стало весьма неуютно. – Простите меня, я, конечно же, не стал бы обременять вас этим известием здесь и сейчас… нужно было предоставить это вашему супругу…

Изабель сосредоточилась на блестящей булавке в галстуке молодого человека. Александер – умер? Пал от руки дикаря? Пока Жак Гийо подыскивал слова, чтобы ее утешить в горе, об истоках которого не догадывался, она думала о Габриеле. Ее мальчик наполовину осиротел, хотя никогда об этом не узнает! Он будет по-прежнему жить счастливо, в неведении о том, кто его настоящий отец. Александер… Она больше никогда его не увидит…

– Мадам, мадам… я могу… принести вам… бокал вина? Желаете… чтобы я… проводил вас… в дом? Позвать… вашего мужа?

Она смотрела на юношу и не видела его. До нее доносились лишь обрывки из того, что он говорил ей. Она почувствовала, как его пальцы соскальзывают с ее плеч, и ей показалось, что, если он перестанет ее удерживать, она улетит в ночь и затеряется там навсегда.

– Нет!

Она вцепилась в ворот его камзола. Совершенно растерявшись, он инстинктивно обнял ее и стал баюкать, как ребенка. Реакция Изабель была ему непонятна, и он отказывался верить, что она могла испытывать нежные чувства к старому торговцу мехами. Трудно было представить ее, такую молодую и прекрасную, в огрубелых руках старика… Значит, в этом деле была подоплека, о которой он не догадывался. И все же, несмотря ни на что, страдания молодой женщины растрогали его. Веселая или печальная, Изабель оставалась хозяйкой его сердца.

Он прижал к себе эту столь желанную для него женщину. Рыдания понемногу затихли, но она еще какое-то время льнула к нему, как маленький осиротевший котенок. Ему хотелось погладить ее по спине, но он не решался. Ситуация и так была достаточно компрометирующей.

– Мадам, вы совсем замерзли! Идемте в дом!

– Сколько их было? Вам известны имена тех, кто возвращался с ним в Монреаль? – спросила она, всхлипывая. Единственное, на что она могла надеяться, это то, что Александер все-таки остался в Гран-Портаже.

– Нет, я не знаю. Лучше спросить у вашего мужа, он посвящен во все детали. Ваш брат, если я правильно понял, оказался в тех местах через несколько часов после гибели группы. Никто не выжил, и сейчас мсье Ларю предстоит заняться завещаниями.

Изабель вспомнилось, как смотрел на нее Этьен и как Пьер прятал глаза… Пьер ведь знает, что Александер – отец Габриеля, однако он не сообщил ей трагическую новость! Хотел пощадить ее чувства или же оставить в неведении? Как бы то ни было, ей нужно вернуться домой и узнать у него правду.

И все же она не могла в это поверить. Александер – умер? Она попыталась воскресить в памяти моменты, пережитые с шотландцем в Квебеке. Но прошлое вернуло ей лишь обрывочные воспоминания, отголоски ощущений и эмоций. Что у нее осталось от этих месяцев – феерически прекрасных, неповторимых? Габриель! Но что еще? Она попробовала представить лицо Александера, но перед глазами стояла более свежая картинка – их последняя встреча, когда его черты были искажены гневом и ненавистью. Как могла она позабыть драгоценные счастливые моменты и сохранить в памяти только то, что принесло ей страдания? Александер был прав – от него у нее остались лишь воспоминания, скорее даже крупицы воспоминаний.

– Вы правы, нам пора вернуться в дом, мсье Гийо! Похолодало, и я чувствую себя разбитой.

– Всего лишь несколько минут назад вы называли меня по имени, мадам! Прошу вас, зовите меня так и впредь!

– Это будет не совсем прилично.

– К черту приличия! Они душат…

«Да, но они не дают нам погрязнуть во грехе!» – подумала Изабель, вглядываясь в блестящее золото глаз мсье Гийо. Так хорош собой, так привлекателен – соблазн действительно велик. Да, за грехи не убивают, но за них приходится очень дорого платить, и Изабель это прекрасно знала. Ее дыхание участилось, в испуге она попыталась вырваться, но безуспешно.

– Мадам, мадам, – шептал Жак, беря ее за подбородок, чтобы заставить смотреть себе в лицо, – я не желаю вам ничего дурного, поверьте! Я… я слишком вас уважаю для этого!

Изабель пребывала во власти растерянности, причем не только душевной. Тепло мужских рук было ей так приятно, но она желала… иного. И это пугало, потому что она знала, что не любит Жака. Не любит, и все же телесный голод снедает ее! Но ведь женщина не может, не должна желать мужчину, которого не любит! Это немыслимо, аморально!

– Если мой муж нас застанет, вы лишитесь места, и это меня очень огорчит.

Молодой человек уже хотел было ответить, но передумал. «Мадам, в данный момент вашему супругу плевать, с кем вы проводите время!» – подумал он. Но следует ли рассказать ей, что он видел? Один клиент, который тоже был на балу, сообщил Жаку, что хочет переговорить с нотариусом Ларю о затруднении, возникшем у него при продаже участка земли на улице Нотр-Дам. Увидев, что патрон возвращается из сада, Жак направился было к нему, но Пьер вдруг передумал и пошел по восточной аллее, которая вела к розарию. Не решившись позвать его, Жак пошел следом. Нотариус скрылся в беседке. Жак, предположив, что там Пьера Ларю поджидает супруга, повернул назад и… увидел Изабель, которая медленно шла к пруду.

Первое, что пришло ему в голову, была мысль о том, что супруги поссорились и Пьер выбрал беседку местом, где можно привести чувства в порядок, чтобы этого никто не видел. Заявление Изабель привело его в бешенство. Но потом Жак подумал, что давно не видел в зале и Каролины де Рувиль. Напрашивался вполне понятный вопрос. Пьер был человеком скрытным во всем, что касалось его приватной жизни, но никто бы не усомнился в том, что он обожает супругу. Любопытство заставило молодого Гийо вернуться к беседке. В ее увитых виноградом стенах Пьер и правда давал выход чувствам… правда, иного свойства.

– Мсье Гийо, могу я попросить вас разыскать Пьера и сказать, чтобы он поскорее пришел ко мне? Пожалуйста!

Юноша замер.

– Я сам могу проводить вас домой.

– Нет! Не нужно! Что скажут люди? Где Пьер? Я должна его найти…

Она высвободилась из объятий Жака. Нужно разыскать Пьера, узнать у него правду об Александере! Оставаться в неведении было невыносимо.

– Изабель, не нужно!

Несколько шагов – и Жак догнал ее, схватил за руку.

– Мы пройдем через сад к калитке, которая выходит на улицу Сен-Венсан. Нас никто не увидит!

– К чему такие сложности? К тому же я не могу уйти, не поблагодарив Сесиль за вечер! Это невежливо!

– Умоляю, идемте! Так будет лучше для всех. Дело в том, что мсье Ларю…

И он крепко сжал руку молодой женщины в своей руке. Изабель внимательно посмотрела на него. Было что-то странное в его взгляде, в этом внезапном молчании… Не зная, что еще сказать, молодой человек закрыл глаза и вздохнул.

– Почему вы не хотите отпустить меня, чтобы я сама нашла Пьера? Чем таким уж важным может быть занят мой муж, чтобы я могла ему помешать? Да, он сказал, что у него важный разговор, но его клиент, конечно же, не станет возражать, я уверена…

Видя, как Жак кусает губы, Изабель начала догадываться, о каком срочном деле шла речь.

– Каролина де Рувиль?

– Я… я не могу. Не просите…

– Отвечайте!

– Мне так показалось, – пробормотал Жак, опустив глаза.

Будто в подтверждение этих слов, из-за живой изгороди донесся звон соприкасающихся бокалов и смех, эхом прокатившийся по тихой аллее. Кровь застыла у Изабель в жилах. Она почувствовала, что превращается в глыбу льда. Она больше ничего не ощущала. Притворившись невозмутимой, она отодвинулась от Жака, который уже не пытался ее удерживать.

– Прошу, принесите мне накидку. Я буду ждать вас у бассейна.

* * *

Сидя в темной комнате, Изабель услышала, как хлопнула входная дверь. Шарлотта, дремавшая у нее на коленях, подняла головку, когда она перестала ее почесывать. Пьер сделал несколько неуверенных шагов. В слабом свете лампы, стоявшей на полке у входа, была видна его тень на двери красного дерева, которую она оставила открытой. Прошло не меньше минуты, прежде чем он решился войти в гостиную. Он остановился в дверном проеме и прислонился к наличнику. Лицо его скрывала темнота, поэтому Изабель не знала, выражает ли оно раскаяние или раздражение.

– Жак сказал, что вам стало дурно.

– Да. – В ее голосе прозвучал неприкрытый холод.

– И он отвез вас домой?

– Да.

– Он не позволил себе лишнего?

В тоне Пьера проскользнуло беспокойство. Она промолчала. В душе ее нарастал гнев. Да как он смеет?

– Изабель! Он не позволил себе лишнего?

Молодая женщина встала и, прижимая котенка к груди, подошла к мужу. Вперив в него исполненный злости и презрения взгляд, воскликнула:

– Конечно нет! В отличие от вас!

Его дыхание участилось, но он не шевельнулся и ничего не сказал.

– Мы заключили сделку, я знаю, – продолжала Изабель, – но если память мне не изменяет, я просила вас соблюдать приличия.

Пьер отвернулся, и луч света упал на его лицо. Ему было стыдно, и он поспешил закрыть лицо руками. Он заставил ждать себя не меньше часа, и у Изабель было время все обдумать. Но принять решение оказалось куда сложнее, чем она предполагала. Она могла потребовать жить раздельно, могла разлучить его с сыном, как когда-то пригрозила. Однако молодая женщина прекрасно понимала, что больше всего от этой разлуки будет страдать именно сын. А это – последнее, чего она желала. Они с Пьером и так спят в разных комнатах, и она не видела смысла в том, чтобы заставлять мужа страдать сильнее. Излишне было бы отрицать, что в том, что происходит, есть часть ее вины.

– Я не стану просить вас простить меня за то, что я сам себе простить не могу, Изабель. Я вас люблю. Люблю вопреки вашей холодности и мукам, которым вы меня подвергаете. Я вас люблю и буду любить всегда. Но, даже зная это, вы не можете ожидать, что я стану удовлетворять мое влечение к вам, как это делают молодые монахи в своих кельях! Сегодня я проявил неосторожность, но это – мое единственное прегрешение, и только вы и Жак об этом знаете…

Изабель опустила извивающегося котенка на пол. Она молчала. Повернувшись к Пьеру, она невольно перевела взгляд на дверь его кабинета, видневшуюся в другом конце коридора.

– Сегодня мсье Гийо искал контракт торговца мехами, ван дер Меера, – обронила она.

Нотариус кивнул.

– Да, я знаю. Он говорил, что вы помогали ему искать.

Снова тишина… Через какое-то время Пьер пожал плечами и направился к кабинету. Изабель последовала за мужем. В комнате приятно пахло табаком, чернилами и бумагой. Этот букет запахов напоминал Изабель кабинет отца, в котором она всегда чувствовала себя спокойной и защищенной. Однако сегодня ночью ею владело совсем иное чувство – бесконечная тоска.

Пьер зажег свечу и взял со стола, на котором царил безукоризненный порядок, большой конверт. Грубая бумага захрустела в его пальцах. Было видно, что он колеблется. Изабель почувствовала, как по спине пробежал холодок, в то время как ноги у нее вдруг стали ватными.

– Присядьте, Изабель.

Она послушно опустилась в маленькое кресло в английском стиле, в котором обычно сидели клиенты. Взвесив конверт в руке, Пьер наконец посмотрел на жену и стоически выдержал ее испытующий взор.

– Жак сообщил вам о… о прискорбном событии?

Грудь у Изабель стеснилась до такой степени, что она не могла ответить.

– Да, он говорил с вами об этом, он это подтвердил. Еще он сказал, что сожалеет о том, что расстроил вас. Он думал, вы уже знаете. Что ж, полагаю, было бы правильнее с моей стороны поставить вас в известность немедленно, но я решил этого не делать, ведь вам предстояло провести приятный вечер в гостях. Я не хотел вас огорчать.

Изабель не без сарказма отметила про себя, что сегодня вечером муж и вправду был воплощением деликатности.

– Возьмите!

Он протянул ей конверт. Но она не осмелилась его принять, прикоснуться к нему, как если бы это означало похоронить Александера, перевести его окончательно в ранг воспоминаний. Видя, что она неподвижна, словно изваяние, Пьер сам вскрыл конверт и выложил его содержимое на стол. У Изабель перехватило дыхание. Это был шок. У нее перед глазами блестел ее собственный нательный крестик и нож Александера с резной деревянной рукоятью.

– Нет! Господи, нет!

Пальцы ее дрожали так сильно, что ей стоило больших усилий взять со стола крестик на кожаном шнурке. Она поднесла его к своему сердцу. Пьер опустил глаза, охваченный невыразимой грустью. Он понял, что любовь, которую питала Изабель к этому шотландцу, не угаснет и после его смерти, и с этим ничего не поделать.

Она задыхалась, хватала ртом воздух, в то время как слезы заливали искаженное душевной мукой лицо. Протяжный стон поднялся в ней, заполнил легкие так, что они готовы были разорваться, и, наконец, вырвался из пересохшего рта. Опустошенная, она упала на колени на пол. Ее тело сотрясалось от рыданий.

– Изабель, идемте! Прошу вас!

Пьер обнял ее, помогая подняться.


От запаха коньяка ее едва не стошнило, но она все же согласилась сделать глоток. Потом Пьер проводил ее по лестнице наверх, в спальню. Какое-то время он не решался дотронуться до шнурка на корсаже, но Луизетта и Мари давно спят, поэтому ему пришлось помочь ей раздеться. Он прикасался к ней так деликатно, словно она была фарфоровой фигуркой, растрескавшейся, но от этого не менее драгоценной. Надев на нее ночную рубашку, он помог ей лечь, укрыл одеялом, нежно погладил по щеке и вышел.

Оставшись в одиночестве, Изабель долго плакала, прижимая крестик к губам. Потом, совершенно измотанная, она забылась тяжелым сном.

Ее голова перекатывалась из стороны в сторону. Индейцы преследовали ее, настигали. При виде занесенного над нею томагавка она закричала и… открыла глаза. Мокрая от пота, едва переводя дух от пережитого ужаса, Изабель вцепилась в одеяло и обвела взглядом темную комнату. Ни дикарей, ни томагавков… Ощущение реальности вернулось, а вместе с ним и воспоминания о прошедшем вечере. И это был страшный удар, заставивший пожалеть о том, что томагавки ей только приснились. Дрожащей рукой она стала искать крестик, который выронила во сне. Не найдя его, она соскочила с кровати, ударилась ногой о табурет и вскрикнула.

Дверь распахнулась. Увидев жену в состоянии лихорадочного возбуждения, Пьер бросился к ней.

– Его нет! Я не могу его найти!

Сначала он не понял, что происходит, подумал, что она еще не до конца проснулась. Потом, глядя, как она копается в одеяле, он понял, что она ищет.

– Погодите! Успокойтесь! Я помогу вам его найти! Присядьте, вот так… Смотрите, вот он! Упал между кроватью и столиком!

Сердце Изабель все еще билось как безумное, когда она схватила крестик и поцеловала его.

– Хотите, я надену его вам на шею?

Как дитя, она ответила медленным кивком. Ему пришлось силой разжать ее пальцы, чтобы взять украшение. Металл скользнул по горячей коже и лег в ложбинку меж грудей, возле самого сердца.

– Спасибо! – прошептала она с благодарностью.

Глядя на нежную шею жены, Пьер подумал, что этот Александер всегда будет между ними, словно тень, и ему придется с этим смириться. Его молчание, исполненное сожалений, затянулось. Через время Изабель шевельнулась и подтянула колени к подбородку. Она выглядела более спокойной. Шорох одеял отвлек Пьера от мрачных мыслей. Он с грустью заглянул в прекрасные глаза, которые смотрели на него.

– Он… Его смерть была мучительной?

Потребности в том, чтобы называть имя, не было. Пьер не знал, что сказать. Этьен доложил о происшедшем все, не упустив ни одной омерзительной подробности. Он слушал молча, ужасаясь тому, на что способен его зять, и испытывая отвращение к самому себе. Пасть так низко… И ради чего? Что он получил, опустившись до такой гнуснейшей подлости? Уж точно не любовь своей жены! Сейчас он сам себя презирал, и это было мучительно.

– Я не знаю, Изабель. Может, и нет. Он получил удар по голове. Этьен сказал, что, по всей вероятности, они попали в засаду. Как вам известно, у старого Голландца было много врагов.

Она кивнула, и в глазах заблестели слезы.

– Где он теперь? Его похоронили в том месте?

«Там, где он теперь, сам дьявол не захочет его искать!» – сказал Этьен и улыбнулся с таким выражением, что Пьер даже не стал спрашивать, – до того рассказ зятя его напугал. Ему хотелось как можно меньше знать о преступлении, которое было вдвойне мерзким, потому что стольких людей лишили жизни ни за что. Этьен так и не добился от Голландца того, что хотел. Сердце ван дер Меера не выдержало – он умер под пытками, но своей тайны не открыл.

– Они вырезали всех, кто там был.

Изабель все так же лила слезы.

– Я его любила, Пьер! Я его любила, а его у меня отняли! Но у меня остался Габриель. Мне очень жаль, что я испортила вам жизнь. Но так уж сложилось. Мне не оставили выбора.

– Знаю, ангел мой, знаю.

Дрожащей рукой Изабель вытерла слезы и всхлипнула. Похоже, Пьер на нее не сердится… взгляд, которым он смотрел на нее, оплакивающую другого, потряс ее. Так отец смотрел на ее мать. Только теперь Изабель осознала, каким мукам Жюстина подвергала своего супруга. Пьер заслуживает большего, намного большего, чем получил в своей жизни Шарль-Юбер! Ей не хотелось быть такой, как мать. Нет, никогда!

– Думаю, мне уже лучше.

Она снова всхлипнула, лицо исказилось от горя, словно противореча ее словам. Пьер раскрыл объятия, и она прильнула к нему, оставляя на его рубашке следы своей неизмеримой тоски.

– Прошу вас, останьтесь сегодня со мной! – запинаясь, попросила она.

Пьер почувствовал, как сердце переполняет радость. Они легли и обнялись. И все же у этой маленькой победы был горький привкус. Изабель отдалась ему, позволила погладить себя по шелковистым волосам, по дрожащей спине. Он прижал ее к себе, поцеловал веки, надеясь, что однажды прочтет у нее в глазах свое помилование.

Рыдания со временем утихли, и, когда небо на востоке стало сереть, дыхание Изабель стало ровным. Пьер потрогал ее теплый влажный лоб, потом более прохладную щеку. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что несчастья жены – дело его рук.

– Простите меня, любовь моя! – прошептал он в надушенные волосы.

Не передать словами, как он на себя злился! Сможет ли он сам себя простить?

Глава 6. Дорога в ад

Жуткий крик проник в сознание подобно клинку, от невыносимой боли на глаза навернулись слезы. Александер издал стон. В следующее мгновение боль стихла, но прозвучал новый крик – и все повторилось снова. Александер перевернулся на бок. В нос ударил сильный запах мокрой земли, к которому примешивался другой, тошнотворный, – паленой плоти. Живот свело спазмом, и по подбородку потекла тонкая струйка желчи, оставляя во рту противный горький привкус. Он сплюнул.

А затем сосредоточился на ритме дыхания, чтобы недомогание скорее прошло. Издалека доносился шепот. Александер с трудом приоткрыл глаза, ища его источник. Было темно, но уже через короткое время он различил сквозь кусты отблески большого костра. Вдруг до него донесся страшный, леденящий душу вопль. Александер замер на месте. Такой звук может издать только дикий зверь…

– Проклятье! Пускай бы Господь поскорее прибрал его к себе! – проговорил кто-то.

– Наш добрый Господь не вмешивается в дела индейцев, – вздохнул другой.

– Чего они хотят от Голландца?

– Не знаю, Дюмэ. Я только молюсь, чтобы они не подумали, что мы с ним заодно!

Разговор угас. Александер попытался разобраться в услышанном. Дюмэ? Голландец?

– Думаешь, они что-то пытаются у него выведать?

– Не знаю. Но вчера он долго говорил с метисом, я видел, и сегодня утром Голландец был не в настроении…

Новый вопль резанул по барабанным перепонкам Александера, и он снова тихо застонал. Хрустнули ветки, и он ощутил чье-то деликатное прикосновение.

– Эй, Макдональд! Очнулся? Слышишь меня?

Макдональд…

– Эй, дружище, так просто ты от нас не отделаешься! Ну-ка, открывай глаза!

Макдональд… Александер Колин Макдональд… Так его зовут, это верно. Кто-то мягко перевернул его на живот, и он лицом уткнулся в траву.

– Башка у тебя каменная, это точно!

Кто-то стал ощупывать ему голову, и Александер, вскрикнув от боли, попытался вывернуться.

– От такого удара у любого бы башка треснула, черт бы их побрал! А ты отделался шишкой размером с яйцо! Порез на шее, слава богу, неглубокий. Главное, чтобы не загноился.

«Башка треснула… Шишка размером с яйцо… Порез на шее…» – слова медленно проникали в сознание Александера, который старался понять, где он и что происходит. Пока же ощущение было такое, будто его голова подобна вулкану, который вот-вот извергнет лаву. Еще один голос, не похожий на те два, которые он уже слышал. Человек говорил на каком-то незнакомом наречии.

– Я всего лишь проверяю, не слишком ли ты его пришиб, обезьянья морда! – пробурчал мужчина, который его осматривал.

«Обезьянья морда» проронил еще несколько слов. А потом последовал глухой звук удара, а за ним – стон…

Судя по всему, тот, кого назвали «обезьяньей мордой», ударил своего собеседника.

– Банда дикарей! Да я с тебя скальп сниму!

«Скальп»? Вслед за этим словом в памяти всплыли слова «индейцы» и «война», всколыхнулись ужасные воспоминания. Вспышки красного и синего огня на фоне дыма… Покрытое трупами поле боя… Разорванные килты, обезображенные лица, тела с отрубленными руками и ногами… Боль в голове усилилась, и Александер со стоном перекатился на спину, чтобы вдохнуть воздух полной грудью.

И снова воспоминания: частично разрушенная линия укреплений; марширующие солдаты; женщины в слезах; лица сменяли друг друга, и многие казались ему знакомыми. Вот Марион, его мать, а это – Марси, Мэри, Маргарет… Он отдался во власть воспоминаний. Теперь перед глазами мелькали лица его родичей из Гленко…

Мало-помалу выстраивалась цепочка событий и мест, где они разворачивались: Луисбург, Квебек, поля Авраама. Словно бы вся жизнь пронеслась перед его мысленным взором. Зеленые глаза Изабель… Мельница… Предательство… Долгий путь в Гран-Портаж… Голландец… Да, теперь он вспомнил. Неожиданное нападение Этьена Лакруа и его банды, удар по голове…

Запах паленого мяса усилился, кто-то снова протяжно закричал. От этих звуков у Александера мороз продрал по спине и волосы встали дыбом. Мужчины рядом громко переговаривались. Судя по всему, индейцы и Этьен в чем-то не сошлись. Прошло несколько минут. Александер хотел встать, но боль в голове словно пригвоздила его к земле. Призрак начал вслух молиться. Послышались шаги.

– А вот и ваш патрон, парни!

Это был голос Этьена Лакруа. На землю упало что-то тяжелое.

– У-у-у, дьявольское отродье! Мерзавцы!

Призрака стошнило. Ощутив сладковатый запах крови, Александер приоткрыл глаза. Один глаз так опух, что веко почти не поднималось. Совсем рядом из земли торчали две толстые палки. Присмотревшись, он понял, что это чьи-то ноги, вырисовывающиеся на фоне костра. В двух шагах, на траве, – нечто бесформенное, странного вида…

– Макдональд, посмотри сюда! – Этьен толкнул предмет ногой, и он подкатился едва ли не под нос к Александеру. – Рассмотри хорошенько и подумай! Если и дальше будешь играть в молчанку, то же самое случится и с тобой! Хотя нет, у меня ты заговоришь! Я вырву золото Голландца у тебя из горла, все до последней монеты!

Запах крови усиливался с каждой секундой. Пытаясь рассмотреть то, что лежит рядом с ним, Александер повернул голову.

– Боже! – только и смог выговорить он, когда Этьен подтолкнул это к нему.

Это было что-то круглое, в лунном свете напоминавшее клубок серебристых ниток. Оно перекатилось и замерло возле лежащего шотландца. На Александера уставились невидящие светлые глаза. Искаженный оскалом рот, заткнутый чем-то темным, выражал непереносимую муку. Осознав весь ужас ситуации, он поперхнулся криком: палачи вставили в рот Голландца его собственное сердце!

* * *

Дни шли за днями, и большую часть времени Александер по-прежнему проводил, лежа в каноэ со связанными руками и ногами, а для надежности его еще привязали к поперечине лодки. Поначалу он много спал. Держать глаза открытыми все равно было трудно – давал себя знать сильный удар по голове. Пребывая в состоянии бодрствования, он смотрел на мелькавшие за бортом пейзажи и стискивал зубы, чтобы не застонать от боли. Дюмэ и Призрака ирокезы везли в двух других лодках, и оба тоже были связаны. Суденышки, которые не несли на себе человеческий груз, живой или мертвый, – дикари захватили с собой труп своего сородича, павшего от руки Александера, – были буквально завалены тюками с мехом и провизией, некогда принадлежавшими Голландцу. Этьена с ними не было: он отправился в Монреаль.

Они медленно поднимались по реке Ридо. После многих дней плавания и нескольких тяжелых волоков – Александер давно сбился со счета – они свернули в какой-то приток, потом в следующий…

Александера не интересовало, куда приведет их эта запутанная сеть речных «дорог». Никто не пытался с ним заговаривать, все распоряжения отдавались на языке жестов, и он попросту шел туда, куда ему указывали. На встречу с кем-то, кто мог бы их выручить, рассчитывать не приходилось: впереди шло каноэ с разведчиками, задачей которых было предотвращение любых неприятностей. Если впереди по курсу возникало судно, ему, Дюмэ и Призраку вставляли кляпы, флотилия приставала к берегу и индейцы в спешке прятали в зарослях лодки, груз и пленников, после чего скрывались сами. Если же спрятаться было невозможно, их бросали на дно, накрывали парусиной и приставляли к голове ружейное дуло. Жест говорил сам за себя: «Дернешься – убью!»

Пленники все время находились под присмотром и переговариваться могли только во время приема пищи. На ночь всех троих уводили подальше друг от друга и, заставив распластаться на земле, привязывали раскинутые в стороны руки и ноги к кольям, так что о побеге нечего было и думать.

– Видишь ту травку? – однажды шепнул ему Дюмэ, указывая на берег реки. – Если б только я мог до нее добраться! Особенно до корешков…

Щуря усталые глаза, Александер посмотрел на него с недоумением.

– Это цикута, – пояснил Призрак, пережевывая кусок почти сырого мяса. Розоватый сок стекал у него по губам.

Вокруг его проржавевшего железного носа залегли синие тени, да и в остальном он выглядел неважно. Александер постарался рассмотреть растение получше, потом перевел взгляд на товарища.

– Не сильно бы они обрадовались, если бы пришлось возвращаться домой с одними трупами!

Призрак усмехнулся и кивнул.

– Еще неизвестно, взял бы тебя яд или нет, Дюмэ!

Во время схватки Дюмэ серьезно ранили, и рана постоянно кровоточила. Он, правда, терпел боль с завидной стойкостью. Однако все трое знали, что все их нынешние страдания – ничто в сравнении с тем, что им уготовано в будущем.

– Может, мне удавить тебя своими путами? Может, эти черти испугаются, что твой дух навлечет на них несчастье, и убегут от греха подальше, а нас с Макдональдом бросят! А если я еще прикинусь, что одержим дьяволом…

– Да ты и так одержимый! А если еще снимешь свой чертов железный клюв и колпак…

– Чем тебе не угодил мой колпак?

– И то правда! Одной твоей морды хватит, чтобы они поверили, что ты действительно с того света вернулся!

– Не приведи Господь! Такую диковинку они сожрут живьем, даже жарить не станут!

– И все помрут от отравления!

– Ох, если бы я мог до тебя сейчас дотянуться, Дюмэ…

– А ты попробуй, отведи душу! Мне недолго осталось…

Дюмэ перестал смеяться. Он потерял слишком много крови, потому что рана у него на бедре открывалась всякий раз, когда приходилось идти пешком.

Александер, в отличие от товарищей, чувствовал себя лучше с каждым днем. Голова стала болеть реже, да и зрение понемногу возвращалось. Неприятные ощущения доставляла только большая шишка на голове, в том месте, куда его ударил своим кастетом Вемикванит. Метис плыл с ним в одной лодке. Он сидел у руля, разговаривал мало, в основном отдавал приказы. Но по взгляду, который временами останавливался на нем, а потом перемещался на испачканный кровью сверток под лавкой, молодой шотландец понимал – его ждет та же участь. Что ж, Голландец предупреждал его, что методы у чиппева кровавые…

В день, когда они наконец достигли реки Святого Лаврентия, разыгралась драма, и намерения их тюремщиков стали очевидны. После длительного пешего перехода лодки уже были спущены на воду, когда Дюмэ без сил повалился на траву. Индеец по имени Тсакуки склонился над ним и на своем наречии приказал подняться. Но Дюмэ не шелохнулся. Тсакуки не терпелось продолжить путь, Дюмэ же задерживал отплытие. Ирокезы стали переговариваться между собой. Через минуту двое подняли Дюмэ, который только слабо постанывал от боли, и отнесли его в заросли прибрежного кустарника. Еще пара минут – и они вернулись, причем в руке у одного болтался свежеснятый скальп.

Призрак взорвался потоком ругательств.

– Заткнись! – приказал Вемикванит, наставив на него нож. – Он все равно умер бы. Он был слишком слабым и не дожил бы до конца пути. Лучше помолись за него своему богу, чем драть глотку, как баба! Прибереги свою песню смерти до тех времен, когда будет кому ее послушать!

Бледный как мел Призрак моментально умолк.

Больше перетаскивать лодки и груз по суше не приходилось, и отряд стремительно продвигался по реке. Когда они миновали группу мелких островков, впереди открылось широкое водное пространство. По словам Призрака, это было озеро Онтарио. Несколько дней лодки шли вдоль южного берега, мимо бухт и скалистых мысов. Погода испортилась, подул сильный ветер, и легкими суденышками управлять стало трудно. Однажды пришлось провести целые сутки на суше. Чтобы наверстать потерянное время, индейцы решили плыть ночью.


Огромная оранжевая луна парила над вершинами деревьев. Каноэ подошли к берегу, поскольку предстоял еще один пеший переход. Александер проснулся от грубого толчка, потом двое, которые плыли с ним в одной лодке, помогли ему спуститься в ледяную воду. Благо, здесь уже было неглубоко – вода доходила только до колен. Проверив путы (талия, шея и запястья пленника были перетянуты крепкими кожаными веревками), его повели «на поводке», словно скотину на убой.

Александер щелкал зубами от холода. Следя взглядом за гипнотически покачивающимися скальпами, привязанными к шесту одного из ирокезов, он думал о том, что, возможно, по иронии судьбы скоро умрет от жара и, таким образом, избежит пыток. Разве мог он представить, что когда-то будет призывать смерть, а не спасаться от нее?

Отряд шел по тропе, над которой верхушки деревьев образовали живую аркаду. Призрак все время жаловался, что веревки впиваются ему в тело.

– Они мне шею передавливают, я дышать не могу!

Ирокез по имени Ткотаэ подошел, чтобы ослабить путы, но Вемикванит остановил его жестом и дал понять, что сделает это сам.

– Не пытайся обмануть меня, старик! Пусть твоя душонка стоит совсем немногого, но она может пригодиться! Я уж прослежу, чтобы она не покинула твое тело раньше времени!

Кортеж снова отправился в путь. Но едва впереди показалась очередная речушка, им снова пришлось остановиться. Стояла звенящая тишина. Александер так устал, что упал на колени. Удар прикладом под ребра вырвал у него стон, который тут же заглушил сухой кашель. Он упал на мокрые мертвые листья и откатился к подножию дерева. Он уже решил было не повиноваться больше приказам. Уж лучше пусть и ему, как бедняге Дюмэ, перережут горло, только бы этот кошмар закончился! И вдруг со стороны реки донесся странный звук. Александер привстал на локте и услышал, как кто-то взвел курок. Неужели они попали в засаду?

Ниякваи, которому было поручено присматривать за пленниками, потянул за веревку. Александер встал и побрел за ним через лес. В следующее мгновение послышалось рычание, и он понял, что рядом стая волков. Когда они уже вплотную подошли к опушке, он увидел сначала лишь темную шевелящуюся массу у самой воды, потом в лунном свете различил серебристо-серых зверей. В Шотландии, когда он был еще маленьким, ему довелось увидеть волков. Но там, на родине, их безжалостно отстреливали, лишали привычных мест обитания, и волки быстро вымирали.

Звери пожирали косулю и время от времени скалили зубы, чтобы напомнить младшим членам стаи об их низшем ранге. Один вдруг учуял человека – повернул голову в их сторону и издал протяжное рычание. Индейцы и их пленники замерли на месте. Александер как зачарованный смотрел на волков. Обычно эти звери на человека не нападали, предпочитая обойти стороной. Но тот, что смотрел на них, оказался смельчаком – он направился прямиком к ним. Дула заряженных ружей поднялись ему навстречу.

Александеру же почему-то показалось, что волк идет именно к нему. Когда между ним и зверем оставалось несколько шагов, волк замер. Еще мгновение – и он прыгнет… Но нет, животное стояло и смотрело на Александера своими блестящими глазами, а его длинная шерсть тихонько колыхалась на ветру. Александер не мог отвести взгляд от этих удивительных глаз. Когда же нападение казалось неотвратимым, случилось невероятное: волк сгорбился, поджал хвост и побежал назад, к стае. Через три минуты на берегу остался лишь полуобглоданный скелет косули. Волки ушли…

Некоторое время люди выжидали, потом стали перешептываться. Александер почувствовал легкое прикосновение к плечу: ему дали знак идти дальше. Обернувшись, он перехватил мимолетный взгляд Ниякваи. Индеец кивком указал ему направление, но за веревку дергать не стал – ни в этот день, ни в последующие.

* * *

Два дня шел холодный дождь. Люди промокли до нитки, воду из лодок приходилось вычерпывать постоянно. Еще неделю назад ноябрь превратил Аппалачи в гризайль, выполненный в жемчужно-серых и антрацитовых тонах. Горы, покрытые сбросившими листву лесами, были похожи на лысеющие головы великанов. По этой горной гряде проходила граница между британскими колониями и территорией, которую до сих пор населяли американские автохтоны.

У Александера сильно болело горло, его мучил кашель. Часто по телу пробегала дрожь, но не только от холода, но и от страха. После встречи с волками ирокезы стали относиться к нему мягче, в отличие от Вемикванита, который до сих пор ни разу с ним не заговорил. Он уже представлял, какие пытки им уготованы. Но если у него самого оставалось все меньше воли к жизни, что говорить о его товарище по несчастью, Призраке? Тот почти потерял сон, а если и проваливался в забытье, то просыпался с душераздирающим криком. Очевидно, и во сне его мучили худшие в жизни воспоминания.

Александер стал даже подумывать о том, чтобы заключить с метисом сделку: их с Призраком свобода в обмен на тайну местонахождения золота. Голландец все равно умер, так какая разница, в чьих руках окажутся эти деньги? К несчастью, даже если бы он рассказал все, что знает, никакой гарантии, что их освободят, не было. И Александер прекрасно это понимал.

Некоторое успокоение молодой шотландец находил в мыслях о Микваникве и малышке Отемин. Он сам удивлялся, почему вспоминает именно о красавице оджибве, ведь они провели вместе всего лишь две страстные ночи. Но воспоминания были приятными, это самое главное…

Каноэ они оставили на берегу речки, впадавшей в озеро удлиненной формы, которое чем-то напоминало озера его родной Шотландии. То было озеро Сенека. Двое воинов-индейцев обогнали отряд и двинулись по тропинке, выкрикивая «Ои!» и время от времени паля из ружей, чтобы оповестить соплеменников о своем возвращении. Наконец впереди, на окаймленном распаханными полями холме, показалась окруженная палисадом из заостренных кольев деревня. Многочисленные тропинки вели от нее в сосновые леса, среди которых располагалось селение.

– Это Ганундасага, деревня Гайенгваты, великого вождя тсоннотуанов[94] из клана черепахи. Воины Гайенгваты ходили с нами к порту Ниагара, где мы вырезали целый конвой англичан, поэтому на снисхождение с его стороны не рассчитывай! Он – враг всем бродячим «красным псам»!

Жители деревни выбежали навстречу отряду. Громкий лай собак вторил приветственным кликам. Возбужденные и радостные соплеменники расспрашивали воинов о походе, предлагали им еду и питье, а вот пленникам был уготован иной прием.

Женщина с ножом подошла к Призраку, схватила его за бороду и отрезала ее вместе с куском кожи. Это послужило сигналом остальным, которые начали, вопя, пинать и толкать связанных «бледнолицых». Женщины и дети били пленников, дергали их за волосы и за одежду. Александер, который пребывал в полубессознательном состоянии от жара и усталости, едва держался на ногах под этим градом ударов. Ниякваи несколькими резкими словами охладил пыл толпы, и пленников ввели внутрь палисада.

Деревня ирокезов была не похожа на поселения туземцев, которые Александер видел раньше. Она состояла не из вигвамов, а из двухэтажных построек, каждая из которых была около ста пятидесяти футов в длину и двадцати пяти – в ширину. Эти «длинные дома» были обшиты пластинами из коры вязов, уложенными так, чтобы сквозь щели не протекала вода. Вдоль стен тянулись деревянные изгороди, на которых индейцы развешивали для просушки рыбу, куски мяса, початки маиса и звериные шкуры. Кое-где виднелись мусорные кучи и обглоданные собаками кости.

Навстречу вновь прибывшим вышел мужчина в головном уборе из кожи, отделанном разноцветными перьями. За ним следовали воины. Все они были в набедренных повязках, а их обнаженные тела изукрашены татуировками. Александер подумал, что этот великан, который ростом был не ниже, чем его брат Колл, наверняка и есть великий вождь Гайенгвата. Вемикванит подошел к нему и протянул шест, на который была насажена голова Голландца. Между ним и вождем завязался оживленный разговор.

– Готов поспорить, друг, они выбирают день для праздничного пира!

Эти слова Призрак произнес отрешенным тоном. Он смотрел прямо перед собой, но, казалось, ничего не видел, и на губах его играла циничная усмешка.

– До тех пор нас будут хорошо кормить, чтобы мы набрались сил и как можно дольше оставались в живых под пытками. Ха-ха-ха! Чем дольше ты сопротивляешься смерти, тем сильнее душа, которой они полакомятся заодно с твоим мясом!

– Шамар, перестань.

– Как ни трудно нам, католикам, в это поверить, но эти дикари тоже верят, что душа – вечна, и опасаются, как бы души пленников не вернулись и не начали строить им козни! Поэтому-то они так нас и мучат! Хотят доказать, что сильнее, пытаются сломить сопротивление души и подчинить ее себе, помешать ей стать блуждающим духом.

Голос его звучал мрачнее некуда. Александеру не хотелось слушать его причитания.

– Шамар, заткнись! – пробурчал он и уже в следующее мгновение зашелся кашлем.

– Если тебе повезет, вдова индейца, которого ты убил, может взять тебя в мужья. Это делается ради выживания клана, ты понял? Они не могут позволить себе лишиться большого количества воинов, потому что в них – сила племени! Так вот, если вдовушка решит тебя оставить, то никто, даже Вемикванит, не сможет ничего сделать. Если же она не захочет…

Душераздирающий вопль нарушил цепочку угрюмых рассуждений Призрака. Навстречу двум ирокезам, несшим носилки с телом погибшего соплеменника, для сохранности смазанным сосновой смолой, заламывая руки, выбежала женщина. Скоро умершего окружила целая толпа плачущих индианок и детей, цеплявшихся за сшитые из шкур юбки своих матерей.

Александер проводил взглядом траурный кортеж, который скрылся в одном из «длинных домов». Удар прикладом в бок вернул его к реальности. Ниякваи повел их с Призраком в противоположном направлении. По дороге пленникам снова пришлось столкнуться с толпой местных жителей, которые были разъярены пуще прежнего. Пленников били, швыряли в них экскрементами и камнями, осыпали проклятьями, а дети, подбираясь поближе, даже кусали их за руки и за ноги.

Наконец их заперли в крошечной хижине, оставив сосуд с водой и миску комковатого маисового пюре. У Александера же было одно-единственное желание – растянуться на земле и сомкнуть в конце концов воспаленные веки. Усталость и боль возобладали над страхом, и он провалился в глубокий сон.

* * *

Прошло три долгих дня, прежде чем жители деревни вспомнили о своих пленниках. Чтобы заглушить терзавший душу страх, Александер и Призрак все это время рассказывали друг другу истории из своей жизни или спали. Некогда русые волосы старика совсем побелели. «Надеюсь, на меня они силы тратить не станут. Душа старика – не великая ценность, и даже скальпа с меня уже не снимешь…» – говорил Призрак и смеялся, а потом заходился сухим кашлем. А за стеной лачуги женщины и дети кричали, стенали и требовали отмщения.

Дважды в день к ним приходила молодая индианка – приносила воду и еду, смазывала им раны душистой травяной мазью и перевязывала заново. Глаза у нее были чуть раскосые, но Александеру она все равно казалась красивой. Свои обязанности она исполняла быстро и умело и ни разу не проронила ни слова. Александера она поила отваром с противным вкусом, после чего его переставал донимать кашель и спадал жар. Эффект от такого лечения был поразительный: уже через пару дней он дышал свободно и даже ощутил прилив бодрости.

– Не обольщайся, Макдональд, эта милашка – тот еще черт в юбке, – предупредил его Призрак. – На вид они ласковые и красивые, но поверь, когда дело дойдет до пыток, в изобретательности с ними и дьявол не поспорит!


Первым к пленникам наведался Вемикванит. Его сопровождали Ниякваи и еще двое ирокезов. Метис-чиппева был вне себя от злости. Прежде чем заговорить по-французски, он долго рассматривал пленников.

– Я говорил о вас с Гайенгватой, и мы сошлись в одном: за убитого соплеменника надо отомстить, принеся одного из вас в жертву. Я предложил ему тебя, Шамар, – заявил он, поворачиваясь к Призраку, – но Гайенгвата не захотел. Вдова не пожелала оставить себе убийцу своего супруга, поэтому, шотландец, выбор пал на тебя. Более того, Гайенгвата считает, что только твоя душа усмирит гнев Великого Духа.

Он замолчал, чтобы посмотреть, как мужчины отреагируют на это известие. Следующая его тирада была обращена уже непосредственно к Александеру, который даже не шелохнулся.

– Я рассчитывал, что тсоннонтуаны помогут мне расколоть тебя, Макдональд, но здесь, в деревне, узнал, что они капитулировали перед англичанами и больше не хотят с ними никаких конфликтов. Но право посмотреть, как тебя будут пытать, я получил. Скажи мне, где золото, и я облегчу твои мучения. Ты умрешь быстро. Душам бледнолицых не по силам такие испытания! Так что подумай хорошенько, шотландец!

– От меня ты ничего не узнаешь, потому что мне нечего тебе сказать, Вемикванит, – равнодушно проговорил Александер. – Мой язык не может сказать то, чего не знает.

Чиппева посмотрел на него с сомнением.

– Это мы узнаем скоро, очень скоро.

Он встал.

– Участь Макдональда решена, и скоро совет объявит, что ждет Шамара. Так что знайте – вы оба уже мертвецы.

Трое индейцев вышли из хижины.

– Знаешь, что они с тобой сделают после того, как нанесут последний удар, когда ты и так уже будешь готов отдать душу дьяволу, Макдональд? – шепотом спросил Призрак после долгого молчания.

Александер посмотрел на товарища, который лежал на циновке и смотрел прямо перед собой. На губах Призрака играла загадочная улыбка. Он ужасно исхудал и со своим голым черепом в ореоле редких волос уже сейчас напоминал труп.

– Я не хочу это знать.

– Эти пожиратели душ вынут из твоей черепушки мозги, чтобы твоя сила перешла к ним. А потом сожрут тело. И готов спорить на что угодно, красавица, что носит нам еду, постарается ухватить лучший кусочек и съест его потом медленно и со вкусом!

– Ну и циник ты, Шамар! Лучше уж молчи!

– Знаешь, я хочу, чтобы ты рассказал мне о… об этой истории с золотом.

– Ладно. Думаю, ты имеешь право это знать.

* * *

О том, какая судьба уготована ему, Призрак узнал только через четыре дня. Чтобы успокоить душу убитого соплеменника, было решено подвергнуть пыткам обоих пленников. Призрак попросил Вемикванита походатайствовать перед вождем, чтобы его взяли в племя рабом, но чиппева отказался наотрез и с улыбкой заявил, что решение совета не подлежит обсуждению.

Пленники между тем совсем пали духом. Молодая дикарка по-прежнему ежедневно приносила им еду, к которой они теперь почти не притрагивались. Несколько раз вместе с ней приходила женщина в потрепанных одеждах. Александер догадался, что это и есть вдова. Волосы в знак печали она обрезала очень коротко. Она подходила к Александеру и, с ненавистью глядя на него, разражалась гневной тирадой, из которой он, на свое счастье, не понимал ни слова.

– Улыбнись ей, Макдональд! – сказал ему однажды Призрак. – Похоже, ты ей приглянулся. Не упускай шанс, стоеросовая твоя башка!

* * *

Пришел декабрь с первым снегом, укрывшим деревню тонким белоснежным саваном. Александер постоянно мерз под одеялом, которое принесла все та же миловидная дикарка. Он несколько раз пытался заговорить с ней, но она молчала и только смотрела на него своими черными глазами, выражение которых казалось шотландцу каким-то странным. Временами у него создавалось впечатление, что молодая женщина понимает, о чем он говорит, но ни на один вопрос она так и не ответила. Исполнив то, что ей было приказано, она поспешно уходила. Раны пленников затянулись, и им позволялось дважды в день выйти подышать воздухом и размять ноги. Оставшееся время они проводили взаперти в ожидании казни.

И день, которого они оба так боялись, наконец наступил. Вечером в хижину явилась вдова в сопровождении незнакомой девушки. Молодой дикарки, что приносила им еду, не было видно, и Александер жалел об этом – в ее улыбках он черпал силу, которая помогала ему держаться. Что ж, когда солнце взойдет над горизонтом, его душа уже будет свободна…

Вдова положила перед каждым пленником стопку чистой одежды и знаками дала понять, что им пора переодеться. Когда с этим было покончено, она приблизилась к Александеру и уставилась на него долгим пристальным взглядом. В надежде завоевать расположение женщины, он ей улыбнулся.

– Моли Бога, чтобы они тебя пощадили, Макдональд!

Призрак шел следом за Александером, который рискнул посмотреть по сторонам. Один из тюремщиков пинком призвал его к порядку.

– Если ты выживешь, дружище, они станут относиться к тебе либо как к собаке, либо как к своему. Но в обоих случаях ты перестанешь быть Александером Макдональдом. Ты получишь новое имя, и тебе придется жить по их законам.

Говорил Призрак мрачным голосом, перемежая рассказ вздохами.

– Тебя заставят забыть прежнюю жизнь и постараются сделать из тебя то, что захотят. Может статься, тебя обменяют или продадут как раба, может, ты станешь чьим-то слугой, а может, уважаемым всеми воином. Многое зависит от того, как ты себя поведешь…

Короткий окрик и угрожающий скрежет зубов положил конец этим мрачным наставлениям.

В лучах заката снег казался алым и хрустел у них под ногами. Возле каждого дома на кострах варили маисовую кашу и мясо. Пленников привели к воротам, которые охраняли несколько воинов с раскрашенными черной краской телами, и вытолкнули за ограду. В холодном воздухе взметнулись крики «Хе-е-е!», «Хи-и-и!», «Хен! Хен!». Прощальный пир для этих людей был поводом к всеобщему празднованию.

В центре поляны устроили два помоста на опорах – своего рода эшафот. К каждому было приставлено бревно с вырубленными в нем ступенями. Между помостами пылал огромный костер. Возле него пленникам и приказано было остановиться. Огонь лизал небо, освещая своим красноватым светом лица собравшихся, отчего в них появлялось что-то дьявольское.

Мимо пленников прошли самые видные представители племени, в числе которых был и Вемикванит. Почти у каждого в руках был посох с подвешенными к нему скальпами. Призрак хранил молчание, но глаза его реагировали на малейшее движение.

Когда грудь сжалась от невыразимого страха, Александер обратился к товарищу:

– Твоя судьба теперь в твоих руках.

Призрак кивнул и усмехнулся.

– Еще посмотрим, Макдональд, у кого из нас «бубенцы» крепче…

Пленников развели в разные стороны, а потом велели каждому подняться на свой помост.

– Солнце ведет наших воинов! Как того требует обычай, оно станет свидетелем твоей смерти, Макдональд, – прошептал кто-то из толпы. – Эта жертва будет принесена во имя него и в его честь!

Вемикванит обошел вокруг Александера, остановился перед ним и окинул испытующим взглядом.

– Я даю тебе последний шанс спасти свою шкуру, шотландец! Дай мне то, что я хочу, и я оставлю тебя в живых. Сделка более чем выгодная, как мне кажется, особенно если учесть, что жизнь англичанина в моих глазах вообще ничего не стоит! Вот только… Я знаю, ты все равно ничего не скажешь, даже под угрозой пыток.

Уголки губ Вемикванита приподнялись, и он указал на Призрака, которого как раз раздевали.

– Мы с Гайенгватой и его советниками пришли к соглашению…

Неужели Вемикваниту удалось убедить совет переменить решение? Александер, который не понимал, к чему клонит метис, с тревогой поглядывал на своего товарища, которого тем временем привязывали к столбу.

– У меня на руках остался последний козырь, Макдональд, – сострадание. Твой приятель Шамар будет мучиться у тебя на глазах, так что ты узнаешь заранее, что тебя ждет. Тебе будет очень больно смотреть, как он корчится от боли, и при этом твой друг будет знать, что ты легко можешь положить конец его страданиям!

Соприкосновение со столбом вывело Призрака из состояния полузабытья, в котором он пребывал в последние дни. Он задергался и начал кричать. Александера же обуяла ярость.

– Сволочь! Падаль!

Он набросился было на Вемикванита, но сжимающая шею веревка тут же натянулась, и его оттащили. Его толкнули на помост и раздели. Шершавая поверхность столба ссадила кожу на спине. Руки ему завели назад и связали, оставив возможность двигаться и вертеться вокруг столба.

– Шамар!

Но друг уже ничего не слышал. Копье как раз в этот миг вонзилось ему в ногу.


Перед Александером проходило отвратительное, не поддающееся описанию представление, настоящий кошмар. Белое тело Призрака, размахивающего руками, на фоне ночи напоминало марионетку, которую потерявший рассудок Бог заставляет плясать под звуки чичигуанов[95] и барабанов. Собаки и дети скакали и кричали от радости, в то время как истязаемый то вопил, то скулил от боли… С наводящими ужас тщательностью и изобретательностью мучители терзали свою жертву. У Александера, который в отчаянии смотрел на агонию друга, то и дело подкатывала к горлу тошнота.

После того как он рассказал Призраку все, что знал о золоте, которого так жаждал Вемикванит, два друга долго обсуждали, как им поступить. Оба понимали – что бы они ни сделали, что бы ни сказали, жизнь свою кончат у пыточного столба. То был лишь вопрос времени. Тсоннонтуаны ни за что не отпустят их живыми.


– Кричи и плачь, как ребенок! Они потеряют к тебе интерес и скорее прикончат. Если мужчина – тряпка, кому нужна его душа?

– А ты сам согласишься показать себя такой «тряпкой»? – спросил Александер, глядя другу в глаза.

Призрак подумал немного, провел пальцем по своей гладкой макушке до того места, где начинались волосы, и улыбнулся.

– А ты?

– Мои «бубенцы» до сих пор со мной!

– Думаешь, они выдержат?

– А твои?

– Однажды выдержали! У них большой опыт… гм… во многих областях!

– В этом я не сомневаюсь.

Александер усмехнулся, хотя живот подвело от страха. Потом посмотрел на друга уже серьезнее.

– Решение за тобой, Шамар! Ты теперь знаешь всю правду. Делай с ней что хочешь.

– У Голландца «бубенцы» оказались крепкие.

– Подумай лучше о своих, старик.

– А что тут думать? Скоро увидим, у кого из нас они крепче.


Отныне каждый из них был вершителем своей собственной судьбы. Если, конечно, не смотреть на отвратительное действо, устроенное метисом… Александер старался не открывать глаз, но это не мешало ему слышать крики товарища. Уже больше часа беснующаяся толпа терзала Призрака. Смрадный воздух вибрировал от воплей истязаемого; его мучители тоже кричали, но от радости. Александер почувствовал, что еще немного – и он сам лишится рассудка.

Кровожадная тварь по имени Вемикванит вернулся к его помосту, принеся с собой запах спиртного. Тело Александера оставалось целым и невредимым, но сердце было изорвано в клочья. Он вызывающе вскинул голову и, не моргнув, выдержал взгляд блестящих черных глаз метиса.

– У Шамара «бубенцы» покрепче твоих будут, Вемикванит!

Метис поджал губы. Не сводя с Александера глаз, он схватил копье и вонзил его шотландцу в ляжку. У Александера вырвался протяжный крик.

– Это только начало, – тихо сказал Вемикванит.

У Александера от боли перехватило дыхание, однако для него стало облегчением получить свою долю мучений. Он даже улыбнулся индейцу, давая понять, что готов ко всему. Сосредоточившись на боли, Александер перестал слышать крик Призрака. Теперь пришел его черед…


На пальцах у него осталось четыре ногтя, голени были покрыты открытыми ранами. Силы покидали его, он с трудом держался на ногах. Но только лишь он начинал сползать вниз, как новая порция пыток заставляла его выпрямиться. Жалобные стоны товарища доносились теперь словно бы издалека, заглушаемые хохотом дикарей и его собственными криками.

Время перестало существовать, оно словно остановилось. Реальность и сон, боль и облегчение, жизнь и смерть – все перемешалось, переплелось и теперь баюкало его… Временами его душа покидала тело и парила над ним, пока поток ледяной воды не возвращал Александера в реальность под мелодию адонве[96], изливавшейся, казалось, из самых глубин его сознания. И тогда ужас снова обретал форму у него перед глазами.

Он уже не узнавал стоящего на другом помосте человека. Судя по всему, Призрак был готов испустить дух. Только по движению грудной клетки можно было понять, что жизнь еще теплилась в нем. Он давно перестал выводить свою ужасающе монотонную песню боли и время от времени лишь издавал странные звуки. И как только человек мог вынести такие пытки, такую боль? Александер, которому казалось, что он уже пережил ад в толбуте Инвернесса, теперь знал, что тогда оказался только «в прихожей» преисподней и что царство Князя Тьмы на самом деле не имеет границ.

– Даю тебе последний шанс, Макдональд!

Это был голос метиса. Александер, у которого не было сил держать голову прямо, ответил едва слышным ругательством. Кто-то схватил его за шевелюру и запрокинул ему голову.

– Не пошел бы ты…

Пребывая на грани, разделяющей ясность сознания и безумство, Александер увидел, как Призрак, закатив глаза, повалился на помост.

Александер смежил веки и стал молиться, чтобы смерть поскорее пришла за его товарищем, когда чья-то рука стиснула его тестикулы. Он вскрикнул от боли и попытался отстраниться. Рука, вопреки ожиданиям, убралась восвояси. Путы перерезали, и он тяжело повалился на доски.

Вокруг звучали голоса – судя по всему, разгорелся спор. Александера бесцеремонно перевернули на спину, и он закричал. Приоткрыв опухшие глаза, он увидел мокасины с вышивкой в виде гуся с распростертыми крыльями. Удар в бок заставил его согнуться пополам, потом его оставили в покое, и он тут же провалился в беспокойный сон.


Боль стала невыносимой. Перед глазами проносились отвратительные картины оргии, на которой им с Призраком была отведена роль основного блюда. Александер заорал, как умалишенный.

Он проснулся в поту, ощупал свой живот, ноги и интимные органы. Тело отозвалось болью, но оно было цело. Руки-ноги на месте! Господи, спасибо! На смену мрачным завываниям и жуткому хохоту пришла тишина, но запах рвоты и паленого мяса все еще витал в воздухе. Он попробовал было перевернуться на бок, но боль заставила принять прежнее положение.

И все же пытки, которым подвергся Эбер Шамар, ему не приснились. Воспоминания об этом кошмаре, словно эхо, вернулись, чтобы лишить его покоя. Призрак настолько ослабел, что теперь только ждал смерти. Незадолго до рассвета ирокезы поняли, что он вот-вот умрет, и обезглавили его ударом топора. Тело съели, а потом устроили переполох с криками и стуком, чтобы отогнать дух умершего от деревни.

Александер вспомнил ощущение облегчения, которое испытал, когда на раны стал падать холодный снег. Потом его погрузили на носилки из сосновых веток… Где он теперь и что произошло? Почему он до сих пор жив? Может, его решили приберечь до следующего раза, подождать, чтобы он немного окреп?

Рядом кто-то заговорил – мягко, доброжелательно. Руки осторожно стали его ощупывать, потом к ногам приложили что-то влажное. В темноте ничего не было видно, однако он узнал пряный, с нотками смолы аромат индианки, которая ежедневно приносила им с Призраком еду. Его осенило, что во время истязаний он так ни разу и не увидел в толпе молодую женщину.

– Отдыхайте!

Она пробормотала это единственное слово на неуверенном французском и наклонилась при этом так низко, что едва не коснулась губами его уха. Александер с изумлением уставился на нее. Она говорит по-французски!

– Скажите мне… – выговорил он с трудом.

– Тихо! Satejahtha[97].

Она приложила теплую ладошку к его губам, призывая к молчанию, потом погладила его по щеке.

– Вдова все-таки решила вас оставить себе. Saatawatsi[98].

Оставить себе? Вдова решила его оставить? Но почему? Александер попытался встать. Он должен, должен понять, что случилось! Девушка мягко, но настойчиво заставила его лечь на циновку и накрыла медвежьей шкурой. Из темноты доносилось сопение спящих. Нет, сейчас он вряд ли что-то узнает… Его охватила приятная истома. Наверное, ему дали выпить какое-то снотворное зелье…

* * *

Картины пыток и последующей оргии преследовали Александера и во сне, и он проснулся от собственного жуткого крика. Приятное прикосновение руки заставило его умолкнуть. Сознание его металось между сном и бодрствованием в течение нескольких дней, в то время как раны уже начали заживать.

В периоды бдения он отметил, что индианка говорила с ним по-французски, только когда они оставались наедине. Ее имя было Тсорихиа, она родилась в племени виандотов, и вдова Годашио ее в свое время удочерила.

– Годашио испугалась, что дух ее покойного мужа не обретет ни покоя, ни astikein andahatey[99], чтобы потом возродиться. В вас она увидела uttha’yoni[100]. Рядом с вами она увидела душу своего мужа, его тотемом был волк. Ваши глаза заговорили с ней так же, как они говорили с волком.

Разъясняя Александеру, что произошло в ту ночь, описывая ему традиции ирокезов, Тсорихиа смешивала в глиняной миске мед с маисовой мукой. Эту смесь она наносила на полоски ткани, которые потом накладывала на ожоги и раны. Ритуал этот повторялся ежедневно, и Александер каждый день с нетерпением ждал ее прихода.


– Где метис-чиппева? – спросил он однажды, когда она принялась облизывать испачканные медом пальцы.

– Старейшины его прогнали. Он хотел забрать вас с собой и даже стал угрожать Годашио. Но Годашио – хозяйка своего «длинного дома», мать целого клана, поэтому старейшины ее слушают. Ниякваи ей рассказал, как вы говорили с волком по пути в деревню. Волк вас выбрал, поэтому Годашио и решила вас оставить.

Александеру вспомнилась ночь, когда отряд, который вел пленников, спугнул на берегу реки волчью стаю, и кивнул. Поведение животного и ему показалось странным, а еще он не мог не заметить, как изменилось после того случая отношение к нему со стороны Ниякваи. Выходит, индейцы решили, что ему покровительствует дух волка?

Он поморщился, когда Тсорихиа сняла старые бинты. Слава богу, ткань уже не прилипала к ранам, но они все еще оставались ярко-розовыми и при контакте с воздухом болели. Наложив свежие повязки, Тсорихиа протянула ему смазанную кленовым сиропом маисовую лепешку.

В «длинном доме» было темно. В центральном коридоре горело несколько небольших костров. Дым выходил из небольших отверстий под крышей, которые закрывались при необходимости задвижками. Александер лежал на невысоком помосте под медвежьими шкурами, и молодая индианка сидела с ним рядом.

– После обряда принятия в племя вы станете мужем Годашио, – невеселым тоном проговорила Тсорихиа.

– Мужем? Я думал, что буду ее рабом…

Молодая женщина удивленно вскинула брови.

– Рабы доедают то, что осталось после собак… Поверьте, быть мужем Годашио лучше.

Александер посмотрел туда, где вдова, сидя у костра вместе с другими женщинами, выбивала из початков маиса зерна в выдолбленную из куска дерева лохань. Рядом забавлялись дети – привязывали своих кукол, сплетенных из листьев маиса, послушному щенку на спину. Тсорихиа помрачнела, когда увидела, что Александер смотрит на ту, чье ложе ему придется делить, когда к нему вернутся силы. Судя по крепкому сложению, которым отличался этот мужчина с кожей такой же белой, как кора березы, это должно было случиться совсем скоро, и ей было грустно об этом думать.

Отмахнувшись от неприятных мыслей, молодая женщина поправила на раненом кожаное одеяло, на четвереньках перебралась поближе к его изголовью и обхватила его голову руками. Не говоря ни слова, она расправила Александеру волосы, а потом принялась их перебирать. Молодому шотландцу прикосновения ее пальчиков, вылавливавших из его шевелюры насекомых, которые обосновались там несколько месяцев назад, были очень приятны. Он даже закрыл глаза от удовольствия. Вспомнились другие руки, другой период жизни… Изабель делала так же…

– Помните, ваша жизнь отныне в руках Годашио.

Александер попытался рассмотреть ее лицо в полутьме. Черные, как обсидиан, глаза девушки смотрели на него печально.

– Вы – хороший воин, и она это знает. Многочисленные отметины на вашем теле говорят, что вы сильны духом. А если вы окажетесь хорошим охотником и хорошим возлюбленным, Годашио будет довольна и оставит вас себе надолго.

– А вы, Тсорихиа, как вы стали приемной дочкой Годашио?

Александер погладил девушку по округлой щеке большим пальцем, на котором уже стал отрастать ноготь. Тсорихиа понурилась.

– Сенека и виандоты никогда не ладили. Когда мне было пять, сенека напали на нашу деревню и забрали меня из семьи. Незадолго до этого Годашио лишилась дочки, поэтому она захотела взять меня к себе.

– И вы довольны своей участью? Вам никогда не хотелось вернуться к своим? – спросил Александер после непродолжительной паузы.

Лицо молодой женщины словно бы окаменело.

– Сегодня Годашио и ее внучка Веннита – моя семья.

– Но ведь эти люди отняли вас у родной семьи! У вас ведь были отец и мать, верно?

Ход рассуждений молодой виандотки был ему непонятен. Тсорихиа помолчала немного, не сводя глаз с волос, которые все еще перебирали ее пальцы.

– Наверное, мне хотелось бы когда-нибудь повидать своих, – прошептала она, нервно поглядывая на кучку женщин. Тсорихиа знала, что Годашио не сводит с них глаз. – Но мне приходится мириться с тем, что я не могу изменить.

Она посмотрела на Александера своими темными глазами, и пальцы ее замерли на ране у него на затылке, которая успела зарубцеваться. С этого момента белый мужчина твердо знал, что в лице Тсорихиа обрел союзника.

* * *

Раны Александера постепенно заживали, но спал он по-прежнему плохо. Тсорихиа ухаживала за ним, опекала, утешала. Однажды она подарила ему красивую вещицу, которая, по поверьям индейцев, улавливала плохие сны. Она пояснила, подвешивая безделушку над его ложем: «Сны – это послания от духов, добрых или злых, и они либо питают нашу душу, либо терзают ее. Эта ловушка вам поможет. Она уловит плохие сны ночью, а когда наступит утро, первые лучи солнца их испепелят».

Скоро Александер уже не представлял себе жизни без молодой виандотки. Она с удовольствием рассказывала ему о правилах и обычаях в общине ирокезов – бремя, которое поначалу взяла на себя Годашио и которое очень скоро ей наскучило. Вдова сердилась на своего нового спутника жизни за то, что он все еще был не в состоянии ходить с другими мужчинами на охоту и она вынуждена была довольствоваться тем, что давали ей соплеменники. «Муж Годашио был хороший охотник. Она привыкла давать, а не брать». Александера же недовольство новой супруги нисколько не беспокоило. Он проводил вынужденный отдых с пользой – снова взялся за резьбу по дереву, и это занятие приносило ему огромное удовольствие.

Устроившись в своем уголке, он работал ножом и наблюдал за повседневной жизнью индейцев. Для него стало открытием, что женщины играют в племени куда более важную роль, чем белые женщины в европейском обществе. Их решения во многом были определяющими для общины, которая подразделялась на племена, затем – на фратрии[101] и, наконец, на кланы. Подобное же общественное устройство имели и кельтские племена, потомками которых были хайлендеры.

Тсорихиа объяснила Александеру, как у ирокезов принимаются общественно важные решения. Членами Большого совета могли быть только мужчины, но избирали сахемов, или вождей, которые в него входили, женщины – те, кого называли «матерями кланов». Так что волеизъявление их было не столь явным, но оттого не менее действенным.

Шли дни, жизнь протекала спокойно и приятно. И все же Александеру казалось, что время опутывает его невидимой паутиной, словно паук свою жертву. Он запрещал себе даже думать о том, чтобы остаться с индейцами навсегда и жить по их обычаям. В голове у него зрели планы побега, но каждый последующий с треском проваливался. Однако он твердо верил – шанс представится непременно…

Почувствовав, что молодая виандотка питает к нему чувства более глубокие, чем дружеское расположение, он решил попросить ее о помощи. Более того, он и сам был к Тсорихиа неравнодушен. Навязанная ему обстоятельствами супруга не отличалась внешней привлекательностью. Ложась с ней рядом, он представлял себе гибкое тело Тсорихиа, которая находилась совсем рядом, за тонкой кожаной перегородкой. В этих фантазиях он черпал столько страсти, что вдова не только была довольна, но и волчицей смотрела на любую женщину, которая подходила близко к Белому Волку, ее новому супругу. Ее ревность стала помехой для дальнейшего сближения с красавицей виандоткой и, следовательно, для осуществления задуманного побега.

Близился вечер. Серый свет проникал в «длинный дом» через входное отверстие, закрытое меховой занавесью, которую время от времени приподнимал ветер. Он дул с запада и к концу дня принес в деревню сильную метель. Постройка сотрясалась под ее ударами. По своему обыкновению, Годашио беседовала с другими женщинами своего клана, которые были заняты приготовлением сагамите[102]. Александер уже достаточно окреп, чтобы ходить на охоту, однако непогода вынуждала его к бездействию. Лежа на своей постели, он наблюдал за Тсорихиа. В свете лампы, заправленной медвежьим жиром, девушка стояла на коленях и скребла лосиную шкуру. Какое-то время он забавлялся, пытаясь определить ее возраст. «Сколько же ей может быть лет? Двадцать? Ну уж никак не меньше шестнадцати!» – сказал он себе. На круглом личике девушки было несколько татуировок: по три кружка под каждой скулой и три вертикальные черты – на подбородке. В отличие от мужчин местные женщины очень редко носили татуировки на лице или на теле.

Виандотка сосредоточилась на работе, ибо она требовала точности – нож мог легко повредить шкурку. Через какое-то время она отложила нож, поставила себе на колени берестяную плошку, окунула в нее пальцы и стала натирать густой смесью кожу, на которой все еще оставались волоски. Руки ее работали быстро и споро.

Девушка не сразу заметила, что белый мужчина наблюдает за ней. Когда она наконец подняла глаза, их взгляды встретились. Покосившись на Годашио, которая даже не смотрела в их сторону, Александер встал, подошел к девушке и сел рядом с ней, по-портновски поджав ноги.

– Можно я попробую? – спросил он, указывая на шкуру.

– Это женская работа, – ответила она, покачав головой. – Она не для вас. Белый Волк – охотник. Он принесет хорошие шкуры, а я их вычищу.

Она взяла скребок и вернулась к работе, предоставив ему любоваться своим точеным профилем.

– Чем ты поливаешь мех?

– Это оленьи мозги, смешанные с золой.

От Александера не укрылось, что методы обработки шкур, применяемые американскими индейцами, очень отличаются от тех, что были в ходу у него на родине. Скребком со шкурки счищали волосяной покров, а затем следовала длительная обработка, и она становилась мягкой. После этого ее подолгу окуривали дымом, чтобы сделать водонепроницаемой. Качество обработанных кож было великолепным. Они отличались несравненной пластичностью, пропускали к телу воздух и задерживали воду, и при этом их можно было мыть. Изделия европейских кожевников, наоборот, были грубыми и, намокая, быстро приходили в негодность.

В отличие от бледнолицых трапперов, которые охотились исключительно ради меха, ирокезы использовали животное, которое убивали, целиком. Мех и кожа шли на одежду (индейцы делали в том числе и грубую сыромятную кожу, из которой изготовляли пояса, ножны, подошвы для мокасин и другие предметы). Из мяса, которое не было съедено сразу, производился пеммикан. Из копыт – инструменты и украшения, а также путем варки извлекалось вещество, которое шло на клей и пропитку для сыромятных кож. Кишки тщательно мыли, растягивали, просушивали и смазывали жиром, получая некое подобие ниток. Ничего не пропадало даром, даже экскременты – ими растапливали костер. Мех, который Тсорихиа сейчас счищала с кожи, подлежал окраске и использованию при вышивании одежды, наряду с обработанными до мягкости иглами дикобраза.

Степень самодостаточности индейского общества поражала воображение. Голландец был прав: эти люди ничего не выиграли, переняв привычки белого человека. Они могли прекрасно выживать и без них. Да, они жестоко обходились с пленниками, но были щедры друг к другу, нежно любили своих детей и с уважением относились ко всем дарам Великого Духа.

Также большое внимание индейцы уделяли отношениям между соплеменниками. Личность каждого члена племени считалась священной. Открытые ссоры между членами одного клана бывали очень редко, поскольку выражение эмоций традициями не поощрялось. Разумеется, это не означало, что недоразумений не случалось, но чаще всего они разрешались быстро и полюбовно. Большинству бледнолицых стоило бы перенять их принципы общения и использования материальных благ, которые не являлись для индейцев наивысшей ценностью.

Тсорихиа энергично скребла кожу, стараясь убрать все до единого волоски и сделать ее безупречно гладкой.

– Белому Волку нравится жить с Годашио? – вдруг спросила она игривым тоном, который, однако, не ввел Александера в заблуждение.

– Мне нравится жить с Годашио… и с ее очаровательной дочкой Тсорихиа, – ответил он, погладив колено девушки кончиками пальцев.

Тсорихиа опустила руки. После недолгой паузы, вернувшись к своему занятию, она прошептала:

– Тсорихиа нравится Белый Волк. Но Белый Волк – супруг Годашио.

И снова рука со скребком замерла. Тсорихиа повернулась, чтобы видеть лицо мужчины. В глубине ее черных глаз Александер заметил огонек, очень похожий на тот, который горел в глазах Микваникве. Свист ветра и скрип деревянной постройки, в которой они находились, заглушал голоса женщин, хлопотавших у костра в центральном проходе. Едва уловимый запах похлебки витал под потолком, обвивая балки из древесины вяза. Не вставая с колен, Александер задернул отделявшую их уголок занавеску.

– Не надо! – попыталась помешать ему молодая женщина. – Годашио все видит. Она становится злая, когда ревнует.

– Разве у ирокезов супруги хранят друг другу верность? Я слышал, что если мужчина захочет другую женщину и эта женщина согласна, то…

– Годашио не любит делить своего мужчину.

– Она меня побьет? – спросил Александер с недоверчивой улыбкой. – Или откажется от меня? Или отошлет обратно, к пыточному столбу?

Тсорихиа отложила скребок, потянулась к нему, провела рукой по длинному шраму на ноге – от ступни до колена. Потом ее пальцы скользнули вверх, к бедру. Дрожа от желания, он приблизил лицо к ее лицу. От губ девушки пахло настоем белого кедра. Это сладковатое зелье прекрасно восполняло недостаток свежего мяса в рационе.

Тсорихиа закрыла глаза, нежно поцеловала Александера и тотчас же отодвинулась. Но Александера было уже не остановить. Он притянул девушку к себе, чтобы снова ощутить вкус ее губ – нежных, сладких. Страсть возобладала, и они стали лихорадочно ласкать друг друга. Еще мгновение – и Александер уложил девушку спиной на шкуры. Падая, она увлекла его за собой.

– Господи! Тсорихиа, как ты хороша! – нежно прошептал он ей в волосы.

Она негромко вскрикнула, когда он коснулся ее бедра, и тут же замерла. Удивленный ее поведением, Александер привстал на локте. Круглыми от ужаса глазами Тсорихиа смотрела ему через плечо. Он застыл, догадавшись, что именно она увидела.

Отстранившись от ласкового девичьего тела, Александер перевернулся. Годашио смотрела на них с непроницаемым лицом, что не сулило ничего хорошего. Потом глаза ее угрожающе сузились. Белый мужчина осторожно отодвинулся от Тсорихиа и оказался с супругой лицом к лицу. Его скудных познаний в наречии ирокезов не хватило бы, чтобы объясниться с ней, и он вознамерился сделать это на английском – многие ирокезы понимали по-английски, поскольку в свое время поддерживали союзнические связи с англичанами из Новой Англии. Удар, стремительный и точный, заставил Тсорихиа застонать. Девушка схватилась рукой за щеку, а Александер приготовился парировать второй удар, но его так и не последовало.

Александер не знал, как ему поступить. Но не успел он и рта раскрыть, как Годашио повернулась и пошла назад, к костру, возле которого по-прежнему болтали женщины. Создавалось впечатление, будто ничего особенного не произошло. В последующие несколько дней, чтобы не разжигать конфликт и не навлечь на Тсорихиа беду, Александер старался держаться от нее подальше.

* * *

На улице было так холодно, что пар изо рта мгновенно превращался в кристаллики льда. Охотники вернулись из похода не с пустыми руками, но, к несчастью, добытого мяса оказалось недостаточно, чтобы поднять на ноги многочисленных больных. В деревне свирепствовала эпидемия гриппа. Она уже забрала жизни двух малышей и четырех стариков.

Как и многие обитатели «длинного дома», Тсорихиа заболела и слегла. Ей становилось все хуже, начались приступы бреда. Однажды в момент просветления она попросила, чтобы к ней пришли «фальшивые лица», которые якобы являлись к ней во сне. Годашио, которая и без того была расстроена тем, что обязанности приемной дочери теперь легли на ее плечи, исполнила просьбу девушки.

Процессия людей в причудливых и довольно страшных масках вошла в «длинный дом». Укрывшись в тени, Александер с любопытством и беспокойством наблюдал за обрядом, который, к его изумлению, прошел довольно быстро. «Маски» попрыгали вокруг недужной, потрясая своими чичигуанами с изображением магических символов и нараспев произнося заклинания, потом по очереди потрогали ее лоб и сдули на нее золу с раскаленных головешек. По окончании обряда Годашио преподнесла «фальшивым лицам» немного табака и сагамите, и те, молча приняв подарки, удалились.

Александер как завороженный смотрел на молодую виандотку. Ему казалось, что она сейчас же встанет, как это случалось с лежачими больными в библейских сюжетах. Однако ничего такого не произошло. Тсорихиа продолжала лежать под шкурами, время от времени надрывно кашляя и ворочаясь. На самом деле он очень беспокоился о ней. Прошлой ночью в доме уже умер мальчик-подросток. Если умрет и она, он лишится единственного шанса сбежать. Но не только крушения планов опасался Александер. Ему было неприятно это сознавать, но… он искренне боялся потерять Тсорихиа.

На следующее утро девушке стало лучше и она смогла привстать на постели и выпить бульон с добавлением целебных трав. Глаза на изможденном лице улыбнулись Александеру, и он испытал огромное облегчение.

* * *

Должно быть, приближался февраль. Ирокезы начали готовиться к Празднику середины зимы. Тсорихиа объяснила Александеру, что он символизирует битву богов – доброго Таронгайавагона, Держателя Небес, и его злого брата-близнеца Савискеры.

Праздник начался с шествия «больших голов»[103]. Процессия людей в ярких костюмах и масках переходила от дома к дому, объявляя о начале девятидневных празднеств в честь наступления нового года по ирокезскому календарю. В каждом очаге они перемешивали золу, символически гася огонь старого года и возжигая огонь года нового. Потом в жертву приносили белую собаку, воплощающую собой чистоту. Чтобы не осквернять землю кровью, ее душили, затем окрашивали красной краской, украшали белыми вампумами и выставляли на всеобщее обозрение посреди деревни.

Второй день был посвящен снам и видениям, которые, как считалось, имели особое значение, когда речь заходила об исцелении души страждущего. Племя собиралось в большом доме, где обычно заседал совет; некоторое время индейцы пели песни и танцевали, а потом начиналась так называемая «Игра в великую тайну».

Своим снам ирокезы придавали большое значение, полагая, что каждое сновидение – носитель послания и его надо задобрить. Так, участники игры по очереди облекали сон, увиденный ими в течение года, в форму загадки. Остальным предлагалось угадать, о чем идет речь. Тот, кому это удавалось, должен был ответить на зашифрованное в сновидении послание, удовлетворить просьбу, которая в нем содержалась, чтобы исцелить мятущуюся душу. К примеру, один юноша угадал, что одной из участниц приснился лось, и преподнес ей самую красивую лосиную шкуру, что у него была. Считалось, что тот, кто отказывается исполнить то, что предназначено, тем самым навлекает на себя несчастье.

Александер внимательно следил за ходом церемонии, хотя из сказанного понимал очень мало. Для себя он решил, что этот обычай – своего рода коллективная терапия, позволяющая каждому выразить свои неудовлетворенные стремления или желания, которые обычно сам человек относит к разряду неосуществимых.

Когда Тсорихиа встала и обратилась к слушателям, Александер ощутил новую волну интереса к происходящему. Девушка описала свой сон посредством жестов, но было ясно, что речь идет о животном, которое лижет ей руки. «Речь идет о собаке? – подумал он. – Неужели Тсорихиа хочет завести собаку?» В деревне собак было множество, они свободно разгуливали, спали вперемежку с людьми и подбирали с земли объедки. Странная прихоть… Тсорихиа могла бы взять себе любого щенка из тех, которых так часто отшвыривают с дороги ее соплеменники…


В этот вечер настроение у Годашио было отвратительное. Она сердито посматривала на супруга, который понятия не имел, что случилось. Что такого он сделал, чтобы вызвать ее недовольство? Когда пришло время ложиться, женщина что-то едва слышно пробормотала и указала пальцем туда, где спала Тсорихиа. Александер не разобрал слов и, как обычно, собирался уже лечь с ней рядом, как вдруг она вскочила и едва ли не силой оттащила его к ложу молодой виандотки. Снова указав на девушку пальцем, Годашио отвернулась и, недовольно бормоча себе под нос, удалилась. Александер вопросительно посмотрел на Тсорихиа.

– Что все это значит?

– Мне приснился сон…

Она знаком попросила его наклониться и зашептала:

– Дух Великого Белого Волка снизошел ко мне и говорил со мной глазами. Он зализал мои раны, и я выздоровела.

И, в подтверждение своих слов, девушка приподняла одеяло и показала ему в свете дурно пахнущей масляной лампы стройное смуглое обнаженное тело. Обвив Александера руками за шею, она тихо засмеялась и повалила его на себя. Тсорихиа была весьма довольна собой, ведь не придумай она этой хитрой уловки, им не удалось бы утолить взаимное желание.

– И из-за этого «сна» Годашио согласилась делить меня с тобой?

– Тот, кто отказывает недужному в снадобье, которое может исцелить его душу, навлекает на себя несчастье. Годашио это знает. Она боится плохого Оки[104].

– Оки?

– Оки – это дух, который воздействует на душу каждого человека…

Руки Тсорихиа переместились к Александеру на спину, и она потянула за рубашку, чтобы поскорее ее снять. Ощутив теплое прикосновение ее груди к своей, Александер вздохнул от удовольствия.

– Дух, который воздействует на душу человека, – прошептал он, ища источник сладкого дыхания девушки.

– Ваши священники называют его Святым Духом, который обретается в каждом человеке.

С невыразимым наслаждением Александер провел губами по ее шее, которая оказалась островатой на вкус. Девушка тем временем торопливо снимала с него набедренную повязку-брайе.

– Когда я была совсем маленькая, я часто слушала рассказы священника в черной сутане. Он говорил, что надо прислушиваться к Оки, то есть Святому Духу, чтобы спасти свою душу.

– Значит, Годашио испугалась плохого Оки, – подытожил Александер, выдергивая застрявшую за поясом полу рубашки. – Но настолько ли этот Оки плох? Ты сама его не боишься, Тсорихиа?

Он заглянул в ее глаза цвета ночи и увидел, как они игриво сузились.

– Не боюсь, потому что для меня этот Оки – хороший. Он пришел мне на помощь и привел Белого Волка, чтобы развеять злые чары, которые навела на меня Годашио.

– Годашио навела на тебя чары?

Александер, который склонился было над девушкой, чтобы снова насладиться вкусом ее нежной кожи, поднял голову и посмотрел на плутовку, сумевшую так ловко добиться желаемого.

– Годашио наслала на меня болезнь, чтобы отомстить. Она становится плохой, когда ревнует. Колдовство – это плохо, за него сурово наказывают. Если Годашио не хочет, чтобы я на нее донесла, она должна дать мне Белого Волка, чтобы я выздоровела. Теперь я – тивеи[105] Белого Волка.

Довольная собой, Тсорихиа улыбнулась.

– Такую, как ты, хитрюгу еще поискать! – изрек Александер, в усмешке обнажая зубы, как обнажает их хищник, готовый наконец вцепиться в свою добычу.

Глава 7. Тот, кто говорит взглядом

Александер отдался медленному течению времени. Порой на него накатывала тоска, однако он старался не думать о будущем. Теперь он считался спутником жизни Тсорихиа: Годашио постепенно утратила к нему интерес. Сам он думал, что только страх перед злым Оки был тому причиной. Удивительно, но каждый раз, когда Годашио объявляла о своем намерении единовластно «владеть» своим супругом, у Тсорихиа случались приступы кашля и она начинала жаловаться на боль в груди. Окружающие давно разгадали ее уловки и тихо посмеивались в кулак. Годашио же в конце концов все это надоело, и она взяла себе другого мужа – мужчину, который в эту суровую зиму овдовел.

Потом пришла весна, и в Аппалачах повеяло теплым ветром. Снег растаял, горные реки напитались влагой и новой силой. Стали возвращаться с юга дикие гуси – россыпь из тысяч темных звезд появилась в лазурном небе, чтобы потом украсить собой длинное зеркало озера Сенека. Правда, ненадолго – после отдыха им предстоял еще долгий путь.

Разговоры на Большом совете становились короче день ото дня – мужчинам некогда было сидеть на месте. Рыбаки и охотники приносили в деревню неплохую добычу. Александер, которого больше не беспокоили раны, теперь мог участвовать и в длительных походах. Он подружился с Ниякваи, Теканоэтом и еще несколькими воинами племени. Ему нравились эти походы. Они давали ощущение свободы и возможность больше узнать о способах выживания в дикой природе, которые – он твердо это знал – однажды ему пригодятся. Александеру было комфортно среди ирокезов, однако молодой шотландец чувствовал нутром, что для них он чужак и так будет всегда. Зов цивилизации, желание жить среди себе подобных так и не умолкли в его сердце. Но в настоящий момент ему хотелось сполна насладиться их с Тсорихиа счастьем.

Сегодня он принес своей спутнице отличную оленуху. Положив тушу на землю возле входа в «длинный дом», он поискал молодую виандотку глазами. Шкуры, которая она выскоблила и растянула накануне, сохли в тени дома. Вдруг из-за берестяной перегородки послышался детский смех. Он заглянул за нее и увидел Тсорихиа и двух маленьких девочек. Они делали ожерелья из ракушек и слушали сказку, которую рассказывала им старшая подруга.

– Старуха переходила от одного маисового стебля к другому, срывала початки и складывала их в корзину. Управившись, она хотела было уйти, когда вдруг услышала тоненький голосок…

– Не бросай меня! Не бросай меня! – проговорила одна из девочек.

– Это хорошо, Аваого, что ты помнишь сказку.

– А что было дальше? – нетерпеливо спросила другая девочка.

– Старуха очень удивилась и говорит: «Откуда здесь мог взяться ребенок? Может, он заблудился на этом поле?» Она поставила корзину на землю и пошла искать ребенка, но так и не нашла его. Но стоило ей снова взять корзину, как голосок опять закричал: «Не бросай меня! Забери меня с собой!» Старая женщина долго еще бродила по маисовому полю, но попадались ей только мышки, зайцы и ужи. В конце концов под листом она увидела малюсенький маисовый початок, который плакал. Оказалось, это он просил забрать его с собой!

– Поэтому, прежде чем уйти с поля, надо заглянуть под каждый листок, чтобы не забыть ни одного початка, чтобы он не остался один и ему не было грустно!

Девочки засмеялись звонким озорным смехом. Эта трогательная картина напомнила Александеру о Микваникве и Отемин. К этому времени красавица оджибве должна была уже разрешиться от бремени. Наблюдая за тем, как девочки рассматривают аккуратную нитку бус, собранную Тсорихиа, он подумал, что Микваникве, возможно, все еще ждет его возвращения. Если бы судьба распорядилась иначе, он с удовольствием взял бы на себя заботу о молодой женщине и ее двух малышах и создал бы с ней семью, в которой прожил бы всю жизнь. Со временем он наверняка научился бы любить этих детей, как своих. Ему больше тридцати, а собственных детей так и не прижил… Может, пришло наконец время и для него «бросить якорь», оставить на земле свой след? Он думал об этом, когда был с Микваникве. Тсорихиа, вероятно, тоже станет своим детям хорошей матерью. Александер улыбнулся при мысли, что следующий Макдональд, возможно, при рождении получит имя Ушату или Ткатуанувата. А может, Тсорихиа подарит ему маленькую ласковую дочурку Кетеовиту?

Увидев его, Тсорихиа передала нить с иголкой одной из девочек, встала, переступила через маски с ракушками и, весело улыбнувшись, легкой походкой направилась к нему.

– Это тебе, – произнес он, указывая на выпотрошенную тушу.

Она поцеловала его, а потом взяла за руку и повела прочь от дома – в засеянные маисом поля. На них уже показались первые всходы, отчего земля стала похожа на черный с изумрудным ковер.

– Куда мы идем? – спросил Александер, следуя за молодой женщиной по тропинке, которая вела к реке.

– Сегодня тепло, и мне хочется искупаться! – смеясь, ответила Тсорихиа.

Замедлив шаг, чтобы он мог ее догнать, она добавила:

– А еще я соскучилась по тебе…

– Ты же знаешь, мне нельзя уходить далеко! Что, если нас будут искать?

– Мы управимся быстро-быстро!

– А оленуха? Что, если…

– Никто ее не тронет. Никто не возьмет то, что ему не принадлежит! – отрезала молодая виандотка, закрывая ему рот рукой.

Ее игривый смех заставил его улыбнуться, полный тайны взгляд породил волнение, от которого стало жарко, а прикосновения рук разбудили страсть. Ни просьб, ни уговоров больше не понадобилось: он последовал за возлюбленной.


Вода оказалась ледяной, оба моментально замерзли. Александеру хотелось поскорее согреться, поэтому он бегом последовал за Тсорихиа в заросли кустарника. У них в распоряжении было несколько минут: в деревне бледнолицему позволялось передвигаться свободно, вот только он всегда должен был оставаться на виду. Тсорихиа обняла ногами его талию, ее пальцы принялись массировать его напряженное тело. Александер взял молодую женщину быстро и так же быстро достиг разрядки.

– Удобная вещь – эти набедренные повязки, – заметил он, поправляя кожаную полоску между ног. – Можно не опасаться, что тебя застанут врасплох со штанами между коленками!

Он перевернулся на спину, чтобы отдышаться. Тсорихиа засмеялась и села ему на грудь. С минуту они молчали, вслушиваясь в щебет птиц и плеск воды у берега.

Тсорихиа провела пальчиком по контуру татуировки, которую она закончила сегодня утром. Теперь у Александера на плече красовалась волчья голова. Чтобы доставить своей женщине удовольствие и продемонстрировать уважение к обычаям ирокезов, он согласился отдаться ее ловким рукам. Сначала Тсорихиа сделала рисунок угольком, потом перенесла его на кожу с помощью шильца. Ранки она поочередно смазывала медвежьим жиром и посыпала толченым древесным углем. Чтобы красящий пигмент проникал в ранки, корочку на них постоянно приходилось сдирать. Но все это уже было позади, и сейчас щиколотки и предплечья Александера были украшены геометрическими мотивами и изображениями животных.

– Один я пропустила! – И она вырвала волосок, горделиво торчащий у него на груди, которая теперь была такой же гладкой, как и у автохтонов.

– Только не это! – Александер, опасаясь новых истязаний, отвел ее руку. – Хватит, что я один раз вытерпел, пока ты их выдирала! Тебе придется привыкнуть к моей волосатости, или…

Он неожиданно умолк. С реки донеслись голоса. Он едва успел толкнуть девушку глубже в кусты. В поле зрения появилось каноэ. Первое, что пришло ему в голову, была мысль о том, что из деревни отправили отряд на его поиски. Но нет, суденышко направлялось как раз таки к деревне. Гости? Он присмотрелся и понял, что лодка не похожа на ту, на которых плавают сенека. И на ней не было изображения черепахи – тотема клана. На голове стоявшего на носу лодки мужчины была французского фасона шляпа с перьями, хотя он, бесспорно, был индейских кровей. Зато трое остальных оказались… белыми!

Александера захлестнули противоречивые чувства, его сердце забилось чаще. Его пребывание в общине индейцев было приятным, и мысли о бегстве постепенно отошли на второй план. Но теперь судьба послала ему шанс. Вокруг не было ни одного воина-ирокеза. Ему достаточно было выйти на берег, объяснить, что с ним приключилось, и уехать вместе с этими неожиданными визитерами.

Пока он решал, как поступить, Тсорихиа внимательно наблюдала за ним. Наконец она перевела взгляд на лодку, которая как раз проплывала мимо. Лицо индейца, стоявшего на носу, показалось ей смутно знакомым. Она прищурилась, чтобы рассмотреть его черты. На правой щеке у него был шрам. В памяти возникла картина, на которой запечатлелось это же лицо со шрамом…

– Тсорихиа?

Услышав голос Белого Волка, она заморгала. Каноэ скрылось, и у реки снова стало тихо. Александер смотрел на девушку со странным выражением лица.

– Тсорихиа, тебе плохо?

Девушка молча помотала головой, но руки у нее дрожали. Встревожившись, Александер потряс ее за плечи, заглянул в глаза.

– Ты их знаешь?

– Я не… я не могу сказать точно, – прошептала она.

– Они сюда уже приезжали? Нападали на деревню?

«Нападали»? Девушке вспомнились совсем другие лица, другие события – жестокая резня, пламя, пожирающее дома, мертвые тела. А еще – женщины, с криками мечущиеся по деревне и прижимающие к груди плачущих детей. Вспомнились поймавшие ее руки. Она тогда подумала, что это Ноньяша хочет увести ее из этого кошмара…

– Тсорихиа, отвечай! Эти люди могут напасть на деревню? Это – враги ирокезов?

– Враги? – повторила она апатично, потому что все мысли ее сосредоточились на тех далеких детских воспоминаниях. – Я не знаю… Не знаю! – Последние слова она прокричала, подняв на Александера глаза.

– Идем! Нужно предупредить Ниякваи и Гайенгвату!


Белые оказались торговцами мехом. Двое – французы из Каокии, третий – американец. Великий вождь согласился собрать совет и побеседовать с пришельцами. Александер с Тсорихиа в течение часа наблюдали за входом в «длинный дом», в котором проходило собрание. Тсорихиа показалось, что она узнала индейца, проводника группы, и Александер решил, что ей нужно еще раз его увидеть. А вдруг этот человек поможет ему сбежать?

Прошло больше часа, прежде чем воины вышли из дома, а следом за ними и бледнолицые. Последним порог переступил индеец, и при виде него Тсорихиа застыла, не веря своим глазам. Шляпу индеец снял, и, хотя лицо чужака оказалось в тени, Тсорихиа смогла его рассмотреть. Когда же он повернулся к одному из французов, их с девушкой взгляды встретились. Несколько секунд индеец смотрел на нее, потом отвернулся.

– Ноньяша! – выдохнула девушка.

– Ноньяша?

– Да! Это мой брат! Мой брат!

– Ты уверена? Проклятье… Я хотел сказать… Вы не виделись столько лет!

– Шестнадцать, но я помню! Такое нельзя забыть… Племя виандотов, которые с ирокезами были союзниками, вместе с отрядом англичан приплыли по реке Детройт. Мы тогда жили в христианской миссии Буа-Блан, которой руководил отец Потье. Они напали на нас, сожгли все постройки. Помню, как Ноньяша пытался отнять меня у какого-то мужчины… – Тсорихиа прикрыла рот ладошкой, в глазах ее стояли слезы. – Я никогда не забуду его лицо! На щеке у него был большой свежий порез…

Мысли Александера с невероятной быстротой сменяли друг друга. Брат Тсорихиа! Это шанс, которым обязательно нужно воспользоваться, потому что неизвестно, представится ли такой когда-нибудь еще. Гости собрались уезжать. Вид у них был не слишком радостный.

– Жди меня здесь, я скоро вернусь.

Александер обошел «длинный дом» с тыла и выбрал такое место возле тропы, где пришельцы наверняка должны были пройти. Последовать за ними к реке он не решился. Значит, нужно привлечь внимание брата Тсорихиа и поговорить с ним так, чтобы никто из жителей деревни этого не увидел. Он подобрал с земли горсть камешков и стал ждать.

Гости прошли в нескольких футах от него. На его счастье, Ноньяша немного отстал. Он был так близко, чуть ли не у него под носом… С бьющимся сердцем Александер бросил ему под ноги камешек. Индеец-виандот замер на месте.

– Не оборачивайтесь, Ноньяша, – тихо проговорил Александер.

– Кто вы? – встревоженно спросил индеец.

– Я – друг Тсорихиа.

– Что?

По тому, как задрожал его голос, было ясно, насколько он взволнован.

– Друг Тсорихиа? Где она? Где моя сестра?

– Она здесь.

– Здесь? Как она?

Тсакуки смотрел в их сторону. Александер знал, что со своего места он может видеть только замешкавшегося гостя. И все же эта неожиданная задержка встревожила воина.

– Нам нельзя сейчас говорить, – прошептал Александер, не спуская глаз с ирокеза. – Вы можете приплыть завтра? Мы встретимся на берегу. В полулье от устья реки вы увидите большую вербу. Ждите меня там.

– Кто вы?

– Доверьтесь мне, Ноньяша! Вашей сестре я желаю только добра.

Молодой индеец вдавил пятку в землю, так ему хотелось повернуться и посмотреть на своего таинственного собеседника. Однако он догадывался, что за ним и его тремя спутниками орлиным взором следят воины-ирокезы.

– Завтра я не смогу. Конвой из форта Скенектади, который направляется к Ниагаре, должен пройти неподалеку, я бы предпочел не рисковать.

«Значит, ты из повстанцев», – подумал Александер.

– Тогда через два дня, на закате.

– Через два дня? Хорошо, я согласен.


Александер рассеянно перебирал волосы Тсорихиа. Он никак не мог уснуть. У него было плохое предчувствие, но расстраивать молодую виандотку, которая так радовалась предстоящей встрече с соплеменниками, ему не хотелось. Что, если Ноньяша – сообщник Вемикванита? Что, если он пришел сюда узнать, жив ли еще Александер, и выменять его у племени? В таком случае выходило, что он, Александер, сам готов броситься зверю в пасть! Но не может же он помешать Тсорихиа уйти с братом, верно? Он отпустит ее, а сам пойдет другой дорогой. Только вот… ему не хотелось с ней расставаться. Он крепче обнял возлюбленную и закрыл глаза, призывая спасительный сон.

– Ты решил уйти без Тсорихиа?

– Что?

Девушка перевернулась, чтобы лучше видеть его лицо, освещенное слабыми отблесками костра.

– Сегодня ты думал о том, чтобы уйти, я прочитала это у тебя по глазам. Ты – тот, кто говорит взглядом.

Александер протяжно вздохнул. Ей невозможно было врать. Тсорихиа интуитивно угадывала правду.

– Да, я об этом думал.

– И ты ушел бы без меня? Прошу, не бросай меня!

Сердце его сжалось от тоски. Вспомнилась сказка о забытом маисовом початке, которую рассказывала Тсорихиа девочкам в полуденный час. Неужели то было предзнаменование?

– Я не смогу уйти без тебя, – прошептал он ей на ушко и нежно поцеловал в лоб.

* * *

Назавтра конвой с продовольствием и амуницией, отбывший из форта Скенектади, сделал остановку в деревне. В число офицеров входил и Джордж Кронан, посланник министерства по делам индейцев. Этой поездкой он воспользовался для того, чтобы передать всем вождям племен, которые встречались ему по пути, вампумы мира. Гайенгвата принял вампум уважительно, но без проявления радости: в красивых словах англичан всегда имелась примесь яда. Понтиак продолжал будоражить земли Иллинойса, заставляя англичан нервничать. Об этом только вчера рассказывали французы из Каокии.

Послание Понтиака соотечественникам было простым: если англичане ступят на ваши земли, они поработят вас и южные племена станут вашими врагами. Разжигая вражду между индейскими племенами, они хотят ослабить их, а потом и уничтожить, чтобы все земли индейцев достались им.

Губернатор форта де Шартр в Луизиане в приказном порядке потребовал, чтобы племена, проживающие на окрестных землях, соблюдали мир, но вампумы войны уже передаются из рук в руки в племенах шауни. Шарло Касте, влиятельный вождь шауни и преданный союзник Понтиака, попытался получить помощь от французов, но его усилия были тщетны. Сейчас в форте находился английский посол лейтенант Александер Фрейзер, который прибыл, чтобы призвать индейцев сохранять мир и спокойствие. На встречу с ним и направлялся этот Кронан.

Александер, который теперь в достаточной мере понимал язык ирокезов, чтобы следить за разговором, присутствовал на церемонии обмена подарками и раскуривания трубки мира. Англичане преподнесли племени водку, однако Гайенгвату не так-то просто было обвести вокруг пальца. Он прекрасно понимал, что мир на его землях пытаются купить за спиртное, которое приносит в индейские деревни только раздоры. Поэтому сначала он отказался от подарка, но его советников так расстроило исчезновение вожделенного бочонка, что они собрали достаточно голосов в свою поддержку, и вождю пришлось переменить решение. Когда англичане покинули деревню, бочонок открыли, и совет продолжил свою неспешную беседу. Оставалось еще решить, соглашаться ли на просьбу англичан присоединиться к ним для подавления мятежа в Иллинойсе или нет. Мнения разделились, голоса зазвучали громче. Наконец настал момент, когда один из участников совета замахнулся, чтобы вонзить свой топор в так называемый «столб войны».

– У Понтиака змеиный язык! Нужно его отрезать! Он отравил своим ядом сердца вождей племен Иллинойса! Этот яд поглотил их души, и дух зла завладел ими!

– Из твоего рта сейчас тоже исходит яд, бледнолицые подмешали его к твоей крови! – сердито отозвался Гайенгвата. – Своими войнами белые отравляют наши земли и разжигают вражду между нашими народами! Нужно положить этому конец!

– Мы всегда были заодно с англичанами, и мы остаемся их союзниками! Мы должны соблюдать закон Кайнерекова – Великий закон мира, который запрещает ирокезам убивать друг друга. Неужели сегодня Гайенгвата поднимет свой голос за французов, наших извечных врагов?

– Голос Гайенгваты поднимется за того, кто Гайенгвату уважает, Сонончие. Раньше англичане его уважали, теперь – нет.

– На кого же тогда обрушатся наши томагавки? На чьи головы?

– У тсоннонтуанов оружие сильное и опасное, и оно не должно упасть им на голову! Англичане хитры, как лисы, – они сеют раздоры и ждут удобного момента, чтобы вылезти из своей норы. Мы заключили мир, пусть так все и остается. Англичане – алчный народ, они хотят нами повелевать. Они лгут и хитрят, чтобы нас погубить. Понтиаку тоже нужно набраться хитрости и выждать время, и они забудут про спящего медведя. Но земля задрожит, когда он проснется!

Своим пылом и выразительными жестами Гайенгвата заворожил соплеменников, сидевших кружком у огня. В глазах у многих заблестел огонек надежды, который могли разжечь только мечты о свободе.

– А если мы найдем золото, о котором говорили французы и метис-чиппева? – спросил вдруг Канокареш. – Оно сделает тсоннонтуанов непобедимыми! И тсоннонтуаны смогут уничтожить всех англичан до единого и вернуть свои земли!

Одобрительный шепот прокатился по освещенному костром помещению – ночи все еще были холодными, поэтому вечером в каждом доме разводили не один, а несколько костров. Канокареш выпятил грудь, довольный тем, как отреагировали соплеменники на его слова. Лица стариков выражали сомнение, но молодые, более пылкие воины, схватились за оружие. Александер же думал о том, что его опасения подтвердились: французские торговцы тоже охотились за золотом Голландца. Он поймал себя на мысли, что задыхается в обществе индейцев.

– Вемикванит так и не смог узнать, где это золото, – проговорил Ниякваи, который заметил, как переменился в лице Александер.

Молодой индеец встал, и все сразу же замолчали.

– Он вырвал у Голландца язык, но тот остался безмолвным в его руках.

– Белый Волк знает, где спрятано золото, – уверенно заявил Тсакуки. – Это видно по его глазам. Он знает!

– И ты поступишь, как Вемикванит? Вырвешь его глаза, чтобы они остались безмолвными в твоих руках? Если бы Белый Волк знал, он бы рассказал. Белый Волк – наш брат. Оки, который ведет его, некогда вел и великого воина Тсуренгуенона. Он заслуживает нашего уважения.

– Но разве мы можем доверять ему? Ниякваи, у Белого Волка язык такой же лживый, как и у англичан, и он пользовался покровительством французов! Я думаю, что его нужно заставить говорить!

Ошеломленный услышанным, Александер стал потихоньку пробираться к выходу. Члены совета обсуждали его участь так, словно его тут не было. В таких обстоятельствах побег – это лучшее, что он мог предпринять. Оставаться в деревне представлялось слишком рискованным. Между тем беседа у костра продолжалась, и никто не обращал на него внимания. Он воспользовался этим и выскользнул наружу. В тот момент, когда он переступал порог, Ниякваи посмотрел в его сторону. У Александера замерло сердце. Молодой ирокез сейчас позовет его по имени… Но нет, Ниякваи не произнес ни слова.


Тсорихиа прижалась к Александеру на ложе. Они оба были слишком взволнованы, чтобы участвовать в празднестве. Когда члены совета разошлись, в деревне началось то, что Александер назвал бы «оргией» и описал бы самыми нелицеприятными словами. В многих десятках котелков варились маис, рыба и мясо, а бочонок с водкой поставили посреди деревни. Действие алкоголя не замедлило проявиться. Александер представления не имел, что опьянение может иметь такие губительные последствия. Мужчины дрались, кусали друг друга до крови, грозили друг другу ножом. Женщины тоже пили, причем помногу. У одной опьяневшей мамаши грудной малыш угодил ногой в кипящую кашу. Все ели что называется от пуза. Многих рвало, после чего они снова принимались за еду. Александер видел, как шестеро мужчин входили и выходили из хижины женщины и дрались у порога в ожидании своей очереди.

Наконец праздник завершился. Стихли последние отголоски оргии. Залаяла собака, где-то закричала женщина, и ответом ей был хриплый мужской смех. Заплакал ребенок… Ближе, в доме, слышался негромкий храп Годашио и потрескивание циновки Венниты, которой, похоже, не спалось. Кто-то то и дело выпускал газы или же отрыгивал. Окруженный этой какофонией неприятных звуков и запахов, Александер ворочался на ложе и вспоминал слова Канокареша и Тсакуки. Теперь он понял, что сегодня его жизнь стоит не больше, чем в тот день, когда он пришел в эту деревню. Однако знал он и то, что не меньше опасности исходит от Ноньяши, если, конечно, его послал Вемикванит. Он пребывал в растерянности. Что делать? У кого искать помощи?

Теплое и нежное тело Тсорихиа шевельнулось рядом, словно бы напоминая об обещании, которое он дал молодой женщине перед тем, как отправиться на совет. Он сказал, что не бросит ее. Александеру искренне хотелось сдержать слово, и он рассчитывал, что его добрый покровитель Оки укажет ему путь и защитит… Устав думать о будущем, он закинул ногу на бедро женщины, уткнулся лицом в ее волосы и закрыл глаза. Завтра будет новый день… пусть даже он может стать для него последним.

* * *

Каноэ скользило к ним по спокойной реке в розовых закатных сумерках. Позади лодки в волнистом зеркале вод отражалась аркада древесных крон. Тсорихиа нервно пинала траву ногой. Александер был совершенно спокоен. Он сидел на камне и ждал, когда лодка подплывет ближе. Личные вещи и кое-какие припасы лежали у его ног.

В суденышке было двое – Ноньяша и еще один индеец, к огромному облегчению Александера, не Вемикванит. Движение лодки замедлилось, она повернула к берегу и скоро до нее осталось не больше пары футов. Александер встал и подхватил вещи. Девушка словно приросла к месту. Она не сводила глаз с брата, который тоже неотрывно смотрел на нее. Изуродованное шрамом лицо молодого индейца напомнило Александеру лицо отца – Дункан Колл получил ранение во время битвы при Шерифмуре в 1715 году. Он все чаще вспоминал Шотландию и родичей. Эти воспоминания стали для него якорем, который не давал ему раствориться в этой новой среде, отнявшей у него все, даже его имя. «Если Господу будет угодно, чтобы я вернулся в провинцию Квебек, я напишу отцу, обещаю!»

– Скорее! – прошептал Ноньяша. – Onkwahkwari![106]

Тсорихиа вошла в воду и направилась к брату, который уже протягивал ей руку. Вода доходила девушке до колен. Когда она обернулась, чтобы посмотреть на Александера, тот не мог не увидеть их с братом потрясающее сходство. Заметив, как за спиной у ее спутника шевельнулась ветка, Тсорихиа вскрикнула. Но у шеи белого человека уже блестел нож.

– Ниякваи! – закричала она. – Te-neh! Te-neh! Не причиняй ему вреда!

– Куда собрался Белый Волк? – проговорил Ниякваи на ухо Александеру. – Убегает вместе с Тсорихиа?

– Мое место не тут, Ниякваи, – хриплым голосом проговорил шотландец. – И ее – тоже.

– Тсорихиа – дочка матери клана. Она не может уйти, если Годашио этого не хочет.

– Тсорихиа желает вернуться туда, где осталась ее душа. А она зовет ее к родным, туда, где ее истинное место. Ты хочешь ей помешать, Ниякваи?

Индеец отвел клинок.

– А ты, Белый Волк?

Александер отодвинулся и повернулся к воину-ирокезу лицом.

– Я ухожу с ней.

Ирокез покачал головой.

– Теперь мы – братья, а ты хочешь унести с собой свою тайну.

Услышав эти слова, Александер опешил. На совете Ниякваи встал на его защиту, сказав, что Александеру наверняка ничего не известно, раз метису-чиппева не удалось добиться от него никаких признаний даже посредством пыток. А он, оказывается, думает по-другому!

– Ты следил за нами, Ниякваи? Но почему? Что тебе нужно от меня? Или ты думаешь, что золото, о котором все говорят, у меня?

Ирокез прищурился, словно бы в раздумье.

– Дух Великого Белого Волка не вселился бы в предателя! Если он ведет тебя, значит, мне нужно довериться его мудрости.

Какое-то время они молча смотрели друг другу в глаза. Ноги у Тсорихиа совсем замерзли, и она влезла в лодку. Плеск воды о берестяной бок суденышка напомнил Александеру о том, что медлить с отплытием нельзя. Если, конечно, Ниякваи позволит им уплыть…

– Скажи, брат, неужели ты веришь, что золота Голландца хватит, чтобы спасти твой народ от происков такой могущественной империи, как Великобритания? Вы можете вырезать целую армию англичан, но через большое соленое озеро переправится новая армия, чтобы отомстить за своих. Уничтожьте и ее, но следом придет еще одна. Англичане возьмут то, чего они хотят, измором! Верь мне, я знаю, на что они способны! Они ни перед чем не остановятся, пойдут на любые преступления, лишь бы добиться своего. И речь идет не о мелких межклановых распрях, а об уничтожении народа. Вы должны прислушаться к голосу разума! Сейчас важнее всего мир, это всем на пользу.

Ниякваи некоторое время молчал, потом посмотрел в сторону лодки, тихонько покачивающейся в сумерках, и перевел твердый холодный взгляд на Александера.

– Англичане не сдержат слова?

– Я не могу утверждать, что они не обманут. Но я могу сказать наверняка, что они, к несчастью, пришли сюда, чтобы остаться, и все золото мира не помешает им добиться своего. Как и племена индейцев, кланы моей туманной родины не ладили между собой, и часто это кончалось войной. Англичанам это не нравилось, и они не хотели позволить нам жить по нашим обычаям. Они ненавидят нас, потому что мы не говорим на их языке, живем не так, как они, и наши мужчины – такие же гордые воины, как и вы. Это страшит англичан. Мой народ долго противостоял их нападкам. Мы не желали подчиняться, мы сражались, долго сражались…

Он помолчал немного, одолеваемый воспоминаниями. «Победа или смерть!» – с этим криком тринадцатилетний мальчик бросился когда-то в гущу побоища, размахивая ржавым мечом…

– Англичане думают, что они нас победили, Ниякваи, – продолжал он дрожащим от волнения голосом. – Они занимают наши земли, прогоняют нас в другие страны. Их дыхание развеяло наши кланы, как ветер разносит семена одуванчиков. Но ведь семена одуванчиков всегда падают на землю, верно? И там, где они упали, прорастают. Семя нашего народа – вот чего англичане у нас никогда не отнимут! Сохраните свое, и вы одержите величайшую победу!

Ниякваи задумчиво смотрел на поблескивающий в свете заката нож. Мгновение – и он убрал его в ножны. Лицо его выражало огромное уважение к белому человеку, стоявшему перед ним в эту минуту.

– На твоей спине – следы английского кнута, и ты говоришь голосом Великого Духа. Из-за золота Голландца прольется кровь – и английская, и наша. По-другому не будет. Значит, мы должны сохранить кровь наших детей, в них – наше продолжение.

Широким взмахом руки он дал двум своим товарищам знак уходить.

– Я не стану говорить дозорным, что вы сбежали, пока лодка не скроется за горизонтом и над моей головой не встанет луна. Поспешите!

– Спасибо, – тихо произнес Александер.


Заря зарождалась над вершинами деревьев, подсвечивая серым линию горизонта. Тсорихиа спала глубоким сном, положив голову на колени своему мужчине. Александер, сжимая в руке нож, время от времени потряхивал головой, чтобы не уснуть. К счастью, погони за ними не было, но он понятия не имел, что представляют собой его нынешние спутники и каковы их намерения по отношению к нему, поэтому был начеку.

Они плыли всю ночь, без остановок. До Детройта было еще много дней пути. Ноньяша и Тсорихиа проговорили несколько часов, восстанавливая утраченные родственные узы. Молодая женщина пролила много слез, оплакивая тех, кого потеряла и с кем ей не судьба была свидеться, и смеялась сквозь слезы, когда узнавала о тех родных, кто остался жив. Не так-то просто наверстать шестнадцать лет разлуки за одну-единственную ночь!

Александер все никак не мог забыть слова, которые сам сегодня сказал Ниякваи: «И там, где упали, они прорастают»… Словно эхо, на них отозвались воспоминания из самых глубин памяти:

– Аласдар, обещай мне, что сделаешь все, что в твоих силах, ради спасения того, что твои предки завещали тебе! И если придет день, когда ты почувствуешь, что этому наследию грозит опасность, уезжай! Не позволяй им восторжествовать! Не позволяй украсть у тебя душу! Поезжай за океан, в Америку! Я слышала, что просторы там огромные и там все свободны.

– Бабушка, я не хочу уезжать из Шотландии! Я – шотландец, и поэтому…

– Шотландия – это только земля, на которой ты родился. Но самое важное – это душа твоего народа, неужели ты не понимаешь? Его язык, его традиции – вот что запечатлено в наших сердцах. Дух шотландцев, Аласдар, – вот что важно, вот что спасет тебя! Как-то мой друг доктор сказал: «Дух – это единственная свобода человека. Нет такого закона, такой угрозы, таких цепей, которые возымели бы над ним власть». И он был прав. Ты – единственный, кто может распоряжаться своей свободой. Если мы будем об этом помнить, англичанам не удастся своим злобным дыханием погасить пламя, горящее в сердце нашего народа. Шотландия слабеет, и все же она не исчезнет. Она выживет – не здесь, так на далеких землях, если будет нужно. Нашу гэльскую кровь просто так не разбавить! Конечно, она смешается с кровью других народов, это неизбежно и необходимо для нашего же выживания. Но она сильная, и должна такой оставаться. Силой нашего духа, осознанием того, кто мы есть, мы спасем наш народ. Ты ведь знаешь девизы кланов, передавших тебе свое драгоценное наследие? Per mare, per terras! No obliviscaris! «По морю, по земле не забывай, кто ты есть!» Понимаешь? Никогда не забывай, кто ты есть! Я знаю, ты еще слишком юн, чтобы уразуметь все это. Но ты уже носишь в душе наследие своих предков, и тебе предстоит сберечь его и передать, дабы наши традиции сохранились в веках. Можно сказать, это мое тебе поручение, Алас, мой завет. У твоих старших братьев уже есть семьи и дети. Коллу и Джону ты передашь все, что я тебе сказала, хорошо? Но знай, что только тебе я поручаю исполнить мою мечту. Если нынешнее восстание закончится поражением, кланам Хайленда придет конец. Но так быть не должно…

– Почему вы так говорите? Бабушка, мы победим! Победим и выгоним англичан из нашей страны!

– Не знаю, мой хороший, не знаю… Мне придется открыть тебе один секрет: у твоей матери снова было видение. Наши долины опустели, и никто там больше не живет. От домов остались руины. Но мир широк, мой Аласдар! Нужно сделать все ради спасения нашего наследия. Оно не должно исчезнуть. Если мы спасем его, это и будет наша настоящая победа над этими sassannachs! Они не могут отнять у тебя твою душу и память! Обещай мне, Аласдар…

– Я… я обещаю.


Слеза покатилась по щеке, намочила губы. Она едва ощутимо отдавала горечью. Разве мог он тогда понять, что имела в виду умирающая? Ему тогда было всего тринадцать. Его мать, Марион, предвидела бегство хайлендеров с родных земель, последовавшее за финальной битвой при Каллодене, в которой они намеревались отвоевать себе независимость. Бабушка Кейтлин опасалась, что пророчество осуществится, и попыталась его предостеречь. Он ничего не понял… Речь шла не о том, чтобы отразить нападки врага и тем самым спасти свой народ. Кейтлин имела в виду куда более тонкие материи – она говорила о войне на уровне сознания, о сохранении своей души. «Дух – вот единственная свобода человека. Нет такого закона, такой угрозы, таких цепей, которые возымели бы над ним власть…» «Но ты уже носишь в душе наследие своих предков, и тебе предстоит сохранить его и передать, дабы наши традиции сохранились в веках…» Ну почему смысл этих слов и обещание, которое он дал бабке, открылся ему только сейчас, когда он уже откликается на индейское имя и находится в лодке с тремя индейцами на просторах чужой страны? Наверное, потому что нужно было пережить все, что им пережито, дабы понять главное.

Однако, чтобы сдержать данное им слово, ему нужно перестать убегать, вернуться к своим корням, понять, кто он на самом деле. «Знаешь ли ты себя?» – однажды спросил у него Колл. Александер Колин Макдональд… Это так, а еще? Кто он, этот Александер Макдональд? «Это я!» – мог бы он ответить. Это уверенное «Это я!» сейчас, в эту минуту, служило опорой тому, «кем я был», и тому, «кем я буду». Но и этого недостаточно…

Жизнь – понятие вневременное, вселяющее ужас. «Я был, я есть, я буду». Триада стадий жизни, которые проходит любое живое существо. И они переплетаются, образуют единое целое, которое меняется с ходом времени. Кельты еще на заре времен поняли, что отдельная личность является звеном в цепочке, которую представляет собой народ, и время придает этой цепочке форму, безжалостно испытывая ее на прочность. Он, Александер Макдональд, – хрупкая частичка народа, имя которому – хайлендеры. И если произойдет разрыв, то это может привести к потере всей цепочки, чего допускать нельзя. Как же долго он жил под впечатлением, что пришел из ниоткуда, что идет неизвестно куда и не несет на себе оттиска чьей-либо истории! Но то было ложное чувство, теперь он знал это наверняка.

Он сбежал и затерялся в свободе такой бескрайней, что утратил ощущение границ своей личности, и внезапно это ощущение перестало быть для него комфортным. Этой ночью, плывя по реке вместе с индейцами, он вдруг захотел возвратить свое настоящее имя, вернуться к своим истокам, стать отцом. Ребенок – это продолжение родителей, возможность продлить свою жизнь, в некотором роде обеспечить себе бессмертие. «Неужели пришло время, когда я стал бояться смерти?»

Александер понял, что хочет ребенка. Желание накрыло его неожиданно. Но что он знает об отношениях между отцом и детьми? Может, он просто хочет наверстать то, чего так долго был лишен? Что он может предложить крошечному существу, которое окружающий мир сразу же начнет формировать на свой лад? Что ждет он от этой частички себя? От частички, которую хочет породить? Передать ему факел борьбы, свое имя, как в свое время сделал его собственный отец? Да, конечно, но не только это. Ему хотелось, чтобы вместе с его потомком сохранилась непрерывность развития его народа и… души, которая и делала нацию тем, чем она являлась…

Пребывая под впечатлением этого открытия, Александер смотрел на воду и плакал. «Is mise Alasdair Cailean MacDhòmhnuill»[107]. Поочередно поставив глагол в форму прошедшего, настоящего и будущего времен – «я был», «я есть», «я буду», – он ясно представил себе, что «я есть» – это он сам, Макдональд из клана Иаина Абраха. «Я был» – сын Дункана Колла, внук Лиама Дункана, сына Дункана Ога, сына Кайлина Мора, сына Дунншада Мора и так далее до самой зари времен. «Я буду» предполагало, что у него тоже будет сын. Получалось, что он олицетворяет собой форму настоящего времени в вечности, является носителем крови своего народа и только от него зависит, сдержит ли он данное когда-то бабушке Кейтлин Макдональд обещание…

Он посмотрел на небо, на Млечный Путь, и ему почему-то вспомнился дедушка Лиам. Простил ли он своему внуку проступок, повлекший за собой его смерть? «Глупость, ужаснейшая глупость! – подумал Александер, скрипя зубами. – Но ведь мне тогда было всего одиннадцать лет!» Что ж, даже если всю жизнь терзаться чувством вины, это ничего не изменит. Пришла пора заключить мир с самим собой и близкими людьми…


С тех пор как Тсорихиа заснула, Ноньяша не обмолвился и словом. Он наблюдал за спутником сестры. Едва увидев его яркие голубые глаза, он догадался, что это не тсоннонтуан. Бледнолицый говорил по-французски с довольно сильным акцентом и очень плохо знал язык ирокезов. Англичанин? Ему хотелось о многом спросить чужака, которого Тсорихиа называла Белым Волком. Но с этим можно и подождать…

Ноньяша вспомнил разговоры французов из Каокии, с которыми путешествовал в качестве проводника, о золоте, предназначенном для Понтиака и его сторонников и украденном одним канадским торговцем. Но разговор Белого Волка с воином-ирокезом, который он прекрасно слышал, породил в нем уверенность, что тот, кто сел к нему в лодку, был хорошо знаком с этим торговцем и знает о существовании золота. Стоит ли ему делиться своими догадками с французами? Нет, лучше подождать. Белый Волк под его защитой, поскольку его сестре Тсорихиа он дорог. А если и рассказать, то своему другу, Матиасу Маконсу…

* * *

Путешествие по реке растянулось на несколько дней. Они переплыли через озеро Онтарио, в ночной темноте преодолели Ниагарский волок и достигли наконец озера Эри. Теперь их путь лежал к речке Детройт. Торговцы-французы опережали их на два дня, но их каноэ везли тяжелый груз, в то время как трое индейцев и бледнолицый путешествовали налегке.

Ноньяша условился со своими нанимателями, что догонит их по пути, а если этого не произойдет, то они встретятся уже в форте Детройт. Вновь обретенную сестру молодой виандот рассчитывал оставить в деревушке Пуант-о-Монреаль, располагавшейся неподалеку от форта. После уничтожения поселка Буа-Блан миссия иезуитов перебралась туда. Убедившись, что Тсорихиа в надежных руках, Ноньяша намеревался продолжить путь к Микиллимакинаку вместе с французами.

Оставался один день пути. С наступлением темноты лодку вытащили на берег в месте, которое местные жители называли Сосновым мысом. Тсорихиа бросила последнюю охапку сухих веток на кучу, заготовленную для костра, и направилась к сверкающему меж деревьев озеру. Александер следил за ее тонкой фигуркой, пока та не скрылась из виду, потом занялся разведением костра. От аромата расплавленной сосновой смолы защекотало в носу. Матиас Маконс и Ноньяша тем временем латали пробоины в каноэ.

Александер пока так и не решил, что станет делать по прибытии в форт. По словам Ноньяши, в католической миссии Тсорихиа ждала встреча с больным отцом. Девушка хотела, чтобы ее спутник оставался с ней, и не скрывала своих намерений стать его супругой. Александер разделял оба ее желания, ему хотелось создать с Тсорихиа настоящую семью, но он осознавал, что над ним по-прежнему висела смертельная угроза. Разве мог он подвергнуть опасности и ее жизнь тоже?

Языки пламени взметнулись ввысь, словно изящные руки, стремящиеся заключить ночь в страстные объятия. Александер подумал о Тсорихиа, которая ушла к озеру. Отправив в огонь последнюю ветку, он украдкой посмотрел на виандотов. Он заметил, с каким восхищением Матиас Маконс смотрит на Тсорихиа. Александер невесело вздохнул.


На озере было тихо. Тонкий месяц с высоты небес проливал на спокойную воду свой серебристо-пепельный свет. Тсорихиа плескалась недалеко от берега. Александер бесшумно подошел к воде и невольно залюбовался ее обнаженным телом, украшенным тысячами капелек-бриллиантов.

Почувствовав его взгляд, девушка грациозно обернулась и жестом позвала Александера. Он снял рубашку и наколенники и, оставшись в повязке-брайе, присоединился к ней. Под ногами ощущался мягкий песок, прохладная вода приятно ласкала ноги.

– Смотри! – Тсорихиа указала на север.

Обхватив руками талию девушки, он развернул ее так, что она прижалась ягодицами к его бедрам, обнял ее и положил подбородок ей на плечо. Зрелище, представшее их взору, было великолепно: над вершинами деревьев по небу лениво вились волны зеленоватого света.

– Северное сияние, – пробормотал потрясенный Александер.

Ему нечасто доводилось сталкиваться с этим феноменом – всего три раза в жизни. В первый раз это случилось, когда ему было лет восемь или девять. Был вечер, канун праздника Самайн. Они с Джоном и Коллом сидели на северном склоне горы Пап-Гленко.


– Это они! – закричал Александер. Он так перепугался, что готов был сбежать. – Они пришли за нами!

Колл поспешно сунул в куст бутылку виски, которую стащил из отцовской кладовой неделю назад, и посмотрел по сторонам.

– Никто не идет, Алас!

– Это ду хи! Смотри, там, на небе, Завеса, которая отделяет мир людей от мира духов!

Джон посмотрел на небо и расхохотался.

– Ты только посмотри, Колл!

Старший брат достал бутылку и поднял глаза к небу. Поняв, о чем идет речь, он расслабился и вздохнул.

– Ты правда думаешь, что это и есть Завеса?

– Сегодня ведь Самайн, разве нет? – отозвался Александер, садясь на мокрую от росы траву. – Что еще это, по-твоему, может быть?

– Красиво… – пробормотал Джон, который уже не смеялся.

Прижавшись друг к другу, братья по очереди потягивали из бутылки запретную жидкость, от которой жгло в горле и на глаза наворачивались слезы, и, словно зачарованные, смотрели на небо.

От страха не осталось и следа. С детства они слышали рассказы о Завесе, отделяющей мир живых от потустороннего мира, через которую в ночь Самайна духи умерших могут проникнуть и вернуться туда, где когда-то жили. Александер представлял себе Завесу как нечто мрачное и темное, непреодолимое для смертного, – нечто похожее на железную решетку, за которой кишат тысячи демонов с костлявыми, как у скелета, руками и длинными пальцами, которыми они загребают всех, кто подошел слишком близко. Но то, что он видел сейчас, совершенно не вязалось с этой картинкой. Завеса не казалась застывшей и холодной, какой она должна быть, если речь идет о смерти… Она больше напоминала огромное шелковое полотнище, колышущееся от дыхания душ умерших.

Ему вспомнилась сестричка Сара, и он представил, как она держится за край Завесы своими крошечными белыми пальчиками, покачивается в такт ее движению и заливисто смеется. Александер закрыл глаза, чтобы лучше запомнить картинку, и протянул руки ладонями вверх к небу в надежде, что оно одарит его невидимым талисманом, который будет направлять его всю жизнь…

И вдруг он ощутил в руке что-то твердое и тяжелое. Открыв глаза, он с изумлением уставился на бутылку виски. Мечта, пламенное желание испарились в один миг. Внезапно ему стало грустно. Неужели то, что он сейчас держит в руке, станет единственной радостью в жизни?


– О чем ты думаешь? – спросила шепотом Тсорихиа.

– Вспомнился эпизод из детства, – ответил он так же тихо и потерся щекой о ее щеку. – А ты?

– Мне тоже вспомнилось детство, – отозвалась девушка.

Неожиданно к ней вернулась серьезность, и она стала рассказывать:

– Я почти не помню, как жила до того, как меня увели к ирокезам. Детские воспоминания – они как отражение на воде: как только попытаешься схватить, оно исчезает. Но сейчас, глядя на небо, я вспомнила бабушку. В деревне ее все называли Старуха Уарон. Она рассказывала нам, детворе, сказки и разные истории. Мне особенно нравилась та, в которой говорилось о сотворении мира. В свое время Атаентсик, прародительница людей, жила в Верхнем мире вместе с духами… И, глядя на небо сегодня, я вдруг подумала, что именно так этот мир и должен выглядеть.

– Наверняка так и есть, – ответил Александер, сжимая ее в объятиях и целуя в висок. Он ощутил, как под губами бьется жилка. – И она до сих пор там?

– Атаентсик? Нет. Однажды она охотилась на медведей и угодила в дыру в небе. То была ловушка – у нее был неуживчивый характер, и духи решили от нее избавиться. В Нижнем мире в то время было только огромное море, по которому плавала Большая Черепаха. Увидев, что Атаентсик падает, Черепаха приказала Бобру нырнуть, собрать как можно больше земли с морского дна и положить ей под спину. На эту землю и упала Атаентсик. Она уже носила под сердцем ребенка, вернее, двух. Скоро близнецы – Иоскеха, Великий Дух, и Тавискарон, Злой дух, – появились на свет. Большая Черепаха росла, и вместе с ней расширялась суша. Иоскеха стал создавать озера и реки и возделывать под солнцем маис. Он создал людей и полезных животных, чтобы людям легче жилось. Он научил людей добывать огонь, чтобы они могли греться. Его брат-близнец унаследовал мятежный характер матери. Он сеял раздоры и войны, стараясь изо всех сил навредить людям. Однажды он вызвал своего брата, с которым не ладил, на бой, но получил рану и сбежал. Капли его крови превратились в кремень, из которого люди научились изготавливать наконечники для стрел. Тавискарон убежал в другой мир и больше не возвращался. Но тяга к разрушению, которая его обуревала, осталась в нашем мире навсегда.

Александер подумал, что этот миф о создании мира имеет много общего с библейскими сказаниями на эту тему. Поразительно! Ева, как и Атаентсик, родила двух сыновей, Каина и Авеля, которые не любили друг друга, и в итоге один убил другого… Упоминание о братьях-близнецах, ополчившихся друг против друга, навело его на мысли о Джоне. Так было всегда: Джон – послушный и рассудительный, Александер – мятежный и своевольный…

Интуитивно уловив перемену в настроении спутника, молодая виандотка повернулась к нему лицом и посмотрела на него своими черными глазами.

– Тебя тревожит судьба моего народа, я знаю, – сказала она, целуя Александера в плечо – туда, где была вытатуирована голова волка. – Один не может сделать ничего, но, когда мы вместе, мы можем многое. Вот только, на наше несчастье, Злой Дух сеет раздоры между людьми, заставляет их убивать друг друга…

Последовавшее за этой тирадой молчание встревожило Александера. Девушка отодвинулась от него. В лунном свете ее влажная кожа блестела, вода вокруг ног переливалась серебром. Она была похожа на цветок, который только и ждет, чтобы его сорвали… Он потянулся к ней, но она увернулась и указала пальчиком на отражение луны на дрожащей глади озера.

– Это и есть Атаентсик! Она – звезда-повелительница женщин, пленница Ночи! Иоскеха – это Солнце, он повелевает мужчинами-воинами и освещает наши дни. А вместе они – источник жизни. Именно они направляют наши души.

Она провела рукой по воде, очерчивая круг, в котором оказалось отражение тоненького серпика луны.

– Каким именем тебя крестили? – внезапно спросила она.

– Александер.

И правда, он ведь никогда не говорил ей, как его по-настоящему зовут! Для нее он с самого начала был Белым Волком.

– Александер, – повторила она нараспев. – Это имя дала тебе мать, когда ты родился. Для Годашио ты – Белый Волк. А для меня ты – «Тот, кто говорит взглядом».

Она сложила руки чашей, зачерпнула ими отражение луны и подняла их так, чтобы вода пролилась на лоб Александеру. По спине молодого шотландца прошла дрожь. Обхватив руками лицо любимого, Тсорихиа поцеловала его в губы, заглянула в глаза.

– Ведь так ваши священники делают, когда крестят и дают человеку новое имя?

– Почти… Еще они произносят особые слова.

– Слова? – повторила она сладким тягучим шепотом. – Иногда слова не нужны, чтобы выразить устремления сердца. Глаза, в особенности твои, говорят о многом.

– А что говорят тебе мои глаза сейчас, Тсорихиа?

Александер провел указательным пальцем вдоль ее позвоночника, отчего она вздрогнула и улыбнулась.

– Yonnonweh

– Это не из языка ирокезов, верно? Что ты сейчас сказала?

– «Я тебя люблю» на языке виандотов. Я ведь больше не тсоннонтуанка.

– Мне нужно выучить твой язык! Со всеми вашими диалектами, на одной латыни далеко не уедешь!

– На латыни? Ты говоришь на языке священников?

– Я знаю пару молитв, и это все. А ты?

Девушка приблизилась к нему, медленно качая головой.

– Меня не крестил священник. Отец настоял на том, чтобы мы воспитывались в вере наших предков.

– А Матиас Маконс – христианин, так?

– Многие сейчас становятся христианами по доброй воле. Хотя мне кажется, ваш бог во всем видит зло! Он говорит, что для женщины любить мужчину – это грех. А я думаю, что любить – это хорошо. Еще твой бог говорит, что грех – делать… это, – прошептала она, легонько куснув его за шею.

– Если «это» и грех, то небольшой, – поправил ее Александер. Он погладил девушку по бедрам, потом руки его поднялись по ее телу вверх, к грудям. – Хотя ты права, любить тоже можно по-разному…

Молодая виандотка засмеялась тихим хрипловатым смехом, который только подстегнул желание в ее возлюбленном. Руки Александера переместились с теплых грудей к ягодицам.

– Если делать вот так, можно угодить прямиком в ад… – продолжал Александер, рисуя поцелуями тропинку на ее влажной теплой коже. – Или – в рай… Это уж как повезет.

Она вскрикнула от неожиданности, когда он просунул руку ей между ног.

– Тсорихиа, думаю, нам с тобой самое место в раю!

Девушка схватилась рукой за его шею, впилась ногтями в его мокрую кожу, изогнулась, пока он исследовал под водой ее тайное местечко. Дрожа и постанывая, она наслаждалась его нескромными прикосновениями.

Через какое-то время по телу молодой индианки пробежала дрожь, она разжала руки, упала спиной вниз и ушла под воду. Александер дернулся к ней, но подхватить не успел.

Над озером повисла тишина. Под разноголосое пение лягушек Александер тревожно всматривался в воду. Тихий плеск, смех… Он повернулся, но увидел только разбегающиеся круги на воде. Мимолетное прикосновение, ласка… Это было сводящее с ума ощущение. Словно осьминог, Тсорихиа обвилась вокруг его ног и дернула вниз. Однако он устоял. Она вынырнула на поверхность и шумно потянула носом воздух. Он попытался поймать ее, но она увернулась и нырнула снова.

– Я думал, нечисть водится только в озерах моей родины, а оказывается, в канадских ее тоже хватает! – усмехнулся Александер, оглядываясь по сторонам. – Может, мне повезет встретиться с прекрасной водяной феей?

Молодая индианка знала, что ей нужно, и наконец завладела желаемым. Колени у Александера мгновенно стали ватными, и он едва не упал в воду. Задыхаясь, он пытался удержаться на ногах, а водяная фея тем временем в буквальном смысле слова выпивала из него силы. Вдруг она отпустила его и он, задыхаясь, рухнул в озеро. Однако голод, который она породила в нем, еще не был утолен.

– Дьяволица! А ну, вернись! – с напускной строгостью приказал он, когда она вынырнула в нескольких шагах от него.

Наслаждаясь игрой, Тсорихиа обрызгала его, встала на ноги и побежала. Александер бросился вдогонку. Легкая, как ветерок, она упорхнула к пляжу, заливисто хохоча. Еще бы! Она опять от него убежала! Быстрый, как молодой олень, он метнулся вперед и схватил ее в объятия, и они снова оказались в воде.

Совладав в конце концов со своей «феей», белый мужчина положил ее спиной на воду и, осторожно придерживая, сказал:

– Попалась!

В этом месте было неглубоко. Лицо и груди Тсорихиа были похожи на очаровательные островки, которые сладострастно лизали волны. Александер лег на нее сверху; тепло девичьего тела на фоне бодрящей прохлады озерной воды дарило приятные ощущения. Его возлюбленная вдруг стала ласковой и послушной.

– Думаю, я обуздал свою водяную лошадку-келпи, – проговорил Александер, наклоняясь к ее губам и легонько их покусывая.

Возле уха послышалось жужжание. Снова эти проклятые комары! Он выпрямился и попытался отмахнуться, но насекомое не желало отказываться от роскошного ужина. Почувствовав укус, Александер охнул, но добытую с таким трудом водяную «фею» из рук не выпустил.

Когда он вонзил жало в свою добычу, она издала едва слышный вздох. Тсорихиа сполна отдалась ласкам, позволяя возлюбленному утолить свою страсть. Стиснув зубы в спазме наслаждения, Александер запрокинул голову и увидел последние отблески северного сияния, танцующие в небе вместе со светлячками. Возможно ли, что он наконец обрел свое счастье?

Глава 8. Череда случайностей

Проплыв некоторое время по реке О-Канар, путешественники достигли реки Детройт. Вскоре на правом берегу показались симпатичные домики. То была французская колония Петит-Кот. Тсорихиа смотрела по сторонам расширенными от изумления и радости глазами. Она возвращалась домой… Александер по опыту знал, что она чувствует.

Вдоль реки крестьяне распахивали поля при помощи деревянных плугов, которые тянули воловьи упряжки. По словам Ноньяши, здесь хорошо росли плодовые деревья – яблоневые, сливовые, вишневые. Молодой виандот также рассказал сестре, что колония за последние несколько лет сильно разрослась. Теперь она занимала едва ли не весь южный берег, протянувшись до деревни племени одава, которая располагалась на берегу озера Сен-Клер.

Напротив форта Детройт, построенного на северном берегу, находилась миссия Успения Богородицы, возглавляемая священником-иезуитом по имени Пьер-Филипп Потье. Маленькие деревянные дома миссии не имели ничего общего с «длинными домами» ирокезской деревни Ганундасага. При виде женщин и детей, бегущих к приставшему к берегу каноэ, Тсорихиа улыбнулась сквозь слезы и схватила Александера за руку. Местные жители рассматривали пришельцев, их одежду и прически с огромным любопытством. Многие спрашивали, уж не пленники ли это, но Ноньяша снова и снова отвечал отрицательно.

В сопровождении «почетного эскорта» путешественники направились к одному из многих домов. Детский визг разбудил спавшую у дверей собаку. Узнав Ноньяшу, пес залился радостным лаем, и молодой индеец погладил его по голове. Потом он открыл дверь и замер на пороге.

– Будет лучше, если я сначала поговорю с ним, а потом войдешь ты, Тсорихиа!

Кивнув в знак согласия, девушка присела на скамейку. Первое волнение улеглось, она чувствовала себя увереннее. Через несколько минут ее брат вышел и, улыбаясь, пригласил Тсорихиа в дом, где ее ждал отец.

– Идем! – сказал Ноньяша Александеру. – Нам нужно поговорить.

По лицу молодого виандота Александер понял, о чем пойдет речь. Торговцы-французы наверняка рассказали своему проводнику о золоте Голландца… А может, Ноньяша из тех, кто его разыскивает? Если так, будущее не готовит ему, Александеру, ничего хорошего…

Должно быть, волнение отразилось на лице молодого шотландца, и Ноньяша попытался его успокоить:

– Нужно найти место, где ты сможешь поспать. Священник не одобряет, когда неженатые мужчина и женщина спят вместе. Работу ты найдешь легко: в миссии немало вдов с большими земельными наделами, и они нанимают работников за плату.

* * *

Прошла неделя с момента их прибытия в католическую миссию. Каждое утро Александер говорил себе, что еще немного – и его жизнь превратится в кошмар. Ноньяша с другом не задавали ему вопросов, но то, как они на него смотрели, заставляло Александера думать, что им все о нем известно. Может, они дожидаются удобного момента? Или приезда Вемикванита? Он решил было поговорить об этом с Тсорихиа, но передумал. Чем меньше она знает, тем лучше для ее же безопасности. Потом он стал размышлять о том, чтобы бежать с нею вместе. «Можно вернуться в Квебек… Финли Гордон живет там, он поможет…»

Однако не мог же он потребовать, чтобы Тсорихиа покинула умирающего отца, с которым встретилась после долгой разлуки? За эту неделю они виделись всего три раза. Оставалось только ждать и надеяться, что он ошибается в своих опасениях относительно двух молодых воинов-виандотов. «Если бы еще не этот Матиас Маконс! Вертится все время вокруг Тсорихиа, как волк вокруг отары!»

Александер сердито пнул камень, от удара которого сломался лемех. Работать в поле ему категорически не нравилось. Его манили обрамлявшие деревню леса. Сегодня мадам Пинсено попросила его вспахать участок, прилегающий к обработанному полю. Когда-то здесь уже проходил плуг, но в земле осталось множество корешков и камешков, затруднявших работу. И это не говоря о том, что сам плуг представлял собой хлипкую конструкцию, норовящую сломаться при столкновении с первой же помехой. Нет уж, о том, чтобы осесть на такой скудной земле, не может быть и речи! Здешние колонисты жили так бедно, что эти места даже прозвали Берегом Нищеты.

– Черт бы побрал эти камни! – пробормотал он себе под нос и принялся искать в земле стальной обломок.

Неожиданно он почувствовал, как кто-то дружески потрепал его по плечу. С возгласом изумления Александер выпрямился. Сердце неистово билось в груди. Но оказалось, это всего лишь Матиас Маконс.

– Иди за мной! – невозмутимо сказал ему молодой индеец.

Александер, который еще не оправился от удивления, стоял и смотрел ему вслед. Матиас подошел к запряженной волами повозке и сел в нее. Александер покосился на дом вдовы. Женщина наверняка откажется его кормить вечером, когда узнает, что он посреди дня бросил работу. А если что-то случилось с Тсорихиа? Встревожившись, Александер последовал за Матиасом.

Молодая индианка сидела на скамейке перед домом и смотрела прямо перед собой невидящим взглядом. У ног ее лежала собака. Она не плакала, но по лицу было видно, как ей больно. По дороге Матиас рассказал Александеру, что этой ночью отец Ноньяши и Тсорихиа испустил дух.

Присев с ней рядом, Александер стал ждать, когда она заговорит. Какие-то люди то входили в дом, то выходили из него. Отец Потье недавно ушел. За несколько часов до смерти старик принял крещение, поэтому похоронить его должны были по католическому обряду возле часовни Святой Анны, на северном берегу реки Детройт. Это был единственный храм на землях миссии. Поскольку население увеличивалось, в скором времени планировалось построить еще один.

– Он умер счастливым, – прошептала Тсорихиа.

Александер взял молодую женщину за руку и погладил ее ладошку большим пальцем.

– Я понимаю твое горе и сочувствую ему. Но если тебе хочется побыть одной…

Она схватила его за руку.

– Нет, не уходи!

Тсорихиа посмотрела на него своими обсидианово-черными глазами, полными слез. Александер привлек ее к груди, чтобы она могла выплакать свою печаль.

– Я… я оплакиваю отца! Он ведь мой отец, хоть я его совсем не знаю… Единственное, что мне запомнилось, это его храбрость. Он был смелым воином. Но эти последние дни я прожила рядом со стариком, который почти ничего не видел и мало что понимал. Я плачу о том, чего не испытала в жизни, хотя могла бы… Понимаешь, я никого здесь не знаю. Это не моя деревня! – Тсорихиа обвела рукой окрестности. – И люди, которые тут живут… они не мои друзья. Я ничего и никого здесь не знаю. Я… Мне не надо было возвращаться.

– Не говори так, Тсорихиа! Эти люди и ты – вы одной крови! И у тебя еще есть брат.

Всхлипывая, молодая женщина кивнула и посмотрела на него опухшими глазами.

– Я знаю, – запинаясь, проговорила она. – Но здесь мне не лучше, чем было в Ганундасаге.

– Если так, уедем вместе, Тсорихиа! Я могу предложить тебе только свою любовь и защиту, зато от чистого сердца…

Молодая индианка заглянула ему в глаза, в самую душу, и этот взгляд растрогал Александера. Потом она медленно кивнула.

– Тому, кто говорит взглядом, я обязана жизнью. Я пойду с ним. Мне ничего больше не нужно, ведь с ним я буду счастлива, в нем – моя радость… Мудрость – это когда знаешь, что твое счастье умещается в ладошке. Оно такое маленькое, потому что большего человеку и не надо. Не стоит пытаться заполучить много, так как избыток все равно ускользнет от тебя и уйдет в ладошку к другому!

– Ты очень мудрая, – проговорил Александер, нежно целуя кончики ее пальцев. – Я постараюсь доказать, что я достоин ладошки, которая меня удерживает!

Эти слова заставили молодую женщину улыбнуться.

Прислонившись к стене дома, Матиас Маконс не сводил с них глаз – впрочем, как и всегда, когда находился рядом. На берегу озера Эри, в ночь, когда на небе танцевал божественный свет, он тоже следил за ними. Он желал Тсорихиа, и ее любовная игра с англичанином только усилила это желание.

– Моя сестра сама решает, с кем ей быть, – сказал ему Ноньяша, который угадал невысказанные чаяния своего друга.

Матиас не мог заставить Тсорихиа любить себя. Однако он знал, что наступит день, когда англичанин ее оставит. Белые путешественники всегда поступали так… Через время они возвращались в большие города и бросали жен-индианок ради женщин с бледной кожей, которые дожидались их там. Матиас намеревался дождаться этого времени, ибо знал, что терпения у него хватит.

* * *

В то утро небо было беременно дождем, которого ждали с таким нетерпением: засеянные поля нуждались в поливе. Прошло три недели, но от французов, которых Ноньяша обещал отвести в Микиллимакинак, все не было вестей. Александер говорил себе, что так даже лучше. Он решил уйти, как только закончатся работы на полях вдовы Пинсено. Оставалось только выкорчевать три пня на недавно вспаханном участке.

По дороге галопом промчался всадник. «Наверное, посыльный из соседней деревни», – подумал Александер, возвращаясь к своему занятию. Пережевывая пучок травы, вол спокойно ожидал, пока его распрягут. На лоб Александеру упала первая капля дождя. Подняв лицо к небу, он тут же поймал вторую, на этот раз – на подбородок, и выдохнул с облегчением.

– Домой! – крикнул он и подтолкнул вола к хлеву.

Вода начала собираться в рытвинах, образуя на иссушенной земле большие лужи. Александер успел промокнуть до нитки, пока завел животное в стойло и задал ему побольше сена в награду за хорошую работу. Убрав инвентарь и убедившись, что хлев закрыт, он собрался уходить. Однако ливень был такой сильный, что за его стеной не было видно ни дороги, ни даже дома вдовы Пинсено, поэтому Александер решил подождать, пока он хоть немного ослабнет. Присев на колоду для рубки дров возле дровяной кучи, он вынул из кармана перочинный ножик и подобрал с земли полено.


– Джон? – сквозь оглушительный шум дождя донесся до него чей-то голос.

Работа настолько увлекла Александера, что он не видел, как всадник спешился.

– Джон Макдональд?

Он замер от неожиданности. Ошибки быть не могло: обращались действительно к нему. Отложив обструганный кусок дерева, он обернулся. Перед ним стоял незнакомец – задыхающийся от усталости и облепленный грязью с головы до ног.

– Глазам своим не верю! Джон! – вскричал незнакомец, распахивая объятия. – Вдова Пинсено согласилась меня приютить, и надо же, кого я вижу! А я думал, что ты в Труа-Ривьер со своей красавицей женой… Мари-Анн, так ее, кажется, зовут? Слишком она хорошенькая, чтобы ее забыть, верно? А как ваш малыш?

– Ма-малыш? – переспросил Александер неуверенно. Он уже понял, что этот человек перепутал его с братом.

– Разве твоя жена не должна была весной родить?

– Ну да. Мне…

– Нашему другу Джону пришлось уехать раньше, чем она разрешилась от бремени, Дидье!

Произнеся эту фразу, Ноньяша вышел из тени и уставился на Александера.

Внезапное появление индейца ошарашило Александера, и на какое-то время он лишился дара речи.

– Вот как? – переспросил незнакомец растерянно. – Что ж, бывает и так. Иногда дела уводят нас далеко от дома… Я не знал, что ты решил заняться коммерцией в этом регионе. Ходили слухи, что ты забросил торговлю мехами.

– Он приехал в форт уладить старые дела, – вставил свое слово Ноньяша.

– Не знал, что ты бываешь и в этих краях, – проговорил мужчина, пытаясь стереть со щеки грязь.

– Никогда не знаешь, куда придется ехать завтра, Дидье! – с некоторым раздражением произнес виандот, которому этот разговор уже начал надоедать.

Александер посмотрел на Ноньяшу и нахмурился. Тот поймал его взгляд и подмигнул.

– Ты собирался купить новое ружье, верно, Джон?

– Я тоже не против сходить на охоту! – подхватил Дидье. – И тоже собирался в лавку! С вдовой я договорился, комната теперь за мной…

Он предпринял еще одну попытку очистить лицо, но в итоге только размазал по нему грязь. Вздохнув от огорчения, он вытер руку о штаны и протянул ее Александеру, которому оставалось только ответить на рукопожатие.

– Ты что, не помнишь меня, Макдональд? Я – Дидье Шартран! Я был с Туранжо, когда мы встретились в Макинаке прошлым летом!

– В Макинаке? Теперь я вспоминаю… В дороге встречаешь столько людей, да еще с моей памятью на лица…

– Это смотря сколько виски заливать за ворот, дружище… Можно забыть и родную мать! Но Жюльена Туранжо и Николя Бовэ ты помнишь?

– С французами ничего не случилось? – спросил Ноньяша, не пытаясь скрыть своего удивления.

– Ты еще спрашиваешь! Мне нужно срочно найти Ланглада и все ему рассказать. И вы заодно послушаете!

Они вошли в помещение фактории, но этого Ланглада там не оказалось. После недолгого ожидания в помещение вошел согбенный, словно старая верба, пожилой мужчина. При каждом шаге его деревянная нога постукивала по источенному червями полу. Он качал головой, бормоча себе что-то под нос. Проходя мимо буфета, старик ударил по стоявшей на полке миске, и двое мальчишек, которые явились в лавку за леденцами, с топотом шмыгнули за дверь.

– Давно не виделись, дружище! – воскликнул он, улыбаясь во весь свой беззубый рот при виде Шартрана. – Каким ветром тебя занесло в наши края?

– Скорее уж дождем, а не ветром, – ответил Шартран, стирая остатки грязи с лица носовым платком и засовывая его обратно в карман куртки. – У нас намечается охота, – продолжил он и взял с витрины ружье. – Сколько ты за него просишь?

– Гм… Ты уже должен мне шесть шкурок, – сказал Жанисс, заходя за прилавок. – Не хочу больше давать тебе в долг.

– Ну, из этого старья в лося и с двух футов не попадешь, – пренебрежительно заметил Шартран, откладывая охотничье ружье марки Tulle. – Еще что-нибудь есть?

– Ничего, если только ты не собираешься рассчитываться звонкой монетой.

Ноньяша попросил показать солдатское ружье образца 1754 года, у которого дуло было на полфута короче, чем обычно. Подцепив ружье палкой (витрина была устроена так, чтобы подвыпившие посетители не могли самостоятельно дотянуться до огнестрельного оружия), Жанисс передал его индейцу.

Ноньяша взвесил ружье в руке, проверил механизм и с недовольной миной положил его на прилавок. Кроме прочего, на витрине имелось четыре армейских ружья Tulle, восемь Brown Bess, два старых Long Land и два новых Short, шесть охотничьих Land Saint-Etienne и два ружья для охотников за буйволами с коротким стволом, весьма популярных, потому что перезарядить их можно было гораздо быстрее, чем обычное армейское ружье.

– Сколько ты хочешь за четырехфутовое Tulle?

– Пятнадцать фунтов чистыми.

– А за 42-дюймовую Brown Bess? – спросил Александер.

– Не стоит брать английское ружье! – высказал свое мнение Ноньяша. – Два раза стреляешь нормально, а третий заряд оно выплевывает тебе в лицо!

– Нет, если с ним правильно обращаться, все будет нормально, – возразил Александер, беря ружье из рук Жанисса. – Я хорошо знаю эту модель. Очень крепкая и надежная.

– Особенно если стрелять в голову французу, верно? – раздался хриплый насмешливый голос у них за спиной.

Держа ружье наперевес, Александер быстро обернулся и оказался лицом к лицу с невысоким черноволосым мужчиной лет сорока, который смотрел на него с видом полнейшего спокойствия. На нем была синяя шерстяная накидка с блестящими пуговицами, латунный горжет[108] на шее и наколенники с бахромой, изготовленные из крашенной в красный цвет кожи. За ремни гетр было заткнуто по ножу.

– Я имел счастье проверить качество британских ружей, и не один раз. – Он указал на шрам на правом виске. – Они очень надежны, но только в руках хорошего стрелка. На мое счастье, у солдата, оставившего мне этот «сувенир», опыта было маловато.

Насмешливая улыбка не сходила с его губ, и при этом он продолжал пристально смотреть на Александера. Прошло время, прежде чем его внимание переключилось на Шартрана, который, скрестив на груди руки, тихо стоял в уголке.

– Шартран, дружище! – воскликнул незнакомец, и улыбка его стала шире. – Как дела в форте де Шартр? Племена Иллинойса все так же стоят под его стенами или великий Понтиак смог умерить их пыл?

– Да хранит Господь Понтиака, Лаглад, – отозвался мрачным тоном Шартран, выходя навстречу приятелю. – Обстановка постоянно меняется, и я опасаюсь за его жизнь.

– Как говорится, куда дует ветер, туда и люди идут?

– К сожалению, это правда. Многие из наших сейчас в растерянности.

Шартран прищурился, уголок рта у него нервно дернулся. Он посмотрел сначала на Ноньяшу, потом на Александера, который за это время вернул ружье на прилавок.

– В наше время, если в воздухе запахнет деньгами, многие готовы изменить своим убеждениям, – проговорил он с гримасой отвращения.

– Что ты этим хочешь сказать? – спросил Ланглад, усаживаясь на свинцовую бочку.

– Туранжо и Бовэ недавно нашли убитыми.

Ланглад поморщился и посмотрел на Ноньяшу. Несмотря на смуглую кожу, было видно, что молодой индеец побледнел.

– Когда ты виделся с французами в последний раз, Ноньяша?

Индеец ненадолго задумался.

– На следующий день после того, как мы побывали в деревне тсоннонтуанов. Мы расстались в двух лье от речки Дженеси.

Шартран посмотрел на него с удивлением, потом медленно провел ладонью по лицу, и выражение его стало откровенно враждебным.

– В тех местах их и нашли – с перерезанным горлом, повешенных! Кейси, американцу, удалось спастись. Когда мы его встретили, он едва держался на ногах. Бедняга рассчитывал добраться до форта Ниагара.

В заведении повисла тяжелая тишина. В лице молодого виандота не осталось ни кровинки.

– Но кто мог?..

– Это я хочу у тебя спросить, Ноньяша! Ты же шел с ними проводником! Кейси говорит, что на них напали ночью, разбойников было трое, причем один был одет как индеец, но отлично говорил по-английски. – Взгляд темных глаз Шартрана переместился на Александера. Несложно было догадаться, о чем он подумал.

– Неужели ты считаешь, что… Я никогда бы такого не сделал! Я никогда не убиваю своих! – попытался оправдаться Ноньяша.

– Насколько мне известно, только ты знал, где искать французов в ту ночь. Вот чего я не могу понять, так это какие у тебя могут быть дела с Макдональдом, который теперь уже не с нами?

Шартран повернулся к Александеру. Лицо его было алым от гнева.

– А ты что молчишь, Макдональд? – спросил он зло. – Каким ветром тебя сюда занесло? Я думал, ты ушел от Филиппа Дюрана после той вашей ссоры прошлой зимой и больше на него не работаешь! Зачем ты тогда вернулся в наши края? Что тебе здесь надо?

Филипп Дюран? Александер не знал, что сказать. Еще немного, и он запутается в собственной лжи… На какое-то время он позабыл, что Дидье Шартран спутал его с Джоном. Однако интуиция подсказывала, что ему нужно продолжать играть свою роль, но с осторожностью. Звон золотых монет Голландца жутким эхом отдался у него в сознании.

– Теперь я сам решаю, куда мне идти. Хочу наладить контакты и торговать самостоятельно – вот моя единственная цель.

Шартран окинул молодого шотландца оценивающим взглядом. Заметив, что на руке у Александера недостает одного пальца, он нахмурился. Александер во время этого осмотра даже бровью не повел.

– Ты хочешь сказать, что это мы виноваты в гибели французов? – вскричал вдруг Ноньяша, хватаясь за свой нож.

– Тише, друг мой! – вмешался Ланглад, вскидывая ружье, чтобы призвать молодого виандота к порядку. – Шартран, конечно же, не думает, что ты причастен к убийству этих двоих. Правда, Дидье? Я знаю, что там произошло, из первых рук…

Плечи Шартрана вздрогнули, и он ошарашенно уставился на Ланглада. Тот стал рассказывать:

– Когда мы пришли к Онтарио, я встретился с Кейси. Так вот, по его словам, двое нападавших были алгонкины, но точно не виандоты. А что до англичанина, то он, скорее всего, торговец, который хотел наладить свои дела в тех местах. Чего я не понимаю, Ноньяша, так это почему тебя, проводника, не было на месте в ту ночь?

– Это из-за моей сестры Тсорихиа, – дрожащим от волнения голосом произнес молодой индеец. – Несколько лет назад ее увели в плен тсоннонтуаны, и в Ганундасаге, куда мы с французами зашли по пути, я ее встретил.

Виандот посмотрел на Александера и умолк. Он чуть было не сказал, что бледнолицый помог ему выкрасть сестру из деревни ирокезов. Эта подробность только усилила бы подозрения Шартрана.

– Мы условились с Туранжо, что они подождут меня в устье Дженеси. Я хотел забрать сестру и догнать отряд.

– И в устье Дженеси ты их не нашел?

Ноньяша, который еще не успел оправиться от потрясения, помотал головой. Ланглад теперь выглядел встревоженным.

– До меня дошли слухи, что ты нашел свою сестру, Ноньяша. Она здорова?

– Да. Несколько дней назад умер наш отец, но они хотя бы успели увидеться…

– Прими мои соболезнования… Скажи, когда вы плыли сюда, вы не видели никого, кто подходил бы под описание тех убийц?

– Нет.

– А когда были в Ганундасаге, в деревне или в окрестностях, вы не заметили индейцев из других племен?

– Алгонкинов мы не видели, если вы об этом спрашиваете. Но с чего бы алгонкинам убивать французов?

– Дело в том, что Туранжо переменил свое решение. Он больше не хотел воевать с англичанами, – пояснил Шартран с невеселой усмешкой.

– Но ведь он подписал соглашение, разве не так?

– Он разорвал бумагу, в которой упоминалось о его участии в Лиге мятежных торговцев. Он решил переметнуться в другой лагерь, если понимаешь, что я хочу сказать. Многие сочли этот поступок предательством. Как и ван дер Меер – упокой, Господь, его душу! – который сам избрал свою печальную участь.

– Наши дела идут неважно, – проговорил Ланглад, вставая. – Англичане теснят французов в Луизиане. Само присутствие моих соотечественников на тех землях делают их в глазах Гейджа злоумышленниками. Он боится, что они замышляют заговор. Но что Лига может сделать в сложившихся обстоятельствах? Тем более что золото безвозвратно потеряно… И нужно с этим смириться.

Александер даже вспотел от волнения. Если Шартран и Ланглад заподозрят, что ему что-то известно об этом треклятом золоте… И все же чутье подсказывало ему, что Этьен и Вемикванит действуют независимо от Лиги торговцев и что никто из присутствующих, не считая Ноньяши, не знает о том, что он замешан в этой истории. «Но если так, почему эти два злодея готовы на все, лишь бы наложить лапу на золото? Неужели ими движет одна лишь алчность? В случае с Этьеном это возможно. Но Вемикванит? Нет, тут явно что-то другое…»

Ланглад потер глаза. Было очевидно, что такой поворот событий стал для него неожиданностью. Александер же исподтишка разглядывал человека, о чьих похождениях ему не раз доводилось слышать. Сын француза, торговавшего мехами, и индианки из племени оджибве, Шарль-Мишель Муэ де Ланглад в составе французской армии участвовал во многих битвах на североамериканском континенте. За его плечами была победа над армией генерала Бреддока, осаждавшей форт Дюкен. Во главе отряда, набранного из представителей одава и оджибве, он принимал участие в знаменитой операции на реке Мононгахеле, в которой английские войска понесли огромные потери, в то время как французы и индейцы потеряли порядка тридцати человек. После он воевал под командованием Монкальма с англичанами и был участником многих битв, в том числе и сражения возле водопада Сол-де-Монморанси, которое так дорого обошлось английскому полководцу Вольфу и в котором также участвовал Александер.

– Макдональд, я слышал, ты встречался с Соломоном после… ну, когда убили ван дер Меера и его людей, – после продолжительного молчания обратился к шотландцу Ланглад. – Что он говорил о деньгах, которые все так упорно ищут?

Александер анализировал полученные сведения. Затягивать с ответом было нельзя. Значит, Джон встречался с Джейкобом Соломоном после той адской резни? Означает ли это, что Джону были известны планы убийц или же он узнал о трагедии позднее? Узнал ли брат о том, что он, Александер, был в том отряде? Имеет ли он отношение к убийствам? Александер понятия не имел, известно ли Соломону о существовании сундука с деньгами. Поэтому он решил, что благоразумнее будет изобразить недоумение.

– О каких деньгах? Соломон ничего такого мне не рассказывал. Думаю, он понятия не имеет ни о каких деньгах.

– Наверняка он только делает вид, что не знает! Ван дер Меера стали преследовать с требованиями возвратить золото, как только он вернулся из Луизианы. Он должен был кому-то доверить свой секрет, хотя бы на случай, если…

«Так и было! – подумал Александер. – Вот только Голландец решил, что делиться тайной с деловым партнером – неосмотрительно!»

– Это было бы с его стороны фатальной ошибкой, – продолжал Ланглад, озвучивая мысли молодого шотландца. – Но если он все-таки доверился Соломону, то становится понятно, кто устроил то побоище на берегу реки. На Туранжо и Бовэ наверняка напали те же самые люди. Среди них были алгонкины? Наверное, оджибве из Гран-Портажа. Соломон мог послать их по следам ван дер Меера. Ну а что было дальше, мы уже знаем.

– А я все равно уверен, что Голландец решил оставить золото себе и его компаньон ничего о деньгах не знает, – тоном, не допускающим возражений, заявил Шартран.

– Я знал ван дер Меера, потому-то и сомневаюсь, что он решил оставить золото себе в целях обогащения. Если бы дело было в этом, он попросту взял бы себе часть, а остальное вернул членам Лиги. Никто не знал, сколько ван дер Меер выручил за тот груз и, соответственно, сколько денег в сундуке, поэтому и возражений бы никаких не последовало. Зато Голландец мог бы спать спокойно, не опасаясь за свою жизнь. Нет, он не хотел его отдавать по другой причине, только я не могу понять, по какой именно! Тут могло быть что угодно, но только не алчность!

Александер слушал вполуха. Он пытался разобраться в ситуации. Выходило, что Ланглад и Шартран не знают, кто убил ван дер Меера и двух торговцев-французов. Это был лишний довод в пользу предположения, что Вемикванит с Этьеном действуют независимо от Лиги.

Подняв глаза, он встретился взглядом с Ноньяшей. Похоже, молодой виандот не слишком хорошо понимал, о чем говорят бледнолицые.

– Я думаю, что Голландец понял, что золото станет причиной гибели племен, живущих на Великих озерах, – начал Александер. – Он воочию убедился, какие методы англичане применяют для порабощения всех недовольных. Мне кажется, он хотел для индейцев мира…

– Мира? – воскликнул Шартран. – Не смешите меня! Это утопия! Миром мы насладимся после Страшного суда, да и то вряд ли!

– Может, Макдональд и прав! Туранжо и Бовэ говорили то же самое, – заметил Ланглад, задумчиво потирая подбородок. – И я начинаю склоняться к тому же… Англичане вытесняют коренное население на запад, это факт, но представьте, сколько жизней придется положить на борьбу с ними, даже имея оружие! И эти жертвы не решат проблему.

– Так и говорил ван дер Меер, – задумчиво пробормотал Александер. Ему вспомнился тот вечерний разговор, когда пожилой торговец поделился с ним своими опасениями.

Закрыв глаза, он сказал себе, что не предал Голландца и что тот, где бы он сейчас ни находился, должен быть доволен.

– Сдается мне, ты хорошо знал ван дер Меера, Джон! А еще припоминаю наш с тобой последний разговор. Тогда я понял с твоих слов, что вы с ним никогда не встречались.

Слова Шартрана прозвучали как обвинение. Александер открыл глаза и посмотрел на француза. Внезапно ему стало страшно. Что, если Шартран усомнился в приверженности Джона интересам Лиги? Что, если он думает, что Джон приехал сюда, чтобы самостоятельно разыскать пресловутый сундук? Что он и есть тот англичанин, приложивший руку к убийству торговцев-французов? И к убийству ван дер Меера тоже, если уж на то пошло… По спине его пробежал холодок. А если Джон заодно с Вемикванитом и Этьеном? Это объясняет, почему он больше не работает на Филиппа Дюрана!

– Мы встречались с ван дер Меером в Монреале, – проговорил он охрипшим от волнения голосом. – Потом Соломон мне много о нем рассказывал. Я был потрясен смелостью и порядочностью Голландца. И это при том, что он был успешным коммерсантом и всегда умел извлечь свою прибыль там, где другим преуспеть не удавалось. Из всего услышанного я сделал вывод, что он не был из породы убийц и скупцов, готовых ради наживы пожертвовать жизнями невинных женщин и детей.

«Сколько горя причинило местным племенам это восстание! И каковы результаты? Их почти нет. Туземцы выиграли от него куда меньше, чем вы, господа негоцианты…» – пронеслось у него в голове.

– Вот как? – Густые брови Шартрана удивленно поползли вверх, в темно-серых глазах появился угрожающий блеск.

Окинув Александера внимательным взглядом, он посмотрел на Ланглада, затем на Ноньяшу, а потом и на Жанисса.

– Мне пора. Нужно еще повидать командира форта. Уж он, в отличие от тебя, Жанисс, точно продаст мне ружье!

Резким движением он распахнул дверь и шагнул в дождь, унося с собой остатки спокойствия Александера. Ланглад с задумчивым видом шагнул к молодому шотландцу.

– Brown Bess, бесспорно, хороша, когда нужно снести полчерепа французу, мсье Макдональд! Но нет ничего лучше Tulle, чтобы пристрелить англичанина, если, конечно, вы понимаете, что я хочу сказать.

Однако во взгляде его не было враждебности. Может, он просто решил предостеречь знакомого против Дидье Шартрана? С трудом взяв себя в руки, Александер выдержал взгляд метиса. Тот улыбнулся и тоже покинул факторию, за стенами которой по-прежнему бушевала гроза.


Трапеза проходила в напряженной атмосфере. Все вздрагивали, когда ложка звонко ударялась о тарелку, и прятали глаза, когда стакан со слишком громким стуком опускался на стол. Передать соль или лепешку просили жестом, отвечали на просьбу неразборчивым бормотанием… Только ветер, хлопавший оконными ставнями, осмеливался говорить то, что думает. И все молча его слушали.

Ноньяша все рассказал Тсорихиа и Матиасу Маконсу. Александеру казалось, что он слышит, как шевелятся их мозговые извилины, как зарождаются их собственные умозаключения. Вряд ли кто-то мог обвинить его в смерти французов, однако мысль, что он, возможно, каким-то образом к ней причастен, вполне могла закрасться в чью-то голову.

Судя по тому, как вела себя Тсорихиа, она ничуть не рассердилась на своего спутника. Джон его зовут или Александер, это никак не влияло на ее чувства к избраннику. Если Матиас и выглядел расстроенным, то только потому, что любовь молодой женщины выдержала такое суровое испытание. Сам он был уверен, что Александер совершил в своей жизни не одно страшное преступление. Ноньяша ничем не проявил своих чувств, но за все это время не сказал белому человеку ни слова.

Отставив тарелку, брат Тсорихиа встал. Матиас последовал было его примеру, однако он жестом попросил его оставаться на месте. Когда Ноньяша вышел, ветер с таким грохотом захлопнул дверь, что трое оставшихся вздрогнули. Через несколько минут Матиас тоже ушел.


– Тсорихиа, думаю, мне пришло время уходить, – начал Александер. – Не хочу тебя принуждать…

– Я ухожу с тобой, – решительно заявила молодая женщина, накрыв его руку своей теплой ладошкой. – Ноньяша не сможет заставить меня остаться против моей воли.

Они пересели на разложенную на полу медвежью шкуру. Тсорихиа прижалась лбом к его шее, и Александер стал поглаживать ее по черным как смоль волосам. Огонь бушевал в очаге, слишком маленьком, чтобы сдержать его ярость, – обжигающие языки пламени неустанно лизали черные камни. В доме пахло жареным мясом, но этот запах не мог перекрыть проникавшую с улицы вонь – мусор здесь выбрасывали за двери и никто не утруждал себя его уборкой. Естественно, отбросами питались деревенские собаки, но также крысы, дурно пахнущие скунсы и ракуны.

– Я должен сказать тебе правду, Тсорихиа! Если ты решила идти со мной, ты должна знать.

Девушка положила ему на грудь свою теплую, вселяющую покой ручку.

– Я знаю, что ты мне не врал. И это единственное, что для меня важно.

– О Тсорихиа! – Александер вздохнул с облегчением и запрокинул голову. – Ты должна понять! Меня будут преследовать до тех пор, пока не получат золото, либо пока меня не прикончат. Ты тоже рискуешь, оставаясь со мной.

Он помолчал немного, вслушиваясь в потрескивание пламени, а потом тихо произнес:

– Мне известно, где золото, которое все ищут.

– Я знаю.

Александер встрепенулся. Тсорихиа серьезно смотрела на него.

– Но… откуда?

– В ту ночь, когда тебя сняли со столба, ты разговаривал во сне.

– И что я говорил?

– Много всего… Ты клялся, что никогда не предашь человека, которому дал слово.

Глаза Александера расширились от изумления, рот приоткрылся. Все это время она знала, но даже словом не обмолвилась! А может, она все-таки рассказала брату? И тот вполне может сейчас пойти к Шартрану и… Может, в эту самую минуту они с Шартраном обсуждают, что предпринять?

– Человеку, который держит клятву на пыточном столбе тсоннонтуанов, выдержку даруют боги! У него благородное сердце, и он заслуживает уважения. Сам Великий Дух повелел тсоннонтуанам пощадить тебя.

– А Ноньяша знает? Ты ему рассказала?

– Твои слова не должны выходить из моего рта. Я никогда не стану говорить за тебя. Ты сам решишь, когда придет время прозвучать голосу Великой Тайны.

– Великой Тайны?

– Великая Тайна – это молчание. Оно дает силу, мужество и укрепляет человека в его достоинствах.

Безмятежный вид, с которым это было сказано, заставил Александера задуматься.

– Ты думаешь, это время пришло? Мне нужно открыть свой секрет?

– Известие об убийстве французов потрясло Ноньяшу. Теперь ему нужно решить, с кем быть. Наш народ всегда сражался с англичанами, и для Ноньяши опустить оружие означает проявить трусость. Брат не знает, что делать, а чтобы поступать, как подсказывает мудрость, иногда нужно больше мужества, чем того требует слепое следование своему чутью.

– Боже мой! – Александер притянул молодую женщину к себе, чтобы поцеловать ее. – Мудрость говорит твоими устами, Тсорихиа! Ты это знаешь?

Она тихонько засмеялась, отодвинулась от него и легла на шкуру.

– Я намереваюсь с ним поговорить сегодня.

– Он уже ждет тебя.

Александер задумчиво смотрел на лицо Тсорихиа, но, хотелось ему того или нет, перед глазами снова возникли черты Изабель. Он злился на себя из-за того, что вспоминает о ней. Ему так хотелось целиком и полностью отдать свое сердце Тсорихиа! Александер потянулся и встал.

– Где мне его искать?

– Останься! Дела могут подождать…

Тсорихиа обняла возлюбленного, обвила руками его шею, но в глаза заглядывать не стала, чтобы не видеть в них того, что ее ранило. Невзирая на то, что ей было известно об Александере, она решила последовать за ним. В ночь после пыток бледнолицый рассказал о золоте Голландца. Но упомянул он и о другом своем сокровище. Он шептал другое имя – женское. Он звал эту женщину, когда метался в бреду. Потом успокоился: во сне они встретились, это было видно по его лицу. А что есть сон, если не предвестник будущего?

Тсорихиа знала, что однажды ей придется призвать на помощь все свое мужество, потому что «Тот, кто говорит взглядом» вернется к женщине, которую призывал во сне. Она знала это с самого начала, и мысль об этом причиняла ей страдания. Но из страдания рождается сила… Что ж, она будет сильной, потому что надо принимать то, что нельзя изменить. Тсорихиа тряхнула головой, прогоняя печальные мысли, и еще крепче обняла Александера.

– Ноньяша может подождать еще немного!

Она уложила Александера с собой рядом и сняла платье. Сейчас ей хотелось одного – насладиться тем, что послал ей Великий Дух. Склонившись над своим любимым, она подышала ему на шею, отчего по коже побежали мурашки.

– Как хорошо!

– Люби меня, как ветер, Александер! – прошептала она едва слышно.

Улыбнувшись уголками губ, он после недолгого колебания уложил ее на себя и поцеловал.

– А как любит ветер, Тсорихиа?

– Закрой глаза и почувствуй его прикосновение кожей! Вслушайся в его шепот…

Смежив веки, Александер представил, что говорит ему «ветер» – Тсорихиа тихонько подула ему в лицо. К тихому свисту добавился шелест листьев, нежное поглаживание напомнило прикосновения травы… Сколько раз, лежа на земле, он вслушивался в дыхание неба? Ему вспомнилась Шотландия, горы, запах вереска. Внезапно аромат, присущий женщине, коснулся его ноздрей. Послышалось поскрипывание мельничного колеса, звон фаянсовой посуды, щебет птиц и отдаленный плеск реки. На языке он ощутил сладковато-соленый вкус поцелуя. В то же самое мгновение по телу пробежала дрожь, когда теплые пальцы Изабель прикоснулись к нему…

– Как бы мне хотелось стать ветром!

До глубины души взволнованный картиной из давно пережитого прошлого, он приоткрыл глаза и посмотрел на жаждущее ласки тело Тсорихиа. Отныне молодая индианка – его единственное настоящее. Она – воплощение всего, что ему желанно в женщине, но… никогда не станет его любовью. А ему так хочется подарить ей сердце, как она отдала ему свое! Ему так хочется дать ей больше…

Кончиками пальцев он пробежал по смуглому, трепещущему при каждом прикосновении телу. Она выгнулась, словно кошка под рукой хозяина, принимая ласку, которую он ей давал, и не прося большего, – только удовольствие, которое ей это доставляло. Отблески пламени освещали ему путь в этом «саду наслаждений». Когда свет падал на округлую грудь, он очерчивал ее пальцами, когда из темноты появлялись контуры живота, он его поглаживал. Когда золотистый блик падал на бедра, он проникал в тенистую долину меж ними. И ветер, этот искуснейший из любовников, медленно овевал почку, в которой зрела услада, ласкал ее, возносил к наивысшему блаженству, где она раскрывалась во всем великолепии.


«Тсорихиа! Тсорихиа!» – твердил он про себя, идя к леску на окраине деревни. Ему хотелось думать о ней, только о ней! Он выругался и пнул ногой землю. Чувство вины душило его. В очередной раз он занимался любовью с Тсорихиа… и обнимал в это время Изабель. Он издал рык и заскрежетал зубами от ярости. «Чтобы забыть, нужно время…» Да, но время настолько относительная штука! Они с Изабель расстались много лет назад – и что? Он свободен, никому ничего не обещал, но до сих пор – в плену у Изабель! Ну почему ему приходится заглушать голос совести, чтобы насладиться близостью с другой женщиной? Почему? Неужели он обречен жить и даже ложиться в постель в компании с фантомом своей прошлой любви?

– Черт бы побрал эту маленькую мещанку!

Александер свернул на дорогу дю-Деван, которая шла вдоль реки Детройт, и его внимание привлекли танцующие на воде пятна света – в деревянном трактире у реки веселье шло полным ходом. На противоположном берегу высилась ограда форта, который устоял во время длительной и сложной осады, предпринятой Понтиаком два года назад. Он повернул голову, чтобы посмотреть на озеро Сен-Клер. Отсюда его не было видно, но там, вдалеке, над лесом, белело светлое пятно – это свет полной луны отражался в воде и давал такой сильный отблеск. Зрелище заставило его вспомнить о северном сиянии и Тсорихиа – обнаженной, плещущейся в озере. Однако очень скоро на месте молодой индианки возникла Изабель.

– Проклятье!

«Ноньяша! Ноньяша!» Он пошел быстрее. Нужно найти Ноньяшу и рассказать ему все, что ему известно об этом сундуке с деньгами. Тсорихиа, конечно же, права, так будет лучше. А потом они выпьют по стаканчику – просто, чтобы забыть о своих невзгодах.

Вонь, исходящая от мусора и фекалий, ударила в нос, и он поморщился от отвращения. Мимо прошел мужчина, и одна деталь в его внешности привлекла внимание Александера. Мокасины… Он уже видел эту вышивку! Александер замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Этот узор в виде птиц с расправленными крыльями… Где же он мог его видеть? Дрожь пробежала по спине, когда жуткие картинки проникли в сознание из черной комнаты памяти, дверь которой он старался держать под замком. Дыхание мгновенно сбилось, он повернулся, чтобы посмотреть на того человека. Мужчина совершенно спокойно шел по дороге.

Но… Словно почувствовав на себе взгляд Александера, он вдруг замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. У молодого шотландца оборвалось сердце. Инстинкт самосохранения встряхнул его ошарашенный шоком разум. Рука машинально пощупала бедро: все в порядке, нож на месте. Другого оружия у него не было. Он крепко стиснул пальцами рукоять. Мужчина вернулся и встал прямо перед ним.

Казалось, время остановилось. Крики и звон посуды, долетавшие из трактира, затихли, а на смену им пришел душераздирающий крик Призрака.

– Вемикванит?

Ноги у обоих прочно застряли в грязи, и оба какое-то время стояли неподвижно, словно бронзовые изваяния. Ветер трепал полы одежды, волосы стегали по лицу. Эти несколько секунд показались Александеру минутами, нет – часами! Да что там – вечностью!

Первым шевельнулся Вемикванит. Его рука медленно скользнула к поясу. Металлический щелчок – и Александер понял, что индеец взводит курок пистолета. В голове пронеслась мысль, что его нож в этой схватке ничем ему не поможет.

Вемикванит поднял руку с пистолетом. Воспоминания о смерти захлестнули память. Неужели он пережил пытки, чтобы получить пулю в лоб? Встрепенувшись, Александер метнулся в сторону и побежал так быстро, насколько хватало сил. Перескочил через канаву, обогнул забор, влез на кучу бревен… Александер бежал, куда несли ноги, не задумываясь. Фрагменты воспоминаний и невыразимый ужас выматывали из него душу. Перспектива снова оказаться в той адской ночи, населенной всеми демонами преисподней, гнала его вперед.

Послышался щелчок, и земля взорвалась у него под ногами. Он подумал о Тсорихиа, ожидавшей его в доме. Вемикванит наверняка убьет и ее, если узнает, что она тут! Он свернул к полям на краю деревни. Нужно увести чиппева подальше от дома! Теряя последние силы, Александер завернул за угол хозяйственной постройки и замер на месте. Путь преграждал забор высотой в человеческий рост. Он побежал вдоль него, надеясь найти лаз.

Второй выстрел расщепил доску в заборе. Александер оглянулся, и это было ошибкой – он споткнулся и рухнул на землю. Он попытался было подняться, но тяжелый удар по затылку остановил его, заставив вскрикнуть от боли. Он оказался лицом в грязи. Вемикванит поставил ногу ему на спину. Александер признал поражение, когда обжигающе горячее дуло пистолета прижалось к его шее. Задыхаясь, он закрыл глаза и стал ждать. Щелчок заряжаемого механизма прозвучал между двумя ударами сердца.

– Надо же! Я не собирался сегодня охотиться на волка! – насмешливо проговорил Вемикванит, растягивая слова. – Вот мы и встретились! Значит, Туранжо и Бовэ сказали мне правду… перед тем, как я их прикончил! Это ты сбежал из деревни ирокезов с маленькой виандоткой и ее братом! Я заметил, как она на тебя смотрела, и знал, что очень скоро ты окажешься в ее постели! Поэтому-то я и пришел сюда. Конечно, она намного симпатичнее, чем вдова. Тсорихиа ее зовут, я правильно запомнил? Ее аппетитные округлости не так-то легко выбросить из головы…

– Мерзавец, не смей даже близко к ней подходить! – пригрозил Александер, по-прежнему лежавший лицом вниз.

– Все будет зависеть от твоего поведения, друг мой!

Подстегиваемый гневом, Александер вдруг перекатился на спину и схватил пистолет за дуло с намерением вырвать его из рук метиса-чиппева. Громыхнул выстрел. Александер почувствовал, как огнем обожгло пальцы. Пуля задела плечо, и боль была такая, что он закричал. Но уже в следующее мгновение, собравшись с силами, он ударил противника ногой по колену.

– Мразь! – С этим криком он схватил Вемикванита за ворот рубашки.

Однако чиппева с кошачьим проворством выхватил свой нож и приставил лезвие к горлу Александера. Глаза его полыхали демоническим пламенем.

– Не пора ли угомониться, Макдональд? Делать то, что я скажу, – в твоих интересах. Подумай и о своей скво…

– А ты тут какими судьбами? – раздался вдруг знакомый голос.

Справа от себя, на расстоянии нескольких шагов, Александер различил в темноте мужскую фигуру. Вемикванит не шелохнулся, но давление ножа на шею усилилось.

– Одно движение, и я перережу тебе горло, Шотландец!

Обращаясь к подошедшему, он сказал:

– Странно, что ты не предупредил меня о том, что Макдональд в деревне. Я бы не стал терять время.

– Джон на нашей стороне, ты забыл? Он – связной между нами и Дюраном.

– Джон? Ты – болван, Шартран! Этот человек – не Джон, а Александер Макдональд, его брат-близнец. Правда, если присмотреться, различить их не так уж сложно! – И он указал на кисть, на которой недоставало пальца. – Вот, смотри!

– У Джона есть брат-близнец? Он никогда мне не рассказывал… Предатель! Обвел нас всех вокруг пальца! А этот тип что здесь делает?

– Если бы Джон знал, что его брату известна тайна Голландца, сундук с деньгами был бы уже у нас в руках!

– Ты хочешь сказать, что этот тип сопровождал ван дер Меера в том походе, а ты… – Смысл происходящего еще не до конца открылся Шартрану. – Но откуда тебе это известно?

– Прийти к такому выводу оказалось несложно. Я достаточно много времени провел в Гран-Портаже, чтобы заметить, что отношения между Макдональдом и ван дер Меером скорее дружеские, чем деловые. Я неплохо знал старого голландца и предвидел, что он захочет доверить свою тайну надежному человеку, – на всякий случай. Я навел справки, и картинка сложилась. Твой кузен Мунро – хороший парень, но хитрить не умеет, – добавил он, обращаясь к Александеру.

Дидье Шартран от удивления лишился дара речи. Александер же все это время стремительно размышлял. Значит, его догадка верна: Дюран отправил Джона на поиски золота, а эти двое и Этьен были его сообщниками. По спине пробежал холодок. Что ж, Шартран безукоризненно сыграл роль человека, которого ужаснула весть об убийстве двух торговцев-соотечественников. Приложил ли он сам руку к этому убийству или нет, было не столь важно. Мятежники разделились на два лагеря, и между ними теперь пролегла пропасть.

Одни убедились в том, что войной желаемого не добиться, а другие продолжали упорствовать в своем намерении разрушить любое препятствие, которое возникает у них на пути. В данный момент таким препятствием стал он, Александер Макдональд. И только отдав безумцам золото ван дер Меера, он мог спасти жизнь свою и Тсорихиа… Однако даже теперь он решил подождать, выиграть хоть немного времени.

– Ты хочешь сказать, что сможешь сделать больше, чем Понтиак, Вемикванит?

Безумный смех метиса подтвердил все его опасения. Вемикванит помолчал немного в раздумье, стоит или нет открывать карты, потом с надменным видом заговорил:

– Нужно уничтожить источник зла! Нужно вселить в ряды противника ужас и смятение. Я не такой глупец, чтобы предполагать, что полной победы можно добиться, уничтожив его армию. Посмотрите, что делают англичане! Разве они довольствуются тем, что убивают наших воинов? Нет! Они истребляют наших жен и детей, у которых нет оружия! Эти подлые «красные псы» нападают на самых слабых! Они принесли моему народу болезни и голод, чтобы поскорее от него избавиться. И нам надо поступать точно так же! Колонисты незаконно завладевают нашими землями на границах регионов, которые были нам выделены по условиям Парижского договора. Территории к западу от Аппалачей – наши! Но и там уже полно англичан-переселенцев. Они крадут землю наших предков, теснят нас к Великим равнинам. Этому нужно положить конец, и немедленно! И способ только один. Сейчас нас многие сотни, но скоро будут тысячи. Онондага, тсоннонтуаны, могавки, иллиной, шауни, одава – их доблестные воины ждут сигнала, чтобы собраться и истребить население колоний на границах наших земель и захваченных. Нужно посеять ужас, отбить у врага охоту наступать, сдерживать его за счет страха!

– Ты помешался, Вемикванит, – прошептал Александер, который только теперь осознал масштабы безумия, которым горели черные глаза метиса. – Если ты думаешь, что я скажу то, что тебе так хочется знать…

– Без этого золота можно и обойтись, – холодно оборвал его Вемикванит. – Хватит жажды мести, а она огнем пылает в наших сердцах. Имей мы эти деньги, мы бы купили самое новое оружие, но ведь нет ничего вернее старого доброго томагавка и стрелы, выпущенной искусным лучником, верно? Хотя деньги тоже нужны. На них можно купить души тех, кто готов ради наживы продаться хоть самому дьяволу…

– Ты и есть дьявол, Вемикванит! – прошептал Александер.

Индеец криво усмехнулся.

– Дьявол – в сердцах «красных псов», потому что это их методами я намереваюсь воспользоваться. Как у вас говорится… «око за око, зуб за зуб»? Мне нравится эта поговорка.

– Ты хочешь вовлечь свой народ в кровавую войну, которая закончится его полным уничтожением.

– Это мы еще посмотрим, – тихо проговорил Вемикванит и схватил свою жертву за воротник, заставляя подняться. – Думаю, нам пора навестить красавицу виандотку!

Александер попытался вырваться, но на помощь метису подоспел Шартран.

– А ты, Шартран, ты тоже готов продать душу дьяволу?

Вопрос привел француза в замешательство. Но ответить ему помешал прозвучавший из темноты душераздирающий крик. Пару мгновений, и Шартран оказался лежащим лицом вниз на том же месте, где только что лежал Александер. Молодой шотландец едва успел заметить гибкую фигурку, склонившуюся над телом француза, чтобы выдернуть из него нож, в то время как второй индеец оказался возле Вемикванита, на долю секунды застывшего от неожиданности. Клинок блеснул в лунном свете у шеи метиса – и из открытой раны со свистом вырвался воздух. Черные глаза Вемикванита расширились, а потом растворились в темноте. Тело с глухим стуком упало на землю. Держа в руке окровавленный нож, Ноньяша с ненавистью смотрел на труп метиса, который Матиас Маконс только что перевернул лицом вверх. Грудь его ходила ходуном от волнения.

– Воронам будет чем попировать на рассвете…

Александер смотрел на него растерянно, и виандот объяснил ему:

– Я шел за тобой следом, Макдональд. Я ждал, когда ты придешь ко мне поговорить. Потом я увидел тебя и пошел навстречу, но тут ты столкнулся с этим чиппева. Мне стало любопытно, и я решил пока не показываться. Я слышал ваш разговор. Я не мог позволить этому безумцу привести мой народ к воротам смерти…

Он по-прежнему задыхался, нож дрожал в его руке.

– Ради безопасности Тсорихиа я решил узнать, на чьей ты стороне.

Ноньяша повернулся уходить, но Александер схватил его за руку.

– Значит, ты все знаешь?

– О золоте? Теперь да, я знаю все.

Ноньяша помолчал немного, потом посмотрел белокожему мужчине в глаза.

– Это золото нам не принадлежит. Оно лишает людей разума. Мне оно не нужно. Но тебе…

– Мне оно тоже не нужно, – без тени сомнения заявил Александер.

– Значит, пусть лежит там, где лежит. А нам пора уходить. Я не знаю, на чьей стороне на самом деле Ланглад, и не собираюсь это выяснять. Также мы не знаем, кто еще здесь знает правду о том, кто ты на самом деле, Шотландец, поэтому нам нельзя тут оставаться. Тела мы сейчас сбросим в реку, а потом я пойду готовить лодки, а вы с Матиасом сходите за Тсорихиа и прихватите с собой провизию.

Подмигнув, молодой виандот протянул Александеру ружье Brown Bess.

– Раз ты предпочитаешь эти ружья, держи! Оно тебе понадобится! Я напомнил Жаниссу, что он был должен отцу, но так и не заплатил. Мы поплывем на север, там сейчас славная охота…

* * *

Лето прошло, наступила осень. Пришло время подумать и о зимовке. Мехов за охотничий сезон набралось много, и Александер, Матиас и брат с сестрой отправились в факторию форта Микиллимакинак. На деньги, вырученные от продажи искусно выделанных Тсорихиа шкурок, они приобрели сани, пять ездовых собак и большое количество продуктов, которых должно было хватить на период холодов. Ноньяше не хотелось задерживаться возле форта, и он предложил обосноваться на востоке, на озере Верхнем. Так они и поступили. По приезде на северный берег озера они поставили две хижины, которые вскоре укрыло снегом.

В тумане времени, словно в лесу, Александер блуждал, кружил, терял путеводную нить. Помимо охоты приходилось выполнять работу, без которой им было не выжить, и дни пролетали незаметно. К вечеру он так уставал, что попросту падал на ложе из сосновых веток. Засыпал не сразу, порой часами наблюдал, как Тсорихиа, не жалея глаз, делает снегоступы и шьет зимние мокасины. Она сшила по два старых одеяла между собой и набила получившийся «карман» гусиным пухом, который отлично сохранял тепло. Теперь, когда не было недостатка в рукавицах, искусно расшитых иголками дикобраза, хлопчатобумажных рубашках, верхней одежде на меху и бобровых шапках с клапанами, защищающими уши и шею сзади, зима уже не казалась такой страшной.

Летом рацион индейцев отличался большим разнообразием – они могли позволить себе в достаточном количестве черепашье мясо, моллюсков, лягушатину, птичьи яйца и дичь, но в зимний период приходилось несколько ограничивать себя. Сейчас они в основном питались рыбой, которую вылавливали из-подо льда, мясом животных, которых удавалось подстрелить, купленными продуктами и припасами, которые сами насушили, закоптили и сложили в небольшой погреб. Когда охота оказывалась неудачной, они